Лайза Эндрюс

Награда за риск


Об авторе

<p>Об авторе</p>

Неутомимой читательницей Лайза Эндрюс была всегда. Однако скажи ей кто-нибудь в студенческие годы, что она сама будет писать романы, Лайза просто не поверила бы. Ведь она читала почти исключительно классику, уровень которой, по ее мнению, недостижим ни для кого из современных беллетристов.

Но однажды директор книжного магазина, куда она поступила на службу, дал ей прочесть любовный роман. И Лайза подумала: книги такого рода, причем получше, могла бы писать и я. И стала романисткой. Она часто меняла место работы, всякое дело быстро наскучивало ей. Сев за письменный стол, Лайза Эндрюс навсегда рассталась со скукой. Миссис Эндрюс живет в Уэльсе с мужем и двумя детьми-подростками. Они сменили несколько адресов в Англии, но волшебная красота морских побережий Уэльса позвала их назад. Лайза рассказывает: «Одно время мы фермерствовали. Но лисицы душили наших кур, птицы постоянно склевывали еще недозревшие ягоды, а зайцы съедали капусту. В общем, мы бросили это невыгодное дело. Однако не скучаем. У меня есть мое писательство, дети учатся и с упоением играют в школьном театре. Муж тоже нашел себе занятие по душе. Но пока это его тайна».


Глава 1

<p>Глава 1</p>

Без сигнального устройства за подкладкой униформы Эмма никогда не входила в номера. Она боялась. Все чаще у нее возникало ощущение опасности. Вот она убирает за кем-нибудь богатым, знаменитым, кому по карману лучшие номера в этом фешенебельном лондонском отеле. А при ближайшем рассмотрении тот оказывается подонком.

Сейчас ее охватило именно такое чувство. Если этот мрачный самоуверенный тип с ястребиным взглядом и дальше будет ей досаждать, она надавит на кнопку и переполошит весь отель. Ей все равно, что потом станут о ней говорить и думать.

Пока он помешивал ложечкой кофе, она наблюдала за ним исподтишка. Ему лет тридцать. Волосы черные, прилизанные, по-гангстерски зачесанные назад. Но профиль благородный, она сказала бы даже — патрицианский. Красив, но скорее всего не англичанин… Есть в его облике что-то хищное, ей все время не по себе в его присутствии. Вот уже двадцать минут он буравит ее глазами…

А он вдруг подмигнул ей — как бы в свое оправдание, — и чудесно очерченные губы растянулись в улыбке. Они самоуверенны до безобразия, все эти французы, итальянцы. Им кажется, что женщина будет очень страдать, не награди они ее своим вниманием.

Судя по замашкам, костюму и апартаментам, он скорее всего какой-нибудь мафиози. Надо скорее покончить с делами и уносить ноги. Чтобы никогда уже не быть под прицелом этого напряженного, оценивающего взгляда.

Гость подошел к телефону, набрал номер. Ах, вот оно что! Знакомая речь!

Эмма училась в университете на отделении испанистики. Ей оставалось учиться еще год. Но без стажировки в испаноязычной стране к защите диплома ее не допустят. Денег же на поездку нет. То, что она заработает в отеле, уйдет на уплату долгов. Такие вот невеселые мысли нахлынули на нее при звуках испанской речи.

Конечно, Дон Жуан — это лучше, чем «крестный отец». Но только он зовет сюда кого-то еще. В единственном числе испанец еще выносим, но когда их двое…

— Куда вы торопитесь? — обратился к ней Дон Жуан, прежде упорно молчавший. В его тоне звучало явное недовольство.

— Я сделала все, что положено, сэр.

Испанец сорвался с места, подскочил к телевизору, провел пальцами по экрану:

— Вот! Полосы, полосы!

Эмма продолжала в ярости собирать свои шампуни и тряпки, но, случайно увидев его отражение в экране, поняла, что он просто забавляется. Зато у нее самой уж очень сердитое лицо. Настоящая фурия!

Неужели ей придется торчать здесь до октября? А ведь как она радовалась поначалу: постель задаром, питание задаром, да еще чаевые…

Тяжелой работы Эмма не боялась, но ей — поперек горла то, как некоторые из этих гостей относятся к прислуге, которая должна почитать за честь, что выносит их грязь, стирает их простыни!

В том числе и она — англичанка с высшим образованием… Почти…

— Ну, что скажешь, Рамон? — прервал ее мысли повелительный голос постояльца.

Она даже не заметила, когда появился второй испанец. Если первый был помесью гангстера с Дон Жуаном, то второй, маленький и лысый, явно смахивал на стареющего Лепорелло. Эмме он совсем не понравился, и она опять вспомнила о сигнальном устройстве.

— Аманда? — Лепорелло глядел на нее с изумлением.

Дон Жуан провокаторски улыбнулся.

— А вот и нет! Я бы и сам не поверил, что такое потрясающее сходство возможно.

Они разговаривали, явно не подозревая, что она знает испанский. Лепорелло окинул ее взглядом с головы до ног, зашел ей за спину.

— У этой задок будет покрепче, — прозвучал его непререкаемый вердикт.

— Молчи… — Дон Жуан сделал урезонивающий жест, потом обратился к Эмме: — Не торопитесь, присядемте. Я хочу предложить вам одно дело.

Это стало каплей, переполнившей чашу ее терпения.

— Довольно! — закричала Эмма. — Пусть администратор снабдит вас тем, о чем вы просите! Я не для подобных услуг!

К своему удивлению, Эмма задела его за живое.

— Я не похож на ангела, но почему вы причисляете меня к этим позорникам?

— Позорникам?

— Да, мистеры, которые незнакомой женщине предлагают сожительство, позорят и эту женщину, и себя!

Тон его был высокопарен, но отнюдь не фальшив. Однако Эмма не собиралась присесть для беседы с ним. Она убрала комнату, сделала все положенное по контракту и больше ничем заниматься не обязана.

— Не интересуюсь, не интересуюсь! — повторяла она, пятясь к двери, на которую уже всей своей тяжестью напирала спина толстого Рамона. Страх овладел ею с новой силой. Она рванула подкладку, решив продемонстрировать им свою «сирену». — Пустите меня, иначе… это так зазвенит… Сюда сбежится весь отель!

— Да идите, шут с вами! Пропусти ее, Рамон.

Гость возвышался над Эммой, лицо казалось улыбчивым и простым, никакой угрозы. Все же она похвалила себя, что догадалась принять меры предосторожности. Но уже на выходе он ловко сжал руку Эммы и, хохоча, выхватил у нее «сирену». Его хохот поверг ее в дрожь. Приятели, бывало, шутили, что она бледна, как фарфоровая чашка. Теперь она была бледна, как сама смерть.

— Да не бойтесь же! — Она представить себе не могла, что он способен обратиться к ней так нежно. — Я не причиню вам зла. Это именно деловой разговор. — Он придвинул стул, и она села, тупо уставившись на свои дрожащие руки. — Кофе еще не остыл, — продолжал он тем же успокаивающим тоном, — не откажетесь?

— Ну что ж, пожалуй… С молоком и кусочком сахара.

Эмма выглядела как растерянный ребенок. Ей было невыносимо стыдно, что она обидела приятного и порядочного человека. К тому же девушка была голодна: проспав дольше обычного, Эмма опоздала к завтраку. Полцарства она отдала бы теперь за один круассан.

— Круассанчик? — будто угадав ее мысли, предложил испанец. — Хорошо еще, что вы не упали в обморок.

А ведь это игра! Игра. Если администратор увидит ее лакомящейся кофейком с гостями, она тут же будет уволена. Каким он глянул победителем, когда она надкусила круассан!

Потом, заняв место напротив, постоялец достал бумажник.

— Это моя невеста. Вернее, она была моей невестой…

У фотокарточки, протянутой Эмме, был такой вид, как будто ее сначала с остервенением скомкали, а затем долго разглаживали. На ней был этот испанец в смокинге под руку с какой-то «золотоволосой тайной». Что это значит? Монтаж и шантаж? Правда, они говорили про какую-то Аманду, на которую Эмма якобы страшно похожа, но такое невероятное сходство! Эмма, конечно, не одевалась столь элегантно и дорого и стрижку носила не такую, но все остальное!..

— И что дальше? — нарочито неприветливо процедила Эмма.

У нее сразу же пробежали по спине мурашки при виде его сузившихся глаз. Напрасно она думала, что раз он покормил ее — значит, добр. Подопытных мышей тоже сперва кормят, а потом…

— И что дальше? — повторил он бесцветным голосом. Она чувствовала, что ему стоит больших усилий сохранять самообладание. — Положим, вы настоящая чума. Но, как говорится, дареному коню… Итак, я открою свои карты. В субботу мне надо быть в Севилье. У меня там дед. Тяжело больной старик, которому осталось жить месяцы, если не дни. Когда у нас был роман с Амандой, я писал ему восторженные письма, и он с нетерпением ждет встречи с моей будущей женой. Но у нас с Амандой произошла размолвка — кольцо возвращено, свадьбы не будет. Я уже решил ехать к нему и все объяснить на месте. Однако вы должны понять, насколько тяжело мне будет его огорчить. Он с такой радостью узнал, что после безалаберной юности любимый внук решил остепениться… И тут я вижу вас… В общем, вам предстоит сыграть роль моей невесты.

Эмма невесело рассмеялась. Ее изумляла бесцеремонность этого типа.

— Странная шутка, — выдавила она.

— Неужели вы не можете понять, насколько это серьезно? — Он окинул ее холодным взглядом.

— Тогда вы изрядно рискуете. А что, если я расскажу старику правду?

— Не посмеете. Либо вам придется раскаяться. — У него дрогнули губы. Спокойствие не давалось ему.

— Я не сказала еще ни «да» ни «нет» — и уже слышу угрозы. — Сейчас она чувствовала себя хозяйкой положения и готова была подтрунивать над его несчастьем.

— Прошу вас, согласитесь. — Теперь в выражении его лица было столько отчаяния, что Эмме сделалось не по себе.

— Трудно представить себе… Мой вид… — бормотала она, но испанец пропустил ее слова мимо ушей.

— За неделю пребывания в Севилье вы получите пятьсот фунтов. Необходимые туалеты — они останутся вам — будут стоить гораздо больше. Контракт оформит мой юрист или, если хотите, ваш. В любом случае услуги юриста оплачиваю я.

А что, если судьба его мне посылает? Не будь он испанец, Эмма отделалась бы от него и забыла. Может быть, с сожалением, но она заставила бы себя его забыть. Однако эта поездка открывает ей возможность пройти стажировку и вовремя защитить диплом. И работать по специальности, не унижаться ради денег…

— А еще вы получите премию, если справитесь! — говорил постоялец ободряюще, полагая, очевидно, что она боится или не надеется на себя.

В ней с новой силой вспыхнуло презрение к этому испанцу, к его деньгам, к самой себе, готовой опять пойти на такое унижение.

— Вы всегда получаете то, чего вам хочется? — выпалила она в раздражении.

Он опешил, но ответил спокойно:

— Я убежден, что каждый человек имеет свою цену.

Вот он и выдал себя. Она в его глазах гусеница, насекомое!

— А я презираю таких сеньоров, которые все оценивают в деньгах! Они позорят других людей и себя! — Хорошо она сумела спародировать его тираду! Умница Эмма!

Между тем его лицо озарилось догадкой.

— Кажется, я понял, отчего вы сегодня этакая чума. Ну-ка, Рамон, позови сюда администратора!

— Шантаж?

— Ну, вряд ли это так называется…

Ежась под его пронизывающим взглядом, она все же не переставала думать о еще не съеденном круассане. Раз уж все равно дело пропало, отправит-ка она его в рот. Администратор, считай, уже порог переступил, и она, считай, уже за порогом. Гость в отеле царь. Если кто из персонала не учел такового обстоятельства, ему об этом напоминают, выставляя на улицу его вещи.

— Вы ведь не завтракали! — Он поймал ее на том, что она держит на весу кофейник, проверяя, совершенно ли он пуст.

— Веду себя, как свинья, ага? — И она торжественно вылила в чашку все, что оставалось в кофейнике.

— Ну, я не это имел в виду, — оправдался он, между тем поведение Эммы все больше его забавляло.

— А поесть я бы не отказалась! — Она пожала плечами.

Эмма хорошо умела пожимать плечами — порывисто и вместе с тем грациозно. Обаянием и изяществом природа ее не обделила, только одно подруги находили в ней «неэстетичным» — худобу в сочетании с волчьим аппетитом. Походили бы они так вот с пылесосом по ковровым дорожкам — неделю за неделей и милю за милей, — тогда бы поняли, откуда у нее этот волчий аппетит.

— Все-таки завтракали вы или нет?

Это окончательно вывело Эмму из себя. Что за дотошность!

— Я завтракала, правда! Но таких вкусных круассанов нет и в лучших ресторанах Франции! Правда, они могут быть вчерашние или позавчерашние. Мы ведь получаем премии за экономию продуктов, вы об этом знаете? — Она сделала глоток, задумалась. Да, вкус несравненный. — И недопитый кофе здесь разогревают. Так что вы не выливайте из чашки обратно в кофейник. Не будете?

Испанец сморщился от отвращения. Эмма давилась от хохота. Что это с ней случилось? Никогда не была она склонна к подобным выходкам. Но этот иностранец всей своей сутью ее провоцировал. Кстати, он даже и не представился. Горазд только засыпать вопросами.

— Между прочим, кто вы такой?

— Простите, я ведь и вправду себя не назвал. Луис Гарсиа Кеведо.

Черт возьми, с какой гордостью он произнес свое имя! Явно в расчете на то, что я разину рот от изумления. А я понятия не имею, что за Гарсиа Кеведо.

— Вы находите мое имя забавным?

— Нет, отчего же? Вам оно подходит. И звучит почти как титул. — Право, себе она не пожелала бы столь высокопарного «титула».

В дверь позвонили, и этажный администратор — царь и бог этажа — показался в дверях. Эмма поспешила стряхнуть с себя крошки и выскочить из-за стола.

— Слушаю вас, мистер Кеведо. Что она натворила, эта девчонка?

— Ничего, ничего, мистер Картер… — Провокаторская ухмылка не сходила у него с губ.

— Картрайт, — поправил администратор и, когда Кеведо насмешливо вскинул брови, повторил: — Картрайт. Моя фамилия Картрайт, а не Картер.

— Да, я прошу прощения, мистер Картрайт.

Непонятный этот Луис. Ведь наверняка прекрасно знает, как на самом деле зовут администратора. Зачем-то ему надо его застращать. Но зачем? Уже и так тот оробел, увидев его недовольную мину.

— Я хочу попросить вашего позволения… — При этом у него был вид человека, который все равно поступит по-своему. — Мне надо вот эту юную леди захватить с собой на неделю по одному важному делу. И очень хотелось бы, чтобы ее место осталось незанятым.

— Не вижу проблем, пожалуйста.

— Тогда не будете ли любезны порекомендовать ей юриста? — Администратор еще заверял гостя в готовности всячески ему содействовать, а тот уже повернулся к Эмме: — Этого достаточно?

— Я ведь еще не дала согласия. — А между тем мечты об Испании переполняли ее через край.

— Однако и отказа я не слышал.

Как только за Картрайтом закрылась дверь, Эмма, чтобы сменить тему и дать себе подумать, бросилась расспрашивать Луиса, зачем он устроил эту комедию с путаницей фамилий.

— Ладно, признаюсь. Я это сделал ради вас. — Он потрепал ее по щеке. — Меня позабавило, как вы перепугались, что я начну жаловаться.

Эмма заметила, что, расслабившись, Кеведо становится гораздо приятнее и сговорчивее. Самое время брать быка за рога.

— Если я с вами поеду, то мне хотелось бы по истечении контракта пробыть в Испании еще некоторое время.

— Зачем?

— Разве вы не знаете, как любят англичанки вашу страну?

Лицо его посуровело, он не поддавался на провокацию.

— Я ведь обещал Картрайту, что через неделю вы вернетесь.

— Это мы тут трепещем перед Картрайтом, а вы-то веревки из него можете вить. Да и не убудет его, если я на несколько неделек пущусь в самоволку.

— Самоволку? — Кеведо непонимающе нахмурил брови.

— Так наши моряки говорят, — с гордостью объяснила Эмма. Поскольку он знал английский гораздо лучше, чем она испанский, ее радовала всякая возможность оказаться в роли учителя. — Вы ведь говорили о награде за хорошую работу. Вот будет лучшая для меня награда!

Постепенно Эмма выторговала у него и время, достаточное для стажировки, и деньги на билеты домой и в Мадрид. Он только поставил условие, что она покинет Севилью, как только они расстанутся. Оставалось выяснить еще одно обстоятельство.

— По договору я должна действовать как ваша невеста…

— А о чем же у нас идет речь все это время?

— Вы еще сказали, что близости незнакомых женщин вы не домогаетесь. — Эмма наклонила голову, чтобы он не увидел, как кровь прилила к ее щекам.

— Ваши обязанности кончаются на пороге спальни. Впрочем, если вам самой захочется изменить условия контракта…

Эмма окинула его быстрым взглядом. Лицо его было настолько непроницаемым, что она не понимала, шутит он или серьезен. Неужто он привык, что женщины первыми приступают к обольщению? Как это не похоже на эталоны поведения в привычном ей мире! Что ж, зато с ним можно чувствовать себя в безопасности. Ввиду ее подчиненного статуса она как женщина ему не интересна. Мало ли ему приходилось нанимать садовников, кухарок, горничных. Ее он тоже нанял. Надо же понимать, что столь высокомерный господин никогда не встанет на одну доску с теми, кто не наверху. Не знаю, кем была эта самая моя «двойница» накануне их знакомства, но уж во всяком случае не горничной из отеля.

— Так по рукам?

Ну, чего тебе бояться, Эмма? Деловой контракт. Цель самая что ни на есть гуманная. Если она не воспользуется случаем, торчать ей все лето в отеле и прощай диплом.

Она выпрямилась и глянула испытующе. Ему не нравится, наверное, что она все время пытается его перехитрить и опасается того же с его стороны. Нет, вряд ли в контракте таится подвох. А если таится, то она покажет этому испанцу, что значит относиться к ней снисходительно. Придется ему отправляться в Севилью без лженевесты.

— Я согласна.

— Отлично. Завтра съездите с моей секретаршей за покупками и к парикмахеру.

— А к парикмахеру обязательно?

— Видите ли, у Аманды волосы чуть светлее. Да и фактуру надо бы подправить стрижкой. — Он взял в руку ее хвостик и показал секущиеся пряди.

Эмму передернуло. Какая все-таки наглость! Не всем же по карману каждые две недели ходить к парикмахеру. Впрочем, сам он никуда не ходит, а вызывает всех к себе.

— Дайте мне еще взглянуть на фото, — попросила Эмма. Стрижка у Аманды, конечно, идеальная, волосок к волоску. Неужели и я буду так выглядеть? Мысль об этом приятно возбуждала. — Вряд ли меня такой сделают, — с грустью проговорила она, возвращая фотографию.

— По вам многие будут сходить с ума. — Луис улыбнулся.

— Льстите, а между тем даже не поинтересовались, как меня зовут.

— А я не хотел бы этого знать. Мне надлежит звать вас Амандой, а я возьму да и перепутаю имена?

Но Эмма запротестовала. Амандой она согласна быть в Севилье, но не до и не после. Когда она представилась, он несколько раз повторил «Эмма!», красиво подчеркивая двойную согласную. Она оценила бы по достоинству его нежность, если бы все еще не была на него сердита.

— Все-таки боюсь, не ошибиться бы мне при дедушке.

И тут Рамон принялся — разумеется, по-испански — укорять его за непростительную мягкотелость.

— Всего лишь маленькая уступка, а ей приятно.

— С чего ты вообще должен ее ублажать? И так устраиваешь ей праздник и даришь месячное жалованье. Дрянную девчонку…

— Не смей говорить о ней так!

— Она нащупала твои слабые струны и играет на них!

— Подумаешь, она пробудет лишнюю неделю в Испании… Впрочем, ты всегда меня осуждал за мягкотелость по отношению к женщинам.

— Такие женщины…

— Что ты хочешь сказать?

— Господи, ведь это же поломойка. Положим, она смазлива…

Дальше полился поток оскорбительных выражений. Потом и Луис разразился бранью — уже по поводу Рамона. Эмма отвернулась к окну.

Да, недаром ей с первого взгляда так не понравился этот уцененный Лепорелло. Она долго не оборачивалась: если бы они увидели ее взгляд, то сразу бы догадались, что она знает испанский.

Мужчины продолжали браниться.

— Я был тебе вместо отца, Луис! — закричал Рамон.

— Никогда! — Эмма вздрогнула от того, с каким ожесточением он это произнес. Нет, это не поза. Он воистину рассвирепел против Рамона, хотя и снизошел потом до объяснений: — Я ничего не говорю, Рамон, ты был полезным, дельным помощником. Тебе за это многое прощали и много платили. Но ни другом, ни тем более отцом ты мне никогда не был.

Рамон стоял как в воду опущенный, а Эмма торжествовала. Да, выволочку он получил отменную.

Но можно ли доверять Кеведо? Она поймала его надменный взгляд, он криво усмехнулся. Что она для него? Номерная уборщица. Прислуга. Он и не глянул бы на нее, если бы не роковое сходство. Да, с ним она в безопасности. Он не тронет ее и кончиком своего наманикюренного ногтя. Если она «не пожелает изменить условия контракта». Впрочем, ей тоже не все в нем нравилось. Какой-то он… непроницаемый. И слишком уж деспотичный.

— В основном мы все обсудили. — Луис сразу смягчился, обращаясь к ней. — Завтра в фойе у вас встреча с Муарой. Это моя секретарша. Все купите и договоритесь с юристом. А в субботу в том же фойе в половине десятого у вас встреча со мной.

Он протянул ей руку, но она медлила с рукопожатием.

— А часто вы будете меня оставлять наедине с этим?.. — Она показала на Рамона.

Луис нахмурился. Сейчас ей придется признаться, что она знает испанский.

— Почему вы спрашиваете?

— Я не люблю жаб. И вообще ничего скользкого.

Потом обсуждали список одежды и предметов туалета. Рамон постоянно встревал в разговор — мол, разве дедушка будет смотреть на нижнее белье и еще всякие гадости в таком же духе.

Эмме хотелось поскорее рассказать о своих приключениях Кейт. Та, конечно, будет в восторге от того, как благодаря ее лучшей подруге сеньор Кеведо раскусил Рамона. Она оценит все это примерно в таких выражениях: «Сеньора Рамона растерли штиблетом о белую скатерть». Кейт любит выражаться в подобном духе. Он в самом деле похож на какого-то слизняка, этот Рамон. И, наверное, в свое время ему немало пришлось претерпеть от женщин ее, Эммы, «сорта».


Глава 2

<p>Глава 2</p>

Этим субботним утром Эмма была вознаграждена судьбой за пережитые невзгоды. Из прислуги она превратилась в «золотоволосую тайну»! Сколько недоумения и зависти на лицах персонала! Как великолепно ее отражение в зеркалах фойе! Впрочем, чтобы не выглядеть в глазах окружающих парвеню, она старалась не любоваться собой в зеркалах, довольствуясь отражениями в оконных стеклах. Господи, неужели это не сон?

Но чего ей стоило переступить порог магазина! Все там ее пугало: эти продавщицы с натянутыми физиономиями, этот как будто разреженный воздух, эти баснословные цены. Счастье, что с ней была секретарша дона Луиса. Стоило той сверкнуть золотой карточкой своего шефа, и продавщиц как будто подменили. Эмма была наряжена быстрее, чем одевалась перед выходом на службу.

Парикмахер, к которому они обратились, заявил, что может обслужить Эмму не раньше чем через три месяца, так как у него все расписано. Но, переговорив с Муарой, он тотчас отменил очередного клиента и занялся Эммой. Из салона она выходила еще робкой, но все же куда более уверенной походкой. Куда девался ее хвостик? И как гармонирует с ее новым обликом эта модная стрижка!

Дав согласие сопровождать Кеведо, Эмма пребывала в постоянном возбуждении. Она торжествовала и блаженствовала, как ребенок в канун Рождества. Горящие глаза и румянец делали ее неотразимой.

— Не опоздала, отлично! — пророкотал у нее за спиной приятный баритон, и она одарила Луиса ослепительной улыбкой, вполне отражавшей ее восторг.

Кеведо оценил ее новое обличье, и в глубине его глаз выразилось плохо скрываемое изумление, однако он не сказал по этому поводу ни слова. До того как им увидеться в фойе, она чувствовала себя сказочной принцессой. Почему же он молчит? Так ли обязательно напоминать ей теперь, что она была и осталась Золушкой? Когда он отвернулся, она еще больше приосанилась, изменила постав головы. Положим, ребячество, но Эмма опять почувствовала себя на высоте.

Даже одетый по-дорожному, в белой рубашке апаш и легких вельветовых брюках, Луис выглядел внушительно и одновременно элегантно. Носильщики сразу ринулись его обслуживать. Багаж исчез как по мановению волшебной палочки. Сам Картрайт проводил их до машины.

Сев в вызванный из таксопарка лимузин, который должен был доставить их в Хитроу, Луис сразу же открыл портфель и занялся какими-то документами. Он будто забыл про нее или делал вид, что мало озабочен ее присутствием.

— Все-таки как вы это оцениваете? — не выдержав, сама обратилась к нему Эмма.

— Оцениваю что? — спросил он, не поднимая головы от своих бумаг.

— Ну, работу парикмахера, наших кутюрье… Вкус вашей секретарши, наконец.

Загадочная улыбка заиграла у него на губах, он помедлил с ответом.

— Вы хороши сами по себе, guapa. Но спасибо им, что помогли вам стать еще и элегантной.

Он снова погрузился в свои записи, предоставив Эмме ломать голову, что было у него на первом плане — обидеть ее или сделать комплимент. Считай он ее дурнушкой, не назвал бы guapa. В Испании это обращение подобает действительно хорошеньким женщинам или девушкам. А впрочем, испанцы бывают тоже всякие. Знала она и таких, что льстят всем без разбору. Пожалуй, таких даже большинство. Да и что-то не заметила она, чтобы этот Луис с самого начала был ею очарован.

Уже на подъезде к Хитроу, он убрал бумаги и достал бархатную коробочку. Потом взял ее левую руку и надел на средний палец кольцо.

— Пусть все будет как положено.

Блеск бриллиантов и рубина ошеломил ее.

— Меня не арестуют в аэропорту по обвинению в ограблении?

Луис никак не отреагировал на ее реплику, только спросил, не падает ли кольцо с пальца. Оно, правда, было чуть велико, но все же не падало. Есть какой-то во всем этом гротеск, честное слово. Как если бы наладили производство футболок с надписью на груди (и на спине тоже, помельче): «Богатая сука». А Луис медовым голосом спросил, нравится ли оно ей.

— По-моему, оно ужасно. — Кеведо вскинул брови. — Обручальные кольца должны быть у всех примерно одинаковыми, они не должны нести информацию о чем-то еще.

— Это был не мой выбор, — буркнул Луис и отвернулся к окну.

Эмма заставила его обнаружить те чувства, которые он пытался скрыть. Боль? Значит, он не может оправиться от удара, который нанесла ему эта Аманда? В не лишенной романтичности душе Эммы шевельнулось раскаяние. Почему я все время хочу ему дерзить? А с другой стороны… Не сам ли он виноват в том, что Аманда возвратила кольцо?

— Скоро кольцо опять возвратится к вам, — холодно произнесла Эмма.

— Да. А от меня — к ювелиру.

Эта сардоническая улыбка! Есть в ней нечто жестокое. Наверно, он оттолкнул ее от себя, эту Аманду.

— Вы Аманда Фортески, — проговорил он в унисон ее мыслям. — Вам двадцать пять лет. Родители ваши в разводе, вы живете с матерью в Лондоне, в Челси.

— Как странно! Почти все совпадает. Кроме возраста: мне двадцать.

Он продолжал, пропустив ее слова мимо ушей:

— Ваш отец издает женский журнал, и вы в нем ведете рубрику красоты.

— Что это за рубрика и как ее надо вести?

— Ну, она… То есть вы… Красивая женщина должна разбираться в косметике, макияже…

Эмме захотелось сорваться на грубость, и она сорвалась:

— Ежели у меня есть то, что у всех баб, — значит, я могу быть гинекологом, так что ли?!

— Послушайте, Эмма! — холодно произнес Луис, поджимая губы и засовывая руки в карманы брюк. — Дед мой при смерти, и он знает об этом. Надо убедить его, что любимый внук, принесший ему немало огорчений, раскаялся. Что он взялся за ум и решил жениться на любимой женщине. Двадцать семь лет как умерла бабушка, и дед, смею вас уверить, мало разбирается в атрибутах женской красоты и того менее ими интересуется. Если он спросит о вашей работе, то только из вежливости. Произнесите какие-нибудь общие слова. А если вы переведете разговор на другую тему, поверьте, он вздохнет с облегчением.

— Наняли себе, одним словом, потешную обезьянку, — пробормотала Эмма, водя носком туфельки по кожаной обивке.

Лимузин припарковался перед зданием аэропорта. Эмме хотелось прямо сейчас расспросить Луиса про их отношения с Амандой, но она подумала, что времени для этого еще предостаточно.

— Здесь к нам присоединится Рамон, — сообщил Кеведо. Да, видно, рано Эмма обрадовалась, когда тот не появился в холле отеля! Опять будет действовать ей на нервы. Луис вдруг взял ее за подбородок, и у Эммы закружилась голова от его жаркого дыхания. — Если Рамон что-нибудь позволит себе в отношении вас, обещайте не скрыть этого от меня. Хорошо?

Эмма кивнула, и они пошли в большой зал ожидания. Рамон возник будто из-под земли. То, что Луис стал с ним холоден, он явно приписывал влиянию Эммы и постоянно бросал на нее недружелюбные взгляды. Но она оставалась спокойной. Какое мне до него дело? Есть вещи куда более интересные, нежели его персона.

Вот, например, зал ожидания. Эмма вела себя так, словно Хитроу — самое привычное для нее место, хотя она тут никогда не бывала. А публика ей знакома: несколько дней назад она убирала за такими людьми. Ей казалось, что все на нее смотрят. Может, узнали в ней горничную из пятизвездочного отеля?

Человек, улыбавшийся сейчас ей одной, был известным композитором. Он писал музыку для лучших английских рок-ансамблей. Подойти бы, попросить автограф. Нет, Луис будет недоволен. И все же, когда они оказались рядом за стойкой регистрации пассажиров, Эмма попросила его надписать ей томик Диккенса. И страшно покраснела, увидев рядом с его подписью номер телефона и совершенно определенного рода условный значок.

Она захлопнула книгу и отошла к Луису, а композитор расхохотался ей вслед, издевательски, во всеуслышание.

В четырнадцать лет она преклонялась перед именем этого композитора и музыканта. Ее подростковая спальня и теперь вся в его афишах. Мама пылесосит их по утрам. Поскорее бы поехать к маме! И заодно сорвать все эти афишки.

Луис глянул на нее сердито, но не выразил своего отношения к происшедшему. Вскоре объявлен был вылет. На ее счастье, композитор летел другим рейсом.


Воздушное путешествие было ей внове. Автофургоны, палаточные лагеря, пешие и велосипедные походы — вот ее туристское прошлое. Отец покинул маму накануне рождения Эммы и скрылся неизвестно где. Какие уж тут круизы! За границей она побывала впервые уже студенткой, посещение Испании входило в обязательную программу. Тогда она ездила по стране на каком-то грязном автобусике. И вот теперь эта поездка… Какая отвратительная вещь — неравенство людей!

Попросили пристегнуть ремни, на экране телевизора возник клип о правилах безопасности в полете. Все ее мысли как ветром умчало. Сейчас оторвемся от земли. Это должно быть одно из самых непередаваемых ощущений.

— Вы в первый раз летите? — спросил Луис.

— Да нет, я летала… — пробормотала Эмма, в душе стыдясь своей лжи.

Как только были отстегнуты ремни, появилась бортпроводница с аперитивами. Эмма спросила у нее, есть ли шерри[1].

— Разумеется, мисс, марки «Кеведо».

Эмма взяла бокал и повернулась к Луису:

— Шерри назван вашим именем?

— Угу. — Он подмигнул. — Мы скоро будем там, где его делают.

— Вот оно что. Я думала, у вас дедушка как дедушка, а он — магнат… с большой дороги.

Эмма чувствовала, что ее бестактность уже переходит всякие границы. Но выйти из колеи было превыше ее сил. Луис ответил как будто бы вполне спокойно:

— Мой дед не из породы великанов-людоедов. Уж с его-то стороны я гарантирую вам отменное обхождение.

Интересно, приходилось когда-нибудь этим людям быть в положении зависимом или подчиненном? От залпом выпитого шерри голова Эммы закружилась. Она отложила книгу: строчки поплыли у нее перед глазами.

— «Тяжелые времена». Вы были знакомы?

— С Диккенсом?

— Вы отлично понимаете, Эмма, о ком я говорю. Этот хам…

Он ткнул пальцем в титульный лист с автографом композитора и неприличным значком.

— Я люблю его музыку.

— И по возвращении домой первым делом посетите его концерт.

— Почему бы и нет.

Музыкант с сегодняшнего дня был вписан в ту породу слизняков, до которых Эмма не захотела бы дотронуться и в резиновых перчатках. Но почему дон Кеведо должен знать о ее чувствах?

Бросив на нее красноречивейший взгляд, тот погрузился в свои бумаги. А Эмма скосила глаза на поднос в руках возвращающейся по проходу стюардессы. Она, пожалуй, выпьет еще и бокал шампанского. Эмма чувствовала себя как ребенок, получивший в наследство кондитерскую. Вспомнилось вдруг, как совсем малышкой она на Рождество выпила без спросу рюмку вина. Потом у нее поднялась температура. Ну, а теперь она взрослая. И хозяин дозволяет ей пить все, что ей хочется. Оба они опорожнили по бокалу: она — шампанского, он — минералки.

Угощение пассажирам было предложено самое изысканное — мусс из копченой лососины, галантин из белого куриного мяса, салат из свежих фруктов. Голова больше не кружилось, но кураж не совсем пропал. Она мечтала возобновить пикировку. Но Луис был все равно что робот. Едва прикоснувшись к галантину, он вновь погрузился в бумаги, подчеркивая и обводя какие-то столбцы и абзацы. Будь Эмма на самом деле его невестой, она бы сказала, что думает по этому поводу. Но она ему никто, поэтому оставалось только размять ноги, прогулявшись до туалетной комнаты.

Вернувшись, она увидела на своем сиденье сверток в яркой, сверкающей обертке.

— Это что?

— Бог его знает. Какие-то образцы туалетных принадлежностей. Вы же ни от чего не отказываетесь из того, что вам предлагают. Так что я и это на всякий случай попросил оставить для вас.

— Благодарю вас, — пробормотала Эмма, начиная краснеть. Вот, значит, каково его мнение о ней.

Она все-таки развернула пакет. Флакончики, баночки… Хорошо, что он попросил оставить презент! Ее радость даже передалась на мгновение Луису. Тот оторвался от своих дел и стал с интересом наблюдать за Эммой.

— Это восхитительно! — сказала она, подушив одеколоном запястья и кончик носа.

— Ну а что-нибудь беспошлинное?

Эмма отрицательно покачала головой. Она, конечно, всего накупит для мамы. Но на обратном пути, когда у нее будут деньги.

— Флакон «Pas de Jour»? — настаивал Луис. Откуда он знает? Эмма обожала аромат этих духов. Кому он дарил их? Невесте или какой-то другой женщине? Это же безумно дорогие духи, хоть тут они и беспошлинные. — Не хотите?

Она повернулась и увидела, что он протягивает ей коробочку с духами.

— Но… Я ведь не просила, не намекала…

— Знаю. Просто мне приятно подарить духи красивой женщине.

Его улыбка была на этот раз простодушной, и она ощутила искреннюю благодарность.

Флакон был стограммовый. Эмма знала, сколько такой стоит. На эти деньги могла две недели безбедно существовать целая студенческая группа. То был первый подарок, который действительно ее растрогал. Дорогие туалеты — всего лишь часть блефа, который он устроил, дабы успокоить дедушку. А тут было что-то от порыва. Похоже, он и не думал дарить духи, и вдруг ему пришло в голову…

Предостерегающий колокольчик зазвенел в ее сознании. Возможно, она начинает ему нравиться. Этому ни в коем случае нельзя давать хода! Ее имя не должно стать графой в донжуанском списке. Даже в списке такого богатого и влиятельного человека, как дон Кеведо.

— Надо же! Воплощенная невинность! — Рамон перегнулся к Луису через проход. — Держи с ней ухо востро. Не так она наивна, как представляется.

— Заткнись! — в раздражении пробурчал Кеведо. — Так, как ты, мне все равно никто не может досадить. — Он отложил папку, откинул спинку сиденья. Лег и, закрыв глаза, вытянул длинные ноги.

Эмма с трудом поборола в себе неотступное желание наговорить Рамону дерзостей и угомонилась, только выпив еще бокал шампанского. Весь остаток полета она была как в тумане…

— Пора. — Луис протянул ей руку, но у нее не было сил шевельнуться.

— Мне плохо, мне очень плохо, — повторяла Эмма.

Тошнота подступала к горлу, она ринулась через проход к туалету, который проводница готовилась уже запереть перед посадкой. Еще счастье, что успела…

Она вернулась уже после посадки. В салоне, кроме Луиса, никого не было. Он стоял у выхода, и вид его не предвещал ничего хорошего.

— Доберете вашу алкогольную норму у дяди, — прошипел он. — Но если вы своей невоздержанностью сорвете мои планы, вам придется горько пожалеть! — Слезы, переполнив ее глаза до краев, покатились по щекам. Он резко взял ее за плечи: — Вы поняли, что вам было сказано?

— Простите! — рыдала Эмма. — Я впервые в жизни пила шампанское. Я не знала, что от него… Так…

— Ладно. — Он подал ей надушенный носовой платок. — Успокойтесь. Не с вами одной такое случается при посадке. И потом — на ошибках учатся… Если хотят учиться.

Эмма кивнула, промокнула лицо и шумно высморкалась, вдыхая запах его любимого одеколона.

Луис был очень обходителен, спрашивал без конца, чем может быть ей полезен.

— Может быть, чашку кофе? Или чем-нибудь заполнить желудок, пока мы в аэропорту?

— Да, пожалуй…

— Я знаю, чего она хочет, — пробормотал нагнавший их Рамон.

— Послушай, пойди и размести наш багаж в машине, — распорядился Луис, явно отделываясь от него. — Встречаемся здесь.

Рассерженному Рамону ничего не оставалось, кроме как отправиться за багажом. Все-таки и от него есть польза, подумала Эмма, направляясь рука об руку с Луисом в большое здание аэропорта.

В баре он усадил ее за столик и отправился к стойке.

Теперь он потребует от меня всюду следовать за ним по пятам, думала Эмма, глядя ему вслед. Она ощутила вкус свободы. И специфический аромат, какой бывает при въезде в чужую страну через парадные «ворота»: душистого кофе, марочного табака, дорогого алкоголя…

Но это еще не Испания. Пока для нее это просто заграница. Скорее бы выйти на волю! Эмма уже позабыла, как оскандалилась в самолете. Вспоминались читаные в университете книги об Андалусии, о морисках, потомках арабских завоевателей. Сейчас я увижу Севилью с ее зданиями в мавританском стиле! Уговорить бы еще Луиса повезти меня в Гранаду! Неужели наконец увижу воочию сказочную Альгамбру?

— Выглядите вы намного лучше. — Вернувшийся с кофе и бисквитами на подносе Луис улыбнулся. Эмма кивнула и тут же накинулась на бисквиты. — Вы как будто бы голодали целую неделю. Пожалуйста, последите за собой, когда будем у деда.

Эмма хихикнула.

— Не считайте, пожалуйста, меня дурой.

— Конечно, ты умнее всех на свете, моя Аманда.

Она вздрогнула, когда он сказал «ты» и произнес это имя. Но ничего не поделаешь: с этого момента договор вступает в силу. Вот только она до сих пор ничего не знает о той, чью роль ей предстоит сыграть. Кстати, сейчас подходящий момент…

— Луис, расскажи мне про Аманду.

Выражение его лица стало более настороженным, чем обычно.

— Ты видела фото, я сообщил тебе минимум необходимых сведений о ней. Незачем перегружать твой мозг.

Эмма наблюдала, как он надорвал пакетик с сахаром, высыпал в чашечку содержимое. Право, он забавен. Ему бы написать книгу «Искусство оскорбить человека как бы невзначай», она бы стала бестселлером.

— Это когда говорят плохое, у меня мозги с горошину. А когда хорошее…

Луис нахмурился, глянул исподлобья.

— Я не имел в виду вас обидеть. — Он снова перешел на «вы».

— Я постараюсь быть очень внимательной и максимально предупредительной, когда мы будем у старого дона Кеведо, — проговорила Эмма, думая в этот момент о том, как вкусен андалусский кофе. — Ну, выкладывайте, чего вы не поделили с Амандой.

Луис не захотел поднять голову. Как загипнотизированный, глядел он на узоры пены, получившиеся от помешивания подслащенного кофе ложечкой.

— Я думаю, это вас не касается, — ответил он, помолчав.

Снова ставит ее на место. Эмма думала о нем с уже нескрываемой антипатией. Конечно, я посторонний человек… Ну так тем более: постороннему человеку открыться легче. Эмма поворачивала на пальце чудовищное кольцо с рубином и бриллиантами и размышляла. Аманда выпросила это кольцо у жениха, а потом вернула. Почему? Эмма пыталась поставить себя на место Аманды. Уже ведь все было решено, как же так?

Работа мысли возбуждала аппетит, и Эмма надкусила второй бисквит. Он изменил ей — ничего иного не может быть. Бедняжка Аманда застала его с другой женщиной. Можно голову дать на отсечение, что так и было. А он ведь такого о себе высокого мнения! Думал, наверное, что можно не слишком осторожничать. А когда влип, то полагал, что ему простится.

— Так мы… — Он замолк, видя с каким недоброжелательством она рассматривает его. — Поучись скрывать свои чувства, chica. На твоем лице заглавными буквами написано, что ты про меня думаешь. Лично мне это все равно, но зачем других вводить в недоумение?

— Можешь быть спокоен, Луис, — огрызнулась Эмма. — Я изображу такую сладкую любовь, что тебя стошнит.

Зачем же крайности? — Он пожал плечами и стремительно встал из-за стола, показывая, что и ей надо поторопиться.


На шоссе их ждал серебристо-серый «роллс-ройс», и Эмма почувствовала прилив жара, который сразу прошел, как только она расположилась в салоне и подставила лицо под ветерок кондиционера. Машина отъехала от аэропорта и помчалась на юг. Эмма весь путь не отрывала взгляда от кобальтового неба Севильи.

Сказать ему, что она знает испанский, или пусть он пока пребывает в заблуждении? Нет, время не сослужит ей хорошей службы, чем дольше она запирается, тем труднее будет признание.

Она уже готова была начать разговор, как вдруг ее глазам открылась чудесной красоты вилла с украшенными лепниной балконами и черными решетками на окнах. Эмма знала, что Луис все время наблюдает за ее реакцией на происходящее. Судя по выражению его лица, он не ожидал, что она будет в таком восторге от облика его фамильного гнезда. А ей и присниться не могло, что доведется гостить в таком великолепном месте, и скрыть своего восхищения она не могла. Как только шофер открыл дверцу, она ринулась к одной из окружавших виллу куртин и опустилась на колени, вдыхая божественный аромат кустарников и трав.

Между тем у главного входа показалась пожилая женщина во всем черном, очень высокого роста и при этом необъятной полноты. Пока она вперевалку шла им навстречу, Эмма пыталась сообразить, кто же это такая. Толстуха бросилась обнимать Луиса, и он с радостью принял ее объятие. Улыбка сердечной теплоты и задушевной привязанности смягчила его резкие черты.

Наверно, она много для него значит, эта женщина. Господи, да ведь это же его мать! Она в черном, а у Луиса как раз умер отец. Чего же он про нее помалкивал? Не хочет говорить о семейных делах? Думает, что она, Эмма, может продать его семейные тайны в какую-нибудь скандальную газетенку? Вот бы достать сейчас фотоаппарат — как вытянулась бы у него физиономия!

Потом внимание маменьки переключилось на Эмму.

— Добро пожаловать на виллу Кеведо, сеньорита Аманда! — И колоссальная матушка Кеведо стиснула двумя пятернями маленькую ручку Эммы. — Надеюсь, вы приятно проведете у нас время.

Обратившись к Луису, она перешла с английского на испанский.

— Дедушка пока спит. Проснется — я сразу ему доложу.

Широко улыбнувшись им обоим, она повернулась к дому. Дона Рамона для нее будто и не существовало.

— Как она хорошо говорит по-английски, — сказала Эмма.

Луис рассмеялся.

— Вовсе нет. — Он взял Эмму под руку и повел к парадному входу. — Она выучила пару фраз из самоучителя и встречает так всех англичан. А когда они пытаются продолжить разговор, впадает в панику.

— Приятная у тебя мать. — Эмма улыбнулась.

— Что ты болтаешь? — Веселость Луиса как рукой сняло. — Мама умерла, когда мне было десять лет.

— Так это…

— Мария, домоправительница. Ты что, обнаружила у нас с ней семейное сходство?

Внутри вилла показалась Эмме мрачноватой, но, возможно, сыграл роль контраст затемненного интерьера ослепительному сиянию южного дня. Она бегло оглядела огромный холл, украшенный картинами и мраморными копиями античных статуй, и стала подниматься по лестнице с чугунными перилами. Из-за курьезного недоразумения с Марией она чувствовала себя совершенной идиоткой. Слава Богу, хоть не назвала ее сеньорой Кеведо в присутствии Луиса. Вот был бы тогда денек!..

— Если бы я собирался представить тебя маме, я бы уже все уши тебе прожужжал о ней.

Он распахнул красивую деревянную дверь, украшенную, как и другие двери виллы, изящной резьбой, и со словами: «Вот наша комната» — сразу направился вглубь и поднял жалюзи над балконной дверью. Эмма продолжала стоять на пороге, не способная вымолвить ни слова. Комната была очень большая, прекрасно обставленная, но ее ошеломило другое. Все подавляя и над всем главенствуя, на переднем плане стояла массивная двуспальная кровать.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

— Ну вот, теперь она приросла к порогу! Входи, тебе говорят. — Луис буквально затащил ее в спальню.

— Наша комната? — с расстановкой произнесла Эмма.

— Да, черт возьми!

— Однако это Испания.

Он тяжело вздохнул.

— В конце концов, ты должна понять, Аманда, какого разбора мы люди. Никогда мой дед не поверит, что я сделал предложение девице, не проверив, чего она стоит «в деле».

— Вы дали мне слово, Луис! — До чего же она была глупа, доверившись его обещанию!

— Я дал тебе слово и сдержу его. — Длинными тонкими пальцами он провел по покрывалу. — Мы с тобой попробовали друг друга в постели и остались довольны. Забудь на время, что у тебя никого не было.

Эмма густо покраснела. Как Луис догадался? Или это он выразился фигурально…

— Ну-ну. — Он похлопал ее пальцами по щеке. — Возможно, я не прав. Во всяком случае, со мной ты держишь себя не как…

— А какая разница? — спросила Эмма с вызовом. В этот миг она ненавидела молодого дона Кеведо.

— Разница есть. И вот что тебе надо усвоить раз и навсегда. — Луис энергично обнял Эмму за талию и притянул к себе. — Я буду тебя обнимать на публике, и ты не должна при этом выглядеть так, будто готова вот-вот растаять.

Его левая рука заскользила вверх по ее спине и остановилась в шейной впадине. Его жесткие горячие губы встретились с ее губами. Все это время она чувствовала себя страшно скованной, а теперь вдруг заставила себя расслабиться. В конце концов, для него это все малозначащие вещи. Он просто ставит эксперимент. И вот что во всем этом особенно грустно: она столько лет берегла себя в надежде встретить настоящего человека, а теперь ее используют за деньги!

Но ведь актеры всегда целуются на сцене и на экране, и никто не находит это безнравственным. Она тоже взята на роль. Пройдет неделя — и все отойдет в прошлое, она совершенно забудет об этом.

Ее мысль пошла по второму пути, это помогло ей расслабиться. Она почти ненавидела Луиса, и вместе с тем ей очень не хотелось, чтобы он считал ее каким-то инфантильным и фригидным существом. Как соединялись в ее сознании эти две вещи, Эмма и сама не смогла бы объяснить. Не один мужчина произнес обвинительную речь в ее адрес, когда Эмма отказывалась с ним спать, а она только гордилась собой. Но Луис — другое дело…

Она оторвалась от его губ с томительным вздохом. Велик или мал список грехов этого человека, но туда явно не входит неумение целовать. Теперь-то она побывала в мужских руках. А эти мальчишки не понимают, что поцеловать — значит очаровать, привлечь, что это не какой-то спортивный прием, подобный тому, как отбивают продолговатый мяч на площадке для регби.

Когда пальцы его стали соскальзывать вниз, она ощутила в позвоночнике приятное, возбуждающее покалывание. Да, в таких делах он мастер. Это такая же правда, как то, что Эмма его ненавидит и не попадется на его удочку. И все же такая, еще невинная близость с ним очень приятна. Сейчас он компенсирует ей убытки, которые потом нанесет со всей безжалостностью. Но до сих пор между ними, можно сказать, была гармония.

Вот только долго он будет ее еще целовать? Она была уверена, что Луис будет водить языком по ее губам, прося открыть жемчужную твердыню. Это была его первая ошибка. Другие парни бесцеремонно всовывали язык ей в рот, заставляя ее претерпеть отвратительные ощущения. Нет, благодарю покорно. Теперь она была наготове и держала свои зубы плотно сомкнутыми.

Жара на балконе становилась удушающей. Тело готово было растаять, и она обнимала шею Луиса только затем, чтобы держаться на ногах. У нее кружилась голова, но все неудобства будут в дальнейшем компенсированы. Палящее андалусское солнце, которое нещадно набрасывается на всех нерасторопных, вовремя не скрывшихся в тени. Резкий аромат бугенвиллей, сползающих вниз по стенам, запах пеларгониумов в горшках по всем углам. И в довершение ко всему аромат лосьона после бритья и теплое прикосновение мужчины. У Эммы было ощущение, что она опирается на Луиса и, стоит ему перестать ее поддерживать, она упадет, потому что ноги перестали быть ей поддержкой.

С закрытыми глазами Луис выглядел совсем другим существом. Его тяжелые черты смягчились, он был почти красив. С чего она решила, что у него жесткие, колющиеся на ощупь волосы? Они мягкие, как шелк. Проводить по ним рукой было так же приятно, как гладить маленького щенка.

