Леонид Эгги

Репрессированные до рождения


Вопреки всему выжившим детям ГУЛАГа посвящается.

… М-а-а-м-а-а!…

Саша изо всех сил бежит в сторону своего барака и чувствует, что опять не успеет спрятаться.

Сзади, догоняя его, приближается дыхание овчарки. На пути – огромный валун. Слезы застилают Саше глаза. Он пытается обогнуть камень, однако лапы овчарки уже толкнули в спину. Он упал, сжался в комок, прикрывая лицо руками, чувствуя слюну, падающую из пасти овчарки, которая рвет на нем одежду. Саша, в страхе, еще раз закричал, призывая на помощь маму, и… проснулся.

Все лицо мокрое от слез, тело покрыто холодным потом от пережитого во сне ужаса.

Этот сон преследует Сашу около года, хотя та собака осталась далеко, там, где они жили раньше. Овчарка была обучена ловить людей и приказы выполняла четко. Такова была забава лейтенанта НКВД Смирнова в подвластном ему спецпоселке, обнесенном колючей проволокой. Несколько раз попадался в клыки овчарки и Саша. Это случалось, когда она выполняла команду: «Привести, раздеть».

Саша краешком одеяла утер слезы. Его взгляд остановился на привычном месте: неоструганных жердях верхнего топчана. Он еще не отошел от кошмарного сна, но постепенно повседневные заботы одолели его: надо проведать Шуру из соседнего барака. Они с мамой недавно прибыли сюда.

Впрочем, и сам Саша прожил здесь всего одну зиму. Раньше он с мамой Катей жил в другом месте, в бараке, где было много-много людей. Каждое утро мама относила его в другой барак, в котором их, таких, как он, было столько, сколько пальцев на руках. Из барака его никуда не выпускали, да и не в чем было выпускать, особенно зимой. Поздно ночью, опять сонного, она приносила его обратно, и он спал вместе с ней на нарах.

Здесь хорошо. У каждого свой топчан, и барак разделен стенками из бревен, и людей меньше. Сколько именно, Саша еще не знает, не умеет считать.

Он соскользнул с топчана (спал одетым, по ночам уже было прохладно), поставил перед умывальником чурочку, иначе до соска не доставал, ополоснул для очистки совести лицо. Мама Катя взяла с него твердое слово, чтобы он мылся по утрам, хотя, надо признать, очень не любил холодную воду.

Из тумбочки достал свою порцию: кашу и хлеб, на котором лежала корочка хлебца от маминой пайки. Она всегда ему оставляла, и на его вопрос, почему сама не ест, мама Катя, шутя, отвечала: – «Ты же видишь, что у меня зубов нет, а твои справятся с любой коркой!» Конечно, Саша справится с любой едой, да ее почему-то мало, а иногда и совсем нет, – в комендатуре говорят, что не привезли. Но Саше не привыкать и настроения это ему почти не портило: сейчас нет – потом будет. Когда очень хотелось есть, он забирался под одеяло, чтобы было теплее, и мечтал о целой буханке хлеба, величиной с него, и он всю ее съедал.

Маму Катю он видел редко: ранним утром, когда никакой шум не мог его разбудить, бригада, живущая в бараке, уходила в лес и возвращалась настолько поздно, что он уже спал. Ночью он всегда просыпался, чтобы убедиться, что мама Катя рядом, – и так до следующей ночи.

Сейчас нужно навестить Шуру. Она очень нравится Саше. Он быстро съел полпайки, остальное оставил на потом, сунул корочку в кармашек, который ему недавно пришили из кусочка материи, как у взрослых, открыл дверь, миновал сушилку и затопал босыми ногами к Шуре, в соседний барак.

По утрам земля подмерзала, но Саше все нипочем, лишь от холодной земли немного щекотно подошвам. Перед окошком, напротив которого, он знал, стоял топчан Шуриной мамы, Саша встал на бревно, служившее всем вместо лавочки, где они иногда сидели… Шура, увидев стоявшего на бревне Сашу, махнула рукой.

– Сейчас выйду.

Он присел на бревно и увидел идущую с ведерком Раю. Саша даже съежился, так ему не хотелось с ней встречаться. Рая на два года старше и иногда пребольно поколачивала, если он ее не слушался.

Ее конопатое лицо скривилось в улыбке:

– Чего сидишь? Шуру ждешь? Нужен ты ей!

– Никого я не жду! Просто отдыхаю.

– Ну и сиди, а я пошла на болото за клюквой. Вот уже наемся, она после заморозков сладкая!

Сразу за бараками было небольшое болотце, где росла клюква, да ее давно съели.

«Иди, иди, да подольше не приходи. Много ты там насобираешь!» – думает Саша, глядя вслед уходящей Рае.

– А чего это ты с Раечкой разговаривал? – спрашивает подошедшая Шура. – Ты же мне обещал, что никогда с ней говорить не будешь.

– Она дорогу на болото спрашивала, чего же мне молчать?

Шура уселась рядом. Саша вытащил из кармана корочку хлеба, разломил ее, посмотрел, какой кусочек больше, протянул Шуре.

– Ешь, мне мама Катя всегда корочку оставляет. У нее зубов нет.

– Саша, а почему ты ее так зовешь? Все говорят, что она твоя бабушка.

– Я знаю, но у Раи мама есть, у Франи есть, у тебя и у других, пусть и у меня будет.

– А где твоя настоящая мама?

