Лора Энтони

Вот это женщина!


Глава первая

<p>Глава первая</p>

Рен Мэттьюс вынула из духовки последний пирог с клюквой и грецкими орехами и положила его остывать на дубовый стол.

Из приемника, висящего на стене возле окна, лилась приятная музыка, заглушая звуки ветра, воющего за дверью. Еще вчера стояла солнечная погода, а утром температура резко упала, и началась страшная гроза с ураганным ветром.

Рен закончила печь пироги как раз к вечерней дойке. При одной мысли, что ее еще ожидают тяжелые подойники, она вздохнула.

Уже третье поколение семьи Мэттьюсов владело этим скромным домиком. Рен не могла позволить себе сдаться и продать семейную ферму: ведь это была память о родителях.

Она вымыла руки и посмотрела в окно. Перед домом росло тутовое дерево, и сейчас его ветви гнулись под сильным ветром и скребли оконное стекло.

Вести все дела одной было очень тяжело. Найти бы надежного помощника, сильного и работящего. Кого-то, кто согласился бы жить в комнатке над сараем. А самое главное, чтобы он не лез, куда не следует, и ей не было бы нужды вникать во все хозяйственные дела.

Может быть, стоит поместить объявление в местную газету? Некоторое время ей помогал один из учеников школы, в которой она преподавала английский язык. А потом, шесть недель назад, Джеф повредил колено, играя в футбол, и Рен поняла, что ей придется работать на ферме одной. Слава богу, начались рождественские каникулы. Если ей повезет, она найдет помощника до того, как начнется новый учебный семестр.

Главная трудность заключалась в том, что Рен избегала людей, которых не знала. И стеснялась, очень стеснялась. Ей нужен был кто-то столь же замкнутый, как она сама. Кто-то, кто не стал бы набиваться в друзья и тоже предпочитал одиночество.

Выключив духовку, она сняла фартук и бросила его на тумбочку. От плохой погоды разыгрались боли в старой ране на бедре. Она не любила принимать болеутоляющие, но ей пришлось проглотить пару таблеток аспирина.

— А теперь пришло время шестичасовых новостей, — объявил диктор. Послышалась первые такты музыкальной заставки.

Краем уха слушая радио, Рен влезла в резиновые сапоги.

Пока по радио шел обзор новостей, Рен натянула пуховую кофту, надела плащ и старые кожаные перчатки.

— Шторм, начавшийся в Техасе, к ночи усилится. Температура упадет до рекордно низкой отметки, — предупредил диктор. — Заберите с улицы домашних животных и растения. И старайтесь не выезжать из дому без крайней необходимости.

За дверью завывал ветер.

По спине Рен пробежали холодные мурашки. Ей хотелось плотно закрыть дверь, забраться под одеяло с чашкой горячего шоколада и смотреть старый фильм «Эта прекрасная жизнь».

Но, к сожалению, Рен не могла позволить себе такой роскоши. Коров нужно подоить, и сделать это, кроме нее, некому.

Она взялась за ручку двери в тот самый миг, когда в нее постучали.

Неожиданный звук прозвучал как пистолетный выстрел.

Испугавшись, Рен отдернула руку, словно обожглась.

Кто может явиться в такую грозу? — всполошилась она.

Только несколько человек могли прийти навестить ее из города: пастор, пожилые дамы из ее церкви, одна или две учительницы из школы, где она преподавала. Вот, пожалуй, и все. В Стефенвилле она слыла синим чулком и знакомых у нее почти не было. Еще ходили слухи, что, когда ей было девятнадцать, ее обманул и бросил какой-то молодой красавчик. Даже сейчас, десять лет спустя, Рен краснела при воспоминании о Блейне Томасе. Отношения с ним она считала ошибкой молодости.

После смерти родителей Рен была одинока и несчастна. Легкая добыча для такого обаятельного человека, как Блейн. Он расточал ей комплименты, чтобы заставить поверить в его любовь, а сам охотился за ее деньгами. Она едва не потеряла ферму из-за своей глупости. Тогда Рен поклялась никогда не верить мужчинам, особенно красивым.

Стук стал настойчивее.

— Уходи, уходи, уходи, — молила Рен шепотом.

— Есть тут кто-нибудь? — раздался мужской голос, глубокий, низкий, требовательный, и ей стало еще страшнее. — Мне нужна помощь.

Ей вспомнилось, как одиннадцать лет назад она вот так же бежала от двери к двери и звала на помощь. Умоляла открыть ей дверь. А машина ее родителей лежала, перевернутая, на заледеневшей улице. Рен едва могла идти на окровавленных ногах, но прошло почти три часа, пока какие-то добрые люди не впустили ее. — Пожалуйста!

Это простое слово побороло все ее сомнения. Что, если этому человеку так же нужна помощь, как ей в ту страшную ночь?

Она решительно накинула на дверь цепочку и приоткрыла ее, оставив крохотную щелочку. Лучик света упал на темную фигуру на крыльце. Теперь можно было разглядеть пришельца. Это был очень высокий человек. Он был хорошо сложен, широкоплеч, у него были сильные руки. На голове красовалась шляпа, напомнившая Рен об Индиане Джонсе, и черная кожаная куртка, с которой у нее ассоциировались гораздо более опасные герои.

Его глубоко посаженные глаза смотрели настороженно, в лице было что-то загадочное и, пожалуй, отталкивающее. По телу Рен пробежала дрожь.

— Я попал в беду, — сказал он. Его четкая внятная речь не была похожа на говор техасцев. Скорее всего, он из северных штатов. Из Чикаго?

Пришелец ждал, склонив голову. Дождь хлестал вовсю. Рен понимала, что надо тут же захлопнуть дверь и запереть ее покрепче, но колебалась.

— Что вам надо? — прошептала она. Ее сердце билось как птица в клетке.

— Укрыться где-нибудь от дождя и холода.

В его голосе слышались командные нотки. Он напомнил Рен отца, когда тот рассказывал ночью у костра страшные истории.

— Простите, — она покачала головой, — я ни чем не могу вам помочь.

— Я понимаю вас, — сказал он. — И не виню. Я бы тоже не пустил в свой дом незнакомца.

Незнакомец повернулся и стал спускаться по ступенькам.

Рен закрыла за ним дверь и заперла на все засовы. Она дрожала, ей пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть.

Наверное, нужно кому-нибудь позвонить. Сказать, что она здесь одна, а за дверью какой-то не известный. Но кому можно позвонить?

Глубоко вздохнув, она попыталась успокоиться.

— Спокойно, Рен, просто подойди к телефону и вызови шерифа. Вот и все, — громко проговорила она вслух.

Но сказать это оказалось значительно легче, чем сделать. Ей представилось, что за окном все еще стоит этот человек, а в руке у него остро отточенный нож.

Медленно, едва передвигая ноги, она поплелась к телефону, стараясь выбросить из головы страшные мысли. Пальцы ее дрожали так, что она не сразу смогла поднять трубку и приложить ее к уху.

Тишина.

Линия мертва.


* * *

Незнакомец шел по подъездной дорожке, раздосадованный, но не удивленный. За последние шесть месяцев он уже не удивлялся, когда с ним так обращались. Даже ожидал этого. Ему страшно хотелось проникнуть в сарай неприветливой леди, откуда лился свет, обещая тепло и уют.

Подойдя поближе, он обнаружил, что в сарае беспокойно топчется скот. Как он понял, это была молочная ферма. А это значит, что сарай отапливается. В конце концов он спал и в гораздо худших местах, чем коровник. По крайней мере, здесь у него будет молоко и теплое сухое место, чтобы прилечь.

Плохо, что он так испугал женщину. Она напомнила ему маленькую мышку с широко раскрытыми глазками и дрожащим хвостиком. Очевидно, она принадлежала к той породе тихих домохозяек, которых мужчины совершенно не замечают. Скорее всего, она живет одна и вряд ли наберется храбрости идти и искать его здесь. Это место ни чем не лучше и не хуже любого другого, где можно переночевать. А утром он уйдет, и хозяйка да же не узнает, что он ночевал в ее сарае.

Мельком взглянув на дом, он повернулся и направился к постройке.

Коровы встретили его громким и сердитым мычанием, очевидно, ожидая, что их подоят. Не знакомец прикрыл за собой дверь и отряхнулся, словно большой лохматый пес. Впервые за много часов он мог расслабиться.

Его взгляд упал на лестницу, ведущую наверх. Поднявшись по ступенькам, он открыл дверь и вошел в небольшую комнатку. В углу примостилась койка, накрытая теплым шерстяным армейским одеялом, за ней помещался выключенный сейчас обогреватель. На противоположной стене находились раковина и унитаз, задернутые душе вой занавеской. Примитивно, но функционально. Он удовлетворенно улыбнулся.

— Телефон не работает, но это ведь не значит, что он перерезал провода, — сказала себе Рен, пытаясь успокоиться и не пугать себя еще больше. — Скорее всего, дело в грозе. Я помню, что телефонные линии дважды выходили из строя прошлой зимой.

И все-таки она никак не могла успокоиться. Неужели этот человек еще бродит где-то поблизости под дождем?

Рен тщательно проверила, все ли окна закрыты. Задернула везде занавески. Она боялась бросить взгляд в темноту за окном.

На кухне беззаботно пело радио. Веселые мелодии резко контрастировали с напряжением, которое вызвало у Рен внезапное появление незнакомца. Она хотела было выключить радио, но ей было страшно остаться в абсолютной тишине, да еще в пустом доме.

Рен начала растирать ноющее бедро, думая, что делать дальше. Сквозь завывания ветра и шум дождя она слышала, как, мычат коровы.

— Я не могу выйти наружу, — пробормотала Рен.

Но может быть, он уже ушел.

А может быть, и нет.

В смятении женщина села за стол и принялась постукивать пальцами по дубовой столешнице. Что же делать? Мычание коров становилось все громче и настойчивее, оно походило на трубные звуки рога. Этот рев, смешиваясь с завываниями ветра, создавал мучительную какофонию. Среди всеобщего шума ясно выделялся голос Босси. Это была самая старая корова в ее стаде из семнадцати голов, но еще довольно удойная.

— Рен, ты не можешь сидеть здесь всю ночь! — укорила она себя. — Коров надо подоить.

— Но это может подождать, — привела она контраргумент. — Надо дать ему время убраться подальше.

Чувство долга боролось со страхом. Наконец Рен приняла компромиссное решение: сначала она поужинает, а потом пойдет доить коров.

Прежде чем идти на кухню, она скинула плащ. Она положила в тарелку тушеное мясо, налила себе чашку горячего чая и села к столу.

Шум в сарае все нарастал. Кусок не лез в горло.

Нет, поесть она не сможет. Только не сейчас. Она слишком расстроена, да и коровы отчаянно просят подоить их.

— А сейчас мы ждем Слоана Клейтона с семичасовыми новостями. — Радио затрещало, когда за окнами сверкнула молния.

Загремел гром, Рен стиснула в руке ложку. Звук был так громок и раскатист, что в шкафу зазвенела посуда.

— Ухудшение погоды — основная тема часа, — сказал диктор. — Проливной дождь постепенно переходит в град. За последний час температура упала на десять градусов и продолжает падать.

Как будто в подтверждение его слов по телу Рен прошел озноб. Больше она не могла ждать. Надо было пойти в сарай, проверить, работают ли обогреватели.

— Метеослужба рекомендует автовладельцам воздержаться от поездок.

Рен не могла забыть о незнакомце. Неужели он все еще под дождем?

Она снова прислушалась и тут же замерла: шум в сарае утих. Коровы перестали мычать. Почему?

Рен словно приросла к месту. Во рту у нее пересохло. Она встала и выключила радио. С бьющимся сердцем она стояла посреди кухни и ждала. Но на улице слышался только свист ветра и шорох ветвей.

Рен задумалась. Коровы должны были мычать громче, а не замолкнуть в одно мгновение. Как странно…

— Надо пойти и посмотреть, что случилось, — сказала она себе, но не сдвинулась с места.

Ее руки непроизвольно сжались в кулаки. Нельзя сидеть здесь всю ночь, дрожа от страха. Все равно рано или поздно придется выйти и узнать, что произошло в сарае.

Глубоко вздохнув, Рен снова надела плащ и перчатки, достала крошечный золотой ключик из-под раковины и пошла в кабинет, где хранилось оружие отца.

В растерянности посмотрела на множество винтовок. Она почти ничего не знала об оружии и умела обращаться только с одной винтовкой двадцать второго калибра. Ей даже случалось убивать гремучих и мокасиновых змей. Она осторожно вынула винтовку из гнезда.

Сможет ли она использовать оружие против человека? Вряд ли.

— Ты сможешь сделать все, чтобы выжить, — сказала она себе строго. — А сейчас — вперед. Вооружившись легкой полуавтоматической винтовкой двадцать второго калибра, она сняла ее с предохранителя и вышла за дверь. Увязая в грязи и борясь с ветром, Рен держала палец на курке. Как на беду, бедро разболелось еще сильнее, и она едва передвигалась.

Рен бросала по сторонам настороженные взгляды, но не видела ничего, кроме падающего из окна сарая квадратика света в черной темноте. Не знакомец мог прятаться за любым деревом, за любым углом.

Она прижимала к себе винтовку. Град бил по плащу и ледяными иглами колол лицо. Рен опустила голову, упершись подбородком в грудь.

На темном небе беспрерывно сверкали молнии. Гром гремел словно артиллерийская канонада. Воздух был пропитан запахом озона.

Уже за несколько шагов ничего нельзя было разглядеть. От холода у нее зуб на зуб не попадал. Жирная грязь липла к ботинкам, в любой момент Рен могла упасть, но она упрямо пробиралась вперед.

Было большим облегчением войти, наконец, в сарай, даже зная, что там ее может поджидать что-то опасное. Рен прислонилась к стене, держа перед собой винтовку. Она заморгала от непривычно яркого света, дыхание сбилось и стало похоже на всхлипы.

И тут она увидела: коровы задумчиво жевали жвачку, подключенные к доильным аппаратам.

Что здесь происходит?

Чувствуя, будто вступила в «сумеречную зону» из романа Стивена Кинга, Рен открыла было рот, но слова словно застряли у нее в горле.

Оглядев сарай, Рен поняла, что ничего не пропало.

Но этот человек был здесь. Кто еще мог сделать это?

Тут в голову Рен пришла новая мысль, и она изо всех сил сжала приклад. Зачем пришельцу было доить коров? Была у него какая-то цель, или ему просто надоело слушать их мычание?

Впрочем, это не так уж важно. Она вступила на этот путь и теперь пойдет до конца. Она уперла приклад в плечо и начала медленно продвигаться вдоль сарая, заглядывая в каждое стойло.

Одно, второе, третье… С каждым шагом ее сердце билось все чаще. Босси подняла хвост и бросила на Рен печальный взгляд.

Четвертое, пятое, шестое…

Пусто. Пусто. Пусто.

Седьмое, восьмое, девятое, десятое… Запах овса становился все сильнее. Под подошвами Рен хрустела солома.

Одиннадцатое, двенадцатое, тринадцатое…

Никого.

Четырнадцатое, пятнадцатое, шестнадцатое, семнадцатое…

Все коровы на месте. Незнакомца не видно.

Рен медленно подняла глаза вверх, уже не сомневаясь, что он в комнате на чердаке.

Наверное, следит за ней через замочную скважину.

Есть ли у него пистолет? Ей стало еще страшнее. Что же ей теперь делать? Если убежать назад в дом, она не сможет вызывать полицию и окажется пленницей этого странного пришельца. А оставшись, она может попытаться обратить ситуацию в свою пользу.

Так что сейчас делать? Карабкаться вверх по лестнице? Отступить? Подождать?

Ей подходил только один вариант: вступить в переговоры.

— Ну, ладно, мистер. Я знаю, что вы там, на верху, — сказала она громко, удивляясь уверенности в своем голосе. — У меня есть оружие, и оно нацелено на вас. Вам лучше спуститься, прежде чем я стану стрелять.


Глава вторая

<p>Глава вторая</p>

Незнакомец колебался, стоя перед дверью. Через щель в плохо пригнанных досках он видел женщину, трясущимися руками прижимающую к себе старенькую плохонькую винтовку двадцать второго калибра. Он с удивлением приподнял од ну бровь. Видимо, он недооценил ее мужество.

Женщина была напугана и нервничала, но у нее было достаточно храбрости, чтобы выйти на улицу в такую погоду, даже зная, что он прячется в сарае.

Было ошибкой подключать коров к доильным аппаратам, решил он. Но их дружный рев внизу был слишком громким, невозможно было слушать его равнодушно. Без всякого сомнения, именно то, что коровы затихли, заставило женщину пойти и проверить, что случилось.

— Мистер, я не шучу.

Ее голос медленно поднимался. Он бы и не за метил этого, если бы не понял вдруг, что она уже дошла до того предела, за которым действительно сначала будет стрелять, а потом задавать вопросы. Теперь ему лучше будет поспешить и представиться ей. А иначе можно получить пулю в лоб.

Вздохнув, он, как бы сдаваясь, поднял руки над головой.

— Пожалуйста, не стреляйте.

Он остановился на середине лестницы.

Рен нацелила ствол ему в живот.

— Что вы здесь делаете?

— Послушайте, — начал он. — Я прошу извинить меня за вторжение, но на улице слишком холодно и мокро, чтобы проводить там ночь.

— Спускайтесь, — приказала Рен, придав своему лицу угрожающее выражение. При этом она выглядела только более комично — словно маленькая девочка, играющая в полицейского.

Он подчинился, но не потому, что испугался ее угроз. Просто он опасался, что она не слишком хорошо умеет обращаться с оружием и может от испуга ранить себя или его.

— Я не причиню вам вреда, — сказал он. — Мне нужно только сухое место, чтобы укрыться от непогоды.

— Это вы подключили моих коров к доильным аппаратам? — Рен вскинула голову, выставив вперед острый подбородок.

— Да.

— Почему?

— Я устал слушать, как они мычат.

— Откуда вы знаете, как работает доильная машина? — спросила она с любопытством.

— У моего деда была молочная ферма в Висконсине. Я провел там несколько месяцев летом, когда был ребенком.

— Так что вы оказали мне любезность и подо или моих коров. — Глаза Рен сверкнули.

Темпераментная. Ему нравилось это в женщинах.

— Да. В чем проблема?

Рен нахмурилась.

— У меня только одна проблема — ваше присутствие, мистер. Помните, что у меня есть винтовка.

Если бы он не устал так сильно, то посмеялся бы над ее наивностью.

— Леди, у меня на плече висит «магнум». Если бы я хотел застрелить вас, то мог бы сделать это сразу, как только вы вошли.

Ее лицо вспыхнуло, когда она поняла, что он сказал.

— Тогда вам лучше бросить свой пистолет. Он вздохнул.

— Мне что-то не хочется.

Сделав шаг к нему, Рен коснулась стволом винтовки пуговицы у него на животе.

— Бросайте пистолет, или я нажму на курок.

— И случайно пристрелите меня? Неужели вы хотите, чтобы мои внутренности разлетелись по вашему сараю? Скорее всего, вы не убьете меня первым выстрелом. Я буду лежать здесь на полу и кричать. Подумайте, как и когда сюда доберется «скорая помощь» по такой погоде?

Рен замерла. Она ожидала совершенно иного ответа.

— Лучше давайте сделаем так, — предложил он. — Я положу свой пистолет вот на эту корзину, если вы сделаете то же самое. Меня, знаете ли, нервирует направленная на меня винтовка.

Женщина молчала.

— Я даже согласен сделать это первым. — Он полез рукой под пиджак, расстегивая наплечную кобуру.

— Медленно! — предупредила она.

— Медленно и плавно, — заверил он ее, доставая «магнум» и держа его за ствол.

Глаза Рен расширились. Спохватившись и хмуро сдвинув брови, она внимательно наблюдала за каждым его движением.

— Вот так. — Осторожно держа пистолет, он сделал два шага и опустил «магнум» на перевернутую корзину.

— А теперь отойдите, — приказала Рен. — И держите руки за головой.

Он сделал все, как она сказала, и отошел вдоль первого стойла к двери.

— Теперь ваша очередь. — Кивком головы не знакомец указал на ее винтовку.

— Нет.

— Но вы же согласились сложить оружие.

— Я солгала.

— Ах, — сказал он, — какая вы недоверчивая.

— А почему я должна вам верить?

— Вы и не должны. — По ее лицу он ясно видел, что женщина просто не знает, как ей быть.

— Думаю, вам лучше уйти, — ответила она.

— И вы собираетесь выкинуть меня под проливной дождь и град? — В выражении ее лица он почувствовал нерешительность.

— Я не могу позволить вам оставаться здесь.

— Почему бы и нет?

Рен с трудом втянула в себя воздух.

— Я ничего о вас не знаю.

— Вы боитесь. Я понимаю. Но если вы позволите мне переночевать здесь, утром я уйду. Обещаю.

— А вдруг вы сбежавший преступник? — Ее слова прозвучали в тишине, нарушаемой лишь чавканьем коров и гудением доильных аппаратов.

Он окинул ее взглядом. Она держалась очень прямо, ноздри трепетали, и он вдруг почувствовал к ней странную симпатию. Он ни за что не при чинит вреда этой женщине, даже если ему придется замерзнуть насмерть.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я уйду. Только дайте мне забрать с чердака свою сумку.

Он кивнул в сторону лестницы, и его охватило отчаяние при мысли, что ему придется отправиться в свое опасное путешествие безоружным.

— Подождите.

— Ну что еще?

— Думаю, вы можете остаться, — сказала она. — Но только до утра. И я забираю с собой ваш пистолет.

Ее решение удивило и тронуло его. Эта женщина оказалась гораздо храбрее, чем он подумал вначале. И добрее.

— Спасибо вам, леди, — сказал он искренне. — Я принимаю ваше приглашение.


* * *

Рен пристально вглядывалась в стоящего перед ней мужчину, сама не зная, почему она передумала. Что-то в нем тронуло ее. Это чувство нельзя было точно определить. Просто что-то шевельну лось в душе.

Он отдал ей свое оружие и даже готов был уйти, когда она этого потребовала. Это наводило на мысль, что он действительно не хочет причинить ей вреда. И еще он подоил ее коров.

— Вы промокли до нитки, — произнесла она наконец.

В ответ незнакомец только пожал плечами и провел рукой по темным растрепанным волосам, которые длинными прядями ложились на воротник его кожаной куртки. С него стекала вода, и на цементном полу уже образовалась лужица. Он распространял вокруг себя какую-то ауру. Рен почти ощущала его страдания. У этого человека большие неприятности. Она не смогла бы объяснить, как поняла это. Но была уверена, что это именно так.

Между его бровями залегла глубокая морщина, нос его был похож на ястребиный клюв. Его губы от природы имели четкий, правильный контур, но сейчас их уголки опустились. Рен поняла, что он может быть привлекательным, но застывшая в глазах жесткость и горькие складки вокруг рта портили его красивые черты.

Стояла тишина, вязкая и непроницаемая.

Оставлять его здесь на ночь было глупо. Но, с другой стороны, был ли у нее выбор? Запертая дома грозой, с испорченной телефонной линией, Рен оказалась пленницей пришельца. Так что лучше уж было проявить гостеприимство, чем выпроводить его на улицу и тем самым разозлить. Кроме того, скоро Рождество, а этот человек все же божье создание.

«Возлюби ближнего своего». Эта фраза пришла ей на ум только что.

— Я заберу ваш пистолет, — повторила она, — и вернусь в дом. Потом я принесу вам сухие полотенца, простыни и что-нибудь поесть.

— Спасибо. — В его голосе звучала признательность.

Рен подобрала пистолет и сунула его в карман плаща.

— Я приду через несколько минут. — Он кивнул. Повернувшись к нему спиной, Рен направилась к двери, молясь, чтобы он не воспользовался этим и не напал на нее сзади. Она старалась идти как можно спокойнее, пряча собственную слабость. Она шла, гордо подняв голову и расправив плечи, пока не закрыла за собой дверь сарая.

Ледяной ветер подхватил полы плаща. Пряча голову от его яростной атаки, Рен увидела, что град покрыл все вокруг хрустящим белым покрывалом. Тяжелый пистолет незнакомца оттягивал ей карман и ударял по бедру, пока она шла к дому.

Осторожно нащупывая дорогу и медленно переставляя ноги, Рен старалась отбросить мысли о незнакомце, которого оставила в сарае. Его появление было довольно загадочно. Кто же он такой? И что делает на маленькой ферме, затерянной в глуши? Да еще в такую грозу, под Рождество? В это время большинство людей сидят дома со своими близкими.

— Он такой же, как ты, — внезапно подсказал ей внутренний голос. — У него никого нет.

Рен не смогла бы объяснить, откуда ей это известно. Она просто знала, что это правда. У нее часто были такие прозрения относительно событий и людей. Нет, Рен не была ясновидящей, но у нее было то, что называют шестым чувством. Когда она не прислушивалась к нему, с ней происходили неприятности. Такой была, например, история с Блейном Томасом. А сейчас она чувствовала, что незнакомец не хочет ей зла.

Рен повесила винтовку на плечо и взялась за перила у крыльца, взбираясь по обледеневшим ступеням. Наконец она открыла дверь и вошла в свою уютную, теплую кухню.

Из радиоприемника неслась песня «Санта-Клаус приходит в город». Мясо уже остыло, но в воздухе еще витал его запах. Рен положила на стол винтовку и пистолет, вынутый из кармана. Она стянула перчатки и плащ и вернулась на кухню. Зажгла огонь под кастрюлькой с мясом, поставила на плиту кофе и отправилась в кладовку.

Достав полотенца, простыни и подушку, Рен упаковала все в пластиковый мешок. Было восемь часов. Начался очередной выпуск новостей. Прогноз погоды не предвещал ничего утешительного. Пройдут обильные снегопады, снежный покров достигнет четырех дюймов. Рен недоверчиво пока чала головой. Прошло уже много лет с тех пор, как над центральными районами Техаса проходил такой шторм.

Она наполнила один из термосов горячим кофе, а другой — мясом. Завернула кусок пирога в фольгу и сложила все это в коричневый бумажный пакет.

Обратный путь был чуть легче. Рен не могла одновременно нести винтовку и пакеты, так что просто положила в карман «магнум» и помолилась, чтобы ей не пришлось его использовать. Ветер стих, но теперь землю покрывала корка льда. У нее тотчас же замерзли уши, и она пожалела, что забыла надеть шапку.

Дверь сарая распахнулась едва она подошла. В какой-то момент ей показалось, что перед ней темный ангел, который явился, чтобы увести ее с холода.

— Вы принесли поесть? Чудесно, — сказал он, закрывая за ней дверь и потирая руки от удовольствия.

Она увидела, что, пока она ходила домой, он отключил коров от доильных аппаратов. Рен поблагодарила его, но он не обратил на это внимания, расставляя термосы на крышке молочного бидона.

Незнакомец снял куртку и остался в черном свитере с растянутыми рукавами и воротником.

— Вот. — Рен открыла мешок и достала полотенце. Протянула его мужчине. Он взял и начал энергично вытирать волосы.

— Я уже не надеялся, что вы вернетесь, — признался он, откладывая полотенце в сторону и принимаясь за еду. На его лице появилось выражение удовольствия, когда он открыл термос с мясом и вдохнул запах.

— А почему я могла не вернуться? — Рен порылась в пакете и протянула ему ложку.

— Вы могли просто остаться дома. — Он присел на табуретку и начал уплетать мясо так, как будто не ел, по крайней мере, неделю.

— Я же обещала принести вам поесть.

— Многие люди не выполняют обещаний, но я очень рад, что вы свое сдержали. — Он взглянул на нее. От его внимательного взгляда Рен внезапно стало жарко. Его глаза казались черными, сверкающими бриллиантами и как будто прожига ли ее насквозь. Но выражение его лица оставалось непроницаемым. Было ясно, что он многое пережил, но не будет делиться своими бедами с первым встречным.

— Вы одна ухаживаете за животными? — спросил он, на секунду отрываясь от еды.

— Мой… муж должен скоро вернуться, — запинаясь, ответила Рен, стараясь хоть немного обезопасить себя.

— Мне вы можете не лгать, — мягко проговорил незнакомец. — Я знаю, что вы живете одна.

— А почему вы думаете, что я лгу?

— Ваш голос прозвучал на октаву выше обычного, и вы вот-вот оторвете пуговицу.

Рен тотчас же оставила пуговицу в покое и с недоумением взглянула на нее.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Я здесь не за тем, чтобы причинить вам вред.

— А зачем вы здесь?

— Мне была нужна еда. — Он махнул рукой в сторону термосов. — И место, чтобы переночевать. У меня произошла небольшая авария. Я могу заплатить за ваше гостеприимство. Не отказывайтесь, денег лишних не бывает.

Незнакомец полез в карман.

— Не нужно. — Рен покачала головой. Этот человек был гораздо загадочнее и сложнее, чем та головоломка из пяти тысяч фрагментов, которую она складывала долгими одинокими вечерами.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы думали, будто я — нахлебник.

— А я и не думаю.

— Почему?

— Вы не такой.

На его лице появилось странное выражение.

— Вы тоже не такая. Большинство людей спустили бы на меня собак.

— У меня нет собаки, а то я, возможно, тоже спустила бы ее на вас.

— Значит, мне повезло. — Он налил себе чашку кофе и отпил глоток.

— Почему вы оказались в дороге? — спросила она, откидывая со лба мокрую прядь.

— Это длинная история.

— У вас сломалась машина? — Незнакомец глотнул еще кофе и отрицательно покачал головой.

— Возвращаюсь в Аризону. Преимущественно пешком. — Он вынул из кармана мятую двадцатку и положил ее на стол рядом с бумажным пакетом.

— Заберите свои деньги. — Рен скрестила руки на груди поверх мокрого плаща.

— Вы уверены?

Незнакомец покончил с мясом, положил ложку и посмотрел на Рен. И снова она как будто погрузилась в ауру этого человека. Он словно излучал сильные эмоции. С ним случилось что-то очень болезненное, глубоко ранившее его душу. Рен казалось, что она могла бы дотронуться до его страдания, настолько сильно она его чувствовала. Ее пальцы покалывало под перчатками.

— Уверена.

Он убрал двадцатку, и Рен вздохнула с облегчением. Обычно люди пользуются своей интуицией в своих интересах, но ей как-то не приносило счастья умение чувствовать в людях то, чего другие не заметили бы.

Незнакомец приподнял голову, и яркий свет от голой лампочки осветил широкий длинный шрам за его правым ухом, проходящий через всю шею и исчезающий за воротом рубашки. Судя по красному рубцу, рана была серьезной и лечить ее, вероятно, пришлось долго.

Этот человек, очевидно, когда-то получил серьезные ожоги. Был пожар? — гадала Рен. Или тут что-то другое? Да, наконец решила она. Он пострадал в результате катастрофы, как и я.

В его душе гнездилась боль, которую остро ощущала Рен. Насколько глубоки были его душевные страдания? Ей захотелось задать ему миллион вопросов, но он взглянул на нее так, что Рен не вольно прикусила язык.