Головокружение прошло, и Эмма чувствовала себя успокоившейся и примиренной. Она думала о том, как были красивы его длинные загнутые ресницы, когда он ее целовал. По временам она вздрагивала и стонала, будто ее поражала электрическая искра.

Внезапно он прервал поцелуй и отошел от нее, и она зашаталась, боясь потерять равновесие. Было очевидно, что он затягивал поцелуй в ожидании, когда лопнет ее терпение. Он принимал ее как вызов.

— Ты свински высокомерный шовинист!

— А ты довольно-таки упоительна, — отозвался он, постукивая ее по щеке длинными чувствительными пальцами.

Он прошел на середину комнаты, скинул с себя рубашку и швырнул на кровать. Пока кровь играла у нее в ушах и она мучилась ожиданием, что же он будет делать дальше, он вошел в ванную и встал под душ. С балкона ей было видно все, что происходит в ванной. Несмотря на худобу, Луис был весьма мускулист. Что у него сильные руки, Эмма поняла еще в самолете, когда он опустил их, оголенные до локтей, на подлокотники сиденья. Еще раз она убедилась в этом только что, когда он притянул ее к себе. И вот теперь Эмме стало ясно, что и всему его телу присуща такая же сила.

Луис открыл гардероб, взял чистую рубашку и тут же отшвырнул ее.

— Я пошлю горничную распаковать багаж. А ты вели ей принести все, что ты хотела бы съесть и выпить. Некоторое время ты будешь предоставлена самой себе. Нам с дедом надо обсудить массу вещей, и я скажу ему, что ты утомилась в дороге.

— Он решит, что я невежа.

— Хорошо, я сообщу, что велел тебе отдохнуть. Стол я распоряжусь накрыть к обеду на половину девятого.

Он оставил Эмму на балконе и не оглянулся уходя.


Она прошла в ванную и умылась холодной водой. Взгляд ее в зеркале казался немного рассеянным, а своего тела она как будто не чувствовала. Наверное, у нее, как у тех пришельцев из фантастического романа, все молекулы пришли в состояние диффузии. В дальнейшем ей не надо шутить с солнцем: у нее слишком чувствительная кожа.

Вернувшись в спальню, Эмма решила внимательнее приглядеться к обстановке. Мебель была темная, с причудливыми резными узорами. Вообще все очень тяжеловесно, очень по-испански и очень по-мужски. Она ожидала увидеть богатство, причудливость, пестроту, а встретила строгость едва ли не монастырскую. Одно отличало эту комнату от кельи стареющего затворника: фрески на белых стенах. Это была работа большого мастера, на оплату которой ушло, должно быть, целое состояние.

Эмма продолжала осмотр. Полы были из кремового мрамора. Что ж, это хорошо при здешнем климате — создает прохладу. А чтобы не смущала их жесткость, всюду набросаны были яркие, затейливого рисунка половики. Штор на окнах не было, только жалюзи, а на кровати белое пикейное покрывало. Она потрогала материю — весьма качественна, но очень проста.

Она ощутила прилив раздражения. Это смешно! Почему ее раздражает именно то, что она не может найти сколько-нибудь существенных недостатков у этой комнаты? Закусив нижнюю губу, Эмма снова стала оглядываться. Да, ей здесь все положительно нравится.

Ну а сам хозяин? Сердце ее заныло от воспоминания о поцелуе. В нем она тоже не находила никаких существенных недостатков.

Если ты еще не женщина, мужчины всегда будут смотреть на тебя высокомерно. «Пойдем со мной, милочка, и я тебе покажу, что ты потеряла», — у всех у них примерно одинаковый фамильярный тон. Либо они стараются тебя уязвить — фригидная, закомплексованная.

От такого чувственного мужчины, каким был Луис Кеведо, Эмма ожидала именно такого обращения. Но она ошиблась. Его поцелуй был долгим, томительным и нежным. В нем не было ни демонстрации силы, ни чувственного вымогательства. Совершенный поцелуй. Есть одно, в чем трудно, но приходится себе признаться. Не будь он так поглощен самим собой, она была бы им поистине одурманена. Но он явно не падок на мирские соблазны. В этом есть что-то неестественное.

Выйдя на балкон, Эмма расположилась в тени. Почему она до сих пор девица? Как-то она пыталась объяснить это Кейт. «Ты любишь яблоки вообще, но тебе очень хочется съесть именно полосатый ранет.

Ты идешь во фруктовый магазин и тебе там говорят: «Нет, полосатого ранета сейчас у нас нет. Но зато есть в большом количестве белый ранет, белый налив, штрейфель и прочие сорта… Все они очень хороши, но тебе-то хочется полосатый ранет, и ты уходишь, ничего не купив». Кейт обозвала ее ненормальной, добавив: «Только разнообразие и украшает жизнь».

У Эммы заурчало в животе. То-то же, любительница гастрономических ассоциаций! Так, стало быть, Луис Кеведо — полосатый ранет? Она перебирала пальцами пурпурные лепестки бугенвиллеи и размышляла. Это фрукт весьма изысканный, но он явно перележал в корзине. Однажды надкусишь — брызнет свежайший сок, надкусишь в другой раз — наглотаешься червяков и личинок. Эта мысль взбодрила ее. Надо держать палец на сигнальной кнопке. Не оказался бы этот поцелуй увязнувшим коготком той бедной птички!

Как ей провести время до обеда? Скорее бы встретиться с его дедушкой и выдержать это испытание огнем. Она пребывала в беспокойстве по поводу встречи, хотя Луис заверял ее, что она должна дедушке понравиться. Собственно говоря, почему? Разве она так хорошо воспитана, как те девицы из высшего общества, которых сеньор Кеведо-старший принимал у себя на протяжении всей своей жизни? Такой человек, отец могучего клана и опытный делец вполне может обнаружить подделку.

Какой-то неясный звук прервал полусонные фантазии Эммы на тему о том, как сеньор Луис, потеряв терпение, вышвыривает ее за порог виллы. Звонок был таким робким, что Эмма засомневалась, не пригрезился ли он ей. Все же она открыла дверь и увидела девушку в аккуратном синем платье.

Эмма предложила ей войти. Это была очень красивая девушка: густая и длинная коса, огромные черные глаза, изумительный цвет лица. В ней сочетались детское простодушие и безмятежность мадонны. Наверно, ей было не больше шестнадцати лет.

— Сеньор Луис распорядился распаковать, — объяснила девушка и взяла стоявший на пороге чемодан.

Когда она пошла за другим, очень тяжелым, Эмма ринулась ей помогать, но прочла в ее глазах недоумение. Да, ведь она же невеста сеньора Кеведо. Разве может невеста делать какую-то физическую работу? Все-таки она чувствовала себя нелепо, когда девушка развешивала за нее ее наряды.

На вопрос Эммы, знает ли девушка английский, та растерянно улыбнулась. Конечно, не знает. А Эмме так хотелось разговориться с ней по-испански, а заодно узнать побольше о вилле и ее обитателях. Но ведь Луис-то убежден, что она «без языка».

Девушка переносила одну вещь за другой из чемодана в гардероб и говорила по поводу каждой восторженные слова. Эмма вышла на балкон. Недаром Луис настоял, чтобы вся ее одежда осталась в Англии. Наверное, девочка упала бы в обморок, достав со дна истрепанные ковбойки и джинсы.

— С этим я закончила, сеньорита! — сказала девушка, заглядывая на балкон. — Позвольте, я принесу вам поесть.

Она явно произносила заученный текст.

— Ну, яичницу с помидорами…

Девушка недоуменно пожала плечами, и Эмма повторила свою просьбу. Нет, не понимает. Что же делать? Эмма была в растерянности. Так они не разберутся до Рождества. Ах, в конце концов, почему обитательнице Лондона не знать нескольких расхожих испанских слов, относящихся к гастрономии?

— Bocadillo… queso… tomate. — Она сымитировала зверский акцент.

Девушка обрадовалась и вскоре вернулась с двумя огромными рулетами, битком набитыми помидорами и сыром, кувшином оранжада и кофейником.

— Восхитительно. Вот только я не знаю, как тебя зовут.

Девушка смущенно заулыбалась.

— Nombre?

— Тереза, — застенчиво представилась девушка.

— Эм… — Она осеклась. Сейчас бы брякнула! Господи, как гнусна всякая неправда. Неужели она сможет просуществовать неделю и не проговориться?

— Подруги зовут меня Эм. Вообще-то я Аманда. — Эмма протянула руку.

Тереза глянула недоуменно, но руку ей пожала.

— Сеньорита Аманда! — И, восторженно улыбаясь, выбежала из комнаты.

К счастью Тереза, похоже, не догадывается о ее самозванстве. Просто решила, что имеет дело с типичной полоумной англичанкой. Как важно все время следить за собой! Аманда, Аманда, Аманда! — надо пробить себе череп звуками этого имени. Ненавистное имя, с которым надо срастись намертво на целую неделю!

Еда была изумительной. С набитым ртом Эмма бегала по комнате, открывая ящики и дверцы. Ею овладело желание навести здесь порядок, но решимость ее мгновенно угасла, как только она открыла ящик с носками Луиса. Она раскрыла от удивления рот и чуть не перепачкала чистейшие носки яичницей. Надо же, они у него разобраны по цветам! Так, наверно, бывает только у принцев. Какой-то бесенок внушал ей перемешать их, но она вовремя спохватилось: ведь за это влетит Терезе.

Она вернулась на балкон и стала рассматривать сад. Пойти бы теперь туда подышать воздухом, поизучать заодно эти владения Кеведо. Но ведь считается, что она отдыхает. За кого они ее принимают? Инвалидка она, что ли? Она ходила взад и вперед по комнате. Бездействие было ей невыносимо. Выпила кофе. Решила принять душ. И тут все не как у людей. Душевая кабина похожа на четырехугольную терку — во всех стенах дырки. И стоишь как под водопадом. Ванну бы принять. Но какая тут уйма всяческих рычагов! Хоть бы Луис ее проинструктировал, прежде чем бросать.

Управившись с купанием и просушив волосы, Эмма глянула на часы. Половина седьмого. Ну и духота в этой ванной! Можно, конечно, опустить жалюзи, но как расстаться с этими холмами, виноградниками, дивными цветами вокруг дома?

Она надела персикового цвета пеньюар и положила рядом с собой плед, чтобы завернуться в него, если придется идти открывать дверь.

Придумала! «Тяжелые времена». За неделю она успеет закончить книгу. А если Луис намеревается и впоследствии оставлять ее здесь одну, она напишет заданный на лето реферат по Диккенсу. Она налила себе стакан оранжада и полуприлегла на кровать с книгой.

Но читать она не могла. У нее никак не получалось сосредоточиться, мысли блуждали. Возбуждение этих дней сделало свое дело. К тому же и духота в комнате действовала одуряюще. Эмма задремала.


Она видела сладостные сны. Она лежит на берегу, возле самой воды. Песок ярко-оранжевый, вода чистейшая, голубая. Теплые волны омывают тело, их успокаивающий ритм уносит прочь все тревоги. А вот какой-то человек наклонился над ней… Проснувшись, она несколько секунд не могла узнать Луиса.

— Ну, добрый вечер, Спящая Красавица! — Тон его был веселым, но что-то в его лице, особенно в выражении глаз, не понравилось Эмме. И что это так колется? Соски терлись о шелк пеньюара, и он смотрел на ее грудь.

Она недовольно всматривалась в черную глубину его глаз. А что, если, пока она спала, он пытался овладеть ею? Нет, она напрасно его обвиняет. Просто прекрасный сон возбудил ее. Она схватила шаль и закрылась от его взгляда.

— Жарко здесь. — Он встал с кровати и стал сбрасывать с себя одежду прямо на пол. — Дедушка не признает кондиционеров. Считает, что это вредно для здоровья. С другой стороны, ему восемьдесят три года. Может быть, он и прав отчасти.

Луис прошел в ванную, и вскоре послышался шум водопада.

На часах было уже половина девятого, и она вышла на балкон вдохнуть вечерний воздух.

— Я в восторге от того, как ты оделась, но все же надеюсь, что к гостям ты выйдешь в чем-нибудь другом, — сказал Луис, неслышно подкравшийся к ней сзади в купальном халате.

— Я ждала, пока ты примешь душ, — процедила Эмма, отстраняясь от Луиса и проходя в комнату.

Пока она занималась макияжем, он успел надеть смокинг и просматривал за столиком какие-то бумаги.

— Ты очень беспорядочен, — произнесла она, стараясь скрыть, что находит его очень привлекательным. — Почему ты не закрыл начатые бутылки и не выкинул пустые?

Да, конечно, идеальный порядок в ящиках и гардеробе наведен не им.

— Предполагается, что ты моя невеста. Но не жена. — Сказав это, Луис погрузился в свою работу.

Смущенная, Эмма пошла к гардеробу и стояла в замешательстве, решая, какому из двух платьев отдать предпочтение.

— Я бы посоветовал тебе голубое платье. Оно очень эффектно.

Из духа противоречия Эмма выбрала платье в турецком стиле, взяла нижнее белье и направилась в ванную. Она оглядела свое отражение в огромном, во всю высоту стены зеркале и пришла в такое возбуждение, как тогда, когда она впервые примерила это платье. Она сроду никогда так не выглядела. Платье было с укороченной талией, и красивые складки плавно шли от бюста до самого пола. Как будто принцесса на маскараде. Неужели это будет ее платье?

— Да, превосходно. — Похоже, он восхищался искренне.

— Сногсшибательно, правда? — Ей хотелось предстать перед ним высокомерной и холодной, но его одобрение склонило ее на шутливый лад.

— Сногсшибательно. — Интонацией и голосом он как бы передразнивал сущность выбранного ею слова. Ей не захотелось с ним пререкаться, и она открыла коробочку с украшениями.

— Сожалею, что я это проглядел. А впрочем… — Он выбрал нитку речного жемчуга, которая, пожалуй, одна среди всего не была «дешевкой», примерил к ее груди и ловко застегнул сзади. И она еще украсила уши маленькими неброскими камешками. Теперь Эмма была вполне довольна своим видом. — Женщина, от которой, думаю, никто не отказался бы! — торжественно произнес Луис, ступая с нею на парадную лестницу.

Эмма тяжело вздохнула, когда Луис толкнул тяжелую дверь гостиной и взгляды восьмерых собравшихся за столом людей обратились на нее. Тут был Рамон, затем три пожилые супружеские пары и, наконец, глубокий старик, восседавший на массивном стуле с высокой спинкой. Нервозность Эммы уступила место жалости, когда дон Рафаэль с трудом встал. Несколько секунд он стоял, опираясь на высокую спинку, и по лицу его можно было прочесть, во что ему обошелся этот поступок. Потом старик сделал два или три шага.

— Ах, я знал, что она особенная, Луис! — Он взял ее руку, рыцарственным жестом приложил к губам и горячо поцеловал.

Эмма сразу оживилась. Она предполагала, что дон Рафаэль так же высокомерен, как его внук. Возможно, такое фамильное свойство было в молодости присуще и ему, но теперь, в кругу друзей и родных, это был радушный и любезный хозяин. Он не был столь высоким, как Луис, но, если учесть его годы, выглядел весьма осанистым. Глаза на коричневато-красном от загара лице цветом и формой сходствовали с глазами Кеведо-младшего, но в них было больше иронии и озорства. Со своими серебристо-седыми волосами он как нельзя более соответствовал представлению Эммы о том, каким должен быть дедушка.

— А он говорит по-английски? — спросила она у Луиса после того, как дон Рафаэль представил ее троим своим друзьям и их женам.

— К сожалению, нет. Я буду твоим переводчиком. Он хочет, чтобы ты попробовала редкое вино, которое он распорядился налить специально для тебя.

— Да, я это поняла.

Она поняла также и то, что другого случая сделать признание у нее, возможно, не будет. И как было бы хорошо разговориться с этим приятным человеком, который так ласково сжимает ей руку. Ну! Семь бед — один ответ!

— Благодарю вас, дон Рафаэль, — произнесла она по-испански. — Я с удовольствием попробую шерри.

Уголком глаза она глянула на Луиса, у которого после ее обращения буквально отвисла челюсть. А Рамон, сидевший на самом невидном месте, готов был подскочить к потолку.

— Пожалуйста, называйте меня дедушкой. Вы и Луис теперь одно целое. Вы семья. — Он добродушно похлопал ее по руке. — Откуда же вы знаете испанский? Луис мне про это не говорил.

— Я готовила сюрприз для этого визита. Специально брала уроки.

— О, вы сама сюрприз! Так и Луис об этом ничего не знал? Ну и ну! — кудахтал старик, радуясь смущению внука. — Наверно, они с Рамоном обсуждали все свои секреты при вас, ничего не подозревая, — сообразил Кеведо-старший.

— Нет, такого не было, дедушка. — Луис обжег ее предупреждающим взглядом, потом взял ее руку и резко сжал прежде, чем она успела что-то ответить. — Аманда — это какой-то фонтан сюрпризов и наслаждений.

Появление девушки с сокровенной бутылкой вина позволил Луису сменить тему разговора. Он разлил вино в бокалы и стал обсуждать достоинства вина с дедушкой, который, как сообразила Эмма, был его производителем.

— Мы совсем вогнали вас в уныние нашими разговорами о виноградниках и урожаях! — Дон Рафаэль наполнил ее бокал.

— Да нет же, мне это очень интересно! — ответила она, и дон Рафаэль широко улыбнулся.

Эмма все-таки волновалась: ее поступок выглядел, наверное, глупой демонстрацией. А Луис, возможно, теперь считает, что она вообще насквозь фальшива.

Вскоре пришла Мария и сообщила, что стол готов к обеду. Все были приглашены в столовую. Дон Рафаэль настоял, чтобы Эмму посадили рядом с ним.

— Мне будет приятно с вами побеседовать. Давно ли вы начали брать уроки?

— Я выбрала интенсивный курс. — Эмме хотелось поскорее уйти от этой темы. — Потом у нас ведь в школе преподавали немного испанский, так что азы я знала.

— Мой сын должен оценить такой подвиг.

— Мне было приятно. Я ведь очень его люблю. Но только он неблагодарный. Посмотрите на его постную физиономию!

Внимание Эммы переключилось на поданное блюдо, и она механически потянулась за ложкой, но вовремя спохватилась — взяла бокал с водой и отпила глоток. Кажется, один Луис заметил едва не допущенный ею просчет. Губы его растянулись в невольной ухмылке. Она ответила ему нежной улыбкой, и он отвернулся. Ему-то что, а на нее многолетние школьные обеды наложили прямо-таки клеймо. Вечно приходилось проглатывать все стоя или на бегу, боясь потратить лишнюю секунду.

— Между прочим, Гойю, про которого я тебе говорил, дедушка, будут продавать с аукциона в течение трех недель. Я попросил Генри прислать тебе каталог, — сказал Луис, когда съели суп.

— Так то, что я видела в холле, не копия? Подлинный Гойя? — спросила Эмма дона Рафаэля; Луис после этих слов едва не пролил вино на скатерть.

— Конечно, подлинный Франсиско! — Дедушка заулыбался. — Он ведь был безумец, совершенный безумец, но гений, гений! Признаюсь вам, я на нем помешан. У меня есть еще две его работы, которых вы пока не видели. Я уже предвкушаю тот радостный час, когда буду вам их показывать.

Удача опять улыбнулась Эмме. На первом курсе она проходила историю испанского искусства. С каким трудом скапливала она деньги на альбомы репродукций! И вот теперь эти знания пригодились. Она могла разговориться и о Гойе, и о Пикассо, когда разговор переключился на него.

Только почему Луис сидит с каменным лицом? Почему без конца обменивается знаками с Рамоном? Разве ему не приятно, что его подружка не круглая невежда? Вот дону Рафаэлю это очень даже приятно. В конце концов, Луис сам виноват, что не предупредил ее, что есть вещи, не подлежащие здесь обсуждению.

— А с нашей литературой вы тоже знакомы, Аманда?

Эмма почти физически ощутила, как Луис и Рамон затаили дыхание. Все же не надо слишком уж щеголять своей осведомленностью.

— К сожалению, только в переводах.

— Ну да, а как же еще? А что вы читали?

— «Дон Кихота»… И вот еще что на меня произвело огромное впечатление — трагедии Лорки. Потом я стала читать стихи, но, боюсь, наши переводчики… У них кишка тонка. Скоро я уже смогу читать Лорку в оригинале.

Вечер прошел быстро. Эмма блистала и была на седьмом небе. Дон Рафаэль был интересным, живым собеседником. Что же касается его внука, то по мере приближения ночи он становился все мрачнее. Эмма, как было ей предписано, старалась не превышать своей алкогольной нормы, но сам Луис пил бокал за бокалом. Она заметила удивленный взгляд дона Рафаэля, адресованный ему.

— Я приношу извинение за нарушение твоей монополии. Прости меня. Мне ведь всего неделю дано наслаждаться ее чудесным обществом, а у тебя с ней целая жизнь впереди.

Потом они оба одновременно встали и вышли. Эмма подумала с грустью, что половина сказанного им правда, но, увы, только половина. Луис вернулся, стал жаловаться на головную боль и усталость и поспешил увести ее.

— Ты делаешь мне больно, Луис, — сказала она, когда он буквально тащил ее по ступеням.

Ответом ей был мрачный, пронизывающий взгляд, и рука его еще сильнее сдавила ее запястье.


Глава 4

<p>Глава 4</p>

— А теперь, мисс, вам придется рассказать мне без утайки, кто вы такая, — почти прорычал Луис, захлопывая дверь спальни.

— Вы знаете, кто я. — Сердце у нее бешено колотилось, но она старалась не выказать своего страха. Луис уже не сдерживал себя.

— О да, я забыл. — Он саркастически возвысил голос. — Горничная, которая бегло говорит по-испански, читает Диккенса, разбирается в испанской живописи и литературе. Может быть, без такой подготовки не берут на работу в привилегированный отель?

— А вы так оторваны от жизни, что думаете, что грязную работу выполняют одни идиотки!

Он помрачнел и придвинулся к ней почти вплотную. Она машинально отвернулась, ожидая затрещины, но он одной рукой схватил ее за горло, а другой больно оттянул кожу на щеке.

— Полно держать меня за болвана, милая девочка! — прошипел он ей в лицо. — Женщина, которая изображает из себя девственницу, а сама валяется голая поверх покрывала и притворяется спящей в ожидании, когда я вернусь! Женщина, которая так соблазнительно извивается и постанывает при моих ласках, что мне стоит героических усилий не овладеть ею! Женщина, которая пользуется затянувшимся ожиданием в Хитроу, чтобы пополнить список своих клиентов! Я знаю, кто вы — вы самый изощренный тип puta!

Испанский эквивалент этого слова звучал не менее оскорбительно, нежели английский, и Эмма подняла руку, чтобы дать ему пощечину.

— Я презираю вас! — кричала она. — Вы отлично знаете, что у меня никого не было, и все-таки вы воспользовались моим сном, чтобы обойтись со мной, как с вот этой самой…

— Разгневанная невинность? — прорычал он и оттолкнул ее. Потом он бросился к столику, на котором стояла ее сумочка, и стал вытряхивать содержимое.

— Что вы делаете?

— Добываю информацию. — Он открыл ее паспорт. — Рамон сумеет узнать через три дня, а может быть, и завтра вечером все, что мне необходимо о вас знать.

— Все, что вам требуется, я бы выложила добровольно, если бы вы меня спросили. Но вам это было неинтересно. Потому что я для вас ничто. Прислуга, которую вы наняли…

— Да, зато теперь мне стало очень даже интересно. — С этими словами он сел в кресло.

— По существу я окончила университет, — начала Эмма. Мысли ее путались под прицелом его враждебного взгляда. — Мне надо было срочно погасить задолженность в банке, поэтому я устроилась работать в отеле. Я не могу существовать на одну стипендию. У меня нет никакой родни, только мама — она совсем неимущая. Вы явились как ответ на мои молитвы. Благодаря вам я могла бы погасить задолженность и заодно пройти практику в Испании, без которой нельзя получить диплом.

— Вы можете подтвердить хоть что-то из этого? — Он не проникся ни малейшим доверием к сказанному.

— Я не считаю это нужным, — проворчала Эмма. Собственно говоря, почему она должна чувствовать себя преступницей только потому, что действовала вопреки его ожиданиям?

— В таком случае я оставлю это у себя. — Он положил в карман ее паспорт. — В доме хранятся бесценные коллекции античных раритетов и живописи. Вы сами понимаете, что нам нельзя рисковать.

Эмма с презрением отвернулась. Ей хотелось надавать как следует по этой кичливой физиономии. Но только все равно нельзя выбить из человека его физиологические рефлексы. Пусть думает что ему заблагорассудится. И пусть благодарит судьбу, что она ему подвернулась.

Благодарит! Разве он хоть кому-то был благодарен в своей жизни? Она сгребла все, что он выкинул из ее сумочки, и разложила по своим местам. Видел бы он себя со стороны в тот момент, когда тряс эту сумку и прикарманивал ее паспорт!

— Вы всегда ведете себя как испорченный мальчишка, если что-то получается не по-вашему? — спросила она уже спокойно. — Или только с женщинами? Вы опоздали родиться, Луис. Во времена Франко вы были бы нужным человеком. А теперь женщины вышли из подчинения. И научились сами управлять.

— Успокоитесь вы наконец? — Искры гнева готовы были посыпаться из его глаз, но Эмма не думала успокаиваться.

— Очевидно, вы один из тех, кто голосовал против высшего образования для женщин. Но по-вашему не вышло. Не так уж мы безмозглы. Некоторые из нас, слава Богу, выучивают второй язык. — Она скользнула взглядом по кольцу на своем пальце. — И дорожат нравственными качествами своих избранников, а не только вытряхивают из них деньги.

— Замолчите! — Луис вскочил, как бешеный зверь, и замахнулся на нее. Она отпрянула и сильно ударилась головой о стену.

— Вы ничего обо мне не знаете, — шипел он, — и строите дикие предположения.

— Про горшок не скажешь, что он чайник, — парировала Эмма. — Так почему же вы так сникли, когда выяснилось, что я говорю по-испански? Потому что вы с Рамоном обсуждали меня в моем присутствии? Или потому, что получили не простушку горничную, как вы думали? Если бы вы были озабочены моей особой, я бы, конечно, все вам о себе рассказала. Но вы даже не спросили, как меня зовут. Вам нужна была бессловесная кукла, чтобы приодеть ее, и пусть дедушка полюбуется! Вам пришлось заплатить поддельной Аманде, потому что с настоящей ничего не получилось!

Он еще больше помрачнел.

— Так ты говоришь, меня тебе Бог послал? И как ты меня отблагодарила? Выведала все мои тайны, а потом решила выставить меня дураком перед дедушкой и его друзьями! Я не знаю, что у тебя на уме, и, во всяком случае, сказочке твоей я мало верю, но ты заслужила, чтобы тебе преподали добрый урок!

И он стал прижимать Эмму к стене, целуя ее при этом самым грубым образом. Он больно кусал нежную кожу ее губ, его крупный рот, казалось, готов был вобрать в себя все ее лицо. Эмма пыталась оттолкнуть его, но куда ей было справиться с его упрямством и физической силой. Она пыталась кричать, протестовать, но Луис лишь воспользовался этим, чтобы внедрить поглубже свой язык. Эмма ощутила вкус алкоголя и вспомнила, сколько он выпил в этот вечер. Как бы его остановить? Высвободив руку, она впилась ногтями ему в шею.

Он вскрикнул и пошатнулся, но едва только она вырвалась, он тут же схватил ее в охапку и стал заламывать ей руки над головой.

— Вот так! — сардонически ухмыльнулся он. — Еще немножко — и ты расколешься.

— Не мучь меня! Прости, что сделала тебе больно. Но не могла же я стоять и давать тебе делать со мной все, что ты хочешь!

— Ага, будешь знать… Ты ведь, кажется, все про меня знаешь — как я думаю, как я чувствую. Поэтому скажи мне, guapa, что я сейчас буду делать?

Эмма еще пыталась вырваться, но у его рук была поистине железная хватка.

— Сейчас ты меня отпустишь и больше никогда не будешь трогать, — проговорила она, пытаясь справиться с дрожью в голосе.

Он медленно затряс головой, темные глаза угрожающе засветились в полумгле.

— Ты еще очень многого обо мне не знаешь! — Он снова грубо поцеловал ее и одной рукой продолжал заламывать руки, а другой стал оскорбительно ощупывать низ тела.

— Нет, — застонала Эмма полузадушенным голосом. Она отчаянно боролась, стараясь коленом ударить его между ног, но он принял такую стойку, что стал для нее совершенно неуязвим.

Эти его поцелуи уже не были демонстрацией техники, как те, дневные, ничего за собой не повлекшие. Эмма все более отдавалась во власть своего страха, она понимала, что сопротивление только возбуждает его. Ее тело потеряло гибкость, будто она приготовилась к неизбежному. Слезы лились по щекам, и боль пронизывала каждую клеточку ее тела.

— Пожалуйста, Луис, — умоляла она человека, в котором уже не усматривала ничего человеческого. — Что бы я ни говорила, что бы ни делала, я не заслуживаю этого. Даже будь я преступница, это не наказание… Так не наказывают…

Он вдруг отпустил ей руки и сам отступил на шаг, однако продолжал таращить на нее глаза, как будто она просочилась сюда из какого-то иного мира. С какой-то нежностью он посмотрел на ее заплаканное лицо и выругался, похоже, в свой собственный адрес.

— Пойди, приготовься к постели, — проговорил Луис устало, поднял жалюзи и вышел.


Заперев за собой дверь, Эмма до краев наполнила ванну и погрузилась в теплую глубину. Уже не находя в этом никакого комфорта, исчерпав весь источник своих слез, она надела халат, туго подпоясалась и вышла в спальню. Луис стоял на балконе, перегнувшись через перила.

— Отпусти меня завтра домой, — проговорила она, стоя в отдалении, — я скажу, что у меня заболел отец.

— Никуда отсюда. — Он взял ее за руку и потащил к постели. Потом закрыл балконную дверь, опустил жалюзи и бросился в кресло. — Ты ведь сказала, что у тебя только мать.

— Да, но мне легче солгать, чем на маму накликать беду. Прошу тебя, Луис. Я не смогу вынести этот спектакль. Я боюсь тебя.

— Господи, Аманда, неужели ты поверила, что я причиню тебе какой-то вред? — Он попытался заглянуть ей в глаза, но не смог выдержать ее взгляда.

— А что ты устроил?

— Мне ведь ничего не стоило снять с тебя все и самому раздеться, будь у меня было намерение…

— Можешь не объяснять. — Она вся вспыхнула от унижения. Неужели он и вправду не думал о насилии?

— Если уж на то пошло, да — ты меня взбесила своими феминистскими выкладками и насмешками над моей расторгнутой помолвкой.

— А что ты говорил мне?

— Я должен попросить прощения?

— Лучше расскажи мне, что произошло между тобой и Амандой.

Он долго смотрел на нее и наконец отрицательно покачал головой.

— Ты сама все всем рассказываешь о себе?

— Когда меня спрашивают, да. Почему же не рассказать? Мне ведь нечего скрывать.

Он сделал жест сдающегося — поднял руки вверх.

— Я думал, что в моих силах дать Аманде все, что она хочет. Но я ошибся. Она предпочла мне шотландского герцога, который подарил титул ей и их еще не появившимся на свет детям.

Эмме стало не по себе от его испытующего взгляда. Оказывается ее слова о женщинах, которые требуют от любимых не только денег, задели не тот его нерв, который она намеревалась задеть.

— Все же это не извиняет того, как ты со мной обошелся! — вспыхнула Эмма, и опять на глаза ей навернулись слезы.

— Наш договор остается в силе.

Даже теперь он не соизволил попросить прощения!

— Я здесь не останусь. Я твердо решила завтра уехать. Что ты скажешь дону Рафаэлю?

— Ничего не скажу, потому что ты никуда не уедешь. Клянусь, что как бы ты в дальнейшем ни подстрекала меня, я пальцем тебя не трону. Ты выступишь в роли, для которой создана. Срок нашего контракта истекает в субботу. Потом я провожаю тебя на самолет, ты летишь куда хочешь, и мы остаемся довольны друг другом.

— А если я откажусь?

— Я буду в бешенстве, дедушка в отчаянии. После болезни он еще никогда не был таким радушным. Ведь это ты совершила чудо.

— Какая же ты свинья, Луис!

Луис смиренно кивнул в ответ. Возможно, он воспринял это как своего рода похвалу.

— Ладно, я пошел чистить зубы.

Эмма влезла в ночную рубашку и плотно завернулась в одеяло. Конечно, это будет сущий ад. Но, видно, так предрешено свыше: он должен гнуть ее в бараний рог, а она повиноваться и терпеть. И потом, она жалела бедного старика, который с таким гостеприимством встретил ее в этом доме. А что будет дальше — уже не ее дело.

Бедный дон Рафаэль. А что, если он проживет дольше, чем предсказывают доктора? Тогда Луису придется сказать ему, что у них ничего не вышло. Она вздрогнула. Это, конечно, не ее дело, а Луиса, но все-таки, перед тем как им расстаться, она скажет ему, что такие-то вот игры и сводят стариков в могилу.

Луис пришел из ванной. Взял со столика стакан, отпил глоток, потом развязал пояс халата и сбросил его на пол.

Эмма оцепенела, сердце у нее заколотилось. Голый! Она так зажмурила глаза, что увидела белых мух.

— Buenas noches, guapa! — пробормотал он, как ни в чем не бывало, забираясь под одеяла и гася свет. Он как будто не отдавал себе отчета в том, что заставил ее пережить.

Она не проронила ни слова в ответ. Лежала под одеялом неподвижно, как труп. Кровать была просторная, она позволяла избежать его прикосновений. Но Эмма не могла больше тешить себя заверением, что он не прикоснется к ней. В темноте все ощущения обострены, и все те чувства, которые она испытывала, когда он повел себя угрожающе, ввернулись. Она сдвинулась на самый краешек кровати и запеленалась, как кокон, пытаясь удержать контроль над своим телом, но ее всю сотрясала нервная дрожь. От этого вскоре начала трястись вся постель.

— Что это? — прошептал Луис.

— Ничего. Все в порядке, — прошипела она и еще сильнее стала лязгать зубами.

Он долго вздыхал, крутился, потом протянул руку и ласково провел по ее спине. Она перестала дрожать и вдруг стала совсем бесчувственной.

— Эмма, — произнес он успокаивающе и многократно повторял ее имя, гладя ее по спине. Ему, верно, казалось, что в звуке имени есть для человека некое расслабляющее действие.

— Мне лучше. — Она и в самом деле приободрилась от его мягких интонаций.

— Я не обижу тебя больше, обещаю. Прости меня. Ты должна мне доверять. А теперь иди ко мне.

Эмма вскрикнула, когда его сильные руки подняли ее и перенесли на другую сторону постели.

— Ш-ш! — Он прижал ее голову к своей груди, и ее мозг стал откликаться на ритмы его сердца. — Ты не думай, что это хитрости, которыми я чего-то добиваюсь. Просто я много пережил за этот день, и мне надо успокоиться. Я очень огорчен тобой.

— Зачем же ты просил у меня прощения?

— В чем-то и я виноват. Но ты рассердила меня, заставив думать, что принадлежишь к какому-то неведомому мне и опасному типу женщин. Я слишком привык замыкаться в кругу людей своей породы. Может быть, это и плохо. Но ты должна простить меня.

Должна. Подумать только: она должна. Он даже извиниться не может по-человечески! Неужели в этом кругу и прощения требуют?

— Вы не понимаете, как вы меня перепугали! — говорила она, готовая вот-вот разрыдаться.

— Я в самом деле прошу у тебя прощения. Мне надо учиться держать себя в руках. Но даю слово: это больше не повторится. А теперь — спи. — И он поцеловал ее в щеку, мирно и ласково, словно ребенка. — Завтра проснешься в чудесном настроении, а ущерб я тебе возмещу.

Как же так? Сперва угрожал. Потом не угрожал, но все же демонстрировал силу. А теперь — спи. Сумасшедший он, что ли?

Терпкий аромат лосьона, которым он мазался после бритья, ударил ей в ноздри. Кажется, ни у кого из знакомых не было такого… Когда она приедет в Лондон, купит такой — на память об Андалусии. Надо только посмотреть этикетку. Эмма закрыла глаза. Терпкий запах, игра ветерка в ее волосах, гипнотический стук сердца совсем рядом — все это убаюкивало ее, и она плыла куда-то на волнах блаженного забытья.


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Разбудило ее доносившееся из ванной громкое пение.

Хотя бы дверь закрыл. До чего же он недогадлив! Господи, неужели это единственное, за что Эмма теперь на него сердилась?

Одно объятие, полуизвинение, вспомненное им потом ее настоящее имя — и вот она простила ему выходки, подобных которым даже представить себе не могла в обращении с ней других мужчин. Неужели это я, та самая сумасшедшая недотрога?

— А, проснулась! — Он вошел в комнату уже одетый в брюки для верховой езды и белую тенниску. — Позволь сказать тебе, guapa, что мне было безумно приятно, когда ты сонная прижалась ко мне ночью. — Он сел возле нее на постели. — Озноб уже прошел? — Он прикоснулся к ее руке. — Хорошо. Вставай и собирайся. Мы едем кататься.

У Эммы упало сердце. Новые брюки для верховой езды, купленные в Лондоне, лежали на нижней полке шкафа, и она надеялась, глупая страусиха, что они там и останутся.

— Да, господин, — пробормотала она, оставаясь в неподвижности.

— Зови меня пока Луис, — улыбнулся он. — А «господин» будет уместнее после свадьбы.

По утрам люди так раздражительны! Неужели он не понимает, что существа рангом ниже становятся контактны только после трех чашек чая и пары тостов?

— Аманда, мы же опаздываем! Даже часа не будем в седле — на завтрак здесь надо являться вовремя.

Ответом ему было урчание у нее в животе. Затем она объявила, что на голодный желудок не сядет на коня, что ее просто вывернет наизнанку и что лучше ему покататься одному.

— Я сейчас попрошу для тебя твой любимый рулет. — Он не оглядываясь вышел из спальни.

— А ты выглядишь как настоящий жокей! — крикнула она ему вдогонку, прежде чем войти в ванную. Когда она приняла душ и вернулась в спальню, на столике у кровати были два свежайших рулета, горшочек с маслом, баночка варенья и стакан оранжада.

— Пожалуйста, поторопись. — Он сидел в кресле, просматривая содержимое какой-то толстенной папки. — Здесь в летние месяцы только утром и вечером можно высунуть нос на воздух.


Эмма разрывала теплый рулет, упивалась дивным пенистым ароматом оранжада. Я быстро. Она с удовлетворением наблюдала, как тает масло на румяной корочке рулета. Впрочем, на наших ежегодных конкурсах на самого быстрого едока пирогов я никогда не занимала первое место. Но вот с едой было покончено, Эмма вытерла с губ крошки тыльной стороной ладони. Луис отложил бумаги и повел ее на конюшню. Он называл каждую лошадь по имени и награждал ласками. И не мог понять, почему Эмма тащится за ним с таким растерянным видом. Увы, это были совсем не те лошади, на которых ее учили ездить в детской школе верховой езды, когда ей было одиннадцать лет. Тогда за дополнительный урок она помогала чистить конюшню. Глядя на лошадей Кеведо, она подумала, что тех, наверное, брали с живодерни. Эти гладкие чистокровные красавцы и красавицы объявили бы забастовку, если бы их поставили в стойлах рядом с теми клячами.

— Знаешь такую поговорку: «Ей это идет, как корове седло». Так вот я эта самая корова.

Эмма уже поняла, что не стоит изображать из себя бравую наездницу. Конечно, неприятно признаваться Луису в своей неумелости, но тут речь идет о жизни и смерти.

Луис, уткнувшийся лбом в шею коня, отпрянул после ее слов.

Эмма припомнила себя девочкой, неловко объезжающей по кругу небольшое поле. Трудно было понять, кому это надоело больше: старшей девочке, которая ее подстраховывала, или престарелой лошади. В полумраке конюшни она робко признавалась, стоя к Луису спиной:

— Понимаешь, я могу рысью и легким галопом, но настоящим галопом, во весь опор — у меня это не выходит. — Положим, мало ли кто не умеет скакать во весь опор, но под разочарованным взглядом Луиса она готова была провалиться сквозь землю. — Я не умею также ходить на лыжах, нырять с аквалангом… Я никогда не ходила под парусом и не демонстрировала моды на подиумах Парижа.

Все это она выпалила с вызовом и надрывом. К середине своей тирады она уже поняла всю ее инфантильность и нелепость, но прерываться было поздно. В конце концов, пусть лучше считает ее дурой, чем то, что он себе навоображал. Да и слово не воробей. Ей ничего не оставалось, как застыть с вызывающим взглядом.

Он встретил ее взгляд как будто бы равнодушно, лишь ухмылка в углах губ выдала его.

— Вообще-то, если поискать, то можно найти в нас кое-что общее, — резюмировал он. Эмма удивленно вскинула брови. — Например, я тоже не демонстрировал моды на парижских подиумах.

Они оба беззаботно расхохотались, и напряжение было снято. Однако Эмма зарубила себе на носу, что впредь язычок надо держать на замке.

— До чего же у тебя красивый смех! Никто больше так не смеется.

Он по уже выработавшейся у него за время общения с Эммой привычке похлопал ее по щеке. И заметил, что после этого она густо покраснела. Вообще, чем пристальнее он теперь на нее смотрел, тем гуще она краснела.

Эмма отвернулась. Значит, не только за словами, но и за своими чувствами надо все время следить. Наверное, это после ночного инцидента она стала молниеносно откликаться на любое его движение. Да, это будет не неделя, а сплошные скачки: много препятствий и очень мало спокойных прогулок.

— Мигель! Седлай Эстреллу! — Она немного успокоилась, когда он отошел от нее и занялся распоряжениями.

Грум поднял взгляд от конского крупа, и Эмма увидела, что его глаза расширились от удивления.

— Es para ninos, senor, — сказал он, улыбаясь.

— Делай что тебе велят.

Тон Луиса исключал всякие возражения. Грум кивнул и бросился выполнять приказание.

— Он сказал, что это лошадка только для детей.

Эмма заморгала глазами, рассматривая шотландскую пони. Придумать бы ей утром сразу какую-нибудь отговорку, не пришлось бы терпеть все эти унижения. Луис пожал плечами.

— Просто она у нас самая надежная. Даже если рядом разорвется бомба, она тебя не сбросит. Она немножко медлительна, но ты сегодня нервничаешь, поэтому придется потерпеть. А завтра я подберу тебе кого-нибудь побойчее.

Эмма не была убеждена, что Луис не пользуется случаем выставить ее дурой, пока Эстреллу не вывели во двор.

— Как же ты великолепна! — воскликнула Эмма, гладя отмеченный белой звездочкой лоб, по которому кобылка получила свое имя.

Луис заулыбался, достал мятные лепешки из кармана и дал одну Эстрелле.

— Для своих лет она ничего девчонка, — говорил он, лаская пони, пока та уплетала лепешку. Потом он протянул пакетик с лепешками Эмме. — Это будет ей подспорьем, Аманда. Почувствуешь, что медлит — дай ей это, и она минут пять будет сохранять скорость.

Эмма захохотала, а грум покачал головой.

— Что правда, то правда, сеньорита, призов вы на ней не возьмете. Но зато голова будет целая.

Она ухватилась за руку грума, взбираясь на Эстреллу, чтобы не потерять равновесия. Хорошо, что Луис предупредил ее о благонадежности кобылки.

— Будет счастье, если вернусь живая! — говорила Эмма, и ей самой это представлялось шуткой лишь отчасти.

— О, она доставит вас невредимой, сеньорита, только боюсь, вы вернетесь, когда уже стемнеет! — Грум весело улыбался.

— Седлай Гиерро, Мигель! — Голос Луиса согнал улыбку с лица грума.

— Уже оседлан. — Мигелю не терпелось угодить своему господину.

Эмма подумала, что, пожалуй, теперь Луис будет читать ей лекцию, как надо разговаривать с прислугой, но он обратился к ней весьма предупредительно:

— Удобно? Вот так держи повода!

— О да! Я вспомнила!

Она втиснула пальцы в кожаные перчатки, и он повел Эстреллу. Вдруг Луис наклонился, чтобы поправить ей стремя, и она ощутила легкое касание. Возможно, он просто проверил, все ли в порядке. Интимность момента была, однако, нарушена, как только Эмма увидела коня, которого вел под уздцы Мигель. Весьма колоритное словцо вырвалось у нее и разнеслось эхом по конюшне.

— Простите! — пробормотала она, в то время как Луис весьма хмуро глянул сперва на нее, потом на ухмыльнувшегося Мигеля, который с трудом удерживал самого, пожалуй, огромного на земле жеребца.

— Наверно, это один из четырех коней Апокалипсиса! — заметила она, когда Мигель не справился со своей задачей и Гиерро взвился на дыбы. Луис схватил повод, успокоил коня. Физическая мощь этого скакуна и его иссиня-черная лоснящаяся шерсть свидетельствовали как об отменной генеалогии, так и о том, что коня холили и чистили с несравненным тщанием. Это аристократическое животное высокомерием напоминало хозяина, и Эмма не могла не отметить, что вместе они являют впечатляющее зрелище.

— Скачем туда! — Луис указал на утоптанную тропу, казалось, убегавшую в никуда. — Я должен дать Гиерро разбег, так что тебе придется покататься без меня… А иначе я потеряю над ним власть. Как только он успокоится, я сразу вернусь. Это ненадолго. Будь умницей!

Луис натягивал повода, и Гиерро, неутомимый и возбужденный, рвался встать на дыбы. Луис дал ему шенкеля, и конь полетел как пуля, так что Эмме оставалось глотать пыль из-под его копыт.

— А мы и не возражаем, правда, старушка?

Она потрепала гриву своей смиренной кобылки, которая как будто и внимания не обратила на стремительное исчезновение своего одноконюшенника.

Приноровясь к непривычному движению, Эмма расслабилась и стала наслаждаться новыми впечатлениями. От игры ветра в волосах ей стало весело. Сладостно было вдыхать запах розмарина и лаванды, сминаемых копытами Эстреллы. Эта прогулочная лошадка вполне устраивала Эмму. Она, по существу, не управляла лошадью и совершенно доверилась ей. Тропинка, по которой лежал их путь, казалась нескончаемой. По обе стороны шли насажанные правильными рядами виноградники, а оглянувшись назад, она увидела великолепную виллу, как бы председательствующую на пиру восхитительного пейзажа.

Ничто здесь не обозначало принадлежности текущему веку. По этой тропинке ездил, наверно, дедушка дона Рафаэля, и ничто здесь с тех пор не изменилось. Мысли о судьбах поколений приятно будоражили ее ум. Она глубоко вздохнула, потом сделала выдох и почувствовала себя в гармонии со всей природой. Определенные вещи остаются у нас в памяти навсегда. Вот эти андалусийские впечатления из такого ряда.

Цокот копыт и облако пыли дали знать о приближении Луиса. Погруженная в созерцание, Эмма почти забыла о нем. Она угостила Эстреллу очередной лепешкой и улыбнулась счастливой улыбкой. Положим, он бывает невыносим, но за то, что он подарил ей сегодня, ему многое можно простить.

— Я вернулся попросить прощения. — Казалось, он был удивлен ее дружественным обращением. — Ты достаточно прилично держишься в седле, чтобы составить мне компанию. Мне только показалось…

— Как следует показалось, — сказала она и стала смеяться, заметив у него на лице тень растерянности.

— А вот про корову… Ты мне солгала? Ты держишься в седле вполне непринужденно. Прямо амазонка!

Эмма ощутила прилив удовлетворения и широко улыбнулась.

— Правда! Я знаешь когда последний раз сидела на лошади? В одиннадцать лет.

— Dios! Не может быть!

Ясно было, что в его голове не укладывается, как это можно способную девочку лишить любимого развлечения. Эмме опять стало смешно. А Луис смотрел на нее с улыбкой до тех пор, пока она не вспомнила, что он говорил про ее смех.

— Ты невероятно счастливый, что у тебя все это есть!

Она сделала широкий и раскованный жест. Ей во что бы то ни стало хотелось скрыть свое замешательство. Он кивнул соглашаясь, потом наклонился к ней из седла:

— Вы чудо как хороши, сеньорита!

Снова у нее запылали щеки, но Луис словно ничего не замечал. Он пустил Гиерро в галоп и скоро превратился в пылинку на горизонте. Она предпочла бы, чтобы он держал свои мысли при себе. Настолько легче себя чувствуешь, когда он высокомерен и полон сарказма. А с «положительным» Луисом до того неловко! Впрочем, не стоит ничего придумывать. Она была жалкая, оцепенелая, вот он и захотел приободрить ее лестью. Все дело в ночном происшествии. Он сказал ей, что возместит все гадости, которые наговорил. И теперь он вовсе не ухаживает за ней, просто хочет показать, что исправился.

Эмма вздохнула с облегчением. Хорошо, что она сообразила это, а то опять выставила бы себя дурой. Она вынула из кармана две мятные лепешки и постаралась уговорить лошадку пуститься в легкий галоп. Если он увидит, что я могу, то завтра предложит мне бойкого коня. Неужели он в самом деле считает меня прирожденной амазонкой?


— Черт возьми, я умираю от голода! Такой воздух и такая езда — я к этому совершенно не привыкла.

Под благожелательным взглядом дона Рафаэля, который поощрял ее есть столько, сколько ей хочется, Эмма уплетала маисовую лепешку. Они сидели на восточной террасе, с которой открывался вид на самый большой виноградник. Дон Рафаэль уже не объезжал ежеутренне своих владений, но уверял, что и взгляд издалека немало говорит ему об их состоянии. Вот почему он так любил сидеть на этой террасе.

— Так редко теперь видишь, чтобы женщина умела наслаждаться едой. Обычно мои гостьи едва к ней притрагиваются, будто боятся, что их могут здесь отравить.

Старик улыбнулся, очень довольный. Эмма, однако, была смущена. А что, если у него составится впечатление, что она обжора? Но поняв по его ласковому взгляду, что он говорил искренне, она взяла ломоть дыни. Что ж, если умение наслаждаться едой входит в число желательных качеств будущей невестки, она может стать победительницей конкурса. Эмма поглядела на Луиса, тот улыбнулся в ответ. Он явно в приподнятом настроении, так что можно чувствовать себя спокойной.

Когда она вернулась в комнату принять душ после скачек и полезла в сумочку за кремом, там обнаружился возвращенный паспорт. Да, Луис и этим как бы просит у нее прощения. Эмма решила и в отношении него вести себя соответственно. И нет лучшего способа угодить Луису, чем «блистать и пениться» в обществе его дедушки. Ясно, что дон Рафаэль привязан к земле, и она завела с ним беседу на сельскохозяйственные темы, которая продлилась бы до вечера, не появись Мария и не уведи старика отдохнуть. Неукоснительная испанская сиеста.

