Леонид Эгги

Арест


Предисловие к сборнику

<p>Предисловие к сборнику</p>

Многим читателям, которым знакомы литературные публикации Леонида Александровича Эгги, предлагается две повести и несколько рассказов о детях ГУЛАГа, одна из которых автобиографична. В последние годы, мы, наконец, обрели правду о масштабных, небывалых в истории человечества жесточайших репрессий против своего народа со стороны коммунистического режима

После прочтения «Архипелага ГУЛАГ» — Солженицына, «Колымских рассказов» — Шалимова, «Слепящая тьма» — Кестлера и других авторов, переживших вопиющие беззакония тоталитаризма, в которых перед нами прошли леденящие кровь судьбы взрослых. А в предлагаемой читателям книге — судьбы детей тех мрачных мест и их восприятие той страшной действительности. Эта книга создает для нас картину нашего мрачного коммунистического прошлого более полной и завершенной.

Но не только в этом заслуга автора. Повести и рассказы прежде всего подкупают своей правдивостью, добротой, гуманизмом. Раньше такие книги назывались — Быль. Мир, в котором росли дети, репрессированные еще до рождения, был создан, чтобы лишить человека достоинства, сломить его духовно, отобрать нравственность. Прочтя книгу, читатель хорошо представит себе «ту жизнь» во всей ее «красе». Это был мир узаконенного беззакония, отсутствия всякой гарантии неприкосновенности личности, когда взрослые свыкаются с произволом, а дети — с колючей проволокой, овчарками и охраной. К сожалению, недобрые чувства присущи человеку, и толчком к их проявлению была та спецобстановка спецпоселков и спецпоселений, где расцветают самые низменные человеческие страсти и побуждения — «волчья» мораль, когда добрый человек становиться садистом, эгоизм перерастает в лютую ненависть ко всем и вся и вдобавок к этому — скученность, грязь, бедность и голодный рацион.

Автор был бы вправе призывать в своей книге к отмщению и возмездию, но мы этого не находим — чувство слепой ненависти не застилает глаза Леониду Эгги и его героям. Есть тут осуждение, но с целью предостережения, чтобы такое не повторилось, чтобы вновь не получили права голоса — жестокость, пренебрежение правами человека, его достоинством и честью, и, наконец, жизнью.

Повести и рассказы гумманистичны по своей сути, они проникнуты любовью к близким людям, таким же как автор, жертвам репрессии, детям спецпоселений, к животным и к суровой природе Севера. Сочувствие к этим людям вызывает книга и грусть по оставшимся там навеки. Леонид Эгги — этот сын ГУЛАГа, известен не только в Одессе своей правозащитной и миротворческой деятельностью То он несет еду брошенной старушке, то он везет гуманитарную помощь пострадавшим в боях в Молдове, то организует комитет помощи беженцам из Приднестровья.

В конце 80-х годов он — один из руководителей полуподпольной ассоциации беспартийных, участник антикоммунистических митингов. Сегодня он активный депутат Одесского горсовета, организатор круглых столов, часто выступает в прессе и по радио, делегат Международного конгресса в Риме и других международных конференций. Лейтмотив его выступлений — мир и согласие, терпимость и взаимопонимание людей разных взглядов и устремлений.

Более ста лет назад гениальный мыслитель Достоевский отчетливо предвидел, к чему может привести потеря в обществе основных (как теперь говорят, «общечеловеческих») моральных принципов — Правды, Добра, Справедливости, Красоты и Любви. Стремление к этим принципам, по мнению Достоевского, живет в каждом человеке, в глубине его души, как бы жизнь его не деформировала. Пусть предлагаемая читателю книга Леонида Эгги послужит воспитанию человека на этих принципах, ибо это — единственный путь к спасению мира.


Д. Малявин.

Председатель комиссии Одесского гор совета по восстановлению прав реабилитированных жертв политических репрессий.


I

<p>I</p>

Сон Ани был беспокойным. Порой сводило судорогой ее руки. Вчера Славик, младший брат, пока она была в школе, наелся отрубей и целый день у него болел животик Аня, таская на руках плачущего брата, ругала себя за то, что плохо завязала мешочек.

Мама пришла с работы настолько поздно, что ее перестали ждать. Она была чем-то расстроена Успокоив дочь: «Ничего не случилось, все нормально», — поцеловала сына, поела хлеба с кипятком, попросила Аню не сердиться: «Совсем сил не осталось. Сегодня лес везли и везли, сучки — как бревна»

Даже не прогрев, как обычно, после работы руки в тазике с горячей водой, сразу легла на топчан и крепко уснула. Аня положила затихшего брата к маме, потушила свет, улеглась рядом с ним и задремала.

Сквозь сон Аня услышала стук в дверь. Отчего-то затрепетало ее сердечко — кто это может быть среди ночи?

— Мария, открывай, это я, — раздается вместе со стуком знакомый голос нормировщицы с нижнего склада, где работает сучкорубом ее мама.

— Мария, начальник сказал без тебя не возвращаться, открывай дверь.

Аня повернула голову — мама, положив руки на грудь, ладони сжатые, — еще не отошли от топора и крючка, которым катают бревна, — спала и ничего не слышала. Положив ей ручку на плечо, сопел Славик. Осторожно поднявшись, чтобы не разбудить брата, Аня подошла к двери, откинула крючок и растерянно прижалась к стене По-свойски, бесцеремонно вошли трое энкавэдэшников. Одного из них она знала: это был Фурман, тот самый, что часто проверяет бараки. Он подошел к топчану, дотронулся до мамы. — Ткаченко! Поднимайся!

Измученное тело мамы даже не пошевелилось

— Поднимайся, тебе сказано, — крепко встряхивая ее за плечо, сердился Фурман

Славик открыл глаза, которые в страхе остановились на энкавэдэшниках, вцепился в мать и расплакался Аня молнией метнулась к топчану, схватила брата на руки и, вернувшись к стене, прижалась щекой к его головке, тихонько шепча ему успокаивающие слова, а сама с ужасом смотрела на Фурмана, трясущего маму за плечи так, что голова ее болталась из стороны в сторону Поняв, что разбудить не удастся, Фурман кивнул одному из энкавэдэшников и они вдвоем сдернули мать с топчана, как есть, в рубашке.

— Одевайся, да поживей, некогда с тобой валандаться.

Мама, еще не проснувшись, натянула на себя платье, взглянула на стоящих энкавэдэшников, вздрогнула:

— За что?

— Сама знаешь, делайте обыск.

Остановившийся молча около печки круглолицый с ярким румянцем на щеках энкавэдэшник обвел взглядом комнату: чурбак вместо стула, стоящее на нем деревянное ведро с водой, чуть повыше — картинка, на которой изображены церковь и Бог… Сушатся две пары грубых ботинок, у окошка — небольшой, сбитый из крест-накрест жердин столик с двумя полочками На столе разложены несколько тетрадок, учебники, чернильница-непроливашка с торчащей в ней ручкой, банка с солью. Из нижней полки выглядывали две кастрюли, сковородка и пара оловянных чашек На подоконнике лежал сшитый из мешковины портфель, бока которого кокетливо обтянуты материей. Напротив столика топчан, сколоченный из досок, с резной, для шика, спинкой у изголовья На топчане — матрац, покрытый серой материей, одеяло, сшитое из разноцветных лоскутков. В уголке, у двери, притаилось помойное ведро, накрытое деревянной крышкой, с прислоненным к ведру веником Из-под топчана выглядывает картонная коробочка, в которой лежат десять-одиннадцать картошин

— Какой уж тут обыск, все на виду

— Делай, что тебе сказано.