Незнакомец принялся за горячий пирог и не скрывал своего одобрения.

— Меня зовут Рен Мэттьюс, а вас? — сказала она и задержала дыхание, словно ныряя в холодную воду.

Он стряхнул с пальцев последние крошки, его взгляд скользил по ее лицу.

— Киган Уинслоу, — ответил он после недолгой паузы.

Сказал он ей свое настоящее имя или придумал его только что, считая, что так ей будет спокойнее?

Ее охватило любопытство. Она смотрела на его шрам.

— Что с вами произошло?

— Мне бы не хотелось об этом говорить, — ответил он резко, прикрывая рукой шрам, словно пытаясь спрятать его.

В каком уязвимом положении она оказалась! Ей следовало бояться его, но странным образом он будил в ней сочувствие и жалость.

Рен не стала продолжать беседу, и, к ее удивлению, возникшая вдруг тишина была даже приятной. Ей это понравилось. Она ценила одиночество.

Его большие руки были грубы и обветрены. Ногти обломаны. Кожа на лице была сухой, а под глазами обозначились черные круги. Взгляд загнанного зверя.

Ее ощущение внутреннего родства с ним усилилось, и это было ей понятно: ведь она сама старалась держаться как можно дальше от суеты обычной жизни. Причиной этого было ее увечье.


* * *

Она тоже предпочитала уединение. Было гораздо проще прятаться от людей и хранить все свои чувства подальше от жестокого внешнего мира.

Да, она понимала этого человека. Он был так же одинок, как и она. У него не было семьи, которая могла бы позаботиться о нем в такую вот мокрую и холодную ночь. Склонив голову, она краешком глаза наблюдала за Киганом.

Он посмотрел на нее и поймал ее заинтересованный взгляд. Его темные глаза остро блеснули. Между ними словно промелькнул всполох молнии — быстрый и опасный. Рен тут же опустила глаза.

Тишина сгустилась и ширилась. Она была подобна бездонной пропасти. Теперь в ней уже не было ничего приятного.

В отдалении загремел гром. Рен с удивлением почувствовала, что у нее дрожат руки. Она глубоко вздохнула.

Ей снова стало страшно и вдруг захотелось вернуться домой и закрыть дверь. Оказаться как можно дальше от этого загадочного человека.

— Ты оставила дома винтовку, — заметил он, неожиданно переходя на ты.

— У меня в кармане лежит ваш пистолет.

— Ты все еще меня боишься? — спросил он.

— А кто бы на моем месте не боялся?

— Умница. — Он наклонился, чтобы собрать пустую посуду и поставить ее на табуретку. Выпрямившись, он слегка коснулся плеча Рен. Она задохнулась от силы нахлынувшего от этого случайного прикосновения чувства. Это было странное ощущение, которое напомнило ей о том, как она упала с качелей на детской площадке, когда ей было шесть лет. Тогда она чуть не лишилась сознания.

— С тобой все в порядке? — Киган взглянул на нее внимательно и удивленно.

Рен кивнула, не уверенная, что сможет внятно ответить. Казалось, ее язык примерз к нёбу. Она немного отодвинулась от него, чтобы опомниться от его прикосновения. Ее пульс стал прерывистым, горло сжалось. По телу разливалось странное тепло.

Она не знала, что делать дальше. Неожиданно, взглянув на него, Рен вспомнила старое телевизионное шоу «Беглец».

Град выбивал по крыше барабанную дробь.

— Наверное, тебе здесь одиноко.

— Мне нравится одиночество.

— И все же странно: женщина живет одна в такой глуши. Я надеюсь, что ты действительно умеешь обращаться со своей винтовкой двадцать второго калибра. — В его словах было что-то пугающее.

— Если вам больше ничего не надо, мистер Уинслоу, я думаю, мне лучше будет вернуться в дом. — Рен намеренно игнорировала его обращение на ты.

— Спасибо за ужин, Рен Мэттьюс. — Похоже, он понял ее намек.

Она нахмурилась, несколько смущенная.

— Я была бы вам благодарна, если бы утром вы оставили мою ферму. Киган кивнул.

— Не беспокойтесь, я не стану злоупотреблять вашим гостеприимством.

Рен вздохнула с облегчением. Она натянула перчатки и направилась к двери.

— Да, и еще одна просьба…

Она обернулась. На лице Кигана промелькнуло странное выражение. Она уже один раз видела что-то подобное на лице полицейского после аварии, во время которой погибли ее родители, а она получила увечье на всю жизнь.

— Да?

— Всегда спите с винтовкой под кроватью. И никогда никому не доверяйте.


* * *

Ему не следовало сюда приходить.

Киган Уинслоу доел последний кусочек домашнего пирога Рен и запил его остывшим кофе. Пожалуй, это был самый лучший ужин в его жизни.

Ужин, который напоминал о доме. О доме, которого больше не было. Об уюте, который потерян для него навсегда.

Дом. Киган не хотел вспоминать, но память была сильнее его желания. Перед глазами замелькали картины прошлого. Горячее тушеное мясо, тепло, нервная улыбка Рен Мэттьюс — все это будило в нем воспоминания.

Маленький кирпичный коттедж в пригороде Чикаго. Две новенькие машины в гараже. Отпуск каждое лето, горящие на Рождество дрова в камине. Снежинки и спелые яблоки, карандашные рисунки, прилепленные к холодильнику.

Исчезло. Все исчезло. Утекло как песок между пальцев. Теперь Киган сомневался, что все это было в его жизни. Быть может, это было только его меч той. Дни боли, голода и истощения казались ему более реальными, чем то недолгое счастье.

Тяжелое детство приучило его к сердечной боли. Ему слишком часто говорили, что жизнь же стока и поэтому он должен быть еще более жестоким. И Киган уже начинал верить в это. И верил до тех пор, пока в его жизни не появились Мэгги и Кетти. На короткое время он попал в благословенный мир, полный надежд. Но в мгновение ока все, о чем он мечтал, все, что он любил, было уничтожено.

Последние полгода он чувствовал, как душа его превращалась в выжженную пустыню. Нет, ему не стоило останавливаться на ферме, хотя желудок давно подводило от голода. Слишком он был измучен. Замерз, промок и изголодался. Ферма Рен Мэттьюс показалась Кигану раем, а сама Рен явилась как ангел к заблудившемуся путнику.

Даже при наличии фантазии ее нельзя принять за красавицу. Черты ее лица слишком уж заурядны, она совсем не пользуется косметикой. Но в ее присутствии у него возникало такое чувство… Что-то внутри словно переворачивалось. Нежная душа в мире жестоких людей.

Она предложила ему помощь, когда он больше всего в ней нуждался. И слишком напоминала ему Мэгги.

Да. Тем более не стоило здесь оставаться.

Живя в своем тихом безмятежном мире, эта женщина вряд ли сталкивалась с таким человеком, как он, Киган.

Вот только ее хромота…

Он не сразу заметил, слишком уж занят был своими ощущениями. Ее, очевидно, мучила старая рана, растревоженная непогодой, понял Киган. Он думал о ее хромоте. Что с ней произошло? Киган рассеянно водил пальцем по своему ожогу. Длинный загрубевший рубец все еще болел. Но физическая боль его не пугала. Ее можно вынести. Гораздо больше его беспокоили душевные раны. Смогут ли они зажить?

Его смущало и беспокоило, что Рен живет одна. Раньше, когда он был совсем другим человеком, ему не показалось бы странным, что женщина живет одна и сама ведет все дела на ферме. Но сейчас Киган Уинслоу стал другим. Он знал, что женщину надо опекать всегда независимо от обстоятельств. Она никогда не должна оставаться одна. От таких представлений веяло чем-то старо модным, но у него были на то свои причины.

Киган знал, что напугал Рен. Но, черт возьми, как еще он мог предупредить ее? Ведь он не мог рассказать ей про себя всю правду. Конечно, теперь она думает, что он — беглый преступник. И с ее стороны ужасно глупо было разрешить ему остаться в сарае на ночь. Эта женщина была лег кой добычей для злоумышленника — одинокая, робкая, доверчивая. Но Киган не мог не чувствовать признательности за ее сочувствие. Если бы он провел еще немного времени на холоде, то наверняка подхватил бы воспаление легких или что-нибудь в этом роде.

Киган вытянулся на койке и завернулся в простыню. Она пахла хлопком, мылом и чем-то очень приятным. Он поднес к носу краешек — лаванда. Да, именно такой цветочный запах должна любить Рен.

Повернувшись на бок, Киган уставился в стену и стал слушать шум дождя и ветра над крышей сарая. И почему его мысли так настойчиво воз вращаются к этой женщине? Целых полгода он не думал ни о чем, кроме мести, и вот вдруг начал размышлять о том, как хорошо было бы оставить свои скитания и попробовать еще раз наладить жизнь. Найти тепло и заботу в объятиях любимой.

Нет!

Это слово выплыло из темноты, яркое и непреклонное. Он потерял самое ценное из того, чем может обладать человек. И никогда не сможет пережить подобную потерю еще раз. Гораздо лучше провести остаток дней в одиночестве и горе, чем снова пережить то, что выпало на его долю. Прижимая ладони к глазам, Киган попытался успокоить смятенные чувства. Для него больше не осталось в мире счастья.


Глава третья

<p>Глава третья</p>

Гроза продолжалась всю ночь.

Сон приходил урывками. Рен засыпала, чтобы снова проснуться от яркой вспышки молнии пря мо перед окном спальни. Ночная рубашка промокла от пота, пульс был неровным. Ее мучили кошмары. Ужасный сон, в котором неизвестный преступник преследовал ее, а она никак не могла найти оружие.

Потом из темноты выступало лицо Кигана Уинслоу. Она звала его, умоляла о помощи. Он шел к ней, его руки были широко раскинуты, но когда он подходил ближе, она понимала, что у него в руке винтовка. И она направлена прямо на нее.

Рен подняла дрожащую ладонь к мокрому виску и отбросила со лба прилипшую прядь. Даже во сне она не могла решить, кто же этот человек — друг или враг.

Разум говорил: он чужак, и, скорее всего, из самых опасных. Но что-то внутри, то самое шестое чувство, которое подсказывало ей, что не все так безоблачно с Елейном Томасом, взывало к доверию. Может быть, оно, это доверие, отчасти порождалась тем, что она видела его шрам. Или тем, что у него грустные, измученные глаза. Что бы это ни было, Киган Уинслоу задел ее чувства. Было видно, что в жизни ему пришлось несладко, хотя он пытался скрыть это.

Рен откинула одеяло и вылезла из постели. По пути зажигая в комнатах свет, она прошла мимо елки, которую поставила и нарядила еще вчера. Она повесила несколько разноцветных шаров и пару гирлянд на облезлые ветки, но все-таки елка выглядела какой-то жалкой. Рен и сама не очень понимала, зачем ей понадобилось это подобие елки, но чувствовала, что без нее вообще не будет никакого праздника.

Дрожа под домашним халатом, Рен включила термостат, прежде чем идти на кухню. Она поду мала о том, как провел ночь Киган. Он, наверное, совсем замерз, несмотря на обогреватель.

Рен поставила на огонь воду для кофе. Потом отрезала кусочек вчерашнего пирога и положила его в микроволновую печь на полминуты.

Рен взглянула на часы. Пять утра. Пора утренней дойки.

В сарае. Одна. Нет, с Киганом Уинслоу.

Если она подождет до рассвета, может быть, он уйдет. Конечно, коровы опять будут недовольны, но зато ей не придется встречаться со странным пришельцем.

Тебе следовало бы предложить ему завтрак на дорогу, сказал внутренний голос.

Да, но это означало бы еще раз посмотреть в его тоскливые глаза, в которых словно отражалась она сама. Рен оставила эту мысль. В конце концов, этот Уинслоу вполне может сам о себе позаботиться.

Все люди — братья, снова заявил о себе внутренний советчик.

Рен подошла к двери. Слегка приоткрыла ее. Резкий холод тут же проник в дом. Колючий ледяной ветер закружился вокруг Рен, пробираясь под одежду. Бедро заныло сильнее. Она зажгла свет на крыльце и посмотрела в сторону сарая, контур которого едва виднелся в серой предрассветной мгле.

В нем не горело ни огонька. Неужели Киган еще спит?

Цементные ступеньки покрывал тонкий слой льда. С крыши свешивались сосульки. Дрожа, Рен закрыла дверь. Сейчас она затопит камин, позавтракает и примет ванну. Затем оденется и тогда решит, доить коров сейчас или подождать до рас света.

Ей нужно было хорошо позавтракать и выпить кофе, чтобы окончательно проснуться.

Она села завтракать, но ее не отпускало чувство вины: она сидит здесь в тепле и уюте, наслаждается завтраком. А тем временем Киган Уинслоу замерзает на ледяном чердаке сарая.

Рен вздохнула. Все-таки люди — сложные существа. Ей совсем не хотелось беспокоиться о чужаке. Видит Бог, у нее и так достаточно проблем.

И все-таки она не могла избавиться от угрызений совести. Но сама мысль о том, чтобы пригласить этого угрюмого мужчину в дом, вызвала у нее беспокойство.

Из того, что она знала о Кигане, можно было заключить, что он не в ладах с законом и, скорее всего, скрывается. Наверное, он что-то натворил. Отправился ли он в путь по своей воле, или его вынудили к этому обстоятельства?

— Как бы там ни было, все это не твоя забота, Рен Делен Мэттьюс, — сказала она себе вслух.

Но, несмотря на попытки самовнушения, сарай притягивал ее мысли, так же как и находящийся там человек. Любопытство боролось в ней со страхом.

Обычно ее мысли текли медленно и неспешно, и ничто не нарушало спокойного равновесия, да же ее беспокойные ученики. Но в это утро ею овладело волнение, и Киган Уинслоу был тому при чиной. Чувства ее раздваивались

Она понимала, что ему нужно помочь. Но одновременно она сознавала, что лучше бы остаться дома и покрепче запереть дверь.

Мягкость натуры и раньше приносила ей большие неприятности.

А уживающаяся с ней жесткость делала ее жизнь пресной и одинокой.

Рен снова приоткрыла дверь и выглянула наружу. Ничего не изменилось. В сарае было темно, но на горизонте уже начинал пробиваться розоватый свет наступающего рассвета.

Она слышала, как в сарае заворочался скот. Скоро коровы начнут мычать все громче. Уж конечно, Киган Уинслоу не сможет спать в таком шуме.

— Подождем еще немного, — прошептала себе Рен. — Разведем пока огонь. Надо дать ему еще час, чтобы он мог уйти. Если он не уйдет к поло вине седьмого, я пойду и попрошу его это сделать.

Вдруг ей в голову пришла ужасная мысль: что, если он откажется уходить?

— Ладно. — Рен взглянула на свое отражение в блестящем боку тостера. Даже на свой не слишком критический взгляд, она выглядела бледной и сонной.

И что с того, что на улице десять градусов мороза и всего два дня осталось до Рождества? Она не собирается открывать приют для бездомных.

Наконец, решившись, она натянула жакет и втиснула ноги в ботинки. Жидкий солнечный свет едва просачивался сквозь толстый слой облаков. Рен вышла на крыльцо. От ее дыхания белым облачком поднимался пар. Замерзшая трава хрустела и рассыпалась под подошвами ботинок.

Коровы нетерпеливо мычали. В помещении висел знакомый запах молока, соломы и коровьего навоза.

Босси обернулась и бросила на нее укоризненный взгляд.

— Знаю, прости, — извинилась Рен, все еще осторожно оглядывая сарай. Возможно, ей повезло и Уинслоу уже ушел. Эта мысль придала ей смелости, и Рен расправила плечи. — Я заслужила твое недовольство. — Она почесала широкий лоб Босси, чтобы ее успокоить.

Но мысли ее возвращались к Кигану, словно к больному зубу, который все время хочется потрогать языком.

Может быть, он все еще спит наверху, на чердаке.

Как он может спать среди такого шума? — гадала Рен, слушая привычный утренний хор. Пока она работала, часто бросая взгляд через плечо на чердачную лестницу, ее слух ловил каждый подозрительный звук.

Три четверти часа ушло на то, чтобы подсоединить все семнадцать коров к доильным аппаратам. Когда с этим было покончено, Рен поднялась на нижнюю ступеньку и посмотрела наверх.

Она ждала, обхватив пальцами перила. Сердце ее билось неровно. После их странного разговора вчера вечером Рен просто не знала, что теперь делать, если этот человек еще здесь. Она откашлялась.

— Эй! — позвала Рен. Никакого ответа.

— Мистер Уинслоу?

Послышался звук, похожий на стон. Рен склонила голову.

— С вами все в порядке, мистер?

По ее спине пробежали ледяные мурашки. По чему он не ответил?

Нервничая, Рен покусывала щеку. У нее про сто нет выбора: надо пойти и узнать, что происходит. Руки ее слегка дрожали, когда она поставила ногу на первую ступеньку.

Теперь стон слышался громче.

Взволнованная, Рен взбежала по ступенькам. Она подошла к двери и толкнула ее.

Через запыленное окно падал серый свет утра. Киган Уинслоу лежал на койке, завернувшись в одеяло. Несмотря на нагреватель, в комнате царил настоящий холод.

— Мистер Уинслоу? — Она осторожно приблизилась к кровати. Может быть, это ловушка? Он хочет сначала подпустить ее поближе, а затем на броситься?

Тут Киган что-то пробормотал и заворочался, но глаза его были закрыты, дыхание было сбивчивым и неглубоким.

Она все ближе подходила к нему, готовая в любой момент кинуться к двери и вихрем пронестись по лестнице, если он сделает хоть одно рез кое движение. Рен ругала себя за то, что оставила пистолет дома.

— Мистер Уинслоу, уже утро. Вы должны уйти.

Его глаза открылись и уставились в пространство, глядя на что-то, чего Рен не видела. Должно быть, это было что-то страшное.

— Мэгги! — закричал он, резко сев на кровати.

Рен отпрянула, испуганно оглядываясь на дверь. Но так же быстро, как сел, Киган Уинслоу упал обратно на подушку.

Пульс Рен напоминал галоп испуганной лошади. Страх сжал ей горло. Она внимательно оглядела мужчину. Его глаза покраснели и казались стеклянными. Они горели лихорадочным блеском.

Рен отошла назад, прижимая руки к груди. Кто такая Мэгги? — гадала она. Что случилось с Киганом Уинслоу?

— Мистер Уинслоу, — прошептала она.

Ответа не было. Он смотрел в потолок бессмысленным взглядом.

Рен приблизилась к кровати. Неужели он спит с открытыми глазами?

По чердаку пролетел порыв ветра, и она по ежилась. Плотнее завернувшись в пальто, она еще раз шагнула к койке.

Он снова закрыл глаза. Рен стянула перчатку и положила на лоб Кигана свою холодную ладонь.

У него был жар. Он горел в лихорадке!

— Киган? — спросила она, в первый раз называя его по имени.

Он взглянул на нее не узнавая.

— Кто вы? — сказал он, его голос звучал хрипло и глухо. Кожа его была сухой. Значит, ему нужна вода, и чем скорее, тем лучше.

— У вас высокая температура. Я принесу вам воды. Вам холодно?

Он не ответил, его била дрожь, и он плотнее завернулся в одеяло.

Придется отвести его в дом, подумала Рен. Он тяжело болен и не может оставаться в холодном, продуваемом всеми ветрами сарае.

Эта мысль ее испугала. Надо было впустить в свой дом мужчину. И что еще более странно, может быть, из-за его болезни, а может, из-за того, что он звал какую-то женщину, Рен совершенно перестала бояться Кигана. Он был человеком, нуждавшимся в помощи. А ей всегда было трудно отказать в помощи людям, в ней нуждающимся.

Рен наполнила водой бутыль, достала одно из старых зимних пальто своего отца из чулана в прихожей и вернулась в сарай. Она нашла Кигана в том же положении, в котором его оставила.

Рен отвинтила крышку бутылки и наклонилась над ним. Ее бедро коснулось его колена, и у Рен перехватило дыхание. Даже сквозь несколько слоев материи она чувствовала исходящий от него жар. Ее реакция была очевидна — даже находясь в столь плачевном состоянии, этот мужчина притягивал ее.

Рен взволновано взглянула на него, быстро окидывая взглядом его тело. Никогда она не чувствовала такого постоянного и сильного волнения рядом с кем-нибудь. Тем более с незнакомцем.

Киган пробормотал что-то неразборчивое.

— Вот. — Рен просунула левую руку ему под голову и приподняла ее. Ее пальцы погрузились в его мягкие влажные волосы. Черные пряди создавали яркий контраст с белизной подушки. — Пейте.

Киган застонал.

— Откройте глаза.

Его веки дрогнули, глаза медленно приоткрылись.

— Ангел, — пробормотал он.

Она прижала горлышко бутылки к его губам.

— Пейте.

Он подчинился и начал жадно глотать воду. Когда бутылка опустела, Рен положила его голову на подушку.

— Спасибо.

Ее охватили странные чувства. Чувства, которые она никак не должна была испытывать к одинокому бродяге.

— Нужно отвести вас в дом.

— Дом? — Он удивленно на нее посмотрел. — А где же я нахожусь?

— В моем сарае.

— А, то-то я чувствую запах навоза. — Он сморщил нос.

— Вы можете идти, мистер Уинслоу?

— Конечно.

— Вы очень слабы. Он махнул рукой.

— Скажите, куда идти.

— Почему бы не начать с того, чтобы просто попытаться сесть?

— Хорошая идея.

Его темные глаза блестели, и Рен поняла, что он, видимо, бредит.

— Помогите мне подняться, — попросил Киган.

Она взяла его за руку. Его кожа была обжигающе горяча. Рен нахмурилась. У него, должно быть, очень высокая температура. По меньшей мере, тридцать девять. Ему нужен врач.

— Вот так, — сказала Рен, помогая ему сесть. Он спустил ноги с койки, но не смог встать.

Дышал он тяжело, изредка встряхивая головой, прогоняя туман перед глазами.

— Как вы?

— Нормально.

Киган прикрыл глаза и так долго не открывал их, что Рен начала беспокоиться, что он упадет на пол.

И зачем я всем этим занимаюсь? — подумалось ей. От этого человека одни неприятности.

Потому что он нуждался в помощи. Потому что до Рождества оставалось всего два дня. И еще потому, что где-то на уровне подсознания она была связана с этим человеком его страданиями. Кроме того, если бы Рен осмелилась себе в этом признаться, она бы сказала, что ее влечет к этому человеку. Тянет как магнитом.

— Вот. — Она достала пальто своего отца и протянула его Кигану. — Просовывайте руки в рукава.

Словно двухлетний ребенок, которого одевает мать, он послушно повиновался ее командам и неловко пытался попасть руками в рукава.

— Теперь ботинки.

Киган по очереди поднимал ноги, сначала од ну, потом вторую, а Рен надевала ему ботинки и старательно завязывала шнурки.

— Готово. — Она поднялась и поглядела на него, оценивая его состояние. Он был очень бледен.

— Ладно, — наконец произнес он. — Давайте попытаемся.

— Вы уверены? — Она с сомнением посмотрела на него.

— Да, — кивнул Киган.

— Обопритесь на меня, — скомандовала Рен, обнимая его одной рукой за талию, помогая подняться на ноги.

Он качался, словно деревце на ветру. Рен была ему как раз по плечо. Она удивилась, что от него пахнет чистотой.

Кто же вы, мистер Киган Уинслоу? — задавала она себе вопрос. Он не производил впечатления преступника или бродяги. Его кожаная куртка, хотя и изрядно поношенная, была хорошего качества. То же можно было сказать и о ботинках. Те немногие фразы, которые она слышала от него вчера вечером, говорили о том, что он довольно образован. В нем было так много загадочного и противоречивого, что Рен, имевшая мало опыта в общении с противоположным полом, и предста вить не могла, как ей дальше держать себя с этим странным человеком.

— Куда мы идем?

— Сначала надо спуститься по лестнице. — Рен указала на открытую дверь, через которую виднелась шаткая деревянная лестница, спускавшаяся на первый этаж.

— По которой из двух? — спросил Киган.

— Что вы имеете в виду?

— По той, что справа, или той, что слева?

Рен подавила стон. У него двоится в глазах. Вероятно, надо уложить его снова в постель и на время забыть о переходе в дом. Но тут же по чердаку пронесся порыв ледяного ветра и засвистел в широких щелях. Сарай, конечно, довольно теплый для скота, но для человека, тем более больного, здесь совсем неподходящие условия. Кроме того, если Киган останется здесь, ей будет тяжело за ним ухаживать.

— Я поведу вас, — успокоила его Рен.

Он положил ей на плечо свою большую ладонь и пошел за ней. Рен сделала несколько шагов по направлению к лестнице. Кигана качало, и их движения напоминали весьма странный танец. Шаг, два, остановка.

Она останавливалась каждые несколько секунд, чтобы дать ему отдышаться. Его лицо покраснело от усилий, на лбу выступили капельки пота.

Пальцы сжали ее плечо в поисках поддержки. Он раз или два наступил ей на ногу.

— Простите, — пробормотал он.

Теперь Киган Уинслоу не выглядел как беглый преступник, вломившийся в ее сарай. Он, скорее, казался потерявшимся маленьким мальчиком, усталым и несчастным.

Рен захлестнула нежность, и она с трудом по давила желание откинуть длинную влажную прядь волос с его лба, обнять его и утешить.

— Вы хорошо справляетесь, — ободряюще сказала она.

— Лгунья.

— Мы уже почти на лестнице. — Когда Рен дошла до верхней ступеньки, она остановилась. Сейчас им предстоит самая сложная часть пути.

— Мистер Уинслоу, — сказала она. — Нам пред стоит спуститься по лестнице. Вы уверены, что сможете это сделать?

— Ух, — вздохнул он. — Кажется, не смогу.

— Что случилось? — Она обеспокоено заглянула ему в лицо, по которому разливалась восковая бледность.

— Ноги не двигаются.

О, Боже. Прежде чем Рен смогла подумать, что делать дальше, колени Кигана подогнулись и, он полетел с лестницы вниз.


* * *

— Мистер Уинслоу, скажите что-нибудь, пожалуйста!

Киган смотрел на темноволосую женщину, склонившуюся над ним. У него нестерпимо болела голова, и перед глазами все плыло. Он чувство вал, что все его тело горит и ноет, и больше всего на свете хотел, чтобы эта незнакомая женщина перестала носиться вокруг и кудахтать над ним, как курица над цыпленком. Она наклонилась к нему еще ближе, и тут, на мгновение, он принял ее за другую.

— Мэгги? — простонал он, уже зная, что ошибся.

— Нет, я Рен. Рен Мэттьюс.

— Ах, вот как.

— Мэгги — это ваша жена?

— Была. — Киган вздрогнул.

На ее лице мелькнуло выражение жалости, и Кигану пришлось прикусить язык. Он ненавидел, когда его жалели, особенно незнакомые люди. Ненавидел людей, которые думали, что знают, каково это — потерять близкого человека. Терпеть не мог непрошеных помощников и доброхотов. Эта чертова девчонка и понятия не имеет о том, что он пережил.

— У вас идет кровь!

Киган положил руку на затылок и почувствовал жжение. Он попытался сесть, но Рен снова уложила его и вынула из кармана носовой платок. Присев рядом с ним, она прижала платок к затылку.

Как это старомодно — носить платок, подумал он отвлеченно.

— Не двигайтесь, — предупредила она, ее пальцы слегка касались его кожи, и это был успокоительный бальзам в океане боли.

— Почему?

— Вы разбили голову.

— А-а. — Киган подумал, что поэтому женщина кажется такой испуганной. И все-таки он ни как не мог понять, почему она так о нем печется. Кто же она такая? — Что со мной произошло?

— А вы не помните?

— Ничего с прошлой ночи.

— Этим утром вы проснулись с сильным жаром. Вас бил озноб, вы очень ослабели. Я думаю, у вас сильная простуда или что-то в этом роде. Я попыталась отвести вас в дом, но вы упали с чердака, скатились по лестнице.

Рен указала наверх, и глаза Кигана расширились, когда он понял, с какой высоты свалился. Там было около восьми футов. Неудивительно, что он ничего не помнит.

— У вас может быть сотрясение мозга, — мрачно произнесла она.

Киган приподнялся на локте и посмотрел на женщину. Она была по-своему привлекательна. Красива тихой, неброской красотой. Да его никогда и не привлекали яркие женщины.

— В чем дело?

Рен в недоумении приподняла бровь.

— Что?

— Вы хромаете.

Она покачала головой, как будто ее хромота ничуть ее не волновала.

— Ничего особенного. Старая рана. Он поднялся на колени.

— Что вы делаете? — снова воскликнула Рен.

— Встаю.

— У вас рана на голове!

— Ну и что? Я же не могу лежать здесь целый день, правда?

Киган оперся на дверцу стойла, чтобы удержаться на ногах. Корова удивленно посмотрела на него и помахала хвостом. Он нахмурился и попытался собраться с мыслями. Во рту пересохло, его бросало то в жар, то в холод.

— Если вы считаете, что можете встать, то давайте попробуем дойти до дома, — предложила Рен.

По крайней мере в этом Киган мог с ней полностью согласиться. Ему сейчас было жизненно необходимо оказаться в мягкой, теплой постели.

— Обопритесь на меня. — Рен подставила ему плечо.

Рассудив по-другому, Киган взял ее за руку и тут же пожалел об этом. Его вдруг охватило странное чувство. Оно переполнило все его существо. Ему отчаянно захотелось положить голову на колени этой женщины, чтобы она перебирала его волосы заботливыми руками, пока все его несчастья не уйдут. Захотелось раствориться в ее нежных и любящих объятиях. Он не ощущал ничего похожего уже очень давно, и сейчас это чувство вряд ли принесет ему что-нибудь, кроме неприятностей. Ему и этой доброй женщине.

Это все жар, сказал себе Киган. Только жар, бред и ничего больше.

Он постарался не поднимать глаз, надеясь, что на его лице не отразились эти мысли. Все его силы уходили на то, чтобы одну за другой переставлять ноги.

— Уже недалеко. Всего несколько шагов, — подбадривала она его шепотом. Мягкость голоса и теплота в глазах женщины удивили и растрогали Кигана. Он не мог понять, чем заслужил встречу с таким ангелом.


* * *

Меньше двух часов назад ее целью было выдворить этого человека за пределы своей фермы, а сейчас она молилась про себя, чтобы отвести его в дом без дальнейших осложнений.

Его затылок покрывала корка запекшейся крови. На одном колене на джинсах была огромная дыра. Пока Рен открывала дверь сарая, он стоял, прислонившись к стене. Он тяжело закашлялся от порыва ветра, ворвавшегося в помещение.

Губы Рен сжались в твердую линию. Ему ну жен врач.

— Нет, — хрипло проговорил Киган. — Никаких врачей.

— Но вы же больны.

— Ничего, я выживу. — Он произнес эти слова так, словно жизнь была для него в тягость.