Саша тяжело, совсем не по-детски вздохнул:

– Мама Катя говорит, что она далеко, приехать не может, но все равно приедет. У меня и сестра есть, она с мамой живет. Мама Катя обещает, что мы сами к ней поедем, когда НКВД нас отпустит. Пусть у меня пока две мамы будут. Я настоящую маму не помню, но знаю, что она меня любит и не забыла, хочет приехать. Но и ее НКВД не пускает, говорят, что много работы, пока весь лес не вырубят, никто никуда не уедет.

Шура задумалась, не забывая грызть корочку:

– Две мамы не бывает, я знаю, – категорично заявила она.

– А вот у меня есть и всегда будет!

Шура спорить на стала, чем успокоила Сашу. Она ему нравилась тем, что умела вовремя замолчать. Он ее за это давно любит – почти три дня, после того, как Рая последний раз его побила.

Саша покончил со своей корочкой, дождался, когда Шура догрызет свою, и предложил пойти погулять.

– А ты и с Раечкой гулял?

– Совсем немножко. Она быстро ходит, я за ней не поспевал и она меня за это ругала. Больше с ней не буду ходить, только с тобой.

– А кто Раю на саночках катал? – снова спрашивает безжалостная Шура. – Мне Франя все рассказала.

– Она меня заставляла, а если я не слушался – била веником. Да я ее совсем тихо возил и все больше по бугоркам, чтобы трясло.

– Трясло?! А кто говорил, что он ее любит?

– Неправда, я ее совсем немножко любил, чуть-чуть, а сейчас я тебя люблю.

– А как ты меня любишь?

– Крепко-крепко, хочешь, я тебе все корочки буду отдавать?

Шура опустила голову и произнесла:

– Не надо корочки, я тебя и без корочек буду любить.

– Шура, пойдем к речке, там в луже, рыба живет, мы ее поймаем и уху сварим.

Ребята, взявшись за руки, побежали к речке. Саша топает по земле голыми ступнями, порой скользя по глине, но Шура поддерживает его. Сама она в ботиках, сшитых из старых галош.

На берегу реки небольшая лужа, в которой плавает рыбка. Ее выкинуло волной от парохода и вернуться обратно в реку она не может. Рыбка в руки не дается. Саша взбаламутил всю воду. Шура, стоя у края лужи, говорит ему, где рыбка показалась. Наконец, рыбка затрепетала в руках у торжествующего Саши. Но что такое? В воде рыбка казалась большой, а сейчас в его ручке – совсем малюсенькая. Какая уж тут уха!

– Шура, давай отпустим, она совсем маленькая, ее, наверное, мам ищет.

– Я сама хотела тебе это сказать, конечно, пусть плывет домой. Дай, я отпущу ее.

Взяв у Саши рыбку, холодную и скользкую, Шура наклонилась над водой:

– Плыви и больше не попадайся никому, а то тебя съедят, – она сунула ладошку в воду, что-то ударило Шуру по пальцам, и рыбка исчезла в глубине реки.

Ноги у Саши замерзли, он обмыл их и предложил Шуре возвращаться в барак. Поднимаясь на берег, Саша поддерживает Шуру под руку, что принимается как должное.

Проводив ее до барака, Саша задумался и вдруг предложил:

– Давай поженимся!

– А зачем?

– Тогда не надо будет ходить друг к другу, вместе будем жить. Скоро зима, а у меня на ноги ничего нет.

– Хорошо, Саша, я согласна, но у мамы нужно спросить.

– Чего спрашивать? Мне мама Катя разрешит, я знаю.

– Все-таки, я спрошу. А где мы жить будем?

– В нашем бараке. На топчане места хватит.

– А как же моя кукла Настенька?

– Забирай куклу. Вот ты какая. Раз мы муж и жена, у нас свои дети будут. Все вместе будем, – мама Катя, ты, наши дети, а раз не можешь без своей куклы, то пусть и она с нами будет. Сегодня же скажем – ты своей маме, а я своей.

На этом они распрощались и разошлись по своим баракам, думая о предстоящей семейной жизни.

Как Саша ни крепился, но, измученный бесплодной борьбой с клопами, которые совсем озверели перед зимой, он проспал приход бригады, которая задержалась до поздней ночи, – грузили бревнами баржу.

– Саша, Сашенька! Просыпайся, детка, иди мойся, сейчас кушать будем.

Саша потянулся во весь свой мужицкий рост, потер кулачками глаза, спрыгнул с топчана, выскочил на крылечко, справил малую нужду, встал под рукомойник, усиленно тер лицо мокрыми ладонями, – при маме Кате не схитришь, она любит чистоту, – и сел за общий стол, где расположились почти все, жившие в бараке. За долгое время это был первый выходной, который женщины хотели использовать для стирки и починки одежды.

– Тебе, как мужику, побольше, – накладывая в Сашину миску кашу, приговаривала мама Катя. – А вот и твоя корочка, – положила к порции хлеба. – Расти большой.

Когда Саша съел свою порцию, он вспомнил, о чем не успел сказать вчера:

– Мама Катя! Я женюсь!

На какое-то время прекратился стук ложек, воцарилось общее молчание, взорвавшееся громовым хохотом сидевших за столом женщин. Такого смеха в стенах этого мрачного барака никогда не было слышно.

– Ой, батюшки, Сашка женится, – раздавались голоса сквозь всхлипы смеха. Некоторые хватались от смеха за животы, у многих выступили слезы от небывалого веселья, одна женщина выскочила из-за стола и упала на топчан в приступе смеха.

Саша изумленно оглядел смеющихся женщин – что же тут смешного? Он посмотрел на маму Катю, у которой смех прятался в глубине глаз. Она хлопнула ладошками по столу:

– Прекратите. Человек женится, что тут смешного?

