Латифа AзЗайят

Открытая дверь


Предисловие

<p>Предисловие</p>

Латифа аз-Зайят известна как талантливый автор рассказов и новелл. Роман «Открытая дверь» — ее первое крупное произведение. Реалистическая манера письма, большое социальное звучание темы сразу же сделали книгу одной из самых популярных в Объединенной Арабской Республике.

Писательская общественность и местная печать высоко оценили произведение Латифы аз-Зайят. Известный писатель Нагиб Махфуз в одной из своих статей с удовлетворением отметил, что он стал «свидетелем рождения нового таланта». Роман был экранизирован и пользовался большим успехом у многомиллионного зрителя.

От первой до последней страницы роман насыщен событиями, к которым нельзя оставаться равнодушным. С берегов Нила до нас доходит обжигающее дыхание современности. Народу и только ему оказалось под силу сбросить цепи векового гнета и направить историю этой древней земли в новое русло.

Подкупает горячая любовь автора к героям романа. В поисках правды, решения, с кем и куда идти, молодые люди часто переживают противоречивые, сложные чувства. Читатель может проследить, как день за днем, выпутываясь из тенет патриархальных нравов, формируется сознание главных героев произведения.

Особенно сложен путь очаровательной девушки Лейлы Сулейман. Ее интимные переживания, разочарования, готовность покориться судьбе переплетаются со стремлением во что бы то ни стало быть ближе к народу, устоять перед минутными слабостями, найти свой путь к счастью. Все эти противоречия кажутся вполне жизненными, естественными. Было бы отступлением от действительности, если бы автор всех своих героев повел, как туристов, по одной дорожке.

Решающую роль в выборе жизненных путей определяют события, происходящие в стране. Они открывают глаза Лейле и ее близким, заставляют на многое смотреть по-иному и производить переоценку ценностей — подчас мучительную. А значительных событий за десятилетний период, охватываемый романом, было немало.

Будет полезно восстановить ту крайне накаленную политическую атмосферу, в которой жили и действовали герои романа. Это необходимо сделать еще и потому, что автор, занятый своими героями, считает иной раз достаточным ограничиться лишь упоминанием о событии или датой, подразумевая, что все это хорошо знакомо египетскому читателю.

«21 февраля 1946 года. Семь часов вечера» — этими словами начинается роман. Автор описывает крупнейшую антианглийскую демонстрацию в Каире, демонстрацию протеста против чудовищной расправы колонизаторов с египетскими патриотами в Исмаилии.

На первый взгляд Исмаилия была чудесным тихим уголком. Город делился на две части — французскую и арабскую. Во французской части в благоустроенных коттеджах с цветными жалюзи, окруженных палисадниками, жили сотрудники управления компании Суэцкого канала. К их услугам был огромный «частный» парк на берегу Исмаилийского канала и озера Тимсах[1], куда вход хозяевам города — арабам был категорически запрещен.

В арабской части города — узенькие улочки, грязь, кричат продавцы зелени, гомонит детвора.

Таков «порядок» в египетском городе Исмаилии, охраняемый стотысячной английской армией, расположившейся вдоль Суэцкого канала.

Так продолжалось более семидесяти лет. Но как ни старались оккупанты изолировать народ от внешнего мира, отзвуки побед социализма докатились и до берегов Суэцкого канала. С надеждой и радостью взирали египтяне на проходящие по каналу советские суда.

Исмаилийцы выступили против кабального англо-египетского договора и потребовали его денонсации и вывода всех иностранных войск с территории Египта. В ответ на это англичане вывели на улицы города танки. Погибли ни в чем не повинные люди. А вечером этого же дня десятки тысяч демонстрантов в знак протеста вышли на улицы и площади Каира. И снова в ход было пущено оружие. Оказался раненным участник демонстрации Махмуд, родной брат героини романа Лейлы. Так в семью финансового служащего Мухаммеда Сулеймана-эфенди, поборника старых традиций, пришел сегодняшний день, ворвалась жизнь, полная тревог и неожиданностей.

Круглый год в Египте зеленеют поля и цветут розы. Пейзаж страны не меняется. Но быстро менялись люди. От Асуана до дельты Нила звучали лозунги: «Ни одного английского солдата на египетской земле!», «Покончить с колониализмом и его слугами!»

Однако король и реакционные правительственные деятели готовы были ради своего благополучия продать страну и народ. Они не сидели сложа руки. Король и его окружение — феодалы — отлично понимали, что если они не сдержат народный гнев, то будут сметены вместе с колонизаторами.

Пытаясь отсрочить неизбежную гибель, они шли на самые грязные провокации. По их указке в январе 1952 года в разных концах Каира вспыхнуло пламя пожаров. Горели комфортабельные гостиницы, кинотеатры, жилые дома. Во всех этих поджогах реакция обвинила тех, кто восстал против поработителей, кто боролся за свободу своего народа. Но и на этот раз она просчиталась. В пламени каирских пожаров дотла сгорела надежда народа на то, что король и послушное ему правительство опомнятся и подумают наконец о Египте и египтянах.

Дальнейшие события не заставили себя долго ждать. Утром 23 июля 1952 года восстала армия, в стране произошла революция. Еще недавно лишь за одно слово «революция» можно было угодить в тюрьму. Сегодня о ней говорили повсюду.

Пришедшее к власти революционное правительство действовало энергично и дальновидно. В первую очередь оно изгнало погрязшего в разврате короля Фарука. Лейла узнала об этом на улице от рабочего, ехавшего на велосипеде. «Словно рухнула невидимая стена, разделявшая до сих пор незнакомых людей. Все смеялись, пожимали руки, обнимали друг друга. Лейла стояла среди ликующей толпы и чувствовала себя ее частицей. Ведь все они составляют одну семью, одно целое».

Народное движение разливалось, как Нил в осеннее половодье. Новое египетское правительство добилось вывода английских войск из страны и приступило к осуществлению реформ. И чем больше льгот получали египтяне, тем сильнее негодовали колонизаторы.

Борьба еще не кончилась. Предстояло добиться полной независимости, взять в свои руки экономику, начать строительство фабрик и заводов, в которых так остро нуждалась страна, и, конечно, не упуская времени, приступить к осуществлению мечты всех арабов — строительству Асуанской плотины. Вашингтон, Лондон и Париж пообещали кредиты. Но за это они потребовали не только военных баз, но и покорного следования в фарватере политики колониальных держав. Египетское правительство отвергло эти оскорбительные условия. Официальные представители трех держав уведомили правительство Египта о том, что ему отказано в кредитах.

Египтяне ответили национализацией Суэцкого канала. Удар пришелся по самому больному месту. Никогда еще до этого колониализм не получал такого сопротивления на африканской земле. Колонизаторы решили дать бой. Над Египтом нависла угроза нападения. На средиземноморских базах Англии и держав НАТО были сосредоточены войска и военная техника, готовились десантные суда и парашютисты.

Стояло необычайно душное лето. Густые фиолетовые вечера несли с собой томительное ожидание. Приближался решающий момент. Надо было твердо, раз и навсегда определить свое место в мире. Этот вопрос стоял перед миллионами египтян, раньше находившимися вдалеке от политики.

Махмуд, мучительно переживавший предательство прежнего правительства и порой впадавший даже в отчаяние, обрел и мужество и твердость. Пролитая им кровь, пребывание в тюрьме безошибочно подсказали, куда и с кем он должен идти.

Иначе смотрели на происходившие события те, кто придерживался позиции «моя хата с краю». Они старались отгородиться от жизни, делать вид, что не замечают перемен. Мухаммед Сулейман-эфенди, слепо преклонявшийся перед могуществом авторитетов, всегда держался на почтительном расстоянии от политических разговоров. Его идеалом было надежно устроить жизнь своих детей, увидеть их семьи в достатке, почитающими отца и мать. Освободительная борьба вызвала в этом человеке смешанное чувство страха при мысли о том, что рушатся вековые устои, и гордости за своих мужественных собратьев. Но Сулейману-эфенди и в голову не приходило, что к числу этих смелых людей могут принадлежать и его дети. Стремление Махмуда уехать на Суэцкий канал и там встать в ряды борцов сопротивления вызвало в нем решительный протест.

«— Ты баран, который добровольно идет на убой… — говорил отец. — Запомни: если ты уедешь, ты больше мне не сын!»

Но Махмуд уехал. Именно здесь, в горячке боевых дней, он нашел себя. С нежностью он написал своей неугомонной сестренке: «В Каире я считал, что живу. Но теперь, после всего пережитого, я понял, что глубоко ошибался. Нет, то была не жизнь, а жалкое прозябание. Ты спрашиваешь, бывает ли мне страшно. Конечно, бывает. Особенно было страшно на первых порах. Но ведь именно победа над этим подленьким чувством и приносит человеку настоящее удовлетворение».

А Лейла? Ведь она такая слабенькая, ей так не везет в жизни. Любовь, в которую она верила всем сердцем, принесла ей огорчения и страдания. Ее одолевают сомнения: а есть ли вообще настоящая любовь? Может, лучше покориться судьбе и терпеливо ждать свадьбы с нелюбимым человеком, чья немудрая философия сводится к возвеличиванию собственного «я», с человеком, далеким от всего, чем живет родина и что дорого ей. Со всей остротой возникает вопрос: смириться или умереть? «А может быть, действительно, лучше умереть?»

Но жизнедеятельная, честная натура Лейлы протестовала против такого исхода. Пусть у нее сейчас мало сил, пусть любовь нанесла ей раны, но она может и должна быть полезной.

Египет оказался в центре международных событий. Напряжение росло изо дня в день. Уже никто не сомневался, что колонизаторы навяжут бой. По их замыслам, это будет предметный урок не только для самих египтян, но и для всех арабов: «не мечтайте о свободе и независимости, ибо ни к чему хорошему это не приведет. Оставайтесь слугами и не вздумайте стать хозяевами». Такова была логика колонизаторов, высказанная ими на международных конференциях о статуте Суэцкого канала.

В последний вечер октября 1956 года во всех городах был погашен электрический свет, прозвучали сигналы воздушной тревоги. А через несколько минут Каир содрогнулся от взрывов. Английские и французские летчики приступили к бомбежке. Их самолеты имели опознавательные знаки НАТО. Началась война египетского народа против англо-франко-израильских агрессоров. Центр тяжести ее переместился в зону Суэцкого канала — в Порт-Саид.

В этом красивом городе с набережной, украшенной пальмами, можно было услышать многоязычный говор. Портовая жизнь не замирала здесь ни на секунду. Гремели якорные цепи, доносилась команда капитанов, отбивали склянки. По ночам в желтых лучах прожекторов поднимались к звездному небу силуэты гигантских кораблей. Особенное оживление наступало, когда прибывал какой-нибудь пассажирский лайнер. Сотни пассажиров смешивались с прогуливающимися по набережной жителями Порт-Саида. Но в эту ночь город затих и опустел, на набережной оставались только солдаты и добровольцы. Порт-Саид подвергся ожесточенным обстрелам и бомбежкам с моря и с воздуха. Оккупанты готовились к высадке десанта. Особенно ожесточенные бои шли в районе аэродрома и кладбища, где покоился прах русских моряков, погибших от немецкой торпеды в конце первой мировой войны. Самолеты непрерывно сбрасывали парашютистов. Видно было, как они сосредоточивались группами, чтобы двинуться на египтян. Патриоты поднялись в атаку. Но кто эта девушка, бегущая в первой цепи? Всмотритесь в ее глаза-миндалины. Да ведь это Лейла!

Порт-Саид стал знаменем героизма в борьбе с колонизаторами. Даже оккупировав город, враг не знал покоя — повсюду действовали неуловимые отряды партизан. В самой гуще этой борьбы оказалась Лейла: здесь она встретила своего любимого Хусейна, с которым теперь ее ничто не разлучит.

Лейлу подстерегают опасности. Каждую секунду вражеская пуля может оборвать жизнь девушки. Но как хорошо, что она здесь. Ведь став на путь борьбы и отважившись на любовь по своему выбору, Лейла сбросила цепи оскорбительных обычаев, обрекавших ее на рабство у мужа-господина, которого ей выберут родители. Общеизвестно унизительное и бесправное положение женщин Востока. Лейла представляет собой обаятельный образ современной девушки-патриотки, число которых растет не только в Объединенной Арабской Республике, но и во всех борющихся странах Азии, Африки и Латинской Америки. Лейла — подлинная творческая удача автора.

Мне довелось видеть Порт-Саид оккупированным и праздновать в нем победу. Я помню искалеченных людей, разрушенные улицы, сожженные кварталы. Жители британской зоны оккупации показывали клейменые руки, которые они обнажали при входе за колючую проволоку. Тяжелым фашистским смрадом несло от всех этих бесчинств колонизаторов.

Но народ не склонил головы. На стенах домов, на тумбах для афиш можно было прочесть надписи, говорящие о победе, и слова искренней благодарности советским друзьям за помощь и поддержку. Читая роман «Открытая дверь», мне казалось, что я снова попал на озеро Манзала, в сопротивляющийся Порт-Саид и встретился со сверстниками Лейлы, Махмуда, Хусейна.

Долгие годы на подходе к Порт-Саиду корабли встречала уродливая статуя международного авантюриста Фердинанда Лессепса. Это он в свое время не брезговал никакой подлостью, чтобы отнять Суэцкий канал у его единственного хозяина — египтянина. Кусок окислившейся бронзы символизировал колониальный деспотизм и торжество грубой силы.

Празднующий победу народ изгнал и разрушил все, что напоминало о прежних временах колониального владычества. Под ликующие крики толпы была разрушена и статуя Лессепса. Здесь, на этой стрелке, врезающейся в море, а затем на улицах и площадях Порт-Саида мы в последний раз встречаемся с Лейлой.

«— Значит, это уже конец, Хусейн? — спрашивает Лейла.

— Нет, любимая, это не конец! Это — лишь начало!» — отвечает счастливый Хусейн.

Труден был путь Лейлы. Много испытаний пришлось на долю девушки. Но она завоевала свое место под чудесным солнцем и голубым небом, обрела любовь и будущее. Ей удалось открыть дверь, которая ведет к истинному человеческому счастью.


Советский Союз и Объединенную Арабскую Республику связывают узы многолетней дружбы. Эта дружба прошла через серьезные испытания. В период тройственной агрессии Советский Союз сказал свое твердое слово и вынудил колонизаторов отказаться от своих авантюристических планов. Сейчас советские люди помогают своим друзьям создать гигантскую Асуанскую плотину, строить многие фабрики и заводы. И совершенно понятен тот закономерный интерес, который проявляет советский читатель ко всему, что связано с жизнью его друзей, что помогает ему ближе познакомиться с их характерами, нравами, традициями.

Роман «Открытая дверь» поможет нашему читателю узнать и понять душу дружественного арабского народа.

В. Медведев

Открытая дверь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

<p>Открытая дверь</p>

Посвящается моему учителю доктору Решаду Рушди

<p>Глава 1</p>

21 февраля 1946 года. Семь часов вечера. На улицах Каира тишина. Дышится легко, будто только что прошел хороший дождь, очистил воздух, вымыл мостовые и тротуары. На трамвайных и автобусных остановках никого нет. Пустуют рестораны и кинотеатры, не горят разноцветные огни реклам.

В городе забастовка. Городской транспорт не работает. Лишь изредка проедет полицейская машина с вооруженными солдатами. Люди небольшими группами не спеша идут по улицам, стоят на перекрестках, оживленно переговариваясь между собой. У всех на устах одно и то же: события, которые произошли сегодня утром на площади Исмаилия.

— Нет, эфенди! По-моему, столкновение было не случайным. Это явная провокация, — доказывал один другому. — Собралось по меньшей мере тысяч сорок. Бронемашины англичан врезались в толпу демонстрантов…

— Вы видели окровавленную рубашку Альвада? Студенты подняли ее, как знамя, и бросились на машины англичан. Вы только подумайте — с голыми руками на вооруженных солдат!

— Я твердо убежден, что эта демонстрация — новый этап нашей национальной борьбы, не стихийной, а сознательной. Заметьте, армия не приняла участия в разгоне демонстрации. Более того, несколько военных машин прошли по улицам с нашими национальными лозунгами… И очень важно, что рабочие тоже вышли.

— Рабочие! Женщины — и те вышли на улицу! У Шаария[2] собралась огромная толпа…

— Главное сейчас — оружие. У них — винтовки, а у нас — голые руки. Вот бы вооружить народ — дела пошли бы веселее!

— Что верно, то верно, сынок! Я сам видел, как англичан забрасывали камнями. Молодцы ребята, не растерялись!

— А видел, как подожгли дом, где засели англичане?!

— Наши знамена теперь обагрены кровью тех, кто погиб за Египет. Говорят, сегодня было убито двадцать три человека и сто двадцать два ранено…


Сулейман-эфенди сидел в глубоком асьютском кресле и, не сводя глаз с двери, повторял про себя молитвы. Когда на лестнице раздавались шаги, он прерывал чтение и, затаив дыхание и подавшись вперед, напряженно прислушивался. Но как только шаги удалялись, плечи его опускались, лицо бледнело и покрывалось красными пятнами. Закрыв глаза, он снова принимался читать прерванную молитву.

В соседней комнате у окна застыла Сания-ханым, жена Сулеймана-зфенди, — миловидная полная женщина невысокого роста с узкими карими, чуть прищуренными глазами и бледным лицом. Наполовину высунувшись из окна, словно буравя темноту, она беспокойно смотрела по сторонам.

В гостиной перед небольшим круглым столиком стояла Лейла, смуглая девочка лет одиннадцати. Она машинально водила рукой по лакированной шкатулке для сигарет. Ее глаза были устремлены куда-то в пространство. Наконец девочка решительно направилась к двери.

Губы отца дрогнули.

— Ты куда?

— Искать Махмуда, — вызывающе ответила Лейла.

— Вернись, — тихо произнес Сулейман-эфенди и, чувствуя свое бессилие, сделал рукой какой-то неопределенный жест.

Лейла подошла к нему. Постояла в нерешительности. Хотела что-то сказать, но не смогла. К глазам подступили слезы. Она отвернулась и убежала в соседнюю комнату.

— Мама, — прошептала девочка, дотрагиваясь до руки матери. Мать вздрогнула, словно ее ударило током. — Мамочка! Не надо так убиваться. Вот увидишь, он сейчас придет. Обязательно придет. Обязательно… утром… — Лейла не выдержала и расплакалась.

— Утром, утром! — крикнул Сулейман-эфенди со своего места. — Я ему сказал: «Не выходи на улицу». А он только рукой махнул. «Ничего, — говорит, — папа, не будет, это ведь мирная демонстрация». Как будто без него там не обошлось бы! «Если, — говорит, — каждый будет так рассуждать, то и демонстрация не состоится». И не слушает никаких доводов, никаких возражений. Я ему: «Кончишь университет, тогда, пожалуйста, делай что хочешь». Так этот мальчишка только огрызнулся. Он, видите ли, уже не грудной ребенок. В четвертом классе лицея учится. Семнадцать лет ему сегодня исполнилось…

Сулейман-эфенди замолчал, сжав губы. Надо было все же задержать сына. Выпороть и запереть в комнате на ключ. По крайней мере был бы сейчас дома. Чего доброго, полиция в любую минуту нагрянет. И все это дело рук проклятого Сидки-паши[3]. Это по его приказу заживо хоронят людей… Но что делать?.. А вдруг Махмуд ранен?.. Все может быть…

Сулейман-эфенди опять принялся бормотать молитвы. Глухо пробили часы. Сания-ханым, затаив дыхание, отсчитывала удары, ей казалось, что сердце остановится с последним ударом часов. Пять… шесть… семь… Часы перестали бить. Она застыла, прислушиваясь теперь только к стуку своего сердца. И вдруг ее словно что-то подтолкнуло. Она бросилась в гостиную к мужу.

— Все. У нас нет больше сына. — Она крепко сжала руки. — Нет… Нет… Я не перенесу…

На лестнице послышался шум. Сулейман-эфенди в волнении встал со своего места. Кто-то поднимался. И явно не один. Редкие тяжелые шаги становились все ближе, ближе.

— Махмуд! — закричала Лейла и побежала вниз.

Увидев Махмуда, которого поддерживал Ассам, мать потеряла сознание и рухнула на пол.


Перед уходом в школу Лейла хотела было заглянуть к брату, но мать посмотрела на нее красными от слез глазами и шепотом, будто по секрету, сообщила, что Махмуд спит. Этот шепот и заплаканный вид матери не на шутку встревожили Лейлу.

— Что-нибудь серьезное, мама?

— Пуля… Пуля попала в бедро, — прошептала мать, уставившись застывшим взором куда-то в одну точку, будто увидела там дуло пистолета, из которого вылетела эта пуля.

— А я и не знала, — тоже переходя на шепот, сказала Лейла.

— Как ты любишь преувеличивать, — вмешался в разговор отец, появившись в дверях с намыленной щекой. — Пуля не попала, а только задела. Ведь доктор сказал, что рана пустяковая, это и раной назвать нельзя, просто царапина.

Мать сделала протестующий жест рукой, словно отмахиваясь от его слов. При этом у нее было такое выражение лица, будто ей известно что-то такое, о чем никто даже и не догадывается.

Лейла недоуменно пожала плечами и направилась к двери. На пороге она остановилась в ожидании, пока спустится ее кузина Джамиля, которая жила в этом же доме на седьмом этаже. Прежде чем Джамиля успела нажать кнопку звонка, Лейла, заслышав ее шаги, вышла навстречу и, стараясь не шуметь, осторожно закрыла за собой дверь.

— Что у вас случилось, Лейла? — спросила Джамиля.

— Ничего особенного.

— Нет, правда, что произошло?

Лейла промолчала. Только когда они уже вышли на улицу, она произнесла:

— Ну и денек вчера был!

— А что такое?

— Разве Ассам ничего тебе не рассказал?

— А что он должен был рассказать? — насторожилась Джамиля.

— О Махмуде… — тихо проговорила она.

Джамиля остановилась, не в силах скрыть волнение.

— А что с Махмудом?

— Пуля… Пуля попала ему в бедро, — прошептала Лейла с таким же таинственным видом, с каким ей недавно сообщила об этом мать.

Джамиля даже сумку на землю уронила.

— Пуля? А кто в него стрелял?

Лейла, смерив Джамилю взглядом, потянула ее за собой.

— Кто стрелял? — передразнила ее Лейла. — Англичане… Кто же еще! Они стреляли в него, потому что он патриот. Настоящий герой!

— Но когда это произошло?

— Вечно ты, Джамиля, узнаешь все последняя!.. Стреляли вчера во время демонстрации на площади Исмаилия.

— А доктор был? Что он сказал? Рана серьезная?

Лейла хотела сказать Джамиле то, что слышала от отца.

Но прочитав в ее глазах страх за брата и, как ей показалось, восхищение, девочка, не зная сама почему, ответила уклончиво:

— А что может доктор сказать? Пуля попала в бедро…

Известие о ранении брата Лейлы распространилось по школе с быстротой молнии. «Рана… Пуля… Демонстрация… Герой…» Эти слова не сходили у всех с уст. Лейла оказалась в центре внимания. Ею интересовались все, даже старшеклассницы останавливали, задавали вопросы, пытались заговорить. Фантазия Лейлы разыгрывалась все больше, она едва успевала отвечать на вопросы.

— А как зовут твоего брата?

— Махмуд Сулейман…

— А сколько ему лет?

— Семнадцать…

— А когда его ранили, почему он сразу не попал в больницу?

— Чтобы его тут же арестовали?

— За что? Разве он сделал что-нибудь плохое?

— Нет. Он только хотел отомстить англичанам, которые стреляли в безоружных людей. И за это его самого ранили. Он так много потерял крови. Товарищ уговаривал его вернуться домой. Но Махмуд отказался. Его привели домой, когда уже стемнело. Не мог же Махмуд с такой раной показаться днем на улице. Только уже потом к нему позвали врача…

К концу занятий Махмуд сделался легендарным героем. О нем говорила вся школа. Оказывается, это он поджег английскую машину. Это он первый подкрался к укрытиям англичан. Да и вообще все подвиги вчерашнего дня совершил он, именно он, Махмуд, брат ученицы первого класса Лейлы…


В этот день Лейла впервые пожалела, что занятия окончились так быстро. У дверей ее остановила Инаят. Лейла зарделась. Ведь каждая девочка в ее классе считала за честь поговорить с красавицей Инаят.

Делая вид, что она занята исключительно своим черным кожаным поясом, который старалась затянуть потуже, чтобы подчеркнуть свою тонкую талию, и не глядя на Лейлу, Инаят спросила:

— Лейла, а какой он, твой брат Махмуд?

Лейла смутилась еще больше.

— Какой он из себя? — повторила Инаят, носком туфли чертя на земле какие-то знаки. — Брюнет или блондин? Высокий или низкого роста?

— Блондин… И не очень высокий. Среднего роста.

— Это хорошо! — засмеялась Инаят, тряхнув головкой и откидывая назад красивые вьющиеся волосы.

Оправившись наконец от смущения, Лейла улыбнулась и с гордостью произнесла:

— Он как само солнце!

И в подтверждение своих слов достала из медальона, висевшего у нее на груди, маленькую карточку Махмуда.

— Ничего не скажешь, красивый парень! — согласилась Инаят, внимательно разглядывая фотографию.

— А я вот возьму и передам Махмуду твои слова. Скажу, что ты назвала его красивым! — лукаво посмотрела на нее Лейла.

— А разве Махмуд знает меня?

— Тебя знают все мальчишки школы Хедива Исмаила. Они называют тебя королевой красоты.

Инаят, не скрывая удовольствия, засмеялась.

— Смотри, Лейла, — потрепала она девочку по щеке, — а то я и рассердиться могу!

— Я все равно передам твои слова Махмуду! — уже на ходу крикнула Лейла и побежала домой.


— Махмуд! — закричала Лейла, ворвавшись в комнату брата, и тут же замолчала.

Махмуд, как ей показалось, спал, повернувшись лицом к стене. Можно было подумать, что он лежит так, не меняя положения, со вчерашнего дня. На краю постели у его ног сидел Ассам и нервно теребил рукой подбородок. Рядом, с лимоном в руке, стояла мать.

— Сыночек, ты бы встал. Покушал чего-нибудь, — умоляюще произнесла она.

Махмуд не шевелился. Казалось, он не слышал ее слов. Не дождавшись ответа, мать тихонько положила лимон на тумбочку, склонилась над Махмудом и приложила руку к его лбу.

— Сыночек милый! Ну, скажи, что у тебя болит?

— Ничего, — не поворачиваясь, ответил Махмуд.

— Не знаю даже, что и подумать… — обратилась мать к Ассаму. — Со вчерашнего дня лежит и молчит.

— Ну чего вы подняли всю эту шумиху? — подскочил Махмуд. — К чему эта возня? Я же сказал — ничего не произошло. Простая царапина. Сущий пустяк!..

Каждое слово он выкрикивал так громко, что голос его то и дело срывался. Казалось, он вложил в свои слова последние силы. Замолкнув, Махмуд упал на спину. Большие с зелеными огоньками глаза лихорадочно блестели на бледном лице. На лбу выступили крупные капли пота. Мать испуганно посмотрела на него и молча направилась к двери.

— Мама, — слабым голосом позвал ее Махмуд.

Он жестом попросил ее подойти поближе, Затем притянул ее голову к себе и тихо сказал:

— Ты видела, мама, как режут цыпленка? Первые секунды он дергается под ножом. Потом, будто смирившись со своей участью, успокаивается, готовый уже ко всему. А когда начинает капать кровь, он, словно спохватившись, дергается еще несколько раз и стихает навсегда… — Лицо Махмуда стало серым. — Вот так и гибли вчера люди. Как цыплята! — прерывающимся голосом воскликнул он, стукнув кулаком по тумбочке, и разрыдался.

— Успокойся, сынок! Лучше постарайся уснуть, — обняла его мать. Но Махмуд осторожно отстранил ее.

— Почему? Почему все так произошло? — обратился он к Ассаму.

— Что именно? — недоумевающе пожал тот плечами.

Махмуд отвернулся и, прижавшись подбородком к спинке кровати, равнодушно ответил:

— Так, ничего…

Мать, почувствовав, что она здесь лишняя, вышла. Наступило неловкое молчание.

— Не хочешь отвечать? — спросил Ассам.

— К чему? Ты ведь человек уравновешенный, рассудительный. Тебе недоступны душевные порывы и человеческие слабости…

— Зачем ты мне это говоришь?

Махмуд слабо улыбнулся:

— Знаешь, Ассам, я сейчас испытываю такое чувство, будто кто-то меня избил, а я бессилен дать сдачи. От этой беспомощности хочется кричать и плакать.

Лейла сморщилась, будто ей самой причинили боль. Казалось, она вот-вот разрыдается.

— Ничего, будет и на нашей улице праздник, — заметил Ассам. — Достать бы нам оружие, тогда мы…

— Махмуд, — бросившись к брату, прервала Ассама Лейла, — зачем ты говоришь, что тебя избили? Неправда, это ты избил англичан, а не они тебя… Понимаешь, Махмуд! Ты! Именно ты!..

Махмуд молчал.

— Ассам, скажи! Правда ведь, Махмуд победил англичан? — обратилась она за поддержкой к своему двоюродному брату.

— И она туда же! — усмехнулся Ассам, не удостоив девочку даже взглядом.

Но Лейла не сдавалась. Придвинувшись ближе к брату, она повторила, глядя ему прямо в лицо:

— Да, да, да, Махмуд! Именно ты победитель.

— Ты права, Лейла, — смиренно согласился Махмуд, отводя глаза в сторону. — Все же мы победили англичан, а не они нас.

Лейла поцеловала брата и победно рассмеялась.

— Я была уверена в этом и всем в школе так и сказала.

— Что ты сказала? — насторожился Махмуд.

— Сказала все, как было… Учительницы наши и все девочки восхищены тобой. И даже…

Махмуд не дал ей говорить и закрыл рот рукой. Но Лейла вырвалась и, лукаво посмотрев на него, все же закончила:

— Даже Инаят похвалила тебя!.. Сказала, что ты очень симпатичный.

— А кто такая эта Инаят? — поинтересовался Ассам.

— Как, ты не знаешь Инаят? — удивленно посмотрела на него Лейла. — Это же наша королева красоты!

— А!.. Ну, она не единственная! Много еще есть таких королев…

Чтобы справиться со смущением, Махмуд захохотал. Обидевшись за Инаят, Лейла повернулась спиной и хотела было уйти.

— Лейла! — окликнул сестру Махмуд.

— Что тебе?

— А признайся, ты все-таки врунишка…

— Я? Это почему же?

— Ты говоришь… Ты сказала, что Инаят назвала меня симпатичным. А где она могла меня видеть?

На губах Ассама появилась ехидная усмешка. Лейла вернулась. Сняла с себя медальон и протянула его Махмуду.

— Где могла видеть? Вот здесь!..

— Вот оно что!.. Значит, она видела мою карточку?

Открыв крышечку медальона, Махмуд стал внимательно рассматривать свое изображение.

Не скрывая больше улыбки, Ассам толкнул Махмуда в бок.

— А как ты сейчас оцениваешь вчерашние события?

Махмуд не успел что-либо ответить. Не дав брату заговорить, Лейла твердо произнесла:

— Когда я вырасту, тоже буду бить англичан! Их же оружием! Вот увидите!

— И она туда же… Ишь какая героиня! — иронически заметил Ассам.

Лейла не обратила никакого внимания на его слова. Она круто повернулась и стремительно бросилась к двери, размахивая руками:

— Вперед!.. Даешь оружие!.. Вперед! Даешь оружие!.. — закричала она и вдруг осеклась. В дверях комнаты стоял отец.


Через несколько дней жизнь вошла в прежнюю колею. Махмуд снова стал посещать школу, каждый занялся своими делами, будто ничего не произошло. Лейлу больше никто не расспрашивал о брате и о демонстрации. Сначала это ее очень огорчало, но вскоре девочка смирилась. У нее ведь тоже были свои дела и заботы.

Сегодня Лейла, как обычно, встала раньше всех, чтобы успеть первой просмотреть газеты до того, как поднимутся отец и брат. Она поудобнее устроилась в большом отцовском кресле и стала перелистывать газету, время от времени поглядывая то на часы, то на дверь родительской спальни. Уже половина седьмого, а никто, кажется, не проснулся. Лейла сладко зевнула и направилась в свою комнату.

Она быстро натянула на себя форменное платье, разыскала чулки, посмотрела под кровать, потом под гардероб, наконец нашла туфли. Расчесала густые коротко подстриженные волосы. Одну книгу схватила со стола, другую достала из-под подушки, сунула в портфель и побежала в столовую. Увидев в ванной отца, который брился перед зеркалом, Лейла на ходу улыбнулась ему.

— Доброе утро, папочка!

Отец, закинув голову — он брил подбородок, — что-то пробурчал.

Войдя в столовую, Лейла сразу громко потребовала есть.

— Горох еще варится, — холодно ответила мать, смерив ее с головы до ног строгим взглядом.

— А что-нибудь, кроме гороха, есть?

— И куда ты летишь сломя голову? Еще семи нет, а занятия начинаются в половине девятого!

— А на дорогу нужно время?

— Не больше десяти минут.

— Но я хочу есть!

Не дожидаясь приглашения, Лейла уселась за стол, отломила хлеба, положила на него сыр. Откусила. Не успев прожевать, откусила еще разок. И прежде чем мать успела что-либо сказать, чуть не давясь, выскочила за дверь.

Очутившись во дворе школы, Лейла бросила портфель на траву и присоединилась к оживленно беседовавшим девочкам-одноклассницам. За разговорами и не заметили, как пролетело время. Звонок. А куда девался портфель? Опять Лейла последней влетела в класс.


Арифметика. Лейла не спускает глаз с учительницы, которая пишет на доске… Не дай бог что-нибудь упустить из ее объяснений! Лейла должна стать лучшей ученицей класса. Ведь учительница абла-Нуаль[4] недавно похвалила ее. Надо, чтобы абла-Нуаль не только похвалила, но и полюбила ее. Она обязательно должна добиться этого.

Пожалуй, это было сейчас самым большим желанием Лейлы. Ей во что бы то ни стало нужно одержать победу над этой строгой худенькой учительницей с туго затянутыми волосами. Как добиться любви, когда у нее такой неприступный вид? Даже костюмы она носила строгого мужского покроя. Слушая ответы, абла-Нуаль плотно сжимала тонкие губы, будто боялась нечаянно улыбнуться, а ее маленькие глазки так и впивались в ученицу, словно старались проникнуть в самые затаенные мысли.

В начале учебного года, на первом уроке арифметики Лейла сидела, смиренно положив обе руки на парту, и вежливо улыбалась, всем своим видом показывая, что для нее сейчас, кроме учительницы, никто не существует. Даже шепот соседки по парте Адили не отвлек ее. А когда Адиля, удивленная таким безразличием, наступила ей на ногу, Лейла даже не пошевельнулась. Она лишь сильнее прикусила нижнюю губу.

Все это, конечно, не могло ускользнуть от глаз абла-Нуаль.

На втором уроке Лейла нарочно последней положила на стол учительницы свою тетрадь, чтобы затем предложить донести тетради до учительской. Но из этого ничего не вышло. Абла-Нуаль спокойно взяла из рук Лейлы стопку тетрадей, поблагодарила и, поджав свои тонкие губы, вышла из класса. Лейла расстроилась, но духом не пала. В конце концов, не все потеряно. Существует еще один верный способ завоевать расположение учительницы. Тут уж успех обеспечен. Делается это просто. Под каким-нибудь предлогом заходишь в учительскую и как бы между прочим даришь своей учительнице розу. Та, конечно, принимает. И вот роза уже стоит в стаканчике. Теперь ты можешь быть уверена, что между тобой и учительницей существует невидимая, но прочная связь. Кто же откажется от красной розы и не постарается сохранить ее подольше?

Но увы, абла-Нуаль и тут оказалась не такой, как все. Прекрасная алая роза очутилась у Нафисы! У этой противной курносой Нафисы с завитушками!

Сначала все шло как по маслу. Лейла подарила учительнице розу. Абла-Нуаль взяла ее. Бережно поднесла к носу, понюхала. Затем осторожно положила на классный журнал, подошла к доске и стала писать примеры. Написав первый пример, она повернулась и сказала:

— Кто первый решит, получит от меня в награду эту розу.

В результате розой завладела Нафиса. Лейла осталась с носом. Что-что, а этого она никак не могла простить абла-Нуаль. Отныне учительница — ее смертельный враг, твердо решила Лейла. Но вскоре ей пришлось изменить свое решение. Вот как это произошло.

Мать попросила подать ей будильник. Он нечаянно выскользнул из рук Лейлы, и стекло разбилось на мелкие кусочки, точно так же, как недавно разбилась зеленая хрустальная ваза, а перед этим поломалась большая говорящая кукла, которая умела открывать и закрывать глаза, как бились и ломались многие другие вещи, попавшие в руки Лейлы.

Мать набросилась на Лейлу. Она так кричала, что можно было подумать, будто Лейла по меньшей мере устроила в доме пожар. В конце концов она больно ударила Лейлу по рукам, подкрепив это градом проклятий.

— Ну что мне с тобой делать, паршивая девчонка! — кричала мать. — Уродилось же такое чудовище! И когда только бог пошлет нам избавление! Хоть немного бы отдохнуть от тебя!

— Я всегда говорил, что это не девочка, а сорванец! Бесенок какой-то! — заключил ледяным голосом отец и, не удостоив Лейлу даже взглядом, ушел в кабинет, хлопнув дверью.

Оставшись одна в комнате, Лейла показала язык своему отражению в зеркале и задумалась. Бесенок… Бесенок… Неужели она такая уж плохая?.. Наоборот… Очень хорошая, замечательная девочка. Даже директор школы ее любит. Как увидит во дворе, обязательно ласково потреплет по щеке… И абла-Зейнаб тоже любит ее… И абла-Захие… И абла-Ратиба… И все, все учительницы. Разве только, кроме… — Лейла спрятала язык и плотно сжала губы, — кроме абла-Нуаль. Нет, с этим Лейла не смирится. Нужно, чтобы в школе все любили ее. Абла-Нуаль тоже должна ее полюбить…

Повернувшись спиной к зеркалу, Лейла закрыла глаза. И сразу перед ней встала Нафиса. Вот она тычет свой приплюснутый нос в нежные лепестки розы. Лейла разыскала портфель, вынула учебник по арифметике, тетрадь, карандаш, легла на пол и начала воевать с цифрами. Они бессмысленно прыгали у нее перед глазами, то разбегаясь в разные стороны, то собираясь группками, которые умножались и делились. Выстраиваясь в длинные шеренги и стройные колонки, они с издевкой смотрели на Лейлу, словно насмехаясь над ее беспомощностью.