Может быть, это из-за его жены? — подумала Рен. Когда он потерял ее, то и жизнь лишилась для него всякого смысла? Был ли он вдовцом или разведенным?

В душе Рен смешивались разные чувства, в которых ей не хотелось разбираться. Когда Киган Уинслоу лежал на полу сарая и смотрел на нее, на его лице промелькнуло странное выражение. Как будто он вдруг понял, что она — та женщина, которая ему нужна.

Никаких шансов, язвительно заметил ее внутренний голос. Кому нужна калека? Образ Блейна Томаса замаячил перед ее мысленным взором. Да и что толку, если этот Уинслоу находит ее привлекательной? Святые небеса, из всего, что она знала, выходило, что он — преступник. Но ее шестое чувство говорило, что Киган Уинслоу глубоко порядочный и честный человек, для которого настали тяжелые времена. Он увидел жизнь с изнанки, с ее темной стороны, и у него была своя длинная и, наверное, печальная история. Тем не менее, Рен испугалась, когда поняла, что у нее могут возникнуть романтические чувства к этому человеку.

Что же с ней такое случилось, если она допускает подобные мысли? Почему ее тело отзывается на его случайные прикосновения с такой силой? Может быть, она провела слишком много времени в одиночестве и забыла горький урок, преподанный ей Блейном Томасом?

Они вышли из сарая и начали пересекать двор. Ноги Кигана заплетались, и он часто поскальзывался на тонком слое льда, покрывающем все во круг.

Из трубы поднимался белый дымок, кристаллики инея хрустели под ногами, словно разбитое стекло. С ветвей деревьев и с крыш домов свисали сосульки. Огоньки гирлянды тускло светились на сером фоне.

— Теперь уже недалеко, — пообещала Рен Кигану, подводя его к крыльцу. Наконец они вошли в дом. Она закрыла за ними дверь и вступила в тяжелую, давящую тишину. Рен подняла голову и увидела, что Киган смотрит на нее.

— Спасибо вам, — прошептал он. Его голос был едва слышен и дрожал от напряжения. Он сжимал спинку одного из стульев.

— Пожалуйста.

— Я чувствую себя довольно глупо.

— Вам нечего стыдиться. Каждый может заболеть. Вам нужно поспать, и вы вскоре почувствуете себя лучше, — сказала она. Было трудно поверить, что вчера вечером она была до смерти напугана этим человеком. — Вы можете пройти еще немного?

Он кивнул.

Рен отвела Кигана в спальню, которая раньше принадлежала ее родителям. Пока он сидел на стуле и стягивал ботинки, она сняла покрывало, взбила подушки.

— Вот так. — Повернувшись, Рен успела увидеть, как Киган медленно сползает по стенке на пол. — Господи, что с вами?

— Нет сил. Чувствую себя слабым, как дитя. И таким же глупым.

— Тише, тише. Все нормально. — Рен опустилась перед ним на колени и помогла снять ботинки. — Вставайте.

Застонав, он подчинился.

Спокойно, будто ей приходилось каждый день этим заниматься, Рен расстегивала пуговицы на его рубашке. Она чувствовала при этом неловкость, но напоминала себе, что Киган болен, что она должна ухаживать за ним, как это делала бы сиделка.

И все же она заколебалась, прежде чем рас стегнуть молнию на джинсах. На щеках у нее вспыхнул яркий румянец. Сможет ли она это сделать?

Киган покачнулся, и Рен показалось, что он сейчас снова упадет. Надо было поскорее уложить его в постель. Она расстегнула молнию и обеими руками стянула его джинсы до щиколоток.

Дыхание Рен перехватило при виде его обнаженного тела. Она в своей жизни видела только одного обнаженного мужчину, но Киган Уинслоу был сложен гораздо лучше Блейна Томаса.

— Вы можете сделать шаг вперед? — попросила она. Он кивнул, и им удалось совместными усилиями стянуть с него джинсы. Киган остался в боксерских шортах, и Рен старалась не смотреть на его почти обнаженное тело.

— Руки вверх, — сказала она.

— Что?!

— Поднимите руки, чтобы я смогла снять с вас через голову рубашку.

Киган поднял руки. Рен снова ощутила волну нежности. Никогда раньше она не испытывала ни чего подобного. Поднявшись на носки, чтобы дотянуться до ворота рубашки, она наконец сняла ее.

Шрам от ожога, который начинался на шее Кигана, становился все шире и тянулся через всю спину, уродуя это красивое тело. Но вместо того, чтобы оттолкнуть, этот шрам вызывал в ней еще большую нежность к Кигану. Ее руки тянуло к нему как магнитом. Она нежно провела по шраму кончиками пальцев.

— Не надо, — сказал он резко. Рен отдернула руку.

— Простите.

Мужчина ничего не ответил. Рен взглянула ему в лицо. Глаза Кигана были закрыты, губы плотно сжаты в жесткую линию.

— Пойдемте, — сказала она. — Вам нужно лечь.

Ее сердце билось все сильнее, пока он шел к кровати. Почему же ей так больно видеть его в таком положении? Почему ее бедро болит сильнее, когда она видит его спину, пересеченную шрамом? Почему ее так тянет к нему?

Киган сел на постели, а потом позволил уложить себя. Рен подоткнула под ним одеяло. Он невнятно пробормотал слова благодарности.

Она вышла в холл, тихо прикрыв за собой дверь. Прислонилась к стене. Заложив руки за спину, она боролась с бурей эмоций, бушевавшей в ней.

Так кто же он, этот таинственный незнакомец, спящий в ее доме?..


Глава четвертая

<p>Глава четвертая</p>

Вернувшись в сарай, чтобы закончить утренние дела, Рен поняла, что не может прогнать от себя мысли о Кигане Уинслоу. Убирая из стойл солому и навоз, засыпая пол свежей соломой, она все время видела перед собой его лицо.

Теперь было бы глупо отрицать, что он ей нравится. Рен не знала, было ли это вызвано тем, что он предстал перед ней в образе «плохого парня». Или ее завораживала аура опустошения и безнадежности, которая окружала его темным облаком. Как бы там ни было, она находила Кигана необычайно привлекательным и загадочным.

И это пугало ее.

Если он скрывается от властей, у нее возник нут сложности. Хотя бы потому, что она прячет его здесь. С другой стороны, если он бежит от себя, она должна помочь ему. Но Рен не могла излечить его. Женщины часто думают, будто им по силам изменить мужчину. Рен знала, какой долгий и тяжелый путь должен проделать человек, чтобы измениться. И никакая внешняя сила, даже сильная любовь, не может излечить больную душу.

Боже, почему она не может прекратить эти бесплодные фантазии о незнакомце?

Как все это похоже на старую грустную историю об одинокой и несчастной женщине. Но Рен не позволит себе броситься в объятия первого попавшегося мужчины — «перекати-поле», который постучался в ее дверь.

Она остановилась передохнуть, опершись на ручку лопаты. У нее снова разболелось бедро, да и дыхание стало прерывистым от физической работы. Ей, конечно, нужен не любовник, а сильные руки. Помощник, чтобы управляться на ферме.

А что, если?.. Нет. Рен покачала головой. Очень глупая идея.

Босси задумчиво жевала рукав ее пальто, помахивая хвостом. Рен протянула руку, отобрала у коровы рукав и так же задумчиво погладила ее широкий лоб.

— Привет, старушка. Все еще сердишься на меня за вчерашний вечер?

Склонив голову, Босси ответила зычным мычанием.

— Да, понимаю. Прошу прощения, но обстоятельства вышли у меня из-под контроля, — извинилась Рен.

Босси подняла на нее свои огромные глаза и моргнула.

Рен улыбнулась. Иногда кажется, что Босси все понимает. Рен поджала губы. Будет очень глупо предложить Кигану работу на ее ферме. Она ни чего о нем не знает, кроме имени, и даже оно может оказаться вымышленным.

И он окажется не первым мужчиной, который ее обманул.

Вот только Киган Уинслоу был совсем другим.

Она сочувствовала ему и хотела помочь. И между ними все происходило совсем не так, как с Блейном.

Рен попыталась прогнать воспоминания, но они становились все ярче.

Однажды жарким летним днем Блейн Томас въехал к ней во двор на новеньком красном «мустанге». Рен пропалывала траву в саду, и первым се побуждением было спрятаться за кустами и подождать, пока он уедет. Но Блейн уже заметил ее и выбрался из машины.

— Привет, хозяюшка! — крикнул он, направляясь прямо к ней. — Как дела? Меня зовут Блейн Томас.

Он говорил быстро и оживленно жестикулировал. Рен смотрела на него с удивлением. Она сто яла в саду, открыв рот и крепко сжимая мотыгу. Ее соломенная шляпа сбилась назад, лицо было в грязи, но все это, казалось, ничуть его не смутило.

Блейн был ярким, красивым мужчиной. У него были густые светлые волосы, сложен он был как атлет.

— Чем… чем я могу вам помочь? — заикаясь, спросила Рен. Она вспыхнула словно молоденькая учительница в свой первый день в школе.

От взгляда Блейна, ее бросило в жар. Никогда еще мужчины не смотрели на нее так, словно она была мороженым, которое им не терпелось съесть.

— Да, мэм. Вы можете мне помочь. — Он подошел прямо к ней и протянул руку. Но Рен была так ошеломлена и заворожена его взглядом, что ей даже не пришло в голову пожать протянутую руку.

Блейн, конечно, все понял и сразу воспользовался ее замешательством, положив руку ей на плечо. Это неожиданное прикосновение заставило ее вздрогнуть. Разве такой красивый, холеный мужчина может заинтересоваться женщиной вроде нее! Ей стоило бы прислушаться к тихому голосу, который шептал ей это. Но она отмахнулась от него, ведь у нее появился шанс избавиться, наконец, от гнетущего одиночества.

— Мне сказали, что вы — очень хороший, надежный человек, но они ни словом не обмолвились, что вы еще и красивая женщина, — произнес он мягким, мурлыкающим голосом.

— Они?

— Преподобный отец Дюваль и его прихожанки из баптистской церкви.

Она успокоилась при упоминании об отце Дювале. Если ее пастор направил сюда этого человека, то она может не тревожиться.

— Так вас послал отец Дюваль?

— Да, мэм. Когда я сказал ему, что ищу хольстенских коров, он сказал, что у вас имеется одна на продажу.

— Вообще-то, даже несколько.

Их встреча произошла, когда у нее еще было стадо в восемьдесят голов и два помощника. Незадолго до того, как Блейн ее обчистил. Рен невесело усмехнулась при этом воспоминании. Она была такой наивной дурочкой.

Однажды обжегшись, она ведет себя даже глупее, чем тогда, ведь Киган Уинслоу может посту пить с ней так же.

Босси снова замычала, отвлекая Рен от грустных мыслей. Пожалуй, самое время проведать своего подопечного. Но сначала надо забрать вещи Кигана с чердака.

На чердаке все еще было очень холодно. Хорошо, что она увела отсюда Кигана. Она окинула взглядом комнату. Коричневая шляпа и кожаная куртка Кигана валялись рядом с койкой.

Рен подняла шляпу. Слегка касаясь ее пальца ми, она надела ее на голову. Шляпа была слишком велика и сползла ей на лоб.

Его рюкзак лежал на ветхом стуле, у которого одна ножка была короче остальных. Рен подняла рюкзак с кресла и закинула его на плечо. Потом подняла и отряхнула куртку. Когда она взяла ее в руки, на нее повеяло запахом Кигана.

Рен тряхнула головой. Ей придется пересилить себя и перестать думать об этом. Такие чувства и раньше не доводили ее до добра.

Не стоит опрометчиво поддаваться смутным чувствам только потому, что ее привлекает его за пах или тревожит его грустное лицо.

Рен заспешила к лестнице. Из рюкзака выпал какой-то листок. Фотография.

Опустив на пол куртку, шляпу и рюкзак, Рен подняла ее.

Края фотографии были разлохмачены, на ней остались следы пальцев, видно было, что она по бывала в воде.

Рен глубоко вздохнула, рассмотрев, кто на ней запечатлен. Семья. Мужчина, женщина и ребенок.

Мужчина — это Киган. Его можно было узнать сразу.

Но выглядел он совершенно иначе. В его взгляде не было ничего таинственного, он широко и радостно улыбался. Вместо изможденного и мрачного человека она увидела сильного, уверенного в себе мужчину. На нем были шорты, рубашка с короткими рукавами. На руке — обручальное кольцо

Волосы Кигана были коротко подстрижены.

Так стригутся военные и полицейские. Рен провела пальцем по фотографии.

Да, когда-то у него не было этого жуткого шрама.

Одной рукой он обнимал за талию стоящую рядом женщину. Она смеялась, видны были ее белые зубы. Женщина была хорошенькой, но не красавицей. Широко расставленные глаза, слишком пухлый рот. Ее красили легкие светлые волосы до плеч, перехваченные светло-голубой лентой. На ней было простенькое домашнее платье в цветочек, именно такое, какие любила и Рен. На ногах белые сандалии.

На руках женщина держала ребенка. Ему было около года. Дитя было в розовой распашонке, так что Рен решила, что это девочка. Она была похожа на мать.

Очевидно, это жена и дочь Кигана. Но что с ними стало? Живы ли они? Рен вздрогнула, и ее сердце болезненно сжалось. Ох, бедняга. Какую ужасную потерю он, должно быть, пережил. Воз можно, даже худшую, чем она сама. В глазах Рен стояли слезы, и теперь она точно знала, что должна делать.

Неважно, какие страхи и сомнения наполняли прежде ее душу. Кигану нужно пристанище, а ей нужен помощник на ферме. Словно Бог привел его сюда. Положив фотографию обратно в рюкзак и подобрав остальные вещи, Рен приняла окончательное решение: она попросит его остаться.


* * *

Открыв глаза, Киган уставился в потолок. Где он, черт возьми?

Он был ранен. Сильно. Ему хотелось пить. И он замерз. Киган дрожал. Но на нем, по крайней мере, три теплых одеяла и сверху еще покрывало. Так почему же он мерзнет?

Киган обвел взглядом комнату. Антиквариат. Он увидел множество старинных вещей. У одной стены изящная стойка с фарфоровой вазой. Стены были увешаны пейзажами, написанными маслом, а на окнах висели тяжелые занавеси, такого же цвета, как покрывало.

Как он сюда попал?

Киган оторвал голову от подушки, но тут же почувствовал как закружилась голова. Застонав, он потрогал рукой затылок.

Думай, Уинслоу, думай! — приказал он себе.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Киган? — раздался тихий голос, почти шепот.

Мэгги? Его охватила надежда, но при этом он понимал, что так не может быть. Он стянул с лица покрывало и посмотрел на дверь.

В дверях стояла хрупкая женщина. На нее падал свет из холла. На ней был передник, от нее пахло яблочным пирогом. Все было так, как у Мэгги.

Его зрение было затуманено, и он не поверил в то, что видел. Неужели это правда, и Мэгги жива? После того, что случилось…

Он не мог думать связно. Мысли беспорядочно проносились в его голове.

— Я принесла сок и аспирин, — сказала она, входя в комнату. В высоком бокале позвякивал лед. — Как вы себя чувствуете?

Голос женщины был мягок и мелодичен. Как у Мэгги. Вот только говорила она с южным акцентом, а Мэгги была из Небраски.

Он попытался ответить и с удивлением услышал собственный хриплый голос.

— Хочу пить, — еле проговорил он.

Она подошла к кровати и положила ему на лоб ладонь. Словно мать, ухаживающая за больным ребенком, она приподняла его голову.

— Откройте рот.

Он послушно открыл рот, и женщина положила ему на язык две таблетки, а затем поднесла к губам холодный стакан.

— Глотайте.

Он быстро проглотил таблетки и с наслаждением глотнул холодный яблочный сок.

— Спасибо, — прошептал он.

Она хотела уйти, но Киган схватил ее за руку. Рен напряглась от его прикосновения. Неужели она боялась его? Киган надеялся, что это не так. Надо, чтобы она поняла, как он благодарен ей за заботу.

Он сжал рукой ее запястье и поднес ее руку к губам. Ее кожа оказалась такой мягкой и нежной. Эта женщина была молода и полна жизни. Киган нежно поцеловал ее руку, один, два, три раза. Она отняла руку и пошла, хромая, к двери.


* * *

Выйдя из спальни, Рен остановилась посреди гостиной. Ее руку все еще покалывало после прикосновения Кигана, а внутри все дрожало от напряжения.

Она была испугана. Очень испугана. Этого не должно было быть, но было именно так.

Потирая запястье и закусив губу, Рен глядела в окно на серые облака, закрывающие горизонт. Она не могла поверить, что все эти чувства в ней пробудило прикосновение его губ.

Рен чувствовала, что в этом не было ничего интимного. Никакого приглашения, скрытого обещания. Киган Уинслоу просто благодарил ее за заботу.

Глядя на него, Рен испытывала столько противоречивых ощущений, что никак не могла определить свое истинное отношение к этому человеку. Предчувствие, грусть, трепет, возбуждение. И желание. Ей хотелось быть рядом с ним. Прикасаться к нему, приласкать и успокоить этого странно го пришельца, который успел перенести столько страданий.

— Ты не можешь позволять себе никаких чувств по отношению к этому человеку, — прошептала она. — Даже если он окажется не таким опасным, каким показался с первого взгляда, он принесет тебе только боль. Сегодня он здесь, а завтра — уйдет. А главное — для чего ему нужна хромая уродка?

Рен стиснула зубы при воспоминании о том, что сказал ей Блейн, когда обчистил ее до нитки. Она хорошо помнила выражение его лица, когда он говорил ей, что она — калека и достойна толь ко сожаления. Что ни один мужчина не захочет взвалить на себя такую обузу.

И Рен ему поверила.

Встряхнув головой, чтобы отогнать воспоминания, она встала и пошла на кухню. Она приготовила Кигану куриный суп. Она сделает для этого человека все, что сможет, а потом, с Божьей помощью, отпустит его на все четыре стороны. Предлагать ему работу в качестве помощника на ферме было слишком рискованно.

Просто поставить его на ноги и отправить с глаз долой. И она никогда не увидит его, и ее беспокойство пройдет. Это казалось легко. Да и Киган, кажется, совсем не интересовался ею. Рен глубоко вздохнула. Отлично. Это подходит. Но сколько она ни терла руку с мылом в теплой воде, ей никак не удавалось смыть ощущение прикосновения его губ.


* * *

Как только Киган проснулся, он понял, что ему значительно лучше. Он откинул покрывало и попытался сесть, но его тело все еще было охвачено проклятой слабостью.

Послышался стук в дверь.

— Войдите, — сказал он, тут же удивившись, сколько энергии понадобилось, чтобы произнести это простое слово.

Дверь приоткрылась, и женщина робко вошла в комнату. Он забыл ее имя. Киган нахмурился. Робин? Так ее зовут? Нет, не так. Рен. Да, именно Рен.

— Вы вспотели, — сказала она, вытирая руки о передник и глядя на него.

Ему это только показалось, или ее глаза действительно скользили по его голой груди? Кигану стало неловко, и он натянул простыню до подбородка.

— Ну, по крайней мере жара больше нет. Нам придется сменить эти простыни на сухие. — Она говорила спокойно, как будто он не лежал перед ней в постели почти обнаженный. — Как думаете, вы сможете посидеть в кресле, пока я перестелю постель? Вы могли бы помыться.

— Да.

— Тогда обнимите меня за плечи. — Чувствуя себя беспомощным, как ребенок, Киган осторожно спустил ноги с кровати. Ему не нравилось, что она так близко, что он зависит от ее доброты. Слишком уж уютно и интимно это выглядело, словно они муж и жена.

Медленно сделали они несколько коротких шажков к креслу у окна. Киган упал в кресло, тяжело, как камень, чувствуя неловкость, оттого что на нем были только трусы.

Словно прочитав его мысли, Рен взяла с кровати легкое покрывало и укрыла его. Киган видел, как смягчился ее взгляд, когда она посмотрела на его шрам. Возможно, его ожог отпугнет ее.

— Я сейчас вернусь, — сказала она и исчезла за дверью.

Он глубоко вздохнул и вздрогнул от мысли, которая пришла ему в голову. Он не знал, который сейчас час. И более того, не знал, какой день. Он выглянул в окно и увидел, что земля покрыта толстым слоем льда. Небо было темным, но дневной свет еще не уступил место чернильному мраку ночи.

— А вот и я, — Рен принесла тазик, мыло, мочалку и полотенце.

— Вы можете меня не подбадривать, — сказал он. — Я чувствую себя ужасно и, уверен, выгляжу неважно.

— Да уж, об этом не стоит писать домой, — согласилась Рен, и эта неожиданная шутка удивила Кигана. Он улыбнулся, правда, не слишком сердечно. Рен поставила тазик на стол. Рядом положила мочалку и мыло.

Она отвернулась и принялась собирать влажные простыни. Простая розовая блузка ей очень шла. Киган восхитился волосами цвета дубовой коры, длинными, густыми. Двигалась она грациозно.

— Вам помочь? — спросила Рен. Она стояла перед ним, зажав в руке сырые простыни. Ее чай ного цвета глаза светились такой чистотой и невинностью, что на минуту Кигану стало неловко.

Он хотел отказаться от ее предложения, сказать, что ему не нужна никакая помощь, но это было не так. Он был так слаб, что с трудом удерживал в руке мочалку.

Киган отрицательно покачал головой.

— Чепуха, — ответила девушка твердо. — Вы бледны как полотно.

Она бросила простыни на пол и подошла к нему.

Ее близость совсем лишила его сил. Она так вкусно пахла. Нежными цветами и куриным су пом. Киган почувствовал, что ему хочется склонить голову к ее груди и закрыть глаза.

— Дайте мне. — Рен протянула руку за мочалкой, и он отдал ее, покоряясь неизбежности.

Черт, как же все это было ему ненавистно! Он всегда презирал команды. Или, по крайней мере, раньше презирал. В прошлой жизни. До того, как произошла трагедия.

— У вас все еще кровь в волосах. — Она опустила глаза и кинула мочалку в воду. — Скорее всего, будет больно.

Рен осторожно прижала мочалку к его затылку, и Киган втянул воздух. Больно не было, и даже каким-то странным образом было приятно. Нежные пальцы Рен скользили по его волосам, а ее грудь находилась в нескольких дюймах от его губ.

Прекрати! — приказал он себе мысленно.

— С вами все в порядке? — Рен заколебалась и взглянула на него сверху вниз.

По странному выражению на ее лице Киган понял, что чем-то испугал ее. Чем же он ее оттолкнул? Неужели она смогла прочитать его мысли? Это было глупое предположение, но кто знает… Киган облизнул пересохшие губы.

— В порядке. Я просто устал.

— Потерпите еще немного. Я сейчас закончу.

Рен смыла всю кровь. У него были красивые волосы. Густые, шелковистые. Прямо на затылке Кигана красовалась большущая шишка, но рана была маленькой и неглубокой.

Взгляд Рен медленно скользил по шее Кигана, затем спустился к правому плечу и спине. Шрам. Он шел широкой полосой, как будто с плеча свисало полотенце. Ее собственный шрам на бедре заныл от этого зрелища. Рен страшно захотелось узнать, что с ним случилось, как он получил такие ожоги, но она не осмеливалась спросить.

Ясно было, что Киган долгое время провел в больнице. Теперь он опустошен и растерян. Рен хорошо знала, как это бывает — быть одинокой и больной. Ее снова захлестнула волна сочувствия.

На щеках Кигана росла по крайней мере не дельная щетина, и Рен поймала себя на том, что пытается представить, как он выглядит, когда чисто выбрит. Наверное, он будет моложе, быть может, интеллигентнее.

— Вам нужно побриться, — предложила она. — Что вы об этом думаете?

Он поднял руку и потер подбородок. Где-то внутри Рен ощутила сладкую дрожь. Она постаралась ничем не выдать своего состояния, хотя кровь ее забурлила. Господи, она сошла с ума! За чем ей, ради всего святого, еще и брить этого мужчину?!

— Да, было бы здорово, — кивнул Киган.

— Я принесу свежей воды.

Ее руки слегка дрожали, пока она несла в ванную тазик и наливала в него чистую теплую воду. Мельком взглянув на себя в зеркало, Рен заметила, что ее щеки заливает яркий румянец, а глаза прямо сияют радостным светом. Как у влюблен ной женщины.

Она встряхнула головой, отгоняя ненужные мысли. Затем вынула из шкафчика бритвенный станок и флакон пены для бритья. Рен еще ни когда не приходилось брить мужчину.

Но, честно говоря, не эта задача казалась ей самой трудной. Труднее всего было бороться с те ми чувствами, которые возникали от одного присутствия Кигана. Она вернулась в спальню. Он сидел и смотрел на нее. Рен вскинула голову и глубоко вздохнула.

Но как бы там ни было, настала пора приступать к делу. Она встряхнула баллончик и выдавила на ладонь немного пены. Потом аккуратно нанесла ее на щеки и подбородок Кигана.

Его кожа была загрубевшей, щетина кололась. Он прикрыл глаза, и Рен вздохнула с облегчением. Было гораздо легче делать это, не ощущая на себе его пристальный взгляд.

Смыв остатки пены с рук, она взяла бритву, сняла пластиковую крышечку и остановилась в нерешительности, не зная, с чего начать.

Он откинулся в кресле с прикрытыми глазами, словно отдыхающий лев. Наконец решившись, Рен прополоскала бритву в тазике и провела первую полоску по щеке. Так, постепенно, она побрила щеки, скулы и подбородок, медленно и осторожно водя бритвой по коже. Самой трудной частью оказалась тонкая полоска между носом и губами. Она подумала, не оставить ли усы. Теперь ей была знакома каждая линия его лица. Контуры, поверхности, крошечные морщинки, ямки. У него были высокие скулы и полные губы. Ей не следовало брить его. Это дело сиделок или парикмахеров. Но ведь она сейчас и выполняла при нем роль сиделки. И не нужно иметь медицинского образования, чтобы заботиться о больном человеке. Она только выполняет свой долг, и ничего более.

Ее мизинец словно случайно коснулся его губ, и она замерла, пораженная неожиданным ощущением. Почему ее сердце бьется словно пойманная птичка? Почему одно прикосновение к влажной гладкой коже действует на нее как солнечная вспышка?

Рен поспешила закончить работу, смущенная собственными нескромными мыслями. Казалось, Киган был совершенно спокоен. Его глаза все еще были закрыты.

Похоже, он совсем не находит ее привлекательной. Был бы он так же спокоен, если бы знал, о чем она думает? Или эти мысли оттолкну ли бы его еще больше? У нее же был такой изъян. Немногие мужчины находят хромую женщину привлекательной.

Ну а он сам, так страшно обожженный? Может быть, он, как никто из людей, способен понять ее. Возможно, именно пережитая трагедия научила его тому, что душа человека, важнее внешности. А вдруг он сумеет разглядеть настоящую Рен Мэттьюс, понять, что она не тот скучный «синий чулок», которой видят все остальные? В ней родилась несбыточная надежда.

Не будь такой наивной, твердил Рен внутренний голос. Даже если так случится, Киган недостаточно хорошо тебя знает, он не может понять твою суть. И совершенно ясно, что, даже если не обращать внимания на хромоту, твоя внешность никак не тянет на десять баллов.

Моргнув, Рен поняла, что уставилась в пустое пространство, зажав в руке бритву. Она перевела взгляд и поняла, что Киган уже давно смотрит на нее.

Рен не могла оторвать глаз от его лица. И чем дольше она смотрела, тем сильнее ее притягивали к себе темные провалы его зрачков. Как Алиса в стране чудес, она падала и падала в бездонный колодец его глаз.

Казалось, эта связь никогда не разорвется.

Но страх оказался сильнее. Сильнее, чем все, что когда-нибудь испытывала Рен. Нет, она больше не боялась Кигана. Гораздо больше она боялась себя. Своего ответа на его невысказанный призыв, своих собственных чувств.

— Вот и всё, — воскликнула она. Повернувшись, Рен вылетела из комнаты так быстро, на сколько позволяло ей увечье.


Глава пятая

<p>Глава пятая</p>

Он должен уйти. Она боялась его. Ее паническое бегство окончательно убедило его в этом. И у нее была причина для страха. В ее доме поселился незнакомец, принеся с собой в ее тихий уютный мирок только беспокойство и неприятности.

Уйти.

Кроме того, у него были и другие причины для ухода. Оставаясь в этом теплом и гостеприимном доме, он расслабится, а ему нужно быть жестким и целеустремленным, чтобы добиться своей цели. У него не должно быть никаких чувств, кроме жажды мести.

Время пришло.

Где его одежда? Киган оглядел комнату. Деревянные полы покрыты домоткаными половичка ми. Старинная лампа «Тиффани» стояла на столике возле кровати. Дом Рен напоминал ему маленькую ферму его дедушки и бабушки, затерянную в лесах Висконсина. Их дом был таким же уютным, наполненным радостным детским смехом. До при хода в дом Рен Киган не вспоминал об этом много лет. Он глубоко вздохнул. Летние месяцы, про веденные в доме дедушки, были лучшим временем его детства.

Но Киган и не хотел об этом вспоминать. Такие воспоминания только усугубляли чувство потери. Только оглядывая окружающий мир холодным отстраненным взглядом, можно было смириться с ужасной болью, которую Киган испытывал постоянно. В его жизни нет больше места нежности. Больше никогда не будет.

Он увидел, что джинсы и рубашка аккуратно повешены на спинке кресла. Его потрепанная сумка и шляпа примостились на сиденье рядом с курткой. Потом Киган увидел носки ботинок, выглядывающие из-под края белоснежной простыни, свесившейся с кровати.

Все на месте, сдано согласно описи, подумал Киган, кроме «магнума».

Возможно, Рен и отдаст ему пистолет, если он хорошо попросит ее. Если она откажется… Кигану не хотелось даже думать о том, что придется где-то добывать другой.

Проведя рукой по чисто выбритому лицу, он вспомнил нежные прикосновения Рен, когда она водила по его щекам бритвой. Почему же он постоянно об этом думает? Все его мысли должны быть сосредоточены на единственной цели, а не на тонких пальчиках Рен Мэттьюс, пробегающих по его лицу.

Соберись, Уинслоу, мысленно скомандовал он, но душа и тело отказывались повиноваться приказу. Сматывайся отсюда, пока эта женщина не завладела твоими мыслями настолько, что ты уже не сможешь выбраться с этой фермы.

Да. Именно этого Киган и боялся. Именно по этому ему надо было срочно уходить. Он не мог позволить себе чувствовать к Рен ничего, кроме благодарности.

Опираясь обеими руками о спинку кресла, Киган встал. Это движение стоило ему многих сил. Одеяло, которым укрыла его Рен, сползло на пол, но он даже не наклонился, чтобы поднять его.

Тяжело дыша, он пошатнулся. Голова кружилась.

Теперь потихоньку.

Медленно, шаг за шагом, Киган обошел кровать. Всего несколько метров показались ему целыми милями.