Новый взрыв смеха оборвал ее на полуслове.

– Ну, будет вам, хватит смеяться. Саша, а кто твоя невеста?

– Шура!

– А она согласна?

– Еще как, только хочет спросить у своей мамы.

– Ты, конечно, уже большой, но семенная жизнь и заботы лежат на мужчине. Ты подумал, где вы будете жить?

– Как где? На нашем топчане. Всем места хватит. А когда у нас будут дети, тоже с нами будут жить.

– М-да, это серьезно. Но ты же должен чем-то кормить свою жену, где ты будешь еду доставать?

– Я буду делить пополам то, что ты мне оставляешь, а еще буду ходить на охоту.

– В чем же ты будешь ходить? Надо вначале валенки сшить. Давай-ка, не торопись, доедай и возьмемся за твои ноги.

Действительно, по снегу босиком много не походишь, об этом Саша хорошо знает. Когда они жили в другом месте, то зимой его с другими ребятами целую зиму держали в бараке. Не было одежды и обуви.

– Ладно, шей побыстрей, а то вдруг Шура передумает.

– Не передумает, она девочка серьезная, что ей мама скажет, то она и сделает. А сейчас давай приниматься за обувь.

Мама Катя вытащила из-под топчана старые валенки, отрезала голенища, попросила Сашу стать ножкой на войлок и кусочком мыла очертила ступню. Потом этим же кусочком что-то чертила на разрезанных валенках, потом резала большим ножом. Саша внимательно смотрел и никак не мог понять, как из таких обрезков мама Катя сумеет сшить валенки.

– Саша, мне нужна твоя помощь, иначе ничего не получится.

Вытащив из коробочки катушку ниток, мама-Катя распустила нитки, свернула несколько раз, дала в руки Саше один конец – «Держи крепче!» – и похожим на смолу кусочком стала быстро водить по скрученным ниткам, которые после этого становились черными и получилась одна толстая нитка. Взяв из коробки шило и большую иголку, мама Катя начала сшивать кусочки разрезанного валенка, вначале протыкая шилом сложенные кусочки войлока, а после этого продевая в отверстие иголку с черной ниткой.

– Смотри, Саша, и учись, в жизни все пригодится.

У Саши нет времени учиться. Он заметил стоявшую за окном Шуру.

– Мама Катя, я сейчас, – и выбежал из барака.

Шура стояла, понурив голову.

– Саша, я вчера дождалась маму, спросила разрешения выйти за тебя замуж. Она очень рассердилась, а потом сказала, что выдаст меня замуж, когда я вырасту. Она найдет мне жениха не спецпоселенца, а вольного, который увезет меня туда, где живут свободные люди.

Саша слушал молча, засунув руки в кармашки штанишек.

– Саша! Ты не расстраивайся. Когда я вырасту, я только за тебя выйду замуж, не нужен мне вольный, никуда я с ним не поеду.

– Ладно, Шура, обождем. А сейчас я пойду смотреть, как мама Катя мне валенки шьет. Скоро зима, буду готовиться на охоту ходить, всех вас мясом накормлю.

И Саша заторопился смотреть, как же мама Катя из кусочков сможет сделать настоящие валенки, в которых, он знает, никакой холод не страшен и можно по любому снегу ходить.

Держа заготовки на коленях, мама Катя живо управлялась с шилом и иголкой. Одна половина валенка уже была сшита.

– Видишь, какие мы с тобой мастера! Подай мне вон ту катушку.

– Екатерина Васильевна! Тебя комендант срочно требует, – говорит вошедшая дежурная по бараку.

– Вот не во время, что там случилось? – пробурчала мама Катя, – первый выходной за полгода – и то комом. – Отложила свое изделие, воткнула в него шило и иглу. – Посиди, Сашенька, я быстро.

Перед комендатурой, у крыльца, она увидела подводу и стоящих возле нее вооруженных автоматами энкавэдэшников. На крыльцо вышел комендант с еще одним энкавэдэшником. Судя по тому, как почтительно держался с ним комендант, это был большой начальник.

Мама Катя узнала его, Она хорошо помнила оперчекиста Зырянова. Тогда он был лишь сержантом НКВД – небольшого роста, спина чуть сгорблена, лошадиные зубы. С началом войны страх перед фронтом удесятерил его рвение. Он раскрыл множество «заговоров» против советской власти, был поощрен, повышен в должности. В Соликамске отдал под суд большую группу заключенных, которые «намеревались» овладеть оружием, уничтожать советских и партийных работников и, самое непростительное, – хотели по пути к немцам уничтожать славных работников НКВД. Дело, в общем-то, рядовое по тому времени, но прогремело до самого большого начальства.

Зырянов стал офицером по раскрытию особо важных дел. Сейчас он возвращался из командировки по лагпунктам и, как всегда, с уловом, – вез арестованного, который уже после первых допросов не мог подняться.

– Ланова! Завтра на работу не пойдешь. Наш фельдшер уехал в управление, – комендант махнул рукой в сторону телеги, на которой лежал обессиленный арестованный. – Вот тот гусь должен дожить до больницы. Завтра придет катер, поедешь с ними. И помни, отвечаешь головой.

– А что, если…

– А если будет «что, если» – опять вместе с внуком уйдешь за колючую проволоку. Сейчас несите его в изолятор и ни на шаг не отходи. Все, что надо, возьми в аптечке, ты грамотная, разберешься.

Комендант с Зыряновым скрылись за дверью комендатуры.