— Ты и впрямь хочешь изучить процесс производства хереса? Или просто стараешься сделать ему приятное? — справился Луис, не скрывая своего удивления, когда дон Рафаэль ушел. Нехорошо: у него сложилось впечатление, что она два часа лицедействовала.

— Я с удовольствием туда наведаюсь, когда будет удобно.

— Вот сейчас самое удобное время. Мы не будем беспокоить Карлоса. У меня есть побочная машинка для таких рейсов.

— Да. Только я забегу в туалет.

Сказав это, она глянула на Луиса с беспокойством. Может быть, у девиц из общества не принято называть вещи своими именами. Надо было, наверно, сказать «пойду попудрю нос» или как-нибудь в таком духе. Неужто им не противно прибегать к таким эвфемизмам? Тут она подумала о некоторых куда более грубых выражениях, которые слетали частенько с губ ее подруг. Интересно, Луис не упал бы в обморок, если бы их услышал?

— Встречаемся у главного входа! — перечеркнул ее мысли Луис.

Еще поднимаясь по ступеням, Эмма уже увидела эту самую побочную машинку — голубой с красным «порше». Она едва не расхохоталась. Луис показался ей смущенным, и ей от этого стало еще веселее.

— Не догадываешься, что у меня на уме? — спросила она. Луис пожал плечами. Они были еще на пути к Хересу-де-ла-Фронтера, когда она решила объяснить: — Видишь ли, когда человек говорит «машинка», то он обычно имеет в виду то, что стыдно назвать автомобилем. А ты бедным людям втыкаешь шип в задницу, говоря так про свой «порше».

Луис вежливо улыбнулся, и она решила сменить тему разговора. Он, несомненно, обладал чувством юмора и не раз выказывал его, но создавалось впечатление, что но просто не знает, какими категориями мыслят другие люди.

— А ты любил Аманду? — вдруг спросила Эмма. Вопрос этот вращался в ее мозгу со вчерашнего дня — и вот она решилась его задать. Луис глянул на нее с укоризной и сделал вид, что внимательно следит за дорожными знаками. Она, впрочем, успела заметить, с какой силой он сжал рулевое колесо. — Ну так ответь: любил?

— Ты мне напоминаешь щенка, который у меня был в детстве. Если ему удавалось проникнуть в какую-нибудь из нижних комнат и украсть подушку, он не унимался, пока не вытряхивал из нее все до последнего перышка.

— А как его звали?

Луис расхохотался.

— Со всеми ты такая или именно меня тебе нравится провоцировать?

— А ты мне не ответил.

— Пикаро его звали. Сущая был бестия. Никто с ним не мог справиться.

— Это второй вопрос. А предыдущий?

— Аманда безупречная красавица. Она во всем соответствовала идеалу, который я себе живописал. Все как будто бы шло к идиллии. Мы даже обдумали имена наших будущих крошек. Ну, что тебе еще сказать?

Они надолго умолкли. Эмма чувствовала, что ему больно. А может быть, и хорошо, что так вышло? Однако такого вопроса она ему не посмела задать.

— А ты, guapa, на один мой вопрос захотела бы ответить? —

Эмма встрепенулась. В это время она была погружена в раздумья о том, как оценивает случившееся Аманда.

— Ты все же на мой вопрос не ответил, — продолжала она теребить все ту же струну. — Он ведь был о любви.

— О любви… — Луис постучал по рулевому колесу тыльной стороной руки. — Может ли честный и правдивый человек положа руку на сердце поклясться, что у него есть любовь? Как можно это знать?

Эмма рассмеялась.

— Ты блестяще ответил на мой вопрос.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты обидишься, если я скажу тебе.

— Нет, я не буду обижаться.

— Если ты должен задумываться и спрашивать себя, значит, любви наверняка не было.

— Ты такой большой специалист в этой области?

— Я же говорила, что обидишься! — После этого они надолго замолчали.

На окраине Хереса Эмма от восторга чуть не подскочила на сиденье. Каждый второй дом здесь, казалось, имел винный погреб, так как был снабжен световой рекламой дегустации хереса и других вин. Они вышли из машины.

— Интересно, сколько бочонков здесь хранится?

Луис замедлил шаг, чтобы повернуть в направлении огромного белоснежного дома с фамильным гербом Кеведо на фасаде.

— В погребах Хереса постоянно запасено больше миллиона бочек.

— Можно устроить хорошую пьянку.

Он улыбнулся. Похоже, она прощена.

— А почему так много погребов в Хересе, ведь виноградники в Андалусии повсюду? — поинтересовалась она.

Темные глаза Луиса сощурились, и он опять улыбнулся. Эмма почувствовала, что угодила ему, затеяв разговор о близких его сердцу вещах. Он растолковал Эмме, что в Испании один-единственный регион, известный как херес-треугольник, где гроздья произрастают на самой верхушке лозы. Вот из этого винограда выходит самый вкусный херес.

Черты его лица ожили, жесткость пропала, глаза загорелись. Эмма, очарованная таким преображением, стала засыпать его вопросами. Производство хереса было одним из тех предметов, о которых она прежде не думала ни секунды. Но к тому времени, как они оказались в погребах Кеведо, Луис понял, что заразил ее своим энтузиазмом.

Ее заставили продегустировать вино разных сроков хранения. А потом Луис пригласил ее на обед в изумительный ресторан, расположенный в лесу под Хересом.

— Должно быть, это замечательно — заниматься делом, которое любишь, — говорила Эмма за обедом. — У меня была совершенно жуткая работа на фабриках, в магазинах, в пабах. Все же я заставляла себя полюбить самый процесс. Но только вернуться к прошлому я бы ни за что не хотела. Когда я устаю писать эссе, я напоминаю себе о прошлом и говорю, что, может быть, мне всю жизнь придется быть упаковщицей варенья или убирать за туристами. После этого я начинаю упорно заниматься, чтобы получить степень, а значит, и приличную работу.

Луис вертел в пальцах рюмку и понимающе кивал. Ободренная тем, как уютно она себя чувствует в его обществе, Эмма продолжала:

— Ведь я всем этим обязана только маме. Она стольким пожертвовала ради моего образования. И очень надеется, что я приобрету то, чего она лишена. Я не смею ее разочаровать. Иначе кто я буду такая?

Луис, прежде чем ответить, долго изучал ее.

— Когда я буду расплачиваться с тобой за услуги, обещаю премию.

— Что? — понадобился миг, чтобы осознать смысл его слов. Когда до нее это дошло, она была уязвлена сильнее, чем если бы он опять стал сводить с ней счеты. Она стукнула рюмкой об стол, и по чистейшей, белоснежной скатерти растеклось красное пятно.

— Ты что это обо мне подумал? Ты в самом деле решил, будто я плачусь и вымогаю у тебя деньги? Услуги! Даже слова другого не сумел найти! Спасибо тебе, Луис! А еще спасибо, что напомнил мне… Я ведь в твоих глазах и теперь остаюсь puta, проституткой — не знаю, как тебе больше нравится называть этот род занятий.

Эмма устроила в ресторане настоящую бурю. Она мало утешилась, увидев в зеркале, что щеки у нее горят как имитация углей в мамином камине. Так еще никто ее не унижал. И поделом ей. Сразу надо было понять, с кем она имеет дело.


Они вышли из ресторана, подошли к машине. Зной все еще был нестерпимым. Эмма встала в тени дерева, прижалась к стволу. Постепенно гнев ее затухал. Стоит ли его винить? Она не должна забывать, к какому он принадлежит слою. Они две разные планеты во Вселенной. Как ему понять ее? Нельзя было оскорбить ее тяжелее, чем предложив деньги. Но Луис-то хотел показать свою доброту — не более.

— Прости меня! — Эмма ощутила прикосновение к своему плечу. — У меня просто желание помочь тебе, твоей маме… Но мы, видно, задуманы так, чтобы всегда ложно истолковывать намерения друг друга.

— Да нет, мне кажется, что я твои истолковала очень даже верно, — процедила Эмма, не поглядев на него.

Он сперва потрепал, потом погладил ее по щеке.

— А мне так не кажется, сеньорита.

Вот, теперь он будет ее целовать! Эмма инстинктивно отдернулась. Что за игру он затевает? Сейчас в нем нет и намека на нежность. Он опять хищник. Но она не даст манипулировать собой, как безропотной куклой, которую богатые люди могут купить и, наигравшись, опять сдать в магазин.

— Скажи хотя бы, что ты меня прощаешь! Клянусь, я не хотел тебя обидеть. — Он поглядел на нее чуть ли не с испугом — это так не походило на его всегдашнюю собранность и жесткость. — Ты из тех женщин, которые требуют от окружающих, чтобы они были всегда на высоте.

В мыслях у Эммы не было стройности. Все-таки какого Луиса Кеведо надо считать подлинным? Он как будто переключает себя с одной программы на другую, пока не находит то, что ему по вкусу.


Глава 6

<p>Глава 6</p>

— Кажется, прибыла Кармелита. И как пить дать захочет отобедать с нами, — говорил Луис вечером в спальне.

Расчесывая волосы, Эмма замерла, потому что Луис начал сбрасывать с себя все, что на нем было надето, и закидывать в дальний угол. Так он готовился к вечернему душу. Тон у него однако зловещий. Что это за Кармелита? Почему Луис так опасается ее общества?

Ей, конечно, хотелось расспросить Луиса о загадочной Кармелите, но что-то подсказало, что расспрашивать ни в коем случае не надо. Сейчас у них почти идеальные отношения. Долго это не может продолжаться, но хорошо бы подольше. Чуть-чуть. После прокола в ресторане Луис изо всех сил стремился быть «хорошим». Он рассказывал ей об ассоциации производителей хереса и рисовал портреты наиболее эксцентрических персонажей, когда они вчера на малой скорости возвращались на виллу.

Они нашли дона Рафаэля отдыхающим во внутреннем дворике и провели с ним целый час, пока тот не удалился в прохладные покои. Потом Луис предоставил ее самой себе, сославшись на то, что у него важные дела.

Эмма поскиталась вокруг усадьбы, а потом решила заглянуть на кухню. Мария несказанно ей обрадовалась и стала показывать, как готовится paella по-севильски. Эмме не показалось, что детище Марии отличается от других paella, которые она пробовала в разных частях Испании. Но эти свои мысли она предпочла скрыть. Мария же была убеждена, что с севильской paella никакие другие в сравнение не идут, и, конечно, похвала Эммы доставила ей радость. О том, что за обедом будут гости, Мария не упомянула.

— Ты выглядишь сегодня настоящей красавицей, Аманда. — Луис загадочно улыбался, пока сушил полотенцем свои черные волосы. Эмма промолчала. — Я что-то не так сказал? — Он удивленно вскинул брови. — Ты не любишь комплиментов?

Комплименты она, конечно, любит. Кто же не любит?..

— Имя… Я уже устала его носить.

— Боюсь, тебе придется пережить это неудобство! — Доброжелательное выражение сразу сошло у него с лица. Он прошел к гардеробу взять сорочку. — Я сказал дедушке, что женюсь на Аманде. Он, может быть, безнадежен физически, но умственно он в полном порядке, думаю, ты не станешь это отрицать. Забудься я и назови тебя при всех иначе, он проникся бы подозрениями. Амандой ты должна оставаться и на публике, и наедине со мной. Это продлится всего неделю. Будут еще вопросы?

Эмма покачала головой. Он безусловно прав. Меньше всего ей хотелось, чтобы их с Луисом разоблачили.

— Прости, я тупая, грубая… — Она посмотрела на него сквозь длинные ресницы. — Я постараюсь привыкнуть к этому имени.

Эмма вдруг подумала, что, возможно, в ней говорит ревность к другой женщине, но немедленно разуверила себя в этом.

— Ты не тупая, chica. — Луис улыбнулся. — Может быть, только чуть более впечатлительная, чем нужно. Впрочем, и я взвился бы, оказавшись на неделю притороченным к роли какого-нибудь Арчибалда.

Эмма хихикнула.

— Ну, если уж разговор про имена, то кто такая Кармелита?

— Ах да. — Он посуровел сразу и отвернулся, продолжая натягивать трусы. — Скажи мне, chica, есть еще что-нибудь такое в Севилье, что бы ты мечтала посмотреть.

Он стоял голый спиной к ней. Она поспешила воспользоваться моментом.

— Только это не в Севилье… Я хочу в Альгамбру.

Он нахмурился.

— Это ведь займет целый день. Гранада простирается на двести пятьдесят километров.

Эмма пожала плечами.

— Ты спросил — я ответила.

Он стал продевать красный шелковый галстук под воротник своей рубашки. Эмме казалось, что она слушает тиканье у него в мозгу.

— А ты знаешь, какой там сейчас наплыв туристов?

— Это единственная возможность для меня побывать в Альгамбре.

— Но если я посвящу весь этот день тебе, потом мне придется чаще тебя покидать — у меня горит работа.

— О, на здоровье!.. Но если ты не можешь ехать, почему не сказать об этом прямо?

Он улыбнулся.

— Во вторник едем в Альгамбру!

— Ура! Прекрасно! Спасибо, Луис! — Она подскочила к нему и скользнула губами по его щеке. Это как будто привело его в замешательство, он отступил от нее на шаг.

— Кармелита — сестра Рамона. Она у него модель. И между командировками частенько сюда наведывается. Кажется, на этой неделе…

— Не надо больше ничего объяснять. — Эмма попыталась заглянуть ему прямо в глаза, но он отвел взгляд.

Кем бы ни была эта, женщина, она помогла ей выиграть путешествие в Альгамбру. Эмма открыла флакон «Pas de Jour» и провела пальцем по щеке. А то еще Рамон и его сестрица начнут за обедом злословить, что я не иначе как выползла из канализационного люка. Эмма совершенно заверила себя, что открыла духи исключительно по этой причине.

— И она знает, кто я на самом деле?

Луис помотал головой.

— Никто не знает, кроме Рамона. Ему строго предписано не говорить никому. Даже сестре.

— Это уже лучше.

— Ты готова сойти вниз? — Он открыл дверь и предложил ей руку.

— Минутку! — Она подошла к комоду и отыскала путеводитель по южной Испании, который взяла с собой. Несколько мгновений рассматривания волшебные фото прудов и фонтанов, двориков и садов Альгамбрского дворца привели ее в прекрасное настроение. — Все в порядке! — Эмма захлопнула книгу и протянула ему руку.

— Можно узнать, чем ты была занята? Что — в порядке? — спросил он, когда они спускались вниз.

— Когда я была маленькой и мне предстоял укол или что-нибудь еще неприятное, мама всегда готовила мне какое-нибудь угощение — «на потом». И вот, идя на укол, я всегда напоминала себе, что потом — угощение.

Луис рассмеялся. Они остановились посреди лестницы, и он повернул ее голову так, чтобы они заглянули в глаза друг другу.

— А я начинаю и в самом деле влюбляться в тебя, guapa, — прошептал он и, как было ему свойственно, ласково провел по ее щеке тыльной стороной ладони.

Эмма отпрянула. От его прикосновения у нее защекотало внизу живота.

— Как у недавно купленного хомячка, — пошутила она, чтобы справиться со смущением.

Все еще смеясь, он толкнул дверь в гостиную, но как будто враз опомнился, когда красивая брюнетка, беседовавшая с доном Рафаэлем, взметнулась как ястреб и подлетела к нему.

— Дорогой! Как чудесно! — Руки в пурпурных рукавах с пурпурными оборками обвились вокруг шеи Луиса. — Как славно, что я тебя застала. А то приеду — а тебя нет. И уезжаю такая опустошенная, потерянная.

— Я рад, что ты здесь Кармелита… — Луис убрал ее руки со своих плеч, однако непозволительно долго держал их в своих ладонях. — Познакомься. Моя невеста Аманда. — Он повернулся с улыбкой к Эмме. Брюнетка как будто бы испытала замешательство, но потом совладала с собой и властно поцеловала Эмму сперва в одну, потом в другую щеку.

— Да, она прелестна, как же иначе? — Как ни в чем не бывало Кармелита взяла Луиса за руки. — Вот негодный! Ничего даже не рассказал.

Наблюдая за ними из противоположного угла, Эмма перехватила взгляд Рамона. Она решила держать войска в состоянии боевой готовности и одарила Рамона улыбкой сладкой, как патока.

Да, эта Кармелита такая же противная, как ее братец. Положим, она столь же хороша собой и осаниста, сколь он невзрачен и неказист. Даже странно, что они вышли из одной утробы. Но ведут они себя похоже. Женское чутье подсказывало Эмме, что в свое время Кармелита была любовницей Луиса, и догадка заставляла ее страдать.

Она жалась, словно ища защиту, к дону Рафаэлю, бессильная справиться с начавшим грызть ее чувством ревности. Это же просто смешно! Через неделю Луис Кеведо перестанет для нее существовать. Ей не должно быть дела до того, скольких женщин он вводил в ту комнату, где ей назначено временно обретаться.

Надо сказать, что не в своей тарелке была не только Эмма. И дон Рафаэль тоже выглядел озабоченным. Он что-то словно говорил ей глазами, и она понимала, что именно. Кармелита с Луисом сидели бок о бок на диване, причем она что-то нашептывала ему на ухо. Выражение лица у Луиса было при этом такое, словно ему сообщали тайну вечной жизни.

— Она безусловно красивая женщина, — сказала Эмма.

— У нее был очень хороший отец, — с печальной улыбкой сказал дон Рафаэль и ничего к этому не добавил.

Эмма ломала себе голову над тем, как отвлечь внимание дона Рафаэля от этой пары наглецов, откровенничающих на диване. И она испытала облегчение, когда появилась Мария, заявившая, что обед подан.

— Да, ты меня поставил в неловкое положение. Я ведь не знала, что ты женишься, — говорила Кармелита во всеуслышание, когда начали рассаживаться.

— Ты не читаешь газет. Там печатались объявления. — Луис многозначительно поднял брови.

— Я больше читаю колонку сплетен, и там твое имя, надо сказать, муссируется вовсю.

Эмма скрыла улыбку. Ну и бестия! При том же и шлюха высшего ранга. Он видите ли не знает и боится таких женщин! По заслугам же тебе, если Аманда бросила тебя из-за этой… Она покосилась на него заинтересованно, ожидая, как он будет выпутываться из создавшегося положения. Удивление, разумеется, перешло в жалость, когда она перехватила недоуменный взгляд, брошенный доном Рафаэлем на внука. Отпив глоток вина, она стала соображать быстрее.

— Ох уж эта колонка сплетен! — доверительным тоном обратилась она к Кармелите. — Две недели назад у нас была дружеская вечеринка, праздновали день рождения моей лучшей подруги. Луис, как положено, поцеловал ее, поздравил — ну и все. И вот с тех пор мое место прочно занято — кем бы вы думали? Катериной! Луис Кеведо дал отвод Аманде, и у него новая подружка Катерина. Черным по белому! Во всех газетах.

Луис улыбнулся, встал и провозгласил тост в честь своей невесты. Эмма улыбнулась в ответ. Хотя первый натиск она ради дона Рафаэля отразила, игра вовсе не представлялась ей завершенной. Она не ошиблась. Следующая атака не преминула тут же начаться.

— Луис, — как бы запросто проговорила Кармелита, — а расскажи, что это была за история… Твой снимок с Шерис Лоутон во французском журнале. — Она стала размазывать paella по тарелке вместо того, чтобы есть. — Там у вас, говорят, был вид сладкой парочки!

Воцарилось молчание. Кармелита была довольна собой. Рамону с трудом удавалось подавить приступ смеха. Дон Рафаэль не сводил глаз с внука, который делал вид, что изучает этикетку на поставленной перед ним бутылке.

Эмма понятия не имела, о какой фотографии идет речь, но она могла догадываться. О любовных связях этой актрисы понаговорено было немало. Она уперлась подбородком в сплетенные кисти рук и глубоко вздохнула.

— Но ведь это же грубейший монтаж, Кармелита, — Эмма так же лицемерно улыбнулась Кармелите, как та прежде улыбалась ей. — Вспомни «Продавца самолетов» — на той карточке она в том же платье, что в заключительном эпизоде. Наверно, она продала газете все не вошедшие в фильм кадры, ну а там распорядились, как им было угодно.

— Я видела ее в этом платье несколько дней назад. Наверно, дизайнеры воскресили моду тех лет, и Шерис тоже решила вспомнить старое. Вам не кажется? — Но реплика Кармелиты была почти заглушена внезапно начавшимся у Луиса приступом кашля.

Дон Рафаэль как будто бы всерьез поверил объяснению Эммы и просиял. Но по мере того, как эта женщина продолжала демонстрировать свои права на Луиса, он становился все печальнее. Эмме все это тоже очень не нравилось. Почему Луис не заткнет ей рот? Неужели он не видит, как дедушку огорчает поведение Кармелиты?

Она обратилась к нему взглядом, прося поддержки, когда Кармелита вылезла с каким-то очередным комментарием, но его лицо было настолько бесстрастно, что, казалось, он полностью отрешился от действительности. Единственное, что его занимало, была внешняя оболочка этой женщины, а облечена она была в красную сатиновую робу, лиф которой держался по существу на сосках. Возможно он, как и Эмма, весь вечер подстерегал момент, когда какой-нибудь один сосок уронит платье. Но груди Кармелиты оказались целомудреннее их обладательницы.

— Я откланяюсь теперь, если вы не возражаете, дон Рафаэль, — сказала хозяину дома Кармелита, когда доедали десерт. — Очень я себя загнала этими съемками. — Она театрально зевнула.

Дон Рафаэль кивнул в знак согласия. Он выглядел измученным и, казалось, не меньше Эммы радовался окончанию вечера.

— Я тоже хочу откланяться, — сказал он, с трудом поднялся и, прихрамывая, вышел.

Рамон чопорно поклонился на все четыре стороны, пожелал всем доброй ночи и последовал за доном Рафаэлем.

Луис показал Эмме на бренди. Она отказалась, а он наполнил свой стакан. Эмма смотрела на него в упор. Она была как бутылка шипучки, готовая взорваться. Чудо, что он вообще остался жив под струей всех тех дурных мыслей, которые излучались в его направлении. Будь он взаправду ее жених, в него обязательно угодило бы что-нибудь из предметов сервировки.

Она отвернулась и постаралась замедлить дыхание, как показывал им индиец на занятиях медитацией — как-то вечером она с Катериной решила сходить на них ради смеха. Ярость ее была совсем не притворной. Положим, она не настоящая невеста и с ее чувствами не обязательно считаться, но, черт возьми, он же отлично понимает, как огорчил дедушку!


Луис глянул на часы, прикончил трудно сказать который по счету стакан и встал.

— Ты забавная сегодня была, Аманда. — Он обхватил ее за талию и потащил прочь из столовой. — Тебе журналисткой бы стать. Ты не теряешься в критических ситуациях.

— Однако мне легче было бы, если бы ты поддерживал меня немного, а не пялился целый вечер на титьки твоей подружки!

— Ага, ревнуешь, деточка? — Он ущипнул ее за щеку.

Техника медитации не срабатывала. Ей очень хотелось сейчас боднуть его головой, но она вовремя сообразила, что это уже уроки японца, а не индийца.

— Не будь смешным! Мне плевать на твоих супермоделей. Но неужели ради дедушки нельзя было подержать ее в узде? Если бы ты велел ей замолчать, будь уверен, она бы слова до конца ужина не проронила!

— Кармелита есть Кармелита, она всегда такая. — Он пожал плечами. — Никто не придает значения ее словам.

Они подошли к спальне. Он открыл дверь и остановился, пропуская ее вперед.

— Дедушка очень даже придавал значение! — бушевала Эмма, швыряя сумочку на столик и разворачиваясь к нему лицом. — Неужели ты ни разу на него не взглянул за вечер? На него было больно смотреть! Ты в самом деле такой бесчувственный? Он на десять лет состарился за этот час!

— Ты преувеличиваешь, Аманда! — Он стал спиной к жалюзи и попытался заглянуть ей в глаза.

— Я не Аманда — и слава Богу.

— В самом деле? — Его рот искривился в улыбке. — Ты меня удивляешь. Разве ты не наслаждалась своей удачно сыгранной ролью?

Она больше не могла сдерживать свои чувства, когда постигла, как он возбужден.

— Ах, ты удивлен! — Она выхватила из ушей серьги и кинула в шкатулку. — Нет, я на самом деле счастлива, что я не твоя невеста. Если ты Аманде устраивал такие вечера, не мудрено, что она не выдержала. Ты был сегодня пресмыкающееся, рептилия!

— Завершила монолог? — Челюсти его были так плотно сомкнуты, что, казалось, жила у него на шее вот-вот лопнет.

— Не совсем завершила. Неправда ли, ты смотришь на меня свысока, Луис? Я для тебя девочка из рабочей семьи, стандартная, грубая, с которой совсем не обязательно считаться. Но только вот что я тебе скажу: я гораздо удачливее тебя. Когда я выйду замуж, это будет брак по любви. Глаза моего мужа будут обращены на меня одну, и даже если нам придется жить в лачуге, все равно мы будем счастливы. А ты конечно же женишься! Конкурс на место сеньоры Кеведо будет грандиозным! Только им нужны будут твои деньги, Луис, а не ты сам.

Воцарилось гробовое молчание. Секунды шли, Эмме предоставлялось время на то, чтобы понять, какое действие возымели ее слова. Даже вчерашняя его выходка не показалась такой оскорбительной и не вызвала такой реакции. Опомнись и попроси прощения! — внушал ей рассудок. Однако она смотрела на его закосневшее от сдерживаемой ярости тело и не произнесла больше ни слова.

Наконец он сорвался с места. Эмма закрыла глаза. Пусть делает с ней что хочет. Она заслужила. Послышался резкий стук. Она открыла глаза. Это за Луисом закрылась дверь.


Черт подери! Эмма задыхалась на постели. Сердце ее стучало как метроном или джазовый барабанщик. Зачем она так? Можно было просто сказать, что он дурно обошелся с дедушкой. Это самое большое, на что она имела право. Но она не могла остановиться. Или могла? По какому, собственно, праву она рассуждала о том, будет ли его любить будущая жена? Нет, она полная идиотка!

Эмма стала от злости грызть ноготь большого пальца. И продолжала его кусать, пока кончик ногтя совсем не расплющился. Со странным чувством удовлетворения она сорвала этот кончик. Палец выглядел жутко.

Что же такое она устроила? Ведь он сейчас пойдет и все расскажет дедушке. Всю правду!

Она разделась и пошла в ванную комнату. Где он теперь? Нечего даже сомневаться, что ринулся сломя голову в гостевое крыло утешаться в объятиях Кармелиты. В этом тоже она виновата. Она с такой силой начищала зубы, что над отверстием раковины крутилась розовая пена. Прополоскала рот, вернулась в спальню. Нет, думала она, свертывая пикейное покрывало, у него, видимо, с самого начала было это намерение. Поэтому он и за обедом был таким рассеянным, поэтому и Кармелита пораньше ушла стелить постель — надо встретить племенного жеребца во всеоружии.

Эмма задернула шторы и пошла включать вентилятор, который Луис принес сразу, как только она пожаловалась на жару в доме. Проклятая духота! Это она заставила говорить и делать такое, что в нормальном климате не могло бы ей и присниться. Она легла в постель и долго ворочалась с боку на бок не в силах уснуть. Какая долгая ночь! Забылась Эмма только перед самым рассветом.


Глава 7

<p>Глава 7</p>

Ее разбудили взаимные приветствия двух садовников под окнами. Она села в постели и стала тереть заспанные глаза. До чего же измученной она себя чувствовала! Ей казалось, что она спала не больше получаса. Достаточно было окинуть комнату беглым взглядом, чтобы понять: Луис здесь не ночевал. Она глянула на часы. Двадцать минут десятого.

Что делать? Эмма выскочила из постели и помчалась в ванную. Она не торопилась узнать свой приговор. Но еще хуже, если Луис подумает, что ее пугает предстоящее объяснение. Глаза после бессонницы выглядели как два розовых цветка алтея, но контрастный душ вернул им блеск утренней бодрости. Она не знала, что ей надеть, и выбрала в конце концов цветастую рубашку, прямую белую юбку и шелковое сиреневое фигаро. На всякий случай накинула на плечо сине-голубой жакет. Если эти мнимые садовники на самом деле стражи порядка, призванные препроводить ее в аэропорт, то ей довольно этого костюма, чтобы вернуться в Англию.

Вилла казалась неестественно притихшей, когда Эмма шла по коридору. Вернуть бы сейчас браваду минувшего вечера! Когда она спускалась вниз, отдаленный шум пылесоса напомнил ей о том, как она проведет остаток лета. Что ж, не так уж и плохо, подумалось ей, это честное занятие. Хорошо, что она побывала в Испании. Два дня интенсивной языковой практики почти совсем убрали акцент, поправили произношение. Может быть, ее в порядке исключения даже допустят к защите. Она искренне огорчилась, подумав, как расстроит ее отъезд дона Рафаэля, но тут уж ничего не поделаешь.

Незваной гостьей Эмма явилась на террасу, где завтракали Кеведо. Дон Рафаэль был погружен в чтение газеты. Эмма пыталась обнаружить на его лице какие-то следы недоумения или недовольства, но он, хотя выглядел утомленным, поприветствовал ее очень тепло.

— Что же вы не пошли кататься с Луисом? — спросил он и тут же велел горничной принести горячего кофе.

— Простите меня… Я проспала.

Дон Рафаэль понимающе кивнул.

— У нас гости всегда долго спят. Но я думаю, что Луис еще вытащит вас покататься.

— Вы с ним сегодня виделись? — спросила Эмма, отрезая себе кусок дыни. Она решила прозондировать почву.

Дон Рафаэль заулыбался.

— Было время, моя хорошая, когда без меня он не отправлялся на конные прогулки, но, Боже правый, то время давно прошло! Теперь я только сажусь завтракать, когда он возвращается.

Эмма вздохнула. Значит, ему еще ничего не известно. Она слушала дружелюбную стариковскую болтовню и чувствовала себя ужасно. Какого же он останется о ней мнения, когда узнает от Луиса, зачем она тут обреталась на самом деле?

Через полчаса после вкусного завтрака, возбужденная двумя чашками весьма крепкого кофе, Эмма чувствовала себя намного лучше. Они обсудили со старым Кеведо погоду в Англии, предстоящие выборы в Испании и Святую Неделю в Севилье, которую она, конечно, не откажется провести в их кругу. Ни о вчерашнем вечере, ни о Кармелите не было сказано ни слова.


Эмма начала уже думать, что Луис отсутствует по той простой причине, что Кармелита не выпускает его из объятий. Вдруг бешеный стук копыт оглушил ее: Луис осадил своего чудовищного жеребца у самой террасы.

— А в седле он хорош, не правда ли? — Дон Рафаэль глянул на нее с горделивой улыбкой.

Эмма вскинула глаза на Луиса. Тот озорно скосил глаза. Он знал, что она побаивается его коня. И теперь надеется, что она, будто какая-то истерическая дамочка, с криком побежит с террасы, так что он отомстит сполна и заодно посмеется вдосталь. Нет, черт возьми, она не позволит над собой смеяться! Эмма спокойно взяла с подноса несколько кусочков сахара, положила себе на ладонь и поднесла прямо к раздувающимся конским ноздрям.

— Осторожно, девочка, — предупредил дон Рафаэль, — он весьма норовист.

Припомнив, как делали это ее наставники в школе верховой езды, она стала гладить коня и ласково разговаривать с ним. Все время, пока Гиерро наслаждался сахаром, горячее дыхание вырывалось у него из ноздрей. Облизав ей ладонь, он стал тыкаться губами в другую руку, дабы убедиться, не прячет ли она там еще что-нибудь сладкое, потом ткнулся ей в плечо.

— Нам надо брать грумами женщин. — Дон Рафаэль рассмеялся. — Твои парни не знают тонкостей обхождения, вот Гиерро их и кусает.

Луис спешился и бросил поводья подошедшему груму.

— Не думаю, что дело в этом… Дело в Аманде. Она верит в изначальную доброту всех особей мужского пола — и особи ей за это признательны.

Эмма напряглась, когда Луис направился к ней, но, очевидно, час разоблачения еще не пробил. Он притянул ее к себе, звучно поцеловал и опустился в кресло. Эмма наливала ему кофе и втайне проклинала свои дрожащие руки. Он едва слышно поблагодарил ее, поставил чашку на стол и, лениво вытянувшись в кресле, закрыл глаза.

Ожидание неизбежной расплаты за ее вчерашнее поведение не помешало Эмме подумать о том, какой он сильный мужчина и насколько хорошо сложен. Облегающие жокейские брюки подчеркивали мускулатуру его ног. Да, они с Гиерро друг другу под стать.

Привычка разваливаться в кресле у другого мужчины могла бы показаться признаком дурного воспитания. Но у Луиса и это выходило элегантно. Да, в нем много чувственного: длинные, тонкие пальцы, полные, капризные губы… Как она могла думать, что обаяние его заурядно, и как осмелилась брякнуть, что женщины не будут его любить? Даже если бы в нем ничего не было, кроме физической притягательности… Тут она вздрогнула: Луис сардоническим подмигиванием дал ей понять, что заметил, как она уже несколько минут его разглядывает. Она решила переключить внимание на дона Рафаэля, но не могла вполне отдаться стихии разговора со старым доном, зная, что пара насмешливых глаз не перестает за ней наблюдать.


— Надо прогуляться, Аманда! — Луис встал, обнял ее за плечи и повел через лужайку к липовой аллее. Вот оно! Что ж, по крайней мере ее мучениям придет конец и она сейчас узнает, намерен он предъявить репрессалии или нет. — Здесь всегда прохладно.

Эмма по-прежнему была в крайнем напряжении. От дона Рафаэля они давно скрылись — когда же последует объяснение? Наконец он стал действовать, но совсем не так, как она ожидала. Опершись на ствол могучей старой липы, он притянул ее к себе, Эмма споткнулась и оказалась в его объятиях. Мягкими как перо касаниями он сорвал целую серию поцелуев с ее губ.

— Тебе кто-нибудь говорил, как утонченна твоя красота? — Он перебирал пальцами светлые пряди ее волос, поднимал их к свету и отпускал, заставляя нежно падать.

Что еще за новая игра? Поцелуи его становились все страстнее, сладостный ток возбуждал и обессиливал ее тело, но зубы у нее оставались сомкнутыми, а тело жестким и неподатливым.

— Понимаю, ты меня презираешь! — Он выпустил ее из объятий. — Я сейчас от Кармелиты.

Так вот почему он так благодушествовал! Значит, она верно догадалась. Как же он смеет, только выйдя из постели той, навязывать ей свои ласки? Она потерла рукой губы, стараясь изгладить всякий след его прикосновений.

— Ты решил устроить себе еще одну забаву, да? Выходит, мало я тебя остерегалась! Слава Богу, это продлится только неделю! Я бы больше просто не выдержала того, как ты издеваешься… над бедным стариком! — Она вырвалась, но он схватил ее за руку.

— Ты делаешь далеко идущие предположения, chica. Кармелиту я пригласил покататься. А заодно сказал ей, что женюсь на тебе… на Аманде не с тем, чтобы изменять. Словом, я сказал, что у меня отныне одна постель, и попросил ее уехать.

Несколько секунд Эмма молчала, потом спросила:

— И что же ты услышал в ответ?

— Много чего. — Он метнул на Эмму угрюмый взгляд. — Я даже из опасения решил увести тебя подальше от дома.

— Ты это сделал в связи с моими словами?

— Конечно! Зачем бы иначе мне было наживать врага в лице очень хорошей женщины и огорчать Рамона?

— Прости меня, Луис. Я ведь только хотела…

Он показал жестом, что ей не нужно оправдываться.

— Что хотела, то и высказала. Я немного тебя изучил за эти дни. Ты не станешь говорить только для того, чтобы сотрясать воздух или любоваться красотой своего голоса.

— Я далеко зашла. Полезла не в свое дело.

Луис нахмурился.

— Я готов был задушить тебя вчера. Но теперь доволен, что ты высказалась. До сих пор я ни от кого не слышал подобных слов. И под их влиянием у меня возникла мысль пересмотреть всю свою жизнь. Я всю ночь не спал и думал о том, в кого я превратился.

— Прости. Мне было жаль дона Рафаэля, это я и должна была сказать. А все остальное… Считай, что я больше ничего не говорила. Конечно, ты женишься, будешь счастлив и осчастливишь свою избранницу. А я скоро уеду и не смогу соваться в твои дела.

Он порывисто схватил ее руку и потерся о нее щекой.

— Я бы хотел тебе кое в чем признаться, если ты, конечно, не против.

— Лучше не стоит. — Ее чистые синие глаза смотрели с грустью.

— Это необходимо. — Он подтолкнул ее к каменной скамье. — Я потерял родителей, когда мне было десять лет. Они погибли при аварии вертолета. В детстве я был сорванцом, бесконечно сменявшихся воспитателей научился обводить вокруг пальца. Дедушка представлялся непонятным, далеким. За мной присматривал Рамон.

— Несчастливое детство, — отозвалась Эмма.

— Не совсем так. — Луис пожал плечами. — Я ездил куда хотел и не отказывался ни от чего, что можно приобрести за деньги. А потом я вырос и стал выказывать интерес к делам компании. Тогда дедушка буквально вышел из оцепенения. Он прочел мне несколько лекций о хересе, потом назначил директором компании и предоставил мне учиться на собственных ошибках. Я многим ему обязан и очень его люблю. Самое неприемлемое для меня — причинить ему боль. Ты правильно вчера рассердилась. Кармелита уже никогда не сможет стать другой, я же взглянул на себя со стороны. Твоими глазами.

— А тебе спасибо за то, что ты рассказал мне свою жизнь. Я оценила это.

Под влиянием минуты она не заметила, что их лица, их губы оказались друг с другом вровень. Когда он сбрасывал носимую на публике маску высокомерия, то нравился ей гораздо больше. Она бы ни за что поверила прежде, что он может ей простить оскорбление его мужского достоинства. А вот простил же. Выходит, она еще не научилась глубоко и верно судить о людях.

— Ты перестала меня ненавидеть, правда? — Он порывисто притянул ее к себе.

— Конечно, Луис.

— Господи, спасибо тебе за это. Ты послал мне смирение и терпение, дал силы выслушать горькую правду о себе. — Когда он нагнулся поцеловать Эмму, в глазах его было почти родственное тепло.

Впервые теперь она мысленно обращалась к его сокровенному, внутреннему существу — к мальчику, осиротевшему в десять лет, судьбой которого стали одновременно избранность и заброшенность. Больше Эмма не боролась с собой. Язык его был допущен за запретную преграду. Сладостный ток приливал к ее груди, животу, ногам. Она уже с неприязнью думала о том мгновении, когда придется прервать поцелуй, и почувствовала себя опустошенной и несчастной, когда он был прерван.

Луис как-то странно смотрел на нее, губы у них обоих шевелились, словно во сне, но ни слова не было произнесено. И она не смогла скрыть блаженного вздоха, когда была приглашена к новому поцелую.

Разумеется, она не была совсем уж неопытна. Целовать себя она, во всяком случае, позволяла. Но никогда еще ей не хотелось кого-то поцеловать первой, никогда еще она так не жертвовала своей гордостью, откровенно проявляя удовольствие от поцелуя — а именно так она теперь вела себя с Луисом. Какая-то особенная нежность и теплота была у его языка и губ, так что она согласилась бы хоть целую вечность принимать их прикосновения. И когда они начинали игру языками, доверительный трепет проходил по всем ее членам.

— Как хорошо! — прошептала она, ероша его блестящие черные волосы.

— Милая!.. — Руки его уже расстегивали пуговицы ее фигаро. Потом одной рукой он осязал ее бедро, а другая уже искала грудь, готовую раскрыться в предчувствии его касаний.

— Луис!.. — вырвалось у нее в ответ. Она уже сама проникла руками под его рубашку и стала зажимать ногами его ноги, отчего поцелуи сделались откровенно эротичными.

— О нет, нет! — простонал вдруг он, и она почувствовала, как его руки отстраняют от себя всю ее нежность. — Ты понимаешь, что я мог бы сейчас забыть свое обещание?

Надо же, какой блюститель нравственного кодекса! Луис отклонился на спинку скамьи. Плотная материя его брюк не помешала ей увидеть то, что с ним произошло. У нее расширились от удивления зрачки. Он заметил это и улыбнулся.

— Видишь, что ты со мной делаешь? — Голос у него был глубокий и вкрадчивый, а зрачки зияли, как будто две темные пещеры.

— Пожалуй, я за тебя бы пошла, если бы у нас получилось, — с нагловатой дерзостью проговорила она, стараясь преодолеть вдруг накатившее на нее смущение.

Он нагнулся, обхватил руками ее подбородок и заговорил чрезвычайно серьезно:

— Я очень завидую, chica, тому человеку, который станет владельцем всех этих сокровищ, но только впредь остерегайся целоваться так, как сейчас. Ты прекрасный цветок, уже вполне созревший для того, чтобы его сорвали, но только помни: сорванными цветами мало дорожат.

— Я поняла, что ты на самом деле очень хороший, Луис! — И она улыбнулась, покоренная его заботливым предостережением.

Когда они подошли к вилле, Луис приблизил к себе лицо Эммы.

— Ну вот, — улыбнулся он, — завтра в Альгамбру. Дедушка страшно обрадуется, что мы едем вдвоем на целый день и что Кармелита здесь больше не гостья. Теперь-то он поверит, что я полюбил серьезно и сумею отринуть все старые привязанности.

Эмма изобразила на лице подобие улыбки, потом вздохнула. За несколько дней она сумела пробить брешь в его эгоизме. Может быть, хватит остатка недели, чтобы справиться и с бесчувственностью?


Глава 8

<p>Глава 8</p>

Этим утром Эмму не пришлось вытаскивать из постели. Луис объявил, что сегодня он не пойдет на конюшню к Гиерро. Сообщение было сделано с мученическим выражением лица, и Эмму не могла не тронуть его жертва. Она оделась с молниеносной быстротой и ринулась к двери, Луис последовал за ней степенным шагом.

— Ничего не случится, если мы будем готовы минутой-другой позже.

— Ты, уж конечно, был там несчетное число раз!

Луис рассмеялся.

— Один мой воспитатель выяснил, что я еще ни разу не ездил поездом, и решил этим воспользоваться. За хорошее поведение он посулил мне путешествие по железной дороге от Севильи до Гранады. Видно, мечтал устроить праздник самому себе. Воображаю, как он заверял дедушку, что будет расширять мой кругозор, знакомить меня с историей нашей родины… Я, правда, уже несколько лет не был в Альгамбре, но, думаю, что мы обойдемся без гида.

— Наверное, ты будешь скучать! — Эмма ощутила новый порыв признательности. Нет, видно, она поторопилась обвинить его в неизбывной эгоистичности! А еще неприятнее сознавать, что качество это в немалой степени присуще ей самой.

— Скучать? — Луис широко улыбнулся. — Как можно? В твоем обществе?

Эмма прошла с ним коридором верхнего этажа. Задорно поприветствовав встретившихся им Марию и Терезу, Луис вдруг совсем по-мальчишески оседлал перила и съехал вниз.

— Смотри, голову себе сломаешь, проказник!

— Я ровно двадцать лет это делаю и столько же лет слышу твое предостережение, Мария!

Как это сочетается в нем? Страстные порывы плоти — и такое беззаботное школярство… Эмма глянула на Терезу, чтобы угадать, как относится та к проделке своего господина, но девушка выглядела глубоко опечаленной.

— У тебя все в порядке, Тереза?

Она слегка кивнула, но все в ее облике говорило, что на самом деле никакого порядка нет.

— Я думал, ты потерялась! — Луис обнял за плечи замешкавшуюся с Терезой Эмму, когда она вышла на террасу, где был накрыт стол для завтрака.

— Что с Терезой?

— С Терезой? — повторил он, разламывая хлеб. — Видишь ли, это ее первая работа, а девушка очень застенчива. Со временем она выйдет из своей скорлупы.

— Нет, у нее именно теперь что-то не так. Она очень огорчена и едва сдерживала себя, чтобы не разрыдаться.

Луис нахмурился, отпил глоток кофе и встал.

— Пойду выясню у Марии.

Эмма уже давно позавтракала и допивала вторую чашку кофе, а дон Рафаэль все еще не появлялся. Луис тоже не возвращался. И Эмма сама отправилась на поиски. На кухне она застала Марию, Луиса и Терезу, которая отчаянно вцепившись ему в рубашку, горестно рыдала. Мария кудахтала над ними как курица.

— Перестань плакать, Тереза! Сейчас приедет Энрике, он отвезет тебя. Будешь хозяйничать дома, пока мама не выздоровеет. Нам, конечно, будет тебя не хватать, но мы справимся. Место за тобой сохранится, Мария каждую неделю будет присылать тебе чек. — Говоря так, Луис непрестанно гладил девушку по плечу. Потом Мария стала оттаскивать Терезу от Луиса, а та все оглядывалась — на него, на Эмму.

— Вот, испачкала меня. — Луис показал большое влажное пятно у себя на рубашке.

— У нее неприятности дома?

— Ну да, мать ложится в больницу, некому остаться с маленькими, а она, дурочка, не решалась мне сказать. Неужели я выгляжу таким чудовищем? — Он недоумевающе покачал головой. — Спасибо тебе, chica! Тереза уже сегодня днем будет дома.

— Ты добрый, — прошептала Эмма, но Луис схватил ее за руку и сказал, что теперь им действительно пора поторопиться.

— А то мы и к полудню не доберемся до Гранады.

— Но ты же не позавтракал.

— Ничего страшного, я не голоден. И потом, Мария кое-что наготовила нам в дорогу.


Шофер Карлос вел «роллс-ройс» так уверенно, словно только вчера побывал в этих местах. И все же лучше бы их везла та «побочная машинка»! В «роллсе» есть что-то чудовищное — слишком велик и слишком роскошен.

— Ты довольна? — Луис дружелюбно улыбнулся, будто прося прощения, что нарушил ход ее мыслей.

— Мм… Я вспоминаю о том, что было на вилле. Ты очень благородно поступил с Терезой. Отпустил ее домой, обещал оплатить время ее отсутствия…

— А как же иначе?

Эмма пристально посмотрела на него. Казалось, он в высшей степени обескуражен тем, что она находит в его поступке что-то из ряда вон выходящее. Да, он особенный. Видно, форма поломалась после того, как его отлили.

— Надеюсь, с ее мамой все будет хорошо, — сказала Эмма, отворачиваясь к окну.

Они мчались по автостраде, и она любовалась красивыми деревеньками, где белоснежные домики лепились к подножиям гор или взбирались вереницами к вершинам. Так хотелось вобрать в себя все встречное. Вобрать — и сохранить навсегда.

— Если когда-нибудь я заработаю деньги на машину и сдам экзамен на право вождения, первым долгом я приеду сюда и обследую каждый пригорочек!

У Луиса глаза стали похожи на горячий шоколадный напиток.

— Так и будет, guapa! — прошептал он.

Что-то словно перевернулось у нее внутри. Когда же наконец он пожелает расстаться с ролью Хорошего Господина? Надо признаться, в данный момент иммунитет к чарам дона Кеведо у нее опасно невысок. Эмма ждала, когда он вытащит какую-нибудь из тех папок, каковых он понабрал с собой в дорогу десяток, но еще ни одна не была извлечена. Его предупредительность лишала ее присутствия духа.

Пока они проезжали город за городом, он рассказывал ей историю этих городов или связанные с ними забавные, анекдотические сюжеты. Казалось, это доставляет ему огромное удовольствие.

Как только проехали городок Лойя, Карлос резко свернул вправо, и «роллс» минуты три прыгал по ухабам узкой и пыльной дороги, пока не свернул на более чистую речную набережную.

— Вот здесь остановимся.

— Здорово! — Эмма почти на ходу выпрыгнула из машины, сбросила сандалии и вошла в воду. Бегущая вода была одним из тех чудес природы, перед которыми Эмма не могла устоять.

— Иди посмотри, что приготовила нам Мария! — позвал Луис. Он расстилал под деревом огромный плед, а Карлос доставал из багажника сумку-холодильник.

— Быть пикнику! — Эмма помогала вынимать из сумки содержимое и дивилась тому, сколько всего Мария умудрилась втиснуть в небольшую емкость. — Холодный суп. — Она отвинтила крышку у термоса и попробовала. — Сыр. Ветчина «Серано». Джем! — Тут ей пришлось отогнать сразу налетевших на сладкое ос.

Пока Луис разливал холодное вино в бокалы, Эмма с удовольствием обозревала место грядущего пиршества. А ведь, пожалуй, всего не съедим!

— Да, таких пикников в моей жизни еще не было! — возбужденно воскликнула она, когда Луис подал ей бокал и приблизил свой.

— А что же в нем особенного? — В его глазах промелькнуло удивление.

— Обычный пикник для меня — это сумка с яйцами, бутербродами, чипсами и шипучкой.

Через двадцать минут Эмма, довольная, уже навзничь лежала на траве.

— Как хорошо, — пробормотала она в полудреме. — Слушай, ты не будешь возражать, если я увезу от тебя Марию?

Ответа не последовало. Она открыла глаза и увидела склонившегося над ней Луиса. В глазах его сиял восторг. Она поняла, что уснула и он разглядывал ее спящую. Поняв, что приняла раскованную позу, Эмма поспешила встать.

— Хотелось бы на прощание поплескаться. Можно? — спросила она.

Возвратившись, Эмма увидела, что место пикника тщательно убрано.

— Это было замечательно…

— Рад, что тебе наш пикник доставил удовольствие. — Луис сердечно улыбнулся. — Сперва я думал заказать стол для ланча в Альгамбре. Тебе бы понравилось. Там есть один старый монастырь, его заложили Фердинанд и Изабелла после покорения Гранады. Замечательно красиво, но, к сожалению, очень уж многолюдно. Может быть, в другой раз…

Эмма вскинула голову. В другой? Что это значит? Но когда садились в машину, она поняла. Карлос шел чуть впереди них, чтобы успеть открыть дверцу, и речь предназначалась для его ушей. Надо отдать должное Луису — здорово играет, настоящий артист. И еще не дал ни единого сбоя.

— Меня почти усыпил этот пикник, — призналась она, как только они уселись в «роллс».

— Ну так отдохни! — Он подставил плечо, чтобы она положила голову. — Немного времени у тебя есть. Через полчаса будем на месте.

— Нет, не стоит, — сказала она, хотя сердце повелевало закрыть глаза и упасть ему на плечо. Ее и без того сильно расслабила его двухдневная «положительность». Телесное касание могло отнять у нее последнюю волю.


Еще немного — и они увидели холмы Гранады, а еще чуть погодя машина встала. Луис набросил на плечи песочного цвета льняной пиджак, положил в карман мобильный телефон и попрощался с Карлосом.

— Что он весь день будет делать? — спросила Эмма.