«Пошевели мозгами», — пыталась заставить себя Лейла словами абла-Нуаль. Но как шевелить, если эти холодные цифры замораживают мозги? Даже сама и то стынешь от такой скучищи. То ли дело писать сочинение! О, тут ей не приходилось заставлять себя шевелить мозгами! Мысли сами текли одна за другой, слово за словом, фраза за фразой. Рука с трудом поспевала за ними. Лейла могла превратиться в беспомощного птенчика, в несчастного ребенка или в бесстрашного героя, ломающего решетки тюрем, чтобы выпустить оттуда всех своих соотечественников и навсегда освободить их от цепей колонизаторов… А когда очередь доходила до арифметики, то нужно было превращаться или в какого-нибудь бакалейщика, продающего сахар, или в хозяйку, покупающую масло, или же в идиотку, стоящую у крана в ожидании, когда наполнится бассейн, если известно, что из крана в минуту подается столько-то литров воды. И все это должно было найти свое выражение в бессмысленных цифрах, которые только и умели что прыгать перед глазами или выстраиваться в какие-то дурацкие шеренги и колонки.

Но в конце концов неважно, есть ли у этих цифр какой-то смысл или нет. Важно то, что она любой ценой должна одержать над ними победу, заставить их подчиниться. И Лейла терпеливо пыталась собрать цифры все вместе, завязать в один узел и крепко держать эти связанные цифры, не разрешая им больше бестолково плясать и прыгать перед глазами.

Постепенно Лейла одерживала одну победу за другой. Вскоре она значительно продвинулась вперед. Абла-Нуаль поощряла ее рвение и в меру похваливала. Теперь Лейла могла решать задачи быстрее, чем кто-либо другой. Но обогнать Нафису никак не удавалось. В тетради у нее, как правило, отметки были лучше, чем у Лейлы. А с этим Лейла смириться никак не могла.


Абла-Нуаль спросила Нафису. Та спокойно стала отвечать. Говорила она медленно, взвешивая каждое слово, и именно то, что нужно. Ни слова лишнего. Да, с Нафисой тягаться трудно. Она и в начальной школе была первой ученицей по арифметике. Знает все назубок. Попробуй, догони ее! Для этого надо повторить, пожалуй, и то, что проходили раньше. А ведь это все-таки арифметика. Лейла всегда была в ней слаба.

Абла-Нуаль вызвала Лейлу. От неожиданности Лейла растерялась и стала говорить что-то несвязное; только потом, собравшись с мыслями, она ответила правильно. Учительница разрешила ей сесть. Затем абла-Нуаль продиктовала условие задачи. Лейла притаилась, словно перед прыжком. Она из кожи лезла, стараясь быстрее всех решить задачу.

Прохаживаясь по классу, абла-Нуаль остановилась у парты Лейлы. Та опустила голову еще ниже и, словно задумавшись, оторвала руку от бумаги. Абла-Нуаль заглянула в тетрадь и, улыбнувшись одними глазами, шепнула:

— Правильно, молодец!

Лейла подняла голову, и глаза их встретились. Абла-Нуаль ласково провела рукой по волосам девочки и пошла дальше.

У Лейлы от радости перехватило дыхание. В горле словно застрял ком. Она машинально дотронулась до своих волос, которые только что погладила абла-Нуаль. Лейла торжествовала. Теперь она была уверена, что сможет догнать и перегнать Нафису. Для Лейлы нет более ничего невозможного, раз абла-Нуаль за нее!


После уроков подруги, как обычно, задержались во дворе школы. Лейла стояла, прислонившись к стволу смоковницы, напротив на скамейке сидела Джамиля и прямо на траве расположилась Сана. Они смотрели на Адилю, которая прохаживалась между ними, подражая учительнице английского языка. Она медленно шагала взад и вперед, скрестив руки на груди и выпрямив спину, будто палку проглотила. Ноги она выбрасывала, не сгибая в коленях, словно деревяшки. Ее скрипучий голос тоже казался деревянным.

Девочки заливались от хохота, у Лейлы даже слезы выступили на глазах. Отвернувшись, она достала платочек, но не успела поднести его к глазам, как почувствовала, что что-то произошло. Смех за ее спиной вдруг стих, Адиля замолчала на полуслове. Лейла с недоумением посмотрела на подруг. Сана опустила глаза в землю и принялась с таким усердием щипать траву, будто это была ее обязанность, Джамиля всматривалась куда-то вдаль. Одна Адиля выдержала ее взгляд.

— Лейла, что это у тебя за красное пятно сзади? — спросила она.

Лейла обернулась и, приподняв юбку, огорченно произнесла:

— Не знаю… Наверное, чернила… А что еще может быть?..

Джамиля сочувственно взглянула на нее и отрицательно покачала головой, как бы говоря: «Нет, милая, ошибаешься».

Беспокойство Лейлы усилилось. Она хотела подойти к Джамиле, но, перехватив насмешливый взгляд Адили, застыла на месте.

— Что ж, мадемуазель Лейла, поздравляю вас со зрелостью, — многозначительно улыбаясь, сказала Адиля.

Джамиля ласково взяла Лейлу под руку, отвела в сторону и оторвала от подола запачканный краешек.

На этот раз мать не стала ругать Лейлу, увидев порванную юбку. К удивлению Лейлы, она ограничилась лишь одним замечанием:

— Ничего, доченька… Зачем только было рвать юбку? Пятно можно и застирать!


Лейла осторожно повернулась на спину. Тело казалось тяжелым и в то же время хрупким, как стекло. Стоит только пошевельнуться — и оно разобьется. Лейла лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Мысли не давали уснуть… Как все страшно… Ведь до этого она никогда не ощущала такой усталости во всем теле. Еще сегодня утром ей хотелось бегать, резвиться, кувыркаться на траве. Она чувствовала себя сильной, умной. Именно сегодня у нее появилась уверенность, что она в состоянии обогнать Нафису по арифметике… И вдруг все изменилось. Отошли на задний план и абла-Нуаль, и Нафиса, и арифметика… Все это, казалось, было так давно. Лейла почувствовала, как на лбу у нее выступил пот. Она закрыла глаза и опять увидела себя во дворе школы под смоковницей, а Джамиля стоит напротив и с грустным сочувствием смотрит на нее. И у мамы потом было такое же выражение глаз.

Скорее бы стать взрослой, такой, как мама, или нет… Она будет такой, как преподавательница истории: высокий белый лоб, длинные черные волосы, собранные сзади в пучок, и походка величественная, как у королевы…

В прихожей хлопнула дверь. Вспыхнул свет и снова погас. Послышались шаги отца.

Конечно, мама сообщит ему такую важную новость. Интересно, как он отнесется к этому? Наверное, обрадуется. В какой восторг пришел отец, когда заметил, что у Махмуда начала расти борода. Лейла хорошо помнит, как он остановил Махмуда и потащил его к окну на свет. Затем хлопнул по плечу и рассмеялся без всякой причины. Лицо его в это время светилось радостью и гордостью за своего сына.

Сначала за стеной было тихо. Лейла притаилась, пристально вглядываясь в темноту, словно старалась рассмотреть, что происходит сейчас в соседней комнате. Затем она услышала тихий шепот матери, которая несколько раз произнесла имя Лейлы. Она не могла ошибиться. Конечно, речь шла о ней. На минуту все стихло, и вдруг раздался взволнованный голос отца. Нет, он не обрадовался, скорее встревожен.

Лейла вскочила с постели, теперь она явственно слышала стоны, которыми отец сопровождал свои заклинания и молитвы.

— Господи, пошли нам милость!.. Господи, сохрани ее!.. Ниспошли свое милосердие, ведь она моя дочь!.. — причитал он прерывающимся от волнения голосом.

— Тише, дорогой, успокойся! Ведь она может услышать, — раздался приглушенный шепот матери.

Отец еще что-то пробормотал. Потом голоса стихли.

Лейла вдруг почувствовала страшную слабость. Губы дрожали, руки повисли, как плети, ноги подкашивались. Шея и спина стали влажными от пота… Она на ощупь, шатаясь, направилась к двери. Ей хотелось закричать, позвать маму. Ведь она сказала, что ничего страшного не произошло. «Не бойся, доченька, просто ты стала теперь взрослой…» Как же так?.. Постояв у двери, Лейла вернулась. Кое-как добралась до постели и опять легла на спину. В ушах ее все еще стоял голос матери. Чтобы не слышать его, Лейла натянула на голову одеяло и так уснула.


Лишь со временем Лейла поняла, почему в тот день Джамиля посмотрела на нее с такой жалостью и почему так сокрушался отец. Этот день означал для нее начало новой жизни — жизни на правах заключенной. Отныне все поступки были строго регламентированы. Этого делать нельзя, того нельзя. И с каждым днем число запретов увеличивалось. Режим становился все строже и строже. Мать, отец, даже брат стали надсмотрщиками. Жизнь превратилась в мучение для всех. День и ночь тряслись над Лейлой в страхе, что она убежит, нарушит один из запретов, выскользнет за ворота тюрьмы, которую они добровольно взялись охранять. А узница не находила себе места. Она не знала, что с собой делать, куда приложить умственные и физические силы, которые так бурно зрели в ней и никак не укладывались в глупые рамки ханжеских запретов и ограничений.

Уже на следующий день за столом отец перечислил основные правила, которых она должна отныне придерживаться.

— Лейла, ты теперь стала взрослой, — тихо, но твердо наставлял он. — Ты не должна одна выходить на улицу и идти куда тебе вздумается. Сразу после школы домой — и никуда больше!..

Потом он покосился на Махмуда и добавил:

— А тебе я запрещаю приносить домой романы и журналы с разными нескромными иллюстрациями. Ясно?

Махмуд ничего не ответил, только прикусил губу.

— Если хочешь читать, — уже мягче сказал отец, — читай где-нибудь в другом месте, а домой таскать нечего. Я не хочу, чтобы моя дочь раньше времени забивала себе голову всякими глупостями.

Они обменялись взглядами, и между ними сразу установился мужской контакт. Махмуд понимающе улыбнулся отцу.

— Да, и еще вот что, Махмуд, — добавил отец, — мне кажется, нет нужды водить в дом своих друзей. Разве вам не хватает кофеен и клубов?

Махмуд согласно кивнул головой.

— Вполне хватает, папа. А как быть с Ассамом? Он ведь тоже мужчина…

— Глупости! — возразила мать, подняв глаза от тарелки. — Разве Ассам чужой? Он же ваш двоюродный брат. Не хватало еще, чтобы Лейла пряталась и от Ассама!

— Ассам совсем другое дело, — согласился отец, вытирая рот салфеткой. — Он ведь наш родственник.

Лейла молчала. Да и что она могла сказать — ее ни о чем и не спрашивали!

Теперь за дело принялась мама. Начался бесконечный надзор. Всякий раз, когда с Лейлой происходило то, что происходит со всякой здоровой девушкой, она чувствовала себя виновной и заранее съеживалась, когда появлялась мать. А вдруг она будет ее ругать? Может быть, Лейла сама виновата в том, что с ней происходит? Ведь она так привыкла, что ее ругают за все, что бы она ни сделала.

Нечаянно рассмеялась — почему смеешься? А рассмеялась просто потому, что было смешно…

Вырвалась какая-то фраза — зачем сказала? Просто так, сказала то, что думала. Все равно — неприлично.

Сидишь молча — почему сгорбилась или почему кладешь ногу на ногу? Это неприлично.

Говоришь: «Все мне надоели. Я никого не хочу видеть» — нет, ты обязана показываться на людях, а то могут подумать, что наша дочь калека и потому прячется от людей!

Если Лейла отказывалась выходить к гостям, мать называла ее дикаркой. Если же она выходила к ним, то потом мать отчитывала ее за то, что она не умеет разговаривать или вмешивается в разговор взрослых, когда ее не спрашивают. Когда Лейла задерживалась в гостиной, мать указывала ей на дверь. Но стоило ей захотеть уйти самой, мать останавливала ее и говорила, что Лейла неприлично себя ведет.

— Я уже совсем запуталась, мама! — не выдержав, как-то пожаловалась Лейла. — Что бы я ни сделала, все не так!

— Если ты будешь руководствоваться правилами приличия, тебя никто ни в чем не станет упрекать.

— А в чем заключаются эти правила приличия?

— Они заключаются в том, что если ты…

И мать снова принималась за длинный перечень недозволенного и неприличного. Каждый раз появлялись все новые и новые запреты и ограничения. Одно за другим их постоянно вдалбливали в голову Лейлы, и с той же последовательностью они одно за другим отскакивали от нее как горох от стенки. Это повторялось изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Из года в год рос список запретов, а вместе с ним росла Лейла.

<p>Глава 2</p>

В семнадцать лет Лейла была уже вполне созревшей девушкой среднего роста, румяной, с тонкими чертами лица, высоким открытым лбом, с глубокими миндалевидными глазами. У нее было живое лицо. Если Лейла смеялась, то смеялись и ее глаза, и щеки, и губы, и даже нос. Если она слушала, то слушала всем существом, чуть склонив голову набок и подавшись немного вперед. И сказанное всегда находило прямой путь к ее сердцу, вызывая живой восторг или глубокое сожаление. Часто это проявление чувств сопровождалось слезами, которые, казалось, в любую минуту готовы были брызнуть из ее глаз.

Одухотворенное и подвижное лицо Лейлы никак не вязалось со скованными движениями и неуклюжей походкой. Казалось, она не шла, а волочила свое тело, опутанное цепями. Плечи были опущены, а голова, как в беге, чуть вытянута вперед, словно девушка спешила поскорее спрятаться от чужих взоров. Лейла всегда стеснялась своих рук, не знала, куда их деть. Они явно мешали ей. Но эта скованность и запуганность исчезали, как только Лейла переступала порог школы. Школа была для нее родной стихией. Девушка словно оживала. Движения ее становились быстрыми и стремительными. Шум и беготня на переменах, шепот, перемигивание и подсказки на уроках; школьная дружба, перед которой бессильны все угрозы, наказания и даже приказы директора; шутки и анекдоты, передаваемые шепотом; откровенные излияния подруг с интимными подробностями, от которых поневоле откроешь рот; разучивание в классе при закрытых дверях новых танцев; споры о политике и песнях в исполнении Умм-Кальсум и Абд аль-Ваххаба[5]; восторженная влюбленность в новых подруг, ссоры с одними и примирения с другими — все это составляло целый мир, без которого Лейла не представляла себе жизни.

Благодаря живости своего характера Лейла быстро стала заводилой в классе. Она была неистощима в изобретении различных проделок. Любую учительницу ей ничего не стоило вывести из себя, и так же легко она добивалась чьего-либо расположения. Не проходило ни одного праздника или литературного вечера, на котором Лейла не выступала бы. И не просто выступала, а с блеском. Никто в классе не мог сравниться с ней в знании арабского языка и литературы. К тому же Лейла была чемпионом школы по пинг-понгу, играла в баскетбол и была командиром отряда девочек-бойскаутов.

После уроков Лейла последней покидала школу. Она укладывала книжки в портфель и отяжелевшей походкой отправлялась домой.


Не успевала Лейла переступить порог дома, как мать принималась ее отчитывать. Повод найти было нетрудно: всегда находилось что-нибудь, чего не следовало делать, а она сделала, или наоборот — что нужно было сделать, а она упустила из виду. Потом приходил отец с непроницаемым, словно окаменевшим лицом. Его мрачный вид и молчаливость действовали на всех угнетающе. Мать сразу начинала суетиться, пугливо осматриваться, как бы желая проверить, все ли в порядке, не забыла ли она о чем-нибудь.

Начинался обед. За столом отец ровным скрипучим голосом выговаривал матери, хотя она, казалось, из кожи лезла вон, стараясь не сделать ничего такого, что могло бы вызвать его гнев. Но увы! У мамы ведь еще были братья, за поступки которых она тоже отвечала. Один из братьев сболтнул что-то лишнее, другой допустил непростительный промах. И во всем этом, конечно, виновата она. Мама бледнела, кусала губы, но возражать не осмеливалась.

Совсем по-другому проходил обед, когда за столом сидел Махмуд. В таких случаях обстановка разряжалась. Махмуд увлеченно пересказывал все новости за день: что произошло у них в медицинском институте, разговор в трамвае, что напечатано сегодня в газетах, последний анекдот на злобу дня. Его взгляды и соображения обычно значительно отличались от общепринятого мнения, и доказательства при этом были так логичны, что оспаривать их было довольно трудно. Атмосфера в доме сразу менялась, и дышать становилось легче. Лицо матери светлело, делалось сразу моложе и как-то по-детски счастливым. То и дело раздавался ее робкий приглушенный смех, который сменяла застенчивая улыбка. Но интереснее всего было наблюдать в это время за отцом. Он не сводил глаз с Махмуда, смотрел на сына, как на какую-то диковину, и с недоверием прислушивался к его словам. Но против желания глаза его начинали светиться нежностью. А когда Махмуд говорил о своих поступках, несомненно свидетельствовавших о смелости, находчивости и смекалке рассказчика, глаза отца словно застилала какая-то дымка, и он смотрел на Махмуда с нескрываемым восторгом.

Махмуд высмеивал порядки в стране, ханжество, косность, всякие глупые традиции и обычаи, окруженные ореолом святости. Тут глаза уже загорались у Лейлы, а мать с отцом, интуитивно чувствуя в подобного рода рассуждениях нечто недоброе, настораживались. Но Махмуд ловко обходил все острые углы, пересыпал свои ядовитые замечания безобидными шутками и прибаутками. Не засмеяться было трудно. В результате отец не знал — то ли всерьез принимать эти речи сына, то ли в шутку.

Беседы велись на самые различные темы. Но о чем бы ни говорили, любой разговор кончался спором о политике. И особенно он становился острым, когда к ним присоединялся Ассам, а это случалось довольно часто. Они с Махмудом и на занятиях в институте и после занятий были неразлучны.

Во время этих споров Лейла не сводила глаз с Махмуда, но и не пропускала ни одного слова, сказанного отцом или Ассамом, мысленно готовя возражения против доводов противников Махмуда. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не вмешаться, но Махмуд, как правило, сам находил, что ответить, и тогда лицо Лейлы освещала неподдельная радость…

— Знаешь, Джамиля, — призналась как-то Лейла своей двоюродной сестре, — папа говорит, что мы с Махмудом мыслим не умом, а чувствами.

— Глупая! Он, наверно, шутит! — засмеялась Джамиля.

— А может быть, это действительно так, — задумчиво произнесла Лейла.


— Скажи, пожалуйста, а что сделало твое вафдистское[6] правительство? — с жаром спросил как-то Махмуд. — Все кричат: «Вафдисты! Вафдисты! Только партия Вафд может спасти страну!» А что в конце концов конкретного сделала эта партия?

Махмуд так смотрел на Ассама, будто именно он отвечал за деятельность правительства.

— Все требует времени. За один день много не сделаешь, — уклончиво ответил Ассам.

— Ерунда! Ты сам прекрасно знаешь, что переговоры ничего не дали. Все видят, что это переливание из пустого в порожнее продолжается уже несколько лет.

— И все-таки партия Вафд лучше какой-либо другой, — вставил отец, вытирая рот салфеткой.

Махмуд, подавшись чуть вперед, выпалил:

— Нет, Вафд хуже любой другой партии, она предала народ, который ей когда-то верил!

Ничего не ответив, отец удалился в ванную. Приближалось время вечерней молитвы, и ему нужно было успеть сделать омовение.

— Один энтузиазм, которого у тебя много, еще ничего не решает, — как бы между прочим заметил Ассам. — Ты спрашиваешь, что делает правительство? Правительство борется. Борется и с королем, и с англичанами!

— Если бы правительство было действительно народным, тогда оно могло бы бороться, — сказал Махмуд.

— Какими силами?

— Нашими силами!.. Силами народа, армии. Армия состоит из солдат, простых феллахов. Это такие же, как и мы с тобой, египтяне!

Лейла почувствовала, как у нее по телу пробежали мурашки. Этот озноб она ощущала всякий раз, когда негодовала или чем-нибудь гордилась и — всегда, когда слушала по радио передачи о былой славе Египта или рассказы о теперешней нищете и приниженности своего народа, безжалостно угнетаемого колонизаторами.

— Силами народа? — переспросил Ассам. — Нищие феллахи против Британской империи! Подумай как следует, что ты говоришь.

Тут Махмуд не выдержал. Не стесняясь в выражениях, он стал поносить все: и коварство Британии, и трусость короля, и беспомощность правительства, и чрезмерное «благоразумие» обывателей. А закончил тем, что назвал Ассама предателем и лакеем колонизаторов.

Наступило неловкое молчание.

— Ну зачем так горячиться? — вмешалась мать. — Зачем так близко принимать все к сердцу? Ты ведь, слава аллаху, не министр и не наследный принц.

Махмуд натянуто засмеялся. Ассам тоже изобразил на своем лице улыбку.

Хорошо, что обед кончился. Лейла вышла из-за стола и сразу же направилась в свою комнату. Закрыв дверь, она облегченно вздохнула.

Эта маленькая комната была для девушки спасительным царством. Здесь она будто отгораживалась от всего мира, а главное — от всего дома с его домочадцами, даже от Махмуда. Только тут она могла быть сама собой, жить так, как хочется: радоваться, вздыхать и плакать, не объясняя никому причины; о чем-то мечтать, чего-то желать, не отдавая отчета даже самой себе. Порой радость, беспричинная радость переполняла все ее существо. Лейла раскрывала окно и ждала, что вот-вот ветер подхватит ее и понесет в небо высоко-высоко, туда, где кружат свободные птицы. Но случалось и так, что на нее лавиной надвигались другие, мрачные чувства. Они подступали к горлу и душили. Тогда Лейла раскрывала свой гардероб, зарывалась лицом в платья и испускала дикий крик. Крик, полный отчаяния. Из самой глубины души. Затем бросалась на кровать и, вздрагивая всем телом, плакала. Плакала беззвучно, как будто даже с наслаждением.

У девушки всегда было одно сокровенное желание — поскорее уединиться в своей комнате. Именно поэтому она старалась не спорить, не возражать, не ссориться. Ведь если она будет строптивой, начнет пререкаться, ей придется часами выслушивать упреки матери или нотации отца. Нет, уж лучше держаться подальше от всего, что не касается ее самой и того мира, в котором она живет…

Разговоры домашних Лейлу мало интересовали. Она старалась не принимать в них участия. Ей ничего не стоило встать во время беседы и отойти в сторону. Ведь все равно ее не слушают. Все свое свободное время девушка посвящала книгам и мечтам.

И все-таки иногда, по настоянию матери, приходилось опускаться на землю. Она должна была, например, принимать гостей и занимать их беседой. Она уже в достаточной степени овладела этим сложным искусством: умела любезно улыбаться, знала, когда можно засмеяться, когда сесть, когда встать, когда нужно покачать головой, когда изобразить на лице удивление, восхищение, показать заинтересованность, какой бы нудной ни была беседа.

Все это оскорбляло ее, вызывало ненависть, раздражение. Не удивительно поэтому, что иногда она допускала непозволительные промахи. Один из таких промахов она совершила во время визита к ним Самии-ханым.

Вечером Лейла по обыкновению сидела в своей комнате и читала. Вошла мать.

— Вставай, — сказала она, — быстренько приведи себя в порядок. Пришла Самия-ханым. Ты должна выйти к ней.

Самия-ханым была богатой родственницей со стороны матери.

— Ни к кому я выходить не хочу, — заупрямилась Лейла.

— Почему?

— Просто так.

— Это что еще за новости?

— Не хочу — и все. Она мне неприятна. Особенно после того, как мы в последний раз побывали у нее в гостях.

А произошло тогда вот что.

Официант обносил гостей шербетом[7]. Первой он предложил матери Лейлы, но, заметив гневный взгляд и нетерпеливое движение Самии-ханым, спохватился и направился к старой Зейнаб-ханым, самой важной гостье. Рука матери так и осталась в воздухе. Лейла до сих пор не могла забыть позора. Но самое обидное было то, что мама восприняла это как должное. Даже не возмутилась.

— Каждый, — сказала она, — должен знать свое место. Не лезь куда не следует — и все будет хорошо.

Услышав эти слова, Лейла с трудом сдержала слезы.

— А чем Зейнаб-ханым лучше тебя? — насмешливо спросила она. — Тем, что богаче нас?

— Да, тем, что она богаче нас, — спокойно ответила мать.

Лейла подняла голову, посмотрела на мать и, вздохнув, стала молча одеваться.

С безучастным видом она сидела и слушала нескончаемую болтовню Самии-ханым, которая рассказывала матери о своем соседе, якобы очень известном певце. Он очень богат, и вилла у него шикарная. А голос! Какой у него голос!.. Но тут, к сожалению, выяснилось, что мать Лейлы никогда не слышала его, поэтому Самия-ханым обратилась за поддержкой к Лейле.

— Правда, Лейла, у него сильный голос? Я не могу слушать его без волнения.

— Да, голос у него сильный, — согласилась Лейла, — только он не поет, а кричит — один за шестерых.

Такой дерзости Самия-ханым не могла стерпеть. Она не привыкла, чтобы ей возражали. Поправив на плечах пелерину, гостья поднялась.

— Ваша дочь, Сания-ханым, слишком бойкая, — сказала она уже в дверях.

Когда они остались одни, мать набросилась на Лейлу.

— Почему ты надерзила Самие-ханым?

— Я не дерзила, я сказала то, что думаю.

— То, что думаю! — передразнила ее мать. — Интересно, что было бы, если бы каждый стал говорить, что взбредет в голову?

— А разве нельзя говорить то, что человек думает?

— Думать можешь сколько угодно, но высказывать это вслух другим ни к чему.

— Что ж, выходит, надо лгать?

— Прежде всего нужно быть вежливой. Это не ложь, а любезность. Людям нужно всегда говорить приятное.

— Даже если их не любишь?

— Даже если не любишь.

— Выходит, нужно говорить неправду, лгать! Да? — сдавленным голосом переспросила Лейла, и глаза ее заблестели от слез.

— Горе мне с тобой, доченька, — мягко сказала мать, положив руку ей на плечо. — Ничего ты, глупышка, не понимаешь. Запомни, если человек не будет поступать, как все, он ничего, кроме неприятностей, не добьется. От этого ему самому только будет хуже.

Лейла осторожно сняла руку матери со своего плеча и, ничего не сказав, удалилась к себе в комнату.

Облокотясь на подоконник, она задумалась. Что же ей делать? Бросить дом? Бежать? Внутри у нее все кипело. Подобное чувство бессильного гнева она испытывала в детстве, когда мать силой открывала ей рот и вливала касторку… Только теперь ей открыли не рот, а глаза… Да, да! Мать только что открыла ей глаза. Уж лучше бы она ей прямо сказала: «Ты должна, доченька, врать и лицемерить на каждом шагу!» Конечно, у матери не повернется язык произнести такое, но разве она не сказала то же самое, только другими словами? И как спокойно! Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Будто ничего особенного не случилось. Все само собой разумеется. Так уж устроен мир. Ничего не поделаешь…

Что же это за жизнь! Нет, лучше умереть, чем жить так, как диктуют всякие ничтожества, подобные Самие-ханым или ее сестре Давлят-ханым… Эта Давлят-ханым тоже хороша птица…

При мысли о ней у Лейлы даже дрожь по телу прошла. Чтобы отогнать неприятные мысли, она закрыла окно и прижалась лбом к стеклу. Чем думать о Давлят-ханым, лучше помечтать. И Лейла предалась мечтам… Интересно, какой он? Где они познакомятся? Конечно, на каком-нибудь балу. На ней будет белое платье. Точно такое, как у актрисы Одри Хёпбёрн в американском фильме «Сабрина». Он не сможет не заметить ее, подойдет, пригласит танцевать. Да, но она не умеет танцевать. А если бы даже и умела? Все равно ей, видно, никогда не бывать на балу. О, как надоела такая жизнь! И нечего ждать поступления в университет. Как бы не так! Отец ни за что не пустит ее! Если бы не Махмуд, Лейла не смогла бы закончить даже лицей… Он подойдет и скажет: «Пойдемте погуляем по парку!» Мать в это время будет разговаривать с хозяйкой дома. А Лейла выйдет с ним в сад. В сад… У кого же из их знакомых есть сад? Кажется, только у Самии-ханым… Нет, нет! Не может быть, чтобы это был Сидки, сын Самии-ханым! А почему бы и нет? Он красивый, статный, элегантный. Говорят, даже похож немного на Грегори Пека[8]. Но голос его — какой-то фальшивый фальцет — раздражает Лейлу. И глаза лгут, уверяя, что хозяин их такой прекрасный человек. Последний раз, когда Сидки отвозил их с матерью на машине домой, Лейла сидела ни жива ни мертва, смотрела все время в одну точку, не решаясь даже взглянуть на него… Когда они приехали, мама стала его благодарить. Сидки снисходительно улыбнулся и сказал, глядя на Лейлу: «Вы, наверно, очень устали тетушка»… Намек, чтобы мама оставила их в машине, был настолько прозрачным, что Лейла даже покраснела. Она с трудом удержалась, чтобы не залепить ему пощечину.

Нет, тот единственный, который полюбит ее, не будет таким, как Сидки, или как ее отец, или как все другие мужчины. Он будет… Лейла не знает, каким он будет, но уверена, что совсем не таким, как все… Да, конечно, брюнет, высокий, красивый, с мужественным лицом, большими черными глазами, такими, как… Ну, хотя бы такими, например, как у Сидки. В этом нет ничего плохого — внешне пусть он будет похож на Сидки. Но только внешне…

На чем же она остановилась? При чем тут Сидки?.. Хорошо, предположим, что Сидки влюбился в нее. Они вышли вместе в сад. Сквозь ветви деревьев светит луна, бросая им под ноги желтые кружочки, напоминающие золотые монеты. Воздух напоен ароматом нарциссов. Кругом тишина.

«Лейла, — скажет он дрожащим от волнения голосом. — Лейла, я давно хотел сказать тебе что-то. Не знаю только, как начать…» Он робко взглянет на нее и замолчит. А Лейла засмеется и убежит. Потом остановится и, смерив его взглядом с головы до ног, спокойно спросит: «Что же ты хотел мне сказать, Сидки?» «Я хочу, чтобы ты выслушала меня».

Лейла пожмет плечами, сорвет с клумбы красную гвоздику, вдохнет ее аромат и медленно начнет обрывать лепесток за лепестком.

«Выслушай меня, Лейла, — шепотом произнесет Сидки. — Я люблю тебя, Лейла, понимаешь, люблю!..» И тут же попытается поцеловать ее. Но Лейла оттолкнет его и наградит еще вдобавок такой пощечиной, что звук ее разнесется по всему саду. Сидки, схватившись рукой за щеку, начнет смущенно бормотать: «Прости, Лейла… Прости, я не мог сдержать себя…»

Лейла снова смерит его взглядом с головы до ног и с достоинством скажет: «Ты думаешь, если я недостаточно богата, то со мной можно поступать как угодно!» Впрочем, вряд ли она произнесет такие слова. Во-первых, в жизни так не говорят. Так изъясняются только герои романов Юсуфа Вахби. Во-вторых, такой смелой она бывает лишь у себя в комнате, разговаривая наедине с собой. А на людях она трусишка. Так что лучше обойтись без всяких громких фраз. Просто, ничего не говоря, дать пощечину. «Прости, Лейла… Прости, что я не смог сдержать себя…»

Он осторожно возьмет ее за руку, коснется локтя, затем, как бы невзначай, груди и все уверенней и уверенней начнет ее ощупывать. Так же, как это делала Давлят-ханым… Опять эта проклятая Давлят-ханым!..

Лейла отвернулась от окна и прошлась по комнате. Она закрыла лицо руками. Но Давлят-ханым не переставала ее преследовать. Лейла словно чувствовала, как та ощупывает ее, как какую-нибудь скотину на базаре. Давлят-ханым — это каменное чудовище, которое без конца меняет платья. Последний раз она была, например, в черном. Полная, высокая, она сразу обращала на себя внимание окружающих, которые, сами не зная почему, чувствовали себя ее подчиненными. Она обладала удивительной способностью распоряжаться чужими судьбами, как ей только заблагорассудится.

Даже когда Лейла была маленькой, Давлят-ханым никогда не упускала случая, чтобы бесцеремонно не оглядеть ее со всех сторон. Она подводила ее ближе к свету, внимательно рассматривала, потом, довольная осмотром, хлопала девочку по бедрам и заключала, обращаясь к присутствующим, будто Лейлы здесь и не было:

— Хороша! Очень красивая будет девушка! Определенно у Лейлы есть что-то привлекательное в лице; каждый раз, глядя на нее, я все больше убеждаюсь в этом…

Лейла не обижалась на Давлят-ханым. Она даже не рассердилась, когда та, взлохматив ей волосы, громогласно заявила:

— Что это у тебя за ужасная прическа, Лейла? Кто же в твоем возрасте носит такие длинные волосы?

И не успела Лейла что-либо вымолвить, как тяжелая прядь черных мягких волос упала на пол. Слезы навернулись у нее на глазах. Еще минута — и девушка разрыдалась бы. Но довольный возглас Давлят-ханым остановил ее.

— Ну вот, сейчас совсем другое дело! — произнесла Давлят-ханым, отбрасывая в сторону ножницы. — Теперь ты действительно стала красавицей!

И все же тогда Лейла не рассердилась на нее. Она даже питала к Давлят-ханым некоторую симпатию.

После того случая прошло несколько лет… Толкнул же Лейлу черт войти в гостиную, когда Давлят-ханым пришла к ним!

Лейла стала подробно восстанавливать в памяти, что произошло, как будто эта добровольная пытка могла доставить ей какое-то удовольствие. Хотя прошла уже целая неделя, она помнила все до мельчайших подробностей.

— О, да ты, Лейла, стала совсем невестой. Красавица хоть куда! — воскликнула Давлят-ханым, увидев ее.

Лейла зарделась и счастливо заулыбалась.

— Как поживает Сана и… — Лейла, как обычно, хотела спросить «и Сафа», но вовремя удержалась.

— Сана с мужем сейчас в Александрии. Только сегодня утром я разговаривала с ней по телефону… Да, кстати, Сания, — обратилась вдруг Давлят-ханым к матери, — что вы сделали с женихом, которого я прочила для Джамили? Он звонил мне вчера…

Мать опустила глаза.

— Ничего не сделали… Просто, наверно, не судьба, Давлят-ханым…

— При чем здесь судьба или не судьба? Ведь он же был согласен, а вы почему-то ему отказали.

— Ей-богу, Давлят-ханым, не знаю даже, что сказать, — с виноватым видом стала оправдываться мать. — Моя сестра Самира просто измучилась из-за капризов Джамили. Мы не раз убеждали ее, что это идеальный мужчина, прекрасный жених, другого такого не найти — все бесполезно…

— Зачем много говорить? Завтра он опять придет повидаться со своей невестой.

Тут взгляд Давлят-ханым случайно задержался на Лейле.

— Послушай, Сания, может, ты бережешь этого жениха для Лейлы?

От неожиданности мать даже растерялась.

— Что ты, Давлят-ханым, — робко возразила она. — Моей дочери еще рано думать о женихах. Она ведь совсем ребенок, семнадцать лет…

— Ребенок! Ничего себе ребенок, — засмеялась Давлят-ханым. — Ну-ка, Лейла, встань!

Живо представив себе эту сцену, Лейла почувствовала, как кровь опять прилила к лицу. Она тряхнула головой. Хватит, лучше об этом не думать. Но она не может не думать. Вот Лейла стоит посреди комнаты. Давлят-ханым, сидя в кресле, внимательно осматривает ее. Затем встает, подходит вплотную и начинает деловито ощупывать. Рука Давлят-ханым медленно скользит по ее телу сверху вниз, потом опять — снизу вверх и вдруг задерживается на груди…

— Лейле нужно другое платье, которое подчеркивало бы ее фигуру, — слышит она голос Давлят-ханым. — И не мешало бы уже носить корсет. Он стянет талию и поднимет грудь. А так у нее просто безобразный вид. Стыдно, стыдно тебе, Сания, девушка на выданье, а так небрежно одета. В таком виде ей грош цена…

Лейла вскочила с кровати. Выходит, она товар! Рабыня на рынке невольников. Ее наряжают и одевают только для того, чтобы подороже продать! Впрочем, чему удивляться! Разве она только что родилась? Что особенного случилось? Все это в порядке вещей. Она должна смириться. Смириться и жить. Или умереть. А может быть, действительно, лучше умереть?

Лейла села в кресло и поджала под себя ноги.

Почему, когда девочка вырастает, ее запирают в четырех стенах и беспрерывно учат? Учат улыбаться, лгать, делать реверансы, словом, «держать себя в обществе»! Заставляют душиться духами, затягиваться в корсет. И все это для того, чтобы набить ей цену, удачно выдать замуж. А за кого? Как говорит мама, за какого-нибудь «идеального мужчину». Придет день, и Лейла тоже должна будет надеть белую фату и перебраться в дом мужа. Так установлено испокон веков. Таков обычай. Ничего особенного в этом нет. Все очень просто. Но для нее это значит раз и навсегда подавить в себе все чувства, не иметь своего мнения, ни о чем не думать. В противном случае ее может постичь судьба Сафы…

Лейла даже съежилась, вспомнив о Сафе и о том разговоре, который произошел у нее с матерью после ухода Давлят-ханым.

Лейла лежала на кровати, уткнувшись головой в подушку. Нет, она не плакала — просто лежала, ни о чем не думая. Кто-то вошел, она услышала голос матери.

— Ты что, спишь?

Лейла подняла голову, посмотрела на мать.

— Что случилось? Почему ты такая бледная? — уже с беспокойством спросила мать.

Лейла еще глубже зарылась лицом в подушку.

— Не надо расстраиваться, девочка! Не придавай значения словам Давлят-ханым. Тебе еще рано думать о браке!

— Что ей нужно от меня? Чего она хочет? — сквозь слезы выдавила из себя Лейла.