Лежавший в телеге человек подняться не мог, был ко всему безразличен, равнодушно глядел вверх, на проплывающие в небе осенние тучи.

Принесли носилки, с трудом подняли неожиданно тяжелое тело с виду сухощавого узника, положили на носилки и через минуту, в сопровождении автоматчиков, внесли в крошечное помещение изолятора, где носилки поставили на пол.

Мама Катя, придерживая арестованного за плечи, увидела его глаза, затянутые пленкой усталости и страдания, в их глубине проглядывались ум и понимание. Эти глаза напоминали кого-то из далекого прошлого, но она никак не могла вспомнить – кого? Обтирая ему на лице капли крови, в которых были заметны прожилки легких, она поняла – это не жилец. Били его крепко, не жалеючи.

Конвоиры по очереди сходили в комендантскую поесть. Разрешили сходить за внуком, так как ночью дежурить ей.

В бараке она успокоила Сашу, положила под изголовье незаконченное изделие. Пока внук ел, она успела пошептаться с соседкой с верхнего топчана; та, накинув платок, выскочила куда-то и быстро вернулась с баночкой. Одев Сашу, мама Катя повела его с собой. Конвоиры закрыли их на замок и ушли спать в комендантскую.

За всеми хлопотами день проскочил быстро, уже наступала темная осенняя ночь. Время было позднее, Саше хотелось спать, глаза слипались. Мама Катя постелила у зарешеченного окошка фуфайку, укрыла принесенным с собой одеялом почти сразу уснувшего внука и присела к арестованному. С ложечки покормила его брусничным вареньем и неожиданно сказала:

– Здравствуйте, Виктор Павлович, вот через сколько лет и где довелось встретиться. Узнаете?

– Здравствуйте, Екатерина Васильевна, я вас сразу узнал, как только увидел. Такая же бодрая и красивая.

– Не надо смеяться над беззубой старухой. Как же вы оказались здесь, ведь вы тогда собирались за границу?

– Любопытство, одно лишь любопытство, Екатерина Васильевна. Хотелось самому увидеть, чем же закончится большевистская авантюра после разгона Учредительного собрания.

– Виктор Павлович, за что вас взяли?

– По той же глупости. Первое время как-то перебивался. Филологи рабоче-крестьянской власти были не нужны. В это же время уплотнили мою квартиру и меня переселили в комнатку, где жила кухарка, помните, ту, угловую?

– Да, конечно, я еще ей помогала торты делать. Она вам всегда была благодарна за вашу доброту к ней.

– Так вот, к этой благодарной понаехала родня из деревни и стала приглядываться к моей каморке. Чувствую, дело плохо. Ушел сам, от греха подальше. Все лучше, чем уведут по доносу. Долго скитался. В Камышине подхватил тиф. Бог миловал, выкарабкался живым. Остался при больнице истопником, печки топил. В дровяном складе стоял рояль, бог знает кем занесенный. Однажды не сдержался, притронулся к клавишам и увлекся В ту же ночь пришли из ГПУ – где это истопник музыке научился? Осудили быстро: предъявить, собственно нечего было: не воевал, не участвовал. Так дали срок за сокрытие соцпроисхождения. Вот таким образом с 1922 года – Соловки, Архангельск, строил Волго-Дон, лес валил, золото мыл. Потом Ныроб, Соликамск и вот, заканчиваю свой путь без сожаления здесь, на Вишере. Да это все не интересно. Постойте, мы виделись с Вами последний раз в декабре 1917-го. У вас был, кажется, маленький мальчик. Как у вас все сложилось?

– Маленький появился в октябре, тогда же привезли из фронтового госпиталя Николая Сергеевича. Весь простреленный, нога не сгибается. А в это время грянул большевистский переворот. Никто его всерьез не принял, думали, Учредительное собрание все расставит по своим местам. Но большевики люди хитрые, нахрапистые: вначале разогнали Собрание, расстреляли демонстрантов, потом стали избавляться от тех, кто им помог стать у власти. Глотните еще морса, это все, чем могу вас угостить, – Екатерина Васильевна поднялась, поправила одеяло у Саши и продолжила свое повествование: – Вскоре потребовали, чтобы все офицеры встали на учет. Пошел с палочкой и мой Николай Сергеевич и не вернулся. Не потерпел оскорблений, убили его прямо в ревкоме. В скором времени всех ставших на учет в одну ночь забрали и расстреляли неизвестно где. Говорили, около двадцати тысяч. Цвет армии, почти все фронтовики.

Арестованный зашелся в кашле.

– Может, Вы отдохнете?

– Нет, нет, ведь это мое последнее свидание с прошлым. Вы же понимаете, жить мне осталось несколько дней, если не часов. Продолжайте, пожалуйста.

– С квартиры нас согнали, приютила моя няня. Через два года вышла замуж за Иосифа Владимировича, он служил у Николая Сергеевича в полку командиром батальона. Да вы должны его помнить – над ним все посмеивались, как над вечным холостяком. Он был списан по ранению, снарядом ему оторвало руку. У нас родилась дочь. Ровно через год, в день рождения дочери, пришли за ним эти, в кожаных куртках.

Екатерин Васильевна замолчала, задумавшись.

– Что же было дальше?

– Расстреляли… Я с детьми перебивалась – где стиркой, где уроками, потом стало чуть легче. Взяли преподавателем. Своих у них не было, так что временнно и такие, как я, нужны стали, да недолго это продолжалось.

В конце 1934-го пришли за нами, дали двадцать минут на сборы, а здесь нас раскидали по спецпоселкам.