Ты сможешь. Тебе надо отсюда выбраться. Нельзя дать Хеллеру снова уйти. Только не на этот раз. Ведь теперь он совсем близко. Внутренний голос, звучавший в его голове, вливал новые силы в его ослабевшее тело.

Несколько минут он сидел на краешке кровати и отдыхал. А потом начал одеваться.

Он выглянул в окно. Было уже гораздо темнее, чем он ожидал, и по оконному стеклу снова дробно застучал град.

Черт побери, как некстати.

Откуда-то снова накатила боль, сжав его легкие и не давая дышать.

Ну же, слабак, поднимайся. Перестань жалеть себя и берись за дело!

У него есть дело. Он должен наказать негодяя.

Киган потянулся за рубашкой. Она была чистой и пахла мылом. Рен. Она постирала и погладила его одежду, пока он спал.

Его охватило чувство вины. Рен Мэттьюс не заслуживала, чтобы ее хоть как-то задели жестокость и несправедливость жизни, олицетворением которой был Киган Уинслоу. Он был переполнен злом и жаждой мести. Он считал месть достойным делом. Кроме того, он не мог рассчитывать на правосудие. Око за око. Именно так считал его отец. И когда Киган думал о том, что Хеллер сделал с его семьей, в его душе загорался пожар ярости, наполнявшей его силой и желанием разрушать.

А как же прощение? Христианское милосердие? — спрашивала его совесть. Ведь Мэгги хотела бы, чтобы ты простил.

Мэгги, мягкий, нежный человечек. Они были очень странной парой — милосердная защитница природы и животных и по-армейски строгий полицейский. Она окружила его неведомой ему до тех пор заботой и подарила чудесную дочку, а он помогал ей видеть мир не только в розовых тонах. Мэгги часто говорила, что он должен снова жениться, если с ней что-нибудь случится. Но Киган даже думать об этом не мог. И до встречи с Рен Мэттьюс он находил всех других женщин совершенно неинтересными. Сейчас же, как ни странно Кигану было это сознавать, в присутствии Рен у него возникало непонятное ощущение близости.

И этого ощущения следовало избегать. Если не ради себя, то ради Рен.

Да, Мэгги бы простила. И точно так же простила бы Рен Мэттьюс. Простила бы любого, кто причинил ей вред. Эти женщины были слишком нежны, слишком заботливы, слишком чувствительны к страданиям других. А Киган Уинслоу был устроен совсем не так.

Что произошло, то произошло. Мэгги и Кетти ушли навсегда. И месть не вернет их назад, зато вполне может разрушить для тебя всякую надежд на новую любовь, говорило сердце Кигана.

Может быть, и так, но будет совсем непросто заглушить клокочущую ненависть, бывшую его верное спутницей последние восемнадцать месяцев.

Прости!

Нет! Он едва не выкрикнул это вслух. Он не сможет, не захочет простить. В его сердце не было места прощению. Это для слабых. Для Кигана не было бы большего наслаждения, чем посмотреть в глаза Хеллеру, когда он будет молить о пощаде.

Киган сжал зубы и саркастически улыбнулся. Да. Он полон желания мстить, все остальное неважно.

Натягивая через голову рубашку, он сел на постель и прислушался, чувствуя, как воздух с шумом входит и выходит из его легких. Наверняка он заработал пневмонию. По крайней мере, бронхит Но такие мелочи не могли отвлечь его от цели.

Давай же, сказал себе Киган. Ты можешь. Хеллер здесь, совсем рядом. Ты знаешь, что у него е этих краях есть семья. Ты никогда еще не был так близко от него. Сейчас нельзя останавливаться.

На данный момент все, что ему требовалось, — это карта и телефонный справочник. Оглядев комнату, Киган увидел небольшой черный аппарат, под которым примостилась не слишком объемистая телефонная книга. Пройдя через комнату, он взял ее и открыл на букве «X». И тут же его взгляд наткнулся на имя — Джим Хеллер.

Его пальцы дрожали от злобы и ненависти, когда он искал адрес. Вот и он: Фарм-роуд, 132. Как далеко это от дома Рен? Ему не хотелось спрашивать у нее дорогу. Чем меньше она знает о нем и его целях, тем лучше. Надо просто попросить карту.

Он надел джинсы и снова остановился передохнуть. За окном была почти чернильная темно та. Поднялся ветер, качая ветви деревьев и свистя в щелях и трубе.

Но что с того? Надо двигаться.

Нагнувшись, Киган долго шарил под кроватью, пока не нащупал ботинки. Они были вычищены и отполированы до блеска. Снова Рен.

Грудь его сжало странное чувство. Ему это не понравилось. Не нравилась забота о нем: то, что Рен наводила блеск на его туфли, стирала ему одежду, сбивала жар, брила его, в конце концов. Надо было как можно скорее покинуть это место, иначе это причинит боль им обоим.

Он зажал в руке ботинки и вздернул голову. По шее прошел спазм. Комната завертелась. Ко лени подогнулись, и Киган растянулся на полу.

Черт!

Неважно, насколько сильно его желание сбежать отсюда, ему придется взглянуть правде в глаза. Он слишком слаб, и ему придется остаться, пока силы не вернутся, хотя бы частично. Остаться под опекой добросердечной женщины, которая не побоялась взять на себя заботу о такой темной личности, как он, Киган Уинслоу.

— Киган?

Рен нерешительно постучала в дверь. Она несла поднос с тарелкой куриного супа и большой кружкой молока. Если бы не забота о здоровье пациента, Рен обходила бы эту комнату стороной и он был бы предоставлен самому себе. Но, рассуждая здраво, она просто не могла так поступить. Хотел Киган признавать свою слабость или нет, этот человек в ней нуждался. Рен и так оттягивала тот момент, когда ей придется вернуться.

— С вами все в порядке?

Не получив ответа, Рен забеспокоилась.

— Мистер Уинслоу? — Она сжала ручку двери и приоткрыла ее, заглядывая в узенькую щелку. Петли скрипнули. В комнате было темно. Рен нашарила выключатель и зажгла свет.

Она нашла его лежащим на полу. Он был полностью одет. Глаза открыты, но невидяще смотрят в потолок.

— О, Боже всемогущий! — воскликнула она, быстро входя в комнату и ставя поднос на столик. Неужели он снова упал? — Что случилось?

— Со мной все в порядке. — Киган отмахнулся от ее заботливых рук.

— Почему вы встали с постели? И зачем оделись? — Рен стояла над Киганом, глубоко засунув руки в карманы передника. Несмотря на его грубость, Рен не могла успокоиться. Надо было убедиться, что ее непоседливый больной ориентируется во времени и пространстве. Та шишка, что красовалась на его затылке, могла иметь серьезные последствия.

Это все ее вина. Не надо было оставлять Кигана одного: он не мог возвращаться в кровать без посторонней помощи. Надо было забыть о своих чувствах, спрятать их подальше и остаться со своим подопечным. А вместо этого она позорно сбежала, напуганная своими эмоциями, стоило ей притронуться к этому опасному незнакомцу. Что же в нем было такого, что взывало к ее плотскому началу, и как же ей скрыть свою реакцию?

— Как вас зовут? — спросила она требовательно.

— Я знаю, кто я, — раздраженно проговорил Киган.

— Тогда скажите мне.

Он приподнялся на локте и окинул ее взглядом.

— Киган Уинслоу.

— Откуда вы?

— Ниоткуда. Мой отец — военный.

— Не слишком точная информация.

— Что вы от меня хотите?

Злость, прозвучавшая в его словах, задела ее. Она же просто беспокоилась о нем. Ее губы задрожали.

— Ладно. Вы не обязаны отвечать.

— Простите, — извинился Киган. — Боюсь, я не слишком хороший пациент. Ненавижу быть беспомощным.

— Все в порядке. — Рен незаметно сморгнула слезы, скопившиеся в уголках глаз. С чего это она стала такой чувствительной?

— Чикаго, — неожиданно произнес он.

— Что?

— Я из Чикаго.

— Я так и подумала. Вас выдает акцент.

— Из вас вышел бы неплохой детектив. Да. Точно.

Он бы так не сказал, если бы понял, что она неспособна распознать мошенника.

— Какой сегодня день? — спросила Рен, снова переводя разговор в безопасное русло медицины.

— Вообще-то, я давно не заглядывал в календарь, но это никак не связано с сотрясением мозга.

— Сегодня — канун сочельника, — проинформировала она. — Двадцать третье декабря.

— Вот как.

— Так зачем вы встали?

— Я хотел одеться, а потом почувствовал слабость. И подумал, что лучше будет немного отлежаться на полу.

Рен осуждающе поцокала языком и вздохнула.

— Скажите, ради бога, почему вы не остались в постели?

— Мне пора уходить.

— Вы еще слишком слабы. Температура только-только спала. Путешествовать в такую погоду — не лучшее решение.

— Я так и понял. — Его тон был холоден и насмешлив.

— Может быть, эта идея — последствия жара и лихорадки, — поддразнила Рен Кигана.

— Я не могу торчать здесь вечно. У меня есть дело, которое не терпит отлагательства.

— Мистер Уинслоу, вы очень упрямый человек.

Она посмотрела на него, их взгляды снова встретились. Рен вздрогнула и отвела глаза. То, что она увидела в темных глубинах его глаз, вы звало у нее холодную дрожь.

— Мне это не раз говорили.

Интересно кто? — подумала Рен. Его жена? Не его ли упрямство послужило причиной их ссоры? Она снова начала гадать, разведен он или вдовец.

— А суп пахнет очень аппетитно. — Киган сел и с интересом посмотрел на тарелку.

— Рада слышать, что к вам вернулся аппетит. — Рен улыбнулась, довольная, что пациент, видимо, идет на поправку.

Но он не улыбнулся ей в ответ. И она вдруг почувствовала, что ведет себя глупо.

— Вам надо лечь.

Он ухватился за ее руку и позволил Рен поднять его на ноги. Она пыталась не думать о том, что его сильная, загрубевшая ладонь крепко сжимает ее руку. И старалась подавить сложные чувства, обуревавшие ее смятенную душу, предупреждая ее, что надо быть настороже.

Мужчина стоял, большой и высокий, словно башня. Киган посмотрел вниз. Рен подняла глаза, чтобы убедиться, что он твердо стоит на ногах, но потеряла всю свою уверенность и спокойствие, увидев в его глазах что-то горячее и сверкающее. Его взгляд упал на ее губы. Она с ужасом подумала, какие мысли сейчас владеют им. И уж конечно, он не хотел ее поцеловать

Он передвинулся ближе.

Нет. Она этого не вынесет. Рен поспешно от вернулась, прежде чем стало ясно, в самом ли деле он хотел поцеловать ее или всему виной головокружение и ей просто померещилось.

— Вот так, — сказала она, жалко улыбнувшись. — Садитесь.

Киган откинулся на подушки. Вот и хорошо. Ей точно померещилось. Какое-то временное помешательство. Конечно, он не собирался ее целовать. Было бы очень глупо так думать. И было страшно думать о том, как хотела она этого поце луя. Почувствовать прикосновение этих обветренных губ…

Вспомни о Блейне, вспомни о Блейне, твердила она себе. Однажды ты уже была уверена, что этот мужчина — для тебя. Посмотри, что из этого вышло.

Господи, о чем она думает? Она же не мечтает о серьезных отношениях с Киганом Уинслоу? Он же в ее жизни только случайность. Он уйдет, как только к нему вернутся силы. Кроме того, Рен ничего о нем не знает. И все же нельзя было не обращать внимания на тот странный теплый комок, который возникал у нее где-то в области солнечного сплетения каждый раз, когда она смотрела на Кигана.

Что ж, это только жалость, Рен. Жалость, и ничего больше. Он несчастный и одинокий человек, и ему удалось задеть в твоей душе некоторые струны. Не надо смешивать сочувствие с влечением, сказала она себе.

— Спасибо, — сказал Киган и взял поднос. Рен часто заморгала, внезапно придя в себя.

— Ой…

Она смутилась. На какую-то секунду он почувствовал страстное желание поцеловать теплые губы Рен, впиться в них долгим, глубоким поцелуем. Но Киган ничем не показывал своего смятения, в то время как Рен залилась краской. В этот момент он забыл обо всем: о своих ожогах и страданиях, о Мэгги и Кетти, даже о своей ненависти к Хеллеру. Для него существовали только ясные, лучистые глаза Рен, только ее нежные губы…

Щемящее чувство исчезло, и Киган сразу почувствовал себя предателем. Он виновато опустил глаза и уставился в тарелку, где в бульоне плавали кусочки цыпленка, морковки, сельдерея и колечки лука, смешанные с тонкой вермишелью. Над белой фарфоровой тарелкой все еще легким облачком поднимался пар. Кроме супа, на подносе сто яла высокая кружка с молоком и роза в крошечной вазочке. Киган сжал губы в жесткую линию. Его Мэгги любила добавлять такие вот милые мелкие детали к их трапезам. Свечи и цветы, не громкая музыка — все это делало их дом еще более уютным. Может быть, именно этим его привлекает Рен Мэттьюс? Потому что напоминает ему любимую жену, потерянную навсегда?

— Что это такое? — тихо спросил Киган, дотрагиваясь до розы.

— Просто кусочек шелка. Я делаю их сама и подумала, что цветок вас порадует.

Он был неожиданно тронут таким простым жестом. Что-то теплое и нежное шевельнулось в его сердце. Киган на мгновение закрыл глаза и отвернулся.

— Если вы не возражаете, — попросил он вежливо, стараясь говорить как можно более сухо, — я хотел бы пообедать в одиночестве.

— А, понятно.

В ее голосе Кигану послышалась обида, но он не отважился поднять глаза на свою благодетельницу. Ему не хотелось поощрять ее чрезмерную заботу или то нежное чувство, которое росло в нем самом. Этот день был очень длинным, и Киган ужасно вымотался. Удар головой тоже не мог пройти бесследно. Этим вполне можно было объяснить его вдруг вспыхнувшую эмоциональность.

— Я не привык к обществу, — сказал он, что бы как-то оправдать свою просьбу.

— Конечно. Я понимаю. Мне тоже не по душе компания.

Высоко подняв подбородок, она, хромая, вы шла из комнаты, и Киган почувствовал себя подлецом. Черт, почему он жалеет эту девчонку? Ему же нет до нее никакого дела. У него и так проблем хоть отбавляй.

Ну и скотина же ты, подумал Уинслоу. Но он предпочел не услышать голоса совести, потому что так лучше для всех: и для него, и для Рен. Тем более что его охватило странное чувство: ведь она может в него влюбиться, влюбиться в человека, который задумал убийство.


* * *

Ты ошибаешься, Рен. Он и не думал тебя целовать. Ты ему даже ни капельки не нравишься. Но это и к лучшему. Рен скребла на кухне кастрюлю.

Час назад она на цыпочках прокралась обратно в комнату Кигана и забрала поднос. Он лежал на кровати с закрытыми глазами, но Рен чувствовала, что он только притворяется спящим. Ладно, если так ему легче…

Может быть, к завтрашнему дню погода сжалится над ней и улучшится. Тогда можно будет вырваться из дома и как-то отвлечься от тех странных и пугающих ощущений, которые возни кают в ней в присутствии Кигана Уинслоу.

Пироги, которые она испекла для своих знакомых, лежали на столе, упакованные в красные пластиковые пакеты, перевязанные зелеными лен точками. Было грустно думать, что ей не удастся вручить подарки, над которыми она так трудилась. Но еще грустнее была возможность застрять на Рождество здесь, да еще с таким гостем.

Рен взглянула на часы. Восемь вечера. Вытерев руки, она включила радио и скрестила пальцы — на счастье. Пусть новости будут хорошими.

Пожалуйста, пусть выглянет солнце, и завтра будет прекрасный день, помолилась про себя Рен.

Последние аккорды рождественского гимна «Ночь тиха» разносились по кухне. Она прошла в гостиную и подбросила в камин еще одно полено. Выглянув на крыльцо, Рен посмотрела на свою жалкую елку. Елка казалась такой же одинокой, как и сама Рен. С этим надо было что-то делать. Мигающие огоньками гирлянды, цепочки из цветной бумаги и попкорна, разноцветные шарики…

Рен провела рукой по волосам и вспомнила далекие рождественские дни, проведенные с мамой и папой. Когда тетя Тобби и дядя Рей, и их дети Луи, Джин и Карен жили совсем неподалеку. До того как произошла авария. До того как дядю Рея перевели работать в Саудовскую Аравию.

Тогда их дом звенел от шуток и смеха. Закаты вались вечеринки с множеством гостей. Они води ли хороводы, пили яблочный сидр и горячий шоколад. Тогда мама пекла разные пироги и кексы, которые, выстроившись в ряд, остывали на подоконнике. Веселый дядя Рей одевался Санта-Клаусом, а тетя Тобби с воодушевлением помогала ему в роли маленького эльфа. Папа вслух читал рождественские истории, а мама развешивала на камине носки. Никто из них не подозревал, какая трагедия их ожидает.

Рен сжала кулаки, чтобы не расплакаться. За чем, зачем она принесла домой эту нелепую елку? Неужели она верила, что это жалкое дерево заполнит пустоту в ее сердце?

— Хорошие новости для любителей холодного и снежного Рождества, — сообщил Рен голос диктора. — Ледяная корка остается на земле, температура упорно продолжает держаться на очень низкой отметке. Ожидается легкое потепление, но к завтрашнему вечеру пройдет плотный густой снегопад. Для большинства жителей Техаса это Рождество запомнится на всю жизнь. Такой холодной и ветреной погоды они, скорее всего, больше не увидят. Так что пусть те из вас, кто планировал какое-нибудь путешествие, снова сядут к камину и отдыхают. Лучше уж наслаждаться снегопадом из окна теплого дома.

Услышав прогноз, Рен тихо застонала. О, нет. Конечно, ребенком она молилась о снеге на Рождество. Но тогда Бог редко выполнял ее просьбу. Зато сейчас, когда ей совершенно не хотелось это го, он, похоже, решил порадовать ее, наконец вы полнив детское желание. И заодно запер ее в доме вместе с Киганом Уинслоу.

Упрямо тряхнув головой, Рен скрестила на груди руки. Что же теперь делать? Она не может попросить его уйти. Он болен, а погода становится все хуже.

Так, если он остается с ней на Рождество, то ему непременно нужен подарок. Что же ему подарить? Рен коснулась указательным пальцем губ, обдумывая возникшую проблему. Можно связать ему свитер.

За два дня?

Это было вполне возможно. Если начать прямо сейчас и поработать часть ночи. Все равно она не сможет заснуть, когда за стеной в соседней спальне спит Киган Уинслоу.

Почему бы и нет? Рождество — такой праздник, когда обязательно нужны подарки. В это время никому нельзя оставаться одному, нельзя грустить. По крайней мере в этом году Киган и она будут вместе на Рождество.

В ней снова проснулся угасший было энтузиазм. Да. Поднявшись на ноги, Рен поспешила в холл, чтобы найти шерсть и побыстрее начать вязание. Может быть, она даже успеет связать шарф к свитеру.

Она уже шла в свою комнату за рукоделием, как вдруг ее остановил странный звук. Рен замерла и прислушалась, наклонил голову.

Что бы это могло быть?

Звук был очень странным, приглушенным и сдавленным. Рен стояла очень тихо и неподвижно, едва осмеливаясь дышать и вслушиваясь снова и снова.

Вот он опять. Звук сдерживаемого рыдания.

Дверь была слегка приоткрыта. Рен подкралась поближе и осторожно, кончиками пальцев, приоткрыла ее еще на дюйм. Остановилась на пороге, вглядываясь в темноту внутри комнаты.

Она увидела сидящего на краешке кровати Кигана. Голова опущена на грудь, плечи поникли — во площенная фигура отчаяния. Сердце Рен сжалось.

Она не верила своим глазам. Этот сильный, молчаливый мужчина плачет?!

В смятении Рен сморгнула слезы с ресниц. Сколько ночей провела она сама в слезах, одинокая и всеми покинутая, глубоко несчастная? Но она никак не ожидала слез у такого человека, как Киган. У человека, у которого был заряженный пистолет и который никому не верил.

Рен подумала, что таким его сделали обстоятельства, о которых она могла лишь догадываться. И они же заставили его плакать.

Не так давно она верила, что броня, которую он создал вокруг себя, настолько тверда и непробиваема, что он никогда не позволит себе проявлять свои чувства так открыто, эмоционально. Рен, скорее, ожидала от него циничного отношения к жизни и сомневалась, что он способен чувствовать так глубоко.

Рен понимала, что лучше сейчас оставить его одного, и тихо попятилась назад. Ей было ясно, что Киган, скорее всего, будет стыдиться собственной слабости и сердиться за то, что Рен была ее невольным свидетелем.

Сдерживая дыхание, девушка прошла назад через холл и, вздохнув, села за вязальную машину.

Оказывается, рядом с ней был человек еще более несчастный, чем она. Кто-то, кто нуждался в добро те и заботе, но боялся попросить об этом. И боль его была столь сильной, что разрывала сердце Рен.

Надо что-нибудь для него сделать. Нельзя же просто смотреть, как он страдает, даже не пытаясь помочь. Впрочем, в ее силах сделать для него счастливым хотя бы это Рождество. Показать, что не все еще потеряно. И неважно, что было в прошлом, — жизнь продолжается.

Наступило такое время, когда Рен должна была перестать жалеть себя и начать делать что-то для других. Может быть, это Господь послал ей Кигана Уинслоу и этот ледяной шторм, чтобы удержать его здесь.

Решив так, Рен вздернула подбородок и начала строить планы…


Глава шестая

<p>Глава шестая</p>

— К чему столько хлопот, — заметил Киган. — Мне совершенно безразлично, что завтра Рождество.

— Ну, теперь уже поздно что-то менять!

— Ты бы не стала так стараться, будь ты одна. — Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, не стала бы, — легко согласилась Рен. — Но в этом году я не одна.

Киган скрестил на груди руки, сощурил глаза и внимательно посмотрел на нее. Что на нее нашло? Куда подевалась та тихая, робкая женщина, с которой он встретился пару дней назад? Вместо нее теперь по дому носился веселый маленький эльф, вроде тех, что помогают Санта-Клаусу. У них еще такие смешные красные леггинсы, зеленые туники и черные ботинки. Весьма соблазнительный наряд. Вспыхнувшее некстати желание заставило Кигана смутиться и быстро отвести глаза.

Большая картонная коробка с надписью: «Рождественская чепуха» лежала посреди комнаты пря мо на полу. Рен доставала оттуда яркие красные гирлянды и развешивала их над камином. Над дверями по традиции были прикреплены веточки омелы. В воздухе витал аромат печеных яблок. Елка горела и переливалась огоньками под ярким утренним солнышком.

Когда же она встала? — изумился Киган. С лампы на него смотрел игрушечный северный олень, а на столе мягко покачивался под веселую мелодию краснощекий Санта-Клаус, приветственно машущий рукой. Композиции с еловыми ветками и шишками украшали двери. Рен, должно быть, хлопотала всю ночь.

Он чувствовал себя неловко, поняв, сколько трудов положила она, чтобы произвести на него впечатление. Он смотрел в окно на мерзлую землю.

— Я приготовила печеные яблоки, сосиски и овсянку.

Рен приколола к одежде колокольчики, которые нежно позвякивали при каждом ее движении. Улыбка необычайно красила ее лицо.

Киган с раздражением прогнал такие мысли. Ему совершенно не хотелось восхищаться этой женщиной.

Рен беспечно болтала о погоде, коровах, ценах на рынке. Киган сидел молча, не поддерживая разговор. Чем больше он будет разговаривать с ней, тем больше будет похоже, что они связаны какими-то узами. Уж лучше держать рот на замке, и оборона должна быть наготове. Скоро он уйдет. Может быть, даже сегодня.

— Этим утром вы выглядите гораздо лучше, — произнесла она. — Как вы себя чувствуете, Киган?

— Спасибо, неплохо, — неохотно ответил он.

Вчера ночью, выплакавшись, он провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений. Было большим облегчением вот так расслабиться на ми нуту и позволить себе отбросить осторожность. Киган не знал, случилось это оттого, что он дошел до крайнего изнеможения, или на него так действовало присутствие Рен, но эти слезы словно очистили его. Впервые с той ужасной ночи, когда он потерял Мэгги и Кетти, Киган плакал. Именно здесь, на ферме, которая так напоминала ему о детстве, о бабушке и дедушке.

Но сейчас, при свете дня, Киган готов был снова надеть маску ледяного спокойствия, которая верно служила ему последние восемнадцать месяцев. Выслеживание Хеллера требовало абсолютного внимания. Ему нечего было дать этой женщине. У него не было для нее даже улыбки.

— У вас есть карта местности? — спросил он сухо, напоминая себе, что сейчас главное — разыскать ферму отца Хеллера.

— Минутку. — Рен подошла к старинному комоду в углу и пошарила по ящикам. — Вот карта Техаса.

— А нет более подробной местной карты? — Рен нахмурилась.

— Должна быть. Подождите. — Вот. Нашла. — И протянула Кигану пожелтевший сверток.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — с этими словами Рен отправилась на кухню. Киган последовал за ней, и вдруг замер, потрясенно уставившись на стол. Стол был покрыт красно-зеленой скатертью. По середине была изображена прелестная евангельская сценка. Точно такой же скатертью Мэгги накрывала стол каждый год. Прижав руку к груди, Киган почувствовал, как болезненно и тревожно забилось сердце.

— Садитесь, — пригласила его к столу Рен. На негнущихся ногах он подошел и сел, не отрывая глаз от младенца Иисуса.

Рен порхала по кухне, расставляя тарелки.

— А вы не будете есть? — спросил он.

— Я уже поела.

Почему его охватило разочарование, когда она отказалась сидеть рядом с ним? Киган вилкой ковырял яблоко, сочащееся сиропом и маслом.

Поев, он начал изучать карту и обнаружил, что ферма Рен расположена на Фарм-роуд, 132. Головокружение несколько испортило его радость. Судя по карте, до жилища господина Хеллера оставалось не многим более двух миль. Возбужденный и обрадованный, он засунул карту в карман и отодвинул тарелку. Ему надо было выйти на улицу, на свежий воздух. Подышать и выработать план дальнейших действий.

— Вы уже подоили коров? — спросил он у Рен.

— Нет, пока нет. — Она покачала головой. — Как раз собиралась.

— Позвольте мне, — предложил Киган в поисках предлога, позволяющего ему выйти из дома, отгородиться от праздничной атмосферы, которую создала Рен. Это было для него слишком. Слишком радостно, празднично. Переполняющий ее энтузиазм — не для него. Слишком уж похоже на Мэгги.

— Вы уверены, что сможете? — усомнилась она. — Ведь еще вчера у вас была высокая температура.

Ее забота заставляло Кигана нервничать. Он даже предпочел бы, чтобы Рен его боялась. Он не хотел ее опеки, как не хотел и сам о ней заботиться и беспокоиться.

Ее каштановые, с бронзовым отливом волосы рассыпались по плечам свободными волнами. Киган не мог оторвать взгляда от ее маленьких ушек и точеного носика.

— Со мной все в порядке, — сказал он угрюмо, вставая и отодвигая стул.

— Подождите, — попросила Рен. — Возьмите пальто моего отца. Оно теплее вашей куртки.

Киган подождал, пока она вернется с теплым и тяжелым пальто и парой перчаток с начесом. Он влез в пальто и натянул перчатки.

— Вот так-то лучше, — сказала она, снимая с его плеча невидимую пылинку.

Он замер от этого жеста, но Рен, кажется, не заметила его реакции.

— Будьте осторожны, — предупредила она. — Ступеньки обледенели.

Кивнув, Киган поспешно отодвинулся от Рен. Он не хотел признаваться себе, что ее прикосновение зажгло в нем новые чувства. Как не хотел и думать о том, что, несмотря на все его сопротивление, эта женщина будоражит его на каком-то очень глубоком, потаенном уровне. Его пребывание на этой ферме временное. И не надо поощрять ее ни в коем случае. Кигану никоим образом не хотелось причинять ей боль.

Но он все же сделал ошибку — обернулся и взглянул на Рен последний раз. Она смотрела на него, и на ее бледном, нежном личике застыло грустное выражение. Киган сжал челюсти. Его угрюмость убила всю радость ее рождественских приготовлений.

Промямлив слова благодарности за завтрак, он повернулся и вышел из кухни, со стуком за крыв за собой дверь. Странно, но этот деревянный барьер показался ему слишком тонким, что бы отгородиться от Рен и ее разочарования. Он предпочел бы что-то более прочное между собой и Рен Мэттьюс. Например, необъятную пропасть Большого каньона.


* * *

Рен выкинула остатки завтрака Кигана в мусорное ведро, боясь расплакаться. Господи, ну почему ей так плохо? Просто потому, что он едва притронулся к еде? Но ведь это совсем не означает, что он не оценил ее талантов хозяйки. Просто Киган был не голоден.

Она не спала всю ночь, вязала ему свитер, потом готовила завтрак, а он к нему едва притронулся…

Грудь Рен горела, ее душили слезы. Надо покончить с такой чувствительностью. Ведь Киган вовсе не отталкивал ее. Кроме того, почему это она должна беспокоиться о том, что думает о ней какой-то Киган Уинслоу?

Потому, что я хочу ему помочь, ответила себе Рен.

И поняла, что это правда. Долгое время ее занимали только собственные проблемы. Было гораздо проще жить в своем собственном замкнутом мирке, отгородиться от людей и жить отшельницей, чем преодолеть свои страхи и начать жизнь заново.

Киган Уинслоу заставил ее понять, что настало время отбросить жалость к себе и сосредоточиться на ком-то другом. За одно это она должна быть ему благодарна.

Конечно, Рен страдала. Она потеряла родителей и получила увечье на всю жизнь. А потом ее обманул заезжий проходимец. Но сейчас это было уже не так важно. Ей уже двадцать девять лет. Если она не перестанет себя жалеть сейчас, то когда же? Единственный путь к преодолению ее страхов — отбросить прошлое и жить настоящим. Она провела десять лет, жалея себя. Довольно.

Рен опустила руки в мыльную воду мойки и выглянула в окно. Она задумчиво смотрела на по крытую снегом и льдом землю во дворе. На про водах сидела парочка воробьев. Иней посеребрил ветви деревьев, а из-под снега кое-где пробивались ломкие стебельки замерзшей травы.

В конце концов Рен решила посвятить все ближайшее время подготовке к Рождеству.

Будет весело. Больше, чем просто весело, — чудесно. В ней росло позабытое радостное возбуждение. Да, она сделает праздник совершенно особенным для этого замерзшего душой незнакомца, который так нуждается в теплоте и заботе.

Но реакция Кигана на все ее усилия несколько разочаровывала и охлаждала ее пыл. Впрочем, чего она ожидала? Что он внезапно сбросит свою маску отчуждения и пустится в пляс? Или поприветствует ее бурными аплодисментами?

Глупая женщина, прошептала себе под нос Рен. Она перестаралась. Нельзя заставлять радоваться насильно.

