Лена Элтанг

Побег куманики


Часть первая

АНГЕЛ НА ПЕСКЕ.

CHORA

<p>Часть первая</p> <p>АНГЕЛ НА ПЕСКЕ.</p> <p>CHORA</p> МОРАС

сентябрь, 17


о чем я думаю?

моя квартирная хозяйка, сеньора пардес, заглядывает в мой шкаф и трогает белье

я подложил в ящик с трусами божью коровку, а вечером ее там не было


надо бы поговорить с patrona, когда я вспомню испанский

когда-то я знал все языки вообще, даже ндембу, а потом забыл

доктор говорит, что мои неприятности происходят от любви к словам

другой доктор велел мне писать дневник, каждый божий день, записывать все, о чем я думаю

на это уходит слишком много слов, они проступают на губах грубой солью, гудят в голове золотистыми шершнями, крошатся мерзлым молоком, прозрачными крабами разбегаются по песку, стрекозиным слабым ломом носятся по ветру, засоряют водосток крупной манною небесной, будто раны дриадины подсыхают сукровицей, но если я перестану писать, все исчезнет

правда ведь, доктор?



сентябрь, 17, вечер

odi et ото[1]


я еще в больнице заметил, что врачи относятся к тебе с нежностью, когда знают, что ты выздоровеешь, какая-то безжалостная пружина в них ослабевает, что ли, ты уже не просто estado desesperado [2], стружка реальности, пригодная разве на растопку, ты еще не равен им, но ты уже нечто другое

из случайного и слабого ты восстаешь в напряженное и постоянное, и вот уже валькирии ткут материю победы, продевая в основу твоей плоти ловкий уток из красных стрел, и врачи смотрят на тебя, как сытые боги, и танцуют радостно в камышовых коронах, на меня-то они смотрели иначе — это я хорошо помню, хотя многое начисто забыл



сентябрь, 19

хозяин кафе добавил мне десять тысяч песет в неделю

говорит, я привлекаю посетителей

правда, велел побриться и купить новые джинсы

я видел джинсы в витрине на пласа реаль, цвета слоновой кости

такие были у моего брата, только те быстро стали черными, брат мне не давал их носить, говорил, что я прислоняюсь к грязным стенкам в сомнительных местах


мы жили тогда в Вильнюсе, папа еще не умер

брат играл в волейбол на даче, там было много громкоголосых мальчиков, потом они шли купаться и пить пиво, не люблю пиво, от него свербит в ушах и в горле липко

брат не разрешал мне туда приходить, а я все равно ходил, вместе с таксой по имени луна

папа про луну говорил, что такса — это сеттер, выращенный под диваном, а луна все понимала и косилась на него, я теперь это ясно вспомнил

иногда я вспоминаю сразу все и сильно пугаюсь, иногда — лоскутами, канителью, тогда не страшно

здесь в городе много такс и полным-полно йоркширских терьеров

терьеры сидят в кафе на плетеных стульях рядом с хозяйками и пьют из блюдечек теплые сливки



сентябрь, 21

l ' habit fait le moine [3]


что мне надеть? мы с фелипе идем в клуб, на пласа каталанья, а надеть нечего, кроме вельветовых зеленых штанов и оранжевой майки

майка так себе, довольно старая

к тому же я постирал ее вместе с другой майкой, лиловой, и теперь обе хороши

между художником и клошаром очень тонкая грань, смеется фелипе, в твоем случае она почти неразличима, к тому же будет холодно в других вещах я выгляжу нелепо, особенно в свитерах, для них у меня слишком узкие плечи

для галстука слишком тонкая шея

для рубашки слишком длинные руки

для пиджака слишком простое лицо, к тому же у меня нет пиджака

если бы я мог носить хитон, гиматий или хламиду

а еще лучше — уютный красный пеплос, на зависть афине палладе



сентябрь, 23


посидел в кафе на ла рамбле, вдруг захотелось cafe cortado, а молока дома не нашлось

отчего же это барселонские мучачос так нехороши? вот ведь и глаза у них с уголками кошачьими, и носы этак славно приплюснуты, и кожа лоснится оливково, и пальчики ловкие невелики, и колени круглы и зернисты, и ляжки овальны и липнут влажно, и на губах усмешечка припухшая, и говорят они с низкой нежностию, и в глаза глядеть — уворачиваются персеями, и амулеты у них холоднее льда и бесцветнее слез, и жемчужина вечности во лбу щурится, и в зеркала они глядятся обсидиановые, и туники по краю расшиты меандрами, хотя какие там туники, и четыре лучника каждую (каждого) охраняют, хотя какие там лучники, и крест св. фердинанда у каждой (у каждого) на впалой груди, и плащ их мессинский раскинут над водами мессинскими, и ляжки опять же, и пальчики, ну всем бы хороши, прекраснощекие, а вот мне не хороши

похоже, я и правда не в себе



сентябрь, 24

доктор дора


что с того, что грудь у нее выпирает из треугольного выреза, как нога из тесной лодочки, а в лице стоит черная вода, как в проруби, а платье ее — контурная карта старинного тела, с широтой рукавов, долготой подола и влажным триумфом под мышками

что с того? я радуюсь всему в ней, я не видел ее с тех пор, как мы прервали дозволенные речи, по семь тысяч пятьсот пятьдесят песет за речь

человек, нашедший свое место, не ведет дневников, говорит она

ты так и не вырррос, говорит она, раскатывая галльское р, аккуратно, как кумранский свиток, я разочарррована

поэт должен рррассказывать о своих стррраданиях, чтобы залечить их, в этом суть ррразговоррра со своим гением, а здесь что? нет утоления, нет, один гудящий голод

она вздыхает над моими записками, будто нерпа, упустившая рыбу, поводя скользкими плечами в сером искусственном шелке

о чем я думаю? я бы разрешил ей съесть себя после смерти, как океанограф мальмгрен капитану третьего ранга цаппи[4], мне было бы даже пррриятно



октябрь, 3

ип lion mite [5]


если тебе нравятся мальчики, говорит фелипе, то нужно попробовать, а если девочки, то и пробовать нечего, это ведь проще простого

как же мне поступить, спрашиваю я у доктора доры, — мне нравятся разные люди, я даже не сразу понимаю, мальчики они или девочки

а что вы с ними делаете? спрашивает доктор дора, перевернутая будто в камере-обскуре, оттого, что я смотрю на нее с кушетки, запрокинув голову

что бы я ни делал, выходит одно и то же — мне скучно смотреть на их наготу, отвечаю я, разглядывая снизу колени доктора, слабые колени под нейлоном цвета cafe con hielo, их бы царю соломону показывать, вышитый подол подымать, вступая в сияющее стеклянное озеро, но дородная дора не шеба, она не ошибается

мне хочется любить их, но страшно с ними соединяться, говорю я наконец, чтобы нарушить молчание, жужжащее соломоновой пчелкой, ведь это совершенно необратимо, понимаете?

ты делаешь простую вещь — суешь в другого человека язык или, скажем, палец, а когда достаешь, он становится другим, не совсем твоим — понимаете? он обладает знанием, которым не обладаешь ты — о черных ледяных промоинах, о лиловой ряске, об алой осоке на белом глинистом берегу, да мало ли что он может там постигнуть, и от этого знания ты уже никуда не денешься, разве не страшно?

не думаю, говорит доктор дора, вы ведь тоже даете ему чувственное знание — этому вашему человеку — это, если позволите, равноценный обмен! отдавать и брать, в этом суть любви, наконец

суть чего-чего? нет, она не шеба, эта дора, какая же она шеба — простых вещей понять не может, какой уж тут сладостный оживляющий боб[6]! растворимый кофе на железнодорожной воде и подмокший казенный сахар в фунтике



октябрь, 4


познакомился с соседом, зовут его мило, у него белые ноги и маленькая крепкая голова

в своем вышитом турецкими огурцами драном халате он похож на стареющего императора с византийской мозаики

нет, он похож на босого ареса

если он арес, то я — афродита? если я даже залезу в его ванную, то буду всего лишь подавальщиком из кафе, неизвестно как попавшим в чужую ванную, а я хотел бы быть его другом, к тому же на моем этаже сегодня нет воды

он смеется и дает мне полотенце

сейчас он предложит мне чаю или сразу выгонит, думаю я, выходя из пены

я так и знал



ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Лондон, девятое октября


Мальтийские рукописи я должен разобрать за три недели. Я и за трижды три не успею. Коллеге Соллерсу достаточно трех дней, чтобы настрочить ловкий отчетец для Christie's, а у меня на такую работу уходят недели.

Но что уж тут поделаешь? Господам госпитальерам придется подождать. Первая неделя у меня уйдет на заточку карандашей. Люблю начинать работу, имея под руками штук двадцать хорошо заточенных карандашей.

В те времена, когда у меня были студенты, на столе в аудитории всегда стоял стаканчик с карандашами. Студенты знали, как угодить профессору О.Т. Форжу.

Теперь я затачиваю карандаши сам, а профессором меня называют по привычке. Оценщик, или проще говоря, сортировщик, вот я кто.

Знаток маргиналий, специалист по медным застежкам.

Прошли те времена, когда, проведя пару семинаров по патристике, я мог просто сидеть и смотреть, как растет трава. Сидеть и смотреть, как растет трава. Может быть, это единственное, на что я вообще способен. Как бы не так, Тео, парни из Welcome Trust уже завалили кабинет коробками, распространяющими нежный запах тления. После того как я отделю зерна от плевел, одним томам достанется гулкая музейная скука, а другим болезненное веселье аукционов.

Кто бы мог подумать, что это будет повторяться год за годом, до тех пор, пока не надоест всем и окончательно и сафьяновыми переплетами не начнут топить городские котельные. Так-так. Отправитель рукописей — госпиталь Сакра Инфермерия, Мальта.

Это не тот ли Сакра Инфермерия, где больных заносили по тоннелю, ведущему от гавани прямо в больничные палаты, а кормили из золотых тарелок? Хорошее место: в семнадцатом веке у них уже была специальная библиотека, отделение для незаконнорожденных и шелковое белье на постелях. Однако странно, что орден не наложил на находку свою пятнистую старческую руку.

А впрочем, они успеют это сделать и после того, как я разберу весь этот хлам. Наверняка у Welcome Trust есть соответствующее соглашение с рыцарями.

Я даже в этом не сомневаюсь. Ведь если бы они наняли меня напрямую, то пришлось бы заплатить мне кучу денег, а так я просто выполняю свою обычную работу — копаюсь в старых греко-латинских бумажках. А руководство Welcome Trust делает вид, что так и надо.

Скупые рыцари. Сэкономили на мне.

А не является ли наш директор членом ордена? Кто ж его знает. Теперь только ленивый не является членом какого-нибудь тайного общества. Я — ленивый.


МОРАС

октябрь, 10


entablar conocimiento [7]


ночью я написал письмо и оставил на сайте знакомств — amor 2000, убедительное название, верно, доктор? — вместе с черно-белой фотографией

русые волосы, dunkelblond ? ага, напиши еще ein dunkler ehrenmann [8], серые глаза, родился в литве, male, писатель — да неужели?

figura : proportional, написал я уверенно, замешкался только на bebida favorita, но ведь не в этом суть, живу в Испании, знаю все языки, отвечу на все письма, девушкам можно не беспокоиться

про девушек я потом приписал, для загадочности

доктор говорит, что мои неприятности происходят от любви к словам, поэтому письмо такое короткое, в нем девятнадцать слов



октябрь, 12

inter pocula


в кафе приходил сын хозяина, фелипе, принес мне бутылку вина и вишню в бумажном пакете, говорит, что у меня день рождения,

вишня помялась и испачкала ему белую рубашку

никакое благодеяние не бывает безнаказанным, сказал я, он засмеялся и капнул на рубашку еще и вином, нарочно

фелипе — белозубый щеголь с ямочкой на щеке, у него добродушный широкий рот, хочется сунуть туда орех и ласково надавить на челюсть снизу



октябрь, 13


у одного писателя русского — я недавно прочел — красавицы пахнут бузиной и сушеными грибами, особо продвинутые — бергамотом, но только между ног

юноши у карен бликсен пахнут кориандром и географическими картами, от миллера, если верить анаис нин, пахло vigne vierge, только и всего


бабушка фелипе — сегодня мы пили у нее чай — любит лакричные подушечки и поговорить об altitude po й tique [9], у нее пурпурные, узко заточенные ногти, китовые пластинки в лифе и ребристые часы-луковица на ночном столике

она явственно пахнет тем, что моя бабушка называла остатки прежней роскоши и еще бутафорским клеем, самую малость


а чем пахнет доктор дора? не красавица, не юноша, не дивная театральная старуха, человек без пола, без возраста, пеньковый демон психоанализа в alparagatas

нет у нее запаха, оттого и говорить не о чем



октябрь, 13, вечер

toda la esperanza [10]


фелипе говорит, что дружка нельзя найти в интернете, как книжку нельзя купить в магазине, настоящие книжки бывают свалены в углу на чердаке снятой на лето рассохшейся дачи, или стоят в коробке с надписью papel у cart у n в библиотеке санатория, куда ты устроился сторожем, или на столике кафе, в коричневом шуршащем пакете, забытые кем-то, увидевшим кого-то очень нужного — за толстой стеклянной стеной, под дождем, на улице — и помчавшимся вслед, смешно натянув пиджак на голову


у фелипе волосы, как два взъерошенных сорочьих крыла, наверняка у него где-то есть секрет с монетками, запонками и разглаженной ногтями фольгой от шоколада

я показал ему тот самый сайт — две тысячи Любовей, — и он долго водил пальцем по экрану, как по затрепанной книжке с картинками, а я смотрел на его затылок, стоя у него за спиной


я мог бы рассказать ему про скрипку-восьмушку, молчаливого целовальника, лунную аскорбинку, отсыревшую пианолу, бумажные панамки стишков, и про то, как плохо рассказанные воспоминания изменяют прошлое, а плохо придуманные — будущее

я дал ему половинку своего мондоньедо и погладил по голове


ДОКТОР ЙОНАТАН ЙОРК — ДОКТОРУ ФРЕЙЗЕРУ, КЛИНИКА АКСЕЛЬБЕРГЕР(Служебная записка)

Oktober, 13

Ув. герр Фрейзер!

Покидая Вашу клинику, где я основал и прославил фармацевтическую лабораторию, хочу заявить, что немало удивлен, мало того — преисполнен негодования.

Я рассчитывал на то, что в сложившейся ситуации за меня заступятся мои коллеги. А в особенности — Вы, доктор Фрейзер, человек, чье имя в науке стало известным благодаря моей многолетней работе и моим успехам на почве новейшей фармацевтики.

Глубокое разочарование, а также природная деликатность не позволяют мне вступать с Вами в дискуссию по поводу правомерности и моральной подоплеки ваших действий.

В свете последних событий мне остается только заявить о своем уходе, что я и делаю с горьким чувством невосполнимой потери.


Венский университет, где мы с вами имеем честь преподавать, числит в своих рядах девять нобелевских лауреатов в области медицины, я мог бы стать десятым, но политика Вашей клиники, а также равнодушие и зависть моих коллег не позволяют мне завершить исследования.

Если бы уважаемые коллеги, доктор Теодор Бильрод и доктор Карл Ландштайнер, столкнулись бы с подобным произволом, мир не знал бы о существовании четырех групп крови и отрицательного резус-фактора, не говоря уже об операциях по удалению желчного пузыря у высших приматов.

Прошу считать меня уволенным с первого числа следующего месяца.

С уважением,

доктор Й. Йорк,

MD, PhD, заведующий отделом

научных исследований института

внутренних болезней,

профессор медицинского факультета

(Венский университет),

председатель Научного консультативного

комитета (Зальцбург)


МОРАС

октябрь, 14

я получил ответ, точнее, два ответа

один от красивого парня, лукаса, он живет на мальте и делает по три ошибки в каждом слове

это хорошее место, там жила нимфа калипсо, и еще апостол павел жил три месяца

лукас работает в сен-джулиане, не сказал кем, пишет, что на фотографии я похож на его учителя истории, я мог бы быть его учителем, я, кажется, проходил историю в университете

мог бы поехать на мальту и стать его учителем, мог бы учить его

может быть, еще не поздно


это он! это он, я его сразу узнал! он снился мне в больнице и потом тоже

доктор говорил, что он был fantaseo — как это сказать? — плод воображения, но я-то знаю, что мне снятся взаправдашние люди, а не плоды

на фотографии у него щеки сливового оттенка и персиковые волосы, наверное, его отец финикиец, а мать норманнская принцесса! второе письмо — от девушки, я помню только первую фразу: дорогой морас! напрасно вы пренебрегаете… дальше я не читал


девушки беззвучны, они только отражают наши слова, как упругая стенка в зале для сквоша

в больнице был такой зал, по утрам там играли врачи и сестры, я тоже хотел, но сказали, что это агрессия и мне нельзя



октябрь, 17

Доктор Дора велела мне пользоваться Прописными буквами и Точками.

Это очень неприятно, большие буквы раздуваются и не дают словам дышать, а точки как будто застревают у них в горле, но я все же попробую.


Написал еще одно письмо Лукасу. На вчерашнее он не ответил, но было воскресенье. У него, наверное, нет денег на интернет. Я много читал в эти дни. Теперь знаю, что названия островов происходят от слов мед, кемин и перец, а один остров называется Аудеш просто так. Лукас говорит по-мальтийски. Это такой английский с пришепетыванием, брызгами и стеснением в груди. Я прочел, что на Мальте был еврей Варрава, которого бросили в кипящий котел, в который он собирался бросить турка Калимату. Или губернатора Фарнезе. Или наоборот. Варрава мне понравился, он пил настой из мака с мандрагорой и крепко спал. Все думали, что он умер, а он лежал за крепостной стеной. И еще там есть самый старый на свете храм, называется Джгантия. Если смотреть на план, то похоже на двух толстых женщин, а вход в храм через это самое место. Там вообще много толстых женщин, богиня у них была тоже толстая и без головы. Звали Сансуна. Голова хранилась отдельно, ее пристраивали жрецы, когда нужно было.



октябрь, 18


Один клиент ночью искал какую-то статью в сети. Я носил ему кофе и менял пепельницы. Потом он ее распечатывал, по двести песет за страницу. Говорил, что покупает здесь тишину. Говорил, что дома не может работать. У меня был дом, и наш папа там работал. Это было однажды летом, когда он был жив. Я помню его стол и машинку оранжевую, на столе толстое стекло, под ним бумажки с телефонами, старые счета, квитанции. Дивное какое слово — квитанция! Оно от латинского слова quietus происходит, это значит тихий.

В кабинете всегда было тихо. Папа работает! говорили мне, и я садился на подоконник с книжкой и мокрыми ягодами в миске. Или еще хлеб с маслом и сахаром. Чисто блокадник, говорила няня, вкуснее хлеба ничего не знает.

Еще няня говорила — касатик, и я думал, что это от слова косить, один глаз у меня немного косил, потом это прошло. Оказалось, что это от слова коса — мальчики с косами, густыми, убедительными косами, в старину считались красивыми, вот почему. У Лукаса есть коса. Не знаю, густая ли, фотография не очень хорошая. Лукас — касатик.



То : Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-HafTner-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York

Golden Tulip Rossini

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta

Oktober, 19


Дитя мое, Чанчал. Вот уже две недели, как я на острове, но так и не загорел. Впрочем, я не слишком-то загораю и в горах — ты, верно, помнишь те две недели в Целль-ам-Зее? Мне нравится, что у нас такая разная кожа. Твоя шафрановая кожа ария и моя кремовая — арийца. Это так же красиво, как красные быстрые трамваи в пустынном заснеженном городе.


Пляжи здесь грязны, а народ дик и безобразен. Полдневное светило в зените, а также розоватый средиземный закат развлекали меня первые пару дней. Писать тебе о том однообразном занятии, которому я посвящаю свои дни, мне не хотелось бы, хотя я понимаю твое любопытство.

Археология — чуждая мне наука, от нее у меня отупляющая mal de те r [11], но что мне остается? Респектабельная публика не примет доктора Йорка в свои объятия, пока доктор Йорк не найдет способ вытряхнуть своих блошек из спального мешка.

А блошек мы с тобой развели немало, дитя мое. Ты ведь знаешь, что эти двое из департамента патологии в St. Johannsspital только и ждали удобного момента. Особенно Макс фон Петекофер, тот просто весь трясся в сладостном предвкушении, когда мы появились на конференции.

Хотя, разумеется, я не предполагал, что кот выскочит из мешка на первой стадии Untersuchung [12], когда нам, по сути, еще нечего было сказать. Но, помилуй, с какой же скоростью скандальное происшествие получает огласку! В фармацевтике, как и в любом нынешнем бизнесе, важно только debellare [13], тогда как ра r се r е давно вышло из моды.

Ты пишешь, что после моего отъезда все улеглось, как морская вода, политая маслом? Я не удивлен. О нет. Негодование этих людей было таким же напускным, как их радость, когда мы с тобой были на коне и получали гранты, премии и все, чего душа пожелает.


Я получил оба твоих письма и полон благодарности, но отвечать тебе был не в силах.

Все эти дни я возвращался в гостиничный номер, выпивал бутылку вина, сидя на подоконнике — окно мое выходит в сад, правда, он и жалок, и неухожен, но все-таки сад, — и ложился лицом к стене.

Я агонизировал, Чанчал, я испытывал попеременно бешенство, отчаяние, усталость, я расписывал июльские события кислотными жгучими красками, восстанавливая их до мельчайших подробностей, всем своим существом все более отвращаясь от жизни.

Признаюсь тебе, мне было нелегко не писать домой, я не писал даже матери в Халляйн, хотя представляю, как она волновалась. Мне хотелось исчезнуть, превратиться Jedermann, то есть в имярека, которого никто не замечает.

Помнишь, я рассказывал тебе о Зальцбургском фестивале, о самом первом — том, что мой дед вместе с Рихардом Штраусом и Максом Райнхардтом устроили в двадцатом году?

Они поставили спектакль по Хуго Хофмансталю, и он назывался Jedermann, герой в этой пьесе умирает, как ты, наверное, уже догадался. Я тоже хотел умереть, но теперь передумал.

ЙЙ



November, 4


Чанчал!

Victors need never explain, success is never blamed[14].

От тебя зависит мое возвращение, оно в твоих руках, не упусти моего стеклянного сердца!

Сделай это, и мы вернем себе лабораторию.

На моем столе стоит твоя фотография. Та самая, что я сделал прошлой весной, когда мы поняли, что окончательно запутались. Помнишь? Ты был так несчастен, так неловок!

Смотрю на тебя, тогдашнего. Отсутствующее выражение на смуглом лице. Сдвинутые брови. Большой палец подпирает уголок припухшего рта. Каждый раз, когда я смотрю на нее — а делаю я это ритуально, по три раза на дню, — я вспоминаю, как ты, посмеиваясь, рассказывал мне, что в Индии все делается три раза, а не два и не четыре.

Даже у слона бога Индры, сказал ты, и то три головы. Хотя это жутко неудобно.

Мы с тобой сидели в индийском ресторане, и я злился на гарсона, с медитативным выражением лица проходившего мимо нас, не желая замечать мой поднятый палец.

— Третий раз сработает! — сказал ты и кивнул ему почти незаметно. О мой дивногубый кшатрий.

Через пять минут на столе стояли аппам и масала. Видишь, милый мой, я ничего не забыл.

Напиши мне подробно, что происходит у нас и в St. Johannsspital — чтоб он сгорел! — занимаешься ли ты своей темой и намерен ли ты продолжать то, что мы начали.

Полагаю, что намерен, дитя мое. Не станешь же ты говорить мне о невинных жертвах спешки и небрежности, как это делал фон Петекофер!

Ты единственный, кто знает, что это не небрежность. Более того, мы с тобой в двух шагах от триумфального дня, когда те, кто пытался играть с нами свое простенькое е2 ‑ е4, остекленеют от зависти. Как я теперь стекленею от бешенства.

Ты ведь знаешь, у средневековых шахматистов король имел возможность пойти конем, если ему угрожала опасность. Эта возможность, единственная за всю игру, называлась весьма убедительно — прыжок короля. Ты — мой троянский конь, Чанчал, и я пойду тобой.

Нет, ты — мой Боевой Индийский конь. Как там говорилось в гимне поклонения Бхагавати, который ты читал мне в нашу первую ночь?

Огромный, в драгоценной сбруе,украшенный золотом,издающий глубокие нежные звуки,быстрый, как ветер,равный сотне коней.

Видишь, я все помню.

И не пиши мне всех этих alle bemitleiden dich[15] больше, умоляю тебя, Чанчал. В твоих спелых вишневых устах это выглядит как богохульство.

ЙЙ


МОРАС

октябрь, 19

сбудется все, возможность чего отрицал[16]


я поеду на мальту, зря я заплатил сеньоре пардес сорок тысяч вперед

еще только половина октября, она мне не вернет, нечего и просить

еще придется платить за синюю цаплю и прожженную скатерть — галисийское кружево с белыми птицами, у нее везде птицы, и сама она похожа на вечную птичницу

так и вижу ее в крахмальном чепце а-ля изабелла кастильская


фелипе говорит, только болваны летают самолетами на мальту ходит круизный пароход, говорит он, заодно увидишь рим и монте-карло, я посмотрел в компьютере, девяносто шесть тысяч песет! никак не могу привыкнуть к новым деньгам, хотя старых уже два с лишним года как нет, многие здесь считают в тысячах, а потом поправляются, улыбаясь со значением

приятель фелипе моет посуду на голден принцесс, он поговорит с ним во вторник, может, у них отыщется место для трехгрошового пассажира

фелипе и лукас играют в небесах в четыре руки, а я сижу на полу и тихонько жму на педаль



октябрь, 22

gra-a-a-acias a la xnda que те ha da-a-a-do tanto

испанская профессор меня полюбила

вчера она поила меня чаем и крутила пластинку своего мертвого мужа

пластинка квохтала, учительница дрожала улыбкой

пятна в ее хрестоматии похожи на чернильные, но это вино


Так. Прописные. Прописные.

Сеньора Пардес со складчатыми веками меня ненавидит. Я встаю по ночам и ем овсяное печенье. Всюду крошки и в постели тоже. А еще я разбил ее цаплю, синюю, нечаянно. Она собрала цаплины кусочки в передник и унесла зачем-то. Что она станет с ними делать?



без даты


на фото у лукаса волосы цвета перестоявшего меда а еще бывает крушиновый мед, мутно-коричневый с прозеленью

такие у лукаса глаза

я пририсовал ему пчелиные радостные усы и брови

у таких мальчиков не бывает полых ладоней

и плоского голоса не бывает

да и мальчиков таких не бывает, опомнись, мо



октябрь, 23


о чем я думаю? на кой черт я проторчал половину ночи в этом баре боадас, надышался до одури мятным дымом

дэниэл, никакой он не дэниэл, все они здесь белокурые луисы, оливковые хосе марии с клепаными плетками, козырными дамами в кожаных рукавах, ваша девятка бита, бита, бита

ребята говорят, раз уж я влюбился в парня, я должен знать, как это делается

дэниэлиликакеготам привел меня в комнату за баром: кушетка, как у психоаналитика в фильме вуди аллена, шотландский плед с длинным ворсом, два стула с венским изгибом, я и не знал о таком укромном местечке


tranquilo, hombre, это отель для каталонских мачо, сказал он, расстегивая рубашку, от него пахло знакомо, но неузнаваемо — не то разогретой самолетной резиной, не то тлеющими листьями, он расстегивался, как кормилица, я подумал, что сейчас он вытащит грудь из корсажа и поднесет к моему рту на розовой отмытой ладони, а потом еще примется присыпать мне между ног аптекарским тальком

видишь — сказал он, стягивая тугие джинсы с голых бедер — какие они у меня круглые! как королевские

буллы! не хватает только красных шелковых шнурков или серой пеньковой веревки, подумал я, смертельные буллы присылали на пеньковой веревке, а твои похожи на плохое известие больше, чем на царскую милость

та поп troppo ! осторожнее! почему я заговорил с ним по-итальянски? иногда я вспоминаю языки, которых никогда не знал, иногда говорю не своим голосом, трескучим, как шершавая запись довоенного тенора

ты милый, милый, тиу simpatico, твердил дэниэлилиможетнедэниэл, не огорчайся, это от плохой травы, увидимся завтра на твоей квартире? знал бы он, что это за квартира, думает, что я переодетый англичанин, охотник за пимиентос дель пикилъо, сан-жозепский зевака в поисках утерянной бутифарры

это все мой акцент! никто не слышит в нем русского воспаленного нёба, онемелой увулы, припухших связок, с такими связками можно петь cante andaluz, говорит моя каталонская профессор джоан жорди

ваша мембрррана звучит суххестивно, дорррогой морррассс, говорит доктор дора



октябрь, 24


прочел сегодня, что слово гетто от итальянского слова плавильня происходит

евреи в Венеции селились в районе плавилен, то есть их селили, никто их не спрашивал особенно


плавильня — хорошее слово, в нем есть вильнюс, и плавный, и love, и даже авель

и еще плавильня — это змеиное слово таршиш, тут непременно замешан фарсис финикийский, где серебряные копи, оттуда в три года раз приходил фарсисский корабль, привозивший золото и серебро, и слоновую кость, и обезьян и павлинов[17], а может, и не фарсис никакой, а тарсисс, испанская гавань, куда бежал иона[18], а тот, от кого он бежал, воздвиг на море крепкий ветер и правильно сделал

и еще из мильтона вспомнил вот это, про адские ворота: оттуда, словно из жерла плавильни, бил клубами черный дым[19]

и русское еще: она отворила кладязъ бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи[20]

бывают слова, где смыслы цепляются один за другой, будто блестящими крючочками

у моей няни был в зингере ящичек с такими — черными, дивно красивыми и бесполезными

так и не узнал, зачем они


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Лондон, двадцать четвертое октября


Наконец-то я приступил к мальтийским документам.

В основном, как и следовало ожидать, это монастырские хроники, письма и рукописные служебники.

Среди всего прочего обнаружился справочник по фармацевтике, а также копия трактата Давида Лагнеуса Harmonia seu Consensus Philosophorum Chemicorum[21].

Фармацевтический справочник — красавец. Печать в две краски, цельнокожаный переплет с бинтами по корешку, гравированный фронтиспис.

Текст переложен какой-то рукописью — или письмом? — алхимического, насколько мне удалось уловить, содержания. Хотя, чтобы в этом убедиться, неплохо было бы перевести пару страниц.

Начало у рукописи отсутствует, а из некоего подобия колофона следует, что написал ее некий брат Joannes — не слишком оригинальное имя для ученого монаха, надо заметить.

Первый из сохранившихся листов начинается фразой adperpetranda miracula rei uniusчтобы свершить чудо одного-единственного.

Как я успел заметить, язык рукописи — письма? — изобилует греческими словами и, что самое интересное, в нем отсутствует обычная для подобного рода текстов алхимическая терминология. Никаких тебе киммерийских теней, черных драконов или красных львов.

Речь, без сомнения, идет о Transmutatio[22] и Opus Magnum[23], но в каком-то совершенно неожиданном и необычном контексте.

Не уверен, что господам госпитальерам обязательно об этом докладывать.

Библиотека для них — всего лишь собрание аукционных лотов, никто даже не удосужился полистать роскошный справочник хотя бы из любопытства — а ведь Иоаннова бумага выпала бы им прямо в руки!

Во всяком случае сначала я прочитаю письмо целиком.

Придется освежить латынь и греческий, ничего не поделаешь, дорогой Тео.

И вот еще что занятно. Многие греческие слова, которые встречаются в тексте, являются именами финикийских богов.

Damuras, Dagon, Taautes[24], это сразу бросается в глаза.

Известно, что именно финикийцы, где-то в IX в. до н. э., заложили на Мальте первое поселение, но какое это имеет отношение к Великому Деланию и брату Иоанну? Может, и никакого.


МОРАС

октябрь, 27

лукас пишет, что на мальте пьют черешневое вино, домашнее

он покупает его на рынке в марсашлокке

сколько чудесных ш в этих словах

в барселоне много а, ялл,и рр

сегодня шел по рамбла де санта моника, еще есть рамбла капуцинов и дель эстудио, много рамбл

рамбла по-арабски это высохшее русло, выходит, все реки здесь бывшие

приятно думать, что идешь по чистому, сухому дну



без даты


субботнее утро, пустое, сизое небо, в городе тихо, только молоточки слышны где-то высоко, в строительных лесах — но близко, будто у самого виска — настойчивые и прохладные

в детстве у меня был любимый звук — нажимаешь педаль у отцовского пианино, не касаясь клавиш, только педаль, и оно будто вздыхает, хрипло, как старая

собака, но это надо делать рукой, только рукой, то есть надо быть очень маленьким и сидеть на полу



ноябрь, 1

о чем я думаю? о мальте

думать о мальте — это как стоять за спиной у человека, еще не знающего, что ты вернулся

смотреть, как он переставляет книги или моет тарелки

ты стараешься не дышать и ждешь, когда он обернется, но он уже почувствовал тебя и нарочно не оборачивается

ты знаешь, какое у него сейчас лицо

время становится точь-в-точь как плавающий снег в стеклянной игрушке

у стекла такая приятная тяжесть и внутри марципановый домик



ноябрь, 2

ПРОПИСНЫЕ!!!


Лукас спрашивает, почему я зову себя Морас.

Это долгая история, впрочем, можно и покороче. Moras — это испанская куманика. Точнее — ежевика, но разница только в сизом налете на тугих иссиня-черных ягодицах.

Нет, еще есть разница: ежевика любит залитые солнцем берега, а куманика — острую осоку и влажный мох.

Несомненно, я — куманика. Я связан с ней рунической мыльной веревкой, ведь моя руна — дубовый, ежевичный, куманический thorn.

Я связан с ней тем же колючим сочным стеблем, что и безумный Жан со своим дроком[25].

С тех пор как я в Испании, я — Морас. Точнее, Zarzamoras, но многие зовут меня Морас, или просто — Мо.

А то Zarza напоминает Zamza[26], а это нам вовсе ни к чему.

Латунная латынь позвякивает в памяти: мора — это промежуток времени. Самая малая единица времени в античном стихе. Четыре моры — это стопа дактиля. Три моры — стопа хорея. Восемь мор — плоскостопие и белый билет.

Будь здесь Ежи, мой виленский дружок, он сказал бы, что Мора — не пауза никакая, а существо с двумя душами — порождение славянского душного сна, — чья недобрая душа появляется только ночью. У Моры прозрачное тело, длинные ноги и руки, Мора похожа на комара или ночную бабочку, она приносит зло помимо своей воли, но уберечься от нее легко — не нужно даже втыкать иголку в подол или подставлять зеркало — стоит только сказать: приходи утром, дам тебе хлеба и соли.

Будь здесь Ежи, мой виленский дружок, он бы так и сказал. Но его здесь нет, и я живу на кофе и сухарях.



без даты


некоторые вещи нащупываешь с досадой, будто выключатель у двери, вслепую, в незнакомом гостиничном номере

да вот же он! вспыхивает свет, и ты забываешь о выключателе — теперь ты знаешь, где он, и легко отыщешь его в темноте

со словами происходит обратное: стоит увидеть их внутреннее устройство, нащупать кнопку, как смысл расплывается

бич человека — это воображаемое знание, говорит монтень

знание — вот где гибель поэта, говорю я, разоблаченные слова тянут шею книзу, как мешок с речными камнями



ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Лондон, третье ноября


Теперь, когда ко мне в руки попало письмо Иоанна Мальтийского, я почувствовал, как забытое уже любопытство щекочет мне пересохшее от скуки горло.

Текст этот, со всей для меня очевидностью, представляет собой практическое руководство.

Можно сколько угодно врать самому себе, но рано или поздно наступает момент, когда нужно что-то сделать. Сейчас самое время.

Полагаю, что письмо Иоанна, небрежно заложенное в фармацевтический справочник, дожидалось именно меня. Пожалуй, только я и способен по достоинству его оценить. Я не вор, хотя и взял то, что мне не принадлежало. Я — получатель этого message, вот я кто.

Я — мессенджер.

И вот еще что.

Алхимия — это террор. Но только не такой террор, когда летят бомбы и свистят пули, а террор глубинный, когда человек вопреки всякому здравому смыслу и безо всякой надежды на результат занимается практической деконструкцией действительности. Своей собственной в том числе.

Поэтому, как писал Кунрат, изучай, медитируй, трудись, работай, вари, и очистительный поток омоет тебя.

И мне не нужно предъявлять герметический сосуд и саламандру, полную луну и восходящее солнце — достаточно уже того, что я сам в здравом уме и полном рассудке понимаю: свободная мысль, а значит, и жизнь возможны только вопреки, все остальное лишь химические процессы.



Лондон, четвертое ноября


Ай да Тео! Нынче ночью перевел вторую страницу. Скоро заделаюсь заправским латинистом, хотя старика Соллерса мне все равно не переплюнуть.

…Сообщается, что предметы сии есть разделенная на части первоматерия ( prima materia ). Деление противно самой природе prima materia, но, будучи насильственным образом разделенной, она принимает образы предметов, изготовленных рукой человека.

Природа и характер вещей таковы, что человек знающий соединит их без особого труда. Известная сложность заключается лишь в том, что каждому из предметов должны сопутствовать свободное намерение и воля.

Поэтому каждый из предметов должен найти своего владельца и соединиться с сокровенным желанием, каковое у каждого человека бывает своим.

Да будет тебе известно, дорогой брат, что prima materia есть истинный мед бытия, но, к сожалению, для теперешнего погрязшего в грехах и безверии поколения мед этот может обернуться смертельным ядом.

Ибо лишь истинная вера совместима с тем могуществом, что обретает тот, кто получает в свое распоряжение первоматерию.

Теперь ты понимаешь, что решение наших старших братьев продиктовано опасением за судьбы всего христианского мира, ибо не пришло еще время тому могуществу, которое несут в себе вышесказанные предметы.

Однако же время это обязательно наступит, а посему после смерти моей ты должен хранить предметы, а потом, коли случится и тебе отправиться в мир иной, передать свою миссию достойному члену нашего братства.

Помнишь ли ты, что, прибыв на Мальту, я первым же делом попросил тебя найти мне подходящий тайник для реликвий, которые я будто бы привез с собой? Ты не задавал мне никаких вопросов, но понятно было, что ты решил, будто я похитил нечто ценное, а теперь хочу это спрятать.

Я тебя не виню. На твоем месте я, наверное, думал бы так же. Кто же в здравом уме оставит теплую должность подле Святого Отца?

Ты, должно быть, решил, что меня поймали на воровстве и, чтобы не поднимать лишнего шума, отправили в монастырь. Все это я читал в твоем взгляде, но уста мои были запечатаны обещанием, которое я дал всем братьям нашим, и поэтому только сейчас я могу открыть тебе правду: я действительно спрятал в тайнике некоторые вещи, но теперь ты знаешь, что они собой представляют.

Отправляясь на Мальту, я не имел ни малейшего представления о том, где мне предстоит оборудовать тайник, но один верный человек, имени которого я называть не буду, рассказал мне о тебе и о том, что именно тебе известны тайны мальтийских подземелий.

В пещере Гипогеума, у алтаря Трех Святых, я спрятал то, что мне поручили сохранить. Место это ты найдешь без труда, изучив прилагаемый к письму рисунок.

Брат мой, твоя скромность и смирение выше всяких похвал. При нашей первой встрече я передал тебе письмо от Совета нашего братства, в котором, как я знаю, тебя просили оказывать мне всяческое содействие. Ты не задавал никаких вопросов и выполнил все наилучшим образом.

Ты усомнился во мне, но непоколебимой осталась твоя вера в идеалы нашего братства, а поэтому лучшего хранителя, чем ты, и быть не может. Знай также, что Совет братства уже извещен мною и твоя кандидатура одобрена.


МОРАС

ноябрь, 3

моя квартирная хозяйка сошла с ума

она хочет вышить мне подушку

думку, как говорила моя няня

спрашивает, что я хочу там видеть: алые маки, котенка или надпись

придумал надпись для подушки: I shut my eyes and all the world drops dead[27]

сеньора пардес замахала руками и ушла на кухню


ноябрь, 4


у валлийцев в мабиногионе было три воинственных персонажа божественного происхождения, не помню, как их звали

зато помню, как звали жен: och — увы, garim — плач и diaspad — крик

и как звали слуг: rwg — плохой, gwaeth — худший и gwaeihaf oll — самый худший

вот я и думаю: чтобы стать по-настоящему воинственным, достаточно окружить себя подобными людьми и божественное происхождение тебе не поможет



ноябрь, 5


Когда я лежал в больнице, там была темно-рыжая девочка. Пия. Она хотела умереть. У нее в палате все было пластмассовое. Даже оправа у зеркальца. К ней приходило много народу: мама, папа и разные красивые кузины. От Пии пахло ванилью, как от свежей плюшки, она ходила по коридору в белом шерстяном халате с вышитым на кармане кроликом. Раньше, когда я лежал в другой больнице, нам не разрешали носить свою одежду и ходить по коридору с девушками. Девушек там и не было, только стриженые тетки, совсем старые. Доктор сказал мне, что Пия скоро выпишется, поедет домой, и я решил подарить ей что-нибудь на память. Нарисовал ее портрет в профиль и приклеил прядь волос к рисунку. Своих, потому что до Пииных было никак не добраться. А на место глаза приклеил синий кусочек стекла от разбитого термометра, я его еще раньше нашел в процедурной комнате. Рисунок я подложил Пие под дверь. Это было поздно вечером, уже разносили сонные таблетки. Наутро она не вышла к завтраку, и я понес ей поднос с какао и печеньем, это у нас разрешали. Можно было ходить в гости и все такое.

Я дошел до ее двери, не расплескав ни капли, хотя пол был скользкий, его только что помыли. Дверь у Пии не открылась. Я поставил поднос на пол. На ужине ее тоже не было и назавтра нигде не было. Сестра Роби отмахнулась, когда я спросил. Доктор сделал удивленное лицо, и я больше не стал спрашивать. Когда люди делают такое лицо, я боюсь спрашивать. Потом я забыл про Пию. Теперь только вспомнил. Может, ее и не было совсем.


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Лондон, шестое ноября


Письмо Иоанна Мальтийского («Мальтийский» — это я хорошо придумал, ему бы и самому понравилось) производит довольно странное впечатление. Совершенно очевидно, что автор знаком с традициями александрийской алхимии и трудами Филона.

Мир, жизнь, существование остаются — если верить Иоанну — лишенными смысла до тех пор, пока события не завершат свое Transmutatio, результатом которого станет выплавленный из этой лишенной смысла действительности меч огненный, или lapis philosophorum.

Впрочем, как рассуждает автор, философский камень может появиться в мире и без помощи алхимиков.

Чаще всего так и бывает, поскольку адепты своими намерениями и волей только нарушают естественный ход вещей.

Засылая троянского коня, набитого их условными знаниями, к стенам действительности, они забывают, что в брюхе у него сидит еще один — набитый другими возможностями. А в том — еще один. И так без конца. Итак, смысл, согласно подозрительно хорошо образованному келарю Иоанну, появляется в мире вследствие случайного и непреднамеренного сочетания стихий, веществ и духов, такое может произойти раз в тысячу лет, а все остальное время весь этот никчемный балаганчик заводит свою жестяную музыку безо всякого смысла. И безо всякой надежды. Между прочим, очень похоже на правду, черт меня побери.


МОРАС

ноябрь, 7

echador


безденежье воет в каминной трубе, будто красноглазая баньши, из-под двери дует, я не высыпаюсь и подурнел изрядно

сегодня в кафе, где я подаю рогалики и пиво к вялому интернету, оливковая девушка посмотрела мне на ботинки, а в глаза, как раньше, не посмотрела

надеть бы мне крахмальные подтяжки да и бить в барабан: так больше продолжаться не может! а потом уехать в поперечном разрезе трамвая

но это кто-то уже раньше сказал, кажется



ноябрь, 11


Вот Фелипе говорит, что брат меня не любит, потому что не пишет и денег не шлет. Может быть, у него у самого нет, сказал я Фелипе, а он усмехнулся. Но если бы он не любил меня, мой старший брат, разве открыл бы он мне свою тайну, настоящую тайну — стоящую всех моих секретов, прошлых и нынешних?

Однажды, когда мы с родителями — папа был жив, и даже мама была жива — жили на даче, под Аникщяй, брат позвал меня на пляж рано утром, все в доме еще спали, только няня возилась на веранде со старым медным кофейником, оттуда тянуло чуть пригорелой горечью и свежим хлебом, мне ужасно захотелось кофе, но пойти с братом — все равно куда — было такой ослепительно редкой удачей, что, упустив ее, я бы себе не простил, наверное, до сих пор.

— Умеешь ли ты хранить секреты? — спросил меня брат, когда мы шли к реке, похрустывая терпкими соседскими дичками, яблок было такое множество, что тяжелые ветки свешивались через забор почти до самой земли, но соседка все равно ругалась.

— Умею ли я хранить секреты?! — возмутился я, остановившись посреди дороги. — Да у меня полный сад секретов! И никто еще не нашел ни одного!

Брат как-то искоса поглядел на меня и покачал головой, мы пошли дальше, он молчал и грыз яблоки, а я весь дрожал от знакомого предвкушения, точно такого же, как утром первого января, когда идешь в гостиную смотреть подарки, я тогда даже есть не мог, хотя по утрам бываю страшно голоден, просто как зверь.

— Видишь? — Он сел на песок у самой воды и показал на ясный отпечаток тела в песке, только не человеческого, а с крыльями, вокруг отпечатка были выложены три ряда мелкие камушки и сухие ветки.

— Здесь был ангел, — сказал он, глядя на меня и немного хмурясь, наверное, ему пришлось себя пересилить, чтобы рассказать мне такое. Я тоже сел и стал вглядываться.

Крылья отпечатались тонко и почти незаметно, несколько белых перышек втиснулись в песок, я взял

одно и дунул, оно пролетело чуть-чуть, упало в воду и закачалось у самого берега.

— Ангел? — переспросил я просто так, чтобы произнести это слово.

— Ангел, — кивнул брат. — Иногда они спускаются сюда, чтобы посмотреть с земли на небо. Не все же им смотреть с неба на землю. Он еще раз прилетит, я точно знаю. Будем последние дураки, если пропустим такое. Представляешь, посмотреть в глаза настоящему ангелу? В городе все от зависти сдохнут. К тому же ангелам этого не разрешают, так что он вроде как в самоволке. Придется сторожить. Я — ночью, ты — днем. Идет?

Я закивал головой, испугавшись, что он передумает. Передумывать он умел быстро и беспощадно.

— Ты, главное, родителям не говори, они шум поднимут, набегут с глупостями, затопчут тут все. — Он легко поднялся и пошел матросской походкой в сторону поселка.

А я остался сидеть. Прошло часов пять или семь или сто, но ангел все не прилетал. Я уже съел припасенные яблоки и даже нашел в кармане леденец без фантика, весь в хлебных крошках. Спустились сумерки, я ходил по берегу туда и сюда, дрожа от холода и нетерпения, высматривая ангела с запада и брата с востока.

Пляж опустел, только в дальнем его конце какой-то дядька делал приседания, сверкая терракотовыми гладкими плечами. Когда совсем стемнело, брат пришел с другой стороны — с юга, точнее, прибежал, красный и запыхавшийся.

— Быстро домой! — Он взял меня за руку и потащил в лес, чтобы вернуться по самой короткой тропинке. — Предки с ума сходят. Няня плачет, по поселку ходит, ищет тебя.

— Но ты же сам сказал… А если он прилетит? — Я выдергивал руку и упирался как мог.

— Не прилетит! — Брат мотал головой. — На закате они обычно заняты. Письма разносят. На закате у почтальонов самая работа. А через час я сам сюда вернусь, честное слово!

И он вернулся. Я знаю, я заходил в его комнату после десяти, там никого не было, только одеяло свернутое — мой брат уважал традиции и все делал правильно, даже из дому сбегал, как в книжке. Оставляя чучелко.

Дома мне здорово попало, и с тех пор я старался приходить до заката, хотя не был уверен — и это меня мучило, — что ангел не прилетит как раз в эти полчаса, во время смены караула. Отпечаток на песке давно стерся и камушки разъехались, но я помнил это место и время от времени подрисовывал палочкой непривычно круглый, размашистый контур.

А потом лето кончилось и мы уехали в город.

Однажды я пытался вернуться в Каралишкес — до Аникщяй на пыльном автобусе и потом минут сорок пешком, — но на пляже, на том самом месте, сидели тетки в сарафанах и смеялись над лысым загорелым спутником, который стоял на круглом камне на одной ноге, изображая цаплю или еще какую-то птицу, у теток блестели красные лица, и рты были красные, и в них дрожали красные языки.

На газете перед тетками стояла бутылка толстого стекла и лежала полумертвая рыба. Рыба тоже дрожала — зазубренным хвостом, почти незаметно.

Нечего было и думать, что ангел решится заглянуть сюда в ближайшие сто тысяч лет. Я бы на его месте не заглянул.



Джоан Фелис Жорди

То: info@seb.lt, for NN (account XXXXXXXXXXXX)

From: joannejordi@gmail.com


Здравствуйте, мой дорогой, сегодня обнаружила, что неделю вам не писала, была ужасно занята и изрядно нервничала. На нашей кафедре происходили метаморфозы в духе Апулея, только колдуньино питье плеснули сразу пятерым, и ослы получились едва позолоченными, похоже, зелье было здорово разбавлено.

Надеюсь, вы получили мое прошлое письмо и не отвечаете оттого, что тоже заняты, — так я каждый раз объясняю себе ваше молчание, это будет уже четырнадцатый раз — но вопросов задавать, как и прежде, не стану, перейду сразу к важному.

Доктор Лоренцо говорит, что еще две недели ему необходимы — следует закончить курс, удостовериться, etc., но у меня есть стойкое ощущение, что он до сих пор не уверен в диагнозе, и все строго распланированные таблетки, которыми пичкают вашего брата, — это набор разноцветных плацебо.

Желатиновые пустышки и долгие беседы ни о чем за полторы сотни евро в день. Не подумайте, что я считаю ваши деньги, просто не вижу смысла в этом бесконечном лечении, за которое вы так аккуратно платите. Не думаю, что тот случай в университете — с разбитыми стеклами и прочим мальчишеством — убедил вас, что у Мозеса начался рецидив, тут должно быть что-то еще. Иногда мне кажется, что вам просто спокойнее, когда он в клинике.

Я много говорила с врачами, но поверьте мне — рассуждения о надличных переживаниях, о первичном инфантильном нарциссизме и компенсаторных фантазиях не стоят одного дня, проведенного с вашим братом, и я стараюсь проводить с ним эти дни как можно чаще.

Если врачи его со мной отпускают, разумеется.

Врачи здесь — это особый разговор, дорогой мой брат Мозеса. Двое терапевтов, наблюдающих его — слово наблюдающих здесь наиболее уместно, потому что иначе эти слабые телодвижения не назовешь, — это фрейдист и юнгианец в одной упряжке. Я поняла это, когда — после долгих уговоров — получила на руки запись нескольких бесед с доктором Лоренцо и вторым, этим волосатым невыносимым Гутьересом.

Ваш брат говорит, что ему нравятся и мальчики и девочки, но сегодня больше мальчики, и что же? Одному доктору при этом мерещится поклонение Космическому Лингаму Шивы, а другому — увиденный в детстве отцовский пенис.

Ваш брат говорит, что из-за дождя не пойдет сегодня в парк, и что же? Лоренцо потирает руки: классическая тревожная истерия!

Мозес рассказывает, что в детстве хотел настоящий боевой веер Гун-Сэн с нарисованными на нем солнцем и луной, чтобы подавать сигналы самураям, стоя на вершине холма, — Гутьерес хватает перо и пишет о грезоподобном чувственном бреде.

Умоляю, поймите меня правильно, я не против того, чтобы Мозесом занимались специалисты, но ведь всему есть предел, а вас, судя по вашему молчанию и небрежению, этот предел не слишком интересует.

Скажите, а что бы вы делали, если бы я не приехала тогда в клинику, то есть — если бы вызвали не меня, а другого преподавателя или, скажем, куратора факультета? Или какого-нибудь усталого чиновника из Extranjeria ?

Когда врачи позвонили в администрацию университета и потребовали привезти документы госпитализированного студента, секретарь в панике позвонила мне — потому лишь, что я говорю по-русски, хотя это умение мне так и не пригодилось: ваш брат говорит на достойном испанском, если вообще говорит.

Позднее я нашла ваш адрес в бумагах университетской канцелярии, правда, это был не домашний адрес, а банковский, но раз с него несомненно поступали деньги за обучение, я решила, что банк перешлет вам и письма, если я укажу номер счета.

До сих пор не знаю, так ли это… впрочем, все равно.

Обнаружив вашего брата в палате, накачанного сонными растворами, красноглазого, бледно улыбающегося, я с трудом узнала своего лучшего студента, написавшего сумасшедшей красоты монографию по Искусству стихосложения де Вильена[28], и при этом — единственного русского в группе, пожелавшего, чтобы преподавание шло на каталанском, а не на кастельянос, а это большая редкость!

И знаете, что он поставил эпиграфом к своей работе?

Музыка это шашни с Богом, а поэзия тогда импичмент. До сих пор не могу понять, откуда эта цитата.

Когда я зашла в палату, он с трудом разлепил потрескавшиеся губы, чтобы сказать мне, что следующую курсовую будет писать по тому же де Вильена, только по другому источнику — по Книге о дурном глазе и порче. Как пособие для незадачливых шизофреников, сказал он и медленно мне подмигнул.

До сих пор не знаю, отчего мне стало так жаль его, но на этой жалости уже целый год держится наша с ним дружба, совершенно необъяснимая.

И наша с вами переписка, между прочим.

Не думаете же вы, что я навещаю Мозеса и — вероятно, не слишком умело — стараюсь скрасить его пребывание в клинике для того, чтобы получать от вас чеки, которые вы педантично пристегиваете к оплате за лечение, а доктор с понимающей улыбкой вручает мне раз в месяц?

Эти деньги я не трачу, они лежат у меня дома в коробке из-под датских бисквитов.

В день, когда Мозеса выпишут, они ему понадобятся, я полагаю.

А в том, что его выпишут, я ничуть не сомневаюсь.

Фелис



То : Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-Haffner-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York,

Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta

(Рекламная открытка, надписанная в мебельном магазине)


Чанчал!

Свершилось. Я купил себе мандаринового цвета лампу с развесистым абажуром, в этом дешевом отеле совершенно нет условий для работы: стол узкий, точно подоконник, на нем еле-еле помещается мой крошечный ноутбук; испанский пыточный стул с высокой прямой спинкой; о лампе и говорить нечего — неоновый мерцающий глаз, небрежно выдранный и висящий теперь на пластиковой нитке, у меня от него неизменно сохнет роговица.

Помнишь бархатный duchesse brise[29] в моей зальцбургской квартире? Ты называл его безобразной герцогиней, хотя он стоил мне состояние и совершенен в своей простоте, только пуфик местами потерся — бывший владелец, вероятно, складывал на него ноги в ботинках. И тот chaise longue, что я купил в антикварном для тебя, когда ты сказал, что не любишь сидеть на слишком мягком? Ты еще называл его chaise tounge, оттого что, устроившись на нем, ты всегда принимался болтать, будто на кушетке психоаналитика. Длинный язык, ха-ха! Я все помню. Denk an mich!

ЙЙ


МОРАС

ноябрь, 11

женщину можно бояться и поэтому не иметь

можно иметь и оттого бояться

и с травой так же, и, разумеется, с револьвером,

а вот с талантом — как с приглашением на отложенную казнь

пришел, а про тебя забыли

стоишь в калошах счастья, немного смущенный, и чуешь, чуешь, как из фарфорового солдатика превращаешься в стойкую балерину



ноябрь, 11, вечер


прочел у лоджа, что летучие мыши делятся выпитой кровью с друзьями, которым на охоте не повезло: плюют им в глотку, прости господи


всю ночь снился один мой старый приятель



ноябрь, 12


написать роман-свиток, как устав благословений: разворачивается медленно, постепенно обугливаясь, и наконец рассыпается совершенно, на глазах у читателя, или нет — медный свиток, со словами четыре и золото, нацарапанными упорной кумранской иглой

читателю придется распиливать его на куски, как манчестерскому инженеру боудену

или вот — роман-зиппер

по ходу действия мягко расцепляет крючочки смысла, оставляя читателя в недоумении, с расстегнутой парадигмой

или вообще не писать, а пойти и напиться с фелипе

в зеркале не лицо, а вялотекущий ноябрь с красной сыпью, бледный, как курсив переводчика



ноябрь, 13


Когда я лежал в больнице в прошлый раз, все было по-другому. Люди в больнице прозрачнее тех, что на улице. И еще — там можно было рисовать и все время давали пастилки. И горячие булочки с корицей. В пять часов их приносили сразу для всех в комнату для игр. Только вместо чая наливали сироп, вязкий и трудный для питья, рябинового терпкого цвета. Предметы в больнице оканчивались ласковыми шепчущими суффиксами. Чтобы не порезаться. Мне приносили картиночки для раскрашивания и новенькие карандашики с круглой точилочкой. Я рисовал на обратной стороне все, что приходило в голову, бельм по черному. Белый карандаш притягивает взгляд. Картинки тоже были ничего. Птички и рыбки. Иногда — зебры, этих приятно раскрашивать из-за ровных монотонных полосок. Людей мне не давали, я их раскрашивал в другом месте, рисовал большие сиреневые глаза и рты на фотографиях артистов в приемной. В приемной можно было сидеть ночью, когда дежурила черная сестричка. Добрая Роби с жемчужными пупырышками в ушах. За фотографии меня потом ругали, но не Роби, другие. Роби мне благоволила. Один раз я столкнулся с ней в дверях своей комнаты, прямо ударился об нее, оказалось — у нее грудь похожа на свежий хлеб и от волос пахнет мастикой. Так пахли полы у нас дома. Мой брат надевал на ногу старую щетку на ремне и катался по комнатам, распевая какое-то старье из Билла Кросби. Я не люблю джаз. Провизорская латынь этот ваш Луи Сачмо Диппермаус.


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Барселона, проездом, шестнадцатое ноября


Хотя Иоанн нигде и не называет само чисто, но совершенно понятно, что вещей, о которых он пишет, должно быть шесть. Шесть дней творения, шесть планет, т. е. в общепринятом алхимическом толковании по Стефаносу Александрийскому: свинец, железо, ртуть, серебро, медь и олово; шесть ступеней к престолу царя Соломона (а также двенадцать львов, по два на каждую ступеньку). Не совсем понятно, что он имел в виду, говоря по числу жертв и мастеров, а также по числу ключей, но, думаю, Иоанн опирался на какие-то малоизвестные (а может, и вообще неизвестные) источники своего времени, и нет особой нужды ломать над этим голову.

Интереснее обстоит дело с числом стихийных духов.

О каких именно стихиях идет речь — не понятно, но вполне логичным будет предположить, что имеется в виду огонь, земля, воздух, вода, металл и дерево. Не исключено, что финикийцы, подобно китайцам, использовали шестеричную систему стихий, хотя никаких сведений об этом я не встречал. Тут можно вспомнить Августина, который признавал число шесть совершенным, или Магараля, утверждавшего, что шесть — это число полноты, поскольку распространяться можно лишь в шести направлениях, или Фламеля, который утверждал, что на создание Камня Философов уходит шесть лет.

Занимательная нумерология. Рискованное занятие, особенно во времена Доминика де Гусмана. Впрочем, псы божьи старались не влезать в дела почтенных бенедиктинцев. В Клюнийском аббатстве во времена Гуго Семурского занятия алхимией цвели пышным цветом. А это, между прочим, XII век!

Хотя, не исключено, что количество частей, на которые может быть поделена первоматерия, является величиной случайной. Впрочем, сколько бы предметов ни было, совершенно очевидно, что Иоанн описывает процесс Великого Делания.


Поездка была утомительной, конференция — шумной, музей Пикассо закрыт, гулять было холодно, зашел только в Гуэль.

Отель Rex — весь в фальшивом мраморе — не оправдывает пышного названия, скорее бы вернуться в Лондон и завалиться на диван на весь уикенд.


МОРАС

ноябрь, 14

la glace sans tain[30]


у фелипе есть друг, владелец размокших спичек, у него мерзлые лисьи зрачки и на галстуке вышиты клюшки для гольфа

он дуется, рассуждает о бретоне, посасывая из рюмки полынную горечь, всматривается в меня, будто в хрустальный шар[31] — или нет, как в бретоновское стекло без амальгамы! — то и дело звонит домой, нежно пытаясь переорать саксофон, у него там мама-девочка, не иначе, хотя — кто нынче читает сарояна? милые мои, пара томительных бездельников, оставил их ночевать на кухне, постелил свое пальто и хозяйкино девичье покрывало в азалиях

о чем я думаю? моцарт в плеере колется стеклянным плавником, бриттен — как итог вычитания, чуть теплится, мягко тлеет, чищу зубы в наушниках, друг фелипе пританцовывает в ванной, почему ты идешь спать один, гальего? спрашивает он

верно — почему? смеется на кухне фелипе, малярию и депрессию в Испании лечат под одеялом, а ты теперь в Испании, в самом ее средостенье



ноябрь, 16

Сеньору Пардес зовут Марияхосе!



ноябрь, 17


Вчера меня мучил полуночный англичанин. Он был почти бесцветный, только немного подкрашенный розовым. Как довоенный снимок. Он хотел какао, горячего какао с пенкой. Ночью у нас подают только кофе, воду и булочки. Ну еще шоколад, если сбегать в магазинчик Серрано напротив. Англичанин называл меня Карлосом и вызывал каждые десять минут, что-то у него там не грузилось, не ладилось, и ему все же хотелось бы какао. Наверное, он ждал утреннего поезда на Лион и не хотел идти в гостиницу из экономии. Наше кафе недалеко от вокзала. Я построгал ему в кофе шоколадку перочинным ножом и добавил молока. Вышло здорово. Ушел он в четыре, не оставив чаевых, забыл только газету с мокрыми пятнами от чашки или нарочно бросил.

Между тремя и семью утра редко кто заходит, я сделал себе кофе — по новому рецепту — и сел читать газету англичанина. Из газеты выпала открытка с репродукцией Караваджо. Усекновение главы Иоанна Предтечи. Внизу было сказано, что картина висит в часовне кафедрального собора, а собор стоит посреди Ла Валетты. Обратный адрес на открытке был мальтийский — до востребования, какому-то доктору Расселлу. От этого у меня заледенел позвоночник. У меня всегда от такого леденеет позвоночник, хотя такое случается сплошь и рядом, и пора бы уже привыкнуть. Адрес получателя был в Лондоне, саму же открытку я читать не стал, это неудобно, хотя ужасно хотелось. То есть сначала не стал. А потом не выдержал и прочел. В ней говорилось об экспедиции и о том, что этот доктор Расселл получил известие от некоего профессора — очевидно, это и был мой давешний англосакс — и готов соответствовать. Еще что-то про раскопки, плохую погоду и трудности с рабочей силой.

Я тут же сел к компьютеру, написал письмо и распечатал шрифтом Sylfaen, это мой любимый, он всегда немного дрожит перед глазами. Судя по тому, что я смог его написать, английский я, по крайней мере, помню. Я написал этому безымянному мужику (на открытке были только его инициалы), что мне очень нужно на Мальту. И что я рабочая сила! Очень рабочая! Возьмите меня на Мальту, написал я ему, ну, пожалуйста, что вам стоит. Я буду готовить вам какао с пенкой каждое утро, написал я ему. Я ему все написал — про нас с Лукасом, про мою неправильную память и про то, что бунито Фелипе называет помрачениями, а я думаю, что это от таблеток, которые доктор велит пить, хотя и говорит, что у меня все sta bon, sta bon, если бы не таблетки, я давно бы вспомнил все языки и еще кучу всяких вещей. А когда я пришел домой, оказалось, что сеньора Пардес (Марияхосе) вышила мне подушку. Белые бисерные буквы на лиловом фоне. El mal escribano le echa la culpa a la pluma[32].