– А мальчик это чей? – показывая взглядом в сторону спящего Саши спросил арестованный.

– Мой родной внук.

– Что это он вас так странно зовет – мама Катя?

– Правильно зовет. Я его, можно сказать, выходила.

– Как же так получилось?

– Когда нас привезли на Урал, то всех расселили по разным местам. Мой Коля перед войной женился на такой же ссыльной. Уже девочка у них была. Неожиданно сноху отправили на другой лесопункт, а она в положении была. Да кто когда нас спрашивал? Перед родами начальство спохватилось, отправило ее обратно. На этапе, в Соликамской пересылке она и родила. Дали ей один день прийти в себя и на этап. До вижайских лесопунктов пять дней шли. Екатерина Васильевна с гордостью посмотрела на спящего на полу Сашу – Выжил моя кровинушка – без вины виноватый. Все наши дети – репрессированные до рождения.

– Все-таки, как внук к вам попал?

– Вы же помните, во время войны НКВД совсем осатанел. На фронт им идти страшно, поэтому ими в лагерях заговоры создавались.

Тасовали нас между лесопунктами, как карты в колоде. В один из первых дней 1944 года согнали нас на этап, но внезапно всех разделили на две колонны. Без списков, без фамилий. Считали по головам. Дети в счет не шли. У меня на руках был внучек, сноха с дочерью в другой колонне. Повели нас в разные места. Лишь успела крикнуть обезумевшей снохе, чтобы не отчаивалась, что буду внуку как мать, спасу его. Их отправили под Ныроб, а я попала на Веселый.

– Так там же лагерь?

– Уже нет. Колючку сняли. Опять стало прежнее спецпоселение.

– Как же внук жив остался?

– Судьба… Почти все дети погибли. Да ведь, по правде сказать, и я благодаря ему жива осталась. Десятки раз мне хотелось лечь и умереть от такой жизни, но как подумаю, что с ним будет, – и силы Бог знает откуда брались. Было ради кого жить. От нашего поколения мало кто остался. Дети наши запуганы – вот на них вся надежда.

Екатерина Васильевна с любовью посмотрела на спящего внука:

– Они, когда вырастут, будут делать историю. Хотя мой Саша много горя хватит – доверчив очень, зато таких, как он, не сломить: характер есть и душой не черствый. Мне бы еще пожить немножко, закрепить в нем, что уже есть, и можно помирать. Вы уж не обессудьте меня, Виктор Павлович, много было вас – любопытствующих, наблюдающих, вот и хлебает Россия горя на сто лет вперед. Если бы не такие, как Вы, можно было эту заразу сразу уничтожить.

Воцарилось неловкое молчание, после которого арестованный тихо прошептал:

– Что сейчас каяться? Вы правы, и тем не менее. Вы, Екатерина Васильевна, видите следствие, а причина кроется в другом и началась намного раньше. Страшно было Западу набирающее силу Российское государство. Вспомните, сколько построили заводов, фабрик до 1914 года. Какие тысячи километров дорог были проложены. Либеризация царя, правительства, при которых за иностранные деньги всевозможные агитаторы, купленная пресса дружно подтачивали уважение к власти. Насмешки над религией, нигилизм нравственности выплеснулись на наш малограмотный народ, который свято верит печатному слову. А депутаты Государственной Думы? За редким исключением, там собрались горлопаны; сами ничего не умели создать, но на любое решение правительства – море грязи. Что уж сейчас говорить. Так было у нас, так произошло и в Германии. Здесь – коммунисты, там – фашисты, а занимались одним делом – уничтожали народ под лозунгами защиты своего народа.

Фашизм уже осудили, пройдя через многие муки, осудят и коммунистическую идеологию. Моисей водил свой народ сорок лет по пустыне, чтобы пришло очищение, мне думается, наш народ будет идти трижды по сорок. Дайте, пожалуйста, еще глоток.

Екатерина Васильевна протянула к его губам кружку. Так, за разговором, незаметно, прошла ночь. Ранним утром загремел замок, пришла охрана с комендантом.

– Иди, собирайся, скоро катер будет. Как его сдадите, сразу назад.

– Гражданин начальник, разрешите мне взять с собой внука, на ноги ему что-то достать, совсем парень босиком.

– Бери. Бежать все равно некуда, с вами еще наш конвойный едет.

Взяв за руку проснувшегося Сашу, подхватив фуфайку и одеяло, мама Катя заторопилась в свой барак. Узнав о поездке в город, пришли черноволосая, больше похожая на цыганку, Франя, с ней Шура и Рая. Пришли они с поручением – сдать в магазин три пустые бутылки из-под масла и купить конфет в бумажках. Саша сложил их в котомку, Рая завязала ее. В это время из-за поворота реки раздался стук нефтяного двигателя. Показался катер, девочки и Саша с котомкой заторопились вслед за мамой Катей на берег Вишеры, где уже находились возле носилок конвойные. Несколько в стороне стояли комендант поселка и оперчекист Зырянов.

Быстро погрузили арестованного, положили его на бак катера. Носилки, вещь казенную, по требованию коменданта вернули на берег, и катер отправился вверх по реке. До Саши донеслись голоса девочек: «…конфеты в бумажках… смотри, не съешь, привези…».

Катер шел, отбрасывая от себя волны, которые, расширяясь, оставались за кормой.

Река петляла, как лесная тропинка, по ее берегам чуть не вплотную стояли то глухая стена таежного леса, то белеющие стволами, с облетевшими листьями, стройные березки, а порой они проплывали мимо склонившихся над водой огромных черемух или ив, которые с удивлением разглядывали свое отражение в реке – куда подевалась так украшавшая их еще недавно зеленая крона?