— Кто?

— Эта ханым…

— А что она может хотеть?

Лейла вскочила с кровати и выпалила:

— Она хочет меня убить, как убила свою дочь!

— Не говори глупостей!

Но Лейла уже не могла остановиться.

— А разве не правда, что она отправила свою дочь на тот свет? — задыхаясь, спросила Лейла.

— Правда то, что ты бессердечное существо! Как ты можешь произносить такие слова?

— Но ведь Сафа покончила с собой!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Я даже знаю, кто ее толкнул на это. Хочешь скажу?

— Уж не думаешь ли ты, что ее отравила Давлят-ханым? Что мать сама подсунула ей яд?

Лейла села на кровать и, грустно улыбнувшись, спокойно ответила:

— Конечно… Разве не Давлят-ханым отравила ей жизнь? Ведь это она захлопнула перед Сафой все двери, оставив ей только один выход — отравиться!

Мать с удивлением посмотрела на дочь, но, так ничего и не сказав, вышла из комнаты.

Вытянув ноги, Лейла откинулась в кресле. Вот уже третий день, как они с матерью не разговаривают. Лейла, конечно, понимает, почему мать на нее сердится. Она делала все возможное, чтобы Лейла ничего не знала о подобных историях. Но Лейла узнала. Сафа покончила с собой, приняв большую дозу снотворного, после того как вышла замуж за «идеального мужчину». В ту ночь мать отказалась приютить Сафу у себя в доме, захлопнула перед ней дверь. Сафа вернулась к мужу и покончила с собой… Позже до Лейлы дошла еще одна подробность: Сафа любила другого человека и просила мужа дать ей развод, но муж отказал.

Красавицу Сафу похоронили, а Давлят-ханым какой была, такой и осталась, будто ничего и не произошло. Можно подумать, что она не мать Сафы. Впрочем, она, как и подобает матери, погоревала и даже всплакнула после смерти дочери. Но закралось ли в ее душу хоть минутное сомнение? Почувствовала ли она свою вину? Ничего подобного! Никто даже не подумал в чем-либо ее осуждать. Давлят-ханым ходит с высоко поднятой головой и даже чувствует себя героиней. До чего же люди слепы! Почему они все на ее стороне? Неужели они не видят то, что увидела она, Лейла? Ведь это же Давлят-ханым сама убила свою дочь! А люди относятся к ней после этого с еще большим уважением. Чем это объяснить? Чем?!

Лейла принялась ходить по комнате.

А может, она неправа? Может, поспешила вынести приговор Давлят-ханым? Главное ведь, чтобы все было по закону. Кто не нарушает принятых правил, тот не ошибается… Так, кажется, говорила мать… Да, да… Тот никогда не ошибается.

Лейла даже остановилась посреди комнаты, пораженная внезапно сделанным открытием.

— Не ошибается… Никогда не ошибается… И всегда уверен в себе, — повторила она вслух несколько раз.

Открытие, которое далось Лейле с таким трудом, для ее матери было простой истиной, ясной, как дважды два четыре: «Не нарушай правил — и не будешь ошибаться!» Конечно! Совершенно верно! Как в любой игре. Нужно знать правила, и всегда будешь спокойной и уверенной. Давлят-ханым толкнула свою дочь на самоубийство. Но сделала это по правилам, и все относятся к ней с уважением, как к искусному игроку… И после всего происшедшего Давлят-ханым живет со спокойной совестью. Или, может быть, у нее нет совести? В конце концов никого не касается, что чувствует человек. Лейла вспомнила, как однажды она попросила мать купить ей белье. Мать сказала поучительным тоном:

— Никто твоего белья не увидит. Важно, чтобы внешне ты выглядела всегда красиво!..

Да, главное, наверно, не то, что внутри. Главное — какой видят тебя люди.


В комнату влетел Махмуд, он с трудом переводил дыхание.

— Ты тут валяешься, а весь город бурлит!

— А чего он бурлит? — с улыбкой спросила Лейла, хорошо зная способность брата всегда преувеличивать.

— Как чего? Правительство аннулировало договор тридцать шестого года!

Лейла вскочила с кровати:

— Что? Не может быть!

— А ты включи радио. Сама услышишь.

Лейла направилась к двери. Потом вернулась, ее так и подмывало обнять и расцеловать брата в обе щеки. Но неуклюже переступив с ноги на ногу, она лишь смущенно улыбнулась ему и поспешила в гостиную к радиоприемнику.

<p>Глава 3</p>

В школу Лейла пришла уже после звонка. Опять ее будут отчитывать. Лейла с кислой миной вошла во двор и, удивленная, остановилась. Сбившись кучками, девочки оживленно что-то обсуждали. Лейла подошла к одной группе, к другой, потом к третьей. Заниматься никто и не собирался. Даже первоклассницы расшумелись так, что не успокоишь.

— А чем мы хуже мальчиков?

— Пойдемте и мы на улицу!

— Разве мы не имеем права?

Общее возбуждение передалось и Лейле. Она ощутила знакомую нервную дрожь в предчувствии чего-то необычного.

Зазвенел звонок. Учительницы захлопали в ладоши, приглашая учениц в классы. Но девочки не торопились.

Лейла подошла к своим.

— Эй, Лейла! — сразу набросилась на нее Адиля. — Поди полюбуйся на свою родственницу. Только она одна не хочет идти со всеми.

— Куда идти? — удивилась Лейла.

— Куда, куда — на демонстрацию!

— А разве вы идете на демонстрацию?

— Что за вопрос? Весь народ вышел на улицу. Чем мы хуже других? Все классы идут на демонстрацию.

На крыльцо вышла директриса. Шум сразу стих. Лишь звонок, на который никто не обращал внимания, все еще продолжал надрываться. Девочки плотной стеной окружили директрису. Послышались возгласы:

— Долой колониализм! Мы тоже требуем оружия! Смерть колонизаторам!..

Директриса старалась успокоить учениц. Девушки не должны заниматься политикой. Их призвание — материнство. Место женщины — дома. А политика и борьба — удел мужчин.

Наступило неловкое молчание. Но тут вперед протиснулась девушка — высокая, тоненькая, с коротко подстриженными волосами и удивительно черными, горящими глазами. Она поднялась на крыльцо и звонким голосом произнесла:

— Вы, госпожа директриса, говорите, что политика — дело мужское, а женщины должны сидеть дома. Но я хочу спросить, почему же англичане, расстреливая в девятнадцатом году египтян, не делали различия между мужчинами и женщинами? Почему, лишая свободы и грабя нас, они тоже не делают различия между мужчинами и женщинами?

— Правильно! Верно! — нестройно закричали девушки.

— Долой колониализм!

— Даешь оружие!

Девочки кричали, обнимались друг с другом, целовались. На директрису больше никто не обращал внимания.

— Хорошо сказала, молодец! — обернулась Лейла к Сане.

— Да, молодец девушка! А у тебя хватило бы смелости так сказать?

Лейла улыбнулась, представив себя на минуту в роли трибуна.

— Ну, что ты! Я бы так не смогла. А как ее зовут?

— Кажется, Самия Заки.

Девушки гурьбой двинулись к воротам, впереди мелькала черная головка верховода Самии Заки. Самия, а за ней и другие девочки принялись изо всех сил стучать. Бесполезно — ворота не открывались. Сбившись в кучу, девочки шумели, что-то предлагали, перебивали друг друга. Вдруг все сразу затихли. С улицы донесся какой-то шум. Он становился все явственнее. Уже можно было различить отдельные голоса.

Одна девочка вскарабкалась на ворота и радостно крикнула:

— Это идут мальчики из соседней школы Хедива Исмаила!

Девочки опять стали колотить кулаками по воротам, выкрикивая:

— Долой колониализм!

— Смерть лакеям империализма!

— Даешь оружие!

С другой стороны ворот им вторили мальчики:

— Долой колониализм!

— Смерть предателям!

— Да здравствует Египет!

Перекличка сопровождалась ударами кулаков в ворота. Какой-то мальчик, взобравшись на высокую стену, кричал девочкам:

— Отойдите от ворот! Еще немного! Еще!

Девочки, не совсем понимая замысел объявившегося командира, неохотно отступили. Мальчики дружно навалились на ворота и начали их раскачивать.

— Уйдем отсюда, пока не поздно, — благоразумно предложила Адиля своей подруге Сане.

Та, даже не оглянувшись, безропотно пошла за Адилей. Кое-кто из девочек тоже последовал их примеру. Лейла и Джамиля стояли в нерешительности, не зная, что делать.

— Я, пожалуй, останусь в школе, — решила наконец Джамиля.

— Как хочешь, дело твое, — ответила Лейла. — Я лично пойду вместе со всеми на улицу.

— Я бы тебе, Лейла, не советовала, — сказала Джамиля. — Лучше от греха подальше. А вдруг тебя увидит кто-нибудь из родных, отец или Махмуд?

— Ну и что? Подумаешь! Разве у других девочек нет родных? — возразила Лейла. Но слова Джамили все же возымели действие, она заколебалась: «Может, в самом деле, не выходить на улицу?»

— Все-таки лучше будет, если ты останешься, — словно прочитав ее мысли, повторила Джамиля. — Увидишь, будут потом неприятности.

В это время ворота распахнулись и толпа девочек устремилась на улицу. Лейла хотела повернуть назад, но было уже поздно. Словно прорвав плотину, поток подхватил ее и стал относить от Джамили. Лейла сама не заметила, как очутилась за воротами.

Толпы народа стояли по обеим сторонам: лавочники, лотошники, просто прохожие и, конечно, вездесущие ребятишки. Жители домов высыпали на балконы, выглядывали из окон.

Лейла растерянно оглядывалась. Она никак не могла избавиться от преследовавшего ее страха и смущения. Ей казалось, что все эти запрудившие улицу толпы народа смотрят именно на нее. На ее плотную, немного неуклюжую фигуру.

Взрывы аплодисментов, крики, смех, гневные возгласы — все слилось в один мощный, нарастающий гул… Лес рук, качающаяся стена разгоряченных людских тел, сверкающие глаза, открытые рты, вспотевшие лица, развевающиеся знамена — все это плыло, прыгало, качалось перед глазами, на которые навертывались слезы счастья.

Возбуждение толпы невольно передалось и Лейле. Она шла, не чувствуя под собой ног, шальная от сознания вдруг обретенной долгожданной свободы. Казалось, стоит только ей, как птице, расправить крылья — и она полетит. Будто желая убедиться в этом, Лейла на самом деле раздвинула руки, рванулась вперед и… взлетела. Взлетела и очутилась на руках подруг, которые высоко подняли ее над толпой. Срывающимся от волнения, каким-то чужим голосом она стала выкрикивать лозунги. Лейла вкладывала в них все, что у нее накопилось на душе: пережитые обиды, надежды на будущее. И не только свои мысли и чаяния выражала она, но и мечты всех этих тысяч людей, проплывавших у нее перед глазами.

Но вскоре голос ее потонул в общем шуме многотысячной толпы. Лейла опять очутилась на земле.

Вдруг она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, будто пронизывающий ее насквозь. Девушка словно обмякла, стала опять слабой и беспомощной.

Лейла ускорила шаг, но и в гуще толпы не переставала ощущать на себе этот гипнотизирующий взгляд. Она оглянулась и вздрогнула, ноги подкосились сами собой, по телу прошел озноб. На площади Лазугли на тротуаре возле кафе стояли отец и мать. И хотя было далеко, Лейла видела мрачное лицо отца и испуганные глаза матери.

Возбужденная толпа уносила Лейлу все дальше и дальше. На нее напирали, сжимали, толкали, несли вперед, но главное — они защищали ее от гневного взгляда отца, от которого, казалось, некуда было укрыться. Лейла растворилась в толпе. Она снова чувствовала себя ее частицей. И опять самозабвенно выкрикивала чужим срывающимся голосом страстные слова.


Лейле открыл отец. Молча, с мрачным видом он впустил дочь и так же молча, не сказав ни слова, затворил за нею дверь. Ему, очевидно, стоило немалых усилий сдерживать себя в течение этих бесконечно долгих секунд. Но едва захлопнулась дверь, как он, держа в руках домашнюю туфлю, которую до этого прятал за спиной, с угрожающим видом двинулся на девушку. Мать стала между ними. Но Сулейман-эфенди даже не взглянул на нее. Больше Сания-ханым не решалась сделать ни шага, так и застыла у стены с трясущимися бледными губами. Отец размахнулся и дал Лейле пощечину. Ноги у девушки подкосились, и она рухнула на холодный кафельный пол. Однако это не остановило отца. Он с остервенением бил ее туфлей по голове, по спине, по ногам. Слышны были только глухие удары, как будто выбивали из ковра пыль. В паузах между ударами до слуха Лейлы словно из другого мира доносились еще какие-то звуки: чей-то смех на лестничной клетке, плач ребенка за стеной, тихие стоны матери и хриплый голос отца: «Замолчи! Замолчи!» И опять глухие удары туфли. Боли Лейла не чувствовала. Она только все слышала. Удар… Еще удар… Потом какой-то стук — это выпали из сумки книги… Затем тяжелые удаляющиеся шаги отца… Скрип двери… Опять шаги. Теперь они приближались… Наверное, мать… Лейла попыталась встать. Она уперлась руками в пол, но подняться не смогла. Так, на четвереньках, она уползла в свою комнату. Плотно закрыла за собой дверь и повернула ключ. Шатаясь, добрела до кресла. Дышать было нечем. Она посидела, потом стала ходить по комнате. «Что же теперь делать? Куда податься? Жить здесь я больше не могу», — непрестанно думала девушка.

Как затравленная, металась она по комнате: от кровати к шкафу, от шкафа к креслу, от кресла к кровати.

В дверь тихо постучали.

— Лейла, открой! Открой! — прошептала за дверью мать.

Лейла остановилась посреди комнаты и закрыла лицо руками. «Куда же мне деться? Даже если я запрусь на сто засовов, все равно мне никуда не скрыться от них. Дверь заперта на ключ, но разве я одна? И так всегда… Никуда от них не скроешься. Хоть бы на минуту забыться, уйти от этой проклятой жизни… Всегда чей-то глаз следит за тобой… Опекают, как маленькую… Да еще и бьют, топчут твое человеческое достоинство…

Что же делать? Господи, что же мне делать?.. — повторяла девушка. — А что, если умереть? Сейчас… Сию минуту!» — мелькнула мысль.

Лейла представила себе, как она мертвая лежит на кровати. Глаза ее закрыты, холодная рука безжизненно повисла, тело вытянуто. Рядом стоит с опущенной головой отец и, еле шевеля губами, бормочет: «Как же так, девочка? Как же так?..»

А чуть поодаль — много, много людей, и все они, показывая на него пальцами, шепчут: «Это он! Это он убил свою дочь!» Мать, потрясая кулаками, истошным голосом кричит: «Убийца! Это ты убил Лейлу! Это ты убил мою дочь!» Впрочем, разве мать когда-нибудь решится крикнуть на отца? Никогда! Ни за что! Она всю жизнь ходит перед ним на цыпочках и безропотно выносит все оскорбления. Она способна только лить слезы, да и то чтобы никто не заметил.

Лейла села на кровать, закрыла лицо руками.

Зачем она живет? Да и живет ли она? Разве ее можно назвать человеком? Нет! Она вещь, ковер, из которого выбивают пыль. Тряпка, постланная в прихожей на полу, чтобы об нее вытирали ноги. И нет на этом свете ни одной живой души, которая любила бы ее или хотя бы относилась по-человечески.

Мать постучала настойчивее.

— Доченька, открой!.. Не упрямься, девочка. Иди, скушай что-нибудь… Выпей чайку.

«Доченька… Девочка…» — мысленно передразнила ее Лейла. Она почему-то вспомнила, как несколько лет назад, когда она была еще совсем маленькой, отец однажды сказал: «Лейла вовсе не наша дочь. Мы нашли ее на пороге мечети. Ведь она ни на кого из нас не похожа. Взгляни на нее, Махмуд. Ты — светлый, мать — светлая, и только одна Лейла — темная».

Лейла тогда умоляюще посмотрела на мать, надеясь найти у нее поддержку. Но та, рассмеявшись, тоже стала подпевать отцу: «Мы ее нашли завернутую в пеленки. Она была такой маленькой, такой беспомощной. Мы сжалились и решили приютить ее у себя».

Мать продолжала стучать в дверь.

— Открой же, Лейла, открой! Ну, не упрямься. Ты ведешь себя, как…

«Как упрямая коза, как неуклюжая медведица», — мысленно закончила за нее Лейла.

Медведицей назвал ее однажды отец, когда Лейла крепко его обняла… Лучше бы она приласкалась к нему по-кошачьи, так, как он любит…

Но что Лейла могла поделать! Уж такая была у нее натура. Все, что делала, она делала не обдумывая, от души, без всякого расчета. И в этом была ее главная ошибка, от которой происходили все другие ошибки и неприятности. Если бы Адиля увидела, как ее колотили на полу в передней, она, наверно, пожав плечами, опять сказала бы: «Дура ты, Лейла, дура! Сама виновата… Всегда ты делаешь не так, как нужно. Где нужно промолчать — говоришь, а где нужно сказать — молчишь… Непутевая ты какая-то… Беспомощная…»

— Что же мне делать, Адиля, раз я такая уродилась? — со слезами на глазах прошептала Лейла.

Да, она непутевая, слабая, беспомощная, как и мать, которая всю жизнь втихомолку плачет и незаметно вытирает слезы.

— Доченька, что же ты молчишь, когда к тебе обращаются? Открой дверь! Ты ведь умрешь с голоду! — уговаривала из-за двери мать.

— Лейла, открой! — раздался голос Махмуда. — Сейчас папа сюда придет.

Лейла даже не шевельнулась. Только сейчас она заметила, что в комнате стало темно. Но зажигать свет ей не хотелось.

Стук в дверь усилился.

После некоторого колебания Лейла отворила и снова уселась на кровати. Вспыхнул свет. Защищаясь от него, Лейла закрыла глаза рукой.

— Лейла, встань! — услышала она голос матери. — Что ты здесь сидишь? Встань и иди ужинать. Ничего особенного не случилось. Разве тебя не предупреждали? Разве не говорили, чтобы ты не ходила? Почему-то Джамиля осталась… А ты позоришь нас! Ты просто издеваешься над нами!

Лейла отняла руку от глаз и молча смотрела на мать. Вошел Махмуд. Не говоря ни слова, он протянул Лейле стакан с водой. Она сделала несколько глотков. Весь день Лейла ничего не ела и сейчас от воды почувствовала острую боль в пустом желудке…

Мать погладила Лейлу по голове и вышла. Некоторое время Махмуд молчал. Потом откашлялся и отвел глаза в сторону, явно не зная, с чего начать.

— Лейла, ты извини, что так получилось, — с трудом выдавил он из себя. — Я очень… очень сочувствую тебе… Даю тебе честное слово, что я сделаю все, чтобы это никогда больше не повторилось… Честное слово, этого никогда больше не будет.

На глаза Лейлы навернулись слезы. Губы дрожали. Она сокрушенно покачала головой.

— Теперь мне все равно, Махмуд… После всего, что случилось… Сейчас уже ничего не изменишь… Меня можно вообще не замечать. Я же не человек! Я тряпка! Половая тряпка!

Она закрыла лицо руками и дала наконец волю слезам. Она беззвучно рыдала, сотрясаясь всем телом. Глядя на нее, Махмуд почувствовал, что у него самого подступает комок к горлу. Он нежно положил руку ей на плечо.

— Ну зачем ты так говоришь, Лейла? Ты слишком все преувеличиваешь! Не стоит так расстраиваться из-за пустяков.

— Ничего себе пустяки!

— Знаешь, Лейла, — со вздохом произнес Махмуд, — важно, что ты сама уже все поняла. Поняла, что совершила проступок. А раз так, то убиваться вовсе ни к чему!

Лейла сбросила его руку со своего плеча и резко встала:

— И ты… Ты тоже, Махмуд?

— Будь благоразумной, Лейла! Давай поговорим спокойно.

— А что такое ваше благоразумие? Я ничего в нем не понимаю и не смогу, наверное, понять!.. Вот вы все твердите, что я совершила проступок. Но ведь я же никого не убила, никого не обворовала. Я, как тысячи других девушек, пошла на демонстрацию, чтобы вместе со всеми выразить свои чувства. В этом все мое преступление!.. — Немного помолчав, она с горечью добавила: — Конечно, преступление. Как я могла возомнить себя человеком? Я совершенно забыла, забыла, что я не человек, а девушка… «молодая ханым»!

Лейла истерически рассмеялась.

— Разве не это ты хотел мне сказать, Махмуд?

— Нет, я не говорил и не думал говорить подобные глупости. Ты сама это знаешь. Я с уважением отношусь к женщинам и стою за их равноправие…

— На бумаге? Только на бумаге, не так ли, Махмуд?

— Что на бумаге?

— Все! Все эти красивые слова! А на деле? Достаточно лишь твоей сестре вместе со всеми выйти на демонстрацию, как ее считают преступницей. Она совершила ошибку! Ошибку, за которую должна нести наказание! Расплачиваться своей шкурой!

— Ты не должна так говорить! Успокойся! Я попытаюсь сейчас тебе все объяснить.

Лейла сокрушенно покачала головой:

— Я совсем запуталась, Махмуд! Ничего не понимаю! Где правда, где ложь… Где подвиг, где преступление… Не знаю, кому верить, кому не верить… Что мне делать? Скажи, Махмуд! — вырвалось у нее из самой глубины души, как отчаянный крик о помощи. Она умоляюще посмотрела на Махмуда.

Махмуд растерялся. В душе он сознавал, что она права, он не мог уже отделаться обычными, ничего не значащими словами или просто потрепать ее по щеке. Сестра стала взрослой, гораздо более взрослой, чем он предполагал.

В дверях появилась мать с подносом в руках.

— Поешь немножко, доченька… — умоляюще попросила она. — Поешь — и тебе станет легче, ей-богу! Я понимаю, тебе тяжело. Но ты съешь что-нибудь!

Лейла будто не слышала ее, она по-прежнему не сводила глаз с Махмуда в ожидании ответа. Махмуд еще больше растерялся.

— Ты лучше в самом деле съешь что-нибудь, — покровительственно посоветовал он. — Потом поговорим.

Лейла закрыла глаза и отвернулась. Затем спокойно сказала:

— Оставьте меня.

Мать вопросительно посмотрела на Махмуда. Тот, пожав плечами, кивнул на дверь: что, мол, с ней поделаешь, лучше давай выйдем. Уже в дверях он встретился взглядом с Лейлой… И вдруг Лейла поняла, что он так же несчастен, как она.

Оставшись одна, Лейла встала, погасила свет и опустилась в кресло. К еде она даже не прикоснулась.


В дверь осторожно постучали. Снова постучали, на этот раз настойчивее. Лейла не отвечала. Дверь приоткрылась, и вошел Ассам.

— Можно к тебе? — смущенно спросил он.

Лейла ничего не ответила. Ассам нерешительно сделал несколько шагов.

— Ассам, прошу тебя, оставь меня одну, — тихо попросила Лейла.

— Как же я могу сейчас тебя оставить? Оставить в беде мою маленькую сестричку?

Лейла промолчала. «Моя маленькая сестричка…» Она хорошо помнит, как Махмуд бегал по двору и дразнил ее: «Лейла — не наша! А Лейла — не наша! Ты не моя сестра! Ты не моя сестра!» И тогда Ассам с серьезным видом громко заявил: «Ну и что ж? Зато она моя сестра! Моя маленькая сестричка!» С тех пор Ассам иначе ее не называл.

Ассам, видно, оправившись от первого смущения, сел на ручку кресла. Теперь они были совсем рядом. Он поправил растрепавшийся локон на голове Лейлы и как бы невзначай провел рукой по ее лицу. Лейла затаила дыхание. Сердце, казалось, остановилось. Ассам убрал руку, и оно забилось как сумасшедшее.

— Что же ты молчишь? Ты не хочешь со мной разговаривать? Что с тобой, сестричка? — спросил он вкрадчивым голосом, каким обычно разговаривают с обиженными детьми.

Лейла вспыхнула. Она как ужаленная вскочила с кресла и повернулась спиной к Ассаму. Но Ассам опять приблизился к ней и положил руку на плечо. Лейла резко отстранилась.

— Я больше не… — произнесла Лейла и вдруг замолкла, увидев лицо Ассама, словно искаженное острой болью. Глаза его смотрели зло. Лейла стояла у окна, дальше отступать было некуда. Ассам прижался к ней всем телом и замер. Лицо его стало мягким и добрым. Лейлу вдруг словно обдало жаром.

Послышались шаги матери. Ассам, как бы очнувшись, тряхнул головой, вытер платком лоб и направился к двери. Он о чем-то пошептался с матерью, и шаги удалились…

Лейла подошла к зеркалу. Лицо ее пылало. Она прижала к зеркалу одну щеку, потом другую. Но разве дело в щеках? Разве можно стеклом охладить сердце, погасить огонь? Она распахнула окно и высунула голову наружу… Сколько же это продолжалось? Мгновение?.. Вечность?.. Это было что-то незнакомое. Нет, она уже переживала нечто подобное. Когда? Может быть, даже еще до своего появления на свет… А может быть, после. Во сне?.. Наяву?.. В мечтах?..

Из-за туч вышла луна, все вокруг засеребрилось, даже ее волосы стали переливаться серебром. Лейла поежилась и закрыла окно. Увидев еду, она почувствовала, что голодна. Лейла наелась, погасила свет и сразу же заснула глубоким сном.

Проснулась Лейла рано, когда еще не начало светать… «Ассам», — пронеслось в голове у девушки, прежде чем она открыла глаза. Может быть, она произнесла это имя во сне и звук собственного голоса разбудил ее? Нет, Ассам ей не снился. Просто его образ все время стоял перед глазами.

Лейла пыталась вспомнить, каким был Ассам год, месяц, неделю назад… Ничего не получилось. Будто она раньше не знала его. Только вчера впервые увидела. На нем был элегантный коричневый костюм, белоснежная рубашка, голубой галстук…

Лейла положила руки под голову и улыбнулась. Разве не смешно? Они с детства росли вместе, Ассам научил ее считать до десяти, писать по-арабски и по-английски свое имя, защищал от Махмуда. Не проходило дня, чтобы они не виделись. А разглядела, оказывается, она его только вчера… глазами любви…

Лейла даже вскочила. Да, да, конечно! Это любовь! Любовь… Она несмело прошептала, прислушиваясь к своему голосу:

— Ассам меня любит… Я люблю Ассама…

В каждом слове будто заключалось волшебство, которое наполняло всю ее невиданным прежде счастьем. Потом Лейла стала повторять эти слова нараспев, как песню, прислушиваясь уже не к самим словам, а к тому, как они отзывались у нее в душе…

Ей хотелось кричать, петь, прыгать, танцевать. Она подбежала к окну, распахнула его, словно собираясь выпорхнуть на волю, навстречу восходящему солнцу.

Полной грудью Лейла вдыхала свежий утренний воздух. Она никогда не чувствовала себя такой счастливой и свободной. С восходом этого дня для нее начиналась новая жизнь. Со старой покончено раз и навсегда. Перед ней открывался мир свободы и счастья. Мир, в котором она может любить и быть любимой, никого не бояться, не выслушивать ничьих упреков и нравоучений, не испытывать мучительных угрызений совести. Это мир, который принадлежит только им — ей и Ассаму. Она будет свободна, как птица, счастлива, как всякая любимая женщина, уважаема, как всякий человек, убежденный в своей правоте.

Закрыв глаза, Лейла набрала полную грудь воздуха. Мерно покачиваясь, словно в танце, прошлась по комнате и вдруг остановилась, удивленно раскрыв глаза. Из зеркала на нее смотрела разрумянившаяся девушка, которая вся светилась счастьем. Светилось все: глаза, щеки, губы, волосы. Это, наверное, от солнца. Лейла подошла к зеркалу вплотную. И вдруг, впервые в своей жизни, обнаружила, что она красива. Это открытие было столь неожиданным и приятным, что Лейла рассмеялась. Просто так — взяла и рассмеялась, как сумасшедшая. Потом сделала несколько шагов назад, склонила голову набок, еще раз посмотрела на себя внимательно и опять расхохоталась — громко, на всю комнату.

<p>Глава 4</p>

Прошло четыре дня. Ассам не появлялся. Сначала Лейла успокаивала себя тем, что он, наверно, заболел или поссорился с Махмудом. Но оказалось, что он здоров и с Махмудом по-прежнему дружен, значит, Ассам избегал ее.

Лейлой овладел страх. У нее было такое чувство, будто ее бросили ночью одну посреди пустыни. Она обессилела, спотыкается, падает и не может даже оглянуться назад. Да и зачем оглядываться? Куда ни посмотришь — всюду пустыня без конца и краю. А впереди — темно. Смотри, не смотри — все равно ничего не увидишь…

Неужели она ошиблась? Может, ей только показалось, что Ассам смотрел на нее как-то необыкновенно? Но почему он тогда избегает ее? А может, она была слишком навязчивой? Нет, она ничего не говорила. Даже слова не произнесла!.. Господи, так что же она сделала? В чем провинилась, из-за чего должна так страдать?

Конечно, Лейле ничего не стоило подняться наверх и потребовать у Ассама объяснения. Но разве она решится на такой шаг? Никогда! Ни за что в жизни не станет она навязываться! Достаточно и этого позора!

А жизнь тем временем шла своим чередом. Лейла, как и прежде, ходила в школу, готовила уроки, разговаривала с окружающими. К своему величайшему удивлению, она иногда даже шутила и смеялась…

В газетах все чаще стали писать о том, что пора взяться за оружие и силой вышибить англичан из зоны Суэцкого канала. Многие добровольцами шли в партизанские отряды. Махмуд не находил себе места — ему нужно было принять решение. А решение могло быть только одно — ринуться в бой, сразиться с врагом не на жизнь, а на смерть.

Лейла тоже мечтала об этом, но она безжалостно подавляла свое желание и даже получала какое-то странное удовлетворение от уничижительного отношения к самой себе. Ведь она девушка, а не мужчина. Но будь она мужчиной, все равно сидела бы дома, ведь она, Лейла, слабая, трусливая, а бороться за родину — удел сильных и смелых!

Да, но на демонстрации она не была слабой! Наоборот, чувствовала себя такой сильной, такой легкой. «Ишь какая храбрая! — тут же ехидно улыбнулась она. — Как будто ты на самом деле была тогда сильной. Эту силу ты черпала у людей, которые тебя окружали. Что же, ты всю жизнь будешь шествовать в толпе?»

Вечером, когда они по обыкновению сидели в гостиной, мать как бы между прочим сказала:

— Лейла, знаешь, а Джамиля приняла предложение. На днях помолвка.

— А почему же она ничего мне не сказала? Мы же весь день были вместе в школе.

— Наверное, не хотела тебя обидеть.

— Обидеть? — удивилась Лейла.

— Конечно. Ведь вы одногодки, а она обогнала тебя. Видишь, уже замуж выходит…

Лейла слушала и даже выспрашивала подробности, но вся эта история никак не укладывалась в сознании девушки и вызывала у нее отчаянный протест.

Женихом Джамили оказался подрядчик, который построил дом Давлят-ханым в Даке. Как-то он попросил Давлят-ханым подыскать ему невесту. Неважно — богатую или бедную, лишь бы была блондинка. Давлят-ханым вспомнила, конечно, о Джамиле и показала ее портрет. Подрядчик тут же выразил готовность уплатить за такую невесту калым — триста фунтов, но с условием, что родители невесты полностью обставят для них четырехкомнатную квартиру. Мать Джамили очень обрадовалась такой «находке». Лучшего жениха для своей дочери она и не желала. Но где взять денег на свадьбу? Они жили на пенсию ее покойного мужа, и учеба Ассама и Джамили пожирала чуть ли не все их скромные средства. К тому же и цены росли с каждым днем.

Мать Джамили ссылалась на молодость невесты и не говорила ни «да», ни «нет», однако жениха из виду не теряла и от услуг Давлят-ханым не отказывалась. Наоборот, всячески добивалась ее расположения. Но в конце концов терпение Давлят-ханым лопнуло, и она потребовала ясного ответа. Мать Джамили со слезами на глазах откровенно поведала ей о своих трудностях, и Давлят-ханым пообещала все уладить.

Начала она с того, что повела Джамилю в лучший магазин — «Шекурил» и купила ей нарядное платье из розового дантеля. Затем в парикмахерской над Джамилей поколдовали парикмахер и косметичка. Только после этого Давлят-ханым повезла девушку к себе, там уже ждал жених. Невеста превзошла все ожидания жениха. При виде Джамили, как сказала мать Лейлы, у него «даже слюнки потекли». Зато Джамилю жених разочаровал. Во-первых, он был стар, во-вторых, неотесан, в-третьих, с большим животом. Но когда жених посадил ее в свой «форд» и повез к вилле в районе Пирамид, он показался Джамиле не таким уж плохим. А после обещания выселить из виллы всех жильцов и отдать ее в полное распоряжение невесты, Джамиля смотрела на него почти с восхищением.

Утряслась и проблема, связанная с четырехкомнатной квартирой. На триста фунтов калыма не очень-то обставишь ее, а тут еще надо умудриться на эти же деньги сшить для Джамили несколько платьев и обновить белье.

После свидания с Джамилей жених просто сошел с ума по своей невесте и согласился обставить полностью квартиру и даже купить холодильник и газовую плиту.

Теперь осталось последнее — подготовить невесту. Дать ей полезные советы, научить уму-разуму. Лейла невольно улыбнулась, представив, как ее полная добродушная тетка поучает Джамилю. Кто-кто, а Лейла хорошо знает свою тетку! Это не то что мать. Хоть они и родные сестры, сходство у них чисто внешнее. Мать ничего добиться не умеет. Она действует прямо, без обиняков и, если это не дает нужных результатов, начинает сердиться, упрекать, стучать кулаком по столу. Тетка намного искуснее и умнее; хитростью, да намеками, да ласками она всегда достигнет чего захочет. Нетрудно себе представить, как тетка «обрабатывала» Джамилю. «Жених не понравился? Не хочешь выходить за него замуж? Что ж, я тебя не заставляю. Я хочу только одного — чтобы ты была счастлива». Потом бросила на Джамилю выразительный взгляд и, вздохнув, как бы между прочим заметила, что дочь одной ее знакомой вышла недавно замуж, как говорят, по любви, но брак этот расстроился, потому что им не на что было жить. «Нет денег — и счастья нет в семейной жизни», — заключила она. Произведя такой обходный маневр, тетка снова перешла в наступление: «Ах, доченька, Джиджи! Ты ведь у меня красавица, а красоту надо беречь, милая. Будет у тебя прекрасный автомобиль, дорогие наряды — тогда и красоту свою сумеешь показать. Будешь жить беззаботно, счастливо!..»

— Ох, и хитрая! — донеслось до слуха Лейлы.

— Кто хитрая? — переспросила Лейла.

— Да твоя тетушка, сестрица моя Самира. Она вовремя сумела остановить Джамилю, когда та чуть было не потеряла голову, услышав о перстне с солитером.

— О каком перстне?

— О перстне, который жених обещал ей подарить. Он обещал ей еще и…

Кто-то позвонил. Лейла бросилась открывать.

На пороге с запиской в руке стояла служанка тетушки. К Джамиле пришли подруги, и она просила Лейлу подняться наверх.

Лейла нахмурилась и стала что-то быстро писать.

— Почему ты не хочешь идти? — спросила мать.

— Я себя плохо чувствую, голова болит.

— А Джамиля может подумать, что ты завидуешь ей и поэтому дуешься.

— Я?.. Завидую?.. — переспросила Лейла, с трудом сдерживаясь, чтобы не выпалить все, что у нее вертелось на языке.

— А раз не завидуешь, то поднимись к ним. Будь вежливой. Зачем восстанавливать против себя тетю и Джамилю?

Лейла стояла с запиской в руке, не зная, как поступить. «Подняться? А вдруг там Ассам?.. Впрочем, он не может быть сейчас дома, ведь Махмуда еще нет… Избегать тетушки, конечно, не стоит. Особенно сейчас, после помолвки Джамили. А то и в самом деле получится, будто она завидует. А если Ассам дома, тоже не велика беда! Она поздоровается с ним, будто между ними ничего и не было…»

— Ладно, Сида, — решилась наконец Лейла. — Передай Джамиле, что я сейчас приду.

Служанка кивнула головой и не спеша направилась к двери.

Лейла открыла дверцу гардероба и почти машинально протянула руку к лучшему платью цвета спелого арбуза… Нет, она не станет надевать его, с какой стати! Еще чего не хватало!.. Она остановилась на розовой кофточке и простой черной юбке. Лейла, как всегда, уже на ходу расчесала свои короткие волосы, хлопнула дверью и, поднявшись наверх, смело нажала кнопку звонка.

Дверь открыл Ассам. На нем был выходной темно-синий костюм в полоску, который он надевал лишь в особо торжественных случаях. Ассам стоял, загородив собою проход. Затем, как бы нехотя, отступил немного назад. Лейла, забыв о только что данном самой себе слове, смутилась. Справившись наконец с собой, она сделала безразличное лицо, отвела взгляд в сторону и, даже не поздоровавшись, направилась в гостиную.

— Лейла!.. — шепотом окликнул ее Ассам.

Лейла остановилась. Глаза его выражали такую муку, страдание, мольбу, что пройти мимо было просто бесчеловечно. Это был взгляд измученного, загнанного, смертельно раненного зверя. Испугавшись, что она вот-вот расплачется, Лейла сделала над собой усилие и прошла мимо, но тут же почувствовала осторожное прикосновение его руки. Закрыв глаза и опустив голову, Лейла скрылась за дверью гостиной.

Ассам в смятении стоял перед закрытой дверью. Неужели он ошибся? Нет, нет. Он видел слезы на ее глазах. Эти глаза с такой нежностью смотрели на него. Но как она могла оставить его здесь одного, когда он вот уже несколько дней не расстается с ней ни на минуту? Он и сейчас видит ее в своих объятиях… Осыпает поцелуями лицо. Целует чуть полуоткрытые губы, влажные, алые, как лепестки…

Сердце юноши учащенно забилось, кровь прилила к голове. Стало трудно дышать… Ассам тряхнул головой, словно стараясь очнуться от сна. Лицо его горело. Нет, так невозможно!.. Это же отвратительно! Разве он может думать о ней как… Как о какой-нибудь обыкновенной женщине? Ведь это же кузина. Родная сестра Махмуда… Ее широко открытые детские глаза — это глаза его матери, глаза сестры, глаза, перед которыми сам дьявол забудет о своих грязных намерениях. Как же он мог все эти четыре дня так недостойно, так грязно думать о ней?!