— Купит газету… Или найдет какой-нибудь бар с телевизором и посмотрит спортивную программу.

— Я бы на его месте вернулась к реке.

— Каждому свое. — Луис пожал плечами.

Он хотел взять ее под руку, но Эмма сделала вид, что она этого не замечает, и он засунул руки в карманы брюк. Они выбрали тропинку слева и пошли через пролесок к главному входу, в Пуэрта-де-лас-Гранадас.

— Ой-ой-ой! — засокрушалась она, увидев очереди за входными билетами.

— В следующий раз приезжай сюда зимой, — посоветовал с улыбкой Луис. — Особенно перед Рождеством здесь чудесно… А теперь скажи, как тебе больше нравится: бродить одной и наслаждаться видами или чтобы тебе все объясняли по ходу прогулки.

— Мне будет довольно и беглого пояснения, если тебе станет скучно сообщать подробности.

— Жаль, что я оставил дома зонт. А впрочем, можно прекрасно без него обойтись. — Луис сложил веером путеводитель для туристов и поднял над головой. — Итак, если сеньорите будет угодно посмотреть наверх. — И Эмма послушно глянула на волшебные ворота Пуэрта-де-Юстисия.

— Вон, видишь, там, над аркой огромная растопыренная рука? Пять пальцев символизируют пять заповедей ислама: молитва, пост, подаяние милостыни, паломничество и вера в единого Бога.

Вообще-то Эмма это знала, поскольку она все свободные часы листала свои путеводители, но ей не хотелось, чтобы Луис прерывал объяснения. Как замечательно, что о роскошном мавританском прошлом Испании повествует этот глубокий, мужественный голос.

— Я не могу дождаться, когда мы войдем во дворец. — Эмма открыла купленную в кассе карту и пыталась выбрать самый заманчивый маршрут.

— Увы, выбирать не приходится. Я уже заказал экскурсию на два часа дня. — Эмма нахмурилась. Луис знал, что она хочет увидеть всего как можно больше. А тут ей сообщают, что все уже было рассчитано наперед. — Полагаю, надо начать с Больших садов, — сказал он и пошел вперед. Эмма последовала за ним. Ей показалось, что плечи у него вздрагивают от скрытого смеха.

— Эй, что тебя так забавляет? — стала она допытываться, теребя его руку.

— Ты, девочка.

— Не называй меня так.

— Не будь ребенком — я и не стану так тебя называть.

— Тебе же известно, что я хочу побывать во дворце Насрида! — раздраженно выпалила Эмма.

Луис все это время стоял, небрежно опершись на колонну, и улыбался.

— Я ведь знал, что делал, когда выбирал такое время — два часа пополудни. У туристов это время обеда, одиночные посетители уже тоже проголодаются, и мы сравнительно спокойно сможем осмотреть залы.

— Объяснил бы мне сразу, — пристыженно потупясь, пробормотала Эмма.

— Тебе бесполезно что-либо объяснять, ты все равно будешь думать, что мною движет одно холодное благоразумие.

Эмма покраснела.

— Прости меня, ладно?

— Ты прощена! — Он широко улыбнулся, поцеловал ее в лоб и подал руку. — Мы вдоволь нагуляемся, вот увидишь! Сперва сады, потом дворец, а дальше на твой выбор — Альказаба либо дворец Карла V. Просто у нас не хватит времени осмотреть и то и другое.

Эмме было приятно идти с ним об руку. Но даже в сандалиях без каблуков, которые Эмма специально надела, она с трудом поспевала за его размашистым шагом.

— Вот это да! — воскликнула она, когда разглядела среди ветвей кипариса близкие уже сады. — Волшебная красота! — Она с благоговением смотрела на пруды, фонтаны, на геометрически безукоризненные арки и колонны, на сады, где были в изобилии представлены экзотические кустарники и цветы. — Если притащить сюда некую сонную тетерю, она, проснувшись, подумает, что умерла и взята на небо.

— Вариант исламской версии потустороннего мира. Рай в Коране описывается как тенистый сад с множеством ручьев, где отдыхают благословенные…

Время промелькнуло незаметно. Ей казалось, что она пробыла в садах какие-то минуты, а Луис уже торопил ее, не давая налюбоваться открывающимся с высот видом Гранады.

— Пора. А то не попадем во дворец к назначенному часу. — Он показал ей на часы. И правда, уже около двух! Они успели купить апельсинового сока и орехов, а дальше пришлось мчаться бегом.

— Еще много раз спасибо тебе, Луис, что ты меня сюда привез. Я никогда не забуду этого дня. — Эмма буквально повисла у него на руке и жадно вслушивалась в каждое его слово, пока они шли из гостевых покоев к залам для приемов, а оттуда в апартаменты султана и помещение его гарема.

— Странно… — Луис посмотрел с грустью вокруг. — Допустим, исламу в Испании предопределено было быть покоренным. Но как мои соотечественники могли дать этому месту превратиться в руины? Здесь была тюрьма, дом умалишенных… А Наполеон и вовсе готов был стереть Альгамбру с лица земли.

— Когда я смотрела путеводитель, то была уверена, что, увидев все воочию, испытаю разочарование. Думала, все это окажется чересчур экстравагантным, нарочитым. А ведь нет! Правда, нет? — Она обратила восторженный взгляд на Луиса.

— Да, здесь все находится в тщательно выверенной гармонии. Эстетически это совершенно. Измени на йоту положение одной какой-нибудь колонны или фрагмента лепнины — и равновесие сразу будет нарушено…

На прощание они еще побродили по Львиному двору в самом сердце гарема.

— Ну вот, здесь ты видела все. — Он показал ей на фонтан в середине патио. Что же следующее? Альказаба, дворец Карла V или обед?

Эмма всматривалась в выражение его лица. Похоже, он в таком же восторге от увиденного, как и она. Что же это — лишь простая вежливость?

— А если мы еще раз обойдем Альгамбру? Ты очень будешь против?

— Сочту за честь продолжить с вами путешествие по дворцу, моя госпожа.

Он произнес это с артистической иронией, но как красиво при этом он подал ей руку! Эмма тут же поймала на себе завистливые взгляды нескольких туристок. Женщин к нему так тянет, она весь день сегодня это замечает. И вот что странно: на него они глядят как на свою собственность, а на меня — как на похитительницу этой собственности.

Все же ему удалось увести ее из дворца в крепость Альказаба. Луис, скорее всего в шутку, предложил заглянуть во дворец Карла V за пятнадцать минут до закрытия, но Эмма чувствовала, что ячейки мозга, предназначенные для восприятия красоты, у нее перегружены.

— Культурная перегрузка, культурная перегрузка! — повторяла она как испорченный робот и наконец повалилась в изнеможении на газон.

— Молодежь не отличается избытком жизненных сил! — пробормотал Луис и достал телефон, чтобы связаться с шофером.

— А я уже соскучилась по Карлосу! — проговорила Эмма, когда они стояли в ожидании «роллс-ройса».

— Тебе его не хватало?

— Просто мне немного стыдно перед ним. Наверняка он ничего не съел.

— Ты в своем амплуа, guapa! — хохоча, проговорил Луис, посмотревший наконец на дело трезво.

— Мне и перед тобой стыдно. Я целый день получала наслаждение, а у тебя, наверно, болела от меня голова.

— Ни минуты не болела. Я благодарен тебе, что ты меня сюда вытащила. Я тоже целый день получал наслаждение.

— Тогда давай завтра сюда вернемся и осмотрим дворец Чарли V! — воскликнула Эмма.


Глава 9

<p>Глава 9</p>

Не успели оглянуться, как подошла пятница. Увеселительные прогулки, выезды верхом, долгие беседы с доном Рафаэлем — из всего этого составились шесть дней.

Эмма так обвыклась и с домом, и с его людьми, что с трудом могла поверить в приближающийся отъезд. Но, как бы то ни было, сегодня она проведет последний день в обществе Луиса и дона Рафаэля. А завтра на рассвете надо быть в аэропорту. Луис и Рамон возвратятся в Лондон, а ее путь лежит в Мадрид. Там она подыщет себе временную работу в отеле или ресторане и пробудет до сентября.

Соблюдая уговор, Луис вел себя по отношению к ней безупречно. После поцелуя под липами были только необходимые на публике знаки жениховской нежности. Но Эмма была убеждена, что он все более увлекается ею. Даже то, как он обнимал ее в присутствии дедушки, казалось слишком искренним, чтобы быть элементом камуфляжа. И вот однажды они сплелись в объятиях во сне.

Луис спал до пояса голый. Наверняка и трусы были надеты лишь по понятной причине. И вот он во сне обнял ее за талию, зацепился ногой за ее ногу, головой припал к ее плечу. По глубине и ритму его дыхания Эмма поняла, что на этот раз она проснулась первой.

Обычно вечерами каждый из них с почти религиозной покорностью откатывался на край постели. И теперь это пассивное лежание у него в объятиях причиняло ее телу немыслимое томление. Однако после пробуждения Луис не прикоснулся к ней, отделавшись шуткой, что он совершил вторжение в принадлежащее ей пространство.

— Наш последний день, guapa! — напомнил он ей с деланной небрежностью, лениво потягиваясь на другом, своем берегу постели.

— Как ты угадал, что я не сплю?

— Ты ведь похрапываешь во сне.

— Я? — В ней все перевернулось при виде его черных смеющихся глаз.

— Нет, конечно. Но во сне у тебя совсем другие поза и дыхание. А у меня не так? Ты не заметила?

— Да, у тебя тоже. — Она смотрела на него сквозь мокрые от слез ресницы. — Мне необходимо забыть тебя, Луис.

— Успокойся, Аманда. — Лицо его стало сразу тяжелым, он скинул одеяло и выскочил из постели. — Тебя позвали сюда с одной определенной целью.

Эмма вздрогнула, когда за ним плотно затворилась дверь ванной. Как она могла настолько потерять власть над своими чувствами и принять его заботливое внимание за чистую монету? Она томится по нему… И никто ведь не поверит, что в ее положении можно было обойтись без адюльтера… Как это он сказал? Тебя позвали сюда с одной определенной целью. Цель достигнута, приближается выплатной день. Он ни разу ей не солгал. И ничего ей не обещал.

Да, очень глупо было с ее стороны заговорить о своих чувствах. Она потрогала пальцами выпуклую кромку пикейного покрывала и нахмурилась. Он, возможно, подумал, что она домогается роскошной жизни. А ведь это не так. Конечно, вилла Кеведо — волшебное место. Но важны-то ей люди, а не их жилье… Мысли ее путались.

Между тем Луис вернулся и полез в гардероб. Вещь как вещь, дерево как дерево, и у краснодеревщика не такой уж отменный вкус. Наверное, простой провинциальный парень, кряжистый, под стать своему изделию…

— Если хочешь поездить верхом, то поспеши.

— Не стоит… В таком настроении…

Луис готов уже был вырваться за дверь, но замедлился, посмотрел на нее и кротко, сочувственно улыбнулся.

— Ты права. Кони чувствуют настроение наездников. — Он сел на кровать, взял ее руку и с шутливой величавостью поцеловал.

— Прошу пожаловать к лошадям, сеньорита. Вы самая способная ученица из всех, кого мне доводилось обучать галопу.

Эмма на секунду задумалась.

— А у вас кого было больше — учеников или учениц?

Он поднял руки, как бы признавая свое поражение.

— Вы первая ученица.

Они рассмеялись, и напряжение исчезло.

Верховая езда привела Эмму в приятное возбуждение. Жеребчик-трехлетка не был так хорошо воспитан, как Эстрелла, но отличался большей резвостью. Она стала понимать, почему Луис, находясь в Севилье, не хочет упускать ни одного дня для конной разминки. Она бы на его месте действовала в точности так же. Мили открытых пространств, овеянные чудными ароматами трав, под небом волшебной голубизны — есть ли на свете более сильные соблазны?

Спрыгнув с коня, Эмма подняла голову к небесам. О Господи, помоги мне забыть все это! Сколько уже лет она с такой искренностью не обращалась к Богу.


Дона Рафаэля на террасе они не застали, хотя было время завтрака. Луис сразу же поспешил к нему и вернулся встревоженный.

— Ему было плохо ночью, и теперь он неважно себя чувствует. Я вызвал врача, которого он не жалует, но это необходимо. День он проведет в постели, но к ужину выйдет — здесь он непреклонен. Он не может отказаться от последнего ужина с тобой.

— Бедный дон Рафаэль!

Эмма ела без всякого удовольствия, хотя завтрак был, как всегда, роскошный.

— Дедушка стар. Он хорошо, красиво жил. Но организм постепенно изнашивается, это неизбежно… — Луис утешал этими словами не столько Эмму, сколько самого себя. Приглядевшись, она увидела на его ресницах слезы. Он заметил, что она смотрит на него, резко отвернулся и тут же поспешил уйти.

Сдобные булки казались ей бетонными кирпичами, вкус кофе сделался противен. Она ушла с террасы и стала бесцельно бродить вокруг виллы. Луис нашел ее на берегу декоративного пруда.

— Прости, я ведь обещал покататься с тобой на лодке по реке… Но сейчас мне не до этого. И вообще мне придется побыть здесь. Может быть, это ложная тревога… Но я не могу иначе.

— Понимаю. — Эмма сжала его руку.

— Я подготовил себе надежного преемника в лондонском офисе. Он очень способный. Так что можно ослабить повода там, чтобы потуже натянуть их здесь. Знаю, это с моей стороны уже чересчур… — Он замешкался, а у Эммы подпрыгнуло сердце. Что же, что? — Для тебя очень неудобно будет побыть здесь еще какое-то время? Старик ведь обожает тебя. Ему покажется странным, что ты уезжаешь, а я остаюсь. — Луис продолжал еще что-то объяснять, будто и не понимая, в какое смятение приводят Эмму его слова.

О Господи, она только что начала смиряться с мыслью о том, что надо покинуть Севилью. Но ведь чем дольше она здесь пробудет, тем болезненнее будет для нее отъезд. Рыба взметнулась над водой — маленькое зеркальце над большим зеркалом. Она уже готова была бежать, скрыться…

Что ее ждет? Ей нельзя затягивать свое увлечение Луисом, она не хочет еще сильнее привязываться к дону Рафаэлю. И не хочет быть здесь, когда дон Рафаэль… Мысль не хотела облечься в словесную форму.

Эгоистичное животное! Думаю только о своих чувствах, а дон Рафаэль, возможно, умирает. И мое присутствие могло бы скрасить его последние дни. Она встала на ноги, полная решимости.

— Да, разумеется, я остаюсь. Мне только надо позвонить маме, дать ей знать. — И поспешила к дому, прежде чем Луис успел что-то сказать. Ей казалось, что он начнет разговор о деньгах, а у нее вырвется в ответ жестокое слово.

Они встретились за ланчем. Луис был очень предупредительным, утренняя мрачноватость как будто схлынула с него. Он сказал, что дедушке стало намного лучше, что старик уже порывался встать, но домашние и врач сумели его отговорить. Потом он так крепко стиснул руку Эммы, что ей сделалось больно.

— Так что же, уехать мне завтра или остаться?

— Ты должна… Тебе придется остаться. Я ведь уже сказал ему.

— Но я же не могу остаться навсегда. Когда-то ты ведь скажешь ему, что мы должны разлучиться.

— Нам нельзя разлучиться. Пока он жив — нельзя… Прости. Понимаешь, я ведь не предполагал, что он так к тебе привяжется. Мало ли здесь перебывало моих подружек! Он почти не обращал на них внимания.

Эмма вдруг почувствовала себя виноватой. Может быть, она не должна была стараться привязать к себе этого бедного старика?

— Но чем я могу помочь, Луис? Продлевать ему жизнь своими невеликими чарами?

Луис в недоумении поджал губы.

— Я люблю, когда ты шутишь, Аманда. Но сейчас не время для шуток.

— Конечно. Дала согласие вторгнуться в чужую жизнь ради собственной выгоды — чего же скулить, когда выходит не по-твоему?

Он энергично сжал руку в кулак и постепенно стал разжимать.

— Теперь ты говоришь разумно, guapa. Мы должны быть с тобой как одно целое, понимаешь? Тебе придется приезжать сюда на Рождество и на Пасху, как ни грустно в это время быть вдалеке от мамы и друзей.

— И если я вовремя не напишу, не позвоню, не поздравлю, мне это будет поставлено в вину? — Он кивнул. — Мне это уже действует на нервы, Луис.

— Компенсация будет, о какой ты и не мечтаешь. — Он смотрел на нее в упор в ожидании ответного презрительного взгляда. — Ты все равно отказываешься?

— Я, разумеется, все буду исполнять. Но не для тебя, Луис, и не ради твоих денег, а только ради дона Рафаэля. Исключительно ради него. Ты понял?

— Я знаю, что все будет так, как ты обещаешь…

Впервые за дни их знакомства Эмма прочла в его взгляде неуверенность. И впервые почувствовала себя хозяйкой положения. Тоже мне, утешение! Классический салат-оливье с куриным мясом показался невкусным. Она отодвинула тарелку на край стола.

— Если бы летом мне больше никогда не поломойничать по отелям! — воскликнула она вдруг с неистовством и горечью.

Луис не счел ниже своего достоинства принести извинение за то, что не будет подле нее весь этот день.


Эмма вышла во дворик с томом Диккенса. Вскоре «Тяжелые времена» были дочитаны. Ей стало вдруг значительно спокойнее. Успокоение горестным посреди своих горестей. Да, родись она в викторианскую эпоху в неимущей семье, жизнь ее сложилась бы куда хуже. Впрочем, горести приходят и на виллы. Как там дон Рафаэль? Надо сходить узнать.

— Уже сидит на кровати, читает газету, попросил стаканчик вина, — докладывала Мария, гладя с материнской нежностью руку Эммы. — Попомните мои слова, сеньорита Аманда: этот старый плут переживет и меня, и вас.

Эмма успокоилась, попросила кофе и проболтала с Марией до сумерек. Да, пора уже быть наготове. Она поцеловала домоправительницу в щеку. Спасибо Марии за ее доброту. Но не надо забывать еще кое о ком.

Вернувшись к себе, она первым делом пересмотрела гардероб. Вечером явлюсь опять в турецком платье. Пощеголяю в нем, пока есть где. На студенческой дискотеке оно будет совсем неуместно. Она представила себе, как вытянулись бы лица ее друзей, если бы она в этом платье вышла на тур вальса.

Из ванной повалил пар. Она побежала закрывать краны. Какой из кремов я еще не попробовала? Она взяла один из хрустальных графинчиков и понюхала. Вот то, что надо! Она капнула сперва самую малость, а потом наклонила графинчик как следует, и в воздухе разлился волшебный запах жасмина.

— Здорово! — воскликнула Эмма, погружаясь в ароматную пену.

Она вымылась, натерлась кремами, накрасилась. Высушенные феном волосы великолепно блестели. Закутавшись в купальный халат, она вернулась в комнату, где ждали на постели заранее приготовленные белье и одежда.

Да, вот уже и восемь. Скоро придет Луис. Прочь, халат! Белое кружевное белье, колготки… Лифчик? При этом фасоне платья и при такой форме груди лучше без него.

— А ты ведь еще гораздо красивее, чем я себе представлял, guapa! — донесся с балкона вкрадчивый голос. Это было как мгновенный ожог.

— Луис! — Она загородилась от него платьем. — Все-таки следует спрашивать, прежде чем войти.

— Я еще не причислен к лику святых. Хотя иногда и чувствую в себе что-то от подвижника или выполняющего обет безбрачия монаха. — Он мягко отодвинул платье и загляделся на маленькие соски.

Эмму буквально пронзил его хищный взгляд. Она понимала, что сейчас бессильна сопротивляться. Если он захочет, она не сможет устоять. По временам Эмма ненавидела его с такой силой, которую в себе не подозревала. Однако это не мешало ей с той же неожиданной для себя силой томиться по нему.

— Давай вместе будем тебя одевать. — Он был совсем близко, и жар его тела творил с ней нечто катастрофическое. — Твой девственный румянец вводит меня в соблазн, — продолжил он, набрасывая на нее платье.

Почему ему нравится меня мучить? Сколько у него было женщин? Что, в конце концов, мешает ему присовокупить к ним и ее? А вдруг я, с его точки зрения, какая-нибудь уродина?

Он рассмеялся, осторожно повернул ее лицом к огромному зеркалу на стене над туалетным столиком и воскликнул:

— Вот, смотри! Только слепой может не оценить это сокровище!

Она посмотрела на свое отражение. Невысока, светловолоса, бледна. И как во всем не похож на нее этот высокомерный южанин. Противоположные миры! Обнимавшие ее руки были смуглы, волосы — чернее некуда, и ростом он выше дюймов на восемь. Серьезно ли ее чувство? Нет ли здесь элементарного зоологического инстинкта, который она осудила в женщинах, глазевших на него в Альгамбре?

— Наверно, ты надеялся, что я тут хоть немного загорю, — с улыбкой проговорила она, отвлекая себя от обуревавших ее сомнений.

— Контраст всегда желателен. Все настоящее, свободное, великое замешано на контрасте! — И он с какой-то особенной нежностью провел ребром руки по тыльной стороне ее шеи.

— Зачем? — сердито отстраняясь, задала наболевший вопрос Эмма. — Ведь дальше все равно ничего не будет! Я ведь не кукла «Играй-Пока-Не-Наскучит». Я умею сильно чувствовать, ты это знаешь.

— Прости, guapa. Я поступаю во вред нам обоим. Зачем? Да просто чтобы доказать себе, что у меня все же стоическая закваска и я готов устоять перед любой красотой.

— Тогда я не кукла, а модель — для эксперимента.

— Очень тяжелого эксперимента, да, но ты несправедливо меня судишь. Ведь это после твоих строгих слов мне пришлось брать уроки воздержания.

— В таком случае поздравляю тебя с осуществленным недельным целибатом, — произнесла она саркастически, бессильная понять, содержат ли его слова хоть какую-то долю правды. — Ну, а на следующую неделю ты даешь зарок?

— Еще неделя? Кто знает… Пока я ставил недельный эксперимент. — В его сардонической ухмылке было столько самодовольства, что Эмме хотелось размазать эту ухмылку по его физиономии. Кажется, никто прежде так ее не злил. Неужели утром он действительно плакал? У такого камни должны быть вместо слез!

— Не гляди на меня так, chica. Ты не знаешь, в какие танталовы муки меня ввергала все эти дни! Были мгновения, когда я не чаял выжить!

— Ну прости меня, бешеную зверюгу, — пролепетала она, протягивая руку к шкатулке с украшениями. Теперь хотя бы ясно, почему он больше не целовал ее после того дня.

— Давай не вступать в пререкания. Хотя бы сегодня. — Он застегнул ей сзади жемчужное ожерелье. Прикосновение было наилегчайшее, но она чувствовала себя так, словно ее заклеймили. — А это как будто бы мой свадебный подарок, — сказал он вкладывая в пальцы обеих рук по серьге.

Она глянула с недоумением на эти две жемчужные грозди, а некоторое время спустя, открыв шкатулку, она обнаружила там еще одни серьги и колье.

— Черт возьми, ведь не подделка же это! — Она не удержалась и тут же примерила опаловые бусы.

— Это, конечно, совсем недорогая вещь, но я не знаю, что еще было бы так тебе к лицу. — Он наклонился и поцеловал ее. А у нее вдруг слезы побежали по щекам. — Странная ты! — Он в недоумении покачал головой. — Наверно, еще ни одна женщина в мире не плакала от подарка.

— Почему ты все время ставишь меня в неловкое положение? — рыдала Эмма. — Как ты не понимаешь, что нельзя быть такой свиньей!

Луис опять изобразил «сдаюсь» и ушел в ванную. За время его отсутствия она сумела взять себя в руки. Потом он стал облачаться в пошитую на заказ шелковую рубашку и угольно-серого цвета брюки, по ходу дела посматривая на Эмму несколько подозрительно и этим удивляя ее.

— Спасибо за жемчуга, Луис. Они чудо как хороши.

В конце концов, ему просто доставило удовольствие выбирать их для нее. Луис — это какая-то причудливая смесь разнородных начал. Она уже не претендует на то, чтобы понять его душу и характер. Он наклонился над ней, поочередно гладя то серьги, то мочки ее ушей.

— Хозяйка еще лучше, — прошептал он вкрадчиво. — Она отстранилась. Свежевымытый и наодеколоненный! Для ее нервов это уж слишком!


— Нас будет трое за столом. Так лучше для дедушки, — говорил он, сводя ее по лестнице вниз.

Дон Рафаэль уже ожидал их в столовой, попивая херес.

— Как вы себя чувствуете? — заботливо спросила она.

— Увидел тебя — и сразу стало лучше. — Он пожал ей руку, и, хотя пожатие было энергичным, а глаза его весело сверкали, в ее сердце вдруг закралось опасение. — Все неровно — днями хуже, днями лучше. — Он как бы ставил препону дальнейшим расспросам о его здоровье.

Угощение подали превосходное: вместо закуски — свежий охлажденный овощной суп, потом особым образом приправленная, замечательно вкусная рыба и наконец крем на жженом сахаре, особенно любимый доном Рафаэлем, хотя Эмма находила его приторным.

— А у меня одна кобылка, — обратился к ней дон Рафаэль, — уже старушка, вдруг принесла жеребеночка. Не хотите посмотреть, Аманда? Можно прямо сейчас и отправиться. — Он отодвинул тарелку и с трудом стал подниматься на ноги.

— Дедушка, не надо бы сегодня. Я ей покажу Негрито. Да и завтра будет день. Она же у нас еще погостит. — Луис попытался усадить дона Рафаэль, но старик в порыве возбуждения оттолкнул его.

— Я не совсем еще немощный. И если я сказал, что хочу прогуляться и зайти на конюшню, значит, пока мне это еще по силам. Дай мне только руку, а дальше я сам.

— Позволь мне хотя бы проводить вас.

Дон Рафаэль в раздражении посмотрел на внука и встал на ноги самостоятельно. Что-то молодое высветилось в этот момент в его облике, и Эмме показалось, что она видит перед собой двух Луисов.

— Если что, Аманда со мной. Оставь нас одних, — произнес он непререкаемым тоном. Луис не пошел с ними, но Эмма видела, чего стоило ему подчиниться.


Что бывает, когда почти неподвижным человеком овладевает непреодолимый порыв? Старость умеет одерживать такие победы, думала Эмма, подавая дону Рафаэлю руку и медленно выходя с ним из комнаты.

От охранников, попытавшихся сопровождать их во внутреннем дворике, старик отделался точно так же, как и от Луиса. Но не доходя до конюшни, дон Рафаэль опустился на скамью.

— Прости, что я так себя вел, Аманда. Конечно, Луис был прав. Но мне необходимо поговорить с тобой наедине. Мое время уходит, и я все равно не смогу сказать тебе всего, что мне хотелось бы сказать.

— Я уверена… — Эмма хотела сказать, что он еще проживет много лет, но поняла, что оскорбит его чувства фальшью.

Он понял ее и погладил ей руку.

— Я не боюсь смерти, дружок. Я многих пережил и многого достиг. Во всяком случае, я достиг поставленной мною цели. Главной моей тревогой был Луис, но теперь он у тебя в руках, и я спокоен.

Эмме сделалось не по себе. Какое они имеют право обманывать подобного человека? Конечно, они уже слишком далеко зашли, назад путь заказан. Но это всегда будет на их совести.

— Я вижу, что он обожает тебя. А когда я наблюдал вашу стычку с Кармелитой, то понял, что характер у тебя потверже моего. — Он умолк, переводя дыхание, потом продолжил: — Моя вина, что Луис чуть было не встал на ложный путь. Я не дал ему ни воспитания, ни настоящей любви. Горе меня раздавило. Я все время отстранял от себя этого мальчика, потому что он напоминал мне погибшего сына. Лишь время спустя я сумел его полюбить… Ты чудная девочка, Аманда. Твоя любовь победит его недостатки. У него хорошее сердце, но в то же время какой-то дух противоречия, вкус к запретному…

— Он очень вас любит, очень…

Господи, как это все ужасно! Какой, наверно, жалкий, пристыженный, виноватый, виновный у нее вид!

— Ну, на сегодня хватит. Я не хочу огорчать тебя подробностями… Вот только… — Он обнял ее за плечи, весь светясь в лучезарной улыбке. — Добро пожаловать в наш дом, Аманда. Благословляю тебя от всей души. — Она улыбнулась ему в ответ, но как же ей хотелось выплакать свое сердце в раскаянии! — Пойдем, дружок, глянем все же на эту позднюю мать.

Они не торопясь дошли до конюшни. Он отпер дверь и, посмеиваясь, поднял с пола фонарь и зажег его спичкой.

— Луиса это сильно раздражает. Мол, зачем это, когда есть электричество. Но старые средства всегда самые верные. Фонарь не вспугнет спящих животных.

Прошли в глубь конюшни, и теплый конский запах ударил Эмме в ноздри. Все было тихо. Только когда проходили мимо Гиерро, тот забил копытами и громко заржал, протестуя против непрошеного посещения. Его огромная вороная голова и пристальный взгляд жгучих глаз выглядели в сумерках почти жутко. Беспокойство в душе Эммы нарастало с каждой минутой.

— Чудесное животное, и нрав прекрасный! — бормотал дон Рафаэль, все же знаком приглашая Эмму обойти Гиерро стороной. — Негрито там, подальше. Мать его зовут Кара. Замечательная была кобылка, и приплод обещает унаследовать ту же стать. Я посижу тут и подержу для тебя свет.

Когда он садился на солому, лицо у него было совсем измученное, и Эмма спросила, все ли с ним в порядке. Он успокоил ее.


— Малыш, да какая же ты прелесть!

Темной масти жеребенок с любопытными широко расставленными глазами уже уверенно стоял на ногах. Эмма прошла чуть дальше, чтобы рассмотреть мать, и вдруг свет от фонарика исчез. Она бросилась назад.

— Дедушка!

Фонарь валялся на земле, и в его неверном свете едва была различима упавшая на грудь голова. Она ощупывала стену, ища рубильник, но ничего не находила. И не заметила, что искры от фонаря перекинулись на солому. В конюшне начинался пожар.

Надо спасать дона Рафаэля! Пламя уже лизало обшлага его брюк. Где же выключатель? Он должен быть возле входа. Но нет времени искать. Она стала гасить огонь руками. Нет, сперва надо вывести его.

Понадобились все ее силы, чтобы поднять дона Рафаэля и перетащить к дверям. Тело его было безжизненно, скорее всего усилия ее уже бесполезны, но вдруг… Подождав, пока у нее откроется второе дыхание, она потащила его в недоступное огню место, крича о помощи.

Она подождала, пока приблизился охранник, и решила попытаться освободить лошадей. Бедные Негрито и его мать! В том месте, где они были, барьер огня оказался непреодолимым. Нечеловеческим усилием Эмма вычеркнула из памяти их образ. Надо было спасти тех, кого еще можно спасти. Засовы снять нетрудно, и лошади сами убегут от огня.

Ближайшей к Эмме была Сомбра. Кобылка была перепугана больше всех других лошадей и бешено колотила копытами в дверь. Эмма сняла засов и стала отступать, давая проход лошади, но не была достаточно расторопна. Копыто Сомбры задело голову Эммы…

Может быть, дон Рафаэль и вправду меня переживет…


Глава 10

<p>Глава 10</p>

— Сотрясение мозга… Нарушения функций нет… Ожоги поверхностные… Отравление дымом незначительное. Возможно, есть небольшой отек легкого, с уверенностью можно будет определить только завтра. — Эмма слышала эти слова, но не улавливала их смысла.

— Эмма, ты меня слышишь?

Голос был знакомый, но он не мог принадлежать никому из близких людей. Тот, кто говорил, хотел вытолкнуть ее из черного провала забытья и втащить обратно в мир боли. Он прикасался к ней, теребил ее руки. Почему он не может оставить ее наедине с собой? Разве он не понимает, как ей необходим сейчас сон?

— Взгляни на меня, guapa! — Голос звучал настойчиво. Она пыталась отделаться от него, заглушить какой-то своей внутренней музыкой, но из этого ничего не выходило. — Эмма, очнись, открой глаза.

Эмма почувствовала, что начинает слушаться этого голоса. Когда она открыла глаза, перед ней зажглась огромной мощности вспышка и кто-то стал заносить над ее макушкой топор. Где-то в комнате плакали. Когда они успокоятся? В ушах стоял шум. Все это происходило довольно долго, пока она наконец не пришла в себя.

— Ей больно. Помогите, сделайте что-нибудь, черт бы вас всех побрал!

Голос повторял это вновь и вновь. Он входил в ярость, срывался на крик. Потом чьи-то руки делали что-то с ее руками, причиняя невыносимую боль. Когда же ее оставят в покое?

Голоса стали далекими, слова неразборчивыми. Зияющая чернота манила к себе. Эта чернота — ее спасительница, здесь ее не тронут…


— Слава Богу, ты стала поправляться, Эмма.

Эмма сидела в постели уже без капельницы и кислородной маски. Ужас предыдущих пяти дней был позади. Она слабо улыбалась, изучая измученное лицо со впалыми глазами, склонившееся к ней. Он был одет во все черное.

— Дон Рафаэль? — прошептала она.

— Сегодня мы с ним прощаемся. — Эмма посмотрела на огромный великолепный букет на столике. Но ей виделся не букет, а ласково улыбающийся старик. Она закрыла глаза, но не могла справиться со слезами, ручьями покатившимися из глаз. — Ты ведь знала, Эмма. — Он погладил ее по плечу, так как руки были в бинтах.

— Да, пожалуй. — Она сощурилась от белизны крахмального белья. — Но пока не услышала это от тебя, не хотела верить.

— Понимаю. — Ее боль словно отражалась в глазах Луиса. — Даже когда ожидаешь, такой удар все равно нестерпимо жесток.

Некоторое время он молчал, занятый своими мыслями. Ей хотелось поскорее понять, винит ли он ее в несчастье, случившемся в конюшне, но она не находила в себе решимости спросить об этом без обиняков. По тому, как он успокаивал, с какой нежностью гладил ее плечи, Эмма почувствовала: он ни в чем ее не винит. Он отключился вдруг от своих раздумий и попытался улыбнуться.

— Тебе повезло. Она только скользнула по тебе копытом. Шрам останется, но могло быть гораздо хуже. Прости меня. — Он поправил на ней одеяло. — Ты очень меня напугала, Эмма. Были моменты, когда я думал, что ты вознамерилась сопровождать дедушку…

С содроганиями вспоминала Эмма все, что было с ней в эти несколько дней.

— Было страшно больно. Весь череп как будто прошит раскаленными нитями. Притом я как будто все время видела себя со стороны. Как будто со мной это все происходит — и не со мной.

— И теперь еще болит?

— Ну, это уже пустяки… — Ей не хотелось, чтобы тревога о ней добавлялась к его горю, и она улыбнулась. — Меня здесь так накачивают обезболивающими, что я боюсь сделаться наркоманкой.

Приветливая молодая сестра влетела в комнату. Она напомнила Эмме, что надо менять бинты, а Луису, что время свидания истекает. Он встал, засунул руки в карманы.

— Да, мне пора. Многое надо приводить в порядок. Завтра я не смогу тебя навестить, Эмма. Понимаешь? — Она кивнула, и Луис поспешил к выходу. У дверей он остановился. — За всем, что тебе понадобится, обращайся к персоналу. Пожалуйста, не смущайся. Уход будет первоклассный, это я гарантирую.

— Это был сам Луис Кеведо? — спросила сестра, как только он вышел. — Ах, сеньорита, какой мужчина! — Она хихикнула и покраснела.

На следующий день ей сняли швы. Она смотрела на свой изуродованный лоб в зеркале и утешалась тем, что жизнь продолжается. Скорее бы пришел Луис. Интересно, сумеет он не показать виду, что заметил, какой я стала? Она отбросила зеркальце. Противная вещь эгоизм. Будто главное сегодня для него Эмма Блэкмур и ее физиономия!


В дверях показалась медсестра.

— Сеньорита, к вам посетитель!

О Господи! Эмма села в постели и постаралась собраться с мыслями. Бедный Луис. Сумеет ли она найти слова ему в утешение? Представляю себе, что творится у него в душе после похорон. Она повернулась к двери, и улыбка мгновенно спала с лица… Менее всего она ожидала, что визит вежливости ей нанесет данный персонаж.

— Привет, Аманда.

— Меня зовут Эмма.

— Эмма, Аманда, Луиза, Виктория… У него вас столько, что всех не упомнишь! Не знаю, право, отчего вы так удивлены моему приходу. Впрочем, делателей черной работы как правило мало любят. — На лице Рамона заиграла жестокая усмешка, когда он бросил ей на одеяло паспорт и обратный билет.

— Я еще не совсем выздоровела для путешествия.

— Отчего же? Луис утром беседовал с врачами. Швы сняты, пора освобождать место.

Эмма смотрела на Рамона в недоумении, отказываясь верить своим чувствам.

Рамон между тем ходил по палате, будто производя осмотр.

— Ванная комната. Телефон, телевизор. — Он перебрал пальцами кнопки. — Все каналы в наличии. Роскошно. А меня интересует, сколько стоит вся эта роскошь? Я уж не говорю про лечение, про все эти обследования. Поди, уже счет на тысячи. Не песеты, разумеется, а фунты стерлингов. Современная медицина, она… Страховка-то у вас с собой?

Эмма похолодела. Когда она собиралась в Испанию, то меньше всего думала о медицинской страховке.

— Он не может заставить меня платить за все это! — В ее тоне не было убежденности.

— Как знать? Он ведь какой, сеньор Кеведо? Сама благожелательность, пока вы идете у него на поводу. И совершенное чудовище, когда вы ему перечите. Вы разве не заметили этого?

— Я вам не верю, — произнесла Эмма убитым голосом. — Последнее, что он мне вчера сказал, это что меня здесь прекрасно будут лечить и чтобы я не стеснялась просить обо всем, что мне нужно.

Эти ее слова повергли Рамона в хохот.

— Уж не возомнили ли вы, что и вправду такая важная птица? Что он вам так сказал, я охотно верю. Он ведь не может уронить свой престиж в Севилье. Он никого не станет выкидывать из больничной постели. Даже убийцу любимого дедушки и любимого жеребца. Зачем ему репутация хулигана?

Нет, такого просто не может быть! Это какой-то дурной сон. Господи, пошли мне пробуждение! А если это правда? Значит, он солгал?

— Вы лжец! Гиерро не сгорел! — В панике той ночи она не переставала думать о том, что надо спасти любимого коня Луиса. И выпустила его одним из первых.

— Какая разница, сгорел он или разбился — все равно ведь его нет. Если вы хотите знать подробности, то он обезумел. Он перепрыгнул через стену сада и сломал обе передние ноги. Луис сам его пристрелил.

— О Господи! — Эмма ткнулась головой в подушку и закрыла глаза.

— Как Он вам не наскучит, ваш Господь? В ту ночь от Него что-то маловато было проку.

— Вы презренная жаба, вот вы кто!

Рамон передернул плечами.

— Я тут не для того, чтобы вступать в дамскую полемику. Вы собираетесь одеваться или вас отвезут в аэропорт в нижнем белье? — Он поставил поверх одеяла чемодан и не постеснялся сам его открыть. Там были все ее вещи, очень тщательно уложенные.

— Какая-то из горничных собрала это ночью по распоряжению дона Кеведо. Он был так добр, что все это сохранил. Я бы на его месте просто сжег.

Эмма была в совершенном отчаянии. Неужели Луис действительно решил так вот вышвырнуть ее из Испании? Тот самый Луис, что сидел на углу ее постели и со слезами в голосе повторял ее имя? Это не могло уместиться в сознании.

— Я должна ему позвонить. — Она сняла трубку телефона и с трудом смогла набрать номер.

— Дурно воспитанная, навязчивая девка, — ворчал Рамон. — Я сразу это сказал, как только вас увидел.

После второго гудка ответил женский голос.

— Вилла Кеведо?

— Мне надо переговорить с Луисом. С господином Кеведо. — Она добавила фамилию, вспомнив, что Луисом зовут еще одного из грумов.

— Могу я узнать, кто его спрашивает?

— Эмма.

— Подождите немного. — Прошла минута, показавшаяся часом. — Это сеньорита Эмма Блэкмур?

— Да.

— Сожалею, сеньорита, сеньор не желает говорить с вами. Он говорит, что все передал с сеньором Рамоном.

Совершенно подавленная, Эмма надела джинсы и какую-то большого размера блузу, данную ей Рамоном. Это правда. Луис ее ненавидит. Заботы, беспокойства — все это было для вида. Она упаковала в сумку все, что брала с собой в больницу.

— Что делать с этим? — спросила она, показывая Рамону обручальное кольцо, лежавшее в ящичке у постели.

Рамон подхватил его и стал вертеть возле ее носа.

— Вот, наглядитесь на прощание! Больше такого никогда в жизни не увидите. Разве что в музее. Купив билетик!

Он открыл запасную дверь ее палаты, выходившую прямо во дворик, и буквально вытолкнул ее. Эмма спросила, нельзя ли ей выразить благодарность персоналу.

— Все уже сделано.

— Но почему в эту дверь?

— Так быстрее. Я заказал такси, оно вон там. Вам очень хотелось бы тащиться через всю клинику, мисс Недотепа? — Он ждал, уперев руки в бока. Эмма сама понесла чемодан и сумку. Ну, должно быть, и зрелище представляла собой она, идущая со шрамом на лбу и тяжеленным багажом вслед за Рамоном. Но ее чувство оскорбленного достоинства могло вылиться только в слезы.

Вспоминая свой путь в Лондон, она припомнила по существу только одну подробность. Сидевший позади пассажир не мог выносить ее рыдания.

— Больная она, что ли? — говорил он бортпроводнице. — Я не могу около нее находиться. Переведите меня в салон первого класса.

Наверное, его просьбу удовлетворили.


Глава 11

<p>Глава 11</p>

Однажды Эмма вернулась из библиотеки и встретила у порога мать, возбужденно сообщившую, что ей пришло письмо. Она сразу же включила чайник, чтобы вскрыть конверт над паром.

— Он уже звонил раньше. Не знаю, как он узнал наш номер, но только я ему сказала, что, если он переступит порог этого дома, ему придется горько пожалеть.

Эмма смотрела в окно, стараясь не слушать причитаний матери. Она понимала ее досаду, но ведь нельзя же по двадцать раз на дню возвращаться к этой теме! Чего он еще хочет? Все равно ему не ответят на звонки и возвратят все письма.

— Мама, а может быть, он просто помешался после смерти дедушки?

— Вот и хорошо было бы! — Для миссис Блэкмур не существовало иных красок, кроме черной и белой. — Нет такого наказания на свете, которого бы он не заслужил. Я никогда не забуду того дня, когда ты от них вернулась. Будь у меня пистолет, убила бы его на месте!

— Пожалуйста, мама, не говори больше со мной про него. Прошу тебя!

— Хватит тебе возиться с этим чайником. Выпила бы лучше чаю. Не стоит он кипятка, который ты на него тратишь!

Эмма расклеила конверт, осторожно вынула письмо и пробежала его глазами. Текст в точности повторял все его прежние письма:

«Эмма,

я понимаю, почему ты ненавидишь меня. Прости меня за случившееся, но я не могу перенести, что мы расстались таким образом. По крайней мере, напиши мне о своем самочувствии, сообщи, позволишь ли устроить тебя на дополнительное лечение.

Почему ты не пишешь мне и не отвечаешь на мои звонки? Я мог бы исправиться, если бы ты дала мне возможность.

Луис»

Слишком поздно, Луис Кеведо! Она свернула бумагу, вложила в конверт и над его адресом написала: «Вернуть отправителю». Эмма пыталась понять, почему он так поступил с ней. Вышвырнул ее из Испании как какую-то преступницу. Разумеется, некоторое время спустя он спохватился и его замучила совесть. А тогда — единственно вероятно то, что она уже говорила матери: у него был приступ умопомешательства. Но все равно он ведет себя дурно. Написал бы как-то по-человечески, объяснил свой поступок. А то забрасывает меня этими казенными бумажками под копирку. Интересно, найдет он в себе мужество появиться тут самолично?


Эмма теперь целыми днями занималась в библиотеке. Как ни была она уязвлена сеньором Кеведо, но ежечасно слышать от матери оскорбления в его адрес было невыносимо. К тому же она опасалась его появления в их доме. И вот однажды в пятницу мать сообщила ей, что он заходил.

— Явился! Машина не как у всех, и разодет не как все. Но я не побоялась ему сказать, кто он такой на самом деле. — Глаза миссис Блэкмур сияли так победоносно, будто бы она боролась с самим владыкой преисподней и одолела его.

— А что он сказал? — Эмма опустилась на диван — у нее подкашивались ноги.

— Думаешь, дала я ему возможность произносить тут длинные речи? Неужели, говорю, вы настолько толстокожи и не можете взять в толк, что с вами больше не хотят иметь дела? Еще я сказала: пока дочь больна — больна по вашей милости! — она не занимается делами. А когда выздоровеет — первым нашим делом будет оформление судебного иска против вас.

— И что же он?

Губы миссис Блэкмур осуждающе сжались в тонкую черту.

— Что он, что он! Сразу за кошелек — сколько, мол, мне надо. Я бы подобных господ препровождала в тюрьму, а еще того лучше — к стенке. Они считают себя вправе уродовать человеческие жизни только потому, что у них есть чем откупиться. Хватит, Эмма, я уже теряю терпение! О тебе, кстати, я не слышала от него ни единого слова.

Внезапно Эмма почувствовала облегчение. Все кончено: его нелепые письма-отписки, названивания по телефону, ее страх при виде каждого мужчины, похожего на дона Луиса. Начинается новая жизнь. Или, вернее, возобновляется ее прежняя жизнь, достойная, труженическая. Она сумеет склеить то, что Луис Гарсиа Кеведо расколол на мелкие куски.

Она была в приподнятом настроении, будто очнулась от долгого сна с тяжелыми сновидениями. В ванной она смыла со своего тела всю накопившуюся боль, всю тяжесть, но, когда глянула на себя в зеркало, перед ней предстала постаревшая, измученная женщина. Как будто бы все живое пересохло в ней. При взгляде на потерявшие блеск глаза и волосы, на пожелтевшие щеки у нее мелькнула мысль: а ведь без Луиса я ничто. Но даже эта мысль не пробудила жизнь в поблекшем отражении.


— Эмма, задержитесь, пожалуйста. Вы стали хуже заниматься, пропускаете лекции, не выполняете заданий. — Да, этого следовало ожидать. Ее профессор был сама терпеливость, однако и он устал ждать, когда она наконец сдаст ему эссе о Кальдероне и выполненные контрольные задания. Но еще не поздно, она сумеет напрячься, заставит себя выпутаться из этих тенет инертности. — Фруктовая карамель, угощайтесь. — Профессор протянул ей целлофановый пакетик.

— Нет, благодарю вас, мистер Эдмондс.

— Я вот еще что хотел вам рассказать. Две недели назад я получил весьма щедрое пожертвование на оснащение нового лингвистического кабинета. — Он многозначительно посмотрел на нее.

— Что ж, это очень хорошо.

— Разумеется, я написал этому человеку, поблагодарил…

— У меня много всякого рода трудностей сейчас, но я возьмусь… Во всяком случае, эссе я принесу в конце недели. А еще через неделю — разбор текстов Томаса Гарди. — Эмма спешила, потому что подруга Кейт ожидала ее в кофейном баре.

— О пожертвовании я заговорил недаром. Этот господин позвонил мне некоторое время спустя. Вежливый, но уж очень, на мой взгляд, дотошный. Так вот, он расспрашивал меня о вас. Возвратилась ли мисс Блэкмур к занятиям? Как выглядит? Потом еще про шрам на лбу… Что это у вас, кстати?

У Эммы потемнело в глазах.

— Ничего страшного, так небольшая травма… Так что вы сказали… Луису Кеведо?

— Да, это был он. — Мистер Эдмондс пришел в замешательство. — Во всяком случае, я не сообщил ему ничего такого, что он не мог бы выяснить по другим каналам.

Эмма слабо улыбнулась профессору и встала, чтобы наконец уйти. Если он будет и дальше расспрашивать, я скажу, что меня сбила машина сеньора Кеведо.

— Видите ли, моя девочка… — Мистер Эдмондс прошелся по кабинету. — Он прислал мне письмо для вас, я обещал передать. По-моему, что-то официальное. А впрочем, не знаю.

На поданном ей конверте твердым знакомым почерком было написано ее имя.

— Я исправлюсь, честное слово! — заверила Эмма своего наставника.

Тщетно подождав, что Эмма распечатает конверт, он покинул ее, сказав, где она сможет его разыскать, когда принесет выполненные работы. Она наконец смогла вскрыть письмо.

«Дорогая Эмма, мне очень хотелось бы знать о результатах твоих заключительных экзаменов…»

— Очень его это беспокоит, — прошипела она сквозь сомкнутые зубы.

«Твоя мама сказала мне, что ты не желаешь больше меня видеть. Что ж, я уважаю твои чувства.

Я чрезвычайно рад, что ты возвратилась к занятиям. Твой педагог очень высокого о тебе мнения и ожидает наилучших результатов от твоих экзаменов.

Я не перестаю о тебе думать, Эмма.

Ты обязана взять деньги на лечение, так как увечье ты получила, находясь в моем доме. Миссис Блэкмур ведь сказала мне, что потребует с меня денег по суду.

Это мое последнее письмо к тебе, guapa. Впрочем, если ты вдруг захочешь мне написать, буду рад и тут же отвечу. Приложенная к этому чековая книжка откроет тебе доступ к моему лондонскому счету.

Не торопись разорвать это. Прошу тебя, дочитай до конца. Ты вправе относиться ко мне как угодно. Но мне очень бы хотелось, чтобы ты свободно пользовалась моим вкладом, дабы не отвлекаться на посторонние хлопоты во время подготовки к экзаменам.

От души желаю тебе счастья.

Всегда помнящий тебя

Луис».

Эмма надорвала чековую книжку и выбросила ее в окно. Да, совесть, видно, совсем его замучила. Что ж, эти муки заслуженные. Но только она никогда не будет строить на них свое благополучие. Пусть не рассчитывает на это.

Всегда помнящий… Да, это взаимно. И ей никогда не избавиться от воспоминаний о тех днях в Андалусии. Конечно, иногда они будут тускнеть в наплыве иных впечатлений, но всякий раз им суждено возвращаться с обновленной ясностью, как только ей случится посмотреть на себя в зеркало.

Почему он не может отойти в сторонку? Почему старается неотступно следить издали за каждым ее шагом? Она может лишь догадываться о причинах. Боится, что она возбудит против него дело? Может быть, он проконсультировался у адвоката и узнал, что его позиция проигрышная? Он может винить ее в смерти дона Рафаэля и гибели Гиерро, но испанский кодекс чести предписывает ему оплатить ее лечение. Эмма улыбнулась. Она его безнадежный долг. Луис ведь человек деловой, он ненавидит безнадежные долги. Все здесь ясно, как белый день.