Саше интересно глядеть на необъятную ширь, которую он видит впервые. До этой зимы они жили в бараках, окруженных высокими горами, до которых Саше так и не довелось дойти. Сразу за бараками, меж стоящих бревен, была натянута во много рядов колючая проволока. Туда почему-то даже подходить запрещалось.

Мама Катя склонилась над узником. Конвойные курят, о чем-то разговаривают между собой, в сторонке пристроился Зырянов. Не с руки ему офицеру стоять рядом с рядовыми. За грохотом двигателя ничего не слышно. Катер качало. Саша, держась рукой за поручень, двинулся к рубке. В открытой двери стоял дяденька в тельняшке, красивой фуражке, из-под козырька которой выглядывал кудрявый чуб. Он время от времени крутил какое-то колесо на котором было много палочек. Увидев заглянувшего в проем двери Сашу, он приветливо улыбнулся, подмигнул, махнул рукой, приглашая к себе. Саша, осмелев, зашел, но из-за маленького роста кроме колеса, высокого круглого стула да нескольких блестящих ручек и трубок, он ничего не видел.

Красивый моряк посадил Сашу на стул:

– Тебя как зовут?

– Саша.

– А меня дядя Андрей.

Достал что-то завернутое в бумагу, развернул. Это оказался кусочек жареной рыбы и хлеб.

– Кушай, сынок.

Сашу упрашивать не надо. Вскоре от рыбки остались чистые косточки и ничего – от хлеба.

– Молодец! А теперь, давай, вместе рулить будем.

Он переставил стул вместе с Сашей, который положил свои ручонки на штурвал и сразу почувствовал себя капитаном. Он важно сидел в кресле и вместе с дядей Андреем крутил то в одну, то в другую сторону рулевое колесо, повторяя изгибы фарватера, отмеченного вешками или ярко окрашенными бакенами. Иногда Саша оборачивался на стоящего над ним моряка и тот ободряюще кивал головой – так держать.

– Быть тебе, Саша, капитаном!

Далекая гора, окутанная осенними облаками, повторяя повороты реки, убегала то в одну, то в другую сторону. Саша твердо решил – когда вырастет, обязательно будет каш ганом и будет катать и маму Катю, и маму, когда она приедет, и Шуру, и всех-всех, кто пожелает.

Из-за очередного поворота реки на высоком берегу показались дома, много-много. Саша никогда столько не видел. Больше того, дома какие-то дивные, высокие, окошки у них друг над другом. А на реке, возле берега, сбитые из бревен дорожки. Саша знает, что их называют плашкоуты.

Катер ткнулся в берег. Сбросили трап, снесли избитого узника и положили возле перевернутой кверху дном лодки. Моряк с чубом предупредил конвойных, что катер идет на заправку, которая займет не менее двух часов. Зырянов велел конвою быть на месте – машина скоро будет – и поспешил в НКВД.

Конвойные отошли к реке, обмывали от налипшей грязи сапоги.

Саша в сторонке что-то пытался строить из песка.

– Прости, Виктор Павлович, за колючее слово. Грешна.

– Простите и вы меня, и всех нас. Мы, одни мы, виноваты, что уничтожается российский народ. Ничего. Под татарским игом жили триста лет, – пришло время, попросили незваных господ вон. Придет и на этих свой час. Встряхнется Русь, очнется от дурмана и заживет на славу, краше прежнего.

Сверху на боковой дороге заурчал мотор. Подкативший «черный ворон» лихо развернулся, из кабины выскочили два энкавэдэшника:

– Где тут недобитый? Быстро грузите, уже ждут его сиятельство.

Открыли дверь «воронка», забросили арестованного, вслед за ним забрались конвойные.

– Ланова! Через час быть на причале, а то зачту за побег.

Охрана засмеялась, дверь захлопнулась, И «воронок», натужно воя износившимся двигателем, удалился по берегу в сторону НКВД.

Мама Катя поклонилась вслед ушедшей машине, увозившей ее знакомого из почти забытого прошлого.

– Пойдем, Сашенька, – и они направились к находящемуся неподалеку магазину.

У входа стоял дед с нищенской сумой через плечо, при взгляде на которую было заметно – не очень-то много подавали. Одетый в ветхий бушлат, ватные брюки и лапти, с солдатской шапкой на голове он стоял молча и ничего не просил. На заросшем щетиной лице голодным блеском выделялись глаза. Мама-Катя пошарила в кармане ватника, подала монетку.

– Дай тебе Бог свободу, – проговорил в ответ дед.

В магазине почти никого не было, мало что было и на полках. Мама Катя помогла Саше развязать котомочку, поставила на прилавок бутылки, за которые попросила взвесить конфет.

– В бумажках, мама Катя, в бумажках.

Продавщица, услышав шепот, посмотрела на маму Катю, та кивнула головой. Продавщица свернула кулечек и положила туда конфет в разноцветных бумажках.

– Ровно двести грамм, – торжественно сказала она и, догадываясь, кто настоящий хозяин конфет, подала кулек Саше. Они с мамой Катей уложили его в котомку.

Мама Катя долго присматривалась к обуви, что-то подсчитывала, потом попросила детские ботиночки.

– Давай, Саша, примерим.

Сашиной ножке было свободно в ботинке, но они были такие блестящие, красивые, с настоящими шнурками. Он пошевелил пальчиками ног, – место еще есть.

– Вот и хорошо, надолго хватит. Ты еще подрастешь, и ножка подрастет, как раз хорошо будет.