— Ну, разве что для протокола, — круглолицый нагнулся и вытащил из-под топчана другую коробочку, побольше, в которой аккуратно были сложены несколько трусиков, от множества стирок потерявших свой цвет, детское платьице, рубашка, косынка и кофта, почти новая, видимо, бережно хранимая от лучших времен, да маленький мешочек, который заинтересовал Фурмана. Все эти действия происходили при гробовом молчании Он потряс мешочек, развязал, сунул туда руку и в разжатой ладони все увидели горсть отрубей.

Он торжествующе оглядел окружающих:

— Здесь не меньше килограмма.

Аня, крепко прижав давно замолкнувшего брата, обреченно думала о том, что энкавэдэшник унесет их последнее спасение

Фурман резко повернулся к маме:

— В побег готовилась? Где взяла? У лошадей украла?

Аня видела, что мама как бы оцепенела, не говоря ни слова в ответ, скорее всего даже не осмысливая вопроса.

— Фурман, оставь ребятам, ей и без отрубей хватит.

Фурман встретился с обреченным взглядом Ани, швырнул мешочек в коробку, но решил довести дело до конца. Взял с подоконника портфель и вытряс его. На стол выпали две тетрадки, книжки, самодельная тряпичная кукла

— Дяденька, отдайте! Я сама ее сделала!

Ничего не ответив, Фурман бросил портфель на стол, попытался заглянуть под топчан Однако заглянуть туда можно было лишь встав на колени, а галифе не хотелось марать Он осмотрелся, сорвал со стены изображение церкви:

— Опиум разводите по баракам? Как это я не усмотрел? Нет, чтобы вожди висели на стенах.

Он разложил на полу картинку, заглянул под топчан Поднимая форменную фуражку, упавшую с головы, сказал:

— Действительно, ничего нет Собирайся!

Мария очнулась:

— Деточки мои милые, что с вами будет?!

Она упала на колени перед Аней, державшей брата на руках, обняла их. Плакали все трое, и плач был такой безысходный, что круглолицый не выдержал:

— Да, может, еще отпустят Одевайся.

Славик крепко обхватил маму за шею.

Аня сквозь слезы приговаривала:

— Мама, мы с тобой пойдем.

Фурман схватил Марию подмышки, другие энкавэдэшники оторвали ребят от матери, бросили на топчан:

— Сидеть, не брыкаться!

Марию поставили на ноги, бросили под ноги фуфайку и платок:

— Одевайся, и без тебя много работы

— Да что же я сделала?

— А это ты сама расскажешь Идем. Мария переступила через упавшие на пол фуфайку, платок Она ничего не видела из-за льющихся слез На прощание успела проговорить:

— Доченька! Славик на тебя остается

Сейчас ты ему сестра и мать

Последние слова прозвучали уже с порога, куда выталкивали ее энкавэдэшники, и, за секунду до этого, прошмыгнула впереди всех нормировщица.

— Аня! Куда мама с дядьками ушла? — испуганно спросил Славик

— На работу увели Лежи и молчи, а то дядьки и за тобой вернутся, — накрыв брата одеялом, Аня закрыла дверь на крючок, легла рядом с ним и стала убаюкивать его. Дождавшись, чтобы он уснул, повернулась к нему спиной и только тогда дала волю беззвучным слезам. «… Энкавэдэшник сказал, может, отпустят маму. Отпустят…» Что-то она не помнит, чтобы кого-либо забрали — а потом отпустили. «Когда папу брали, так же говорили, и из нашего барака никто не вернулся, и с соседнего уводили насовсем Ах! Зачем я дверь открыла? Может, и обошлось бы Да нет! В бараке у лесозавода дверь боялись открыть, просили придти днем, так им дверь вместе с крючком выломали».

Мысли ее текли все медленнее. Но вдруг Аня очнулась: «Фурман ругался за церковь на картинке, что, если он вспомнит и вернется?»

Встав с топчана, подобрала валявшийся на полу измятый листочек, в одном месте надорванный: «Прости, Боженька, это не я — это Фурман своими сапогами» Она бережно разгладила листок и спрятала в книжку Легла и, вконец измученная, уснула

Наутро, почувствовав чей-то взгляд, она открыла глаза и увидела тревожно глядевшего на нее брата:

— Аня, почему мамы с работы нет?

— У них много леса привезли, она еще на работе, и не спрашивай ни о чем

— Аня, у меня живот почти не болит, я есть хочу

Ответственность за брата наложила на Аню суровый отпечаток Она и так была неулыбчива, а теперь лицо ее совсем посуровело, стала выглядеть гораздо старше В душе у Ани все окаменело Никто больше ни слезинки у нее не видел, а если совсем ей горько было, то плакала, забравшись под одеяло, чтобы и брат не видел и не плакал вместе с ней.

— На вот пока, ешь, — вложила ему в руку несъеденную вчера картошку.

Набрала в кастрюльку воды, сполоснула в ней несколько картошин, поменяла воду на чистую и пошла за дровами, чтобы протопить печь. Дров оставалось немного. Мама не успела привезти горбылей с лесозавода: лошадь не давали

Вернувшись с охапкой дров, она увидела соседку, тетю Тоню, кормившую Славика С виду ей лет тридцать, но, как и у всех, с изможденным от работы и недоедания лицом. Волосы ее, всегда прикрытые косынкой или платком, белые-белые, как снег. Говорят, что она поседела за одну ночь. У нее сын — забияка, Аня его не любит Закончив приятную для брата процедуру, тетя Тоня, усадив рядом Аню, обняла ее

— Девочка моя, ты уже большая, слушай внимательно В школу пока не ходи, сама знаешь почему. Маму забрали, а мы не знаем, за что. Сейчас пойдем с тобой в НКВД и, что бы у тебя ни спрашивали, должен быть один ответ: «не видела, не знаю, не слышала», — Аня в знак согласия легонько кивала головой, — Сейчас покушай, вот, я принесла немножко, а это мы маме отнесем

Пока Аня пыталась есть, тетя Тоня играла со Славиком.

— Ну, карапуз! Мы с Аней пойдем не надолго, а ты чтобы не баловался и нюни не распускал. Ты уже большой мужик

Славик, широко улыбаясь, отвечал:

— Не буду, если с мамой придете

— Мама на работе, позже придет. Ну, не балуй, мы скоро вернемся, — при этих словах она машинально перекрестилась

Дежурный райНКВД оказался знакомым тети Тони. За какую-то провинность, впрочем, мелкую, она у него картошку окучивала. Он просмотрел списки арестованных

— Сидит за Фурманом. Передачу без разрешения взять не могу, от тебя тем более. Возьмут от родственников, — и, видимо, вспоминая, как быстро и аккуратно она работала у него на огороде, тихо проворчал: — Ты сюда не ходи У нее пункт 9. А то и тебя заметут.

Плохо дело Этих с пунктом 9, на ее памяти еще не выпускали Как, впрочем, вообще еще почти никто не возвращался, НКВД не ошибается

— Пойдем, Аня

Взяв ее за руку, тетя Тоня быстро довела девочку до барака Зашли в комнату Тетя Тоня отлила чуть ли не полный стакан постного масла, насыпала в свернутый кулечек овсянки, положила туда же несколько кусочков сахара Достала с полочки хлеб, отрезала половину:

— Овсянку будешь варить Славику, у тебя там еще несколько картошин есть. Да не журись, девка, как-нибудь проживём, а там и Господь не лишит нас милости, и люди не дадут пропасть.

— Тетя Тоня, я в детдом не хочу, нас со Славиком разлучат.

— Что тебе в голову взбрело, какой детдом?