Ободренная этой мыслью, Эмма спрятала письмо в сумку и пошла проверить, не ждет ли ее до сих пор Кейт.


Октябрь выдался холодный, но солнечный. Багряно-бронзовая листва в университетском дворике так и горела под ярким солнцем. Эмма заметила, как красиво озарены светлые стены факультета испанистики. Последний праздник цвета и света в уходящем году.

Она почувствовала себя чем-то вроде Мэри Поппинс: вся тяжесть, гнувшая ее к земле после возвращения домой, вдруг испарилась, и ей казалось, что по своему внутреннему приказу она сумеет подняться над миром и полететь. Судя по его последнему письму, Луис предоставлял ей свободу. Себя он также освободил и от денежного, и от нравственного долга, открыв ей доступ к своим сбережениям. Но главное то, что он обещал уйти с дороги. Он перерезал последнюю связывающую их нить, когда наконец отрекся от алчного желания постоянно держать ее у себя в плену.

Да, теперь она кошка, гуляющая сама по себе. А еще — растение, только что отошедшее от пережитой суровой зимы. Со стороны оно кажется мертвым, но соки в нем двинулись. Еще чуть-чуть — и оно все покроется зеленью молодых побегов.

Как же она была смешна — убеждала себя, что она ничто без Луиса Кеведо! У нее был временный застой, вот и все…

На одном из табуретов у стойки бара стояли туфельки Кейт. Подруга заняла для нее место.

— Надо же! Не успела я оглянуться, а ее величество тут как тут. Вот, я тебе уже кофеек накрыла блюдечком, чтобы не остыл. Еще чуть-чуть — и я бы умяла твой пирожок.

Что-то Кейт уж очень благодушествует. Это ведь самая вредная девчонка во всем северном полушарии. Кофе был едва теплый.

— Тебе любопытно что-нибудь узнать, Кейт?

— Нет, мне, знаешь, как-то безразлично.

— Тебе безразлична судьба лучшей подруги?

— Годам к сорока ты станешь вздорной бабой, Эмма Блэкмур.

— Спасибо за прямоту. За пирожок я с тобой не расплачиваюсь: ты оставила мой жакет в автобусе.

— Его же потом возвратили… Слушай, Эмма. Ты что, не поладила с тем испанцем?

— Почему ты так думаешь?

— Быстро ты вернулась в Англию.

— Видишь ли, Кейт, на меня там что-то нашло. Я все деньги, которые от него получила, стала тратить на выпивку и «колеса». А Кеведо семья старинная, можно даже сказать — рыцарская семья. Понятно, какое обо мне у них сложилось мнение…

— Погляди, за тем столиком Брэд. Ты знаешь, что он к тебе неравнодушен? Ладно, я пойду. В другой раз покупай пирожок на свои!


— Эй, дама со шрамом, ты в порядке?

Эмма вошла в бар после изнурительнейшего часа, какой только был в ее жизни, и с благодарностью приняла пиво, заказанное для нее Брэдом.

— Как теннисный мячик на уимблдонском корте.

— Бедняжка Эм! Ну так отдохни же в объятиях друга. — Он обнял ее, притянул к себе.

Закрыв глаза, Эмма позволила ему шлепнуть себя по заднему месту, как ребенка. Брэд был из породы праздных молодых людей, всегда сидящих на чьей-нибудь шее, и к тому же законченный мужской шовинист. Но за последние полгода она привязалась к нему, как к брату.

— Как прошло собеседование, Брэд? — спросила Кейт. — С кем ты говорил?

— С сеньором из отдела рекламы компании «Герреро», они производят шерри в Хересе-де-ла-Фронтера. Я подумал, что у меня есть неплохой шанс благодаря познаниям, полученным в Севилье. Но люди, которые беседуют с кандидатами, форменные гестаповцы…

Брэд отпустил ее и вернулся к своей пинте пива. Эмма тоже села за столик, все еще ощущая приятное тепло его рук. Он настаивал на том, чтобы она взялась писать о виноделии в Испании, но она отказывалась именно потому, что благодаря Луису хорошо разбиралась в этом деле. А может быть, попытаться? Не все ли теперь равно?

— Да, тяжелые времена нам обеспечены. — Брэд прикончил свое пиво и вытер пену с губ. — Они не собираются брать тех, у кого проблемы с деньгами.

— В штат, — подтвердила Кейт, — предпочитают брать тех, кто уже прочно стоит на ногах. Или людей с исключительно твердым характером, которые сумеют в любой ситуации постоять за компанию…

— Ну, я в этом могу зайти так далеко, что они меня уволят за строптивость.

— Да, Эм такая. — Брэд засмеялся. — Пока молчит, она медвежонок Бимбо, но уж скажет так скажет! Я добуду тебе работу!

Эмма улыбнулась.

— Ладно, только припаси еще пива. Я предчувствую такое собеседование, что без выпивки не обойтись. — А сама подумала о синем шелковом костюме, в котором она переступала порог виллы Кеведо. Он сослужит ей службу.


Глава 12

<p>Глава 12</p>

Эмма ослабила пристежной ремень, тепло улыбнулась стюарду, предложившему ей аперитив, и почувствовала себя на верху блаженства. Пока шли выпускные экзамены и торжества по поводу получения дипломов, ей некогда было вздохнуть. Работа после всего этого казалась ей легким делом.

Ура, она добилась своего! Ее направляют в Испанию с предоставлением основательного кредита. А работа такова, что, имей она деньги, сама была бы готова за нее заплатить. Жаль, конечно, бросать маму на столь долгий срок. Но, решила Эмма, буду часто писать, звонить, а летом пришлю ей приглашение.

Положим, лечу я не первым классом, как пообещал мне представитель «Герреро», но ведь у меня еще все впереди.

Подождите, моя мама еще будет распивать шампанское со всеми этими магнатами!

Тут Эмма усмехнулась. Мама за всю свою жизнь, до выпускного банкета ее дочери ни разу не попробовала шампанского, а когда на этом банкете выпила немного, то чуть не свалилась под стол. Так что этот прогноз отпадает, надо выдумать что-нибудь другое.

Выпив шампанское, она окинула глазами салон. Ей показалось, что сидящий через проход мужчина смотрит на нее с подозрением. Надо перестать улыбаться. Наверное, этот тип решил, что я сбежала из сумасшедшего дома.

Она поджала губы, решив казаться серьезной. Удавалось ей это плохо. В ней кипел восторг, как в ребенке по дороге в Диснейленд. Ведь ей сказочно повезло! Почти все сокурсники бегают в поисках работы. Кейт рада, что нашла место в захудалом магазинчике. А ее вон куда взяли. Брэд считает, что это костюм помог.

— Еще бокал, мисс? — Стюард показал на поднос с бутылкой, но Эмма решительно отказалась. Не хватало только повторения прошлого скандала. И снова она улыбнулась. Интересно, какие мысли были в голове у Луиса, когда ее рвало в туалете? Чудо еще, что он не переиграл все и тут же не отправил ее назад первым же рейсом.

Тут Эмма посерьезнела. Ни в коем случае она не должна давать ему о себе знать, пока не утвердится в «Герреро». Конечно, производство хереса — это достаточно замкнутый мир. Несомненно, им когда-нибудь придется столкнуться. Что станет делать Луис, когда узнает, что она сотрудничает с его главным конкурентом?

Она смотрела на облака за окном. Почему она до сих пор не постаралась трезво оценить ситуацию? Будет ли он терпеть ее присутствие в Хересе? Или при первом удобном случае употребит свои познания, чтобы выставить ее дурой, и свое влияние, чтобы выгнать ее вон?

Впрочем, раскаиваться — поздно. Она уже выбрала свой путь. Все, что ей теперь остается, — это быть прилежной исполнительницей, усердно работать и глубоко вникать в суть процесса. Конечно, она никогда не будет на равных с Луисом — он с юных лет на этом поприще, — но не сдастся без борьбы.

Вкусный обед помог Эмме отогнать дурные мысли, ее настроение опять сделалось превосходным. Когда стюардесса стала предлагать пассажирам разную косметику и парфюмерию, она разжилась флакончиком «Diorissimo». Некому теперь делать ей подарки. Но так даже и лучше. В конечном счете, она сама достигла всего. Если был у нее помощник, то только мама. Теперь пора возвращать долг, стараться облегчить ей жизнь.

Приземление прошло спокойно, багаж был получен в целости и сохранности. Оставалось только погрузить все на тележку и войти в знакомый зал ожидания аэропорта. Настроение у нее испортилось, когда она стала вспоминать, как неуклюже она выглядела тут в тот раз… Но она не дала этим воспоминаниям взять над собой верх и решительно подтолкнула тележку к выходу.

От толпы отделился невысокий пожилой человек, явно направляясь к ней. Эмма поспешила притормозить тележку, но не успела — тележка сильно толкнула этого человека и сбила с ног.

— Ах, простите, ради Бога! Я не сразу вас увидела. — Она помогла ему встать на ноги. Слава Всевышнему, он, кажется, не так уж стар, лет пятидесяти, вряд ли больше. Просто он совершенно лысый, потому и выглядит старше своих лет. — Все в порядке, сеньор? Могу я чем-нибудь помочь?

Он ощупывал ногу, убеждаясь, что перелома нет. Потом стал отряхивать свой костюм, очень, как она успела заметить, добротный. Ее взгляд скользил по его дорогим туфлям, чистейшей рубашке. У него был весьма ухоженный вид, и выглядел он важной персоной. Не то что особа, не умеющая справиться с тележкой и сбившая его с ног. Она озиралась по сторонам — не обратил ли уже кто-то внимания на происшествие? Но никому не было до них дела.

— Не вы ли сеньорита Блэкмур? — Бедные испанцы, бедная Севилья! Снова вас почтила своим присутствием эта полоумная англичанка! Он почувствовал ее смущение. — Ничего, поделом мне, впредь буду расторопнее. — Она машинально пожала его руку. Она была горячей, сухой и крепкой. — Будем знакомы. Я Антонио Хименес, директор по маркетингу в компании «Герреро». Добро пожаловать в Испанию!

Лицо у Эммы огнем горело. Надо же! Один из главных людей у Герреро. Может быть, удача решила лишний раз улыбнуться ей?

— Не беспокойтесь, сеньорита Блэкмур, я почти не ушибся. Мне казалось, вы меня видите, потому что как будто смотрели на меня. Но человек предполагает… Пора бы мне уже усвоить это на пятьдесят четвертом году жизни. Однако — в путь! Машина нас дожидается.

После зала, где ветерок от кондиционера приятно холодил тело, зной Севильи показался нестерпимым. Конечно, и в Англии в июле бывает жара. Но солнце над Лондоном — кроткая овечка в сравнении с яростным андалусийским солнцем.

Белый «мерседес» был припаркован в тени. Шофер читал газету, но поспешил свернуть ее, как только заметил их приближение. Эмма с благодарностью приняла прохладу салона.

— Буду вашим консультантом все время испытательного периода, — сказал сеньор Хименес, как только машина тронулась. — Я сам предложил на брифинге, чтобы вы немного освоились, прежде чем приступить к работе.

— Спасибо за вашу доброту, — прошептала Эмма. Хорошо, конечно, что он хочет облегчить ей жизнь, но кто теперь поможет ей справиться с нахлынувшим смущением?

— Нам нравится проявлять заботу о наших служащих, особенно если они прибывают сюда издалека, как вы. Уверен, что вам о многом захочется меня расспросить. Я к вашим услугам.

Дорога из Севильи в Херес показалась ей недолгой. Нервы ее успокоились, когда она поняла, что сердечность дона Хименеса не была маской вежливости. Он действительно старался сделать все, чтобы она устроилась как следует — показывал ей интересные места, рекомендовал, где лучше всего завтракать и обедать. Такое внимание даже слегка угнетало, но потом она подумала: ведь это замечательно, когда у людей, связанных интересами службы, устанавливаются дружеские отношения. Разве Кеведо послал бы своего директора в аэропорт встречать новую сотрудницу? А если бы какой-то чудак вызвался сам, Луис, пожалуй, сразу бы его уволил за недопустимую трату драгоценного времени.

«Мерседес» остановился перед скромным трехэтажным зданием.

— Компания «Герреро», — торжественно объявил Хименес.

Эмма с трудом скрыла разочарование. В Хименесе было столько старомодного обаяния, что и место будущей службы уже представлялось ей чем-то значительным и необычным. Никогда не надо строить радужных предположений. Слушая инструкции дона Хименеса о том, куда ей надо явиться в понедельник для доклада, Эмма все косилась на соседнее здание. Оно ей нравилось куда больше: массивные каменные стены, тяжеловесные двери — вот это настоящая bodega!

— Вы будете жить по ту сторону парка. — Он показал ей направление. — Всего несколько минут ходьбы. И храни вас Господь в Хересе!

Все разочарования Эммы как рукой сняло. Вот неожиданный подарок! Каждый день она будет ходить на службу через парк с его зеленым массивом деревьев и кустарников. Она приходила во все большее возбуждение. А каким окажется ее новый дом?

— На машине, конечно, приходится объезжать парк. — Антонио Хименес пожал плечами — видимо, южанам свойственна эта привычка. — Ну вот, заброшу вас домой, а потом мне пора работать.

— Я вам так благодарна… — Он не дал ей договорить, решительно взмахнув рукой.

Кружной путь привел их к современному четырехэтажному корпусу. Здание было тоже обыкновенным, как и «резиденция» компании, но Эмму очень обрадовало, что балконы всех квартир выходят в сторону парка. Прекрасно! Вот она пьет кофе и смотрит в окно, наслаждаясь открывающимся видом.

— Чудесно! — воскликнула она, складывая ладони будто для аплодисментов.

Дона Хименеса заразила ее веселость, он тоже все время улыбался.

— Наверно, никогда еще не жили одна?

Эмма кивнула. Да, это хорошо! Все делать по своему усмотрению, никаких споров о телефоне и ванной. Никто не утащит твое любимое блюдо и не подкинет тебе свою тарелку для мытья. Дивно!

— Ничего, что верхний этаж? — спрашивал сеньор Хименес, пока шофер переносил багаж.

— Ну что вы! Оттуда самый лучший вид.

— Видите ли, лифта тут нет.

— Я люблю подниматься пешком.

Сеньор Хименес напомнил, что ключ от квартиры был ей прислан. Она достала ключ из кошелька. Хуан, так звали шофера, понес наверх ее багаж, а сеньор Хименес дал свою визитную карточку, где были указаны не только служебные координаты, но и домашние.

— Если что, звоните в любое время.

Эмме в порыве благодарности захотелось его поцеловать, но она только крепко пожала ему руку.

Войдя в квартиру, Эмма сразу распахнула балконную дверь, подняла деревянные жалюзи и вышла на балкон. Вид не обманул ее ожиданий, она может завтракать и ужинать на балконе, любуясь цветами, зеленью, игрой детей на лужайках и у пруда.

Сами апартаменты тоже ее удовлетворили. Спальня была одна, но софа в гостиной вполне пригодна в качестве кровати, так что можно приглашать и гостей с ночевкой. Кухня и ванная небольшие, но удобные и хорошо оборудованные. И все это ценой какого-то мизерного вычета из жалованья!

Потом мысли Эммы сосредоточились на ее новом жилище. Его надо украсить, сделать его более индивидуальным. Купить другие репродукции на стены и покрывало для софы, обзавестись настольной лампой, еще одной полкой в ванной. Да, и непременно вынести на балкон горшки с геранью, очень уж душиста она здесь, в Андалусии.


Выходные дни пролетели быстро. Пора приступать к делам. Синий костюм ей еще послужит. Она купила кое-что из одежды, но уверенно могла себя чувствовать только в нем. А уверенность в себе ей ох как нужна!

Неторопливая прогулка по парку сняла нервное напряжение. Эмма постояла над прудом, чтобы вода и тень деревьев добавили свое благотворное влияние. Когда она переходила дорогу перед офисом «Герреро», в ней была готовность принять все, что хранит про запас начавшийся день.

В приемной секретарь доложил по телефону сеньору Хименесу о ее приходе. В дальней комнате сразу же открылась дверь, и директор вышел ей навстречу.

— Сейчас покажу вашу комнату. Она прямо у меня перед носом. Будете лодырничать — я все увижу.

Комнатка была чуть просторней гардеробной в ее лондонской квартире, но Эмме понравилось большое окно, дающее хорошее естественное освещение. Она наклеит здесь афиши, принесет комнатные растения — будет превосходно. Хименес попросил ее расположиться на своем месте и сам сел напротив.

— Я уже вам сказал, что буду наставлять вас в течение всего испытательного периода, — начал он. — Вы получите представление о структуре компании, я буду отвечать на ваши вопросы, позволю присутствовать на всякого рода брифингах, познакомлю с людьми. Это последнее — самое важное. Собственно, поэтому вы для начала и назначены ко мне: я уроженец Хереса и знаю здесь всех.

— Уже предвкушаю интересные и полезные встречи…

Разумеется, он хорошо знает Луиса Кеведо. Ей очень хотелось спросить о нем, но она удержалась. Вряд ли людям из «Герреро» понравится ее знакомство с главным конкурентом их фирмы.

— Итак, сейчас я вас проведу по отделам и всем представлю. Это ненадолго. Большинства нет на месте. — Говоря об этом, он сдвинул брови, видимо досадуя на отсутствующих, но потом обратился к Эмме с прежней открытой улыбкой: — А еще я постепенно подберу полезную для вас информацию: старые отчеты, другие документы, публикации, ну и все в таком роде.

Перспектива получить такую гору бумаг несколько испугала Эмму. Да ей за месяц всего этого не прочесть! Но, с другой стороны, информация — это сила. Как раз то, что ей необходимо.

— Вы бросаете мне спасательный круг! — пошутила она.

— Хорошая формулировка, — улыбнулся сеньор Хименес. Хотя он улыбался, Эмма почувствовала за его словами некий подтекст.

Это чувство исчезло, когда он повел ее по зданию. Имена и лица наплывали одно на другое, ей уже больно было улыбаться, но все казались чрезвычайно приветливыми. Расслабленная, ленивая обстановка в других отделах явно контрастировала с той деловитой собранностью, которая чувствовалась во всем стиле работы Хименеса.

Он вел себя как хозяин. Когда в столовой она похвалила паэллу, он так горделиво поднял голову, будто это было блюдо его приготовления.

— Нам поставляют продукты. Наша компания одна из немногих, где прежде всего думают о здоровье сотрудников.

Забота о здоровье — дело, конечно, важное и весьма благородное. Но как вообще сложатся у меня тут дела, подумала Эмма. Пока все идет хорошо, а что потом…

— Мне кажется, место у вас надежное, — сказал Хименес, читая ее мысли — Ведь у вас хороший контракт, да?

Эмма кивнула, но в мыслях ее объявился Брэд и его замечание, что она напрасно подписала контракт, не ознакомившись с условиями службы на месте. Однако Эмма стремилась к этой работе и боялась, что в «Герреро» могут воспользоваться отсутствием ее подписи. В конце концов, даже если работа тут обернется адом, полгода она продержится. Причиной их с Брэдом спора был пункт контракта, гласящий: если она пожелает уволиться до окончания испытательного срока, с нее будет взыскана сумма полугодового жалованья.

— Уверен, они тебя на этом поймают, — говорил Брэд. — Вдруг шеф не будет тебе давать прохода или место окажется какой-нибудь дырой? А уйти нельзя!

— Уверена, что ничего подобного не произойдет. — Эмма видела насмешливое выражение на лице Брэда: он понимал, что она старается убедить и себя. — Понятно, что они оберегают свою фирму от случайностей, от текучки кадров. Им же нужна уверенность, что я не удеру в первый же месяц. Все-таки это им недешево обойдется — привезти меня из Англии, знакомить с делом, натаскивать.

В том споре никто из них так и не одержал верх, оба уговорились больше не возвращаться к этому вопросу.

Похоже, спор оказался чисто академическим. Она уверена теперь, что и с Хименесом, и с теми людьми, которых уже видела в фирме, ей ничего не стоит поладить. Но все же, допустим, случится такое: ее увольняют принудительно и при этом штрафуют. Возможно ли это? Вот если бы она поговорила с кем-то из отдела по связям с общественностью, ее бы вразумили.

— Я что-то никого не могу припомнить из группы по связям с общественностью, — мягко сказала она сеньору Хименесу.

— У нас ее просто не существует, — услышала она в ответ. — Дело в том, что этим лично занимался сам Паскуаль Герреро — и отношениями с общественностью, и социальными вопросами, а теперь рассчитываем на вас. Впрочем, вы ведь любите трудноразрешимые проблемы, не так ли? Я понял это по вашей анкете.

Господи, она-то думала, что этих анкет никто не читает, что они просто подшиваются к личному делу и уже никогда не выходят на свет Божий!..

— Я действительно не боюсь проблем, — сказала она, горделиво вскинув голову. Да, это придется доказывать делом. Не все будет идти как по накатанному. Но как бы там ни было, она хочет быть — и будет! — на высоте в своей работе.


Глава 13

<p>Глава 13</p>

— Эмма, в половине одиннадцатого совещание директоров! — Хименес положил на ее стол повестку дня, но не стал задерживаться у нее для дружеской беседы, как бывало обычно. — Думаю, вы почерпнете там много важного для себя.

Эмма улыбнулась ему вслед. Она очень привязалась к этому человеку. Но все-таки поскорее бы уж кончился месяц ее испытательного срока. Ей, конечно, стыдно было признаваться себе в таких чувствах.

Но привычка Хименеса опекать ее даже за обедом и задерживать после окончания рабочего дня уже начинала тяготить. Конечно, хорошо, что он так серьезно ее наставляет, но это мешало ей поближе сойтись с остальными сотрудниками.

Потом ей предстоит две недели стажироваться в финансовом отделе, а затем в других — во всех поочередно. Так хочется посмотреть новых людей. Но не будут ли они ее чураться по той причине, что она слишком сблизилась с одним из боссов? А с другой стороны, ну как обидеть его отказом? Он ведь ждет не дождется очередного обеда, чтобы посидеть рядом с ней. Судя по всему, Эмма напоминает ему дочь. Та с мужем и детьми перебралась в Мадрид, и Хименес страшно по ней тоскует.

За десять минут до совещания Эмма зашла к нему в кабинет. Досадно, что он вчера не предупредил ее об этом совещании, она бы надела костюм. Белая блузка и синяя юбка хороши как рабочая униформа, но для такого представительного совещания лучше было бы принарядиться. Да, мужчинам проще — им не надо заботиться о таких вещах. Но, посмотрев на Хименеса, она поняла, что ошиблась: тот, и всегда нарядный, сегодня был одет прямо-таки с иголочки. У нее накопилось несколько вопросов к нему, но сейчас все они показались маловажными. Только об одном она решила спросить:

— Паскуаль Герреро сам будет вести совещание?

— Нет, он отстранился от дел после захвата.

Захвата? Какого захвата? Оказывается, полгода назад у фирмы поменялся владелец. Престиж компании к тому времени несколько снизился, и новый владелец решил вернуть старому имени былой блеск.

— Почему же вы не сказали мне о таком важном обстоятельстве? А что теперь с Паскуалем Герреро!

— Он остается членом правления компании, — Хименес пожал плечами, — только без исполнительских функций. Остальное потом, Эмма. — Он посмотрел на часы. — Нам надо мчаться сломя голову.

В коридоре она вознамерилась было повторить вопрос, но уклончивый босс сразу вступил в беседу с финансовым директором.

— Я смотрю, Эдуардо, ты готовился изо всех сил. — Сеньор Хименес улыбнулся и показал на большую папку у того под мышкой.

— Как же иначе, — произнес Эдуардо с нажимом. — Этот человек всегда сам просчитывает все данные, а со мной предпочитает говорить на посторонние темы. Но я все равно готовился.

— Это правильно, — Хименес похлопал его по плечу.

Эмма заняла место позади сеньора Хименеса, севшего к массивному красного дерева столу. Зал заседаний уже был полон и гудел от множества голосов. Она навострила уши.

Ей казалось, что все сейчас должны говорить о новом владельце и генеральном директоре. Разумеется, говорить отрицательно. Вон тот, напротив — кажется, это ответственный за экспорт — говорит, что новый генеральный как следует возьмется за всех этих лежебок, разбалованных Герреро. Те двое сетуют на установившуюся жару… А молодой человек в конце стола, похоже, молился.

— Эта его последняя секретарша долго не продержится, — шептал тот, кто ведает экспортом, своему соседу. — Она просто готова перед ним раздеться, а он, похоже, весьма строг в вопросах нравственности.

Эмма обожгла обоих презрительным взглядом. Может быть, нехорошо подслушивать чужие разговоры, но только этих двоих она уж точно не позовет к себе на Рождество…

Тоненькая белокурая красавица улыбнулась ей издали. Видимо, это ее они обсуждают. Вопреки своему отвращению, Эмма продолжала вслушиваться в разговор.

— А про скандинавскую модель ты слышал?

— Это которая лифчики рекламирует?..

— Хочешь поглядеть на мою внучку? Вылитая мать, — обернулся к Эмме сеньор Хименес. Жаль, что она ничего больше не узнает про скандинавскую модель, но девчушка на фото — само очарование.

— Сколько ей уже? — спросила Эмма и тут сообразила, что ее голос прозвучал в мертвой тишине: она пропустила появление того, кого с таким нетерпением ждали.

Эмма обернулась к дверям… Лучше бы ей увидеть самого дьявола! Это смуглое лицо, эти черные глаза, этот траурный костюм!.. И все его внимание сосредоточено на ней одной. Она побледнела, тошнота подступила к горлу. Но никуда не могла деться от сардонической улыбки в черных глазах, которые не переставали держать ее в плену. Да, надо отдать ему должное: он мастер причинять людям боль.

На мгновение Луис Кеведо «разжал когти» — откинулся в кресле и быстро просмотрел какие-то бумаги. Потом встал и начал говорить. Она видела, как двигались его губы, но от прилива крови будто уши заложило.

Конечно, Эмма не раз задумывалась о том, какой будет ее встреча с Луисом, ведь рано или поздно она должна была состояться. Но сейчас она была комком ярости. Кто дал этому человеку право играть ее жизнью! Собеседование, поступление на работу — все это оказалось камуфляжем. Все эти дни в Хересе Эмма чувствовала себя на высоте, а на самом деле она на мели. Он все у нее отнял! Наверно, и сам не ожидал, что так просто окажется обвести ее вокруг пальца.

Каким будет следующий его шаг? Он так взбешен тем, что она не пишет и не отвечает на звонки, что, похоже, решил ни перед чем не останавливаться. Собирался ли он подождать еще, пока она вполне устроится в Хересе, и только тогда выйти на сцену? Тогда почему появился раньше намеченного срока? Видно, желание отомстить оказалось сильнее выдержки.

Убитый горем после смерти деда, Луис постарался удалить от себя причину этого горя — ее, Эмму. Это была первая гипотеза, но что, если она ошибочна? Вдруг он и в самом деле сумасшедший? Иначе как объяснить, что ее, больную, вышвырнули из постели и из страны. Может, и теперь его замысел — демонстративно выдворить ее за кордон?

Руки Эммы сжимались в кулаки, она неотрывно смотрела на темный силуэт во главе стола. На этот раз у него ничего не получится! Сразу после совещания он получит ее заявление. Еще не поздно поискать другую работу. Она ведь ко всему привыкла, капризничать не станет.

Пульс ее стал замедляться. Она выпила воды и попыталась сконцентрировать внимание на ходе совещания. Сеньор Хименес повернулся к ней, погладил ей руку, она слабо улыбнулась в ответ. Какова его роль во всем этом? Ему, несомненно, поручили держать ее в отдалении от остальных служащих фирмы. Луису не хотелось, чтобы она сразу узнала, кто тут новый хозяин. Это испортило бы ему игру.

Она подскочила на месте, когда сеньор Хименес вдруг затормошил ее, указывая в сторону нового владельца компании. По удивленным взглядам собравшихся и недоумению самого Луиса она поняла, что тот обратился к ней и не получил ответа.

— Что? — резко спросила она, ошпаривая его ненавидящим взглядом. В одно слово вопроса она вложила столько яда, что по залу прошел шумок.

Луис выдержал ее взгляд и сказал совершенно спокойно:

— Позвольте официально поприветствовать вас в фирме «Герреро», сеньорита Блэкмур. Надеюсь, вы будете здесь счастливы. — Ярость защищала Эмму, словно Бог своих избранных. Она могла бы сейчас выйти на арену со львами, подобно первым христианам, и остаться невредимой. — Я хотел бы сказать вам несколько слов после совещания, сеньорита, — все так же спокойно продолжил дон Кеведо и объявил следующий вопрос повестки дня.

Был ли он самим собой на этом совещании или ее злость разгневала его, но только она видела, что многие члены герреровской команды буквально извивались под шквалом его вопросов. Он не повышал голоса, не употреблял грубых слов, но ясно давал понять одному, другому, третьему, что их ответы не могут его удовлетворить.

Вот подлинный характер дона Луиса Кеведо! Панцирь ненависти еще больше затвердел на душе Эммы, когда она увидела его в деле. Как она могла обмануться, будто у них тогда начиналась любовь? Видно, просто была не в своем уме. Он ведь настоящее чудовище, и люди для него — пешки.

Подошла очередь финансового директора. Луис должен был заметить его увесистую папку. Она как будто бы даже слышала шорох бумаг, когда Эдуардо, весь побагровев, копался в этой папке, пытаясь найти ответ на заданный ему вопрос. Все, включая Луиса, уже поняли, что ответа не последует, и по залу прошелестел вздох облегчения, когда дон Кеведо, перешел к другой проблеме, кривой усмешкой своего красивого рта дав понять, что он думает об Эдуардо Валлеро.

Эмма сидела сжав руки, пытаясь унять их дрожь. Если бы он сейчас пошел мимо нее, она разорвала бы его на части. И все-таки хорошо, что она увидела его в деловой обстановке. Теперь-то она вычеркнет из памяти то, что порой еще вспоминалось ей как «хорошее».

Например, каким он казался по-детски уязвимым во время сна. Каким был желанным, когда, обнаженный, лежал рядом. Как томилось по нему ее тело, когда он улыбался. Какое зрелище мужественной красоты и силы являл он верхом на своем любимце Гиерро…

Одного не оспоришь: физически он безусловно привлекал ее. Но только это. Только плоть. Женщины запрограммированы на то, чтобы производить отбор самых сильных. Когда она его встретила, инстинкт пещерной женщины сработал в ней вовсю. Да, он самый сильный из всех и раздавит любого, кто окажется на его тропе.

Она заставила себя переключиться на происходящее в зале. Подошла очередь Хименеса. У Эммы опять сжались кулаки, ей хотелось вступить в сражение за своего босса. Может быть, он обманывал ее, но она никогда не поверит, что этот мягкий, простодушный человек имел какой-то злой умысел. Однако, похоже, сеньор Хименес в ее защите не нуждается: держится легко, отвечает Луису достойно и с чувством юмора.

Луис улыбнулся ему. Кажется он один из немногих выдержал проверку. Но вдруг Луис поглядел на бумагу, лежавшую перед Хименесом, и у него взлетели брови.

— Вы не выполнили месячного задания, сеньор Хименес? Это на вас не похоже. Есть какие-то обстоятельства, о которых я не поставлен в известность?

Как же так? Занял все его время мной и теперь публично его распекает… До чего некрасиво! У нее само собой вырвалось:

— Я его обстоятельства! Сеньор Хименес три недели был моей нянькой!

Ну зачем было так говорить. Если он нянька, то она — младенец! Сама дала повод Луису лишний раз над ней посмеяться. Он ведь и тогда ее называл nina.

На лице Луиса промелькнуло подобие улыбки, но маска непроницаемости тут же была вновь надета.

— Спасибо за напоминание, сеньорита Блэкмур. Но я думаю, что сеньор Хименес сам в состоянии дать мне объяснения.

Тем не менее вскоре он перешел на другие темы, заговорил о будущем вселяющим бодрость тоном, и совещание кончилось на примиряющей ноте. Эмма отошла к окну. У здания винных погребов стоял автобус, из него выходили туристы. Вот их повели на дегустацию хереса. К тому времени, когда они покончат с этим приятным занятием, она уже навсегда расстанется с компанией «Герреро».

— Ну вот наконец мы и встретились.

Кроме них двоих в зале больше никого уже не было. Он положил руку ей на плечо, и электрический заряд от его пальцев привел в действие задремавшую было в ней ярость.

— Я ненавижу тебя, Луис. Никого в жизни я так не ненавидела, как тебя. Я раскусила тебя, и ничто уже не заставит меня изменить мое мнение.

Луис отошел, налил в стакан воды из графина. Неужели он все-таки задет? Нет, никакого следа чувств. Совершенно каменное лицо. Напрасно, Эмма, ты ищешь в нем хоть какую-то человечность! Он сделал глоток и скользнул по ней темным взглядом.

— Сегодня ты сделала свои чувства ко мне достоянием гласности. Должен предупредить, что реплики вроде сегодняшней в следующий раз не будут терпимы. Сегодня я могу отнести это на счет твоего удивления при виде моей персоны, но в дальнейшем ты станешь подчиняться тем же правилам, что и весь штат компании.

— Мне надлежит быть пресмыкающимся, да?

Подобие улыбки опять промелькнуло на его лице и так же быстро пропало.

— Предостерегаю тебя, Эмма. Я более искушен в конфронтации. Повторение сегодняшнего, несомненно, кончится для тебя плохо.

— О, не беспокойся. Сейчас я выйду отсюда, пройду к себе в кабинет, напишу заявление и к вечеру ноги моей здесь не будет!

— Почему я ожидал, что именно так и случится? — Он заложил руки в карманы, на лицо его легла печать грусти. И эта грусть усилила ее ярость.

— Не знаю, Луис. Ты столь тонок… Мне жаль, что тебе приходится иметь дело с такими серыми, такими скучными существами, как я.

Сарказм скривил ее губы ироничной усмешкой. В ответ на нее губы Луиса вытянулись в жесткую линию.

— Ты внимательно ознакомилась с контрактом?

Он наблюдал за выражением лица до тех пор, пока она постигала смысл его слов.

Свинья! Вот что значит тот пункт в примечаниях. Он не хочет, чтобы она уволилась. Он будет пытать ее в этом застенке, доведет до помешательства, до самоубийства. И не раскается, а будет торжествовать. Эмма рассматривала свои руки, бессильная выносить его свирепый взгляд. Они оба знали, что денег у нее нет. Что ни один банк ей не поможет. И что она не посмеет оставить свою мать без средств к существованию.

И вдруг ее осенило. Ведь для нее открыт его лондонский счет! Вот откуда она возьмет деньги на выплату штрафа.

— Я увольняюсь сразу же по окончании моего испытательного срока.

После нескольких секунд грозного молчания он вдруг расхохотался.

— Ты, конечно, вспомнила открытый для тебя счет! Так знай: он для тебя закрыт с того дня, как ты поступила в «Герреро». Очень жаль, но у тебя не выйдет расплатиться со мной моими же деньгами.

Только быстрота реакции уберегла его от просвистевшего мимо стакана.

— Я не виновна в смерти твоего дедушки! Ты сам не мог его остановить, когда он рвался в конюшню. А я все сделала, чтобы спасти дона Рафаэля. И твоего коня тоже!

— Эмма, guapa, не надо пожалуйста!

Он тянул ее к себе, она сопротивлялась, словно дикая кошка. Только когда она смирилась со своим поражением и слезы полились у нее по щекам, он разжал руки и отстранил ее от себя. Потом вдруг с нежностью прикоснулся к ее лбу и провел пальцами по серебристой черточке шрама.

— Я прошу простить меня, Эмма, — сказал он. — Я бы все отдал, чтобы той ночи не было. Но ты, guapa, и теперь самая красивая на свете.

Она ожидала, что он поцелует ее, но он отошел к окну.

— Так ты в самом деле подашь на меня в суд за нарушение контракта? — спросила она, поняв, что он сказал все, что хотел сказать.

— Будь уверена. Я бы не настаивал на упоминании в контракте о штрафной санкции, если бы не был намерен ее применить. — Говоря это, он отвел глаза.

— Что ж, поздравляю тебя с победой, Луис. Наверное, ты вдоволь посмеялся над тем, как я радовалась этой работе. — Она старалась сохранить спокойствие в голосе, но это никак ей не удавалось. — Я могла устроиться на работу в профсоюзе, потом, может быть, нашлось бы что-то и получше. А теперь я на мели. Ты все у меня забрал.

— Я ничего не забирал у тебя, Эмма. — Он посмотрел на нее с фальшивым сочувствием.

— Ты отнял у меня чувство гордости тем, что я получила работу благодаря своим достоинствам, — вяло пробормотала она и со вздохом опустилась на стул.

— Тогда прости — это не входило в мои намерения. Ты действительно оказалась самым достойным кандидатом.

— Ах, уволь. Я ведь не дурочка и отлично понимаю, кто меня сюда внедрил.

— Итак, сейчас и здесь, ты оскорбляешь меня, называя лжецом.

В глазах Луиса заиграл опасный блеск. Пять минут назад она стала бы кричать, что он насквозь фальшив, что в нем нет ни грана правды. Но ярость ее стала спадать, она уже понимала, что без конца препираться с Луисом — не самое лучшее.

— Так ты говоришь, что я здесь по счастливой случайности?

— Хорошо, Эмма, не буду дурить тебе голову. Ты знаешь, что зимой я был связан с твоим университетом. Я помог им и взамен попросил порекомендовать мне самые надежные кандидатуры для работы в моей компании. Ты была первой в списке.

— А если бы у меня сдали нервы и я бы провалилась на собеседовании?

— Тебя вызвали бы вторично. Но у таких, как ты, нервы не сдают по столь ничтожным поводам.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — процедила она, между тем как он уже складывал свои бумаги в намерении уйти. — Но зачем? — закричала она ему вслед. — Зачем тебе такие хлопоты?

Он обернулся, и она увидела, как напряжено его лицо.

— Разве это не ясно, Эмма? — только и проговорил он, закрывая за собой дверь.

Ясно тому, кто умеет гадать по хрустальным шарам, по картам Таро, по вылитому в холодную воду горячему воску. А ей ничего не ясно. Он послал ей столько противоречащих один другому сигналов, что угадать, что творится у него в душе, просто невозможно. Если бы он ненавидел ее, то не стал бы сейчас просить прощения. Может, у него раздвоение личности? Кто знает? Она ведь филолог, а не психиатр.

Она увидела на полу у стены осколки стакана. Говорят, бить посуду — это на счастье. Впрочем, счастье уже то, что я не угодила в него. Она замотала головой, сама не веря, что могла такое сделать. Это же надо — оскорбление действием! Никогда прежде она не дралась, наоборот — всегда разнимала и примиряла дерущихся. Выходит, здесь не один, а два психопата.

Найдя в своей папке конверт, она опустилась на колени и стала собирать и складывать в него осколки стакана. Ей совсем не хотелось, чтобы сослуживцы дознались о скандале и сделали его одной из тем своих сплетен. И без того ее поведение на совещании дало почву для кривотолков… Хорошо, что в корзину кто-то бросил целлофановый пакет, положу конверт туда, чтобы уборщица не поранила руки.

Этот стакан как символ ее надежд, которые разбиты вдребезги. Однако она еще не согласна признать себя побежденной. Пока победа за ним, но он не очень уверен в себе, и явно блефует, утаивая от нее правила взаимного поведения. Ей надо самой выработать такой свод правил, если она хочет продолжать драться.

Эмма тщательно упаковала осколки и положила в урну. Так какую же она изберет стратегию? Пока она скована по рукам и ногам. Полгода все равно придется пробыть тут. Увольнять ее Луис, похоже, не собирается. Если она правильно его раскусила, то он заинтересован ее удерживать. Заставит попотеть над трудными заданиями, иной раз постарается запугать или высмеять перед людьми.

Она схватила свою папку и заторопилась к себе в комнату. По всей вероятности, Луис действительно постарается удержать ее на службе в компании в течение определенного срока. Вот его слабое место, и эту слабинку надо обратить себе на пользу. Теперь, когда у нее появилось время поразмыслить, она поняла: внезапный уход стал бы тяжелейшим ударом по всей ее служебной карьере. Чем дольше она сможет пробыть на этой работе, чем больше людей успеет узнать, чем глубже проникнет в суть дела, тем более привлекательна она будет для нового шефа в новой фирме.

И вот как надо действовать. Она будет работать усердно, что называется, без отрыва задницы от стула, и постигать дела компании во всей их сложности, чтобы в случае конфронтации с Луисом не показать себя круглой идиоткой. Значит, так: ничего не меняется, все идет своим чередом. Пока Луис вновь не пожелает возникнуть на сцене.

Бросив папку на стол, Эмма иронически рассмеялась. Кого она пытается обмануть? Все идет своим чередом до тех пор, пока?.. А ее друзья считают, что ей очень повезло, что она уже всего достигла.


Глава 14

<p>Глава 14</p>

— Обо мне дон Кеведо что-нибудь говорил? — спросила она сеньора Хименеса за обедом.

Босс проигнорировал ее вопрос.

— Почему вы ничего не едите? Очень рекомендую этот салат.

— Пожалуйста, сеньор! — настаивала Эмма.

— Все-то ей не терпится, все-то она хочет знать… Ведь и у меня может истощиться терпение.

— Простите, я не хотела нарушать ваш обед.

Дон Хименес улыбнулся.

— Вы здесь как струя свежего воздуха, Эмма. Уверен, что в компании вас ждет большое будущее. Заметьте: я не приписываю это вашим связям.

— Мои связи… — Она вся напряглась. — Кто еще про них знает?

— Насколько мне известно, никто. Однако двое или трое любопытствовали на ваш счет в связи с поведением на совещании. — Эмма сжала кулачки. Нет, она не позволит Луису выставить ее дурочкой. Она будет работать так, что комар носа не подточит! — Я им сказал, что вы получили какие-то дурные вести из дома и поэтому весь день вне себя. А дон Кеведо был снисходителен к вашей несдержанности, потому что знал причину. Годится такое объяснение?

— Спасибо вам. — Эмма стиснула его руку.

— Так что, моя дорогая, остаетесь у нас? — Она промолчала. — Не понимаю. Вас здесь ждет блестящее будущее. Я могу себе представить, что у Луиса с вами связана какая-то романтическая история. Что же плохого, если он сохраняет доброе к вам отношение и хочет помочь в карьере?

— Если бы это было действительно так! — Эмма горько засмеялась.

— Отчего же не так? Он многим своим подругам нашел места в своей компании. — Эмма недоуменно подняла брови. Сеньор Хименес неторопливо прожевал жаркое и продолжил: — Далеко за примером ходить не надо. Вот его здешняя секретарша… — Он вытерся крахмальной салфеткой.

Эмма пыталась подавить в себе подспудное чувство ревности.

— Он вам это сказал?

— Нет, но это как-то всем стало известно.

— Только не мне! — Она продолжала смотреть на него в упор.

— Это все равно что инквизиция, — жалобно пробормотал Хименес. — Вам следует встретиться с моей женой. Вы, конечно, очень понравитесь друг другу.

— Как это понимать?

— Моя жена обожает журналы с обзорами светской и семейной хроники. Сам я не большой любитель всего этого, а вот ей нравится. Если кто-то знакомый там фигурирует, она сразу ставит меня в известность. И на эту секретаршу жена мне указала. Она была фотомоделью, работала на одну косметическую компанию.

— Понятно.

Значит, Луис бегает за моделями. То эта наглая Кармелита, то скандинавка, про которую тут болтали, теперь еще его секретарша. Ясно, что перед моими скромными чарами — тогда, на вилле — ему легко было устоять. «Ты все равно самая красивая на свете!» — вспомнились ей его слова. Лживая гадина! Всякой дурнушке он сказал бы то же самое. Ему ведь это ничего не стоит.

— А меня тоже усмотрели в таком журнале? — Она не фотографировалась с Луисом, но не исключено, что скрытая камера какого-нибудь папарацци…

— Нет, сеньорита. А увидев, я вас не смог бы не запомнить.

— Почему?

— Вы нетипичны.

Что он этим хотел сказать? И что ему все-таки известно о ее связи с Луисом?

— Пожалуйста, скажите, что сеньор Кеведо говорил вам обо мне. Это крайне для меня важно.

— Так же вот и доченька моя, — улыбнулся Хименес, — обводит папочку вокруг пальца. Глядит своими широко раскрытыми невинными глазами и знает, что ей ни в чем не откажут. — Эмма покраснела. Значит, ее привычку моргать глазами мужчины воспринимают как род кокетства? — Да, каждый из нас подчас кому-то морочит голову. У вас это выходит очень убедительно.

Эмма потупилась. Это ведь по ее вине Хименес отодвигает от себя тарелку. Разговоры отбили у него аппетит, или мясо остыло, пока они обменивались репликами. Завтра я закажу ему ланч для компенсации. Налив себе в стакан оранжада и сделав большой глоток, он стал говорить:

— Некоторое время назад сеньор Кеведо сказал, что у нас слабая работа в области общественных связей и социальных вопросов и он задумал открыть соответствующую вакансию. Я похвалил его идею. Ну он и спросил, могу ли я подготовить новичка, которого он хочет взять на эту должность. Я сказал, что с удовольствием.

— Так я и думала, — вставила Эмма с оттенком затаенной злобы.

— Он дал мне копию вашей анкеты и диктофонную запись собеседования, потом предупредил о вашем прибытии. Сказано было примерно следующее: эта дама его старая знакомая, он будет мне очень обязан, если я проявлю о ней особую заботу. Ни в коем случае не надо говорить ей, что он владелец компании, пока она глубоко не войдет в дела. Я все так и сделал. Ну а остальное вы знаете.


Следующая их встреча с Луисом произошла через две недели.

Из окна своего кабинета Эмма видела его «роллс-ройс». Когда эта машина была на стоянке компании, она не садилась за руль своего автомобильчика, который ей дали для обучения на водительские права, из страха зацепить роскошный лимузин. В свою очередь, Луис больше не звал ее на совещания руководства.

Шел пятый день ее практики в финансовом отделе. Весь первый, да и второй день Эдуардо твердил Эмме о ее сексапильности и шутливо выспрашивал про романы. На третий день Эмма не выдержала и прямо сказала ему, кто он такой. С тех пор Валлеро говорил с ней ледяным тоном, и оставшиеся три дня обернулись настоящей пыткой.

И вот она снова увидела луисовский «роллс». Затемненные зеркальные стекла машины были подняты. Потом дверца открылась, вышла секретарша.

— Я пойду наверх, Луис? — спросила она вполголоса, одергивая юбку и скашивая глаза на стоявшую неподалеку Эмму.

— Да. Подготовь к совещанию ксерокопии вот этих документов, — сказал вышедший вслед за ней из машины Луис. — А я тут немного задержусь.

Блондинка деловой походкой направилась к зданию. Эмма несколько мгновений смотрела ей вслед. То, что Консуэла назвала его по имени, неприятно ее поразило. Иначе как сеньором Кеведо никто в рабочей обстановке его не называл. Значит, Хименес сказал ей правду. Да и зачем иначе было поднимать зеркальные стекла? Конечно, им ведь надо было приласкать друг друга перед началом трудового дня!

Вот они, его «невесты». Каждую неделю новая. Целые контейнеры невест.

— Как дела, осваиваемся? — спросил Луис у Эммы с улыбкой.

— Спасибо, хорошо, сеньор Кеведо. — Она постаралась произнести это спокойным и одновременно бодрым голосом, но злая ревность не могла себя не выдать.

— Чувствую, что все же есть проблемы. — Он нахмурился. — Выкладывайте.

— Я уже все вам сказала, сеньор Кеведо.

Рука Луиса вдруг стала подниматься. Эмме показалось, что он хочет ее ударить. Но он только поправил свои волосы.

— Какого черта ты называешь меня сеньором Кеведо?

— Я ваша служащая, сеньор. Вы же сами требовали более официального обращения.

— Фурия, чума! — прошипел он. — Ты отлично знаешь, что я имел в виду!

— Простите, я тороплюсь… — Но прежде чем она успела опомниться, дверца машины раскрылась и ее втолкнули в кабину.

— Отвезешь нас, куда я сказал, и там оставишь одних, — буквально пролаял Луис сидящему за рулем Карлосу, который слушал радио. — Нет, погоди немного.

Луис сидел возле нее с закрытыми глазами. Кулаки у него были сжаты.

— Теперь мне придется попросить прощения у Карлоса, — пробормотал он. — За одиннадцать лет он ни разу не слышал от меня такого обращения. Ты ведь знаешь, что я никогда не теряю самообладания?

Эмма глянула на него с насмешкой.

— Спроси у кого-нибудь другого.

— Сама можешь спросить у любого.

— Зачем же спрашивать? Я жила у тебя неделю.

— Почему же с тобой я не такой, как со всеми? — Луис сокрушенно покачал головой.

— Потому что мы противоположности. Ни ты меня никогда не сможешь понять, ни я тебя. Лучше позволь мне уйти, чтобы я опять чем-нибудь тебя не огорчила.

Он приблизил вплотную к ней напряженное лицо, глаза горели гневом.

— А тебе ведь нравится вся эта игра! Только ты, chica, в ней не победишь! Придется полгода пробыть в компании «Герреро», если не хочешь сделать «подарок» своей прекрасной, доброй маме! Но когда тебе захочется очередной раз меня оскорбить, пусть это происходит в приватной обстановке. Не смей делать из меня дурака перед моими людьми. Понятно!

Эмму поразила страстность его отклика. Он все не хотел выпускать ее из машины. Не ждал ли он, чтобы она попросила об изменении условий контракта?

— Отпусти меня, — настаивала она. — Эдуардо не любит, когда опаздывают.

Назло Луису Эмма назвала своего временного босса по имени, но ее чувство к нему отразилось в тоне, каким она это имя произнесла. Луис взял девушку за подбородок, чтобы охватить взглядом все ее лицо.

— Я действительно не понимаю тебя Эмма, в этом ты права, — произнес он с горечью. — Но пойми и ты: то что происходит между тобой и мной, отнюдь не игра.

— Да, это мало похоже на игру, — с такой же горечью отозвалась она. — В прошлом году по дороге в Англию я едва ли могла бы засмеяться.

Луис резко наклонился и открыл дверцу с ее стороны.

— Иди, с тобой невозможно сегодня разговаривать!

Эмма ринулась в финансовый отдел. Хоть бы никто не заметил, что она вся дрожит. Проклятый! Никто другой не смог бы так ее уязвить! Когда он был рядом, она ощущала его близость физически. Он как будто раздувал маленький костерок ее чувств до размеров катастрофического пожара.


— Сеньорита Эмма, прошу минутку вашего внимания! — Хосе, бухгалтер финансового отдела, преградил ей дорогу.

— Простите, я немного опоздала.