Когда Ассам в тот памятный вечер обнял Лейлу, по его телу будто прошел ток. Он готов был взвыть зверем. Но тут он встретился с ее глазами и сразу превратился в смирного ребенка. Волна нежности захлестнула его. Он никогда еще не ощущал ничего подобного. Ассам решил: его судьба связана с этой необыкновенной, чудесной девушкой. Связана прочно, на всю жизнь.

Но уже дома, лежа в постели, он стал думать о Лейле не как о возвышенном, чистом существе, а как о женщине, с которой ищешь сближения. То острое, щемящее чувство нежности, которое совсем недавно безудержно владело им, постепенно вытеснялось другим чувством, заставлявшим его беспокойно ворочаться с боку на бок… Ассам понял: выход только один — жениться. Но это он может сделать не раньше чем через несколько лет, когда закончит учебу и прочно станет на ноги. А пока все эти годы он должен будет бороться с собой, со своим скотским желанием обладать этой девушкой. Иначе он будет чувствовать себя подлецом по отношению к ней, к Махмуду, к тетушке, к матери, к сестре. Мораль общества, в котором он живет, законы, которым он подчиняется, гласят, что есть женщины-самки, существующие для того, чтобы их добиваться, и есть другие женщины — матери, сестры, жены, их даже в мыслях желать безнравственно. Женщины первой категории — это низшие существа, от которых нужно держаться подальше, ибо необходимость в них пропадает сразу же после удовлетворения низменных страстей. За ними охотятся, их завоевывают, берут в плен, а потом хвастаются перед друзьями своими победами.

Но культурный человек, уважающий общественные законы и мораль, не должен домогаться молодой девушки своего круга, кузины или сестры товарища, не должен допускать даже мысли о ней, связанной с удовлетворением плотских, низменных желаний.

Ночью Ассама преследовали кошмары. Ему снилось, что он бежит по кругу, гонимый какой-то опасностью. Круг становится все меньше и меньше. Наконец Ассаму удается вырваться из него. Он оказывается на широкой площади, в толпе женщин и принимается энергично пробиваться через эту толпу. Но силы оставляют его. Добравшись до середины площади, он в изнеможении падает на мостовую и вдруг замечает, что одежда его в крови, и чувствует на себе неподвижный тяжелый взгляд мертвеца, который лежит с открытыми глазами рядом и показывает на него пальцем. Ведь это же Махмуд! И Ассам испачкан не своей, а его кровью, кровью Махмуда… С трудом поднявшись, Ассам пятится назад. Делает один шаг, другой… Но кольцо женщин смыкается все плотнее, и все они на одно лицо, которое ему очень знакомо… Да это же лицо его матери! Они тычат ему в лицо, в грудь пальцами, которые превращаются в раскаленные гвозди. Дальше отступать некуда — Ассам на краю пропасти. А женщины все надвигаются и надвигаются. Он уже ощущает их дыхание… Ассам вскрикивает… просыпается.

Утром Ассам твердо решил избегать Лейлы. Постараться убить чувство к ней. И чтобы это было легче сделать, укрепить свои отношения с Инаят, которая учится на одном факультете с ними. Тем более что черные глаза и взгляды, которые она бросает на него, обещают многое. Для начала можно проводить ее домой после занятий, а там, возможно, удастся сорвать поцелуй. Инаят — девушка интересная. Какие у нее симпатичные завитушки спадают на лоб! И фигурка изящная. Пожалуй, на медицинском факультете это самая красивая девушка.

Четыре дня Ассам не отступал от своего решения. А сейчас уставился, как завороженный, на дверь и прислушивается к каждому шороху. Ведь он собрался на факультетский вечер. Там будет Инаят. И не пошел. Надел свой лучший костюм и сидит дома, будто его кто-то привязал к этой двери. Ждет терпеливо, когда она опять появится и посмотрит на него тем нежным взглядом, который снова заставит его почувствовать себя счастливым, наполнит его сердце трепетной радостью и смирением.

— Пойду поздороваюсь с тетушкой, — донесся вдруг до Ассама голос Лейлы. И прежде чем он нашелся, из гостиной вышла Лейла, а за ней Джамиля.

— Как, ты еще здесь? — удивилась Джамиля, увидев брата.

— У меня что-то разболелась голова, — ответил Ассам.

— Тем более следовало пойти проветриться.

Ассам нехотя поднялся и поплелся за сестрой.

— А, наконец пришла! — воскликнула Самира-ханым, увидев Лейлу. — Как я рада тебя видеть, доченька! — Она встала, поцеловала Лейлу и, заметив Ассама, сделала удивленные глаза:

— А почему ты до сих пор не ушел?

— Голова заболела, — ответила за него Джамиля, протягивая брату таблетку. — На вот, прими, я сейчас принесу тебе запить, — и побежала в другую комнату за водой.

Лейла сидела на кушетке, боясь поднять глаза. Она чувствовала на себе взгляд Ассама.

А тут еще тетка подлила масла в огонь.

— Знаешь, Ассам, кого напоминает мне Лейла? Меня самое! Я была точно такой в ее возрасте!

Ассам как-то неопределенно улыбнулся и еще пристальнее стал разглядывать Лейлу. Повернувшись к нему спиной, Лейла проговорила:

— Что вы, тетя! Если бы я была такой, как вы! Такой красивой и умной!

— Я тебе говорю, Лейла, что ты моя копия. Ты похожа на меня больше, чем Джамиля. Тебе надо было бы быть моей дочерью, а не дочерью моей сестры Сании.


Лейла вышла вместе с Адилей и Саной. Когда девушки дошли до ее квартиры, Лейла пригласила подруг зайти. Она провела их в гостиную и, удостоверившись, что дверь плотно закрыта, спросила:

— Скажите, вам Джамиля говорила сегодня утром о своей помолвке?

— Конечно, — удивилась Адиля. — Зачем же мы к ней заходили? Неужели ты думаешь, просто так?

— А почему же она от меня скрыла? Не понимаю, зачем было устраивать эту игру в прятки?

Адиля посмотрела на Лейлу своими черными глазами.

— Тебя серьезно это интересует? Хорошо, я объясню. Ты, как всегда, начала бы, наверно, философствовать. Стала бы задавать вопросы, на которые не принято отвечать. Ты ведь у нас глубокая личность. А кто боится утонуть, от глубоких мест держится подальше.

Лейла ухмыльнулась:

— О чем же тут философствовать. Я, конечно, немного удивлена. Но, во всяком случае, желаю Джамиле счастья.

— А кто не удивлен, Лейла? Думаешь, только ты одна? — вступила в разговор Сана.

Лейла промолчала. Адиля деловым тоном спросила:

— А он богат?

— Еще бы! — улыбнулась Лейла.

— Есть у него машина?

— «Форд».

— И своя вилла?

— Есть. По дороге к Пирамидам.

— Все. Вопросов больше нет, — заключила Адиля, разводя руками.

— Ну, а ты, Сана, что скажешь? Тебе все ясно? — спросила Лейла.

Сана плотно сжала губы. Затем смешно подняла кверху свой острый носик и наивно спросила:

— А она любит его?

Адиля погладила ее по голове и назидательно ответила:

— Причем здесь любовь, девочка? Ведь это же брак, а не роман!

Лейла от души расхохоталась. Но Сана еще плотнее прикусила губу и удивленно спросила:

— А разве можно выходить замуж без любви?

— Хватит разыгрывать из себя святую наивность! Вставай! — потянула ее за руку Адиля, — Пора идти.

— Нет, серьезно, Адиля, — все еще не сдавалась Сана.

— Ну что ты привязалась ко мне? Выходит замуж, как и все другие. Как твоя мать выходила за отца.

— Неужели без любви? Без симпатии друг к другу? Без малейшего чувства?.. Без…

— Да, да, да! Без ничего! — прервала ее Адиля.

— Нет, девочки, кроме шуток! — вмешалась Лейла. — Неужели ты, Адиля, пойдешь по стопам своей матери? Разве твои взгляды ничем не отличаются от ее взглядов? Она выходила замуж без любви, потому что была лишена возможности выбирать. А если бы даже и выбрала кого-нибудь, все равно не могла бы выйти за него замуж. Наши матери не имели никаких прав, ими торговали, как вещами, и они после замужества становились собственностью своих мужей. А мы? Какое оправдание у нас поступать так, как вынуждены были делать наши матери? Разве мы ничему в школе не научились? Разве у нас нет своей головы на плечах? Даже животные и те выбирают!

Сана протянула руку и в знак высшего одобрения хлопнула по ладони Лейлы.

— Браво, ледышка. Ты начинаешь мне нравиться! — восторженно воскликнула она.

— А кто сказал тебе, что Джамиля не выбирала? — холодно заметила Адиля.

— Никто не говорил, я сама знаю, что выбирала не Джамиля, а ее мать и другие люди… Люди, которые живут старыми понятиями и…

— И заставляют других жить по старинке и поступать благоразумно, — перебила Лейлу Сана. — А быть благоразумной в их понятии — это значит быть рассудительной: не давать волю чувствам, не влюбляться, не увлекаться…

— Что ж, может быть, они и правы, увлечение здесь ни к чему… Все люди разные. Каждый мечтает о своем… Джамиля — о муже и о своей машине, о вилле и драгоценностях.

— Джамиля мечтала обо всех этих вещах, потому что ей внушили, что это самое главное в жизни, — сказала Лейла. — Будто богатство все, а человек сам по себе — ничто…

— Есть, видно, и другие причины, — заметила Сана. — Джамиля, должно быть, не хотела выходить замуж за другого…

— А разве у нее был другой? — удивилась Адиля. Сана догадалась, что Адиля ничего не знает о романе Джамили с Махмудом, и уклончиво ответила:

— Нет, это я просто так, к слову.

— А вы помните Сафу? — задумчиво спросила Лейла. — У меня, например, она не выходит из головы. И чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, что мы не должны жить по старинке, как жили наши матери.

— Да, девочки, трудная наша доля, — с горькой усмешкой произнесла Адиля, остановившись посреди комнаты. — Нашим матерям было легче. Они хоть знали свое место. А мы болтаемся, как неприкаянные. Не понимаем, что можно, а чего нельзя. Например — любить. В семье даже упоминать о любви запрещают, а по радио нам день и ночь напевают о любви. В газетах и книгах пишут, что мы равноправны, что мы свободны, а попробуй-ка воспользуйся этой свободой — всю жизнь будешь расплачиваться. Что и говорить, несчастная наша судьба!

Лейла закрыла глаза и вместо ответа начертила пальцем на ручке кресла решетку.

— Ну, ладно, пойдем, хватит философствовать! — сказала Адиля.

Проводив подруг, Лейла отправилась в комнату матери. Та сидела за швейной машинкой и строчила.

— Ушли? — спросила она, не поднимая головы.

— Ушли.

Лейла улыбнулась: мама всегда почему-то испытывала беспокойство, когда в доме гости.

Лейла взяла со стола книгу и стала перелистывать. А машинка мерно постукивала, будто прошивала строку за строкой, по которым рассеянно пробегала глазами Лейла.

<p>Глава 5</p>

Раздался звонок. На лице матери отразился испуг. Но когда в дверях показался Ассам, она успокоилась.

Ассам спросил, вернулся ли Махмуд, и несмело уселся напротив Лейлы. Она еще ниже опустила голову над книгой.

— Рады тебя видеть, Ассам, — бесстрастно произнесла мать, очевидно, только для того, чтобы что-то сказать. Наступило неловкое молчание. Мать продолжала строчить, а Лейла делала вид, что углубилась в чтение.

— Ты что читаешь? — спросил наконец Ассам.

— Саляма Мусу, — сухо ответила Лейла, опустив книгу.

— Где ты его раскопала?

— В библиотеке Махмуда.

— Ну, уж если читать, то можно было выбрать что-нибудь поинтереснее.

— А я почти все прочла. И считаю, что Салям Муса лучше других.

— Чем же он лучше?

— А хоть бы тем, что говорит то, что хочет. А другие, прежде чем что-либо сказать, крутят вокруг да около. — Лейла пристально посмотрела Ассаму прямо в глаза. Ассам смутился и не нашелся что ответить.

— Да, Лейла, ты в самом деле уже не маленькая.

— Милостью аллаха ваша Джамиля не сегодня-завтра замуж выйдет, — оставив шитье, сказала вдруг мать. Видно, это больше всего занимало ее сейчас.

Такой неожиданный переход застал Ассама врасплох.

— Жених не прочь все оформить хоть сегодня, — выжал он наконец из себя после некоторого замешательства.

— А как же с университетом? Разве Джамиля не будет поступать? — спросила Лейла.

— Ты сама после лицея, конечно, пойдешь в университет?

— А почему бы и нет?

— А зачем он вам нужен? Ваш девичий университет — это замужество.

Мать рассмеялась:

— Молодец, Ассам! Правильно рассуждаешь. Ты всегда здраво смотришь на вещи, не то что наши упрямцы!

— А я не думала, Ассам, что ты придерживаешься таких отсталых взглядов, — хмурясь, произнесла Лейла.

— Дело вовсе не в отсталых взглядах, Лейла. Просто я хорошо знаю, что такое университет. И не хочу, чтобы Джамиля или ты окунулась в эту атмосферу. А ты… — Ассам посмотрел на Лейлу с таким упреком, с такой болью и любовью, что Лейла почувствовала, как вспыхнуло лицо и бешено забилось сердце. Чтобы скрыть волнение, она схватила спасительную книгу и закрылась ею.

— Пойду распоряжусь насчет чаю, — поднимаясь, сказала мать.

— Что вы, тетушка! Не беспокойтесь, — смущенно пробормотал Ассам.

— Какое тут беспокойство. Пойду распоряжусь…

Лейла по-прежнему сидела закрывшись книгой.

— Лейла, — произнес Ассам глухим голосом.

Лейла вздрогнула, книга выпала из рук. Девушка подняла на Ассама глаза, лицо ее пылало, губы были чуть полуоткрыты, она притягивала его к себе какой-то магической силой, превозмочь которую Ассам был не в состоянии. Он подошел к ней вплотную.

— Лейла, — повторил он и запнулся… — Ты ведь уже догадалась, да? Догадалась, хотя я тебе еще ничего не сказал.

У Лейлы, казалось, отнялся язык. Она закрыла глаза и кивнула головой. Лицо ее сделалось серьезным.

— Но почему ты скрылся, Ассам? — спросила она упавшим голосом. — Почему не приходил все эти дни? Объясни мне!

Ассам протянул к ней руки, как бы желая сказать, что слова бессильны выразить его чувства. Потом опустил руки и вздохнул:

— Я боялся, Лейла…

— Боялся?.. Кого, меня? — удивленно спросила Лейла, ткнув рукой себя в грудь.

— И тебя боялся, — нежно посмотрев на нее, признался Ассам.

— Это почему же?

— Видишь ли, Лейла, как тебе объяснить?.. Я боялся не столько тебя, сколько себя самого, людей…

— Но какое нам дело, Ассам, до других людей?.. Я не понимаю тебя… Ничего не понимаю…

За дверью послышались шаги матери. Ассам подошел к швейной машинке и сделал вид, что рассматривает тетушкину работу.

— Чего ты тут не понимаешь? — спросила мать, входя в комнату.

— Да вот одно место в книге никак не могу понять, — нашлась Лейла после некоторого замешательства.

— А ты попроси Ассама, он тебе объяснит, — посоветовала мать, опять усаживаясь за работу.

Лейла, уже окончательно придя в себя, лукаво улыбнулась.

— В том-то и дело, что Ассам не хочет мне ничего объяснить.

С трудом пряча улыбку, Ассам посмотрел на Лейлу.

— Да, тетя, я в самом деле сказал, что не буду ей ничего объяснять!

— Ну, Ассам, это на тебя совсем не похоже. Ты ведь всегда такой внимательный. Не то что наш Махмуд, у которого никогда не хватает терпения толком что-либо объяснить.

— Он тоже, мамочка, ничего не способен объяснить! — взглянув на Ассама, заявила Лейла и громко расхохоталась.

Ассам шагнул к ней. О, как ему хотелось обнять ее, прижать ее голову к своей груди! Если бы он мог взять ее, как ребенка, на руки и унести… Чтобы она смеялась только с ним, только для него…

Хлопнула входная дверь. В комнату ворвался Махмуд. Он крепко пожал руку Ассаму, будто они не виделись по крайней мере несколько лет. Обнял мать и стал порывисто целовать ее в щеки, в лоб, в губы…

— Ты что, с ума сошел, Махмуд? Как тебе не стыдно? — вырываясь из его объятий, смущенно пробормотала мать, поправляя сбившуюся прическу. Столь бурное проявление нежности было так неожиданно для нее, что она покраснела, как девчонка.

— А что особенного? — возразил Махмуд. — Кого же еще остается целовать нашему брату, как не родную мать! Правда, Ассам?

— Что-то ты сегодня подозрительно возбужден? — сказал Ассам.

— Принято решение, братец! Важное решение! — чистосердечно признался Махмуд.

Лейлу бросило в жар: «Конечно! Как она сразу не догадалась! Махмуд решил ехать на канал…» Сердце ее переполнилось гордостью и страхом за брата. Ей хотелось расцеловать его. Она вскочила, подняла на него восхищенные, сияющие глаза, но тут же отвела взгляд.

— Тебе приготовить чаю, Махмуд? — спросила она смущенно.

Махмуд понял, что Лейла обо всем уже догадалась. Он слегка потрепал ее волосы:

— Спасибо… Потом, потом, Лейла…

— Ну как, хороший был вечер? — спросил Ассам.

— Какой там вечер? Разве теперь до вечеров? Кстати, ты ушел днем, так ничего и не решив.

— Я устал…

— Устал? Но, судя по нарядному виду, ты все же собирался идти на вечер?

— Ну что ты ко мне привязался? Да, хотел пойти. Потом передумал…

— Передумал?.. А как же посмотрит на это наша общая знакомая? — улыбаясь, спросил Махмуд. — Она ведь может обидеться…

Ассам почувствовал на себе пристальный взгляд Лейлы и покраснел.

— Обожди, я в долгу у тебя не останусь, — негромко пригрозил он Махмуду.

— А при чем тут я? — сделав невинное лицо, пожал плечами Махмуд. — Я только предупредил тебя… Ну, ладно, пойду переоденусь… Потом все расскажу.

Махмуд вышел. Лейла сидела с каменным лицом, не в силах двинуться с места. Снова застучала швейная машинка, как будто кто-то бил по голове молоточками. Все сильнее, сильнее. Лейла повернулась спиной к матери и пристально посмотрела на Ассама.

Губы ее беззвучно произнесли:

— Кто та девушка? Кто она?

«Что она делает? — с ужасом подумал Ассам, закрывая глаза. — С ума сошла? А вдруг заметит мать? Или неожиданно войдет Махмуд? Что я тогда скажу?»

Машинка перестала стучать. Лейла тряхнула головой, словно отгоняя от себя наваждение.

В комнату вошла служанка и поставила перед Ассамом поднос с чайником и стаканами. У Лейлы опять стало каменное лицо. Ассам взял стакан чаю и молча стал наблюдать за нею краешком глаза. Судя по ее лицу, опасность еще не миновала. Он не спеша допил чай и, придвинув свое кресло поближе к швейной машинке, принялся за второй стакан, теперь уже под надежной защитой тетушки.

Машинка снова застучала, и опять молотки безжалостно стали бить по голове. Лейла вырвала из лежащего рядом блокнота листок и быстро что-то написала карандашом. Рука Ассама со стаканом чаю замерла в воздухе. Лейла подошла к матери и, сделав вид, что ищет что-то на столике машинки, незаметно сунула записку в руку Ассама. Взяв ножницы, она спокойно вернулась на свое место.

Ассам сидел неподвижно, боясь развернуть листок. Потом, улучив момент, все же развернул его под столиком швейной машинки и прочел: «Кто та девушка? Какие у тебя с ней отношения? Ответь немедленно или я спрошу у тебя об этом при всех!»

Ассам покосился на Лейлу. Она сидела с безразличным видом и стригла ножницами ногти. Но в глазах ее по-прежнему светились огоньки, которые ничего хорошего не предвещали. «Она в самом деле может это сделать. Ведь это взбалмошное существо, как говорит ее отец: живет не умом, а сердцем».

А машинка стучала все настойчивей и настойчивей. Ассам был мрачен. Пожалуй, надо улизнуть, пока не вернулся Махмуд. Но как… Как?..

«Так-так-так… Так-так-так», словно смеясь над ним, бешено стучала машинка. Может, лучше попытаться объяснить этой сумасшедшей?.. Но как?.. Как?..

«Так-так-так… Так-так-так», будто отвечая на его мысли, тарахтела швейная машинка.

Все с тем же мрачным, даже злым выражением лица Ассам подошел к Лейле, достал из кармана автоматический карандаш и глухо сказал:

— Посмотри, Лейла, какой карандаш. А как хорошо пишет!..

И на чистом листке своей записной книжки написал несколько слов по-английски. Затем быстро зачеркнул их и уже более мелкими буквами опять написал: «Хотя ты сумасшедшая, но я люблю тебя». Это были именно те слова, которые она хотела сейчас от него услышать.

Ассам увидел, как счастливо загорелись глаза Лейлы. Они словно умоляли его: «Пиши… пиши… пиши еще!» И Ассам уверенно размашистым почерком написал три раза подряд: «Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя». И с такой силой подчеркнул, что даже порвал бумагу. В висках бешено застучало. Опять машинка? Нет, это прилила кровь. Ассаму стало жарко. Он сделал над собой усилие и отстранился подальше от Лейлы. Стараясь не глядеть на нее, он закрыл записную книжку, спрятал ее в карман. Бессильно опустившись в кресло, Ассам дрожащей рукой достал сигарету и, глубоко затянувшись, медленно выпустил дым расплывающимися причудливыми кольцами. Сквозь эти кольца он затуманенным взором смотрел на Лейлу. Лицо его постепенно прояснилось, снова стало мягким и добрым…

Лейла неподвижно наблюдала за Ассамом и чувствовала, как горячие волны счастья охватывают ее. Ей хотелось и плакать, и смеяться, петь, прыгать, кричать. Кричать во все горло: «Ассам меня любит! Слышите! Я люблю Ассама!..»

А мать спокойно, как ни в чем не бывало, сидела и подрубала край ночной рубашки. Нет, это просто невыносимо — смотреть на ее бесстрастное лицо, когда внутри у тебя все поет. Лейла вскочила и, ничего не сказав, выбежала из комнаты.

Появился Махмуд. Он был по-домашнему, в пижаме.

— Мама, а мы будем сегодня ужинать или нет? — весело проговорил он.

Мать отложила в сторону шитье и направилась к двери. Но на полпути остановилась.

— Что же ты не поздравишь Ассама? — спросила она Махмуда. — Разве ты не знаешь, что Джамиля выходит замуж?

— Выходит замуж? За кого?

— Выходит… Нашелся какой-то жених… — недовольно проговорил Ассам.

— Как? И ты, Ассам, спокойно смотришь на это?

— А что мне, братец, остается делать, раз и она сама и мать только и думают об этом?

Махмуд нахмурился:

— Но ведь это преступление! Неужели тебе не стыдно за нее? Брак без любви, по расчету — это не брак, а…

Махмуд не решился закончить фразы. Но Ассам и так прекрасно понял, что именно хотел сказать Махмуд.

Видя, как покраснел Ассам, Махмуд извиняющимся тоном добавил:

— Я, конечно, это сказал вообще, безотносительно к кому-либо.

— Вообще! — передразнил его Ассам. — А ты лучше попытайся спуститься на землю.

— На землю? Что ты имеешь в виду?

— А то, что нужно быть реалистом. Оставим в стороне традиции и взгляды стариков. Но что конкретно ты мог бы предложить в моем положении?

— В каком твоем положении?

— Я имею в виду устройство Джамили. Что я должен сделать как человек, отвечающий за ее судьбу? Пусть идет на улицу и сама находит себе возлюбленного?

— Этого тебе никто не предлагает. Но она ведь еще очень молода. Времени впереди много. Что заставляет вас так торопиться?

— Опять общие рассуждения. Ты считаешь, что нормальный брак должен основываться на любви. Мужчина полюбит девушку, а девушка — мужчину, не так ли?

— Само собой разумеется.

— Хорошо! А что бы ты сказал, если бы в один прекрасный день заметил, что влюбилась Лейла? Интересно, как бы ты к этому отнесся?

— Лейла? — с неподдельным удивлением переспросил Махмуд. — Лейла влюбилась?

— Да, Лейла… Твоя сестра Лейла. Представь себе на минуту.

Махмуд был явно озадачен. Наконец он с усмешкой произнес:

— А зачем мне представлять? Лейла еще ребенок. Пока эта проблема меня не беспокоит.

— То-то и оно! — с победным видом усмехнулся Ассам. — Всегда так получается. Мы все умеем разводить всякие теории и бросать на ветер красивые слова, которые ни к чему не обязывают: «Девушки должны выходить замуж только по любви!» Девушки! Девушки! А какие именно девушки? Ведь и они чьи-то сестры! Сестры других! Чьи угодно, но только не моя сестра, не так ли?

Махмуд не знал, что ответить.

— Я тебя спрашиваю, Махмуд? Что же ты молчишь? Отвечай! — настаивал Ассам, не скрывая удовольствия, что ему наконец удалось припереть друга к стене.

Неожиданно они услышали смех Лейлы. Никто из них не заметил, как девушка вошла в комнату и остановилась в дверях.

— Интересно! — воскликнула она. — В самом деле, Махмуд, что бы ты сделал, узнав, что я влюбилась?

Появление Лейлы застало их врасплох. Лицо Махмуда выражало растерянность, лицо Ассама — страх.

— Ну, так что бы ты сказал, узнав, что я влюбилась? — переспросила Лейла. — Ради бога, Махмуд, скажи, это очень интересно!

Махмуд подошел к ней и, схватив за волосы, смеясь произнес:

— Убил бы! Своими руками убил бы!..

За ужином разговор продолжался.

— Так ты хочешь сказать, Ассам, что я теоретик? — спросил Махмуд.

Ассам откусил кусок брынзы:

— Я ничего сейчас не хочу сказать. Я хочу есть.

Лейла молча поглощала плов. Только Махмуд не притрагивался к еде. Он явно был чем-то взволнован.

— Какие же новости хотел ты нам сообщить? — словно читая мысли Махмуда, пришел ему на помощь Ассам.

Махмуд просиял. В глазах блеснули веселые огоньки. Немного помолчав, как бы наслаждаясь наступившей тишиной, он многозначительно улыбнулся:

— Важные новости… — Махмуд вынул из кармана сложенный пополам листок, осторожно развернул его и положил перед Ассамом.

Ложка выпала из рук Лейлы и со звоном ударилась о тарелку.

— Что это такое? — удивленно спросил Ассам.

— А ты разве не видишь? — пряча довольную улыбку, сказал Махмуд.

— Вижу. Ты что, записался добровольцем?

— Да, — кивнул головой Махмуд. — И уже начал проходить военную подготовку.

— Где?

— В лагере при университете.

— И когда же ты отправляешься?

— Дней через пятнадцать.

Сердце у Лейлы сжалось. Ей вдруг стало страшно.

Выходит, все уже решено. Даже день отъезда назначен. Брат уедет… Уедет и, может быть… больше не вернется… Никогда не вернется!.. Чтобы не выдать своего волнения, Лейла судорожно сжала руки и спрятала их под столом.

— Ну, как ты относишься к моему решению? — спросил Махмуд, принимаясь наконец за еду.

— Не поторопился ли ты? Не лучше ли сначала обождать, посмотреть, как будут развиваться события?

Махмуд откинулся на спинку стула.

— Вот мы и будем, Ассам, развивать эти события, — твердо заявил он, будто у него уже давно был готов этот ответ. — Будем определять ход событий сами — ты, я, каждый честный египтянин, и никто другой.

Ток прошел по всему телу Лейлы. Даже волосы, как ей показалось, зашевелились на голове.

— От души поздравляю тебя, Махмуд! Поздравляю! — сказала Лейла взволнованным голосом.

Ассам молчал. Махмуд с нетерпением ждал, что он скажет. Ведь Ассам тоже собирался ехать на Суэцкий канал. А теперь, кажется, передумал. Ему, видите ли, хочется посмотреть, как разовьются события. Смотреть, как душат родину! Это же подобно самоубийству!

— Ах, если бы я могла поехать с тобой! — мечтательно произнесла Лейла.

— Подожди немного, — засмеялся Махмуд. — Вот не останется мужчин, дойдет тогда очередь и до женщин.

Ассам склонился над тарелкой. «Они разговаривают между собой, как будто меня здесь нет, будто я не сижу с ними за одним столом. Лейла смотрит только на брата. На меня даже не взглянет. «Каждый честный египтянин… Ты, я…» — звучали в ушах Ассама слова Махмуда. Что же, я трусливей Махмуда или не патриот? Но ведь тогда, на демонстрации в 1946 году, я ничего не боялся, а Махмуд трусил. Нет, тут дело не в смелости, не в патриотизме, а в разумности своих действий»…

— Нужно только, чтобы отец с матерью ничего не разнюхали… Узнают — не дай бог! — заговорщицким тоном прошептала Лейла.

— Представляю, — согласился Махмуд, — запилят до смерти.

— Да, они не поймут твоего шага, — покачала головой Лейла. — Обязательно начнут прорабатывать. — Подражая отцу, она, смеясь, добавила: — Подумай, как это для тебя может обернуться…

— Наверняка мне придется выслушать нечто подобное, — кивнул головой Махмуд, — Еще с десяток всяких пословиц и мудрых изречений.

Лейла улыбнулась:

— Лучше в доме закрыться…

— …чем на ветру простудиться, — закончил Махмуд.

Довольные своим экспромтом, они весело продолжали только что изобретенную ими игру.

— В медлительности — утешение, — начала опять Лейла.

— …в поспешности — сожаление, — закончил Махмуд.

— Когда едешь в путь…

— …осторожен будь.

— Поживешь подольше…

— …увидишь побольше.

— Глупа та птица…

— …которой дома не сидится.

Наконец, не выдержав, они громко расхохотались. У Лейлы даже слезы выступили на глаза. Она достала платок и тут только посмотрела на Ассама. Но, быстро овладев собой, отвернулась. «Нет! Я не стану просить его ни о чем. Любви не просят. Тем более когда речь идет о любви к родине! Бесполезно ее пробуждать, когда любовь не идет от сердца».

— Что еще скажет отец? — вытирая платком глаза, спросила Лейла брата.

— Отец? Он, конечно, нахмурится и изречет…

— Ни к чему хорошему это не приведет. Создаст только лишние беспорядки, — подражая отцу, низким гортанным голосом опять закончила за Махмуда Лейла.

Теперь уже и Ассам, склонившись над столом, смеялся от всей души. Нахохотавшись, он почувствовал, что к нему снова вернулись прежнее спокойствие и уверенность в себе.

— А как ты думаешь, Махмуд, мог бы и я поехать с тобой на канал? — спросил Ассам, глядя на друга. На Лейлу он решил не смотреть, хотя чувствовал, что она не сводит с него глаз. Пусть поймет, что он сам принял это решение. Она здесь ни при чем…

Как только Ассам вышел, Лейла побежала следом за ним.

— Ты куда? — спросил Махмуд.

— Карандаш Ассам оставил…

Лейла выскочила на лестничную клетку.

— Ассам!

Ассам сверху вопросительно посмотрел на нее.

— Ты карандаш забыл, — громко сказала Лейла.

Он полез в карман. Карандаш оказался на месте.

— Листок… Тот листок… — шепотом добавила она.

Ассам недоуменно развел руками.

— Листок в записной книжке…

Догадавшись, в чем дело, Ассам покачал головой, удивляясь в душе ее решительности. Он спустился и, глядя ей прямо в глаза, протянул записную книжку. Лейла не трогалась с места. Сделав несколько шагов по лестнице, Ассам вдруг рванулся к Лейле. Он провел руками по ее лицу, погладил волосы, потом так же неожиданно, прыгая через несколько ступенек, одним духом взбежал на свой этаж…

<p>Глава 6</p>

Бьет ключом родник — чистый, неуемный. Журча и звеня, бежит вперед, пробивая себе путь среди коряг, камней и болот. Болота — безмолвные и древние — хмуро взирают на буйство родника, не зная, как его остановить, как навсегда похоронить в неподвижной и зловонной своей топи. То они угрожают задушить его, то преграждают путь плотной стеной ила или глины, убеждают его: зачем бурлить? К чему биться лбом о стену? Какой смысл в движении? Не лучше ли успокоиться?.. Покой рождает мудрость… Смотри, как блестит топь под лучами жаркого солнца… Но ничто не может остановить движение родника. Молодой, он просачивается через ил и глину, обходит коряги, пробивается под камнями. А когда на его пути встают скалы, он начинает неравную борьбу и с ними. Он верит, что рано или поздно ему удастся их размыть…


О своем решении Махмуд и Ассам заявили родителям накануне отъезда. Прежде чем встретиться на поле битвы с врагом, каждому из них предстояло выдержать нелегкий бой с родителями.

Главное сражение развернулось в доме Махмуда. Противник решил выступить единым фронтом против взбунтовавшихся студентов. На диване в углу сидели обе сестры — Сания-ханым и Самира-ханым, чуть побледневшие, напуганные. Справа от них в кресле — Сулейман-эфенди, слева — Джамиля.

Напротив на тахте примостились Махмуд и Ассам, за ними у окна стояла Лейла.

Прежде всего Сулейман-эфенди попытался заверить Махмуда и Ассама в том, что они вольны принять любое решение и он вовсе не собирается навязывать им свое. Просто он хочет поговорить с ними как мужчина с мужчинами, спокойно, по-деловому разобраться в сложившейся обстановке и помочь принять правильное решение. Он не меньший патриот, чем они, но он старше их, опытнее и поэтому лучше может разобраться в обстановке. В отличие от них он руководствуется не чувствами, а разумом. Тщательно все взвесив, он пришел к выводу, что нынешнему правительству доверять нельзя. Армия пока выжидает, не участвует в борьбе. Во дворце, в партиях, в правительстве — везде сидят предатели. Вся зона Суэцкого канала кишит шпионами. Англичане на глазах правительства бесперебойно снабжают свои войска. Тут на одном патриотизме не выедешь! Что может сделать горстка смельчаков против вооруженных до зубов английских войск? Ничего! В общем положение критическое. Такой ход событий может привести страну только к катастрофе… Были бы малейшие шансы на успех, он первый благословил бы их. Более того, возможно, даже сам присоединился бы к ним, но в настоящих условиях лезть на рожон просто глупо и бессмысленно…

Махмуд и Ассам приняли за чистую монету маневр Сулеймана-эфенди и ринулись в бой. Один за другим они выдвигали свои аргументы. Народ заставит правительство действовать решительно, он сумеет зажать рот королю и вывести на чистую воду предателей. Это движение — не восстание кучки смельчаков, оно становится поистине всенародным, и скоро к нему присоединится вся армия. Офицеры, во всяком случае, уже заявили о своей готовности выйти в отставку и встать на сторону добровольцев.

Лицо Сулеймана-эфенди все больше хмурилось, в голосе появились нотки раздражения. Махмуд и Ассам поняли, что попали в ловушку: их вызвали на откровенный мужской разговор просто для того, чтобы любой ценой отговорить от поездки.

Наконец Сулейман-эфенди снял маску и начал новую атаку. Прежде всего он решил расколоть силы противника. Теперь он делал главный упор на Махмуда. Сулейман-эфенди больше не затруднял себя выбором осторожных выражений, он говорил прямо и даже повышал голос:

— Почему именно вы должны лезть в эту заваруху? — раздраженно спросил он Махмуда.

— А почему именно мы должны оставаться в стороне? — ответил Махмуд вопросом на вопрос.

— Нет, ты отвечай прямо: почему именно мой сын, а не чей-либо другой?

— Потому что, если все так будут рассуждать, вообще некому будет воевать.

— А как же с учебой?

— Учеба никуда не убежит.

— Ну, конечно, это ведь не твоя забота! Отец трудится денно и нощно, чтобы выучить тебя, сделать человеком, а вашей милости на это наплевать!

— Нет, почему же! Просто есть вещи поважнее учебы.

— Какие же именно, сударь?

— И что толку от образования, если ты раб?

— Что же, по-твоему, я, мой отец, мой дед были рабами?

— Конечно, рабами, — ответил Махмуд, постепенно выходя из себя. — Если человек не борется против поработителей своей родины, не отстаивает своей свободы, он раб.

Отец побагровел. Он начал кричать на Махмуда, обвиняя его в непочтительности к родителям, в дерзости, невоспитанности и других смертных грехах.

— Ваша милость, очевидно, считает себя героем, — с издевкой заметил он.

— Никакой я не герой! Просто я решил бороться за свою свободу, чтобы быть достойным называться мужчиной.

— Скажите, пожалуйста, — мужчина! Ты ребенок, над которым все умные люди смеются!

— Никто надо мной не смеется!

— Ты баран, который добровольно идет на убой. А правительство готово принести в жертву сколько угодно таких баранов, лишь бы убедить народ в своей патриотичности!

— Меня мало интересуют цели, преследуемые правительством. У меня есть своя собственная цель, которая совпадает со стремлениями всего народа!

— Не много пользы ты принесешь народу, если тебя убьют в первый же день! Ведь тебя могут там убить! Ты подумал об этом? — спросил отец дрогнувшим голосом, и глаза его стали влажными. А Сания-ханым и Самира-ханым при этих словах даже вскрикнули. Лейла повернулась лицом к окну.

— Подумал, — сказал Махмуд, глядя в сторону. — Я обо всем подумал и готов на все…

— Ты готов! Ты готов погибнуть героем! — закричал отец. — Но что после этого будет с твоей матерью? Или тебе до этого тоже нет никакого дела!

Махмуд побледнел. Теперь и в его глазах блеснули слезы.

— Прошу тебя, папа, пойми, — умоляющим голосом произнес он. — Пойми, я должен это сделать. Я не могу не поехать.