— В соседнем классе девочка была… Когда маму взяли, ее в детдом отправили А у меня дядя есть в городе Горьком Когда папу взяли, мама, на всякий случай, заставила меня наизусть заучить его адрес. Но здесь никто про это не знает. Когда нас увозили, мама и папа сказали, что у нас нет родственников Я напишу дяде Коле, пусть он нас заберет отсюда.

— Обожди, не горячись. Мы не знаем, какая у него обстановка. Ничего пока писать не надо Обождем несколько дней, что-нибудь придумаем Пока маму не осудят, никто вас никуда забирать не будет Ты запомнила, что я тебе говорила?

— Конечно! На все вопросы отвечать: «Не знаю, не видела, не слышала»

— Умничка, теперь еще запомни: дверь на крючок не закрывай, некого бояться. Сама знаешь, наши не воруют, а от этих разбойников никакой засов не спасет. Я вас прокормить не смогу. Если к вам будут приходить люди, не обращай внимания и ни о чем не спрашивай А дверь потому не закрывай, чтобы стучать не приходилось, никому не нужно знать, если кто зайдет. Все поняла? Не успела Аня сказать «Да», дверь с треском открывается, вбегает, размахивая сумкой с учебниками, Юрка — сын тети Тони. Аня инстинктивно спряталась за спину тети Тони Юрка никогда не упускал случая пребольно дернуть ее за косичку. Он был взволнован какой-то новостью, но увидел за спиной матери Аню, стушевался, тихо положил на стол сумку:

— Мама! Я есть хочу.

— Обожди Сейчас я от Ани вернусь, тогда поешь.

Пока мама Юры собирала для Ани сверток, он тихонько шепнул ей:

— В школу не ходи, там уже знают.

Для Ани это не было новостью В спецпоселке такие события в секрете не удержишь Многие, просыпаясь поутру, шептали про себя: «ночь пережил, не взяли — и слава Богу» В школе дети спецпоселенцев с виду представляли одну группу с детьми вольнонаемных, но это только с виду Когда брали кого-то из родителей ребенка спецпоселенца, ссыльного, лишенца или без права выезда — его ждали невеселые времена Не без подачи взрослых слышали они в свой адрес: твой отец, или мама, — шпионы. Или враги народа. Правда, несмотря на* то, что дома попадало от родителей, такие атаки порой получали жестокий отпор от друзей обиженного Все это Аня знала и ничего хорошего от посещения школы для себя не видела. Друзей у нее не было, поэтому она твердо решила больше в школу не ходить, тем более, что у нее сейчас брат на руках От мрачных мыслей ее отвлек голос тети Тони:

— Пойдем, Аня. Брата и тебя кормить буду

Открыв дверь, они увидели лежавшего поперек топчана спящего Славика: грудь и голова накрыты одеялом, а голый зад сверкал в проникающих сквозь стекло лучах последнего осеннего солнышка

— Ни на минуту оставить нельзя, вот непослушный мальчишка.

Аня накрыла Славика, но он уже проснулся, переводя вопрошающий взгляд то на сестру, то на соседку

— А где мама?

Тетя Тоня сдержала подступивший к горлу комок и ответила:

— Славик! Маму послали на работу в другой поселок, на несколько дней. Там без нее не могут обойтись. Она поручила смотреть за тобой Ане и мне

— Я к маме хочу, почему она меня не взяла с собой? Аня! Где мама?

— Тебе сказали, что мама уехала Она мне даже разрешила в школу не ходить, чтобы быть с тобой.

— А мы будем в лошадки играть?

— Конечно, будем. А сейчас давай есть.

Пока Аня кормила брата, тетя Тоня растопила печь.

— Аня, я пойду Еда пока у вас есть. Никуда не ходи. Ты еще раз дров в печь подбрось, чтобы протопилось хорошо, и жди меня, — с этими словами тетя Тоня ушла

Целый день Аня отвлекала мысли брата от мамы: играла с ним в прятки, рассказывала сказки, в которых младшие братья слушались старших сестер

Когда она рассказывала сказку про Иванушку-Козленочка, Славик расплакался и захотел быть козленочком. Козы едят траву, которая везде растет, поэтому они всегда сыты Аня пристыдила брата:

— Какой ты капризный Картошка у нас еще есть, отруби можно варить, масла немножко Вот барин какой

Соседка отсутствовала весь день. Пришла вечером радостно взволнованная: — Аня, один человек освобождается, уезжает домой, но письмо боится взять Хотя дал мне слово, что остановится в Горьком, найдет твоего дядю, все расскажет и посоветует, как лучше сделать. Теперь будем ждать. А сейчас я еще напишу твоему дяде несколько строчек Дай лист бумаги

Аня вырвала тетрадный листочек, сама пристроилась рядом. Тетя Тоня на минутку задумалась, обмакнула ручку в чернильничку и быстро-быстро стала писать Вот это да Аня так не может Она, когда старается выводить буковки, так у нее от усердия язычок изо рта высовывается Ребята в классе смеются. Не успела Аня налюбоваться, как тетя Тоня быстро пишет — письмо уже было готово.

— Я тебе сейчас прочитаю.

«Здравствуйте, уважаемый Николай! Хочу сообщить Вам, что Марусю по решению профсоюзной организации, за хорошую работу, направили в Дом отдыха Она этим так загордилась — даже письма нам не написала, и мы еще не знаем, когда она вернется. Ее дети, Аня и Славик, самостоятельные люди, и не подумаешь, что русоволосой, худенькой Ане с синими глазами всего 9 лет, белобрысому мужичку Славику скоро три года Пока Мария на отдыхе, я присматриваю за ними Адрес прежний

Тоня».

— Тетя Тоня! — возмущению Ани не было предела. — Какой Дом отдыха? Каких нет писем? Я знаю, что от арестованных писем не берут

— Аня, твой дядя знает, что нас в дома отдыха не посылают. Раз неизвестно, когда мама вернется — значит, ее еще не осудили. Вас он никогда не видел, но должен знать, как вы выглядите. Мы не знаем, что он придумает, если у него самого все в порядке. Не переживай, он все поймет правильно. В одном мире живем.

С этими словами она свернула письмо треугольником, заклеила разжеванной мякушкой хлеба, написала адрес, сбегала за маркой, лизнула ее с тыльной стороны и прихлопнула поверх написанного адреса.

— Вот и готово Завтра отправлю.

— Тетя Тоня, а вдруг вы забудете, давайте я сама сбегаю к заводоуправлению, там висит почтовый ящик.

Соседка рассмеялась. Слыша ее смех, неизвестно почему рассмеялся сидевший на топчане Славик.

— Ну, так и быть, раз тебе невтерпеж. Только не попадись.

Тетя Тоня отдала письмо Ане, которая наскоро одела ботинки, от нетерпения кое-как зашнуровала, и в одном платье выбежала на улицу. В это время года уже начинались заморозки Быстрый бег в растоптанных ботинках раздавался мелкой дробью по подмерзшей земле Было немножко страшновато. Ночью в спецпоселке запрещено ходить. Кругом темно, лишь за бараками, вокруг неподалеку расположенной зоны, горят фонари и ярко светят прожекторы. Через два барака она перешла на тротуар, который выведет ее прямо к заводоуправлению, где находится почтовый ящик. На тротуаре не так темно, как между бараками. Свет фонарей от обнесенного высоким забором комбината, да время от времени включаемые охранниками прожекторы, освещают дорогу.

Через несколько минут Аня стояла у прикрепленного на стене заводоуправления почтового ящика. Рядом горела большая лампочка Оглянулась по сторонам, быстро вытащила из-за пазухи письмо, потянулась к щелочке — рука не достает. Подпрыгнула несколько раз Ничего не получается, только треугольничек измялся Неподалеку раздались чьи-то шаркающие шаги. Аня испугалась — вдруг в НКВД узнали про письмо? Присмотревшись, она увидела приближающегося старика, одетого в фуфайку Истрепанные брюки. Ноги в обмотках, спадающих на самодельные калоши. Этого можно не бояться. Старик остановился, удивившись встрече в столь позднее время с маленьким человеком

— Девочка! У тебя какие-то затруднения?