— Все в порядке, Эдуардо пока нет. Здесь вообще никто не проявляет расторопности — зачем стараться, если нас все равно выбросят на улицу. — Эмма улыбнулась. Этот молодой бухгалтер, пришедший в финансовый отдел одновременно с ней, всегда преображался в обществе женщин. — Я хотел пригласить вас на вечер в кино. — Он шутливо изобразил галантный поклон.

Эмма удивилась такому повороту событий, потом сказала спокойно:

— Да, я сегодня тоже собиралась пойти в кино.

— Отлично! — Белозубая улыбка Хосе буквально ослепила ее. — А потом мы всю ночь будем гулять и то и дело заходить в бары. Я покажу вам все наши злачные места.

— Простите, но после сеанса я обещала быть у Элисии.

— Ну что поделаешь, тогда в другой раз. — Эмма уклончиво улыбнулась. — Я вот о чем хотел вас попросить. У меня неважно с языками. Не могли бы вы дать мне несколько уроков английского. Или, может быть, испанцам лучше начинать с французского?

Эмма рассмеялась и отошла к своему столу. Молодой человек был очень хорош собой, стройностью и гибкостью походил на тореадора, но она не испытывала к нему ни малейшего интереса. Конечно, можно подружиться с ним и постепенно дать ему понять, что других отношений между ними не может быть. Но это рискованно: у него явно другая жизненная философия…

С тех пор как Луис обнаружил себя, сеньор Хименес уже не сопровождал каждый ее шаг. Она теперь вне работы встречалась со своими новыми сослуживцами, круг ее друзей постепенно расширился. Все как будто налаживалось. Вот только бы знать, что на уме у Луиса и какое будущее ждет ее в фирме «Герреро».


Глава 15

<p>Глава 15</p>

— Простите, я зайду попозже!

Эмма хотела уже закрыть дверь, потому что в кабинете у Эугении был Луис, но он сказал:

— Я не могу вам помешать!

Эти обычные слова прозвучали подобно команде, и Эмме ничего другого не оставалось, как войти в комнату. Ястребиные глаза сверлили ее, и она ничего не могла сделать со своей проклятой привычкой краснеть от стыда. Ей счастливо удавалось всю эту неделю избегать встреч с ним, и она уже думала, что его власть над нею ослабевает.

— Эугения, дело в том, что мне нужно уехать на несколько дней. Сеньор Хименес не возражает меня отпустить… — начала было Эмма.

— Извините, — вмешался Луис, — в «Герреро» запрещено предоставлять отпуск лицам, проработавшим меньше трех месяцев.

Эугения покорно пожала плечами: она не вольна оспорить «закон» в присутствии «законодателя».

— Понятно!

Эмма кивнула и собралась уйти. Она хотела на несколько дней пригласить сюда Брэда, показать ему город и окрестности. Но раз нельзя — значит, нельзя. Тем более что и Брэд, похоже, сюда не очень-то рвется.

— Но с другой стороны, в жизни ведь не все просто и однозначно. — Глубокий, мелодичный голос Луиса снова что-то растревожил в душе Эммы. — Наверное, это чересчур жесткое правило. Надо будет его пересмотреть. Вы можете взять отпуск, сеньорита Блэкмур.

— Спасибо, сеньор, — Эмма повернулась к Эугении. — Пожалуйста: вторник, среда и четверг. В пятницу я буду на месте. — И вышла радостная, удивляясь, почему так помрачнел Луис.


На следующем совещании обсуждали задержку в поставках бутылок для разлива вина. Луиса это, похоже, волновало больше, чем неукомплектованность штата директоров. На сей раз Эмму пригласили, и она была как натянутая струна: вот сейчас он обязательно пройдется на ее счет!

При встречах Луис последнее время был исключительно вежлив и любезен, но Эмму это только настораживало. Он играл ее жизнью, и девушка почти никогда не могла угадать, каков будет следующий выпад. Она так и не научилась расслабляться в его присутствии. Хорошо еще, если после их встреч у нее оставались в норме давление и пульс.

Разошлись все в приподнятом настроении, и из разговоров коллег Эмма поняла, что такое случается нечасто. Она возвращалась к себе в комнату с сеньором Хименесом. Он получил очередную порцию фотографий внучки и показывал их всем, с кем сталкивался по дороге.

— Она само очарование, Антонио! — воскликнул Луис, нагнав их и поглядев Хименесу через плечо. — Мне жаль юных мадридцев, чьи сердца скоро будут разбиты этой крошкой.

Сеньор Хименес протянул было ему всю пачку фотографий. Однако внимание Луиса уже было занято тем, что он увидел из окна. Какой-то парень в потертой тенниске и рваных джинсах пытался пробиться через заслон секьюрити у входа на территорию их фирмы. Эмма тотчас узнала в нем Брэда.

— Не хотят пропускать, пойду разберусь! — И Луис рванулся на контроль, прежде чем это успела сделать Эмма.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — обратился он к Брэду по-английски.

Но Брэд не обратил внимания на его слова, потому что увидел подлетевшую вслед за Луисом Эмму.

— О, девушка со шрамом! Привет! Ну и жара тут у вас. А я к тебе прямо с самолета. — Он, прежде чем она успела опомниться, обнял ее и расцеловал.

— Ты ведь должен был пойти туда, где я живу. — Она пыталась направить Брэда к выходу, но ему нравилось быть центром внимания, и он не пожелал даже тронуться с места.

— Я потерял ключ. Ты ведь не обрадовалась бы, расколоти я окно в твоей квартирке…

Брэд провел не один год в барах и на дискотеках и вполне овладел искусством заставлять себя слушать. Вот и теперь его громкий голос приковал к нему всеобщее внимание.

— Да, ты прав. Вот другой ключ. — Она снова стала проталкивать его к выходу, и снова безрезультатно. — Перейди дорогу — и напрямик через парк. Потом повернешь направо и увидишь дом. Его невозможно миновать.

— Слушаюсь. Эти письма пришли после твоего отъезда. — Он расстегнул карман рюкзака и протянул ей несколько конвертов. А вот еще тут счет за телефон…

— Послушай, мы еще успеем наговориться.

— Но главные новости! Луиза…

— Уходи, Брэд, я на работе… — прошипела она, и только тогда он повиновался.

— Позвони, когда тебя ждать, я согрею постель! — крикнул он, сбегая по ступенькам.

Голос его разносился далеко окрест. Здешним боссам бы такие голоса! Но, кажется, никто не понял этой его последней фразы. Английский знали многие, но не настолько, чтобы понять подобную шутку.

Эмма поискала глазами Луиса. Взгляд его ничего не выражал, но губы были жестко сжаты. Да, он-то, несомненно, понял каждое слово Брэда.

— Мой бывший университетский однокурсник шут по натуре, — сказала Эмма, ни к кому конкретно не обращаясь.


Через три недели случилось то, чего Эмма особенно боялась. Она опоздала на службу. Девушка в приемной укоризненно покачала головой, увидев ее. Никаких деловых встреч на это утро у нее назначено не было, но все же Эмма сыграла на понижение того высокого уровня служебной дисциплины, который сама себе задала.

Дело в том, что Брэд проторчал в Хересе две недели сверх срока, о котором они договаривались. Все бы ничего, но он чуть ли не каждый вечер таскал Эмму по дискотекам и до утра рассказывал ей про общих лондонских знакомых. Когда такое случалось в университете, последствия были незначительными. Ну пропустит она первую лекцию. А здесь — другое дело.

В коридорах она, к счастью, никого не встретила. Хорошо, что сослуживцы не видели ее после вынужденного утреннего марафона, растрепанную и раскрасневшуюся. Эмма зашла в туалетную комнату и привела себя в порядок.

— Видно, я старею, не по силам мне такие гонки, — бормотала она, открывая дверь в свой кабинет и сталкиваясь лицом к лицу с Луисом. Тот сидел за ее столом, положив ноги на столешницу. Он выглядел холодным, спокойным и собранным, а Эмма все еще дышала как рыба, вынутая из воды.

— Это впервые. Я еще ни разу не опаздывала, — призналась она прежде, чем Луис успел что-то сказать.

Он снял ноги со стола и расхохотался. Потом посерьезнел.

— Антонио Хименес сообщил мне о твоем желании все знать. Тебе правда хочется знать все, что я думаю?

Она кивнула. Это была кульминация.

— Ты такая взъерошенная и разгоряченная, как будто только что занималась любовью.

Нет, это совсем не то, что ей угодно знать. Эмма прошла в угол комнаты и подставила раскрасневшееся лицо под ветерок вентилятора.

— Чего тебе надо, Луис? — Она сама почувствовала, что тон ее вопроса столь же холоден как бьющая ей в лицо струя воздуха. Интересуясь твоими мыслями, я имела в виду одно: как я могу помочь тебе… в делах.

Последовал новый приступ хохота, и снова после этого он стал серьезным.

— Прости, Эмма. Но, в общем-то, я не собирался тебя об этом просить. — Прежде чем она успела удивиться промелькнувшей в его голосе грусти, он обратился к ее докладу, который, еще не готовый, лежал на ее столе. — Я читал это перед твоим приходом. — Он постучал костяшками пальцев по обложке. — Много любопытного, только очень уж небрежно. Ты должна оперировать исключительно проверенными фактами, chica.

— Это черновой набросок. — Вентилятор не помог, ее опять бросило в жар. Пусть ставит ей в вину все смертные грехи, но некомпетентность!.. — Я записываю свои мысли, а потом, упорядочив их в некую систему, начинаю понимать, где надо позондировать поглубже.

— Да, мы во всем с тобой разные. — Луис улыбнулся. — Правда, бывает так, что люди приходят к одному и тому же решению, идя совершенно разными путями. Думаю, мы сработаемся. Я хотел бы поскорее увидеть твой доклад в завершенном виде. — Эмма кивнула, но не слишком дружелюбно. Луис встал и отошел к окну.

— Ты счастлива с этим своим школяром?

Опять он продемонстрировал ей неожиданный поворот!

— Брэд — очень хороший парень, — проговорила она несколько растерянно.

— Но вряд ли надежный.

Эмма вскинула голову. До чего же самоуверен!

— Брэд принадлежит к типу людей, которым я нравлюсь, — едко процедила она.

— Он может навредить тебе, Эмма. Не дай ему зайти далеко.

— Я и не собираюсь ему этого позволять. — Надо же, после всего, что Луис с ней сделал, он берет на себя роль наставника! — Но откуда такие выводы? Ты видел его три минуты.

Луис потупился, опустил голову.

— Я был тут как-то в Севилье и видел там Брэда. Он в дверях целовался с какой-то женщиной. Так целуются люди, которые уже занимались любовью.

Эмма опустилась на стул и закрыла лицо руками. Да, у Брэда роман в Севилье. Он все ей рассказал в деталях, когда оттуда вернулся, но Луис не должен был этого знать — пусть бы поревновал еще ее к Брэду…

— Не плачь, chica, твой приятель того не стоит. — Он держал руку на ее плече, она мерила его недоверчивым взглядом. И тут же они поменялись ролями: Эмме стало весело, а Луис выглядел так, словно она закатила ему пощечину. — Не понимаю. Тебя забавляет, что твой парень крутит роман с другой женщиной?

— Господи, Луис, у нас ведь с Брэдом никогда не было и нет ничего серьезного.

— Не с ним, так с другим! Между нашими двумя встречами ты сожительствовала с мужчиной! — выкрикнул он и хлопнул дверью.

Эмма долго смотрела ему вслед. Какая-то патологическая форма ревности. Сам меня не хочет, а никого рядом со мной не терпит. И рассердился-то он на мой смех только потому, что ему не удалось рассорить нас с Брэдом…


На следующей неделе Брэд наконец простился с Испанией. Работу себе по душе он так и не подыскал, так что возвращался в Лондон с одной целью — донимать свою кузину, которая работала звукорежиссером. Он все еще верил в свое музыкальное призвание и надеялся, что кузина познакомит его с нужными людьми.

Провожая его в аэропорт, она испытывала смешанное чувство горечи и облегчения. Жаль, у него нет будущего… Хорошо, она опять одна. А то ведь так и состаришься до срока, нянчась с Брэдом. Каждый вечер надо было кормить его и развлекать. С ее товарищами по службе ему было неинтересно, потому что он не знал испанского. Она уже стала пренебрегать встречами с ними из-за Брэда. Надо попросить у них прощения и возобновить дружеские встречи.

Прежде чем заняться своими делами, Эмма очистила свою квартирку от окурков, пустых бутылок и, убрав постельное белье, превратила кровать Брэда в прежний диван. Ну вот, ее жилище опять приняло деловой вид. Так, теперь одинокая прогулка по парку. Она любила эти утренние часы, когда солнце уже одаривает дружеским теплом, но еще не мучит зноем. Деревья и цветы кажутся освеженными ночной передышкой, она может любоваться ими, ступая неторопливым шагом.

Эти прогулки были еще хороши как постепенный переход от домашней приватности к служебной деловитости. Она успевала внутренне подготовиться к начинающемуся трудовому дню. Работа ей нравилась. Она готова была отдать ей лучшую часть своей души. Чем глубже она проникала в суть дела, чем чаще встречалась с людьми из других компаний, тем ей становилось интереснее. Не возникай бы по временам черной тенью Луис, она вообще была бы наверху блаженства.

Но Луис Кеведо — неотъемлемая часть ее существования. Он присвоил компанию, и его тень будет маячить перед ней неопределенно долго. Регулярные совещания под его председательством отравляли жизнь всему штату сотрудников, держали людей в напряжении.

В двадцать минут одиннадцатого Эмма встроилась в колонну сослуживцев, понуро бредущих в зал. В очередной раз им предстояло проглотить часовой или полуторачасовой монолог Луиса.

— Сделайте любезность, расстегните две верхние пуговки на своей блузочке, — обратился к ней специалист по экспорту. Когда Эмма попыталась его пристыдить, он заметил, что выражает пожелание общественности. Что он, черт возьми, имеет в виду? — Вы видели полугодовые показатели?

— Да, они весьма удручающие.

— Так вот, нам просто необходимо сбить сеньора Кеведо с толку, и вас мы выбрали как самое подходящее для этого средство. Вы что, не замечали, как он на вас поглядывает?

Только появление Луиса помешало ей сказать приличествующие случаю слова. И слава Богу: ей ведь работать и работать с этими людьми.

Луис, как всегда, не терял времени даром и сразу поставил акцент на самом болезненном — потерях компании. Эмма наблюдала за ним с интересом. Он пузырился гневом, как кастрюля на конфорке. Компания должна добиться успеха, заключил Луис свою речь, и он намерен повести ее в наступление — присутствующих здесь или же других людей. С этими словами он покинул зал.

Хименес бросил взгляд на часы и бодрым тоном предложил Эмме вместе пообедать. Они оба были в числе очень немногих, кому речь нового хозяина фирмы не сулила краха уже в ближайшем будущем.

— Извините, сеньор Хименес, но я сегодня обойдусь без обеда. Мне полезнее глотнуть свежего воздуха в парке.

Эмма давно уже облюбовала у пруда скамейку, со всех сторон окруженную деревьями. Почти всякий раз во время прогулки она заворачивала сюда. Здесь тихо, спокойно, красиво. А сегодня еще и забавно: два мальчугана, которым мать позволила разуться, с восторгом топали ножками по мелководью. И вдруг черная тень упала на воду.

— Да, прекрасное место. Наверное, вы частенько сюда убегаете, когда вам наскучивают ваши апартаменты…

Только у одного человека такой властный, проникающий в самые недра души голос. Эмма думала, что есть место, где она может от него укрыться. Как бы не так!

— Вы правы, сеньор. И простите, что не падаю на колени и не рассыпаюсь в благодарностях за добрые слова и вообще за ваше доброе ко мне отношение.

Скамейка чуть скрипнула, когда он присел рядом.

— Когда это кончится, Эмма? Почему ты все время передергиваешь мои слова?

— Я как-то не так выразилась, да? Нет, правда. Пруд чудесный. И жилье у меня прекрасное. Спасибо.

Потом он стал спрашивать о Брэде — уехал ли тот и не связано ли это как-то с ним. Эмма сказала, что да, уехал, и нет, не связано.

— Видишь ли… Я сам поверил, что открыл тебе глаза ради твоего блага, но теперь убеждаюсь, что был не совсем бескорыстен.

— Я это поняла.

— Ну как ты, guapa? Сеньор Хименес не может нахвалиться.

— А главы других отделов? Например, финансового?

Он загадочно улыбнулся, и ей стало не по себе.

— Чем же ты так огорчила Эдуардо?

— Ничего плохого я ему не сделала. Однако он меня недолюбливает, а мнение таких людей меня интересует больше всего… Но мне, пожалуй, пора.

Да, ей надо идти. Иначе в какой-то момент перед ним промелькнет прежняя Эмма, готовая все простить. Нет, прощения не будет, слишком глубоко нанесенное ей оскорбление!

— Побудь еще чуть-чуть. Я так мало тебя вижу. — Луис взял ее руку, и она посмотрела ему в глаза. Они были темные, тревожащие, чувственные. Эмма позволила вновь усадить себя на скамейку. — Благодарю. — Теплота его улыбки проникала ей в душу. — Мне так не хватает наших тех разговоров. Стоит мне выйти на террасу…

После этих слов Эмма вскочила как ошпаренная.

— Я не хочу про это знать, Луис! — Память о днях, проведенных на вилле, причиняла ей еще слишком сильную боль.

— Прости меня, chica, я не понимаю…

Он держал ее руки так, словно это были конские поводья, которые он мог в любую минуту рвануть изо всех сил.

Эмма смотрела на растрескавшуюся от жары землю под ногами — нельзя больше встречаться с ним глазами. Он держал ее запястья, не делая ей больно, но давая понять, что она никуда не уйдет и должна согласиться на разговор. Мальчишек увели от пруда, стало совсем тихо, и она слышала стук собственного сердца, такой сильный, что и Луис, конечно, слышал его. Слабый ветерок зашелестел в ветвях у них над головами. С ним прилетел чудный аромат растущих невдалеке роз. Но он не мог победить его мужского запаха.

— Садись же наконец и давай поговорим.

— Что прошло, того не вернешь. — К изумлению Эммы, он отпустил ее сразу после этих слов. — Я не хочу про это говорить. Мне еще слишком больно.

— Понимаю. — Он заложил руки в карманы брюк, видимо боясь непроизвольно дотронуться до нее. — Но иногда боль излечивается с приходом понимания ее причин.

— А иногда нет! — отозвалась она, про себя подумала: только не при разговоре с причинившим эту боль.

— Ну, хорошо, Эмма, о прошлом — ни слова… Просто поговорим. — Она была в замешательстве. — Всего несколько минут. Скажи, ты очень сильно меня ненавидишь?

— Нет. — Она увидела боль на его лице и села рядом. — Ладно, не будем говорить и об этом. Что ты думаешь о сегодняшнем совещании?

— Ты ставишь меня в неловкое положение, Луис.

— У меня не было такого намерения… Эмма, говори со мной как друг, не как подчиненная.

— Ты действительно хочешь, чтобы я все тебе сказала? Тебе ведь не понравится.

— Что ж, сам напросился. — Он улыбнулся. — Что бы ты ни сказала, меня это не оскорбит.

— Мне кажется, что совещание было совершенно ужасное.

— Почему? — Тон его оставался прежним.

— По сути дела, ты ведешь себя как хулиган. Ты запугиваешь людей. И потом удивляешься, что они не ложатся костьми для тебя.

— Что же мне, хвалить их? Я из-за них потерял за полгода сто миллионов песет.

— Но криками ведь дела не поправишь.

— Я разве кричал?

— Во всяком случае, вел ты себя ужасно. — Он рассмеялся при этих ее словах. — Неужели тебе все равно, любят тебя люди или ненавидят?

— На службе — да. Большинство людей не любят перемен, и я как проводник таковых должен быть им ненавистен. Это совсем не то, что ненависть по справедливости, за скверный поступок. Например, если бы я принял во владение компанию и отдал ее на разграбление, что, возможно, было бы оптимальным решением. Но это не мой образ действий. Андалусия — один из самых бедных в Испании регионов, здесь жесточайшая безработица. За последние годы, правда, кое-что улучшилось, но нет гарантии, что плохие времена не вернутся. И у меня нет желания добавлять своим людям трудностей в жизни, но без этого «Герреро» не возродится.

— Послушаешь тебя, Луис, так ты святой. Что это было — речь нобелевского лауреата? Или обращение к Богу с тайной мыслью, что Он отстранит архангела Гавриила и примет тебя на его место?

Скамейка затряслась от его хохота.

— Значит, Эмма Блэкмур, ты не веришь, что крупный бизнесмен может быть добрым христианином?

— Чего на свете не бывает…

— А я ведь мог обидеться, Эмма, — помрачнев, сказал Луис.

— Я тебя предупреждала. А я вот не обижусь, что бы ты мне ни сказал.

— Все-таки я дал тебе место не с тем, чтобы ты оскорбляла меня.

— Ну так и отстань от меня. А раз пристал — слушай. Ты бизнесмен, твое дело — деньги.

— Разумеется, с этим никто не спорит. Но важно еще, как я делаю эти деньги. — Она глядела на него испытующе, давая ему понять, что он ее не убедил. — Как бы это объяснить? Хорошо, я попытаюсь. — Он бросил на Эмму живой, выразительный взгляд. — Ты говоришь, что я бизнесмен. И ты согласна, что я не так уж плох на своем поприще. Это ведь факт, а не домысел и не самообольщение. — Он заметил ее оживленную улыбку. — Я сызмальства вникал в это дело, и странно было бы мне не постичь его во всех тонкостях.

— Хорошо. Вступление есть. А основная часть?

— Я связался с «Герреро» и поставил себе главной задачей понять все страсти, все слабости здешних людей. Мне вскоре стало ясно, что если бы я рационализировал рабочий процесс и сократил число операций, то очень скоро вытащил бы компанию из долгов. У компании старинное доброе имя. От того, что у нее материальные проблемы, она не пострадала во мнении публики. Моя задача — как можно быстрее сделать ее доходной. Против этого у тебя нет возражений?

— Пожалуй, нет.

— Если мне это удастся, то в вашей стране будут пить то, что мы здесь пьем, а не то пойло, которое у вас выдают за херес.

Эмма вспыхнула. Она бы согласилась с ним, но что это за пренебрежение к Англии?

— Студенты с этим не согласятся. То, что продают в наших супермаркетах, во всяком случае, им по карману.

Нет, так нельзя. Он изо всех сил старается быть серьезным, а она продолжает подкалывать его, провоцировать.

— Главное, чем располагает любая компания, это люди. Но бывает и так, что именно люди — основная убыточная статья. В том, что случилось с «Герреро», виновата исключительно некомпетентность прежних владельцев. Надеюсь, что я тот, кто им нужен. Люди меняются не быстро, но, думаю, со временем многие приноровятся к моим требованиям. Кто не захочет оставить прежние позиции, от тех со временем придется избавиться. Ты сама сказала, chica, что я бизнесмен. Значит, меня поджимают сроки. Это только архангелу Гавриилу, которого ты упомянула, работа дана навечно. — Он сделал паузу и многозначительно подмигнул. — Вот что я хочу заставить тебя понять, Эмма. Лучший предприниматель тот, кто делает компанию доходной путем вложений в людей. Такой метод оставляет у всех вкус самого превосходного хереса.

— Ты прямо-таки повторяешь слова дона Рафаэля, — улыбнулась Эмма.

— Все-таки я его преемник, — мрачно пробормотал Луис.

Ей не хотелось, чтобы разговор закончился на печальной ноте.

— А до того, как ты приобрел «Герреро», тут уже творилось такое безобразие? — спросила она.

Взгляд его сразу прояснился.

— Еще большее. Но это-то и было для меня заманчиво. Они уже много лет не могли сдвинуться с мертвой точки. Ни у одной компании в Андалусии не было стольких проблем. Но я их раскручу, увидишь, хотя, возможно, не так быстро, как надеялся. Среди директоров есть несколько неподдающихся, не так ли?

— Я не состою в штате соглядатаев, — вспыхнула Эмма.

— Ты занимаешь странную позицию. — Брови Луиса сошлись у переносицы. — Вообще-то, я бы предпочел, чтобы ты работала в компании «Кеведо», но мне хотелось поставить тебя именно на трудное место. Если хочешь, я тебя переведу. Там тишь да гладь. Стопроцентная лояльность и никаких кривотолков за спиной. Мне ведь самому больно, когда тебя здесь оскорбляют.

Эмма всем сердцем хотела сейчас верить Луису. В иные моменты, как теперь, он был так прямодушен и искренен, что не хотелось вспоминать о том, как он с ней обошелся. Но позволить себе забыть это? Никогда! Может быть, он и вправду чувствует ответственность перед своими сотрудниками. Когда ты богат, можно и посентиментальничать. Но она-то знает его подноготную. И, между прочим, в прошлом году она как раз состояла сотрудницей Луиса Кеведо, перед которой у него были обязательства. Где тогда пребывали его ответственность и христианская совесть? Сердцу хотелось верить сказанному, но рассудком она хорошо понимала диссидентские настроения иных герреровских директоров. Нет, она не может вполне ему доверять.

Не догадываясь о том, что она переживает, Луис продолжил:

— А может быть, для твоей пользы как раз нужно недели две постажироваться в «Кеведо»? Чтобы ты могла сделать сравнение.

Эмма долго рассматривала маргаритки на клумбе, потом сказала:

— Я не смогу работать там, где появляется Рамон.

Луис даже вскочил со скамейки, услышав это имя.

— Рамон у меня больше не служит. — Он бросил взгляд на часы. — Ну, мне пора, Эмма. Спасибо, что поговорила со мной. Мне так это было нужно.

Он уходил бодрым, радостным шагом. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за деревьями. Откуда в ней это постоянное чувство, что при каждом их расставании он уносит с собой какую-то частицу ее личности, ее души?

А что, если она зря о нем так плохо думает? Если бы он ненавидел ее, разве был бы возможен подобный разговор? Возможно, приглашением в Испанию он попросил у нее прощения за то, как повел себя после смерти дедушки. Теперь что-то начинает проясняться. А как резко он прервал беседу при упоминании ею Рамона! Похоже, он действительно чувствует свою вину перед ней.

О полном доверии, конечно, и речи не идет, но, может быть, она постарается его простить. Если предположить, что он был невменяем после смерти дона Рафаэля и того страшного пожара и что нынешнее вмешательство в ее жизнь продиктовано чувством вины, — тогда ей надо его простить.


Глава 16

<p>Глава 16</p>

Урчание в животе напомнило ей, что, кроме кофе и круассана, она сегодня еще ничего не ела. Она подхватила свою сумку и пошла в офис с надеждой успеть взять в столовой чего-нибудь горячего.

Слава Богу, остался еще кусочек итальянской пиццы на терракотовом блюде. Утолив голод, она стала лучше соображать. Надо решить, как ей быть с Луисом. Нельзя же всю жизнь быть уязвленной и издерганной по поводу однажды причиненной обиды. Лучше всего сейчас быть на полпути к примирению.

Когда он приветлив, она тоже будет приветлива. Не станет выискивать в его словах подтекст, или, завидев его, убегать в другой конец коридора.

Настоящей дружбы у них, конечно, уже никогда не будет, но они могут очень хорошо сработаться. Надо только научиться быть спокойной и осторожной.


Интересно, какое у него сегодня настроение? — любопытствовала она следующим утром, усаживаясь за стол в зале совещаний. Компания продолжала терять деньги, и, по слухам, Луис опрашивал персонально каждого из возглавляющих отделы, собирая материалы для ультиматума. Эмма хотела выпытать у сеньора Хименеса, о чем шли разговоры, но тот отказался говорить на эту тему.

Над этим столом воистину сгущались тучи. Странно видеть полных энергии мужчин такими понурыми, словно они пришли на похороны своих ближних. Вообще-то у Луиса служат в основном мужчины… При случае Эмма спросит его, что он думает о выдвижении женщин на руководящие посты.

— Добрый день, сеньоры! Сеньор Кеведо просил меня передать вам свои извинения ввиду своего сегодняшнего отсутствия. Буквально в последние минуты возникли недоразумения с одним покупателем из Англии. Надеюсь, вы не возражаете, что сегодня я займу его место.

Подавленные и открытые смешки сопровождали появление на председательском месте этого представительного седовласого господина. Они вели себя, как школьники, узнавшие, что грозный учитель не пришел на урок. Эмме стало не по себе. Она единственная из присутствующих испытала досаду и разочарование.

— Я Альфонсо Бекер, новый заместитель управляющего директора Кеведо. — Эмма внимательно пригляделась к нему. Не был ли он с женой в числе гостей в тот первый день, когда ее представляли дону Рафаэлю? Он — и как будто не он. Господи, как же давно это было!

Бекер промчался галопом по повестке дня. После каждого пункта он оставлял время для вопросов с мест — но никто не хотел ни о чем спрашивать. Внимание было рассеянным, даже сеньор Хименес чертил что-то в своем блокноте.

— Ну что ж, надеюсь, что вы все… О! Если мне не изменяет память, вы — сеньорита Аманда? — Лучезарный взгляд Бекера настиг Эмму, и, хотя она постаралась сразу же заняться рассматриванием узора на своей юбке, ей успело броситься нескрываемое удивление на его лице.

— Я Эмма Блэкмур, сеньор! — произнесла она негромко.

— Эмма? Простите, всегда я все путаю. Как ваши дела? Вот не думал, что невеста Луиса здесь работает! Вам обязательно надо в ближайшие дни у нас побывать, моя жена страшно обрадуется… Мы все так потрясены были смертью дона Рафаэля! Я хорошо помню, как старик был счастлив, что вы согласились выйти за Луиса.

Эмма не знала, куда деваться. Комната плыла перед ее глазами. Как только совещание окончилось, она бросилась к двери и без остановки бежала, пока не оказалась в своем убежище возле пруда.

Она не привыкла бегать от людей, но какой у нее был выход? Что, в конце концов, она могла сказать этому человеку? Как же Луис об этом не подумал! До сих пор он был очень внимателен, ведя свою игру. Наверное, ей всю жизнь придется расплачиваться за участие в этой самой игре!

Она уперлась руками в колени и остановила невидящий взгляд на противоположном берегу пруда. Что теперь ждет ее в «Герреро»? Наступает время обеда, и в столовой наверняка все будут говорить только о ней. Что ж, проверим…

Эмма хотела сесть рядом с Эугенией.

— Место занято! — На Эмму был брошен почти ненавидящий взгляд. — А впрочем, ладно, садитесь, надо поговорить. Скажите, вы доносите ему на нас до того, как укладываетесь с ним, или потом?

— Я ни о ком из вас с ним не говорила! — воскликнула Эмма.

Шум за соседними столиками свидетельствовал о том, что ей никто не поверил.

— Если бы вы хоть на мизинец были с нами откровенны, может быть, мы бы вас и послушали! Но разве мы дураки? Смешно наблюдать, как этот тип следит за каждым твоим шагом!

— Да, поймите, мы давно уже не жених и невеста и давно не откровенничаем друг с другом. Устраиваясь на службу, я думала, что буду работать у сеньора Герреро!

— Эксперт по общественным связям и социальным отношениям! — Кто-то сдавленно захихикал. — Скорее, по интимным связям и любовным отношениям! А мы, дураки, не могли сообразить, с чего это ему понадобилось тащиться в Соединенное Королевство, когда под боком столько подходящих людей!

— Да, теперь-то все ясно, — подхватил другой голос. — Кеведо знал, что здесь ему не доверяют. И вот туда, куда он не мог сунуть свой собственный нос, он сунул свою… Что же у вас за нервы? Как вы могли после этого спокойно смотреть нам в глаза? Неужто вы нормально спите ночами?

— Вы несправедливы ко мне. Я сказала вам правду, я не соглядатай.

Эугения разразилась хохотом.

— Я думала, вы хитрая, а вы, оказывается, просто дура! Думаете, он на вас женится, когда получит от вас то, что ему нужно? Если бы я не презирала вас, мне было бы вас жалко!

— Вы все не так поняли! — попыталась она еще раз воззвать к их здравому смыслу, но ее глаза встречали только ненавидящие, враждебные взгляды.

Эмма взяла свою тарелку и перешла за незанятый столик. Надо взять себя в руки и выждать, пока их пыл поубавится. Пустись она теперь в оправдательное многословие, обстановка накалится до предела. Уж лучше принять на себя роль козла отпущения. Конечно, продолжать службу в создавшейся обстановке будет нелегко, но это не должно отразиться на качестве ее работы.

Она полюбила свою работу. Неделя шла за неделей, и чем увереннее она действовала, тем больше привязывалась к своему делу. Испытательный период у нее заканчивался к Рождеству, но она уже решила работать здесь дальше. Сегодняшнее происшествие не должно повлиять на ее решение.


— Спасибо, мама. Я тоже тебя люблю. Пока.

Эмма положила трубку, и впервые со дня отлета в Испанию волна ностальгии захлестнула ее. Конечно, хорошо, что мама поздравляет с днем рождения, но в каком-то смысле от этого ей делается еще тоскливее. Дни рождения были особыми днями в их жизни. А здесь никто не знает, что ей сегодня исполняется двадцать два. Да если бы и знали…

В последний раз она чувствовала себя так же гадко в двенадцать лет, когда одноклассница Дженифер Робертс пожаловалась, будто Эмма Блэкмур украла фунт из ее кошелька.

Тогда Эмме казалось, что жизнь ее кончена, она упрашивала мать перевести ее в другую школу. Но мама этого не сделала, сказав, что очень скоро ребята разберутся, кто прав, а кто виноват. Прошла нескончаемо длинная неделя, и вдруг мальчишки и девчонки как ни в чем не бывало заговорили с ней.

Про этот случай Эмма вспомнила уже по дороге на работу. Конечно, она не столь глупа, чтобы думать, будто и в «Герреро» все само забудется. Но либо правда все-таки выяснится, либо им всем придется принять статус-кво. А пока… Она не подавала виду, как больно ей от нападок сослуживцев, и, хотя решение остаться было непоколебимым, все оказалось куда труднее, чем она могла себе представить.

Эмме стало легче, когда она толкнула тяжелую дверь «Герреро» и заставила себя переключиться на рабочий лад. Она составляла памятку для туристов — посетителей винных подвалов с дегустацией коллекционных вин. Было очень интересно копаться в архивах в поисках интересных фактов в истории испанского виноделия.

Взглянув в окно, она заметила на стоянке «роллс-ройс» Луиса, но его самого видно не было. Оглядываясь на прошлое, она с грустью вспоминала доброе расположение коллег и начинала думать, что допустила ошибку, сделавшись более дружелюбной с Луисом. Он почти телепатически угадал, что сердце ее оттаяло, и стал пользоваться всяким удобным случаем, чтобы поговорить с ней или просто побыть рядом.

Луис любой ценой хотел доказать, что он не такой людоед, каким считают сотрудники «Герреро». Он стал принимать приглашения на торжественные приемы. Она-то давно поняла, что знакомства, контакты с людьми не менее важны, чем знания в области виноделия, делопроизводства или финансов. И Луис, похоже, тоже начал интересоваться людьми.

Вчера прошла организованная ею конференция винопроизводителей. Луис председательствовал и был в прекрасной форме. Когда Эмма наблюдала за его доброжелательными манерами, то, хоть и считала это не стоящей ему особых усилий игрой, она испытывала гордость за него. Нет, до чего же смешно — гордиться человеком, который так бесцеремонно вышвырнул ее из своей жизни!

Может, ей пора проверить свою голову? Но появись тут психиатр, она бы его, пожалуй, к себе не подпустила. Луис стал для нее чем-то вроде наркотика. Если она не получала ежедневной порции, жизнь становилась бесцветной и еще труднее было мириться с отношением к ней коллег.

Утро промелькнуло быстро. Она заканчивала последний абзац своего текста, когда раздался громкий стук в дверь. Шариковая ручка споткнулась о последнее слово и перечеркнула абзац.

— Сказала ты или не сказала «войдите»? — Луис вошел и затворил за тобой дверь. — С днем рождения, guapa!

Улыбаясь, он растопырил руки, и она, не соображая, что делает, упала в его объятия. Но твердость его тела, восторжествовав над ее хрупкостью, сразу же вернула Эмму к действительности. Она ведь искала дружеских объятий, а не напоминания о том, что ее сексуальная зависимость от Луиса никуда не делась.

— Спасибо.

— Ну, что, chica, двадцать два года — еще не старость? — Он ласково рассмеялся. — Эмма лишь пожала плечами. — Похоже, надо исправлять тебе настроение! Сегодня мы отпразднуем, я угощаю.

— Мне кажется, не надо… — Она умоляюще смотрела ему в глаза.

— Разве мы не можем дружить? Или тебя все еще устрашает мое общество?

— Нет, но…

— Все уже устроено… К тому же это, как я полагаю, единственный подарок, который ты согласилась бы от меня принять.

В глазах его была такая боль, что у Эммы что-то оборвалось внутри.

— Тогда подожди.

— Она схватила сумку и побежала в туалет, где кое-как привела в порядок волосы. Почему бы и нет? Всего-навсего ланч. Это хорошо, что он так внимателен. И не стоит отталкивать Луиса только затем, чтобы урезонить сплетников.

— Куда мы? — спросила она, когда они расположились на заднем сиденье «роллса».

— А вот это сюрприз! — Его лицо светилось почти мальчишеским энтузиазмом.

— Только не на виллу! Я не могу, Луис…

— Спокойно, guapa. — Он схватил ее за руку: ему показалось, что сейчас она откроет дверцу и выбросится на тротуар. Эмма и вправду была охвачена паническим ужасом. — Клянусь, туда я тебя не повезу. Почему ты считаешь меня таким бесчувственным?

Она прислонилась лбом к стеклу, стараясь поправить дыхание.

— Я все еще мучаюсь кошмарами. Огонь, лошади, твой дедушка… Все так явственно. Наверно, я сумасшедшая.

— Нет. — Он погладил большим пальцем ее запястье, от чего она сразу стала успокаиваться. — Это страшная действительность пережитого тобой… Бедная Эмма.

Он продолжал гипнотические поглаживания, и она ощутила во всем теле тепло и тяжесть. Потом ее стала одолевать дремота, которую ей с трудом удалось превозмочь.

— Теперь все прекрасно, — сказала она, осторожно уходя от его касаний.

— Я сказал Марии, что пока ты не готова вернуться на виллу. Она знает, что ты в Испании, и все просит тебя позвать. Ей, между прочим, известно, что мы не жених и невеста, я потом во всем ей признался.

— И она все равно хочет меня видеть?

— Конечно, хочет. Это на меня она сердита, а на тебя ничуть. Какая ей разница, Аманда ты или Эмма?

Как это какая разница? Другая бы на месте Марии просто не захотела ее знать. Благородная простота этой женщины растрогала Эмму.

— Скажи, что я тоже очень хочу ее повидать. Она не сможет приехать ко мне?

— Мы это устроим! Карлос ее сюда привезет, когда тебе будет удобно.

Машина замедлила ход. Растерянная улыбка пробежала по лицу Эммы. Ну, конечно, Луис выбрал для ланча лучший отель Хереса!

Хотя по делам службы ей теперь приходилось бывать в подобных отелях, все же их блеск и великолепие отпугивали ее. Но как бы там ни было, она взяла руку Луиса без особенного смущения, когда они поднимались по широкой мраморной лестнице. И как хорошо, что, абсолютно не предвидя появления Луиса, просто чтобы себя приободрить, она надела с утра свой лучший бледно-лиловый костюм.

— Сеньор Кеведо! Здесь вам всегда рады. — Дородный мужчина в строгом черном костюме, с лучезарной улыбкой вышел им навстречу. — Пойдемте, я проведу вас к вашему столику.

К удивлению Эммы, они зачем-то вошли в лифт. А когда вышли из него, оказались на свежем воздухе.

— Замечательно! Никогда не бывала в подобном месте. Надо же — ресторан на крыше отеля!

Но это был не ресторан, а разбитый на крыше огромного здания сад. Аромат цветов, тень листы, журчание фонтана… — Наверное, и висячие сады Семирамиды не были столь прекрасны!

— Вот столик для вас, сеньорита, — обратился к ней мужчина в черном, польщенный ее реакцией.

Луис тут же взял из ведра со льдом бутылку шампанского, наполнил бокалы.

— С днем рождения, Эмма!

Пузырьки лопались на языке, хмель проникал в кровь, поднимал настроение, посылал в сердце удивительный свет.

— Это необыкновенно! — Она широким жестом обвела сад, открывающийся внизу вид, поднос с экзотическими фруктами в руках у официанта.

Луис изящным жестом раскрыл свою салфетку и улыбнулся.

— Так вот куда ты привозишь всех тех… — начала было Эмма и осеклась. Вместо радостного, открытого лица она вдруг увидела маску. — Прости. Что это я полезла не в свои дела?

Он долго смотрел на нее, будто гипнотизировал. Потом взял себя в руки.

— Этот сад принадлежит моему другу, — объяснил он как бы мимоходом; тон его был мягок и ровен, хотя Эмма знала, что под этой гладкой поверхностью клокочет гнев. — Надо сказать, он очень ревниво относится к своему саду. Мне стоило большого труда его уговорить. Насколько я знаю, мы первые, кто получил такую привилегию. Я убедил его дать согласие тем, что случай необычный — особенный день в жизни особенной женщины.

— Вот! А я все испортила! — Она взяла бокал и допила, пытаясь воскресить веселье.

— Ничего ты не испортила. — Он взял ее руку, поцеловал. — Просто ты иногда ставишь меня в тупик, начиная дорисовывать мой облик.

— Прости.

Он налил ей еще шампанского. Был ли в его тоне сарказм? Или только горечь? Потом Эмма уже не думала об этом — шампанское сделало свое дело. Ничего, завтра она обо всем трезво поразмыслит.

— Ты меня откармливаешь точно на убой! — сказала она, когда на столе появились куриные грудки под соусом и несколько блюд с овощами.

— Да, Филиппе не приверженец новомодных влияний. Он, между прочим, спросил, из тех ли ты дам, что вечно блюдут какую-нибудь новую диету. Ну, я ответил отрицательно.

Выложив на тарелку артишок, Эмма напряженно припоминала, какая же его часть съедобна. Наверное, только сердцевина, решила она, пробуя овощ ножом.

— Ты само очарование! — Луис снял куртку и набросил ее на спинку стула. Потом настал черед галстука. На этом он, слава Богу, остановился. — До чего же приятно видеть тебя счастливой, Эмма. Ведь это я виноват, что ты давно такой не была.

Вилка задрожала у нее в руке и звонко стукнулась о тарелку.

— Луис, прошу тебя, не надо сегодня. Нам придется об этом поговорить, но только не в день моего рождения. Не будем его портить. Расскажи, что там, в Лондоне. Разрешились недоразумения с английскими покупателями?

Луис стал рассказывать ей о путанице с накладными и как в конце концов удалось отыскать партию вина и отправить ее в Гуль. Она слушала и мало-помалу успокаивалась. У него был такой голос, что, читай он телефонный справочник, его все равно было бы приятно слушать.

— Но почему мы все обо мне да обо мне? — Он отодвинул тарелку, налил себе вина. — Как ты? Нравится тебе в «Герреро»?

— Работу я люблю… — Она провела пальцем по краю бокала.

— Но?

— А почему должно быть «но»?

— Тон, жест, грусть в глазах — я ведь все вижу, guapa!

— Люди. Наверно, они никогда не захотят меня принять… Вообще-то я говорю ерунду. Стерпится — слюбится…

— Я тоже полагаю, что все будет в порядке.

— Сеньор Хименес тебе ничего не говорил?

— Он говорит со мной о работе, докладывать о каждом твоем шаге я его давно уже не прошу.

— Кто такой сеньор Бекер?

— Он занимается делами фирмы «Кеведо». Ты ведь знаешь, что я полностью переключил внимание на «Герреро», так как это сейчас тяжелый объект… Да объясни ты мне все начистоту!

— Хорошо. Сотрудники «Герреро» пришли к заключению, что меня к ним «подсадили» как шпионку и что я тебе докладываю, кто плохо работает, кого надо уволить.

— Раньше я от тебя не слышал ничего подобного.

— Раньше они так не думали. Но сеньор Бекер объяснил высокому совещанию, что я твоя невеста.

По реакции Луиса Эмма поняла, что он ничего не знает о ситуации в «Герреро». Он ударил себя ладонью по лбу.

— Какой же я идиот! Я совершенно упустил из виду, что ты встречалась с Альфонсо. Идиот! Идиот! — Он продолжал ударять себя ладонью по лбу, а потом так вперился в пустую тарелку, словно она могла подсказать ему выход из положения. — Я не раскаиваюсь, что обманул дедушку, но, видно, судьба не перестанет никогда напоминать мне об этом… Так. Ты должна немедленно перейти на работу в «Кеведо». Люди там спокойные, работают с полной отдачей. Ты окунешься совсем в другую атмосферу.

Эмма покачала головой.

— Не убеждена, что в мире есть место, более для меня подходящее, чем то, где я теперь. Я понимаю, ты сейчас хочешь устроить как лучше для меня, но… Положим, ты сейчас уберешь преграды с моего пути — но чего же в таком случае я достигла сама? Чем мне тогда гордиться? Только ты не примысливай на этот счет ничего лишнего. Я не мазохистка и много бы дала, чтобы так не случилось. Но так случилось, и я не могу сразу сдаться. Иначе я просто перестану себя уважать.

— Вот так речь! — В его взгляде промелькнуло удивление.

— Получишь у меня, если будешь надо мной смеяться!

— Я над собой смеюсь, guapa! Над своими предрассудками, которые ты сокрушаешь с силой отбойного молотка.

— Так что же?

— А то, что я зря думал, будто мы полные противоположности. Не такие уж мы разные.

— Я бы, пожалуй, с этим поспорила!

— Успеем еще поспорить. А сейчас уделим внимание официанту. А то он уже лишние пять минут дожидается на солнцепеке.

— Вы еще не готовы к десерту? — Официант с опаской приблизился к их столику.

— Черт возьми, мы уже ничего не можем в себя вместить. Передайте шефу, что все было восхитительно. Мало кто может мне угодить, но он угодил. — Луис обернулся к Эмме: — Чашечку кофе? — Она замотала головой. — Тогда на прощание — по рюмке старого коньяка.

Она опять хотела отказаться, но официант уже принял команду и удалился для ее исполнения.

— Положим, я выдержу еще и рюмку коньяка, но вряд ли после этого сохраню работоспособность.

— Я отпущу тебя. У кого день рождения — работают полдня.

— Опять за свое? Нельзя меня отличать от других!

— Но что же сделаешь, guapa, если ты сама отличаешься от других? — Он шутливо поднял руки в жесте «сдаюсь». — Хорошо, я декретирую твое равенство со всеми. Могу даже вписать это в служебный регламент «Герреро». Как думаешь, прибавит мне это популярности? — Эмма так и не поняла, шутит он или нет. — Прекрасное общество, отличное угощение, и в заключение — замечательное возлияние. Чего еще можно требовать от жизни? — Он приблизил свою «пузатую» рюмку с коньяком к ее рюмке.

— Ты в хорошем настроении.

— В чудесном! Ты стимулируешь радость. Давно уже ланч не доставлял мне такого удовольствия.

— Мне тоже. — Она радовалась не одному угощению и красивому месту. Присутствие этого обаятельного и сильного человека ее просто окрыляло. Взгляд Эммы упал на куст розмарина. — А ведь я могла бы посадить что-то подобное и у себя на балконе, как мне раньше это не приходило в голову? — Она потерла лепесток между большим и указательным пальцами, чтобы выделилось масло. — Надеюсь, тут никто не будет в обиде, если я совершу маленькую кражу. — Столовым ножом она срезала небольшой отросток и, завернув в бумажную салфетку, положила себе в карман.

Луис захохотал.

— Когда Мария к тебе соберется, я пришлю с ней таких черенков сколько хочешь.

— И ни один не будет лишним. — Смех его стал еще заливистее и звонче. — Что тебя так веселит?

— Ты, Эмма! Прошу тебя, никогда не становись другой!

Начни кто-нибудь еще открыто, пусть и добродушно, смеяться над ней, она бы непременно обиделась. Но в его темных глазах было теперь столько заботливой теплоты, что она лишь улыбнулась.

— Что ж, пойдем, пожалуй! — Она услышала в его голосе нотку сожаления.

— Можно еще оглядеться здесь на прощание? Всего минутку!

— Конечно, побудем еще. Неужели я стану сегодня тебя торопить?

Он остался сидеть, пока Эмма бродила между кустами и восторгалась тем, как на таком маленьком участке сумели рассадить столько разнообразной флоры.

— Ну вот, я готова.

Она оперлась на обвитую плющом колонну и еще раз глубоко вдохнула в себя аромат сада. Веки ее были опущены. Она хотела, чтобы впечатления дня глубже оттиснулись в уме. Когда Эмма открыла глаза, она встретила взгляд Луиса.

— Красавица! — прошептал он. Его глаза напоминали теперь темные, заколдованные омуты, затягивающие ее в свои опасные глубины.

— Луис, я…

Его поцелуй заставил губы Эммы раскрыться. Трепет предвкушения прошел по ее телу. Почему больше никто, кроме Луиса, не мог сотворить с ней подобного? Она без сопротивления отдалась во власть волшебного поцелуя. Но он был недолгим. Луис со стоном оторвался от ее губ, еще продолжая сжимать тонкую талию девушки.

— Эмма, Эмма! — шептал он. — Ты понимаешь, что творишь со мной, guapa? — Она впервые осознала меру своей власти над ним. Но почему он остановился? — Пойдем!

У него был какой-то призрачный, почти отсутствующий взгляд, когда он взял ее руку и потащил ее за собой. Вино и ласки совсем расслабили ее, и она смиренно шла за ним. Один пролет лестницы, другой — и вот они еще в одном «висячем саду», на этот раз совсем маленьком, расположенном, похоже, на крыше более низкого, чем основное здание, бокового крыла…

Ей понравилось, что они пошли, а не стали забираться в лифт. На ходу легче все разложить на составные части и собрать заново. Зачем этот поцелуй? Опять эксперименты? Может быть, ему надо доказать, что он способен за полминуты совсем лишить ее воли? Да, наверное, именно так, иначе он не прервал бы поцелуя… Они остановились перед стеной.


— Тупик. — Эмма улыбнулась и хотела повернуть назад, но Луис ее удержал, нашарил в кармане ключ и подошел к большому, как ей показалось, окну… Нет, это было не окно, это была дверь.

— Все уладится, все уладится, — успокаивал он ее.

Светло-синие глаза Эммы стали почти черными, так расширились зрачки от тревожных предчувствий. Инстинктивно девушка метнулась назад, но без должного проворства. Не успела она опомниться, как Луис поднял ее на руки, пронес через анфиладу богато обставленных комнат в роскошную спальню и бережно положил на кровать.

— Почему? Кем ты меня считаешь?