Что, черт побери, она хотела этим сказать?



ноябрь, 22


сегодня все мерзнут, недаром ноябрь кончается, а мне жарко — пришел на воскресную работу в майке и сандалиях на босу ногу

ты — хейока! сказал мне хозяин

это такой человек в племени, который все делает наизнанку

когда у всех падают листья, у него ягнятся овцы (это один поэт сказал, только про другое)

он может сунуть руки в котел с кипящей похлебкой и кричать, что мерзнет, а может, и правда мерзнет?

этот аргентинец, мой хозяин рикардо, знает много всяких штук о разговорах с мертвыми

мой доктор в здешней больнице тоже был из тех краев, только чилиец, он объяснял мои сны, говорил, что я вижу другую жизнь через дыру в стене настоящего

я думаю, он был немножко сумасшедший

чем ближе к огненной земле, тем громче голоса духов, получается



без даты


получил письмо от профессора, его зовут оскар, а еще — тео форж, и он мне отказал

я так и не понял почему

а мне так хотелось копать для них мальтийские катакомбы или пещеры на острове гозо, где монастырь бенедиктинок, я его видел на открытке, монахинь туда впускают и не выпускают потом целых пять лет

они там, наверное, любят друг дружку, нельзя же совсем без любви! можно к ним прокрасться и полюбить их всех, жить у них в особой келье, спать на соломе, и чтобы носили молоко и хлеб, жаль, что я не переношу женщин, было бы весело, про женщин я потом напишу

лукас пишет, что черт с ним, что экспедиция — это только звучит так, а на деле — глина и черепки на три месяца и еще еда из пластиковых коробок, он пишет, что на корабле мне будет лучше, что там много англичан и, может быть, даже русских, но я-то не англичанин и, кажется, даже не русский

а кто я?



ноябрь, 23


меня возьмут на пароход голден принцесс техническим ассистентом

это значит в ресторане на побегушках или убирать каюты

старший помощник сказал, что у меня — гладкая! круизная! фактура! даже бумаги не стал смотреть, зеленый паспорт повертел лениво и отложил в сторону


сеньора пардес подарила мне круглое железное мыльце для отмывания дурного запаха, теперь я вооружен до зубов

осталось три пары железных башмаков износить и три просвиры железные изглодать

а если еще рубашку стальную на все пуговицы застегнуть, то ни одна змея тебя не тронет, не будь ты кователь илмаринен



без даты

лукас пишет, что встретит меня в валетте, прямо в порту

я увижу лукаса, лукаса, лукаса ex nihilo, медового угловатого лукаса in vitro, золотистую луковицу его головы, аполлоновым луком изогнутые губы, лунный камень под лукавым языком, горе луковое, лукошко для куманики, да что там — безлюдное лукоморье увижу, где только убиквисты выдерживают, эвригалы да эврибионты

это так же вероятно, как лемовская сонатина си-бемоль, исполняемая шрапнелью на дворцовой кухне

фелипе смеется: мальтийский климат, мол, хорош для масонов и иезуитов, а для русско-литовских студентов в изгнании чистая маета

а я не в изгнании вовсе ни в каком

я — убиквист!




То: Liliane Edna Levah,

5, cours de la Somme, 33800 Bordeaux

From: Eugene Levah, Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta

21, Novembre

Дорогая Лилиан!

Если бы три недели назад кто-то сказал мне, что я стану писать тебе, я бы не поверил, но вот — пишу. Гнев — странная штука. Он живет недолго, пока человека, на которого гневаешься, видишь глаза в глаза, стоит отвернуться, как ослепительная сила его уходит, градус мельчает и вот уже простая комнатная злость остается на донышке.

Я пишу не потому, что простил тебя. Да тебе и дела нет, вероятно, до моего прощения. Просто мне не по себе, здорово не по себе, а рассказать некому, да и нечего, одни зябкие невразумительные переживания.

С тех пор как ты позвонила мне с улицы Руссель и сказала — так ясно, так холодно! — что остаешься У Корвина, что с ним тебе будет спокойнее, я вздрагиваю от каждого телефонного звонка, даже когда звонят не мне.

Корвин! Бакалейщик Корвин! С этими его усиками, похожими на следы молока над верхней губой!

С болезненным кварцевым загаром и круглой brioche вместо живота! И эти блуждающие клошарские зрачки и рыхлые бедра деревенского ухажера… ох, Лилиан, моя маленькая лаликовая Лилиан, неужели ты целуешь эти бедра?

Мне страшно, как, наверное, могло быть страшно рыцарю, обнаружившему, что прохудилась кольчужная сетка, защищающая спину. Ты только что была рядом, а теперь спокойно отошла в сторону, и мне кажется, что вот-вот кто-то незнакомый всадит мне в спину нож или накинет сзади удавку.

Представляю, как ты теперь качаешь головой — мон дьё! он сходит с ума!

Да, похоже на то. Вчера мне показалось, что за мной по улице кто-то крадется. Я быстро свернул в переулок, зашел в бар и уставился на дверь, вслед за мной вошел небрежно одетый портового вида парень, сел неподалеку и стал глядеть в окно — нарочно, чтобы не смотреть в мою сторону.

Лилиан, за мной следят! Помнишь, мы с тобой смотрели Кровавую жатву Люка Бессона в кинотеатрике на улице Республики? Когда ты вскрикивала и прижималась ко мне, а я прихлебывал из фляжки коньяк и был невозмутим, как китайский болванчик? Так вот — теперь мне хочется вскрикнуть и прижаться к тебе, но где там — Бордо остался далеко, в трех часах полета, а ты осталась с Корвином, потому что с ним тебе спокойнее.

Впрочем, я обещал себе не затрагивать эту тему, тем более в письмах. Прости.

Твой Эжен


МОРАС

ноябрь, 25


ПРОПИСНЫЕ


У меня есть три новости. Первая — я не знаю немецкого. И, наверное, не знал никогда. Старший помощник на Голден принцесс — немец из Кельна, он говорил со мной на своем языке минут пять, а я слушал и кивал.

Пусто-пусто.

— Ты меня понимаешь или придуриваешься? — спросил он наконец на испанском. — И вид у тебя какой-то странный.

— Are you not fucking faggy? — спросил он, оглядев меня с ног до головы. — I don't need faggies on the board here.

Английский у него ужасен, испанский беспомощен, но я рад, что он немец. Мы сможем поговорить о Рильке. Вторая новость — мы выходим на Мальту через пять дней. Мне дали форму стюарда, в ней надо будет разносить заказы по каютам, и синюю робу, в которой моют палубу. То есть я буду и то и другое. Как ловкий и беспечный Труффальдино. Да, и третья новость. Старший помощник меня озадачил. Я не люблю женщин, верно? Я уверен, что люблю мужчин. Я ведь люблю Лукаса, а он мужчина. Am I fucking faggy?



ноябрь, 26

о чужих стихах


так бывает, когда в кафе ждешь кого-то, кого никогда раньше не видел

поеживаясь, входит бородач в слишком теплом пальто, этот? может быть, этот, ты готов простить ему эту бороду, смола и шерсть, как он мерзнет, бедняга, южная кровь стынет колючими шариками, сейчас мы закажем глинтвейн, в нем есть портовая дерзость, электрические демоны живут в испанских проводах, но нет, скрывается в комнате для персонала

этот? мальчик с принцевской ракеткой в чехле, он научит и меня! отделанная сосной раздевалка в теннисном клубе, горячие брызги на синем кафеле, ясный стук мячей в пустоте утреннего корта, вялые верлибры в холщовом блокноте, нет, уже обнимает девчушку в полосатых гольфах

этот? дверь толкает служащий с плоским лицом растерянного скруджа, не может быть, только не этот, ублюдок метемпсихоза, в прошлой жизни он был чучелом вороны, садится за столик для одного, хорошо, хорошо, еще кто-то, почти неразличимый в сгустившихся сумерках, озирающийся на пороге, да? да? из фиолетовой тьмы выплывает женское, бессмысленное лицо, розовый жемчуг на крепкой шее, да что же это такое, наголо бритый camarero чиркает спичками у тебя над ухом, esta bien ? свечи плавают в черных лаковых вазах, ты крошишь туда лепестки, грызешь ногти и смотришь на дверь



ноябрь, 26, вечер


Мой брат всегда старался, чтобы вместе нас не видели. Однажды он взял меня в гости к своим друзьям, я очень просил. Это была среда. Наверное, июль. Там была девочка, она садилась ко всем на колени и пахла сыроежками, все ее щекотали, а я столкнул, не помню ее имени. И что толку в имени? Мой пансион в Барселоне назвали Приморский тополь, а нет ни тополей, ни моря, ни интернета. Зато есть вид на задний двор Федерал экспресс. Доктор Родригес велел мне писать дневник, и я пишу.


Я писал его на жестком диске, сидя на жестком подоконнике, в час по чайной ложке. А теперь пишу прямо в сети, боюсь потерять компьютер. Один раз я его уже потерял, потеряю и второй.

Я даже браслет больничный умудрился потерять, а он на запястье запаян.

Пластиковый закрыватель дверей и разрушитель всех собраний. Апельсинового цвета.

А у доктора — цвета verde vivo, перед таким разъезжаются стеклянные стены и отпираются гремучие засовы, вот бы украсть его и прогуляться на чердак, где гудят белоснежные совы и мохнатые хмурые мыши висят на жердочках.

Я бросаю слова на электрический ветер, там они умрут в безопасности.

Нет, не только поэтому: еще мне нравится, что, куда бы я ни пошел, дневник мой радостно летит впереди меня, он в каждом компьютере этого города, даже в том, огромном, мерцающем в ночи, что показывает расписание на вокзале.



без даты

moses. com


Я завел себе дневник в сети. Там, где все теперь заводят. Синий с белым, в честь няниной гжельской солонки, разбитой мною с преступным умыслом в замшелом тысяча девятьсот восьмидесятом.

Фелипе спрашивает, почему я взял такой ник, а я не знаю, с чего начать: то ли сказать, что меня в детстве вытащили из воды — египетские тоу и eses ! — то ли что няня называла меня щекотно деточка и важно — дитя, вот оно, египетское mesu ! но что толку? ни Иосифа Флавия Фелипе не читал, ни Трех апельсинов.

Я мог бы сказать ему, что мой старший брат вспыльчив и редко бывает доволен, точь-в-точь как старший брат библейского М., что он терпеть не мог моих девочек — эфиоплянка! — что в детстве я заикался, и он один мог разобрать вибрирующие горошины, сыпавшиеся из моего рта; что до золотых телят, так те и вовсе пасутся у него вокруг дома, расчесанные на пробор и смазанные благовониями… мой брат — вылитый Аарон Левитянин! но что толку?

Переврав библейское древнее слово keren[33], латынь снабдила М. рогами вместо лучей, и с тех пор доверчивые ваятели приделывали ему симпатичные рожки — даже Микеланджело и тот купился, и Брюсов, и лондонский умник Ван Сетерс.

Вот это я понимаю — недоразумение! вся моя жизнь полна подобных недоразумений!

Ну вы-то, доктор, знаете.


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Лондон, двадцать второе ноября


Смыслы разбегаются. Информационная энтропия. И чем больше мы стараемся понять, тем быстрее убегает то, что должно быть понято.

Вещи отворачиваются от нас, подставляя свои покрытые панцирем безысходности спины. Надежда только на то, что можно перехитрить самих себя и совершить что-то такое, чего сам от себя не ожидаешь. Например, отправиться на Мальту, найти в Гипогеуме вещички Иоанна и закрутить Великое Делание. Прекрасное продолжение академической карьеры.

Вода позволяет менять обличье — так говорит Иоанн. Мне такое умение ни к чему, но звучит заманчиво. Кем бы я хотел стать? Продавцом фисташкового мороженого в универмаге Фортнам и Мэсон. За сорок пять лет другого желания не подвернулось.

Огонь позволяет заглянуть в глаза ангела. Зачем? Что от этого изменится в нашем с ангелом существовании? Одному Иоанну известно. А вот дерево, о котором Иоанн, вероятно, говорит на утраченных страницах, элемент замечательный. Вообще, все самое лучшее всегда написано на несохранившихся страницах.

Дерево — это то, ради чего нужно поехать на Мальту, даже если мне придется висеть на нем девять дней без еды и питья, как бедняге Одину.


МОРАС

без даты

первый день был просто невыносимым

форма мне велика и колется изнанкой, к здешнему компьютеру не подобраться, разве что поздно вечером, когда библиотека закрывается и строгая майра дает ключ на полчаса

за два дня до отплытия пришлось работать в каютах — чистить ворсистые красные ковры, стелить постели, разносить полотенца, заполнять холодильники маленькими бутылочками, я попробовал рэд лейбл и бейлис, гадость ужасн., porqueria! dreck! парень, который был там со мной, — хасан с жесткой косичкой, закрученной на затылке, — сказал, что на принцессе ходит второй сезон

и последний, добавил он, улыбнувшись уголками рта вниз

здесь должен быть грустный электронный смайлик, но я его не нашел на клавиатуре



без даты


англичанин здесь только один — для связей с публикой, есть еще ирландка — распорядитель корабельного стаффа, ужасно воображает, остальные — испанцы, индийцы, пакистанцы, и еще — гибкие, раскосые существа неизвестного происхождения, небрежный хасан называет их айлендеры, они много улыбаются, пахнут чем-то вроде кускуса и напоминают слова со звуком ск — воск, плоский, расплескивать, папироски

гибискус еще! люблю гибискус

а когда они говорят быстро между собой, то слышно сплошное кс-кс-кс, и кажется, что вот-вот придет большая кошка


самым противным оказалось убираться на кухнях — они огромные, и там полно сумасшедшего народу

теперь, когда мы отчалили с тысячей человек на борту, в кухнях начался ад

вот не думал, что люди едят, не переставая, двадцать четыре часа

даже ночью им делают бутерброды с рыбой, суши и крабовый салат, выкладывая подносы на лед в стеклянном саркофаге

называется — найт байт, ничего себе кусочек


лучшее здесь — это каюты, говорит хасан, особенно без пассажиров



ноябрь, 30


древние люди думали, что с декабря по июнь мы обновляемся для лучшей жизни

если этому верить, то ноябрь — самый затхлый месяц в году, пограничье, практически смерть

завтра сицилия — случился бы шторм, сошел бы на берег золотым эфебом с оливковой веткой, как в пятой книге энеиды

а так — сойду стюардом в синей блузе

ладно, сойдет и стюардом



ноябрь, 30, вечер


известно, что духи гадят красной медью

вчера мне снилось, что я пытаюсь сделать из нее золото в жарком тигле и громко ругаю духов, мол, мало нагадили в мастерской

а до этого снились сплошь лиловые эфиопы, что и без юнга понятно к чему

несговорчивый сосед по трюмной норе называет себя хаджи али, я зову его аликом — вряд ли он трогал черный камень в каабе

али бегает к умывальнику каждые полчаса, трет свои изые щеки, косит кипящим глазом, уже несколько раз просил, не болен ли я и почему я не молюсь

второй сосед — хасан — задумывается над каждой спичкой, может, он зороастриец? двое других молчат, спят и режутся в таблеро, у нас дома это называли триктрак

откидной столик рядом с моей койкой, привыкаю засыпать под стук костей в стакане

египетские боги играли в кости на лунный свет

молчуны играют на чаевые и ворованную мелочь



Джоан Фелис Жорди

То: info@seb.lt. for NN ( account XXXXXXXXXXXX )

From: joannejordi@gmail.com


Люди умирают оттого, что есть другие люди, которые хотят, чтобы они умерли.

Это сказал мне ваш брат, разрешивший называть себя Мозесом.

Это такое прозвище, объяснил Мозес, хотя, на мой взгляд, это больше похоже на то, что испанцы называют apodo или на вызывающий усмешку ник в интернетовском чате, но раз ему нравится…

Сестры и врачи зовут его Морас, но ведь и это — придуманное ягодное имя, ненастоящее. Настоящего имени я не знаю, как, впрочем, не знаю и вашего.

В канцелярии нашего университета он значится как Морас Морас — забавно, что это никого не насторожило.

Я начала понемногу привыкать к безответности, познакомившись с вашим семейством: старший брат не отвечает на письма, младший — не отвечает на прямые вопросы.

И вот еще. Мне кажется, безответность — это не синоним безнадежности, как я раньше полагала, а некая особая энергия, выделяемая плотной, жарко дышащей массой писем, телеграмм и телефонного шороха, всего что сказано и написано в никуда, как если бы вы шевелили губами, задрав голову к небу.

Безответность — батарейка выдыхающихся небес.

Но это к слову.

Мы говорили о любви и смерти, разумеется, о чем же еще говорить с разумным человеком в кукушкином гнезде, и все шло своим чередом, я принесла бисквиты и — тайком — чай с имбирем в термосе, ему не разрешают специи.

Мозес сидел на подоконнике, завернувшись в свое индейское одеяло, он часто сидит на подоконнике, потому что кровать ему коротка, а стул вечно занят посетителями.

К нему приходит много народу, иногда я сталкиваюсь с ними в коридоре — ни одного знакомого лица! — но удивляться нечему: всякий, кто в здравом уме, всегда стремится быть подле того, кто лучше его самого[34].

Итак, Мозес сидел на подоконнике и мы говорили часа четыре, пока ночная сестра не явилась с таблетками, и вот, знаете ли, что я поняла в тот вечер, вернее, что ощутила.

Я ведь совсем не знаю Мозеса, скажете вы, и будете правы: мы знакомы несколько недель, не считая прежнего — университетских разговоров в коридоре и демонстративных ссор на семинарах. Но я знаю о нем главное.

В вашем брате больше любви, чем полагается смертному, всего на одну каплю больше. Но это ртутная, тяжелая капля, она перевешивает все, что я до этого знала, а я знала многое.

позже, когда я стану понимать его лучше, обещаю писать вам поподробней, если вы станете вести себя как должно.

«Я ведь зачем здесь живу, — сказал мне Мозес с полным ртом приторных альфахорес, — затем, что здесь тихо. Мне надо, чтобы тихо было. В больницах бывает по-настоящему тихо, люди сосредоточены на своих ранах, ссадинах и видениях, они почти не разговаривают.

Моя воля — лежал бы в больнице, пока все не напишу, что хочется. Но ведь не с коклюшем же лежать, с коклюшем долго держать не станут.

А психам можно. Для того я и псих».


МОРАС

декабрь, 1

О чем я думаю?

И все же в океане, далеко,на полпути меж родиной и целью,рейс, кажется, идет не так легко,исчезла храбрость, настает похмелье.[35]

За вчерашний день меня стукнули дважды. До этого меня никто никогда не бил, даже брат. Хотя братья бьют, обычное дело. И в больнице меня не трогали, это я точно помню. Но здесь неземные правила. Наверное, потому, что сразу уйти все равно некуда. А когда придешь в порт, обида уже свернется темной кровью.


В первый раз — когда я споткнулся в дверях столовой, не заметив приклепанной стальной полосы на пороге, тележка с грязными салфетками задела метрдотеля, он развернулся и двинул мне по шее ребром ладони. Даже не посмотрел, кто там катит эту тележку.

Я мог оказаться лиловым потным детиной с ястребом выколотым между лопаток, или борцом сумо с бугристой шеей, ему было все равно. Petite connard.[36] Я броня тележку и ушел. Попросил Хасана за ней сходить потом Он сказал — ладно, но в последний раз. Привыкай, сказал Хасан, и мы пошли на бельевой склад за чистыми салфетками.

Тысяча салфеток на завтрак и тысяча на ужин.

Voila le the… Comme vous voulez… Ah, oui.


Про второй раз даже говорить неохота.



без даты


о чем я думаю? у всех свои покровители божественные есть, у всех: у воров и путников — меркурий со змеиным жезлом, у проституток — фаллоголовый приап, у дагонских колдунов — бледный лис йуругу, у сладострастников — иштар со стрелами, а у писателей нет никого, разве что скучноватый иоанн-богослов


и поделом

боги не покровительствуют тем, кто с ними разговаривает



декабрь, 2


Лукас не пишет уже три дня. От этого у меня горят губы и ноет затылок. Я послал ему открытку на рабочий адрес. Написал, что буду в Ла Валетте рано утром. Позавтракать с Лукасом. Зайти за ним часов в девять, когда уже открылись кофейни и отовсюду тянет горячей ванилью и шоколадной горечью. В понедельник он написал, что Сен-Джулиан — ужасная дыра, и чтобы я туда не ехал, а встретимся в порту, но мне это не нравится. Хочу увидеть его заспанным, хмурым, с приглаженными мокрой рукой волосами. На пороге его дома.

— А! приехал, — скажет он, — о черт, в такую рань. Проходи, выпей сока. — Или нет: — Погоди, — скажет он, — у меня бардак. Посиди тут, на веранде, я натяну штаны, и пойдем искать кофе с пирогами.

Я буду сидеть на перилах с запрокинутой головой, смотреть на зимнее лимонное солнце и слушать, как он роняет что-то на пол у себя в спальне, чертыхается и топает босыми ногами по плиточному полу. Пол у него из красной плитки, такие маленькие выпуклые квадратики, я думаю. Или нет — его не будет дома. Он придет через час, расхристанный, со следами конопляной ночи и любви впопыхах. Пройдет мимо меня, даже не взглянув. Я не похож на себя черно-белого.

Две головы — это Близнецы, три — Геката, тысяча — Авалокитешвара, пять голов — это каюта, где я сплю. У троих парней есть одеяла, а у нас с Хасаном — покрывало, широкое, как у Святой Агаты. Только лаву, текущую с Этны, им не остановишь, больно много дырок. Хасан, когда спит, похож на маленького Гора с этой своей косичкой и вечным пальцем во рту.



без даты


и другие возможности, которые мы все время видим краешком глаза, как видят соседа в купе, не вступая в ненужный разговор, и слышим, как слышат нелепую ссору в бистро, помимо своей воли, — все эти люди, так и не полюбившие нас до самой смерти, города, где мы не вдыхали кофейной горечи или дыма от сожженных листьев, кроны деревьев, куда мы не забирались, чтобы болтать ногами и глядеть сверху вниз, священные ямки, в которые мы не закладывали пуговиц и мертвых бабочек, слова, так и не произнесенные вслух, но напрягающие горло, да что там говорить, вся не коснувшаяся нас ойкумена, весь этот воздух, которым дышат, не задумываясь, — вот предмет для смертельной зависти

адэто другие?[37] да нет же, милые, ад — это другие возможности

и спорить со мной некому, оттого что никто, кроме данте, оттуда не возвращался, а ему, я полагаю, не до того



декабрь, 3


говорю вам, доктор, истинная нелюбовь бывает только после любви

лет пятьсот тому назад веницейская кружевница плела узор не на ткани, а на бумаге с рисунком

наплетет густых петелек, выдернет бумагу, и — вуа-ля! называлось punto in aria — стежок в воздух

так и с любовной памятью: кусок кружева — вот он, а узора не помнишь, оттого и немилость, от недоумения


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Лондон, двадцать седьмое ноября


Совсем забросил свой дневник, даже забыл, куда засунул его в прошлый раз, оказалось — в сейф. Надья уехала, и я могу не выходить из кабинета целыми днями, перебиваясь сэндвичами с тунцом, которые строжайше запрещено проносить дальше первой двери хранилища.

Написал два письма Надье, пытаясь изложить свои размышления, но так и не дождавшись ответа, возвращаюсь к своему дневнику.


Интересно, а на что могут быть похожи самозарождающиеся вещи? Вот так живешь и не знаешь — может быть, стол, за которым работаешь, или чашка, из которой привык пить чай, и не созданы вовсе, а таинственным образом самозародились в предначальные времена. Ну и что, если на чашке надпись Made in China ? Может быть, эта надпись тоже самозародилась вместе с чашкой, чтобы никто не догадался, что это prima materia. А может быть, мне пора пойти и выпить чаю с тостом. И отдохнуть.

Иоанн позаботился о потомках: в тексте приведены довольно точные указания, где именно искать камеру — чулан? кладовку? — в которой спрятаны артефакты.

Насколько я знаю, Гипогеум представляет собой довольно сложную систему лабиринтов, три этажа подземных залов. Конечно же, археологи и искатели кладов за последнее столетие там все перекопали, но есть шанс, что это захоронение пока не обнаружено.

Придется попотеть, чтобы идентифицировать ориентиры; например, Иоанн пишет о пещере Киприана и о каком-то столбе Феодосия, а у меня нет уверенности, что все это до сих пор так называется. И что из этого следует?

Похоже, из этого следует, что я собрался на Мальту. Что я там забыл? Я что, действительно верю во всю эту свинцово-ртутную теорию невероятности? Скорее всего, не верю, именно поэтому мне так хочется отправиться на Мальту и найти там Иоанновы самозародившиеся вещи. Хотя бы для того, чтобы стряхнуть с них пыль.


MОPAC

декабрь, 4

ojos llorosos


нина — ирландка с веснушчатой грудью, с яблочным блестящим подбородком, пожилая молли блум в шерстяных носках, она мой корабельный босс и носит на шее универсальный ключ, открывающий все каюты, кроме капитанской

я стараюсь пореже встречаться с ниной глазами

я все делаю ей назло, думает нина, сплю ей назло, умываюсь, чтобы ей досадить, завтракаю из отвращения к ней, не поднимаю глаз из ненависти

нина — трехглазка из братьев гримм, один глаз у нее для команды, другой для пассажиров, а третий — для меня, и этот третий полон презрения

будь она серафимом, носила бы этот глаз на крыле как знак проницательности, но нина не серафим и носит глаз на низком лбу, как ископаемая рептилия из мезозойской глины, в зарослях медной ирландской проволоки, полной сердитого электричества

будь она кельтским балором, чей единственный глаз убивает, умелый выстрел из пращи сместил бы глаз на затылок, и воины нины на заднем плане, глядишь, и пали бы от блеклого взгляда ключницы, от пристальных ее ojos abombados

ni с a — это не только девочка, а еще и зрачок заодно это можно любить испанский, жаль, что я его забыл

ni с a de los ojos — выколю себе на предплечье в ближайшем порту

яблочко очей моих



без даты

possible quej'ai ей tant d'esprit?[38]


Каждая вещь, дорогой мой, содержит в себе все те свойства, какие в ней обнаруживают, говорит Гераклит, раскуривая сигару с золотым ободком. Вынужден вам возразить, говорит Демокрит, разглядывая на свет янтарную каплю в низком бокале, вещи не содержат в себе ничего из того, что мы в них обнаруживаем.

Коньяк изряден для моего камердинера, но дурен для меня, и это значит, он не хорош и не плох. Un nul. Сигара простовата для вас, но в самый раз для вашего лакея. И тут вхожу я и отбираю у них коньяк и сигару. Я — слуга двух господ.



без даты

вампум


с лукасом у меня будет другая жизнь, наверное, когда живешь с таким, как лукас, устаешь очень сильно

оттого, что не просто отдаешь и не просто получаешь, как большинство дышащих друг другу на руки существ, нет, аи contraire — у вас отнимается для того, чтобы нечто третье из отнятого слепить, нечто безнадежное, как гнездо каменного стрижа, склеенное из его слюны и водорослей, грязно-белый шарик на пещерной стене, за которым придут в марте таиландские сборщики с ножами и фонариками, срежут все до крошки, и знаете что? стрижи построят новые в апреле, точно такие же, только грязно-розовые

потому что слюны уже не хватает и приходится добавлять туда их собственную, стрижиную кровь



То : Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-Haffner-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York,

Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta

Dezember, 3


Чанчал, душа моя.

Сегодня ночью думал о тебе, вспоминая нашу первую встречу — зимой, в St. Johannsspital, точнее, в том душноватом кафе на углу Мёлльнерштрассе. Я читал газету и прихлебывал глинтвейн с гвоздикой и медом, а ты вошел, принюхался и заказал то же самое. Ты сидел у окна, и свет падал на тебя полосами, оттого что хозяин приспустил полосатые жалюзи — солнце было слишком ярким, — я смотрел на твои ноздри, втягивающие гвоздичный аромат, а потом — когда тебе принесли стакан с целительным питьем — на твое горло, где сжимался и разжимался комок удовольствия.

Знаешь, о чем я думал? Когда Мария Стюарт, прибыв в страну королевой, приняла участие в праздничном пире и отведала вина, очевидцы написали, что теперь в ее королевском происхождении и предназначении сомневаться не приходится. Достаточно, мол, поглядеть на ее белое прозрачное горло, где отчетливо видно густую алую винную струйку, стекающую вниз к белой прозрачной груди. Каково, а?

Кажется, я прочел это у Голдинга, но теперь уж не уверен.

Твое горло было смуглым, но я видел глинтвейн, струящийся там, внутри, и я знал его вкус! Этот вкус вволакивал мое собственное нёбо.

Я понятия не имел, кто ты такой, но понял, что мальчик недавно приехал — ты кутался в пальто, пожалуй, коротковатое для зальцбургской моды, кашлял и разглядывал посетителей. Городские жители не смотрят по сторонам. Случайно наткнувшись на тебя взглядом, они стараются отвести его как можно быстрее: боже упаси вызвать подозрение в интересе к прохожему, тем более к чужаку. Ответного же взгляда они боятся как адова огня.

Иногда мне бывает стыдно за то, что я веду себя иначе, мне нравится смотреть на лица — особенно на твое, Чанчал. И я скоро его увижу.

Не думаешь же ты, что мне суждено жить здесь до конца наших дней, в беспомощности и ничтожестве?

Когда я снова увидел тебя — возле дверей лаборатории, — мне показалось, что позвоночник мой расплавился, и я не смогу протянуть тебе руку.

Твои пальцы были похожи на тростник, а ногти отливали розовым, рука твоя трепетала в воздухе передо мной, будто стрекозиное крыло.

А я, вместо того чтобы пожать ее, представлял уроки фортепиано, которые тебе давал какой-нибудь порочный учителишка в твоем оранжерейном делийском детстве.

— Доктор Йорк? — У тебя был шелестящий смущенный акцент человека, наскоро выучившего несколько немецких предложений.

— Говорите по-английски, — произнес я, пытаясь улыбнуться, и ты выдохнул:

— Я ваш новый ассистент, бла-бла-бла… Прахлад. Поверишь ли, я не разобрал твоего имени! Если бы

кто-нибудь сказал мне тогда, что с этим нескладным новичком кофейного цвета мы поставим уважаемую клинику с ног на голову, да что клинику — весь засыпающий зимний город, весь мир!..


Ты пишешь, что начал новую серию, тебе кажется, что ты нашел ошибку. Что ж, я в тебе не сомневался. Не забывай, что эта игра уже стоила мне медицинской карьеры, а ты горяч и тщеславен, милый Чанчал, — гляди в оба, будь осторожен и никому ничего не говори.


Прислать тебе свои записи я теперь не могу, мне тошно от одной мысли о стволовых клетках; все, чего мне хочется, когда я вижу коробку с дисками, — это засунуть их поглубже, прочь, долой, чтобы не видеть этих насекомых значков, расползающихся, теряющих смысл. Мои записи — это заряженное ружье, арбалет, способный выпустить отравленную стрелу.

Все эти люди, изгнавшие меня, опозорившие мое имя в моем собственном мире, не в состоянии оценить величия, научной силы и неоспоримой очевидности того, что я сделал. Они смотрят прямо, Чанчал, а я смотрю вверх.

Й.


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Лондон, четвертое декабря


Рукопись Иоанна покрыта какими-то пятнами. В этом, конечно же, нет ничего удивительного, обычные следы времени, но последнее время в этих пятнах мне мерещатся то чьи-то лица, то замысловатые, как в тестах Роршаха, бабочки, то какие-то тоскливые пейзажи.

Я просто переутомился. И Надья так не вовремя укатила к своим латиносам. Надеюсь, это хоть немного поднимет ей настроение, потому что у меня последние несколько лет вообще нет никакого настроения.

Пишет мне, что переживает за отца. Мне поручено навещать его два раза в день, а я был там два дня назад, зато оставил сестре и сиделке корзинку с сияющими фруктами из Fortnum & Mason, похожими на восковые игрушки. Себе, не удержавшись, купил баночку гусиной печенки и выскреб ее хлебом на кухне, даже не присев. Еще пара недель такой жизни — и я начну завтракать в Gordon Ramsay.

Надеюсь, что старый Мэл все-таки выкарабкается. Они с Надьей похожи: Мэл тоже всегда отличался торопливой резкостью и особой чувствительностью к чужим словам. Наверное, поэтому он и стал писателем. Он был моим другом и познакомил меня со своей дочерью. После чего наша дружба резко пошла на убыль, надо заметить. Мэл — поклонник писателя Честерфилда[39] и всерьез убежден, что любовь — занятие для неприкаянных обормотов. Как там говорится у графа-графомана? Расходы невероятны, позы нелепы, а удовольствие недолговечно.

А потом с Мэлом случилось то, что случилось. Надежд на восстановление практически нет, и это придает его прежним книгам особый привкус, публика такое любит. Во всяком случае, врачи, как мне показалось, готовят Надью к худшему: пожизненная кома, безвылазное пребывание в границах собственного тела.

Надья все твердит, что он теперь превратился в аксолотля, а мне кажется, что в аксолотля постепенно превращаюсь я сам.


МОРАС

декабрь, 5


вся обслуга на принцессе ходит с железными стаканчиками в носках ботинок

здешний персер говорит, это для сэйфити, чтобы не падать, а я думаю, что все мы ищем финиста ясна сокола

только у финистовой невесты в реквизите еще три железные просвиры были и три железных колпака — но если у нашего персера попросить, он выдаст и глазом не моргнет


меж тем я написал лукасу шестьдесят четыре письма, сегодня посчитал — шестьдесят два электронных и две открытки, столько есть гексаграмм и цзин, не помню, ни что это, ни откуда я это знаю

столько квадратиков на шахматной доске, а раньше их бывало сто сорок четыре и рядом с королем стояли фигура грифон и фигура василиск

шестьдесят четыре женских умения описаны в камасутре: писать стихи, приручать скворцов, подражать звукам гитары и барабана, окрашивать зубы в черное, жонглировать, украшать слонов и повозки флагами, дрессировать боевых баранов, там еще много есть, я бы, наверное, умер, если бы встретил ту, что умеет их все, что еще? ах да

will you still need me, will you still feed me, when I'm sixty-four?



без даты


плавт говорил — женщина пахнет хорошо, когда ничем не пахнет, а я что скажу? женщину нужно нюхать, трогать и дышать ей в затылок, когда она плачет говоря с женщиной, к ней нужно непременно повернуться лицом и долго повторять и гудеть одно и то же, как делают хористы в греческой трагедии

иначе не выйдет ничего, хоть лопни насмешливым момом

я сам женщина и знаю, черт возьми


ОСКАР — НАДЬЕ, ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Лондон, 6 декабря


Я давно не писал тебе писем, а ты давно не уезжала так надолго. Да еще упаковав свои лучшие шелковые платья, да, да — я подглядел. Видишь, какой я нескромный пылкий вуайёр.

А ты меня — признайся! — держишь за I ' homme moyen sensuel.[40]

Ты пишешь, что задыхаешься от жары в пыльном Буэнос-Айресе. А я, представь, задыхаюсь от пыли в своем суперохлажденном хранилище, будто на дне пересохшей Мировой Реки, среди полок и картотек, где все разложено в отвратительном удушающем порядке.

Как же он меня раздражает. Нет, не порядок в нашем заведении, а порядок вообще, мировой порядок, если угодно. Вокруг, куда ни глянь, одни заасфальтированные дорожки. В Средние века мир был гораздо мягче и податливей, оттого что его не заливали гудроном.

Я не могу разрушить мировой порядок. Кажется, это мне не по силам, но я могу разрушить порядок в себе самом. Осмотическим путем. И я делаю это, изучая Liber Platonis quartorum и другие тексты, в которых еще сквозит надежда.

Пока Земля вращается вокруг Солнца, человек не может быть свободен.[41]

«Так будет всегда», — говоришь ты снисходительно как будто понимаешь то, чего не понимаю я.

Впрочем, ты и вправду понимаешь, как устроена эта изумрудная травяная площадка для любителей гольфа и спокойной безболезненной смерти. Этого у тебя не отнять. Ты адвокат и любишь определяться в терминах.

Вот только слово термин происходит от латинского terminus — граница. Voyez-vous? Мы сами загнали себя в резервацию, отгородились терминусами и тихонько вырождаемся от элементарного отсутствия надежды. Однако довольно, я нагнал на тебя тоску. Не все так мрачно, Надья. Не все так мрачно. Если бы ты знала, как я наслаждаюсь нынешним заказом — книгами из библиотеки Мальтийского госпиталя, отданными мне на рецензию перед аукционом. В прекрасной сохранности, одна к одной!

Чувствую себя герметиком, владеющим Изумрудной Скрижалью. Или нет, еще лучше — душой умершего, прикорнувшей на таблице с именами предков. Я нашел в них письмо, подписанное неким монахом-бенедиктинцем Иоанном, келарем монастыря Витториоза, он отправил его кому-то из своих близких друзей или учеников.

В письмо вложены отрывки рукописи, написанной тем же почерком, и кладоискательский рисунок.

Согласись, это чистой воды саспенс, почти как голливудском сценарии!

Текст написан на довольно хорошей латыни, и можно предположить, что адресат Иоанна (я его называю Иоанном Мальтийским), то есть парень, который заложил письмо между страниц фармацевтического справочника, работал врачом в госпитале Сакра Инфермерия.

Спешу тебе похвастаться, что сделал черновой перевод отдельных фрагментов письма. Привожу их здесь с некоторыми своими комментариями. Не могу без комментариев, ты ведь знаешь.

Дорогой брат,

чувствуя приближение смерти, спешу сообщить тебе о тех обстоятельствах моего пребывания в монастыре Витториоза, которые до сего времени мне приходилось хранить в глубокой тайне.

Принятые обеты, а теперь еще и слабое здоровье не позволяют мне покинуть стены монастыря, поэтому я прибегаю к услугам чернил и бумаги, что является не слишком надежным, но единственным способом передать тебе то, что я обязан передать.

Надеюсь, письмо попадет к тебе в руки в целости и сохранности и ты надежно сбережешь ту тайну, ради которой по велению старших братьев я покинул свое законное место у Святого Престола Иннокентия XII и принял монашество.

Какова завязка? Понятно, что Иоанн Мальтийский (звучит неплохо, верно?) принадлежал какому-то религиозному ордену или братству.

Причем в одном месте он использует слово fraternitas, то есть братство, а ниже встречается слово ordo, то есть орден.

Впрочем, это не так важно.

Витториоза — бенедиктинский монастырь, соответственно Иоанн был бенедиктинцем, а его адресат был, скорее всего, госпитальером.

Но что же это за тайный орден, членами которого могли быть и бенедиктинцы и госпитальеры? Взаимоотношения орденов в эту эпоху (упоминание в тексте имени папы римского Иннокентия XII Антонио Пиньятелли говорит о том, что текст составлен между 1691 и 1700 годами) — вещь достаточно запутанная.

Не исключаю, например, что и госпитальеры и бенедиктинцы могли одновременно принадлежать, скажем, ордену барнабитов.

С другой стороны, известны также случаи монашеского шпионажа, когда по заданию какого-то братства человек внедряется в другое братство.

Хлопотное это занятие — ловля человеков.

Барнабитов, кстати сказать, всегда интересовала чужая жизнь.

Конечно, они не были такими назойливыми, как доминиканцы, и делали все гораздо тоньше, но стремление все исправить и всех построить им тоже свойственно. Хотя, если речь идет и о каком-то другом ордене, что с того?

Но довольно об этом, ты, верно, утомилась.

Отправляюсь на Arbeitsplatz, поить своей кровью гигантского комара по имени Welcome Trust.


Не забывайся там, синьора awocata. Жаркий и мокрый климат располагает к безобразиям.


МОРАС

декабрь, 7


лукас! я здесь, на мальте, но прийти пока не могу

мои друзья по каюте устроили шутку в честь прибытия принцессы в порт

милые добрые игроки в трик-трак, едоки хумуса


мне пришлось уходить последнему, после всех пассажиров, есть такая повинность, выпадающая новеньким, в переводе с немецкого называется драить напоследок

на судне оставалось человек двадцать, не больше

когда я вернулся из душа, моих вещей в каюте не было: паспорт, бумаги и папка с рисунками лежали на койке, а дорожная сумка с одеждой исчезла

и синяя роба для уборки, и униформа с полосками на вешалке — все исчезло

в шкафу висело красное платье в пионах, с глубоким вырезом

под ним — растоптанные мужские сандалии, на размер меньше моего

лукас, они взяли даже трусы


когда я выходил в этом платье, столкнулся у трапа с ирландкой

don ' t you dare to come back — сказала она, улыбаясь так широко, что карие веснушки чуть не посыпались с лица на грудь

мне страшно захотелось задрать мою широкую красную юбку и показать ей свое отвращение, но я просто отвернулся и пошел вниз

пишу тебе в интернет-кафе, я все еще в порту, хозяин кафе смотрит на меня задумчиво, это первый мальтиец, которого я вижу, а я думал, что ты будешь первым

почему ты меня не встретил?



То : Liliane Edna Levah,

5, cours de la Somme, 33800 Bordeaux

From: Eugene Levah, Golden Tulip Rossini

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta

9, Dйcembre

Лилиан, ты молчишь.

А я все чаще думаю о тебе, особенно когда остаюсь один, в отеле теперь тихо, мертвый сезон — все как будто затаились и ждут Рождества.


Помнишь наше последнее Рождество — в Кастелане, когда мы застряли по дороге из Лиона в Ниццу?

Ты тогда выглянула в окно гостиницы и закричала — высоко и пронзительно — точно лиса, попавшая в капкан.

Наша машина — единственная на темной вымершей стоянке — лежала на мокром снегу животом, колеса увели местные воришки, не прошло и трех часов.

Пришлось нам обойтись без зимнего моря, но я не жалел: одни в номере пустого отеля — помнишь эти крошечные закутки, которые они гордо именовали номерами? — на огромной старинной кровати с тысячью мелких подушечек из пожелтевшего кружева… мы задернули толстые бархатные шторы с кистями, заказали вина… хозяин принес нам пино гри и домашнего сыру, а потом ушел домой, оставив всю гостиницу на нас — разве такое могло случиться в Бордо или Париже?


Мы всю ночь слушали радио в темной комнате, где мигали тусклые огоньки деревянного приемника с круглыми ручками… ты сказала, что чувствуешь себя королевой в горном замке, чьи подданные ускакали на охоту, а с тобой осталась только служанка.

И эта служанка был я, Лилиан, но я не возражал. Поверишь ли, я бы и теперь не возражал, несмотря на твои выходки с Корвином и с тем русским парнем в Биарицце. Эжен Лева недостаточно хорош для тебя, он начал это понимать — от этого ему мерещатся дневные призраки, идущие за ним по пятам.

Folie a deux, где второй — одиночество. Зря я сюда уехал, я сделал это со злости, вернее — от гнева, тогда это был еще настоящий гнев!

Мне казалось, что возвращаться из галереи в пустую квартиру с видом на дурацкие ворота Кайо — черт бы побрал этого Шарля Восьмого! — закрывать жалюзи и сидеть с бутылкой Chateau La Collone — кто-то же должен выпить твой бесконечный помероль! — будет невыносимо, тем более что в галерее тоже пусто и совершенно нечем занять руки.

Да, пока не забыл: зачем тебе понадобилась моя лампа с медной инкрустацией? У Корвина что, не хватает антикварного старья? Это настоящий Альберт Данн, и это подарок моей тетушки! Мы ведь договорились, что ты забираешь все, что хочешь, из галереи, но не из дома.


Напиши мне хотя бы открытку, любовь моя.


МОРАС

декабрь, 15


восемь дней прошло, я ничего не писал здесь и думал, что вовсе не стану

но теперь идет дождь, третий день уже, как остров завис между черной небесной водой и красноватой уличной грязью, в кафе мне подали местный абсент — ром и кинни, это такая штука вроде холодной лимонной эссенции, от которой немеют ноги, у меня есть деньги на интернет и я соскучился по дневнику, вот уж чего не ожидал

когда я сошел с принцессы, небо было сухим и белым, я был в красном, а гавань казалась синей от рыбацких лодок — тут они все одного цвета, и у каждой на борту подмигивает амулетом дурацкий глаз озириса, всё что осталось от финикийцев, нет, пожалуй, еще заборы — бесконечные, каменные, ничего ни от кого не ограждающие

хозяин в интернет-кафе неприятно усмехался, пока я писал письмо лукасу

геттингреди фо э карнивал, бэби? спросил он, получая плату, тырти! так он произнес английское тридцать, здесь не платят европейской мелочью, парень, ну да ладно, что с тебя возьмешь


ходить в платье и сандалиях было противно, и я пошел искать себе штаны и майку, но портовые лавочки захлопнулись прямо на глазах, сиеста! сказал похожий на загорелую черепаху дядька, сидевший на парапете, и дал мне сигарету

я — барнард, сказал он, уютно подвигаясь, как будто на всем парапете я мог сесть только рядом с ним, а ты, наверное, пришел на принцессе? неплохо выглядишь, сказал он, немного присмотревшись, точь-в-точь пионовая клумба перед святым Иоанном! мы еще немного поговорили и пошли к нему в лавку есть рикотту с какой-то горьковатой травой

здесь, на мальте, можно есть все, сказал барнард, даже кактусы, только колючки вынимать скучно, а если нечего выпить — собирай бутылки, мешок бутылок — две лиры! барнард хотел сделать мне тату — бесплатно, хотя это его работа и стоит четыре лиры, то есть два мешка бутылок

еще он сказал, что моя спина чудесно подойдет для красной стрекозы под левой лопаткой

потом мы пошли в город покупать одежду, к одному знакомому барнарда — у него есть все! сказал барнард, мы купили черную майку, теннисные тапки и брюки из голубого хлопка, в больнице у меня была пижама точно такого цвета и тоже с пуговицами спереди вместо молнии

там, в саду у барнардова друга, росли белые олеандры и такие цветы арсу с желтыми чашечками, которые можно сосать, они отдают лимоном

на мальте все отдает лимоном или медом, как простудные пастилки

еще он сказал, что я похож на его младшего брата, он работал в слиме и умер от неудачной петарды во время фейерверка, на мальте любят петарды и вообще салюты

я рассказал ему про лукаса и что мне надо в сен-джулиан, точнее в пачвилль, где ресторан ла террасса, на этот адрес я посылал открытку, видно, с ним что-то неладное случилось, сказал барнард, но к вечеру ты будешь там, на мальте не бывает дороги длиннее дня

барнард посадил меня на апельсиновый жестяной автобус, где у водителя над головой раскачивался ангелок из папье-маше, а рядом висел медный колокольчик

от колокольчика к пассажирам тянулся шнурок, за него дергали, когда хотели выйти, я потянул за шнурок в пачвилле, возле указателя, но шофер обернулся ко мне и сказал: ты вроде говорил la terrazza ? это дальше

и я вышел дальше



То : Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-Haffner-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York,

Golden Tulip Rossini, Dragonara Road,

St Julians STJ 06, Malta

Без даты


Ты прав, ты прав, я увез все свое с собой, не оставив тебе ни листочка, ни заметки на полях. Но разве ты не вел своего дневника? Разве не ты говорил, что держишь в голове все схемы и обозначения, как нотные значки твоей любимой берлиозовской Chant sacre ? Впрочем, не стану тебя мучить. В моем бывшем кабинете, в верхнем ящике стола, есть тайник — не правда ли, это отдает старомодным детективом? — вынь ящик и сними деревянную коробочку, приклеенную к его стенке. Вот за что я люблю старинную мебель — в ней всегда найдется место для чужого секрета! Там не все, разумеется, но многое, особенно на диске с пометкой Nullserie. Особое внимание также удели диску с пометкой Zuschlag.[42]

Напиши мне, что ты думаешь, когда доберешься до последних результатов, там для тебя будет много сюрпризов, кое-чего даже ты не знал, душа моя. Если бы не июльский провал, если бы не две полуразложившиеся старухи, которым и так оставалось не больше недели, моя статья была бы в августовском номере Experimental Biology and Medicine. Гори они огнем.

Однако я совершенно расстроился и вынужден прерваться.

Не печалься, мой мальчик, мы легли в дрейф, но все скоро уладится.

ЙЙ


ОСКАР — НАДЬЕ, ПИСЬМО ВТОРОЕ

10 декабря


Продолжу, пожалуй, — сегодня метельный вечер, располагающий к чтению Диккенса и написанию длинных писем с лирическими отступлениями.


Начну со свежепереведенного Иоанна. Не сердись. Ничто меня нынче так не занимает, как этот парень и его наивные рассуждения, заставляющие мое ленивое сердце биться быстрее.

…Впрочем, обо всем по порядку, поскольку многого ты еще не знаешь и многое тебе предстоит узнать.

Занимая высокую должность составителя реестра депозитария при Святом Престоле, я имел доступ ко многим диковинным и драгоценным вещам, которые стекались в Ватикан со всею света, ибо паломники и братья, несущие слово Божье языческим племенам Индии и Катая, не забывают о родном своем гнезде и по мере возможности стараются умножить наше знание об иноземных обычаях и нравах.

Многие из этих предметов не могут быть выставлены для всеобщего обозрения, ибо противоречат христианским представлениям о пристойности, другие же и вовсе должны храниться под замком, ибо несут на себе отпечатки влияния врага рода человеческого.

Каждую такую вещь надлежит принять, сопроводить описанием, если такового не имеется, и определить, ей место в обширном хранилище так, чтобы возможно было ее при необходимости найти.

Нужно ли мне тебе говорить, что члены нашего святого ордена, поставившие своею целью всячески противодействовать распространению в наше неспокойное время безнравственности и неверия, всегда проявляли особый интерес ко всем иноземным диковинам, дабы вовремя загородить нечистому путь к умам христиан.

Занятное, должно быть, место этот папский депозиторий. Собрание непристойных и дьявольских штуковин, доступное лишь избранным. А Иоанн все-таки для кого-то шпионил! Кто-то в Ватикане сильно интересовался заморскими вещичками.

Однажды ко мне в руки попали предметы, по виду совершенно безобидные, но сопровождаемые описанием, которое заставило меня задуматься и насторожиться.

Предметы сии прибыли к Престолу в запечатанном ларце откуда-то из Батавии — новых нидерландских владений на Малайском архипелаге — во всяком случае, именно так говорилось в сопроводительном послании, написанном на неуклюжей миссионерской латыни.

Пославший сие приношение попытался — по мере умения — изложить смысл и метод обращения с артефактами. Следуя уже заведенному порядку, я принес описание предметов старшим братьям, но имел неосторожность высказать свое мнение, что в результате и послужило причиной моего par force[43] отъезда на Мальту.

Но мог ли я поступить иначе? Ведь если то, о чем говорится в описании, правда — значит, хранить это в помещениях курии небезопасно.

Хотя, конечно, не скрою, брат мой, отъезд из Ватикана на Мальту представлялся мне скорее наказанием за любопытство, чем важной миссией.

Впрочем, теперь уже все позади, мне осталось уже немного, и нужно позаботиться о том, чтобы миссия продолжалась и после моей смерти.

Как тебе это нравится? Вырисовывается довольно занимательная история. Иоанн работает себе потихоньку в своем депозитории, докладывая время от времени своему таинственному руководству о новинках, которые прибывают к папскому престолу.

И вдруг откуда-то из Батавии, т. е. нынешней Джакарты, где в те времена располагалась основная фактория Ост-Индской компании, прибывают вещи столь необычные и опасные, что Иоанна вместе с этими вещами немедленно ссылают на Мальту, чтобы он их надежно припрятал и, на всякий случай, сам при них оставался. Вот к чему приводит излишнее рвение!

Сидел бы спокойно в своем депозитории, так нет же — побежал докладывать, а в результате получил монашескую жизнь на тоскливом острове, лет за семьдесят до основания университета, где он мог бы преподавать для развлечения и глазеть на хорошеньких прислужниц.

Инициатива вообще никогда не поощрялась — в особенности в академических кругах — тебе это должно быть известно. Впрочем, у вас, просвещенных дамочек, вероятно, другая жизнь и в ней другие законы.

Прием, оказанный Иоанну на Мальте, явно не соответствовал его ожиданиям:

…И, несомненно, враги мои позаботились о том, чтобы не нашел я должного уважения в обители благочестивых бенедиктинцев.

Долгое время братья относились ко мне с недоверием и всячески избегали моего общества. Объяснить это можно единственно только клеветническими наветами, достигшими острова раньше меня.

Однако же мало-помалу, наблюдая мое искреннее рвение в молитвах, братья прониклись ко мне любовью и доверили мне занятие ответственное и почетное — присмотр за немалым хозяйством монастыря, чему я был рад несказанно, поскольку и не надеялся уже на справедливое к себе отношение.

Итак, кто-то довольно могущественный назначает Иоанна хранителем этих вещей. Иоанн скрепя сердце повинуется, принимает монашество и, находясь уже на смертном одре, пишет письмо своему преемнику, не иначе как члену того же самого таинственного братства. Передает дела, так сказать.

О каких предметах идет речь, черт побери? Который день ломаю голову. Куда девалась моя хваленая интуиция?


Однако я тебя утомил и намерен откланяться.

Электронная переписка наводит на меня тоску. Но какой смысл писать бумажное письмо, если ты не успеешь его получить.

В твоей записке говорится, что обратный рейс через неделю, я тебя встречу в Гатвике, разумеется. Осторожнее там с оливковыми Педро и смуглыми Хуанами, о них идет плохая слава.

ОФ


МОРАС

декабрь, 15, вечер


он был прав — я оказался в пачвилле в четыре часа, сиеста закончилась, и на главной улице все вздрогнуло и задвигалось, как в сказке про спящую красавицу: повара, воины, придворные и всякий сброд

здесь у всех домов есть имена, три подряд, до земли увешанные цветущей травой: мария, маргарет, питер, два одинаково розовых с резными балкончиками — джим и джулия, а один, желтого кирпича, просто — майами

поймал себя на том, что ищу табличку лукас

по дороге я видел ленивую собаку на пороге ювелирной лавочки, у нее было бельмо на глазу, я и не знал, что с собаками это случается

в ла террассе — это не ресторан, оказывается, а большущая гостиница с кафе — есть терраса на самом деле, голубоватый мрамор с прожилками, заставленная плетеными белыми стульями

у одного стула сиденье было прожжено сигаретой, осталось красивое черное пятно на белой соломе, на столе стояли пластиковые фиалки в пластиковой вазочке, меня передернуло

когда видишь такие цветы, то предчувствуешь чье-то несчастье

по мраморному полу тянулась рыжая муравьиная ниточка, муравьи таскали по своей пустыне тяжелые сосновые иглы

мрачная девчонка принесла мне кофе, из-под ажурной майки у нее виднелись несвежие бретельки, на груди, как табличка у местного дома, болталась картонка с именем — сабина

если бы я не был такой дурак, то сразу ушел бы

квартал пачвилль подавал мне ясные знаки: полуслепая собака, фиолетовый анилин, сабина с волосами подмышечного цвета, но я был дурак, дурак, дурак

позови лукаса, сказал я подавальщице, быстро допив кофе и стараясь не дрожать голосом, скажи — его друг приехал

она как будто застыла с моей чашкой в руках — кого? здесь такого нет, ее наждачный английский терзал мои уши, видоннахэвсамэгай

я встал, бросил монеты на стол и пошел в рецепцию, что с ней разговаривать, у нас в больнице была одна с таким же лицом, она с юных лет считала себя королевой викторией

сабина побежала было за мной, причитая, мои деньги ей не понравились, я забыл их поменять на лиры, но ее остановил менеджер в униформе, точь-в-точь такой, как была у меня на принцессе

наши в городе, подумал я и толкнул тяжелую стеклянную дверь



без даты

не знаю, как тут об этом писать

никакого лукаса нет

и не было никакого лукаса


когда я пришел в рецепцию, парень с растаманской косицей, сидевший с журналом за зеркальной стойкой, молча сунул мне анкету — заполнять

мне нужен лукас, сказал я, двигая анкету обратно по холодному стеклу, он здесь работает

тут он поднял на меня глаза и усмехнулся

от этого я сразу ощутил, как отражаюсь сразу в шести зеркальных колоннах, и спине стало холодно

тебе туда! он махнул рукой на дверь для стаффа

там, в комнате, увешанной глянцевыми плакатами, сидели две толстые мальтийки — одна в блеклых кудряшках, уткнувшаяся в компьютерный экран, другая с голубыми волосами и в майке с надписью мне не 30, мне 29.99, обе уставились на меня с недоумением

это к лукасу! послышался голос администратора с косицей, принимайте любовничка

и тут они засмеялись

они смеялись часа два, не меньше, а может быть, и три

а с плаката на стене улыбался огромный лукас в золотистой рубашке, расстегнутой на груди

это был он! я просто не сразу узнал его

глаза цвета перестоявшего меда, проволочная латунная челка, плоские скулы с рыжеватым румянцем, как у младенцев на рождественских открытках, чуть длинноватые пальцы с распухшими суставами, я просто не сразу узнал

в руках у лукаса был микрофон, на груди висела красная сияющая гитара на кожаном сыромятном ремне

эту фотографию он мне присылал! только без гитары

да ты садись, сказала девица, похожая на стареющую мальвину, поговорим

я сел, но говорить пока не мог

вторая девица налила мне чего-то холодного из глиняного чайника с черным иероглифом на боку, иероглиф был похож на восьмерку, кажется, это означает долголетие

в комнате стало душно и звонко, будто влетела стая невидимых пчел, много, много ленивых невидимых пчел

по крайней мере, я слышал густое жужжание, все в комнате наполнилось этим жужжанием, в голове у меня тоже что-то жужжало и плавилось

они прилетели на мед! догадался я, на медовые глаза лукаса! надо его скорее предупредить! он ведь не может пошевелиться, пришпиленный к глянцевой бумаге, как еще живая стрекоза с золотистым мягким брюшком

мы пошутили, сказала огромная пчела, ты чего? ты у нас третий уже, дурачок, мы пошутили

пчелы боятся дыма и воды, вспомнил я и выплеснул в ее лицо холодную кислятину из стакана

потом я взял зажигалку и поджег бумаги у нее на столе, они там лежали грудой, и еще газеты

она замахала руками и стала кричать, бумаги на удивление быстро разгорелись — правда, дыма было мало, могло быть и больше

потом они обе выбежали, я остался один в комнате с пчелами и улыбающимся лукасом, он был мною доволен и совсем не боялся

потом пришли какие-то люди и тоже стали кричать

потом я лежал на полу

пол был мраморный, голубой, он отражался в зеркальных стенах, и я отражался

муравьев здесь не было, и правильно

муравьи не живут там, где много пчел


ОСКАР — НАДЬЕ, ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

Лондон, 12 декабря

Salve, Надья.

Решил написать еще, не дождавшись ответа. И даже не потому, что соскучился, хотя и это правда.

Скорее потому, что мой собственный дневник меня в последнее время утомляет, как совокупность рабочих монологов, составляющих если не хор, то, по крайней мере, противоречивый диалог, а привычка записывать мысли осталась и требует своего.

К тому же присутствует некая иллюзия разговора с хорошенькой блондинкой, что в некотором роде скрашивает пребывание в средневековой духовке, заваленной рукописями, которые — моя бы воля — горели бы в адском пламени, да некому их туда отправить.


Итак, продолжим.

Prima materia сама по себе в природе уже не существует. То есть герметические легенды сообщают нам, что в незапамятные времена первоматерия присутствовала в мире, но теперь ее совсем не осталось и нужно прикладывать специальные усилия, чтобы ее получить.


То, что мы можем обнаружить, — это только materia secunda, то есть вторичная материя, не представляющая особого интереса для алхимика.

Первый этап алхимического деяния как раз и заключается в получении materia prima, являющейся сырьем для изготовления Магистерия, или Камня Философов.

Из письма Иоанна становится понятным, что кому-то удалось успешно завершить эту работу, но потом, для того, видимо, чтобы на время скрыть результаты своих трудов, он разделил первоматерию на части. Каждая из этих частей в отдельности первоматерией уже не является, и для того, чтобы снова получить materia prima, нужно каким-то образом все эти шесть — я совершенно уверен, что шесть! — частей, представленных теперь как шесть предметов, соединить.

Человек знающий соединит их без особого труда, пишет — Иоанн.

Что сие означает? Понятно, что каждый из шести предметов связан с соответствующей стихией. Вода, огонь, воздух, земля, металл и дерево.

Кроме того, как выясняется, для восстановления целостности первоматерии нужны шестеро добровольцев. Да уж. В наше время это действительно представляет определенную сложность. Иоанн Мальтийский пишет, что все предметы он спрятал на Мальте в лабиринтах Гипогеума и точно указывает место; полагаю, найти его не составит труда. Но где же мне найти еще пятерых добровольцев? Я уже вижу, как ты качаешь своей прекрасной белокурой головой — мол, начинается!

А почему бы и нет? Представь, какой увлекательной могла бы быть такая поездка, не считая того, что под эту тему я могу получить грант на небольшую работу по истории, скажем, связей госпитальеров с Ватиканом. Или еще какую-нибудь синекуру в подобном духе. Раз уж к нашим берегам прибило эту запыленную бутылку, давай ее откупорим.

Nunc est bibendum ![44]


На сем отправляюсь спать, продолжу завтра, возвращайся же, о моя строгая госпожа.


МОРАС

без даты


к барнарду приходила клиентка, точнее две, только одна передумала и осталась со мной на крыльце, я принес ей гранатового сока, больше у нас ничего не было

ту, что передумала, зовут магда, у нее выпуклые бледные глаза, как на римских портретах, и она боится горячей иглы

вторую зовут чесночок, она маленькая и костлявая, слабая, как стрекозиный лом, с длинными, загнутыми ногтями, такие были у богинь порывистого ветра, забыл, как они называются

чесночок попросила выколоть ей гвоздику под левой лопаткой

барнард подбирал шаблон, а я разговаривал с дамами, почему гвоздика? спросил я, о, это символ помолвки у нас, фламандцев, сказала магда, мою напарницу бросил жених в генте, это была великая любовь! — она закатила зрачки под веки и стала похожа на статую тиберия — ее бросил жених, и теперь она работает здесь, в ла валетте, уже восемь лет

а я-то хотела выколоть грушу, это символ секса, ты ведь замечал, что груша похожа на женщину? но ничего не выйдет — она вытерла рукавом гранатовый рот — я ужасно боюсь этой штуки, она жужжит как оса, и можно получить вирус

у китайцев груша — символ разлуки, это я, кажется, помню, иероглиф ли, но магде виднее, секс это ее работа, к тому же она показала мне книжку про значения трав и цветов, ее любимую, пятьдесят восьмого года издания

книжку они забыли на окне, теперь я листаю ее и пытаюсь понять, что растет тут на острове, сижу в парке у святой катерины и оглядываюсь по сторонам

цветок граната! это глупость, олеандр! зависть, барбарис! скорбь, базилик! ненависть, крапива! клевета

мы с барнардом ели на завтрак латук — это холодное сердце, а опунция, которую я грызу, раздирая губы, означает насмешку



декабрь, 17, вечер

о чем я думаю?