— Я письмо бросить не могу, не достаю.

— Счастлив тот человек, у которого осталось кому писать. Это дело поправимое, еще вырастешь. Давай брошу.

— Нет, дедушка! Письмо я сама должна бросить Вы лучше меня поднимите.

Он без возражения поднял Аню, она разгладила смятую бумагу, быстро проговорила: «Ты лети, письмо, лети, прямо к дяде попади», сунула его в щелочку и для верности прикрыла крышечку. Дедушка поставил ее на землю, перекрестил почтовый ящик:

— Видимо, важное сообщение, раз никому не доверяешь. Тебя как зовут?

— Аня.

— Дойдет оно до места, Анечка. Тебе в какую сторону? К баракам? Ну, беги, благослови тебя Господь, — с этими словами дед перекрестил девочку, и она заторопилась домой.


II

<p>II</p>

III

<p>III</p>

На второй день, в полдень, возвратившись из магазина, где она выкупала хлеб, Аня увидела Юрку Он уже растопил печь и теперь возил на себе хохочущего Славика, правившего им за уши Юра издавал звуки, смутно напоминающие лошадиное ржание. Заметив входящую Аню, он засмущался, посадил на топчан Славика и извиняющимся тоном произнес:

— Аня! Я больше не буду дергать тебя за косы. Не сердись на меня. Я нечаянно

Забияка Юрка, которого крепко били в школе за задиристость и упрямство, просит у нее прощения?! Вот это да!

— Ладно, Юрка! Я уже забыла Да мне и не больно было Дергай сколько хочешь, и не такое могу выдержать.

— Сказал, не буду, значит, больше не буду Мама говорит: только тронь Аню хоть пальцем, выдеру, как Сидорову козу Да мне и самому больше не хочется.

А после небольшой паузы:

— Аня, я тебе дров принес У вас их почти нет, да и те сырые, гореть не хотят Тетя Нюра и дядя Саша, из того барака, велели мне, чтобы я для вас из их поленницы без спросу брал, сколько надо А это тебе домашнее задание.

— Юра, учительница спрашивала про меня, ну, почему в школу не пришла?

— Она уже знает Все знают Но ничего не сказала.

Горькая обида подступила к Ане Учительница всегда ее хвалила за хорошую учебу, а как маму взяли, сразу забыла про нее, Ну и пусть!

Назавтра был день приема передач арестованным С собранным тетей Тоней узелком, — в котором нехитрая еда: несколько картошин, луковица, кусочек хлеба, в баночке каша с постным маслом, — в одной руке, и с перевязанными веревочкой, забытыми мамой фуфайкой, платком и кофтой в другой, Аня пошла в НКВД.

Дежурный, чем-то рассерженный, ничего у Ани не взял:

— Твоя мать на допросе. Придешь через день к следователю, в седьмой кабинет, он дает разрешение на передачу.

На слезные просьбы взять хотя бы фуфайку, ведь маму забрали в одном платье, энкавэдэшник, не говоря ни слова, взял ее за шиворот и вытолкал за дверь.

— Ходят Топчут. Сказал — послезавтра, в седьмой кабинет

Закончился этот день, прошел в ожидании второй. Пришел рассвет, и в назначенный день тетя Тоня опять провожает Аню до ограды НКВД. На прощание перекрестила.

На робкий стук в указанную дверь раздается бодрый голос:

— Кто там? Заходите, нет времени!

Негнущимися ногами Аня переступает порог и замирает у двери. Перед ней, весь в кожаных ремнях поверх шинели, стоял Фурман Он узнал ее Фурман всех знал Он глумливо раскланялся с Аней, стоящей перед ним с узелком в руках, словно истукан

— Чем могу служить, мадам?

— Я маме передачу принесла

— Зачем ей передача? У нас с голоду не умирают А это что?

— Мама забыла одеть фуфайку и платок, а сейчас уже холодно.

— Твоя мама мне на холод не жаловалась У нас не то что не мерзнут — многим жарко Ничем помочь не могу, ее отправляют в Соликамск.

— Как в Соликамск? Почему?

— До суда там будет находится

— Дяденька, какой суд! Моя мама ничего плохого не сделала!

Держа обе руки на портупее, он насмешливо глядел на Аню.

Смех так и брызнул из его черных глаз.

— Твоя мама сама призналась в попытке совершения диверсионного акта — хотела сжечь лесотаску и лесозавод

— Наша мама никуда не ходила, кроме работы У нее руки больные

— Руки больные! — Фурман хлопнул ладонью по груде папок, лежащих на столе. — Эти также говорят о больных руках. НКВД вылечит любые болезни. — Глаза его посуровели. — Вас бы всех под корень, племя крапивное, но подрасти… Все Следствие закончено Она уже за мной не числится Все вопросы решай в Соликамске.

Фурман торопился по своим энкавэдэшным делам. Пришел очередной циркуляр об усилении борьбы с врагами народа среди спецконтингента. Новая возможность попасть в приказ о вынесении благодарности, а то заслужить и большего. При этих мыслях сердце его сладостно щемило — может выйти и досрочное присвоение звания.

Понурив голову, с отяжелевшими узелками, Аня вышла на крыльцо, вплотную к которому стояла подогнанная задним бортом грузовая машина, поверх кузова обшитая досками с большими щелями. Она знала, что на таких машинах возят арестованных и заключенных.

Тетя Тоня ожидала ее у поворота дороги, с тревогой поглядела на узелки:

— Ну что? Почему не взяли?

— Фурман сказал, что мама призналась, до суда ее увезут в Соликамск. Надо туда ехать.

— Быстро слепил дело Ну, да у Фурмана железо заговорит, не то что человек. Кто же тебе даст пропуск до Соликамска?


IV

<p>IV</p>

Какое-то предчувствие держало Аню на месте:

— Тетя Тоня, постоим здесь, я устала.

Она неотрывно глядела в сторону машины На крыльцо райНКВД вышло несколько человек в форме, некоторые с винтовками, Открыли задний борт. Трое с винтовками забрались в кузов со стороны кабины, там для конвоя специально отгорожено место. Стоящие на крыльце встали лицом друг к другу, примерно на расстоянии метра, в руках у них блеснуло оружие Раздалась команда: «Выводи!»

Из открытых дверей потянулась цепочка изможденных людей Стоящие на крыльце энкавэдэшники, как только показывался новый арестованный, торопили его пинками, кулаками Все это сопровождалось веселым матом Один из первых загнанных в кузов попытался приподняться, над прибитыми досками показалась голова. Стоящие у кабины энкавэдэшники чуть ли не в один голос рявкнули: «Ложись, контра!» Никто больше над бортом не показывался Искали место на дне кузова. Последней, поддерживая под руки, вывели женщину в сером платье, с непокрытой головой.

— Мама, это моя мама! Я хочу к ней!

Руки тети Тони, как клещами, охватили Аню.

— Я с мамой хочу, отпустите меня!

Несмотря на Анину худобу, соседка с трудом удерживала рвущуюся к машине девочку. Рядом валялись, упавшие узелки Аня еще раз рванулась, потом как-то обмякла в придерживающих руках — потеряла сознание.

Уложив ее у забора, подложив под голову сверток, соседка метнулась к стоящей неподалеку водокачке, намочила платок. Обтирая Анино лицо, шептала тихонько:

— Долго Господь терпит, придет и на вас погибель, паразиты. Через некоторое время Аня открыла глаза:

— Где мама?