Но она не должна сдаваться. Если уж кто и нуждается в рождественском чуде, то это Киган Уинслоу. Рен не знала его истории, не могла понять его страданий и боли, но та фотография, которая выпала из его рюкзака, и страшный шрам позволяли о кое о чем догадываться.

Рен сложила намыленные ладони. Она не знала точно, о чем будет молиться, но слова сами рвались наружу.

— Милый Боже, — произнесла она. — Пожалуйста, выведи Кигана из тьмы к свету.

И именно эти слова как нельзя лучше вы разили ее желания. Рен сразу почувствовала себя легче. Она не могла сказать, что с ней происходит, но впервые за долгие годы в ее сердце затеплился огонек надежды.


* * *

Быстро спускаясь по лестнице, Киган глубоко вздохнул. Морозный воздух обжег ему легкие. Но Киган только приветствовал боль, с легким сердцем принимая ее как наказание. Он должен был помнить о том, кто он такой и зачем появился в этом маленьком техасском поселке. Пока Хеллер не будет мертв или за решеткой, он не успокоится. И не сможет позволить себе провести канун Рождества в компании прелестной молодой женщины. Позволить себе такую роскошь будет прямым предательством Мэгги. Гибель его жены должна быть отмщена. И пока он не достигнет этой главной цели, остальная жизнь для него закрыта.

Самым страшным в Рен Мэттьюс было то, что она заставила его снова обрести надежду. До встречи с ней он думал, что все надежды его умерли вместе с женой и дочкой. И то неясное чувство, что начало зарождаться в самой глубине сердца, одно временно пугало и беспокоило Кигана.

— Тебе надо сосредоточиться, — пробормотал он. Дыхание вырывалось изо рта клубами белого пара. — Подумай о Хеллере.

Он знал, что этот человек где-то здесь, поблизости. Может быть, он приехал домой в отпуск. Хотя Хеллер и его брат выросли в южном Чикаго, оба родились в Техасе. И отец Коннора все еще жил в Стефенвилле, недалеко от фермы Рен. По этому Киган считал, что Хеллер уже почти у него в руках. Так близко он не подбирался к своему врагу еще ни разу за последние полгода. И все же сейчас он не в силах был что-либо сделать. Но это сейчас. Пока. А когда погода улучшится, восстановятся силы. Киган мог рассчитывать, что ураган и Хеллера заставил сидеть дома и не высовываться.

Хеллер был слишком осторожен. Он уже не раз ускользал из-под носа своего преследователя. Киган решил сделать все, чтобы на этот раз Хеллер не ушел. Теперь ему нужен был только разработанный план. Надо как-то выманить Хеллера из его убежища.

Покачав головой, Киган толкнул дверь сарая. Коровы встретили его дружным мычанием, выражая недовольство. Только часть из них лежала на соломе и мирно жевала жвачку.

Большинство нагревателей отключилось. Киган решил заняться этим немедленно. Глаза его тем временем осматривали сарай. Он нуждался в ремонте. Доильные агрегаты были старыми, а деревянные стойла перекосились. Крыша протекала, и струйки воды стекали по стенам сарая, кое-где превращаясь в сосульки. Лампы, освещающие помещение, надо было перевесить. Да и пара ведер краски тоже не помешала бы.

С таким небольшим поголовьем Рен вряд ли могла рассчитывать на большую прибыль, решил он. Кигану стало тревожно при мысли, что бедняга мучительно пытается делать работу, которая ей не по силам.

Она просто недостаточно сильна физически для такого рода работы. И ей очень нужна по мощь.

Он удивился, почему Рен так старается сохранить эту ферму. Со всех точек зрения было гораздо разумнее продать ее, чем вкладывать большие деньги в поддержание жизни в явно захиревшем предприятии. Киган пожал плечами. Возможно, у нее такое хобби — молочная ферма. Впрочем, для хобби здесь явно набиралось слишком много работы.

Как же она живет, эта Рен Мэттьюс? Разве у него есть время беспокоиться о Рен? Ни к чему хорошему это не приведет.

С этой мыслью Киган вышел из сарая и обошел его кругом в поисках баллона с газом. Слава богу, что у нее было два баллона. Перетащить их в сарай и подключить к нагревателю займет со всем немного времени.

Все эти операции заняли у Кигана несколько минут. Уже собираясь обратно в дом, он заметил нечто встревожившее его.

Свежие следы. Они четко отпечатались на снегу.

Он осторожно подошел поближе.

Следы были от большого ботинка, по крайней мере сорок пятого размера.

Хеллер носит сорок пятый размер, подумал он. Тише, Уинслоу, не спеши. Не стоит делать поспешных выводов.

И все же факт был налицо.

Следы вели через двор и направлялись прямо к окну гостиной.

Очевидно, ночью здесь кто-то побывал. Кто-то очень любопытный.

Кигана охватила волна ярости. Кто-то шпионил за Рен. Но кто? И главное, зачем? Он по чувствовал что-то похожее на ревность при мысли, что этот неизвестный смотрел, как она украшает гостиную, пока сам Киган спал.

Может быть, у Рен есть тайный поклонник. Слишком застенчивый, чтобы заговорить с ней. Или еще хуже. Некто знающий, что она живет од на и совершенно беззащитна. Это тоже возможно.

Кулаки Кигана сжались сами собой от нарисованной его воображением картины. Он повернулся и прошел по следам до самого леса, где они почти терялись в снегу. Но черт его побери, если он не узнает, кому они принадлежат! Это самое малое, что он может сделать для Рен, желая убедиться в ее безопасности.

Пробираясь среди поваленных стволов и кустарника, Киган временами терял след, но продолжал искать его, пока снова не находил.

Он прошел уже с четверть мили, когда болезнь дала о себе знать. Ему пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание.

Через несколько минут он продолжил свой путь, но вскоре его ожидал новый подвох. На этот раз подвели ноги. Они стали какими-то ватными. Теперь перед ним встал выбор: продолжать идти по следу или вернуться и помочь Рен с дойкой. И то и другое ему было явно не под силу.

Ты не можешь оставить Рен одну, Уинслоу, всплыла в его голове настойчивая мысль. Что, если этот любопытный вернется и не ограничится подсматриванием в окно?

Ему тут же вспомнилось, что он уже однажды оставил женщину одну, когда не должен был это го делать. Теперь выбора просто не оставалось.

Сдерживая дыхание, он пошел обратно по своим же следам, пока не вышел к ферме.

Он скажет Рен, что она забыла про нагреватели и коровы на время остались без тепла, а потом примется за дойку. Он решил пока не говорить ей о странных следах. Не стоит пугать ее.

Киган вернулся к дому и, хотя постучал в дверь, не стал ждать ответа и сразу вошел. Кухня была пуста. Где же Рен? Но потом из гостиной послышалось пение, и все стало ясно.

Рен напевала «Рождественские колокольчики».

Киган улыбнулся. Мэгги никогда не отличалась хорошим слухом.

Тут его улыбка исчезла. Это не Мэгги! Надо помнить об этом. Да, определенное сходство было. Обе они были добрыми, заботливыми, милыми и нежными. Но там, где Мэгги полностью зависела от него, Рен шла своей дорогой и не нуждалась в помощи, ни на кого, кроме себя, не полагаясь. Живя одна в глуши, в одиночку ухаживая за животными, она была готова пустить в ход ружье, защищаясь от вторжения незваных гостей. Мэгги и Рен были сделаны из одного теста, но жизнь закалила Рен гораздо сильнее.

Киган снова улыбнулся, вспомнив, с каким серьезным выражением лица она пугала его своей крохотной винтовкой. Вспомнив об оружии, он невольно потянулся к наплечной кобуре и «магнуму», которых там не было. Вот так. Рен все же удалось его разоружить. И это было свидетельство ее мужества.

Он остановился в проходе, ведущем из кухни в гостиную. Рен не заметила, как он вошел, увлеченная собственным пением. Она покачивалась на верхней ступеньке стремянки, придвинутой к елке, прилаживая на ее верхушку белого с золотом ангела.

Скрестив руки на груди, Киган наблюдал за этим.

Она и сама выглядела как ангел. Легкие пряди ее волос, казалось, взлетали, лицо светилось мягкой улыбкой. Она не из тех женщин у которых нет отбоя от кавалеров. Зато у нее было замечательное качество: к таким женщинам можно прийти, когда тебе больно.

Прекрати сейчас же, Уинслоу, приказал себе Киган. Прекрати!

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он не мог, не должен был ни в чем исповедоваться этой женщине. Даже представить себе такую возможность было глупо. Он должен зализывать свои раны в одиночестве.

Рен встала на цыпочки и наконец водрузила фигурку на верхнюю ветку.

Осторожнее, прошептал про себя Киган.

Она, должно быть, почувствовала на себе его взгляд, потому что обернулась, широко улыбнулась и подняла руку в приветствии.

— Киган!

Ее глаза так и лучились радостью.

Она подалась вперед, перенося весь свой вес на уголок тонкой железной ступеньки.

И ступенька не выдержала.

Рот Рен округлился, как маленькая буква «о». Она уронила ангела. Он упал на пол и закатился под елку. Она попыталась удержать равновесие, но колени подогнулись.

Киган бросился к ней через комнату, протягивая руки.

— Ой, — вскрикнула Рен.

Лестница под ней закачалась и рухнула. Рен взмахнула руками в воздухе, словно собираясь лететь.

Киган успел подхватить ее, и она упала ему на руки, словно зрелое яблоко с дерева.

Он посмотрел на нее.

Рен подняла на него глаза, быстро и отрывисто дыша.

Его глаза расширились, он не мог оторвать от нее взгляда. Киган прижал ее к себе еще крепче, словно боясь, что она исчезнет.

Ее запах, кружащая голову смесь яблок, кардамона, лаванды и ванили, заставила сердце Кигана сладко замереть.

Ее губы были похожи на влажные от росы лепестки розы. Нежный цветок, всего в нескольких дюймах от его губ. Мягкие волосы ласкали его кожу, ее грудь прижата была к его груди. Руки Кигана обвивали ее спину и бедра.

Он не ожидал, что это объятие так сильно его взволнует. Киган смотрел в ее лицо, застигнутый врасплох. Она привлекала его, тянула к себе как сильный магнит.

Глаза Рен, широко распахнутые и доверчивые, пьянили его сильнее вина.

Она не должна ему доверять. Никогда! Мэгги доверилась ему, и погибла! Ему нечего предложить Рен Мэттьюс. И никому нечего предложить, кроме злости, ненависти и жажды мести.

Она протянула ему руку помощи, когда он в этом нуждался. Он был ей очень благодарен, и это все.

Но какая-то часть его отчаянно хотела, чтобы все было по-другому. Чтобы он был свободен и мог связать свою судьбу с ней. Просто смешно. Он был связан, скован. Крепкими цепями прикован к прошлому, и убийца его жены и ребенка будет наказан.

Даже если бы смог отказаться от преследования Хеллера, Киган не мог представить себе их совместной жизни с Рен. Рен была хрупким, нежным существом, свежим, как весна. Киган же был холоден и жесток, как зимние морозы. Она — воплощенная невинность, он — грех и грязь. Рен верила, что люди добры и честны; Киган знал, что это не так.

Неважно, насколько разными они были, не важно, что ему хорошо удавалось прятать расту щее чувство к ней… Что-то светлое проснулось в его душе, нежное и оттого уязвимое. И это пугало его даже больше, чем перспектива прожить оста ток жизни в тоске и одиночестве. Он хотел защитить ее.

И это желание более всего сдерживало Кигана. Как он может защитить Рен, когда не смог уберечь даже собственную семью?


Глава седьмая

<p>Глава седьмая</p>

— Меня уже можно отпустить, — прошептала Рен. Ее сердце билось, как крылышки ба бочки.

Киган смотрел мимо нее, словно видел какие-то отдаленные в пространстве и времени места. О чем же он думает? — гадала Рен. Борется ли он с тем же самым желанием, которое пылает в ее груди? И огонь этот можно потушить только поцелуем?

На ее щеках выступила краска. Какая же она дура! С чего она взяла, что Киган хоть немного разделяет эти ощущения.

— Не стоило вам карабкаться на эту стремянку. Она слишком неустойчивая, — упрекнул он ее, ничем не показывая, что его размышления полностью совпадали с тем, о чем думала она. — Почему вы не попросили меня повесить ангела на дерево?

— Но вы были заняты.

— Можно было подождать.

— Не думаю, что вы жаждете включиться во все эти новогодние приготовления. Он взглянул на нее.

— Я уже говорил, что мне безразличны праздники, но я не хотел бы, чтобы вы сломали себе шею.

Его темные волосы упали на лоб. На высоких скулах залегли тени. По телу Рен пробежала дрожь, она прижала руки к груди. Ее реакция на этого человека была абсурдна и необъяснима. Но она ничего не могла с собой поделать. Назовите это магией, химией или как угодно иначе, этот загадочный человек со шрамом на плече, заставлял ее кровь закипать. Ничего подобного она никогда раньше не испытывала.

Киган нагнулся, чтобы достать закатившегося под елку ангела, и стряхнул с ее юбки налипшие блестки. Он легко дотянулся до верхушки дерева и водрузил на нее игрушку.

— Я, пожалуй, вернусь и подою коров. Есть маленькая проблема.

— Проблема? — Рен поджала губы.

— Нагреватели в сарае отключились. Баллон с газом оказался пустым, так что я подключил но вый.

— О, боже мой! — вздохнула она. — Надо было заказать побольше газа, но на учительское жалованье не особенно разгуляешься.

— Вы еще и учительница? — Рен улыбнулась.

— Преподаю английский в старших классах. — Киган недовольно поморщился.

— Мой самый нелюбимый предмет. Я больше всего любил математику.

Но Рен не обиделась. Наоборот, ее обрадовало, что этот угрюмец хоть что-то сказал о себе.

— Боюсь, в математике я почти ничего не смыслю. А работаете вы в области, связанной с математикой? — спросила Рен, пытаясь закрепить успех.

Челюсти Кигана тут же сжались, и она пожалела о своей попытке. Она сама ненавидела, когда посторонние начинали ее расспрашивать. Надо было держать рот на замке и ничего у него не выпытывать.

— На данный момент я вообще нигде не работаю, — жестко произнес Киган.

Рен прикусила язык, чтобы не спросить, почему. Ведь она же и в самом деле не хочет узнать, замешан ли он в чем-то противозаконном.

— Я помогу вам с дойкой, — сказала она. — Только оденусь.

Она натянула плащ, и они вышли на улицу. Было уже не так холодно, как вчера. Ветер утих, и беспокойное мычание явственно доносилось из сарая.

Как заметила Рен, Киган быстро выздоравливал. Он шел на шаг впереди нее, как будто боялся, что она его обгонит. Стоило ли его винить? Она ведь хромала, значит, не могла идти так быстро. Киган постоянно бросал встревоженные взгляды на деревья. Что это с ним? — удивилась Рен.

Они вошли в сарай, перед их глазам предстал настоящий хаос.

Шедшая под самым потолком сарая труба для подачи воды была пробита. Вода мощным потоком хлестала на коров сверху и уже залила пол так, что Рен и Киган тут же утонули по щиколотку. Вода смешалась с соломой и навозом. Босси в ярости бодала головой стенку стойла; разлетались куски дерева. Рен стояла с открытым ртом, не зная, что делать.

— Где отключающий воду клапан? — спросил Киган, стараясь перекричать царящий кругом оглушающий шум.

Рен повернулась. Струя воды ударила ей прямо в лицо, и она упала.

Киган тут же оказался рядом и поднял ее.

— Все в порядке? — Он зачем-то начал ее отряхивать.

Она кивнула, дрожа больше от его прикосновений, чем от холодной воды, которая промочила насквозь ее плащ.

— Где клапан? — повторил он.

— Мы можем добраться до него с чердака.

Он взял ее за руку и повел через хаос погнувшихся труб. Даже через перчатки Рен согревало тепло его руки.

— Наверное, трубы лопнули вчера ночью, когда выключились обогреватели, — сказал Киган, пробираясь к лестнице. — А когда я подключил баллон и нагреватели включились, трубы разорвало.

— Господи, какой беспорядок!

— Не волнуйтесь, я помогу вам все убрать здесь. — Он взглянул на нее, и сердце Рен замерло. Ее борьба с собой была бесплодной: эти темные горящие глаза заставляли ее дрожать.

— Я так рада, что вы здесь, — сказала она. — Без вас это была бы просто катастрофа.

Он дошел до чердака, обернулся и протянул ей руку, чтобы помочь подняться.

— Как же вы справляетесь со всем одна?

— Так себе. До последнего времени один из моих учеников помогал мне после школы, но он сломал ногу, играя в футбол, и с тех пор я предоставлена самой себе.

Киган отпустил ее руку и начал осматривать трубы. Рен наблюдала за его движениями. Он шел легко. Неожиданно она поняла, что завидует ему. После аварии она не могла ходить свободно. И тем более грациозно.

Он быстро нашел и перекрыл нужный вентиль.

— Пойдемте, — позвал он.

Они вернулись в сарай, в котором стало заметно тише, хотя коровы и стояли мокрые, замерзшие и жалкие. Да, им предстоит не один час тяжелой работы.

Они посмотрели друг на друга.

— Веселого Рождества, — сказал он и улыбнулся.

Какая у него чудесная улыбка, мелькнуло у Рен в голове. Разорванные трубы, мокрые коровы, вода, залившая весь пол. Но его легкая улыбка, слегка приподнятые уголки губ, согрели ее изнутри, словно она сделала глоток тепла.

Она засмеялась.

— Вам смешно? У вас странное чувство юмора, мисс Мэттьюс. Вы знаете об этом? — Его глаза опасно блеснули. У Рен перехватило дыхание. Он выглядел точно таким, как на фотографии — мягким, жизнерадостным.

Они снова взглянули друг на друга, и Киган понял, что потерял над собой контроль. Он нахмурился.

— Где вы держите инструменты?

— На сеновале. Я покажу.

Рен загляделась на то, как напряглись его мускулистые руки, когда Киган снимал кусок трубы где-то высоко над их головами. И подумала о том, как он выглядит без одежды. И прикусила губу. Ей неожиданно захотелось прикоснуться губами к обожженной коже его шрама и поцелуями унять поселившуюся там боль.

— У вас есть сварочный аппарат?

— Что? — Рен моргнула.

— Здесь нужен новый кусок трубы, но я могу сварить вместе эти остатки, и система продержится до тех пор, пока мы не съездим в магазин.

— Да, где-то был.

Она нашла и сварку, и маску. Киган занялся трубами, а Рен начала уборку. Достав из шкафа старые тряпки, она принялась вытирать коров.

Киган закончил со сваркой труб и помог ей закончить уборку. Несколько раз ему приходилось останавливаться и отдыхать. Рен заметила, что он дышит немного хрипло, и это сильно ее обеспокоило. Но она промолчала. Не ей указывать Кигану, что ему делать, но боже мой! Как ей хотелось обнять его, прижать к груди и защитить от всех опасностей!

— У ваших дедушки и бабушки была большая ферма? — спросила Рен, пока они отдыхали.

— Они держали около ста пятидесяти голов. В основном джерси.

— Мне нравятся джерси, — сказала Рен. — Они не так упрямы, как хольстены.

И она махнула рукой в сторону Босси.

— Но я всегда думал, что хольстены умнее. — Киган оперся на ясли. — Кроме того, они дают больше молока.

Рен кивнула.

— Как часто забирают молоко?

— Моя ферма совсем маленькая, так что грузовик заезжает раз в неделю. По вторникам. — Рен улыбнулась. Было приятно нормально поговорить о чем-то интересном им обоим.

— Можно я задам личный вопрос? — спросил Киган и заглянул ей прямо в глаза.

Под этим взглядом Рен пошевелила пальцами ног в ботинках и приказала себе успокоиться.

— Конечно.

— Зачем вам эта ферма? Она же не приносит никаких денег — одни убытки.

— Эта ферма принадлежит моей семье вот уже три поколения.

— Ах, вот оно что, — понимающе протянул Киган.

— А у вас есть ферма?

Киган грустно покачал головой.

— Мой отец был единственным ребенком в семье, а он ненавидел сельское хозяйство. После смерти дедушки он ее продал.

— Я не могу представить себя без моей фермы. Она — часть меня.

— Иногда я думаю о том, как сложилась бы моя жизнь, будь я достаточно взрослым к тому времени, когда отец продавал дедушкину ферму. — Киган смотрел в пространство и, видимо, вернулся мыслями в прошлое.

На его лице промелькнуло сожаление. Рен потянулась, чтобы дотронуться до его руки, но Киган поспешно отодвинулся.

— Пора возвращаться к нашим коровам, — сказал он, прерывая возникшее между ними неловкое молчание.

Рен, со своей хромотой, могла бы понять его, как никто другой. И все же это понимание, которое он чувствовал, не могло притупить его настороженность.

Они вернулись к работе и четыре часа спустя, уставшие до предела, закончили уборку. Странно, но Рен чувствовала себя довольно сносно, если не считать боли в бедре. Она помнила времена, когда работала на ферме вместе с отцом и матерью. Они не любили болтать попусту, зато в их семье всегда была теплая атмосфера, чувство истинной близости. Лучшие на свете родители, ее мама и папа, всегда были вместе. Так и Рен с Киганом на время стали одной командой.

Зайдя в дом, они сбросили в прихожей верхнюю одежду и поставили ботинки сушиться на расстеленных газетах. Рен стянула перчатки, пригладила растрепавшиеся волосы.

— Спасибо вам.

— Не за что. Это самое меньшее, чем я мог отблагодарить вас за гостеприимство.

— Мистер Уинслоу… — Рен заколебалась.

— Что?

— Я хочу вас о чем-то спросить.

Киган приподнял бровь.

— Я знаю, вы говорили, что вам надо уезжать. Но вы также говорили, что у вас нет работы.

Киган молча ждал.

Она смутилась. Наверное, она совершает ужасную ошибку, особенно если он поймает ее на слове и примет предложение.

— Если вы вдруг решите еще немного пожить в Стефенвилле, то я хочу, чтобы вы знали: вам есть где остановиться.

Его темные глаза вспыхнули. У Рен упало сердце. О, нет! Неужели он неправильно истолковал ее намерения? Не подумал ли он, что она предлагает ему что-то большее, чем работу?

— Я хотела сказать, — продолжила она, в отчаянии ломая пальцы, — что если вы не захотите больше путешествовать, если вы подумываете о том, чтобы осесть на одном месте… — Господи, она все больше запутывалась в словах и теперь уже, похоже, никогда не выберется.

— Просто скажите, что вы хотели, Рен, — неожиданно мягко произнес Киган. Рен глотнула и облизнула губы.

— Мистер Уинслоу, — сказала она, — вы не хотите поработать у меня на ферме?

Киган взглянул на Рен.

Интересно, чего она боится больше: что он согласится или что откажется?

Рен стояла, сцепив пальцы. Лицо ее побледнело, глаза светились как темные колодцы. Ей нужен был помощник в работе на ферме, это яснее ясного. Но он был совсем не подходящим кандидатом для этого.

Он пожал плечами.

— Вы не должны давать мне ответ прямо сейчас, — добавила она, спеша заполнить затянувшуюся паузу.

Было слишком жестоко сказать «нет».

— Просто подумайте об этом.

— Ладно, я подумаю, — ответил Киган, уже зная, что никак не может остаться. И все же какая-то часть его души умоляла сказать «да». Было заманчиво отказаться от дальнейшей охоты, забыть о мести. Обосноваться на ферме и ждать, пока затянутся раны. Но он боялся такой удачи.

— Мы могли бы привести в порядок чердак, — предложила Рен. — И сделать его более подходящим для вас жильем.

Она нервно теребила выбившуюся прядь. Этот жест напомнил Кигану Кетти, Она всегда накручивала на палец свои кудряшки, когда нервничала. Острое чувство потери сжало ему горло. Можно ли сейчас сказать Рен, что он согласен взяться за работу? Пусть лучше она найдет кого-нибудь еще, когда он уйдет, и ему не придется отказывать ей сейчас. Не придется видеть разочарование в прекрасных карих глазах.

— Я не смогу вам много платить, — сказала она. — Комната и еда — вот и все, что я могу предложить.

Черт, он совсем расклеился. Первый раз за последнее время Киган позволил желаниям и нуждам другого человека управлять его поведением. Ведь после смерти Кетти и Мэгги ничто уже не имело для него значения.

До этого момента.

Эта мысль заставила Кигана замереть в изумлении.

Только звериные инстинкты позволяли ему выжить. Только ненависть и ярость давали силы.

Что бы сказали ребята из полиции, если б увидели его сейчас? Гордились бы они им за неотступное преследование Хеллера? Или пришли бы в ужас, узнав, как далеко завела его ненависть?

А может быть, оценили бы его бдительность и поддержали стремление к возмездию — ведь они были полицейскими в этом мире, полном несправедливости.

Когда Киган оправился от ожогов, его лучший друг Билл Райзер упрашивал его вернуться в полицию. Он уже почти решился, хотя именно работа в полиции послужила толчком, вызвавшим катастрофу, уничтожившую его семью. Если бы он, защищаясь, не застрелил брата Хеллера, когда операция по захвату наркоторговцев была близка к срыву, Хеллер не стал бы ему мстить.

Око за око, зуб за зуб. Какой-то неприятный осадок остался на душе у Кигана от этой мысли. Чувство вины? Сожаление?

Полиция арестовала Хеллера, пока Киган лежал в ожоговом отделении. Вскоре состоялся суд. Киган не мог пропустить его и не увидеть, как убийца получит по заслугам. Он приехал на заседание суда в инвалидной коляске, затянутый в бинты. Суд вынес приговор — пожизненное заключение.

А потом Хеллер сбежал из тюрьмы. Он ударил охранника по голове, забрал его одежду и преспокойно вышел прямо через главные ворота. После этого Киган уже не думал о том, чтобы вернуться в полицию. У него теперь была только одна дорога, одна цель.

Неважно, как обернется судьба. Теперь Киган уже никогда не станет полицейским. Он не сможет больше работать в полиции и день за днем видеть, как новые жертвы молят подонков вроде братьев Хеллер о пощаде.

Руки сами собой сжались в кулаки. На лбу выступил пот. Правда состояла в том, что он ни на миг не задумывался, что с ним будет после того, как он встретится с Хеллером.

— От чего вы бежите? — тихий, хриплый шепот Рен Мэттьюс вернул его к реальности.

Он посмотрел на нее. Ее глаза были светлы и прозрачны, она была полна участия. Она отодвинулась, почувствовав себя неловко рядом с ним, но глаз не отвела. Рен — храбрая женщина. Этого никто не будет отрицать.

— Я ни от чего не бегу, — сказал Киган каким-то невыразительным голосом.

— Тогда почему вы не можете остаться? Остаться! Длинные ночи на пустой дороге оставляли ему много времени на размышления. Он должен был быть дома в ту ночь. Дома, с Кетти и Мэгги. Должен был спасти их или погибнуть вместе с ними. А вместо этого он занимался работой. Для него дела оказались важнее семьи.

Киган стиснул зубы. Старая боль заклокотала в нем, получив свежие силы. Последние три дня он позволил себя убаюкать, доверился заботам Рен Мэттьюс. Он позволил себе смягчиться и поступил очень глупо. Неужели он успел так быстро все забыть? Он должен отомстить за жену и дочь. Искупить свою вину. Иначе как он сможет жить дальше? Черт побери, Кетти и Мэгги погибли из-за того, что он их предал!

Дыхание Кигана тяжело вырывалось из груди вместе с хрипами. Он нахмурился, почувствовав необъяснимое желание сломать что-то, разорвать, раздавить голыми руками. Киган оглядел кухню.

На лице Рен застыл страх. Она побледнела еще сильнее. И отступила назад.

— Киган, что с вами? Я сказала что-то не то? Я сделала что-то не то?

Киган только покачал головой в ответ. Надо успокоиться. Спрятать свою злость. Сохранить ее для Хеллера. Всю, до капельки.

— Ничего, — пробормотал он. — Я думал о прошлом.

Повинуясь мгновенному порыву, Рен потянулась и дотронулась до его плеча.

— Должно быть, с вами произошло нечто ужасное.

— Гораздо хуже.

— Расскажите мне об этом.

— Нет. — Киган напрягся и поспешно отодвинулся. — Как хотите.

— Не расстраивайтесь из-за меня, Рен. Вы тут ни при чем.

В эту минуту Киган казался таким же, как в ту ночь, когда впервые ступил на крыльцо ее дома. Она, наверное, сошла с ума, если думает, что может помочь этому человеку. Пытаться смягчить Кигана Уинслоу — все равно что делать из дикого льва домашнего котенка. Ее попытка была обречена на провал с самого начала.

— Вам надо поговорить с кем-то, Киган. Нельзя держать в себе такую боль…

Но он только посмотрел на нее, и Рен подалась назад, испуганная его взглядом.

— Не смейте говорить мне, что мне нужно. Вы мне не жена. Это понятно? И даже не думайте, что имеете на это право.


Глава восьмая

<p>Глава восьмая</p>

Рен вскинула руку к губам.

— Я никогда… я даже и не думала…

Слезы жгли ей глаза, в горле застрял комок. К ее ужасу по щекам покатились соленые горькие капли.

— Что происходит? — прошептала она. — Сегодня в сарае вы были таким милым, готовым помочь. Что я сделала не так?

— Вы тут ни при чем.

— Я вам не верю, — сказала Рен, моргая, чтобы стряхнуть с ресниц слезы.

— Напрасно.

Боль в глазах Кигана была неподдельной. Он был словно приютский ребенок, которого судьба кидает из одной семьи в другую, но он нигде не остается так долго, чтобы могли возникнуть семейные связи, узы любви и дружбы. Он никому не доверяет и ждет от будущего только новых бед. Он обижен на весь мир и всех людей в этом мире. Рен видела таких детей в школе, где преподавала. Превратности судьбы столкнули их с жестокостью окружающего мира. Души таких детей не только устали, но и полны обид. Именно так чувствует себя сейчас Киган.

Он зол, потому что ему больно. Рен понимала его. Но одно дело — понимать, и совершенно другое — помогать ему бороться с призраками прошлого. Она не психолог. Будь она умнее, отослала бы его поскорее. Избавилась от него. Выбросила из своей жизни. Но по какой-то не ясной ей самой причине она не могла так поступить. Точно так же Рен никогда не отказывалась от самых безнадежных учеников. Она должна была попытаться победить.

— За твоей агрессивностью прячется добрый и скромный человек, — сказала с укором Рен. Может быть, она и робкая, но отнюдь не трусиха. Может быть, хромота ограничивала ее возможности, но она никогда не станет слабой. Когда дело доходило до серьезных вещей, Рен Мэттьюс твердо стояла на земле.

— Да ты что? Откуда ты знаешь?

— В тебе происходит внутренняя борьба. Это очень заметно.

— Правда? Ты никогда не ошибалась в людях, Рен Мэттьюс?

Его взгляд был холоден как лед, сковавший землю. Хотя именно этот лед держал их вместе в этом доме.