ладно, текст возникает, когда сам исчезаешь, провалившись в кроличью нору между смыслом и денотатом, то есть — когда заткнешься, в конце концов, с защепкой бамбуковой на губах

про это еще один помощник садовника написал — в конце альбома монастырских гербариев — когда говорят, то не знают, когда знают — молчат, дескать, книга моя безупречна, читатель, но скорее выброси ее из головы, как и все, что ты знал до этого, затем, что de la musique avant toute chose, la reste est literature[45], перевирая одного милейшего вагабонда, а у меня вот все навыворот — в венской школе небось сидел бы без какао с пенкой, — чем больше пишу, закусив губу, тем больше знаю наперед, чисто шумерский писец набу со своею дырявой табличкой, нацарапаю — и воплощается, происходит, хоть из дому не выходи

персонаж тем временем танцует обкурившимся шивой на поверженном демоне сюжета

страшно, доктор, писать, особенно — тамгдепросмерть, и какой там, к черту, шумерский писец набу

я — как та тигрица, которую поймали на карманное зеркальце в траве, помните? ей показалось, что это тигренок там и нужно дать ему молока

и даешь, и даешь, покуда хохот охотников не



декабрь, 17, ночь

agnus. agno. agni


связи между вещами не сразу ощутимы, они прощупываются потихоньку, однажды ты узнаёшь о связи бумажного веера с войной, ягненка с огнем, а щегла с кровью христовой и не удивляешься: это ведь на поверхности! просто ты об этом не думал! я связан с желудем, мальчишкой я набивал ими карманы до хруста, не мог пройти мимо желудя, чтобы не поднять, даже есть пробовал, это оттого, что оба мы посвящены тору, этим же я связан с майским деревом и куманикой, но это руническая связь, она может ослабеть, если о ней не думать постоянно



декабрь, 18


читал у фрезера, что в старые времена кое-где в малой азии во время чумы или другого какого божественного ужаса на городскую площадь приводили человека, чаще калеку или урода, кого не жалко, короче говоря

человеку давали съесть ячменную лепешку и немного сыра и принимались колотить его прутьями дикого инжира по гениталиям и так колотили, пока не забивали до смерти, а после бросали в костер

человек этот, считали малые азиаты, уносил с собой всю свинцовую болезненность общественных потрясений

развеяв его злосчастный пепел над морем, они на одну ночь забывали свой angst и оказывались в шлараффенланде[46] — стране цветного хлопка и ручных шелкопрядов

вот я думаю: почему его били не по шее? чем хуже крестец или подколенные ямки? средоточие зла в перепуганном съежившемся пенисе

и еще я думаю: раньше я ощущал себя таким уродом на площади

а теперь я ощущаю себя его гениталиями



То : Liliane Edna Levah,

5, cours de la Somme,

33800 Bordeaux

From: Eugene Levah, Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta

Без даты


Дорогая Лилиан, когда я вернусь в Бордо, нам надо будет сесть и поговорить. Не все так просто, как тебе кажется, и ты рано поставила на мне крест. Галерея приносит убыток, ты права. И я не тот, каким казался тебе семь лет тому назад, тут ты тоже права, я полагаю.

Выходка с поездкой на Мальту — совершенно идиотская. Но я был в состоянии аффекта, я мог убить или украсть, и меня бы даже не осудили! Я просто не знал, куда деваться! Когда я встретил доктора Жакоба, отсиживаясь в переполненном Регенте, оттого что не хотелось идти домой, и он намекнул мне про работу, я даже рассмеялся.

Экспедиция на Мальту? Где все копано-перекопано со времен Карфагена? Казалось бы, какое отношение это имеет ко мне, специалисту по французской салонной фотографии, автору монографии о Шарле Пюйо?

Но Жакоб сказал, что знает эту девицу-археолога, которой нужен неглупый помощник, работа пыльная, усмехнулся он, но не требует специальных знаний, это раз. Девица рыжеволоса и до ужаса хороша собой, а это — тут он строго поглядел мне в глаза — крайне полезно в моем состоянии, это два. И что она оплатит гостиницу и расходы, так что я смогу тратить заработок на невинные холостяцкие развлечения в Сен-Джулиане, это три. К тому же, мол, туда еще осенью отправился приятель Жакоба, австриец, доктор Йонатан Йорк, умник и плейбой, с ним мне будет не скучно.

Поезжай, сказал Жакоб, когда собрался уходить, а то сопьешься с круга, а я лишусь теннисного партнера на все оставшиеся пятницы.


Чертов Жакоб! Его хваленый Йонатан оказался мрачным типом со стрижкой а-ля юный Макдауэлл в роли Калигулы. К тому же — со слабостью к ароматизированым сигарам, платкам от Эрме и душистым мальчикам.

Да-да, дорогая Лилиан, я его раскусил на третий день, у меня на этих ребят аллергия еще со времен закрытой школы в Байонне. От этого австрийца за версту несет сомнительными знакомствами. Ума не приложу, как он сюда попал? К тому же доктор им вовсе не нужен, полевых работ не предвидится, они уже третий месяц копают в Гипогеуме. Это не так далеко от цивилизации, чтобы заводить себе отдельного доктора.


Я пытался намекнуть на это рыжей начальнице, но она — о чертов врун Жакоб! — оказалась совершенным сухарем, который мне, поверишь ли, лень размачивать, да и не стоит того.

Парень, который был здесь до меня, внезапно уехал, прихватив какие-то особенные черепки, что страшно взбесило веснушчатую Фиону — на меня она, на всякий случай, поглядывает косо, как будто и я намерен сделать то же самое. Классическая ученая разделочная доска, к тому же наверняка ирландская католичка с фокусами. Готов держать пари на ящик Сент-Эстев!


Остальные ребята — темные лошадки, их явно набирали по объявлению, впрочем, и работа у них лошадиная — пахота в полуденную жару, жалко смотреть. Они прозвали меня СаВа, оттого что я здесь единственный француз. Но я не возражаю — по крайней мере, это способ услышать французское приветствие. От английского языка меня уже тошнит. Особенно от того, что герр Йонатан считает английским языком.


Я хожу в мелких начальниках, со мной в упряжке студентик из какой-то непроизносимой балканской страны, говорит на трех языках и еще на латыни и греческом.

Фиона от него в восторге, с ним она даже смеется, и ее втянутые бледные щеки розовеют. Впрочем, ей не меньше тридцати шести, это многое объясняет.

Хотел бы, чтобы мне объяснили, что за тип ходит за мной по пятам и стоит под окном гостиницы. Чего он хочет, этот оборванец?


Лилиан, моя девочка, умоляю — напиши мне хоть несколько слов. И не вздумай показывать мое письмо Корвину.


Целую тебя в шелковистый затылок. Все еще твой,

Эжен


ОСКАР — НАДЬЕ, ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

Лондон, 16 декабря

Привет тебе, белокурая дива.

Продолжаю, как обещал, хотя меня и точит смутное подозрение, что Иоанновы отрывки тебя изрядно утомили. Однако восторг неофита разрывает меня на части, поверишь ли — давно не испытывал ничего подобного, даже похудел фунта на четыре — оттого, что забываю поужинать.

Итак, читаем дальше.

О вещах, спрятанных в Гипогеуме, надлежит тебе знать следующее:

Часть первоматерии, как я полагаю, соответствующая огню, согласно описанию представляется мне наиболее опасной, поскольку стихия эта и сама по себе обладает великой разрушительной силой.

Но лишь владеющий артефактом огня заглянет в глаза ангелу. Едва ли простой смертный способен выдержать взгляд ангела, а потому — берегись огня.

Другая часть первоматерии — как я полагаю, соответствующая воде — дарует обладателю своему таинственную способность менять его облик по желанию. Ибо вода бесформенна, как и сама материя, а облик есть форма, которую вода способна принимать в зависимости от сосуда.

Третья часть первоматерии дает власть над живущими с тобою в одно время, а значит — упоение…

Как раз в этом месте не хватает нескольких страниц. Жаль, но мне не привыкать. Очень редко бывает так, чтобы текст сохранился полностью. И даже более того — если текст дошел до нас в безупречном виде, то это, скорее всего, подделка.

Тон Иоанна здесь разительно меняется. Вдруг, ни с того ни с сего, он становится исключительно назидательным. И все-таки он темнит и чего-то недоговаривает.

Похоже, он пересказывает источник, в котором и сам-то не слишком хорошо разобрался. Ну да не в этом главное. Если я буду стремиться к абсолютному пониманию, то никогда не покину своего кабинета в архиве и сам превращусь в картонную папку со шнурками…

Обрати внимание, Иоанн вроде бы о чем-то предупреждает своего преемника, но делает это как-то уж чересчур осторожно.

«Заглянет в глаза ангелу». Может быть, идет речь о каком-то вестнике — aggelos 7 Иоанн использует здесь греческое слово. Хотя нет. Скорее всего, речь идет именно об ангеле.

Сказано, что для казни мира воду больше использовать не будут. Потоп оказался малоэффективным. Так что если уж опираться на первоисточники, то сойдет с неба ангел, и очи его, как пламень огненный, и ноги его… что-то там… как раскаленные в печи.

Это, между прочим, тоже Иоанн! Только более откровенный.

У ангела этого в руках должна быть книжка, и кому-то, несомненно, предстоит эту книжку съесть. Возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед.

А потом, когда книжка будет уже съедена и хорошо переварена, все погрузится в огонь.

Надеюсь, первым в него погрузится мое хранилище.

ОФ


МОРАС

декабрь, 19


о чем я думаю?

где тебя любят, говорила моя русская няня, пореже бывай, а где не любят — ногой не ступай



декабрь, 20

первый сон, рассказанный моему другу барнарду


я падаю, тону, пропадаю в густой зеленоватой мути, где-то там, наверху, полуденное солнце шарит острым лучом по воде, но до меня, падающего, достает только самый кончик, он щекочет мне ноздри, я чихаю, темная тина сразу набивается в рот, в детстве я учился дышать через тростинку, сидел в теплом мелком озере с сухим бамбуком во рту, как разведчик из племени сиу, теперь я вижу дно, грязь и блестящие камни на дне, похожие на головы ирландских хабиларов в круглых шлемах, я боюсь ушибиться, переворачиваюсь, вытягиваю руки, но сильная вода не уступает, крутит меня мягко, медленно, я снова оказываюсь лицом вверх и вижу тот же упрямый луч, он щекочет мне глаза розовым свозь закрытые веки, мой зрачок — карманное зеркальце — ловит его, луч уворачивается, бьется острием в стекло и устремляется вверх из последних сил, в моем треснувшем зрачке отражается изумленное знакомое лицо, кто это? где я его видел? он открывает рот, кричит, протягивает ко мне руку, в пальцах у него сияет зеленая, нет, золотая вещица, брегет? медальон? вдруг она выскальзывает, как рыбка, и падает на дно, раскручиваясь по спирали, она падает гораздо быстрее меня, и я завидую, я хотел бы, чтобы это кончилось, я хотел бы упасть, но знаю, что не упаду, потому что это сон, и кто-то теребит меня за плечо и тыкается холодным и острым в руку на сгибе локтя, это луч? меня протыкают лучом? по руке бегут мурашки, что-то мокрое ползет вслед за ними по голой коже, муравьи тянут сосновые иглы? я связан рыжими муравьиными нитками, опутан, как гулливер, обездвижен, как пленник, я останусь здесь навсегда? муравьиные воины, мирмидоняне, утратившие зевсову милость, они гнездятся в фессалии и остро пахнут нашатырем



без даты


когда низшие организмы болеют, их насквозь прорастают другие организмы, водоросли или просто бездомные бактерии, а они даже не замечают

но если они не замечают и живут, как ни в чем не бывало, то болезнь ли это?

может, это просто попытка устроиться немного повеселее



декабрь, 22

барнард смеется, мои сны ясны ему, как майский день

приятно думать о майском дне, теперь, когда за окном идет дождь и в лавке сквозит из-под дощатой двери

правда, здесь и дождь — не дождь, а так — водяная пыльца, висящая в воздухе

когда он забрал меня из сент-джулиана, я не хотел разговаривать, и два дня мы молчали, я много спал и пил много карибского кофе

у меня в кармане была его карточка с лиловыми драконами на красном картоне, поэтому меня отдали ему, больше некому было, наверное, он не какой-нибудь просто мальтиец, а потомок тамплиеров! в спальне у него застекленная грамотка, позволяющая въезжать на лошади в храм

он рисует жестоких ундин и махаонов на предплечьях, толкует матросские сны и варит карибский кофе — это когда горячий ром со сливками подливают в нестерпимо черную гущу на самом донышке, кухни у барнарда нет, по вечерам он делает бигиллу из бобов с чесноком на подоконнике, стуча зазубренным ножом по дереву и бормоча непонятное, или приносит тыквенный пирог из лавки

однажды мы ели вдовий суп из козьего сыра, мы ели его у подружки барнарда

и на обратном пути я, как дурак, спросил его, от чего умер подружкин муж, барнард так смеялся, что даже говорить не мог, муж, ха-ха отчего умер, ха-ха

когда барнард смеется, он останавливается, широко открывает рот и хлопает себя по коленям, но это чудо я видел только дважды, чаще мы просто молчим и макаем хлеб в оливковое масло

я, наверное, останусь с ним жить, потому что похож на его младшего брата, он же, вероятно, похож на моего старшего, только я этого еще не понял



без даты, вечер


о чем я думаю? когда спишь и во сне теряешь к происходящему интерес, то оно перестает происходить, правда?

то есть весь этот беспредельный постановочный процесс с павильонами, горами и долами, развитием отношений черт знает с кем и утренним катарсисом черт знает почему, все это расползается мокрой промокашкой и фыоть?

и кто я во сне — зритель? хозяин театра? сумасшедший бутафор?

да нет же, я буфетчик — я научил барнарда делать галисийскую queimada, это когда кофе добавляется в горящую виноградную водку, хоть какая-то от меня польза



без даты


чем длиннее имя, тем меньше толку, говорит барнард, подрисовывая облупившуюся стену, — с двумя кисточками в зубах он похож на жужелицу, — вот послушай: пур-пур! се-пия! сразу ясно, что пришли с полноцветного, сочного дна океана, индиго! из листьев, шафран! из цветов, кармин! тот вообще из сушеных жучков, всю жизнь ловящих кайф на кактусах

а теперь это послушай: инди-и-ийская желтая — это же коровья моча! венециа-а-анская красная — ядовитый и блеклый обман, как и шведская зелень, что до кельнской земли — так это просто гнилушка, истлевшее дерево!

вот послушай: мо-зес! — он глядит на меня через плечо, победно задрав лохматую бровь, — не хуже, чем бар-нард! я тебя хоть и не в камышах нашел, в просмоленной корзинке, но тоже на берегу, у самой воды, глядишь и воспитаю тебя не хуже этой воображалы, дочери рамзеса

даже не знаю, какое из моих имен мне больше нравится — морас, как звали меня в барселоне, мозес, как зовут в интернете, то имя, которым звал меня папа, или то — четвертое! — которое дал мне брат, однажды летом, после


ОСКАР — НАДЬЕ

(Открытка, посланная из кафе Maison Bertaux)

Лондон, 17 декабря


И вот еще что: полагаю, на потерянных страницах Иоанн говорит о дереве, земле, воздухе и металле. О чем же еще?

Каждая стихия должна быть соединена со свободной волей. Насколько воля современного человека свободна — судить не мне. Буду предполагать, что свободна ровно настолько, чтобы способствовать соединению частей первоматерии в единое целое.

Здесь главное — найти добровольцев и придумать для них какую-нибудь подходящую легенду.

Кроме того, нужно связаться с археологами. Как мне удалось узнать, сейчас в Гипогеуме работает экспедиция одного из американских университетов. Всюду янки. Я написал им письмо и заручился их поддержкой. Видишь, какой я практичный?

Да-да-да, безумие должно быть очень тщательно подготовлено.

К тому же мы уже полтора года не были вместе нигде дальше стерильного Брайтона, забитого дорогущими итальянскими ресторанами, где подают отвратительный кофе. Кстати, о кофе. Дома он кончился, я вышел на улицу, задумался и — поверишь ли? — оказался в Сохо, сам не знаю как. Сижу на сквозняке, за липким красным столиком, зато капуччино здесь отличный и у подавальщицы смешная бусина в пупке.

Поедешь ли со мной? Только не говори, что по возвращении из БА снова засядешь в клинике у отцовской постели. Сколько можно себя мучить? Он ведь ничего не видит и не слышит, а врачи ничего не обещают. К тому же ты платишь сумасшедшие деньги сиделке из агентства и самому агентству. Они прекрасно справятся… мы ведь в Британии, моя дорогая, это страна врачей и адвокатов.

Подумай хорошенько,

ОФ


ДЖОАН ФЕЛИС ЖОРДИ

То: info@seb.lt, for NN (account XXXXXXXXXXXX)

From: joannejordi@gmail.com


Зима крадется в Барселону на мягких влажных лапах, снег продержался целых два дня, мы с Мозесом ходили гулять в парк, и он рассказывал мне свои сны. Надеюсь, доктору он их не рассказывал. Иначе ему заменят синие таблетки на желтые, а это нам ни к чему.

Помните, у Марка Твена — кажется, в Путешествии капитана Стормфилда — был персонаж, не то сапожник, не то портной, которого в раю считали самым великим полководцем всех времен и народов, хотя он ни разу не был на войне. Ему оказывали всевозможные почести, даже Александр Македонский ему завидовал, а до того, чем этот парень занимался в земной жизни, просто-напросто никому не было дела: что с того, что ему не представился случай проявить себя, говорили на небесах, но мы-то здесь знаем, что он герой и молодец!

Так вот, ваш брат — вовсе не сумасшедший, он писатель, которому еще не представился случай, только и всего.

В вавилонской Гемаре говорится, что, после того как храм был разрушен, пророчества были отобраны у пророков и отданы безумцам. Незащищенным душам то есть.

Мне всегда хотелось спросить: безумцами их стали считать до или после раздачи пророчеств? Или безумец по вавилонскому определению — это незащищенная душа с ношей пророчества, которое больше никому не под силу?


Иногда я думаю: если бы мне сказали, что и мы с вами вылеплены Мозесом из его цветного пластилина, и простудная Барселона, и горный монастырь Монтсеррат, и даже это короткое письмо, которое я пишу, не надеясь на ответ, я бы — поверите ли — не удивилась.

Ф.


МОРАС

декабрь, 23

о чем я думаю? иногда я думаю о фелипе

кто теперь бегает к серрано за бисквитами? фелипе уже, наверное, ходит в пальто, а мне купили свитер из пегой колючей шерсти, на рынке в марсашлокке про лукаса барнард говорить не хочет

он хочет говорить про мои сны, по утрам я стараюсь не забыть, что было ночью, иначе он обижается и ругает меня — как бы это перевести? грязным безмозглым корабельным педиком, у которого лоскутная память, дырявая, как шлюхино покрывало

чего уж там, так оно и есть



декабрь, 27

сегодня кончился дождь, и я думаю о радуге

индейцы считали ее лестницей, по которой можно убежать из этого мира, индийцы — поклоном индры или его луком, не помню, китайцы — развратной двухголовой змеей, скандинавы — непрочным путем в асгард, а барнард говорит, что радуга упирается в землю там, где зарыто золото

золото бы нам пригодилось, пора мне искать работу, вот что


утром приходила бледноглазая магда, уводила меня во дворик покурить и пошептаться, у них с чесночком несчастье — полиция приехала за венсаном, их белокурым сутенером, он продавал таблетки на пачвилльской дискотеке axis, я и не знал, что на мальте есть полиция, здесь только едят и спят, точно как в моей больнице

ты красивый, сказала магда, а что педик, так это даже хорошо, и куртка венсанова будет тебе в самый раз, а мы-то с чесночком не можем вдвоем работать, это неприлично

я красивый? я — педик?

работа непыльная, но барнард недоволен, он хочет учить меня своему ремеслу, шлюхи — это не бизнес на мальте, говорит он, здесь слишком много девок, истекающих соком задаром

секс, говорит барнард, происходит от томности, томность — от пузырьков воздуха в крови, а пузырьки происходят от нечего делать



декабрь, 28


о чем я думаю? глядя на барнарда, я думаю о том, что меняют его рисунки на коже в жизни владельца этой кожи

в больнице мне давали чернильные пятна на листах бумаги, мол, какие существа мне там видятся, я придумывал гарголий и грабли, даже целующихся горлиц, просто от скуки, все на букву г

вот эта стрекоза у меня под лопаткой — она нарисована для лукаса, и она многое меняет, хотя теперь-то я знаю, что лукаса нет, что он сам лукавая стрекоза с чернильным брюшком, но в первый день, когда барнард рисовал ее жгучими алыми чернилами, мы этого не знали, верно?

я слышал, что у китайцев считалось, что очертания города на карте предсказывают его судьбу

китайский город, напоминавший карпа, был однажды захвачен соседним городом, чьи границы смахивали на рыболовную сеть

а если бы мы с барнардом нарисовали жука? или медуницу?



январь, 4


баттута, тросточка, вот что у меня в руках, такой штукой отстукивали такт для оркестра или хора, прямо по полу

дирижерская летающая палочка — не то, нужно стучать по дереву, чтобы не сглазить музыку

я стою на углу с тросточкой, но без оркестра, после той поездки к лукасу у меня что-то с левой ногой, она стала тяжелее правой и запинается о каждую трещину


я работаю с магдой и чесночком четвертый день и кое-что узнал

женщины еще хуже, чем я думал, это раз мужчины бывают хуже женщин, это два все люди, которых ты хотел увидеть, встречаются тебе рано или поздно, это три



январь, 6


я потом напишу, что барнард сказал, а сон был такой я тороплюсь, я быстро прохожу по коридору отеля, застланному малиновым ворсистым ковром, скрывающим шаги, мне нужно лечь рядом с женщиной, сейчас же! прижать лицо к ее острой ключице, вдохнуть ее запах — трава и чуть подгоревшее молоко, разжать свои онемевшие челюсти, рассказать ей про тех троих, в клинике, прокричать ей про трех австрийских недоучек, трех осоловевших буршей, трех лабораторных уродцев, которых я хотел бы душить долго, медленно, не сразу переламывая им жизнь, а выпуская ее по сдавленному вздоху, по капле слюны, за то, что они сделали с моей жизнью, за то, что они сделали


я достаю ключ и открываю дверь, да, у меня есть ключ от ее двери, это стоило мне ровно сотню местных лир, в номере темно, жалюзи крепко держат уличный шум, слышно только поскрипывание часов и ее дыхание, слишком тяжелое, беспокойное, бедная моя девочка, я нащупываю журнальный столик, наливаю воды из графина, разбужу ее и дам розовую таблетку, из тех, что она считает горькими, но они дают покой, прохладную кожу и безразличие

я подхожу к постели, одеяло сброшено на пол, она заснула поперек кровати, но что это? дверь снова открывается, человек, который входит, не видит меня, я успел прижаться к стене, он натыкается на столик, слепо шарит руками, звякает молния, мои глаза привыкли к темноте, я наблюдаю его движения, он разделся и подходит к спящей — сейчас я брошусь на него! я убью его! это насильник, маньяк, я нащупываю за спиной металлическую ножку торшера, сейчас она закричит, пусть она закричит, мне будет приятнее убить его

но что это? он ложится рядом с ней, утыкается лицом в нее, женщина открывает глаза, да — я вижу, как ее глаза и зубы блеснули во тьме! я хочу закричать, но рот сводит судорога, я направляюсь к дверям, очень долго, медленно, тысячу лет, за тысячу лет они успевают многое, дверь закрывается без скрипа, на двери керамическая табличка с бело-розовым соцветием, олеандр! так называется ее номер, в этой гостинице у всех комнат цветочные названия, о, это греческое имя, такое же многозначительное, как у нее самой, nerion — означает влажный, я хороший врач, меня обучали латыни и греческому, если листья этой душистой дряни заварить как чай и выпить, то сначала заболит живот, потом польется кровь из верхних и нижних человеческих отверстий, страшно и тяжело забьется сердце, откажут глаза, потом пульс утихнет понемногу, и сердце остановится

впрочем — даже чаю пить не нужно

можно просто разжечь камин олеандровым хворостом, и закрыть поплотнее окна и двери, и запереться наключ, и записку оставить, и там перечислить их ненавистные имена, всех троих

нет! пятерых! и все, все, все станут их презирать за то, что эти трое, нет! пятеро! сделали с моей жизнью


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Лондон, двадцать второе декабря


Надья вернулась, смуглая, как малайская горничная Девенпортов.

Но записать я собирался нечто другое.

Когда я встречаю Надью после работы, то обычно выпиваю бокал вина в кафе Стренд напротив адвокатской конторы, не люблю заходить в чужие офисы и разглядывать марципановых секретарш. Так вот, сегодня в Стренде раздавали рекламу новых авиалиний, не то ирландских, не то шотландских, дешевых до неприличия.

Первым пунктом в графе сегодняшние горячие предложения стояла Мальта за 90 фунтов.

Вот тебе, Оскар Тео, и рука судьбы!

Так что я взял и рассказал Надье всё об Иоанне Мальтийском. Всё-всё, на самом деле всё. Даже не предполагал, что она так быстро вспыхнет и загорится. Второй день слышу только про мальтийского сокола, погреба с сокровищами, код да Винчи, маятник Фуко и тому подобную девическую ерунду.



Лондон, двадцать третье декабря


И зачем? А затем, что все невыносимо однообразно, как если бы тебе в стотысячный раз показывали один и тот же учебный фильм про тычинки и пестики. Я бесконечно устал от повсеместной, набивающей оскомину открытости и доступности. Я устал от понимания, от смыслов и их бесконечного бестолкового совокупления.

Тайна? Какая же может быть тайна, если в этом мире просто нечему и некуда меняться!

В детстве еще существовала вера в то, что на свете есть место, где ты внезапно станешь другим.

Но, по сути дела, эта вера основана на страхе остаться тем, кем ты уже являешься.

Потому что нет на свете более отвратительной вещи, чем привычка постоянно быть самим собой.

И поэтому приходится постоянно лгать самому себе, ведь единственный способ выжить — это получать хоть какое-то удовольствие от собственной лжи.


ДЖОАН ФЕЛИС ЖОРДИ

То: info@seb.lt, for NN (account XXXXXXXXXXXX)

From: joannejordi@gmail.com


С Рождеством!

Это письмо будет коротким, считайте его новогодней открыткой.

Вчера весь вечер читала «Исландские легенды и предания» Иона Арнессона. Много думала, как говорят мои лукавые студенты.

Знаете ли вы историю о девочке в вильнюсской больнице, которая рассказала Мозесу о руне thorn, или, как ее называют в других источниках, Thurisaz ? Увидев его в первый раз, она немедленно сообщила Мо его руну и нарисовала магический крючок на ладони.

Он рассказал мне это вчера вечером, хотя я спрашивала совсем о другом — о том, как умер ваш отец, о том, как он сам в первый раз попал в больницу, но Мо предпочел историю про руну. И на том спасибо. No mal.

А ведь thorn — это руна недеяния, символ пассивной защиты — шипы охраняют, не нападая.

У нее есть и другое значение — испытание, это вытекает из готского имени руны — Врата.

Врата эти, представьте себе, служат средством сообщения между тем, что снаружи, и тем, что внутри; проходя в них, мы оказываемся в другом месте — и неизвестно, возможен ли путь обратно.

Не правда ли, забавно, дорогой брат Мозеса? Особенно если сравнить с отрывком из его эссе, сданного мне под видом курсовой работы еще в прошлом году.

..Я продолжаю понимать, что в тот миг осознал, какая мне предстоит жизнь: я буду жить одновременно двумя жизнями, я буду крепко спать и видеть себя живущим в этом сне.

Придется признаться, что в придачу к Арнессону я перечитываю студенческие тексты Мозеса, найденные в архиве нашей кафедры.

Ф.


МОРАС

январь, 6


сегодня я понял, кто еще тут пишет, в моем дневнике

утром чесночок попросила перевести письмо от марсельского дружка — две страницы страстных анатомических подробностей на неплохом французском, пересыпанные портовыми гортанными крошками, — я перевел

это другое дело, сказала она хмуро, выслушав текст и забирая у меня конверт, не то что давеча, с твоими паршивыми занавесками

оказалось, вчера утром я принял ее за горничную, а спальню, точнее, пропахший недосушенным бельем чуланчик, где я теперь сплю, — за номер в отеле

я попенял ей на грязные шторы и даже провел пальцем по подоконнику, оставив светлую дорожку в пыли, я был ужасно серьезен


аккуратный он парень, этот морас второй

мы с ним будто два волка — гери и фреки — на одного одина

или два козла — тангризнир и тангиост на одну повозку тора

это он гулко говорит из меня, будто из живота кукольника?



январь, 8

еще сон


ужасная погода, кошки и собаки падают с неба, как говорил мой школьный учитель английского, город подтекает черной типографской грязью, вода плещет изо рта у всех уличных маскаронов и горгулий, я иду по лестнице, впереди меня бежит ледяной ручей, позади сопит какой-то парень, смуглый, коренастый, как альраун, почти неразличимый в темноте, ступеньки местами раскрошились и противно скользят, я снимаю размокшие теннисные тапки и иду босиком, в руках у меня неудобный сверток в коричневой бумаге, в таких дают бутылку в лавке, чтобы выпить ее на людях, но это не бутылка, больше похоже на кувшин с широким горлом, я отгибаю кусок разлезшейся упаковки, нащупываю отверстие, засовываю туда тапки, мне нужна свободная рука, чтобы держаться за перила, я уже пару раз поскользнулся, за мной спускается тот, темный, я слышу его осторожное дыхание, нестерпимый запах волглой одежды, под ложечкой у меня начинает ворочаться что-то мерзлое, мокрое, горло перехватывает, я учащаю шаг, лестница кончилась, началась улица с фонарями, в водяной пыльце похожими на кварцевые простудные лампы, я сворачиваю в первый же бар, сбрасываю мокрую куртку на высокий табурет возле стойки, пробегаю по коридору босиком, сжимая свой сверток, он вдруг начинает вырываться, как живой, и, кажется, даже пищать, открываю дверь с жестяным писающим мальчиком, набрасываю щеколду, прислоняюсь к холодной стене и просыпаюсь, все, все! но нет — он стоит за дверью, я знаю, что у него в руке трезубец, что-то вроде рыбацкой остроги, я его рыба, а в руках у него ведро, в которое он положит добычу, слышно, как металл скребет непрочную фанерную дверь, я не дышу, превращаюсь в тростник, в мыслящую флейту, в неуклюжем сосуде теннисным мячиком бьется мое мокрое сердце, отдай его, отдай, отдай, я просыпаюсь от резкой боли в горле, как будто нетерпеливая атропос полоснула меня своими ножницами, сажусь на пышной кровати, кровь капает на рыжий терракотовый пол, нет, это не старухино железо, горло мое перерезано глиняным осколком, кровь и охра, на осколке процарапано кривое N — лишний, добавочный месяц по аттическому календарю, у меня-то его не будет, думаю я, и плачу, и просыпаюсь снова, в третий раз, на полу, в полдень, на красной рогоже, весь в слезах, на коврике из марсашлокка



январь, 9


еще когда я на голден принцесс работал, встретил там одну старушку, она на палубу утром выходила, на самый ранний завтрак, в шесть часов, и сидела на корме с пластиковым кофейным стаканчиком, высматривая, наверное, гиппокампов

у нее была улыбка как у зернистых красавиц на японских календариках — медленно проявляющаяся, если сбоку посмотреть, и такое же фарфоровое лицо, потрескавшееся по контуру

я там в кафе дыни резал к завтраку и виноград раскладывал, а она попросила плед принести, ветер был сильный и наносил холодные брызги, я принес и посидел с ней немного, она пахла знакомо — прежней роскошью и немного красным донышком шкатулки для писем

вы заметили? средиземное море безропотно, как девка портовая, сказала она, проявляясь осторожной улыбкой, а вот пасифик — он как русский любовник, все молчит, молчит, слегка пенится, но стоит отвернуться — непременно выкинет какой-нибудь фокус


у нее были русские любовники, с ума сойти, а у меня не было

у меня что, вообще не было любовников?


январь, 13

la carta no tiene empacho[47]


историю придумали нынче с магдой — про влюбленных, которые встречаются наспех, пока девушкина мама выходит на час с собакой: стоит ей выйти, как они приступают к занятию, прекраснее коего нет, если верить тем, кто занимался

приступают не раздеваясь, не целуясь, и в изрядной спешке, а после усаживаются чинно, и запястья друг другу гладят, и пьют вино невинно, и за полночь ужинают, и на вернувшуюся маму глядят с умилением

но вот история их увяла, юноша любит другую, однажды она приглашает его домой, наливает вино, накрывает старательный стол, берет его за руку, наконец, и смотрит в зрачки ему: ешь, пей, душа моя, но что это? он вырывает руку в недоумении: как можно! вот так сразу? вино и еда?

но ведь я не готов, говорит он на пороге и пускается прочь, давясь разочарованием


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Лондон, двадцать девятое декабря


И все-таки какие-то смыслы в тексте Иоанна по-прежнему от меня ускользают. Я думаю, что это малосущественные смыслы, относящиеся, скорее всего, к общей алхимической риторике, хотя как знать… Впрочем, я уже привык к тому, что не все смыслы открываются сразу. Всякий текст слоист и сладок, как греческий кадаифи, а я всего лишь маленький червячок, последовательно проедающий слой за слоем.

Занятно, что во многих местах Иоанн пишет о «нелепости тайны» ( ineptia misterii ). Конечно же, любая тайна нелепа, неуместна и, я бы сказал, бестолкова, но что имеет в виду добрый брат Иоанн?

Для меня нелепость тайны заключается в существовании постыдной необходимости самообмана для поддержания интереса к жизни. Искусственного интереса к искусственной жизни. Иоанн имеет в виду что-то другое. Его мир не был еще настолько вялым и дряблым, чтобы нуждаться в мистической дермотонии. Так откуда же этот скепсис и обреченность? И о какой такой жертве он здесь говорит?

Можно ли предположить, что речь идет просто об участии? Участвую, вкладываю самого себя, значит — жертвую. Скорее всего, так. Но главный приз предназначен для последнего. А вот каким образом устанавливается сама очередность — непонятно.

Согласно все той же алхимической традиции последним должен оказаться первый, а первый — это я. Во всяком случае, так мне хочется думать.

Иоанн придумал правила, а я попробую сыграть в его мальтийский покер. Хуже от этого не будет, потому что хуже некуда.

Билеты на самолет и гостиница на Мальте для нас с Надьей заказаны. Работу с рукописями я уже закончил, завтра сдаю отчет, но о существовании Иоанна господа аукционеры не узнают, они бы его с молотка пустили ничтоже сумняшеся. Эту рукопись, точнее, письмо на шести рассыпающихся страницах я оставлю себе.

Надо же чем-то компенсировать аллергический насморк и дурацкую привычку все делать в перчатках.



То : Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-Haffher-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York,

Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta

Без даты


Чанчал, душа моя. Все не так плохо, и, если бы не дожди, я смирился бы даже с неизъяснимой мальтийской тоскою. Зима на Мальте напоминает зиму в Венеции, так же сыро и безнадежно, только за окном не плещется черная замусоренная вода. Полагаю, что смерть на Мальте мало чем отличается от смерти в Венеции. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду?

Выходя из отеля, каждый раз рассовываю по карманам шарф и перчатки, но хожу все равно нараспашку, хочу простудиться и побыть в номере отеля в компании с ВВС и CNN, чтобы хоть пару дней не видеть этих людей, особенно двоих англичан, недавно прибывших на остров и незнамо как затесавшихся в нашу компанию.

Мало мне было вечно потеющего французах нервической горячкой и елейного студента, поглощенного конопатым декольте доктора Расселл, так нет — явились новые гости.

Профессор Форж, медиевист, похож на второстепенного демона из мистерии двенадцатого века, вышагивает, заложив руки за спину, на лице хранит всепонимающее выражение, можно подумать, ему ведомы все превратности и все скорби земной юдоли.

Его жена — белесая лондонская твигги с заметной примесью шотландской породы — так легко переходит от веселости к меланхолии, что, сидя вчера в кафе, я несколько раз порывался спросить у нее, что за дешевые транквилизаторы она принимает.

И еще — ит Gottes willent — эти куцые лондонские пиджачки в клетку с кружевными блузками, застегнутыми до горла. К тому же она прикалывает к лацкану красную капроновую розу, что у европейцев, как известно, символизирует пламенную страсть.

Я же придерживаюсь древнеегипетских взглядов: красное сулит угрозу и вред. Вероятно, не стоило ей об этом говорить, еще одна неврастеническая дама записала себя в лагерь моих врагов.

Не помню, писал ли я тебе о македонском студенте, все зовут его Густавом, хотя настоящее имя звучит интереснее — Густоп, он сообщил мне об этом в первый же день знакомства. Прелюбопытнейший экземпляр самовлюбленного гетеросексуала.

Фиона таскает парня за собой по всем своим раскопкам, в прошлом году они были в Мемфисе с русскими и бельгийцами — похоже, в археологии не существует паранойи национальных приоритетов, как в медицине, ха-ха, — и прожужжали мне все уши разговорами о ритуальных комплексах, золистом грунте, хтонических богах, грабительских ямах и особенно — о некоем уникальном массивном орудии времен палеолита, название которого осмелюсь перевести тебе как скребло.

Студент Густав мог быть хорош собою, как юный Адонис, если бы не был так этим озабочен. Тут ты, вероятно, улыбнулся, я угадал? Но это другая степень озабоченности, далекая от моего Snobismus, как ты это называешь, я же предпочитаю английское coxcombry.

Мальчик просто с ума сходит по собственным ресницам, мне кажется, я так и не видел его глаз, они всегда полуприкрыты! Разумеется, он почуял во мне ценителя, и с этой минуты ресницы смыкаются каждый раз, как он удостоит меня парой слов.

Но тебе нет нужды ревновать, милый Чанчал, я не из тех отважных смертных, что осмелятся перейти дорогу всемогущей Фионе. Его научные способности вызывают у меня сомнение, полагаю, существуют более весомые причины, по которым сие грациозное и хрупкое существо неотлучно находится при докторе Расселл.

В бедной тюрьме сгодится и тюбик с вазелином[48], сказал бы на это твой любимый писатель.


Эллинские женщины ранней осенью любили выставлять на окно горшочки с особой зеленью, которая быстро расцветала и мгновенно увядала, их называли садики Адониса, символ мимолетности жизни, как я полагаю. Так вот — ранняя осень Фионы пышно празднуется на глазах у всей экспедиции.

Надеюсь, я тебя хоть немного развеселил. Мне же здесь не до смеха, мой мальчик, поверишь ли. Гнев, о богиня, воспой… гнев душит меня, когда я думаю о людях, по вине которых я любуюсь ресницами чужого Густава, вместо того чтобы держать руку на твоем участившемся пульсе.

ЙЙ


МОРАС

январь, 22

гусиная зыбь


я вспомнил, отчего не люблю женщин, — подумал вчера о больнице, понюхал магду и вспомнил

это я еще первый раз лежал, в девятом классе, в Вильнюсе

практикантка аисте, вот кто это был, с ее красноватыми коленями и скулами, с острым речным запахом, водянистой улыбкой, вечно она оставалась на ночное дежурство, сидела под лампой в коридоре, завернувшись в колючее бурое одеяло

аисте скучала и приходила ко мне поболтать, приносила прохладное участие — спирт в сосуде, разлинованном красными черточками, они его там, в ординаторской, пропускали через марлю с марганцовкой и молоком

счастье — это простота желаний, говорила она, а я и не спорил, сидел себе, опираясь на подушки, одна своя, одна соседская

хорошо, что соседа твоего забрали в первую палату, говорила она, а то он тленом пах и пыхтел противно, хорошо, что тебе бла-бла-бла не колют, говорила она, от бла-бла-бла туман сизый, блажь и привыкание, а на синеньких таблетках ты вполне человек, читаешь вот, аисте вертела книжку в руках, посмеивалась, и однажды ловко так наклонилась, завела мне мягкую ладонь под голову, прижимая обе мои руки другой мягкой ладонью, и стала целоваться, то есть целовать меня в лицо и еще в грудь, прямо через застиранный махровый халат

странно, не правда ли, смеяться — это значит самому, одному, а целоваться — только вдвоем?

поцелуи были глуховатые, плотные, но с еле заметным щелчком, счолк! счолк! так обходят комнаты, выключая свет по всей квартире

по ногам у меня бежали мурашки, такие бывают на холодном процедурном столе, но я сидел смирно и пережидал

потом она убрала и пальцы, и лицо, шумно отодвинулась вместе со стулом — стул она приносила с собой, у меня стула не было, — сложила руки на коленях и посмотрела на меня пустыми глазами, как будто в окно поезда



январь, 24,

se murio la vieja, se acabo la deuda[49]


куда все девается? вот только что было здесь, жгло щеки, сушило глаза, жаркое и бессвязное, как речи локсия, и — снип, снап! уже поникло, оплыло свечными толстыми складками, ни дать ни взять — каменоломня каза мило

у восходящей страсти зажмуренные глаза, в ней все на ощупь, все твердое, выпуклое, даже водяные знаки и те по брайлю, и те царапают утреннюю память подсохшей корочкой

у исчезающей страсти расширенные потемневшие зрачки — вот это я? все это разве я?

босая ундина выходит на сушу, спотыкается и кубарем катится с лестницы — obit anus abit onus


следующая стадия не имеет визуального образа, У нее кисловатый запах шизофрении



январь, 27


чесночок дуется на меня, сидишь тут, вывязываешь петельки, говорит она, выдаешь себя по капле, воображаешь людей историями, можно подумать, ты нас всех выдумал, а на деле — у тебя просто не стоит

девушки уже обижались на меня за то, что я не совал в них ничего своего

юноши, впрочем, тоже

и — ни разу, никому, ничего я еще не смог объяснить



январь, 29

шпион в доме любви[50]


сегодня мне пришлось фотографировать магду для клиента, на память

они лежали на сквозняке, на потертом ковре с арабским орнаментом говорящим о рае, прямо на тканом выпуклом золотистом медальоне, похожем на каменную резьбу во дворцах Танжера, — боги мои, где бестолковая магда раздобыла это сокровище? что-то связанное с прежним дружком — deja raconte[51] ? — или я просто забыл?

спина клиента покрылась гусиной зыбью, магдины колени и локти весело подсвечивали красным в стеариновой тьме, я сидел с камерой на подоконнике, дождь капал мне за шиворот, так уже было сто тысяч раз — deja eprouve ? — дивная магдина задница шуршала о берберскую шерсть — deja entendu ? — четвертый день идет дождь, разверзошася в cu истопницы бездны[52], клиент тянул время, ему было скучно и неловко — deja fait ? — тем временем чесночок уехала с немцами на остров гозо и не звонит, чесночок девушка серьезная, носит шемизетки на голое тело, и хляби небесные отверзошася, а мне пора искать другую работу — deja pense ?


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Мальта, Валетта, пятое февраля


Прилетели. Завтра встречаюсь с доктором Расселл.

Если она мне откажет, а это вполне вероятно — на мою открытку она ответила довольно невнятно, хотя и вежливо, со всеми положенными академическими реверансами, — то нужно будет побыстрее отсюда убираться. Ла Валетта — настоящая дыра, и делать здесь нечего.

Не полезу же я один в эти дурацкие катакомбы без карт и специального снаряжения.

Надья нервничает, без конца строчит письма Мэлу (пытается таким образом успокоиться, создавая у самой себя иллюзию, что Мэл сможет прочитать эти письма), ее срочно нужно чем-нибудь занять, а то хлопот не оберешься.



То : Liliane Edna Levah,

5, cours de la Somme, 33800 Bordeaux

From: Eugene Levah, Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta


5, Fйvrier

Лилиан, дорогая!

Ужасно рад, что ты нашла время оторваться от медовых утех с занудой Корвином и написать мне полстранички. Я не писал тебе все это время оттого, что был не уверен, читаешь ли ты мои письма. Я и теперь не уверен.

Пишу тебе, как и прежде, на адрес твоей матери, надписывать конверт именем Корвина у меня рука не поднимается.

Начну с того, что отвечу на твой тревожный вопрос.

Подозреваю, что он явился единственным резоном вступить со мною в переписку… ну да что с тебя возьмешь. Ты всегда была практичной девочкой.

Итак. Фотографии с блошиного рынка, купленные — для меня, заметь! — в Сантьяго-де-Компостела, никуда не делись. Ты пишешь, что на нынешнем Арт Базель похожие снимки с видами Парижа ушли за 300 тысяч? Должен заметить, что ты мало чему научилась, милая Лилиан. То, что с такой помпой продали наАрт Базель 36, это давно известный в мире антикварной фотографии экспонат — Series of die Eiffel Tower. Сделано Эль Лисицким в 1928 году. Ну, Эль Лисицкого ты уж должна знать, объяснять не стану.

Маленькие — девять на тринадцать — прелестные снимочки. Числом шесть. Каждый похож на смерзшийся кусок черного воздуха. Их уже выставляли раньше, и, взглянув на то, что Штейн привез из Сантьяго, я сразу о них подумал.

Но, во-первых, такого везения не бывает. А во-вторых, размер и качество бумаги отличается от серии с Эйфелевой башней, как папская риза от пальмового листа. Ты же знаешь, я не люблю держать фантазии под подушкой, и, разумеется, стоило проверить даже этот крохотный шанс.

В Сент-Морице, в Galerie Gmurzynska, работает Франсуа — парень, с которым я учился в Академии. Я переложил фотографии папиросной бумагой и послал ему почтой, он обещал посмотреть, хотя настроен был до крайности скептично.

Подпись отсутствует, на обороте черт те что понаписано цветными — sic! — чернилами, похоже, на один из снимков даже ставили кофейную чашку.

Ответ от него, наверное, уже пришел, но на мой адрес в Бордо, так что помочь тебе ничем не могу. Твои ключи от моей квартиры, если ты помнишь, остались там, куда ты их швырнула, когда мы разговаривали в июне. С тех пор прошло немало времени, и я понимаю, что ты была права.

Жизнь со мной была дешевой версией программы для обработки фотокопий. Цвета не имели оттенков, кнопки фильтров не работали… Ну, не буду тебя терзать, тебе нынче не до воспоминаний.

Рад, что вы намерены путешествовать, я же намерен вернуться как можно скорее, Мальта делается невыносимой.

Особенно теперь, когда рутинная спокойная жизнь в экспедиции встала с ног на голову. К нам присоединился английский профессор с лицом Дориана Грея, в том смысле, что рядом с его шеей оно выглядит ослепительно молодым. Поверишь ли — виртуальный знакомый Фионы по каким-то академическим сайтам. Боженька, верни меня во времена, когда люди знакомились под сенью цветущих каштанов.

Однако ничего не поделаешь. Профессор Тео Форж — не знаю, вместе пишется или раздельно, — второй день запирается с Фионой у нее в отеле, и уж не знаю, что они делают, но ей, судя по всему, нравится. Глаза блестят, и веснушки заметно побледнели.

Нас он тоже не обошел вниманием. Даже соизволил объяснить, зачем явился на забытый богом островок, правда, я уловил далеко не все.

Какая-то псевдонаучная муть про средневековые чудеса.

Ужас в том, что Фиона загорелась его идеей и собирается задержаться как минимум на две недели.

Мой контракт не позволяет мне покинуть место раскопок, пока руководитель не отпустит меня официально, так что первое, что я сделаю завтра, — подам доктору Расселл официальное прошение, получу свои три тысячи евро — я был невероятно, неприлично экономным! — и вернусь в Бордо первым же самолетом.

Надеюсь, ты найдешь время выпить со мной стаканчик пастиса в добром старом Регенте?

Твой Эжен



Fйvrier, 7

Лилиан, солнце мое!

Напрасно ты сердишься, и уж совсем не стоило тратиться на телеграмму — фотографии не пропадут, парень в Сент-Морице — человек надежный, ему и в голову не придет присвоить то, что принадлежит мне.

А ведь это принадлежит мне, не забывай.

Я теперь все время думаю о результатах экспертизы. Даже спать не могу.

Пытался ему звонить, но в галерее сказали, что он уехал кататься на лыжах, куда-то в Вербье, вернется через десять дней.

Уверен, что пакет и свои соображения он переслал мне перед отъездом.

Нужно вернуться в Бордо как можно скорее, проверить почту и все выяснить. Проклятая американка Фиона и слышать не хочет о моем отъезде.

Когда я изложил ей свои основания — буквально стоя на коленях! — она посмотрела на меня так, будто задвинула щеколду в дровяном сарае и я остался в темноте, на холодном полу, на мокрых опилках.

Мало того что мы до сих пор не свернули лагерь, хотя рабочие уже разъехались, — нам предстоит копать самим, то есть делать черную работу, не указанную в моем контракте, merde, merde!

Этот Тео Кактамегофорж задурил ей голову какой-то рукописью, оба пылают страстью первооткрывателей, хотя младенцу ясно, что здесь, в этой исхоженной вдоль и поперек пустыне, в этом засыпанном конфетными фантиками Гипогеуме, не может быть ни-че-го.

На перроне Лувр-Риволи в парижском метро можно найти больше, чем в этом опустошенном практикантами-археологами лабиринте.

У профессора имеется старая карта, где указано заветное местечко, но добраться до него будет потруднее, чем морочить голову перезрелой американской профессорше. Что ж, поглядим.

Засим остаюсь,

твой Эжен

Целую вечность целую.


МОРАС

февраль, 6


я пристрастился к канеллони с фенхелем и хожу по утрам в кафе у каза рокка пиккола, кафе называется мальтийский сокол, мне нравится, что у них на салфетках вышиты птицы, у сеньоры пардес тоже были такие

похоже, вчера я видел там профессора форжа, того самого, что не взял меня в экспедицию, полуночного англичанина, которому я строгал шоколадку в растворимый кофе

а я так его просил, даже нашел две безнадежно усеянные латынью статьи в интернете

наверное, я слишком этого хотел, и он испугался

если чего-то слишком сильно хочешь, судьба пугается и отвечает уклончиво

с ним были люди, пятеро, это что, те, кого он выбрал? один мальчик даже похож на фелипе, только глаза славянские, светлые, а у фелипе тяжелые каталонские веки и оливковые зрачки, они пили вино верде с хрустящим хлебом и тихо беседовали, там еще была рыжая, очень белая женщина, закутанная в шаль до самых глаз, но я увидел ее кожу, когда она подносила рюмку ко рту, рюмки здесь зеленоватые, с толстым пузырчатым дном, и вино в них выглядит как вода


наверное, они только что приехали, бросили вещи в отеле и пошли в кафе, но зачем их так много? я мог бы теперь сидеть с ними и говорить о катакомбах святого павла, финикийских кладах или еще о чем-то пыльном и прекрасном, кто этот парень с тяжелыми ресницами? а эта, похожая на вялую эстрелицию, остролицая барышня — жена профессора? ну да, иначе она не перебирала бы его пальцы с такой небрежностью

один из них, тот, что с полным ртом французского раскатистого ррр, поймал мой взгляд и понимающе улыбнулся, поднимая рюмку, тут в сердце мое вошла зависть, прямо как штопальная игла, и я ушел, не дожидаясь счета, бросил на столик полторы лиры, теперь у меня есть деньги и я оставляю на чай, господи, даже смешно



февраль, 7

I was a child prodigy,


начал свою биографию норберт винер, а я былpunch — drunk child, неловкий и ошеломленный, меня ошеломляли вещи, тайно живущие в доме, особенно вещи моего брата

все, на что я нечаянно натыкался, обнаруживая то мамин секрет — миску с подсохшими апельсиновыми корочками, то отцовский — початую бутылку граппы с сургучным клеймом на шнурке, клеймо я, разумеется, прибрал, все это были печальные мелочи, не переходящие в откровения, я ведь давно уже знал, что дом — весь, от выщербленной паркетной доски, под которой — я знал наверняка! — спрятано пиратское сокровище, до черного обливного желудя на фасаде камина, — живет своей ровно гудящей, ночной, празднично горячей жизнью, что вещи в нем болеют и расцветают, сталкиваются лбами, как майские жуки, подмигивают, меняются местами или расходятся по своим углам, завидуют и притворяются — то есть делают то же, что и я, только в то время, когда я этого не делаю


но вещи брата — это была жизнь над жизнью, я не знал им названия, как не знал их происхождения, пробираясь к нему в комнату, открывая ящик его стола, покрываясь мурашками от тихого звяканья, запуская руки во все эти оловянные, стеклянные штуки, где каждый медный проводок под напряженьем, каждая дырка посвистывает нестерпимой пустотой, теперь-то я знаю, что это было — развоплощение вещественного мира, внезапно лишенного крючков и зацепок, лишенного имен, нужных для овладения им, мира, симметричного тому, в котором жила няня, ловко управляясь с пустотелыми, скачущими по полу словами вроде баской и заспа и еще — лепеца, мира, в котором тяжелая небрежность к чужеродным словам превращалась в



февраль, 13

twist again


вот поэт Гумилев говорил своей нежной жене такое: аня, если ты увидишь, что я хочу пасти народы, — отрави меня

а я нынче магде сказал: магда! увидишь, что я пишу дневник, — швырни в меня мокрой тряпкой

магда вышла за табаком, и я снова пишу дневник мне нужно безупречное слово, а оно плеснуло хвостом и ушло в сизую бурлящую темень тропа

акрибия — вот как называется моя болезнь

тут есть и аква, и рыбы, но нет выхода


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Отель Россини, Ла Валетта,

четырнадцатое февраля


Несовершенство представлялось средневековым авторам чем-то вроде болезни. А болезнь излечима, если подобрать правильное лекарство. И тогда всякий несовершенный металл и всякое несовершенное вещество можно превратить в совершенное, то есть в золото. Как правило, алхимические рецепты изобилуют тайной символикой, понятной только посвященным, но рано или поздно все они сводятся к некоему химическому опыту, в котором первоначальное вещество восходит от состояния nigredo — черноты, или неразделенности, к состоянию albedo — белизны, в котором содержатся все цвета. При этом albedo — это всего лишь серебро, лунное состояние, которое должно быть поднято до rubedo — красноты золота и солнца.

Иоанн в своем тексте, сдается мне, предлагает совсем иной способ решения проблемы. Рецепт Иоанна можно было бы, пожалуй, назвать мистической теорией вероятности. Каждое мгновение в мире происходят миллионы событий, которые совершенно случайно могут явиться причиной появления философского камня. Но сама по себе вероятность такого исхода крайне мала. Предметы же, хранящиеся в Гипогеуме, являются своего рода катализаторами вероятности. Иоанн верит, что они значительно увеличивают вероятность случайного возникновения философского камня. Если я правильно понял, то, по сути дела, не важно, как работают эти предметы, важно провести реконструкцию в соответствиии с установленным Иоанном порядком.

Да, я смешон. Мне сорок пять лет, и мой космос становится все более определенным, все до тошноты предсказуемо, в том числе и я сам. И вдруг открывается возможность немного, пусть самую малость, отступить от этой предсказуемости. Разве это не хорошо?

Существуют закономерности, и существует вероятность. У того, кто плывет по реке, вероятность захлебнуться выше, чем у того, кто гуляет по лесу. Но при определенных условиях может захлебнуться и тот, кто гуляет по лесу.

И даже более того, при определенных условиях тот, кто гуляет по лесу, неминуемо захлебнется. Главное, знать условия и иметь возможность их воспроизвести.

Наука — это дерьмо, которому снится, что оно Господь Бог.


Завтра мы приступаем, in hoc signo.



To: Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-Haffner-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York,

Golden Tulip Rossini, Dragonara Road,

St Julians STJ 06, Malta

Februar, 14


Чанчал, пишу тебе коротко, не удивляйся. Профессор Форж оказался прав, монастырский тайник существует. Сегодня, после шести дней возни — какая удача, что в Гипогеум запретили вход туристам и прочим бездельникам, — мы добрались до входа. Осталось совсем немного, мы могли бы открыть его к полуночи, но Фиона распорядилась иначе. Вся компания вернулась в город, я пишу тебе наскоро, жду, когда придет ленивый посыльный, выпью теперь чаю с ромом и отправлюсь спать, ноги как будто набиты колючей ватой, в которую после Рождества убирают елочные игрушки. Меня, разумеется, разбирает любопытство, хотя забавы профессионалов — черепа, черепки и скорлупки — вряд ли способны вдохновить меня так, как вдохновляют доктора Расселл и ее белобрысую македонскую игрушку. Но — признаюсь тебе — я нынче в весьма приподнятом расположении духа.

Беспокоюсь, получил ли ты мое январское письмо? Обнаружил ли то, о чем мы прежде говорили? Почему молчишь об этом? Прочти со всею тщательностью и сверь со своими — не сомневаюсь, что они существуют, — записями летнего периода. Мне важно знать, каковы твои планы и соображения. Обратись к доктору Шленгеру из Epidemiologie, скажи, что я просил помочь тебе с лабораторным временем — мерзкий Дэвид Дорних тебя близко не подпустит к новым машинам. Постарайся ответить побыстрее, у меня есть предчувствие, что скоро в моем здешнем существовании что-то изменится. Мальтийское время остановилось?

Твой Йонатан Йорк


MОPAC

февраль, 15


когда я лежал в больнице в третий раз, доктор был молодой и давал мне читать свои книги

старые же врачи не дают нам читать со своего стола, они боятся, что, узнав о себе все эти ослепительные подробности, мы не станем их больше слушаться, а станем высоко подпрыгивать и упиваться ласковой латынью и библиотечным поскрипыванием — эндогеноморфный! соматический! ажитация! но этот доктор был молодой и держал на столе коньячную фляжку для печальных медбратьев и носил на запястье плетеный арабский браслет

передирание волос, расхаживание и дотрагивание, вот что я помню из зеленого учебника (коробова? самохвалова?), а еще — всплески жалоб и крики, особенно это дотрагивание меня мучило, я всегда хотел дотронуться до того, с кем говорю, я всегда любил перебирать: гречка, рис, брусника, дачный стол на веранде, катящиеся по желобу ягоды, это и есть депрессия, да? самый ее краешек? но было там слово заметнее, шершавое, звонкое, как шершень, из тех, что мучительно знакомы, но не даются в руки, тяжело уворачиваясь в памяти, ретардация! говорил доктор, а я видел смерть, кружевную рубашку, зияющую алыми пятнами, две медленные пули, две дырочки, ожидающие их, откуда это? маскообразное выражение лица! обедненная речь! говорил доктор, и вот она — обедня, черная, багровая толпа на ступенях, золоченая маска с узкими бойницами, смородиновые глаза в прорезях, камера, наезд, ванина ванини? сумерки — скудно лиловые, как ладонь мавра, сизая рябь под ветром, угрожающая выя моста



февраль, 17

без меня, книга, пойдешь ты в город[53]


вот оно как

ребрышки текста слишком хрупки, чтобы в них удержалась твоя живая жизнь, твои сумрачные радости и благодарные вспышки горя

es natural, текст пишется для читателя, и наполнять его горячей алой кровью так же неловко, как, скажем, нести плещущую рыбину в куцем пакете из гастронома

несчастны все — и несущий, в облепленном сизою чешуею пальто, и несомый, в быстро убывающем холоде водопроводного отчаяния

выходит — не пиши о своем, не забалтывай леденцовое слово я

повторенное тысячу раз, оно может исчезнуть, как те слова в детстве, монотонно и долго произносимые — спа-си-бо, па-ро-ход, сча-а-астье, и вот она, радостная потеря смысла, стирание прежней уверенности, даже в животе холодеет — а вдруг так можно со всем? еще бы нельзя

переписывая — стираешь, верно, доктор?



То : Liliane Edna Levah,

5, cours de la Somme, 33800 Bordeaux

From: Eugene Levah, Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta


13, Fйvrier

Лилиан!

Пишу тебе в состоянии грогги, мы нашли эту чертову кладовку!

На это ушло жуть сколько времени, первый раз в жизни я натер кровавые мозоли на ладонях, сегодня весь день поливаю их из какого-то флакона, подаренного Йонатаном, он оказался не таким уж паршивым доктором, надо сказать.

Мы работали вчетвером шесть проклятых дней. Дамы были на подхвате, правда, вчера нетерпеливая Фиона надела холщовые перчатки до локтя и таскала камни и грязь наравне с мужчинами.

От жены профессора толку было мало — это худосочное существо с адвокатским острым подбородком способно только зажимать сигарету между средним пальцем и указательным. Осталось совсем чуть-чуть, и мы войдем: Фиона получит свои финтифлюшки, Оскар свой брик-а-брак, а я получу билет до Парижа.

Прощай, унылый мальтийский пустырь.

Уверен, что моя паранойя — так выразился высокомерная скотина Йонатан — тут же исчезнет, стоит мне выйти на набережную Гаронны и отхлебнуть Шато Бассака урожая 2003 года.

Он утверждает, что мои страхи — порождение демонов ревности, тоже мне Карл Густав Юнг в платочке с лилиями, безработный австрийский фармацевт…

При чем тут ревность, мне просто иногда кажется, что за мной кто-то идет, но ведь не Корвин твой сухопарый мне мерещится! Я даже сам не знаю, кто мне мерещится!

Я ни разу не смог обернуться. У меня мороз по коже до самых щиколоток. И еще при этом такое странное чувство — будто холодным ветром дует на темечко.

Будто сквозняком.

Помнишь, где у меня крошечная лысинка? Ты называла ее тонзурой ленивого патера. Вот на нее и дует.


Лилиан, мы скоро увидимся, я весь дрожу от нетерпения. Заказывай столик в Регенте на воскресенье. Вив ла Франс!

Твой Эжен


МОРАС

февраль, 18


чесночок и магда повадились любить вдвоем молодого араба

я его видел пару раз, он улыбается со знанием самого дела, как суфий, продувшийся в деревенском казино

живет в отеле с жестяным ярмарочным именем — золотой тюльпан россини — и платит девочкам вперед за всю ночь, хотя отпускает их через пару часов

чудной такой парень, весь в золотистой щетине

чесночок говорит, у него мягкий смуглый ежиный живот и хищная черная спина со шрамами, она каждый раз удивляется

наверное, на боку у него шов, и если подцепить ногтем, то можно разнять его на две половинки


а где-то, наверное, ходят холеная бескостная спинка и впалый живот воина, сослепу слепленные

магду он пристегивает к кровати солдатским ремнем, а чесночка заставляет смотреть или посылает за дешевым перно и голуазом, вот ведь галльские замашки, наверняка — марокканец

девочки посмеиваются — он, дескать, не прочь со мной познакомиться

отчего бы тебе не попробовать, мо? говорят они



февраль, 19

у меня отключились запятые


мальтийская зима ненадежна как клошарское одеяло

нос у меня заложен и каждые полчаса хочется горячего вина с перцем и апельсиновой коркой на дне кружки

alas! барселонские прихоти здесь неисполнимы зато воду можно пить из фонтанчика перед кафе вода сладковатая и от нее замечательно ломит зубы сегодня за завтраком видел ту самую компанию с рыжей белорукой девицей только их стало пятеро слышал как девицу окликнули — фиона! какое свистящее шелковое имя хотел бы я побыть фионой и кутаться вот так в зеленую пашмину и вот так скрести прозрачным ногтем прозрачный висок

с ними раньше была маленькая немка с острыми ключицами разве нет? а может быть я путаю

фиона наскучив компанией грызет нестерпимо хрусткое яблоко и нарочито смотрит в сторону иногда даже в мою а я отвожу глаза чем не рожер варнье

когда она хмурится видно что ей больше чем я думал — марсианские канальцы у рта присыпаны бисквитной пудрой



без даты

scarabee


вспомнил сегодня, когда и где я в первый раз испугался, что сойду с ума

это было в Вильнюсе, в апреле, во дворе больницы на улице б.