Стоявшей у НКВД машины уже не было. Она катила по разбитой дороге, безжалостно подбрасывая на ухабах свой тщательно пересчитанный груз.

— Пойдем, детка, потихоньку

Никаких мыслей у Ани не было — какой-то оглушающий звон в голове, страшная усталость и слабость не давали ей подняться с земли

Соседка понимала: лазарет около НКВД не устроишь, да и земля холодная Вон, один уже вышел на крыльцо, смотрит на них. Как все унести? Краем глаза видит, как по той стороне дороги мимо комендатуры, быстрым шагом идет ее знакомый с лесозавода. Мимо этих учреждений всегда быстро ходишь

— Федя, возьми узелки, а я девочку понесу!

Видя его нерешительность при смотревшем на них энкавэдэшнике, зло сказала:

— Боишься, что увидит? Мужик называется. Я тебе юбку подарю, раз ты такой трус

Тот молча подошел, отстранил ее, взял девочку на руки. Соседка подхватила фуфайку и передачу

Дома, положив пришедшую в сознание Аню, коротко обронил: «Я приду» и закрыл за собой дверь.

Аня почувствовала обнимающие руки и тихий шепот:

— Сейчас поспи, за Славиком я Юру пришлю. Все будет хорошо

Глаза Ани что-то беспокойно искали в комнате.

— Вот она, — подала ей с подоконника куклу тетя Тоня. — Я ей новое платье сошью, у меня кусочек ситца остался

Аня, прижав куклу к плечу, незаметно для себя уснула и проспала почти сутки. Она не слышала, как Славик играл с Юрой. Чтобы они не мешали спящей Ане своим шумом, соседка забрала их к себе Приходил принесший ее дядя, оставил большого хариуса. Из дальних бараков кто-то, не назвавшись, оставил банку молока и кусочек хлеба

Проснувшись, Аня встретилась взглядом с учительницей. Увидев, что Аня открыла глаза, Анна Николаевна присела у края топчана. Через стенку доносился визг играющих детей

Аня опять взглянула на учительницу и ей стало стыдно, что она думала, будто учительница ее забыла

— Здравствуй! Тебе лучше?

Аня молча кивнула головой

— Ткаченко, я у тебя по поручению директора Ты понимаешь, что твоя мать не вернется? — заметив протестующий взгляд Ани, она поправилась:

— По крайней мере в ближайшие годы. Она хотела совершить серьезное преступление.

— Моя мама не преступница.

— Дыма без огня не бывает Она сама призналась, мы узнали в Органах Ты должна понимать: НКВД просто так не берет

— Моя мама ничего не сделала.

— Тебя можно понять, но она сама призналась В нашем государстве, как сказал товарищ Сталин, дети за родителей не отвечают. Мы будем готовить документы. Как только твою маму осудят, вас без задержки отправят в детдом, иначе пропадете

Сквозь онемевшие губы Аня прошептала:

— Мою маму не за что судить В детдом ни я, ни Славик не пойдем, лучше в Вишере утопимся Уходите отсюда

— Вас и спрашивать никто не будет. Советская власть ни на кого зла не держит Даже на таких, как вы. Ты сама закон нарушаешь Почему в школу не ходишь? Ты обязана иметь начальное образование.

Аня ей больше не отвечала, глядела на стену, на торчавший между бревнами мох Не дождавшись ответа, Анна Николаевна поднялась.

— Ну, я пошла, поправляйся


V

<p>V</p>

Через некоторое время пришли возбужденные Славик и Юра В руках у брата был прутик, которым он подгонял изображавшего из себя лошадь Юру

Усадив Славку на топчан, Юра сказал Ане:

— Мама велела накормить тебя.

— Не хочу

Тяжелые мысли неотступно крутились в голове:

— Хоть бы дядя Коля успел приехать до суда Что с мамой? Как она там без фуфайки и платка? Небось, мерзнет в тюрьме Почему папа никогда не пишет, и мама всегда прерывает разговоры о нем? Как бы Славик опять не нашкодил, как с отрубями…

От этих ли мыслей, или от чего другого, Аня быстро устала, потянуло на сон. Отдала чашку Юре:

— Вы сами ешьте, — она поправила платьице куклы, прижала ее к себе и мигом, словно провалилась, впала в глубокий сон.

Поздним вечером ее разбудила тетя Тоня, чуть ли не насильно заставила поесть ухи из принесенной дядей Федей рыбы, потом уговорила выпить стакан горячего молока. После того, как Аня немножко поела, соседка почему-то со вздохом облегчения проговорила:

— Слава тебе, Господи, кажется, обойдется Аня, ты полежи несколько дней, отдохни. Завтра Юру посылаю в школу, а я все время буду на работе. Присмотреть за вами завтра придет бабушка Она у вас побудет несколько дней, пока не выздоровеешь Вы ее не бойтесь, она только с виду страшная. Старая очень Крепись Будем ждать

Скупые лучи предзимнего солнца бледно освещали комнату. Аня, сидя на топчане, напевала кукле колыбельную, уговаривала ее поспать Славик сидел на полу у печи и из длинной лучины пытался что-то сделать. Нож в его слабых ручонках лишь скользил по дереву, но иногда из-под него вырывалась небольшая стружка, тогда он удовлетворенно поднимал лучину, торжествующе размахивал ею и продолжал дальше строгать Судя по стружкам и скорости, с какой он обрабатывал лучину, занимался он этим делом давно. Дверь чуть приоткрылась. Раздался незнакомый голос:

— Где уут Аня и Славик, про которых Тоня говорила?

Аня и Славик подняли головы — на пороге стояла старуха в темном платье, покрытая таким же темным платком, свисающим чуть ли не до пола и прикрывающим в глубоких морщинах лицо; изо рта торчали два клыка На ногах ее были истоптанные мужские ботинки Сама она настолько согнулась от старости, что, казалось, вот-вот упадет лицом вниз И, наверное, упала бы, если бы не маленькие ладони, такие же морщинистые, как лицо, которыми она держалась за согнутую сверху палку.

— Баба Яга?! — у Славика выпали из рук нож и недоструганная лучина, и он с ревом бросился к Ане на топчан, залез под одеяло, откуда был слышен его плач Аня от страха прижала брата к себе, положила руку на него поверх одеяла, другой рукой крепко сжала куклу.

— Бабушка, чего вам надо?

— Вас, мои касатики.

Славику все было слышно под одеялом Его дрожь передалась Ане Баба Яга пришла забрать их.

Неожиданно Баба Яга рассмеялась. Смех ее был похож на звон маленького колокольчика, что висит на дуге лошади начальника конбазы. Глаза ее, несмотря на мрачную фигуру, излучали успокаивающее тепло

— Что вы, что вы! Сохрани вас Господь, разве Тоня не предупредила, что я приду?

От чистого голоса старухи у Ани немного отлегло от сердца.

Прислушиваясь, притих под одеялом Славик А бабушка продолжала тем же успокаивающим голосом:

— Не бойтесь увидеть беспомощную бабку, бойтесь тех, кто сапогами с подковами стучит.

Аня безмолвно смотрела на нее.

— Принимайте не принимайте, а гостинцы из леса мне велено оставить

С этими словами старушка сдвинула с плеч платок, на котором висела котомка. Сняв с плеча, положила ее на стол, повозилась некоторое время, развязывая узел, и стала что-то доставать, не обращая внимания на притихших ребят

— Как бы мне, старой, не ошибиться кто что дал Это моченая брусника. Зайчики наказали отдать ее Славику, чтобы рос крепким.

На столе появился сплетенный из березовой коры небольшой туесок, скрепленный ивовыми прутьями, словно бочка обручами.