Отец молча покачал головой и холодно сказал:

— Запомни: если ты уедешь, ты больше мне не сын! Двери моего дома будут для тебя закрыты… — Голос Сулеймана-эфенди дрогнул. — Даже если вернешься!

И он вышел, хлопнув дверью.

Мать умоляюще заговорила:

— Сыночек, милый, образумься! Не делай этого! Ради меня! Ради твоей несчастной матери!..

Махмуд сидел с неподвижным лицом, глядя куда-то в сторону.

— Ассам! Останови хоть ты его! Ты ведь всегда был таким благоразумным! — обратилась Сания-ханым к племяннику.

Ассам провел рукой по лицу.

— Ну, скажи ему, Ассам! — продолжала молить тетушка.

— Что я могу сказать, тетя? — промямлил Ассам, избегая ее взгляда.

Сания-ханым беспомощно опустила руки и тихо, с отчаянием повторила:

— Образумь его!.. Образумь…

— Ассам, ведь наверняка Махмуд подбил тебя на это! Ты сам на такую глупость не решился бы. Я уверена, что все это выдумал Махмуд! — вмешалась наконец Самира-ханым.

Кровь прилила к лицу Сании-ханым.

— Ты всегда все сваливаешь на Махмуда, — набросилась она на сестру.

— Потому что твой Махмуд совращает Ассама.

Ассам встал, подошел к матери и, с трудом сдерживая гнев, глухо произнес:

— У меня есть своя голова на плечах. Я не ребенок. Никто меня не совращал. — И, помолчав, добавил: — Пойми, я твердо решил завтра ехать, и никто меня не остановит!

Мать подняла на него испуганные глаза.

— Да, да! Уеду! Пойми — уеду!

Самира-ханым бросилась к сыну, крепко прижала его голову к груди и, как безумная, стала бессвязно бормотать:

— Ассам!.. Сыночек… Я не могу… Не могу… Нет!.. Нет!..

Ассам отстранил ее от себя.

Самира-ханым закрыла лицо руками и опустила голову. Джамиля бросилась к матери, обняла ее и расплакалась.

— Как тебе не стыдно, Ассам! — всхлипывая, упрекнула она брата.

Снова наступило тягостное молчание, время от времени прерываемое всхлипыванием Джамили.

Наконец Самира-ханым отняла руки от лица. Она как-то странно посмотрела на Ассама и чужим голосом спросила:

— Это твое окончательное решение?

Ассам молча кивнул головой. Тогда Самира-ханым резко оттолкнула Джамилю и, прежде чем кто-либо успел опомниться, оказалась на подоконнике. Джамиля испуганно закричала. Лейла бросилась к окну и крепко схватила тетушку за плечи.

— Пустите меня! Пустите! — кричала Самира-ханым. — Дайте мне умереть! Я не хочу жить! Не хочу!..

На помощь Лейле подоспел Ассам. Он снял мать с подоконника.

Джамиля взяла Самиру-ханым под руку и, направляясь к двери, сказала:

— Пойдем домой, Ассам… Ассам молча побрел за ними.


Уже в полночь, когда Махмуд укладывал вещи, служанка принесла записку от Ассама.


«Вот уже три часа мама в обмороке. Я послал за врачом, но его еще нет. Махмуд, как мне быть? Я не могу уехать, оставив мать в таком состоянии. Ведь она так много сделала для меня и Джамили! Не могу! Понимаешь, Махмуд, — не могу!.. Как только ей станет немного лучше, я присоединюсь к тебе, постараюсь догнать. До встречи! Поверь, что сердце мое всегда с тобой и с нашими единомышленниками!

Ассам Хамди»

— Как тебе нравится? — спросил Махмуд, со злостью бросив в саквояж шерстяной свитер. — Предлагают, видите ли, свое сердце, а зачем оно нам? От его сердца проку мало.

Лейла не слушала Махмуда. Она была занята своими мыслями. Неожиданно она повернулась к брату:

— Ты думаешь, Махмуд, тетушка действительно нуждается сейчас в присмотре?

Махмуд непонимающе посмотрел на Лейлу:

— А что? Думаешь, она притворяется?

Лейла пожала плечами.

— А почему бы ей не продолжить спектакль? Разве сцену у окна она разыграла плохо?

Махмуд сделал большие глаза.

— Да, да, не смотри на меня так. Когда я попыталась удержать ее и стала тянуть назад, знаешь, что она сделала?

— Что?!

— Она подмигнула мне и легонько щипнула за руку, — шепотом сообщила Лейла и показала для большей убедительности, как именно тетушка это проделала, — мол, не беспокойся, все будет в порядке.

Махмуд, пораженный, уставился на сестру.

«Моя сестрица Самира хитрая, — невольно вспомнил он слова матери. — Всегда сумеет обвести вокруг пальца и добиться своего».


Рано утром все, кроме отца, собрались в гостиной. Мать, бледная, молчаливая, какая-то поблекшая, неподвижно сидела в кресле лицом к двери. Рядом расположилась Лейла. Махмуд возился с саквояжем — он, как на зло, не закрывался.

Вошел Ассам. Махмуд обрадовался его приходу: при постороннем как-то легче прощаться с родными.

Увидев Ассама, мать заморгала глазами, готовая вот-вот расплакаться.

— А все-таки Ассам не едет, — слабым голосом произнесла она.

— У меня нет другого выхода, тетушка, — как бы оправдываясь, сказал Ассам. — Маме очень плохо.

Сания-ханым заморгала еще чаще и вдруг разрыдалась. Лейла стала ее успокаивать.

— Ассам все-таки остается, — всхлипывая, повторяла Сания-ханым.

— Ассам тоже поедет, как только тете станет лучше, — сказала Лейла, не глядя на Ассама.

Мать сделала рукой неопределенный жест и сокрушенно покачала головой.

Ассам растерянно переминался с ноги на ногу. Его вдруг поразила простая мысль: «Почему тетушка ничего не спрашивает о сестре? Он же сказал, что маме плохо…»

Махмуд опять склонился над саквояжем. Чуть бледный, стройный, в военной форме он казался сейчас Лейле особенно красивым.

Махмуд подошел к матери, взял ее руки в свои и стал горячо целовать. Затем крепко поцеловал Лейлу, взял саквояж и быстро зашагал к двери.

Лейла выскочила на лестничную площадку. Махмуд остановился.

— Я не хочу, чтобы ты провожала меня со слезами…

— Нет, Махмуд, я не плачу, — поспешно ответила Лейла, вытирая слезы рукой. — Честное слово, не плачу…

— Ты не осуждаешь меня, правда? Ведь ты понимаешь, почему я еду?

Лейла молча кивнула головой.

— Я хорошо понимаю тебя, Махмуд. И все они рано или поздно тоже поймут. Можешь быть спокоен! До свидания! Береги себя!

Махмуд обнял Лейлу, еще раз поцеловал и быстро стал спускаться вниз.

— До свидания, Махмуд! До встречи! — крикнул из-за спины Лейлы Ассам.

Махмуд, не оглядываясь, помахал им на прощанье рукой.

Переступив порог, Лейла взялась за ручку двери и повернулась лицом к Ассаму с твердым намерением не пускать его.

— Я хочу поговорить с тетей, — неуверенно сказал он. Лейла отрицательно покачала головой.

— Не надо, Ассам. Лучше потом… Потом. Иди домой, к маме.

Она закрыла дверь. Но шагов не было слышно. Очевидно, Ассам не ушел.

Затаив дыхание, Лейла прислушалась. Ассам медленно, словно нехотя, поднимался по лестнице. Ступенька за ступенькой… Шаг за шагом… Все дальше и дальше. И пусть!.. Пусть уходит. Она не хочет его видеть. Обманщик! Предатель!..

Из гостиной доносился тихий плач матери, жалобные стоны и всхлипы. Казалось, от них некуда деться. Они разрывали душу… Сверлили мозг…

<p>Глава 7</p>

Лейла теперь не проходила мимо двери, не заглянув в почтовый ящик. Она открывала его по нескольку раз в день. Казалось, с этим деревянным ящиком была связана вся ее жизнь. Махмуд писал два-три раза в неделю. Письма наполняли ее гордостью за брата.

«В Каире я считал, что живу. Но теперь, после всего пережитого, я понял, что глубоко ошибался. Нет, то была не жизнь, а жалкое прозябание. Ты спрашиваешь, бывает ли мне страшно, — писал брат. — Конечно, бывает. Особенно было страшно на первых порах. Но ведь именно победа над этим подленьким чувством и приносит человеку настоящее удовлетворение.

В бою этот страх словно сковывает ноги, и в то же время какая-то неведомая сила толкает тебя вперед, и ты идешь, побеждая страх, и делаешь то, что от тебя требуют, то, что делают остальные. Так постепенно, одерживая одну победу за другой, ты освобождаешься от эгоизма, который у нас в крови, и начинаешь сознавать, что живешь в обществе, что ты его частица и твоя жизнь имеет значение, лишь пока она связана с обществом. А если она вдруг и оборвется, то от этого земля не перестанет вращаться. Все будет идти своим чередом, и дело, за которое ты отдал жизнь, продолжат другие, такие же, как ты, маленькие частицы общества. Как видишь, избавляясь от страха, человек одновременно избавляется от своего ничтожного и никому не нужного «я».


Ассам и Лейла ждали Самиру-ханым и Джамилю в вестибюле магазина «Шекурил», в проходе между дверью и лифтом. Дверь магазина почти не закрывалась. Люди входили и выходили, но Ассам и Лейла не замечали их.

— Лейла, я сойду с ума! Ну почему ты отворачиваешься? Не хочешь меня понять? — негромко говорил Ассам.

Лейла не отвечала.

— Значит, ты меня больше не любишь? — еще настойчивее спросил Ассам.

Дверь отворилась, пропустив пожилую женщину с накрашенными губами. При свете неоновых ламп лицо ее казалось мертвенно-бледным. Лейла проводила женщину взглядом и едва слышно прошептала:

— По-моему, ты и сам знаешь, Ассам.

— Но ответь, какая причина? Неужели ты сердишься, что я не поехал с Махмудом?

— Почему я должна сердиться? — пожала плечами Лейла. — Махмуд поехал, потому что у него хватило мужества. Ты сам волен решать за себя…

— В таком случае скажи, что с тобой? Ты так изменилась…

Позади хлопнула дверь лифта.

— Со мной ничего… Я такая же, как и была, — ответила Лейла, обождав, пока схлынет очередная волна людей.

— Раньше ты была не такой…

— Ты хочешь, чтобы я пела и плясала, когда мой брат рискует жизнью? — резко перебила его Лейла.

— Нет, ты не любишь меня. Совсем не любишь, — вздохнул Ассам.

Лейла хотела сказать еще что-то, но в это время лифт выбросил новую толпу покупателей, которая чуть было не сбила с ног Ассама. На какое-то мгновение Лейла потеряла его из виду.

— Это жульничество, — услышала она позади себя недовольный мужской голос. — Разве это английский материал? Это же подделка!..

Кто-то дотронулся до плеча Лейлы. Это была тетушка.


Пока Самира-ханым и Джамиля заканчивали покупки, Ассам не сводил глаз с Лейлы. Под его пристальным взглядом девушка не находила себе места. Что с ним? Ведь они здесь не одни. Куда девалась его прежняя осторожность и предусмотрительность?

Выйдя из магазина, они взяли такси. Самира-ханым и Джамиля разместились на заднем сиденье, сложив на него все пакеты и свертки. Лейла и Ассам сели рядом с шофером.

Всю дорогу Лейла чувствовала на своей щеке горячее дыхание Ассама. Прижавшись к ней, он поймал ее руку, но она быстро отдернула ее. Ассам достал из кармана записную книжку, написал на листке несколько слов и сунул его в карман Лейлы.

Лейла едва дождалась, когда, наконец, наспех попрощавшись с тетушкой и Джамилей, она осталась одна; она развернула записку.

«Прошу, умоляю, любимая, не уходи! — писал Ассам. — Не покидай меня…»

Лейла ощутила внезапный прилив нежности и жалости к этому сильному и, как ей показалось, беспомощному человеку.

Она быстро поднялась наверх.

— А, это ты, Лейла? — встретила ее на пороге Джамиля. — Вот хорошо, что ты пришла! Как раз надо с тобой посоветоваться!

Они прошли в спальню. Самира-ханым сидела на кровати перед развернутым отрезом материи, переливавшейся на свету чуть ли не всеми цветами радуги.

— Я говорю маме, что для дорожного платья больше всего подходит гипюр красного цвета, как ты считаешь, Лейла? — обратилась к подруге Джамиля.

— Ничего подобного, — возразила Самира-ханым. — Красный гипюр сюда совсем не подходит. Для легкого дорожного платья лучше всего шифон.

— Шифон?

— Да, именно шифон, и фисташкового цвета.

— Ты просто умница, мама! — неожиданно согласилась Джамиля, целуя мать в лоб. — Замечательно! Это будет божественное платье!

Лицо Джамили вдруг опять сделалось озабоченным.

— Я согласна, мама, но только с условием, что это платье не для помолвки.

— Почему, душа моя? Ведь это прелестно. Ты же сама согласилась, что из шифона выйдет божественное платье.

— Нет, ни в коем случае! — капризно произнесла Джамиля, передернув плечами. — На помолвку я обязательно хочу надеть красное гипюровое платье.

— Ну, хорошо, милая. Я отдам тебе и красный гипюр, только не на помолвку.

— Не будем говорить об этом, мама. Я могу вообще не выходить замуж. Никогда! — со слезами на глазах выкрикнула Джамиля и бросилась к двери.

Самира-ханым догнала ее и, обняв, стала ласково успокаивать:

— Что ты, доченька! Успокойся! Ты злишься на самое себя. Пусть будет по-твоему. Я согласна на все.

И уже совсем другим голосом Самира-ханым сказала:

— После помолвки потребуется очень много платьев. В оперу — одно, на коктейль — другое, на морскую прогулку — третье. Успевай только менять.

Джамиля счастливо улыбалась.

— Сколько ни потребовалось бы, мамочка, а то серое платье я не надену, у него какой-то мертвый цвет.

— Наоборот, Джамиля, — вставила наконец слово Лейла. — Это платье тебе очень к лицу. И цвет такой спокойный, благородный.

— И, кроме того, серый тон подчеркивает фигуру женщины. Поэтому, хотя цвет и спокойный, женщина в таком платье всегда волнует мужчин.

— О, ты, мама, знаешь все! — заговорщицки подмигнула ей Джамиля.

Самира-ханым рассмеялась и поцеловала дочь.

— Да! — воскликнула она. — Нам может помочь Ассам. У него тонкий вкус, и он прекрасно разбирается в модах. Пойди, Джамиля, позови его. Впрочем, пусть лучше за ним сходит Лейла, а ты поможешь найти мне журналы… Приведи его сюда, Лейла. Он у себя в кабинете.

Ассам сидел за столом, обхватив голову руками. Лейла подкралась на цыпочках и тихонько коснулась его плеча. Ассам не пошевельнулся.

— Ассам, — прошептала Лейла, нагнувшись к нему.

Ассам поднял голову и, прежде чем Лейла успела что-либо сообразить, больно схватил ее за руки выше локтей. Лейла пыталась вырваться. Ей стало страшно. Ассам был неузнаваем: в лице его появилось что-то хищное, глаза стали маслеными, уголки рта опустились, подбородок заострился. Почувствовав сопротивление, Ассам одним рывком привлек ее к себе и пересохшими губами стал целовать лицо.

Лейла откинула голову назад и, собрав все силы, вырвалась из цепких рук.

— Ассам! — задыхаясь, крикнула она.

Но он, словно не слыша, шагнул к ней и схватил за плечи.

— Ассам, пусти! Ты делаешь мне больно. Слышишь? Мне больно!

Будто оглохнув, Ассам продолжал заламывать ей руки. Дрожа всем телом, Лейла бормотала непослушными губами:

— Ассам… Ассам… Я буду кричать!..

Не обращая внимания, он целовал ее щеки, глаза, губы. Потом оттолкнул и, обхватив руками голову, неожиданно разрыдался.

Лейла будто окаменела, не в силах двинуться с места. Тело казалось чужим, в висках стучало. Ей было стыдно и неловко, будто заглянула в затаенный угол, куда вход был запрещен… Лейла робко дотронулась до Ассама. Он вздрогнул и, не поднимая головы, глухо произнес:

— Ты, наверно, презираешь меня?

— Ну зачем так, Ассам? — прошептала Лейла. — Прошу тебя, не надо…

Справившись наконец с собой, Ассам снял ее руку с плеча и, посмотрев на Лейлу с нескрываемой ненавистью, произнес вдруг совершенно спокойным голосом:

— Уходи… Слышишь, уходи. Я не хочу тебя больше видеть. Не хочу видеть… вообще…

Лейла закусила губу и, ничего не сказав, вышла.


Лейла сидела на тахте и вязала жакет. Отца, как обычно, дома не было, мать ушла к тетушке.

— Госпожа, пришел Ассам, — сообщила служанка, входя в комнату.

Спицы остановились в руках Лейлы. Она встала и подошла к окну.

— Передай ему, что мамы нет дома.

— Я ему сказала. Но он говорит, что хочет видеть вас.

— Скажи, Фатима, что я еще не проснулась.

— Я тебя избавлю от этого, Фатима, — улыбаясь, произнес Ассам, входя в комнату. И, прежде чем девушка успела опомниться, как бы шутя вытолкал ее за дверь.

Лейла не повернула головы. Наступило неловкое молчание.

— Что тебе нужно, Ассам? — холодно спросила наконец она, по-прежнему глядя в окно.

— Я… — Ассам запнулся. — Я очень сожалею о случившемся, Лейла.

Она обернулась и внимательно посмотрела на него. Ассам был бледен. Под глазами чернели круги, лицо заметно осунулось, будто после продолжительной болезни.

— О чем ты говоришь, Ассам? — как можно спокойней произнесла Лейла. — Я давно забыла. И считаю, что все кончено.

— Что именно? — настороженно спросил Ассам.

Лейла села на тахту и, ничего не ответив, начала вязать. Она не спеша захватывала спицей нитку, продевала ее в петлю, накидывала, потом повторяла все сначала.

— Ты что имеешь в виду, Лейла? — мягко повторил Ассам.

Лейла сильно потянула крючок, нитка оборвалась.

— Я имею в виду наши отношения, — ответила Лейла, с досадой отбрасывая клубок в сторону. — Считаю, что между нами все кончено.

Ассам взял обеими руками клубок и положил его на тахту.

— Я так и знал. Ты не можешь простить мне, что я не поехал вместе с Махмудом.

Чтобы связать нитку, Лейла стала медленно распускать петли одну за другой, забыв даже, для чего она это делает. Затем, спохватившись, отложила вязанье в сторону и сказала:

— По-моему, ты сам этого хотел!

Ассам молчал.

— Что ж, выходит, тебе нечего сказать? — спросила Лейла.

Лицо его еще более побледнело.

— О, если бы ты знала, как я тебя люблю! Понимаешь, люблю! — повторил он, переходя на шепот.

На глаза Лейлы навернулись слезы. Глядя куда-то в пространство, она медленно произнесла:

— Нет, ты не любишь меня. Если бы любил, то так не поступал бы.

Она порывисто встала, и клубок, лежавший на ее коленях, покатился по полу.

— Скажи, почему? Почему ты тогда со мной так поступил?

— Потому, что я люблю тебя…

Лейла недоверчиво покачала головой.

— Знаешь, Ассам, что я в тот момент чувствовала? Мне казалось, что ты хочешь меня избить.

Лейла прижалась лбом с оконному стеклу.

— Нет, Ассам, это не любовь. Это все что угодно, только не любовь…

Ассам отвел взгляд в сторону:

— Ты еще не выросла, и потому тебе многое кажется странным…

— По-моему, я уже не маленькая и все прекрасно понимаю. По крайней мере я знаю, что любовь такой не бывает, — сказала Лейла.

Ассам поднял на нее глаза:

— Что ты, крошка, понимаешь? Ты думаешь, любовь — это то, о чем пишут в романах? А как, по-твоему, называется то состояние, когда человек не может спать, не может работать, не может дышать? Понятно ли оно тебе? Понятны ли тебе муки человека, который живет рядом с любимой и лишен возможности ее видеть, ощущать, целовать?..

Помолчав немного, он вполголоса продолжал:

— Тебе, Лейла, понятны чувства человека, который роет в пустыне колодец в надежде утолить жажду? Он ногтями и зубами вгрызается в землю и все время успокаивает себя: «Ничего, еще немного — и появится». Горсть за горстью выбрасывает он землю. Яма становится все глубже. Но воды нет и нет. Ты понимаешь, нет воды! Нет!..

Он с силой ударил по ручке кресла и, вскочив, прошелся по комнате.

— Ты можешь понять чувства этого человека?

— Ассам, помнишь, ты как-то меня поцеловал? — тихо спросила она. — Скажи, почему тогда я не боялась тебя?

— Наверно, потому, что тогда ты меня любила, а теперь не любишь!

— Глупости! — Она сделала отталкивающий жест, как бы отметая его довод. — Мои чувства к тебе не изменились… Хочешь, Ассам, я сама отвечу тебе на этот вопрос?

Ассам опять сел в кресло и плотно сжал губы.

— Тогда все это было естественно, — продолжала Лейла. — Мне приятно было ощущать прикосновение твоих рук, видеть твои глаза, лицо, следить за каждым твоим движением, ибо все это было красиво, чисто, гармонично… Возможно, это и было то, что называют любовью… А теперь ты целуешь меня с каким-то ожесточением, набрасываешься, как зверь на добычу… Ответь, почему? Почему?..

Ассам закрыл лицо руками.

— Ну скажи, почему ты стал так относиться ко мне? — прерывающимся голосом опять спросила Лейла и, опустившись на тахту, уже немного тише несколько раз повторила:

— Почему? Почему?

Ассам подошел и осторожно коснулся ее плеча.

— Это все, наверно, потому, Лейла, что я потерял уверенность, — прошептал он. — После отъезда Махмуда я испытываю постоянный страх, что лишусь тебя. Особенно после того случая, когда ты захлопнула перед моим носом дверь. Этот страх словно затуманивает мне голову, и я сам подчас не сознаю, что делаю…

Лейла отвернулась.

— Поверь, ближе тебя у меня нет никого на свете. Ты не можешь себе представить, как я все это время мучился… С того самого дня, когда нам стало ясно, что мы любим друг друга, меня постоянно мучат угрызения совести. Я сознавал свою вину перед людьми и тем не менее поступал неправильно. Ах, как я теперь раскаиваюсь!

Только сейчас Лейла вдруг поняла, почему Ассам краснел при виде ее родителей и Махмуда. Он чувствовал себя преступником, покушающимся на чужое добро. Он стыдился своего чувства. Выходит — то, что вселяло в нее гордость, веру и безумное желание жить, лишь страшило и угнетало его…

Лейла нахмурилась и сухо спросила:

— Если ты сознавал свою вину, почему же не поехал на Суэцкий канал? Почему, Ассам, ты не решился на это?

Ассам не ожидал такого вопроса. Он быстро снял руку с ее плеча и с раздражением в голосе ответил:

— В этом я не чувствую какой-либо вины. Ты сама знаешь, какие причины помешали мне это сделать.

— Но у Махмуда были такие же причины, и все же он поехал, — заметила Лейла.

— Это ты хотела мне сказать сегодня утром?

— Ассам, я…

— Скажи прямо, что ты меня не любишь, ибо я не такой герой, как твой брат, — перебил ее Ассам.

— Этого я вовсе не хочу сказать.

— Кто ты, собственно говоря, такая? — все более возбуждаясь, продолжал Ассам, — Какое имеешь право упрекать меня, показывать свое презрение? Что я, твой раб? Или раб твоего брата? Нет, я человек свободный и сам волен распоряжаться своей судьбой. Да, я люблю тебя, но это еще не дает тебе права упрекать меня. Я хочу, чтобы ты это в конце концов поняла!.. — Ассам перевел дыхание, словно перед решающим прыжком, и одним духом выпалил:

— Хватит! Мне надоела вся эта философия, твои капризы и ужимки! Я хочу любить обыкновенную девушку, которая думала бы и чувствовала, как все нормальные девушки.

— Довольно, Ассам, — перебила его Лейла. — И так все ясно. Уходи, пожалуйста.

— Конечно, я уйду. Но ты хоть поняла, как я тебя люблю?

Лейла побледнела.

— Уходи! — твердо повторила она.

Ассам хотел, видно, еще что-то сказать, но, передумав, махнул рукой и вышел, сильно хлопнув дверью.

Минуту Лейла стояла неподвижно. Потом взяла клубок, спицы. Попыталась вязать, но спицы дрожали, и петля не получалась. Она долго и сосредоточенно старалась подцепить спицей нитку и продеть ее в петлю, как будто от этого зависела сейчас вся ее жизнь. Она не заметила, как отворилась дверь и в комнату снова вошел Ассам. Подойдя к ней, он погладил подбородок и, кашлянув, произнес хриплым голосом:

— Прежде чем уйти, я хотел бы узнать только одно: на что я могу рассчитывать?

Лейла все так же сосредоточенно смотрела на клубок шерсти. Его слова она как будто пропустила мимо ушей.

— Я хочу, чтобы ты прямо ответила на мой вопрос. Могу ли я на что-либо рассчитывать? Если нет, то я даю тебе слово, что никогда больше не приду. Все будет кончено раз и навсегда.

Лейла по-прежнему молчала.

— Скажи, Лейла, ты любишь меня или нет? — спросил Ассам, не глядя на нее.

Стараясь сдержать слезы, застилавшие глаза, Лейла нащупала клубок шерсти и положила на колени.

Ассам осторожно, словно боясь обжечься, дотронулся до ее плеча:

— Прости меня, Лейла! Прости за все. Я виноват перед тобой. Но, честное слово, я не могу без тебя… Прошу тебя, умоляю — помоги мне хоть немного.

Лейла закрыла глаза, и слезы покатились по ее щекам.

— Одно только слово, Лейла. Ну, скажи: ты изменилась ко мне из-за того, что я не поехал?

Лейла отрицательно покачала головой.

— Ну, а какой же твой окончательный ответ?

Лейла кивнула утвердительно.

Лицо Ассама просияло. Он наклонился к ней и прошептал:

— Никто, никогда не сможет тебя так любить, как я…

Лейла слабо улыбнулась и открыла глаза. Ассам заглянул в них, склонился и нежно поцеловал ее волосы.

<p>Глава 8</p>

Последние пятнадцать дней перед помолвкой Джамили Лейла провела в каком-то бесконечном водовороте. Ассам все эти дни ходил как безумный. Поведение его пугало Лейлу, сердце ее сжималось от страха.

Сперва Лейле казалось, что она понимает Ассама. Он боится потерять ее — значит, надо чаще говорить ему о своей любви. Но вскоре стало ясно, что одних слов ему мало. Ассам был угрюм и молчалив. Злые огоньки появились в его хмурых глазах. Это заметили даже мать, тетка и Джамиля.

Ассам не видел никого, кроме Лейлы. Если им удавалось хоть на минуту остаться наедине, он начинал молить:

— Надо же решиться на что-то!

Наконец Ассам предложил Лейле немедленно оформить брак. Он будет работать и учиться, денег им хватит. Лейла поселится у них. Места много, тем более что Джамиля переедет к мужу. Все так просто и ясно. И вполне естественно.

Лейла соглашалась с доводами Ассама. Но было ли это так же просто для их родителей? Мать Лейлы хотела бы для дочери такого же мужа, как жених Джамили, человека состоятельного. А Самира-ханым? Тетушка вовсе не желает торопиться с женитьбой сына. Ей нужно, чтобы он окончил институт, получил солидную практику, хороший доход, потом и женился бы, скажем, на дочери какого-нибудь состоятельного бея или паши.

Все у них расписано наперед. И, конечно, родители приложат все усилия, чтобы разлучить Лейлу и Ассама. Так зачем понапрасну мучить себя? Слов нет, Самира-ханым любит племянницу, но ведь это до тех пор, пока Лейла не посягает на ее сына, пока в женихи ей прочат какого-то неизвестного богача.

Но разве Ассама убедишь? Он никак не хочет понять, что их судьба давно определена. Нужно покориться уготованному жребию, и все будут любить их и помогать. Если же преступишь границы предначертанного, осмелишься нарушить извечный закон — изобьют, как избил отец Лейлу после демонстрации. Или лишат отцовской любви, как Махмуда, или даже убьют, как Сафу.

Ассам не соглашался с Лейлой, упрекал ее в том, что она повторяет чужие слова. Ассам уверен в любви своей матери. Уверен, что она желает для него того же, чего хочет он сам.

— Но разве мать не любит Джамилю? — возражала Лейла. — Так почему же она не пожелала для Джамили того, чего хотела сама Джамиля? Она хотела выйти за одного, а мать выдает ее за другого.

Ассам был поражен. Она хотела выйти за их соседа Махмуда? Он просил у матери руки Джамили? Нет, Ассам ничего не знал об этом. Но почему мать отказала? Ведь Махмуд чудесный парень, работает бухгалтером в солидной фирме, будущее его обеспечено.

Да, Махмуд замечательный парень, и будущее его обеспечено, но он никогда не будет владельцем виллы и автомобиля «форд». Он не сможет купить жене бриллиантовый перстень, как жених Джамили. Хотя этот жених не может читать даже по складам!

Как это могло случиться? Почему мать скрыла от него правду?

Но ведь так и было задумано! Мать не хотела ему говорить, чтобы он не вмешался и не нарушил ее планы.

Ассама убедить было нелегко. Он не хотел слушать доводов Лейлы. Дать уговорить себя значило отказаться от единственно возможного выхода.

Однако нереальность этого выхода становилась для него все очевидней. И снова взгляд его стал настойчивым и угрожающим.

Что бы Лейла ни делала — мерила ли она платье или причесывалась, — зеркала отражали этот тяжелый взгляд.


Наступил наконец вечер помолвки Джамили.

Лейла вся светилась радостью! В белом воздушном платье она, словно молодой месяц, вышедший из-за облаков, озаряла все вокруг своим присутствием.

Слуги разносили кушанья. На высоких подмостках играл оркестр, праздник был в разгаре.

Сана, увидев Лейлу в этом платье, только ахнула:

— Ты похожа на ангела.

На что Адиля, очертив пальцем в воздухе два полукруга и покосившись на грудь Лейлы, заметила:

— Что-то кругловат наш ангелочек!

Лейла рассмеялась, но Сана запротестовала:

— А лицо? Клянусь честью, у нее же лицо невинного ребенка!

Между столами шла Джамиля, приветствуя гостей. За ней шествовал жених в черном костюме. На животе у жениха красовалась массивная золотая цепь от часов. Она болталась, как кандалы тюремщика.

Но Джамиля была необыкновенно хороша в своем платье из простого дантиля, будто сшитом из больших зеленых листьев, украшенном мелким жемчугом, переливающимся при свете огней. У Джамили была стройная шея, густые волосы с завитками у маленьких ушей спадали на плечи. Глаза ее, чистые, как горный источник, так походили на глаза Ассама!..

— Сдается мне, этот юноша влюблен в тебя, Лейла!

Адиля произнесла это прямо над ее ухом. Лейла обернулась.

— Какой юноша?

— Ассам, брат Джамили. Он глаз с тебя не спускает.

Подавив улыбку, Лейла ответила:

— Ты попала в точку!

— Теперь я понимаю, почему ты сегодня такая… будто летаешь.

Сана, обожавшая всякие любовные истории, подтвердила:

— Клянусь пророком, он в самом деле влюблен в тебя, Лейла!

Лейла промолчала. Она подняла руку, приветствуя Сидки, сына Самии-ханым.

— Не делай наивных глаз, — продолжала Адиля. — Мало сказать — влюблен, он просто пожирает тебя глазами.

Лейла поднялась с места.

— Извините, мне надо подойти к маме.

Все вокруг смотрели на нее с нескрываемым восхищением. Какая-то ханым притянула Лейлу к себе и спросила: «Ты чья, душечка моя?»

Лейла от радости не чувствовала под собой ног. Воздушные складки ее платья развевались, как крылья большой белой птицы.

— Подойди ко мне, деточка! — позвала ее Давлят-ханым. — Дай-ка полюбоваться твоим платьем. Какая прелесть!

Лейла рассмеялась. Ей было приятно смеяться так, без всякой причины…

Мать Лейлы сидела возле Давлят-ханым, задумчивая и какая-то отчужденная. Ее будто подменили после отъезда Махмуда.

— Что ты скачешь весь вечер? Поздоровайся с гостями, это же твои родственники, — укоризненно заметила она.

Только сейчас Лейла поняла, что Давлят-ханым и мать хотят показать ее гостям. А вдруг среди них найдется достойный жених? Но, как ни странно, это не рассердило Лейлу. Ей вдруг захотелось приласкаться к кому-нибудь, словно котенку, понежиться. Чтобы кто-то положил ей руку на плечо, погладил по голове, похвалил ее, сказал, как она хороша.

Лейла подошла к Ассаму, тронула его за плечо. Ассам обернулся… Глаза Лейлы искрились, губы расцвели в улыбке. Вся она сияла, и это счастье, исходившее от девушки, передалось Ассаму и как бы соединило их. Им в этот момент ни до кого не было дела.

— Выйдем, — тихо сказал Ассам и повернулся к двери. Лейла хотела последовать за ним, но в этот момент они столкнулись с Самирой-ханым.

— Танцовщица запросила шестнадцать фунтов, хотя Али-бек договаривался за десять. Ступай выясни, в чем там дело, — попросила Ассама мать.

Едва сдерживая раздражение, Ассам ответил:

— Пусть сам Али-бек и выясняет.

— Сделай это ради меня, дорогой. Скажи, что мы согласны на двенадцать. Я сказала, что не уступлю ни милима[9], мне не хочется брать назад свои слова.

И, потрепав Лейлу по плечу, Самира-ханым скрылась.

— Пойдем со мной, — попросил Ассам. Но он понимал, что Лейла не пойдет. То, что их соединяло, распалось. Сияние, исходившее от девушки, исчезло.

Лейла капризно пожала плечами. Ассам прошептал:

— Знаешь, что я сделаю, если не пойдешь?

— Что?

— Поцелую тебя на глазах у всех.

Лейла искоса взглянула на него:

— Если тебе это удастся.

Ассам наклонился к ней. Его взгляд был прикован к ложбинке, видневшейся в вырезе платья.

Девушка покраснела.

— Ты хороша, ты очень хороша сегодня, любимая, — проговорил Ассам с нежностью и, круто повернувшись, почти бегом выскочил из комнаты.

Лейла направилась к Адиле и Сане. Но на полпути ее остановил Сидки:

— А почему ты не говоришь мне «бон суар»? Или мы не знакомы?

Смутившись, Лейла протянула ему руку. В глазах Сидки она прочла восхищение.

— Позволь сказать тебе пару слов?

— Говори.

— С тобой сегодня опасно разговаривать.

— Почему опасно? — засмеялась Лейла.

— Опасно, потому что ты убиваешь наповал.

Ничего не ответив, Лейла пошла дальше.

— Это еще кто? — поинтересовалась Адиля, когда Лейла подошла к ним.

— Сидки, Сидки аль-Магриби, сын Самии-ханым.

— Симпатичный, — заметила Сана. — Ужасно похож на Грегори Пека. Уж не собираешься ли ты за него, Лейла?

— Можешь успокоиться, он не женится на ней, — вставила Адиля.

— А кто сказал, что я собираюсь за него замуж? — спросила Лейла.

— Даже если он влюбится в тебя, все равно не женится, — продолжала Адиля. — Он ведь из другой касты. Там свои законы. Господа…

— Ш-ш-ш! — остановила ее Сана.

Лейла почувствовала на своих обнаженных плечах чьи-то руки. Она застыла. Повернула голову и увидела Сидки.

— Познакомь меня со своими подругами. Или ты хочешь блистать сегодня одна?

Лейла представила его Сане и Адиле. Сана небрежно протянула руку и тут же поправила ею прическу. А рука Адили так и повисла над столом.

Лейле стало неловко. Обе руки Сидки продолжали лежать на ее плечах. Казалось, все смотрят на нее. Лейла беспокойно оглянулась и встретилась взглядом с Ассамом, который не сводил с нее глаз.

— Отчего ты не сядешь, Сидки-бек? — растерянно произнесла Лейла.

Не успел Сидки усесться, как передними вырос Ассам. Не обращая внимания на ее подруг, он мрачно произнес:

— Тебя зовет тетя.

Лейла покорно пошла за Ассамом. Сидки что-то сказал, девушки засмеялись…

В это время заиграл оркестр. Выбежала танцовщица. За ней вилось покрывало из красного шифона.

Чтобы лучше видеть, гости повставали со своих мест. Воспользовавшись суматохой, Ассам схватил Лейлу за руку и увлек к дверям.

Лейла едва переводила дух.

— Что случилось, Ассам?

— Что общего у тебя с этим юнцом?

— С каким юнцом?

— С тем, что вцепился тебе в плечи. Вот уж не думал, что ты такая доступная!

Лейла съежилась, словно получила пощечину.

— Почему не отвечаешь? — продолжал терзать ее Ассам. — Почему молчишь?

— Ты наглец и к тому же очень плохо воспитан, — нашлась наконец Лейла. Она повернулась, чтобы убежать, но Ассам снова схватил ее за руку.

— Это я плохо воспитан? А ты? Ведь ты его поощряла!

Лейла, не вырывая руки, спокойно ответила:

— Да, поощряла, потому что люблю его. Чего еще тебе надо?

Ассам умолк. Пальцы его вдруг ослабли, и Лейла легко выдернула свою руку.

Танцовщица извивалась перед Али-беком, садилась к нему на колени, а он тщетно пытался от нее отделаться. Джамиля, улыбаясь, сжимала руку матери, все кругом смеялись.

Лейла села возле матери и стала с раздражением постукивать пальцами по столу.

— Что с тобой? — спросила мать.

— Ничего.

— Как это ничего? Да ты совсем не в себе.

— У меня голова болит, — солгала Лейла.

Подошел Ассам. Лейла встала и направилась туда, где сидели Сидки, Адиля и Сана. Догнав ее, Ассам тихо проговорил:

— Лучше вернись!

Лейла вскинула голову.