светловолосая девочка сидела на скамейке, спиной ко мне, подняв лицо к полуденному солнцу

у нее были косички с атласными зелеными лентами и клетчатое платье, такая ткань называется тартан, в детстве я думал, что это от слова торт, потому что дочки папиных друзей приходили в таких платьях на мои дни рождения и пр., еще там было слово пляссе, но дочки сидели чинно и никогда не танцевали

я долго смотрел на нее и думал, что у такой девочки должны быть удлиненные мочки ушей и прозрачные розовые ноздри, мне ужасно захотелось увидеть ее ноздри! я обошел скамейку и сел напротив, точнее, лег на траву, как проворный белый единорог при виде девственницы, положить бы ей голову на колени и заснуть, подумал я, и тут она опустила лицо, не открывая зажмуренных глаз, солнечное пятно лежало на ее переносице, а на щеке сидел жук, жадеитовый тяжелый жук, и шевелил головой

потом он пополз по ее лицу, будто хепри по голому бедру своей матери, и мне показалось, что он двигает перед собой солнечный блик, но нет, это было облако над нами, поглотившее свет, девочка не знала об этом, как не знала и о жуке хепри, она просто сидела там, закрыв глаза, и ничего не знала, это была сумасшедшая девочка, совсем сумасшедшая девочка, совсем



февраль, 22


если закрыть глаза и долго всматриваться, то там появятся винные медленные пятна, бледные вялые ниточки и еще какие-то стремительные крошки наподобие хлебных мотыльков, у вас, я полагаю, тоже появляется что-то в этом роде, но они только ваши, и больше ничьи, ими нельзя поделиться, даже описать толком„не получается

так вот, доктор, мое время состоит из таких прирученных мною существ, понятных мне одному, но ведь это не отнимает у них телесности и не умаляет любви

или умаляет?



То : Liliane Edna Levah,

5, cours de la Somme, 33800 Bordeaux

From: Eugene Levah, Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta

15, Fйvrier


Mon Dieu! Лилиан, все пошло к чертям собачьим.

Утром мы вскрыли мерзкий средневековый чулан, там оказалось до черта мерзкого средневекового барахла.

Но главное не это — как только мы вошли, сработал какой-то дьявольский механизм и профессорскую Надью убило стрелой из самострела. Она полезла в нишу, где стояла глиняная посудина с росписью, что-то щелкнуло, и — merde! — девчонка оказалась на полу, а в горле у нее торчала короткая стрела с железным оперением.

Будто стебель с заостренными листочками. Вошла прямо под подбородок.

У меня нет слов, чтобы описать тебе дальнейшее.

Бедная Надья лежала на полу, под нее уже подтекала кровь, я даже удивился — совсем немного крови, а мы минуты две не могли произнести ни слова. Потом Оскар держал ее запрокинутую голову, Йонатан говорил: не трогайте стрелу! надо в госпиталь! — он светил фонариком Надье в зрачки и ругался по-немецки, Фиона полезла наверх, потому что ее мобильный телефон не работал в чертовом погребе, а мы с Густавом просто сели на пол и тупо смотрели друг на друга. На Надью мы смотреть не могли.

Если мне суждено умереть не от старости, я готов на любой способ, только не этот.

Умереть в чужой могиле — хотя умники Форж и Расселл говорят, что это не могила, но по мне так самая настоящая, — на каменном полу, с какой-то четырехгранной железной дрянью, застрявшей у тебя в горле…

Потом, когда за Надьей приехали из госпиталя, врачи вызвали полицию, про которую никто из наших почему-то не подумал, и нас стали выставлять из камеры — так называет Фиона это проклятое место, — я подошел к нише, где стоял арбалет.

Простое устройство, поверишь ли. Деревянное ложе с желобком и толстая тетива из воловьих жил, а может, и не воловьих вовсе.

Чаша, к которой потянулась Надья, охранялась широкой ступенькой в полу, заденешь, и — фюить! Кстати, чаша к тому времени, как я подошел, исчезла, будто ее и не было.

Я повернулся, чтобы спросить, кто прибрал сомнительное сокровище, но в камере, кроме Оскара, никого не было, все вышли на воздух.

Профессор тоже смотрел на арбалет, стоя у меня за спиной.

— Девятьсот лет назад, — сказал он странно свистящим голосом, — эта штука была предана проклятию на Втором Латеранском соборе. Папа Римский объявил ее богопротивным оружием и велел христианским воинам вооружиться чем-нибудь попроще. Представьте себе, после этого арбалетами стали пользоваться даже те, у кого их сроду не было. Орех с инкрустацией, голова орла… Немецкая, честная работа, — добавил он, проведя рукой по желобку, и вышел вон.

Il se croit sorti de la cuisse de Jupiter[54]!

Можно подумать, я знаю, что такое Латеранский собор.

И еще — скажи мне, Лилиан, дорогая, как человек, чья жена только что лежала здесь с торчащей из горла граненой железякой, может рассуждать о вооружении христианских войск и о какой-то чертовой инкрустации, как чертов лысый антиквар на Сотбис?

Merde, merde.

Допишу завтра, я зашел в отель только переодеться.

Придется ехать в полицию, письмо брошу по дороге.

Не знаю, удастся ли сегодня пообедать. Я уже привык ходить здесь в одно кафе, они умеют варить кофе с кардамоном и черным перцем.


Не волнуйся за меня,

твой Эжен


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

18 февраля


Самое тяжкое в моей работе — подавлять свои эмоции. Расследование требует, чтобы твое сердце было отдано жертве, и только ей, либо наказанию за преступление. А я все принимаю близко к сердцу, как последняя дура.

Дело, которое мне поручили, полно загадок, и, вместо того чтобы заниматься скупыми фактами, я целыми днями думаю о людях, которых встретила в тот день в Гипогеуме.

Они не похожи на людей, которых я встречала раньше.

Жену профессора Форжа я увидела уже мертвой, и она самая красивая из них, точнее, была самая красивая, а Фиону Расселл я разглядеть не успела — она была в шоке, сидела на земле с распухшим лицом и тряслась, ею занимались сразу два приехавших вслед за нами доктора.

Зато когда она пришла давать свидетельские показания, это был совсем другой человек: спокойная, затейливо причесанная дама в зеленой кашемировой шали… о, как бы я хотела такую шаль! Остальные участники этой затеи выглядят не так уж привлекательно, разве что студент с непроизносимой фамилией Зе-ме-рож — у него невероятно длинные загнутые ресницы. Когда он откидывает голову и смотрит сквозь них — вот это красиво, да… а так — ничего особенного.

Француз слишком толстый, к тому же ужасный скандалист, профессор вроде худой, но какой-то дряблый — у него пустые складки под подбородком, Вероника такие называет собачья старость. Доктор — тот вообще гей, как мне показалось, натуралы вроде не носят цветастых платков на шее, к тому же он похож на красногубый кактус, у Джеймисона такой в кабинете, в испанском керамическом горшке.

Вероника говорит, что я оцениваю мужчин, повинуясь первому впечатлению, и что это неправильно. Но ведь они меня тоже так оценивают.

Этот расхристанный Лева оглядывал меня с ног до головы своими медвежьими глазками и противно усмехался, а студент вообще смотрел с каким-то странным сочувствием — можно подумать, это у меня неприятности и подписка о невыезде из страны.

Когда инспектор Джеймисон вызвал меня и сказал, что я буду заниматься этим делом, я оторопела: на место происшествия я выезжала с Элом Аккройдом и была уверена, что дело подобной сложности поручат ему. Моя работа в мальтийской полиции только начинается, к тому же я единственная женщина в нашем отделе, в таком статусе на серьезные поручения надеяться не приходится.

Потом, спустя два дня после происшествия, многое разъяснилось: никто в отделе просто-напросто не желает этим заниматься. Несчастный случай — много писанины, груда противоречивых мнений экспертов, возня с бестолковыми свидетелями, а толку — чуть. Раскрывать-то нечего. Убийца не предвидится. Но я не жалуюсь. Это мое первое дело, к тому же серийный маньяк или ревнивый муж понравился бы мне гораздо меньше.

Не хочу здесь писать о том, что я увидела в Хал Сафлиени, но — для памяти — приложу копию собственного отчета, который инспектор Джеймисон назвал розовой археологической лирикой. А на мой взгляд — хороший отчет. Нормальный.

Там, между прочим, написано, что Эжен Лева слышал некий свист.

Занятно, что никто, кроме господина Лева, свиста не слышал.

На мой вопрос: кто и зачем, по его мнению, мог свистеть в Гипогеуме, он ответил: еще неизвестно, какие твари бродят в этой адовой темноте.



22 февраля


Сегодня вызывала француза и доктора, у них расхождения в показаниях, и мне хотелось кое-что уточнить. Месье Лева закатил истерику у меня в кабинете, заявив, что ему необходимо покинуть Мальту и он не намерен торчать тут до второго пришествия.

У него, как он утверждает, частная галерея в Бордо, где буквально на днях должна состояться презентация новой коллеции каких-то невероятных фотографий.

Хозяин шикарной галереи в должности надсмотрщика в археологической экспедиции? Это подозрительно. Это очень подозрительно.

Послала запрос в Бордо по поводу личности месье Лева.

Купила папки для бумаг — прозрачные, лазоревого цвета, и прозрачный лазоревый стакан для карандашей. Теперь у меня на столе полный порядок. Оформляю полицейский участок за свой счет.

Получила первую справку! От комитета по охране памятников. Разрешения на раскопки в это время и в этом месте доктор Расселл не получала и получить не могла. Такие вещи согласовываются заранее с привлечением спонсирующего работы университета и наших чиновников. А с ними, как известно, не забалуешь.

Комитет предлагает передать дело в суд отдельным производством, но я подожду, пока прояснятся детали. Все-таки у меня на руках смертельный случай, а все остальное — бюрократическая ерунда. Погибла молодая женщина — красивая, незамужняя, как и я, юрист, как и я. Наверняка — умница и прелесть.

Аккройд говорит, что у нее отец умирает в Лондоне, он связывался с британскими родственниками, дело швах — придется им хоронить двоих за одну зиму, врагу не пожелаешь.

Джеймисон говорит, что несчастный случай должен быть оформлен за четыре рабочих дня, включая справку о передаче тела в морг.

Вероника говорит, что это похоже на роман про убийство в пустыне, она не помнит чей. Там такая история: невинную женщину, гуляющую в песках, убили стрелой, прилетевшей неизвестно откуда, а потом выяснилось, что все подстроили муж с любовником, внезапно влюбившиеся друг в друга. Не нахожу никакого сходства, но Веронике виднее.

С этой их экспедицией вообще много несуразностей.

Прежнее разрешение на раскопки у них действительно до начала февраля, причем раньше они копали совсем в другом углу Гипогеума, а до этого — в пещерах Ар-Далам. Хотела бы я знать, что там можно выкопать, кроме скелетов карликовых слонов?

Мисс Расселл свернула лагерь, потом снова развернула, мистер Форж вообще не имеет к экспедиции никакого отношения — по его словам. По словам же мисс Расселл — имеет, да еще какое, остальные трое вообще городят какую-то чушь… Который день брожу в потемках.

Я привыкла доверять своей интуиции, она у меня как слишком чувствительная модель автомобильной сигнализации: чуть заденешь — и кричит на всю улицу.

Вот и сейчас кричит. Только не могу разобрать, что именно.

И еще — Вероника увидела у меня Эту Штуку и настаивает, чтобы я ее вернула.

С какой стати? Это самая красивая вещь в моей коллекции. Я уже изменила с ней индийскому ножному браслету с колокольчиками и черному литому пупсу с белыми хитрыми глазами, а это были любимые Штуки в шкатулке Петры Грофф. И потом — кому ее возвращать? Она никому не нужна. Засунут ее в пластиковый мешок с биркой. Надпишут номер и забудут навсегда.

К тому же я подняла ее на полу в проходе, а не на месте происшествия. Так что — отзынь, Вероника! — приобщать ее к уликам вовсе не обязательно.




То : Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-Haffher-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York,

Golden Tulip Rossini, Dragonara Road,

St Julians STJ 06, Malta


Februar, 18


Чанчал, ты молчишь, а вокруг меня сгущаются зимние тучи. Я все чаще думаю о том, что напрасно оставил тебя одного. Ужасные предчувствия терзают меня днем и ночью. Я вижу отвратительные сны — в одном из них я застал тебя с другим мужчиной в номере мальтийского отеля, который занимает доктор Расселл!

Причем ты был наполовину женщиной — я отчетливо видел бледное женское тело, просвечивающее сквозь твою горячую смуглоту, я даже разглядел — о нет! — округлую грудь, пробивающуюся сквозь твою… Можешь представить себе этакий ужас и помрачение?

Объяснить эти кошмары я могу только тем, что на фоне моей звериной — и поверь, не только телесной! — тоски по тебе мне приходится как никогда часто разговаривать с руководителем экспедиции и любоваться ее слабыми бутонами, едва подымающими свитер.

Но начну, пожалуй, с начала, ведь ты ничего еще не знаешь. Мне кажется, что прошло добрых две недели с тех пор, как я писал тебе.

Время растянулось, как шнурок от бильбоке, у меня страшно ломит виски, так всегда бывает, когда я не справляюсь с текущей информацией.

Итак, мы открыли эту комнату, Vorratskammer, ничего особенного там не оказалось, кроме нескольких жухлых сокровищ на радость любезной Фионе.

Впрочем, это я так думал, позднее выяснилось, что кое-что особенное профессор Форж (или кто-то еще успел вынести на свежий воздух до приезда полиции. Судя по их с Ф. просветленным лицам, это кое-что имеет немалый научный вес, подумал я тогда и оказался прав.

Глиняная чаша унций на двести. В ней мелкие темноватые слипшиеся предметы, которые нам показали только мельком, что до меня, то я не слишком и настаивал.

К тому же во время раскопок, точнее, в первые минуты пребывания внутри камеры случилось ужасное несчастье. Но я не стану писать об этом, чтобы тебя не расстраивать.


Завтра утром Оскар обещал объяснить все поподробнее, при этом он скорчил загадочную мину, достойную Эркюля Пуаро в его худшей, британской версии, той, что показывали по каналу MGM.

Но боюсь, что завтрашнее утро, а также несколько последующих он проведет в участке вместе с досточтимой Фионой. Кстати, несмотря на тот факт, что случившееся в кенотафе несчастье касается Оскара Тео более, чем кого-нибудь другого, он держится холодно и неприступно и совершенно не выглядит человеком, переживающим чудовищную потерю.

Не удивлюсь, если он давно мечтал избавиться от бледной Дианы в облаках[55]… Впрочем, ты не любишь Эдгара По, и мое сравнение тебе ничего не скажет.

Что до меня, то я наслаждаюсь вынужденным бездельем, единственное, что омрачает мои спокойные зимние дни, — это отсутствие в моем номере балкона, где я мог бы покурить свою трубку, глядя в вечернее небо.

Помнишь мою террасу на Markus Sittikus Strasse, где мы потягивали вино из тяжелых бокалов муранского стекла? Я уже забыл, каковы они на ощупь.

Чувствую себя сосланным в деревню царедворцем, которому снится его должность при дворе и долгие бархатные рукава, расшитые жемчугом и адамантами.

Если бы я имел герб, то написал бы на нем что-нибудь вроде Man verwundert mich, um zu genesen[56], впрочем, ты это вряд ли переведешь.


Прошу тебя, не тяни с ответом.

ЙЙ


MОPAC

без даты

uknu


разговоры за завтраком с магдой разрывают мне сердце

в доме ни крошки! говорит она, зато есть пища для пересудов, думаю я, спускаясь в кафе за пирогом с queso manchego, но все напрасно — ей нечего надеть, нечего надеть, платье лопнуло по шву, обнажив магдину сердцевину, набитую снежной ватой, перепуганные цепочки рассыпаны на кухонном столе, она склоняется

над ними, прикусив губу, я слышу острый, дождевой, нарастающий запах ссоры и говорю, говорю

ляпис-лазурью, говорю я, растертой в порошок и смешанной с воском, расписывали мавританские покои, ее вешали аккадским судьям на шею, чтобы те не врали, из нее была сделана борода быка, найденного в уре, в царской просторной могиле, да послушай же, магда!

магда носит лазуритовые бусы на крепкой своей валлонской шее с полосами от небрежного загара и считает их дешевкой, правда — чесночку не дает и притронуться, магда знает место своим вещам! не хуже грифона, стерегущего гиперборейское золото, не хуже гишзиды с двумя рогатыми змеями, мимо магды не проскочишь, о нет! у нее морозильные яблоки в глазах, она не верит в то, что вещи живут не прошлым, а позапрошлым своим бытием, она плохо спит, но не станет сушить и толочь с медом уши дракона или оборачивать вокруг запястья кожаный ремешок, вымоченный в пене загнанной лошади, нет — она выпьет горячего рому с медом, и засунет ладонь с выгнутым средним пальцем между своих высоких ног, и станет потирать не спеша, вызывая раба лампы, запальчивого раба, что служит ей добрых двенадцать лет, а все не дождется ни покоя, ни воли

львиноголовая лейденская дева, она не слушает меня, когда я говорю о шумерах, водя пальцем по ее деревянному частому гребню, она помнит, что купила его в лавке на иль-монте и в тот же день купила за пару фунтов пробковый потертый портсигар, а веретена там разве не было? спрашиваю я, и она хмурится, бесстыдная приблизительность моей памяти утомляет ее, другое дело — венсан, деловитый смуглощекий венсан, томящийся артуром в тюрьме из римских костей, не печалься, магда, — за ним придут, осталось немного, почитай манускрипт из йоло, магда, послушай, как звучит — оэт и аноэт! гоуэр! манавидан фаб ллир! но нет, не слушает, полный рот сырного пирога у нее и полные глаза слез



февраль, 23

thorn + wyn


давным-давно, когда я жил с братом на даче в каралишкес, мы ходили на маленький рынок у костела, туда приходили тетки с ягодами

я все ждал, что станут продавать куманику, мне про нее рассказывали гостившие у родителей улыбчивые карелы, и потом я нашел ее в энциклопедии — rubus nessensis, но в лукошках у теток лежала мятая малина, потом крыжовник, а ближе к осени — неспелая брусника, до конца сентября меня терзала оскомина, а куманики все не было, я вырвал страничку с рисунком, повесил над столом и так часто смотрел на нее, что, казалось, я знаю ее вкус

правда, много лет спустя он оказался совсем другим

твоя рунаторн, это третья по счету, сказала мне толстая девушка дайна в вильнюсской больнице, когда папа умер, я долго там жил, сейчас уже не помню сколько, она написала мне на ладони шариковой ручкой — thorn, руки нее были распухшие, с ямочками, как будто кто-то долго тыкал карандашом, а улыбка слабая, будто она боялась раздвинуть губы как следует

теперь-то я знаю, отчего бывает такая улыбка — оттого, что сестра смотрела ей в рот и не давала спрятать за щеку синие и белые капсулы

твоя руна обозначает молот тора, у тебя внутри есть шип, и ты живешь как хочешь, дуб и куманика — вот твои защитники! сказала она, тор — это шип смерти, которым бог один усыпил валькирию брюнхильд, но это и шип жизни, притупляющий оружие противника, видишь ли, тебя хорошо берегут! она засмеялась, не раздвигая губ

а твоя руна? спросил я из вежливости, потому что не поверил, я жил тогда совсем не так, как хотел, а моя рунавин, дайна быстро написала зеленое wyn на своей ладони, она похожа на флюгер и обозначает радость, и золотую середину, и согласие — я посмотрел на девушку с ужасом: если вот так выглядит согласие, то я не согласен

ее потом перевели куда-то, но я уже знал, почему мне всегда так хотелось этой лиловой небывалой малины, этой ассирийской горечи — rubus nessensis

куда там иову с его волчецом и куколем, пусть вместо пшеницы вырастает куманика и вместо ячменя куманика



февраль, 24


вот еще такая штука есть — если близко к человеку встаешь, ну то есть совсем близко, так что слышно, как у него там внутри хрипловатый маятник мается, задевая сизые розовые стенки, когда вот так близко встаешь, то на секунду начинаешь любить его ужасно сильно, просто становишься им и любишь его как себя

со мной такое случалось пару раз, а сегодня случилось в третий: я полюбил эту самую фиону, столкнувшись с ней в полдень в дверях в зеленной лавке на чейнмаркет

хожу туда за сельдереем и сливовым домашним джемом

раньше я ее видел с археологами в кафе, неужели она археолог? такая рыжая! торопливая! и вечно кутается в огромные платки с бахромой — этот был цвета разбавленной охры — как будто на сквозняке, и вот с нею я застрял в створчатых узких дверцах, на счет раз, два, три, и услышал ее сердце, и почуял дыхание

вам холодно? спросил я и сам испугался

глаза у нее вблизи оказались крыжовенного цвета, а нос слишком тонкий, с розовым простуженным кончиком

этот кончик меня и добил я не хочу быть с фионой, я хочу быть фионой как хотел быть лукасом, или даже сильнее ведь я не слышал, как стучит его маятник, и он ни разу не усмехнулся мне вот так, одной только расщепленной морщинкой у рта


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

24 февраля


Кошмар какой-то. Ночью меня подняли с постели звонком из дежурного отдела в Мджарре. Пришлось заводить машину, ехать в порт, а оттуда полчаса добираться паромом. Вертолета мне пока не полагается. Вертолеты у нас для туристов и инспектора Джеймисона.

Эжена Лева обнаружили на территории портовых доков, в яме со строительным мусором.

Что он делал на острове Гозо, этот чертов француз? Ездил ночью купаться в Голубую лагуну? Искал приключений в портовом баре с местными девчонками? Но ведь Мджарра такое тихое место, к полуночи там все замирает, и лагуна, и девчонки.

Уже ясно, что он разбился о громадные катушки с промышленным кабелем.

Хорошенький у них там мусор. Множественные ушибы и переломы, повреждения, несовместимые с жизнью… Куда же он так быстро бежал, что влетел в эту яму, как загнанный лис в ловушку?

Очень подозрительно.

Еще один несчастный случай! — весело сказал мне Аккройд, когда я вернулась в отдел в девять часов утра, не успев даже толком причесаться и умыться.

Ужас в том, что теперь надо начинать все сначала. А ведь дело Надьи Блейк можно было закрывать через неделю. Я уже представляла себе, как вызову этих археологов, посажу у себя в кабинете на разномастные стулья, минут десять помучаю их задумчивым молчанием, а потом сообщу, что они свободны.

А теперь — все сначала! А ведь он уехать хотел, этот Эжен малахольный. Приходил меня уговаривать. Выходит, я сама к этому руку приложила?



27 февраля


Совсем нет времени писать дневник. Вероника говорит, что я даже похудела за эти дни… что ж, это хорошо, правда, пока не слишком заметно. Еще она говорит, что я стала нервной и неприятно сосредоточенной. Еще бы — у меня сроду не было столько работы, хорошо ей пустой библиотеке бумажки перелистывать.

Три дня занималась своими археологами, написала отчет инспектору Джеймисону — на шесть страниц! Главное, что не дает мне покоя, — это каким образом они попали в эту комнату? Или, как выражается многоуважаемая доктор Расселл, — в камеру.

Символично, хмм.

Сдается мне, когда я закончу с этим делом, кое-кто и впрямь отправится в камеру.

Профессор Форж заявил, что нашел описание хранилища в старинной рукописи.

А рукопись — в библиотеке. Причем не всю, а только несколько обрывков.

Просто кино какое-то, про розу, с Кристианом Слейтером.

Без описания, говорит профессор, они бы это место не простучали. А так — за неделю нашли и выдолбили проход, не поднимая особого шума.

Допустим.

А что они там искали? И какая такая рукопись? Почему этим занялась начальница американской экспедиции, у которой была совершенно другая задача, к тому же кончились все сроки возможных работ?

Узнать, что об этом думают в ее университете.

Напишу им завтра.

Почему профессор взял с собой эту Надью, не имеющую никакого отношения к археологии?

Зачем она вообще поехала на Мальту? Судя по показаниям Оскара Форжа, у нее в Лондоне остался больной отец, который почти год не встает с постели.

Написала отцу в клинику, наверное — зря.

Почему профессор попросил о помощи именно Фиону Расселл, ведь они раньше не виделись и даже не переписывались? Если оба не врут, разумеется.

Почему они не наняли рабочих снова, чтобы управиться за пару дней?

Откуда у профессора эта рукопись, и имел ли он право использовать найденную там информацию в личных целях? Знают ли о раскопках в архиве?… или кто там его работодатели?


Узнать, кто дал ему эту работу, и сделать запрос.

Купить шампунь с красноватым оттенком и капли для глаз.



28 февраля

Я похудела на два фунта.

Фиона Расселл приходила ко мне жаловаться на жизнь. Ей нужно срочно ехать в Мадрид, к мужу, который там что-то реставрирует, потом — новый проект, где-то в Южной Америке, а разрешения на выезд не дают.

Отпущу ее, пожалуй. Под свою ответственность. Но не сразу, а недельки через две.

Флориана — просто золотое дно. Купила там в галантерейной лавке кожаный шнурок.

Точно такой, какой нужен для моей любимой Штуки, теперь можно носить ее на шее!

Да, пришел ответ из Бордо. То есть он еще раньше пришел, но нелепый какой-то, пара небрежных строчек.

А я послала еще один запрос, приложив копию рапорта о происшествии, в местную полицию, пусть поработают. Французы не смогли отыскать его жену, поехали на квартиру Лева, открыли дверь — а там сто лет никого не было, все покрылось пылью. Забрали почту У консьержа, проверили — в основном счета и всякие мелочи. Нашли, правда, одно письмо — из Сент-Морица, от некоего Франсуа Витгельштейна, даже не письмо, а большой заказной пакет с такими пузырьками внутри, Для вложения. А самого вложения не нашли. Это очень подозрительно.

Написала им, что надо искать жену, вполне вероятно, что жена проведала его на Мальте, если у них раньше были неурядицы. Пусть опрашивают друзей и соседей.

Написала этому парню в Сент-Мориц, адрес взяла у французов. Посмотрим, что выйдет.

Вероника смеется: французы ни за что не станут делать чужую работу! Времена комиссаров Мегрэ давно прошли! И коварных жен со стилетами и ядами — тоже.

Остались одни бестолковые Люка и адвокаты по разводным делам.

Может, она и права. Но я-то не Люка.

Меня зовут Петра Грофф, read my lips: Пе-тра Гро-офф.


Часть вторая

СТЕКЛЯННЫЙ АНГЕЛ.

УПРАЗДНЕНИЕ СЛУЧАЯ

<p>Часть вторая</p> <p>СТЕКЛЯННЫЙ АНГЕЛ.</p> <p>УПРАЗДНЕНИЕ СЛУЧАЯ</p>

To : Liliane Edna Levah,

5, cours de la Somme, 33800 Bordeaux

From : Eugene Levah, Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta


22, Fйvrier


Лилиан! Я дозвонился в Вербье! Франсуа проверил снимки! Это может быть Эль Лисицкий! Лилиан, я могу стать богачом, черт побери!

Он пишет, что галерея не берет на себя ответственность и чтобы я отвез серию к серьезному эксперту. Отвез, а не отослал, Лилиан! Значит, он уверен, что это ценность, которую могут украсть!

Когда я думаю, что двести или нет — триста тысяч евро! валяются у меня под дверью в обыкновенном почтовом конверте, мне хочется выть и кусаться.

Надеюсь, мсье Пошерон, наш консьерж, догадался прибрать мою почту, тем более что Франсуа наверняка послал заказным.

Чертова Фиона не отдает мне денег, карточки мои закрыты, в кармане полтинник мальтийскими лирами.

— Откуда такая спешка? — говорит она мне, аккуратно подбирая свой ирландский ротик. — Вы подписали контракт, мсье Лева, к тому же вы не имеете права покидать остров, пока полиция не выдаст нам разрешение.

Я звонил комиссару, он дал мне телефон следователя и велел отпрашиваться у нее. Петра Грофф. Если это та необъятная девица, похожая на резиновую перчатку, набитую тяжелым песком, что приезжала на раскопки, то, боюсь, мне ничего не светит: у нее вид безнадежно снулой девственницы.

Однако я не намерен разыгрывать клоуна в этом провинциальном театре абсурда.

Я не убивал англичанку и считаю себя свободным от всех обещаний, данных полиции, а также мадам Расселл и всем остальным участникам мальтийского перформанса.

Сегодня вечером я намерен кое-что предпринять и раздобыть деньги на билет.

Смешно, в самом деле, прозябать в обшарпанном Тюльпане, когда дома, под дверью, лежит путеводитель по Бразилии и Аргентине, сумасшедшее платье для тебя и билеты на самый невероятный круиз из всех океанских круизов.

Корвин никогда не покажет тебе Аргентину, подумай об этом, Лилиан.

Не стану писать подробно, чтобы не волновать тебя, моя дорогая, хотя проклятые подробности так и норовят сорваться с моего языка. К тому же это странное и невнятное дело, на манер детективов Дафны Дюморье, тебе не слишком-то понравится.

Но я должен, должен почувствовать себя всемогущим раджой! Пока что я чувствую себя безоружным сахибом, которого преследуют местные духи.

Теперь же отправляюсь к надежному антиквару на остров Гозо, его адрес мне дал знакомый бармен в отеле.

Если все выгорит, вечером я получу деньги и завтра буду в Париже. А послезавтра — в нашей квартире. Где ты будешь ждать меня с сырным тортом из кондитерской мсье Жервэ, n ' est — ce pas ?

И где, возможно, находится нечто не менее аппетитное — в манильской бумаге, в конверте с пузырьками! — нечто, способное изменить твои планы на ближайшее время. Верно, дорогая?

Твой Эжен Счастливчик


MОPAC

без даты

partida de ajedrez


откуда мне знать? я знаю об этом не больше, чем смуглые маленькие люди, скучающие на берегу, знают о британском паруснике на горизонте, что это — белая рыба? полоса дождя? как можно назвать то, чего нет на твоем языке? что толку в горячем шепоте ламы — иди туда, о благороднорожденный, сделай это, если умерший не отличит малайму от дупемы, хоть ты его кусай

он вешает пальто на лучезарный крючок милости и ступает босиком на опасные пути, откуда ему знать? вот и я держу свое предчувствие на весу, над шумной пустотой неизвестного слова, будто латунную ладью над ониксовой доской, опустишь руку, коснешься черного на белом — и вскинется хмурый соперник, заглянет мне в лицо в недоумении: вот так вот, да? откуда мне знать, дружище, черный конь переходит вброд, ладья черпает тяжелую воду, место проигрыша записано на тамшине, а место выигрыша на доске для порки, выплюни обол, смеется ладейщик, выплюни же этот чертов обол



февраль, 26

ненависть


вот цезарь писал луцию туррину, что давно не испытывал чьей-либо бескорыстной н. к себе и — что день за днем жадно вглядывается во врагов, надеясь отыскать того, кто н. его за то, что он есть, а не за его обстоятельства

вот бодрийяр пишет, что н. — это способ создания искусственных невзгод, а мне кажется, что н. — это способ утешиться, оттого что в ней есть горячая привычность и уютный резон в отличие par exemple от любви

для хорошей, качественной н. нужно время, такая н., наверное, созревает, как инжир, выворачиваясь нутряными зернышками

хорошая н. всегда с тобою, от нее мерзнет переносица и закладывает уши

чистая холодная н. хранит мир от распада и хаоса не хуже элевсинских мистерий или фреона в холодильнике



февраль, 27


Liebestod


вчера встретил чесночка на кухне за поздним завтраком, дезабилье

зачем ты дома носишь это жесткое кружево, говорю, преломляя с ней вчерашний хлеб, запивая выдохшимся вином, алый черствый нейлон, ты в нем похожа на озябшего скарабея, неужели и спишь так? ужасно неудобно, детка, а на работу ходишь в гепардовом шелке, вечно голодная венера в мехах, разве не лучше наоборот? оказалось, я полный придурок и connard, не понимаю простых вещей

когда чесночок была еще не чесночок, а просто патрисия из города славного гента, русоволосая толстушка пэт, она влюбилась в немецкого студента, и студент, немного выпив с друзьями на soiree, пришел к ней ночевать, как только выдался свободный от родителей выходной

патрисия дала себе страшное патрисино слово не поддаваться на студентовы уговоры, налила ему зеленого чаю, voila le the ! отрезала черничного пирога, пока я это делала, морас, меня всю трясло! я готова была ходить по стенам, как австралийский геккон! уложила спать в свежей атласной постели, представляешь, мо, я еще утром сменила все белье и даже занавески! сама же направилась в мамину спальню и в ящике комода выбрала самый упрямый, самый красный, самый парадный корсет, на двенадцати крючках, морас! с глупыми висячими резинками для чулок! и легла со студентом в длинной юбке и лыжном свитере, как будто замерзла, я и вправду стучала зубами, морас!

студент немного удивился, потом запустил под свитер обе руки и удивился еще больше: патрисины невзрачные яблочки едва угадывались под диоровскими крепкими ребрами, китовый ус — нешуточная штука, хитрые крючки впивались в спину, расстегнуть их у бурша не хватило убывающих сил, и вот, повозившись немного, он утомился и закрыл прекрасные свои зигфридовы глаза, и вот он заснул и проспал до утра, посапывая прекрасным своим тангейзеровым носом, покуда дурочка пэт разглядывала тени на потолке, бессонная брунгильда в бутафорской броне, мокнущая от страсти, ледяная от страха, если бы он потрогал меня там, я разорвала бы его на кусочки, на лоскуты!

потом он пару раз позвонил ей, потом еще полгода пэт думала о нем по утрам, а теперь, морас, я сплю жестком кружеве, когда сплю одна, ну ты понимаешь, как будто бы тогдаэто сейчас, а сейчас никакого и нету совсем


чертова русалочка чесночок

пора менять работу, toushel я готов удочерить обеих


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

1 марта


Вероника говорит, что я сильно изменилась, мол, со мной стало невозможно договориться.

Она подумывает о том, чтобы сменить соседку, видите ли.

Еще она говорит, что на меня действует амулет, который я ношу на шее, и что на моем месте она бы задумалась о том, какие силы в нем скрываются.

Но я ее не слушаю: Вероника помешалась на бразильской магии, ходит в какую-то группу, не то умбанда, не то макумба. Говорит, что они советуются с духами умерших и все такое прочее. И что моя подвеска может оказаться фетишем — точкой контакта между живыми и мертвыми. Оттого меня, дескать, так трясет и подбрасывает.

А мне кажется, я стала гораздо спокойнее. И снотворного теперь не пью. Правда, пью больше шенди. Поискала в интернете сведения о своей штуке, нашла целую уйму и все вразнобой.

В алхимии она означает мужской принцип, если красного цвета, и трансмутирующий эликсир, если зеленого. Фиг тут цвет разберешь, для этого надо отдавать реставратору, а мне противно даже подумать, что кто-то будет к ней прикасаться.

У буддистов вообще черт ногу сломит. Если это он, то имеется в виду храбрость, продвижение вперед и защита закона. Если это она, то атрибут Тары, богини милосердия. Ну, это не про меня.

Если это малыш, то он изображает Боддхисатву. Судя по выражению морды, не малыш никакой.

В митраизме — знать бы еще, что это такое, — означает судьбу, пожирающую все. Это нам не подходит. Вместе с оленем означает момент смерти. Нет уж, спасибо. Без оленей обойдемся. У халдеев так выглядел бог войны и смерти. Господи, это еще кто такие?

У христиан — наконец-то! — часовой, спящий с открытыми глазами, бдительность и одиночество. Как хорошо, что я католичка, это мне подходит, подходит, подходит. И никакой макумбы.



2 марта


Получила ответ из Лондона.

Мне написала заведующая отделением клиники, где лежал мистер Блейк, именно лежал — потому что он там больше не лежит. Его выписали неделю тому назад, и эта доктор Мейсуорт пишет, что надежды на подобный исход ни у кого из врачей не было и в помине.

Старик начал выздоравливать прямо на глазах, даже известие о смерти дочери не смогло его подкосить, хотя они долго скрывали от него правду, боялись, что это станет последней каплей и все такое. Мейсуорт приложила копию выписки из истории болезни, в которой я все равно ничего не поняла. Выглядит довольно безнадежно, что-то связанное с нарушением кровообращения и спинным мозгом. Еще она приложила копию счета за лечение.

Мама дорогая. Если я заболею, поеду лечиться к шаманам на черный континент.

Смотрю на эти бумаги и не могу вспомнить, зачем я посылала этот запрос.

Что мне дает эта информация? Теперь, когда я знаю, что Надья Блейк погибла из-за трагической неосторожности, экспертиза подтвердила показания свидетелей, тело отправили в Англию, дело закрыто. Да ничего не дает.

Но как же меня раздражает это британское спокойствие профессора Форжа…

Хотя чужая душа — потемки, вполне возможно, что он был к покойнице равнодушен и вовсе не собирался на ней жениться — вопреки тому, что он утверждает.

По поводу гибели француза он дал самые странные показания, которые мне приходилось слышать: на первом допросе он заявил, что мсье Лева — вор и мошенник, но отказался представить какие-либо пояснения.

На втором допросе — это он так называет, на самом деле это была дружеская беседа, я его даже бутылкой кинни угостила за свой счет — профессор показал, что Эжен Лева пал жертвой душевной болезни, что — по отзывам знавших его людей — припадки параноидальной мнительности повторялись у него довольно часто. Ему, дескать, мерещился преследователь, идущий за ним по улице и дышащий ему в затылок.

Вызову его в третий раз. Может быть, он скажет, что Лева вовсе не Лева, а Марсель Андре Анри Феликс Петье.


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Мальта, двадцать шестое февраля


Главное в алхимии вовсе не золото и не lapis, а то, что она нарушает порядок, расшатывает основы. Она и есть болезнь, болезненная страсть к свободе.

Я болен этим, хотя и сижу всю жизнь в своем архиве, над рассыпающимися затхлыми рукописями, пытаясь воспроизвести в себе самом средневековый образ мыслей. Это, по крайней мере, успокаивает. Когда читаешь Бернара Тревизанского, то и думать начинаешь, как Бернар Тревизанский, — обстоятельно, размеренно. Бернар Тревизанский входит в твою кровь.

Мы уже давно разучились думать сами. Мы думаем так, как думает кто-то, заимствуя образ и ход мыслей, потому что так проще, потому что это не требует особых усилий, потому что для своей собственной самостоятельной мысли в этом мире уже не осталось места.

Сидя в своем архиве и сочиняя мальтийские сюжеты, я чувствовал себя ребенком на вершине черной ледяной горки, глядящим вниз, сжимающим в руках пластмассовую тарелку для катания.

А теперь я уже поехал. Сбивая все на своем пути.



Мальта, двадцать восьмое февраля


Отчего мне всегда не хватает одного февральского дня?

Надья говорила, что високосность — это свойство лишнего года. В нем, говорила она, все равно не случится ничего хорошего.

Високосен ли две тысячи пятый? Завтра узнаю. А она не узнает, вот так-то.


Итак, со стихиями мне все более или менее ясно. А вот что мне непонятно, так это реакция святых отцов на Иоаннов пассаж с таинственным подарком.

Ну хорошо, предположим, прибывают из Батавии какие-то штучки с мудреной инструкцией по пользованию, и что же? Мало ли кто чего понаписал? Нет, здесь что-то не так, что-то не строит, как иногда выражалась Надья, перечитывая отчеты экспертов перед выступлением в суде.

Чего-то Иоанн недоговаривает. Святые отцы, к какому бы ордену они ни принадлежали, не могли быть такими простаками. Какой вывод отсюда напрашивается? А такой, что коллекция эта прибыла к папскому престолу вовсе не из Батавии, dammit.

И судя по всему, ранее этими вещами владел кто-то, в чьих словах невозможно было усомниться. А вовсе не облезлый миссионер из Джакарты.

В XV—XVII веках многие коронованные особы занимались алхимией. Достаточно вспомнить Карла VII Валуа или Августа Саксонского с супругой. Скандал с Каэтаном, графом Руджиеро, который, как выяснилось, не только не граф, но и — какая досада — золота делать не умеет, вот вам и конец семнадцатого века, будьте любезны.

Какие-то вещи должны были оставаться и после таких адептов Великого Делания, как Альберт Великий и Роджер Бэкон. Куда подевались все их тигли и атаноры? Таким реликвиям самое место в папской кунсткамере, в депозитории. И предметы, о которых пишет Иоанн, наверняка принадлежали какому-то достаточно авторитетному человеку того времени. Он, судя по всему, и составил описание.

А для отвода глаз, для дурачков была припасена версия с иноземной Батавией. Так это больше напоминает правду, а иначе чего бы стали суетиться святые отцы и высылать Иоанна на Мальту?

Кроме того, не исключено, что Иоанн отправился на остров вовсе не для того, чтобы охранять тайну первоматерии, а для того, чтобы скрыть следы разграбления какого-нибудь знатного европейского дома. Эта версия порадовала бы мою девочку. Мою бедную девочку.

А что, хороший поворот для какого-нибудь модного сериала ВВС, сказала бы она.

Золотой Оскар за правдоподобие и пальмовая ветвь за саспенс.


МОРАС

март, 1

insperata floruit[57]


фиона выпила со мной чаю, это случайно вышло вчера я забыл в кафе свитер, повесил на спинку кресла и забыл, а вечером вернулся за ним, без особой надежды, но он оказался у бармена, черный бармен сказал: я знаю, что это ваш, вас трудно не запомнить! вот это новость


археологи ужинали втроем, они все время здесь, сказал я бармену, чтобы поддержать разговор, о да! мы подаем абрикосовую домашнюю водку, эта рыжая ее любит, и еще улиток в прованском масле! я надел свитер и подошел к фионе, привет, сказал я, привет, сказала она, привет, сказал один из спутников, у него жестковатая улыбка — углы рта будто упираются во что-то невидимое, а третий — оскар тео форж — просто поднял на меня глаза

хорошая водка? спросил я, кивнув на их ополовиненный графинчик с жидкостью ржавого цвета, стоит попробовать? абрикос у китайцев означает робость, вы не боитесь немного оробеть?

абрикос — это цветок андрогинов, сказала фиона, сдвигая корзинку с бисквитами на угол стола, нам это не страшно, а вам уже не повредит, садитесь же! попробуйте, она подняла палец, мой черный друг возник у нее за спиной с яйцевидной стопочкой, мы тут гадали — девушка вы или парень, сказала фиона, такие волосы! о! ну теперь-то ясно, что парень, она плеснула ржавчины в стеклянную стопку, стоять стало неловко, и я сел, там было свободное кресло, а где ваш четвертый? спросил я, а зачем вы подстриглись? спросила она в то же самое время, и мы засмеялись

что за саламандра уничтожила твои брови[58]? вспомнил я минут через пять, и какому богу обещал ты свои волосы? по умничать было поздно, они уже говорили о шумерах, ясное дело, о чем же еще, о доме энгурры и силах ме, потом о Таиланде — в прошлом году фиона копала в ангкоре, она так и сказала: я копала, я сразу посмотрел на ее руки, такие белые, и тот, второй, усмехнулся своими подсушенными губами, он оказался доктором, хотя похож на сонного домби, а я тогда буду барнеби радж!

или нет — я лучше буду вордсвортовский мальчик-идиот, потому что задавал идиотские вопросы, например — копают ли они на острове гозо, в джгантии, где все эти колеи и кромлехи, их светлость оскар тео форж так по-герцогски скривил рот, что я хотел уже встать и уйти, но нет — фиона заказала чай, и я остался, чай с мадленками, слишком большой соблазн для мораса, теряющего время, их макают в чай, чтобы не хрустели, от четырех чашек я раскисаю, как молокосос![59] для этого не надобно быть прустом, можно быть просто байроном

характером он был немного дик?[60] подмигнула мне фиона, о боги мои! эта женщина, наверное, спит с зачитанным насмерть дон жуаном под подушкой, хотя нет, какая там подушка — у нее, должно быть, небрежно свернутая плащ-палатка под головой, эта женщина — рыжий начитанный бес, о боги мои, рыжая бесс[61] с полным ртом бисквитов

они копают некрополь с непроизносимым именем, а четвертый парень, густав, простудился и скучает в номере, он, кажется, югослав, как мой сосед мило, правда, теперь и страны-то такой нет, но мило уехал, когда страна была, а значит, он югослав, и все тут, хух, хух



без даты


моя память — как индейское покрывало, я такое видел в барселоне, у соседа-перуанца, красное с золотом, огромное, на полстены, оно было сшито из восьми рассыпавшихся от ветхости семейных покрывал и в три слоя простегано толстой ниткой, чтобы не разлезлось, сколько телесной жидкости пролилось на этот хлопок за сотню лет, подумал я тогда, придет же охота тащить тряпичного монстра, пропитанного слезами и спермой, через море-океан да еще держать такое перед глазами — я бы не стал, уж лучше олеографию с везувием или, на худой конец, бамбуковый черно-желтый веер


и с памятью так — я уже различаю узор, щупаю ткань, сейчас бы поднести к лицу, вглядеться, но тут я отворачиваюсь, весь в мурашках от ужаса, и разжимаю руки, и роняю

нет, моя память — гамадриада, увидишь — и ослепнешь, а увидишь голой, так еще и умрешь — и сама ведь умрет со мною вместе, дурочка, вся в зарубках от никчемных попыток

не стану подносить к лицу, не стану вглядываться, не хочу знать, что было на вашем самом деле, нет никакого самого дела, и плюньте на меня



To: Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-Haffher-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York,

Golden Tulip Rossini, Dragonara Road,

St Julians STJ 06, Malta

Februar, 26


Чанчал, душа моя! События приобретают все более зловещую окраску, я подумываю о том, что стоит уехать отсюда и побыть подольше у матери в Халляйн. Если бы не проклятая бумага о невыезде за границы государства, которую я подписал у следователя, скорее всего, я бы так и поступил в ближайшие дни.

Три дня назад погиб француз — помнишь, тот, с забавной манией преследования? — и самым нелепейшим образом, должен заметить.

Его тело нашли в порту, на территории стройки, он свалился в яму с катушками металлического кабеля или чего-то в этом роде. Говорят, что он бежал и споткнулся, но куда, скажи на милость, можно бежать по замусоренной портовой территории в полной темноте?

Эжен Лева — так звали нашего француза, все звали его просто СаВа, и только теперь я узнал его настоящее имя. Его гибель вносит в происходящее здесь мелодраматическое действо ноту скорбной серьезности.

Даже то обстоятельство, что бедняга Эжен украл глиняный сосуд, принадлежащий экспедиции — или лично Оскару Тео Форжу, я уже запутался, — и пытался, по всей видимости, его продать, не снижает для меня трагического градуса этой истории.

Мне неизвестны подробности, но думаю, что меня вызовут к следователю вслед за профессором и Фионой, которые в последнее время проводят в полиции больше времени, чем где-либо еще.

С другой стороны, замять это сомнительное дело — единственный выход для доктора Расселл, ведь она явно превысила свои полномочия, продолжая раскопки после роспуска лагеря и прекращения работ. К тому же я не уверен, что у нее было разрешение на работу в этом районе Гипогеума. Скорее всего, она воспользовалась тем обстоятельством, что наши археологи всем изрядно примелькались и никто не стал задавать ей вопросов.

Фиона — до крайности занятная дамочка. По приезде я расскажу тебе несколько пикантных моментов… не то чтобы меня занимали ее похождения, просто забавно наблюдать, как одна рыжая невзрачная худышка морочит голову трем красавцам гетеросексуалам, ни один их которых не получил бы у меня отказа.

Надеюсь, этим пассажем я заставил тебя хоть немного ревновать?

Пятнадцатого февраля нас с Лева допрашивали вместе по поводу гибели англичанки, он размахивал руками и страшно возмущался, говорил, что ему не разрешают покинуть Мальту.

Ах да, ты же ничего не знаешь об англичанке, дорогой Чанчал.

Я не хотел тебя расстраивать, но теперь уже все равно, einerlei.

В тот день, когда мы открыли средневековый Vorratskammer, погибла Надья Блейк, жена Форжа, а может быть, и не жена вовсе, по крайней мере, он изрядно разнервничался, хотя держался молодцом.

Ее убило стрелой, вылетевшей из охранного устройства, напоминающего арбалет. Еще одна нелепая смерть. Досадно, что, когда мои услуги понадобились на самом деле, я ничего не мог сделать: стрела вошла в горло и вышла под черепом, пронзив продолговатый мозг.

Это повергло меня в изумление по двум причинам. Первая: как могла эта тетива — или что бы там ни было вместо тетивы — сохраняться в натянутом состоянии столько лет? Вторая: разве мисс Блейк — посторонней — полагалось находиться в это время в этом месте?

Разумеется, мы с Эженом Лева далеко не профессионалы. Но у нас хотя бы имеется — у француза, впрочем, имелось — хоть какое-то понятие о том, что можно и чего нельзя делать в свежераскопанной могиле.

Правда, доктор Расселл утверждает, что могилой это место перестало быть давным-давно и служило кладовкой монастырю, но я скажу тебе без лишнего пафоса: могила — она могила и есть. Там было до странности чисто и подозрительно сухо, как будто эту комнату время от времени навещала уборщица из отеля Голден Тюлип.

Кстати об отеле — я, пожалуй, перееду теперь в номер, который занимал француз.

Я все время завидовал его камину — настоящие изразцы! — и балкону в сад, там можно работать и читать, глядя на редких прохожих и вдыхая сладостную горечь крупных белых цветов, которыми засажена гостиничная аллея.

Мне кажется, француза бы это не огорчило. В сущности, он был добрый малый.

Отвечай же мне поскорее, дитя мое Чанчал.

Отправляю тебе пакетик засахаренного арахиса, пусть хоть он коснется твоего прекрасного рта.

ЙЙ


МОРАС

без даты


ха! археологи! сказала мне чесночок, услыхав в шестнадцатый раз про фиону

они живут в золотом тюльпане — сроду не слышала хуже названия для занюханной гостиницы — это куда мы ходили к арабу, помнишь? еще бы я не помнил, он мне даже приснился пару раз, этот марокканец, магрибинец? с этим своим смуглым ежиным животом, которого я не видел, но будто на ощупь знаю, вот там, в арабском прогорклом maison de tolerance, чесночок и видела фиону из окна, стоя там в весьма неудобной, как она весело пояснила, позиции

девочки мои, они знают больше, чем способны понять

таковы их свойства, текучие, как свойства лавы, страшноватые, как свойства женской крови, раскачивающей мир лиловыми приливами и отливами, и убыванья ужас неизменный и неизменный ужас полноты, да, таковы мои девочки

иногда, подобно умнику рабби пражскому йегуде, они создают своих големов из кучи дерьма с помощью нескольких тайных слов, шпилек и горстки каннабиса, правда, со словом эмет это домашнее колдовство не работает, да и со словом мет не работает, но слепленное существо болтает, хихикает, оглядывается на прохожих и может даже пригодиться, вот как мне сегодня


магдочесночковый голем разузнал про археологов все, что я хотел бы знать, но боялся спросить

профессор форж, petite connard, тот самый, что не любит педиков в научных экспедициях, ездит на взятом в аренду оливковом мазератти и живет на одном этаже с нашим арабом-неврастеником, врачом-австрийцем, которого за пристрастие к шейным платкам в отеле прозвали шелковым доктором, и малахольным студентом, один парень из их группы убился каким-то дурацким образом, а жена профессора надья погибла чуть ли не в первый день пребывания на мальте, но это сказала луноликая китаянка, femme de menage, а кто же поверит femme de menage? жена профессора могла с таким же успехом уехать домой, заколоться кинжалом или сбежать с дирижером гостиничного оркестра, горничные пишут сценарии каждый день, я сам практически горничная


к тому же слово форж в том языке, что я еще помню кое-как, означает ковку, работу с металлом и все такое, представляю старика в постели с той остролицей девицей из кафе мальтийский сокол, хотя нет, не представляю, это у меня магдочесночковый синдром


typiquement anglaise с зеленовато-серыми глазами, плавающими, будто горький огурчик вpim ' s number one, это и была жена? надья? откуда камышовое русское имя? она похожа на подсохший стебель алоэ, нет, на эстрелицию, анемичный форж похож, разумеется, на анемон, о гербарный дуэт, пелеас и мелизанда! пересушенный, шуршащий, крошащийся дебюсси



без даты


у испанцев есть слово наручники, которое переводится, как женщина, — esposa, только во множественном числе, то есть много женщин — это кандалы?

я сказал магде, что работаю последнюю неделю, увешанная железом куртка венсана давит мне на плечи, ухожу от вас, сказал я, магда расплакалась и убежала на кухню курить свою вечернюю заначку, хотя дело было утром, esposa она и есть esposa


барнард обещал пристроить меня кельнером в кафе сен-микеле, на время

тебе выдадут белую униформу, сказал он, заплетешь косичку, как сын озириса, и засияешь, как царский пятак, то есть он сказал — как новенький дайм, но пятак ведь сияет значительнее

откуда барнард знает, как выглядел сын озириса? когда-то у меня уже была униформа, синяя куртка и синие штаны на слабой резинке, это я был стюардом, а еще раньше у меня была униформа из байки, это такая цветастая, слишком теплая штука, тогда я был просто придурком, да и сейчас придурок, ке фер?

мы с моими девчонками как три седовласые грайи — как их там? энио, дино и пемфредо — у них был один зуб на троих и один глаз, так и летали над гесперидами, хватаясь друг за дружку

кого они теперь найдут, думаю я, и умеет ли он так заваривать чай и заговаривать зубы

но — ке чертов фер? не могу же я ляпнуть фионе, что работаю паршивым сутенером, севильской куницей, безотказным красавчиком мо, морасом на побегушках

фиона, она как тот мандарин, что боялся сквозняков и дрожал от холода в жарко натопленной приемной зале императора, оттого что высокие двери были сплошь из горного хрусталя и ему казалось, что все распахнуто настежь, брр, сам продрог, пока об этом думал

фиона

такие девушки приручают грифов и залетают от гранатовых зернышек


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

4 марта


Аккройд стал приносить мне булочки! То есть он и раньше заходил перед ланчем, спросить, не принести ли мне чего.

Но редко, раза два-три. Или один?

Теперь он ничего не спрашивает, а молча приносит мне горячие булочки в пакете. И даже не боится запачкать свой клетчатый пиджак маслом и сахарной пудрой.

Ладно. Джеймисон тем временем проникся ко мне отвращением.

Вчера вызвал к себе и при всех швырнул мне досье Блейк/Лева через стол, а стол у него длинный и скользкий — полированная вишня! — тяжелая папка доехала прямо мне в руки. Мой замечательный отчет! Весь исчерканный красным карандашом!

Полюбуйтесь, говорит, на эту креативную барышню.

По ее милости весь отдел завален почтой, где содержатся совершенно бессмысленные сведения по высосанным из пальца запросам скучающей девственницы.

Вот еще, девственницы. С чего это он взял?

— У тебя два дела в производстве, — заявил Джеймисон, — и оба — совершенно прозрачные! Два несчастных случая, за которыми ничего нет, кроме тупости и невезения пострадавших. Нечего разводить полицейскую драму на пустом месте. Заканчивай, а то завтра пошлю тебя в Пачвилль, патрулировать ночные клубы!

Никуда он меня не пошлет. Он мой двоюродный дядя.

Мама ему за это голову открутит.



5 марта


Вероника съехала. Забрала наш общий тостер, зато оставила медный кофейник, купленный ею на блошином рынке во Флориане, теперь я могу пользоваться ее спальней, там занавески с лилиями и книжные полки. Надеюсь, она не оставила мне свою Книгу медиумов.

Занимаюсь французом, пусть Джеймисон хоть лопнет от злости.

Выяснилось, что в тот день, когда Лева отправился в порт, чтобы свалиться там в строительную канаву и умереть, он заказал билеты у портье в отеле Голден Тюлип.

Мальта—Париж—Бордо. Довольно дорогой билет, надо заметить. Бармен отеля Альфредо Риччини утверждает, что последнее время Лева пил в кредит, записывая еду и питье на номер своей комнаты. Тот же бармен говорит, что Лева выяснял у него, не знает ли Риччини приличного антиквара, который не станет задавать лишних вопросов.

То есть у него внезапно появились деньги.

Это связано с тем конвертом, я уверена!

Он получил что-то очень ценное из Сент-Морица. Это что-то передала его жена, Лилиан Лева, которая и вскрыла конверт, найденный бордоской полицией пустым, в коробке для почты, под дверью его городской квартиры. Внутри квартиры. Но ключи-то ведь у мадам Лева имелись, я полагаю?

После чего он встречался с кем-то на территории порта, ночью, и этот кто-то столкнул его на железные катушки с кабелем. Этот кто-то должен быть сильным мужиком, столкнуть добрых двести фунтов в яму не так просто, особенно если они сопротивляются.

Что касается жены Лева, то она дала письменные показания по просьбе полиции Бордо: муж совершенно запустил дела, галерея была на грани банкротства, она ничего не знает о его работе на Мальте, получила несколько писем любовного содержания, где он жалуется на отсутствие денег и неприятности с полицией.

Теперь, когда галерея осталась в ее владении, она намерена восстановить прежний статус. В ближайшее время намечена презентация по поводу серии редчайших фотографий Кого-то-там Не-помню-кого, но, судя по роскошным планам, у Лилиан Лева всё на мази и de bonnes perspectives pour la r й colte[62], как она сама выразилась.

Очень мило. Францию она не покидала. Это может подтвердить добрый десяток разнообразных месье. Очень мило.

Остается неясным, откуда у Лева взялась глиняная чаша с орнаментом, найденная в яме.

Точнее, ее осколки. Чаша ведь не могла лежать в конверте, верно? Вещь, судя по мнению эксперта, зверски дорогая, ее место в музее. Теперь-то ее место на помойке, так как осколки мелкие и реставрации не подлежат. Осколки лежат у меня в сейфе в пластиковом пакете с номером 2 и литерой В.


Спросить о чаше доктора Расселл.

Купить жидкость для глажки с лимонным запахом.


МОРАС

март, 4


женщины? они не дают взамен ничего, что стоило бы усилий, говорил югослав мило, мой сосед по барселонской квартире на пласа дель пи

я скучаю по мило, по его турецкому халату и по выложенному потрескавшейся плиткой балкону, где мы оказывались к вечеру с бутылкой красного и тарелкой тапас или парочкой энсаймадас из электрического бара pastis на углу

мило много говорил о сексе и никогда о любви — поэтому я не стал говорить с ним о лукасе, — но о сексе он говорил так занимательно, что казалось, я сам все это проделал с целой грудой розовых безыскусных полек и раскосых худышек из опасного квартала barri xines

описывая очередную задницу, он делал особый жест, растопыривая короткие белые пальцы, будто пытаясь удержать невидимую дыньку, а говоря о груди, протягивал ко мне руки ладонями вверх, будто примериваясь к моей собственной, я всегда отшатывался, а он смеялся — хух-хух! у него был черный обугленный рот с неожиданным всплеском золота внутри


я скучаю по мило, и по каза мила, и по сан-пау-дель-камп, здесь, на мальте, все будто под стеклом, в секретной ямке, — блестящее, мелкое, заманчивое и бесполезное



март, 4, вечер


аллегория вдохновения в барокко — это муза, выжимающая из груди молочную струйку, молоко льется на книжку или что-нибудь струнное, с изогнутым золоченым грифом, не помню, как называется

в мое же молоко будто добавили валерьянки

все время хочется спать, не пишется и не говорится ни о чем, кроме простых вещей — еды, погоды, запаха, цвета, даже о фионе не думается, а целых девять дней так щекотно, так густо думалось о фионе

я забавно устроен — стоит мне впустить в себя другого человека, как он, сам того не подозревая, располагается в моей печени, в артериях, в альвеолах, запрокидывает мне голову, примостившись в гортани, медленно крутится в барабане живота, царапает нёбо, дергает за волосы изнутри, ну и всякие прочие глупости делает, и когда я его, человека этого, встречаю где-нибудь живьем, просто на углу или в кафе, первое, что приходит мне в голову, — как, черт возьми, он выбрался наружу, а потом — он совсем не такой, как тот, что у меня внутри, и от этого — будто сквозняком по ногам и вся спина в мурашках: не такой! не такая! и тот, что внутри, будто съеживается весь от недоумения, господитыбожемой

поэтому лукас во мне до сих пор, ведь я его ни разу не встретил, а фиона — боюсь и думать, что случится с фионой, даже в лавку на чейнмаркет не хожу, хотя кончился сливовый джем и хочется латука, латука, латука



март, 5

je пе voudraispas mourir dans la langue espagnole[63]


похоже, я забываю русский, сегодня раскопал в парке свой секрет и понял, что забыл названия, долго вертел в руках курносого стеклянного мальчика с длинным осколком, растущим из спины, потом вспомнил, что это такое, и чуть не заплакал

подставка для ножа! у нас дома их ставили слева от тарелки, теперь-то я знаю, что надобно справа, но слева гораздо удобнее

два недобро глядящих пухлощеких амурчика, соединенные стеклянной осью, второй мальчик давно откололся, помню, как это случилось и где, даже помню, что в детстве я называл их столовыми ангелами и норовил стащить со стола

и когда папа умер, его столовый ангел достался мне — вместе с запонками и табачной жестяной коробкой с письмами

но — как называется эта штука на самом деле, не могу вспомнить, можно спросить у брата, правда, он мне не пишет и не подходит к своему вильнюсскому телефону с круглой выгнутой трубкой, в которой пересыпается песок, и эбонитовыми черными рожками

может быть, его стеклянная ось уже обломалась и торчит у него из спины?



март, 5, вечер


старина барнард привел меня в кафе сан-микеле, здесь столики на восемь человек, азиатская наивная нумерология, окрестные клерки поедают зеленые клецки, глядя друг другу в незнакомые постные лица, а один столик — посреди зала — на двенадцать человек, в том смысле, что без иуды? кор-по-ра-тив-ный, гордо сказал менеджер, понятное дело, осталось обзавестись музыкальным автоматом и пластмассовыми вилками, и чего я злюсь? оттого, что никак не начнется весна, хотя весна — паршивое время для тех, кто not well, так выражалась сестра ульрих, сказала бы прямо: паршивое время для помешавшихся педиков, киммерийских сумерек, моржей и плотников


утром мы с барнардом сидели на парапете в порту, мимо нас прошли хасан-зороастриец, мой сосед по трюмной норе, и еще один парень из обслуги, помню его по манере отмахиваться руками от невидимой мухи

в порт валетта пришла их высочество голден принцесс, вот оно что

они меня не узнали, мои лиловые эфиопы, короли трик-трака, даже смешно, а всего-то делов — состричь волосы и неделю не брить лица

красавчик мо без трусов, крошка морас в красном платье с пионами, тайком спускающийся по служебному трапу, как обкуренная кинозвезда

да что там, за три месяца обида свернулась темной кровью, хасанчик, эй! я простил тебя, сыграем на ворованную мелочь?



То : Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-Haffher-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York,

Golden Tulip Rossini, Dragonara Road,

St Julians STJ 06, Malta

Mдrz, 1


Чанчал, у меня для тебя подарок! Помнишь, ты рассказывал мне про свои опыты со смесью табака с опиумом. Ты как-то смешно называл эту смесь… madak ?

Я говорил тебе, что видел невероятной, эпической красоты трубки в Musee des Hommes, там были еще лампы для нагревания, серебряные весы для опиума и прочие изощренные штучки.