Саша хотел было их не снимать, остаться в ботинках, да мама Катя не разрешила:

– Снимай, снимай, в бараке будешь носить.

Саша с огорчение смотрел, как коробочка с ботинками скрылась вслед за конфетами.

Нищий все так же молча стоял на крыльце.

– Мама Катя, я ему дам конфетку, он, наверное, никогда их не ел.

– Эти конфеты ваши, общие, от своей порции можешь дать.

Саша, гордый от покупки настоящих магазинных ботинок, сунул руку в мешочек, нежно погладил коробку с ботинками, потом вытащил из кулечка конфетку:

– На, дедушка, кушай на здоровье.

– Спасибо, дай Бог и тебе здоровья.

Они спустились с крыльца и направились в сторону реки.

– Саша, съешь и ты хоть одну.

– Нет, мама Катя, я обещал ни одной не трогать, все привезти.

– Екатерина Васильевна, здравствуйте!

Саша и мама Катя обернулись. К ним подходила незнакомая Саше женщина. Они с мамой Катей оживленно заговорили о чем-то, что саше было совсем не нужно. Он спешил вернуться в поселок, чтобы надеть ботиночки и побежать к Шуре, пусть она посмотрит, какие они красивые.

– Мама Катя, я пойду на берег, буду катер ждать, чтобы он мимо не проплыл.

– Хорошо, хорошо. Иди и жди меня у лодки, никуда не отходи.

Саша пошел, бережно неся свои покупки. На берегу он увидел стоявшего около бревен мальчика примерно своего возраста, который беззвучно плакал. Остановился напротив.

– Почему ты плачешь?

– Больно…

– Чего больно?

– Я с доски съехал, занозы попали. Не могу вытащить.

– Нашел из-за чего плакать. Давай, вытащу.

Тот снял штанишки, и Саша увидел несколько торчащих заноз. Положил рядом торбу, наклонился, чтобы лучше видеть, и выдернул все три занозы.

– Ну, вот и все. Конфетку в бумажке хочешь?

– Хочу.

– На, возьми. У меня много есть.

– А ты чего не ешь?

– Я потерплю, пока приедем. Меня ждут Шура, Франя и Рая. Я им обещал ни одной конфетки не есть.

– Вкусная конфета. Когда мама была, она мне тоже покупала.

– А где твоя мама?

– Она заболела, опоздала на работу, ее отправили куда-то на лесоповал. Когда будет зима, она вернется.

– У меня мама тоже на лесоповале. Я ее еще не видел, но у меня пока есть вторая мама – мама Катя.

Мальчик задумался.

– Две мамы не бывает, зачем ты так ее зовешь?

– Ей нравится. Она мне обещает, когда нас НКВД отпустит, то мы сразу поедем к моей настоящей маме.

– А я, пока моей мамы нет, живу у ее сестры, она ругает меня, что я сижу у нее на шее. Никогда на ее шею даже и не думал садиться. Буду свою маму ждать.

– На еще конфетку.

– Марш домой! – раздается почти над ними сердитый голос вышедшей из барака женщины. Она подхватила мальчика на руки и пошла к стоящему поодаль бараку.

Саша спустился к берегу, присел на землю спиной к лодке. Плашкоуты были безлюдны, как и сам берег. Сплав окончился. Вдалеке с берега спускался мужчина, ведя на поводке хромающую собаку. Вот он нагнулся, что-то поднял с земли и они пошли по плашкоутам вдоль берега.

Саша, прикрытый лодкой от усиливающегося ветра, мечтал о том, как он вернется в поселок, где его ждут девочки. Мама Катя приготовит им чай из сушеных веток смородины, они позовут всех, кто живет в бараке. Саша сам будет раздавать конфеты. Их много, полный кулек, на всех хватит. Свои он есть не будет, разве что одну попробует, а сбережет для Шуры, чтобы ее угощать, ждать, когда она вырастет, и они будут жить вместе.

Откуда-то послышался жалобный вой, зовущий на помощь. Саша посмотрел вокруг – никого не видно. Вой продолжался, он становился все отчаяннее, в нем слышалась безысходность, как в прошлую зиму у того пойманного беглеца, которого избивали в комендатуре НКВД.

Саша влез на лодку, поднялся, огляделся вокруг. Вой, похожий на стон, раздавался со стороны плашкоутов. Что же это такое? И мама Катя не идет. Не выпуская из рук котомку, он побрел вдоль берега, высматривая, кто это попал в беду. Вой уже больше походил на стон:

– По-мо-ги-те… Спаси-теее…

Вдали, на плашкоуте, из-за бревен виднелось что-то похожее на голову. Саша заспешил по переходному мостику, где недавно прошли мужчина с собакой, и, рискуя поскользнуться на мокрых бревнах, шел на непрекращающийся зов о помощи. Так и есть, из воды торчит собачья голова. В холодной воде она долго не продержится. Еще не добежав до собаки, он увидел, что передними лапами она держится за бревно. Увидев Сашу, собака с надеждой на спасение умоляюще глядела в его сторону. Одной лапы у нее не было. Может, в капкан попала, или по иной причине потеряла лапу, но для охоты была не пригодна. Видимо, из-за этого ее решили утопить.

Саша так торопился, что по пути бросил на бревнах свою котомку. Вот он подбежал к ней вплотную, они встретились взглядами и… узнали друг друга. В ее глазах растерянность и мольба – СПАСИ… В глазах у Саши ужас – это была овчарка лейтенанта НКВД Смирнова.