— Что случилось, мадемуазель? Мы с самого утра видим тебя озабоченной. Ты хочешь покинуть нас? — шутливо спросила Адиля.

Сидки съязвил:

— Не трогайте Лейлу, она так занята, бедняжка!

О, как хотелось Лейле залепить ему пощечину! Но вместо этого она уселась между Адилей и Саной.

Вскоре девушки стали прощаться.

Сана и Адиля расцеловались с Джамилей, пожали руку жениху.

— Ну, как вы находите невесту? — спросила Самира-ханым, подходя к ним.

— Чудо, тетушка, чудо! А какое платье! — воскликнула Сана.

— И не только платье! Вообще весь вечер был прелестен, — подхватила Адиля. — Дай бог, чтобы всегда у вас было так весело!

Сана мельком взглянула на Али-бека. Ее маленький носик задрался кверху.

— Джамиля достойна преклонения, — сухо сказала она жениху.

Джамиля громко рассмеялась. Самира-ханым обняла Сану, а Али-бек торопливо проговорил:

— О ханым, чистая правда! Я всегда к вашим услугам, ханым!

— Вот подлиза! — шепнула Адиля Лейле.

Самира-ханым протянула Лейле связку ключей.

— Сходи, дорогая, принеси мне жакет из шкафа. Что-то прохладно становится, а твоя тетя стара, холода не выносит.

Али-бек покрутил ус и, широко улыбаясь, возразил:

— Ну уж, извините, ханым, зачем наговаривать на себя!


Надевая пальто, Адиля заметила:

— Какой он все-таки неотесанный!

— Да, действительно мужлан! — согласилась Сана.

Покручивая воображаемый ус и пританцовывая на месте, Лейла запела:

— Я всегда к вашим услугам, ханым! Желаю вам счастья, ханым!

Она помахала рукой хохочущим Сане и Адиле и пошла за жакетом.

Прижимая мех к груди, Лейла разглядывала себя в зеркало. Вдруг она похолодела. Позади нее, скрестив на груди руки, стоял Ассам.

Лейла обернулась и, стараясь говорить как можно спокойнее, произнесла:

— Тетя озябла и попросила меня принести жакет.

Ассам не ответил.

Голос Лейлы задрожал:

— Чего тебе нужно, Ассам?

— Я убью тебя!

— Ты сошел с ума!

— Возможно! Но я предупредил тебя — не ходи к нему!

Лейла попятилась назад, прижалась к кровати.

Ассам подошел к ней почти вплотную. Но Лейла ускользнула от него. Теперь их разделяла кровать.

— Ты все равно не уйдешь от меня!

— Прошу тебя, Ассам, ну прошу тебя, оставь!

Ассам зло спросил:

— Как ты смела?! Как ты смела морочить мне голову? Ты же любила другого!

— Я пошутила, Ассам, я пошутила!

Она попыталась отбежать к двери, но Ассам нагнал ее и схватил за плечи.

— Я знаю, что ты смеялась… Но больше тебе уже не придется смеяться надо мной!

Пальцы его слегка сдавили ей шею у горла.

— Никогда не придется…

Лейла откинула назад голову, закрыла глаза.

— Ну, убей меня, Ассам! Убей и уходи!

— С каких пор ты стала водить меня за нос? Давно ты встречаешься с этим молодым ослом?

— Если ты уверен в этом, лучше убей меня, — повторила Лейла.

— А что, разве я ошибаюсь?

Лейла молчала. Из ее закрытых глаз потекли слезы.

— Разве я ошибся?

Не открывая глаз, Лейла сказала:

— Ты же сам знаешь…

Его губы прижались к безвольным губам Лейлы… Потом он отстранился и, сжимая ей горло, хрипло проговорил:

— Я говорил тебе — не ходи к нему, а ты пошла, пошла… Ты моя, собственность моя, моя! Понимаешь?

Руки Ассама еще сильнее сжали ее шею.

— Пусти… — с силой оттолкнув его, Лейла отбежала за тахту.

— Уходи! Совсем уходи, убирайся! — закричала она. — Слышишь?! Убирайся!

Ассам опустил голову.

— Я не твоя собственность. И вообще ничья. Я свободна, понятно тебе это?

Ассам кинулся на девушку. Между ними началась безмолвная борьба. Ассаму удалось повалить ее на тахту… Руки его крепко сжимали Лейлу, влажные губы искали ее глаза, рот, шею, грудь…

В дверь постучали.

— Ассам!.. Асса-ам!..

Ассам будто очнулся. Отпустив Лейлу, он глухо проговорил:

— Лучше мне уйти! Иначе я убью тебя!

Хлопнула дверь. Ее стук прозвучал, словно выстрел, Лейла с облегчением вздохнула.


Ассам куда-то исчез и вернулся только через пять дней. Это был прежний Ассам, которого она знала раньше и которого любила. Он пришел нежный, любящий, какой-то обновленный…

— С прошлым покончено, Лейла, — сказал он. — Я нашел выход. Я больше не стану тебя ни к чему принуждать. Дай мне только поцеловать твое прекрасное лицо, дай послушать твой голос. Я люблю тебя. Этим все сказано. Я буду ждать.

Лицо Ассама как будто стало мягче, глаза добрее. Они излучали какой-то свет, проникающий в душу Лейлы…

Она была так счастлива, что ей и в голову не пришло поинтересоваться, о каком выходе говорил Ассам.


Выход?

Махмуд писал Лейле: «Есть лишь один выход. Надо, чтобы эти спокойные, уважаемые люди пережили потрясение, нужно пробить непроницаемую скорлупу, за которой они прячутся от жизни. Каждый из них говорит: «Я не стану рисковать, не переступлю круга, начертанного мне судьбой. Это может повредить мне и моим детям, даже в мыслях я никогда не пойду против людей моего круга и не сделаю ничего такого, что не принято у нас». Так и живут они в своей скорлупе, едят, пьют, женятся, рожают детей. Мысли, чувства — все у них одинаково. Среди таких людей не бывает ярких индивидуальностей. Они не способны на творческий порыв, возвышенную любовь…»

Махмуд писал регулярно, но письма его, вначале пространные и вдохновенные, постепенно становились все лаконичней. Теперь он ограничивался лишь вопросами о здоровье домашних.

Лейла не раз спрашивала его о причине такого холодного тона. Он долго не отвечал и наконец написал, что у него очень много дел, а письма он пишет лишь для того, чтобы быть спокойным за семью.

В следующем письме Лейла спросила, не чувствуют ли они себя все там каким-то единым организмом, отрешенным от других людей.

Махмуд ответил:

«Да, мы единое целое, мы оторваны от других людей. Но это не мешает нам выполнять наше дело. Мы не боимся шпионов и предателей, их не так уж много, с ними можно справиться. Но мы одиноки потому, что миллионы людей любят Египет лишь постольку, поскольку это не идет вразрез с их личными интересами. Любить Египет лишь на словах, но ничего не делать для него, не помогать ему, не проливать за него кровь — это и есть настоящее предательство…»

В этом письме было немало горьких раздумий. Большинство добровольцев — это рабочие, оставившие свою работу, бросившие жен и детей на произвол судьбы… А правительство не торопится снабдить их одеждой, продовольствием и оружием.

В конце письма Махмуд сообщал, что скоро приедет со своим товарищем Хусейном по делам в Каир на одни сутки.

У Лейлы было такое чувство, будто брат обвиняет и ее. А в чем она виновата? Впрочем, может быть, она и вправду виновата. Разве она не одна из тех, кто любит Египет, но не настолько, чтобы решиться сбросить свою скорлупу и поспешить на помощь родине?

<p>Глава 9</p>

Махмуда нельзя было узнать. Отец с тревогой поглядывал на него. Мать все подкладывала сыну за обедом лучшие куски, хотя Махмуд от всего отказывался. Можно было подумать, что он вообще отвык от еды.

Махмуд пытался поддержать разговор. Спрашивал о здоровье тети, как поживает Ассам, когда свадьба Джамили. Но вопросы повисали в воздухе. Паузы между ними тянулись томительно долго. Махмуд чувствовал себя чужим. Матери очень хотелось расспросить его обо всем. Узнать, хорошо ли их кормят, не слишком ли там опасно. Но она знала, что мужу неприятен разговор на эту тему, и потому молчала. Она лишь всматривалась в лицо сына, и на глаза ее то и дело набегали слезы.

Отца подмывало высказать сыну все, что он думает, но, глядя на возмужавшее лицо Махмуда, на его усталые глаза и появившиеся на лбу морщинки, он понимал, что никакие слова не помогут. Махмуд не вернется к прежней жизни, он навсегда вышел из повиновения. И отец отводил глаза, чтобы не встречаться со взглядом сына…

Махмуд сидел в напряженной позе, лицо его было настороженным.

Лейла с тревогой следила за братом. Она боялась, что нечаянный стук ложки или какое-нибудь неосторожное слово может в любую минуту вывести Махмуда из себя. Нервы у него сдадут, и он разрыдается.

Лейла пыталась прогнать это чувство. Разве не смешно бояться за Махмуда? Она приписывает брату свою слабость. С ним не может случиться ничего подобного. Он сильный. Он три месяца воевал с англичанами. Просто он привык всегда быть начеку. Ведь он на войне, не то что она и те, кто остался в тылу.

Лейла решила набраться терпения. Конечно, Махмуд изменился, но когда кончится обед и они останутся вдвоем, он снова станет прежним Махмудом. Брат все расскажет ей, а она — ему, как раньше.

Наконец они смогли уединиться. Но что-то, связывавшее их раньше, было утрачено.

Лейла всеми силами пыталась проникнуть за ту преграду, которую Махмуд воздвиг между собой и ею. Но все попытки были тщетными. Махмуд словно перерос ее. Ей казалось, что она не может до него дотянуться, не может заглянуть ему в душу.

Может быть, это сумеет сделать Ассам? Ну конечно, Ассам — его друг. Махмуд любит Ассама, поверяет ему свои тайны! К тому же мужчинам всегда легче столковаться. Решено — она сейчас же позовет Ассама, сейчас же…


Лейла открыла дверцу лифта и остановилась. Из лифта выходил высокий молодой человек, он сделал шаг назад и сказал:

— Извините.

В лице его появилось что-то детское, обезоруживающее.

Лейла спросила:

— Вы наверх или вниз?

— Нет, мне сюда.

Лейла вошла в лифт, а юноша продолжал стоять на месте, глядя на нее так, словно приказывал остаться.

— Прошу вас, подождите минутку. Вы не скажете, где квартира господина Махмуда Сулеймана?

— Махмуда? Вот здесь.

Лейла догадалась: это Хусейн Амер, товарищ ее брата. Она вдруг уверовала, что именно он, этот юноша с широкой открытой улыбкой, предназначенной ей, Лейле, устранит все преграды, возникшие между нею и Махмудом. Это бог явился на ее зов, это он послал Хусейна.

— Добро пожаловать! — воскликнула Лейла и бросилась к двери своей квартиры. Но не успела она протянуть руку к звонку, как Хусейн произнес:

— Лейла…

Нет, он не спрашивал. Он просто назвал ее имя… Она обернулась.

— Хусейн…

— Откуда вы меня знаете?

— А вы?

Они рассмеялись.

— Махмуд так много о вас рассказывал, — сказал Хусейн.

— А мне так много писал, — ответила Лейла.

— Значит, мы уже знакомы… Выходит даже — друзья.

— Вы Махмуду друг? — спросила Лейла.

Хусейн кивнул головой.

— А друзья всегда приходят на помощь друг другу, особенно в трудную минуту, правда?

— Правда, — просто ответил Хусейн.

И Лейла почувствовала, что не только Махмуд, но и она сама может полностью положиться на этого человека.

— Значит, я могу быть спокойна, — закончила Лейла. Она вошла в лифт и, нажав кнопку, помахала ему рукой.


Дверь отворила Джамиля. Она расцеловала Лейлу, потащила за собой, приговаривая:

— Я получила такое дивное платье, Лейла, такое платье!

— Подожди минутку. Приехал Махмуд. Мне нужно позвать Ассама, — сказала Лейла, освобождая руку из ее пальцев.

— Неужели ты не хочешь посмотреть мое платье? — разочарованно протянула Джамиля. Потом добавила, улыбаясь: — Ну, как поживает Махмуд?

— Ничего… А Ассам где?

— В кабинете… Ну, ладно, я пойду надену платье, чтобы ты могла оценить его.

Ассам сидел за письменным столом. На краю лежал опрокинутый стакан. Служанка, ползая по ковру на четвереньках, затирала следы пролитого кофе, Ассам поспешно встал:

— Лейла!

Стоя у двери, Лейла проговорила:

— Махмуд приехал…

— Правда? — без особой радости спросил Ассам.

— Ты не спустишься к нам?

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас… если ты не очень занят.

Ассам пожал плечами.

— Нет, я ничем не занят.

Он снял со спинки кресла пиджак. Служанка посмотрела на него большими телячьими глазами.

— Прежде чем ты спустишься вниз, я хочу тебе кое-что сказать.

Ассам надел пиджак, склонил голову. Лейла показала глазами на служанку и мягко спросила:

— Ты не кончила, Сида?

Сида подняла на Лейлу глаза, поджала губы и, не сказав ни слова, снова принялась тереть ковер.

Это вывело Ассама из себя. Он грубо приказал:

— А ну-ка, иди отсюда!

Сида не спеша поднялась с пола и протянула:

— Как же так, господин? Оставить ковер невычищенным?

Увидев, что служанка направилась к двери, Лейла с облегчением вздохнула. Но Сида вернулась снова, взяла со стола стакан и вышла из комнаты, поводя бедрами, долговязая и нескладная. В уголках ее губ играла еле уловимая усмешка.

Ассам подошел к девушке и поцеловал ей руки, нежно, едва касаясь губами, будто искупая былую вину.

— Ах, Ассам, — огорченно произнесла Лейла. — Ты знаешь, Махмуд очень изменился. Он стал совсем другой!

— Твой брат слишком впечатлителен, — ответил Ассам. — Как ты думаешь, почему он так тяжело переживал провал демонстрации сорок шестого года? Впрочем, ты ведь была тогда совсем крошкой.

— Я помню, Ассам, и думаю об этом до сих пор…

Она взяла его за руку и повела к выходу. У дверей Лейла остановилась:

— Пожалуй, я не пойду с тобой. Побуду с Джамилей. Пусть Махмуд не знает, что это я уговорила тебя прийти к нему.

На мгновение Лейле показалось, что на Джамиле ее белое платье, то чудесное платье из белого шифона с кружевами, в котором она была похожа на белокрылую птицу… Но в следующую секунду она удивилась нелепости своей мысли. Это было совсем другое платье из белого креп-сатина, расшитое искусственным жемчугом, блестками и камнями.

Джамиля торжествующе спросила:

— Ну, как?

— Очень красиво! Ты в нем как принцесса…

Но в душе Лейла ощущала что-то неприятное, будто Джамиля украла у нее то чудесное белое платье.

Повернувшись к зеркалу, Джамиля заметила:

— Нет, все-таки слишком открыто, такой большой вырез…

Лейла ничего не ответила.

— Ваша Сида такая нахалка, — сказала она, продолжая мысль, которая владела ею. — Я хотела поговорить с Ассамом о Махмуде, а она торчит тут. Говорят — уходи, а она ни с места.

— Сида неравнодушна к Ассаму. Ведь она его подружка.

— Подружка? Как подружка? — переспросила Лейла.

Джамиля покровительственно произнесла:

— Ты, Лейла, совсем наивная… Каждый неженатый молодой человек вынужден это делать… Какой же он мужчина иначе?

Джамиля собрала волосы на затылке и подняла их вверх. Краем глаза она наблюдала, какое впечатление произвели ее слова на Лейлу. Глядя на ее недоумевающее лицо, Джамиля разразилась хохотом.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Лейла, — продолжала она уже с грустью. — Ты думаешь о том вечере… О вечере моей помолвки… Я тогда застала их в кухне… Вошла, чтобы взять горячей воды, зажгла свет — и тут же погасила. Но молчала, чтобы не расстраивать мать…

Лейла встала.

— Ты куда? — спросила Джамиля.

— Пойду… — с трудом выдавила из себя Лейла.

Джамиля укоризненно воскликнула:

— Я понимаю. Тебе не нравится мое платье… Но почему, Лейла? Оно такое красивое! На него ушло больше семи метров, Ты только посмотри…

Джамиля вышла на середину комнаты и несколько раз повернулась на каблучках.

Комната закружилась в глазах Лейлы. Ей показалось, что потолок и пол поменялись местами, стены покачнулись…

— Ну, говори! Видела ли ты что-нибудь подобное? Даже в кино, наверное, не видела!

Не взглянув на платье, Лейла пробормотала:

— Слишком открыто, слишком…

— Ты говоришь про вырез?

— Нет, про все… Ты в нем будто голая…

Джамиля надела болеро, дополнявшее платье.

— А так лучше, старушка? — улыбаясь, спросила она.

Лейла безнадежно покачала головой и ответила почти шепотом:

— Это бесполезно… Все открыто… Ты голая, Джамиля…

Джамиля удивленно посмотрела на Лейлу и вскрикнула. Лицо Лейлы было белое как мел. Она непрерывно оттягивала ворот своего платья.

— Что с тобой, Лейла?

— Ничего.

— Я позову маму…

— Не зови никого, — еле слышно ответила Лейла. — У меня живот разболелся.

— Дать тебе чаю?

Лейла кивнула. Джамиля бросилась в кухню.

Лейла на цыпочках подошла к двери и тихонько выскользнула из квартиры.

Лифт прошел мимо снизу вверх. Она проводила глазами спускающийся противовес. Лейлу, словно магнитом, тоже тянуло вниз. Она почти легла на перила. Руки стали слабеть…

— Лейла! — услышала она сзади себя.

Джамиля схватила ее за плечо.

— Лейла! Ты с ума сошла!

Лейла молчала. Она вдруг ощутила озноб…

— Не оставляй меня, Джамиля, — попросила она.


Когда они вошли в гостиную, Ассам разговаривал с Махмудом. Лейла хотела незаметно проскользнуть в свою комнату, но Махмуд окликнул ее.

— В городе пожар, ты знаешь? — спросил он Лейлу.

— Да, знаю, пожар… — машинально повторила она, чувствуя, что на нее кто-то смотрит…

И вдруг до Лейлы дошло значение этих слов.

— Пожар? Что горит? Где? — испуганно воскликнула она.

— Они подожгли кинотеатры на улице Фуад. Весь город горит, — произнес Махмуд.

— Подожгли город? Зачем? Зачем они это сделали? — В голосе Лейлы стояли слезы.

Махмуд будто не слышал сестры. Джамиля безразлично сидела на краешке тахты, все время помня о своем новом платье.

Ассам тоже молчал. Ответил Лейле Хусейн:

— Люди вышли, чтобы выразить протест против резни в Исмаилии. А королевский дворец и реакционеры, пользуясь благоприятным моментом, решили расправиться с ними.

Махмуд дрожащими пальцами размял сигарету.

— Это предательство. Мы его чувствовали и там, на канале. Пожар — это тоже дело их рук, их последнее слово… Это значит конец всему, за что мы сражались на канале… Это конец!

Лейла положила голову на стол. В большом зеркале отражались красные лучи. Что это — закат или пламя? Она смотрела на алые отблески… В зеркале плясали языки пламени. Они притягивали, зачаровывали девушку. Как будто издали она слышала голос Хусейна:

— Нет, Исмаилия не сдастся! Город станет военным лагерем. Он будет бороться до конца. Конечно, и там найдутся капитулянты, которые захотят поднять белый флаг, но большинство умрут, но не сдадутся!

— А что толку? — спросил Махмуд. — Что толку проливать напрасно кровь?

Лейла оттянула ворот платья, словно он душил ее. Глаза ее не отрывались от зеркала… Кровь и пламя. Она мечется между кровью и пламенем, ощупью ищет дорогу, пытается спастись… Кровь окружает ее, кровь и пламя…

А Джамиля в своем белом платье сидит и молчит. «Предательство, предательство» — звучит все время в ушах Лейлы. А пламя окружает город, приближается… Она уже чувствует его жар на лице… Задыхается от дыма…

Лейла бросилась к дверям — скорее на крышу! Увидеть пожар! Пламя, окружившее город… Она должна его видеть!

Джамиля вскочила с места:

— Она побежала на лестницу! На лестницу!..

Волнуясь и сбиваясь, она рассказала, что Лейла только что чуть было не покончила с собой.

Махмуд кинулся наверх, Ассам и Джамиля за ним.

Хусейн поднялся в лифте и раньше всех оказался на верхнем этаже.


Лейла упала грудью на парапет. Пожар уже стихал. Лишь кое-где поднимались красные языки пламени. Над городом висели клубы черного дыма. Они не рассеивались. Дым будто давил на город.

Хусейн осторожно коснулся локтя Лейлы. Она испуганно вздрогнула и выпрямилась.

Он стоял спиной к парапету и ласково смотрел на девушку.

— Что с вами? — участливо спросил Хусейн.

— Неужели хорошее начало должно иметь такой печальный конец? — вздохнув, сказала Лейла, глядя на густые клубы черного дыма.

Хусейн сел на парапет.

— Нет, это не конец, Лейла. Кончать будем мы — я, Махмуд, вы, все, кто по-настоящему любит Египет.

Лейла нервно засмеялась.

— И я тоже?

В голосе ее прозвучало такое презрение, будто она говорила о своем злейшем враге.

Хусейн взял ее за плечи, повернул к себе и с мольбой и нежностью повторил:

— Поверьте мне!

У Лейлы от этого участия теплее стало на сердце. Но услышав приближающиеся шаги и различив голос Ассама, она еще ниже опустила голову.

— Я никому теперь не верю, — угрюмо сказала она.

У дверей Лейла столкнулась с Ассамом, за ним стояли Махмуд и Джамиля.

Ассам провел пальцами по ее лицу, погладил волосы. Лейла замерла. Потом спокойно отвела от себя руки Ассама и подошла к Махмуду.

— Пойдем, — холодно сказала она и, тяжело ступая, прошла мимо Джамили, застывшей в дверях, подобно белой статуе на фоне дымного зловещего неба.


Вечером Махмуда арестовали.

Лейла изо всех сил старалась скрыть от окружающих то, что творилось у нее в душе. Она говорила, смеялась, отдавала приказания служанке, словом, вела себя так, будто ничего не произошло. Но, оставаясь вечером одна в своей комнате, чувствовала себя подавленной и усталой, как актриса после трудного спектакля. Лежа в постели, она ощущала тяжесть во всем теле, не боль, а именно тяжесть, словно ее избили… Мать в таких случаях говорила: «Все тело разбито». Да, тело Лейлы было разбито, и не только тело, но и душа. У нее было такое ощущение, будто она, подняв непосильную тяжесть, надорвалась.

А разве не сама Лейла виновата во всем этом? Она пренебрегла традициями, бросила вызов условностям. Мечтала, видите ли, вырваться из затхлого мира на свежий воздух, на свободу. Хотела построить с Ассамом новую жизнь, в которой все было бы ясно и правдиво. И чего же она добилась? Что увидела вместо этого? Следы кофе на ковре и… грязь, грязь, от которой хотелось бежать.

А Махмуд? Он тоже бросил вызов обществу, тоже хотел бежать от грязи… А вернулся с обломанными крыльями… С оплеванной душой… Собирался увидеть солнце, а увидел зловещие клубы дыма, которые заволокли весь город, весь мир… Солнечный, светлый мир, к которому он стремился, оказался мрачной тюрьмой, еще более тесной, чем их дом, откуда он когда-то бежал… Нет, Махмуду нечем гордиться, так же как и ей. Гордиться в этом мире может только Джамиля…


— Правда, хороша столовая, Лейла? — с гордостью спросила Джамиля. Впрочем, она и так знала, что Лейла ничего подобного никогда не видела. Мать Лейлы, будто крестьянка, впервые попавшая в Каир, от восхищения лишилась дара речи. Отец молчал, пытаясь подавить смущение.

Лучи солнца через широкое окно падали на огромный красный ковер, отражались в зеркальных стеклах резного буфета. За окном зеленел сад, но оконные стекла от солнечных бликов на красных гардинах казались красными.

Джамиля сделала слуге легкий знак рукой. Это получилось у нее так просто и естественно, словно она всю жизнь отдавала приказания. Слуга бесшумно двигался вокруг стола. Джамиля продолжала рассказывать. Пальцы ее поигрывали бриллиантовым колье, сверкавшим на шее. Слуга склонился перед Лейлой. В руках у него было блюдо с тортом, напоминавшим пирамиду.

— Съешь кусочек, ты же любишь сладкое, — предложил Ассам.

Он с удовольствием ел торт, небрежно развалясь на стуле. Ассам больше не чувствовал себя стесненным в ее присутствии. Узнав о решении Лейлы порвать с ним, Ассам казался подавленным. Потом, поняв, что ей, очевидно, все известно, успокоился. Ничего особенного, собственно говоря, не произошло. Совесть его чиста, как скатерть на этом столе. Иначе он не в силах был поступить. Он думал о ней, спас ее от позора. Иного пути не было. Ассам скорее дал бы себя убить, чем причинил бы ей какое-нибудь зло. Ведь он любил ее и никогда не перестанет любить!

Ужасно для Лейлы было то, что Ассам и в самом деле вел себя так, будто не переставал ее любить! Этого Лейла не могла понять. Как можно душой быть с одной женщиной, а телом с другой? А та, другая? Разве ему не приходило в голову, что она тоже человек? Что он делает ей больно? Нет, это его не огорчает! Он спокоен и доволен собой. На лице его иногда даже появляется выражение мученика. Он добровольно обрек себя на мучение во имя чести и долга!

А Джамиля еще больше довольна, чем Ассам. Она забыла все свои мучения и прямо-таки упивается своим новым положением. Принимает жизнь просто, без всяких размышлений и философствования. Она послушалась мать и вот теперь живет в свое удовольствие.

А было время, когда Лейла смотрела на Джамилю свысока. Считала себя более сильной, лишенной предрассудков, условностей и приверженности традициям. В душе она смеялась над матерью, когда та говорила: «Кто соблюдает обычаи, тому всегда хорошо!»

Да, было время, когда она жила глупыми иллюзиями. А на самом деле она жалкое ничтожество, тряпка. Тряпка, которой люди вытирают башмаки, на которую можно наступить ногой.

<p>Глава 10</p>

Утром 23 июля 1952 года египетская армия восстала.

Эта весть потрясла всех. Люди выбегали из домов, пожимали руки офицерам, обнимали их.

Мухаммед Сулейман-эфенди сидел у радиоприемника и уже в который раз слушал воззвание Революционного совета. Ему страшно было даже подумать, что восстание может провалиться и тогда Махмуда не освободят из тюрьмы. Услышав первый раз сообщение, он не поверил своим ушам. Неужели такие, как он, обыкновенные египтяне, осмелились взяться за оружие, сбросить правительство… Но поняв наконец, что все это правда, он с гордостью сказал себе: «Вот на что способны египтяне! Я ведь тоже египтянин!»

И все же его охватил ужас, когда стало известно, что восставшие собираются свергнуть короля. Ведь испокон веков было установлено, что король правит, а египтяне подчиняются. Такой порядок существует, сколько вертится земля… И как людям могло прийти в голову изменить его?

Но когда радио принесло весть об изгнании короля из Египта, на глаза Мухаммеда Сулеймана навернулись слезы. То были слезы и страха и гордости.


Лейла узнала об этом на улице. Рабочий в синем комбинезоне ехал навстречу на велосипеде и, размахивая рукой, выкрикивал какие-то слова. И везде, где он проезжал, тотчас собирались группы людей. Приближаясь к Лейле, рабочий поднял руку, как бы приветствуя ее, и радостно крикнул: «Короля больше нет! Королю конец!» Затем повернулся к босоногому мальчишке, попавшемуся ему навстречу, и снова повторил эти слова.

Лейла остановилась, потом повернула обратно. Догнала велосипедиста, чтобы убедиться, не ослышалась ли. Люди окружили рабочего, пытались разузнать подробности. А он все повторял, сияя белозубой улыбкой: «Короля больше нет! Королю конец!» Лейла протянула ему руку. Он крепко пожал ее и сказал:

— Поздравляю!

— Поздравляю!.. Поздравляю!.. Поздравляю!.. — слышалось со всех сторон, как будто люди забыли другие слова.

Словно рухнула невидимая стена, разделявшая их до сих пор. Все смеялись, пожимали руки, обнимали друг друга. Лейла стояла среди ликующей толпы и чувствовала себя ее частицей. Ведь все они составляют одну семью, одно целое. Лейла была счастлива и горда, что у нее есть общее с этими людьми. Ей не хотелось, чтобы они расходились, чтобы этот простой парень с такой очаровательной улыбкой покинул их. Но рабочий уже вскочил на велосипед и, помахав рукой, двинулся дальше.


Двери камер сотрясались от мощных ударов, заключенные громко кричали: «Да здравствует Египет! Да здравствует революция! Долой империализм!»

Наконец начальник тюрьмы приказал открыть камеры. Заключенные стали обнимать надзирателей, люди смеялись и плакали. Один из заключенных пустился в пляс. Его окружили, стали аплодировать. Чей-то голос запел:


Страна моя, страна моя, Я пролил кровь свою, Сражался храбро за тебя В жестоком я бою.

На какой-то миг наступила тишина. И вдруг песню подхватили новые голоса.

Вскоре они слились в единый могучий хор граждан всего Египта.


Хусейн и Махмуд гуляли по тюремному дворику.

— Ну, что я тебе говорил? Кто оказался прав? — радовался Хусейн.

Махмуд развел руками:

— Разве можно было предвидеть? Кто мог подумать, что все так изменится?

Махмуд сел на скамейку и с удовольствием вытянул ноги.

— О чем ты думаешь? — спросил Хусейн.

— О том, как бы побриться, принять горячую ванну и лечь в чистую постель, — ответил Махмуд, проведя рукой по небритой щеке, Хусейн засмеялся:

— Ты счастливчик! Дома у тебя полный комфорт, ждут мать и сестра… У тебя, по-моему, чудесная сестра, — добавил он.

Махмуд посмотрел на друга:

— А почему ты до сих пор не женишься, Хусейн? Тогда и тебя дома ждали бы…

— Я беден, устаз[10]!

— Два года работал в такой солидной фирме и вдруг — беден. Не понимаю… Сколько же ты зарабатывал?

— Тридцать пять фунтов.

— Скопил хоть сколько-нибудь?

— Скопил.

— И что же?

Хусейн пожал плечами:

— Выдал замуж сестру и избавился от бремени денег.

Махмуд покачал головой:

— А как же теперь? Выходит, из-за сестры ты не сможешь поехать учиться?

— Я и не хочу никуда уезжать, — ответил Хусейн.

— Что же ты собираешься делать? Ведь сейчас все складывается как нельзя лучше для учебы.

— Надо подождать месяц-два, пока не стабилизуется положение. А потом мы, наверно, понадобимся.

— Кому?

— Революции.

— Надеешься получить пост министра общественных работ?

Хусейн засмеялся.

— Мы должны быть ко всему готовы, Махмуд, — сказал он серьезно. — Англичане не станут сидеть сложа руки. Маловероятно, чтобы они, видя, как Египет уплывает из их рук, ничего не предприняли.

— Нам, мой дорогой, нечего теперь беспокоиться, за все несет ответственность армия, — возразил Махмуд.

— Нет, мы все должны беспокоиться, — ответил Хусейн. — Каждый, кто остался в живых, несет ответственность за судьбу своей родины.

Махмуд раздраженно проговорил:

— Ну и сиди себе на здоровье! Жди у моря погоды! Таким, как ты, это занятие по душе!

Хусейн покраснел, но сдержался. Он понимал, что сейчас не время укорять Махмуда, взывать к его сознательности, когда тот находится на перепутье. Махмуд смело смотрел в лицо смерти, но не мог вынести предательства, которое он увидел на канале, в Каире, а потом в тюрьме. Столкнувшись с действительностью, такой, как она есть, он сразу пал духом, замкнулся в себе.

— Извини меня, Хусейн! — спохватился Махмуд.

Хусейн посмотрел на осунувшееся лицо друга. Такие растерянные и беззащитные глаза бывают у ребенка, узнавшего, что его бессовестно обманули. Хусейн усмехнулся и обнял Махмуда.

— Да, жизнь у меня не устроена. Неудачник я! — сказал Хусейн с горькой усмешкой, возвращаясь к прежнему разговору. — Слушай, — он крепко сжал локоть Махмуда, — я хотел серьезно поговорить с тобой об одном деле. Оно, правда, касается меня лично…

Махмуд с любопытством посмотрел на друга:

— Что за дело, Хусейн?

Но Хусейн, видно передумав, отпустил локоть Махмуда и прибавил шагу.

— Что за дело, Хусейн? Ну говори же, — повторил Махмуд.

— Нет, Махмуд… Об этом лучше потом… Эта проблема касается меня одного. Мне одному, видно, и надо решать ее.


Хусейн долго ворочался с боку на бок на жестком тюфяке.

Почему он сказал «проблема», а не «дело» или «вопрос»? Впрочем, разве любовь не проблема? Может, она связана словом с Ассамом. Нет, не связана! Если раньше и была, то теперь наверняка свободна! Жест, которым она отстранила Ассама, был достаточно красноречив. Нет, это не просто ссора. Это разрыв отношений, конец, который, видно, и заслужил этот дурак…

Хусейн усмехнулся в темноте. Какое право он имеет ругать человека, о котором ему ничего не известно?! Разве это не глупо? Впрочем, глупо все, что с ним происходит. Что он знает о девушке, заполнившей каждую минуту его жизни в тюрьме? Ничего… Ровным счетом ничего. И все же ему кажется, что и о ней и ее он знает, как никто. А ведь они виделись всего каких-нибудь полчаса. Потом — тюрьма. Но еще до того, как Хусейн попал в тюрьму, он понимал, как необходима ему эта девушка. Этого нельзя объяснить, законы логики тут бессильны. И тем не менее это случилось именно с ним, с Хусейном, полагавшим, что в мире все подвластно разуму. Когда они столкнулись в лифте, ему хотелось крикнуть: «Где ты была раньше? Я ждал тебя всю жизнь!» А произнес какие-то пустые слова, не имевшие ничего общего с тем, что творилось в его душе… Он понял, что не может позволить ей уйти… Она — его судьба. Узнав, что Лейла — сестра Махмуда, Хусейн обрадовался: значит, он сможет видеть ее часто! Когда они оба смеялись перед дверью ее квартиры, ему на минуту показалось, что и он ей нужен. Но после понял, что ошибся. Они шли разными путями.

Хусейн ладонью вытер со лба пот.

Что могло так сильно подействовать на Лейлу за то короткое мгновение, пока она была наверху? Что могло вдруг вызвать в ней отвращение к жизни, натолкнуть на мысль о самоубийстве? Ассам за это время ничего не мог ей сделать. У него было слишком спокойное лицо, когда он вошел в гостиную и сел рядом с Махмудом. Да и прошло всего каких-то десять-пятнадцать минут. Нет, между ними ничего не могло произойти!

Скорее всего, Лейле стало известно что-то об Ассаме от Джамили. Что-то такое, от чего все сразу рухнуло в ее глазах.

Хусейн повернулся на бок. Сложил подушку пополам, чтобы было выше. Как он узнал это? Просто догадался, увидев расстроенное лицо Лейлы, когда она вошла в комнату, еще до того, как она с таким отвращением отстранила руки Ассама… Все было так ясно, будто она сама все ему рассказала. Хусейн протянул ей руку помощи, но Лейла даже не взглянула на него, и рука так и осталась в воздухе…

А почему, собственно, она должна испытывать к нему какие-то чувства? Всякие флюиды, проникновение в чужие мысли, встречные токи — все это чепуха. Чаще всего чувство остается без ответа.

Хусейн подсунул под подушку руку.

А все-таки, когда она помахала ему рукой из лифта и потом на крыше, когда он сказал: «Поверьте мне!», а она взглянула так, будто все поняла, ему показалось, что между ними пробежал ток. Но потом Лейла услышала голос Ассама, и все оборвалось. Лицо ее сразу застыло, стало безжизненным…

Хусейн закрыл глаза, и перед ним возникла Лейла на крыше. Нет, он не желает видеть ее такой. Он хочет вспомнить ее лицо там, перед лифтом. С тех пор прошло полгода. Она, конечно, справилась с потрясением… И когда он увидит ее…

Хусейн подскочил и сел на койке. Да, он увидит ее самое большее через несколько дней. Она войдет к нему в комнату, и огоньки опять будут гореть в ее глазах. И вся она будет светиться радостью, излучать то сияние, которое чуть не заставило его закричать тогда в лифте: «Где ты была раньше? Я ждал тебя всю жизнь!»

<p>Глава 11</p>

Хусейн не мог скрыть горького разочарования. Уже больше часа он сидел здесь, в гостиной, и беседовал с матерью Махмуда, а Лейла все не появлялась. И уже нет почти никакой надежды, что он увидит ее сегодня. Сейчас Махмуд кончит переодеваться, и они уйдут. А Хусейн так рвался к ней. Прибежал вместе с Махмудом прямо из тюрьмы.

Заметив на лице Сании-ханым улыбку, Хусейн обернулся к двери в надежде увидеть Лейлу. Но, увы, там никого не было.

Глядя на приятное лицо Сании-ханым, Хусейн вспомнил другую женщину. Вот она печет хлеб, и на добром ее лице играют отблески огня, за подол женщины держится черноволосая девчурка… Это его мать и сестренка Самиха… Хусейн потерял мать, когда ему было десять лет. Образ ее всегда расплывался в его памяти, а сейчас впервые за долгие годы Хусейн увидал мать так отчетливо. Он увидел и маленький дом с большим деревянным засовом на дверях, и единственную пальму, качающуюся на ветру, и горячие тонкие лепешки, и сливки, и темный густой мед… Ласковая рука гладит его по голове…

— Так ты и живешь, сынок, один-одинешенек? — спросила Сания-ханым.