Так вот — я подарю тебе настоящую древнюю трубку, точнее, осколок ее, курить там нечего, от трубки остался только мундштук, зато любоваться на нее можно бесконечно: золотая выгнутая саламандра примостилась спать на нефритовом стебле. Ясное дело, на чем же еще.

За такую вещицу любой музей, тот же Musee des Hommes или женевский Musee de Guimet, с радостью заплатит несколько тысяч евро, а то и все десять. Но ты ее не продавай, мальчик мой, — это будет наша с тобой саламандра, символ новейшей алхимии, на которую я потратил половину жизни, а ты только начинаешь постигать… И не вздумай упрекать меня за романтический пафос.

К тому же она досталась мне невероятным способом: фиона Расселл вручила ее с просьбой засунуть поглубже, а? каково выражение? — это было утром, после смерти жены профессора, я тебе писал об этом, в отель явилась полиция, и найденное нужно было спрятать. Разумным решением, разумеется, было разделить все и разобрать по разным комнатам, чтобы не бросалось в глаза, мне досталась саламандра, причем никто из них не догадался, что это такое. А я промолчал.

Фиона сказала, что вещи принадлежат университету, оплатившему экспедицию. Но это чушь — в университете никто даже не подозревает о том, что мы натворили в Гипогеуме.

Затея сия целиком на совести Форжа, и вещи он, разумеется, присвоит. Вернее, то, что сможет присвоить. Прекрасную ящерицу я возвращать не намерен, она твоя.

Впрочем, и я — тоже, ты это знаешь.

ЙЙ


ФИОНА — ОСКАРУ

(Записка, оставленная у портье)


Я знаю, что вы скажете, Оскар Тео.

Что у меня приступ паранойи — мистические совпадения и значения мерещатся мне даже там, где нет ничего, кроме элементарной и привычной бытовой знаковости.

Именно поэтому я пишу вам записку, а не захожу, как раньше, в вашу комнату выкурить индийскую сигаретку.

Стрела, которая убила Надью, была сделана из тиса.

В этом нет ничего странного — из тиса делали древки копий и боевые луки, тис называли кровоточащим деревом, потому что из глубокой зарубки могла долго сочиться темно-красная смола.

Надья умерла, истекая кровью.

В нортумбрийской рунической системе тис обозначается руной Eihwaz, это руна сил, отвращающих опасность, руна защиты и обороны.

Арбалет был поставлен в монастырской кладовке именно для этого, не правда ли?

Тис — это и натянутый лук, и хрупкий железный клинок, и исполинское тело стрелы, — это я прочла в древнеисландской рунической поэме, нашла в сети, представьте себе.

Вашей же ненаглядной палочке, судя по тому, что с вами происходит, подошли бы другие символы: например, растопыренный корешок руны Сак, обозначающий то, что может казаться легко доступным, однако коснуться его нельзя, так как всякий раз оно оказывается недосягаемым.

Или, на худой конец, растерзанная молния руны Gweorth — символ очищения душевных ран, какие наносил себе человек, поддавшись искушению Локи и сойдя с предначертанного ему пути.

Скажу напоследок, уж очень хочется испортить вам настроение, что руны тоже врут время от времени — почище, чем цыганские карты.

bien б vous,

Фиона Рассел


P. S. Не кажется ли вам странным, что руническая значимость нашлась только у двух вещей, обнаруженных в Гипогеуме? Одна из них — стрела — стала причиной смерти в самом начале, а что же другая? Подумайте об этом.


MОPAC

без даты


еще две недели работаю с девочками, потом начинаю гарсонскую жизнь, к тому же хозяин сан-микеле, похоже, пустит меня в гарсоньерку, так он называет комнату с расколотым биде и половиной окна, на самом верху, над его собственной квартирой, у хозяина молочно-голубые страшноватые глаза и алый рот, похожий на ту упругую штуку, которой прочищают туалет, как же это она называется?

тешу себя надеждой, что он не настоящий итальянец

у настоящих итальянцев есть привычка целоваться в губы с самого утра

французы — те просто чмокают воздух у тебя над щекой

каталонец трется носом о твои скулы и стучит тебя по спине, как если бы ты захлебывался

о каталония, возьми меня домой

в барселоне я подавал только кофе и минералку, зато нужно было приглядывать за клошарами, клошары любят вокзальные интернет-кафе за теплое гудение и дешевый ночлег, здесь же другое дело, ловкое — придется подбирать слова и замурзанные салфетки, да? день будет тянуться медленно, как тот самый сок сомы, что процеживают через овечью шерсть


но мне весело: укусы разъяренной необходимости наиболее опасны, это ведь порций латрон? впрочем, какая разница кто


без даты


расстояние между мной и конопатой фионой равно расстоянию между мной и растворимым лукасом, дивнобедренный треугольник, тридцать шагов от огня, тридцать шагов от воды, тридцать шагов от связки священных ветвей, зороастрийская дистанция между живыми и умершими, где я — та самая собака при умирающем, что исполняет ритуал, отгоняя демона черносливовым влажным взглядом

когда папа был жив, мы с братом все лето жили на даче, переезжали туда в мае, с няней и грудой громыхающей утвари, у брата были мальчики из поселка с настоящей зеленой лодкой и соседский петрик, сын какого-то атташе, — мне его отец представлялся владельцем саквояжа свиной кожи, полным шпионских карт, — меня они не брали никуда, но иногда разрешали сбегать за пивом и родопи в мягкой пачке или стюардессой в коробочке, и вот, когда этого парня поволокли к реке, я как раз принес неудобный пакет с бутылками и стоял там, выглядывая брата, и вот, увидел


не знаю, что он им сделал, этот парень, штаны у него были расстегнуты и спущены до колен, а лицо совсем мертвое, я подумал — еще бы! голой задницей по гравию, и рот в комочках кровавой пыли, но через эту мысль пробивалось что-то еще, скользкое и противно веселое, потом парень им надоел, и когда его бросили на причале, возле железной скамейки, к нему подошла собака и стала лизать прямо в губы, тогда я не знал, что это древний ритуал, называется сагдид

а теперь я и сам такая собака, и этот парень тоже я, и даже, наверное, скамейка



март, 7


магда мается без работы, поранилась у клиента, вчера арабский мальчишка привязывал ее к гостиничной койке шнуром от лампы, магдины запястья перехвачены лиловыми полосками, магда девушка серьезная, носит кожаное белье с пряжками и берет дорого, по всему выходит — дня три ей придется пропустить, она хрустит рисовыми хлебцами, развалившись на просиженном диване с книжкой остера, книжку она слямзила у меня и теперь ворчит: как читать этакое? это же не по-английски! где ты учился, мо? ах да, ты не помнишь

отчего же, магда, я помню, безмятежный вильнюсский катехизис помню, айвовый мармелад, контурные карты, переменный ток, и запах клеевой краски, и разбухшие ягоды в киселе, и смутно — больничный флигель, грязно-белый, когда меня забирали домой из клиники, его как раз красили в грязно-желтый несколько грязно-синих маляров, карточные леса пошатывались, охра капала в снег, я расстегнул пальто, оно стало мало, и джинсы тоже, пришлось оставить их под пальто расстегнутыми, а ты говоришь, магда! я помню многое, просто память вибрирует с удвоенной частотой, как растянутая вольфрамовая нитка, малейший резонанс — и привет, обрыв спирали, темнота, только усики скрученные торчат


магда поглядывает на меня со значением, поблескивает с дивана босыми ступнями

хочешь меня потрогать, спросила она утром, прижавшись ко мне на кухне, бежевая пена уже заворачивалась в турке, и я не мог отвернуться, давай, мо, а то я вовсе форму потеряю

она раздевается неторопливо, слегка нахмурившись, с таким лицом вручают верительные грамоты, она раздевается, как надо, а мне смешно

почему, когда женщины подходят близко, глаза у них делаются совсем пустыми?

будто у древнеегипетских красных статуэток, правда? глаза им инкрустировали кусочками горного хрусталя, чтобы видно было насквозь

чтобы казалось, что у них просто две круглые дырки в голове



без даты


оскара тео форжа вызвали в комиссариат, говорит фиона, его допрашивала барышня-полицейский, увешанная браслетами и плетеными цветными шнурками

нет, такое может быть только на мальте! сказал оскар, вернувшись, его подозревают в двух убийствах, но напоили турецким кофе и в полдень отпустили домой

профессор — сам себе алиби, смеется фиона, кто поверит, что он — в этих своих очочках и эмалевых запонках — бегал за гражданином франции по портовым барам, чтобы столкнуть его в канаву на заднем дворе, или — с этой своей хмурой, западающей, как клавиша, улыбочкой — навострял самострел для жены в беспросветных пещерах гипогея хал сафлиени


ФИОНА — ОСКАРУ

(Записка, оставленная у портье)


И вот еще — о скандинавской мифологии.

Обратили ли вы внимание на одно забавное совпадение — хотя возможно, что они мне уже мерещатся: некоторые персонажи нашей мальтийской истории напоминают мифологических существ, живущих вокруг ясеня Иггдрасиль.

У подножия Иггдрасиля живет дракон — кажется, его зовут Ниддхёгг, — я давно перечитывала Старшую Эдду, но помню, что имя его в разных источниках переводится как тот, кто жестоко бьет, или тот, кто разит в темноте, или тот, кто повергает вниз.

Сравните с тем, как умер Эжен Лева, свалившись на темном пустыре в яму, полную железа.

На вершине ясеня живет орел — узнаете? — а по стволу бегает не кто иной, как белка — эту уж ни с кем не спутаешь! — у корней древа обитают рыбы — зеркало Густава? — правда, саламандра Йонатана там отсутствует, ну и черт с ней.

Кажется, я заболела вашей болезнью — объяснять данное нам в ощущениях тем, что под руку попадется.

Ф.Р.


МОРАС

март, 7, вечер


мне нынче снился сон, что я тону в тинистой черной воде, иду на дно с золотым медальоном в пальцах, там по мне еще бегали мокрые муравьи, пахнущие нашатырем, барнард сказал, что это к началу новой жизни, а медальон это, дескать, прошлое

сам же я вспомнил андре жида — тот эпизод в яствах земных про беспокойное ожидание, похожее на переход через болото, и про предчувствие метаморфозы

и того лысоватого улыбчивого парня я помню, у него был полный рот рассыпчатого французского р, помню, как вкусно он облизывал ложечку с холодным coupe в кафе возле святого иоанна, он провалился во мрак, пытаясь убежать незнамо от кого, иногда это случается даже с очень веселыми людьми

фиона говорит — его бросила жена в бордо, забрала галерею и все, что в ней было, вот он и поехал к черту на кулички, ведь даже первоклассники в бордо знают, что чертовы кулички находятся в катакомбах святой агаты

какой-то просто тупик на тропе фиониных раскопок, мальтийская апория: с виду все понятно, дешевая цепочка невыносимых случайностей, но что-то за этим темнеет неразборчиво, какая-то видимая тьма, видимая тьма? откуда этот оксюморон? ах да, это я видел в потерянном мильтоном раю, своими глазами, только очень-очень давно



без даты

tout court


аккуратные этруски, когда строили город, в самой его середине закладывали мундус — камень, под ним располагался жертвенник — он тоже назывался мундус, а над ямой с камнем располагалось этрусское небо — оно тоже называлось мундус — правда, красиво? тот морас, что протирал компьютерные экраны в барселоне, это морас-камень, тот, который поджег газеты в офисе у двух смешливых лесбиянок, это, как ни крути, морас-жертвенник, а тот, что теперь провожает двух татуированных шлюшек на работу, — это, выходит, морас-небо?

в крышах у этрусков были дырки — комплювиумы — для света, под дырками — бассейны, куда стекала дождевая вода из дырок для света, ясно же, что света без воды не бывает, у меня тоже в крыше дырка, нечаянная, а под ней жестяной стиральный тазик, я его выпросил у магды, когда пошли дожди, дожди все еще идут, переполняя мой имплювиум по три раза на дню, но мне весело, похоже, я типичный этруск



март, 8


чесночок рехнулась и вставила себе колокольчик между ног

серебряный, на жестоком крючке из проволоки это ей клиент ливанский посоветовал, сказал, что страшно действует на начинающих развратников

пришла мне показать, на скулах румянец от восторга у меня в детстве была шкатулка с плюшевым дном и латунной танцовщицей — мелодия такая же, латунно звякающая, только танцовщица еще и поскрипывала довольный чесночок — черный лак на ногтях, латунная музыка из-под лоскутной юбки, лиловая гвоздика под левой лопаткой, и кому я теперь ее продам, такую?

с тех пор как я веду этот дневник в интернете, многое изменилось

раньше — когда я писал его для себя, в тетрадке, — мне казалось, что я сижу у реки и швыряю в воду плоские камушки, считая круги, поглядывая на небо, в ожидании кого-то еще, кто придет — с юга или с севера, — сядет рядом, с горстью камушков в руке, поежится от сквозняка и все такое прочее

а теперь мне кажется, что я сижу в реке, дышу через соломинку, а плоские полосатые камушки летят в меня с берега, цокая по толще зеленоватых вод, будто по моей ненадежной стеклянной крыше


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Мальта, четвертое марта


Мы все живем скорее по привычке, чем по необходимости. Ну действительно, в чем необходимость моего существования в этом мире?

Да нет никакой такой необходимости.

Все мы, конечно, придумываем для себя всякие цели и смыслы, но по сути все это лишь вялые попытки самооправдания, без которых, разумеется, прожить невозможно.

Смысл мира, по Иоанну, возникает вследствие случайного сочетания элементарных событий и не существует никаких causa efficiens, causa instrumentalis или causa finalis.

Закроем дверь лаборатории перед носом зануды Аристотеля.

Никаких тебе связей и закономерностей. Ну да, собачка чихнула, котик пукнул, ветерок подул, сосед за журналом пришел, и пожалуйста — у мира появился смысл, самосветящийся логос. Но если дело обстоит так, то, спрашивается, что же тогда прикажете делать алхимику и в чем вообще смысл алхимии?

Вот здесь у братца Иоанна и начинается самое интересное, но последних, до смерти нужных мне страниц нет.

Может, это и к лучшему. Я ведь не уверен, что готов их читать, если они вдруг отыщутся.



Мальта, шестое марта


На сколько частей была разделена эта проклятая первоматерия? Иоанн ничего об этом не пишет, не пишет, не пишет. Приходится признать, что я досказал это за него. Своим собственным голосом.

Сии вещи собраны по числу стихийных духов, по числу жертв и мастеров, по числу ключей и по числу планет. Владеющие чудесными предметами мастера восходят каждый к своей совершенной форме ради того драгоценного плода, что получит последний.

Ну вот это как раз ясно. Всякий процесс предполагает наличие определенных стадий. Существует начало opus и его завершение. По ходу дела происходит раздача подарков.

Хотел бы я знать, в какой мы нынче стадии.

Впрочем — нет, не хотел бы. Все, чего я теперь хочу, — это лечь на ковер в своей лондонской квартире, положить голову Надье на колени и закрыть глаза. Она, бедняжка, наверное, со скуки затеяла ремонт, как в прошлый раз, когда я три месяца торчал в Миннесоте, не удивлюсь, если, вернувшись, застану китайские этажерки по всему дому и шелковые занавески с лотосами.


МОРАС

март, 9


я получил письмо от фелипе, точнее, сам написал ему, и наутро пришел ответ — представляю, как он выстукивал его торопливо, забежав в отцовское кафе, стоял, пригнувшись к одному из свободных компьютеров, в этой своей ужасной вязаной кофте с ребристыми пуговицами, и где он ее выкопал? дурак ты, морас! написал мне фелипе, в барселоне у тебя был я, и сосед мило со своей пересоленной сарсуэлой, и ребята из бара пастис, и доктор твой, и мы собирались весной в коста-браву, а уже весна, и еще был тот чокнутый фрэнки из лисеу, и та девчонка, что раздавала афишки на пласа дель пи, а теперь кто у тебя есть?

и верно — кто?

барселона и коста-брава качаются во мне, как море во внутреннем ухе, когда сойдешь с корабля на сушу после долгой болтанки, дырявые барселонские ставни, нарезающие полуденный свет серпантином, и доктор жемине, медленно снимающий очки, осторожно, будто открывая банку с брызжущей мякотью пескадитос, и бонбоньерка сеньоры пардес, затянутая старушечьим атласом, и как она завела меня в свою спальню, чтобы подарить подушку с лукавыми серебристыми буквами el mat escribano le echa la culpa a lapluma, а я ее забыл, дурак, дурак, дурак



март, 9, вечер


в одной не слишком умной книжке — забыл и автора, и название — сказано:

осмеивать поэта, любить поэта, быть поэтом — одинаково кончается смертью

хорошо, что я не поэт, я — шлемиль, человек, к которому судьба прониклась внезапным отвращением

шлемили не любят и не умирают, они ломают пальцы, сунув руку в жилетный карман, разбивают переносицу о перекладину стула и платят согретыми за щекой оболами за то, что другому сойдет с рук холодно и безупречно



март, 11

tu prendras le temps de mourir[64]


фиона из тех женщин, что оставляют свое лицо и руки на сетчатке твоего глаза, будто оттиск на восковой дощечке, той самой, из диалогов платона

вчера я встретил фиону в кафе у каза рокка, а сегодня весь день ее разглядываю, сидя перед пустым окном, как перед поясным ее портретом в неподъемной эбеновой раме

она из тех женщин, которые, заходя в хорошо протопленную комнату, не сбрасывают туфли, не распахивают пальто, а садятся в самое толстое кресло, тесно сдвигают ноги и ежатся, как будто им все еще холодно

у таких женщин не бывает перхоти, пигментных пятнышек и того, что психиатры называют angor animi, они будто сделаны из бумаги, которой перекладывают гравюры в книгах с цветными форзацами и золочеными корешками, вроде гийсовского путешествия по греции, там еще была красная шелковая закладка с кисточкой, я ее отрезал и выменял на царский пятак

так вот, через бумагу этих женщин просвечивает какой-нибудь разграбленный замок рамбуйе с горгульями, ледяные купели с серебряными карасями и еще непременная аллея, уходящая в масляную, темную глубь холста, на такой литографии по аллее никто никогда не идет, а этим женщинам идет все, что бы они ни надели — гиматий, калазирис или чудовищный артур-а-баньер, ты тут же хочешь это у них отобрать и примерить у тусклого зеркала



без даты


четырнадцать дней я думал о фионе, точнее — о себе, как о фионе, фиона с фруктами в дверях зеленной лавки, вылитая эйрена с плодами в отсутствие афродиты, да нет, что я говорю, — вылитая фиона, была же такая богиня в многослойном пантеоне, раньше известная как смертная принцесса семела


ну да — из нее еще вытаскивали диониса после смерти, зеве донашивал его в божественном бедре, бедро, ребро, серебро, чем забита моя голова?

морас с блуждающим взглядом, прижимающий подбородком рассыпающийся пакет с латуком, фиона в кафе со студентом, морас в кафе с листочком, на листочке — телефон гостиницы, в гостинице — эндоморфный турок, у турка — свидание с магдой, у свидания нет никакого смысла, у смысла нет никакого… тут я наконец теряюсь и умолкаю



То : Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-Hafrner-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York,

Golden Tulip Rossini, Dragonara Road,

St Julians STJ 06, Malta


Mдrz, 7


Чанчал Прахлад!

Я получил твою торопливую записку, но так ничего и не понял. И потом — формат billet doux совсем не в твоем стиле, насколько мне известно. Похоже, что мне известно не так уж много, не так ли? Все, что приходит мне на ум, это фраза из первого акта Гамлета:

И тут он вздрогнул,точно провинилсяи отвечать боится.

Будь любезен, найди время, чтобы написать мне подробнее о результатах опытов. Не забывай, что в этой игре ты остался один, а я лишь маячу за твоей спиной, точно зловещий Пульчинелла за пыльным плюшевым занавесом. Я не совершил преступления в общественном смысле, скорее наоборот — я в пяти минутах от триумфального венка, призванного сменить терновый. Но кого теперь заботит общественный смысл?

Ты играешь в моей лиге, и играешь за нас обоих, поэтому ты должен быть вдвойне осторожен. Sorgfalt и Genauigkeit !

Не хотелось бы напоминать тебе, мой мальчик, но я поступил с тобой так, как предполагает кодекс чести, следовательно, ты должен отплатить мне тем же, ведь мы оба джентльмены, не так ли? Когда я взял на себя нашу общую вину, заявив, что ты не участвовал в серии летних экспериментов, я руководствовался несколькими мотивами.

Основной мотив тебе известен.

Я в ответе за тебя, и большая часть нашего провала приходится на мою долю.

Второй мотив носит романтический характер и также тебе известен.

Но не забывай и третьего мотива: один из нас должен был остаться в клинике, чтобы продолжать начатое и совершать работу над ошибками.

Вероятно, ты был расстроен моим долгим молчанием, ты не знал, какую линию поведения избрать, как раздобыть мои записи и стоит ли дожидаться моего возвращения.

Но поверь мне, душа моя, я был физически не в состоянии помочь тебе. Представь, каково мне приходилось, если я согласился на идиотскую должность врача при группке гробокопателей, лишь бы занять руки и голову, в которой дьявольским метрономом стучали гнев и негодование.

Я вернусь через месяц, Чанчал, и мы опубликуем результаты, не опускай руки и делай все, что полагается.

Напиши мне немедленно.

Йорк


МОРАС

без даты

pavor diurnus[65]


сегодня фиона напугала меня до смерти — подошла в кафе и попросилась ко мне в гости

при этом лицо у нее было совсем не фионино — заранее обиженное, — как будто она ожидала отказа

ты, верно, слышал, что у нас несчастье, сказала она, две недели назад погиб эжен лева, помнишь, такой кругленький француз? мы звали его сава, и он немного злился, а теперь его нет, и мне нужно кое-что у тебя спрятать, держать это в отеле крайне неудобно

мы ведь можем прямо сейчас пойти к тебе, туда, где ты живешь? спросила она

я просто оцепенел, когда это услышал, — фиона в моей комнате? где через стену щебечут, примеряя свои шипастые ошейники, магда и чесночок? где сидеть можно только на кровати или на полу, где посреди комнаты стоит таз для стирки, куда через случайный комплювиум стекает дождь и гадят птицы? фиона в доме сутенера мо и двух его крошек, знакомьтесь, дорогая, это рабыня, а это — строгая госпожа, не хотите ли жасминового чаю? надо менять ремесло, сказал я себе, наймусь садовником в сады баракка или киоскером под полосатый тент — продавать горький кинни, а вслух я сказал: мы не можем пойти ко мне, фиона, мне очень жаль, но мой дом сгорел сегодня ночью, вспыхнул, как китайский змей из папиросной бумаги!

фиона тоже вспыхнула, совершенно вся, даже ее грудь вспыхнула под сетчатой майкой, ты не хочешь, чтобы я к тебе заходила? сказала она и погладила меня по щеке, глупый, глупый морас! от этого я тоже вспыхнул, и мы некоторое время горели втроем



без даты


если бы я мог, покатавшись по мокрой земле, обернуться тем сентябрьским морасом, пусть даже ноябрьским морасом, а потом пускай бы и волком, как положено в рутинной магической практике, если бы забраться туда, в барселонское кафе с пластиковыми красными стульями, где я написал лукасу шестьдесят четыре письма, по числу гексаграмм и цзин, по числу квадратиков на шахматной доске, а раньше их бывало сто сорок четыре и рядом с королем стояли фигуры грифон и василиск, которого убивает только ласка ( mustela nivalis ?) или его собственное отражение, меня, между прочим, убивает то же самое


ласка лукаса меня бы точно убила

я же просто сижу, теребя свой наборный пояс, как ирокезский посол, забывший, зачем приехал

пояс — моя подсказка, неспроста он расшит иглами дикобраза ( hystrix leucura ?), белыми раковинами и речным жемчугом, их цвет и расположение что-то означают, но я плохой посол, я забыл язык пояса



март, 13


барнард пришел ко мне с кастрюлькой тыквенного супа, а у меня не оказалось глубоких тарелок

здесь, на мальте, я не делаю многих вещей из того, что любил делать раньше: не езжу на трамвае, не поднимаюсь на холм, не слушаю Стравинского, не покупаю тарелок, а тарелки я страшно люблю, тарелки должны быть белые, без рельефа, и никаких золотых каемок! здесь же что? одолжил у девочек пару китайских подносиков и две вилки с монограммой ка, украденные наверняка



март, 16

procul este, profani[66]


барнард говорит, что я принимаю все слишком всерьез, захлебываюсь каждой мелкой волной, говорит он, люди от тебя шарахаются, мо, тебя слишком много, и ты хочешь все сразу, у тебя же рот открыт, как у рыбы на песке, — дышишь глубоко, а облегчения нету

я разрешил ему звать меня мо, в минуту слабости, теперь жалею

живи, как музыкальный автомат, говорит он, шипастый валик провернется рано или поздно, нужно просто переждать, пока кто-нибудь бросит монетку, барнард — великий насладитель, или наслажденец? он из чего угодно вытянет жилку удовольствия, ах, как сочно! посмотри, как светло! потрогай, как шершаво! и жмурится, и причмокивает

если ты педик, мо, говорит он, почему ты не ходишь в индепенденс гардн или не ездишь в бухту рамла? там ваши собираются, а на пляже сан блаз, за здоровенными камнями, можно страсти предаваться сколько влезет, почему, мо?

а если ты не педик — отчего ты не заведешь себе девчонку, вот и магда на тебя обижается — венсан с ней укладывался время от времени, для этой, как ее, конфирмации прав, и вообще — для порядка, или вот фиона, только и слышу: фиона то, фиона это, так пойди и пригласи ее на рагу из кролика с травами и чесноком, она небось не дура перекусить, чахнешь тут над своими листочками, как писатель какой

а если ты писатель, мо, то что ты можешь сказать нам, неписателям, если сам ничего не пробовал? писанина отличается от жизни, как розовая заболонь от черного камбия, уж поверь мне, дружок, когда-то в брюгге я реставрировал мебель


господибожемой, барнард — фламандский мебельщик! это еще круче, чем морас — вильнюсский пациент



март, 17

an me ludit amabilis insania?[67]


между прочим, я — гебефреник, так было написано в зеленой папке со шнурками

папка лежала на столе сестры ульрих, я ее полистал торопливо в процедурной, пока сестра ходила за свежей простыней


однажды вечером в палату залетела птица, и мы с соседом пытались ее выпустить, точнее, я пытался выпустить, а он пытался поймать, мы ходили кругами, задевая мебель, хотя мебели было немного — две кровати и стол, я даже залез на подоконник и махал руками, но чтобы птица вылетела, нужно выключить свет, а свет у нас горел всю ночь, красноватая лампочка над дверью, и птица билась об эту лампочку, а окна не видела потом, когда меня выписали и надо было только приходить на разговоры, я каждый раз думал об этой дурочке, она вылетела в коридор, когда я догадался открыть дверь

получилось ли у нее вернуться домой? не у всех же получается

вот я, например, домой даже дозвониться не могу



То : Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-Haffner-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York,

Golden Tulip Rossini, Dragonara Road,

St Julians STJ 06, Malta


Mдrz, 16


Чанчал, ты с ума сошел.

Я получил февральский номер Экспериментальной биологии, где опубликована твоя статья, вернее, моя статья о стволовых клетках, под которой ты поставил свое имя. Та часть, которую ты приписал от себя, поражает дилетантской уверенностью в собственной правоте. Результаты опытов притянуты за уши, описания неряшливы, все сделано второпях и небрежно подогнано. Чанчал, я тебя не узнаю. Не научный отчет, а конура из гнилых досок. Наполовину липовых.

Во всем этом есть какой-то Spaltung, противоречие, трещина. Я внезапно ощутил, что совсем не знаю тебя. Что тот коричный, гладкий, смущенный Чанчал, которого я поил вином изо рта и растирал джонсоновским маслом, обратился в неизвестное мне существо с беспощадной миной и потрескавшейся кожей, и теперь мне, как персонажу Алисы, остается только два способа просохнуть от слез: или выслушать твои самые сухие на свете объяснения,[68] или… но про это или мне и думать страшно, дитя мое.

Если это часть твоей новой стратегии, о которой ты не успел или не соизволил поставить меня в известность, то прошу тебя — объяснись немедленно. Если же это то, о чем я теперь думаю… но я отказываюсь об этом думать. И все же думаю. Представляю тебя голым, бегущим по темному саду от стражников[69] и понимаю, что ты светишься в этой темноте, дитя мое. Ты не способен на страшное, ведь я знаю тебя — ты способен на многое, о да, но не на Treubruch.

Куда ты торопился, мальчик мой?

И — ради всего святого — зачем ты это сделал?

Ждать твоих объяснений по почте я не могу, позвони мне вечером! В обратном случае я прилечу в Зальцбург первым же рейсом завтра к полудню.

Й.


МОРАС

март, 19


солнце окривело и стало месяцем, когда на глаз ему прыгнула сердитая лягушка, его нелюбимая жена, — это если верить американским индейцам, а с чего бы им врать? это еще что, сыну месяца женщина-змея заползла в анус, за то, что он ее терпеть не мог, так и умер с нелюбимым телом в заднице, вот это я понимаю — плата за равнодушие

это вам не простудный deinen Mund an meinen Mund с земляничным сиропом, говорит фиона, она никого не любит, ее же все любят: и вечно недовольный фармацевт, и нарядный македонец, и задумчивый вдовец, и даже я, немного



март, 20


мир полон пожилых загорелых женщин и пожилых загорелых мужчин, их всегда больше, чем всех остальных, так соблюдается необходимая пропорция, а я — молодой и белокожий — знай держу клюв по ветру, как тот мертвый зимородок на шнурке из короля лира, или это был кристофер марло? когда я болел, разные люди говорили мне о втором морасе, которого они любили меньше, чем меня, хотя не исключено, что другие разные люди любили больше того, второго мораса, и тоже говорили ему об этом

жаль, что я выздоровел и не успел с ним познакомиться



март, 21


вчера фиона положила руку мне на колено, и я насторожился

весь этот худосочный брайль телесной любви — лишь повод к печали и убийственной настороженности

но ведь надо попробовать, говорит она

думаю, что она уже пробовала с йонатаном или профессором

странно, должно быть, трогать женщину, понимая, что ее уже трогал кто-то другой

и уши ее так же просвечивали розовым на слабом мартовском солнце, и кровь насыщала ткани и раскачивала сосуды, как алый лунный прилив раскачивает землю, и все такое прочее, да? не хочу — tous les excuse sont bons[70]


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

20 марта


Так. Пришел ответ из архива, где работает профессор Форж.

Поразительно небрежные люди! Даже не потрудились сделать копию с рукописи, которой я интересовалась.

Некий др. С.Ф. Майзель в невыносимо снисходительной манере объясняет мне, что такого рода справки о служащих архив давать не уполномочен.

И что, мол, если меня интересует вся работа, находящаяся в данный момент на столе уважаемого др. Форжа, известного эксперта-медиевиста — посмотреть медиевиста в словаре! — то он хотел бы видеть официальное обвинение, предъявленное его коллеге, причем не за подписью младшего помощника инспектора, а заверенное как минимум начальником полиции.

Интересно, кого он представляет в роли как максимум'?

Апостола Петра с ключами от неба?


Пришло письмо из Сент-Морица — да уж, лучше поздно, чем никогда.

Франсуа из галереи с непроизносимым названием пишет, что Эжен Лева по счастливой случайности стал владельцем редкого собрания фотографий — это я, положим, и без него знаю — и намеревался их продать как можно быстрее.

Вот это уже новость. Фотографии, присланные в галерею, где работает означенный Франсуа, были им отправлены назад в Бордо специальной почтой и пропасть не могли. Ага, это тот самый конверт с пузырьками из квартиры Лева в районе Сен-Пьер.

Еще он пишет, что стоимость фотографий довольно велика, хотя это зависит от аукциона, скорости продажи, количества дублей и еще какой-то профессиональной ерунды.

Выходит, они достались жене — Лилиан Лева.

И она собирается демонстрировать их публике, нимало не стесняясь? Но ведь попасть к ней они могли только путем кражи? Вопрос: до или после гибели Эжена Л.?

Полные потемки: месье Лева ворует чашу, которую, как утверждает доктор Расселл, и так отдали ему на хранение. Мадам Лева ворует фотографии, которые, безо всякого сомнения, достались бы ей и так — по наследству. Муж и жена — одна сатана, сказала бы моя Вероника.

Я, впрочем, тоже так думаю.

В то же время профессор Форж говорит, что в кенотафе — прекрасное словечко, надо запомнить — не было найдено ни одного мало-мальски интересного предмета.

Может ли почтенный ученый хладнокровно врать полиции?

Еще как может.



27 марта


Ну вот, я оказалась права! С этими археологами все не так просто, как утверждает дядя Джеймисон!

Прошлой ночью доктор экспедиции покончил с собой.

То есть это инспектор Аккройд так думает.

Мне же совершенно ясно, что это третье убийство в деле археологов, осталось только собрать ускользающие факты и разобраться в смысле всех совпадений.

Между тем камраду Аккройду отдали мое дело, теперь его сочли слишком серьезным для младшего помощника старшего инспектора, но я не намерена расслабляться, несмотря на настойчивые Аккройдовы советы. Пока Медленный Эл вникнет во все обстоятельства, я успею разоблачить злодейство, тем более что в конце археологического туннеля уже мерещится свет.

Доктор Йорк был убит хитроумнейшим способом, такого не найдешь даже в учебнике криминалистики: его закрыли в комнате, где камин топился ветками белого олеандра, вот ведь ядовитая дрянь!

Этих кустов полным-полно в гостиничном саду, как у них еще все садовники не умерли, не понимаю. Горничная утверждает, что Йорк провел в номере весь вечер, два раза заказывал в номер ром, первый раз дал слишком щедрые чаевые гарсону, а во второй раз не открыл, и парню пришлось поставить поднос под дверью.

Поднос с бутылкой и засохшим лимоном на тарелочке так и стоял в коридоре, когда вызвали полицию. Подлый Аккройд мне даже не позвонил, и я приехала полчаса спустя, когда тело доктора уже забрали, а инспектор ползал с умным видом по комнате, где еще пахло сладковатым дымком. Окна были нараспашку, и в номере гулял зимний ветер с моря.

Золу из камина выгребли, зачем-то сняли постельное белье и тоже увезли, на голом цветастом матрасе явственно виднелось черное пятно крови в форме каракатицы.

— Старая кровь! — усмехнулся Аккройд, поймав мой взгляд. — Какой-то девственнице здесь открыли ворота в рай!

Что, черт побери, он этим хотел сказать?



Без даты


За телом Йонатана Йорка никто не приехал, и его похоронили за государственный счет на кладбище Аддолората.

Если я умру когда-нибудь в чужой стране, пусть меня сожгут. А пепел развеют над морем. А если там не будет моря, то над рекой или прудом, пруды-то везде есть.

После похорон мы с доктором Расселл заехали в Паоло выпить вина — помянем печального Йорика, сказала она, надеюсь, местная полиция нам простит. Когда она хмурится, вокруг рта проклевываются трещинки, будто на белой глине. Сначала мы пили молча и грызли сухарики, потом она спросила меня, зачем я приехала, ведь я видела покойного Йорка только пару раз, да и то в участке.

— Зато нас там было двое, — сказала я. — А так бы вы были одна.

Не могла же я ей сказать, что люблю это кладбище. Точнее, не само кладбище, а парк, который разбили на вершине холма, там липовые длинные аллеи и всегда очень тихо. Надгробные плиты сверху выглядят как гранитные ступени пирамиды, тысячи разноцветных ступеней.

Мне приходилось бывать там раньше, у нашей семьи даже есть своя часовня, маленькая, терракотового цвета. Поэтому я сказала в конторе, что еду на похороны по делу Йорка, завела свою Сузуки Эскудо — Аккройд называет ее корабль пустыни за зуммер превышения скорости, который после ста километров начинает пищать, — и поехала в Санта-Лючию одна. А никакого дела Йорка и нет вовсе.

Йорка зарыли, дело закрыли.



То : Mr. Chanchal Prahlad Roy,

Sigmund-HafTner-Gasse 6 A-5020 Salzburg

From: Dr. Jonatan Silzer York, Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta

Mдrz.22


Чанчал! Ты не отдаешь себе отчета в том, что натворил. Какой-то бред, Hirngespinst ! Ты сделал мне больно. И ты все, абсолютно все испортил.

Мы должны поговорить безотлагательно.

Пойми, ты остаешься один и теперь я не смогу тебя защитить. Если то, о чем говорится в твоей статье, — правда, на тебя обрушится свод небесный и доктор Фрейзер, что практически одно и то же.

Лучшее, что ты можешь предпринять, это уйти из клиники, подчистить все следы и приехать ко мне сюда. Самое худшее — это молчать и делать вид, что тебя не существует.

Йорк


ФИОНА — ОСКАРУ

(Записка, оставленная у портье)


Профессор, не пишите мне больше о своем жезле, ради бога. Иногда жезл — это просто жезл, и все тут.

Сегодня он похож на волшебный тирс Диониса, Увенчанный еловой шишкой и обвитый плющом, защищающим от огня.

Завтра — на кадуцей Меркурия, наводящий магический сон.

Следующим просветлением, полагаю, станет ореховый прутик или ветка поющего дерева, незаменимые для поиска сокровищ, потерянных ключей и мобильных телефонов.

И вообще, в последнее время меня изрядно утомляет тема т. н. артефактов.

Вы требуете от меня поддерживать с вами дискуссию на тему, о которой — по вашей же вине, осмелюсь заметить, — я знаю не больше, чем ваша горничная в отеле. Она ведь тоже видит только папку с бумагами на вашем столе, а не ее содержимое!

Что до жемчужины, то я могу ответить на ваш вопрос: я изучила ее подробно, никаких знаков или указующих царапин другого рода не обнаружив.

Смена обличья, о которой вы говорите, не приходила мне в голову, но, подумав хорошенько, я пришла к выводу, что если бы решилась на подобную эскападу, то выбрала бы красивую толстую белку или белокурого эфеба. Шутка.

Bien а vous,

Фиона Рассел


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

29 марта


— Уезжайте, — сказала я Фионе Расселл, когда мы хоронили доктора. — Они больше не могут вас задерживать.

Теперь целый день думаю, почему я сказала они! Ведь я — это тоже они. Неужели я разлюбила свою работу?

Когда я закончила колледж, двоюродный дядя Джеймисон пришел к нам и сказал маме, что берет меня к себе.

— Петру нужно быстро выдать замуж, — подслушала я, выключив King Crimson у себя в комнате.

Они говорили в гостиной, а моя комната выходила окном на террасу, вечер был душный, и слышно было каждую мошку, не то что дядю Джеймисона, про которого Вероника говорила, что он трубит в шофар и может обрушить стены Иерихонские.

Вероника вообще знала много всяких слов, которые мне приходилось записывать и потом искать в интернете.

Почему меня надо было быстро выдать замуж, я так и не узнала, но это у них все равно не получилось.



30 марта


Аккройд занимается кражей бриллиантов в отеле Радиссон и ходит на ланчи с агентом из страховой компании.

А я никак не могу успокоиться, все время думаю про археологов.

Это дело похоже на головоломку, перемешанную из двух разных коробок, — всю ночь складываешь кусочки, а картинка не получается. То есть получается, конечно, но уж больно страшная.

Итак, что у меня есть: стрела, которая убила Надью Блейк, разбитая глиняная чаша, которую нашли в строительной яме рядом с телом Лева, — осколки, аккуратно завернутые в коричневую бумагу, и золотая ящерица доктора Йорка, которая теперь красуется на столе Аккройда, приклеенная суперклеем к пресс-папье.

— Мы, полицейские, любим сувениры, особенно остающиеся от вовремя закрытых дел, — сказал мне Эл, увидев, что я ее заметила. Ну-ну… мы с ним, однако, здорово похожи.

Что еще у меня есть, точнее — чего у меня нет?

Раскопки без разрешения — это раз. Хотя деловитая мисс Фиона могла получить разрешение так же легко, как все остальные. Но она этого не сделала: либо хотела сделать все по-тихому, либо у нее совершенно не было времени.

Странные вещи — у меня пропали все сомнения — найдены именно там, в Гипогеуме; вопрос: сколько их было? И почему все молчат, будто воды в рот набрали? Версия Аккройда: они боятся, что вещи у них отберет государство как незаконно присвоенные и всетакоепрочее, — меня не устраивает.

Доктор Расселл и профессор Форж — птицы другого полета, такие ничего не боятся, это сразу видно. Такие люди знают, как выглядит цвет электрик, и легко отсылают назад бутылку вина в ресторане. Фиона на моих глазах отослала, нежно улыбнувшись крахмальному подавальщику в таверне Паоло.

Почему профессор и студент-македонец не покидают остров теперь, когда срок подписки о невыезде истек? Это два.

Густоп Земерож, как я установила, даже устроился в местный архив переводить какие-то документы, он знает чертову уйму языков. Шустрый парень, кстати, был бы совсем хорош, если бы каждую минуту не доставал расческу из кармана и не поглядывал озабоченно во все отражающие поверхности.

Куда бежал Эжен Лева по пересеченной местности? Это три. Его никто не преследовал, он бежал один, оглядывался и разговаривал сам с собою вслух, так утверждает сторож портовой стройки, который явился в полицию — с опозданием на сто тысяч лет — давать никому теперь не нужные показания.

Почему доктор Йорк покончил с собой? Это четыре. Надо же придумать себе такую декадентскую смерть — надышаться олеандровым дымом, сказала Вероника.

Посмотреть «декадентскую» в Вебстере.

Я думала, что его убили, но теперь Аккройд с экспертом доказали, что он сам, сам, сам. Я вообще думала, что их всех убили, тут такая хитро выплетенная цепочка совпадений, что становится не по себе. Но выходит, что я ошибалась. То есть — пока выходит, у меня ведь есть еще несколько вопросов.



1 апреля


Инспектор Аккройд совсем свихнулся. Пришел ко мне в кабинет с булочками, рикоттой и кофе из кафе Тропикаль — в красных пластиковых стаканчиках, а не в размокшем картоне! — сел на стол и стал ногой качать.

Месяц назад он даже внутрь не заходил, заглядывал в щелку, чуть приоткрыв дверь, видно было только бледно-серый глаз и щеку с маленькой родинкой. Похоже, я и вправду похудела.

— Рассказывай, — говорит. — Ты ведь уже все давно раскрыла, вот и рассказывай.

— Ничего не знаю, — сказала я сначала. — Дело у меня забрали. Почитай официальный отчет, если Джеймисон не спустил его сам знаешь куда.

Тогда он сказал, что читал, что отчет замечательный — ага! ага! — но есть вопросы. Много вопросов, сказал он, неласково на меня покосившись, на целый вечер хватит.

В общем, мы пошли вечером ко мне выпить шенди, и я ему все рассказала. И про разбогатевшую внезапно Лилиан Лева, и про внезапно выздоровевшего отца Надьи Блейк, и про никем не виденную рукопись Оскара Форжа, и даже про покинувшую меня Веронику. Вот про Веронику это я, пожалуй, зря.

Он мне тоже кое-что рассказал. У доктора в номере нашли письма, точнее — пустые конверты. Опять конверты! Письмами он, похоже, растапливал в тот вечер камин. Письмами и олеандровой отравой.

— Кто эти люди? — спросил меня Аккройд. — Почему они не пользуются электронной почтой? Уже второй случай за месяц, когда мы находим почтовую бумагу, конверты и марки в гостиничном номере. Почему они мрут как мухи? Почему никто не приезжает, чтобы забрать тело?

— Тела, — поправила я машинально и вдруг вся покрылась гусиной кожей, с ног до головы.

Мертвого Эжена Лева отправили во Францию самолетом. Когда мне об этом сказали, я почему-то подумала: что будет, если его и там никто не встретит.

Он, как выяснилось, тоже писал в Бордо бумажные письма, а сам получил только одно короткое письмо и телеграмму, их нашли у него в кармане куртки.

И еще одна странная штука. Ну очень странная. Вероника бы плакала от восторга.

В номере доктора нашли фигурку, несомненно старинную, золотая ящерица на обломке белого нефрита. Теперь она прижимает бумаги на столе у Аккройда. Похоже, у герра Йорка была такая же любовь к амулетам, как та, что обнаружилась у меня.

Держу пари, эта ящерица того же происхождения, что и чаша француза. Но это бы ничего.

Еще у него нашли несколько писем из Зальцбурга, две тысячи евро наличными и чековую книжку Bank Austria Creditanstalt.

Зачем он приехал сюда на жалкую должность врача при экспедиции, если у него были деньги?

Но и это бы ничего.

Обратный адрес на конвертах Йорка указывал на отправителя — его ассистента в австрийской клинике, его Эл нашел быстро, а вот самой клиники уже нет и в помине!

Закрыли на время судебного разбирательства. Через день после смерти Й.Й.!

Там был какой-то скандал с нелицензированными лекарствами, которые давали пожилым пациентам. Что-то связанное с геронтологией. Стволовые клетки.

Посмотреть поподробнее, что за штука такая.


МОРАС

март, 22

en ifern yen[71]


бретонский ад, если верить балладам, холодный, склизкий, ольховый

он похож на карельское болото, в таком аду непременно должна расти куманика! умершие сидят там молча на золоченых стульях, вокруг них пляшет пламя, свинец кипит в котлах, а им зябко, скучно и как-то бестолково

немного напоминает сеанс групповой терапии у доктора лоренцо

по дороге в рай девяносто девять бретонских бистро, и в каждом наливают сколько блуждающей душе угодно, вот бы мне кто налил кельтского питья! из пшеницы и меда! за здравие кухулина

но где там, богиня немаин, неумолимая enfermera франка уже несет мне сине-белую пригоршню усыпляющей кислоты, а взамен приберет chants et chansons de la basse — bretagne в ледериновом переплете, издание тысяча девятьсот двадцать девятого года, выключит свет и отправится в своих белых мокасинах по натертому воском полу, вдоль коридора с мигающими белыми лампами, мимо белых ольховых дверей в свою дежурную преисподнюю, полную белого холодного неонового пламени

в такие ночи, как эта, честных бретонских младенцев подменяли корриганами, которые пили и ели все, что дают, но не разговаривали, а только все спали и спали, ну вылитый я



март, 23

obiter dicta[72]


женщина — это уменьшенная копия мужчины, говорил теннисон, но он не видел сегодняшней фионы

фиона занимает собой пространство от плетеной спинки кресла, где брошен ее дырчатый свитер со связанными беспомощно рукавами — фиона любит вязать узлы, даже на бахроме скатерти в кафе после нее остаются растрепанные комочки, — так вот, от спинки кресла до розоватой облезлой стены святого иоанна простирается фиона с полным ртом хрустящего бисквита, фиона жующая, выходить из пены вышло из моды, фиона с упавшей бретелькой белого льняного сарафана, с ней что-то происходит — первый раз вижу ее в белом! лен почти сливается с кожей, и я отвожу глаза, мне кажется, что все видят ее голые грудь и живот

представляешь, говорит она, здесь, в соборе, под полом, под каррарским мрамором, подсыхают кости четырехсот рыцарей, может быть, один из них оставил дурацкую рукопись, а мы поверили, точнее, оскар поверил, я же с самого начала знала — это пустышка, плацебо, детский секретик под бутылочным стеклом

но ведь двое умерли, говорю я безо всякой жалости, разве ты не боишься? их гибель страшная — пустяк, они бы умерли и так, говорит она с темной усмешкой, ну да — будь сарафан черным, усмешка была бы светлее, но — фиона и стихи? две вещи несовместные, сегодня удивительный полдень, я слушаю историю, в которую мог бы поверить только тот, второй морас, но тот, второй, меня покинул, все перепуталось, и некому сказать

остались мы с оскаром, душка густав и чокнутый йонатан, говорит она беспечно, и тянется за последним бисквитом, и разламывает его, прищурившись, будто гранат, и дает мне половину, будто пажу, и подмигивает — но ничего не происходит, милый морас, ни-че-го, мы живы, и через две недели я уезжаю в лондон, а вслед за мной и густав, правда у него смешные ресницы, будто почки у вербы? экспедиция э финита, и мне хорошо

а как же камера? говорю я, ведь она настоящая, разве этого мало? ах, оставь, таких захоронок здесь пруд пруди, фиона поднимает руку, как школьница, подзывая девчонку в фартучке, позволь мне угостить тебя, говорю я, но она смеется — ты снова сменил работу и беден, как портовая кошка, милый морас

откуда она знает? откуда — все — всё — знают — про — меня?


FOR MR. CHANCHAL PRAHLAD ROY, EINHДNDIGEN

(Записка, оставленная доктором Йорком в номере отеля)


Скорблю о тебе, брат мой Ионафан; ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской.[73]

МОРАС

без даты


второй день не выхожу из комнаты, барнард навещал меня с пирожками и треснувшим заварным чайником, вот ведь античная манера носить с собой улиссовы приспособленья! в прошлый раз он приходил с кастрюлькой тыквенного супа и хлебной доской, таким образом пополняется моя скудная утварь, мы посидели на подоконнике, поговорили о белых тиграх, отгоняющих демонов, и почему это тигр восходит от иранского слова колкий! потому что у него усы? когда барнард плавал в китай, белыми тиграми называли скандальных девок в притонах, чудны дела твои, полисемантика

был бы я сердитой дургой или хотя бы китайской богиней ветра, ездил бы на белом тигре с колкими усами, хотя — куда тут ездить? мальта мала мне

мне мальта мала

мала мальта мне

мы прикончили холодные пирожки и три британских кварты местного вина, мы танцевали на голове змеи калийя и говорили о барселоне, видишь — у меня есть рука, говорил я, засучив левый рукав, как эдвард мур,[74] значит, есть и барселона! а барнард подмигивал уиллардом куайном[75] — рука, говоришь? а вдруг она тебе снится? а заодно и Барселона



без даты

vanamente[76]


о чем я думаю? похоже, что способ лечения душевнобольных по канту — оставить пациента один на один с философом — в моем случае vanamente ! правда, когда барнард ушел, все стало еще хуже: будто клетку накрыли красным платком, от этого у меня сразу мерзнет переносица, раньше так бывало, когда медсестра выключала свет в палате, не сказав ни слова, чик! и всё, время выключается, и ты лежишь обездвиженный, как ахилл, ощутивший в себе свою черепаху

вот я и лежу, разглядывая свою неприрученную комнату

справа — случайный рокайль неровной штукатурки, зеркало со створками — наследство филиппинки, стекло до сих пор заляпано ритуальными красками, в нем теперь отражаются мои слабые веки, стрекозиные зрачки и рот, смятый похмельным беспокойством

зато левее — новый блестящий кран над фаянсовым рукомойником, размалеванным крупными синими цветами, — чистая вода! лебединая шея! этого я уж точно не заслуживаю



март, 25


доктор йонатан и фиона несовместимы, но пьют одинаково — прищурившись, прихватывая бокал ладонями

думаю, он ее передразнивает — суровый йонатан тоже хочет быть фионой! вчера они взяли меня на место прежних раскопок, так рано утром, что на земляном полу валялся сизый ленивый туман, как в колодце богини бхайраби, только без пророчеств

мы шли по качающимся доскам, потом по гравию, потом по влажной глине, мне показали камеру — место, где стрела убила жену профессора, там есть ниша и в ней что-то вроде каменного ковчежца

я бы тоже потянулся открыть, если бы был там первым

золотистые ноги фионы с петлей на щиколотке — в камере она сняла мокасины и стояла зачем-то в чулках, будто в спальне, йонатан тоже снял сандалии, а я не стал заходить и ждал их снаружи, хотя что там снаружи, а что внутри, не сразу и разберешь

когда они стоят вот так, рядом, то похожи на актеров из довоенной бесстыдной фильмы, такие до сих пор крутят в барселоне, в жестяных автоматах с глазками — в парке порт авентура — картинка там цвета сепии и забавно дергается, и надо бросать монету и крутить колесико

там есть такой актер, колониально жесткий и сухопарый, с блестящими усами, вечно шлепает подкрашенных розовым школьниц или заставляет горничную облизывать пряжку ремня в наказание за битые чашки

и девица есть похожая — сливочная коломбина, с узкими алыми губами тайной грубиянки, у нее пышные панталоны и такая атласная ребристая штука со шнурками, грудь в ней похожа на пирожное с вишенкой

а фиона — что фиона, — если бы я знал китайский, то звал бы ее жошуй — слабая вода, была такая река, это правда! она текла в огненных горах, где деревья не сгорали до конца, а ливень не мог погасить пожара, там еще жила шелковая мышь в тысячу цзиней, не помню, кто это мне рассказал, но это правда


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

2 апреля


После обеда приходил хозяин гостиницы, круглый шерстистый дядька с черными масляными глазами, ужасно похож на коалу. Уговаривал меня не портить репутацию отеля — полицейские снуют по этажам, раздраженные постояльцы съезжают, а до начала сезона еще далеко.

Но что я могу сделать?

История уже попала в газеты, полиция здесь ни при чем, к тому же этим делом теперь занимается Аккройд, а он большой любитель давать интервью — стоять на залитых кровью ступенях в длинном белом плаще и мрачно повторять No comments в нацеленные в лицо микрофоны.

С хозяином приходил светловолосый парень с худым лицом — представился как Морас, но он такой же Морас, как я папа римский, документы у него литовские, хотя разрешение на въезд в порядке и почему-то — просроченный испанский вид на жительство.

Первое существо мужского пола, которое не разглядывало мою грудь! Мне понравилось с ним разговаривать, он так медленно цедит слова, что кажется, успеваешь разглядеть, как они там у него в голове складываются. Я даже за кофе сходила на второй этаж, он пьет черный без сахара и молока. Правда, рассказать про убийства он ничего не может, только недавно начал работать в отеле, и то время от времени, ночным портье, но хозяин сказал, что парень дружит с доктором Расселл, а значит, может иметь обо всем свое мнение.

Его мнение меня не устроило, надо заметить. Он что-то бормотал про бросок костей и упразднение случая. И еще — я даже записала на бланке допроса — что спасительное плутовство не спасает, а блистательный обман не обманывает,[77] не знаю, что он имел в виду, но крыша у него едет во все стороны сразу, почище, чем у Вероники с ее столоверчением и духами.

К тому же у него претенциозный ник в интернете — Мозес. Фи. С подчеркиванием.

Этот Мозес попросил мой компьютер, чтобы заглянуть в сеть, сказал, что нет денег на интернет, а он, мол, ждет важное письмо, а я подглядела потом, куда он залезал, в почту и на свою страницу — там сплошь кириллица, и я ничего не поняла — с фотографией какого-то незнакомого красавчика. Неужели и этот — педик? А еще Мозес, тоже мне!

Кстати, будь Вероника по-прежнему со мной, небось сказала бы: подумаешь, не настоящий Мозес. А пришел бы к тебе настоящий Мозес, разве бы ты его выслушала?


МОРАС

без даты


enceinte


о чем я думаю? откуда взялся этот мартовский снег, от него немеют ноздри, вся черная гранитная терраса сан-микеле засыпана рыхлыми кокаиновыми дорожками, меня послали привести ее в порядок, хотя столики давно убраны, оттепель кончилась и клиенты отсиживаются в кафе напротив, оттого что наш хозяин вот-вот затеет ремонт — одно витринное окно уже замазано белым по черному

когда я вышел на террасу с пластиковой метелкой, меня вдруг пробрало такой силы дрожью, что пришлось на минуту остановиться и прислониться к стене

я тут же узнал ее — это дрожь изменения! в такие минуты — когда время горячей промоиной чернеет под слабой, запекшейся оранжевым кадмием корочкой — можно делать то, что французы называют corrigerla fortune, потому что эта корочка и есть la fortune

для этого нужно, чтобы многое совпало: тающий снег на черном граните, заснеженная красная куртка хозяина альди, мелькнувшая на углу вернон-стрит, сметанно-белое крашеное стекло, за которым электрический свет кажется больничным — ну, как свет зеленой лампы всегда напоминает библиотеку, — и, главное, одуряющий вильнюсский привкус мокрого шерстяного шарфа, который бывает, когда дышишь внутрь, чтобы сохранить тепло



без даты


женщина, желающая плотской любви, достойна того, чтобы развестись с нею, не объясняя причин, говорит вавилонская гемара, вот это по мне! написал я своему фелипе, я вавилонянин без единой трещинки! и еще написал, что скучаю без трех ф: без него, без испанского фенхеля и без фионы, отчего-то давно не показывающейся в сан-микеле

зато меня не устраивает кодекс хаммурапи: разрешить женщине возлечь с любовником ради спасения твоей жизни —ї con qu й pretexto ? — а дальше как жить? сколько бы ты ни смотрел потом на алые ее ворота, или как там еще — на августейший павильон, все будет тебе мерещиться красная ветка коралла, столб небесного дракона, или как там еще — янское жало, невесть чье! о чем я думаю? догадался ли археолог вулли, тот, что нашел в халдейском уре позолоченного барана с рогами из ляпис-лазури, того самого, запутавшегося в кустарнике на горе мориа, что это безнадежно рогатые, запутавшиеся в колючках причинности шумеры пытались избавиться от угрызений совести?



без даты


круги меня пугают, рано или поздно они вписываются в квадраты, и в этом есть беспощадность предопределения, оттого что выписаться почти невозможно, надо ждать, пока тебя выпишут, а доктор карлос жимине так быстро, так озабоченно проходит в голубом халатике, пока ты сидишь на подоконнике с разрешенной книжкой, хуан марсе, последний день с терезой

на обложке круглая терезина задница, хотя самая милая форма — это овал, яйцо, у фионы овальные бедра и яйцевидное личико, перепачканное веснушками, если проснуться с ней в одной постели, то на подушке окажется целая горсть осыпавшихся перепелиных пятнышек, но я не мог бы проснуться с ней в одной постели, потому что нам этого нельзя, ни-ни, не знаю, откуда я это знаю, но это так же верно, как то, что отчаиваться нам тоже нельзя, а любовь это ничейная земля между чаяньем и отчаянием

так вот — круги, и еще некоторые люди, пугают меня своим совершенством

то есть я понимаю, что люблю их просто за то, что они затягиваются индийской сигареткой, втягивая и без того впалые щеки, или затягивают волосы в дурацкий хвостик аптечной резинкой, или зажимают телефон плечом, когда открывают вино, забавно вытягивая шею, не переставая ловко двигать руками, не переставая говорить, да бог знает что еще, и в ту же минуту я понимаю — мне нельзя к ним приближаться, тело моей любви слишком прожорливо, вот сейчас я захлебнусь и перестану дышать, прикоснитесь ко мне, нет! не надо, пожалуйста



март, 27, вечер


сегодня я вышел в свитере, по самые ноздри замотавшись вязаным длинным шарфом, который кто-то оставил в комнате для персонала, но я не это хотел записать, а про доктора

доктор йорк вчера умер в номере под названием гибискус, в отеле голден тюлип, откуда скоро уволятся все служащие, как сказал тамошний повар марко, потому что каждый божий день кто-нибудь да умирает, а доктор к тому же покончил с собой, что выбивается из цепочки повторяющихся процессов, как сказал бы марко, если жил бы в кристаллическом гиббсовом мире, но марко живет на углу верной и репаблик, поэтому вероятностное моделирование не


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

3 апреля


Я позвонила в Голден Тюлип Россини и попросила к телефону доктора Расселл, мне пришла в голову одна мысль, и мне не терпелось произнести ее вслух, и как можно громче.

— Это вы, мисс Грофф? — спросил запинающийся голос, и я его сразу узнала. Русский!

Он говорит с таким неуловимым акцентом, что кажется — свой родной язык он позабыл начисто, а какой выбрать на его место, еще не решил. И все время вставляет французские и итальянские словечки. И, кажется, испанские, но испанского я уж вовсе не знаю.

— Да, — сказала я, — а что вы там делаете? Вы же вроде ночной портье, а не дневной?

Но он уже щелкнул каким-то соединением, и мне ответили длинные гудки. В номере с табличкой олеандр никого не было.

Когда мы пили кофе в Паоло, доктор Расселл сказала мне, что ненавидит отель Голден Тюлип за то, что там на дверях не цифры, а таблички с картинками.

Это напоминает ей детскую больницу, в которой она лежала, когда была маленькая, там такие таблички были на спинках кроватей, и дети звали друг друга не по именам, а по картинкам.

У Фионы на картинке был еж с яблоками на иголках, а ей ужасно хотелось белку.

Но белка была у девочки Пии в соседней палате, и ей пришлось отдать за картинку — страшно подумать — связанную мамой белоснежную шапочку с помпоном. Ей тогда здорово влетело.

Когда она это рассказывала, я подумала, что мысль о способе самоубийства могла прийти доктору в голову, когда он стучался к ней в номер в тот вечер, 26 марта.

Он посмотрел на табличку и вспомнил. Про свойства олеандра.

Это Фиона мне сказала, что он стучался.

Не для протокола.

А я ей тогда хотела сказать про Штуку, но не решилась, только погладила ее тихонько под свитером.


4 апреля


Фиона уехала вчера утром, я так и не успела с ней поговорить.

Я бы спросила ее:

• о том, что ей хотел сказать доктор Йорк, когда стучался к ней в номер

• читала ли она всю рукопись Иоанна, о которой мне рассказывал профессор Форж

• как вышло, что она не боялась рисковать, когда стала нелегально копать в Гипогеуме

• правда ли, что у Лева была мания преследования, или это сказки для полицейского заключения?

• любил ли О.Т. Форж свою подружку-адвоката и почему он на ней не женился

• почему они все мне врут?

• о том, что у нее с профессором Форжем

• о том, что у нее с ассистентом Густопом Земерожем

• о том, что у нее с белокурым русским, у которого странная кличка

• о том, как это все у нее так ловко получается и что для этого надо делать

5 апреля

Посмотрела записи Аккройда по поводу Зальцбурга.

Ассистент по фамилии Рой заявил, что его исследование общей с доктором Йорком темы пошло совершенно другим путем с тех пор, как доктор Йорк покинул клинику, и что он намерен продолжать в том же духе, и у него уже есть предложения, из которых он может выбирать.

Клиника закрыта на время, пока идет расследование, сказал мистер Рой, но вскоре ее откроют и все уладится. Доктор Фрейзер передает дела своему заместителю, компенсации пострадавшим выплатят страховые компании, историю замнут, там упомянуты несколько известных в научном мире имен, у этих людей есть другие рычаги и другие возможности.

На вопрос, какого рода отношения связывали их с погибшим, мистер Рой заявил, что доктор Йорк был пожилым, не слишком здоровым человеком, у которого когда-то были и настойчивость, и знания, и научная цепкость, но никогда не было истинного академического таланта. И что он, Ч.П. Рой, в последнее время его жалел и делал за него чертову уйму работы.

Как это понимать — академический талант? — спросила я Аккройда.

— Это когда не очень представляешь, что тебе делать, но зато наверняка знаешь — как, — ответил Аккройд.


МОРАС

31 марта

в границах столика[78]


а знаешь ли ты, что чахоточные с виду мальчики с белыми лунками и лиловыми подглазьями чудовищно хороши в постели? говорит она ни с того ни с сего, заказав омлет с рукколой, и растерянно щурится, ты ждешь вечера, морас, ждешь вечера? говорит она и под шатким столиком босой ступней гладит мне ногу во влажном носке

здесь неровный пол, зато подавальщик хорош, бегает на актерское мастерство, учится напрягать связки и встряхивать волосами, в профиль он похож на художницу веру — ту, что в больнице для психов читала про бродячего жирафа, а потом впилась узким обветренным ртом в шею, и как, как объяснить доктору сиреневое пятно?