— Вот здесь варенье из голубики Лисички его послали Ане, чтобы не болела

Всхлипывание под одеялом затихло

— А вот сушеная малина — батюшка-медведь строго-настрого приказал, чтобы Аня и Славик пили чай малиновый, — бабушка над чем-то задумалась. — А может, Славик не любит малину?

Одеяло у стенки поползло вниз, показалась голова:

— Люблю

Слезы еще блестели на его глазах, но он смотрел через плечо сестры на стол, где, как в сказке, появилась вкусная еда.

— Вот и хорошо, что любишь Малина всем полезная, а детям — особенно. Где же белочкины подарки? Вот они. — Старуха развернула еще один сверток Там были сухие грибы и кедровые орешки.

Аня и Славик уже заинтересованно смотрели на старушку, которая запросто, как в сказке, разговаривает с жителями тайги.

— А где же главный подарок? Вот уж медведь ругаться будет, если потеряла

Аня успокоилась, даже про куклу забыла, и не заметила, как та выпала из руки. У Славика почти высохли слезы. Он понял, что это не Баба Яга, а какая-то волшебница Потом Аня расскажет, что же у нее еще такое, если боится, что медведь ругаться будет Он внимательно следил за бабушкиными руками, которые беспокойно что-то искали в котомке

— Я знала, что не могу потерять самое вкусное, — с этими словами она торжественно подняла маленькую стеклянную баночку, наполненную чем-то желтым.

— Вот он, мед. Медок

Славик с недоумением смотрел на сестру, на баночку и на бабушку. Старушка уже не была такой страшной, как тогда, на пороге Аня хотела что-то сказать, но брат опередил ее:

— Что это такое?

Бабушка поглядела на него, рука с баночкой дрогнула:

— Прости, детка. Сейчас покушаешь — узнаешь Аня прошептала брату:

— Это, как сахар, еще слаще Я в книжке читала

— А это вам от меня по пирожку, — с этими словами у нее в руках оказалось по пирожку размером с ладонь Славика Он еще прятался за Аню, но руку протянул, в которую сразу попал пирожок, сделанный из ржаной муки грубого помола. Аня взяла второй.

— Кушайте, деточки, на здоровье.

Славик надкусил свой, быстро прожевал еще слабыми зубками, куснул второй раз Во рту что-то непонятное Посмотрел на надкушенное место — в пирожке было что-то белое с кусочками жареного лука.

— Что ты смотришь? Там вареное яичко. Курочка-ряба дала на пирожок.

Через минуту от пирожка ничего не осталось Аня равнодушно смотрела на свой пирожок

— Аня, что ты не ешь, он вкусный, видишь, как я его быстро съел, давай покажу

Аня вяло протянула бабушкин гостинец брату, на что та заметила:

— Ты свою порцию скушал, пусть она ест.

— Я не хочу

— Ладно, пусть Слава наедается, а мы будем лечить твое «не хочу». — С этими словами она сняла платок, под которым был такой же темный, но гораздо меньше. Вытащила из котомки что-то завернутое в кусочек материи, бережно развернула.

Славик огорченно вздохнул — какая-то сухая трава в руках у бабушки шелестит.

— Моей травушке-муравушке чистая посуда нужна

Опираясь на печку, палочкой открыла заслонку на трубе, стала на колени перед дверкой, наложила дров, брошенным на пол ножом нащипала лучинок, подобрала разбросанные стружки и растопила печь. Так же тяжело опираясь на нее, встала, пристроила на плиту кастрюлю с водой

Аня давно успокоилась и незаметно для себя закрыла глаза. Слышно было, как бабушка помыла горячей водой кружку, шелестела травой и шептала что-то непонятное.

Послышался голос брата, который еще не осмелился слезть с топчана:

— А ты не колдунья?

— Да с чего ты взял, прости тебя Господи? Хожу по земле, пока ноги носят Людей лечу.

— А ты не Баба Яга — Костяная нога?

— Какая же я Баба Яга?

— У тебя во рту клыки растут

Бабушка тихо, дробно рассмеялась:

— Вот доживешь до ста лет, посмотришь, что от твоих зубов останется.

Она открыла рот, и он увидел, что там не клыки, а два маленьких зуба, таких же темных от старости, как ее лицо

— Лучше иди, помоги мне сделать Ане лекарство, я без тебя никак не обойдусь.

Славик взглянул на дремавшую сетру, осторожно вылез из-под одеяла, скатился с топчана и встал перед бабакой

— Подай мне со стола вон тот корешок, видишь? Да не этот, а у которого метелочка на хвостике.

Славик подал ей нужный корешок, с любопытством глядел, как бабушка чистила корешок, мыла его и целиком положила в кружку, где парилась ранее положенная трава

— Вот молодец, если бы не ты, то и настой для Ани не получился бы. Хочешь быть лекарем?

— Нет, я хочу быть сучкорубом Сам буду сучки рубить, чтобы у мамы руки не болели Ты не знаешь, когда мама приедет?

— Не знаю, голубь мой Сейчас никто ничего не знает, кроме Господа Бога, да что-то молчит он. Приедет, конечно, приедет Ну, вот и готово, пусть остынет. Попробуй пока бруснички. — Она открыла маленькую крышку с туеска, так же сделанную из бересты. — Открывай рот

Ложка деревянная, большая. Только краешек в рот попал Славик прижал губой густую массу желто-красного цвета, бабушка убрала ложку, и он почувствовал во рту кисленькое Поводил для удовольствия языком, ощущая шкурки ягод Некоторые ягоды были целые. Он подталкивал их к зубам, раздавливал. Чувствовалось, как сок брызгает на язык

Бабушка процеживала отвар Оглянулась, Славик выжидающе стоит с открытым ртом и дергает ее за платье.

— Понравилось? Сейчас я тебе на хлеб намажу, сытнее будет Пока Славик ел хлеб, поначалу облизав сверху варенье, бабушка подсела к Ане, которая открыла глаза, вопрошающе глядя не нее

— Дитя мое, что у тебя болит?

— Не знаю, все болит И в голове шумит.

— Чтобы опять была здоровой, нужно потерпеть, пить отвар травушек Он немного горьковатый, но терпеть можно. Видишь, ничего со мной не случилось. А теперь ты. Ну ничего, ничего, глотай сразу

Теплая жидкость, отдающая запахом трав, была настолько горькой, что Аню чуть не вырвало. Она поперхнулась, выплюнула остатки

— Не могу, не буду

— Так на то оно и лекарство, чтобы горьким быть, И в жизни так: чтобы оценить хорошее, надо пройти через плохое. Всегда так, деточка Ты брата любишь? — Молчаливый кивок был знаком согласия. — Через два-три дня мне уходить У людей свои горести, заботы Кто будет за братом смотреть? Вся надежда на тебя Глотай, родная, тебе нужно быть на ногах А потом ухи поешь. Здесь еще осталось

Аня поглядела на беззаботно играющего брата. Он что-то собирался делать из щепок. Вспомнила, как они засыпали вместе, не дождавшись с работы мамы Славик спит, обнимает ее за шею, а между ними, чтобы ей теплее было, лежит кукла Маша

— Давайте, бабушка.

— Вот ты моя умница

Как-то почти сразу бабушка освоилась и была на второй день как своя Поила Аню горьким настоем трав. Славик иногда просил бабушку показать зубы Она отнекивалась, но Слава был настойчив, тогда у нее приподнималась верхняя губа, из-под которой на обнаженных деснах были видны два торчащих зуба. Она грозно хмурила лицо:

— Вот я тебя съем!