Хусейн пробормотал что-то в ответ. Ему вспомнилось, как они остались одни. В доме полно каких-то женщин в черных одеждах… Широко поставленные глаза сестренки растерянно вглядываются то в одно лицо, то в другое. Но среди этих женщин нет матери… Он прячется в стоге сена вблизи дома. После ухода этих женщин отец разыскивает Хусейна и с несвойственной ему грубостью тащит мальчика в дом… Хусейн, плача, падает у порога… Чужая женщина сует ему лепешку, смазанную сливками и медом, долгая дорога среди чужих людей, чужие мальчики в школе аль-Мансура, чужие люди в Каире, на инженерном факультете… Даже его сестра Самиха изменилась, стала ему какой-то чужой. Их совместная жизнь в Каире, борьба за существование… Он учился, чтобы получить приличную работу, скопить деньги на приданое сестре. Самиха все дальше отходила от него. Каждый шел своим путем. Ее любовь теперь принадлежала другому человеку…

Хусейн тряхнул головой, стараясь отогнать невеселые думы. Что это — он стал жалеть себя? Конечно, он был лишен материнской любви, но ведь все люди, среди которых он жил, дарили его своей дружбой. Даже мимолетные взгляды сближают людей… А его добрая хозяйка в аль-Мансура, а взгляд того старого человека в трамвае, а суровый рабочий, протянувший ему свои патроны, когда пулемет Хусейна замолчал! И застенчивая улыбка этой женщины, что сидит перед ним… Она уже не чужая… Нет, люди не были ему чужими! Он дожил до двадцати четырех лет и никогда не распускался! Так по-дурацки жалеть себя! А впрочем, ему отлично известно, откуда взялись эти мысли. Вчера он всю ночь мечтал о той минуте, когда Лейла взглянет на него лучистыми глазами и скажет своим звонким, похожим на звук свирели голосом: «Добро пожаловать, Хусейн!»

— Ну, пошли! — услышал он сзади себя голос друга.

Махмуд стоял в дверях в новом элегантном костюме.

— Ну и вырядился, прямо как на свадьбу, — развел руками Хусейн.

— Могу же я в конце концов прилично одеться!

Костюм был совсем новый. Махмуд купил его еще до отъезда на канал и ни разу не надевал. Ему так хотелось надеть обновку, что он даже не подумал об августовской жаре.

Хусейн похлопал друга по плечу:

— Ну, ничего, к вечеру станет прохладнее.

Мать Махмуда, Сания-ханым, встала, чтобы попрощаться с Хусейном. В это время дверь отворилась и на пороге появилась Лейла.

Хусейн стремительно повернулся к ней, чувствуя, как лицо его залило краской. Он постарался взять себя в руки. Лейла слегка кивнула ему и обратилась к брату:

— Махмуд, днем к тебе приходил какой-то Хамди. Он сказал, что будет ждать тебя в восемь часов в кафе.

Хусейн продолжал растерянно смотреть на Лейлу, словно видел ее впервые. Махмуд спросил:

— Ты, кажется, знаком с моей сестрой, Хусейн?

Хусейн, не отвечая ему, неуверенно протянул Лейле руку:

— Мы уже встречались раньше, не правда ли?

Веки Лейлы дрогнули. Но когда она здоровалась, лицо ее было непроницаемо.

— Да, мы встречались, — натянуто произнесла Лейла.

Голос у нее стал другим. Он уже не был похож на звук свирели, слова исходили не из глубины груди, как когда-то, а просто слетали с языка — тусклые и вялые.

Хусейн пытался отыскать в лице Лейлы хотя бы слабые отблески того света, который раньше исходил от всего ее существа. Ему почему-то вспомнилось, как плакала когда-то пятилетняя Самиха: «Хусейн, пусть она полетит, отпусти ее!»

Он смущенно смотрел на пеструю бабочку, приколотую к альбому. «Отпусти ее, Хусейн, она такая красивая, когда летит!»

Он прижимал сестренку к себе, целовал ее волосы: «Она уже не может, Самиха, летать…»

Хусейн еще раз посмотрел на Лейлу, потом, не говоря ни слова, круто повернулся и почти выбежал из комнаты.


Потом Хусейн еще приходил в этот дом и каждый раз пытался отыскать в Лейле то, что так притягивало его. Всякий раз он уходил с чувством горького разочарования… и все же снова возвращался. Хусейн не знал, что заставляет его приходить. Должно быть, вдали он представлял Лейлу такой, какой увидел впервые. А может быть, он верил, что силой любви заставит ее возродиться, стать прежней… Его влекла к Лейле необъяснимая уверенность, не подчинявшаяся здравому смыслу, что они созданы друг для друга… Они будут вместе, сколько бы ему ни пришлось ждать.

Он должен быть осторожен. Здесь нельзя идти напролом. Обычно Хусейн не любил обходных маневров, всегда наступал. Если бы Лейла была в нормальном состоянии, он откровенно сказал бы ей о своей любви и попросил руки. У него хватило бы терпения ждать, пока она ответит на его любовь. Будь Лейла прежней, Хусейна не очень беспокоило бы, что он все еще без работы и что у него нет дома. Только бы она любила его! Тогда можно было бы начать совместную жизнь с самой первой ступеньки…

Но Лейла изменилась. С ней что-то произошло. Он должен быть осторожным, если хочет проникнуть за стену, которой она себя окружила.

Хусейн делал все, чтобы вовлечь Лейлу в разговор, рассмешить ее, вывести из состояния оцепенения. Но Лейла ко всему оставалась безразличной. Замечая грустный взгляд Хусейна, она виновато улыбалась, как бы прося прощения…

Иногда в душу Хусейна закрадывалось сомнение. Может быть, в самом деле Ассам лишил эту девушку крыльев, сделал похожей на себя, на тысячи других бездушных расчетливых людей? Нет, наверно, ее безразличие — лишь маска, за которой она скрывает боязнь быть снова раненной.

Хусейн не понимал, верит Лейла в прописные истины предков и в незыблемость их устоев или только пытается укрыться за ними после всего пережитого? Действительно ли она убеждена, что любовь — это лишь красивое слово, а самое главное в жизни — достигнуть положения в обществе? Неужели она вправду завидует Джамиле и считает ее брак идеальным?

Махмуд говорит, что сестра его очень изменилась. И Сана тоже так считает. Она сразу все поняла, увидев, как Хусейн смотрит на Лейлу.


Однажды Сана сказала Хусейну:

— Лейла не была такой раньше.

Хусейн спросил:

— Это из-за Ассама?

Сана смешалась.

— Вам все известно?

Хусейн кивнул головой.

— Но я не хочу, чтобы Лейла знала…

— Вы любите ее? — в упор спросила Сана.

Хусейн опустил голову.

— Лейле можете помочь только вы! — решительно сказала Сана.

— Это серьезно?

— Вы нравитесь ей!

Хусейн задумчиво сказал:

— Ничего не понимаю! — И, помолчав, добавил: — Это она вам сама сказала?

Сана пожала плечами:

— Ну, разумеется, нет…

Хусейн посмотрел на нее с недоверием.

— Лейла и сама себе в этом не признается, — сказала Сана. — Она так много пережила, что боится теперь каких-либо волнений, не хочет любви.

— Но ведь я люблю ее по-настоящему.

— Ассам тоже любил… Он и сейчас утверждает, что любит ее.

— Честное слово, поверьте! Это совсем другое…

Ассам…

— Ну, меня тоже жизнь научила кое-чему, — сказала Сана. — Мужчины не умеют любить по-настоящему, они не способны на жертвы!

— Прошу вас, не обобщайте! Скажите, вы сами верите мне?

Сана посмотрела на высокого широкоплечего мужчину, с надеждой смотревшего на нее, и, не удержавшись, улыбнулась:

— Для вас гораздо важнее, чтобы поверила Лейла.

— Но как это сделать? Как я могу заставить ее поверить?

— Если бы вы по-настоящему любили ее, то знали бы как…

Хусейн чуть было не назвал ее глупой девчонкой. «Проживи ты хоть сто лет, никого не полюбишь так, как я Лейлу!» Но Сана так ласково посмотрела на него, что злость моментально исчезла.

— Не будьте навязчивым. Наберитесь терпения и не отчаивайтесь…

И Хусейн решил последовать совету Саны. Иногда ему начинало казаться, что он чего-то достиг. Лейла смеялась, глаза ее загорались прежним блеском, но она тут же снова отводила взгляд, и вспыхнувшая в душе юноши надежда угасала… Однако Хусейн готов был ждать хоть всю жизнь, лишь бы снова увидеть, как загорятся глаза Лейлы…


Обстоятельства разрушили все планы Хусейна. Однажды он зашел в министерство узнать, как обстоят дела с отправкой его на учебу. Старик делопроизводитель, опустив очки на кончик носа, долго копался в бумагах; страница за страницей перелистывая чуть ли не все досье. Наконец нужная бумажка нашлась. Чиновник внимательно изучил документ и стал пытливо рассматривать Хусейна. Решив, что ничего не получилось, Хусейн обрадовался, втайне он надеялся на отрицательный ответ. Однако оказалось, что его кандидатура утверждена и ему нужно возможно быстрее оформить документы, чтобы успеть к началу учебного года. Объяснив все это, чиновник замолчал, словно длинная речь утомила его. Поправив очки, он снова уставился на Хусейна. У Хусейна появилось странное ощущение, будто этот пожилой человек, похожий на старого кота, расставил ловушку и ждет, чтобы он в нее попался.

Выйдя на улицу, Хусейн прежде всего подумал о Лейле. Он должен сейчас же увидеть ее. Только тогда он сможет решить, что делать.

Хусейн столкнулся с Лейлой в кабине лифта. Впервые девушка видела его таким усталым и растерянным.

— Меня направляют на учебу в Германию… На три года…

Лицо Лейлы омрачилось. Только теперь она поняла, какое одиночество ее ждет.

Хусейн знал: несмотря ни на что, он нужен ей, нужен так же, как она ему. Он сжал руку девушки. Лейла опомнилась. И выдернула руку.

— Махмуд у себя наверху, — холодно произнесла она и открыла дверь лифта.

— Подождите! — крикнул ей вслед Хусейн.

Лейлу поразила внезапная перемена в его голосе. Нотки страдания исчезли. Напряженное выражение лица смягчилось.

— Останьтесь, мне надо поговорить с вами, — твердо сказал Хусейн.

Непонятный страх охватил Лейлу, словно он должен был сказать что-то такое, что лишит ее спокойствия, отнимет уверенность… Уверенность в том, что никто уже не сможет причинить ей страдания.

Убежать… Но куда, на улицу? Он последует за ней… К себе в комнату — там она сможет запереться! Чтобы выиграть время, Лейла спросила, не глядя на него:

— Где?

— Наверху или на улице, — просто ответил юноша.

— Это невозможно, невозможно! — крикнула Лейла и бросилась бежать вверх по лестнице. Хусейн догнал ее, взял за плечи.

— Только два слова, Лейла! Только два слова!

Он заметил, как исказилось ее лицо, и сердце его заныло.

— Не надо бояться, Лейла… Я хочу, чтобы вы верили мне…

Высоким, срывающимся на плач голосом Лейла закричала:

— Оставьте меня, Хусейн, оставьте меня, оставьте!

Хусейн спросил негромко и очень спокойно:

— Как же мне оставить вас? Ведь я вас люблю!

Лейла вырвалась и бросилась к дверям своей квартиры. Хусейн поймал ее руку раньше, чем она успела дотянуться до звонка.

— Я люблю вас, Лейла…

Девушка втянула голову в плечи, словно ее ударили.

Хусейн отпустил ее руку и упавшим голосом спросил:

— Вы связаны словом с Ассамом?

Он тут же пожалел о своем вопросе. Лейла стояла перед ним беспомощная, как раненый зверек, истекающий кровью. Она схватилась за ручку двери, словно боялась упасть.

Хусейн прикоснулся к ее плечу. Ему неудержимо хотелось приласкать ее, утешить. Лейла резко выпрямилась и отвела его руку. Она смотрела на него с таким нескрываемым отвращением, что Хусейн отступил и прижался к стене.

— Я ни с кем не связана и не буду связана, — тихо и раздельно произнесла она.

— Знаете, что вам нужно? — сказал Хусейн. — Вам нужна хорошая встряска. Вы сами виноваты в том, что произошло, — надо уметь разбираться в людях! Пора наконец понять, что жизнь еще не кончилась…

Лейла застучала кулаком по двери. Хусейн пожал плечами и протянул руку к кнопке звонка.

— К сожалению, я уезжаю и не смогу привести вас в чувство.

Спускаясь по лестнице, Хусейн знал, что вопрос о командировке решен им окончательно.


Хусейн стал готовиться к отъезду, оформлял документы, покупал нужные книги. За это время он очень сблизился со своей сестрой, рассказал ей о Лейле. Самиха поняла, что брат тяжело переживает предстоящую разлуку с Лейлой, хотя и не признается себе в этом. Как-то, накрывая на стол, Самиха, будто невзначай, спросила его:

— А ты зайдешь попрощаться с Лейлой?

Хусейн покачал головой.

— Она не хочет этого, не могу же я заставить ее…

— А знаешь, Хусейн, — сказала Самиха, — сердце мое чует — ты ее судьба. Она будет твоей, когда ты вернешься из Германии.

Хусейн рассмеялся:

— Вы пророчите мне счастье, ханым?

Но слова сестры, такие наивные и бесхитростные, взволновали его, они отвечали затаенным мыслям и слепой вере, которая не давала ему падать духом.

И все-таки последний визит к Сулейману-эфенди расстроил его. Лейлу Хусейн застал в гостиной. Вокруг были разложены сумки, саквояжи, чемоданы. Семья собиралась уезжать в Раас аль-Барр.

Хусейн поздоровался с матерью Махмуда, потом повернулся к Лейле. Она поспешно отвела взгляд и с виноватой улыбкой проговорила:

— До свидания, — затем обратилась к матери: — Мама, мы забыли взять шерстяную кофту. — И направилась к выходу.

Хусейн смотрел ей в спину. Лейла, почувствовав его взгляд, обернулась и, словно оправдываясь, произнесла:

— Холодно уже стало вечерами… Холодно и темно.

Она сказала это взволнованно. Голос дрогнул, и в уголках век блеснули слезы.

<p>Глава 12</p>

После отъезда Лейлы прошло две недели, а Хусейн никак не мог забыть ее последние слова и застывшие в глазах слезы. Чем меньше оставалось времени до его отъезда в Германию, тем больше мучила Хусейна мысль, что он покидает Лейлу в самое трудное для нее время.

Наконец он решил поехать в Раас аль-Барр.

Хусейн сел у окна вагона и откинулся на спинку сиденья. Он чувствовал себя так, словно вышел победителем из тяжелой борьбы.

Раньше ему казалось, что он сможет помочь Лейле, только если она полюбит его или выйдет за него замуж. Но ведь он может быть ей и просто другом! Нужно сделать все, чтобы спасти эту девушку. Иначе ее печальные, влажные от слез глаза будут постоянно преследовать его, взывать к нему, даже если он сбежит, уедет за тысячи миль…

«Тысячи миль… Тысячи миль…» — отстукивали колеса, будто отзываясь на его мысли, Хусейн открыл окно. Мимо бежали поля, деревни, сакии[11] — все как в детстве. Ведь он тоже вырос в деревне, среди вот таких же крестьян.

Как бы ему хотелось побыть здесь подольше, побродить среди зеленых полей, подставляя лицо ветру, вдыхать запахи земли, пожимать огрубевшие, крепкие руки этих честных людей!

Поезд мчался дальше и дальше, и колеса продолжали мерно отстукивать: «Тысячи, тысячи, тысячи…» Да, он уедет за тысячи миль от родины… На Запад… И будет там один… Жить, работать и даже отдыхать будет один. Он будет тосковать по родине день и ночь. О, если бы Лейла была с ним! Если бы она была там с ним!

Но почему, черт возьми, она не может дать пощечину тому, кто оскорбил ее? Что мешает ей? Почему удалось так легко надломить эту девушку, как будто она из хрусталя, который может лишь отражать свет? Так и сердце Лейлы — оно согревается не своим, а чужим светом. У нее нет уверенности в своих силах. Поэтому Ассам и раздавил ее с такой легкостью, вселил ненависть к себе и к другим людям.

Конечно, она незаурядный человек: красива и умна. Но она беспомощна. Ей всегда нужна какая-то опора. Когда-то она находила эту опору в брате, герое ее детства. Мир Махмуда представлялся ей большим и прекрасным, полным любви, справедливости, самопожертвования.

Ассам показал ей обратную сторону жизни, которой она раньше не знала, — грязную, отвратительную, подлую. И вот земля закачалась под ее ногами. Все иллюзии рассеялись. А брат не мог утешить и поддержать ее.

Махмуд в то время сам был на распутье. Трусость и предательство разрушили его собственные идеалы. Будто Махмуд ничего, кроме предательства, не видел! Разве незнакомо ему геройство людей, презиравших смерть? Он видел радость в глазах умиравшего мальчика, когда тот убедился, что лагерь англичан горит… Слышал возглас смертельно раненного устаза Мадбули: «Смерть колонизаторам!», с гранатой в руке бросившегося на врага. Земля содрогнулась от этого крика, и пламя взметнулось в небо, где занималась заря революции…

Поезд остановился. Хусейн взял чемодан и вышел.

Машина шла вдоль полей, затем свернула по направлению к Раас аль-Барр. Влажный, горячий воздух успокаивающе действовал на Хусейна.

В конце концов, какое моральное право он имеет упрекать других в слабости, когда сам чуть было не разрыдался, увидев пожар на улицах Каира. Он ведь тоже едва не пал духом, когда прекратились боевые действия в зоне канала. Его спасла вера, вера в свой народ. Он всегда ощущал связь с народом, и это придавало ему силы.

А Махмуд был одинок. И Лейла — тоже. Она ушла в себя, пытаясь отгородиться от внешнего мира. Стала цепляться за предрассудки, проповедуемые ее матерью, за устои и обычаи людей, которые окружали ее с детства и постоянно твердили: идя по проторенной дорожке, не встретишь большого счастья, зато обойдешь горе. Обычаи охраняют человека от зверя, который подкарауливает его на каждом шагу. И этот страшный зверь называется жизнь!

Кругом простиралась сухая, бесплодная, выжженная земля. Ни воды, ни зелени, а впереди гряда песчаных холмов. За этими холмами его ждали глаза Лейлы, печальные и влажные…

Лейла лежала на топчане под тентом и читала книгу. Махмуд окликнул ее:

— Лейла, посмотри, кто приехал!

Девушка растерянно улыбнулась.

— Ведь он, если не ошибаюсь, через две недели уезжает в Германию. Приехал, наверно, прощаться.

Губы девушки дрогнули.

— Ты можешь поздравить Лейлу, — сказал Махмуд Хусейну. — Она получила направление в университет.

— Поздравляю! — радостно воскликнул Хусейн.

Махмуд и Хусейн устроились на песке. Было жарко, солнце пекло во всю, Махмуд вошел в море. Хусейн, нерешительно взглянув на Лейлу, последовал за ним…

Лейла пересела в шезлонг и попыталась снова углубиться в чтение. Но это ей не удавалось. Мешали голоса мальчишек, шум прибоя, подкатывавшегося к ее ногам…

— Море — не твоя стихия! — сказал Махмуд.

— Это почему же? — спросил Хусейн.

— Ты ведь не плаваешь.

— Не плаваю? Это я не плаваю?!

Махмуд засмеялся. В этом он чувствовал свое превосходство над Хусейном.

— Конечно! А ну, плыви! Раз, два, три!

Высокая волна накрыла их с головой и чуть не перевернула Хусейна.

— Ну, ладно, хватит! Давай выходить!

Но Махмуд уже плыл и звал за собой друга. Хусейн вышел на берег. С волос его капала вода. Лейла молча протянула ему полотенце. Он сел на песок у ее ног.

— Вы сердитесь на меня? — спросил он.

Лейла опустила веки…

— Одно из двух — или сердитесь, или боитесь, — пошутил он.

— А почему я должна вас бояться?

— Да, серьезный вопрос! В самом деле, почему один человек боится другого? Либо потому, что ему могут причинить зло, либо…

Лейла искоса взглянула на него.

— Либо потому, что боится полюбить!

Лейла отвернулась. Высокие пенистые гребни набегали на берег и, шурша галькой, нехотя откатывались назад.

— Я никогда, видно, никого не полюблю… — тихо произнесла Лейла.

— Вы уверены в этом?

— Конечно!

— А я нет!

— Чего вы добиваетесь? — прямо спросила вдруг Лейла.

— Чтобы вы полюбили меня, — спокойно ответил Хусейн. — Я хочу, чтобы, однажды проснувшись, я узнал, что вы меня любите.

Лейла удивленно посмотрела на него и грустно улыбнулась.

— Чему вы улыбаетесь?

— О, если бы я могла быть такой оптимисткой, Хусейн!

— Не понимаю вас, — нахмурился юноша.

— Ну почему вы так уверены, что я однажды скажу вам «люблю»?

— Вот видите, вы уже и сказали, — обрадовался Хусейн.

Лейла растерялась.

— Вы ведь в самом деле только что сказали мне это, и говорили это и раньше, — засмеялся Хусейн.

— Нет, вы определенно сошли с ума! — махнула рукой девушка.

Но Хусейн решил не отступать.

— Ведь важно не то, что мы говорим, а то, что можно прочесть в наших глазах…

Лейла сощурилась.

— О, да! Глаза мои говорят: «Что прикажете, повелитель?»

— Глаза ваши, потерявшие свой блеск, загораются, а лицо оживляется только при моем появлении!

— Вы фантазируете! Выдумываете, чего нет…

— Пусть это будет так, Лейла, — нежно попросил Хусейн.

В глазах девушки блеснули слезы:

— Мне очень жаль, Хусейн…

— Нет… умоляю вас… Я хочу, чтобы вы были такой, как в ту минуту, когда я увидел вас впервые! Неужели вы не хотите доставить мне эту радость? Ведь я уезжаю…

Лейла провела ладонью по глазам и слабо улыбнулась.

— А почему не пофантазировать? — продолжал Хусейн. — Вы проснулись в солнечное утро. У вас прекрасное настроение, вдруг вы поняли, что любите меня. И вам захотелось немедленно сообщить мне об этом.

— И что же дальше? — включаясь в игру, спросила Лейла.

— Вы бежите на телеграф и шлете мне телеграмму…

— Что же будет написано в этой телеграмме?

Хусейн, водя щепкой по песку, медленно и раздельно, будто диктуя самому себе, произнес:

— «Готовься к свадьбе. Выезжаю. Жди телеграммы. Подробности письмом…»

Хусейн отбросил щепку и взглянул на Лейлу.

Девушка смутилась. Игра, казалось, зашла слишком далеко. Но Лейла, увлеченная ею, уже не могла остановиться.

— А потом?

— Потом вы садитесь на пароход и едете ко мне.

Лейла нерешительно спросила:

— И я всю дорогу буду одна?

— Да, Лейла, этот путь вам придется проделать одной.

Лейла вдруг почувствовала себя страшно беспомощной. Не глядя на Хусейна, она произнесла дрогнувшим голосом:

— А если на море разыграется шторм?

— Чтобы достигнуть берега, надо встретить шторм лицом к лицу, не бояться никаких волн! — твердо сказал Хусейн.

Лейла зло засмеялась:

— Но что я найду на берегу, Хусейн? Что я там найду? Пролитый кофе? — Лейла покачала головой: — Нет, я не смогу полюбить, Хусейн! Не смогу!

Она поднялась. Хусейн тоже вскочил на ноги.

— Не теряйте напрасно времени, Хусейн! — тихо сказала Лейла. — Вам нечего от меня ждать!

Лейла медленно направилась к дому. Хусейн сделал несколько шагов за ней.

— Лейла!

Голос его ласково и в то же время твердо велел ей остановиться, и она подчинилась.

— Знаешь, Лейла, что ты найдешь на берегу? — сказал он, поравнявшись с ней. — Не меня и никого другого. А нечто более важное… Именно то, что утратила. Ты найдешь себя. Настоящую Лейлу!

Она сперва не поняла его. Потом кровь прилила к голове Лейлы. До ее сознания впервые вдруг дошло, что она в самом деле потеряла себя, стала похожа на мертвеца. Ускорив шаг, Лейла побежала домой.


За столом Лейла сидела против Хусейна. Они обедали вчетвером — с матерью и Махмудом. Сулейман-эфенди был в Каире.

Лейла боялась поднять глаза, чтобы не видеть отчаяния Хусейна, причиной которого была она. Но случайно встретившись с ним взглядом, она успокоилась. На лице юноши не было ни беспокойства, ни тревоги. Он смотрел на нее нежно, будто гордясь ею… И даже с какой-то радостью!

Хусейн старался запомнить каждую черточку ее лица… Маленькое, трогательное ушко… Четкая линия губ со скрытой улыбкой… Умные карие глаза… Высокий открытый лоб. Черные коротко остриженные волосы… Кожа нежная, как у ребенка, и прозрачный румянец на щеках.

Лейла очень красива. И не только потому, что у нее тонкие и правильные черты лица, что в глазах ее светится ум и она хорошо сложена, а просто потому, что он любит ее!

Когда он смотрит на Лейлу, в нем пробуждаются новые силы, нет ничего невозможного, все становится ясным и доступным, стоит только захотеть — и достигнешь любой цели.

Если бы он мог каждый день видеть это лицо!

Нет, это ему не суждено! Завтра он уедет отсюда, ничего не добившись. Все останется, как было. Но где бы он ни находился, лицо Лейлы всегда будет с ним. Как бы он хотел именно ее увидеть, когда пароход будет отходить от берегов родины!

Она должна проводить его завтра. Он поедет на станцию, в Дамьетту, на пароходе. Хусейн будет стоять на палубе, а она — на берегу. Пусть все будет так, как если бы он уже покидал родину.

Но может ли она отбросить все предрассудки, страх перед ним, перед людьми?

Эта мысль не покидала Хусейна. Если она проводит его, первый шаг будет сделан. И он должен заставить ее сделать этот шаг!

Хусейн пускался на любые хитрости, чтобы хоть на минуту остаться с Лейлой наедине. Но такой случай представился только вечером во время прогулки.

Они шли с Махмудом по берегу моря. Еще издали Хусейн заметил Лейлу и Сану, любовавшихся закатом. Семья Саны тоже приехала сюда, и подруги много времени проводили вместе. У Лейлы был грустный вид, такой, словно она и не надеялась, что завтра снова взойдет солнце. Лицо Саны разрумянилось, будто окрасилось пурпуром заката.

Они продолжали прогулку вчетвером. Махмуд и Сана, увлеченные беседой, ушли немного вперед, Лейла и Хусейн молчали. Лейла ощущала непонятный трепет каждый раз, когда юноша нечаянно касался ее плеча. В горле у нее пересохло, сердце отчаянно колотилось. Краешком глаза она видела напряженное лицо Хусейна.

Перехватив взгляд Лейлы, Хусейн на этот раз намеренно дотронулся до плеча девушки. Мочки ее ушей заалели. Она смотрела прямо перед собой.

Хусейн замедлил шаг, чтобы еще больше отстать от Махмуда и Саны. Он ни за что не упустит эту возможность!

— Не спеши за ними, останься! — шепотом сказал он.

Лейлу удивила такая неожиданная смелость. Она хотела вырвать руку, но Хусейн поднес ее пальцы к губам.

— Вы сумасшедший, я скажу Махмуду…

— Говорите, — перебил ее Хусейн. — Я люблю вас, и Махмуд знает это. Весь мир знает, что я люблю и горжусь вами!

На лицо Хусейна набежала тень тревоги.

— Только ждите меня! — Тихо произнес он. — Слышите, Лейла? Ждите! — И срывающимся голосом, переходя на ты, добавил: — Я уверен, что ты полюбишь меня… Ты предназначена мне самой судьбой. А я — тебе!

У Лейлы застрял комок в горле. Хусейн говорил, говорил, он высказал все, о чем думал, что перечувствовал за последнее время. Лейла не должна бояться. Они встретятся на берегу Нила. Он разыщет ее.

Лейла слушала с таким страхом, словно он подговаривал ее убить человека…

— Так вы приедете? — спросил Хусейн.

Она не ответила, лишь дотронулась до его руки.

Хусейн не сводил с нее глаз.

Такой человек, такой замечательный человек хочет на ней жениться… И он знает все, что у нее было с Ассамом! Лейла вытянулась в постели. Ею овладело такое чувство, какое бывает, если выдернут больной зуб или приложат бальзам к пылающей ране. Но нет… Она не сможет выйти замуж за Хусейна. Ему нужна любовь, а она, Лейла, мертвец… Она не способна любить, боится этого. В ее сердце нет ничего, кроме отвращения… Ко всему миру и к Ассаму… К Ассаму, который…

Лейла попыталась вызвать ставшие привычными мысли, восстановить все те картины, которые столько раз заставляли ее проникаться чувством жалости к себе. Но ничего не получилось. Раньше одно имя Ассама вызывало в ней прилив злобы, желание все бить, ломать, крушить… А теперь почему-то злоба исчезла, будто все это было очень давно, а может, и вовсе не было. Она не испытывала больше ненависти к Ассаму.

Лейле стало легко, никакой боли и тяжести в теле она не чувствовала, словно вышла из целебной бани…

Впервые за долгое время Лейла спала спокойным, здоровым сном. Никакие тревоги ее больше не беспокоили… Единственное, чего Лейла хотела, засыпая, это проснуться пораньше и успеть проводить Хусейна.

Лейла сняла халат и, оставшись в ночной рубашке, стала перед зеркалом расчесывать волосы. Обнаружив, что кожа от загара шелушится, девушка открыла коробочку, к которой еще ни разу не притрагивалась, и принялась натирать лицо кремом. Внезапно рука ее замерла. Она придвинулась к зеркалу и стала внимательно разглядывать себя. Блестящие, как у кошки, глаза, яркие губы…

Лейла отвернулась от зеркала… Куда ее влечет? Какой судьбе навстречу стремится она с этими дико сверкающими глазами, с этим бешеным волнением в груди? Навстречу своей гибели, как говорит отец. Навстречу гибели…

Лейла вытерла капельки пота со лба и присела на край кровати.

Будто она не имела горького опыта, не было печального урока. Ведь ей уже пришлось однажды расплачиваться за свою опрометчивость!

Потихоньку выйти, так, чтобы никто не видел, и встретиться с Хусейном, конечно, она может. Но куда повлечет ее такой легкомысленный шаг? Навстречу новым страданиям, новым унижениям, новым горьким разочарованиям?

Вчера с Ассамом, сегодня с Хусейном, а с кем завтра? С любым, кто станет нашептывать ей сладкие слова? Будто собачонка, которая бежит за каждым, кто ее поманит!

Но ведь Хусейн совсем не такой, как другие. Он любит ее. А разве Ассам не любил? И все-таки она летит, как мотылек на огонь, будто ничему не научилась в прошлом, будто мало ей одного урока…

В соседней комнате послышались шаги. Наверно, уже проснулся Махмуд. А может быть, Хусейн готовится к отъезду.

Лейла закусила губу. Ну и пусть уезжает! Пусть уезжает туда, откуда приехал! Она не собирается губить себя из-за него… Никому не станет подчиняться, останется сама себе хозяйкой. Ей и одной хорошо. По крайней мере никто не сможет причинить боль! Никто не заставит страдать!

Лейла прислушалась к голосам. Махмуд хотел проводить Хусейна, а тот отговаривал его:

— Не надо, Махмуд! Мне хочется в одиночестве полюбоваться этим прекрасным утром…

Лейла усмехнулась. В одиночестве! А сам, наверно, надеется встретить ее! Какая самоуверенность! Нашелся повелитель — приказал и убежден, что ему подчинятся… А вот она не пойдет. Не побежит за ним.

Лейлу охватила нервная дрожь…

— Пиши мне, Махмуд, — услышала она опять за стеной.

— А ты будешь писать?

— Конечно…

Кто-то помешал ложечкой в стакане, наверно Махмуд. Потом он сказал:

— Ты мне, Хусейн, больше чем друг. Ты успокоил меня, открыл глаза. Благодаря тебе я понял, что мир все-таки прекрасен…

Лейла вскочила с кровати. Лицо ее горело. Нет! Она должна повидаться с Хусейном, попрощаться с ним!

За стеной послышался звук отодвигаемого стула.

— Что ж, Махмуд, желаю тебе всего наилучшего, — сказал Хусейн.

Лейла бросилась к двери и вдруг вспомнила, что не одета. И она из-за этого не сможет пожать руку Хусейну. Не сможет попрощаться с ним!

— Счастливого пути, Хусейн! До свидания! — крикнул с веранды Махмуд.

Лейла изо всех сил сжала ручку двери…

<p>Глава 13</p>

После отъезда Хусейна Лейлой овладело полное равнодушие ко всему. Чувства ее притупились, даже воспоминания не могли вывести из этого состояния оцепенения. Она слонялась по дому, занималась хозяйством, читала, но все быстро надоедало ей, и Лейла не знала, куда себя деть.

Она садилась в шезлонг и тут же вставала — неудобно сидеть. Брала книгу, но вскоре начинала зевать и отбрасывала ее, книга казалась неинтересной. Она даже ела и пила не потому, что хотела, а лишь для того, чтобы чем-нибудь занять себя.

Стоило Лейле сделать несколько шагов к морю, как она тут же возвращалась: на улице очень жарко, море грязное…

— Если тебе так надоело здесь, давайте поедем завтра в Джарбу, — предложила как-то Сана. Махмуд поддержал ее, и Лейле ничего не оставалось, как согласиться.


Попутный ветер наполнил парус, и шхуна быстро поплыла в сторону Джарбы.

Махмуд что-то рассказывал. Сана внимательно слушала, не спуская с него глаз. Лейла сидела со скучающим видом и смотрела на берег. Кинотеатр. Яркая афиша с полуобнаженной глупо улыбающейся женщиной… Летние ресторанчики, кафе. Витрина обувного магазина — ботинки и туфли всех фасонов… А вот бакалейная лавка. Тут продают дамьетские сладости, крупу, харис, бобы, кока-колу… Опять реклама: «Стой! Здесь можно купить икру…»

Но час еще ранний, и улицы безлюдны. В магазинах не только покупателей — продавцов еще нет. Город пуст, будто все покинули его…

Сана перебралась на нос лодки, постелила газету и легла на спину, накрыв лицо платком. Сделала она это, конечно, не столько для того, чтобы загореть, сколько желая привлечь к себе внимание. Девушка знала, что ее изящная фигурка и округлые плечи вряд ли кого оставят равнодушным.

Красота требует жертв — это Сана усвоила твердо. Она усердно ухаживала за собой. Смазывалась специальным маслом для загара, после купания натиралась кремом. Каждый день Сана измеряла свою талию, и если обнаруживала, что полнеет, принималась усиленно заниматься гимнастикой, морить себя голодом до тех пор, пока не достигала нормы. И ничуть не смущалась, когда Адиля начинала подтрунивать над ней.

— Природе надо помогать, — посмеивалась девушка.

Сана сладко потянулась.

— Ах, как чудесно. Что за погода!

Лейла покосилась на Махмуда. Она была уверена, что брат не сводит с Саны глаз. Но Махмуд сидел, опустив руку в воду, и задумчиво смотрел на старые рыбацкие шхуны, вытащенные на песчаный берег. Шхун было много — целая флотилия. Почерневшие, рассохшиеся, они навечно нашли прибежище на берегу, словно покойники на кладбище.

Махмуд глубоко вздохнул. Он представил на минуту, как эти шхуны снова плывут по Нилу, блестя на солнце свежей краской. Какие же это покойники! Просто шхуны, подобно птицам, присели отдохнуть, чтобы затем с новыми силами продолжить свой путь. Стоит только спустить их на воду, и они двинутся вперед, разрезая носом речную гладь.

— Посмотри, Сана, вон на те старые шхуны! — окликнул Махмуд девушку.

Сана лениво откинула с лица платок, приподняла голову и, щурясь на солнце, посмотрела на берег. Шхуны как шхуны, ничего особенного.

Скоро они приехали в Джарбу. Народу здесь было видимо-невидимо. Одни купались, другие загорали, третьи просто сидели за столиками под зонтиками.

Лодочник с трудом нашел свободное место и, закрепив лодку, перекинул на берег доску, чтобы можно было сойти. Но Сана в купальнике прыгнула в воду. Махмуд последовал ее примеру.

— Прыгай и ты! — крикнула она Лейле.

Лейла закрыла лицо руками, защищаясь от брызг.

— Прыгай, Лейла! Вода — чудо! — звала подругу Сана, держась рукой за борт лодки.

— Я потом… Мне пока не жарко, — отговаривалась Лейла.

Махмуд тоже ухватился за борт, лодка накренилась.

— Вы соображаете, что делаете?! — испугалась Лейла.

Они отпустили лодку и поплыли не спеша, держась рядом.

— Мне кажется, я мог бы так плыть и плыть хоть до завтрашнего дня, — сказал Махмуд.

— И я, — откликнулась Сана. — У меня точно такое же чувство.

Совместное пребывание в Раас аль-Барре сблизило молодых людей. Между Махмудом и Саной протянулась невидимая нить, которая связывала их крепче, чем могли бы соединить бессонные ночи, вздохи, страдания и страстные взгляды… Между ними установилось то полное взаимопонимание, когда приятно просто быть вместе, разговаривать, молчать.

Глядя на милое личико Саны, ее тонкие губы, вздернутый носик, ощущая аромат светлых волос, Махмуд испытывал чувство душевного покоя, которое обычно приходит к человеку, попавшему после сражения на отдых.

Что касается Саны, то в обществе Махмуда у нее появлялось непреодолимое желание нежно погладить его волосы, обнять, назвать ласковым словом.

Махмуд и Сана отплывали от лодки все дальше и дальше. Лейла понимала, что для них сейчас никто не существует. Она остро почувствовала одиночество, вся как-то съежилась, вобрав голову в плечи, поникла. Такой одинокой и никому не нужной она себя еще никогда не чувствовала. Лейла закрыла глаза. Ей казалось, что кругом пустыня без конца и края. Бесплодная выжженная пустыня и больше ничего…

И вдруг на лицо ей упало несколько капель. Лейла вздрогнула. Рядом с лодкой купался мальчик, он приветливо помахал ей рукой.