о чем я думаю? вечером можно зайти в фионин номер с корабельным круглым окном — один такой на весь голден тюлип — с букинистским пожухшим развалом на полу, понюхать воздух в ванной, где шипят лосьоны для бритья бесконечных гладких ног и мускусные сны — с мускулистым густавом, не вылезающим с гостиничного корта, — оседают на зеркале

вечером можно, зажмурившись крепко, поводить пальцем по ребристым обойным соцветиям, а потом потерять перламутровую пуговицу и ползать по муравьиному плиточному полу, касаясь лбом свисающей простыни, слушая, как ледяной стебель восторга прорастает из средостенья, слушая, как к себе по своим же следам возращается год,[79] вот же, морас, вот твой школьный Вергилий! но нет, ничего не выйдет, а выйдет — пробежать

неказистую портовую ночь, выйти на пляж со вчерашним полотенцем на шее, поскучать в перестоявшей желтой воде и лечь наконец лицом в песок, дожидаясь, пока шаги, пока голос, о неистовый роланд, не ценящий своей добычи, нет-нет-нет, мне воды безо льда, почему на нас все так смотрят?

фиона, фи-о-на, если бы еще



1 апреля


мадам желает горячего молока на ночь? нет, мадам все равно не заснет, еще бы! новая горничная мади косится на меня, се gargon est Vaccident absolu ! в такой час белл-бою нечего делать в номере доктора расселл, номер алеет вышитыми маками на шторах, маковинки звуков, маковинки дня и музыки, это ведь антонен арто? фиона не помнит, ни любви не помнит фиона, ни трех апельсинов

ну сними же ты ботинки, разве не жарко? жарко же, а я скручу чулок — видишь? он на узорной резинке, не хочу смотреть на чулок, нарочно стану смотреть в сторону, пока ты страдаешь от ран, нанесенных твоим же оружием, черт бы побрал всевидящего овидия, угрюмый морас встает и доедает купленный густавом торт, давясь увядшими абрикосами, в ее постели ты неуместен, как пара обшарпанных лодочек в примерочной boutique recherchйe], тощий кифаред и веснушчатая менада с приветом

фиона закрывает глаза и говорит, говорит, тебе бы возвращаться в дом с соломою в волосах, говорит она нараспев, улыбаться мне по утрам, как картавой тетушке из висконсина или полуденному тренеру в белом, морас! не спи, что станем делать завтра на бледном апрельском солнце? в апельсиновый душный автобус сядем, поедем в мелихху, там пустые еще пляжи, в этой мелиххе, с оспинами от вечерних костров, красный ртутный песок, две удаляющиеся фигурки с остроконечными палками, что знает об этом глупая мади?

шут арлекин, с невинной миной, удрать решивший с коломбиной,[80] где коломбина — войлочный торс из разорившегося ателье, а вот и она, под мышкой судебного исполнителя, грязноватая вата и рваное кружево, верлен уснул? уснуло все вокруг, морас уснул лицом в диванный валик, с сегодняшнего дня абеляр не целомудрен?[81] это если верить любителю пейотля, но кто же станет ему верить? мы-то знаем, что ничего не вышло, в который раз ничего не вышло, черт тебя возьми, возвращайся же ты к своему македонцу

ты похож на густава, как сирокко похож на фён, говорит фиона, от вас обоих головная боль и сохнут глаза, но знаешь ли, в чем разница? морас не знает, он пришел сюда не отвечать, а спрашивать, знаем! ответили цветы[82], но кого же мы спросим? кого? кого?



2 апреля

l 'ип et l ' autre[83]


нет, это невыносимо, говорит она, почему я должна смотреть на твои мысли, они выдуваются из твоей головы радужными пузырьками, будто слова в комиксе, выходят из твоей головы подобно афине в блестящих доспехах, скорее бы, скорее, о чем я думаю? мечутся уклончивые зрачки — в угол, на нос, на предмет, морас! смотри на меня! мне нравится, что мы не делали этого, мне нравится, что мы ничего не делали, мне нравится, что мы спали в кроличьей норе, обнявшись, как императорские соправители на античной арке, нет — как боги геб и нут во чреве матери, в делах любви должна быть легкая примесь мошенничества — это если верить монтеню

если верить монтеню! это она у меня научилась так говорить, а я у нее научился посыпать кофе кардамоном вместо сахара

куда проваливаются все слова, только что были здесь, пойти, что ли, половить их, как детей над пропастью, но куда там — кругом колючки, можжевельник, и тот цепляется за фионину юбку, нет! не надо тоника, лучше стрэйт, но это уже последний, надо говорить, говорить слова, иначе она испугается и уйдет, морас — храбрый солдатик с этикетки бифитера, грозный писака, набитый латынью, как игольная подушка, но чу! уколешься иголочкой и заснешь, а с тобой и все царство заснет, вот ее бы усыпить, обратив в бестолкового рыжего эндимиона, чтобы хоть пару месяцев помолчать луной, ибо все наши речиэто несусветная дичь, давай закажем еще земляничного? а вот и густав! говорит она и машет густаву нестерпимо белой, зацелованной морасом рукой, но погоди же, неужели сядет за стол с обоими — как та голландская старуха, что, попав в беду, поставила одну свечу архангелу Михаилу, а другую — его дракону, на всякий случай, — ноздри шахматные раздуваются у того и другого, два коня блед и одна блядь, сядет за стол, где один дрожит шоколадной шкурой и смотрит на ее рот, а второй щурится и роняет междометия конскими каштанами, сядет как миленькая, морас! смотри, кто идет! говорит она, хватая меня за запястье, даром, что ли, лежит беспризорно между остывшими чашками, как мы станем с этим жить? он сейчас подойдет, морас, поздоровайся же!

в вагоне розовом уедем мы зимою,[84] говорю я, и она смеется, слишком туго растягивая губы, из кого это? спрашивает, будто не знает, примерный колокольчик из хэррогейта — проволока на зубах, сатиновый фартук, металлические дужки очков, — будто знать не знает, что сама она из них, из неприкаянных, вечно сонных оле лукойе, что, наигравшись в твоей детской, оставят там столько пластилина, что хватит вылепить новую жизнь или две, правда, уйдут потом с твоей лучшей игрушкой, по tiene importancia ![85] а вот и подавальщик — тот же, что и вчера, с театральной суровой усмешкой и блокнотом, вот и каменщик в фартуке белом, а вот и Густав


ЗАПИСКИ ОСКАРА ТЕО ФОРЖА

Мальта, первое апреля


Итак, алтарь, mensa Domini, жертвенник.

Вообще-то я никогда особенно и не задумывался над тем, что это такое.

Вернее, для меня всегда было как бы само собой разумеющимся, что altus — это высокий, а значит, речь идет о находящемся на возвышении месте (потому что к небу и к Господу ближе), где совершаются разнообразные обряды.

Короче говоря, алтарь — это самая высокая и наиболее насыщенная точка сакрального пространства, его центр и начало. Однако Иоанн Мальтийский в своем тексте задает совсем иную семантику алтаря.

По его мысли, истинный алтарь не привязан к определенному месту. Он появляется там, где хочет, а вернее, там, где мозаика обстоятельств сложилась определенным образом и смысл мира, то есть философский камень, уже готов появиться на свет.

Возводить алтарь заранее нет никакого резона — все равно не угадаешь, где он появится. Предугадать, где именно и когда образуется в мире философский камень, также невозможно, таким образом, как пишет Иоанн, тщетны все старания мудрецов, и безнадежен труд их.

Однако, как выясняется, не все так уж плохо, ибо как существуют в мире вещи, отбирающие возможности, так существуют и такие, что возможности притягивают.

Совершенно ясно, что на свете существуют предметы, владение которыми значительно увеличивает вероятность появления в мире философского камня.

Очевидно также, что эти предметы не сами по себе увеличивают вероятность зарождения magisterium ' a, но только в том случае, если ими кто-то обладает. Самих по себе вещей недостаточно, необходим также элемент свободной воли. Что ж, этого добра тоже навалом.


Я все сделал правильно, черт побери. Я узнал, где возникнет алтарь, я подобрал жертвенный материал, я получил деревянный b в ton — pilote в собственные руки, я сложил головоломку и жду обещанной Иоанном награды.

Так в чем же дело?



Мальта, третье апреля


Вот еще кусочек из Иоанна. Все говорит о том, что моя догадка о шести стихиях соответствует истине. Потерял листок с переводом, продублирую здесь. Дневник — самое надежное место в этой безумной гостинице, где горничные сметают рабочие бумаги со стола, будто рваные картонные коробки из-под пиццы.

Дорогой брат, нисколько не сомневаясь в том, что вещи сии останутся нетронутыми до тех пор, пока их не востребует наше братство, я все же должен сообщить тебе некоторые подробности, чтобы ты не оставался в неведении относительно свойств вещей, которые тебе предстоит хранить.

Ибо человек слаб и часто идет на поводу у своих собственных желаний, забывая, что прошлые желания меняют его настоящее, а нынешние — будущее.

Пусть то, что ты прочтешь дальше, послужит тебе напоминанием о том, что у каждого из нас есть другая возможность — вместе с Господом нашим Иисусом Христом наблюдать вечные истины.



Мальта, пятое апреля


Чем лучше ты информирован, тем крепче ты сцеплен со структурами действительности и тем тяжелее тебе свернуть в сторону и проявить свободную волю.

Свободная воля необходима, как необходим допустимый зазор между деталями какого-нибудь сложного механизма. Если все детали слишком плотно пригнаны друг к другу — не дай бог, конечно! — то работать этот злосчастный механизм не станет. Втулка — как утверждают фрейдисты, — чтобы обеспечить функциональный контакт, должна болтаться и проворачиваться.

Мой механизм не работает, похоже, я слишком плотно подогнал детали.

Мой механизм не работает, в нем чего-то не хватает.

Мой механизм не работает.

Я чувствую себя неудачником, выходящим из каморки с беспомощным атанором посередине, забитой беспомощными тиглями и калильными колбами, выходящим с куском свинца в горсти и беспомощной улыбкой на устах.

Сегодня я понял, что атанор происходит не от горячего арабского attannur, как я думал раньше.

Проклятая печка происходит от ледяного thanatos, где отрицание, заключенное в а, давно переплавилось в утверждение, смешавшись с золой и стрижиной кровью.



Джоан Фелис Жорди

То: info@seb.lt, for NN ( account XXXXXXXXXXX )

From: joannejordi@gmail.com


ЎSalud!


Нет, вы посмотрите, что пишут о нем в досье. Я наскоро переписала два последних листка, усевшись на подоконнике в кабинете Лоренцо.

Аффективно-бредовая дереализация и деперсонализация, двойная ориентировка в ситуации, окружающих лицах (симптом Фреголи) и в собственной личности… центральное место занимает грезоподобный онейроид, перемешивание фрагментарно отражаемого реального мира с иллюзиями и псевдогаллюцинациями… Сами они онейроид.

Раньше я считала, что Ваш брат придумывает мир, в котором все устроено так, как должно быть: он населен пылкими архивистами, кудрявыми эфебами на скутерах, бледнолицыми богинями в кашемировых шалях, мудрыми татуировщиками, девственными следователями в серебряных амулетах и прочим дружественным людом, которого ему не хватает в нашем с вами мире, и знаете — пожалуй, и мне не хватает, чего греха таить.

Мальчишеский сундучок, думала я, с оклеенной красавицами крышкой, под которой живут не марионетки, не картонные плоские фигурки, как те, что я вырезала на радость всей палате, когда сама лежала в больнице, нет — это ожившие лакуны его собственной жизни, ставшие рельефными, выпуклыми, только оттого, что на них смотрят изнутри. Так я думала.

А теперь я думаю вот как. Часть сознания Мозеса не выносит разъедающего действия ratio и стремится освободиться от него, создавая персонажей, воплотивших acid, действие как таковое, нет, не так — оно становится ими, как часть дерева, осознавшая себя дуплом, впускает белку или черного дятла, и они становятся частью дерева.

Лечить его от этого так же смешно, как лечить сокращения мышцы, стремящейся избавиться от избытка молочной кислоты.

Но как, черт побери, объяснить это Лоренцо и Гутьересу?

К тому же вполне вероятно, что, поверив в это, один из них окажется белкой, а другой — черным дятлом.


МОРАС

без даты


девочки работают с новым парнем — венсана так и не выпустили из тюрьмы, магда приходила меня навестить с клиентом-матросиком, они сели на террасе и весь вечер строили мне рожи, матросик сочувственно улыбался, а я вспоминал корабль-принцессу и утренний хвост газированной пены за кормой и сереброкудрую старушку на палубе

прошло пять месяцев, а подснежников все нет



апрель, 4

фиона уехала

вчера меня подвозил мрачный мороженщик, на крыше грузовичка вращалось чудовищное фруктовое эскимо, внутри у эскимо играла карамельная музыка, любите ли вы мороженое? спросил я его, он покрутил пальцем у виска, продолжая выкручивать руль на перекрестке, мы чудом не задели велосипедиста, машину тряхнуло, мерзлые брикеты загремели в контейнере, музыка в эскимо заткнулась, прошуршав напоследок охрипшим винилом, вот и сла-а-авно! сказал водитель и стал выбираться из кабины, я засмеялся, открыл дверцу, встал на подножку и — вот оно — снова почувствовал уходящее время


но не так, как бывает, когда, включив компьютер, видишь, что windows просит тебя подтвердить пароль, и это значит, что прошло три месяца, — нет, так говорит о себе ушедшее время, время, провалившееся в паст перфект


если я стану писателем, то напишу об одном только стоящем деле — о тех моментах, когда время переливается через край, уходит физически — прямо по твоей коже, топая тысячей циркульных иголочек, вселяя ужас и выдирая волоски, но для этого нужно, чтобы что-то дурацкое произошло — например, приехать в дурацкий город N, где все ходят с дурацкими браслетами на щиколотках или пьют гимлит вместо мартини с лимонным соком, где на плоских крышах гниют водоросли, нет, не N, пожалуй, N не годится, такие места должны называться завораживающе, как tugwios, трущобы, обозначенные на городских картах аккуратными белыми пятнами, рваные дыры в мировых васильковых обоях, возьмите хоть ла перлу в сан-хуане или манильский мандалойонг, где ты просыпаешься в латаных простынях и видишь ровную спину местного мальчика в розовых отметинах или ровную спину местной девочки в розовых отметинах и неровную стену в следах от убитых жуков и выползаешь в кафе, дрожащий от джетлага, под взгляды завсегдатаев, под дубовые лопасти вентиляторов, гоняющие конопляных дымчатых змеек, отпиваешь из толстой кружки и вдруг понимаешь уходящее время, как если бы тебя омыло теплой водой — так бывает, когда моешь стебли цветов над раковиной или наполняешь вазу, ты просто разрешаешь воде перелиться и бежать по запястьям, и стоишь так, и слушаешь бог знает какое радио за картонной стеной, ожидая неизвестно чего, как генрих в синих озерных облаках, там еще волны были, как дивные груди, это новалис — или я путаю?[86] почему ты смотришь на меня всеми глазами сразу, золотая стрекоза? это чтобы съесть тебя, дорогая алиса

а на обложке этой книги я помещу свое мертвое лицо со сбегающей по нему теплой водой, это вам не вечная черно-белая сигарета в углу черно-белого писательского рта, любите ли вы воду, как люблю ее я?



апрель, 5


фелипе пишет, что я пришел в себя, но я, кажется, пришел в кого-то другого


третью неделю работаю в кафе сан-микеле, а денег еще не платили — хозяин мной недоволен, я нетороплив и роняю предметы сервировки, в пятницу — на пасхальном обеде для банковских клерков — разбил длинную тарелку для морской снеди с выпуклыми ракушками по краям, лангустины и мидии разлетелись радостно по терракотовому полу

рожденный ползать летает после смерти хорошо, что я начал дежурить в золотом тюльпане по средам и субботам, там за ночь перепадает пара фунтов — из тех монеток, что бросают в стеклянную банку с прорезью, как будто рыбок кормят, и монетки там серебрятся потом и тихо трогают носами стекло

к тому же под утро кудрявый буфетчик приносит мне пакет с горячими булками, обсыпанными кунжутом


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

10 апреля


Профессор почти не покидает номера. Так сказал мне русский, он теперь работает в отеле полный день и катает с этажа на этаж тележку с шампунями и полотенцами. Подарил мне целую горсть пластиковых флакончиков с гелем для душа, просто душка этот парень, особенно когда неожиданно замолкает и виновато улыбается — как если бы спохватился и передумал говорить.

Я заходила узнать Фионин адрес, но в отеле его не нашли.

Выходит, она не ожидала почты на остров, все ее дела здесь закончены. Мы с русским посидели на подоконнике в комнате для персонала, у него оказались полные карманы лакричных ирисок. Такие в этом отеле кладут на подушку, вместо шоколадки.

Он рассказал мне, как профессор стучался в номер с табличкой олеандр в то утро, когда Фиона уехала.

— У них была любовь? — спросила я, но он только покачал головой.

— Нет, не думаю, — сказал он через сто тысяч лет в своей странной манере: он долго шевелит губами, а потом выпаливает сразу все предложение, слова у него будто на пружинках изо рта выскакивают, к тому же он умудряется говорить сразу на трех языках, это только те, что я знаю. Может, он еще и на суахили говорит, но я бы все равно не поняла.

— И потом — йacqua passata — какое нам до этого дело? — спросил он так нарочито равнодушно, как будто ему до этого было дела больше всех. — Се n ' estpas топ affaire.

Так вот, Форж стучался в номер Фионы целое утро, и у него лопнуло терпение. Он попросил портье открыть номер, и портье прислал русского, наверное, потому, что русский — новенький, ему положено за всех бегать. В номере не было людей, зато была рыжая толстая белка, которая сначала прыгнула со шкафа прямо на профессора, а потом просочилась в полуоткрытую дверь и изо всех сил рванула по коридору.

— Профессор побежал было за ней, — сказал русский, — но потом остановился, развел руками и сел прямо на пол, у веселого красного автомата, который делает лед. При этом он задел длинную красную ручку, и автомат сделал ему лед — шесть аккуратных кубиков. Никто не подставил стакан, и они упали на пол.

— Кажется, он плакал, — сказал русский, помолчав часа три, — мне стало imbarazzante, и я ушел.

— А что это была за белка? — спросила я, не дождавшись дальнейших объяснений. — Ручная белка? Она ее в номере забыла?

— Да нет, обыкновенная белка, облезлая ardilla из зоомагазина, — сказал русский и замолчал, разглядывая мое лицо. Это было приятно, как ни странно. — Можешь это, как у вас говорят в полиции, присовокупить — inserire nel dossier, — сказал он лет через сто и улыбнулся.

Улыбка у него неожиданная, жемчужно-розовая, сияющая, как у маленькой девочки, нет — как у маленького бегемотика.

Хотела показать русскому свою Штуку, уж он-то не проболтается, но тут его позвали: запищал крошечный местный телефон, который хозяин выдает отельной обслуге, чтоб не отлынивали. Русский выгреб из кармана оставшиеся ириски, зачем-то показал мне кружок из пальцев и ушел на своих длинных ногах — враскачку — по длинному коридору.

Если у меня когда-нибудь будет гостиница, я назову ее Белая Лилия Вивальди и построю напротив этой, чтобы волосатый хозяин лопнул от злости.



12 апреля


Удивительно, как мы все по-разному устроены. Когда Веронике назначали свидание, она собиралась мгновенно — начинала красить губы, еще не успев повесить трубку. Она всегда знала, куда пойти, где подают тыквенный пирог с базиликом, где самый вкусный браджоли и лучшая на острове тимпана. Возвращаясь, она всегда приносила мне кусочек кекса или ореховой халвы в салфетке и рассказывала всякие дурацкие подробности.

Меня приглашают на свидания не так уж часто, ничего странного в этом нет: профессия такая, виданное ли дело, девушка-полицейский. Но если приглашают, я целый день не нахожу себе места: пытаюсь понять, какую косынку повязать, перебираю свои фенечки, решаю — опоздать или прийти вовремя, и в результате всегда прихожу раньше и сижу там как дура.

Эл Аккройд пригласил меня на ланч в Марсашлокке, и мы ели распаренную пшеницу с мидиями, ужасная гадость, но мне было все равно. Мне нравится, что Аккройд не загорает, кожа у него голубовато-белая, как снятое молоко, мне нравится, как он смотрит в окно и постукивает пальцами по столу, мне нравится, как он медленно делает в солонке ножом холмик из соли, а потом разрушает одним резким движением, мне нравится, что под форменный свитер он надевает белоснежную рубашку, правда, всегда перекрахмаленную.

Сказать Аккройду про китайскую прачечную на Саут-стрит, возле отеля Осборн.

Когда мы заказывали десерт, я вдруг поняла, что больше всего на свете хочу завернуть кусочек халвы в салфетку. Для Вероники.



From: Dr. Fiona Russell, Trafalgar Hotel,

Trafalgar 35, 28010 Madrid Spain

For Moras, Golden Tulip Rossini, Dragonara Road,

St Julians STJ 06, Malta


Дорогой Мо, ты, верно, сердишься на меня за молчание.

Уезжая, я обещала написать тебе без промедления, но обстоятельства сложились так, что первое время мне было не до писем. Мадрид выжал меня досуха и выбросил скукоженную цедру на обочину проспекта Калье Алкала.

Помнишь, я тебе рассказывала о храме из Дебода, посвященном Исиде и Амону? Тот, что перевезли в Мадрид тридцать лет назад, это был подарок Испании за участие в египетском проекте ЮНЕСКО, помнишь?

Ребята из Ла Лагуны возятся с ним давно — там потрясающие надписи, от которых, правда, после стольких лет под водой остались рожки да ножки… но — представь себе, милый Мо! — храм, которому 23 раза по сто лет, построенный при царе Адихаламани, восстановлен в центре мадридского парка, где бегают утренние старички и обнимаются мучачос\ Я провела там лучшую неделю этого года, не считая трех дней, что мы провели с тобой в моем номере, разумеется.


Знаешь ли ты, что я нынче читаю твой дневник в интернете? Дочь моих здешних друзей два года работала в Москве — представляла Banco Bilbao, — она перевела мне страниц пятнадцать близко к тексту, по крайней мере она в этом уверена, а мне приходится верить ей на слово.

Читаю и спрашиваю себя — почему мы не говорили больше, почему мы не говорили о том, что тебя на самом деле мучает?

Твой дневник отвечает на мои вопросы, даже на те, которые я не осмеливаюсь себе задавать; каждый раз, заглядывая в него, пробегая глазами незнакомые буквы, я слышу твой голос — низкий и напряженный, совсем непохожий на тебя — ведь ты такой высокий и легкий, почти прозрачный.


Носишь ли ты то кольцо с потускневшей жемчужиной, которое я оставила тебе на память? Ты еще сказал тогда, что его можно носить только на шее, а значит, я посвятила тебя в брамины, так, мол, написано в Ведах. Такое узкое, что даже на мой палец не годилось — поразительно!

Хотела бы я увидеть эту руку, а еще лучше — самого владельца.

Между прочим, у меня была мысль оставить кольцо себе и сделать аграф, как тот, что в бургундской коллекции Прадо — серебряный венок из листьев, с эмалью и крупным жемчугом посредине. То есть она появилась, когда мне стало ясно, что я не смогу сдать находки в музей, даже не смогу представить их официально, как результат раскопок. А потом все поссорились и началось что-то уж вовсе enigmatique, как сказал бы покойный СаВа.

Я ведь рассказывала тебе о том дне, когда все поссорились?

Это случилось двадцать третьего февраля, кажется, мы с тобой еще не были знакомы, верно? Когда полицейские сообщили о гибели француза, мы собрались в номере Форжа, жутко подавленные, особенно хозяин апартаментов… это обстоятельство меня немного удивило — он ведь почти не знал Эжена, успел только пару раз перекинуться с ним незначительными фразами.

Тогда я подумала, что дело в том, что гибель месье Лева с новой силой воскресила в нем тоску по Надье.

Прошла ведь всего неделя с того дня, как она попала под каток его самонадеянности, как выразился Густав, и боль должна была грызть его день и ночь.

Позже мне стало понятно, что грызть такого человека боли просто не по зубам.


На этом позволь мне прерваться, опаздываю на лекцию Шимона Гибсона. Завтра допишу, хорошо? Фотографии пещеры, в которой жил и работал Иоанн Креститель… пропустить такое мне не под силу.

Arrivederci presto,

Ф. Р.


МОРАС

без даты


прощай, сан-микеле, я получил два английских имени — бас-бой и белл-мен — и ключи от служебной квартиры

славная работка для славного мальчиканомужа, живу в голден тюлип, на этаже для персонала, на нулевом этаже — практически под землей, фионе бы понравилось, она под землей лучше себя чувствует, чем под солнцем

вчера провел целый день in cerca di alloggio, но дешевле, чем двести лир, ничего не подвернулось, а у меня в кармане четыре лазурные бумажки hames liri, хорошо, что хозяин отеля сжалился и отстегнул мне ключик со связки — размером как раз с ту связку, что вручили тору вместе с брачным убором и ожерельем брисингов, когда он вместо фрейи отправился в ётун-хейм, — ладно, живи покамест, сказал хозяин, а там поглядим

каморка завалена лоскутами и тесьмой, до меня здесь квартировала гостиничная прачка-филиппинка, и где, скажите на милость, она готовила свой адобо? кухни нет, зато в кладовке остался поразительно толстый манекен из гулкого белого дерева, обтянутый черным дерматином, наверное, шила знакомым втихомолку, или перешивала свои шелковые перышки, или просто колдовала


если бы мы жили здесь с фионой, в кладовке бы стояли кирка и лопата, а на гнутом минойском гвозде висели бы критские лавры артура эванса



без даты


древние индийцы лечили желтуху, прогоняя желтый цвет с больного на что-нибудь желтое, на предмет или существо, которому желтый цвет присущ от природы

одним из таких существ было солнце, другим — золотистая галка, стоило пристально поглядеть ей в глаза — и болезнь переходила в ее тело

что станется с птицей, никого не интересовало, а о судьбе солнца, поглотившего за долгие годы чудовищное количество индийской желтухи, вообще никто не задумывался, а зря


когда меня начинает трепать лихорадка, я трогаю некоторые вещи и дрожь унимается, переходит на них и застывает разводами, будто изморозь, это действие необратимо, и некоторые вещи в моем доме сплошь покрыты разводами, будто многослойной глазурью

на это годится моя записная книжка — в ней адреса давно пропавших людей, — расшитая мелким коралловым бисером, смотреть на нее колко, а трогать щекотно, еще у меня есть чернильница синего стекла — понарошку, без чернил, в нее окунулось стеклянное перо, в моей квартире не было пепельницы, и гости стряхивали в чернильницу свои сигареты, пепел оттуда ужасно трудно доставать

и еще — лиссабонский кувшин для воды в мелких, невнятных лепестках — иммортелях? — как я его не разбил в переездах, ума не приложу, и кто подарил — не помню

да много всего, целая груда невозможно важных вещей, я их все потерял, оставил, бросил в барселоне, но это не мешает их трогать, уверяю вас, доктор



без даты

радуйся, афинейския плетения растерзающая[87]


говорят, у белки был когда-то крысиный хвост, но в саду эдема она подглядела голый фруктовый завтрак перволюдей и в божественном ужасе прикрыла хвостом глаза — вот он и распушился, прямо как фионина грешная шевелюра

когда я смотрю — смотрел? — на ее волосы, я думаю — думал? — что только их и нашли бы, пожалуй, если бы нас завалило в той пещере насовсем

это было в последний день, она повела меня туда, чтобы все рассказать, и рассказала, то есть абсолютно все, но это секрет



без даты


фиона любит всякие вещи и еще — стирать с них пыль ловкой беличьей щеточкой

метафизические искания — это признак юношеского невроза, сказала фиона, когда я видел ее в последний раз, искать нужно настоящие вещи! да-да, протяженные в времени и в пространстве!

но помилуй, фиона, тщеславная четырехмерность меня пугает, поскоблите ее ногтем — и обнажится вопро на который нет ответа, скромной же трехмерности нужна светотень, а мне светотень не нужна, мне подавай плоские византийские лики, я — пыльная косточка ивана Карамазова — увижу, что параллельные линии сошлись, а все равно не приму! нет, не так — я эйнштейновский плоскатик на ленте мёбиуса, бумажный червячок в бумажном яблоке, сменивший запретный плод на плод воображения, но разве такое фионе объяснишь?

когда я говорю — говорил — о вещах и городах, которые видел, она смеялась — смеется? будет смеяться? милый морас, ты классический подменыш, таких эльфы одсовывали в колыбель взамен украденных младенцев, иногда, для смеха, подсовывали просто деревяшку, то ж, милое дело, окажись это правдой — я расколдовался бы через дважды семь лет! еще дважды семь лет назад!

но нет — я что-то другое, неведомое даже фионе, ногда мне кажется, что я прорицатель тиресий, на семь лет обращенный в женщину, а иногда — что живу вою жизнь с другого конца, как китайский старец пань-у, и скоро забуду не только испанскую грамматику, но и как меня зовут


тем более, что все зовут меня по-разному



T о: Dr . Fiona Russell

russellssellfiona@hotmail. com

From: Густоп

zemeroz@macedonia.eu.org

8 апреля


Доктор Расселл, я не прячусь, напрасно вы сердитесь.

Просто интернет-кафе, в которое я ходил на Саут-стрит, закрылось, и приходится ходить на Сайта-Лючия, а там две лиры в час и всего три компьютера, и потом — столько всего происходит, что я прихожу в номер и падаю, как немыслимый тростник.

И потом — у меня было ощущение, что вы уехали, чтобы избавиться от моего присутствия, я даже заподозрил этого парнишку из отеля, с которым вы шушукались последнее время — этого брата-славянина с претенциозной кличкой — но он обнаружился на мест с неизменной охапкой полотенец, я понял, что вы уехали одна, и немного успокоился. Но только немного.

Уехать втихомолку, подсунув записку под дверь моего номера! Non sta bene comportarsi cosi!

У меня даже денег на жизнь не осталось!

Вы пишете, что уехали по личным причинам. Охотно верю. У такой темпераментной женщины может оказаться целая куча личных причин, я сам был такой личной причиной на прошлогодних раскопках в Мемфисе. Я был Огюстом, милым-милым Августином, и даже булгарским джимеш ае.

Несмотря на это вы не поленились сказать свое слово на обсуждении моей дипломной работы.

Той самой, что писалась урывками — между ногами доктора Расселл и руками доктора Расселл. Моя дипломная работа после Мемфиса показалась вам неяркой, неполнозвучной — цитирую! и еще — векселем без покрытия.

Благодаря вам и вашему просвещенному мнению я остался без аспирантского гранта на весь две тысячи пятый год и перебиваюсь уроками языка для детей балканских эмигрантов. Я знаю четыре живых языка и два мертвых! Но что это меняет? Ваше слово легло на год моей жизни, как та гранитная плита из Гераклиона, что везучий засранец Франк Годдио поднял со дна Средиземного моря.

Вы, наверное, забыли, что я родом из маленького городка под названием Охрид и серьезная учеба в Лондоне составляет для меня единственную возможность избежать пожизненного заключения во дворце Робеву, то есть местном Музее археологии, или, скажем, в Истоическом архиве Скопье, что отличается от первой версии только возможностью устраивать пикники на рунах римского города Скупи.

Несмотря на это вы пригласили меня на Мальту ак своего ассистента. Вы хотели дать мне еще один шанс, так звучала официальная формулировка, не правда ли?

Добрая, добрая доктор Расселл! Белая костлявая доктор Расселл, предпочитающая любовь в полевых словиях, в траншеях и шурфах, на гумусированном углинке, на рыжей материковой глине, на прокаленном песке и на щебне.

Когда я получил ваше письмо с чеком и контрактом, на минуту даже поверил, что, перечитав мою работу и статью про озеро Манцала в Antiquity, написанную совместно с Элисон М. Дэскойн из Кембриджа, вы осознали свою ошибку и намереваетесь ее исправить.

У меня был реальный шанс получить грант от Fondation Max Van Berchem, реальный! Элисон сказала, что поговорит с ними, а Элисон не станет мне врать. Но, получив ваше письмо, доктор Расселл, я проглотил обиду и принялся паковать чемоданы. И что же — приехав в Ла Валетту, я вижу, что меня позвали не затем, чтобы писать статью, способную перевернуть археологический космос, а затем, чтобы три полевых месяца кряду ублажать бесценное веснушчатое тело руководителя экспедиции. Что я и делаю, собственно говоря, пока меня не оставляют в отеле, как рваный купальник или прочитанный томик Патриции Хайсмит.

Фиона, черт побери, и ты еще удивляешься?! Прощай.

Густоп Земерож



MОPAC

апрель, 11

eos rhododaktilos


снова разговаривал с полицейской девушкой петрой, сидя на подоконнике, на черном в малиновую крапинку третьем этаже голден тюлипа, второй у нас — серый в желтую крапинку, лобби выложен розовым, вечно влажным гранитом, а выше я ни разу не поднимался

петра как раз из тех барышень, чьи вкусы бывают до жестокости определенными, они любят многослойные юбки, или богиню нейт, или индейских собачек, ни смерть, ни время их по-настоящему не интересуют

когда петра слушает, рот у нее полуоткрыт, глаза плавают, воробьиные пружинки раскачиваются над ясным розовым лбом, подпертым розовыми пальцами, почти не видными под кольчугой тяжелых колец, просто загляденье, я даже поцеловал ее в этот лоб, когда она уходила, выпросив у меня на память гостиничный брелок с латунным тюльпаном, он висел на ключах от кладовой, девчонка с ума сходит по всему блестящему

еще она говорила об археологах, и я удивлялся, что их кто-то еще помнит, ведь они давно упали в промоину времени, а потом я понял: розовоперстая петра со своей нелепой подпиской о невыезде — это же божественная щеколда, девственная жрица, силком удержавшая всех пятерых на мальте и приносящая их в жертву одного за другим


и вот еще что я понял: отель для меня самое правильное место на свете, потому что я нигде не живу, но много где останавливаюсь



без даты

formaggio


вранье эта крейцерова соната, невозможно говорить о любви и смерти в поезде, неонтологично, сказал бы мой вильнюсский дружок ежи, все время думаю о ежи, что это со мной — Вильнюс топорщится горелым терновым кустом? Вильнюс прокрадывается в мою память, точно любопытная психея с масляной лампой, горячие масляные имена шипят на правом плече

ежи! марина самуиловна! дарюс и андрюс, мама сапеги и сам сапега!

записываю друзей на чем попало, на обложках нейшнл джиографикс, на черновиках, на чернильных свитках счетов за лаундри, ни одного врага пока не вспомнил — а были ли?

ежи всплыл у меня в голове из-за термометра, оттого что я проснулся в жару и полез за своим термометром — прихватил на память из больницы святого Павла — в потемках уронил его и — нет! не разбил! но пол на кухне заблестел, задвигался шариками ртути — такой же неуловимый, скользящий, разбегающийся блеск мы собирали тогда с пола в спальне ежиной матери, в которой искали совсем другое, когда градусник — вспомнил слово! — выпал из бездонного ящика, набитого фотографиями и пустыми флаконами из-под таблеток



без даты, вечер


нет, поезд никак не годится, другое дело — говорить о любви и смерти, устроившись с ногами — пятки к пяткам — на подоконнике, глядя на цветущий олеандр в гостиничном дворе

или — в сен-джулианских раскопках, стоя по пояс в яме с осыпающимися красным песком краями, или — на балконе у соседа мило, распивая македонский чай с подоконной мятой, или — в гейском подвальчике рано утром, когда пахнет мокрыми опилками и сонный эфеб спускается по лестнице в бар, в поисках утраченной вчера серебристой куртки, эй, pimpollo ! выпьешь кофе?

нет, поезд никак не годится, это все равно что засовывать спички в полупустую пачку сигарет, сразу видно дилетанта, если же выбрать верное место, можно часов через семь договориться до того момента, ради которого стоило затевать диалог — когда тебя словно пробивает морозным разрядом прямо в диафрагму, и, очумевший, стиснувший мокрые ладони, ты вдруг понимаешь, какое все слабое и — на каком перетертом шнурке оно держится

точь-в-точь рабочий сцены — в первый день на театре, — застывший за кулисами с запрокинутой головой, в восторге от покорности латунного грома и бутафорской простоты катарсиса

но это если выбрать верное место, никак иначе



From: Dr. Fiona Russell, Trafalgar Hotel,

Trafalgar 35, 28010 Madrid, Spain

For Moras, Golden Tulip Rossini, Dragonara Road,

St Julians STJ 06, Malta


Продолжаю, не дожидаясь твоего ответа. Лекция Гибсона оставила меня в легком недоумении.

То, что он нашел и описывает с такой помпой, — это, собственно, пещера восьмого века с рисунками на стенах, затерянная в холмах Иудеи. Три года он безмятежно разбирал ее по камушкам на деньги Университета Северной Каролины. Доказательств того, что Иоанн крестил там принявших покаяние, Гибсон не предоставляет, кроме разве что изображений мужчины с посохом и множества крестов, а то, что он называет купелью, больше похоже на выемку для сбора дождевой воды. Я разочарована, все это, как ты бы, наверное, сказал — d ' une mani й re реи probante[88].

Похоже, год выдался паршивый для всех британских археологов.

Но вернемся к нашему разговору. Помнишь, я показывала тебе письма нашего француза, те, что он писал жене в Бордо? Они вернулись в отель с пометкой адресат выбыл. Согласись, в этом прелесть бумажных писем, их противостояние грязному урбанистическому туману неведения.

Электронные письма тоже остаются неотвеченными, но ты волен думать что хочешь: адресат умер или поменял электронный адрес, адресат утомился иметь с тобою дело, адресат не знает, что сказать… И потом, сам поход к почтовому ящику или ожидание почтальона у калитки были неким действием, не правда ли?

К чему я это говорю? Не удивляйся бумажному письму, я знаю, что рискую — электронная почта найдет тебя где угодно, адрес отеля представляется мне более сомнительным, но мне приятно надписывать конверт: Голден Тюлип Россини, Мальта — и даже хочется написать там твое настоящее имя, которое ты все собирался мне сообщить, да так и не сообщил.

Итак, мы знали, что СаВа погиб в порту, возвращаясь с острова Гозо — судя по билету, обнаруженному в кармане, — рядом с ним нашли разбитую чашу из кенотафа. Ни у кого из нас не было сомнений, что он собирался ее продать или обменять, но не смог договориться с антикваром. За день до этого он приходил ко мне и требовал денег, он хотел вернуться во Францию, к своей непутевой жене… Если бы я заплатила ему, он остался бы жив, понимаешь?

Причина его гибели осталась для меня загадкой: его пытались ограбить? он убегал от преследователя? хотел спрятать сосуд в укромном месте? Ума не приложу.

Ужас был в том, что с тех пор мы стали поглядывать друг на друга с подозрением.

У каждого из нас была вещица — еще неделю назад Оскар настоял на том, чтобы мы разобрали содержимое чаши по комнатам — так, мол, легче спрятать, старинная вещь не будет бросаться в глаза, если владелец станет ею пользоваться. Я помню, как СаВа сказал тогда со смехом, что в свою чашу он положит яблоки, Густав, не задумываясь, взял зеркало, а я машинально протянула руку за кольцом.

— Высший ранг китайского сановника, — заметил при этом Густав, — предполагал некое количество жемчуга на головном уборе, так что сегодня доктор Расселл получила первую ступень государственной важности.

— Я предпочитаю греческую версию, — ответила я тогда, — будем считать, что я получаю затвердевшую русалкину слезу.

Представь, от жемчужины и впрямь остались одни слезы — жемчуг живет недолго, особенно если его не носить, а держать в холодном темном чулане или, как ты говоришь, на периферии времени.

Удивительно, я помню каждое слово, произнесенное в тот день, даже утренний спор с Оскаром о руническом камне из Оскельбо.

И то, как блеснули глаза доктора Йорка, когда он увидел оставшуюся на столе саламандру в золотой чешуе… На одно мгновение мне показалось, что именно ее он и хотел получить с самого начала, уж не знаю почему.

Деревянный жезл с медным узором из двух молний — жаль, что ты не видел! невероятной красоты! — Оскар сразу взял себе, заявив, что, будучи дирижером в нашей опере, имеет право на дирижерскую палочку.

У него такое странное чувство юмора, ты, верно, и сам заметил.

До сих пор не понимаю, как он мог спокойно оставаться на острове и продолжать свои игры с Гипогеумом после смерти Надьи Блейк.


Prince, on dies amours qu'on а, как сказал Вийон[89].

Тем более что О.Ф. самому стоило бы поостеречься, и несколько раз я честно пыталась заговорить с ним об этом — о рунах, о знаках и о том, что мир исполнен прекрасных, никоим образом не соотносимых между собой вещей, которые ищут возвращения в не-вещи, в чистые возможности… Но, представь себе, он с первых же дней решительно отказался вступать со мной в какие бы то ни было обсуждения философского характера.

On б les mots qu ' on б,[90] ничего не попишешь.

Мало того, после одной из наших феерических ссор мы почти перестали разговаривать и стали — ты будешь смеяться — обмениваться записками. Вот отрывок из его записки, подсунутой мне на завтраке в Голден Тюлип:

Не понимаю вашей очарованности магией совпадений, мирами симметрии и соответствий, на свой лад всегда обещающих раскрыть тайну осмысленности того, что лишено изначально не только смысла, но подчас даже и значения…

Что это — снобизм теоретика? Стариковское ворчание? Между прочим, он гораздо моложе, чем выглядит. Его старит его нетерпимость. Видел бы ты, как презрительно он прищурился, когда я рассказывала о недавно открытых росписях в Геркулануме, на которых изображены ананасы из Нового Света и лимоны из Китая. А ведь это первый век до нашей эры. За тысячу с лишним лет до Марко Поло! Разве это не говорит о том, что история полна предубеждений и ее контурные карты нарисованы аккуратным, но бездарным школьником? Таким же старательным, как наш уважаемый Оскар Тео.

Я ужасно злая, да? Я знаю. Это все Мадрид. Он утомляет меня, как бессмысленная работа над ошибками. К тому же солнце не показывалось уже три дня, весь город затянут серой пыльной простыней, точно плюшевые кресла в партере прогоревшего театра.

К тому же меня мучает воспоминание о тех трёх днях, что мы провели в моем номере, не поднимая штор. Мне кажется, с нами тогда что-то произошло и теперь мы связаны, но не плотно и горячо, как любовники, а весело и случайно, как ключи от разных домов, позвякивающие на одном колечке. И еще, я откуда-то знаю, что более мы не увидимся, и это меня удручает, мой милый, молчаливый Мо.


Продолжу завтра, иначе это письмо прикончит все запасы отельной бумаги с монограммами.

Ф


МОРАС

без даты


мне приснилось, что я — тиресий, которого не пустили назад, в законное его мужское тело и теперь друзья зовут меня ласково — тире

или рэ сий? так могли звать подружку симэнь цина, человека с бирманским бубенчиком, или ирес? так — купальщицу, застигнутую старцем в виноградной тени

как я стану с этим жить?

а если бы старину барнарда звали юханом? а рыжую фиону, скажем, пенни?

смог бы я любить их иначе? и — глядишь, моя пенни, не оставила бы меня мерзнуть тут дирижером в брукнеровской паузе, где все кашляют и меняют положение ног, а ты знай держишь спину, держишь голову, застигнутый шквалом молчания

а мой юхан носил бы джинсовую кацавейку, чинил трубы и попахивал теплой ржавчиной и сохнущей тряпкой



без даты

я в кабаках и бардаках всегда с поэтикой в руках[91]


вот яков бёме — классный немец, я бы с ним выпил галлюциногенной амброзии — говорит, что у всякой вещи есть сигнатура — почерк? узор? отметка? а, знаю — родинка! по которой можно понять ее, вещи, суть и отличие

а епископ беркли, тот самый, что ловил ускользающий пейзаж за спиною, будто щенок йоркшира — короткий хвостик, тот вообще говорит, что мы видим не вещи, а их цветную видимость, это он аристотелевой прозрачности начитался и затосковал

в прозрачном мире я жил, когда мне давали кислые голубые таблетки, и у меня отключились цвета, так что по аристотелю я должен был видеть силу, обитающую в вещах, но я видел совсем другое! вот доктор знает



апрель, 18

sfumato[92]


у меня отросла длинная челка, и я стал похож на удобный случай, это скульптурка лисиппа, не помню где виденная, мальчик на шаре с крылатыми пятками и весами, а весы качаются на лезвии — мол, критический момент, так лови же его! так вот, у него на лоб падает вьющийся локон, за который нужно схватиться, чтобы не упустить удобный случай

восходящий эллинизм до смешного утилитарен — заведешь такого домашнего кайроса, бронзового холопа, и хватай его за чуб, чуть что не так, это вам, доктор, не ленивые шумерские терафимы, те только и знали, что говорить пустое


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

11 апреля


Вот еще кусочки для паззла, на который все уже махнули рукой, даже Аккройд усмехается мне прямо в лицо, когда я завожу об этом разговор.

— Милая Петра, — сказал он мне вчера, когда мы угощались кофе в Тропикам, — оставь в покое О.Т. Форжа, он тебе не по зубам. Если у них с рыжей ирландкой и была сомнительная затея, то это не наша проблема. Ты же послала рапорт в комиссию по охране памятников, пусть они берут их за шкирку, если успеют. Это не криминальное дело, понимаешь?

— Однако три трупа за два месяца… — начала было я, но он не дал мне даже договорить, положил на столик десятку и ушел. Похоже, я снова начала толстеть.

Но я вот о чем думаю.

После смерти Надьи мгновенно выздоровел ее отец, это раз. Жаль, что она об этом уже не узнает. После гибели француза выяснилось, что он жуткий богач. Правда, ему от этого было мало толку.

После самоубийства доктора закрылась клиника в Зальцбурге. Полагаю, что он желал этого всей душою, после того как они выбросили его на улицу. Про доктора мне рассказала Фиона, но я пропустила мимо ушей. Теперь вижу, что напрасно. Выходит, что все, чего эти люди хотели, сбывалось, как только они погибали — так или иначе.

История, достойная моей бывшей подруги Вероники.

Сплошное бразильское кандомбле с погремушками. Ей бы понравилось.

Интересно, чего хочет профессор О.Т. Форж?

И хочет ли чего-нибудь студент-македонец? И чего хочу я от них всех?

Почему бы мне не послушаться Аккройда?



24 апреля


Позвонила в отель профессору, его нет дома, куда это его понесло на ночь глядя? Зато портье, когда услышал, что звонят из полиции, пожаловался мне на жильца — сомнительного араба с третьего этажа. Просил проверить его личность, парень живет с конца зимы, уезжать не собирается, платит за месяц вперед и только наличными.

— Похоже, у него нет кредитной карточки! — с ужасом сказал портье.

Подумаешь, у меня вот есть кредитная карточка, и что с того? Зимой ею хорошо соскребать изморозь с лобового стекла.

Портье говорит, что у парня характерная внешность и в свете последних событий он бы проверил у него документы. Звоните в полицию, ответила я, положила трубку и подумала: а я-то кто тогда?

Меня сегодня с утра мучает желание поговорить с профессором, кажется, я поняла, что я хочу у него спросить.

Перечитала записи наших разговоров — сплошная алхимия, красные камушки, белые драконы… детский сад какой-то… Да он просто смеется надо мной!

Позвонила студенту Густаву, спросила, знает ли он что-нибудь о рукописи, которую Форж надеялся отыскать в монастырском тайнике.

Студент сказал, что первый раз об этом слышит. Тогда — читал ли он письмо Иоанна своему ученику в госпиталь Сакра Инфермерия?

— Какой еще госпиталь? — спросил он с очень натуральным удивлением. Либо и впрямь не знает, либо умник и злодей. Тогда я набралась решимости и спросила прямо:

— А у вас какой амулет? Вы его разве не боитесь?

— Амулет? О чем вы, офицер Грофф? — спросил он после паузы, во время которой я услышала бульканье чего-то, наливаемого во что-то. — И потом: разве вас не отстранили от этого дела? К тому же сейчас десять часов вечера, мы можем спокойно побеседовать завтра, не правда ли? Или вы хотите назначить мне позднее свидание?

Ясно. Умник. И рот у него похож на мидию, влажный и блестящий.

Не понимаю, что в нем нашла голливудская женщина Фиона Расселл. Вот русский — другое дело. У него такие длинные прозрачные глаза с припухшими веками… так бы и поцеловала. Никак не могу привыкнуть к его кличке, какой-то дурацкий ник для болтовни на сайте знакомств. Он бы еще орешком назвался или гелиотропом!

Пойду к профессору, все равно спать не смогу, меня просто раздирают предчувствия, вот если бы Вероника была дома…

Позвоню ей, пожалуй, спрошу, что теперь делать.

И еще — не хочет ли она попробовать заново.


МОРАС

апрель, 19

ипе exception


о чем я думаю? я сплю, я заснул с книжкой в руке, барочный журавль с камушком в лапе, камушек выпал, и — c ' estsans espoir — сижу на подоконнике, с поджатыми ногами и распростертыми крыльями, как гипсовый мальчик на могиле уайльда, тем временем кухонный жар поднимается с первого этажа и заполняет собой темноту, а хлопковые комья бессонницы разбегаются по комнате, будто части осириса по Средиземноморью


что я люблю, так это находить вещи на ощупь, в детстве даже в спальню входил, зажмурившись на пороге, расставив руки, предметы обретают незавершенность, когда на них натыкаешься в темной комнате, я тогда боялся ослепнуть — прочел у фрезера про змею, что слепнет, если перед ней подержать изумруд, и думал, что найдется камень и для меня и надо быть осторожным твое тело — брайль для новичков, сказал я фионе в тот вечер, эти ее мурашки, потертости, впадинки, их можно читать, улыбаясь в темноте, вчера я снова поймал себя на этом и обрадовался, раньше я никогда не улыбался в темноте, это, наверное, такое же забытое людьми действие, как отпирать ключом тяжелые переплеты из старинной кожи



без даты

слишком много герцогинь


тогда, в марте, фиона пришла вся мокрая, и мы грелись у газовой плиты и говорили о белках, то есть она говорила — мне и сказать было нечего, все, что я знаю о белках, уложится в строчку из старшей эдды — распря между орлом и драконом на дереве иггдрасиль

смотри-ка! вся наша команда поместится на этом ясене, смеялась фиона, я — рыжий медиатор, сеющий раздоры, сам того не желая, оскар — самолюбивый орел, йонатан — линялый ястреб, сидящий у орла между глаз, француз и густав — вечно голодные олени с дубовыми кончиками рогов, а бедная надья — коза хейдрун, разумеется!

а кто же тогда дракон, живущий в корнях, спросил я, а дракон — это ты! ну какой же я дракон, я бы еще согласился на бальдра, того парня, что умер от побега омелы, или уж на банку священного меда, но фиона неумолима

она показала мне письмо от йонатана со словами da du ganz undgarverdorben bist — так как ты насквозь испорчена, — и мы снова смеялись, а теперь все умерли, даже йонатан, остались безумная жесткокрылая птица оскар и притихший густав, но они почти не выходят из своих комнат, а я, похоже, вспомнил еще один язык — немецкий, это оттого, что кончились розовые таблетки?

без даты


читать нельзя помиловать


вот что, что делать, если совокупность монологов составляет не хор персидских старейшин никакой, а разговор опустившихся мойр в пыльном углу небосвода, деловито размахивающих пропитанными ницшеанской хлоркой ноздреватыми губками

если жаркий зимний задыхающийся текст распускается, зацепившись за мягкий гвоздь устаревшего желания, и все теперь не то, и на тот же гвоздь персонаж деловито вешает деревянные, натирающие спину крылья: роль посланца астирии ему не по нраву, но напрасное семя пролито, и надо мучить тех, кого надо мучить



From: Dr. Fiona Russell, Trafalgar Hotel,

Trafalgar 35, 28010 Madrid, Spain

For Moras, Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta


…Продолжаю, не дождавшись твоего ответа, горничная принесла мне запас бумаги и стопку конвертов с картинкой — барочная базилика Сан-Мигель. Это на улице Сан-Хусто, совсем недалеко от моей гостиницы.

Так вот, милый Мо, после потери одного из артефактов мы, натурально, заговорили о судьбе остальных. Видишь ли, коллекция — условная коллекция, так как предметы явно не имели друг к другу никакого отношения, — может стоить немалых денег, если продавать ее с умом и в частные руки. Мне и в голову не приходило сомневаться в честности людей, которым я доверила ее на хранение, ведь наш договор с профессором не обещал никаких недоразумений: он просил дать ему возможность изучить найденное, что бы это ни было — рукопись, оружие, украшения, — после чего я могла ими располагать по своему усмотрению.

Когда после несчастного случая на раскопках полиция вознамерилась осмотреть отель, точнее, номер Оскара и Надьи, профессор собрал нас у себя и настоял на том, чтобы предметы — кстати, спасенные от изъятия не кем иным, как Густавом, правда же, он умница? — были спрятаны до тех пор, пока шум не уляжется. С этим я еще могла согласиться.

После нелепой смерти СаВа, когда напряжение увеличилось и все мы к тому же застряли на острове на неопределенное количество времени, меня стали одолевать сомнения.

Помнишь, я просила тебя взять кое-что на хранение? Ты еще сказал, что твой дом сгорел и в нем нет места даже для тебя самого.

Cacciaballе, бессовестный мальчишка. Поверь, я хотела перепрятать артефакты не потому, что так сильно не доверяла своим друзьям по несчастью. Дело в другом: мною овладело странная, неизъяснимая, настойчивая уверенность — предметы из кладовой Иоанна должны оказаться вместе. Иначе что-то пойдет не так.

Что именно и как понять это не так, я затруднилась бы объяснить и самой себе.

Тогда, в номере у Оскара, я твердо сказала, что вещи принадлежат музею, оплатившему экспедицию, и на мне лежит ответственность за их доставку в целости и сохранности.

— Вещи принадлежат мальтийскому государству! — поправил меня профессор со своей невыносимой улыбочкой. — Вы вскрывали камеру, не имея на руках мало-мальски приличного разрешения. Если же вы будете настаивать на своем праве, доктор Расселл, я сам позвоню инспектору Джеймисону и заявлю о находке с соблюдением всех формальностей. В таком случае артефакты не получит никто — кроме, разумеется, жалкого Национального музея, похожего на местную антикварную лавчонку.

Так и сказал, спокойно попивая свой остывший кофе. Представляешь, как я разозлилась?

Самое противное было то, что, глядя на них, сидящих вокруг заставленного чашками письменного стола, я понимала — все они предадут меня. Даже Густав, который уж точно был на моей стороне, отводил глаза, даже Густав.

Зря ты, кстати, так его невзлюбил. Он очень способный парень и непременно выбьется в люди, если перестанет так переживать по поводу своего восточноевропейского происхождения.

Но продолжим. Ты, конечно же, помнишь наш последний разговор, когда мы поехали на раскопки и битый час бродили там по дну земляной канавы?

Я рассказала тебе про рукопись и сказала, что свойства артефактов, описанные братом Иоанном, остались для меня несколько туманными… единственное, что я помнила из скупых объяснений профессора, — это то, что один из артефактов разрешает поглядеть в глаза ангелу, а второй дает своему владельцу возможность поменять обличье на то, которое он всегда хотел иметь. Понятия не имею, как такая игривая фольклорная идея пришла в голову безрадостному схоласту, но звучит завлекательно.

О.Ф. проговорился мне однажды, что сам толком не знает, какому предмету какое свойство полагается. Более того, он даже не знал, сколько предметов участвует в его мистическом паззле, последнее обстоятельство вызывает у меня скептическую улыбку. Впрочем, теперь, когда я разбираю свои записи в тепле и в безопасности, это классический случай l ' esprit de l ' escalier[93].

А тогда, на острове, зайдя в открывшуюся нам монастырскую кладовку, которую, вопреки моему прогнозу, так легко оказалось найти, я почувствовала, как восторженные мурашки побежали по ногам — еще бы! рукопись оказалась правдой! мы сделали это! ну… ты меня понимаешь, дружочек, не правда ли?

Особенно странным показалось мне то обстоятельство, что каждое слово, даже произнесенное шепотом, отдавалось с грохотом на весь подземный зал, как будто мячиком прыгая от стены к стене. Хотя я читала об этом сто тысяч раз. Да чего там, у меня даже билет на экзамене был с вопросом про Хал Сафлиени. Не смей улыбаться, это было не так давно, как тебе кажется!


Через час я встречаюсь с доктором С. X. Руисом из университета, чтобы обсудить возможность работы. Если меня устроят их условия, то на следующий учебный год я останусь в Мадриде, а ты приедешь ко мне из Барселоны — правда же? — и мы напьемся в моем любимом La Terraza на проспекте Alcalб, почище, чем папские прелаты. Каталонец Ферран Адриа открыл этот ресторан, чтобы приучить ленивых мадриленьо к дынной икре и пюре из зеленой фасоли с молочной пенкой.

Но тебя-то ведь этим не удивишь, верно?

Буду писать тебе завтра,

твоя Фиона


MОPAC

без даты


belotta


в материи заключена возможность, если верить перипатетикам

а им верить — так же, как исправленному, — приятно и уютно

выходит, растоптав желудь, мы уничтожаем возможность дуба

то есть ту, которую мы в силах себе представить

все утро думаю — сколько других возможностей уходит вместе с этим желудем? вы, доктор, скажете: в аристотелевской поэтике об этом есть — или то лишь было возможным, что состоялось? и будете правы

и в физике есть похожий вопрос, и в насмешливой ta meta ta physika, а что толку? этак я и сам могу спросить, но я вот что спрашиваю: если движение — красная, горячая стрелка, идущая от возможности к ее воплощению, то куда идет обратная стрелка — холодная, синяя?

энергия развоплощенной возможности, возможности с ледяным штыком минуса наперевес, или как это у Кэрролла? доплата за посылку с отрицательным весом… бррр

и еще — куда деваются другие возможности желудя, когда уничтожена эта… как ее… материнская плата?

я уже молчу про уток в центральном парке, на это и надеяться нечего



без даты


сегодня жарко, 25 градусов, но местные морщатся и кутаются в шарфы, на пляже ни души, берега желтеют нетронутым кадмием, море чернеет марсом и празеленью

на мальте все не как у людей: собаки здесь живут на крышах и лают оттуда, как оглашенные, на острове нет ни рек, ни ручьев, в автобусах нет дверей, дверные ручки чистят зубным порошком, у лодок глаза озириса, а улицы горбаты на манер сан-франциско — зато отовсюду видна вода и очевидно, что сицилия рядом

жаль, однако, что я здесь долго не задержусь



без даты

contrefaction


в Вильнюсе у меня был кудрявый и толстый лауринас, а здесь — всего только лысый esqueleto лоренцо

похоже, я неумолимо падаю в цене

попади я в больницу на горе гуннольва, доктора звали бы лейдольв-из-лощины, или нет — лоудмунд сварливый! или нет — льорунн сутулый! лоренцо отличается от лауринаса, как рыночный мурильо от нитяного коврика с маргаритками, у лоренцо кварцевый загар и хрустальные зрачки, наполненные водой, будто линзы в старинных телевизорах, он восседает за гипсовой стеной, подпирая висок гипсовым кулаком, лиловым и розовым от витражного солнца — вылитая был бы мария аннунциа-та палермская за пюпитром, если бы не лукавый отсвет иоаннитской подделки

лауринас держал на столе фляжку в пупырчатой коже, от фляжки пахло вильнюсским предместьем: длинным надкушенным батоном, сапогами и прошлогодней травой

в кабинете лоренцо пахнет арабской лавочкой, это оттого, что в ящике стола он держит кофейные зерна и кардамон, в шкафу — камфорное масло, а на окне — полумертвый куст ладанника

однажды я написал лауринасу письмо, но ответ от него пока не пришел

мне вообще не приходят никакие письма, разве что на ум


Часть третья

КАМЕННЫЙ АНГЕЛ.

apokatastasis

<p>Часть третья</p> <p>КАМЕННЫЙ АНГЕЛ.</p> <p>apokatastasis</p>

To : Patricia Leie,

Lieven and Rene Leie, St Baafsplein 24 A 9000

Gent — Belgium


без даты


Чесночок, дорогая Пэт, почему молчишь? Пишу тебе на адрес твоей сестры просто в жутком отчаяньи: сначала я думала, что тебя полиция повязала и ты свидетель тоже. Потом — прочла газеты — поняла, что тебя не нашли, потому что искали меня тоже и стала ждать, что вернешся. Когда хусейн сказал что приехала полиция и к соседу пришла тетка в форме, я подумала, что это за нами. Толстая, переваливается чисто утка и жопа обтянута аж по швам трещит, я в окно видела. Хорошо что ты ушла, дорогая Патрисия. А я как дура привязаная висела. Пока не снял полицейский. Отвязал пояс хусейновый и по заднице хлопнул. Ублюдак. Ты ушла умница. Когда хусейн сказал что пришла эта тетка. Ты сразу ушла, а я думала, что он бы не заплатил если бы обе ушли. Ты же знаеш как мне позарез. А она сидела там полтора часа, я слушала все. Она дура, тетка эта, хоть полицейская. Визжала как овца резаная, а он спокойно так бубнил. Хусейн тоже слушал, он то и дело за дверью стоял. Но мне и на кровати слышно было. Она говорила, что он мол игру ведет и что вор. Чушь собачья.

Mo про него говорил, что професор чего-то-там медиумист, и еще латынь.Ты еще говорила, что он высакомерный, наверно наркотики продает. Но это не причем. Он точно профессор. Морас врать не будет, он к нему в экспидицию намыливался, а професор его не взял, потому что думал он педик.

Извини за ошибки, пишу в кафэ на морском вокзале, уезжаю навсегда, у меня остались твои перчатки те красные и коробка с пахучими мылами, я взяла, если что. А платья сложила в чемодан. (За квартиру я заплатила, ни беспокойся, Пэтти). Еще она говорила, что не все так просто ему сойдет и что она нашла улики. Этот ее спрашивал, что на шее у нее такое. И говорил что красивая штука и дай посмотреть. Она дала наверное, потому что он обрадовался и говорил что мол чудесная вещь и выпьем коньяку. Вот не думала что такую выдру стоит поить. Она бы еще приплатила ему если што. Потом тихо стало, наверное получилось у них. А потом професора убили Все Сразу. Когда полиция начала орать и ломиться, что здесь Приступник. Туда к нему в дверь, к этому профессору. Хусейн страшно испугался и стал за нашей дверью. Слышно все потому что фанера дешевая. Гостиница эта барахло. Не то что в плазе тогда, помнишь? Професор тоже орал, что ничего не знает и что давайте ордер. Они давай орать что у него инспектор ихний в комнате, это тетка наверное. Он тогда сказал. Что нет никого и что безобразие и будет жаловаца, а они, что открывай козел и все такое. Уже надо было открыть, потому что когда так говорят, значит начнут ломать дверь.

Знаешь, кончается бумага, мне в кафэ дали а больше нету — я тебе еще напишу, как до места доберусь. Короче Хусейн стал палить и они стали палить. Я убежать не могла из-за пояса этого, мне в руки впилось до сих пор болит. А Хусейн говорит это за мной за мной! то есть за ним, и дверь как пнет и давай палить. И те давай палить, аж душно стало. А это вовсе не за ним было, а просто так.

И пристрелили профессора дырок шесть наверное почом зря, а меня забрали но отпустили. Только бумаги подписала, но ты же знаеш что мне туда нельзя из-за старого. За мной восемь лет еще если што.