Рен шумно вздохнула: воспоминание о Блейне Томасе обожгло ее огнем. Да, однажды она доверилась чужому человеку. Она была так одинока без родителей, что ей очень хотелось поверить в любовь. И с Блейном она забыла о голосе рассудка. В полном отчаянии она отмахнулась от него и заплатила за это высокую цену.

А сейчас тот же голос говорил ей, что Киган — совсем другой человек, не похожий на Блейна.

— Очевидно, что-то заставляет тебя вести себя так. Что-то ужасное произошло с тобой в прошлом. Ты не хочешь рассказывать мне об этом — ладно. Но это мой дом, и сегодня канун Рождества, и я не хочу, чтобы ты меня расстраивал.

— Прости, — сказал он. — Ты действительно этого не заслужила.

— Извинения приняты. А сейчас почему бы тебе не полежать в теплой ванне и не попытаться отвлечься от тяжелых воспоминаний?

Ни слова не говоря, Киган повернулся и направился в ванную, все еще занятый мучительными мыслями.

Самообладание Рен восхищало его. Большинство женщин давно сбежали бы в ужасе. Мэгги уж точно не выдержала бы. Его жена ненавидела конфликты. И это была одна из самых больших сложностей в их семье. Она никогда не спорила с ним. Во всем соглашалась. И эта черта ее характера определенно не нравилась Кигану. Он, полицейский по роду службы и по натуре, был рожден для конфликтов. Не то чтобы ему хотелось постоянного напряжения в доме. Ни в коем случае. Он достаточно настрадался в детстве, когда рос в доме отца-сержанта, но ему хотелось хотя бы небольшого нарушения однообразного спокойствия в семье. Немного огня, чуточку страсти.

Мэгги всегда была мила и покладиста, ни о чем не расспрашивала. Ее ранимость пробуждали в нем защитника, но, если быть честным, иногда ее полная от него зависимость становилась Кигану в тягость.

Рен возвращала его к сегодняшнему дню и побуждала к действию. Словно свежий ветер врывал ся в пыльную и темную кладовку его памяти и вдыхал в него новую жизнь.

И в то же время Рен была настоящей женщиной. Нежной и мягкой, как Мэгги. Но в ней был и стальной стержень, который вызывал уважение. Его восхищение Рен росло.

Он закрыл дверь ванной и посмотрел на свое отражение в зеркале. Его глаза были усталыми и покраснели. Под ними залегли тени. В волосах появилась седина, а морщины становились глубже, когда он хмурился. Когда же он стал таким старым? Ему было только тридцать пять, но чувствовал он себя в три раза старше. Последние месяцы не прошли для него даром, отняв многие годы жизни.

Неужели Рен Мэттьюс находит его привлекательным? Или в ее глазах он только человек, нуждающийся в помощи и заботе? Этим утром, когда он держал ее в объятьях после падения с лестницы… На ее лице можно было прочесть желание, или это ему только показалось?

Для нее не было места в его жизни. Даже если бы он не охотился за Хеллером, в его душе было темно и пусто. Ему нечего было ей дать.

В тот момент, когда она предложила ему работу на ферме, у него возник соблазн согласиться. Тогда ему не придется больше преследовать Хеллера. Он может предоставить это дело полиции. И начать строить свою жизнь заново. Здесь, в Стефенвилле, штат Техас. У него был выбор: удовлетворить жажду мести или позволить Рен вылечить его раны.

Сняв рубашку, Киган встал вполоборота и посмотрел в зеркало. Шрам от ожога шел уродливой красной полосой через спину — страшное напоминание обо всем, что он пережил. Хеллер сделал это. Отметил его на всю жизнь. Он не может простить и не должен забыть.


* * *

Пока Киган принимал душ в одной ванной, Рен раздевалась в другой. Эта маленькая стычка между ней и Киганом, задела ее сильнее, чем хотелось себе признаться. Она выстояла перед его упорством, но какой ценой? Она уронила купальный халат на пол и ступила в наполненную пеной ванну.

Трубы застонали, когда в другой ванной включили воду.

Рен старалась не представлять себе, как обнаженный Киган стоит под тугой струей воды, но не могла отделаться от картины, которую так ярко рисовало ей воображение.

Она видела, как он скользит ладонью по телу, склонив голову и позволяя воде свободно стекать по широкой спине. Она подумала о его ожоге и прижала руку к губам.

Его тело было длинным и гибким, как у марафонца. Ягодицы — твердые и плотные. Рен вздохнула, чувствуя, как внутри разливается мягкое тепло.

О Боже! Никогда, даже в самых откровенных фантазиях, Рен ни к кому так не тянуло.

Ей надо бояться этого мужчину, но вместо этого он привлекал ее все сильнее. Он соблазнял ее, и она летела как мотылек на огонь. Он обещал ей опасность, но это только сильнее возбуждало Рен, и по ее телу словно пробегали электрические токи.

Отдаться этому мужчине — это наверняка превзойдет все, что она раньше испытывала.

Господи, да с каких это пор она думает о том, чтобы отдаться Кигану Уинслоу? Еще тогда, на кухне, ощущая его тепло, Рен почувствовала, что все ее чувства обострились. Каждое движение, звук, запах воспринимались как будто они стали ярче. Она легко улавливала его терпкий мужской запах. Изгиб его губ порождал в ней жгучее желание, чтобы он ее поцеловал. Звук его голоса отдавался в ее теле сладкой дрожью. Но она тогда решила не обращать внимания на свое состояние, отказываясь поверить в то, что желает его.

Тем не менее она хотела Кигана. Так, как никогда никого не хотела.

И она никогда не сможет быть с ним.

Что-то мощное вело его вперед. У него была цель, до сих пор непонятная Рен. И эта цель держала в плену его сознание, наполняя отчаянной решимостью идти до конца. Кажется, он за что-то себя наказывает. Он нес на своих плечах тяжелый камень вины. Что же он такое сделал? Но она не знала ответа.

— Если бы он только со мной поговорил, — прошептала она и лишь потом сообразила, как это странно звучит. Зачем ему изливать ей душу? Она же ничего для него не значит. В самом деле, смешно. Пару дней назад она мечтала о молчаливом и нелюдимом помощнике, а сейчас, когда его получила, она ничего так не хочет, как разговорить его.

Забудь об этом. Обращайся с ним нежнее, покажи ему свою доброту, пока он здесь, а потом отпусти.

Рен пошевелилась в пузырьках пены. Звучит разумно. Вот только последует ли она своему собственному совету?


* * *

Киган закончил вечернюю дойку и вошел в дом. А там под елкой лежали яркие свертки.

Черт побери, подумал он. Господи, только бы эти подарки были не для него.

Одна мысль о том, что Рен приготовила ему подарок на Рождество, повергала его в панику. Ему нечего было подарить ей взамен. Он перестал думать о других людях уже давно. Ему и в голову не приходило, что Рен может ему что-то подарить.

— Садись и отдохни, — крикнула ему с кухни Рен. — Мы будем ужинать там, рядом с елкой.

Он застонал про себя. Рен вопреки всем его ожиданиям намерена была устроить настоящее Рождество.

— Тебе помочь? — спросил он, чувствуя себя беспокойно и неуверенно.

— Нет.

Киган мерил шагами комнату. Противоположную от камина стену целиком занимал книжный шкаф. Он подошел к нему и начал рассматривать корешки книг.

Диккенс, Твен, Хемингуэй, Стейнбек, По. Здесь были классики в кожаных переплетах. А чего он ожидал? Она же преподавала английский язык.

Казалось, с тех пор как сам Киган учился в школе, прошли столетия. Когда-то он тоже был молод и рвался покинуть родительский дом. Если бы он тогда знал, что его ожидает, то не спешил бы. Не стремился бы броситься очертя голову навстречу будущему.

— Телевизор и антенна в кладовке, — сказала Рен, останавливаясь на пороге комнаты. — Ты не мог бы принести и подключить их?

Киган пожал плечами и направился в кладовку. Он старался как можно больше молчать и вообще быть незаметным. Так ему будет легче сохранить втайне свои чувства к Рен. Хотя хранить молчание становилось все труднее и труднее. Он должен был объяснить Рен свое поведение, рассказать, что его отношение к миру в целом на нее больше не распространяется. Но он просто не мог позволить себе открыть глубоко запрятанные чувства этой женщине и таким образом сделать ее соучастником своих жестоких планов.

Он установил телевизор, подключил антенну и включил его как раз к шестичасовым новостям.

— Привет, мальчики и девочки! — воскликнул ведущий. — Мы только что получили известия от Санта-Клауса из северного Техаса.

В душе Кигана поднялась волна грустных воспоминаний. Стало трудно дышать. Было больно. По коже побежали мурашки. Он сжал губы.

Последнее Рождество, которое он провел с Мэгги и Кетти. Его дочери тогда было три года. Она верила в Санта-Клауса и готовилась наслаждаться праздником вовсю. Ее голубые глазки были распахнуты, в них светилось счастье, ожидание чуда. Перед мысленным взором Кигана стояла девочка: ее милая улыбка, светлые, легкие волосы, такие же, как у матери, нимбом сверкающие вокруг маленького личика. Это был последний раз, когда Киган помнил себя счастливым.

Ведущий все еще лопотал что-то о Санта-Клаусе и северных оленях, но его голос казался Кигану далеким и приглушенным. Он чувствовал себя так, словно проваливается и падает в длинный черный туннель, в бездонную пропасть. Трясущимися руками он дотянулся до пульта и, щелкнув кнопкой, выключил телевизор.

На лбу его выступил пот, он задыхался. Может быть, это вернулась лихорадка?

— Киган?

Он поднял глаза и увидел, что Рен стоит и смотрит на него обеспокоено.

— С тобой все в порядке?

— Ага.

Рен недоверчиво нахмурилась.

— Ты не против, если я послушаю прогноз погоды на завтра?

Киган только кивнул.

— Ты уверен, что все в порядке?

Не отвечая, он снова включил телевизор.

— Знаете что, ребята, это Рождество точно войдет в анналы истории, — радостно сообщил с экрана очередной ведущий. — Температура в Техасе опустится до двадцати пяти градусов ниже нуля. Ожидается также толщина снежного покрова в два или даже три дюйма. Вы не ослышались: впервые с 1934 года в центральном Техасе на Рождество лежит снег.

Рен хлопнула в ладоши так воодушевленно, как это могла бы сделать Кетти.

— Рождество со снегом. Разве не прекрасно?

Киган пожал плечами. Он был из Чикаго. Снег на Рождество? Подумаешь, большое дело.

— Это же так здорово, — приговаривала Рен.

Ее глаза лучились весельем, улыбка была теплее, чем июльская жара. На щеках цвели розы. Только теперь Киган заметил, что она подкрасила глаза и губы. Она, без сомнений, изменилась с тех пор, как он ее встретил. Стала более счастливой, что ли.

— Я рада, что на это Рождество у меня есть кто-то, с кем можно его отпраздновать. Рада, что ты со мной, — сказала Рен. Она, казалось, была полностью уверена в том, что говорила. Неужели она действительно так думала? Была рада его обществу?

— Знаешь, Рен Мэттьюс, тебе и в самом деле тяжело пришлось в жизни, если ты рада компании даже такого типа, как я.

— Ты слишком к себе суров.

— Ты меня совсем не знаешь, — возразил он. — А вдруг я беглый преступник?

Это было правдой. Вместо него в ее дверь мог постучаться Хеллер. Вполне могло оказаться, что именно Хеллер оставил следы под ее окнами. Эта мысль заставила Кигана замолчать и задуматься. При такой наивности могла ли Рен встретить убийцу так же радушно, как его самого? От страха за нее у него пробежали мурашки по коже.

Рен взглянула на него с сожалением.

— Я не знаю, что с тобой произошло, Киган Уинслоу, но теперь тебе, похоже, придется строить жизнь заново.

Он не ответил.

Таймер на микроволновой печи звякнул, прерывая повисшую над ними тишину.

— Обед готов, — произнесла Рен и вышла из комнаты.

Киган пошел за ней на кухню и подождал, пока она разложит по тарелкам их обед. Поджаристая курица, кукурузные лепешки, зеленая фасоль, горячие сдобные булочки.

Эти блюда напомнили ему о других праздниках, о прежних счастливых временах. Киган взял у Рен тарелку, пробормотал слова благодарности и вернулся в гостиную.

— Канун Рождества был единственным днем, когда мама позволяла нам есть в гостиной, — сказала Рен, располагаясь в кресле, стоящем рядом с ним. — Мы сидели, ели и смотрели на елку.

Киган уткнулся в тарелку и внимательно изучал ее содержимое. Ему не хотелось знать, как именно Рен Мэттьюс встречала свои прошлые кануны Рождества. Он не хотел связывать себя с ней, с ее воспоминаниями. Неужели она этого не видит? И не понимает, что это для ее же собственного блага?

Слушая легкую болтовню Рен, Киган сосредоточенно ел. Она же изо всех сил старалась заполнить тишину. Сосредоточившись на вкусной еде, Киган старался ни о чем не думать. Ни о Рождестве, ни о Мэгги и Кетти, ни о необъяснимой связи между ним и Рен.

Неожиданно она замолчала.

Тишина тут же разлилась вокруг, как пролитое молоко. И только тихое потрескивание поленьев в камине чуть-чуть нарушало ее.

Он положил вилку и поднял глаза.

В ее карих глазах стояли слезы, уже дрожа на кончиках ресниц.

— Что случилось? — спросил Киган.

— Я тебе противна? — спросила Рен, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

— Боже мой, нет! С чего ты взяла? — воскликнул он. Ведь и в самом деле он находил ее очень привлекательной. Эти глаза, такие бездонные, сведут его с ума, если только он позволит себе подойти к Рен достаточно близко.

— Тогда почему ты стараешься не смотреть на меня? Как будто я жаба.

— Дело не в тебе, — сконфуженно пробормотал Киган.

— Тогда что не так?

— Я уже давно одинок, — Кигану было неприятно сознавать, что его поведение заставило Рен страдать. — Я не привык быть с людьми. Виной тому мой характер. Я по натуре довольно нелюдим, и мне никогда не давались светские манеры.

— Ты уверен, что это не из-за того, что я хромая?

— Милая, — произнес он так мягко, как только смог, — твоя хромота не отнимает ни капли очарования, которым ты так щедро наделена.

Ее щеки порозовели.

— Не надо мне лгать. Я прекрасно знаю, что не красавица. — Рен пригладила юбку ладонями и опустила глаза.

— Кто тебе сказал такую глупость?

Она пожала плечами.

— Печальный опыт подсказывает.

— Что ж, значит, твой опыт был неудачным.

Киган не мог бы сказать, что привело его к тому, что он сделал потом. Он просто чувствовал, что должен сделать что-то, чтобы Рен было хорошо. О» отложил тарелку, поднялся с кресла, подошел, склонился над ней и приподнял ее голову за подбородок.

— У тебя есть внутренняя красота, Рен. Что-то такое, чего нельзя создать с помощью косметики и одежды. И не верь никому, кто скажет что-нибудь другое.

— Но я же калека… — Она мяла руками передник. Киган понял, что это очень больная для нее тема. Какой же жестокий дурак так посмеялся над ней?

Киган покачал головой.

— Это всего лишь небольшой физический недостаток, не надо обращать на него слишком большое внимание. Вообще-то, могу сказать тебе по секрету, что он делает тебя только привлекательнее.

— Ты правда так думаешь?

— Да. Ясно, что ты прошла через некоторые испытания и при этом не потеряла воли к жизни. Если кто-то думает о тебе хуже из-за этого, то он не слишком умен и просто не стоит ни твоего времени, ни внимания.

Он легко коснулся ее колена и поднялся. Этот жест заставил ее сердце сжаться почти до боли. Киган признался в этом! Она его привлекает! Теперь, если ей удастся заставить его рассказать о себе, поведать свою грустную историю, может быть, им удастся сломать все барьеры и стать настоящими друзьями. Эта мысль ее порадовала.

— Ты не хочешь узнать, почему я хромаю? — спросила Рен.

— Только если ты сама захочешь рассказать мне. — Он повернулся на своем кресле и подался вперед. Уперев локти в колени, он приготовился ее внимательно выслушать.

Рен глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и начала свою историю.

Киган сидел и слушал. Действительно слушал. Его глаза не отрывались от ее лица, и он ни разу не прервал ее. Рен собиралась лишь вскользь упомянуть об аварии, когда их машину занесло на льду и она налетела на ограждение. Сказать только, что тогда же погибли ее родители. Но он был так внимателен, изредка кивая и выражая такое понимание и сочувствие, что она нашла в себе силы рассказать ему и о своей постыдной тайне — о том, как ее обобрал Блейн, обещая, что обеспечит ферме процветание.

Прошел почти час, пока она кончила рассказ. Она еще раз вздохнула и откинулась на спинку кресла.

— Мне было больно слышать о том, как погибли твои родители, через что тебе пришлось пройти, — сказал Киган. — А что до того проходимца, который отнял у тебя деньги, то не стыдись. Такое случается со многими людьми. Ты просто слишком доверчива.

Рен тихонько засмеялась.

— Знаю. И поэтому постаралась ограничить свои встречи с людьми. С тех пор я никогда не ходила на свидания. После Блейна я боялась довериться мужчине.

Их глаза встретились. Что-то во взгляде Кигана заставило ее резко выдохнуть и произнести: — Пока я не встретила тебя.

— Ты не должна доверять и мне тоже, Рен. Это будет только разумно.

— Ты хочешь причинить мне вред, Киган Уинслоу?

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Так расскажи мне о себе.

Он отрицательно покачал головой.

— Почему?

— Тебе лучше не знать.

— Ты совершил что-то ужасное? — спросила она. Его признание должно было напугать ее, но почему-то не напугало. Честно говоря, его молчание только подогревало ее интерес. Рен заерзала на сиденье.

— Это темная и длинная история. Мне бы не хотелось ее ворошить. — Рен сжала губы.

— Будь по-твоему.

Она поднялась с кресла. Ее сердце билось часто и неровно. Рен подошла к столу и собрала тарелки. Она не могла бы четко определить обуревавшие ее чувства. Был ли это страх, опасение, искушение, желание?

Она не знала, как быть дальше, но была полна решимости сделать так, чтобы этот канун Рождества был удачным, что бы ни случилось.

— В моей семье была традиция разворачивать подарки в канун Рождества, — сказала она. — А в твоей?

— Мы всегда занимались этим утром, — ответил Киган.

Рен наклонилась, вынула из-под елки заботливо упакованные подарки и протянула Кигану два свертка.

— Это тебе.

— Не стоило так беспокоиться. — Рен пожала плечами.

— Но ведь завтра Рождество.

— Я… мне нечего тебе подарить, — сказал он.

— Есть.

— Что же это?

— Улыбнись.

Его губы дрогнули и чуть приподнялись в уголках.

— Мне нужна настоящая улыбка, — сказала Рен.

— Это не так просто.

— Я знаю.

Он попробовал снова. На этот раз улыбка зажглась в его глазах. Рен улыбнулась ему в ответ. Ее лицо словно озарилось теплым светом.

И его улыбка стала еще шире.

— Ну вот! Так намного лучше. А теперь разворачивай подарки.

Киган разорвал ленточку. Его темные волосы завивались и падали на воротник, почти скрывая страшный шрам. Рен подумала, что он самый красивый мужчина, которого она когда-либо видела. Особенно хорош он, когда улыбается.

Киган снял оберточную бумагу и раскрыл коробку. Он вынул бело-серый свитер, над которым Рен трудилась всю прошлую ночь.

— Красивый, — заметил он. — Но откуда? Ты же не ходила в магазин. Да ты и не знаешь моего размера…

Рен открыла пакет для вязания, и он увидел оставшиеся мотки белой и серой шерсти.

— Ты связала это сама? — Он поднял свитер и поднес к лицу, прижимаясь щекой к пушистой шерсти.

Рен кивнула.

Он моргнул и посмотрел в сторону.

— Спасибо.

— Второй подарок — шарф в тон свитеру, — сказала она, немного нервничая. — Я подумала, что тебе пригодятся теплые вещи, когда ты отправишься в путь. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты снова заболел.

— Господи, Рен, я поверить не могу…

— Но разве не для этого придумано Рождество?

— Ты заслужила от меня подарок. Чего-то большего, чем улыбка. Но мне нечего дать.

— Ты не прав.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты починил трубы. Это был замечательный подарок. Ты хоть представляешь, во сколько мне обошелся бы ремонт?

— Я должен тебе неизмеримо больше.

— Если ты и в самом деле так думаешь, то останься и помоги мне с работой на ферме.

В его взгляде мелькнуло что-то пугающее и темное.

— Не могу. Я очень хотел бы, но не могу.

— Что мне сказать тебе, чтобы ты передумал? Мне нужна твоя помощь, Киган. Очень нужна.

— Ты найдешь кого-нибудь еще.

Но ей не нужен был никто другой! Она хотела Кигана Уинслоу. Хотела до боли. Она не могла спать по ночам, потому что все ее мысли были только о нем. Она не могла есть, потому что в его присутствии желудок сжимался и горел. Ее колени слабели, когда он улыбался или дотрагивался до нее. Она плавилась, как ледышка рядом с раскаленным железом. Одна мысль о том, что Киган уйдет, оставляла в ее сердце огромную пустоту, которую ничем нельзя было заполнить. После того как она уже начала привыкать к его успокаивающему присутствию, было во сто крат тяжелее снова остаться одной. Вернуться к прежнему одинокому существованию.

Он стоял в проходе между кухней и гостиной, а над его головой покачивалась веточка омелы. Его высокая фигура, казалось, заполняла все пространство, Рен не видела ничего, кроме него. Вот он стоит перед ней: руки скрещены на груди. И в то же время он так далек и недостижим, как другая планета.

Поддавшись мимолетному порыву и не думая о том, что делает, Рен подошла и встала перед ним. Это был последний шанс почувствовать вкус его губ, и надо было быть идиоткой, чтобы упустить такую возможность.

Киган посмотрел на нее сверху вниз в недоумении. Он не знал, что они стоят под омелой. Рен подняла руки и положила ему на плечи.

— У меня есть для тебя кое-то еще, — сказала она. — Закрой глаза.

Он подчинился.

Руки Рен дрожали, но ей уже было все равно. Ей так давно хотелось это сделать. С тех пор, как он поймал ее при падении со стремянки. Приоткрыв губы, Рен поднялась на цыпочки и прижалась к его губам.

Сначала Киган не ответил на поцелуй.

Она обвила руками его шею, пробежала пальцами по волосам и нежно склонила его голову. Когда Рен уже начала чувствовать себя сумасшедшей самкой, которая вешается на шею мужчине, который ее вовсе не хочет, Киган застонал.

Его губы жадно и страстно впились в ее губы.

Рен захотелось остановить это мгновение, чтобы оно продолжалось бесконечно, потому что она, может, никогда в жизни больше не испытает чего-то столь же прекрасного.

Сильные руки Китай а властно прижали ее к себе.

И она встретила его словно давно потерянного любимого. Рен приоткрыла рот, и их поцелуй стал еще сладостнее. Несмотря на все сомнения, на все, что было в ней рационального, разумного, тело Рен требовало большего. Ей хотелось поймать этого мужчину и сделать его своим пленником навсегда.

И его язык сплетался с се, и оба они были уже где-то далеко от земли. Внутри Рен поднималось что-то новое, неизведанное. Горячее и сладкое. Звеняще-терпкое. Его поцелуй был сильнее всех ее фантазий.

Киган согнулся, когда она всем телом прижалась к нему, сама не зная, чего ей хочется.

— Рен… ох, маленькая моя, сладкая Рен… — выдохнул Киган, и его дыхание растворилось в се волосах.

Его руки гладили ее по спине, сначала легко и нежно, потом он стал все крепче прижимать ее к себе. Она откинула голову, позволяя его губам мягко скользить по ее шее. И вздрогнула, когда одной рукой он начал гладить ее грудь.

Это было так прекрасно — быть в мужских объятиях, чувствовать биение его сердца. Слышать, что оно бьется в такт ее собственному. Где-то на краешке сознания мелькнула мысль, что такое наслаждение ей может дать только Киган. Поцелуи Блейна были лживыми. А Киган был настоящий, и все происходящее между ними было чистосердечным.

Но разве это реально? Это снова всколыхнулись в Рен былые сомнения. Ведь Блейн тоже обманул ее. Как она может быть уверена, что и с Киганом она не обманывается точно так же?

Он сам предупреждал ее. Говорил, что ему не надо доверять, а она все равно упрямо не соглашалась, полагаясь лишь на свое чутье.

В одном Рен была точно уверена. Как-то незаметно в течение последних дней она потеряла свое сердце, отдала его этому мужчине. Необычному человеку, о котором совершенно ничего не знала.


Глава девятая

<p>Глава девятая</p>

Киган снял ее руки с плеч, она встала на ноги.

— Я… прости, но я не могу…

Рен горько усмехнулась.

— Я не знаю, что ты хочешь сказать, Киган. Я ничего от тебя не жду. Совсем ничего. Просто ты стоял под омелой.

Она показала рукой на зеленую веточку, покрытую белыми ягодами, которая покачивалась над их головами.

Конечно, ее слова никого не могли обмануть. И тем более Кигана. Их поцелуй был особенным и взрывоопасным, как динамит. Если бы он не был занят преследованием Хеллера, если бы не был так озлоблен и раздражен, если бы месть не занимала почти все его сознание!

— Просто дружеский поцелуй на Рождество? — спросил он.

— Ты ведь не подумал, что это может быть чем-то большим, нет? — Ее губы задрожали.

— Нет. — Он покачал головой. — Конечно, нет.

О, если бы только погода не заперла их наедине в этом доме. Если бы он не заболел и не был вынужден остаться. Если бы не набрел на ферму Рен Мэттьюс в тот день. Только одно было вполне ясно: отсюда надо уходить, и чем скорее, тем лучше. Прежде чем между ними произойдет что-то непоправимое. Потому что в следующий раз он может не устоять и не удовлетвориться одним поцелуем.

— Еще раз спасибо, Pen, за свитер и шарф. Ты чудесный человечек!

— Я рада, что тебе нравится.

— Я что-то устал, — сказал он неловко. — Видно, еще до конца пришел в себя. Она кивнула.

— Так что сегодня я, пожалуй, пораньше лягу спать. — Он потянулся и зевнул.

— Конечно.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Киган направился в спальню, стараясь избавиться от угрызений совести. На пороге он оглянулся.

Освещенная огнями елки, она напоминала ангела. В горле Кигана застрял комок.

— Завтра рано утром я уйду. Она ничего не сказала, чтобы удержать его, и Киган был ей за это благодарен.

— Можно мне получить назад пистолет? Пожалуйста.

Немного поколебавшись, она согласилась.

— Хорошо.

Сняв ключ с крючка над телефоном, Рен пошла в отцовский кабинет, открыла стеллаж. Вернувшись к Кигану, она вложила пистолет в его руку.

— Удачи, Киган Уинслоу, — прошептала она. — Я надеюсь, ты найдешь то, что ищешь.

Рен подняла трубку телефона. Связи не было, как и в ту ночь, когда пришел Киган. Конечно же, холод и ураган не дали возможности телефонной компании вовремя починить линию. В любом другом случае все уже было бы налажено. Она вздохнула. Если бы телефон работал, она бы непременно позвонила своей подруге, учительнице Мери Бет Арманд. Просто, чтобы услышать знакомый голос.

А может быть, это и к лучшему. Неужели она действительно хочет признаться в том, какую совершила глупость, чтобы потом по всей школе пошли сплетни?

Рен села в кресло-качалку у камина. Господи, ну зачем ей понадобилось целовать Кигана Уинслоу? Или она и в самом деле поверила, что сможет прибиться к этому человеку? Чего она от него хотела?

Крепкого мужского плеча, на которое можно опереться, — таков был ответ на незаданный вопрос.

Но не было ли в этом чего-то большего? Тот костер желаний, что и сейчас еще тлел где-то в глубине ее тела, был признаком того, что ей нужно не просто дружеское участие.

Вздохнув, Рен поднялась и пошла на кухню мыть посуду. Она включила радио и принялась за работу. Из динамиков полилась мелодия «Радость миру».

Появление Кигана в ее жизни дало ей много важных знаний. Она слишком долго жила в мире теней, пряталась от жизни, избегала людей и считала увечье поводом для недоверия людям.

Теперь Рен встретила человека, страхи и боль которого были еще сильнее. Этот человек нес еще более тяжелую ношу, чем она. В нем жило такое отчаяние, что он не мог впустить кого-то в свою душу, распахнуть кому-нибудь свое сердце. Хотя ему так нужны были любовь и забота.

Сам того не желая, Киган как будто поставил перед ней зеркало, в котором отразилась ее душа, и позволил ей увидеть свою судьбу. Если она не сойдет с проторенной дорожки, узкой и трусливой, то окончит свою жизнь такой же, как он, озлобленной и одинокой. И некому будет о ней позаботиться. В свое время ей, как и Кигану, придется встретиться со своей судьбой лицом к лицу. И может быть, принять се.

Спасибо небесам за то, что он постучался в ее дверь. Киган принес ей важное послание. Надо вернуться к жизни. Забыть свои горести и беды.

Заботясь о нем, Рен не замечала, как меняется она сама. У нес возникла возможность снова найти свою любовь. Может быть, это будет не Киган Уинслоу, а кто-то еще. И Рен была благодарна ему за этот дар, который он преподнес ей на Рождество.

— А сейчас время десятичасовых новостей. — Голос радиоведущего оборвал последние аккорды звучавшей песни.

Рен мыла тарелку, едва прислушиваясь к радио. Ей не нужны были напоминания о том, что сейчас — время семейных праздников, а у нее нет ни семьи, ни друзей. Ни детей, ни мужа, с кем можно было бы встретить Рождество.

— В этот канун Рождества у нас есть несколько неприятных новостей, — сообщил диктор.

Интересно, что случилось, подумала Рен насмешливо. У Санта-Клауса сломались санки?

— Пришло сообщение о том, что сбежавший преступник был замечен в районе Стефенвилля. — Рен прислушалась.

— Коннор Хеллер из Чикаго, штат Иллинойс, был замечен три дня назад на Техасской автостраде. — Кровь застыла у Рен в жилах.

— Хеллер сбежал из тюрьмы Джулиет в прошлом июне. Несмотря на все усилия полиции, его не удается поймать вот уже полгода. Хеллер был осужден на пожизненное заключение за поджог дома чикагского полицейского. При пожаре погибли жена и дочь стража порядка. Хеллер совершил поджог из мести полицейскому, который застрелил его брата в ходе операции по изъятию партии наркотиков.

Нет! — мысленно вскричала Рен. Ее сердце стиснуло холодом. Она вновь пережила ужас, испытанный ею три дня назад, когда увидела Кигана Уинслоу, стоящего на крыльце ее дома. Тогда она его еще боялась.

— Во избежании паники, полиция не сообщала о его появлении, пока информация не была полностью подтверждена. Сейчас власти дают экстренное предупреждение. Хеллеру тридцать пять лет, рост примерно шесть футов и один дюйм, весит около двухсот десяти фунтов.