— Скажу: самой обворожительной женщиной на свете. — Он крепко ее обнимал. — Успокойся, chica, я обещаю не делать ничего, что было бы тебе неприятно. Здесь на нас никто не пялится, поэтому я смогу поцеловать тебя с полным наслаждением.

Ей хотелось спросить, откуда он узнал, что сегодня день ее рождения. У Брэда или Хосе, окажись они на его месте, Эмма спросила бы это запросто, но у Луиса с его гипнотическим взглядом…

Впоследствии она не могла вспомнить, кто из них сделал первое движение — он ли нагнулся, она ли подняла голову, — но через какие-то секунды они целовались так, как будто сирена возвестила трехминутное предупреждение о конце мира и это последняя для них возможность насладиться друг другом. Она и думать забыла о самозащите.

— Если бы кто-нибудь исхитрился разлить по бутылкам вкус твоего рта, guapa, он стал бы миллиардером! — выдохнул Луис, оторвавшись от ее губ.

Эмма подумала, что может сказать то же самое про его рот. А он уже сладостно и больно целовал ее шею, постепенно спускаясь к ложбинке между грудей. Каким опустошающим был этот поцелуй! Она смотрела на Луиса с робостью, каждый нерв ее тела трепетал, лицо горело так, словно она пять миль проскакала бешеным галопом.

— Боишься щекотки? — шепотом спросил Луис, однако по складке его губ Эмма прочла, что он хочет знать истинную причину, почему она хочет прекращения ласки, и промолчала.

Он опять стал ее целовать, более нежно, а его пальцы постепенно подбирались к нижним пуговицам ее жакета. Она не оказала сопротивления, даже когда он спустил с ее плеч жакет и, подняв вверх руки, снял с нее кружевную сорочку.

— Прелесть! — Он взял в пальцы оказавшиеся на свободе груди и стал массировать чувствительные соски.

Его поцелуи становились все требовательнее, ее пальцы с трепетом двигались вниз по литым мускулам его тела, она все плотнее прижималась к нему и теребила его рубашку, желая избавиться от этой стеснительной преграды.

— Наконец! — выдохнула она, когда они обнажились по пояс и опять прижались друг к другу. Ее вновь изумило их несходство: смуглая кожа рядом с золотистой; мягкие округлости ее грудей и могучая мускулатура его груди; его открыто возбужденная мужественность и ее женственность, прячущаяся, но такая же требовательная.

— Ты совершенство! Во всем! — проговорил он, слегка отстраняясь и глядя на нее черными, словно сама ночь, глазами.

Эмма глянула с робостью и попросила его закрыть ей грудь простыней, но когда увидела, с каким абсолютным восторгом он на нее смотрит, то сама сбросила белую ткань на пол и улыбнулась. Впервые в жизни она чувствовала себя совершенной. Ее груди, может быть, слишком большие для ее хрупкой фигурки, были отзывчивыми и упругими, а бледная кожа, всегда напоминавшая ей здесь, что она попала в эту чужую страну с севера, была чувствительной и нежной.

Луис подступил к ней вплотную и, захватив груди, взвесил их на ладонях. Он поцеловал каждую из них, потом взял в рот один сосок и стал, словно проголодавшийся ребенок, теребить его губами.

Она взъерошила пальцами блестящие пряди его волос, думая про себя, что на этот раз все зашло слишком далеко и падение теперь уже неизбежно. Между тем «младенец», отпустив одну ее грудь, переключился на вторую.

— Эмма… красивая девочка… прекрасная женщина… — Сорвав последнее, что еще оставалось на ней и на нем, Луис снова стал поедать ее глазами.

— Черт возьми! — пробормотала она, открывая для себя новые грани его изумительной мужественности.

Эмма восхищалась Луисом и тогда, когда он был отчасти одет, но теперь просто не могла оторвать от него глаз. Вот только… У него все такое большое, а она такая маленькая! Ей сделалось страшно…

— Какой ты огромный! — сказала она, когда он лег рядом.

— Спасибо, — усмехнулся он. — Но тебе нет нужды мне льстить.

— Ничего… — пролепетала она, между тем как он приподнимался на локте и изучающе заглядывал ей в лицо.

— Не такое уж все и большое, — ласково успокаивал он. — И потом, природа все замечательно устроила: она принимает в себя его, какой бы формы и размеров он ни был.

Эмма когда-то читала что-то похожее. Можно надеяться, что это правда… Тут он притянул ее к себе, его губы и руки прогнали все страхи. Ее тело так быстро отзывалось на его ласку, что довольно было Луису большим пальцем примять острие ее груди, чтобы к ней вернулась память обо всем, что Эмма пережила с ним в разное время.

Она не думала, что возможно потребовать от него больше, чем она уже получила, пока его пальцы не погладили светлые пряди внизу ее живота и не стали погружаться в глубину. Волна томления всколыхнула каждый ее нерв. Эмма же готова была взорваться от исступленного восторга. Но стоило ей свыкнуться с одной лаской, как Луис тут же переключался на другую.

— Пожалуйста… — стонала она, притягивая его к себе. Ее тело пронзительно кричало об избавлении, и она знала: он единственный, кто может ей его дать.

— Что еще? Скажи, чего ты хочешь.

— Тебя! — застонала она, впиваясь ногтями в его плечи.

— Наконец ты это сказала! Мне предохраняться?

— Предо… — Она поглядела на него с недоумением. — Ах, да, конечно, это надо, — бормотала она, пока он вынимал яркий пакетик из-под стопки лежащего на тумбочке белья. Где ее разум? После всех прочитанных брошюр о СПИДе, после стольких промываний мозгов со стороны матери — как могла она не подумать о такой важной вещи?

Дальше думать уже было некогда. Луис навис над ней, всей своей тяжестью опираясь на локти. Эмма только ахнула, когда он развел ее ноги, однако давать волю нервам было уже поздно, потому что он вошел в нее. Боль была резкой, и она вскрикнула, но его стон совершенно заглушил ее крик.

— Да, Эмма, понимаю… Но у меня еще никогда такого не было…

Эмма лежала неподвижно, полная изумления. Она больше не была невинной девушкой. Боль ее почти прошла, и тот, кого она хотела больше всего на свете, стал частью ее самой. Волна его мужской мощи заполнила все ее существо…

Луис открыл глаза и улыбнулся — теплая, лучезарная улыбка, как солнце после долгих недель дождя.

— Я ведь говорил уже тебе, какая ты красивая, — прошептал он перед тем, как снова ее поцеловать. И новый натиск, и снова она впивается ему в спину ногтями, а тело ее разрывается на тысячи ослепительных горячих осколков. — Эмма! — простонал он, тяжело опускаясь на нее, — я люблю тебя, guapa.

Вжатая в постель его тяжестью, она слегка скользила пальцами по его позвоночнику и улыбалась. Вот каким оно бывает, любовное обладание. Никакой наркотик не вознес бы ее на такую головокружительную высоту и не дал такого блаженного расслабления.

— Прости, я, наверное, тебя совсем придавил…

Луис осторожно откатился на край постели. Эмма испытала мгновение какой-то сиротской заброшенности, но он одной рукой притянул ее к себе, а другой набросил на нее и себя покрывало. Она уткнулась в его плечо, напитанное смешанным ароматом их двоих, более сильным и прекрасным, чем любой природный или искусственный запах.

— Никогда такого не было! — восклицал Луис, целуя ее лоб, щеки, волосы — все, куда могли досягать его губы. — Я недооценил этого парня — он хороший учитель.

Эмма подумала сначала, что он шутит на свой собственный счет, но тут же вдруг поняла, что он имел в виду Брэда.

— О ком ты сейчас говорил?

Ответа не последовало. Его глубокое ритмическое дыхание и выражение губ, напоминающее младенческое, свидетельствовали о том, что Луис уснул.

Эмма долго смотрела на него, потом со вздохом положила голову ему на грудь. Прежде она еще могла сомневаться, но теперь была уверена: да, она его любит. Овладев телом, он окончательно забрал в плен ее душу. Смиряясь с этой Мыслью, она слушала стук его сердца и постепенно погружалась в сон.

Не проспать бы ей до полуночи и не расстаться с блаженством, как Золушке при звуках полуночного боя часов!


Глава 17

<p>Глава 17</p>

Проснувшись, она не сразу поняла, где находится. Ее губы были сухи и голова отяжелела. День рождения, шампанское, обед, Луис… Луис! Ей это приснилось? Нет. Присутствие спящего любовника свидетельствовало: ей незачем упрекать себя в «сдвинутости» на эротической почве.

Часы лежали на столике. Двадцать минут пятого. Господи, что она тут делает? Ведь на три часа она сама назначила встречу! Интересно, что там они говорят в ее оправдание?

«Простите, сеньор Маркузе, сеньорита Блэкмур обедает с сеньором Кеведо, и неизвестно когда вернется. — А потом, некоторое время спустя? — Нет, сеньор, еще не появлялась, Когда вернется, мы попросим ее вам позвонить».

Но она-то знает, что сегодня больше не появится на работе. А причина? Просто сеньорита Блэкмур валялась в спальне отеля с директором компании.

Эмма повернулась на бок и глянула на спящую громаду своего возлюбленного. Физически он был великолепен, ей потребовалась вся выдержка, чтобы не дотронуться до него, не провести пальцами по расслабленным мышцам его спины. Но она не хотела его будить. Пока не хотела. Нужно время для размышлений. Время, чтобы поискать словесную формулировку сложившейся ситуации.

Что это было для него? После вкусного ланча со своей сотрудницей, он подумал, что неплохо бы добавить еще чего-нибудь вкусненького… Десерт после десерта. Она вся загорелась от стыда, вспомнив, до чего просто ему было ее заполучить.

Как-то он высказывался в таком духе, что чем труднее препятствие, тем сладостнее восторг преодоления. Она скрипнула зубами. Ничего себя препятствие — со знаком минус — «вход открыт»!

Ну а само их соединение? Ведь не просто же одно тело навалилось на другое? Было же немножко души… И все-таки чем это стало для Луиса?

Положим, наслаждение он получил. По телу ее пробежала дрожь при воспоминании о его горячечном воодушевлении. Но так ли это для него важно? Судя по некоторым его признаниям, да, важно.

Может быть, даже это любовь с первого взгляда, но разве и у всех не так же? Мой отец тоже, по словам мамы, в ночь их первой близости заверял ее в своей бессмертной любви.

Но хотя бы вот что не заблуждение: она была чем-то новым, нетипичным в череде его завоеваний. Он клянется, что у него такого не было, и здесь он, пожалуй, не лжет. Может быть, она значит для него больше других — кто они, эти другие? Только ведь и тут обольщаюсь! Неужели ты, Эмма, уже забыла, с какой жестокостью он когда-то выкинул тебя из своей жизни?

Она осторожно выбралась из постели и собрала свою разбросанную одежду. Останься она тут, Луис проснулся бы и они еще раз повторили бы то же самое. Возможно, это было бы чудесно. Мысль об этом заставила Эмму замешкаться в номере. Но что за этим последует? А вот что: «Эмма, спасибо, мне было очень приятно, теперь позволь мне проводить тебя домой». Возможно, так, но ведь может оказаться и иначе. Даже если здесь ничего нет, кроме одной лишь физической тяги друг к другу, это ведь в некотором роде великая, исключительная тяга.

Сколько это может продолжаться? Неделю? Месяц? Год? Та его секретарша — получила расчет через полтора месяца. Когда настанет ее, Эммы, срок? Точно так же выкинут с работы, вот только сначала выпьют всю, до дна…

Со вздохом Эмма полезла под кровать, где валялся ее жакет, потом поплелась в ванную. Надо теперь побыстрее и подальше уйти от Луиса, чтобы внести в мысли ясность и стройность. Вообще-то надо было не одурманивать сегодня голову шампанским и выдержанным коньяком. Ей и ему.

— Куда ты, эй! Не уходи, прошу тебя, guapa! Прости, что я заснул! — Ласковый голос любовника замедлил ее шаги, но, бросив взгляд на постель, она поняла, что Луис еще не совсем проснулся.

— Я под душ.

— Но недолго, прошу, мы ведь только с тобой начали.

В тоне его было столько мольбы, что Эмма дрогнула. Похоже, она не в силах пойти ему наперекор. Поэтому надо поскорее выбраться отсюда, чтобы не увязнуть в этом чувстве.

Она рассматривала себя в зеркале над ванной. Боже милостивый! Стоит ей показаться людям на глаза — и все всё сразу поймут! Она обдавала себя холодной водой до тех пор, пока выражение похотливой разнеженности не уступило на ее лице место чему-то мало-мальски пристойному. К счастью, костюм ее был из несминаемой ткани, по нему и не подумаешь, что она побывала в переделке…

Эмма быстро оделась и напоследок пригладила волосы. Если уж она решила убраться отсюда, то надо поторапливаться. Ей показалось, что Луис опять впал в сон.

На цыпочках она прошла мимо кровати и с облегчением вздохнула: в ее взвинченном состоянии самое худшее — вступать в словопрения.

— Наконец! — неожиданно прошептал Луис с улыбкой, но она тут же исчезла с его губ, когда он увидел в ее глазах выражение ужаса. — Эмма!

Отбросив покрывало и простыню, он выпрыгнул из постели, но Эмма была достаточно проворной. Она выскочила за порог так, словно сам дьявол гнался за ней по пятам. Дверь захлопнулась перед самым его носом.

Луис был способен на многое, но Эмма знала, что никогда он не побежит голым по коридорам отеля. Однако оденется он быстро, и она очень боялась, как бы лифт не задержался. Она возблагодарила Всевышнего за то, что двери открылись почти сразу после нажатия кнопки.

— Мне на первый! — выпалила она и, поскольку лифтер оторопел при виде ее возбуждения, сама вдавила кнопку. — Я спешу! — пояснила она, когда спасительные двери сошлись за ее спиной. А меньше чем через минуту они раскрылись — уже внизу. — Спасибо! — выкрикнула Эмма и метнулась через холл к выходу. Тут ситуация вдруг повернулась к ней своей фарсовой стороной, и она от души расхохоталась.

Ей показалось, что в холле все пялят на нее глаза. Однако она сумела убедить себя, что решительно здесь никому не интересна. И вот Эмма уже стоит на ступеньках отеля. Удалось!

Солнце ослепляло ее, пока она тщетно пыталась остановить такси. Швейцар знаками показывал ей, что он вызовет для нее машину, но она сделала вид, что не замечает его жестов.

Между тем время шло, Луис мог появиться с минуты на минуту. Эмма уже стала ругать себя последними словами за свое бегство. Как она теперь посмотрит ему в глаза?

Ярдах в ста, в тени у дороги, Эмма увидела знакомый «роллс-ройс». Выбора нет, она побежала к машине, забарабанила в стекло. Карлос, растянувшись на передних сиденьях, крепко спал.

— Карлос, пожалуйста, отвези меня домой! — жалобно попросила она.

— Конечно, сеньорита! — Он поднялся и протер глаза. — Простите, я не ожидал. Сеньор Луис обычно звонит мне по мобильному телефону, и я подхватываю его у входа…

Как же ей выкрутиться?

— Понимаешь, он еще некоторое время будет занят, а я очень тороплюсь!

Карлос ничего не заподозрил. Он завел мотор и вывел машину на дорогу. Облегченно вздохнув, Эмма откинулась головой на кожаный валик. Она уже начала успокаиваться, но тут раздался звонок телефона. Карлос повернулся к ней и, похоже, заметил, с каким ужасом она смотрела на телефонный аппарат.

— Это Луис, — сказала она.

— Кому-то из нас придется ответить, — нерешительно обратился к ней Карлос. — Он рассердится…

«Роллс» притормозил, и Эмма взяла трубку.

— Слушаю! — Она сама удивилась тому, насколько спокойно ей удалось произнести это слово.

— Как дела, Эмма? — Луис говорил тоном доброго дядюшки, уговаривающего непокорного ребенка.

— Карлос везет меня домой, я не смогла поймать такси.

— Вернись, нам необходимо поговорить.

— Нет! Пожалуйста, Луис, я не могу!

Может быть, ему это нужно, но ей нет. Она положила трубку. Больше он не звонил.

— Спасибо, Карлос. Сеньор Кеведо ждет тебя в отеле.

Она выбралась из машины и побежала к себе на четвертый этаж. С каким чувством избавления закрыла она за собой дверь и вдохнула уже привычный запах своего временного жилища! Да уж, этого своего дня рождения она действительно никогда не забудет! Все, что теперь нужно, — принять горячий душ, а потом в тишине и покое поразмыслить о сегодняшнем дне и его последствиях в будущем.

Но едва она вспенила шампунем волосы, раздался стук в дверь. Эмма не отозвалась. Луис продолжал стучать.

— Уходи, слышишь? Оставь меня одну! — крикнула она.

— Мне нужно с тобой поговорить, Эмма.

Она ожесточенно растиралась полотенцем. Ему нужно. Всегда на первом месте его нужда.

— Открой, Эмма! Это, наконец, смешно, что за ребячество?

Обвинение задело ее, потому что в нем был элемент правды. Как объяснить, что она его не подпускает к себе из-за ее собственного безволия, из-за неспособности ему сопротивляться? Нужно время, чтобы окружить себя таким панцирем, сквозь который он не в силах будет проникнуть.

— Это разговор о нас с тобой, о нашем будущем, — настаивал Луис.

— Нет никаких «мы». Произошла ошибка. Я напилась — в этом все дело! — кричала она через дверь.

— Не верю! Открой и повтори то же самое, глядя мне в глаза!

— Убирайся к черту!

— Открой же! Чего ты боишься? Все, чего я хочу, — это говорить с тобой.

— Неужели? А там, в спальне, ты хотел всего-навсего меня поцеловать?

После паузы до нее донесся чуть слышный глубокий вздох.

— Прости, но я выполнил условия нашего договора.

— Не переживай, Луис! — В голосе ее зазвучала издевка. — Можешь спать спокойно. Полиция тебя не разбудит и машинка с решетками на окнах никуда не увезет.

— Меньше всего я беспокоюсь как раз об этом, — ответил он жестко.

— Прости. Я, глупая, не сообразила, что ты сегодняшнюю «случайность» подготовил заранее. Заплатил им, и они все сделали.

Он сокрушал кулаками дверь и громко бранился. Эмма раскаивалась в том, что оскорбила его гордость, но о том, что массивная дубовая дверь надежно разделяет их, она не сожалела.

— Тебе очень нравится испытывать мое терпение, да, Эмма? — Его голос звучал печально, и она хорошо представляла себе, какой у него должен быть удрученный вид. — Ты ведь отлично знаешь, что я имею в виду. Мне нечего бояться полиции, ты не из тех, кто будет вмешивать ее в свою частную жизнь.

Просьба о прощении рвалась с ее губ, но Эмма не дала ей выхода.

— Ты должен сейчас уйти, Луис! — сказала она, взяв себя в руки. — Хоть всю ночь простоишь у меня на пороге, я тебе все равно не открою.

— Что ж, хорошо. — Эти слова ее обрадовали, но им было продолжение: — Попрошу Карлоса привезти мне спальный мешок и что-нибудь освежающего. Тебе рано или поздно придется выйти. Я должен говорить о своих чувствах, глядя тебе в глаза. Будь я проклят, если еще что-нибудь выкрикну сквозь дверь!

Эмма бросилась в спальню.

— Глупая, глупая, глупая! — повторяла она.

Что же она наделала! Поставила препятствие на пути человека, которому только это и нужно. Ведь он действительно всю ночь проторчит у двери. Кто из них ребячлив, интересно знать! Она сняла с плечиков костюм. Пусть делает что хочет! Больше он не услышит от нее ни слова. Может быть, это его смутит и он уйдет.

Войдя в гостиную, Эмма села писать письмо матери, но не смогла сосредоточиться и отложила лист в сторону. Потом она подошла к книжному шкафу. Надо выбрать что-нибудь совсем уж отвлеченное. Ага, вот! «Нищенствующий орден Святого Доминика». И вдруг волосы зашевелились у нее на голове: Эмме как бы послышался тяжелый вздох Луиса.

Она включила телевизор, но болтовня и юмор игрового конкурса не отвлекли ее от мысли, что Луис где-то рядом. Невыносимо! Скрестив руки и впившись пальцами в плечи, она расхаживала взад и вперед по комнате. Его обязательно надо прогнать.

— В конце концов, чего ты хочешь, Луис? — закричала она, увидев сквозь дверной глазок, что он еще не ушел: сгорбившись стоит у стены, заложив руки в карманы. — Ну трахнулись — и что? Завершился еще один эксперимент. — Все хорошо, она говорила как раз то, что надо. Ей никогда не забыть как он сказал, что она для него — эксперимент. — Я хотела убедиться, что ты в постели интереснее Брэда. — Еще один болезненный удар. Ты мечтал о чистой куколке, так вот тебе она — правда, вся вымазанная грязью! Хорошо, что их разделяет дверь — в глаза она никогда не посмела бы такое сказать… — И знаешь что? Ты нисколько не интереснее его. Брось валять дурака. Уходи, ты мне не нужен.

Она вбежала в спальню и, закутав голову покрывалом, упала на кровать. Вскоре та затряслась в такт ее рыданиям. Теперь он возненавидел ее и ушел. Но разве не этого она добивалась? Увы, Эмма не могла ответить себе утвердительно.

Что с ней? Где научилась она говорить неправду и оскорблять достоинство другого человека? Даже если считать, что ее принуждали к такому поведению, разве это можно считать оправданием?

Тыльной стороной руки стерев с лица слезы, она скатилась с кровати и уселась на пол. Ей нужно сперва попросить прощения, а потом уже мирно настоять, чтобы Луис ушел. Однако вот что ясно как белый день: он вряд ли захотел бы ласкать и целовать ее вот такую, с мордой, распухшей наподобие йоркширского пудинга.

— Прости меня, Луис… — С этими словами она открыла дверь. Ее план удался, Луиса на лестничной площадке не было.


Глава 18

<p>Глава 18</p>

Для того, что пережила Эмма на очередном совещании руководства компании, даже слова «глубокий стресс» были бы слишком мягким определением. Поначалу все шло своим чередом. Сеньор Хименес сообщил о каких-то неприятностях в компании «Кеведо», которые, возможно, помешают дону Луису появиться на их сегодняшнем совещании. Эмма не встречалась с Луисом со дня своего рождения и сообщение Хименеса восприняла с облегчением. Однако в четверть одиннадцатого на служебной автостоянке появился «роллс-ройс». Да, видно, Бог перестал внимать ее мольбам.

Она бросилась в туалет, потом зашла в свой кабинет — привести в порядок бумаги. Ладони у нее были потными, папка в руке дрожала…

Теперь Луис уравняет ее в правах со всеми остальными служащими. Она, как и все прочие, будет трепетать при звуках его имени. Впрочем, уже трепещет.

Какая муха ее укусила? Как она могла нанести ему такие оскорбления? С любым человеком обращаться так нельзя, а испанца после подобных оскорблений надо просто убить, иначе мести его избежать не удастся. Когда смотришь испанские фильмы, читаешь испанскую литературу, начинаешь думать, что именно эта нация изобрела любовь. Но испанские мужчины скорее согласятся стать кастратами, чем позволят хоть в малой мере запятнать свою мужскую честь.

Она села рядом с сеньором Хименесом. Губы у нее пересохли, страшно хотелось пить, но Эмма побоялась выронить стакан.

Луис появился в зале ровно в половине одиннадцатого. Он выглядел страшно утомленным, под глазами темнели круги. Эмма не знала, что именно произошло в фирме «Кеведо», но, видимо, что-то весьма серьезное. Эмма все время за ним наблюдала, не отваживаясь, однако, встретиться глазами. Он задал несколько вопросов докладчикам, но диктаторский тон, которым он успел запугать работников компании, в его интонациях отсутствовал. Многие постепенно расслабились, но только не Эмма. Она была уверена, что Луис так или иначе отомстит ей за свое унижение.

Совещание закончилось. Эмма стала собирать бумаги, и тогда Луис, поняв, что она намерена уйти, поднял руку как бы останавливая ее, и сказал:

— Будьте любезны остаться на пару слов! — Его темные, сегодня лишенные блеска глаза ничего не выражали. — Вероятно, вы сможете объяснить вот это.

Он бросил на стол письмо. Это была жалоба Висента Маркузе на то, что она не появилась в назначенный для встречи час. Он претерпел большие неудобства, а она не сочла даже нужным позвонить и дать объяснение. В заключение он подчеркивал, что никогда прежде не сталкивался с подобным невниманием со стороны работников «Герреро», обычно они весьма предупредительны. И далее в таком же духе.

Эмма скрипнула зубами. Она ведь позвонила сеньору Маркузе на следующее утро и, помимо того, направила объяснительное письмо в его адрес! Но этот человек близок к Эдуардо Валлеро… Вот и теперь этот мерзавец глядит на нее с ухмылочкой мелкого пакостника.

Но как Луис может черпать из этого нечистого источника! Она не явилась на встречу, потому что… он знает почему. Если она сейчас скажет об этом во всеуслышание, то, конечно, уронит себя. Но ведь и Луис потеряет лицо! У нее брезгливо искривилось лицо, когда она еще раз пробежала письмо. Эта свинья Маркузе намеренно опустил дату злополучной встречи, чтобы Луис попался на приманку. Эмма горько усмехнулась.

— Не усматриваю тут ничего забавного. — Голос у Луиса был спокойным, а тон — непреклонным. Она посмотрела на него, как смотрят на музейный экспонат. — Подобное обращение с представителями прессы недопустимо, сеньорита Блэкмур. Особенно если учесть, какой пост вы занимаете. На первый раз я вас прощаю, но учтите: времяпрепровождение с друзьями не должно сказываться на вашей работе.

Так вот что он подумал! Вообразил, что она прогуляла встречу с Брэдом.

— Встреча с сеньором Маркузе была назначена на прошлую среду, — произнесла она так спокойно, как только смогла.

Луис нахмурился.

— Ну и что? Вторник, среда, пятница — не все ли равно?

Гнев охватил ее как ураган. Прошлая среда! — Она чуть не выкрикнула это, тот самый день, Луис, когда ты объяснил мне, что лучшее на свете происходит в постели. Он все забыл! А она-то, дура, мучилась из-за нанесенной ему обиды.

— Будьте любезны расшифровать, сеньорита! — Какие нюансы, какие модуляции голоса! И легкий оттенок беспокойства! Актер, да и только. Видно, совершенствовался в мастерстве красноречия не год и не два.

— Прошлая среда, — повторила она. — Ее тон был резок, она ведь никогда не совершенствовалась в ораторском искусстве.

Реакция Луиса оказалась весьма неожиданной. Он откинул голову назад, будто в него попали чем-то тяжелым, по лицу пошли красные пятна. Взяв письмо, он пробежал его так же, как перед тем она.

— Теперь понятно. Фраза «несколько времени назад» ввела меня в заблуждение. Возможно, такой оборот был употреблен предумышленно.

И он обратил взгляд на Эдуардо Валлеро, который остался в зале понаблюдать за развязкой драмы. Луис ничего не сказал Эдуардо, только глянул на него, но тот схватил свои бумаги, забормотал о каком-то срочном звонке и буквально выскочил за дверь. Луис вздохнул, и вложил письмо в конверт.

— Пожалуйста, примите мои извинения, сеньорита Блэкмур. Я сам напишу Маркузе.

— Это будет уже вторым письмом по тому же поводу, — грубовато отозвалась Эмма.

Он кивнул, собрал свои бумаги и тоже поспешил покинуть зал.

Ну вот, первое их столкновение на деловой почве. Стоило ли так взвинчивать себя! И что за самонадеянность думать, будто она что-то значит для этого человека? Он даже забыл, какого это было числа. По мере того, как Эмма осознавала всю глубину причиненного ей страдания, глаза у нее все больше затуманивались… Из окна своей комнаты она увидела, как Луис садится в машину. Эмма смотрела ему в спину в надежде, что он обернется. Не обернулся…

Она машинально перекладывала бумаги на столе и проклинала себя за глупость. Неужели она так ничему и не научилась? Наверно, нет. Она снова посмотрела в окно и увидела, как «роллс» входит в поток транспорта и постепенно в нем растворяется. И куда Луис теперь направляется? Звать на ланч новую секретаршу? На время и она овладеет его воображением, как Эмма в прошлую среду.

Она закрыла глаза. Зачем она причиняет себе эту боль? Почему не может прогнать ее от себя? Прошло минут двадцать прежде чем Эмма смогла более ясно оценить обстановку. Она потому впала в такое возбуждение после совещания, что слишком взвинтила себя перед его началом. Такое нагнетание адреналина не могло не возыметь последствий. И все попусту!

Что бы она ни думала о Луисе, но у него есть одно замечательное качество: он никогда не вмешивает свою личную жизнь в заботы службы. Конечно, он не мог не быть уязвлен ее насмешкой над его мужской мощью, но явно вовсе не собирался сводить с ней счеты. А ведь возможностью для этого он располагал прекрасной. Особенно если учесть, что Луис был совершенно убежден, будто она сорвала встречу с Маркузе из-за Брэда.

Эмма вздохнула. Как ни пыталась она навязать ему роль злодея, ничего из этого не выходило.


Жизнь шла своим чередом. Встречи с Луисом — только по служебному поводу! — случались нечасто. Все же они были. Порой Эмма чувствовала на себе его взгляд, но когда сама решалась посмотреть ему в глаза, то всякий раз наталкивалась на равнодушие и бесчувственность.

В «Герреро» почти все по-прежнему думали, что Эмма — второе я Луиса, но, видно, притерпелись, это уже перестало их раздражать. К тому же у нее было столько встреч с людьми из других компаний, редакций газет, благотворительных организаций, что на одиночество жаловаться не приходилось.

На Рождество приехала погостить ее мать. Так приятно было водить и возить ее везде и всюду! Матери не приходилось упрашивать дочь покатать ее по Андалусии. Только одно место Эмма наотрез отказалась посетить — Альгамбру. Как и вилла семейства Кеведо, Альгамбра слишком о многом напоминала.

Когда сеньора и сеньор Хименесы пригласили их обеих на семейный обед, Эмма поставила им условие: имя Луиса не должно быть произнесено при ее матери. Что подумают Хименесы, Эмме было безразлично.

«Пусть мне отрежут язык, если я нарушу условие!» — патетически возгласил добрый сеньор Хименес, чем вызвал у Эммы смех. Этот человек умел неподражаемым образом рассеивать любую неловкость.

Миссис Блэкмур возвратилась в Англию с кипой памятных фотоснимков и с убеждением, что ее дочь замечательно устроилась в жизни.

В середине января у Эммы закончился испытательный срок. Не верилось, что уже прошли полгода. Сеньор Хименес позвал ее к себе в кабинет и объявил «о зачислении сеньориты Блэкмур в штат на постоянной основе». Теперь она вправе уйти из фирмы. Когда-то она не чаяла дождаться этого дня, но теперь об уходе не могло быть и речи. Эмму очень воодушевляла ее новая роль!

Однажды из беседы с мэром Хереса-де-ла-Фронтеры на благотворительном ланче Эмма узнала о предстоящих велогонках в окрестностях Семаны-Санты.

— Почему бы «Герреро» не выступить в роли спонсора соревнований? — обратилась она к сеньору Хименесу. — Во-первых, это прекрасная реклама…

— Ваша правда, сеньорита Блэкмур.

— Так поручите мне разработать план! Не могу понять, почему никому прежде не пришла в голову такая идея.

— Что ж, реклама нам теперь безусловно не помешает, но решение может принять только сеньор Кеведо. Поторопитесь подкинуть ему эту идею.

— Может быть, сразу вынести ее на повестку дня, ведь в пятницу совещание…

— Нет, сеньор Кеведо уже до совещания должен быть в курсе дела. Давайте составим для него пояснительную записку. Он вернется из Англии и первым делом прочтет ее.

Эмма нахмурилась. Хорошо бы, конечно, подольше с ним не встречаться. Но раз надо — значит, надо.

— Знаете, сеньор Хименес, для экономии времени просто сообщите ему, что я прошу об аудиенции.


— Мне передали, что у тебя ко мне неотложное дело. — Тон его был настолько холоден, что, как показалось Эмме, охладил воздух в ее крохотном кабинетике.

Она говорила долго, и к концу ее речи выражение лица у него стало еще более усталым. Он предложил обсудить ее идею за ланчем. Она начала было отказываться: слишком свежа была память о предыдущем ланче.

— Как хочешь. — Луис пожал плечами. — Спорить с тобой у меня просто нет сил. Знаешь, на твоей родине у меня была просто чудовищная неделя. Да еще этот нескончаемый английский дождь, от которого твои соотечественники делаются особенно кровожадными.

Он ждал ответа, и для ее патриотических возражений не было времени.

— Может быть, — пробормотала она.

— С того дня… После дня твоего рождения мне стало ясно, что, эмигрируй я хоть на Марс, тебе и этого показалось бы недостаточно. Ладно, что ты хочешь мне сообщить? Ограничимся твоим проектом или попытаемся обсудить наши отношения, которые ты в один прекрасный день взяла и пустила псу под хвост? — Луис сделал паузу, ожидая, каким будет впечатление от его выпада. Но поскольку Эмма молчала, он продолжил: — Я не перестаю верить, что в тот день произошло что-то для нас обоих очень важное. Узнав, что ты хочешь со мной говорить, погнал сюда Карлоса прямо из аэропорта. И что же выясняется? Что сеньорита интересуется велосипедистами.

— Это моя работа.

— Да, конечно.

Он сардонически улыбнулся, потом отошел от стола, положил руки на подоконник и высунулся из окна. У Эммы дрогнуло сердце: Луис выглядел совершенно измочаленным. Ей захотелось чем-то воодушевить его, но… Нет, она не сделала и шагу туда, где он стоял. Вдруг он выпрямился, расправил плечи — и будто скинул с себя усталость.

— В самолете я ничего не ел, а от голода у меня зверски портится характер. Приглашаю тебя на ланч, заодно поговорим про твой прожект. Либо это, либо звони Энн, и пусть она назначает тебе встречу со мной дежурным порядком. Предупреждаю на всякий случай, что мой дневник расписан на квартал вперед, так что подумай, выгодно ли для тебя идти по обычным каналам.

— Подожди, я только возьму жакет, — сказала Эмма.

Он шел впереди, не оборачиваясь, и только на ступеньках офиса остановился ее подождать. Эмма автоматически повернула в сторону автостоянки, но Луис задержал ее, произнеся язвительным тоном:

— Пешком, только пешком, иначе я скоро разучусь двигать ногами.

Опять Луис пошел впереди, но все же воспитанность заставила его взять Эмму за локоть у перехода через улицу. И как это некоторые женщины справляются без мужчин с такими опасностями? Впрочем, как только они заступили на пешеходную дорожку, он сразу же отпустил ее руку. Ей приходилось все время его догонять, а на высоких каблуках это было непросто. Они шли по каким-то незнакомым ей и совершенно немыслимым улочкам, заставленным обиталищами таких же немыслимых людей. Даже у себя, в Лондоне, который был ей досконально знаком, Эмма не видела таких трущоб. Опять он что-то замыслил…

Наконец они остановились возле здания, построенного, похоже, чуть ли не в доколумбовы времена.

— Ты здесь бываешь инкогнито, я так полагаю? — сказала Эмма, всматриваясь в облупившуюся штукатурку на стенах этого дворца. Что ему еще от нее надо? Сливки он снял, а снятое молоко — это угощение для мурлык Дворового пошиба… К ее удивлению, он засмеялся. — А я думала, что у тебя плохое настроение.

— Ну разве это возможно в такой очаровательной компании? — проговорил он, останавливаясь и засовывая руки в карманы чесучового пиджака. — Я все пытался отгадать, что ты переживала на разных этапах нашего сегодняшнего маршрута. Мне ведь известны твои симпатии и антипатии.

— Бегающие по кухне тараканы вызывают у меня только антипатию.

— А ты превратилась в сноба, Эмма. Где тараканы? Найди хоть одного. Взглянув издалека, ты делаешь выводы о том, что глубоко внутри. Вероятно, и к людям ты относишься примерно так же.

— Будешь отрицать, что намеренно привел меня на место, полностью противоположное тому, где мы были в прошлый раз?

— Буду отрицать. Где-то на полдороге у меня мелькнуло в голове, что ты можешь так подумать. Но нет, я привел тебя туда, где готовят лучшую арчобу, только не передавай это. Марии. Если мы сюда не войдем, ты никогда ее не попробуешь.

Он толкнул резную деревянную дверь и отступил, пропуская ее вперед. Эмме стало не по себе от смешанного запаха жаркого, рыбы, чеснока и разнообразных специй. Небольшой зальчик был набит битком.

Официант усадил их за угловой столик и бесцеремонно поставил перед каждым из них по стакану вина. Луис отпил глоток хереса и как будто погрузился в свои мысли, а Эмма стала нервозно озираться по сторонам.

Соображает ли Луис, что это заведение посещают исключительно мужчины? Что ж, если ему надо было подкормить их любопытство, он своей цели достиг: все смотрят на нее, как на фирменное блюдо. Она провела рукой по лбу. Может быть, у нее от быстрой ходьбы слиплась челка и открылся шрам? Не на него ли они так глазеют?

— Однажды я пришла с Брэдом в похожую забегаловку, и тамошние завсегдатаи вот так же стали на меня пялиться. Но ты знаешь, Брэд на них так посмотрел, что они все сразу разбежались.

Луис глянул не только без негодования, наоборот — огонек озорного любопытства промелькнул у него в глазах.

— Неужели? Как благородно с его стороны!

Эмма выругала себя мысленно. С какой стати она вылезла с этой глупой репликой? Хотела подчеркнуть свое достоинство, а вышло попросту неприлично. Стремилась облегчить свое положение, но лишь запуталась, как муха в паутине.

— На самом деле я с ним никогда не спала, — вдруг объявила она, выпрямляясь и горделиво откидывая голову назад.

— Что ты сказала?

— Я про Брэда, на самом деле я никогда не спала с ним.

Момент, положим, не самый подходящий, место тем более, но как же хорошо себя чувствуешь, отправляя ложь на покой! Она зарекалась лгать, после того как пострадала в наказание за неправду, сказанную дону Рафаэлю. Но почему же она лгала Луису? Никогда больше с ее губ не слетит слово лжи! С этого момента между ними будет правда и ничего кроме правды.

Увлеченная своей решимостью, она не заметила, что Луис оставил ее признание без ответа. Она бросила на него быстрый взгляд и улыбнулась: у него был вид как у персонажа комиксов, которому выплеснули в лицо содержимое кастрюльки.

— Разве это смешно? — Вот теперь его воистину переполнял гнев. — Зачем ты так грубо меня дразнишь? Неужели тебя радует, когда мне больно?

— Тебе больно оттого, что у меня ничего не было с Брэдом? — спросила она, изображая недоумение.

У Луиса сжались кулаки. Если когда-нибудь он решится изменить своему правилу не бить женщин, так это случится теперь.

— У тебя был до меня мужчина! Иначе ты бы орала тогда… А ты блаженствовала!

— Я орала. Один раз. А потом блаженствовала… Понимаешь, Брэд, по существу бездомный, и вот мы ему все по очереди давали пристанище: Кейт, Луиза, Шарон и я. Но ни одна из нас с ним не спала. Во всяком случае, за себя могу поручиться.

Теперь у него был вид другого персонажа комиксов — пришибленного горячей сковородкой.

— Но вспомни, когда он приходил к тебе за ключами. Он сказал, чтобы ты сообщила, когда соберешься домой — он, мол, согреет тебе постель!

Эмма потянулась к стакану, она не собиралась пить, но тут вдруг почувствовала: придется.

— Ты ведь его видел, Луис, и сам недоумевал по поводу характера Брэда.

— А что ты мне выкрикивала из-за двери? И это в тот день, когда стала моей!

— Я лгунья, Луис. То есть я чаще говорю правду, чем лгу, но вот про Брэда все тебе наврала.

— Эмма! — Он хотел взять ее за руку, но она отдернулась, как от удара током. — Но почему, Эмма? — спросил он с грустью.

— Потому что ты совсем не думаешь о моих чувствах. Сколько я просила тебя: оставь меня одну! Но ты все делал по-своему, довел меня до того, что я ударила по твоей гордости запрещенным приемом. Только после этого ты ушел. Конечно, я сказала ужасную вещь, прости. Однако это сработало.

— Ты тоже прости меня, Эмма. Может быть, если бы ты мне тогда открыла, мы бы с тобой натворили лишнего…

— Вот, наслаждайтесь! — Официант швырнул на стол две тарелки с рыбой и буквально бросил в них пригоршню хлебных ломтей.

— Испания отвечает Великобритании, — прокомментировала Эмма,

— Но зато какой вкус, ты попробуй!

Она отщипнула крохотный кусочек рыбы, полила соусом и понюхала, прежде чем отправить в рот. Потом десять минут только и было слышно, как она уплетает за обе щеки, довольно причмокивая. Она вычистила куском хлеба все, что оставалось на тарелке и взяла меню.

— Хочешь что-то на десерт? — спросил Луис.

Эмма посмотрела на него, потом в его тарелку. Он не съел еще и половины своей порции. А она-то, она… Ну и обжора!

— Нет, я смотрю на цены, меня интересует, если я буду обедать здесь каждый день, во что мне это обойдется?

— Ты чудо, Эмма! На тебя вкусно смотреть, когда ты ешь.

Эмма не была уверена в его искренности. Обычно люди, видя ее аппетит, говорили, что неделю ее содержать еще можно, а две — уже накладно.

— Этот Брэд… — заговорил с ней Луис по-английски. — У всех тут было впечатление, что между вами — давняя близость. Я признавал, и не без зависти, что у парня губа не дура. Он не производил впечатление человека, для которого существует мир отказа. Вы так долго жили бок о бок, неужели у вас…

Широкая улыбка озарила лицо Эммы, когда она стала вспоминать изощренные, а порой и совсем не изощренные маневры, к которым прибегал Брэд, чтобы затащить ее в постель еще в Англии. Он относился к ее девственности как к своему личному поражению. В Хересе он дважды тоже пытался овладеть ею, но, к счастью, в деле он не был так напорист, как в словах. А может быть, занятый другой или другими, он не столько домогался ее, сколько показывал из вежливости, что она все еще для него интересна.

— Ни-че-го! — Ответила она на вопрос и испытующий взгляд Луиса.

— А позволь спросить — почему?

Эмма нахмурилась. Если теперь она решила говорить одну голую правду, то придется сознаться, что, кроме Луиса, для нее не существует на свете мужчин. Но все же есть и другие причины, пусть второстепенные. Так что начнем с них.

— Я ненавидела эти его перебежки от одной девицы к другой. Иных своих любовниц он даже по именам не помнит. Зачем мне быть номером двести таким-то в его мусорной корзине?

Луис посмотрел на нее глубокомысленно.

— Он молод, Эмма, и занят поисками своей идеальной пары. Возможно, ею как раз оказалась бы ты.

Эмма отпила глоток вина, закашлялась, потом строго посмотрела на Луиса.

— Только мужчины способны выстраивать такие дурацкие концепции. Хотя многие женщины принимают их за чистую монету… Поверишь ли, его девицы прибегали к нам с мамой жаловаться, когда он их бросал. Мы успокаивали их, поили чаем, а наш герой, наверное, уже валялся с новой жертвой. — Луис неприязненно сощурился, а Эмма продолжала: — Одна девчонка из-за него резала вены. Он был потрясен этим, все ночи просиживал в больнице… На три недели он тогда остановился. Для него это был рекорд воздержания.

— Ну чего, довольны? — Спросил официант, ставя перед ними такие порции пористого шоколада, что, наверно, и Гаргантюа было бы этого много.

— Конечно, природе трудно противостоять, — пробормотала Эмма, на сей раз не поддаваясь искушению и не беря шоколада. — Если женщина хочет видеть в мужчине отца своих будущих детей, то мужчина прежде всего стремится распространить свое семя вдаль и вширь.

Луис несколько раз переставлял с места на место тарелку с десертом, но, как и она, так к шоколаду и не притронулся.

— Конечно, доля правды в твоих выкладках есть, но по своему опыту я знаю, что не все женщины соответствуют твоему описанию. И, кстати, не все мужчины.

Эмма остановила на нем взгляд своих синих глаз.

— Но бывает и так, да?

Это был намек, и Луис его явно понял: он потупил глаза.

— Газеты сильно преувеличивают мои донжуанские качества. — Он положил ложку в блюдо, окончательно отказавшись отведать его содержимое.

— Приходят в голову конкретные имена: Кармелита, Консуэла…

— Ну, Кармелита — ладно, а что еще за Консуэла? Как ее фамилия?

— Это же была твоя, а не моя секретарша… Да, через месяц с небольшим она тебе надоела.

Луис поставил локти на стол и оперся на сплетенные пальцы подбородком.

— Вот тут ты попала пальцем в небо! Эта Консуэла — из хорошо известной мне семьи. Может быть, она была бы и не прочь, но какое мне до этого дело?

— Поэтому ты ее выгнал?

Луис в раздражении щелкнул языком.

— Не надо домыслов. Во-первых, она пришла на время, пока я буду искать себе постоянную секретаршу в «Герреро». А во-вторых, допустила утечку конфиденциальной деловой информации к моему конкуренту. — Эмма промолчала, потому что уже вовсю уплетала шоколад. — Еще вопросы будут? Могу я тебя убедить, что в последнее время моя жизнь была более чем примерной?

— Ты не обязан ни в чем меня убеждать, Луис.

Он умен, ему ничего не стоит доказать, что черное — это белое. Но почему она должна верить?

— Я изменился, Эмма, и хочу, чтобы ты это знала. Думая, что в момент, когда мы сошлись, ты была…

— Довольно, эта тема под запретом. — Она отставила тарелку. — Я не возражаю против чашечки кофе.

Ресторан почти опустел, но когда Луис поднял вверх палец, официант подскочил и мгновенно выполнил его заказ.

— Разве мы встретились не затем, Луис, чтобы поговорить про велогонки? Мы же не собирались просто провести тут время.

Он улыбнулся: вряд ли до этого мгновения она хоть раз вспоминала о велогонках. Эмма поняла смысл его улыбки, и ей вдруг захотелось разоткровенничаться.

— Так ты не понял тогда? Мне казалось, мужчины всегда догадываются о подобных вещах. Ну а теперь, что ты чувствуешь? Теперь — когда знаешь?

— Поняв, что ввел тебя в мир любви, я почувствовал себя отмеченным, необыкновенным, не таким как все! Ну, не знаю, какие еще найти слова… — Он расплылся в улыбке и смотрел на нее с таким сознанием их единения, что ей пришлось отвести глаза.

— Не воспаряй слишком, потому что больше этого не случится. — Эмма вздохнула.

— Мечтать-то я вправе? — Зрачки его расширились от желания, взгляд выражал неподдельную страсть.

— Я узнала про велогонки…

При этих ее словах он глубоко вздохнул. Потом помешал ложечкой кофе и заставил себя слушать ее с полным вниманием.

— Тебе ведь хочется, чтобы «Герреро» возвратила себе прежний статус? Велогонки — это спорт молодых. Если мы станем спонсорами, молодые нас запомнят, а ведь они потенциальные заказчики и потребители, если не сегодня, то завтра. Не понимаю, почему раньше никто не был этим озадачен.

Она замолчала, лицо ее раскраснелось, глаза горели возбуждением.

— Твои слова очень впечатляют! — Он решительно поднялся с места. — А теперь я должен кое-куда позвонить. Хочешь еще кофе?

— Значит, я могу рассчитывать на твою поддержку моей идеи.

Луис рассмеялся.

— Если бы ты была Богом, то, наверное, сказала бы, что семь дней для сотворения мира — это слишком много, хватило бы и трех.

— Но ведь времени у нас и в самом деле мало, — напомнила она.

— Да, возможно, привести в движение этот процесс удастся только на будущий год.

— Ах, Луис! — Горькое разочарование отразилось на ее лице, и еще он увидел недоброжелательные синие огоньки за золотистыми прядями.

— Не надо так на меня смотреть, Эмма. Это уже некрасиво — столь откровенно мной манипулировать.

— Не понимаю?! — Его реакция ошеломила Эмму.

— Твои наметки хороши, не спорю, но это всего лишь наметки. Надо еще очень много сделать, прежде чем они принесут добрые плоды.

— И что же? Я не боюсь трудностей.

— Знаю, что не боишься… Понимаешь, если бы кто-то другой предложил бы мне такое, я сразу послал бы его с этим к директору соответствующей службы. Мне очень нравится учить людей на их ошибках. Но в твоем случае я такой роскоши не могу себе позволить.

— Почему? Чем я отличаюсь от остальных?

— Тем, что ты — это ты. Ты уже убедилась, в фирме «Герреро» работают достаточно консервативные люди. И вот в Херес прибываешь ты, молодая, красивая иностранка. Все в смятении. Многие находят твое назначение несерьезным с моей стороны. Меня даже удивило, как быстро они начали изменять свое отношение к тебе. Да, ты смогла пленить многих своим приятным обхождением, которым почтила здесь всех, исключая одного меня.

Эмма рассматривала кофейную гущу. Ей бы хотелось обходиться с Луисом так же, как со всеми, но разве это возможно?

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Объясню. Сейчас мы вернемся с тобой в «Герреро». На маленькое стоячее болотце, чья лишенная потрясений жизнь была так по сердцу его обитателям, пока этот чертов новый совладелец и генеральный директор не напомнил им, что они живут на пороге двадцать первого столетия. — Эмма улыбнулась: он точно охарактеризовал обстановку. — Пока они мне этого не прощают. А некоторые, наверно, не простят никогда. Из каждого угла на меня льются эманации ненависти. Тебе, возможно, кажется, что мне это по душе, что я люблю конфликты. Напрасно ты так считаешь. Я ухожу из «Герреро» как выжатый лимон. Но это работа. И медленно, исподволь жизнь фирмы претерпевает перемены.

— Разве широкая реклама нашей продукции была бы в этом плохим тебе помощником?

— Я не ставлю под сомнение продуктивность твоей идеи, даже считаю ее блестящей. Но разве тебе не ясна щекотливость ситуации? Твою идею наверняка примут в штыки. Конечно, это целиком и полностью моя вина, мне ни в коем случае не следовало ставить тебя на этот пост в «Герреро».

— Потому что здесь меня ассоциируют с тобой?

— Да, именно. Им нравится читать на твоем лице печать твоего падения. Теперь им надо, чтобы ты и на службе показала себя не в лучшем свете. Тут-то они уже завопят во весь голос: «А чего еще ожидать, если на важную должность назначили бабу по принципу постельной, а не деловой квалификации?!» — Эмма побагровела при этих словах. — Прости мне грубость. Я выражаю не свое мнение и, возможно, даже не их. Я говорю о том, как может быть и как, к сожалению, бывает.

— А почему ты так уверен, что я оступлюсь?