Целую тебя глупый чесночёк и не прячся про тебя ничего не знают. У меня все хорошо, просто чудно, Венсан вышел из тюрьмы и выиграл в лотерею такую эмалевую штуку для бутербродов и отдал мне насовсем. Надеюсь ты в порятке и при деньгах.

Магда и целую



То: др. Фиона Рассел

russellfiona @ hotmail . com

From: Густоп

gzemeroz@macedonia. eu. org

без даты


Фиона, я не мальчик, а ты не девочка. Моя жизнь не приклеена почтовой маркой к открытке с видом монастыря Святого Джована Бигорского. А я не приклеен к твоему полевому расписанию. Ехать с тобой и Демарестом в Гватемалу? Да ты с ума сошла. Тебе нужен мальчик на побегушках? А мне нужно опубликовать монографию в две тысячи шестом, не позднее.

Я получил приглашение из университета Шеффилда, мне нужна рекомендация. Надеюсь, ты стиснешь зубы и подпишешь ее. Текст прилагаю.

ГЗ


14 апреля


Спасибо, дорогая, я знал, что ты меня не подведешь. Скажу тебе без лишних экивоков: если моя статья пройдет по конкурсу в Шеффилде, я получу то, что должен был получить еще год тому назад. К тому же албанский храм третьего века посылает мне мерцающие сонные сигналы, там — в селе Чапарлы — стены по полтора метра и готовая — на серебряном чеканном блюдечке — защита PhD, он ждет меня, недаром я родился не где-нибудь, а на виа Эгнатия, в Древней Лихниде.

Если же я не пройду, то — take ту word — брошу все, уеду домой и наймусь реставрировать фрески в церкви Свети Климент.

Прости, если я писал тебе грубости, это все проклятый мистраль, от него у меня раскалывается голова и на языке свинцовый привкус. Вероятно, я совершил ошибку, не покинув остров сразу же вслед за тобой. Сижу без гроша, в отеле шныряют полицейские, профессор Форж ни с кем не разговаривает, отсиживается у себя в номере, а ведь я остался из-за него, мне хотелось понять суть его затеи, ведь это не игрушки — это благодарная тема! Мы могли бы вместе написать статью, ведь я участвовал в раскопках с самого первого дня. Но ни ты, ни он не пожелали сказать мне больше, чем сказали.

Вчера я встретил его за завтраком и попытался разговорить.

— Мы с вами остались вдвоем, — сказал я, — не пора ли посвятить меня в подробности, которые известны уже всему отелю, включая белл-боев, и только я по-прежнему остаюсь в неведении и в недоумении.

Видела бы ты, как он на меня посмотрел!

— Нет никаких подробностей, — сказал он, поднимаясь из-за столика и оставляя недопитую чашку кофе. — Вы получили то, что вам полагалось. Вот и держитесь за это покрепче.

Означало ли это, что я могу использовать вещицу в своих личных целях? Или ты включила ее в формальную опись? Я не совсем понял условия, на которых раздавались эти штуки. Каждому по одной? То есть те, что принадлежали французу и доктору, должны перейти к нам?

Теперь они в полиции, я полагаю, но ты ведь можешь затребовать находки обратно после окончания следствия. Фиона, я знаю, что ты сейчас поморщилась, но подумай: одна только трубка с саламандрой, доставшаяся доктору, могла бы прокормить целую экспедицию в течение недели.

Зеркало же, в которое я гляжусь каждый день, спокойно, как озерная гладь, и не показывает ни одного, даже завалящего чуда. Единственное волшебное подобие, что приходит мне в голову, это зеркало богини Аматэрасу, бронзовое Ятано-Кагами в форме лотоса…

Но каким боком наши побрякушки могут относиться к синтоизму? Где Ла Валетта и где провинция Исэ?

И еще — оно немного смахивает на этрусское зеркало из Келермеса, правда? Литое серебро, с одной стороны покрытое электровым листом в чеканке. Сплав золота и серебра, тебе это ничего не напоминает? Равновесное золото! У алхимиков, между прочим, соединение этих металлов в равных пропорциях означало срединную энергию, способную связать мужчину и женщину навсегда. Ты попалась, Фиона! Шучу, шучу.

Я сделал анализ — так, от скуки — это естественный сплав, приблизительно 75% золота, 25% серебра и меди. Из этого делали милетские, фокейские драхмы, лидийские монеты, не помню, как назывались. Жаль, что от ручки осталась только часть, но, судя по обломку хвоста, это была длинная чешуйчатая рыбина.

Китайцы считали, что зеркала приносят счастье в супружестве, но такого рода чудо не найдет себе места в моей жизни — я никогда не женюсь.

Напиши мне, что собираешься делать. Хорошо ли тебе с твоей новой личной причиной?

Густоп 3.



18 апреля


Фиона, ты меня удивляешь. Две страницы расуждений о зеркалах и ни слова о нас с тобой. Прикажешь снова величать тебя мисс Расселл?

Спасибо за чек, я его обналичил, заплатил долги в кафе и купил себе новую рубашку винного цвета, девочки в бутике напоили меня кофе и подарили шикарную костяную расческу с монограммой РК.

В твоем последнем письме какое-то непривычное напряжение, ты не болеешь? Или что-то неприятное случилось? Личная причина оказалась подлецом и негодяем? Ты ведь так и не ответила мне на вопрос. Как его хотя бы зовут?

Вообще-то я беспокоюсь, особенно странно звучит твое требование уехать с острова как можно быстрее. Ты ведь знаешь, что у меня билет на 28 апреля. Менять билет и лететь в холодный мокрый Лондон, где мне некуда деваться… зачем? Вот если бы ты позвала меня к себе в Мадрид! Моя комната в Челси освободится только первого мая, пару дней я могу пожить у приятеля, но неделю он, пожалуй, не выдержит. Так что я погреюсь тут еще немного, если это можно так назвать — сегодня только пятнадцать градусов. Зато солнечно и перестал дуть тоскливый мистраль. Ему, конечно, далеко до египетского хабуба — помнишь, тогда, в Мемфисе? — но мигрень от него жуткая.

Профессор Форж почти не выходит из номера.

Твой любимчик Морас сказал мне, что ему носят в номер еду и питье. Может, Оскара тоже мучает мистраль? Или неудача в его мальтийском предприятии? Ты ведь не считаешь такой уж удачей найденный по его указке кенотаф и несколько хорошеньких безделушек?

Они, разумеется, стоят немало, но теперь, когда их разделили на шестерых, градус накала заметно ослабел. К тому же большая часть в руках полиции. Между прочим, я так и не понял, зачем наш француз бегал ночью со своей чашей по портовой территории. Следователь заявила, что он, дескать, украл экспонат, но ведь чаша досталась ему из твоих рук.

Я помню этот день, когда вы с Форжем метались по его номеру, не зная, куда девать свои сомнительные сокровища, а мне никто и спасибо не сказал, хотя если бы ваш покорный слуга Густоп не спохватился и не вынес treasures в соседнюю камеру, полиция прибрала бы все в мгновение ока.

Больше всего меня удивило, что вы решили раздать их — всем сестрам по серьгам, — было же совершенно ясно, что это все равно что развеять по ветру. Француз весь трясся, когда получил свою чашу, я еще подумал, глядя на него: только Фиона ее и видела, снесет в антикварный и глазом не моргнет.

Что касается меня, то я готов вернуть тебе зеркало по первому требованию, в полиции я сказал, что артефактов было три — и все уже у них. Следователь по нашему делу выглядит перезрелой старой девой, читающей только Мальта Тудэй и дневники Бриджет Джонс.

Странно, что такое серьезное дело поручили явной дилетантке. Хотя — если посмотреть на все это через их криминальную замочную скважину, то все понятно — не произошло ведь ни одного убийства.

Эжен свалился в яму, Надья подставилась под самострел, а романтичный герр Йонатан сам развязал свой узелок, напившись ямайского рому. Кстати, ты обращала внимание на его руки? Я на них все время смотрел. Так могла бы разрастись дикая яблоня — слишком тонко, слишком длинно, но по-своему грациозно. Жаль старика, что-то в нем было, как сказал бы твой мальтийский дружок-полиглот, captivant.

Напиши мне, что ты об этом думаешь и веришь ли в магические свойства своего перстенька. Который тебе даже на палец не налез, ха-ха! моя рыжая принцесса на горошине, моя большелапая синдерелла.

Густоп



20 апреля


Сегодня не мог спать, подушка и та нагрелась, вспомнил нашу прошлогоднюю поездку в Пизу, сразу после Мемфиса. Не ожидал, что ты меня позовешь, говоря откровенно — я тогда ужасно растерялся. То есть я был уверен, что наша история закончится, как только последний рабочий в лагере получит расчет. И вдруг ты сказала: Поехали со мной. Посмотришь на Баптистерию Сан-Джованни. Там черепичный купол четырнадцатого века, и сумасшедшая акустика, и кафедра работы Пикколо Пизано. Видишь, я помню каждое слово.

Я поверил в это, только когда твоя ассистентка принесла мне билет. Нет, даже тогда не поверил. Мне казалось, что в аэропорту, возле стойки регистрации, ты вдруг рассмеешься и скажешь: а теперь, милый Густав, отправляйся-ка ты назад… И спасибо, что проводил.

Но ты не рассмеялась и в самолете сразу положила голову мне на плечо. Я помню духи, которыми пахли твои волосы, — Серж Лютен. Serge Lutens Un Bois Vanille. Я потом видел их на полочке в ванной. И твою пудреницу в бархатном футляре. Я еще подумал: как эта женщина, вечно по уши в вековой пыли и глине, месяцами болтаясь в поле, где горячая вода — это милость господня, v умудряется так одуряюще пахнуть и сиять лицом.

У тебя такая кожа, Фиона, просто не кожа, а белая замша. Ты моя замшевая лошадка. В конопушках.

Там, в отеле — у меня до сих пор в дорожной сумке лежит их гостевая карточка, вилла Locanda I ' Elisa ! — у меня первый раз защемило сердце от роскоши.

Ты еще смеялась, что я, как девчонка, щупаю шелковые шторы. Мне казалось, такого толстого сверкающего шелка не бывает.

Весь отель был как киношная декорация из фильма про династию Сафавидов.

А ты ходила по затканным гранатами синим исфаганским коврам босиком — как по земляному дну траншеи в каком-нибудь кургане.

Фиона, ты лучшее, что было в моей жизни. Все остальные женщины — просто куски бессмысленного мяса, поверь мне.

У меня была целая куча женщин, ты ведь знаешь, мне стоит только пальцем пошевелить.

Фиона, я хочу показать тебе Охридское озеро. И крепость Самуила, и храм Богородицы Перивлепты. И мозаичную базилику пятого века с описаниями четырех рек рая. Мы сможем жить у моей сестры, это в Вароше.

Ты никогда не купалась в таком озере, оно триста метров глубиной и семьсот над уровнем моря. Чистое как зеркало. Кажется, я выпил слишком много коньяку сегодня.

Завтра напишу тебе еще, рано утром.

Г.


МОРАС

без даты


я знаю одиннадцать способов не умереть с голоду, два я освоил в барселоне, остальные — здесь, самый простой — гостиничный — требует нахальства и дурацкой одежды вроде белой рубашки и цветастых бриджей, сойдут и льняные шорты с отворотами

правда, отели надо менять раз в неделю, иначе тебя запомнят и изловят надутые гарсоны, и еще — годятся только те, что all included, где стеклянный прилавок в ресторации сплошь заставлен салатными плошками и соусницами

в гостиницу нужно пробраться с пляжа, часам к семи, освоиться, нырнуть в обеденную залу, подсесть к какой-нибудь тарабарской группе, но за отдельный столик — и обедать, обедать, для остроты ощущений придираясь к официантам

мне везет уже третий день в беломраморном шератон мальта, это километра три от голден тюлип, правда, вино у них паршивое и отдает пробкой, зато посреди кантины бьет фонтанчик изо рта позеленевшей рыбы, уставшей предупреждать прародителя ману о предстоящем потопе



без даты


что еще я делаю, когда один, — торопливая дойка прозы, сцеживание поэзии, молочные реки чужих текстов, где персонажи изображают волну, выгибая спины и разводя руками, а сюжет беспомощен, как полишинель без пищика, апостол фома без угольника, крепостная стена без живьем замурованной кошки

вот и я разеваю заполненный камнем рот в своей стене, той, что опаснее всех при артобстреле, готовый пить ваши слезы и даже прозрачную каплю на кончике вашего носа, если верить жану жене, но кто же станет ему верить?



без даты

spiritus mercurialis


своим рождением я обязана нездоровью, говорит жемчужина, суть насмерть простуженный моллюск, и я о том же, заключенный в своей раковине, будто в мусульманском раю, только в обнимку с сумасшедшей гурией

розоватая фасолина досталась мне от сбежавшей фионы, она сидит в серебряной шипастой оправе на перстеньке, который не налезет мне даже на мизинец

растереть ее в порошок, как богатый китаец, и излечиться от воспоминаний? или положить под язык и умереть, как богатый японец? или разобрать ее обратно на слона, кабана и облака, как сказано в ратнапарикше?

что ни сделаю — все хорошо, ловец жемчуга ныряет с бамбуковой прищепкой на носу, а у меня такая на губах, и оттого я молчу, и нет у меня ямки нашептать в нее чужие секреты, и сами секреты, чего уж там, ип реи vieux jeu,[94] но тссс! нынче я человек-пауза



без даты, вечер


мы подобны дельфийским жрицам, что ослепляли себя дымом, чтобы лучше слышать речи богов — недаром зрячей Кассандре никто не верил! — мы думаем, что время протекает само собой, пока снуют челноки аккуратной ткачихи аматэрасу

и только безумные знают, что время — это всего лишь уток, дрожащая горизонтальность, слабая переменная, зато основа грубой холщовой бесконечности — другие возможности, целые поля других возможностей, залитые прямотою солнечного света, затопленные постоянством воды, la tierra feraz, господние поля под паром, но никто здесь не посылает благословения на год шестой, и пусто в амбарах до года девятого



без даты


номер с табличкой олеандр опустел, даже толстая белка не стала там задерживаться

в номере мертвого йонатана — с табличкой гибискус — поселилась туристка бланш и подбрасывает дрова в свежевымытый камин


о чем я думаю? читаю чужую рукопись, сижу в номере с табличкой можжевельник, пока его хозяин ужинает на террасе голден тюлип, решившись наконец показаться на свет божий

бедный профессор форж, дошедший до конца латыни! на чешуйчатой обложке его дневника раздвоенный меркурий изображен в виде птичек — взлетающей и падающей, хотя мне больше нравятся те, что в упанишадах: одна — наглая и сытая, другая — задумчивая и голодная


однако тут все изложено как положено: ветхий инфолио, cum superiorum privilegio veniaque, и гравюры с башнями, и вот — посадите жабу на грудь женщины и дайте ей высосать молоко, чтобы первоматерия пропиталась соком луны, смешайте единорога со львом и образуйте высшую целостность, это какого еще единорога? которого в чистом поле подманивают лоном девственницы? или который у юнга обращается в белого голубя?

еще был какой-то шипастый у марко поло, он убивал шипом и коленями, так вот что смешило мою рыжую археологиню, шип и колени! чуть не до смерти, право слово


ты забыла жемчужину, сказал я через стекло, когда она села в такси, возьми себе — прочитал по губам

у таксиста было желчное лицо, такси тоже было желтым, нет! цвета лёссовой земли, как сказал бы автор усыпляющей рукописи

citrinitas ! что указывает!

на поступательное движение изменчивой материи!

по направлению к философскому камню!

переходящей из черноты к красноте!

тьфу, черт бы его подрал, не могу больше



То: др. Фиона Рассел

russellfiona@hotmail.com

From: Густоп

gzemeroz@macedonia.eu.org

21 апреля


Сегодня видел твоего приятеля Мораса, он приносил мне в номер обогреватель, на острове здорово похолодало.

И что ты в нем нашла — бледное славянское лицо, торчащие скулы, слишком длинные ноги и одевается черт знает во что. Глаза недурны, но расставлены слишком широко — как у того черепа, что Тим Уайт нашел в Эфиопии. Помнишь, мы осенью смотрели фотографии из Херто на сайте Калифорнийского университета? Вылитый Морас.

Не понимаю, за что все в этом задрипанном Голден Тюлип зовут его красавчик.

Правда, у него безупречный английский и, кажется, даже французский. Я слышал, как он трепался с двумя надменными парижанами в холле.

Он бы еще санскрит с тибетским выучил, чтобы тебе понравиться. Зачем такие изыски гостиничной прислуге?

Сказал ему, что скоро уезжаю. Он спрашивал, нет ли от тебя новостей.

Я, разумеется, сказал, что есть, но его они не касаются.

Он и глазом не моргнул, наверное, привык — здесь с ним многие так разговаривают. Несмотря на красоту.


Ты пишешь, что у нас большое будущее, но это наводит на меня тоску: то, что ты считаешь будущим, — это уже прошлое археологии. Времена триумфальных одиночек и бравых крохотных экспедиций прошли.

Посмотри сама: мы убили целую осень на Гипогеум и пещеры только потому, что у тебя была идея. И целую зиму — на идею профессора Форжа!

Только сейчас понял свой нечаянный каламбур: убили зиму и троих членов экспедиции.

Это тебя не настораживает?

Такое не могло бы произойти, будь все устроено как положено, с толпой народу — нужного и ненужного, десятком крутых профессионалов и прикормленной съемочной группой телевидения. Но это была бы уже не ты, Фиона, и не твоя экспедиция.

Ты пишешь о символике луны, о женственном свойстве периодичности, о том, что зеркало связывают с мышлением, как инструмент самопознания… К чему это все?

Тебя послушать, так космос смотрится в человеческое сознание, как беспредельный зияющий Нарцисс. Уверяю тебя, Фиона, в моей университетской программе были и Шелер, и Клакхон, и даже Камю, тебе не стоило трудиться.

Если уж говорить и думать о серебряной штуке, которую вы с Оскаром вьщали мне — точнее, предоставили возможность выбрать самому, — то меня больше занимает рыбина, вчера разглядывал ее целый вечер, пытаясь определить значение.

Ведь, если я правильно понял, каждая из найденных нами средневековых игрушек должна иметь значение?

В тот день Оскар Форж говорил, что рыба в алхимии означает тайную субстанцию, а в китайской мифологии — богатство и изобилие.

Ничего не скажешь, подходящий для меня артефакт! Изобилие мне не помешало бы, если учесть, что возвращаться в Лондон будет не на что. Да и незачем, судя по всему.

Добавить к этому можно то, что одна рыба у китайцев означает одинокого человека, сироту или холостяка. Улавливаешь, Фиона?

У кельтов рыба — кажется, форель — символизирует высшее знание богов. Ха-ха-ха.

У египтян — это фаллос Озириса. У греков — символ плодовитости. Ну это тебе виднее, моя дорогая.

Что касается культа Адониса, то рыба — жертвоприношение для мертвых, а у римлян означает похороны… Не дождетесь!

Но это шуточки, а на деле я понятия не имею, к какому слою можно отнести эту погремушку. Было бы там три рыбины с одной головой, как на том зеркале, что ты нашла в монастыре Сен-Огастине.

Да, да, не удивляйся, я и это знаю! я читал о тебе все, что можно найти в сети, я люблю узнавать подробности про своих женщин.

Я разыскал в интернете отчет о раскопках в римских катакомбных церквах. Там находили печати и лампады с изображением рыб как секретного знака Иисуса Христа.

Это и понятно: буквы греческого слова «рыба» (ichthus) образуют акроним слов Iesous Christos Theou Huios Soter, впрочем, это и школьнику известно, а вот то, что новообращенных называли pisciculi, для меня было новостью.

И кстати — нашла ли ты объяснение своей жемчужине? Ты ведь не можешь без объяснений.

Отвечай сегодня же, я нашел удобное кафе и проверяю почту каждое утро. К тому же они подают горячие плюшки с ежевичным джемом!

Скучаю с каждым днем все больше.

Густоп



Без даты


Фиона, о чем ты?

Я всю ночь перечитывал твое письмо — вернее, письмище, боже милосердный! я его даже распечатал и взял с собой — перечитывал и окончательно запутался. Позволь мне усомниться в твоей версии, хотя она неожиданна и изящна, как, впрочем, все, что ты делаешь.

Но я сделаю то, о чем ты просишь. Или скорее то, что ты велишь.

Хотя это представляется мне невыполнимым, потому что профессор отказывается со мной разговаривать. Вчера я встретил его на лестнице и уверяю тебя — он либо пьет горькую, либо пытается получить золото из ртути в гостиничных условиях. В крайнем случае я передам твои записи с room-сервисом, ему их положат на подносик с апельсиновым соком, уж подносик-то он наверняка приберет.

Поискал в интернете подробности про Кефалайю.

Нашел жалкие крохи, полагаю, у тебя на руках источник получше, стихи меня поразили — силлабика чужого языка, совсем чужого, вязкого, грубого, проступает сквозь марлевый английский перевод.

Помнишь, как доктор Мессих обошелся с найденной в египетском погребении птицей из сикоморы? Он построил ее копию из легких материалов и запустил в воздух. И что же — птичка оказалась моделью планера! То, как тщательно ты копаешь свою коптскую версию, наводит меня на мысль, что ты ищешь планер внутри сикоморовой вороны.

Впрочем, я подметаю пол шляпой — как бы там ни было, догадка гениальная. Ты пишешь, что артефакты, найденные нами, на самом деле не то, за что себя выдают, а следовательно, опасны, но ведь мы и раньше толком не знали, как с ними обращаться, instruction профессора Форжа с самого начала выглядел сомнительным.

Я готов согласиться с тем, что элементов не шесть, а пять и твое кольцо было случайной побрякушкой, затесавшейся между серьезными амулетами. Если хоть кто-нибудь объяснит мне, в чем их серьезность.

Я готов согласиться с тем, что в рукописи монастырского завхоза Иоанна были описаны именно эти вещи, и даже с тем, что он действительно привез их из ватиканских кладовых, чтобы спрятать в своей маленькой частной кладовке, которую мы столь драматично раскопали.

Но, Фиона, дорогая! не станешь же ты утверждать, что гибель француза связана с действием глиняной чаши, в твоей коптской версии символизирующей мрак. При чем здесь мрак?

Если уж принимать это всерьез — то он должен был погибнуть от символа железа или земли! Теперь, когда мы знаем, что СаВа разбился в строительной канаве, полной железного мусора, а Йонатан умер, разведя в камине огонь, то — если мы, зажмурившись, поверим в таинственную связь между вещицами из монастырской кладовки и способом умереть, который избрали наши коллеги, — то объяснение профессора подходит как родное!

Твои же объяснения представляются мне притянутыми за уши, с таким же успехом можно подвести под наши находки тибетскую Книгу Мертвых. Или, на худой конец, китайскую Книгу Перемен. Или — пронеси, Господи, — Книгу Царств.

Если сказать откровенно, я вообще не вижу связи между находкой в Гипогеуме и гибелью Надьи, Эжена и Йонатана. Более того, мне кажется, что вы с профессором наслаждаетесь своими теориями, как будто речь идет не о живых людях, а об оловянных солдатиках.

В моей жизни были времена, когда я видел смерть каждый день, но рассказывать тебе об этом мне почему-то не хочется.

Люди умирают оттого, что есть другие люди, которые хотят, чтобы они умерли.

Свое зеркало я, как и профессор, считаю символом серебра, но никаких мистических предчувствий у меня нет. Не хочешь же ты сказать, что меня убьют серебряной пулей? Или проткнут серебряным копьем?

Зеркала — и это тебе известно, разумеется, — магические символы бессознательных воспоминаний, они удерживают душу в равновесии. Очень полезная в хозяйстве вещь.

Вот профессору с его фаллическим символом неясной этиологии, может статься, придется туговато! Шучу.

Этот деревянный дилдо с инкрустацией, который он оставил себе, если и является символом бессмертия, то разве что того мгновенного, растворимого бессмертия, которое ты так любишь, Фиона.

Помнишь, как ты говорила со мной по-итальянски, когда я пытался учить его в Мемфисе? В постели это звучало так сочно и сладко, не то что на учебных CD, которые я крутил в плеере.

— Vivace та поп troppo ! — говорила ты прямо мне в ухо, у меня до сих пор колени подгибаются, когда я слышу итальянскую речь… а ведь ты знаешь всего пару-тройку неловких фраз!


И еще — возвращаясь к зеркалу, которым ты меня так трогательно пугаешь, — это же символ Марии, давшей миру подобие Бога, который отразился в ней, как в зеркале, и отражение его — Иисус… это я не сам придумал, увы, а нашел у Якоба Бёме.

Впрочем, что я тебя уговариваю, когда мне положено беспрекословно тебя слушаться, о строгая госпожа! Ухожу из кафе, передо мной гора кофейных блюдечек и фантиков, я и не заметил, как все это съел и выпил, — очень волновался, пока писал тебе, сам не знаю почему.

Спасибо за намеки на встречу в Лондоне, я их оценил.

Густоп


МОРАС

без даты

bobos van al mercado, cada cual con su asno[95]


как же звали того парня в барселоне, что сказал мне — мо, да ты педик, разрази тебя гром?

у него были гладкие индейские волосы и убедительная грудь под сетчатой майкой, мы с ним таскали реквизит по бесконечным коридорам погорелого театра лисеу — его в то лето открыли заново и взяли человек шесть на временную работу, нас пристроил мой квартирный хозяин, бывший, еще в эшампле — а парня звали трой, я встретил его в баре дня за два до того, все это было в две тыщи втором году, да почти что и не было

в перерыве я зашел в туалет и выстирал свою рубашку тягучим розовым мылом для рук, это был первый день работы — и я, как дурак, пришел в белой рубашке и в шортах, вернее — в джинсах, обрезанных выше колена, думал, что представят менеджеру или что-то в этом роде, но меня сразу послали вниз — таскать коробки с золотыми луковками и шпилями из бориса годунова

луковки были переложены стружкой и пахли размокшим чаем и лаком для ногтей, потом нам велели клеить красно-белые квадраты на картонный пол, и пока мы там ползали, я мучился воспоминанием о той картине в эрмитаже, малые голландцы? большие? ну, где госпожа и служанка на веранде, там такой же пол сумасшедший, я ходил на него смотреть раз сто, но вспомнить, чья картина, так и не смог, я уже тогда многое забыл, в две тыщи втором


и вот я выстирал рубашку и только сел на свежем красно-белом полу покурить, как трой примчался из коридора, где обхаживал круглолицую гримершу на трехметровом рулоне плюшевых занавесей, вырвал мою сигарету и замахнулся ладонью, понарошку, разумеется, — эступидо! нас же выгонят на хрен отсюда, пендехо! он не слишком-то злился, этот трой, просто девушка смотрела

я поймал его за руку, за горячее запястье, и понюхал — оно пахло жженым сахаром, так пахли ломкие домашние карамельки на нашей даче, мы с братом набивали ими карманы, а вечером выгребали подтаявшую крошку, глаза троя расширились, я поднес его ладонь ко рту и — лизнул, сам не зная зачем, и до сих пор не знаю



без даты


о чем я думаю? был такой индийский поэт калидаса, он думал, что жемчужные раковины, которые поднимаются со дна напиться дождя, так изумились однажды, увидев над морем облака и птиц, что остались распахнутыми навсегда, потом они, разумеется, отрастили стебли, пустили корни и стали лотосами

а я бы написал, что кувшинкой, в кувшинке больше удивления, разве нет?



без даты


если кошка ведет себя как собака, а женщина — как мужчина, они всегда могут рассчитывать на место в моем доме

и — если наоборот

правда, дома у меня нет, но ведь будет же, доктор, ведь будет же

что значит сходить с ума? это когда ты видишь свое движение, свои движения не так, как видят его — их? — другие

ты дервишем кружишься, запрокинув драгоценную голову, соединяя космос с почвой растопыренными руками, а им кажется, что ты топчешься на месте в клеенчатом коридоре и трясешь волосами, ты идешь душистым полиэтиленовым снегом над маленьким Лондоном или запаян трехмачтовым фрегатом в бутылке из арктического льда, а им кажется, что ты застрял в сувенирной лавке, и завыва-а-аешь, и ду-у-уешь, или — ты говоришь, что у тебя будет дом на лиловом холме, усыпанном цветами тамариска, и в саду у тебя будет арка из живых ящериц, стоящих на хвостах, застывших в поцелуе, а они переглядываются

это потому, что вы двигаетесь по-разному, хотя четыре дерева держат ваше небо, четыре страны света — источник ветров, и четыре больших кувшина — источник дождя



без даты


сегодня был у барнарда и покрасил ему крыльцо — в разные цвета, как ступени зиккурата, правда, на семь небес не хватило

два лохматых парня в порту красили потрепанную лодку в синий и желтый, я попросил у них остатки в круглых ведерках, ведерки барнард тоже прибрал — у него слабость ко всему чисто белому, даже чашки чайные и те без рисунка

да и ступенек всего три — три шага вишну, если уж на то пошло

жаль, что барнард не парс, они бы означали три стадии посвящения, а это всегда интереснее, чем просто шаги, хотя бы и божественные



без даты


надо с мысленным прищуром

подходить к любым натурам[96]


говорят, данте представлял свои рифмы прекрасными девицами, ему так легче было смириться с их неустойчивой походкой, а я свои слова представляю каплями аравийского халвана на коре головного мозга, и с этим ничего уже не поделаешь

вот и сегодня: в голове жужжит и весь день в палате пахнет сосновой смолой, похоже, у меня снова расцвела шишковидная железа



From: др . Фиона Расселл

russellfiona@hotmail.com

То: Густоп Земерож

(распечатать для профессора Форжа)


Оскар Тео, дорогой мой профессор, я прошу вас простить мне мой внезапный отьезд и дурацкую шутку с белкой. Мне, право же, до сих пор стыдно и неловко.

Вы вправе судить меня строго, ведь я оставила вас — в буквальном смысле — на произвол судьбы.

Более того, предположения, которые я здесь выскажу, должны были прийти мне в голову задолго до моего отъезда в Мадрид, ведь все это отнюдь не внезапное озарение, а скорее мой способ интерпретации фактов. К тому же многое здесь неразрывно связано с моим ремеслом.

В свое оправдание могу сказать только, что последние три недели на острове совершенно выбили меня из колеи, голова моя шла кругом, мне казалось, что вы впутали меня в какое-то кошмарное предприятие и что я — вместе с вами, разумеется, — ответственна за все, что происходит и произойдет с людьми, участвующими в вашей — нашей? — игре, истинная суть которой по-прежнему остается для меня загадкой.

Я и сейчас так думаю. Но несмотря на это, я хотела бы уберечь вас и юного Густава — Боже милосердный! нас осталось только трое! — от событий, которые, на мой взгляд, являются в каком-то смысле предопределенными. Хотя, повторяю, я до конца не улавливаю сути происходящего, но способна понять некие правила. Поверьте, отсюда, с моей скамейки запасных, многое видится более ясным и логичным, чем вам, суетящимся в центре поля.

Здесь, в Мадриде, я много думала над тем, что вы изложили мне во время нашего первого разговора, и над тем, как последующие события укладываются в вашу версию, так вот — они не укладываются!

Профессор, у вас инструкция от другой машины, понимаете? Поэтому колесики вовсе не крутятся или крутятся в другую сторону.

Мы ошиблись с самого начала, присвоив найденным в Гипогеуме предметам значение, которое, как нам казалось, является совершенно очевидным. Еще бы — шесть составных стихий мироздания, китайская гексаграмма, две готовые триады — земная и небесная — лежали перед нами, как сам собою сложившийся пазл, а мы радовались, как дети.

Странно, что нам в голову не пришли шесть дней творения или шесть херувимов, меж которыми является Слава Господня. Или, скажем, учение зороастрийцев, у которых к пяти китайским первосубстанциям добавлялась хозяйственная шестая — домашний скот.

Вероятно, моя ирония в сложившихся обстоятельствах неуместна, но согласитесь, профессор, если бы в чаше оказалось четыре предмета, мы с такой же радостью объявили бы героем нашей истории, скажем, Эмпедокла, если бы пять — мы приспособили бы пять китайских стихий, если бы две — бинарную оппозицию ян и инь, если бы десять — десять небесных стволов, если бы двенадцать — двенадцать земных ветвей. И так без конца.

Боже мой! мы и вправду были глупыми блаженными enfants, получившими опасную игрушку, но не знающими букв и не способными прочитать инструкцию.

Когда вы объясняли мне, каким образом следует истолковывать рукопись Иоанна Мальтийского, у меня не возникло ни тени сомнения. Единственное, что меня настораживало, — это рунические знаки на двух из найденных нами шести вещиц.

Это касается стрелы и вашей дирижерской палочки, на ней вырезана и инкрустирована медью англосаксонская руна As, посвященная, разумеется, Одину, асу асов.

Занятно, что именно эта руна была обнаружена в графстве Уэссекс на одной из могильных плит, относящейся к девятому веку, то есть ко временам двоеверия.

Руной был обозначен не кто иной, как Иисус Христос.

Помните, я пыталась поделиться с вами своими соображениями, но вы не стали даже слушать.

В конце концов, стихии Иоанна Мальтийского — это ваша стихия, простите мне невольный каламбур.

И мне — с моим сомнительным знанием медиевистских изысков — смешно было бы учить вас, как расшифровывать рукопись семнадцатого века.

Но по приезде в Мадрид я забеспокоилась. Мне казалось, что какая-то настойчивая мысль крутится в моем пространстве, не даваясь в руки, какое-то хаотичное воспоминание меня мучило и домучило наконец: темнота, огонь, вода… Кефалайа![97]


МОРАС

без даты

sera tan bivo su fuego,

que con importuno ruego,

por salvar il mundo ciego[98]



без даты

entre deuxfeux


утром, после трех прозрачных капсул лоренцо, набитых цветными крупинками, я чувствую себя асбестовой салфеткой, брошенной нероном в огонь на тревожном зеленоватом рассвете, после долгого пиршества

винные пятна и следы жирных пальцев выгорели, и меня достают щипцами из огня и поворачивают так и сяк перед гостями — я обошелся хозяину дорого, не дешевле давешнего жемчуга для глупой поппеи, но ни жемчуг, ни поппею он в печку бросать не станет, с меня же какой спрос — выгорев начисто, я становлюсь белоснежным и жестким, точь-в-точь лист бумаги кинкаракава, из которой в эпоху эдо делали табакерки и шкатулки для снотворных пилюль



без даты


положительно, я живу в мастерской кукольника: редкие постояльцы — fantocti, ленивая прислуга — ри pazzi, хозяин отеля — buttafuori, восточный властитель в парчовых лоскутах, в театре так называют распорядителя, а в неапольских кабаках — вышибалу

а кто же тогда burattini ? несомненно я и сварливый продавец пирогов с финиками



без даты

Прописные Буквы!


Космос обновляется во время засухи или потопа или, на совсем уж безрыбье, — землетрясения. Это я помню с тех времен, когда писал курсовую по M й phistoph й d и s et 1' andrvgyne, еще там было про небесную веревку и про папуасов, которые думали, что европейцы просто вырвали из Библии первую страницу, скрыв тем самым, что Иисус на самом деле был папуасом. Как я их понимаю! Я сам такой папуас, доктор, только наоборот.

Мне кажется, что в книге моей судьбы вырвана предпоследняя страница, та, где названия глав, иначе они бы так бессовестно не перепутались, зато с последней страницей все в порядке: я знаю дату выпуска, имя редактора, город, где все началось, и даже — в каком-то смысле — тираж.

Я попадаю в переплет, не без этого, но жаловаться не на что — я подхожу своей судьбе, как сосуд для подношения воды подходит выемке на жертвенной плите, чтобы даже слепой мог поставить его на место.

Меня тоже ставят на место время от времени, уж не знаю, смотрит ли на меня кто-нибудь и насколько он слеп.



From : др. Фиона Расселл

ru ssellfiona@hotmail.com

To : Густоп Земерож

(распечатать для профессора Форжа)


…Та самая Кефалайа на папирусе, найденная немцем Шмиди в тридцатых годах в Палестине. Я читала ее давно и помнила смутно, мне пришлось отправиться за книгой в университетскую библиотеку.

Вы спросите, как это могло прийти мне в голову?

Видите ли, профессор, на всем, что происходило с нами в последние недели жизни на острове — с тех пор, как вы там появились и разворошили нашу мирную полевую рутину, — лежала какая-то роковая тень алогизма, если хотите — хаоса и безумия.

Именно это ощущение хаоса, который ранними летописцами признается — прямо или косвенно — изначальной субстанцией, или, как выразился один мой коллега, первичным бульоном жизни, и присуще тексту Кефалайи, при этом в ней есть радостная осязательность, настойчивая предметность, этот текст скорее ритуален, чем мифологичен.

Рукопись же вашего монастырского схоласта — точнее, обрывки ее — напоминает (простите, ради бога) не то рецепт лекарственного сбора, не то сон разума, порождающий чудовищ. Я знаю, что вы сейчас подумали: Фиона Расселл оседлала любимого конька, но здесь я покорно спешиваюсь и продолжаю идти пешком.

Вы, разумеется, читали эту книгу в переводе с коптского, оригинал хранится в Берлинском музее, на всякий случай напомню: это манихейский трактат IV в., на сто двадцать две главы, рассуждения о том, как был создан мир и что с ним будет дальше.

Не мне вам рассказывать о манихействе как таковом, но вот что кажется мне крайне важным: в категориях Кефалайи найденные нами вещи предстают совершенно в ином свете, приобретая новую, еще более зловещую окраску и значимость.

Попробую изложить свои соображения по порядку.

Материя произвела пять темных стихий, говорит папирус.

Стихии эти противостоят пяти светлым стихиям, созданным Первочеловеком. Так, воздуху противостоит дым, огню, дающему тепло,разрушительное пламя, прохладной воде противостоит туман, свежему ветружестокий вихрь.

Яркому свету, разумеется, противостоит мрак.

Я нахожу здесь очевидное совпадение с нашим соп tenu — как в материальном его воплощении, так и в мистическом.

Прошу вас, не отбрасывайте мое письмо во гневе, дочитайте до конца, дело здесь не в научных амбициях и праве первой ночи, дело в том, что мы потеряли троих людей в мясорубке, к которой у нас была инструкция от швейной машинки. Простите, если я груба и безапелляционна, мне непросто было решиться написать вам это письмо, и теперь я сильно нервничаю.

Начнем с первого дня, когда погибла бедная Надья. Мы решили, что причиной ее смерти явился артефакт воздуха, то есть стрела с железным наконечником и с головой орла, вырезанной на древке. Орел олицетворяет стихию воздуха, он царь воздушного пространства, тантрическая птица Гаруда, заявили вы.

Помните, как я спорила, говоря о шумерах, которые считали орла символом солнца, птицей Ашшура, о сирийском орле с человеческими руками, олицетворяющем поклонение солнцу, о китайской и греческой символике орла как солярной птицы, но вы стояли на своем, дорогой профессор. Воздух, и все тут.

И я знаю почему! У вас на руках было шесть вещей, каждая из которых должна была соответствовать одной из шести стихий.

И вы просто не видели для стрелы другого варианта, кроме разве что алхимического знака серы и индуистского определения стрелы как жала смерти.

Если же мы забудем о непременной колоде из шести стихий, выданной нам лукавым крупье Иоанном, то картина меняется мгновенно и беспощадно, дорогой Оскар.

А царь миров Ветра имеет облик орла.Его тело — железо, и тело всех, кто принадлежит Ветру, — железо.Их вкус острый в любом виде.

Так написано в Кефалайе по поводу стихии неумолимого ветра, противостоящей нежному витальному ветерку; это описание демона мира Вихря, и оно как нельзя лучше изображает то остроконечное железное орудие, что убило вашу подругу. Ее убило его тело — железо. Движение арбалетной стрелы, создающее смертельный ветер. Простите, ради бога, что заставляю вас вспоминать то невыносимое февральское утро.

Далее. Погибает Эжен Лева.

Бедный СаВа, как он хотел уехать с острова, его гнало обостренное галльское чутье, предчувствие несчастья, он все время повторял что-то о преследовании, мол, ему мерещится человек, повсюду следующий за ним, дышащий ему в затылок; я помню тот день, когда в коридоре отеля он хватал меня за рукав, пытался рассказать что-то громоздкое, невнятное, но я отмахнулась, я не стала его слушать, я была ужасно занята.

Гибель Эжена на строительной площадке в порту представлялась мне случайной, но теперь я думаю иначе. Взгляните сами: стоит поверить в связь найденных в Гипогеуме вещей со способом, если так можно выразиться, умереть, то все встает на свои места.

Вещица Иоанна, которая досталось французу, была, по вашему просвещенному мнению — и я с вами согласилась совершенно, — артефактом, символизирующим землю: желтая глиняная чаша, по всей вероятности курильница, с орнаментом в виде квадратиков и сильно поврежденной ручкой в виде змеи.

Вы привели прекрасный аргумент: помимо самой фактуры предмета — глины — чаша заключала в себе еще несколько ясных символов. Фигура змеи является атрибутом римской богини Tellus Mater ; квадрат в орнаменте — древний знак земли, знак материального мира, здесь я не могу возразить, разумеется; что касается цвета, то это общеизвестно — желтый символизирует землю и женское начало инь.

Когда СаВа погиб, вы сказали мне, что он свалился в канаву, а значит — его убила земля!

Но взгляните на это событие, отстранившись от версии соответствия стихий, и вы увидите: его убила не земля как таковая, канава была всего-то в два метра глубиной, причиной гибели были барабаны с промышленным кабелем — оловянная и свинцовая оболочка! — лежащие на дне канавы, и темнота, в которой он блуждал по неизвестной нам причине.

А царь мира Мрака — дракон.Его тело — свинец и олово.А вкус его плодов — горечь.

Открыв рукопись Кефалайи, мы находим описание демона Мрака, вот вам свинец и олово — реквизит смертельного спектакля, произошедшего той ночью в порту Валетты.

Что, если ручка чаши изображает не змею, а дракона?

Мы ведь видели только извивающийся хвост и пасть, которыми ручка крепилась к чаше.

В таком случае артефакт снова описывает способ ухода в мир иной. То есть опасность, грозящую владельцу.

Владельцу, понимаете, профессор? А владельцев осталось двое.

На этом я вынуждена прерваться, но непременно допишу письмо нынче ночью.

Завтра Густав Земерож должен доставить вам бумажную версию, я знаю, что вы редко проверяете электронную почту и не читаете длинных текстов с экрана.

Ваша Ф.


МОРАС

без даты


ПРОПИСНЫЕ!!!


Тексты мои живут все меньше и меньше, немногие доживают до зрелости. Некоторые норовят покончить с собой. А еще бывает: начнешь любить его, поглаживать, прислушиваться, а он — раз и вышел вон. И плавает в кувезе, сморщенный, почти не жилец. Да и те, что живы, лучше бы умерли. Глядишь на них, узнавая тоскливые родинки, как старый пахарь на снующих по дому дебелых дочерей: расточение рода. Сына бы. Сын бы, он бы. Не печалься, крестьянин, он бы тоже вырос, стал бы откалывать заученные коленца. Кыш, недописанные. Не сметь улыбаться щербатым ртом.

А вот еще бывает — умрет такой, рассыплется, а побрызгаешь мертвой водою, он и срастется. И лежит целенький, румяный, только не дышит. Живой бы воды-то. Она бы.



без даты


Если у нас заложены уши, мы воспринимаем звук иначе, чем обычно, говорит Секст Эмпирик. В этом суть отличия стихов от прозы, говорю я. В романе что? Вешаешь бархатный лоскут, за которым, разумеется, свечка, расставляешь сырых еще человечков, их стулья, ходики, весь этот валкий бидермайер, все картавые глупости и коньячные дуэли, чувствуешь себя парфянской стрелой, потерявшей движение, дрожащей в воздухе, ты делаешь это все время — по дороге в лавку, на уроке латыни, обнимая чью-то случайную спину, и вот — а бьен! они задвигались, залопотали, теперь наладить анкерный ход — и завертится само собой.

Героиня опомнится и выйдет за трехгрошового опера. Тягостный паяц разогреет молочко над огнем и отдохнет. Деревянная королева сбежит с песочным человеком, Ахиллес остынет к влюбленной черепахе и сядет наконец на обочине; ну, что там еще? Знай следи за свечкой. Что же стихи?

Ты говоришь с одним и тем же существом.

Здесь больше никого нет.

С фантомом, перемежающимся, как лихорадка.

С собственным твоим демоном, поселившемся в манекене.

Знаете ли вы, доктор, что пустые манекены притягивают демонов? Они переходят из тела в тело, как музейный грабитель в зале с рыцарскими доспехами.

Ты делаешь это ради одного лишь коннекта, натяжения между вами, мгновенного, как взметнувшаяся на сквозняке штора. Постоять на этом сквозняке зябким утренним берсерком в холщовой рубашке, вот что тебе нужно.



без даты


о чем я думаю? сегодня я думаю об оскаре, третий день ему носят в номер еду и питье, синьор профессоре все пишет, говорит маленький тони, что работает на втором этаже, ип vecchio calvol велел оставлять поднос за дверью, а значит, прощай чаевые, ужо тебе, жесткокрылый оскар тео форж, как безнадежно ты бегал по гостиничным коридорам за перепуганной белкой из зоомагазина, белку купил я, принес фионе утром в пергаментном пакете, будто пару горячих круассанов, белка царапалась и норовила выбраться, я прижал ее к груди под курткой, как украденного лисенка, и вошел, и — пылающий ежевичный куст, вот что я увидел, когда вошел, облако безмолвных медных сияющих пчел, висящее в утреннем небе, а всего-то — фиона расчесывалась на балконе, дай же подержать! какая сердитая — вылитая я! она смеялась, укладывая неуклюжую сумку, смеялась, когда пошел ржавый теплый дождь, сильнее, сильнее, и вот — припустил как следует! смеялась, когда, выпустив белку на кровать, мы выскочили из номера и быстро заперли дверь и посмотрели друг на друга, будто кассий и брут, она еще смеялась, пока я подзывал такси, а потом вдруг перестала, вынула откуда-то платок и повязала на голову, обратившись в мраморную девочку жюля далу, и — жаль, что я этого не увижу! сказала она уже за стеклом, но я услышал

не на что было смотреть, между прочим, — он плакал на лестнице потом, когда задохнулся и сел на ступеньках, под распятой на стене медвежьей шкурой, под трофейной сизой медведицей, что на пару с сизым медведем растерзала детишек, посмеявшихся над лысиной святого елисея, каково bonhommie ! это если верить второй книге царств, а что еще прикажете делать?



From: Dr. Fiona Russell, Trafalgar Hotel,

Trafalgar 35, 28010 Madrid, Spain

For Moras, Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta


Распечатав подаренную отелем бутылочку простейшего красного, продолжаю — хотя ты и молчишь, милый Мо, — какая-то сила торопит меня и вынуждает писать эти бесконечные письма.

Пожалуй, я не писала столько лет пятнадцать, с тех пор как у меня закончился роман в письмах со студентом из Сорбонны, с которым мы жили через два квартала друг от друга.

В те времена электронная почта была реквизитом футуристических романов, и мы изводили тонны бумаги — сиреневой, с водяными знаками, с виньетками, ужасно глупо… помню, что бумагу и конверты я покупала в книжной лавке Шекспир и Компания на улице Юшет, прямо напротив Нотр-Дама.

А ты в это время был еще мальчишкой и сидел на своей даче у озера, перечитывая замусоленную книжку из прежней жизни, найденную на дедушкином чердаке. Угадала?

Вторую ночь не могу заснуть, мне кажется, я вижу страшные сны. Но они испаряются, стоит мне открыть глаза, и весь день потом оседают мучительной росой где-то в дальних углах сознания.

Помнишь, мы говорили о поэме твоего любимца Малларме…[99] никак не могу запомнить названия… Удача никогда не упразднит случая, верно?

Ты еще сказал, что пробел в середине текста — это отправная точка в соседнюю реальность, которую автор затушевал мелом от ужаса и беспомощности.

Так вот, у меня есть странное щекотное ощущение, что я в ужасе и беспомощности брожу где-то рядом с разгадкой мальтийских обстоятельств. Вся эта история с артефактами — в каком-то смысле бросок костей, упраздняющий случай, понимаешь?

Найти эти прелестные игрушки и раздать как попало в разные руки означало, по-видимому, бросить кости, соблюдая определенные правила — больше всего на свете я хотела бы теперь добраться до Иоанновой рукописи и почитать эти правила, — теперь мне понятно, почему профессор тянет время, он ждет, ждет того, что в конце игры выпадет ему самому!

Но помилуйте, какая жестокая затея. Теперь, перечитав это письмо и те, предыдущие, на которые я потратила целую ночь, я спрашиваю себя: зачем я писала это тебе?

У меня есть друзья, которым мои путаные рассуждения и романтические бредни пришлись бы по вкусу уже потому, что от меня они ничего подобного не ожидают. У меня есть коллеги, которые могли бы дать толковый совет или просто указать на заблуждения и недоразумения. Кого у меня только нет. Тогда почему?

Ответ на этот вопрос достаточно болезнен и произнести его вслух мне трудно, но придется, иначе вся эта писанина теряет всякий смысл, а я и так отложила главное на самый финал, почти на постскриптум, потому что трушу.

Дело в том… просто не представляю, как начать… когда я уезжала с острова и сунула тебе кольцо с пожухшей жемчужиной, небрежно махнув рукой, мол, оставь себе, это был вовсе не жест нежности, как ты, наверное, подумал, это был жест освобождения, ловкая догадка, да чего там — просто подлость.

Я вовсе не посвятила тебя в брамины, милый Мо, я впутала тебя в историю, из которой сама хотела выбраться любым путем. Самолетом, пароходом, пешком, да хоть на окровавленных коленях — до самой часовни Сан-Исидро. Помнишь детскую игру с палочкой, которую нужно передать кому-нибудь, чтобы поменяться с ним ролями? Раз-раз! — и ты свободен, а ему придется носиться по двору, улепетывать от стаи разгоряченных преследователей, пока не догадается сунуть эту самую палочку кому-нибудь, мирно сидящему с книжкой на качелях.

Теперь, когда я знаю, что мой подарок, утративший коварное qualitas occulta, это не что иное, как мумия жемчужины, оправленная в металл, я могу уговаривать себя, что знала это всегда и что никакой опасности не было, но — моя собственная память, смущаясь, будто грустный амур Веласкеса с пристегнутыми крыльями, подставляет мне круглое зеркало.

Мне казалось, ты справишься лучше меня, что бы ни произошло на самом деле… разумеется, пурпурная мистическая подкладка этой истории меня не слишком беспокоила, меня беспокоила другая вещь, гораздо более беспощадная, — статистика. Трое из шести. Я не могла позволить себе стать четвертой.

Ты теперь ужасно сердишься? И не станешь мне отвечать?

Помнишь, ты сказал мне, что если однажды я вдруг стану недовольна своим ангелом-хранителем и освобожу вакансию, то ты, пожалуй, рассмотрел бы мои условия.

А я спросила, каким ангелом ты себя представляешь. А ты сказал — бумажным, в некоторых местах проеденным шелковичным червем.

А я сказала — глупости, шелковичные черви питаются тутовыми листьями!

Ладно, тогда книжные черви питаются книжными листочками, ответил ты — так уверенно, что я до сих пор в этом не сомневаюсь.

Ни на минуту.

Иногда мне кажется, что все, что с нами происходило и происходит, — всего лишь суета оловянных людей, картонных обстоятельств и горстки драгоценных предметов на маленьком острове посреди океана, необходимая кому-то для простой и естественной вещи — чтобы вернуть тебя домой, мой ангел, чтобы вернуть тебя домой.

Твоя Фиона


МОРАС

без даты


да нет же, я все перепутал — троем звали психиатра из коттоленги, это больница такая возле парка гуэль, меня к нему привезли после того случая в университете, когда я хотел открыть окно в душной комнатушке seccio de filologna eslava, а оно не открывалось, там надо было покрутить ручку и поднять его, просто поднять — как жалюзи, а я был разгорячен и расстроен, стал биться о стекло, дальше не помню ничего, они, видно, не знали, куда меня девать, и кто-то вспомнил знакомого врача и позвонил

доктор трои мартинес торон! картавый кастилец, ленивый мадриленьо — я вспомнил! а того парня в театре звали ксавье, он потом пошел в актерскую школу и теперь, наверное, ожидает годо или тонет в бочке с мальвазией, меня выгнали из лисеу через неделю, и с тех пор мы не виделись

из университета меня выгонять не стали, но попросили письмо от доктора, что все в порядке, а что в порядке? окно-то осталось на месте, а барселонское лето по-прежнему insufrible, и еще я помню, как хрупко и ломко звали тамошнего декана — руис соррилья крусате марк, такое имя можно носить за щекой, как леденец



без даты, вечер


хочется черного хлеба с медом и варенья прямо с огня и непременно чтобы дуть на вязкое розовое и чтобы пыль на дороге чистая льняная со следами от велика и чтобы свет дробился алым и синим через ребрышки чешских стаканов и чтобы сахар рыжими кубиками и чтобы мебель шаткая на траве подтекающая смолистой охрой и гамак с полосатым пледом а плед чтобы за ночь намок забытый и сушить его на перилах и лицо фионы с пушком на свету прохладное как яблоко а больше ничего не хочется вот те крест



без даты

das ist heute das Tagesgesprach


ясень — иггдрасиль — растет на углу моей улицы, и, если верить гесиоду, третья, медная раса людей вышла из его хилого тела, осыпающегося крылатыми семянками, но кто же это поверит гесиоду

а чуть дальше, вниз по улице верной, на берегу искусственного круглого озерца, возле мастерской сапожника марко, похожей на стеклянную будку регулировщика, шумерская хулупно точит слезы, пышный символ вселенской двойственности, упираясь корнями в подземное царство эрешнигул, а ветками, натурально, в ан, если ан — это вода цвета какао, плотно заселенная головастиками и непотопляемыми обертками из-под чипсов

что и говорить, если в городском парке ловкие парни в апельсиновой униформе поселили целую рощу избранных деревьев тора, таящих в себе гром и молнию, привезли их на стареньком грузовичке с эмблемой городской мэрии на апельсиновом боку

вы ведь, понимаете, доктор, отчего про то дерево, что растет у меня под окном, я и спрашивать боюсь — непременно окажется гофер[100]



без даты

ministralli et ludentes


синеглазая зефирная сестра из приемной принесла мне книжку про театр, забытую кем-то из посетителей, то есть это она сказала про театр, а книжка про ангелов

вот что я теперь знаю — первый полет ангелов на театре случился в средневековом валансьенне: ангелы создавали крыльями ветер и выдували пламя из золотых ламп, но это еще что, там у них смоковница завяла на глазах, жезл моисея осыпался жасминовыми бутонами, а публику актеры накормили пятью хлебами — тысячу человек! — и двенадцать корзин было унесено с остатками

это я к чему — в те времена актерам денег не давали, но за исполнение божественной роли одному парню уплатили шестнадцать пенсов, а другому парню, за райского змея, — четыре, по свидетельству очевидца

не думаю, что они больше остальных хлопотали, просто ангелами, как водится, можно пренебречь, а поди не заплати сценаристу и продюсеру



без даты

over troubled water


опереточный доктор отрастил русую бородку клинышком и приходит в джемпере цвета переспелой малины, от этого у него фламандский вид, особенно когда он откидывается назад в своем лайковом скрипучем кресле и вертит в пальцах серебряную точилку в виде глобуса, где моря залиты синей эмалью, суша — охрой, а полюса — дырочки для карандашей


каждый раз, когда я вижу эту точилку, меня терзает щекотное предчувствие, что я ее украду и сделаю свой лучший секрет, скажем — под корнями бука в больничном парке, того, что похож на букву V, в прошлом году его расщепила молния, ударила прямо в солнечное сплетение

деревья, если их ударить в солнечное сплетение, тоже задыхаются и ловят воздух ртом, хотя сплетение у них совсем для другого

когда я смотрю на это дерево из окна, я совершенно уверен, что видел его раньше



без даты


всего четыре тебе осталось, сказала андреа, заглянув ко мне утром с пластиковым стаканчиком — еще один пункт моего списка необходимых потерь

мне нравится лукавая иконописная андреа — неаполитанская желть, умбра, ярь венецианская

вот тебе твоя непроливайка! она поставила его на стол с таким стуком, как если бы это был неистощимый котел дагда, но это еще не все, сказал я быстро, мне нужна свежая рубашка, здешняя пижама похожа на кухонное полотенце, я весь под ней чешусь, моя рубашка цвета берлинской лазури! в моих вещах посмотрите! но она уже ушла, выскользнула, будто ртутная киноварь, и слушать не стала

четыре чего? все утро думаю, что она имела в виду — четыре рога у космического быка? это кажется, египтяне

четыре телесных сока? вездесущий тетраграмматон?

пусть гамлета к помосту отнесут, как воина, четыре капитана?

четверо ворот во дворце императора?

четыре страны света станут источником ветров, и четыре кувшина с водой — источником дождя? это майя, если я не путаю

четыре юнговских херувима?

четыре зоаса?[101]

четыре реки из-под дерева жизни? это вообще все, даже тевтоны

так чего четыре-то?



То: др. Фиона Рассел

russetlfiona@hotmail.com

From: Густоп

gzemeroz@macedonia.eu.org


24 апреля


Фиона, я глазам своим не верю! Прочел в интернете список счастливчиков, получивших гранты, — моя работа упомянута как одна из лучших, а денег мне, получается, не дают? Я отстаю на 0,5 балла, это же смешно. Они там с ума посходили.

Зато дают этому компилятору из университета Эксетера, доморощенному египтологу, я читал его статью про эпоху Рамессидов, там половина списана у Пьера Монте.

Теперь он может два года валяться в своем Дартмурском парке на траве и размышлять о фиванской теократии.

Раскопки в Ком эль-Хеттан их, видите ли, не интересуют, Аменхотеп Третий и царица Тейе для них парочка кварцитовых булыжников, не более того, а ведь ты говорила, что это перспективная тема.

Я тебя послушал и поехал с Лопесом, я тебя послушал и три месяца глотал пыль в заупокойном храме.

А потом всю зиму писал как проклятый, зарабатывая уроками для несмышленышей и развозя скоростную пиццу по промозглому Челси.

Фиона, они меня убили. Всего половина балла!

Если бы с этим эксетерским графоманом что-нибудь случилось, если бы он, скажем, въехал в дорожный столб величиной с Мемнонский колосс, я сам смог бы валяться на траве до и размышлять о священном гиппототаме.

Пойду в Айриш Паб, надерусь как следует и подерусь с ирландцами, рыжими и коварными, как ты.


МОРАС

без даты


мне снилась наша вильнюсская кухня и как мой брат смеется и пьет молоко прямо из треугольного жесткого пакета, ужасно скучаю по таким пакетам, их больше нигде не продают, здесь, в барселоне, я несчастнее, чем был на мальте, но счастливее, чем в этом невозможном городе, всегда напоминавшем мне полную людей казенную комнату, выкрашенную масляной краской, пропахшую старым сукном и шариками от моли, комнату с окошечком для выдачи чего-то там, у которого я сижу в ожидании того момента, когда стекло поднимется и мне издали покажут твою фотографию, папа



апрель, 25

поп ciposso nemmeno pensare[102]


я вспомнил еще одно немецкое слово — Schnur, оно обозначает шнурок и эпоху, это, кажется, кьеркегор первый заметил, в той главе, где он пишет про скуку и люнебургскую свинью


у фионы на кожаном шнурке болталась эта штука — жемчужная фасолина, тебе бы еще меч и зеркало, сказал я тогда, вот и регалии приличного императора

да нет же, мо, это ключ, мо! фиона теребила ее, накручивала на палец, от двери, что открывается один раз, пропуская в пустоватые коридоры других возможностей, это, если верить оскару, мо, но кто же станет ему верить?



апрель, 26


прав был повар марко, когда в марте отговаривал меня от голден тюлипа

за вчерашний день мы потеряли двух постояльцев и репутацию приличной гостиницы

студент густав утонул в ванной, профессора застрелил сумасшедший араб, который в глаза не видел некрономикона,[103] да и читать, вероятно, не умеет, полиция арестовала магду, а я весь день собираю воду тряпками в номере на втором этаже — его залило водой, просочившейся через ветхий потолок из номера бедного густава, — и плачу как дурак


парень наглотался снотворного и соскользнул в смерть, точно в ложку, или она его зачерпнула, не знаю, что и сказать, моя способность собирать слова в предложения размокла и отяжелела, как забытое белье под дождем


как это у них получилось — умереть в один день, хотя они жили не счастливо и не вдвоем?



без даты


девочка, роза саронская, писал я однокласснице зимой тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, там еще рифма была, но она невосстановима — Джульетта веронская? вероника полонская?

тогда я еще не знал, что роза не роза, а вовсе даже лилия, впрочем, некоторые считают, что тюльпан или — какая скука! — белый нарцисс

восемь лет спустя я писал курсовую по переводам Песни Песней, выяснилось, что не подкрепите меня яблоками, а обложите меня яблоками, а я-то в детстве представлял, как, раскрыв перемазанные медом губы, она лежит в тени смоковницы, похрустывая зеленой антоновкой, и себя представлял пасущимся между ее лилий, у меня и сомнений не было, что это за лилии, а теперь, когда я знаю, у меня оскомина от недозрелой мякоти, и запах Ливана, что запечатывал мне ноздри нездешней смолой, оказался розмарином лекарственным, с листочками, подбитыми белым сапожным войлоком



апрель, 27

жидкость все проверяющая


странное дело — я вдруг понял, что плакал по профессору, хотя он обошелся со мною грубо, а вовсе не по густаву, хотя он был немного похож на фелипе

вчера, когда я покончил в трилистнике с отжиманием бесконечных тряпок, хозяин отправил меня наверх, в номер с переполненной ванной — ничего не трогай! сказал он, полиция еще не раз заявится, принеси только телефон и приемник, они понадобятся мне для поляка из двадцать шестого, и я пошел, отправился как миленький к истоку ручья хвергельмир

я почуял сладковатую духоту и увидел сложенную постель, и початый коньяк на столе, и пляжное полотенце на кровати, и распахнутый чемодан

он купался в полночь как царь и верховный жрец священного города толлан в царствие тольтеков, построивших водопровод из терракоты

умеренность в картах таро передается через смешение воды и вина, подумал я, густав смешал воду, шампунь и коньяк, и умеренность его подвела

и еще я вдруг подумал безжалостно, что у даосов вода означает слабость, обтекаемость и настойчивость, и если бы кому-то удалось выжать густава досуха, то в сухом остатке увидели бы именно это

обтекая фиону, густав сточил ее точно речной камушек, подумал я, увидев ее фотографию на его столе, прислоненную к футляру для очков, я и не знал, что вербный пушистый густав носил очки, как не знал, что он сточил мою прозрачную фиону, как бутылочное стеклышко, но теперь-то уж

Спаси меня, Боже; ибо воды дошли до души моей.



From: др. Фиона Рассел

russellfiona@hotmail.com

То: Густоп

gzemeroz@macedonia.eu.org

(распечатать для профессора Форжа)


…Двигаясь дальше, мы приближаемся ко дню гибели нашего доктора, которую я могла бы, как мне кажется, предотвратить — и эта вина терзает меня до сих пор, — ко дню его самоубийства, совершенного столь изысканным способом, что следствие в лице юной недотепы мисс Грофф догадалось о нем только с подсказки моего мальтийского приятеля Мораса. До сих пор не могу понять, как он-то догадался?