Хеллер из Чикаго. Как и Киган.

Хеллеру тридцать пять. Киган примерно того же возраста.

Хеллер шести футов ростом. И Киган тоже.

Но Киган никак не мог весить двести десять фунтов.

— Он похудел, — громко заявила себе Рен. — Он болел и долго шел пешком по дороге. И легко мог сбросить фунтов двадцать — двадцать пять.

— Коннор Хеллер также имеет особую примету, — продолжал диктор, как будто вступая в спор Рен, который она вела с собой. — У него на шее и спине есть большой шрам, последствие устроенного им же самим пожара.

Эти слова подействовали на нее как удар в солнечное сплетение.

— Нет, — прошептала она. — Не может быть.

Но как бы ей ни хотелось отрицать очевидное, Рен не могла закрыть глаза на правду. Киган Уинслоу оказался на самом деле Коннором Хеллером, а она только что отдала ему «магнум».

Киган лежал на кровати, слушая, как радио наигрывает рождественские мелодии. Ему надо было о многом подумать. О Мэгги и Кетти, о Конноре Хеллере, о Рен.

Рен Мэттьюс.

Его тело отзывалось дрожью на воспоминание о ней. Об их поцелуе. Она целовала его так отчаянно, так смело, словно обладала магической силой, властью одним лишь прикосновением губ как-то изменить их сломанные жизни. Склеить их заново.

Он восхищался ее мужеством. Был благодарен ей за порыв. Но он просто не мог поддаться ее усилиям. И совершенно неважно, что ему хочется бросить все и найти успокоение в ее жарких объятиях.

И все же он еще чувствовал ее запах на своей коже. Сладкий, как запах весны, и такой же приятный.

После смерти Мэгги он поклялся, что в его жизни не будет другой женщины. Как он мог так распустить себя в минуту покоя, когда его шрам-ожог служил живым напоминанием о потере? Как он мог снова надеяться, когда его сердце вырвано из груди и растерзано на куски? Как он мог снова полюбить, когда не должен был чувствовать ничего, кроме ярости, ненависти и жажды мести?

Что же это за мягкое, теплое чувство, возникающее в груди всякий раз, когда он думает о Рен?

Нет! Он не мог, не должен позволять себе никаких чувств к ней. И он скрепя сердце решил продолжать лгать себе и ей.

Рен Мэттьюс — всего лишь маленькая робкая школьная учительница. Замкнутая и скрытная, наивная и глупенькая. Настолько доверчивая, что отдала ему его «магнум».

Он хмыкнул. Можно только удивляться, что она так спокойно прожила при такой святой наивности. Он сунул руку под подушку, и пальцы нащупали рукоятку пистолета. Его тяжесть и ощущение защиты, которое он давал, успокоили Кигана. Да. Вот о чем ему нужно помнить. О неотвратимом возмездии, которое совершит эта тяже лая железка. Он отказывается думать о нежных поцелуях, теплых объятиях и запахе домашнего печенья.

Но и его совесть тоже отказывалась молчать. Шесть месяцев ему удавалось удерживать в узде сомнения и чувство вины, считая самым главным свою миссию, свою единственную цель. Но больше ему это не удастся. Не надо было этого делать. Он мог бы позволить полиции заняться поимкой

Коннора Хеллера. Мог просто прекратить поиски. Мог подавить ярость, отбросить оружие и еще раз впустить в свою жизнь любовь и нежность.

Любовь приносит боль, напомнила ему темная сторона сознания. Сильную, очень сильную боль.

Киган дрогнул. Он просто не сможет еще раз пережить трагедию, подобную той, что отняла у него жену и дочь.

Рен — не Мэгги, настойчиво повторил ему внутренний голос. Она сильнее, жестче, она из тех, кто умеет выживать.

Закрыв глаза, Киган боролся с воспоминаниями, наполнявшими его горечью. Все исчезло во взрыве синего шипящего пламени. Восемнадцать месяцев назад. В самом сердце огня. Он сжал кулаки и застонал. Все его тело корчилось как в агонии, порожденной этими мыслями.

Четыре утра. Он только что освободился от дежурства. Было еще темно. Он шел домой пешком, потому что оставил машину Мэгги. Полицейский участок был лишь в полутора милях от дома.

Кигану почудился какой-то тревожный запах, он повел носом. Дым. Он тогда еще удивился, что кто-то зажег огонь в камине, — ведь было лето.

А потом он увидел, как высоко над соседними крышами взлетают сполохи огня. И вот тогда он побежал, молясь, чтобы это было неправдой. Чтобы его страхи не стали реальностью. Нет, это не его дом. Только не его дом. Не может быть.

Он отчетливо помнил вой огня, его ярко-оранжевый цвет. Он готов был броситься в горящее здание, но пожарный удержал его.

Киган мучился, но не мог убежать от этих воспоминаний. Он снова и снова был там, вдыхал дымный горький воздух, ощущал жар, слышал грохот рушащегося дома.

В тот момент его ничто не могло остановить. Он оттолкнул пожарного, сбил его на землю и рванулся в огонь.

Он пробирался сквозь дым и пламя, ища ее. Она была в спальне, лежала, свернувшись калачиком, спрятав голову под подушкой.

— Мэгги, — прохрипел он.

Его жена даже не пыталась бежать, не пыталась спасти дочь. Она просто сдалась. С ней не было мужа, чтобы вывести ее, и Мэгги не знала, что делать. И ничего делать не стала.

Киган поднял ее на руки и только успел повернуться к выходу, как вдруг что-то произошло. Дерево горело, и все вокруг рушилось. Сам Киган был в таком состоянии, что не видел и не слышал ничего вокруг.

В одно мгновение они очутились на полу. В комнату скользнула темная фигура. Коннор Хеллер.

И тут рухнула крыша. Рубашка Кигана загорелась, мгновенно обгорели шея, плечи и спина. Из огня его вытащили пожарные, хотя он и сопротивлялся, желая только умереть.

Но он выжил.

Киган дал себе пощечину. Вторую. И пришел в себя.

Его страдания — вот главная причина, по которой не стоит давать Рен надежду на продолжение их отношений. И по этой же причине не стоит дольше оставаться на ферме. Ему ничем не помогут мысли о Рен Мэттьюс, их поцелуе и том, что все это может для них значить. Он не заслуживает этой женщины. Он не смог уберечь свою жену, оказался никчемным мужем. Это его вечная вина, и он должен провести остаток своей жизни в одиночестве и сожалениях.

Ты — счастливчик. Получил второй шанс, и не просто так, а с такой женщиной как Рен, снова заспорил сам с собой Киган. Прекрати себя жалеть!

Второй шанс? Кого он обманывает? Для такого человека, как он, второго шанса быть не может.

Это же Рождество, снова возразил голос. Время, когда случаются чудеса.

Вот только он не верил в чудеса. Больше не верил. Киган беспокойно ворочался в постели. Наконец он потянулся и включил радио, стоявшее на прикроватной тумбочке.

— А сейчас — десятичасовые новости.

Слова диктора заставили его замереть.

Коннора Хеллера видели в этом районе. Кровь у Кигана замерзла в жилах, но в темноте он улыбнулся страшной улыбкой.

Ликование переполняло его душу, смешиваясь со странным облегчением. Да! Как и три дня назад, Хеллер был здесь. Как и он, запертый в доме льдом и холодом. Киган рассчитывал покинуть ферму Рен только утром, но теперь стало ясно, что уходить надо было прямо сейчас и направляться к дому отца Хеллера. Сейчас или никогда. Такая долгая дорога наконец подходит к концу. Киган надел ботинки и спрятал «магнум».

Ему надо было спешить. Раньше или позже Хеллер тоже услышит сообщение по радио и решит убраться из Стефенвилля как можно быстрее. Нельзя позволить ему ускользнуть.

Звук разбившегося стекла из соседней комнаты привлек его внимание. Киган повернул голову и прислушался. Что за черт?

— Рен? — Он толкнул дверь и вышел в холл. — С тобой все в порядке?

Он увидел, что она стоит перед стеллажом с оружием. Под ногами хрустнуло разбитое стекло.

— Руки вверх! — сказала Рен, поднимая ружье и глядя в прицел. Она целилась прямо в сердце Кигана, на ее лице застыло злое выражение. На ней была фланелевая ночная рубашка до колен и милые пушистые тапочки. Она выглядела так нелепо, что он чуть не рассмеялся.

— Что происходит? — спросил он.

— Почему ты не рассказал мне о том, что произошло, мистер Хеллер? — Руки Рен дрожали, но в голосе звучала сталь.

Хеллер? Рен, видимо, слышала сообщение и предположила, что это он Коннор Хеллер.

— Подожди минуточку, Рен. Я могу все объяснить.

— Я не хочу больше слышать ложь!

— Ты можешь просто послушать?

— Зачем? Чтобы дать тебе время отнять у меня ружье? К стене!

— Я не Коннор Хеллер. Меня зовут Киган Уинслоу. Хеллер погубил мою жену и дочь.

Она колебалась. Киган подумал, что ей хочется ему верить, но она боится. Он не мог винить ее в этом.

— Опусти ружье, Рен. Давай поговорим.

— Покажи мне документы. Докажи, что ты Киган Уинслоу. — Он вздохнул.

— Я ушел из полиции после пожара и сдал значок.

— Тогда водительские права.

Черт, его права украли вместе с бумажником в Небраске.

— У меня нет при себе никаких документов, но я клянусь, что я не Коннор Хеллер.

— И ты ждешь, что я тебе поверю?

— Перестань, Рен. Неужели ты думаешь, что тебе мог бы понравиться убийца? У тебя для этого слишком много здравого смысла.

— Меня и раньше обманывали. Блейн Томас был мошенником, а я это поняла, когда было слишком поздно.

Он увидел в ее глазах настоящую боль. Видимо, она все еще винила себя за давнюю ошибку.

— А как насчет того поцелуя? — прошептал он. — Только не говори мне, что он ничего не значит.

— По радио сказали, что у Хеллера на спине большой шрам от ожога, — настойчиво произнесла Рен, упрямо вздернув подбородок. — И сейчас ты не можешь доказать, что ты не Хеллер, тебя выдает твой шрам.

— Хеллер обгорел в огне пожара, который он сам и устроил. В огне погибли моя жена и дочь. Этот же пожар оставил шрамы и на мне.

— Недостаточно убедительно. — Рен перестала моргать. — Я думаю, что ты — Коннор Хеллер и только выдаешь себя за Кигана Уинслоу.

— Рен, — вздохнул в отчаянии Киган. — Если бы я был Хеллером и хотел причинить тебе вред, то уже сделал бы это давным-давно. Тебе так не кажется?

— Я не знаю, — призналась она. — Тебе нужна была моя помощь. Я была тебе полезна.

Медлить было нельзя. Надо было идти за Хеллером как можно скорее. Он не мог всю ночь стоять здесь и спорить с Рен о том, кто же он на самом деле.

— Ладно. Верь, во что хочешь. А я ухожу. — Киган сделал движение к двери.

— Нет. — Ее голос был тверд и не допускал возражений.

— Послушай, — он поднял руки, — я выслеживаю Хеллера с тех пор, как он сбежал из тюрьмы. И мои поиски, вероятно, закончились здесь, в Стефенвилле. В паре миль отсюда живет отец Хеллера. Если мы слышали сообщение по радио, то и он тоже его слышал. Я должен найти его раньше, чем он снова сбежит.

— Ты попытался меня убедить, — сказала Рен. — Но из этого ничего не вышло. Сейчас ты вместе со мной пройдешь к моей машине, и мы поедем в город прямо к шерифу Ленгли. Если ты и в самом деле Киган Уинслоу, докажи это ему.

— Но поездка туда и обратно займет несколько часов. Особенно при таком гололеде. А скорее всего, мы закончим путешествие, разбившись в лепешку о какой-нибудь столб.

— И что с того? Если ты тот, за кого себя выдаешь, тебе должно быть все равно. Если мы оба умрем, то только завершатся две никчемные жизни, полные страданий. Разве не так?

Его поразила безнадежность, сквозившая в ее словах. Ее родители погибли в результате аварии. Тогда на дорогах тоже был гололед. Рен получила увечье на всю жизнь. То, что она готова была к тому, что снова попадет в аварию, открыло Кигану, как она несчастна.

— Я не могу дать Хеллеру уйти.

— И все-таки тебе придется это сделать.

— Нет, — спокойно ответил Киган. — Я не поеду с тобой.

Он направился к двери.

Она взвела курок.

Звук отозвался в комнате, как выстрел.

— Не заставляй меня это делать.

— Рен, — устало произнес он, даже не глядя на нее, положив руку на ручку двери. — Если ты хочешь остановить меня, тебе придется меня застрелить.


* * *

На лбу Рен выступили капельки пота. Что, если он говорит правду? Неужели он действительно Киган Уинслоу? И может ли он оказаться хладнокровным убийцей Коннором Хеллером?

— Пожалуйста, — взмолилась она. — Отойди от двери.

Что ей делать, если он откажется выполнить ее приказ? Сможет ли она нажать на спусковой курок? Рен была обескуражена, зла и на себя, и на этого человека, который стоял перед ней.

Его глаза сузились. Он надвинул поглубже шляпу, застегнул молнию на куртке и нахмурился.

— Я ухожу.

Он открыл дверь, и в комнату ворвался порыв ледяного зимнего ветра. Ветер принес с собой снежинки, которые закружились по комнате, медленно оседая на пол и тая.

Киган еще раз оглянулся на нее через плечо, и его темные глаза блеснули.

— Я никогда не хотел причинять тебе зла, — сказал он. — И что бы ни случилось, я очень хочу, чтобы ты верила в это.

Рен обуревали разнообразные чувства. Могла ли она влюбиться в убийцу? Ее сердце ушло в пятки. Она уже вступала в близкие отношения с человеком, который воспользовался ее добрым сердцем в корыстных целях. Просто использовал ее. Могла ли она совершить еще одну такую ошибку? Могли ли ее чувства, интуиция так подвести ее? Или она снова оказалась глуха к голосу здравого смысла? Ведь этот мужчина отказывался говорить о себе, постоянно был подавлен и мрачен, убеждал ее, что не подходит для нее. Он предупреждал ее, а она оказалась слишком глупа, чтобы прислушаться к его словам.

— Прощай, Рен Мэттьюс, — сказал он, стоя на пороге. — Ты заслуживаешь лучшего в этой жизни. Я надеюсь, что ты найдешь себе настоящего друга.

Киган повязал шарф, который она для него связала. Как она может выстрелить в мужчину, который носит шарф, связанный ею самой? У нее не было выбора: ей пришлось отпустить его.

Он исчез в темноте, его поглотила снежная ночь. Рен почувствовала, как ее заливает горечь потери.

Киган ушел.

Она прошла через комнату и закрыла дверь. Пусто. Ее жизнь снова пуста.

Нет, он просто не мог быть Коннором Хеллером. Если бы он был убийцей, она не могла бы чувствовать к нему такую нежность.

Но ведь когда-то она думала, что любила Блейна Томаса.

Это совсем не то же самое.

Разве не так? Она обманывает себя, не обращая внимания на очевидное. Она хотела верить, что он — Киган Уинслоу. Думать иначе означало бы признаться, что она совсем не умеет разбираться в людях. Что над ней висит какой-то злой рок, который влечет ее к темным и опасным личностям.

Вздрогнув, Рен поставила ружье на стеллаж, стараясь не наступать на острые осколки, рассыпанные по ковру. В страхе и спешке вбежав в кабинет, она разбила стекло, когда не смогла найти ключ.

Было ли у нее на душе когда-нибудь так же тяжело и безрадостно? Да. После смерти родителей. Тогда врачи в больнице сказали ей: они не уверены, что она сможет ходить. Ей тогда было очень плохо. Но и сейчас было не намного лучше. Гораздо хуже чем тогда, когда случилась история с Елейном Томасом.

Киган пожелал ей найти любовь. К несчастью, она уже нашла ее. Она полюбила его. Неважно, что ей не хотелось признаваться себе в этом. Она не могла подавить целую бурю чувств, которая поднималась в ней каждый раз, когда она смотре ла на него.

У них обоих в прошлом было столько горестей. Жаль, что они не сумели дотянуться друг до друга. Высказать все, что было на душе. Но как могла она ему довериться, ведь она даже не знала, кем был на самом деле ее любимый? Рен встряхнула головой. Он не мог быть Коннором Хеллером, что бы там ни говорили по радио. Она не могла испытывать такие сильные чувства к человеку, который устроил пожар, погубивший целую семью. В чем бы ни состояла вина Кигана, Рен знала, что он неспособен на такое.

Он одержим жаждой мести. У него, несомненно, была веская причина желать возмездия. Но как может человек снова научиться любить, если его сердце полно ненависти?

В отчаянии Рен упала на кушетку. Зачем он появился в ее жизни, разбудил в ней надежду, заставил снова поверить в счастье, а потом жестоко разбил все ее мечты?

Она невидящим взглядом смотрела на сверкающую огоньками рождественскую елку. Все-таки она была права, прячась от людей и сберегая свое одиночество. А когда решилась попытаться изменить жизнь, то что получила взамен? Только старую знакомую боль, с которой уже почти успела свыкнуться за долгие годы.

— Может быть, — сказала ей та часть сердца, которая не собиралась сдаваться. — Может быть, он поймает Коннора Хеллера и снова отправит его в тюрьму, а потом вернется к тебе.

Рен подавила пробившийся было росток новой надежды. Она жила в реальном мире, где редко происходят такие чудеса. В ее будущем нет ничего, кроме жалкой фермы и работы в школе. Глупо несчастной калеке мечтать о прекрасном принце. У нее не будет не то что принца, но даже скучного бухгалтера. Такова уж ее жизнь, и придется ее прожить.

Жалость к себе была сильнее, чем после аварии, в которой погибли ее родители. Рен закрыла лицо руками и всхлипнула.

Через несколько минут стук в дверь заставил ее вытереть слезы. Полночь в канун Рождества. Она больше не верила в Санта-Клауса. Это мог быть только один человек.

Рен спрыгнула с кушетки и пробежала через комнату.

— Киган! — закричала она и распахнула дверь настежь.


Глава десятая

<p>Глава десятая</p>

Но на крыльце стоял вовсе не Киган Уинслоу. Сердце Реп ушло в пятки, а на его месте воз ник холодный липкий комок страха. Человек, стоявший перед ней, явился прямо из фильма ужасов.

Он был высок. Выше Кигана и гораздо массивнее. Его плечи полностью закрывали дверной проем. У него были прямые длинные волосы, черные как вороново крыло. Они спадали на плечи. Почти всю тонкую шею закрывала борода. Маленькие темные глаза были глубоко посажены, у него были тонкие бесцветные губы. Отталкивающее лицо было покрыто глубокими оспинами. Он был одет в потертое и грязное пальто. К тому же от него исходил резкий неприятный запах.

Рен вздрогнула и отступила на шаг назад.

Человек втолкнул ее в дом, закрыл за собой дверь и осмотрелся, поводя налитыми кровью глазами.

— Кто вы… такой? — спросила Рен запинаясь. Но она знала ответ еще до того, как задала вопрос.

Пришелец странно улыбнулся, открывая ряд пожелтевших неровных зубов.

— Мое имя — Коннор Хеллер, мэм.

Такая вежливость была гораздо страшнее прямой грубости.

Рен собрала в кулак все свое мужество и попыталась не показывать Хеллеру своего страха.

— Я вас не звала.

— Ах, вот как. — Он изобразил разочарование и сокрушенно покачал головой. — Это плохо.

— Мне придется попросить вас уйти, мистер Хеллер.

— Да что случилось? Я не такой красавчик, как твой дружок?

— Если вы не уйдете отсюда в ближайшие тридцать секунд, я вызову шерифа.

— Ты не сделаешь этого, маленькая лгунья. Я перерезал твою телефонную линию дня три назад, а ураган задал телефонной компании работу. Они никак не успеют сюда добраться.

Рен втянула воздух. Так, значит, телефонную линию все же перерезали. И это сделал не Киган, а этот страшный человек.

— Откуда вы знаете? — прошептала она, чувствуя, что теряет над собой контроль.

— Я следил за вами. — Хеллер тяжело вздохнул. — Ждал, пока уйдет твой дружок полицейский.

— Я не знаю, о ком вы говорите.

— Знаешь. Я видел, как ты стреляла глазками в сторону Уинслоу.

— Вы подглядывали за нами!

— Точно.

Рен содрогнулась.

— Зачем вы перерезали телефонные провода? — спросила она.

— Черт побери, я собирался к тебе в гости еще три дня назад. Представь мое удивление, когда я застал здесь Кигана Уинслоу. — Хеллер хмыкнул. — Вот так детектив. Не смог найти то, что было у него под носом. Я был от него в десяти шагах, а он даже не заметил.

Почувствовав, как от лица отливает кровь, Рен прислонилась к стенке и попыталась собраться с мыслями.

— Вы прятались здесь все это время?

— Ага. Сидел в подвале, где хранятся овощи. Сам стал вроде них.

— Зачем?

— Хотел увидеть своего папочку на Рождество.

— Тогда почему вы в моем доме? — Она старалась выглядеть как можно спокойнее и уверен нее.

— Ты живешь близко. И совсем одна.

— Здесь был Киган.

— Да. Он сбил все мои планы. — Глаза Хеллера блеснули, когда он окинул взглядом тело Рен.

— Он вернется, — сказала Рен, просто чтобы что-то сказать.

— Нет, не вернется. Он ищет меня.

— Он найдет вас.

— Этот идиот? Никогда. Он охотится за мной уже полгода, и, как видишь, без особого успеха.

— Вы слишком в себе уверены.

— А почему бы и нет?

— По радио сообщали, что вас видели в Стефенвилле. Теперь вас ищет полиция.

Это ее заявление привлекло его внимание. Он выглядел озадаченным.

— Я ускальзывал от них раньше, уйду и сейчас.

Рен хотела было поправить его: «ускользал», а не «ускальзывал», но решила промолчать. Ни к чему его сердить.

— Эй, — обратился к ней Хеллер, меняя тему разговора, — у тебя найдется что поесть?

Прежде чем Рен ответила, он прошел к холодильнику и открыл дверцу. Нашел остатки курицы и тут же вгрызся зубами в ножку. Быстро управившись с курицей и побросав кости на пол, довольно рыгнул и облизнул грязные жирные пальцы.

— Здорово готовишь.

Нужно ли было благодарить его за такой комплимент? Рен решила, что в такой ситуации не стоит.

— Зачем вы все это сделали? — спросила она. — Зачем убили жену и дочку Кигана? — На лицо Хеллера набежала тень.

— Он убил моего младшего брата. Его звали Виктор. Я должен был заставить Кигана расплатиться за это.

— Но ведь месть ничего не решает, разве не так? — задала она тот же вопрос, который уже однажды задала Кигану. — В результате вы угоди ли в тюрьму, а теперь вот в бегах. Вашего брата уже все равно не вернуть.

— Мне нравится причинять боль твоему дружку. Пусть помучается. Копы все такие, задирают нос. Считают себя выше всех. А когда до дела доходит, то им кисло делается.

От его ответа по телу Рен пробежали мурашки. Чтобы сменить тему, она спросила:

— А почему вы думаете, что Киган — мой приятель?

— Я видел вас вместе. Видел, как он на тебя глядит. Это всегда видно. Даже когда вы ругались. Этот коп запал на тебя. Плохо. — Хеллер еще раз окинул ее масляным взглядом, и Рен пожалела, что не носит стальных доспехов. — Лично я ничего в тебе не вижу. Ты даже не красишься, так, серая мышка. Но этот парень, видать, оказался покрепче.

Рен пропустила мимо ушей его намек.

— Да и его женушка тоже не шибко-то хорошо выглядела. Ему, видимо, больше по вкусу милые и невинные крошки. — Хеллер самодовольно ухмыльнулся.

— Так вы думаете, раз уж зашел разговор об этом, что Киган ко мне не равнодушен? — Рен откинула с лица несколько прядей. Ей было интересно, что он ответит.

— Это страсть, детка. Я долго следил за ним и его женушкой, пока не поджег их дом. И знаешь, что? Они никогда не ссорились. Никогда. Тебе не кажется, что это чудно?

Страсть? Киган испытывает к ней страсть? Не ужели это правда? Сердце Рен забилось, когда она подумала об этом.

— А вы как считаете? — Рен сама не понимала, зачем разговаривает с этим человеком, да еще и обсуждает с ним свои отношения с Киганом, но просто не могла удержаться.

— Если ты не можешь довести его до того, чтобы он с тобой как следует поругался, как же ты собираешься засунуть его под одеяло?

Рен почувствовала отвращение. Это же смешно. Зачем она с ним разговаривает? Она ничего не знает о его намерениях, но они уж точно не добрые. Она должна думать о том, как сбежать отсюда. Надо или добраться до кабинета с оружием, или попытаться добежать до черного входа раньше, чем он ее поймает.

— Вы очень грубый человек, — заметила она. Рен была ближе к двери, чем Хеллер, но он мог легко загородить ей дорогу, и тогда она окажется в ловушке.

— Должен прямо сказать, я не из джентльменов. Не то что Уинслоу, — он говорил это легко и беззаботно улыбаясь.

— Прекратите! — выкрикнула Рен. — Надеюсь, Киган засадит вас обратно за решетку на всю жизнь.

— А ведь и ты тоже на него запала, — присвистнул Хеллер. — Именно это я и хотел знать.

— Нет, вы ошибаетесь, — сказала Рен, но она знала, что на ее лице написано все и бродяга легко может это прочесть. Она никогда не умела прятать свои эмоции. Она по-настоящему полюбила Кигана Уинслоу. Полюбила всем сердцем, всей душой. И очень жалела, что усомнилась в нем.

— Вот здорово, — Хеллер засмеялся, как-то визгливо засмеялся. По позвоночнику Рен снова побежали мурашки. — Я теперь убедился.

— Убедился в чем? — спросила Рен, и ей вдруг стало страшно, когда он посмотрел прямо ей в лицо.

Хеллер потер руки и начал приближаться к ней.

— Я должен был убедиться, что Киган беспокоится о тебе.

— Зачем? — Голос Рен дрогнул, она прижалась спиной к стене.

— Чтобы я мог убить тебя.

Колени ее подогнулись, и она сползла по стене. Этот человек — безумец. Никакого другого объяснения его поведению не было и быть не могло.

— Вот так. — Хеллер все еще потирал руки от удовольствия. — Я смогу отомстить Уинслоу дважды!


* * *

Киган пробирался по глубокому снегу, ветер сбивал его с ног. Он не переставал думать о выражении лица Рен, когда он последний раз на нее оглянулся.

Он был с ней жесток и знал это. «Быть жестоким, но во благо… « Слова этой старой песни так и вертелись у него в голове. Киган всегда считал эту песню дурацкой, но сейчас он понял, в чем здесь смысл. Иногда гораздо лучше быть жестоким и разбить кому-то сердце, чем позволять себя любить, зная, что тебе нечего предложить взамен. Так было действительно лучше. В жизни Кигана не было места для Рен, а он был совершенно лишним в ее жизни. Если только можно было назвать его существование жизнью.

Засунув руки поглубже в карманы, Киган шел по дороге, убегавшей вдаль. Сугробы были по колено, и он с трудом продвигался вперед. Его все сильнее донимало отчаяние.

Почему же так щемит сердце? Почему он до сих пор чувствует боль, хотя уже потерял в своей жизни единственное, что делало его человеком? За то время, что прошло со дня смерти Мэгги и Кетти, он превратился в зверя, в чудовище, имеющее одну цель — поймать и наказать врага. И ничто не отвлекало его от этого. Пока он не встретил Реи.

Рен. Чудо. Рождественский подарок небес. Последний шанс на новую жизнь. Но он отверг его.

Он не мог отрешиться от своего замысла, сойти с тропы войны. Если у него не будет больше цели, что останется? Любовь Рен? Как могла она любить его? Теперь от Кигана Уинслоу осталась лишь оболочка, упрямо бредущая за Хеллером. Больная душа. Бывший полицейский, который уже никогда не сможет обрести дом, семью, по кой.

Очень скоро она поняла бы, что он не стоит любви. И тогда Рен оставила бы его, и это будет хуже всего.

— Думай о Хеллере, — говорил он себе снова и снова. — Соберись с мыслями. Его надо поймать. Он так близко. Забудь о Рен Мэттьюс.

Но он не мог. Даже закрывая глаза, он видел ее перед собой. Что он делает здесь, в этой тем ноте и холоде? Что, черт возьми, он хочет здесь отыскать?

Киган покрепче сжал в руке «магнум». Это всегда успокаивало его. Но на этот раз пистолет не помог.

— Соберись с мыслями, — повторил он. — Ты не окончил самое важное дело. Помни о том, что Хеллер сделал с Мэгги и Кетти. Он должен заплатить.

«Убив Хеллера, ты не вернешь их». Эти слова пронеслись в его голове словно огненная вспышка.

Да, но это значительно облегчит его боль. Ярость заполнила все его существо. Холодная ярость, которая уже давно заставляла его идти вперед, несмотря ни на что.

— Правда? — спросил его внутренний голос с укором. — С каких это пор ненависть облегчает страдания? Ненависть способна только порождать еще больше ненависти.

Эта мысль заставила его замереть на месте. Киган стоял один на занесенной снегом проселочной дороге. Вокруг него свистел и завывал ветер. Снег хрустел под ногами. Телеграфные столбы стояли по обочинам дороги, как караульные, к которым так и не пришла смена. Как же он был одинок!

Последние месяцы Кигану удавалось легко заглушать голос рассудка и совести, отметать малейшие сомнения в правильности его решения. Но с тех пор как он встретил Рен, лед в его сердце понемногу начал таять. И Киган только что осознал, как много на самом деле значили для него те несколько дней, что он провел с ней.

Добрая улыбка, которой она его встречала, вкусная еда, которую она ему готовила. Нежность, которую она так открыто проявляла. Все это заставило оттаять маленький уголок его заледеневшей души.

Рен была наполнена светом и жизнью. Когда он думал о ней, его сердце начинало сильнее биться. Рен. Милая, наивная, неуверенная в себе из-за своей хромоты.

Он поднял руку и потрогал шарф. Рен предлагала ему свою любовь, а он отказался. Отказался из страха.

Чего он боялся? Жизни? Любви? Боли? Киган вдохнул холодный воздух, стараясь успокоить свои чувства.

Любовь или ненависть? Возмездие или прощение? Тьма или яркий солнечный свет?

Ледяной воздух обжег его легкие, и ему стало больно. На виске Кигана билась жилка. Сейчас, в этот момент, он должен сделать выбор.

Рен Мэттьюс или Коннор Хеллер.

Прошлое его было благословенно, а впереди его ожидало проклятие.

Его голова и плечи были в снегу. Киган запрокинул голову и сказал небу:

— Дай мне знак. Скажи мне, что делать.

Впервые за долгое время, стоя на распутье судьбы, он молился, обращался к Богу.

Он ждал, стоя в тишине, раскинув руки.