Не помня себя от охватившего его страха, Саша отшатнулся, побежал по бревнам к берегу, а вслед ему раздавалось тоскующее «вернись, спа-сиии…» Саша споткнулся о брошенную котомку, сам чуть не упал в воду со сбитого в четыре бревна плашкоута, успел зацепиться за скобу. Полежал на бревнах. Немного успокоился, понимая, что сейчас овчарка его не достанет. Вспомнил, как она гнала его к коменданту, разрывая одежду. Мелькнула злорадная мысль: «Так тебе и надо!» Встал, подобрал котомку с покупками и направился в сторону лодки. В спину ему неслось: «Вер-нииись, спааа-сиии!…» Что-то мешало Саше ускорить шаг. Он вспомнил глаза собаки, молящие о помощи, обрубленную лапу, холодную, ледяную воду.

Шаги его становились все медленнее. Остановился. Повернулся в сторону тонущей овчарки, неуверенно сделал шаг, еще один. Ладно. Пойду и скажу: «Так тебе и надо.» Чем ближе Саша подходил к собаке, тем неувереннее он себя чувствовал. Глаза овчарки с человеческой мольбой просили его помочь. Ладно, – подумал Саша, – помогу ей вылезти, потом скажу.

Опять положил котомку на бревна, подошел к овчарке. – Как же тащить ее? Она такая здоровая. Саша пытался тянуть за шерсть, за уши, хватал за обрубленную лапу, тянул изо всех своих пятилетних сил. Ничего не получалось.

– Собачка! Ты помогай, я не могу. Ты тяжелая.

Он несколько раз взглянул в сторону берега. Тот был по-прежнему безлюдным. Руки у Саши совсем закоченели. Брюки, ватная куртка вымокли от брызг. Он подумал, что собака давно в воде, ослабела, надо бы ее покормить, чтобы сил прибавилось. Пошел к котомке. Развязал узел, помогая себе зубами. Взял несколько конфет, вернулся к собаке, замерзшими пальчиками развернул бумажки, сунул ей в пасть, та вмиг проглотила вместе с бумажками, не спуская с него тревожного взгляда – как же вылезти?

Саша опять делает безуспешные попытки спасти ее. Сбегал еще за конфетами. Вытащить собаку не может, как ни пытается. Лапы ее скользят по мокрым бревнам. Саша вспомнил про свой ремень Быстро выдернул его из штанишек, сунул один конец овчарке в пасть:

– Держи крепче!

Та прикусила его зубами. Саша лег на бревна, упираясь ногами в скобу, потянул за ремень:

– Ну, еще, еще немножко, шевели ногами.

Овчарка, понимая, что это ее последний шанс, сделала отчаянное усилие из последних уходящих сил. Вот на бревне ее грудь, она судорожно цепляется когтями, постепенно взбирается на плашкоут. Саша держит натянутый ремешок, ручки его дрожат от напряжения. Конец ремня выскальзывает из зубов овчарки и Саша падает в воду.

Он не успел даже испугаться, не погрузившись полностью в воду, как овчарка мгновенно схватила его за куртку, выдернула на бревна.

Оба в изнеможении лежали на бревнах, приходя в себя. Саша с огорчением думал, как ему попадет от мамы Кати за мокрую одежду и утонувший ремень. Лежавшая рядом собака ободряюще смотрела на него.

Саша встал, поднялась и собака, с обоих стекала вода. Овчарка посмотрела на Сашу с теплой благодарностью, отряхнулась, обдавая Сашу брызгами.

«Прости меня», на прощанье приветливо махнула хвостом и поковыляла по плашкоуту в противоположную сторону.

Мальчик завязал котомку, лязгая зубами от холода двинулся на непослушных ногах в сторону лодки, куда должен подойти катер. Только спрятался от ветра, появилась мама Катя, всплеснула руками:

– Господи! Да что с тобой? Где ты успел намокнуть?

– Собака упала в воду, я ее вытаскивал и намок.

Саша боялся признаться, что сам упал в реку, чтобы она его не ругала. Мама Катя сдернула с него фуфайку, штаны, наспех выжала, протерла тело крепко-крепко своим платком, закутала в свою фуфайку и платок. Подошли конвойные, показался с заправки катер. Быстро погрузились и отчалили в сторону своего поселка. Мама Катя о чем-то переговорила с чубатым моряком. Сашу снесли в машинное отделение, положили на скамейку, развесили мокрую одежду. Здесь было тепло, доносился оглушающий грохот от работающего двигателя, но это не помешало Саше проспать до самого прибытия.

На берегу стоял комендант, а поодаль Шура, Франя и Рая. Они приветливо улыбались машущему им Саше. Он показывал им котомку – вот они, конфеты в бумажках. Одним из первых сбежал по трапу, и они вместе отошли в сторону.

Так же, все вместе, в нетерпении, стали развязывать узлы, мешая друг другу.

Наконец, узелки развязаны и достать конфеты по безмолвному согласию доверено Саше.

Он сунул руку в котомку, пошарил по дну. По его растерянному виду девочки поняли – что-то случилось. Саша вытряхнул котомку – выпала коробка, а из нее – новые ботинки и… одна конфетка.

Саша растерянно смотрел на девочек, те на него. Губы у него как-то странно задрожали:

– Я не знаю, куда они делись.

– Эх ты! Сам съел! А мы тебя ждали, ждали.

И столько было укора в этих словах, что из Сашиных глаз брызнули слезы, из рук выпала котомка, он с ревом побежал к своему бараку, на свой топчан, на ходу говоря себе: «Я сам уложил кулек с конфетами, ни одной не съел… Куда они девались?»