Славик в восторженном ужасе визжал, забившись в угол Однажды, когда она растапливала печь, Славик попытался с разбега сесть на нее верхом, хотел прокатиться, как на Юре или Ане катался Бабушка упала на дрова, Славик испугался, забрался на топчан и спрятался под одеяло. Старушка долго кряхтела, поднимаясь с пола, грозилась палочкой:

— Вот уже я тебя, баловник, — но Славик понимал: — бабушка только грозится. Высунулся на мгновенье из-под одеяла:

— Я больше не буду.

Когда старуха подтаскивала стол к топчану, он ей помогал, за что она его хвалила и признавалась, что без него не смогла бы накормить его сестру.

Аня поправлялась медленно. Бабушка поила ее несколько раз в день настоем из лечебных трав, кормила с ложечки скудной пищей Понемногу давала из туесков варенья Как ни берегла сладость, — ложка уже заскребла по донышку — слишком мала посуда Просила Славика не обижаться, что ему меньше меда достанется, ведь Ане нужнее. Он соглашался, но в обмен на морошку.


VI

<p>VI</p>

Почти каждый день приходил кто-нибудь из соседей или из других бараков Оставляли, чаще всего молча, две-три картошины, или крупы, кто редьку или репку, кто кусочек хлеба Нечего было давать Сами жили впроголодь Долго не задерживались. Все-таки в этой семье второй арест Мало ли что. Тихо, виновато прощались и так же незаметно уходили.

Когда бы Аня ни проснулась, бабушка все время что-то делает: перебирает траву, молится едва слышным голосом, готовит нехитрую еду. Чуть ли не на ощупь связала Славику носки — не носки, бурки — не бурки, толстые, теплые Он больше не шлепал босыми ногами по холодному полу, а ходил неслышными шагами

Иногда бабушка присядет на топчан у ног Ани, прислонится к стенке, посидит молча, и опять чем-то занята. Она почти не ела

Однажды Аня спросила:

— Что же ты, бабушка, меня заставляешь, а сама не ешь?

— А много ли мне, старой, надо? Пососала корочку хлебца, вот и сыта Тебе на ноги вставать надо

Проснувшись среди ночи, Аня увидела бабушку стоящей на коленях Она молилась, время от времени низко кланяясь в угол. В ночной тишине отчетливо раздавались слова молитвы:

— Господи, Боже наш, прими от меня, недостойной рабы твоей, усердное моление сие и прости мне все прегрешения мои Всех нас, и церковь Твою святую, всесильной Твоей крепостью от всякого злого обстояния и власти освободи Ты учишь нас поминать в молитвах за здравие врагов наших, ненавидящих и уничтожающих христианский народ…

Бабушка глубоко задумалась, не заметив, что Аня внимательно слушает ее. Перед глазами девочки встал арест отца, такой же ночной и внезапный Только другим способом просили открыть дверь:

— «Телеграмма для… вручить лично…».

Бабушка очнулась и продолжала моление.

— Прости, меня, Господи, рабу твою верную. Не поднимается рука моя креститься за сатанинскую силу, немеет язык мой молитву воздавать за них Казни меня, Боже, но прошу Тебя: воздай им тем же, что сделали они с храмами Твоими, с народом божьим и детьми их. Ты учишь нас, учитель святой, что Сатана сам себя уничтожит. Господи милостивый, пока Сатана сам себя изгрызет, от рабов твоих будет пустыня. Господи! Не осуди меня, недостойную, забери к себе. Устала я ходить по земле, глядеть, как безропотно гибнет стадо Твое, обманутое и замученное Забери меня, Господи! — Она опять опустила голову, думая какие-то свои думы.

— Бабушка, не уходи!

Та очнулась, перекрестилась: опираясь на свою палочку, поднялась с пола, подошла к Ане, поправила одеяло, из-под которого выглядывала нога безмятежно спавшего Славика

— На все Божья воля, испытывает он нашу крепость духа через неправду и муки рабов своих. Никуда я от вас не ухожу Прости старухе минутную слабость. — Она положила свою сухую ладонь на лоб Ане.

— Хорошо, глазки почти чистые. Еще немного полежишь, опять будешь бегать.

— А где ты раньше жила? Ты была маленькой? Расскажи мне

Бабушка заулыбалась, уселась поудобнее:

— И маленькой была, и батюшка с матушкой были, родни много было. Мы жили у помещика, под Смоленском.

— Бабушка, за что помещики издевались над крепостными, били их?

— Перекрестись, девонька. За что он будет бить? Отработал на его поле два-три дня в неделю, и работай на себя. Правда, земли у крестьян не было, так помещик давал надел, но тот, кто не был лежебокой, кто в чужой рот не заглядывал, жил хорошо — сытым и одетым. И на гулянье время оставалось Какие мы хороводы водили! — Тут она мечтательно улыбнулась, вспоминая деревенские хороводы на лугу, почти столетней давности. — И на молитву время было. Храмы, церкви, Божьи дома стояли в каждом селе.

Тихая ночь Лунный свет через окошко освещал исхудавшее с выступавшими скулами лицо Ани. Она внимательно слушала, положив свою ладонь на бабушкину, и было что-то объединяющее их в эту безмолвную ночь

— Я выросла, выучилась грамоте, вышла замуж за работящего парня из соседнего села Было у меня двое деток, две девочки — Аксюша и Манюша, наша радость Ласковые, послушные.

На минуту она замолчала, вспоминая веселый солнечный день Они всей семьей жнут на своем поле Она — молодая, крепкая, серпом срезает налившиеся колосья пшеницы, а Ксюша рядом пытается взять в ладони побольше стебельков, чтобы увязать их. Манюша топает неокрепшими ножками по сжатому полю, несет им в деревянной кружке холодного кваса…


VII

<p>VII</p>

После сбора урожая они, нарядные, шествуют в церковь Рядом ее Степан. Он несет на руках смеющуюся младшую доченьку, щекоча ее усами. Сбоку чинно шагает Аксюта, поглядывая по сторонам, как-то оценят подружки ее яркий платочек

— А что потом было?

— Наказал нас за что-то Господь. Стояли жаркие дни, я со Степой была на работе, случился пожар Погибли мои голубки

Аня увидела, как медленно, словно нехотя, по щеке бабушки покатилась слеза, застревая в морщинах

— А потом?

— Потом Степа от горя ушел в монастырь, ушла и я в Божью обитель Думала, до конца дней своих буду там молиться за своих кровинушек, отмаливать гнев Божий.

Она тяжело вздохнула:

— Не довелось Через много лет навалилась на Русь черная сила Антихриста — хуже Мамая. Храмы, церкви ограбили, разрушили, святых отцов уничтожили, монастыри разогнали, в Божьих домах сделали склады для награбленного или темницы. Захватили и разграбили наш монастырь, нас прогнали вон Разбрелись мы по свету. Молились, просили Господа во здравие и спасение народа своего. Меня вскоре поймали, отправили на Соловки

Аня вздрогнула Взрослые с опаской произносили это название. Когда она попыталась узнать у мамы, почему Соловков боятся, мама в испуге перекрестилась: «Спаси и помилуй». И запретила упоминать это слово От бабушки не укрылась дрогнувшая ладонь девочки.

— Ох, моя милая, все суета сует Господь и молитва спасли меня Выдержала я и это испытание. Случайно попала на материк. Толку от меня на работе мало, уже и тогда была старой Хожу по людям, где кому помочь. Но не вечно терпение Господа Бога нашего Придет время, изгонит народ Сатану, гореть ему вечно за жестокость его в геенне огненной.

— Бабушка, почему у тети Тони голова белая?