Ничего не случилось. А чего он ожидал? Падения метеорита?

Нос и уши Кигана окончательно замерзли. И ноги у него замерзли в промокших ботинках. Сердце билось нервно и беспокойно, словно норовистая лошадь.

Что он услышит в ответ? Какой-нибудь знак? Если не сейчас, в рождественское утро, то когда?

Слушай. Слушай голос своего сердца, пронеслось в его голове.

Киган склонил голову и весь обратился в слух. Но только ветер свистел вокруг и шуршал в ветвях деревьев. Он поднял голову. Ему показалось, что он разглядел в темноте огоньки рождественских гирлянд, которые развесила Рен. Они звали его вернуться в ее теплые объятия.

А потом послышался тихий, далекий звук.

Что это? Слишком далеко, не поймешь. Киган нахмурился и стал внимательно вслушиваться.

Музыка.

Киган обернулся и огляделся. Откуда здесь музыка? По дороге он не видел домов, мимо не проехало ни одной машины. И пешеходов он тоже не встретил. Радио, телевизоров или магнитофонов поблизости быть не могло. Только легкий белый снег, голые деревья и пустые поля.

И все же музыка становилась все громче и громче, пока он не начал различать мелодию.

Поет женщина.

Голос его жены, она всегда немного фальши вила.

Нет!

Киган зажал ладонями уши. Но музыка стала еще громче, похоже, она звучала прямо у него в голове.

— Что?! — закричал он и упал на колени, поднимая лицо к небу. — Что это значит?

Потом, казалось, все вокруг исчезло в густых хлопьях снега. И прямо из внезапно поднявшейся метели перед Киганом начал сочиться белый, се ребристый свет, из которого соткалась фигура его мертвой жены.

Она шла к нему и улыбалась.

— Мэгги, — прошептал Киган, не поднимаясь с колен. У него, должно быть, галлюцинации. Или это вернулся жар, и он бредит? А может, он про сто сошел с ума?

Киган сжал голову руками и закрыл глаза. Боль, терзавшая его сердце, была почти невыносима.

— Она любит тебя, Киган.

Он открыл глаза, но Мэгги все еще была здесь. На ней были белые одежды, которые развевались на ветру.

— Кто? — хрипло простонал он.

— Рен. И ты тоже полюбишь ее, если позволишь себе это.

— Но… как я могу?

— Освободись.

— От чего? — спросил он в отчаянии и смятении.

— От злости, ненависти, жажды мести.

— А что делать с Хеллером?

— Для меня и Кетти слишком поздно, но у тебя и Рен еще есть время, Киган.

Все его тело содрогнулось.

— Скажи, что мне делать, — взмолился он.

— Любить, — ответила светящаяся фигура. Это слово резонировало, как камертон, и его вибрации проходили через тело и разум. Любить.

— Рен нужна тебе, а ты нужен ей. Не беспокойся за меня и Кетти. Сейчас мы счастливы. Мы хотим, чтобы ты тоже был счастлив.

— Я не могу… — сказал Киган. По его лицу текли слезы.

— Киган, я простила тебя. Прости теперь и ты себя. Иди.

И тут его охватило чувство, которому не было названия. Ничего подобного с ним никогда раньше не происходило. Мир. Покой. Прощение. Блаженство. Каждая мышца его тела освободилась от напряжения, его окутало нежное тепло.

Киган почувствовал себя легким, почти невесомым. Свободным и счастливым. Голос Мэгги снова запел эту песню, но теперь она все удалялась и удалялась, пока, наконец, совсем не исчезла. А Киган остался и чувствовал, как в него словно вливался поток чистой энергии.

— Мэгги? — Он потер глаза и уставился на место, где она только что стояла. Вокруг не было ни души. Метель улеглась, и все вокруг вновь приобрело ясные очертания. Был ли дух Мэгги здесь, или воображение сыграло с ним эту шутку? Впрочем, какая разница. Послание оставалось тем же.

Любить.

Почему он так хотел отомстить? В память о Кетти и Мэгги или для себя, для собственного спокойствия? Неужели он так долго себя обманы вал? Киган знал ответ. Месть эгоистична. Она уничтожает не только того, кому мстят, но и свое орудие. Только любовь и прощение помогут ему снова обрести себя. И он знал, где найти их. Все, что ему было нужно, это вернуться к женщине, которую он любит.

К Рен.

Ведь он действительно любил ее. С силой и страстностью, которые превосходили все, что он когда-либо испытывал к Мэгги. Да, он, конечно, любил свою жену. Но это была мягкая и нежная любовь. Совсем не похожая на ту страсть, которую он испытывал каждый раз, думая о Рен. Его тело хотело эту женщину так, как никогда не хо тело Мэгги. Киган никогда не ждал прощения так, как ждал его сейчас. Никогда еще ему не была столь необходима любовь.

Он поднялся на ноги и вынул из кармана пистолет. «Магнум» был символом его ненависти. Посмотрев на него последний раз, Киган размахнулся и закинул его как можно дальше.

Чувствуя, что с души свалилась огромная тяжесть, он повернулся и направился назад прямо через поле.


* * *

На подоконнике стоял приемник, из него лилась мелодия песенки «Звенящие колокольчики».

Рен сидела на стуле посреди кухни и смотрела, как совершенно пьяный Хеллер танцует вокруг нее, повязав на голову ее передник с Санта-Клаусами.

В одной руке он держал канистру с бензином, в другой — бутылку виски. В зубах у него была зажата зажженная сигарета. В глазах Хеллера пляса ли дьявольские огоньки. Он уже съел три пирога с клюквой и орехами, и теперь вся его борода, и без того не слишком чистая, была в крошках.

— Ну, разве не весело? — проговорил он с на битым ртом, проливая виски на рубашку. Завязки передника болтались у него по плечам.

Под рубашкой на талии прорисовывался силуэт пистолета в кобуре. Рен еле сдержала крик, горя чей и душной волной в ней поднималась паника. Но она не могла позволить этому животному увидеть, как сильно он ее испугал. Так что Рен про сто молчала.

Хеллер наклонился и заглянул ей в лицо.

— Я задал тебе вопрос.

— Да, — пробормотала Рен. — Это просто шутка года. Видишь, я смеюсь.

Он разразился диким хохотом.

— Слушай, крошка, а ты гораздо забавнее, чем жена Уинслоу. Она умела только кричать и плакать.

Когда Рен это услышала, она поняла, почему Киган хочет его убить. Это грязное животное должно быть изолировано от общества до конца жизни. Злость на мгновение пересилила в ней здравый смысл.

— Таких, как вы, надо запирать навсегда.

— Ни одна тюрьма меня не удержит, — усмехнулся Хеллер. — Я снова убегу. Вот так. Даже если они меня и поймают.

— Вы отвратительны!

Рен была удивлена собственным порывом, но ее уже нельзя было остановить. Впервые в жизни она нашла того, кто стал ей действительно дорог. Но Киган был так поглощен преследованием этого бродяги, который сотворил что-то страшное с его семьей, что не мог ответить ей взаимностью.

Она понимала его чувства, но это ранило ее в самое сердце. Если Кигану больно, ей тоже боль но. Получалось, что безразлично, сожжет Хеллер дом вместе с Рен или нет. Зачем ей жизнь без единственного человека, которого она любит?

Любит страстно и самоотверженно. Неважно, что они знают друг друга считанные дни. Она знала о нем все, что должна была знать. Они были родственными душами, их сроднили боль и страдания. Оба они были душевно ранены, но могли бы излечить друг друга. Надо только попытаться.

Теперь ты уже никогда этого не узнаешь. Коннор Хеллер пришел, чтобы убить тебя, прервал ее размышления внутренний голос.

Реп посмотрела в лицо Хеллеру и поняла, что перед нею маньяк. И тогда Рен почувствовала: она сейчас умрет. Так и не сказав Кигану, что любит его.

Хеллер стал еще громче смеяться, он глотнул еще виски.

О, Господи! Да это же сумасшедший!

Взгляд Рен скользнул по кухне. Она искала, чем могла бы защититься от него. Над плитой висела литая чугунная сковородка. Всего в четырех шагах. Непонятно только, успеет ли она сделать эти четыре шага, пока он не достанет свой пистолет и не пристрелит ее?

— Знаешь, — сказала она, сохраняя внешнее спокойствие, хотя мысли ее метались как испуганные куропатки. — Сегодня ведь рождественское утро.

— Да? — Хеллер покачал головой, и концы передника закачались из стороны в сторону.

— Если ты убьешь меня на Рождество, вряд ли в твоем носке окажется что-то, кроме углей.

Он замер, глядя на нее так, будто она сошла с ума. А затем нервно рассмеялся.

— Ты хочешь сказать мне, что еще веришь в Санта-Клауса?

— Нет, — ответила Рен. — Но я верю в чудеса.

— Это хорошо, потому что только чудо может спасти тебя этой ночью, калека.

Калека. Это слово болью отдалось в ее голове. Точно так же ее назвал Блейн Томас. Давным-давно. «Кто может полюбить калеку?» сказал он тогда.

Она еще покажет этому отребью, кто здесь калека!

Растерянность сменилась решимостью. Она не будет сидеть здесь словно беспомощная жертва, над которой глумится преступник, пока ее любимый бродит где-то там во тьме. Чего бы это ни стоило, она будет драться за свою жизнь, а потом и за любовь Кигана. Рен метнулась от стула к плите.

Ее неожиданный рывок застал Хеллера врасплох. Он попытался было протянуть руку к пистолету, но понял, что обе руки у него заняты.

Хеллер нахмурился.

Рен не смотрела назад. Она боялась, что он со всем близко стоит. Она дотянулась до сковороды и сжала в руках ее тяжелую ручку.

Потом услышала треск и поняла, что это рвется под пальцами Хеллера ее фланелевая ночная рубашка. Он оттаскивал ее назад, но Рен упорно не отпускала ручку. Развернувшись, она с размаху опустила сковороду на голову Хеллера.

Он что-то промычал и опустился на колени.

Рен не теряла времени. Она перепрыгнула через оседающее тело Хеллера и поспешила к двери. Несколько секунд она потеряла, бестолково дергая ручку. Но дверь не открывалась.

— Он запер дверь. Рен, открой замок, — скомандовала она самой себе.

Она тяжело, неровно дышала. Пальцы дрожали и не подчинялись ей. Она слышала, как Хеллер возится, поднимаясь на ноги. Сердце билось где-то в горле.

Бежать, бежать, бежать!

За спиной послышался какой-то странный звук. Что-то щелкнуло. Пистолет? Чугунная сковорода? Что это? Что там делает Хеллер?

Что-то позади нее плеснуло и разлилось. Запахло бензином.

Нет!

Сухой щелчок. Щелчок по кремню зажигалки, которая вот-вот вспыхнет. Страх сжал ей горло.

Раздалось странное шипение.

Рен торопливо оглянулась. По кухонному полу уже плясало пламя, и к ней с огромной скоростью бежала огненная дорожка. Коннор Хеллер стоял за разрастающейся стеной огня. Он широко оскалился, по его лицу текла кровь. Рен, наконец, удалось открыть дверь, и она вылетела прямо в непроглядную темень. И как всегда, поскользнулась на ступеньках.

Хриплый, безумный смех Хеллера раздавался в ночи. Рен встала и похромала по двору.

— Гори, детка! Гори все синим пламенем! — кричал Хеллер.

Рен понимала, что ей надо бежать, но вместо этого стояла и смотрела, парализованная страхом. Ее дом был объят пламенем.


Глава одиннадцатая

<p>Глава одиннадцатая</p>

В груди Кигана нарастала щемящая боль и беспокойство. Он нужен Рен. Необходим ей немедленно. Было трудно сказать, откуда он это знал, но он был твердо уверен: что-то случилось. Словно между ними установилась некая мистическая связь. После того, что произошло с ним на поле, когда он обращался к Богу и получил ответ от Мэгги, Киган не мог отнестись спокойно к этому странному предупреждению.

Но до дома Рен было не меньше половины мили, и у него уже не хватало дыхания. Чертова слабость. Киган сжал зубы и продолжал быстро двигаться вперед. К Рен.

Он мог думать только о ней. О ее доброй, приветливой улыбке, о ее сладком лавандовом запахе. Он вспомнил, как ее мягкие пальцы коснулись его лица, когда Рен его брила. Он вспомнил ее смех, в котором звенели серебряные колокольчики. Он вспомнил, сколько сил она потратила, что бы сделать Рождество настоящим праздником. Специально для него.

А он оттолкнул ее грубо и жестоко.

Все мысли о мести испарились. Черт с ним, с Коннором Хеллером. Теперь он нужен Рен и не может подвести ее, как когда-то подвел Мэгги. Бог дал ему еще одну возможность быть человеком, и он не упустит ее.

Киган больше никогда не оставит женщину, которую любит, на произвол судьбы.

Он пробирался через поле, опустив голову. Ветер раздувал полы его куртки. Как только он до берется до фермы, он заключит Рен в объятия, нежно поцелует ее и попросит прощения.

Огоньки рождественской гирлянды сияли все ярче, чем ближе он подходил к дому. Киган поднял глаза. Его сковал страх, похожий на тот, который охватил его в трагическую ночь, перевернувшую всю его жизнь.

Он понял — это не новогодние гирлянды. Ветер принес запах дыма. Пожар.

— Нет! — закричал Киган. События прошлого повторялись словно в бесконечном ночном кошмаре. Только не это!

Хеллер.

Не обращая внимания на сбившееся дыхание, на ноющие ноги, Киган побежал. Его сердце словно остановилось, скованное ужасом.

Значит, следы, которые он обнаружил вчера утром, действительно следы Хеллера. Он еще тогда понял это, угадал каким-то шестым чувством, но отказался поверить себе. Это было невероятно, но правда. Пока он охотился за Хеллером, тот сам следил за ним!

— Рен! — кричал и молился Киган. Теперь это слово стало для него молитвой. Он просил небо: только бы ему не опоздать.


* * *

Рен сидела прямо на холодной земле и смотрела, как догорает дом. Пламя улеглось само, быстро поглотив бензин. Возможно, все это еще удастся восстановить.

Но что с Хеллером? Куда он подевался?

Вместе с ненавистью вернулся страх.

Словно бы угадав ее мысли, Хеллер появился из-за угла дома, издав ликующий клич. Прежде чем Рен смогла хотя бы попытаться убежать, он схватил ее за волосы и поднял на ноги.

Защищаясь, Рен с силой оттолкнула его.

Хеллер только улыбнулся, потом раздался его отвратительный хохот.

Рен громко проклинала его непривычными для нее самой словами.

Хеллер протянул свою грязную руку к ее шее и сжал. Он вынул из кобуры пистолет и направил на нее.

— Скоро встретишься со своими предками!

Рен закрыла глаза и начала молиться. Она думала о Кигане и о том, что никогда больше его не увидит. Никогда не почувствует, как его сильные руки легко держат ее, никогда не ощутит медовый вкус его губ, никогда не узнает, что бы она чувствовала, отдавшись ему.

— Отпусти ее! — Словно луч света, голос Кигана пробил окутавшую Рен тьму. — Она здесь ни при чем. Это только наше с тобой дело. Ты мне кое-что задолжал!

Он вернулся! Вернулся за ней! Она задергалась в руках Хеллера, пытаясь повернуться, чтобы увидеть любимого.

Киган стоял словно шериф из вестерна — воплощение закона и справедливости, высокий и решительный. На лице застыла ледяная усмешка.

— Ты слышал меня, Хеллер? Отпусти ее!

— А что ты сделаешь, мистер полицейский, плюнешь в меня?

Только теперь Рен заметила, что Киган безоружен. Что случилось с его «магнумом»? Сердце ее ушло в пятки. Они сейчас умрут. Оба.

— Осторожнее, Киган. У него пистолет! — закричала она.

Хеллер развернулся и навел пистолет на Кигана.

— Я закончу то, что начал восемнадцать месяцев назад, Уинслоу. Приготовься умереть.

— Нет! — закричала мысленно Рен. Ей уже не хватало воздуха, чтобы крикнуть это вслух. В последнюю секунду она резко толкнула Хеллера локтем под ребра и со всей силы ударила по ноге.

Хеллер завопил. Пистолет подпрыгнул в его руке, пуля полетела в воздух.

От неожиданности Рен прикусила губу. В ушах ее звенело, глаза застилали слезы. В ноздри бил запах пороха, во рту стоял привкус крови.

Все, что произошло дальше, случилось в мгновение ока. Коннор Хеллер подался назад. Киган рванулся вперед, сбивая убийцу с ног.

Удар выбил пистолет из руки Хеллера, и Киган поймал его на лету. Он опустился рядом с распростертым на земле Хеллером и упер дуло пистолета прямо ему под подбородок.

— Молись, ублюдок!

— Ты поймал свой шанс, Уинслоу. Так убей же меня, давай! — Хеллер зло посмотрел на него.

— Не делай этого! — закричала Рен. — Не доставляй ему такого облегчения.

Она смотрела, как на лице Кигана отражается борьба эмоций: злость, ненависть, презрение. Челюсти сведены, губы сжаты в упрямую линию.

— Ну же, — продолжал Хеллер, — я не могу вернуться в тюрьму.

— Если ты убьешь его, то станешь таким же, как он. Не надо поддаваться жажде мести, Киган. Пожалуйста. — Рен умоляюще сжала руки. — Не надо больше насилия.

Киган взвел курок.

Он убьет его, подумала Рен и отвернулась. Она вся сжалась в ожидании выстрела, которого так и не последовало.

— Вставай, — жестко сказал Киган. — Ну же, шевелись!

Он отвел Хеллера и посадил на заднее сиденье джипа Рен, предварительно крепко связав принесенной из сарая веревкой.

— Я замерзну, — заныл Хеллер.

— Если тебе повезет. — Презрительно посмотрев на него, Киган взял из угла старое одеяло и кинул на него.

Рен ждала, осторожно ощупывая прокушенную губу.

— У тебя все в порядке? — спросил он.

— Думаю, да. Я выбралась из дома прежде, чем начался пожар.

— Дай я тебя осмотрю.

Сердце Кигана сжималось при мысли, что Рен могла получить такие же ожоги, как он, и ей придется вынести такую же боль. Он нежно отвел ее волосы и с облегчением вздохнул.

— Шея слегка покраснела и волосы опалены, но ничего серьезного.

Он поцеловал ее в висок, и Рен спрятала голову у него на груди.

Она прильнула к нему, и они постояли, обнявшись, счастливые от ощущения близости друг друга. Наконец, холод заставил Кигана оторваться от Рен. Он протянул ей пистолет Хеллера.

— Не спускай с него глаз и держи на прицеле, а я пока схожу в дом, чтобы убедиться, что огонь везде потух. Потом мы поедем в полицию.

Киган немного нервничал, оставляя ее наедине с Хеллером, но тот был надежно связан, а Рен показала себя настоящим бойцом. Его наполнила гордость за свою любимую. Вот это женщина!

Обойдя дом, Киган с радостью убедился, что ущерб, причиненный огнем, не так уже велик. В холле еще тлели расстеленные на полу газеты, и он залил их ведром воды. Запах дыма постепенно выветривался, напоминая, что история могла бы иметь совсем другой конец. Кигану не хотелось думать о том, что могло произойти, появись он минутой позже. Закончив осмотр дома, он закрыл дверь, прихватив с собой пальто Рен, и поспешил к машине.

Даже при жизни Мэгги он был не из тех, кто легко выражает свои чувства, и сейчас, с Рен, он не знал, что ей сказать. Ему стало страшно: вдруг она не испытывает к нему глубоких чувств. Таких, какие испытывал он.

Они приехали в полицейский участок через полчаса. Два часа они заполняли заявления, показания и протоколы, связанные с арестом. По дороге домой оба молчали. Может быть, Рен больше не хочет его видеть? И винит его в том, что произошло?

Киган не жалел, что не убил Хеллера, что смог в последний момент побороть ненависть. Но он совсем не знал, куда пойдет отсюда. И будет ли в его новой жизни место Рен?

Киган свернул с дороги и заглушил двигатель. Над горизонтом поднималось солнце. Снег сверкал повсюду, превращая лес в зачарованное зим нее королевство.

— Ну и Рождество у нас с тобой выдалось, да?

— Я так тобой горжусь, — сказала Рен, и в ее голосе слышались с трудом сдерживаемые слезы.

Раньше, на дороге, когда он почувствовал ее зов, все было так ясно, так определенно. Но сей час, глядя на Рен, Киган не был ни в чем уверен.

Ее щеки пылали румянцем, каштановые волосы в беспорядке рассыпались по плечам. На шее было пятно сажи. Нижняя губа распухла. И все-таки она была самой красивой женщиной из всех, кого он встречал в жизни.

— Ты просто фантастическая женщина. Черт возьми, дорогая, ты такая храбрая. Если бы ты не ударила Хеллера, мы оба уже были бы покойника ми. — Он наклонился к ее сиденью и тронул рукой за подбородок.

По ее щеке скатилась слеза, но она тут же вы терла ее тыльной стороной ладони.

— Что случилось? — спросил он, встревожившись.

— Ничего.

— Но ты же плачешь. — Он почувствовал та кое стеснение в груди, что ему стало больно дышать.

— Это слезы радости.

— Ты счастлива? — Смущенный, Киган нахмурился.

— Ты не убил Хеллера.

— Нет.

— Почему? Ведь ты был бы прав. Он уничтожил твою семью, разбил твою жизнь.

— Я не смог.

— Почему?

— Из-за тебя.

— Из-за меня? — Она посмотрела прямо в глаза Кигану, и он почувствовал, как последний лед между ними тает. Он не мог больше ничего скрывать. Только не от нее.

— Ты научила меня доброте, Рен Мэттьюс. Ты напомнила мне, что такое быть человеком. Я уже забыл об этом. Я так увлекся преследованием Коннора Хеллера, что не заметил, как месть превратила меня в холодную, безжалостную машину. Мэгги не хотела бы для меня такой судьбы.

Рен кивнула. Он все еще любит свою жену. Да и как он мог забыть ее? Она так трагически погибла. Он никогда ее не забудет. Рен отстранилась и опустила глаза. Как она могла надеяться, что сможет заменить ему любимую жену, пусть даже умершую?

— Ты тоже многому меня научил, — сказала она, с трудом подавляя боль.

— Правда?

— Встретив тебя, я поняла, что есть люди, на долю которых выпало гораздо больше страданий, чем мне. Ты заставил меня позабыть о своих не счастьях, пока я помогала тебе справиться с твоими. Так я смогла снова найти себя. Найти такой, какой я была до смерти родителей, до аварии, которая меня изуродовала. До того, как Блейн Томас обманул меня и я перестала верить людям. Ты вернул мне радость жизни, Киган Уинслоу, и я всегда буду тебе за это благодарна. Я никогда тебя не забуду.

— Я тоже никогда тебя не забуду, Рен. — Киган на секунду прикрыл глаза, подавляя разочарование. Она отпускает его. Не предлагает остаться, а он не знает, как спросить, что она решила.

— Ты, наверное, скоро уйдешь, — сказала она нарочито беспечно.

— Значит, ты уже нашла помощника на ферму? — Кигану едва удавалось спрятать довольную улыбку. Похоже, она все-таки не хочет, чтобы он уходил.

— Нет, место пока свободно. — Она подняла глаза, и их взгляды встретились. — Ты хочешь сказать, что готов занять его?

— Не уверен, что у меня имеется необходимая квалификация.

— Ну, с доильными аппаратами работать ты уже умеешь. И опыт общения с водопроводными трубами тоже есть.

Теперь он позволил себе улыбнуться.

— Я был бы весьма польщен, если бы вы предложили мне остаться, мэм.

— В таком случае работа ваша, мистер Уинслоу.

— А как насчет всего остального, кроме работы? — спросил он. — Я должен знать.

— Разве ты еще не понял?

Он кивнул.

— Но я боюсь. Мне еще предстоит долгий путь, чтобы окончательно вернуться к жизни. У меня с собой много старого багажа, от которого еще нужно освободиться. Я любил свою жену и дочь, да. Но это не значит, что я не могу научиться любить снова. Я люблю тебя, Рен Мэттьюс, хотя, видит небо, я делал все, чтобы оттолкнуть тебя.

— Киган, я… пожалуйста, не играй со мной. Я не могу быть твоим учителем, твоим проводником. Я и сама нуждаюсь в наставнике.

— Милая моя, я знаю это. — Он потянулся к ней и обнял. Зарылся лицом в пахнущие дымом волосы и прижал ее к себе. Вдохнул, отыскивая знакомый аромат лаванды.

Рен подняла лицо, давая его губам нежно коснуться ее губ. Его прикосновение было так желанно, что она, наконец почувствовав его, только вздохнула и растворилась в мягких волнах ощущения близости.

Всю жизнь Рен мечтала о таком объятии, о заботе и теплоте. И любовь к ней Кигана была настоящей, не такой, как Елейна. Рен подумала, что время лечит раны. А если ее раны заживут, то и раны Кигана тоже.

Она устала жить во тьме одиночества. Она устала бояться, никому не верить.

Этот мужчина уже любил однажды. Но он может полюбить снова. Теперь он здесь, и она могла ждать. Ждать и надеяться.

— Я люблю тебя, Киган Уинслоу, всем сердцем, всей душой.

— Помоги мне научиться любви.

— Да, Киган, — ответила она. — Да.

Теперь будущее сияло перед ней ожиданием счастья. Сердце говорило ей, что они смогут его заслужить. Она смотрела на восходящее солнце, светившее ярко и радостно навстречу новому дню.

— С Рождеством, Киган, — прошептала она.


Эпилог

<p>Эпилог</p>

Киган стоял на лужайке перед домом и всматривался в результаты его и Рен тяжелой работы. Снова наступил канун Рождества, но на этот раз погода была гораздо приветливее, чем год назад. Да и он сам значительно отличался от того человека, который постучался тогда в дверь ее дома.

Во дворе красовался Санта-Клаус рядом с девятью северными оленями, запряженными в сани. Эльфы-помощники глядели с деревьев и из-за угла дома. Множество разноцветных гирлянд опутали весь дом и даже перила крыльца, покрашенные в яркие, веселые тона.

Киган улыбался. Скоро прибудут гости.

Теплое, радостное чувство зашевелилось в его душе, когда он оглянулся и увидел, что Рен наблюдает за ним. За прошедший год он ни на секунду не пожалел о своем решении, сделанном год назад, когда он без спросу пробрался в маленькую комнатку на чердаке сарая.

Пасторальная обстановка удаленной фермы за ставила его вернуться в счастливое прошлое. Киган вновь почувствовал привязанность к земле, к корням. Он понял, что ему гораздо больше нравится работа на ферме, чем служба в полиции. Ферма понемногу стала разрастаться. Стадо насчитывало двадцать пять коров вместо прежних семнадцати, и они надеялись в следующем месяце купить еще нескольких.

Они с Рен ходили в кино, совершали долгие прогулки по лесу, сидели в тишине перед камином после ужина. Весной он часто приносил Рен полевые цветы и устраивал пикники у озера. Летом они ночами сидели во дворе и смотрели на звезды. Иногда они засиживались далеко за полночь и потом утром никак не могли встать.

Каждый день Киган просыпался с ощущением, что прошлое отходит все дальше, что он любит и любим. Каждый день с Рен становился все счастливее, он начинал получать удовольствие от самых простых мелочей. Его трогали и волновали звуки ее смеха, прикосновение ее пальцев, блеск в ее глазах, когда она смотрела на него.

Их физическое влечение становилось все сильнее, до того дня в конце сентября, когда Киган, поняв, что не сможет больше ни секунды прожить без Рен, предложил ей выйти за него замуж. Они обменялись кольцами прямо здесь, в доме. Отец Дюваль сочетал их браком.

Даже сейчас вспоминая о страстности, с которой приняла его Рен, Киган почувствовал, как его щеки заливает краска.

Оставив ботинки на коврике с надписью: «Добро пожаловать!», он вошел в дверь позади дома. С удовольствием принюхался к щекочущим ноздри запахам Рождества, витающим в доме. Перечная мята, тыква, корица, жареная индейка, домашние пироги и яблочный сидр.

Заглянув в комнату, Киган увидел большую елку, под которой громоздилась куча подарков. В этом году он купил Рен множество подарков. Над дверью висела веточка омелы, и, хотя на улице было не так уж холодно, в гостиной, весело потрескивая, горел камин.

— Дорогая, — позвал он. — Где ты?

Рен вышла из спальни.

При виде ее сердце Кигана подпрыгнуло и забилось где-то в горле.

Она была так красива. На ней было красное бархатное платье с черной отделкой. Точеную шею украшала нитка жемчуга, подаренного ей родителями на тринадцатилетие. Она улыбнулась ему, но он заметил, что в ее глазах стоят слезы.

— Рен, милая, что случилось?

— Я только что говорила по телефону, — сказ ала она, — с доктором Уинстоном.

Киган вздрогнул.

— Ты больна? — Он не сможет жить без нее.

— Нет. Я здорова.

Киган недоверчиво на нее посмотрел.

— Тогда зачем доктор Уинстон звонит тебе, да еще в канун Рождества… — Тут он замолчал, пораженный внезапной догадкой. — Ты беременна? — Его переполнила радость. Он так хотел ребенка.

Рен кивнула, на ее лице расцвела счастливая улыбка.

— Это хорошо, да? Ты счастлив? Я хочу сказать, мы никогда об этом не говорили…

Легко подняв жену на руки, Киган закружил ее по комнате.

— Счастлив? Не то слово!

— Я вот тут подумала, — сказала Рен, когда прекратился поток поцелуев и Киган опустил ее на пол.

— О чем?

— Если будет девочка, мы можем назвать ее Кэтрин Маргарет, если ты, конечно, не против.

Рен хочет назвать их дочку в честь жены и дочери, которых он потерял? Какая же необыкновенная женщина ему досталась. Он каждый день благодарил Бога за этот дар.

— Это будет чудесно, — сказал он растроганно.

— А если будет мальчик, мы, конечно же, назовем его Киган-младший.

— Я уже говорил, что люблю тебя? — спросил Киган.

— Может быть, раз или два. — В ее глазах зажглись веселые огоньки.

— Миссис Уинслоу, — вскричал он. — Боюсь, сейчас мне придется отнести вас в спальню, чтобы…

— Но уже через час приедут гости, а я еще картошку не почистила!

— Тогда пусть едят сырую и в кожуре.

Рен прерывисто вздохнула, чувствуя облегчение и счастье оттого, что Киган так воспринял новость о ребенке. Больше всего она боялась, что после случившегося с его дочерью он не захочет иметь детей. Так боялась, что никогда не обсуждала с ним эту тему. Даже несмотря на то, что ему удалось многое перебороть в себе за последний год, Рен боялась, что в душе Кигана еще осталось что-то темное и печальное. Наконец сбылась ее мечта, которую она лелеяла долгие годы.

— Я люблю тебя, Киган Уинслоу, — объявила она, обвивая руками его шею.

— И я люблю тебя, Рен Мэттьюс Уинслоу, — ответил он.

— С Рождеством, папочка.