— Есть такая важная вещь, как временной фактор. Когда времени в запасе уйма, не так уж страшно и ошибиться. Сама ошиблась — сама же все и исправишь. И никто этого не заметит. А когда времени в обрез…

— Значит — нет?

Эмма вздохнула. По крайней мере у него достало такта разъяснить ей почему.

— Может быть, и нет… Мне приходит в голову только один путь решения проблемы, а принимать его или отвергать — это уже твое дело.

— Я внимательно слушаю.

— Ты должна принять мою помощь. Ты все будешь делать сама, но тебе придется постоянно поддерживать со мной связь. Антонио Хименес сейчас очень загружен делами. Несправедливо наваливать на него слишком много. Я и так у него в долгу за то, что он опекал тебя в течение твоего испытательного срока. — Эмма обдумывала его предложение, а он между тем вертел в руках компактный органайзер. — Давай сойдемся здесь же и в этот же час во вторник. Я бы предпочел, чтобы никто не догадывался, что мы работаем сообща.

— Но это ведь все же мой проект? — не преминула уточнить Эмма, хотя меньше всего подозревала Луиса в неискренности.

— Полностью. Я буду действовать как адвокат дьявола, цепляясь к каждой твоей недоработке и предлагая возможные решения. Естественно, я оставляю за собой как за генеральным директором право решающего голоса, но воспользуюсь им лишь в том случае, если ты заведешь дело в безнадежный тупик.

— А дальнейшие мои проекты?

— Все они — твои, хотя ты всегда можешь рассчитывать на мой дружеский совет. Добьешься серьезного успеха, и твоей победы уже нельзя будет затушевать, даже если потом и совершишь какие-то ошибки.

— Спасибо, Луис, я это оценила. Значит, в следующий вторник. — Через столик она протянула ему руку, а он, хоть и удивился, но энергично пожал ее. — За успешное сотрудничество! — провозгласила Эмма.

— Я рассчитываю на большее! — Луис усмехнулся, а она нахмурилась.

— Если мы встретимся, то только по делу.

— Да, это будет исключительно деловая встреча. Я никогда не смешиваю дела службы и удовольствия. — Он позвал официанта и расплатился. — Фу, совсем перекормили!

— Луис, я… — Но он не дал сказать ей больше ничего, приложив палец к ее губам.

— Шутка. — Он ухмыльнулся. — Сообрази, женщина: неужели я плачу тебе деньги лишь за то, что ты украшаешь по временам салон моего автомобиля и ресторанные зеркала, в которых отражаешься?

— Берегись, Луис! Если ты будешь развивать свое чувство юмора в том же направлении, то всех начнешь ставить в неловкое положение.

— Теперь это было бы самой выгодной тактикой. Благодарю за подсказку. — Он улыбнулся, отказываясь взять словесную приманку.

Они возвращались в «Герреро» в превосходном настроении, и ее это очень смешило. Всякого видевшего их сегодня вместе можно было простить за мысль, что пошла Эмма в ресторан с одним человеком, а возвращается оттуда с другим. Она теперь была готова простить ему все его прегрешения. Но нет, она не должна ему этого показывать. Ведь он так умеет нравиться, а физическое влечение, которое она испытывает к нему, по существу неодолимо.


Глава 19

<p>Глава 19</p>

— Ты не можешь просто так взять и уехать, Мария. Ты не знаешь, как мне будет тебя недоставать! — Эмма смотрела с ужасом на полную женщину, сидевшую на ее диване, и слезы подступали у нее к горлу. Она так привязалась к Марии за недолгие дни их общения. — Прости… Я бываю страшно эгоистична… Конечно, ты должна жить с сестрой, в ее семье, если тебе так хочется.

— Разве в этом дело, сеньорита Эмма? У моей сестры обнаружился рак. Ее муж хороший человек, но с хозяйством он не справится.

— О Господи, как ужасно!

Эмма обняла дородное тело пожилой женщины, прижалась к ее груди. Мария умела и дарить и принимать любовь. Уронив голову на плечо Эммы, она горько разрыдалась.

— Так тяжело уходить от сеньора Луиса! — Она подняла голову и вытерла платком глаза.

— Что он говорит по этому поводу?

— Ах, сеньорита, он очень огорчен! Вида, конечно, не показывает, но уж я-то его знаю. Тяжкий груз упал бы с моих плеч, если бы я увидела вас вместе перед тем, как мне отбыть…

— Мария, пожалуйста, не надо! Ты ведь знаешь, что мы только изображали обрученных ради дона Рафаэля…

— Ах, бедный дон Рафаэль, он вас обожал… Поэтому так был счастлив в свои последние дни…

— Пойду приготовлю кофе.

Она встала и поспешила на кухню. Мария пошла следом.

— Я смотрю, вы все избегаете разговоров о прошлом. Но ведь что случилось, того не изменишь, никого нельзя в этом винить. Разве что самого дона Рафаэля. Такой упрямец был…

— Знаю, но так горестно обо всем этом вспоминать. Давай о другом.

— Хорошо. Но вы понимаете, что никто в этом не виноват?

— Понимаю.

— Я передам сеньору Луису, что вы со мной согласились.

Мария улыбнулась и ушла из кухни. Эмма вздохнула с облегчением.

Она вернулась в гостиную с кофейником и большим блюдом бисквитов. Мария сразу же принялась уплетать угощение. Эмма улыбнулась. Наверно, только у этой дородной женщины аппетит лучше, чем у нее.

— Сеньор Луис хочет устроить на вилле вечеринку. Это будет мое прощание с друзьями.

— Хорошо он придумал, — одобрила Эмма, но между тем насторожилась. У Марии один недостаток: она считает, что солнце всходит и заходит по воле ее господина.

— Ах, сеньорита! Какой это чудесный человек. Если кто-то тронул ему сердце, он этого уже всю жизнь не забудет.

— Гм…

— Вы непременно должны быть на моей вечеринке.

— Нет, Мария, прости. Я не хочу туда… Столько плохих воспоминаний. Давай лучше пойдем с тобой в театр на какую-нибудь хорошую пьесу. И потом, разве мы расстаемся навсегда? Барселона ведь не конец света. Мы обязательно будем видеться.

— А я так надеялась, что вы скрасите мне этот вечер прощания, сеньорита Эмма! — На пышную грудь Марии, обтянутую черной блузкой скатились две крупные слезы.

Эмме было стыдно. Она не знала, почему ее присутствие оказывает столь благое воздействие на Марию, но это воздействие было. Разве не следует ей пересилить себя и приехать на виллу ради доброго друга? Она готова была расплакаться.

— Если я приеду, то пробуду совсем недолго.

Мария, просияв, вытерла слезы, и схватила очередной бисквит.

— Я знала, что вы мне не откажете, моя добрая девочка.

— Только… Я надеюсь, что Рамона там не будет. Скажи правду, Мария!

У Марии сразу так искривилось лицо, как будто она откусила кусок лимона и сейчас выплюнет его на пол.

— Вот уж кого там вообще больше никогда не будет! Ох, и поганый же человек. Думал, что если его предки в нескольких поколениях были на службе у Кеведо, то и он необходимое лицо в доме. А уж как он мечтал женить Луиса на своей сестрице!

Эмма улыбнулась. Да, стань Кармелита сеньорой Кеведо, Мария еще раньше ушла бы от Луиса.

— Так что случилось? — спросила Эмма.

— Как что? Сеньор же встретил вас!

— Я не об этом. Почему сеньор Луис прогнал Рамона?

— Вы ведь знаете, что после всего этого — смерти дона Рафаэля, пожара, вашего отъезда — сеньор Луис очень долго болел. Господи, каким он был! Никогда я его таким не видела. Как это называется… забыла… — Она постучала рукой по лбу. — Ага! Депрессия! — Эмма слушала ее потрясенная. Значит, она была права: смерть дедушки вывела его из равновесия. — Он уже и на хозяина дома не был похож. Даже на лошадь ни разу не сел, а ведь как он это дело любил! Как уж я обрадовалась, когда сеньор Луис объявил, что покупает эту компанию. Спасу их, говорит, от банкротства. Кеведо, говорит, никогда не боялись трудностей, я за пять лет их вытащу…

— И Рамон приобщился к этому, да?

— Да, он уже мечтал нагреть руки! Гаденыш! Как только Луис поставил его финансовым директором Кеведо, он сразу стал перекачивать деньги на свои счета по всему свету. Я думаю, он намеревался сбежать, но сеньор вовремя заметил его проделки.

— Слава Богу! Что же, Рамон в тюрьме?

Опять Мария скривилась так, словно собиралась плюнуть.

— Ему бы там самое место. Но сеньор Луис пришел в полицию вместе с Ра-моном и договорился, чтобы того отпустили. Очень он мягок, сеньорита. Предательство Рамона было ему как нож в сердце, но он не может допустить, чтобы кто-то из-за него страдал. Уж я-то бы Рамона обязательно посадила.

— И я! — твердо проговорила Эмма, но мысли ее были обращены к словам Марии о болезни дона Луиса Кеведо.


— Интересно, что это он в таком хорошем настроении? Наверно, у него была хорошая ночка!

Директор по экспорту покосился на Эмму, которая полушепотом говорила с одним из служащих. Она посмотрела на него, как на какую-то противную гусеницу у себя под ногами, и весьма обрадовалась, когда он отвернулся.

А Луис и в самом деле, похоже, просто блаженствовал. Он как-то заверил ее, что перелом в делах произойдет прежде окончания финансового года. Может быть, это осуществилось?

Быстро обсудив все стоящие на повестке дня вопросы, Луис посмотрел на часы.

— У нас еще осталось время в запасе. — Глаза его остановились на Эмме. — Сеньорита Блэкмур, может быть, вы расскажете нашему совещанию о вашей идее… Ну, чтобы наша компания спонсировала предстоящие велогонки в Хересе.

— Что? — спросила она. Только бы у нее на лице не обозначился охвативший ее ужас! — Но документы у меня в столе, сеньор Кеведо. Мне пойти за ними? — Почему он не предупредил ее заблаговременно? По крайней мере, она не выглядела бы дурой из-за своей неподготовленности.

Он отрицательно покачал головой.

— Это совсем не обязательно. Я просто хотел бы узнать, как идут дела, на какой вы стадии… Итак, пожалуйста, с самого начала и по порядку, чтобы все были в курсе дела.

Растерявшейся было Эмме через несколько секунд удалось взять себя в руки. Она уже излагала свою идею Луису — тогда, в ресторане, а во второй раз все делается легче. Когда она закончила свое сообщение, Луис задал ей несколько вопросов, некоторые из которых уже ставил перед ней в их разговорах тет-а-тет. Она очень радовалась тому, как легко у нее все получилось.

Однако потом он напустил на нее волков.

— Будут какие-то комментарии по поводу услышанного? Или, может быть, вопросы к сеньорите Блэкмур? — спросил он мягко.

И вот тут началось! Ее ошеломила ярость атаки. Каждому хотелось найти слабое место в ее доводах. Она оглядывалась на Луиса: что же он подставляет ее? Лицо его являло собой маску без выражения, но в обращенном к ней взгляде она уловила искорку ободрения. Нет, конечно, нисколечко он ее не подставляет! Все задаваемые ей сегодня вопросы он предвидел и заранее с ней обсудил. И теперь дает ей возможность показать себя!

По мере того, как она приноравливалась к ситуации, уверенность ее росла и настроение поднималось. Что, они думают, будто босс открыл им охоту на заповедную дичь? Нет, без борьбы она им в руки не дастся!

Когда вопросы присутствующих были исчерпаны, Луис сам продолжил расспрашивать ее. Она отвечала обстоятельно, не оставляя ни одной своей идеи без должного обоснования, порой используя для этого ранее услышанные от Луиса подсказки.

Когда Луис объявил, что совещание подошло к концу, Эмма испытала разочарование. Адреналин только начал входить в ее сосуды, и она страстно хотела продолжения дебатов. На место она села, лишь когда в зале не осталось никого, кроме сеньора Хименеса и Луиса.

— Хорошо, Эмма! — услышала она его голос. — Ты получила урок, которого я не мог тебе дать.

Выражение его лица оставалось бесстрастным.

— Они в самом деле ненавидят меня, — сказала она, когда они уже остались вдвоем.

— Нет, все не так. — Луис покачал головой. — Только теперь он снял маску, и на лице его засияла улыбка. — Ненавистен им я, и через тебя они жаждут достать меня. Они думали, что ты удобная мишень. Но теперь вряд ли хотя бы один из них продолжает так думать. Мои поздравления, chica, ты великолепно держалась! — Он взял ее руку и приблизил к губам.

— Я, пожалуй, даже далеко зашла, тебе не кажется? Очень уж они меня разозлили.

— Да, по временам я боялся, что ты можешь «сорвать поводья»… Не заметила, что иногда у меня прерывалось дыхание? Я начинал уже раскаиваться, что бросил тебя в такой водоворот. Но ты показала себя профессионалом.

— Я ведь пользовалась подсказками.

— Ах, Эмма! — Луис засмеялся. — Поверишь ли, я иногда почти давился от смеха. Какая выдержка! Какое бесстыдство! Не моргнув глазом, взять и пустить в оборот мои доводы! Как жаль, что не сделан видеоклип этого совещания — я бы прокручивал его до конца своих дней.

— Спасибо тебе. — Эмма улыбнулась. — Без тебя я бы сегодня не выстояла.

— Со временем ты ко всему этому пришла бы самостоятельно. Я только ускорил процесс. Ты умница! Ты исследуешь предмет всесторонне, не боишься спрашивать совета и не боишься работать под огнем.

— Ну, насчет последнего, положим… Неужели ты не заметил, что, когда я встала, чтобы говорить, то тряслась как осиновый листок!

— Но ты очень быстро совладала с собой. А твое волнение убедило всех в том, что твоя речь полностью была экспромтом. Ах, какой замечательный экспромт! Комар носа не подточит. Блестяще! Редко бывает, что человек не только оправдывает, но превосходит все ожидания. Мы с тобой начинаем становиться хорошей командой, Эмма.

Она улыбалась, видя, как плавится, лаская ее, темнота его глаз. И потом, когда она засыпала, лицо Луиса все время вставало в ее видениях. И даже днем, стоило ей закрыть глаза, перед ее мысленным взором вычерчивалась каждая деталь его облика. Физически ее тянуло к нему сильнее, чем когда бы то ни было.


Следующие несколько недель она работала с очень большим напряжением. Доброе мнение Луиса подействовало на нее как допинг. Она поняла, что заслужила его высокую оценку. Он отнюдь не щедр на похвалы, особенно на работе.

Ее главной задачей было добиться, чтобы один из ведущих испанских еженедельников подробно освещал велогонки. Луис помог ей наладить контакт с редакцией, но сам не слишком надеялся на отклик. Какое множество телефонных звонков пришлось ей сделать! Луис сказал как-то, что она настырнее рыночной торговки. И сам испугался своих слов, подумав, что она может обидеться. Но для нее его грубоватая шутка была дороже, чем любой комплимент по поводу ее внешности.

Однажды Луис предложил ей «поздравительный» ланч.

— Спасибо, но, если не возражаешь, лучше я куплю провизию и поем в парке. А то у меня сейчас не столько голод, сколько кислородное голодание.

Она боялась, что ее ложь обнаружится. Луис был рядом и мог услышать урчание у нее в животе. К тому же каждая клеточка ее тела просила утоления любовной жажды, и Луису с его донжуанским опытом наверняка нетрудно это определить. Но он лишь вздохнул. А когда Эмма на всякий случай отодвинула подальше от него свой стул, в его глазах обозначилась такая печаль, что она нагнулась и поцеловала его в щеку.

— Еще раз за все спасибо! — Она машинально направилась к двери, но, подходя, не выдержала и оглянулась. Он смотрел в окно, а пальцы его прикасались к щеке так, словно она была обожжена.

Парк был почти безлюден. Таким он особенно нравился Эмме. Обитатели Хереса, одетые в это время года почти по-зимнему, боялись долго засиживаться на скамейках. А для нее, привыкшей к холодам северных широт, семнадцать градусов были летней температурой. Из всего эта чокнутая англичанка умеет извлечь выгоду, подумала о себе Эмма.

Сидя на своей любимой скамейке возле пруда, она постепенно начала расслабляться. Какое утро! И хорошо, что Луис не стал ее уговаривать. Она почти всю ночь не спала, не сумев отвлечься от насущных дел по службе.

Вообще-то все идет к лучшему. В ее работе есть элемент творчества. С помощью коллег или без их помощи она рано или поздно сделает неплохую карьеру. Когда-нибудь отношение к ней переменится, а если кто-то по-прежнему будет настроен враждебно, что ж, придется жить с этим. Они только всегда должны знать, что тылы ее надежно защищены, что она не беззащитна перед их нападками.

Она подняла с земли камень и попыталась добросить до пруда. Нет, не хватило силенок. Луис, наверно, отправил бы его на противоположный берег. Подумав так, она разрыдалась. Неужели она так никогда и не сумеет выкинуть его из головы?

Возможно, дело в том, что они стали постоянно соприкасаться по работе. А он очень уж хороший все последние дни. Хотя Луис вырос в семье потомственных виноделов и обладает самыми обширными познаниями в этой области, перед ней не заносится, обращается как с равной, серьезно рассматривает все ее предложения.

Интересно, догадывается ли он о ее подлинных чувствах? Чудо еще, что она должным образом справляется с работой при том водовороте эмоций, которые пробуждает в ней его присутствие. Но если он и догадывается, то не поспешил воспользоваться создавшимся положением. Он не раз говорил ей, что нельзя смешивать дело и удовольствие. Да, Луис умеет быть сдержанным. А вот она…

Главной частью своего женского существа, своим сердцем, она жаждала, чтобы он налетел как вихрь, чтобы повторилось однажды случившееся. А другая важная часть ее существа, разум, этому противодействовала. Нельзя позволить ему причинить ей новый ущерб. Ум знал, что она его любит. Ум знал, что ощущения любви божественны. Но он знал и то, что это будет новым падением. Потому что в натуре Луиса — овладеть, победить, опустошить.

Да, в последнее время у них с Луисом установилось стабильное рабочее партнерство. Они стали относиться друг к другу с уважением, она сказала бы даже больше: они творчески сдружились. Как не хотелось бы ей все это потерять!

И еще одно она знала наверняка: в предстоящую субботу ей понадобится вся ее бдительность, вся твердость ее характера. Лишь в состоянии совершенной собранности сможет она переступить порог виллы, куда все-таки смогла зазвать ее Мария.


Глава 20

<p>Глава 20</p>

Карлос подвел «роллс-ройс» к ее дому в самом начале седьмого. Увидев с балкона знакомую машину, Эмма подхватила сумку и поспешила вниз.

— Хороший сегодня вечер, Карлос. Последние дни стало совсем тепло, — говорила она непринужденно, а между тем ее нервы вибрировали как натянутые струны. Что ж, она знала, как трудно ей будет снова посетить виллу Кеведо.

Как только автомобиль тронулся, она откинула голову на кожаную спинку сиденья и закрыла глаза: надо было успокоиться. Но тут же, как назло, стали мерещиться перепуганные лошади, зажатые в кольце огня. Хотя салон «роллс-ройса» очень просторен, она чувствовала себя словно в гробу. Она нащупала кнопку, открывающую окно, и облегченно вздохнула, когда струя воздуха ударила ей в лицо. У нее перехватило дыхание, но потом дышать стало легче.

Карлос, увидев в зеркальце ее искаженное лицо, наверное, подумал, что она психопатка. В прошлый раз удирала, как ненормальная, от Луиса, а теперь чуть ли не до пояса высунулась из кабины. Он попросил Эмму вести себя осторожнее.

Она говорила Луису, что доберется до виллы самостоятельно, но он не согласился, сославшись на то, что Мария не хотела, чтобы Эмма ехала автобусом. Наверное, заботливая толстуха права: из автобуса она наверняка вышла бы на первой же остановке.

Через сорок минут они были на месте. Чугунные ворота были гостеприимно распахнуты. Все вокруг было ей знакомо! Даже странно, что Эмма смогла запомнить так много, ведь она была тут всего неделю. Но какие это были семь дней!

Непонятно, каких перемен она ожидала, но ведь все-таки старый хозяин, дон Рафаэль, умер, должны же были появиться хоть какие-нибудь новшества. Но нет. Те же цветы на клумбах, так же изящно острижены кусты… Конюшни! Но, к счастью, она увидела их лишь краем глаза — машина повернула к главному входу.

— Пожалуйте к себе домой, сеньорита! — Карлос радостно улыбался, открывая ей двери.

У Эммы дрожали руки уже тогда, когда он помогал ей выйти из машины, но эта его шутка была уже совсем ни на что не похожа. Почему все ко мне так жестоки!

В холле Мария разговаривала с какой-то женщиной, такой же дородной и степенной, как она. Увидев справа дверь, Эмма сразу же открыла ее. Войдя в комнату, она прислонилась щекой к резной панели, и в стороне от любопытных взглядов дала волю слезам. Сейчас она соберется с силами и выйдет к другим гостям.

Она оглядела комнату, та была ей незнакома. И вдруг она вспомнила: это рабочий кабинет Луиса, единственное в доме место, которого он не захотел ей тогда показать. Наверно, он стыдился страшного беспорядка, который царил на огромном рабочем столе. Сзади стола стоял такой же огромный книжный шкаф, где тоже без всякого порядка громоздились книги и папки с документами. Поодаль стояли факс, компьютер и прочее оборудование. Диван и стулья тоже были завалены бумагами.

Эмма прошла к столу и села на стул с высокой спинкой. Напротив было окно с наглухо задернутыми красными бархатными портьерами. Она не дотронулась до них: заоконный пейзаж был знаком ей до мельчайших подробностей. Наверно, Луису здесь хорошо работается.

Закрыв глаза, она откинулась на спинку стула. Удачная случайность: она укрылась в той единственной комнате, где ничто не напомнит ей о прошлом. Но и здесь все пропитано ароматом его тела.

Однако пора покинуть этот уютный мир и присоединиться к вечеринке. Она покопалась в сумке, достала зеркальце, глянула на свое отражение. Конечно, ей ничего не стоит сделать два-три штриха, но вряд ли ей удастся скрыть выражение своего измученного лица.

Через пять минут она спрятала зеркальце. И тут заметила полуприкрытые папкой фотографии в серебристых рамках. Он и она. Опять она… Однажды утром, когда они катались на лошадях, Луис брал с собой камеру. Говорил, что хочет иметь снимки Гиерро. Она как-то не подумала, что тоже может попасть в кадр.


— Эмма! — Голос прозвучал мягко и нежно, но он заставил Эмму вздрогнуть и с виноватым видом отодвинуть фото. — Они скрашивали мне столько пустых дней! — проговорил он так же нежно.

— Как только тебе удается здесь что-нибудь находить? — Эмма пошла в наступление. — Тут всегда все выглядит как после ограбления… Хотела прибрать, но ты вошел, и я не успела осуществить своего замысла.

— Прекрати, Эмма. Ты спряталась здесь, потому что не хочешь показать гостям своего огорчения. А ты явно чем-то огорчена. Карлос уже клянет себя на чем свет стоит — думает, что ты из-за него…

— Карлос мне всегда был симпатичен. Я думала, что и он питает ко мне добрые чувства. Почему ему захотелось меня уязвить? Знаешь, что он мне сказал? «Сеньорита, добро пожаловать к себе домой!» Да, я была здесь счастлива, пока был жив дон Рафаэль. Твой дедушка верил, что этот дом и вправду станет моим.

Луис взял какие-то бумаги, просмотрел их, бросил обратно на стол и пошел к двери. Потом, передумав, вернулся.

— Это моя вина. Между тобой и мной было что-то очень большое. Когда умер дедушка, а ты уехала, я подумал, что начинаю сходить с ума. Мне надо было кому-то излить свои чувства. С Карлосом мы старые друзья, я крестный отец его детей, и ему первому я доверяю свои заботы. И вот я как-то ему сказал о своей надежде на то, что когда-нибудь ты снова переступишь порог виллы — уже как моя жена.

— Ты в самом деле сумасшедший!

Луис отвернулся от нее и наклонил голову.

— Почему ты так ненавидишь меня, Эмма?

— Ты знаешь почему.

— Пожар?

— Думай так, если тебе от этого легче.

— Прости меня, Эмма. Я многое бы отдал, чтобы это не случилось и ты не пострадала. Но это случилось. Что я могу тут изменить? Хотя, конечно, я несу полную ответственность за те, что привез тебя в Севилью и вверг в этот кошмар.

— Почему ты все время говоришь только о пожаре? Почему не можешь быть честен хотя бы с самим собой? Согласись, ты повел себя как последняя свинья уже после пожара. Может быть, тогда у нас появилась бы надежда. Но ты никак не хочешь поступиться своей гордостью. Вот и убедил себя, что пребывал в те дни в беспамятстве. Я давно уже не испытываю к тебе ненависти, Луис, но в то же время не могу тебя простить. Ты хотел все загладить с помощью денег, даже не смог понять, что я не хочу их от тебя принять.

— Да об одном ли и том же мы говорим с тобой, Эмма? Я предлагал деньги потому, что по моей вине ты получила травму. Врачи говорили, что, возможно, потребуется пластическая операция.

— Нет, мне сказали, что через несколько месяцев шрам почти не будет заметен, и от операции я отказалась. Но, честно говоря, долго не могла глядеть на себя в зеркало.

— Мария говорила мне, что ты больше не винишь меня за пожар…

— Опять о пожаре! — истерически крикнула Эмма. — Я будто говорю с автоответчиком.

— Ради Бога, Эмма, ты должна мне объяснить! — Луис попытался обнять ее, но она вырвалась.

— Хорошо, я все объясню на простом, понятном тебе языке. Когда я встретила тебя в Лондоне, мне все в тебе было ненавистно: твои деньги, твой стиль жизни, твои поступки. Здесь тебе все ясно?

Луис кивнул. Горечь в его глазах внушала жалость, но она принудила себя продолжить свою обвинительную речь. — Но время от времени начинал просвечивать образ другого, лучшего Луиса, и я уже поверила, что ты на самом деле не тот, чем кажешься. Я поверила, что, не останься сиротой, ты был бы другим. Я начинала уже тебя любить. И если бы ты со мной не «экспериментировал», я в любой из дней той недели могла бы стать твоей. — Луис застонал от этих слов. — Пеняй на себя… Так на чем я остановилась? Да, пожар. Я убила твоего дедушку, потом я убила твоего любимца Гиерро.

— Господи, Эмма, зачем ты говоришь такие вещи?

— А как же иначе объяснить, что в день похорон дона Рафаэля ты решил вышвырнуть меня из больницы и поручил эту «черновую работу», как всегда, Рамону? — Луис стоял с раскрытым ртом. Эмма вздохнула и пошла к двери. — Тебе нужен психиатр. Ты не держишь в памяти темных страниц жизни, это болезнь.

Луис схватил ее за руку.

— Ну-ка объясни все по-человечески!

— Так я уже все объяснила, и теперь ты должен понять, почему я не отвечала на твои письма, не подходила к телефону. Я любила тебя, Луис, и возможно, осталась бы с тобой в Севилье, если бы ты меня об этом попросил… К счастью, мне вовремя открылось, каков ты на самом деле. Все рухнуло. Поздно. Я уже не могу тебе довериться.

— Господи! Значит, все твое поведение проистекает из уверенности, что я поручил Рамону выдворить тебя из Испании?

— Я же это не сочинила.

— Давай разбираться. Значит, ты поверила, что я способен на такой поступок?

Эмма кивнула.

— Я не знаю, что сказать, Эмма. Наверное, у нас в самом деле не остается надежды. Я бессилен разрушить тот образ, который ты создала. — Он отвернулся к стене, плечи у него дрожали.

— Я звонила тебе, выродок, я тебе звонила! — Она уже не владела собой. Как он может отрицать случившееся?

— Да, и какой у нас был разговор?

Луис нахмурился: может быть, ему и вправду следует усомниться в собственной вменяемости? Эмма покачала головой.

— Та женщина, которая взяла трубку, пошла тебя разыскивать и вернулась с твоим ответом.

— Что же я ответил? — Разговор принимал для Луиса какой-то совсем сюрреалистический характер.

— Что ты не хочешь со мной разговаривать и все, что желаешь мне сказать, передал с Рамоном!

— Понимаю. — Он скрежетнул зубами, но на лице его появилось подобие улыбки. — Это моя вина. Я его недооценил… Понятно теперь, почему он сбежал за границу, ему пришлось бы ответить мне за все! Когда ты поступила в «Герреро», Рамон понял, что правда рано или поздно выйдет наружу.

— Все-таки кто из нас сумасшедший?

— Слава Богу, мы оба в своем уме. — Он сжал ее руки, и горестная улыбка промелькнула у него на лице. — Каждый из нас знал лишь половину истины, вот в чем драма. Послушай, я попытаюсь составить всю картину.

— Да, слушаю.

Он стряхнул с дивана бумаги и посадил ее рядом с собой.

— На похороны дедушки приехало очень много народу. Со всех концов Испании. Рамон сообразил, что в таком столпотворении я могу не заметить его присутствия или отсутствия. Прислугу тоже позвали на отпевание в церкви и на кладбище. Только тех, кто недавно был взят на службу и плохо знал дедушку, мы попросили побыть на вилле. И вот Рамон отправился делать свое черное дело, а свою любовницу научил, как отвечать в случае твоего звонка.

— Любовницу? Кто же это?

— Одна из горничных. — Луис заскрежетал зубами от гнева. — Именно она мне сказала про твой звонок… Якобы ты просила уложить твои вещи и доставить их в больницу, а она это выполнила.

Луис взял ее за руку, и в глазах у него была такая боль, что Эмма уже не знала, как ей его успокоить. Она стиснула ему руку, нетерпеливо ожидая продолжения.

— У меня было какое-то затемнение, я ведь только что похоронил дедушку… Я сразу помчался в больницу. Рамон предложил меня подвезти, говоря, что сам я не доберусь, и я был благодарен ему за помощь. — Он горестно усмехнулся и затряс головой, как бы укоряя себя за глупость. — Ты, разумеется, давно уехала, а этот мерзавец самым искренним тоном заверял меня, что ты, возможно, еще в аэропорту. Я туда позвонил — самолет, понятно, отбыл. Нашли твоего лечащего врача, он обратился к сестре… Все были уверены, что ты убежала из больницы. А потом обнаружилась твоя записка.

— Какая записка?

Луис закусил губу.

— Из нее следовало, что ты ненавидишь меня за то, что пострадала твоя наружность.

— Ты же знал мой почерк.

— У тебя была повреждена рука, ну, и написано было соответственно — как курица лапой.

— Рамон, конечно, понимал, что я его не люблю, и платил мне тем же. Но сделать такое!

— Он отомстил.

— За что? Разве я что-то ему сделала? Я, правда, придумывала ему разные прозвища, но ведь он этого не мог знать…

— Ты чудо, guapa. — Вместо ответа он поцеловал обе ее руки. — Я люблю тебя.

Эмма чувствовала себя так, будто проглотила раскаленный уголь.

— Все-таки за что он мстил? — Ей надо было знать все до конца. Больше она не должна пребывать в заблуждении.

— Наверно, надо начать издалека. — Луис вздохнул. — Мы пережили общую трагедию — ты знаешь о крушении вертолета. Мама и папа очень дружили с родителями Рамона. Они вчетвером летели вертолетом на праздник виноделов. У летчика случился удар, и вертолет рухнул на Сьерру-Морену. Погибли все. — Помолчав, он продолжил: — Дедушка приютил у себя Рамона и его сестру. Но Рамон так и не простил нашей семье своего сиротства. Я только теперь начал это понимать. И, наверное, случившееся с Кармелитой переполнило чашу.

Эмма глянула на него вопросительно. Он вздохнул, постучал пальцами по подлокотнику дивана.

— Да, здесь я был не на высоте… Перед нашей с тобой встречей у меня уже были с Рамоном натянутые отношения. Сотрудники моей фирмы все время жаловались на него, и я не однажды устраивал ему выволочки. Возможно, я был недостаточно строг, но пойми — общее горе нас сблизило. Однако ему хотелось еще более упрочить эту близость.

— Кармелита?

— Кармелита, — подтвердил Луис. — Я имел дерзость рассмеяться ему в лицо, когда он мне об этом сказал. — Луис встал и принялся ходить взад и вперед по комнате, временами останавливаясь возле стола. Одной рукой он оперся на угол, другой взъерошил волосы. — Я был увлечен, выполнял все ее желания… Но думать, что она останется со мной до конца моих дней, что у меня будут от нее дети… Самая мысль об этом казалась мне нелепой.

— Понятно, что они оба были уязвлены! — вырвалось у Эммы. Ей совсем не нравилась Кармелита, но сейчас стало ее жаль. — Ты развратил ее, а потом — обычная твоя уверенность, что можно откупиться…

— Я тебе уже сказал, что это не делает мне чести. Но я все же надеюсь, что ты меня простишь.

— Надо рассмотреть все сначала… Ты привык требовать, чтобы тебе все прощалось наперед. Расскажи мне про Кармелиту!

Эмма понимала, что превышает свои права, вникая в его интимную жизнь. Но чтобы возродилось ее чувство, она должна была узнать все.

— Мы росли с Кармелитой бок о бок. Росли как двое дикарей. Родительской узды не было, прислуге тоже было не до нас. Дедушка про нас вспоминал только тогда, когда мы наносили имению какой-нибудь вещественный урон… Часто мы крали еду на кухне, потом выводили с конюшни лошадей и уезжали на Гвадалквивир. Там была у нас маленькая хижина. Нам казалось, что мы все делаем втайне от старших, но, конечно, за нами наблюдали. Мария потом мне рассказала, что дедушка нанял полицейского и тот следил за каждым нашим шагом. Всю ночь этот парень просиживал в зарослях, не отрывая глаз от хижины, и потом следил, чтобы мы в безопасности вернулись на виллу.

— Я уверена, что дон Рафаэль тебя любил.

Луис покачал головой.

— Никогда не допущу, чтобы мои дети росли так, как мы с Кармелитой. Прошло время, мы выросли и стали развлекаться иначе… И Кармелите это очень нравилось. Но потом ей пришлось покинуть виллу. Однако она часто сюда заезжала. Мальчик с девочкой поиграют, а потом девочка уезжает с ожерельями, кольцами и всем тем, что она облюбовала в ювелирном магазине.

— Короче говоря, ты использовал ее как проститутку.

— Нет. Во всяком случае, я никогда так не думал. Она любила украшения и их получала. Почему же ей отказывать? Она ведь дарила мне счастье. До нашего с тобой бурного разговора — помнишь? — я не осознавал, как огорчаю дедушку. Он состарился, но сохранил ясный ум. И прекрасно понимал, что происходит.

— И ты в самом деле дал ей отставку, ты не обманул меня?

— Я сначала говорил намеками, потом стал откровеннее… Но Кармелита думала, что я шучу. А когда все поняла, то, судя по словам Рамона, была глубоко оскорблена. Наверное, тогда и возник план мести, причем Рамон и Кармелита, похоже, действовали сообща.

— Не понимаю людей, — сказала Эмма, — которые злыми кознями надеются вернуть потерянную любовь.

— Подлость берет верх как раз над теми, guapa, кто не понимает подлости.

— Значит, ты до сих пор не задумывался о причинах, по которым я покинула Испанию?

Луис отрицательно покачал головой.

— Я ведь не усомнился, что письмо писала ты. И оставался при убеждении, что ты возненавидела меня из-за пожара. В конце концов, я стал думать, что полученная тобой травма повлекла за собой своего рода психоз. Но иногда я замечал, что в тебе просыпалось прежнее отношение ко мне. А когда мы сблизились, я поверил: твоя ненависть отступила. Пусть на время… Знаешь, наверно, мы оба виноваты в том, что, прибавив к двум два, получили девять.

— Девять? А почему не пять? — прошептала Эмма.

— Мне кажется, что мы тот тип людей, у которых ошибки получаются крупнее, чем у других. У кого-то два плюс два дают в сумме пять, а у нас с тобой — девять.

Лицо Эммы светилось счастьем. Вот теперь она могла верить Луису. Она должна была раньше прислушаться к своему сердцу, это спасло бы ее от стольких огорчений! А как ужасно она себя с ним вела! Но все это вдруг забылось, когда он поцеловал ее.

— Я хочу удержать тебя здесь. Мне страшно, что может вернуться кошмар. Вдруг ты опять заговоришь о своей ненависти?

— Прости меня, Луис. Не знаю, как ты еще можешь любить меня…

— Ты единственная, кого жаждала моя душа и все мое существо. И в ту первую нашу неделю не ты одна страдала от любви!

Эмма нахмурилась.

— Но ведь если бы не умер дон Рафаэль, ты отправил бы меня в Мадрид, расплатился со мной — и все…

Луис вздрогнул, потом улыбнулся.

— Видишь ли, ты не похожа на всех тех женщин, которых я встречал прежде. Общаясь с тобой, я не мог не перемениться. У вас в английском языке есть выражение, очень подходящее для моего состояния: ты сдула мой ум, как ветер, guapa!

— В нашем языке нет слова guapa.

— Значит, я обогатил английский язык. — Он наклонился к ней и нежно поцеловал в губы. — Это было совсем новое для меня состояние, ничего подобного с Амандой я не переживал, но первое время она все же незримо между нами присутствовала. Мне надо было какое-то время побыть без тебя, чтобы разобраться в своих чувствах.

— Я могу это понять. Но как же мне было больно от того, что ты так легко от меня отделался! И потом эти твои рассудочные разговоры об экспериментах!

Луис мучительно застонал.

— Как тебе объяснить… Знаешь ли ты, что это значит для любого мужчины, когда в его постели лежит женщина, прекрасная, желанная женщина? Просыпаться по утрам и обнаруживать, что их руки и ноги переплетены? Я терял рассудок от желания… Но ты была так чиста, так невинна! Я обнаружил, что в самых потаенных недрах моей души еще жив образ чистоты. И потом — я ведь обещал не домогаться твоей близости. Наверное, это было бы восхитительно, ни с чем не сравнимо. Но я уже никакими силами не смог бы вернуть твое доверие.

— Ты сделал это в день моего рождения, потому что уже не думал, что я сохранила невинность?

Луис покачал головой.

— Мысль о твоей близости с Брэдом разрывала меня на части, но… Почти год мы были врозь, я не сомневался, что твоя невинность потеряна. И я сделал то, чему настало время. Мы сблизились, и мне показалось, что ты больше не ненавидишь меня и не винишь. Конечно, мне было безумно тяжело думать о твоем романе с Брэдом. Но я должен был вычеркнуть это из моего сознания. Я мечтал придать нашим отношениям новую глубину, и вот тогда, в день твоего рождения, для этого подвернулся подходящий случай.

— Это, наверное, очень дурно, что я вела себя на манер искушенных любовниц?

— Спасибо за все, что было, но я вижу в тебе жену, а не любовницу.

— Я не уверена… — начала было Эмма и замолкла.

— В чем? Скажи мне, guapa. — Он приподнял ее подбородок и заглянул в самую глубину глаз. Ей больно было видеть в его взгляде уныние. — Ты говоришь, что не уверена — в чем? В том, что тебе нужен этот брак?

Он прочитал в ее глазах ответ и убрал руки, потом откинулся на диване, закрыл глаза, сжал кулаки.

— Должна была случиться самая важная перемена в моей жизни, а я на каждом шагу мешал ей осуществиться.

— Но и на мне немалая доля вины.

Эмма смущенно взяла его за руку. Луис открыл глаза и спросил:

— Ты не думаешь, что со временем могла бы полюбить меня чуть больше?

— Нет, Луис, — она сжала его руку, — я уже сейчас люблю тебя так, что сильнее некуда.

— Тогда в чем дело?

Он выглядел совершенно растерянным. Эмма вздохнула. Это было так тяжело, так болезненно, но она должна слушаться своего разума.

— Я не могу за тебя выйти, Луис.

— Почему? — Боль застыла у него в глазах. — Ведь того, прежнего Луиса больше нет. Поверь мне!

— Иногда, Луис, и мне так кажется, но этого не может быть.

— Очень даже может! — Он взял ее руку и успокаивающе постучал пальцами по ней. — Что во мне по-твоему осталось прежним?

Эмма закрыла глаза. Сила сопротивления убывала. Но ей во что бы то ни стало надо быть сильной. Она вырвала руку.

— Как мне оправдаться, если ты не желаешь мне ответить? — спросил Луис.

— Я не могу избавиться от мысли, что ты не будешь мне верен. Кто-то мог бы через это перешагнуть, а я нет. Измена меня убьет, я слишком тебя люблю. — Она посмотрела на Луиса и с удивлением увидела на его лице веселую улыбку… — Не улыбайся! Я ведь не только сама была бы убита, а и тебя потащила бы за собой! — почти истерически закричала она. — И это ничуть не смешно.

— Совсем не смешно, — согласился он.

— Тогда над чем ты засмеялся?

— Я думал, что у тебя и вправду есть серьезные причины мне отказать. А когда узнал, в чем дело, вздохнул с облегчением.

— Для меня, Луис, это самое серьезное препятствие. — Ей хотелось кричать, но она произнесла эти слова спокойным голосом. А потом все-таки замахнулась на него, и он, перехватив ее руки, завел их ей за спину.

— Поверь, Эмма, с тех пор, как во мне шевельнулось чувство к тебе, любовные приключения стали мне не нужны. Я настроен на верность тебе. Поначалу мне думалось, что воздерживаться будет трудно, а оказалось — легче легкого.

— Я тебе не верю. Наш преподаватель часто приносил нам испанские журналы, мы их читали на занятиях. Ты там упоминаешься без конца. И это ужасно.

— Прости. Очень жаль, что тебе приходилось читать эту стряпню. Пойми, что они все лжецы!

— И фотографы?

Он вздохнул.

— Разве ты не видишь, сколько времени я провожу на людях? Вот и случается, что предлагаю старой знакомой проводить ее домой. И сюда нередко наведываются друзья… Но вот стоит мне поприветствовать женщину поцелуем, как появляется десяток публикаций о моем новом романе.

— Но почему? В конце концов, ты же не наследный принц?

Он негромко засмеялся.

— Спасибо, что ты опять ставишь меня на место, guapa. Это для меня как прохладный душ после жары. — Он прошел к окну, раздернул шторы и вперился в полутьму. — Когда мне исполнилось восемнадцать, я смог распоряжаться большими деньгами, но не осознавал ни размеров моего состояния, ни ответственности за него. Я мог отправиться по своей прихоти в Лондон, Париж или на юг Франции. Около года я жил как дикарь и расточитель, и за это время такой стиль жизни успел мне смертельно наскучить. Я возжаждал серьезной деятельности. К счастью, был жив дедушка, и с его помощью я изучил все стороны нашего семейного бизнеса. — Он повернулся к Эмме. — Ты ничего мне не скажешь?

— Я слушаю, продолжай.

— К сожалению, в те недоброй памяти дни газеты успели меня «засечь». Тогда репортерские преувеличения тешили мое тщеславие, и я не посылал в редакции опровержений. Так из меня сделали плейбоя. И для читающей публики я, наверно, и в восемьдесят лет буду плейбоем.

— А в девятнадцать ты уже был примерным юношей?

И опять этот ласковый смех, который всегда заставлял ее сердце биться сильнее.

— Нет конечно. Я много работал, однако не избегал и развлечений. Но когда я встретил тебя, моя жизнь в самом деле совершенно изменилась… Да, в первые тридцать лет моей жизни было немало кутерьмы. Если следующие тридцать лет рядом со мной будешь ты, это будет совсем другая жизнь.

Эмма изучала его темные глаза, которые, в свою очередь, всматривались в ее лицо. Для нее было полной неожиданностью, что этот человек, богатый, уверенный в себе, ни в чем не знавший ни нужды, ни узды, на самом деле так нуждается в ней и готов ради нее себя обуздать.

— Ты можешь поклясться, что сказал мне всю правду о твоих отношениях с женщинами?

— Я поклянусь тебе в этом, Эмма, на могилах матери и отца. С тех пор как я люблю тебя, я не прикасался к женщинам. Даже в мыслях. — Слишком серьезны были его интонации, чтобы она посмела ему не поверить. Он взял и крепко обнял ее. — Ты будешь моей женой, Эмма? Прошу тебя, скажи мне «да»!

— Может быть. Я еще не уверена в себе…

Она прижалась к его груди, чтобы слышать убеждающий и успокаивающий неторопливый ритм его сердца. Все препятствия на пути к их счастью упали, но как раз это оказалось непривычно и ввергло ее в уныние.

— Эмма, моя единственная, ненаглядная!..

— Слушай, Луис, а как же Мария? — Эмма вспомнила, ради чего она оказалась на вилле.

— Мария уже знает, что ты здесь, и, поверь, ее куда больше обрадует твое появление за завтраком, чем твое участие в вечеринке.

Луис нагнулся, поцеловал Эмму в губы. И в ответном поцелуе прочитал однозначный ответ. Как наозорничавшие школьники они то и дело приоткрывали дверь кабинета и, дождавшись момента, когда парадная лестница обезлюдела, ринулись наверх. Конечно, на вечеринке ее окружили бы вниманием. Но стоит ли теперь об этом жалеть? Он ввел ее в спальню, и огромная, над всем главенствующая кровать напомнила ей прошлое.

— Она каждую ночь напоминает мне о твоем отсутствии!

В душе Эммы не осталось и следа той растерянности, с какой она входила в парадный подъезд. Она чувствовала себя спокойной и счастливой. Она здесь вдвоем с любимым.

Он целовал ее лоб, глаза, щеки, прежде чем захватить ее губы. Эмма восторгалась его сдержанностью: первый же поцелуй вполне дал представление о том, как она ему желанна, однако раздевал он ее очень осторожно и нежно. С самим собой он не церемонился: за долю секунды сбросил все, что на нем было.

И вот они предстали друг другу нагими. Она видела его мужскую мощь, и от жажды поддаться ей трепетала как былинка.

Он уложил ее на кровать и опустил голову ей на грудь.

— Не будет дня, чтобы я не повторял тебе слов любви! — шептал он ей, поверженной, лаская нежную кожу ее живота и гладя золотистые волосы перед входом туда, где сосредоточилась вся ее женственность. — Расслабься, прошу тебя! — Пальцы его спускались все ниже, пока не нащупали пестик ее чувственности и не принялись ласкать его — большие, сильные и нежные, понаторевшие в любовных играх.

— Прости меня! — прошептала она.

— За что?

— Я такая эгоистка: взяла и кончила раньше тебя.

— Это не называется эгоизмом. — Он поцеловал ее в кончик носа. — Ты должна научиться принимать любовь, guapa. Мне еще стольким вещам предстоит тебя учить. Одной ночи на все не хватит. — Его поцелуй таил в себе тысячу обещаний.

— А это не какая-то странность, что я так дрожу? Наверняка ведь у других женщин не было так!

— Я не помню, guapa, и мне это, честное слово, все равно. Разве кто-то еще мог сотворить со мной то, что сделала ты? Ты меня обновила, переделала, понимаешь? Ты дрожала как девочка — это было очаровательно. И мне выпало предпочтительное право повергнуть тебя в этот трепет.

Она уютно прижалась к нему, вся ее поза выражала блаженство. Возможно, он говорил ей не полную правду, но такая ложь была необходима ей, как сама жизнь. Он прильнул губами к ее шее, и новая волна наслаждения захлестнула ее.

Эмма откинулась на подушки, страсть к Луису омывала ее всю, как теплые средиземноморские волны. Она опускала глаза на темную голову, припавшую к ее груди, ерошила его шелковистые волосы. Дикарская ненасытность пробуждалась в ней, когда он проводил пальцами по ее соску, прежде чем захватить его губами. Ей казалось, что от ее рук у него на висках останутся синяки — с такой силой она прижимала к себе его голову.

А он продолжал чувственное дознание, и хотя каждая клеточка ее тела уже болела от напора страсти, она не хотела передышки. Но ей уже было невмоготу путешествовать в одиночку.

— Возьми меня, возьми меня всю! — это была и мольба, и приказ.

— Я сам хочу быть твоим… Я уже весь твой! — шептал он, чувственно подтверждал свои слова.

Тела их синхронно двигались в том первозданном ритме, который опрокидывает понятие о времени. Она видела над собой его ласковый и страстный взгляд. Понял ли он, как любим ею? Пока она еще неопытный, необученный напарник, но это — до поры.

Он увлек ее на самую грань жизни и, нагнетая скорость своих движений, торопил развязку. Самые дальние рубежи познаваемого не казались ему неприступными. Наслаждение, как и боль, может быть нестерпимым…


Ей казалось, что прошел целый век, прежде чем она открыла глаза. Когда сознание стало к ней возвращаться, она попыталась пошевелить рукой. Даже пальцы раздвигались ценой невероятного усилия. Она повернула голову, чтобы посмотреть на того, кто вверг ее в это состояние.

Луис лежал ничком, раскинув руки, и на спине его поблескивала испарина. Ему как будто недостало сил откатиться от нее достаточно далеко, и одной ногой он цеплялся за ее ногу. Судя по тяжести его ноги, Луис тоже полностью расслабился. Эмму переполняло счастье при мысли, что она сумела дать наслаждение, равное тому, которое сама получила.

Как она любила этого человека! Его нагота доставляла ей ни с чем не сравнимое наслаждение. Прекрасно было путешествие по всем частям этого совершенного, точно отлитого в бронзе тела. Но дольше всего взгляд задерживался на его лице. Сердце ее расширялось, давая пристанище новой волне любви, когда она видела Луиса таким, каким немногие могли его видеть, — уязвимым, без необходимой на публике маски, но столь милым без нее.

Эмма нежно провела рукой по его спине. Больше никогда он не причинит ей обиды. Теперь она была убеждена в этом. Она ведь ему необходима. Как и он ей.

— Эмма! Ни у кого и ни над кем не было такой власти, как у тебя — надо мной.

— Обратись ко мне еще раз! — потребовала она.

Он понял, о чем она ведет речь. Их мысли были приведены любовью в почти полное созвучие, они понимали друг друга с полуслова.

— Опять на колени?

— Разумеется!

Положим, это ритуал, тот самый прозаический момент любви, о котором рассказывают маленьким детям и внукам… Но вряд ли дон Луис усладит слух внуков историей о том, как он, совершенно голый, делал их бабушке предложение. Уже после того, как они уже совершили самое фантастическое любовное действо, какое только могло совершиться на земле.

Счастье Эммы граничило с экстазом, но от ее острого ума не ускользнул все же комизм ситуации.

— Эмма, любимая. Выходи за меня. Сделай меня счастливейшим из людей.

Она жаждала этих слов, чтобы окончательно убедиться, что под внешней оболочкой собранности и жесткости бьется воистину романтическое сердце. Надо проникнуть глубоко в толщу земли за этим сокровищем, но кропотливая выемка грунта окупается чистейшим золотом.

— Ну вот, теперь все в порядке. — С этими словами Эмма скользнула обратно в постель. Тень смущения пробежала по лицу Луиса.