Его объяснение — видел во сне — не показалось мне убедительным, впрочем, от этого юноши можно ожидать чего угодно, он наиболее мистическое существо в этой истории, нашим железным орлам и золотым саламандрам до него так же далеко, как до Деймоса, уверяю вас. Но это уже другая история, профессор, и вас она вряд ли заинтересует.

Итак, в тот день, когда артефакты были розданы участникам, Йонатану досталась самая непонятная вещь, точнее, фрагмент вещи в виде крохотной золотой саламандры, распластанной на нефритовом осколке округлой формы.

Мы сочли ее медальоном, потому что она напомнила мне древний согдийский кулон в виде золотого ежика, прижавшегося к ветке, найденный лет шесть назад в Еркургане, в Каршинском оазисе.

Из шести стихий к саламандре наиболее подходил огонь, и в этом никто из нас не усомнился.

Я прекрасно помню ход наших рассуждений: золото как материал несомненно солярно — у кельтов оно обозначало огонь, у египтян — солнечного бога Ра, у индусов свет и огонь Агни.

Саламандры в алхимии — духи стихии огня, сказали вы тогда, еще Леонардо да Винчи писал о них как о существах, способных питаться огнем и в огне же менять свою кожу.

Вы даже, помнится, привели цитату из Бенвенуто Челлини, о том, как он маленьким мальчиком увидел саламандру, пляшущую в огне, и рассказал об этом отцу, а отец побил его, но не от злости или недоверия, а затем, чтобы сын запомнил этот день на всю жизнь.

Я же привела цитату из Плиния о четвероногих существах из кипрских плавилен, неспособных жить вне стихии огня, помните?

Они погибают, как только вылетают из печи на свежий воздух.

Позднее я вспомнила — вечный I ' esprit de I ' escalier ! — противоречивое упоминание о саламандре в одном раннехристианском трактате, где указывается, что саламандры так холодны, что ими можно тушить огонь! Каково?

Простите мне, профессор, если я раздражаю вас, пускаясь в пространные рассуждения или упоминая излишние детали. Дело в том, что я пишу это письмо не только вам, но и себе, и все, что вспоминается мне по ходу разговора — а я так отчетливо вижу вас сидящим здесь, в моей мадридской комнате с видом на часовню Сан-Исидро! — необходимо записать, ведь это наш первый разговор с тех пор, как я оставила вас там. Одного.

Поверьте, не было ни дня, чтобы я не думала об этом.

Возвратимся же к ящерке, чей вид меня смутил с самого начала, я долго не могла найти этому объяснения. И только здесь, в Мадриде, порывшись хорошенько в памяти и сетевых архивах, вспомнила: я видела похожую, так же неловко распластанную на камне, фигурку в Китае!

Точнее — в Макао, у реставраторов национального музея. Это не медальон, как мы предполагали, а опиумная трубка!

На трубках для курения опиума часто изображали мифологических животных, и та трубка, что попалась мне в Макао, была украшена четырехкрылой змеей миншэ.

Помните, что говорится у Иосифа Флавия? О том, как Моисей защитил свое войско от крылатых змей, снабдив воинов тростниковыми корзинами, в которых сидели ибисы — пожиратели крылатых змей? Так вот, именно такая змея из золота сидела на трубке черного дерева, длиной в сорок сантиметров, она была расположена головой к нефритовой чашечке. Полагаю, что эта китайская трубка была дальней родственницей трубки из Гипогеума, от которой осталась лишь саламандра на осколке нефрита.

Возраст ее можно было бы узнать при помощи экспертизы и таким образом установить, китайская это работа или более ранняя — арабская. Но, увы, — предметы утеряны безвозвратно, мы остались при пиковом интересе, деревянном жезле и серебряном зеркале.

К чему это длинное предисловие, спросите вы? К тому, дорогой профессор, что Йонатан Йорк умер не от огня, а от дыма.

Задохнувшись, а не сгорев. Поставив рядом два этих момента, один из которых — факт, а другой — допущение, откроем рукопись и найдем в ней вот это:


Тело всех сил, принадлежащих миру Дыма, — это золото.


Так описан демон Дыма. То есть если принять мою версию, то орудие умерщвления владельца — это дым, а металл артефакта — золото.

В случае с Эженом металлом были свинец и олово, а способом умереть — беспричинное блуждание во мраке. Демон Мрака, одним словом. К тому же у Эжена могли быть причины там оказаться. И я о них, как ни странно, догадываюсь.

Гибель Надьи произошла от стрелы, движение которой можно представить себе как жестокий ветер, смертельный ветер etc. Металлом же было железо.

Если в случае со стрелой и чашей у артефактов имеются детали, упоминаемые в описаниях демонов, — орел, дракон, — то в случае с Йонатаном совпадает только металл — золото, а саламандра не названа.

Описания демонов, найденные мной в коптской рукописи, как мы видим, не всегда совпадают с внешним видом наших находок и несколько противоречивы, но они прямо говорят о той опасности, которую, простите мне это наивное выражение, несут, попадая в человеческие руки.

аsuivre,

Фиона


МОРАС

без даты


сегодня с утра не нахожу себе места, зато нашел у филиппинки в кладовке два артефакта мертвого времени — погнутые щипчики для сахара и пластмассовый шар слайдоскопа

последний поразил меня своей пустотою, будто смотришь прямо в глаз океанской рыбине — в таком должна быть мама! живая! и выгоревшая трава! и нарочитые беглые буквы под ногами отдыхающих — санаторииялта июльсемьдесяттретьего! и желтоватые урфинджюсовские небеса, и желтоватые проймы тугогрудых платьев в дачном ворохе, потом за ними приходили из поселка, и няня доставала мамины чемоданы в ребристую полоску, со множеством ненужных ремней и пряжек — вот они, парижи-то! говорила няня, але ни в пир, ни в мир! ближе к осени почтальонша появлялась в мамином коротком пальто алой шерсти, с гранеными рубиновыми пуговицами, пальто было мало, и она носила его нараспашку

с тех пор не могу видеть красного на худых блондинках, вот этот запах — залежавшейся шерсти, липкого кримплена, и еще пыльный, мучной запах папье-маше, и еще мучительный запах тока, когда лижешь кисловатую батарейку, и еще пергаментный, оберточный запах на чердаке, и еще — как пахнет в пригородном поезде, ржавчиной и теплым паром, и простудный запах мякоти алоэ

так пахнет изнанка памяти? решка, мездра, испод? выворот мифа? античные врачи считали, что чувственность содержится в печени, а не в сердце, не знаю, я свою еще не нащупал, но про память наверное знаю, память — она вся, целиком, в носу



без даты

quem quaeritis


сегодня меня отпустили гулять в саду, я зарыл под большой казуариной секрет: фионин перстень с жемчужиной и тремя рыбами, флакон из-под капель, которые я не капал, а выливал в цветущий кактус на подоконнике, потертую мальтийскую монету и ключ от почтового ящика, все равно не помню, где он

кто-то прислал мне марципаны, но сестра сказала, что они сгущают кровь, и съела все, сидя на моем подоконнике и болтая ногами в вязаных гольфах

за это она разрешила мне оставить окно на ночь открытым, чтобы слушать море, правда, она утверждает, что это не море, а турецкие строители, шуршащие по ночам, как термиты

они строят новое здание, говорит она, старое вашего брата уже не вмещает, ваш брат плодится и множится, чисто остролист на яблоне

я хочу увидеть своего брата



То: др. Фиона Рассел

russellfiona@hotmail.com

From: Густоп

gzemeroz@macedonia.eu.org

25 апреля


Фиона, ты не поверишь. Я пишу тебе из номера профессора Форжа! С его компьютера! А в кресле у него — клянусь, я не вру — лежит наша следователь Петра и тихо похрапывает, даже не проснулась, когда я зашел.

Вечер сегодня забавный, но все рассказывать не стану, мне здесь не слишком уютно, к тому же я, кажется, простыл — ужасно зябну…

Завтра буду в Лондоне и напишу тебе подробно, а сейчас ко мне подкрадывается инфлюэнца и впору закладывать в носки сухую горчицу, как делали в моем городе, когда дитя приходило с прогулки в жутком виде и мокром пальто.

К Оскару я зашел на минутку — сообщить, что уезжаю, и спросить, прочел ли он твое письмо, хотя в этом у меня нет сомнений, просто хотелось увидеть его реакцию.

Конверт я ему вчера под дверь подсунул, как в том английском детективе с Одри Хёпберн, чувствовал себя при этом проворовавшимся дворецким.

Сам он куда-то вышел, а дверь оставил открытой, так что я решил его подождать на всякий случай. В номере полно всяких побрякушек, а в нашем отеле, если помнишь, золотые запонки и паркеровские ручки испаряются в мгновение ока.

Кто бы мне сказал неделю назад, что буду я сторожем недругу своему.

Уверен, что твои записи он прочел, распечатанный конверт лежит на столе, а рядом недопитый коньяк, точнее, едва початый.

Однако профессор знает толк! Fine Champagne Grand Bouquet Le Foucaudat, извольте попробовать, простуженный господин Земерож.

Напрасно он тратил такое сокровище на толстую Петру. Она бы еще и приплатила ему за ласку, полагаю, но это я уже злюсь, пожалуй.

К тому же днем я немало выпил. Отмечая сам с собою конец прекрасной эпохи.

В кафе ко мне подошла девушка с подведенными оливковым цветом глазами, она тоже что-то такое отмечала и была не против составить мне компанию. Но я ее отверг, Фиона, поверишь ли! Drinks provokes desire but takes away performance.

Попивая профессорский коньячок, спешу сообщить тебе, достопочтенная Фиона, что послушанию моему нет предела, я поменял билет на завтрашнее число, потеряв при этом кучу денег, и нынче вечером собираюсь приступить к сборам, вот только дождусь профессора, приму горячую ванну с лимонной эссенцией — кто знает, что меня ждет в Лондоне, может быть, решетка метро? — рейс у меня рано утром, так что завтрак мне обещали выдать сухим пайком, не пропадать же гостиничным круассанам и клубничному джему. Впрочем, не стану и профессора дожидаться — как-никак у него полицейский в номере, разве это не лучшая защита, чем бедный, пьяный Земерож? Итак, я отправляюсь укладывать свои нехитрые вещички. Надеюсь, ты не передумаешь и приедешь меня навестить, дорогая моя рыжая девочка.

Целую твои колени,

Густоп



From: др. Фиона Рассел

russellfiona@hotmail.com

То: Густоп

gzemeroz@macedonia.eu.org

(распечатать для профессора Форжа)


…Теперь позвольте сказать вам еще кое-что, способное вас — уж я-то знаю! — разгневать, поскольку полностью расходится с версией, принятой вами за основу рассуждений.

Жемчужина в узком кольце, которую вы тогда определили мне, является, по вашему мнению, артефактом воды, позволяющим менять обличье.

Nota bene: двум артефактам Иоанн уделяет особое внимание, не так ли? Остальные предметы вовсе не истолковываются, и это настораживает.

Итак, вода — вода дарует умение менять обличье, и огонь — берегись огня. Мне кажется, это именно так звучит в оригинале. Разрешение и предупреждение. Собственно, на этом была основана моя шутка — каюсь, каюсь! — с белкой, в которую я так драматично превратилась.

Вы, разумеется, оценили эту выходку по заслугам.

Но вдумайтесь, Оскар: в тот день мне вовсе не было смешно, скорее я была напугана и огорчена до крайности, у меня перед глазами все еще стояло белое, осунувшееся лицо Йонатана, явившегося ко мне в номер, чтобы поговорить в тот вечер, 24 марта. Он говорил, что получил письмо из Зальцбурга, которое — цитирую буквально — поразило его в самое сердце. И еще: что ему нужно рассказать мне нечто отвратительное, потому что больше некому. Я закрыла дверь у него перед носом. Я была сыта по горло отвратительными историями.

Повторяю, мне было не до шуток. Однако, повинуясь какому-то неясному импульсу, я попросила М. купить мне белку в зоомагазине и даже, помнится, с усмешкой объяснила ему, что именно я с ней собираюсь сделать. Дело в том, Оскар, что я не боялась этой вашей жемчужины. Интуиция у женщин по большей части основана на ощущении опасности, исходящей от предметов и живых существ. Теперь я понимаю, что эта вещь с самого начала испускала какие-то свои, отдельные флюиды, вы станете упрекать меня за терминологию в духе Элизабет Браунинг, но иначе я выразиться не в состоянии.

Кольцо не принадлежало к собранию Иоанна Мальтийского! Оно было лишним, и в том, что серый камушек достался мне, была доля черной иронии.

Маленькая Фиона довольно часто получала пустые обертки от карамелек, ей не привыкать.

С тех пор как я увидела эту жемчужину, мне хотелось над ней посмеяться, именно так, и никак иначе. Представляю себе скептическое выражение на вашем лице — дамские штуки! тоже мне доказательство! — к тому же вы, вероятно, думаете, что я пытаюсь перенести острие своей злобной шутки с вашей персоны на невинную вещицу.

Может быть, и так, но суть не в этом. Наше с вами толкование этой находки было притянуто за уши, мы рассуждали об античной символике жемчуга — Афродита, вышедшая из морской пены, — о том, что в древности его считали символом пролитых слез, вы даже вспомнили Лессинга,[104] если я не путаю, мы говорили о женском начале океана и животворящей силе вод у шумеров, эт сетера, эт сетера.

На деле же никакого толкования кольцу не полагалось.

Оно попало туда случайно, помните, мы нашли в камере связку железных ключей, гемму с человеком и зверем на задних лапах и ожерелье из бусин сердолика и полевого шпата?

В горе и суматохе мы забыли про эти мелочи, а кольцо было оттуда, из собрания случайных вещей, просто мы его второпях сунули в чашу. Или до нас кто-нибудь сунул.

История с зеркалом Густава похожа на три предыдущие.

Кстати, именно он обязался передать вам этот текст, сделав бумажную копию с того письма, что получит сегодня на свой электронный адрес. Я была не слишком уверена в надежности бумажной почты, педантичности нашего портье, к тому же знаю вашу рассеянность, в которой вы никогда никому не признаетесь.

Зеркало Густава досталось ему не просто так, он один из тех немногих юношей, чья воля практически сходит на нет, стоит им увидеть свое отображение.

Душа его давно похищена амальгамой, зато мы можем с уверенностью сказать, что он не демон, потому что демоны не отражаются в зеркалах, и не василиск, потому что эти существа умирают при виде своего отражения. Это была еще одна попытка пошутить.

Мы отнесли полированное серебряное зеркало к категории металл, потому что это было очевидно, верно?

Но металла, как и земли с деревом, в этой таблице не существует.

Система понятий здесь пятерична, простите мне, ради бога, мое косноязычие.

Не шесть стихий, элементов первоматерии, а пять манихейских миров.

Миров, где царят огонь, вода, дым, ветер и мрак. И нет ни железа, ни глины.

Ручка зеркала ранее изображала рыбину с изогнутым хвостом, утверждает Густав, мне тоже так показалось, хотя зеркало почему-то было мне наименее интересно. Но даже если бы там не было никакой рыбины, смысл этого артефакта мог быть только одним — вода.

А царь мира Воды имеет облик рыбы.

Его тело — серебро; и у всех архонтов, принадлежащих Воде, тело — серебро…

А дух царя архонтов Воды — тот, что царствует ныне в лжеучениях.

Разумеется, я оставляю за вами право не принимать мои предположения всерьез. Более того, профессор, мое письмо к вам не содержит ни грана научных амбиций.

Мне совершенно все равно, кто из нас прав, чья теория ближе к истине и тому подобное.

Эта история для меня закончена.

И, как вы и предполагали, я в очередной раз потерпела фиаско.

Университет вызывает меня для отчета, и это будет самый безнадежный разговор изо всех возможных разговоров, ведущихся с моим куратором… мой следующий проект обречен умереть, не родившись.

Слава богу, что я получила место на кафедре в Мадриде, где и остаюсь, рискуя оказаться lost in translation.

Но есть еще кое-что. И это тревожит меня все сильнее.

Я просто обязана предупредить вас о своих опасениях.

Теперь мне приходится прерваться, но я закончу письмо — не позднее завтрашнего утра.

Ваша Ф.


МОРАС

без даты

acompa с amiento musical


о чем я думаю? я — говорящий барабан, атумпан, и все кому не лень играют на мне кривыми палочками, фиона — дивнобокая кельтская арфа, фелипе тогда — бразильская трещотка, фелис — каталонская флейта флабьол, тут и сомневаться нечего

доктор гутьерес — тибетский нва-дунг из рога антилопы, барнард — польская деревянная труба басун, сеньора пардес — корейская поперечная флейта, разумеется, а лукас, ну что лукас, лукас — рондадор, пастушья дудка из перьев эквадорского кондора, занесенного в красную книгу



без даты


как пристальное вечернее солнце, хозяин отеля смотрит на меня — не греет взглядом, но держит в лучах внимания, когда я встречаюсь с его коричневыми крапчатыми зрачками, мне кажется, что волосы мои тлеют, у него сыроватые щеки и неожиданно молодой тугой и пурпурный рот, поди сюда! говорит рот, сжимаясь и разжимаясь, будто актиния, ты принес приемник из номера камелия? я не принес, и он говорит э

есть вещи, которые нельзя повторять — как нельзя два раза перечитывать дюма или дважды пускать одни и те же бумажные фонарики вниз по реке, — так вот, мой хозяин ничего не повторяет, в отличие от хозяина вездесущего жака-фаталиста

он только произносит свое длинное, влажно чмокающее в начале звука, обиженное э, причем цельная уютная буква э, насквозь архитектурная — в ней стоит наполненный светом стакан эркера и таится эдикула со стыдливо круглящейся статуей, — становится похожей на растрепанную эринию, нет, сразу на трех эффектно растрепанных эриний, а его рот, становясь, разумеется, похожим на эллипс, стареет и подсыхает на глазах, западая в бархатистые припухлости подбородка, ужас, ужас

этого зрелища я боюсь не меньше, чем в вильнюсской больнице боялся прерывистого жирного следа перед кабинетом доктора — от волос пациентов, сидящих в ряд на сопряженных стульях, прислонившись затылками к стене цвета пережженной сиены, сложив руки на слабых байковых коленях

их маслянистое ожидание заполняло коридор и лестницы, будто выплеснутая сумасшедшим маляром льняная олифа, когда мне нужно было идти к доктору, я стоял на лестничной площадке дрожмя дрожа оттого, что я их вовсе не любил и не жалел, мне и теперь стыдно, а больше я все равно ничего не помню



без даты

cartella


зачем ты полез туда, эступидо, бобо? спросил меня гостиничный повар марко, когда полиция уехала, заставив нас всех подписаться на линованных листочках, это же даже не твой этаж, ну да, не мой! но я знал, что девочки у араба с ежиным животом, как всегда, по средам и субботам, обе — и магда и чесночок, и когда горничная закричала, что стреляют, что в номере фиалка или где-то рядом, я побежал, ни о чем не думая, нет! я успел подумать вот что: есть люди, которые становятся жертвами еще до того, как сюжет сам себя раскрутит, на них махнули рукой иштар и атаргатис, и решка у них с обеих сторон, как орел у воителя нобунаги

я бежал, перепрыгивая через две ступени, пока не уткнулся в дверь с лиловым эмалевым цветком, пока не толкнул ее, незапертую, пока не увидел! на этом месте аккройд пожал плечами, разве вам не известно, что обязан сделать в таком случае гостиничный служащий? о да, ispettore, я знаю! но мне почудилось, что профессор шевельнулся, там, на пороге в смежную комнату, — я знал, что они с арабом соседи, но не знал, что эти двери можно отпирать, на моем этаже их просто заставили шкафами, — мне показалось, что я могу помочь! он лежал там, оскар тео форж, не давая двери захлопнуться, в окровавленной рубахе с круглыми красными пуговицами, мне всегда такие нравились — добела застиранные, непальский траур и клюквенные шарики, возле него никого не было, один полицейский отвязывал набрякшую магду от кроватного столбика, разматывая пояс от махрового халата, второй склонился над чьим-то мертвым телом, еще двое обыскивали комнату, а до умирающего никому не было дела

я сел рядом с ним на пол, взял его голову в руки и хотел заглянуть ему в глаза, но он их сразу закрыл, как будто устал

еще бы не устать, от всех этих imaginibus etumbris[105], которых они развели, будто зеркальных карпов в гостиничном пруду, я бы и сам устал, подумал я, удивляясь своему спокойствию, встал, прошелся по номеру — никто и слова не сказал, — подобрал магдину сумку, достал пудреницу и приложил зеркало к его рту, знакомая пудреница, перехваченная аптечной резинкой! нет, умер, сказал я вслух и услышал, как хлопнула дверь, это освобожденная от пут магда последовала за представителем закона, я и помахать ей не успел

на меня по-прежнему никто не смотрел, я прошел в соседнюю комнату и увидел знакомую полицейскую барышню, спящую петру в сизых кудряшках, она сидела в кресле с откинутой головой, на белом надутом горле синела тугая жила, зеркальце можно было не прикладывать — она дышала, хотя и тяжело, с присвистом, на столе перед ней лежала чешуйчатая папка с упанишадскими птичками, знакомая папка! подтекающая саспенсом! ясно, что папку нужно было взять, и я взял

сначала я хотел засунуть ее под форму, там внутри есть карманчик для счетов и прочего, но папка не влезла и выпирала под синим сатином бесстыдно, тогда я ее вытащил, положил на стол и стал выдирать листки, распихивая их по карманам, никто из полицейских и глазом не моргнул, я даже удивился, они как будто сквозь меня глядели, эти ребята, хотел бы я знать, за кого они меня принимали?

потом я пошел к себе и прочел записки профессора, вернее, то, что было на листках, не так, как раньше, у него в номере — торопливо перелистывая, прислушиваясь к шагам в коридоре, — нет, я прочел их медленно, разглядывая рисунки, подчеркнутые слова, восклицательные знаки на полях, и теперь я знаю то, чего не знала фиона, когда в яме с осыпающимися красным песком краями мы говорили с ней о любви и смерти, я знаю, отчего все умерли, но это уже, наверное, все равно, разве нет?



From : др. Фиона Рассел

russellfiona@hotmaiI.com

То: Густоп

gzemeroz@macedonia.eu.org

(распечатать для профессора Форжа)


Помните, что вы сказали, когда — с такой опаской — дали мне в руки письмо Иоанна?

Некоторые страницы утрачены, сказали вы, но я сделал вывод, в котором не сомневаюсь: основным артефактом, дающим власть и бессмертие, является дерево как символ всякой жизни.

С этим трудно не согласиться, подумала я тогда. В алхимии arbor philosophica — Древо Познания, а дерево со знаками семи планет представляет первоматерию, это вам любой гарсон из Челси подтвердит не задумываясь.

Навскидку: Ашшваттха, индийская смоковница с корнями на небе, отражающая законы Космоса, китайское древо жизни Киен-Му, по стволу которого поднимаются в небеса солнце и луна, древо жизни ассирийцев, перед которым читали молитвы о воскрешении мертвых, космическое древо Каббалы и десять его сефирот… да что там — примеров бесконечное количество. Вы тогда цитировали мне Упанишады, где сказано, что ветви дерева суть эфир, воздух, огонь, вода и земля, а само дерево — это символ неистощимой жизни, а значит — бессмертия.

У нас не возникло сомнений в том, что деревянный жезл с медной инкрустацией, похожей на руну As, или Ansur, обозначающую божественную силу в действии, является артефактом дерева. Руна As, как известно, следит за соблюдением порядка в Космосе! — сказали вы тогда, — недаром она украшает жезл, похожий на маршальскую палочку!

Боже мой, вы радовались, как ребенок, заполучивший вожделенную игрушку!


Помните, вы сказали мне, что самое странное место в Иоанновом тексте — это отрывок об ангеле?

Ну то, где говорится, что владелец артефакта огня, пребывающий в плену ложного знания, однажды заглянет в глаза ангелу, после чего его знание станет истинным.

Мы еще долго обсуждали — Иоаннов ли это домысел или перевод с языка страны, откуда прибыли дары для Ватикана. Запись могла оказаться недостоверной, то есть по мере разумения пересказанной автором.

Я говорила, что ангелом мог оказаться любой небесный посланник, малах-а-мавет из Талмуда, например, или мексиканский божественный пес Шолотль, брат-близнец Кецалькоатля, да кто угодно, собственно, просто в Иоанновом изводе он превратился в ангела, потому что так ему, Иоанну, было понятнее. Я и сейчас так думаю.

После смерти Йонатана вы — довольно хладнокровно, надо заметить, — сказали мне: хотел бы я увидеть, что запечатлено на его сетчатке.

Ведь он заглянул в глаза ангелу, бедняга, и уже никому не сможет об этом рассказать, сказали вы, заглядывать в глаза ангелам — дело небезопасное.

Я еще глупо пошутила, что, мол, гораздо интереснее было бы посмотреть на изумленного ангела, увидевшего свое отражение в глазах Йонатана Йорка.

Я бываю просто невыносима, когда думаю, что у меня есть чувство юмора.

Так вот, профессор, я думаю, что в свете сложившихся обстоятельств этот отрывок об ангеле должен насторожить вас, потому что он касается именно вашего артефакта.

Потому, что это артефакт огня.


Где-то во вскрытой нами камере осталась лежать первая, скорее всего круглая, часть деревянного приспособления на манер огнива, вторую, продолговатую, часть которого мы приняли за жезл. Почему огнива? Потому, что теперь я в этом уверена, а у меня острый глаз археолога, живущего в мире поломанных и разбитых вещей. Жаль только, что это пришло мне в голову так поздно.

Полагаю, что лев, или похожий на него зверь, украшает утраченную часть вашего деревянного огнива. Почему — лев? Потому что, скорее всего, без него не обошлось. Уверена, что он изображен на кольце или ступке, на том предмете, в который вставляется этот ваш пестик, на предмете, который мы просто-напросто не нашли.

А царь миров Огня имеет облик льва, первого из всех зверей.

Медь — тело его, и также тело всех архонтов, принадлежащих Огню, — медь.

…Дух его также пребывает в лжеучениях, которые служат огню и приносят жертву огню.

Помните бойскаутский метод добывания огня с помощью лука, деревянной палочки и куска дерева с выемкой? Тетиву следует обернуть вокруг сухой палочки, установить деревяшку в выемку другой деревяшки и вращать, двигая луком вперед и назад… помните? Вот эта штука и есть ваш артефакт, дорогой Оскар, и теперь можете послать меня ко всем чертям.

Именно две палочки, выстроганные из смоковницы — Пуруравас и Урваши, — порождают огонь Agni ! Тереть их нужно в определенном ритме и при этом произносить любовную мантру или что-то в этом роде, по крайней мере, если вы совершаете ведийское жертвоприношение.

Простите, Оскар Тео. Вам, вероятно, опротивели мои попытки пошутить.

Но я так устала и до такой степени разочарована мальтийской историей, что мне пришлось собрать все свои силы, чтобы приступить к этому письму, за которое вы вряд ли когда-нибудь будете мне благодарны.

Подумайте о том, что может означать этот артефакт, если именно он открывает вам дорогу к познанию, власти и бессмертию, как утверждает ваш приятель Иоанн, смотритель монастырской кладовки. Боже мой, разве можно этого хотеть на самом деле?

Подумайте, не вам ли придется… хотя что я тут читаю вам лекцию, довольно того, что я изложила свои соображения. А вы дочитали их до конца. Или не дочитали.

Ваша Фиона Расселл


МОРАС

без даты

reasons


сегодня мне сказали, что вечером придет цирюльник и всех будут стричь, но я не хочу, не буду

у меня есть на то четыре причины

если я — шумер, то мои волосы подобны дыму, они защищают от злых духов

если я — шива, то растрепанные волосы — символ моего отречения

если мне, как изиде, скорбящей об озирисе, отрежут белую прядь, то скорбь потеряет силу

я же знаю воистину тайну локона, который украшает лоб божественного мальчика, говорит один мертвый из книги мертвых, я тоже знаю, но если я им скажу, они снова станут переглядываться

а вот мятежник авессалом, говорит лукавая католичка франка, запутался волосами в ветвях дуба и его убили

а вот самсон зато, говорю я ей, к тому же я принадлежу другой конфессии

а вот египетские жрецы, говорит франка, они ведь бритые

так то жрецы, говорю я, а дети царской крови носили косичку на правой стороне головы, а чтобы огорчить тебя до крайности, скажу, что имя гор означает дитя с густою прядью

отстань, далила



без даты


вот блейковский демон-устроитель — то есть, простите, сэр! демиург — лепил вещи из первоматерии, будто дитя из пластилина, а первоматерию ему принесли в цветной коробке с инструкцией в картинках, да? с чего бы я начал, когда бы ее мне принесли, с любви бы я начал, любовь разбухает во мне, будто униженная почва от воды, если верить корану[106], и непонятно, куда девать всю эту любовь

но все эти люди, о которых я думаю с утра до вечера, они ведь без любви сделаны, как и я сам, в них есть ненужные longueurs, как и во мне самом, ненужный надрыв и ненужная слякоть, стая усталых птиц в поисках шаха симурга, обнаруживших, что симург — это они, изумленно глядящихся в розовые зеркала в саду, где погода горизонтальна, согласно барометру, движущемуся вдоль и поперек[107], впрочем, это я, пожалуй, чужую сказку рассказываю, но что же? все эти люди, проходящие через мой рот, согласно хрисиппу, становятся частью меня[108] и частью моей любви — и вот, умирая, они забирают с собой эту любовь, и я могу вздохнуть и рассмеяться, и



без даты

desacuerdo[109]


мне приставили чью-то голову, как ганеше приставили голову слона

только у ганеши толстый девственный живот, а у меня исколотая неблагообразная задница, к тому же я высох и живу росой, как греческая цикада, сделанная из бессмертного титона

доктор лоренцо сказал, что, если я не начну есть, они прибегнут к убедительным методам

убедительные методы — это внебрачные дети других возможностей? меня же беспокоит несоответствие: отчего в окне я вижу мальтийскую ртутную воду и пляж мелихха, а в клинике все говорят на каталанском? неужели ради меня? правда, на испанском языке лоренцо привкус чили, и это здорово освежает

бедняги, надо сказать им, что я понимаю все языки, даже язык цветов

вьюнок означает покорность, желтая герань — возвращение в трезвый рассудок, ноготки — беспокойство, а тамариск — преступление

сестра винтер больше не приходит, наверное, умерла

умирая, сестры винтер превращаются в цикламены



без даты, вечер


по утрам уже довольно жарко, после полудня появляется дождь, мгновенно и ниоткуда, как возникает ссора, несколько острых взглядов, неловкий жест и — хлынуло! в отеле мне не платят вторую неделю, и не с кем поговорить с тех пор, как в начале апреля уехала фиона, в феврале француз свалился в канаву с железными трубами, в марте йонатан отравился олеандровым дымом, а три дня назад пристрелили профессора и студент с глазами, как серые вербовые почки, заснул в ванной, накачавшись снотворным, ничего себе список необходимых потерь! sie haben alle mude munde — жаль, что я не мастер писать детективные истории, да тут и писать нечего — нет ни убийцы, ни мотива, одни сгущенные обстоятельства и разбавленные недоразумения, правда, следователь аккройд так не думает, полицейские продержали нас с хозяином целое утро в участке, теперь хозяин смотрит на меня косо и на днях окончательно выгонит



без даты

лысый доктор лоренцо в прошлой жизни звался отец долан

вы такой выдумщик, ниньо, говорит он, склоняя продолговатую голову к плечу, руки его ласково перебирают друг друга, как будто нащупывают невидимую линейку, чтобы — раз! раз! — треснуть меня по запястью, взметнув рукава сутаны: я по лииу вижу, что ты плут![110]

наш мальчик cambia de opini у n сото de camisa[111], у него семь пятниц на неделе, говорит лоренцо, запуская пальцы в еле заметную бороду, он взялся ее отращивать и чувствует себя неуверенно, борода выдает грязно-русый оттенок его волос и их слабость наперекор лысине, блестяще утверждающей virilidad и sabiduria[112]

это у меня-то семь пятниц на неделе? да у меня вечер субботы с тысяча девятьсот восемьдесят пятого года


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

26 апреля


Даже не знаю, с чего начать, бррр… чернила в ручке замерзают от ужаса.

Они все умерли! Все.

Теперь совершенно очевидно, что умерли все, кто заходил в этот самый кенотаф, и со вчерашней ночи это слово мне отвратительно. Как и слово артефакт.

Но попробую записать все-таки. А то завтра в голове все перепутается и переменится. Аккройд только что привез меня домой из больницы и велел ложиться спать, но я не могу, меня всю колотит, как будто я сижу в коридоре у дантиста и слышу омерзительный сверлящий звук и стоны, доносящиеся из-за двери.

Когда я пришла к нему, к профессору Форжу, было уже восемь, но он не удивился и впустил меня в номер, где повсюду стояли пепельницы, даже в ванной — он курит на ходу, а не так, как Вероника. Та курит не иначе, как забравшись с ногами в кресло, с сигаретой непременно наотлет, как же я по ней соскучилась, по дурочке, просто нет сил.

Профессор посадил меня на диван, а сам сел на стул верхом, положив подбородок на руки, а руки на спинку стула. На нем был синий вязаный свитер, надетый на голое тело, и выгоревшие голубые джинсы.

Не знаю почему, но мне хочется записать все подробно. Может, потому, что это последние слова о двух людях с континента, которые еще позавчера мне были безразличны, а теперь я по ним ужасно скучаю.

И потом — кроме меня, никто о них ничего не скажет, потому что я одна знаю и понимаю все. Ну или почти все.

Я задавала профессору свои вопросы — записала их в блокноте, чтобы не забыть, — а он разглядывал меня молча, как будто впервые увидел, и, что самое ужасное, смотрел мне на грудь, а ведь он такой старый. При этом у него как-то странно дергались усы. Пришлось делать вид, что я не замечаю. Ведь на этот раз не он у меня в кабинете, а я у него в спальне.

Я спросила: видит ли он связь между рукописью и смертью троих людей, в том числе его собственной невесты? Он сказал, что нет и что эта тема его утомляет.

Я думаю! Смерть вообще крайне утомительная штука.

Я спросила: откуда взялись артефакты — тьфу, мерзкое слово! — у погибших Лева и Йорка и куда тогда делись все остальные? Он сказал, что об остальных ему ничего не известно.

— Я уже сообщал полиции, — сказал он с заметным раздражением, — что, разбирая архивы, наткнулся на рукопись, в которой сообщается точное местоположение захоронения, имеющего непосредственное отношение к средневековой алхимической практике, за все остальное несет ответственность экспедиция, к которой я не имею никакого отношения. Так и запишите в вашем девичьем блокнотике!

М-да. Вот бы мне научиться излагать свои мысли подобным образом!

Я спросила, известно ли ему, что доктора Расселл и Густава 3. связывают внеслужебные отношения? Он усмехнулся: женщины после тридцати трех становятся гусынями и желают иметь дело с гусятами!

Я спросила: как вышло, что в жизни всех троих — Надьи, француза и австрийца — происходили серьезные позитивные изменения, но как бы с опозданием, без толку, после смерти, когда они не могли уже этим насладиться?

— Изменения в жизни после смерти? — усмехнулся профессор, подкладывая мне странного коричневого сахару. — Вы что же это, Блаватскую на ночь читаете? Посмотреть в интернете про Блаватскую. Потом он звонил в рум-сервис, чтобы нам принесли чаю с лимоном, я выпила чаю и сняла жакет, шнурок с медальоном выбился из-под майки, я стала его заправлять обратно, почему-то ужасно покраснела, я всегда чувствую, когда краснею… и тут он спросил меня про Штуку, прямо так и спросил: зачем вы это взяли? Отпираться было бесполезно. Он ведь не спросил, где вы это взяли или — что это за амулетик у вас на шнурочке, дайте потрогать… он спросил таким голосом, как будто мы с ним вместе это нашли, только он удержался и не стибрил, а я не удержалась.

Я сказала, что с ума схожу по таким Штукам. И что эта — лучшая в моей коллекции, обычно я меняю украшения каждый день, а эту уже сто лет не снимала.

— Неудобно же спать с деревяшкой на шнурке? — удивился профессор. — Почему вы ее на ночь не снимаете? Я вот снимаю свою цепочку и кладу рядом с кроватью, — и он показал мне тонкую золотую нитку с крестиком.

Не стану же я ему объяснять, что завязала кожаный шнурок так крепко, что развязать не могу. А если разрезать ножницами, то считай — пропало. Придется искать новый, а это уже будет не то, мне именно такой — черный и шероховатый — нужен, я его в лавке у старьевщика нашла во Флориане.

Потом мы пили чай с имбирным печеньем, потом — немного коньяку, он мне рассказывая всякие смешные вещи про археологов.

Например, как итальянцы — университет Падуи — занимались раскопками на Крите и раскопали целую статую Геры. Это жена Зевса… и сестра, между прочим, тоже. Набежала куча народу, телевидение, люди из посольства, стали поднимать статую, чтобы перенести в музей, а главный археолог — наглый и стремительный — говорит: погодите, постойте! Я еще раз сфотографирую! Статуя зависла в воздухе, закачалась, тросы натянулись и лопнули. Гера упала на землю и разбилась на тысячу кусков.

Так вот — этому археологу несчастному запретили даже ступать на критскую землю теперь. И про него во всех учебниках напишут, про это постойте! погодите!

А вам не кажется, что про вас тоже напишут? — спросила я профессора, я вдруг на него ужасно разозлилась. К тому же у меня жутко разболелась голова. — Ваша затея выглядит еще хуже, там хоть статуя разбилась, а у вас троих похоронили. Бедная доктор Расселл, оттого она и уехала так быстро, чтобы пресса не начала копаться в подробностях, верно? Вы-то вернетесь в свой Лондон и забудете, а ей еще долго отдуваться… А ведь это вы украли вещи из Гипогеума, я в этом ни минуты не сомневаюсь. Покажите мне остальные Штуки! Без протокола. Я никому не скажу.

Вот тут-то все и началось.

Точнее — все кончилось. Перед глазами у меня завертелось, комната поехала в одну сторону, профессор Форж — в другую… С этого места я ничего не помню! Потом была сразу двадцать вторая серия и утро — меня разбудил Аккройд, отшлепав своей мягкой влажной ладонью по щекам.

Я очнулась в кресле, шея ужасно затекла, в комнате было полно наших и пахло порохом, как на полицейских учениях. У окна стоял дядя Джеймисон и смотрел на меня этим своим лиловым недоуменным взглядом, от которого у меня горят уши, как будто мне все еще тринадцать и меня застали с сигаретой в школьной уборной.

Оскар Форж лежал на полу у выломанных начисто дверей номера, в ослепительной белой рубашке — куда делся синий свитер? Хотя да — в синем свитере умирать неинтересно, круглые красные пуговицы казались каплями крови, и на пол тоже натекло много крови, только настоящей.

Рядом с ним сидел русский, — в первую минутуя подумала, что эти двое стрелялись, русские любят стреляться на дуэли, — он склонился над ним и что-то говорил, поглаживая профессора по голове. До сих пор не понимаю: как его пропустили в эту комнату, где еще не были сняты отпечатки пальцев?

Глаза у профессора были открыты, мне показалось, что его ресницы дрожат, и я вздохнула с облегчением.

Аккройд потряс меня за плечи и принюхался.

— Фууу… Что за дрянь вы тут пили? — сказал он неожиданно грубо. — Что ты вообще здесь делаешь?

Тут мне стало плохо, и я помчалась в ванную, не успев ему ответить, точнее, пошла по стеночке, потому что голова у меня кружилась, как после ночи, проведенной на колесе обозрения.

Самое странное, что я успела заметить, пока пробиралась на другой конец номера, это то, что он здорово увеличился, растянулся, как дешевый чулок. Туда набилось человек шесть полицейских, плюс русский, плюс я, и еще раненый профессор лежал на полу… и еще полуголая девица в кружевном поясе с резинками — я только на картинках такие видела! — стояла столбом посреди комнаты и стучала зубами.

После того как я провела в ванной сто тысяч лет, мне стало немного лучше, и я поняла, что номер не увеличился вовсе, а получился из двух номеров. Дверь, которую я раньше не заметила — выкрашенная в тот же грязно-желтый цвет, что и стена, — была выбита, и соседний номер, совершенно такой же, будто отражение в зеркале, был виден почти весь, с разобранной постелью, письменным столом, заставленным бутылками, и чьим-то скомканным телом на полу, возле зеркального шкафа. Тело было накрыто цветастой простыней. В этом отеле все простыни в цветочек. Какая гадость.

Все, больше я ничего увидеть не успела, меня увезли в больницу и положили в специальную палату для полицейских, пострадавших во время операции. Это мне тамошняя сестра сказала, она смотрела на меня круглыми глазами, точно на звезду голливудского боевика.

Всю дорогу, что мы ехали в машине с хмурым испанцем-врачом, меня мучила одна мысль: как получилось, что я ничего не услышала?

Судя по тому, что происходило в номере, стрельба могла и мертвого поднять, к тому же обе двери были выломаны и целая бригада полицейских топталась вокруг меня не менее получаса. Как я могла не проснуться и лежать там как дура?


МОРАС

май, 5

укиё-э


не выношу, когда на меня смотрят, — я из тех робких посетителей, что готовы пить кофе без сахара, лишь бы лишний раз не поднимать глаза на официанта, но сейчас все иначе: на меня смотрит бэбэ, у него подведены черным серые глаза, будто бы золой, пережженными абрикосовыми косточками, и от этого мне не по себе, даже подташнивает немного

бэбэ, в клеенчатом фартуке со смеющимся рекламным верблюдом, продает сигареты на углу вилегейнон, это в старой мдине, возле голой пыльной площади бастион, бэбэ приехал из туниса и говорит на тамошнем французском, совсем не так, как погибший фионин дружок сава, у того был полный рот раскатистых леденцов, у бэбэ только кончик языка в меду, а остальное свист и шелест змей

теперь я хожу пить эспрессо в бастионы, делаю крюк, чтобы поздороваться с бэбэ, который смотрит прямо в глаза, хуже того — он затягивает туда свое пасмурное небо и пластинку с одой меланхолии, ките! выпей небо! были бы у меня офорты, позвал бы его на них посмотреть, а так позвал в цитадель на чашку кофе с ореховой хелвой, бэбэ кивнул без улыбки, снял фартук через голову, отдал свой лоток бакалейщице и пошел со мной, спокойный, как гипнос с маковым молочком на губах

вот бы покрыть его левкасом и позолотой, целиком, как александрийского мальчика, и поставить в углу, возле прачкиного толстого манекена, под глянцевой мордочкой лукаса с его горячей флавийской завивкой, под фотографией фионы не в фокусе, оттого что вертела головой, зыбкая фиона хиросигэ, бамбук и слива на станции токайдо, домашний музей мораса, любимые призраки в вашем доме! вход три лиры, группам и младенцам половинная скидка



без даты


…в границах столика течет иная жизнь? бэбэ зевает и закидывает ногу за ногу, сквозь драные шорты зияет гончарная умбра, глиняная сущность его кожи, из такого бедра ни дионис не родился бы, ни вайшья-скотовод, из такого бедра разве что магрибинский сосуд для вина, времен короля хасана, вылепить, инкрустированый янтарной смолой, а хочешь вина? угу — руки появляются из карманов, в пальцах будто горячие каштаны прыгают, их продавали в барселоне на горе монтжуик, бэбэ пробует вино, бэбэ поджимает фаюмский свой подгорелый рот, бэбэ глядит укоризненно из-под вороньей челки, чисто клоун бернара бюффе — вот сейчас высунет язык и лизнет себе кончик носа, нет, мы невероятно много пьем, бэбэ-бэ

ты пишешь сразу набело, вдруг спрашивает он, или потом возвращаешься? ну вот еще — alfresco пишу, мой ангел, по сырой штукатурке, остальное в топку, в сток для мертвого времени, и бесплодной землей присыпать, чтоб не узнал никто, бэбэ пожимает плечами: а я бы возвращался! тоже мне сравнил, к его словам вернуться — все равно что домой прийти, в комнату с еле слышным фонтаном и глиняным полом, густо застеленным берберскими коврами, и чтоб стены были отделаны мавританской zellige[113], зеленой или цвета холодных сливок, — что еще нужно в жару, когда, как во сне, душа сжимается, обмякает и угасает, но это если верить Цицерону, а мы



без даты


сколько тебе лет? хотел я спросить у бэбэ, когда мы встретились в семь утра на голден бэй, намереваясь вместе выкупаться, мне пришлось подняться ни свет ни заря, чтобы бэбэ успел к девяти на свой сигаретный угол

когда он повернулся ко мне спиной и снял свои мятые льняные штаны вместе с трусами, я в первый раз увидел его тело и растерялся — весь бэбэ сделан из японского кипариса, как желтая маска театра но, на спине у него нарисован фиолетовый карп, алым хвостом упирающийся в крестец, а пятки совершенно рыжие, будто выкрашены хной, нет — именно что выкрашены! я открыл было рот, чтобы спросить, но тут он повернулся ко мне лицом, и я не спросил

двадцать? сорок? может быть, сто? там, на углу бастиона, в своем дурацком фартуке с апельсиновым верблюдом, он казался мне мальчиком, чуть старше фелипе

он лег на песок и широко раскинул руки и нога, минуты две я смотрел на него, раскрыв рот и пытаясь вспомнить, что мне это напоминает, что-то очень красивое и важное

витрувианского человека Леонардо? дачу в каралишкес?

то, что нарисовано у меня на спине, сказал бэбэ, это мae-da-agua, амазонский дух воды

ну да, я так и подумал



без даты


скажи мне, бэбэ, давно ли ты продаешь сигареты на углу вилегейнон? спрашиваю я, допивая второй бокал, не успевший даже согреться, кто ты, бэбэ? ты рассуждаешь, как мой барселонский преподаватель th й orie de la litt й rature, только тот был лысый и не носил клеенчатый фартук

недавно, неохотно отвечает бэбэ, в тунисе я занимался другими делами

больше я ни о чем не спрашиваю, мне страшно, что он уйдет, так уже


ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

5 мая


Приходил дядя. Меня уволили из следственного отдела. Точнее, он меня уволил. В понедельник они подпишут приказ. Или во вторник.

Все время думаю об Этом, хотя прошло уже десять дней, даже синяки от уколов прошли.

Тот парень, Густав, тоже умер, в ту самую ночь, и в этом виновата я.

Если бы я не пришла к профессору, ничего этого не случилось бы.

В коньяке нашли снотворное, предназначенное, разумеется, для меня.

Приятных снов тебе, Петра.

Густав взял бутылку без спроса и выпил остатки коньяка у себя в ванной. И уснул.

И захлебнулся.

У него нашли билет на утренний рейс. И зеркало. Я его не видела, но дядя Джеймисон говорит, что некрасивое — поломанное и побитое.

У профессора билета не было. У него обнаружили и забрали мою Штуку, которая оказалась частью другой Штуки.

В общем, это такая штука, которой добывают огонь, — кольцо и пестик.

У профессора был пестик, а у меня кольцо. Кто бы сомневался.

Хорошо, что на мне его никто не видел. Шнурок был разрезан ножницами, пока я спала, и засунут мне в карман. Какая заботливость. Зачем он это сделал?

Хотел собрать игрушку, чтобы всласть наиграться? Хотел добыть огонь?

Русский исчез. Его ищут, но, скорее всего, не найдут.

Тем более что он тут ни при чем, случайный свидетель.

Араба — не запомнила фамилию — застрелили, когда началась операция. Его имя полиции известно, так сказал дядя Джеймисон.

Профессора Форжа тоже убили.

Не знаю, наши ли сподобились или этот черный парень из смежного номера. Не думаю, что меня заинтересуют результаты экспертизы.

Просто он оказался в центре перестрелки. Умер там же, на полу, когда меня увезли в реанимацию. Интересно, за ним кто-нибудь приедет?

Меня уволили за не-сан-кци-о-ни-ро-ван-ное участие в операции.

На самом деле никакой операции не было, просто ванна в номере студента перелилась через край и в номере на втором этаже потекло с потолка.

Когда горничная открыла дверь и увидела парня в эвкалиптовой пене, было уже поздно. Они вызвали полицию и амбуланс.

Белл-бой сказал, что вечером видел Густава выходящим из номера Форжа.

Наши ребята, разумеется, пошли к профессору и стали стучать.

Куда же им было еще идти? Они хотели только спросить, не знает ли он чего, у них и в мыслях не было, что он не откроет. Но он не открыл, и все пошло наперекосяк.

Араб в соседнем номере подумал, что это пришли за ним, только подбираются по-хитрому, через соседний номер, и принялся стрелять.

Они, натурально, ответили тем же. Дальше — как в кино. Все умерли. И сразу хочется выключить телевизор.

В доме нет ни капли коньяку.

Аккройд мне не звонит.

Вероника мне не звонит.

Звонит только мама, звонит и плачет, но что с нее возьмешь.

Почему профессор не открывал полиции?

Ведь я всего-навсего спала у него в кресле, живая и здоровая.

Неужели он хотел от меня… того, о чем думает Джеймисон?

Но ведь я ему совсем не нравилась, ни капельки — я это сразу чувствую.

К тому же теперь совершенно ясно, почему он смотрел мне на грудь.



6 мая


Дядя Джеймисон сказал, что это он настоял, чтобы мне в больнице сделали экспертизу. Они ее сделали.

Теперь вся семья будет знать, что я девственница. Hymen.

Это написано латынью, черным по белому. Какой кошмар.

Я хочу увидеть русского. Ему можно хоть что-то объяснить.

Я даже согласна привыкнуть к его дурацкой кличке.

Я хочу, чтобы он избавил меня от этого позора, от этой перепонки, пленки, мембраны, или как там она выглядит.

Свидетельства того, что за двадцать восемь лет я никому не понадобилась. Теперь, когда я больше не девушка-полицейский, я могу просто пригласить его в гости. И попросить.

Русский может это сделать, я ему понравилась. Я это сразу чувствую.

И потом — у него такие длинные смешные глаза.

И руки сухие и горячие, не то что у некоторых.

В интернете его зовут Мозес, только еще палочка впереди.

Я буду звать его Мо, это не так кощунственно и приятнее слуху.

Мо! Где ты?


МОРАС

без даты

и он сказал: страшней беды

не знал я до сих пор![114]


женственность заключается в умении обозначать действительность, не структурируя ее, жаль, что я поздно сообразил

вспомнил сегодня, как с фионой бродили по рынку в марсашлокке, в конце марта, незадолго до ее отъезда: фи, дорого! морщилась фиона и ловко подставляла бумажный пакет, сполосните! мокрая вишня шлепалась на дно, на бумаге проступали лиловые пятна, недозрела! хмурилась она, попробовав хурму, и протягивала руку с деньгами — да нет же, не фунт, а два! боже, какая кислятина! фыркала она, засунув в рот чуть ли не всю виноградную гроздь, и блестела глазами, и пальчиком указывала повелительно, и еще синего! и еще вон того, мелкого!

недаром кэрролл не любил мальчиков и одного даже обратил в поросенка, в мальчиках, вот и делёз говорит, слишком много заключается фальшивой мудрости и животности, лишь девочки способны уловить смысл события и отпустить на разведку бестелесного двойника

чахлая воля к событию уступает воле к речи, и от этого по всему телу бегут мурашки, и если Климент александрийский не врет и тело — это причина, то причина моих мурашек — бестелесные вишня и хурма, обретающие смысл, лишь будучи замеченными, вот и я обретаю смысл, пока иду за ней, нагруженный, как невольник, и счастливый, как вольноотпущенник, любуясь кошельком мёбиуса в ее белых уверенных пальцах, кошельком без изнанки от английского кутюрье[115], кошельком из носовых платков с монограммой ф. р., обернувших весь рынок, весь марсашлокк, весь хаос, всего меня



май, 7

oculis поп manibus[116]


жадно грызешь его, жадно, как горячий пирог на веранде после дачного дня: черничная давленая мякоть, кардамоновая корка, в очистительном восторге грызешь его, волосы встали дыбом, и голос замер, все одно: проснешься со вкусом чужих губ, которого не знаешь и не узнаешь никогда, оттого что всякое окончание — это всего лишь отчаянье, мокрой тряпкой брошенное на холст начинания, высокопарно, да, но что с меня возьмешь

пропустить бы этот день, как, по слухам, монтень пропускал трудные места в чужих книгах, но ведь нет же — объедаешься им до смерти, точно веронский властитель холодными яблоками в июльский день, подожди меня! хватаешь его за рукав, плетешься за ним по парку медитеранео, по всем его кленовым коридорам, пока жара, жара, жара дышит тебе в лицо забегавшимся псом, а пусти он тебя домой, так и застыл бы безнадежной мисс хэвишем в его спальне, не вытирая столетней пыли, любуясь одеревеневшей столетней пижамой, красное дерево, нет, слоновая кость, художник неизвестен, вот же оно — нетерпение совершенного спектра, белая бумага бесстыдна, скорее, скорее заполнить ее дробинками петита, в белую стену вбить гвоздь, на белую скатерть пролить вино, теперь же и пролить, пока он крутит бахрому, морщит лоб, там, между сведенными бровями, у него душа, пребудут в танго те, кто прахом стали[117], никогда до конца, ни разу еще



май, 8


с бэбэ разговаривая, усаживаешься вроде как в dos — a — dos — галантное кресло с двумя сиденьями и одной спинкой — затылок к затылку, и разговоры ведешь, не представляя лица собеседника, оттого что смотреть в лицо бэбэ, когда он говорит, торячо, невозможно, пересохшие глаза опускаются долу, ищут узелок на скатерти, нитку в рукаве, заусеницу?

нет никакого среднего возраста, говорит бэбэ, как нет — oreille moyenne ? — среднего уха и среднего образования, есть в ge ingrat, как это по-вашему? переходный возраст, не так-то просто проклюнуться из яйца птенцу с мягким оранжевым клювом — чем больше слов, тем мягче клюв, ты ведь знаешь

что с того, что тебе тридцать и ты стучишь в скорлупу, избавляешься от детского, неплотного, прощая себе — ребенку в себе — беспомощность и пустую растрату, ведь истинный ребенок в тебе — это не тот, кому ты прощаешь

тот, кому ты прощаешь, это тот, кого тебе удобно принимать за того, настоящего, это, если угодно, и есть скорлупа

продави ее пальцем, imbecile ! очисти ребенка в себе от того, другого, говорит бэбэ, и ты всей спиной чувствуешь, как он ерзает недовольно на шатком антикварном siege, краем глаза видишь, как колышутся, до полу свесившись, златотканые рукава, а тот бэбэ, что сидит напротив, достает пальцами кубики льда из горького кинни, и кладет за щеку, и жмурится, и вдруг поднимается, и ставит бокал на столешницу, и кидает рядом влажную мелочь, и уходит, будто бодхисаттва-пастух, загнавший в нирвану последнюю овцу, нет, как волк угрюмо он уходит и три глубокие священные морщины ложатся на челе и вздрагивают камни и львы покидают священную добычу[118]



From: Dr. Fiona Russell, Trafalgar Hotel,

Trafalgar 35, 28010 Madrid, Spain

For Moras, Golden Tulip Rossini,

Dragonara Road, St Julians STJ 06, Malta

May, 2

con un peso en el alma[119]


Господи, какой ужас. Я перечитываю твое письмо в третий раз и все еще не могу поверить.

Густав, мой мальчик! Corazуn de оrо! Оскар Тео, бедный угрюмый Оскар Тео!

Милый Мо, мы так дружно смеялись над его мучительным самолюбием и книжной заносчивостью, а сами были просто маленькими негодяями!

Да-да, я имею в виду нашу гимназическую шутку с белкой из зоомагазина.

Никто из нас не подумал, какие ужасные мгновения он переживет, если действительно верит в то, о чем прочитал в своем сомнительном тексте, выпавшем из фармацевтического справочника.

Мне хотелось проучить профессора, уже за то хотя бы, что мне даже не разрешили как следует на этот текст посмотреть.

Когда ранним утром я садилась в такси возле отеля, ты постучал в окно согнутым пальцем и, скосив глаза на кончик носа, почмокал вытянутыми вперед губами — это, надо понимать, обозначало белку, оставленную нами в олеандре, терпеливо ожидающую своего выхода на сцену.

И знаешь, что я вспомнила в этот момент?

Однажды, ужиная с Оскаром, давно, еще в феврале, я рассказывала ему свои детские фантазии о кладах и духах, их охраняющих, и он слушал очень серьезно и так трогательно склонял голову набок, оглядывая меня цепкими глазами цвета кедрового ореха, что сам был похож на старую, местами полысевшую белку наподобие тех, что попадаются в мелких курительных сквериках в центре Вашингтона ДиСи.

Il est d й j а tard[120], как сказал бы покойный СаВа. Я еще сидела в такси, но была уже далеко. Практически в Мадриде. Иначе я отменила бы этот недостойный спектакль, непременно бы отменила.

Знаешь, я часто вспоминаю наш мартовский разговор о точках необратимости.

Мы были едва знакомы, и меня изрядно удивила выбранная тобою тема. И то, как ты разволновался.

Ты говорил, что в твоей жизни было несколько десятков точек, которые могли бы составить созвездие, если их соединить ломаной линией, будто на небесной карте.

Каждая точка — это момент, когда ты понимаешь о себе что-то новое, не совершая при этом никаких особенных действий. Или думая, что не совершаешь.

Как будто медный волосок попадает под напряжение и вспыхивает лампочка, именно — вспышка, flash, а не просветление, не божественное откровение, с которым можно потом носиться всю жизнь как с писаной торбой.

Эта линия и есть контур необратимости, сказал ты с такой забавной важностью, что я даже рассмеялась.

Теперь, когда я лучше понимаю тебя — издалека ведь всегда лучше понимаешь! — мне кажется, я угадываю смысл твоих слов, показавшихся мне тогда мальчишеской заумью, попыткой произвести впечатление, ну… ты сам понимаешь чем, не так ли?

Их довольно трудно нащупать, эти точки.

Помнишь историю, как епископ Беркли хотел увидеть пейзаж за спиной и оборачивался неожиданно, чтобы пейзаж не успел исчезнуть?

А пейзаж всегда оказывался ловчее и успевал исчезнуть за мгновение до этого.

Так и тут: никогда не знаешь, что именно в тебе в тот момент изменилось, просто чувствуешь, что именно здесь сломалась привычная линия и контур замкнулся на долю секунды.

Это — как плыть на лодке по извилистой реке, верно?

Мы не осознаем всех петель и поворотов, но однажды замечаем, что движемся по другому руслу, мимо других деревьев и домов.

Если бы Густав был жив, он непременно рассказал бы какую-нибудь китайскую притчу, например про Конфуция и водопад в Люйляне, но Густава больше нет, а я не запоминаю притч, как не запоминаю телефонных номеров и дней рождения друзей.

Ты говорил, что такой точкой у тебя был день, когда ты понял, что не станешь больше изучать филологию, и еще день, когда ты понял, что твой брат тебя не любит… там было что-то еще, но я забыла, прости.

Так вот. Теперь мне кажется, что то мальтийское утро с воображаемой белкой и твоей ребяческой гримасой за мокрым стеклом такси, с этим неожиданным дождем, который зарядил так, будто хотел начисто смыть меня с поверхности острова, а я цеплялась, цеплялась — за мокрое кафе в аэропорту, за мокрую цветочную клумбу, за мокрый рукав таможенника, — то никудышнее торопливое утро и было такой точкой необратимости.

Хотя в тот момент я ничего не хотела так сильно, как уехать.

Мне казалось, что стоит мне покинуть Мальту, стоит взлететь, как все наладится.

Но — поверишь ли — в самолете все сделалось и вовсе невыносимым!

Кто дал вам губку, чтобы стереть весь небосвод? — думала я словами нелюбимого тобою Ницше, глядя в тусклый иллюминатор, так же испещренный каплями, как окошко такси, отъезжавшего утром от отеля.

Но оставим мерихлюндии — видишь, я помню это твое словечко!

Есть еще кое-что на донышке этой истории, и мне не терпится тебе рассказать.

Я получила письмо от Петры Грофф, той самой девчонки-следователя, которая вызывала нашу компанию на свои дотошные допросы.

Ты, верно, ее и не помнишь, такая толстушка с кудрявыми волосами.

Так вот, она пишет, что получила занятные сведения из Лондона, Бордо и Зальцбурга.

Скажу коротко.

Отец Надьи, который считался безнадежным пациентом, выписался из клиники через пару недель после ее гибели. Это ипо.

Эжен Лева оказался владельцем редчайшей коллекции фотографий, которая могла бы возродить его захиревший галерейный бизнес, но досталась, разумеется, не слишком печальной вдове. Это due.

Клиника, из которой со скандалом выставили Ионатана Йорка, закрылась в марте — с не меньшим скандалом! — причем двое ведущих врачей навсегда потеряли лицензию.

Там что-то связано с применением нелицензированных препаратов и богатыми старушками.

Это tr й.

Теперь скажи мне, умник Мо, — разве здесь не прослеживается ясная связь?

Ты еще не все знаешь: два дня назад я получила известия от своего лондонского коллеги.

Он с плохо скрытым удивлением сообщил мне, что мой протеже Г. Земерож, предоставивший статью о раскопках в Ком эль-Хеттан, получил грант на написание следующей монографииоб албанских храмах и монастырских комплексах времен Хаченского княжества.

Это то, о чем он мечтал, Мо! Он бредил этим своим Гарабагом целый год!

Парень, которому сначала отдали этот грант, внезапно отказался от докторантуры и уехал в Австралию, где у него отыскался не то богатый дядя, не то хорошенькая кузина…

Lo que era necesario demostrar[121].

Если я узнаю, что после смерти профессора сбылось его потаенное желание, круг замкнется.

И в середине этого круга буду я, все еще живая.

Фиона


МОРАС

май, 21

in pieno giorno[122]


я болен! сказал я пасмурному бэбэ, когда мы сидели под полосатым тентом в кафе porcino, по тенту стучал слабый мальтийский дождь, из кухни пахло горячим грибным супом, от этого запаха мне всегда хочется выпить, мы пили чилийское пино, что еще прикажете пить в кафе под названием боровик? вот мы и пили пино, нет! ты безумен, сказал бэбэ, изгибая дивную шелковистую бровь, какая разница? спросил я, пытаясь изогнуть свою, но у меня почему-то свело лоб и щеки, такая же, как между светом и освещением, сказал невозмутимый бэбэ и показал гарсону два пальца — repeter ! вот, например, вино, продолжал он, когда ты не умеешь пить, то хватаешься за него, чтобы заглушить тревогу или забыть обиду, оно и тогда, как это сказать? docilement ? терпеливо работает на тебя, но без радости, мо, без радости

вино надо пить счастливым, чтобы однажды захлебнуться острой, леденящей переносицу, обжигающей нёбо сиюминутностью, ради того поворота, где — всегда неожиданно — к тебе приближаются отдаленные прежде звуки и запахи, подходят вплотную и заполняют твою голову, пощелкивая пузырьками, и это все, что ты хотел знать о вине, оно не должно утешать, как не должны утешать друзья, они посылаются нам для другого

так и с твоим безумием, бэбэ допил вино и снова поднял пальцы вверх, оно несет тебя на изодранных крыльях, как это… planeur? как параплан, потерявший пассажира, но в то же время ты, пассажир, ласково глядишь на него с земли, потирая ушибленную коленку, ты и там и здесь, ты вот-вот увидишь, как врезаешься в крепостную стену, ну, скажем, в эту здоровенную цитадель на острове гозо, и твое тело ломается пополам, будто хитиновый кокон, крак! отчего же ты радуешься? отчего не бегаешь там, внизу, у подножия стены, разинув рот, как каменный жофруа де лузиньян, и не рвешь н