— Разве ты не знаешь? Когда их загоняли в вагоны… — заметив вопросительный взгляд Ани, уточнила: — это бараки на колесах, — в суматохе ее Юра потерялся. Вагоны долго не подавали, отошел малец в сторону к другим детям, а усталая Тоня задремала. Уже в сумерках загоняли людей быстро, без счета В ночи Сатана всегда торопится, страх на людей нагоняет. А наутро голова ее стада белой. Через несколько дней в Соликамске нашелся ее сорванец, попал в другой вагон Добрые люди, сами голодные, присмотрели, не дали ему пропасть Людей хороших у нас много. Замучены очень. Никогда на Руси такой жестокости не было Ты говорила, что дядя должен приехать, моли Бога, чтобы все хорошо было, и я помолюсь Но все может быть, все в руках Божьих. Антихрист над телом нашим волен пока, над душой христианской он бессилен, крепись духом и всегда будь ко всему готова У каждого свое испытание, у каждого своя Голгофа, да не каждому дано пройти Разговорилась я что-то, спи.

— Бабушка, ложись рядом, ты все на ногах да на ногах

— Хорошо Вот я с краюшку погреюсь около тебя Спи, дитятко, — она обняла Аню

Та прижалась к ней, такая же худенькая, и они уснули вчетвером — бабушка, Аня, кукла и Славик.


VIII

<p>VIII</p>

Тетя Тоня возвратилась с ночной смены в плохом настроении. Ладонь ее была перевязана На работе при откатке бревен поскользнулась: багор, которым она катала бревна, сорвался, она упала, рука попала под бревно, что-то хрустнуло. Коршуном налетел мастер, требовал продолжать работу, а не то напишет рапорт о членовредительстве. Бригадники, видевшие, как все случилось, отстояли ее, отвели в медпункт. Фельдшер сразу определил: закрытый перелом двух пальцев, наложил жесткую повязку и отправил домой. «Надо по пути к ребятам зайти, — решила она, — взять грязное белье, замочить». Что-то тихо там, но бабушка наверняка не спит.

Она открыла дверь у соседей и… забыла про боль в руке

В комнате никого не было. На топчане валялся откинутый матрас обнажая неструганные доски, рядом лежала пустая коробка, пустые полки стола.

— Их ночью взяли. — Тоня оглянулась Рядом стояла соседка, жившая напротив. Тихая, незаметная, когда-то на веки-веков напутанная Старалась держаться подальше от любых разговоров.

— Когда брали ребят, бабка, как орлица, защищала их Взяли вместе с ними. Ну, да сама знаешь Фурмана.

— Будь, что будет, пойду узнаю.

На подходе к райНКВД увидела, как открылась дверь, вылетела какая-то палка, вслед за ней показалась бабушка, которую держал за шиворот энкавэдэшник.

— Мне начальник приказал, а ты, старая ведьма, ходишь, людей мутишь. Опять на Соловки захотела? Пошла вон! — Подтолкнул ее в сторону дороги.

Бабушка упала, по инерции перекатилась несколько раз Какое-то время лежала без движения Вот рука ее нащупала лежащую рядом палку. Встала на колени, потрясая рукой с зажатой в ней палкой, крикнув вслед служивому:

— Перед Богом и господин, и раб будут держать ответ за свои поступки Сам грех творишь, сам и отвечай Будьте вы прокляты, иуды народа своего!

Энкавэдэшник, конечно же, услышал доносившиеся проклятия, но видимо, боясь насмешек своих приятелей — очень уж древняя старуха — молча закрыл за собой дверь.

С помощью Тони бабка поднялась и по дороге рассказала, что случилось ночью.

— Дверь в комнате была незаперта Они вошли, как воры, ночью, тихо. В минуту собрали сонных деток. Те не успели ничего понять. Хотела оборонить именем Христовым, так это имя им, как быку красная тряпка. И меня в машину бросили, косточек не чую В камере пробыла до утра Видно, стыдно со старухой воевать, вот и выгнали, как ты сама видела. А деток прямиком увезли в Соликамск, в приют Спаси святая Богородица, невинные души

— Пойдем, бабушка, ко мне, отлежишься

— Нет, Тоня, не пойду к тебе, все мое на мне, поковыляю потихоньку дальше, на Север через Талицу, пока Бог силы дает топтать грешную землю А люди? Везде люди живут.

На том они и расстались.

Прежде чем повесить замок на осиротевшую комнату соседей, Тоня вошла в нее, огляделась. В уголок закатилась выпавшая из коробки картофелина, подобрала ее. Окошко осмотрела, закрыто ли оно. Ее внимание что-то привлекло за топчаном Там, между спинкой и бревнами стены, лежали кукла и книга Видимо, когда уводили, Аня успела, спасая любимую Машеньку и книжку от энкавэдэшников, засунуть их за топчан

Энкавэдэшники, если и видели, внимания не обратили. Очень уж у куклы вид неказистый, ну а книжек они не читают

Она полистала «Родную речь». Между страничек лежит сложенная в несколько раз бумажка Развернула ее, а это — картинка: храм с сияющими куполами За ними видны луга, лес и небесная высь, с которой смотрит на землю Бог. Лист оказался надорванным в том месте, где на куполе храма был крест, и, казалось, что церковь сама по себе, а крест отдельно висит на фоне неба.

Держа книжку забинтованной рукой, осторожно разгладила сморщенную бумагу. Крест встал на место и получилась единая картина — святая церковь во всем своем великолепии. Взгляд смотрящего с неба Бога смягчился, теперь он смотрел доброжелательно.


IX

<p>IX</p>

В заведении, где отвечают за воспитание нового поколения, она пыталась узнать адрес ребят Стоя перед строгой начальницей она никак не могла внятно объяснить, зачем это ей надо

— Какая кукла? Какая книжка? Ты что, рехнулась? Никому никаких адресов не даем. Они отправлены туда, куда надо, где их, в отличие от родителей, сделают настоящими советскими людьми А ты смотри, шустрая очень Как бы и твоего не пришлось нам воспитывать.

Тоня, ничего не ответив, молча пошла к выходу.

Потерялся след Ани и Славика Вскоре началась война Кем и чем они стали — неизвестно. Как неизвестна судьба их мамы Марии Ткаченко. Сгинула в тайге на лесоповале

Через пару лет, совершенно случайно, в разговоре с расконвоиником из Горького, она узнала, почему не было известий от дяди Коли Когда Маруся была беременна, муж ее написал письмо брату, поделился радостью. Письмо, первое и единственное за время ссылки, хоть и без обратного адреса, но было отправлено по почте

Брат жил в большой коммуне Не прекращающийся с семнадцатого года поиск врагов сделал многих граждан великой страны ищейками новой власти, которые повсюду проявляли бдительность. Письмо попало в руки такой бдительной. Как ни иносказательно оно было в описании северной жизни, что-то насторожило добровольную стукачку. Обратилась в НКВД Там оказались более сообразительные читатели чужих писем

Взяли брата. Слаб оказался человек, после небольшого внушения признался, что родня в ссылке Здесь пошло легче — связь с ссыльными по созданию преступной организации для свержения Советской власти.

Так что в то время, когда дядю Колю с надеждой на спасение ждали племянники, кости его догнивали в какой-то неизвестной могиле

Много еще осталось таких тайных захоронений. И при том сопротивлении, которое оказывают уже нынешние власти, мы еще долго многого не будем знать Власть осталась от того корня, что уничтожал народ.

Но в это время и Фурман уже не хмурил сердито свои смоляные брови Пробил и его час Кремлевский стервятник решил избавиться и от этих палачей — свидетелей.

Среди многих, надо сказать, вполне справедливых обвинений, предъявленных Фурману, — превышение власти, сфабрикованные дела, садизм, — ему припомнили неосторожно произнесенную при аресте Марии Ткаченко фразу: «На стенах нужно вешать вождей».

Вот это уже совершенная клевета. Фурману просто не повезло Слишком рьяный был служака Много знал.