Лейла взяла весло и замахнулась. Мальчик мгновенно скрылся под водой. Потом вынырнул и, засмеявшись, опять помахал рукой. От этого смеха на душе у Лейлы стало еще тоскливее. Все раздражало Лейлу. И эти мальчишки, плывущие наперегонки с таким видом, будто импровизированные соревнования решат их судьбу. И женщина на берегу, которая, положив голову на колени, дремала, не обращая внимания на глазеющих мужчин, и девица в окружении молодых людей, заливавшаяся диким хохотом, словно ее кто-то щекотал…

Неожиданный удар по голове заставил Лейлу обернуться. Отскочивший от нее мяч летел в воду, а к нему спешил тот самый мальчишка, который только что дразнил ее. За ним плыла целая ватага ребятишек. Все они весело смеялись, будто издеваясь над ее одиночеством.

Терпение Лейлы лопнуло.

— Эй, лодочник!

Но тот даже не обернулся. Он сидел невдалеке и, глазея по сторонам, счастливо улыбался, будто тоже был причастен к всеобщему веселью.

— Лодочник! — с нескрываемым раздражением, еще громче позвала Лейла.

Лодочник удивленно посмотрел в ее сторону.

— Отвяжи лодку! — приказала она.

— Ее же отнесет…

— Ничего…

— Одна поплывешь?

— Одна! — сердито ответила Лейла.

Лейла долго сидела в лодке не двигаясь. Стало холодно, и она принялась грести. Изо всех сил налегала на весла, будто за ней кто-то гнался. С каждым взмахом весел лодку относило все дальше от берега. Вода — и ни души кругом. Казалось, она наступает на Лейлу со всех сторон. Вот-вот хлынет в лодку, затопит, польется в рот, в уши… Лейла крепче сжала весла. На лбу выступил пот. Куда она плывет? Зачем? От кого бежит? От людей? Но ведь одиночество и среди людей ее никогда не покидает. Оно вселилось в нее и разрастается, как опухоль… И все из-за Хусейна. Это он виноват! Прежде она была спокойна и одиночество ее нисколько не страшило. Но на ее дороге встал Хусейн, и теперь она не знает, куда себя девать. Как избавиться от этого страшного чувства, найти то важное и дорогое, что она вдруг потеряла и чему не может найти замены?

Как-то Хусейн сказал, что глаза ее утратили блеск, а лицо — улыбку. Если бы это было так! В том-то и дело, что она потеряла гораздо больше: веру в людей и в себя! Ничего у нее не осталось, кроме страшного одиночества.

Зачем он уехал? Если бы Хусейн был сейчас рядом!.. Впрочем, что изменилось бы от этого? Все равно ее удел — одиночество. Лишь однажды, когда он назвал ее любимой и поклялся в верности на всю жизнь, она почувствовала себя счастливой, связанной с Хусейном неразрывными узами. Но это продолжалось лишь мгновение, ее сразу охватил страх. Страх перед Махмудом, перед всеми другими людьми. Даже перед самим Хусейном.

Вдруг Лейла почувствовала, что правое весло выскользнуло из ее руки. Она сразу очнулась. Куда девалась апатия! Движения девушки стали быстрыми, уверенными. Лейла, кажется, готова была потягаться с самим могучим Нилом. Крепко сжав левое весло, она перевесилась через правый борт. Лодка угрожающе накренилась. Еще мгновение — и вода затопит ее. Стараясь сохранить равновесие, Лейла немного подалась вперед и с трудом ухватилась за конец весла. Она выпрямилась и облегченно вздохнула. Только теперь ей стало страшно. По телу побежали мурашки.

Лейла повернула лодку обратно и принялась грести медленно, размеренно, преодолевая мощное течение Нила. Откуда только взялись силы, смелость, решительность! Удивительно! Обычно даже самый пустяк вызывал у нее растерянность, покорность судьбе — будь что будет! А сейчас можно подумать, что это была не она, Лейла, а совсем иной человек. Иной? А может быть, в ней действительно живет другой, более сильный и решительный человек?

Махмуд и Сана уже были на берегу. Увидев Лейлу, они поплыли ей навстречу.

— Что случилось? — закричал еще издали Махмуд. — Куда ты уплыла? Мы так беспокоились за тебя!

Но Лейле в голосе брата слышался упрек, а не тревога за ее судьбу. Девушка промолчала, опустив голову.

На обратном пути в Раас аль-Барр Махмуд все еще продолжал ворчать:

— Ты, наверно, воображаешь себя героиней? Скажи, пожалуйста, одна уплыла на середину реки! Твое геройство могло печально кончиться. Случись что, никто не успел бы тебя спасти. Так и утонуть недолго.

Лейла невольно ощутила дрожь, вспомнив все, что с ней произошло.

— Я и в самом деле могла утонуть, — тихо сказала она как бы самой себе.

<p>Глава 14</p>

Окончив лицей, Лейла, Сана и Адиля решили не разлучаться. Они все вместе поступили в Каирский университет на философское отделение филологического факультета.

С первого же дня подруги держались на факультете обособленно. Они, конечно, общались с другими студентами, но только все три вместе.

Тот, кому нравилась одна из них, должен был искать дружбы со всеми тремя, в противном случае — проходи мимо. Что-то хочешь поверить одной — говори трем, у них тайн друг от друга нет. Если одну из подруг приглашали на какой-нибудь вечер, а других нет, не шли все три. Дружба есть дружба.

На факультете их называли неразлучной троицей. Это были три рослые девушки, совершенно не похожие друг на друга, с разными привычками и вкусами, которые они в зависимости от интересов всей троицы проявляли или же тщательно скрывали.

Самой заметной была Адиля. Высокого роста, стройная, белолицая, с большими черными глазами и густыми ресницами, она сразу обращала на себя внимание. Достаточно было поговорить с Адилей хотя бы раз, чтобы попасть под влияние этой безусловно одаренной девушки. Кроме того, Адиля обладала удивительной способностью копировать людей. От ее острого глаза не ускользала ни одна смешная черточка человека. Адиля была неистощима, ее шутки служили постоянным источником веселья и смеха подруг.

Адиля отличалась трезвым умом и слыла среди подруг человеком в высшей степени практичным. Сана шутя утверждала, что стоит Адиле пробежать глазами любое стихотворение, как оно немедленно превратится в колонку цифр. Философия не очень-то привлекала девушку, ей больше по душе была специальность, которая, как она выражалась, «могла бы потом прокормить». Но поскольку они поклялись не разлучаться, Адиле ничего не оставалось, как последовать за подругами.

Адиля всегда точно знала, что ей нравится и что не нравится, что нужно, а что не нужно, чему можно верить, а чему нельзя, что стоит запомнить, а что можно пропустить мимо ушей — не засорять напрасно голову. Именно ей троица была обязана своим авторитетом на факультете и весельем, которое царило у них.

Но надо сказать, что шутки Адили далеко не всегда были безобидными, она умела становиться насмешливой и злой. Окружающие считали Адилю надменной, безразличной, но это была лишь маска, за которой скрывалось нежное сердце и мечты о страстной большой любви. Однако этот свой внутренний мир девушка тщательно скрывала от всех. Любовь, говорила она, нужна лишь бездельникам, которые не знают, как убить время. У нее же и без подобной чепухи немало всяких забот. Надо учиться и быстрее начинать зарабатывать, чтобы расплатиться с долгами и помочь матери воспитывать младших братьев. Жизнь, к сожалению, не любовный роман, а горькая повседневность. Не так-то просто их прокормить, одеть, обуть, выучить. Отец, обанкротившись, неожиданно умер и оставил мать без гроша. А жить надо. Да еще приходится из кожи лезть вон, чтобы поддерживать прежний образ жизни, чтобы не давать повода для злорадных насмешек родственников и недоброжелателей…

Сана была полной противоположностью Адиле. Как говорится, небо и земля! Девушка любила поэзию, живопись, музыку. Тщательно следила за собой, чуть ли не каждый день меняла наряды. Немало вкуса и выдумки проявляла Сана, чтобы придать своему платью оригинальность: завязать пояс необыкновенным узлом, приколоть цветок или повязать вокруг шеи воздушную косыночку так, чтобы ее концы легли на плечо. Сана обожала всевозможные безделушки и никогда не жалела на них денег. Маленький сетчатый кошелек из золотой нитки, изящные часики, висевшие на груди в виде медальона… Когда Сана доставала платочек, вся комната наполнялась ароматом самых дорогих духов. Она была более обеспеченной, чем Лейла и Адиля, и могла посвятить себя служению красоте. Эту свою страсть Сана сохранила и после того, как ее материальное положение изменилось.

Сана любила строить воздушные замки. Недостающие радости жизни она компенсировала мечтами, находила в них утешение и отраду.

Уже в четырнадцать лет Сана была влюблена в Роберта Тэйлора. Она даже выколола иголкой на руке первую букву его имени. Как только ранка засыхала, Сана опять расковыривала ее и так повторяла несколько раз, пока буква «Р» стала рельефно выделяться на ее руке.

Сана была не очень разговорчивой. Свои мысли она предпочитала доверять бумаге. Ее круглое девичье личико всегда казалось спокойным, душевные бури не касались его.

Со стороны Сана производила впечатление застенчивой девушки, но это не было застенчивостью, просто она знала себе цену, не нуждалась ни в высокомерии, ни в заносчивости. В мелочах Сана беспрекословно подчинялась Адиле и Лейле, отчего обе они были убеждены, что Сана — человек слабовольный.

Подруги не догадывались, что у этой безропотной девочки, витавшей где-то в облаках, силы воли и упорства не меньше, чем у Адили. Сана подчинялась для того, чтобы доставить им удовольствие. Пускай себе командуют на здоровье, если им это нравится! На самом деле она не хуже Адили знала, чего хотела от жизни и как этого добиться и прочно удержать.

Как только Сана обнаружила, что Махмуд нужен ей, она приложила все силы для того, чтобы юноша тоже к ней привязался, и, конечно, добилась успеха.

После возвращения в Каир Сана виделась с Махмудом у Лейлы. Иногда Лейла умышленно оставляла их наедине. Но Сану не устраивали такие встречи, и она предложила Махмуду встречаться где-либо в другом месте. Махмуд растерялся и пробормотал что-то невнятное о приличии, не отразится ли это, мол, на репутации Саны.

Сана пристально посмотрела на него и серьезно спросила:

— Скажи, ты хочешь со мной встречаться или нет?

— Конечно, хочу!

— Вот и прекрасно…

Больше она ничего не сказала. Сана знала, что все будет так, как она захочет.

Главным теперь для Саны был Махмуд. Впервые в жизни она спустилась с заоблачных высот на землю и, ощутив ее наконец под ногами, убедилась, что жизнь прекрасна… Теперь ей не хотелось уноситься в мечтах. Реальность вполне устраивала Сану. Лишь бы Махмуд всегда был рядом. Махмуд заменил девушке весь мир. Она смотрела на мир его глазами. Думала его мыслями. Жила его планами.

Махмуд и Сана стали встречаться в холле гостиницы «Метрополь». Там они облюбовали скрытый от посторонних глаз уголок, где можно было разговаривать сколько угодно. Вернее, говорил в основном Махмуд, а Сана слушала, не сводя с него глаз.

И настал день, когда Махмуд, к своему удивлению, тоже понял, что Сана ему необходима. Девушка терпеливо ждала этого момента. Она знала, что настоящая любовь только начинается, и готова была пожертвовать собой ради этой любви.

— Знаешь, Махмуд, — сказала она ему однажды, — мне хочется сделать что-нибудь необыкновенное, чтобы доказать свою любовь. Я даже готова умереть ради тебя.

— Я хочу, чтобы ты жила, а не умирала ради меня, — ответил Махмуд, гладя ее руку. — Я не представляю своей жизни без тебя.

Махмуд говорил правду. Когда Сана была рядом, он чувствовал себя сильным, красивым, умным. И люди, окружавшие его, тоже представлялись Махмуду красивыми, благородными, преданными и любящими друг друга. Все страхи, сомнения и неуверенность в себе исчезали. Казалось, стоит только захотеть — и он вырвется из заколдованного круга и сделает что-то необычайное.

Сана видела, как преображался в ее обществе Махмуд. Становился увереннее, глаза его светились счастьем. Это в них отражалась ее собственная радость, мир, существовавший только для нее и Махмуда. Она не допустит туда ни Адилю, ни Лейлу. Хотя Лейла, конечно, кое о чем догадывается.

Но Лейла и не предполагала, что они встречаются вне дома, вместе мечтают о будущей совместной жизни, даже обсуждают практические шаги, которые нужно предпринять.

Иногда Сану так и подмывало все рассказать Лейле, но каждый раз в самую последнюю минуту что-то удерживало ее. Она интуитивно чувствовала, что Лейла не сможет понять и разделить ее переживаний.

В лицее Сана была первой подругой Лейлы. Если троица считалась одной семьей, то они были сестрами, которых сближала общность характеров, вкусов и взглядов на жизнь. Адиля же скорее была матерью. Но после разрыва с Ассамом Лейла несколько отдалилась от Саны, трезвость Адили была ей ближе.

В обществе Адили все становилось ясным и понятным, как в арифметической задаче с заранее известным ответом, который наверняка сойдется с твоим, если будешь соблюдать необходимые правила. Нужно только не горячиться, придерживаться требуемого порядка действий, иначе запутаешься в цифрах, забредешь в дебри, из которых не выбраться… Правила эти давно известны людям, и Адиля тоже хорошо их знает.

Поддержка Адили помогла Лейле обрести почву под ногами. Она твердо решила придерживаться канонов, преподанных подругой, и не давать больше воли своим чувствам. Спрятавшись за этим щитом, Лейла спокойно, как сторонний наблюдатель, созерцала жизнь. Движения ее стали мягкими, неторопливыми, лицо отражало приобретенное душевное равновесие, ощущение неуязвимости и уверенности в своих поступках.

Но появился Хусейн и снова вовлек ее в быстротечный поток жизни, вдохнул чувства и переживания, несовместимые с предписанными канонами.

С большим трудом выбралась Лейла из этого потока и стала философски наблюдать за игрой волн, грозивших смыть и увлечь ее за собой. Девушку так и подмывало снова броситься туда, очертя голову, но сознание удерживало на берегу…

Лейла все больше привязывалась к Адиле, черпала в ней силы для борьбы с собой.

Сана витала где-то в облаках, а для Лейлы сейчас ничего не было страшнее этой заоблачной выси. Подняться туда, в небеса, ее звал Хусейн. Но она не хочет покидать землю, не хочет и боится жить иллюзиями, парить в облаках до тех пор, пока не грохнешься на землю и разобьешься.

Лейла скрывала свои чувства к Хусейну даже от самой себя. Она старалась подавить эту любовь в зародыше, не дать ей выйти наружу.

И любовь таилась в глубине души. Лейла, как броней, была защищена ложью канонов, которых она упорно старалась придерживаться.

Лейла опаздывала. Когда она подошла к университету, часы показывали без четверти десять. Поднявшись на второй этаж главного здания, девушка невольно замедлила шаг: «А вдруг преподаватель увидит меня и догадается, что я пропустила лекцию?»

Чтобы не испытывать судьбу, Лейла остановилась в нескольких шагах от аудитории в ожидании Саны и Адили.

Не прошло и минуты, как двери распахнулись и в коридор с шумом вырвалась толпа студентов.

— Ты обратила внимание, как сидела на лекции Сузи? — щебетала, идя рядом со своей подругой, маленькая смуглая девушка с зелеными кошачьими глазами.

— Нет. А что?

— Совсем с ума спятила девчонка. Прямо-таки пожирает глазами преподавателя.

— Напрасно старается. Все равно не расшевелит. Скорее гора сдвинется с места, чем он!

Смеясь, подруги скрылись в конце коридора. Наконец показался преподаватель, доктор Фуад Рамзи. По пятам за ним, как всегда, следовала надушенная и расфуфыренная Сузи и еще несколько студентов.

Высокий, бледный доктор Рамзи шел с бесстрастным выражением лица, глядя куда-то в пространство и не замечая вертевшихся возле него студентов. Казалось, он накрылся невидимым стеклянным колпаком и ничего не видит и не слышит. Поэтому Лейла решила, что тоже останется незамеченной. Но доктор Рамзи, обведя отсутствующим взором толпившихся вокруг студентов, как бы нехотя остановил взгляд на Лейле, будто решая про себя, достойна ли она вообще его внимания. Так смотрит нумизмат на монету, в подлинности которой он сомневается. Доктор Рамзи отвел глаза, и Лейла облегченно вздохнула. Но опасность, оказывается, не миновала.

— Мадемуазель, вы почему отсутствовали? — спросил доктор, по-прежнему глядя куда-то вдаль.

Лейла покраснела. Студенты с любопытством смотрели на нее, как на мышь, попавшую в мышеловку.

— Я… я опоздала, — пролепетала наконец Лейла, кое-как совладав с собой.

— Вам следует знать, когда нужно приходить на занятия. Каждый, кто хочет учиться, должен прежде всего не опаздывать и строго соблюдать установленный порядок, — назидательно произнес доктор Рамзи, не глядя на Лейлу и как бы подчеркивая своим безразличным видом, что в конечном счете его интересует принцип, а посещает или нет занятия она, Лейла, опаздывает или не опаздывает, бледнеет сейчас перед ним или краснеет — ему все равно. Среди студентов пронесся смешок по поводу столь глубокомысленного замечания, и доктор Рамзи, чтобы не ронять профессорского достоинства, поспешил удалиться.

Лейла почувствовала, как на лбу у нее выступил пот. Девушка растерянно озиралась по сторонам в надежде увидеть Адилю или Сану, но вместо этого встретилась глазами со студентом, который бесцеремонно разглядывал ее.

Опустив голову, Лейла бросилась бежать. Она толкнула дверь комнаты, отведенной для переодевания девушек, и, бросив на пол портфель, села на первый попавшийся стул. Все было, как обычно. Одна девушка, сидя прямо на столе, переписывала чужой конспект, другая вытирала тряпочкой туфли, а третья отхлебывала из стакана остывший чай с таким выражением, будто каждый раз проглатывала муху. В углу перед зеркалом вертелась однокурсница Лейлы — Наваль, или попросту «пчела», как ее звали на факультете. Лейла встретилась с ней в зеркале глазами и тут же отвела взгляд в сторону. О Наваль на факультете ходило немало слухов. Чтобы общение с ней не бросило тень на «троицу», Адиля советовала держаться подальше от «пчелы».

— Доброе утро! — сказала Наваль, поймав взгляд Лейлы.

Лейла пробормотала в ответ что-то невнятное. Заметив ее смущение, Наваль удивленно подняла брови и снисходительно улыбнулась:

— Тебе письмо вон там в ящичке около доски лежит, — бросила она через плечо.

— Мне? Письмо? — переспросила Лейла.

— Да, письмо. Именно тебе! Вон там, справа!

Наваль с лукавой усмешкой показала рукой на полку для писем.

Лейла дрожащей рукой взяла конверт. Конечно, это от Хусейна. Она сунула письмо в карман и направилась к двери.

— Лейла-а! — протяжно окликнула ее Наваль.

Девушка обернулась, будто ее уличили в воровстве, поймали на месте преступления. Все в комнате смотрели сейчас на нее.

— А портфель! Ты же забыла свой портфель, — с ехидством напомнила Наваль.

Чтобы скрыть смущение, Лейла долго копалась, прежде чем поднять с пола портфель. Потом, сунув его под мышку, чуть ли не бегом выскочила из комнаты. В первой попавшейся пустой аудитории она забилась в дальний угол и, убедившись, что наконец-то находится в полной безопасности, решилась распечатать конверт.


«Дорогая моя Лейла! — прочла она. — Я не без колебания написал «дорогая», хотелось употребить другое выражение, более соответствующее истине и моему отношению к тебе. Но я ведь знаю, как легко можно вспугнуть тебя одним неосторожным словом. Мне больно сознавать, но это так. По той же причине — чтобы не испугать и не обидеть — я долго колебался, писать тебе или нет. Но не написать я не мог. Ты же для меня воплощаешь все самое дорогое, что я оставил на родине. Мои думы о Египте — это думы о тебе, моя любовь к Египту — это тоже любовь к тебе. И должен признаться, что эту любовь я постоянно храню в своем сердце.

Я вижу, как ты улыбаешься. Ты не веришь мне, не так ли? Поэтому и воздвигла между нами стену. И еще — ты боишься полюбить меня, боишься соединить свою судьбу с моей, потому что не доверяешь не только мне, но и себе.

Я тебя люблю и хочу, чтобы ты тоже любила меня. Но я вовсе не желаю, чтобы свою жизнь ты слепо вверила мне или какому-нибудь другому человеку, а потом раскаивалась и проклинала все на свете. Прежде чем поверить в кого-либо, ты должна поверить в себя. В этом источник свободы и самостоятельности. Тогда тебя уже никто не сможет сломить. Ты сумеешь дать отпор любому, кто преградит тебе путь, ты станешь другим человеком, и к тебе придет настоящее счастье. А сейчас, моя любимая, я знаю — ты несчастна. Хотя ты всячески пыталась это скрыть от меня… Несчастна, потому что ты пленница своего маленького мирка, называемого «я», потому что внутри тебя втайне продолжает жить другой человек, верящий в людей и жаждущий свободы и счастья.

Как большинство людей нашего сословия, ты оказалась жертвой предрассудков и неписаных законов, которые заставили Ассама изменить тебе, а Махмуда — почувствовать себя ненужным в боях за родину. В силу этих же законов многие люди нашего круга долгое время находились в роли сторонних наблюдателей национально-освободительной борьбы. Эти законы ненавистны тебе, мне, каждому, кто стремится к светлому будущему своей родины. Не замыкайся же в своем мирке. В нем можно задохнуться, отупеть, превратиться в существо, лишенное чувств и мыслей.

Постарайся вырваться на свободу, моя любимая! Пусть твоя судьба будет связана с судьбой миллионов людей, с судьбой нашей древней земли, с будущим нашего замечательного народа. И тогда ты узнаешь любовь прекрасную, необъятную. Даже наше чувство по сравнению с ней окажется не таким уж сильным… Эту любовь никто не сможет у тебя отнять… Она, как песня, всегда будет звучать в твоем сердце, и ты сможешь черпать в ней все новые и новые силы.

Вырвись на свободу, любимая. Распахни дверь в мир и оставь ее открытой. И наши пути сойдутся! Я жду тебя, любимая, жду и верю, что ты найдешь в себе силы обрести свободу!

Хусейн Амер


Я хотел написать небольшое письмо, но, помимо своего желания, пустился опять в философию (признаю, это еще один мой недостаток, которым ты можешь дополнить и без того длинный список). Но ведь и ты тоже любишь пофилософствовать. Ты же любишь все, что люблю я… Честное слово, Лейла, мы созданы друг для друга!»


Кончив читать, Лейла задумалась. На лице ее блуждала счастливая улыбка. Взор устремлен в пространство, словно она увидела там что-то необычайное. Картина, которую Лейла вообразила, действительно напоминала дивный сон. Вот она уверенно подходит к каким-то дверям, толкает их, и сразу же ее заливает поток света. Лейла жмурится от ярких лучей, оборачивается назад, чтобы последний раз посмотреть на темницу, в которой она так долго была заперта, и выходит на свободу. Ничто теперь ее больше не пугает. Она сумеет постоять за себя и, если кто станет на ее пути, не даст спуску.

Послышался бой часов. Лейла спрятала письмо и вышла в коридор. Внизу на лестнице она столкнулась с Адилей.

<p>Глава 15</p>

Адиля молча взяла Лейлу за руку и повела в угол, под лестницу.

— Что за письмо ты получила?

Лейла удивленно посмотрела на подругу, но ничего не ответила.

— Не успела я появиться в нашей комнате, — продолжала Адиля, как все девочки хором сообщили мне, что ты получила письмо в синем конверте[12]. Я выскочила как ошпаренная… Какие-нибудь неприятности, раз в синем конверте?

Лейла тяжело вздохнула: к ним приближалась Сана. «Только ее еще не хватало!»

— Ничего особенного, Адиля. Волноваться по крайней мере нечего, — поспешила Лейла успокоить подругу.

— В чем дело, девочки? Чем вы расстроены? — спросила Сана.

Адиля молчала.

— Ради бога, скажите, что случилось? — не отступала Сана.

— Я получила письмо, — упавшим голосом произнесла Лейла. Это прозвучало так, будто она призналась, что получила пощечину.

Сана засмеялась. Адиля сердито посмотрела на нее, стараясь настроить легкомысленную подругу на серьезный лад.

— Письмо в синем конверте, — сказала она, понизив голос.

— Да ну! Что ты говоришь, старушка?! — с деланным испугом воскликнула Сана и добавила: — Все равно не следует так расстраиваться.

Сана хотела хлопнуть Лейлу по плечу, но, поймав серьезный взгляд Адили, опустила руку.

— Да чего вы скисли, в самом деле? — не унималась Сана. — Неужели только из-за того, что письмо пришло в синем конверте?

— Я не думаю, что только мое, вообще все письма, которые приходят из Германии, запечатаны в синие конверты, — робко посмотрела Лейла на Адилю, как бы извиняясь, что заставила ее понапрасну волноваться.

Сана порывисто поцеловала Лейлу.

— Так это, значит, от Хусейна?! — воскликнула девушка с такой неподдельной и искренней радостью, как будто она сама получила долгожданное письмо от любимого. — Что же он пишет? Расскажи, Лейла, что он пишет? — допытывалась Сана.

Адиля тоже с любопытством смотрела на Лейлу, ожидая ответа.

Лейла вспыхнула. Нет, письмо Хусейна адресовано только ей. Ни Адиля, ни Сана не должны знать, что там написано! Это тайна! И она принадлежит только ей и Хусейну. Больше никому. Если Сана и Адиля узнают содержание письма, она не сможет посмотреть им в глаза, будет чувствовать себя перед подругами словно обнаженной.

Лейла плотно сжала губы. Поняв, что она ничего не скажет, Адиля пришла ей на помощь.

— Что он может писать? То, что пишут все в подобных случаях, — скептически заметила Адиля. — Мол, люблю тебя безумно, думаю о тебе беспрестанно, умираю без тебя. А сам небось каждый день крутит роман с немочками!

— Ну как тебе, старушка, не стыдно! — заступилась за Лейлу Сана. — Тебя послушать, так верности вообще на свете не существует! А я вот все-таки верю, что она есть!

— Конечно, есть, Сана-ханым, — засмеялась Адиля, — только не в жизни, а в романах, которых ты начиталась. Ты вот спроси Лейлу, если Хусейн так любит ее, почему же он не попросил ее руки у родителей?

— Перестаньте! — глухо сказала Лейла. — Я не хочу больше говорить об этом!

Но Сана и Адиля, увлекшись, продолжали спор, как будто Лейлы здесь и не было.

— Как же он мог просить ее руки, — не унималась Сана. — Ведь она бесчувственная капризница. К тому же и трусиха. Сама отвергла его любовь. Что же ему было делать? Купить ее?

— Довольно! Хватит! — крикнула Лейла, выходя из себя. Ее обидело, что Сана и Адиля говорят, не обращая на нее никакого внимания. Будто она не живой человек, а истукан!

Но даже решительные протесты Лейлы не возымели действия.

— Бедняжка Хусейн, — вздохнула Сана. — Ждет, видно, не дождется. А чего, собственно говоря? Кончится тем, что голубоглазые блондинки растерзают его там…

— Меня это мало беспокоит, — чуть не плача, сказала Лейла. — Пусть блондинки что хотят, то… и делают с Хусейном. Он меня нисколько не интересует. И я еще раз повторяю, не хочу разговаривать на эту тему.

Сана с грустью посмотрела на Лейлу и, вздохнув, пожала плечами. Мол, не хочешь — не надо. Давай поговорим о чем-нибудь другом…

С Адилей не так легко было сладить. Она уже успела оценить обстановку, взвесила все за и против и решила, что пора действовать. Лейла должна сделать решительный шаг, единственно верный в данной ситуации.

В тот же день после обеда Адиля пришла к Лейле домой. Девушка встретила ее холодно. Она понимала, что сейчас начнется разговор, на который у нее не было сил. Сама мысль о каких-то действиях ей была неприятна.

— Что же ты думаешь делать? — спросила Адиля без обиняков, словно прочла мысли подруги.

Лейла молчала. Тогда заговорила Адиля. Она, как подруга Лейлы, обязана разобраться в создавшемся положении. По ее мнению, возможно только одно правильное решение: Лейла должна написать Хусейну, чтобы он перестал посылать письма, ибо они могут испортить ей репутацию на факультете.

Лейла даже подпрыгнула на стуле, но Адиля, как ни в чем не бывало, спокойно продолжала излагать свой план.

Лучше всего, если напишет не сама Лейла, а Адиля от имени Лейлы, чтобы впоследствии, когда она будет помолвлена или выйдет замуж за другого, он не мог шантажировать Лейлу этим письмом. О, сколько семей было разрушено, дорогая моя, именно таким образом.

Лейла испуганно посмотрела на Адилю.

— Что ты! Это невозможно, Адиля! — слабым голосом возразила она. — Ты не знаешь Хусейна.

Адиля подняла руку, словно отводя возражения Лейлы. Все мужчины одинаковые. Хусейн ничем не лучше других. Во всяком случае, излишняя предосторожность никогда не повредит.

Лейла опустила голову. А Адиля все говорила и говорила. Какое же может быть другое решение? Не собирается же Лейла установить переписку с Хусейном? Адиля надеется, что ее подруга не принадлежит к числу легкомысленных девиц, которые ради мужчин пренебрегают общественным мнением, а потом те же мужчины дарят их за это презрением. Так что выход один. Тот, который предлагает Адиля… Если Лейла вообще ничего не ответит Хусейну, он может это расценить как молчаливое поощрение и будет продолжать забрасывать ее письмами. По всему факультету пойдут сплетни, пересуды, разговоры. А разве Лейла может пренебречь своей репутацией? Ведь это самое дорогое, что есть у девушки!..

Адиля сделала паузу. Потом гипнотически посмотрела на Лейлу и спросила:

— Ну, что ты скажешь?

— Ничего… Ничего не могу сказать, Адиля, — ответила Лейла, закрыв глаза.

— Почему же? Значит, ты его любишь? — сухо спросила Адиля.

— Нет… Не в этом дело, — покачала головой Лейла.

— А в чем же?

Лейла взяла Адилю за руку и со страданием в голосе тихо произнесла:

— Я не могу тебе объяснить… Ты все равно не поймешь…

Адиля резко вырвала свою руку и встала:

— Ну, конечно! Где уж мне понять, такой тупице!.. Мое дело тебя предупредить, а ты поступай, как знаешь!

И, не попрощавшись, она ушла.

Всю неделю Лейла провела в каком-то кошмаре. Слезы то и дело беспричинно навертывались на глаза. Стоило ей остаться одной — в трамвае, на улице или дома, — девушка погружалась в раздумье.

Но сколько Лейла ни думала, то, что предлагала Адиля, было для нее невозможным.

Лейла сидела на лекции между Адилей и Саной, погруженная в свои невеселые мысли, голос профессора Рамзи доносился до нее откуда-то издалека…

Конечно, доводы Адили убедительны. Но не может же Лейла просто отвергнуть любовь Хусейна. Хладнокровно вонзить нож в сердце, которое он ей открыл. Ударить по дружески протянутой руке, погасить свечу — единственный источник света в ее жизни… Решиться на это — значит добровольно обречь себя на гибель, броситься в омут, в заколдованный круг, заживо замуровать себя в темнице…

«Заколдованный круг! Темница!» — все это пустые слова. Впрочем, не совсем пустые. Разве Ассам однажды не толкнул ее в омут? А она разве не вертится в заколдованном кругу, где чуть ли не каждый день должна видеть ехидную улыбку Наваль и встречать осуждающий взгляд Адили. Все это тоже заколдованный круг, из которого она рано или поздно вырвется…

Лейла не имеет права причинять Хусейну боль. При одной мысли о нем все ее существо переполняется нежностью. Перед ней все время стоит мужественное лицо Хусейна с непосредственной мягкой улыбкой… Ни один человек никогда еще не относился к Лейле с такой нежностью и предупредительностью. И никто другой не изучил ее так хорошо, как Хусейн. Он читает ее мысли, знает, что творится в сердце. Недаром он написал: «Мы созданы друг для друга». Нет, она не решится причинить ему боль…

Вдруг Лейла почувствовала, что Сана толкает ее в бок.

— Мадемуазель Лейла Сулейман! — донесся до ее слуха голос профессора Рамзи.

Лейла вскочила с места.

— Повторите еще раз, пожалуйста! — как можно спокойнее попросила Лейла.

Профессор повторил свой вопрос и уставился на Лейлу, как бы говоря: «Что, попалась, голубушка?»

— Простите, профессор, но я прослушала, — вынуждена была признаться Лейла.

— Прослушали, потому что мечтали!

В зале раздались смешки. Профессор задал этот же вопрос другому студенту, и тот бойко ответил.

Сидевшая впереди Наваль наклонилась к Сузи и что-то шепнула. Сузи засмеялась. Потом обернулась к Лейле и, все еще улыбаясь, тихо спросила:

— Так что же занимает твои мысли?

— Заткнись! — оборвала ее Адиля. — Займи лучше чем-нибудь свои мысли и не болтай лишнего.

Сузи сразу умолкла. Лейла взглядом хотела поблагодарить Адилию, но та, сделав строгое лицо, отвернулась…

На следующий день, когда Лейла шла с Адилей и Саной по коридору, ее остановила Наваль и опять, ехидно улыбнувшись, нарочно громко сообщила:

— Лейла, в ящике тебя опять ждет письмо!

Адиля многозначительно взглянула на подругу. «Я тебе что говорила?» — прочла Лейла в ее глазах.

Комната, как всегда, была битком набита студентками. Сердце Лейлы часто билось, когда она протянула руку за письмом. Ей казалось, что взоры всех устремлены на нее. Лейла схватила письмо и быстро сунула в портфель, будто оно могло обжечь руки. Боясь встретиться с чьим-нибудь взглядом, девушка бросилась к двери. Но неожиданно зацепилась за ножку стола и под общий смех растянулась на полу. Ничего не видя перед собой, Лейла стала шарить по полу, собирая свои вещи…

В тот день после занятий Лейла сама пришла к Адиле. Она сунула ей в руку сложенный вчетверо листок бумаги.

— Что это? — удивилась Адиля.

— Адрес Хусейна, — кратко ответила Лейла.

Все ясно: решение, которое предлагала Адиля, принято. Но оно, видимо, нелегко досталось бедняжке. У нее такой вид, будто она вот-вот расплачется. Адиле даже стало жалко ее.

— Это только в твоих интересах, Лейла, — решила Адиля подбодрить подругу.

— Я знаю…

— Хочешь, Лейла, напиши сама… Может быть, ты сделаешь это дома?

Лейла отрицательно покачала головой. Нет, она не в силах, уже пыталась, но из этого ничего не вышло.

Что ж, Адиля согласна написать. Но только потом… В отсутствие Лейлы.

— Нет, сейчас, — тихо, но твердо сказала Лейла.

Адиля не сразу догадалась, почему Лейла настаивает, чтобы написать именно сейчас. Это стало ясно, когда один за другим были забракованы несколько вариантов злосчастного письма.

— Понимаешь, Адиля, это нужно сделать очень тонко… Очень тонко, — настаивала Лейла.

— А чего ты волнуешься? — спросила Адиля. — Ведь я же пишу не любовное послание твоему Хусейну.

Адиля хотела, видно, добавить еще что-то обидное, но, заметив, что Лейла покраснела, поняла, что хватила через край. Так, чего доброго, Лейла вообще передумает.

— Как же, по-твоему, сделать это тонко? — спросила Адиля.

— Нужно прежде всего поблагодарить его…

— С какой стати я должна благодарить его?

— А как же? Ты ведь пишешь ему от моего имени. А я хочу его поблагодарить.

— За что?

— За все! За все! Напиши так: «Благодарю вас за все, что вы сделали для меня», — начала диктовать Лейла, и слезы навернулись ей на глаза.

Такое начало совсем не нравилось Адиле, но она из тактических соображений не хотела возражать, понимая, что одно неосторожное слово может заставить Лейлу изменить решение и вообще отказаться от письма…

Выйдя от Адили, Лейла облегченно вздохнула, будто после тяжелого поединка, в который она вложила последние силы.

Словно гора свалилась с плеч. Самое страшное было теперь позади.

<p>Глава 16</p>

Профессор Рамзи не оставлял Лейлу в покое.

— Ну, что ему нужно от меня? Что он ко мне придирается? — восклицала Лейла в отчаянии.

Каждый день она молила бога только об одном: чтобы профессор опять не обратился к ней на лекции с каким-нибудь вопросом. Но надежды ее, как правило, не сбывались. Он заставлял девушку вставать на лекциях по всякому поводу и без повода, вытягивал из нее все жилы, пил кровь. Профессор Рамзи ни на минуту не оставлял Лейлу в покое и всегда задавал самые каверзные вопросы, будто, кроме нее, некому было на них ответить.

Задав вопрос, профессор со скучающим видом останавливался против нее и хладнокровно ждал ответа. Его бледное и — чего греха таить — довольно интересное лицо становилось абсолютно бесстрастным и невыразительным. И обращался он к ней обычно так, будто спрашивает не Лейлу Сулейман, а кого-то другого. Когда же она отвечала, по его виду трудно было догадаться — слушает он ее или нет.

Лейлу не покидало ощущение, что профессор Рамзи хоть и присутствует в аудитории, но в то же время будто находится не здесь, а в совершенно ином мире, отгороженном от всех невидимой прозрачной стеной.

Как бы Лейла ни отвечала, профессор, как правило, находил ее ответы недостаточно вразумительными или вообще бессмысленными. Но она не обижалась… Такого же мнения он обычно был и о других студентах. Ее бесило только то, что к ней он, пожалуй, придирался больше, чем ко всем остальным. И когда Рамзи произносил обидные слова, на его губах появлялась скептическая улыбка, а холодные глаза зажигались, будто он торжествовал победу над заклятым врагом. В это время невидимая стена исчезала, профессор превращался в живого человека. Бог спускался на землю, студенты шутили, смеялись его остротам, направленным, конечно, в ее адрес, в адрес Лейлы…

— Нет, нет, — говорил он. — Вы, мадемуазель, неправы! Вы пытаетесь философствовать, а философия не всегда верный путь к истине! В данном случае нужно не философствовать, а анализировать!

— Знаете, мадемуазель, чего вам не хватает в ваших мечтаниях? Четких формул! Эти формулы вам может дать философия, стройная система универсальных законов и правил, пригодных во всех случаях жизни…

— Да, философия не ваше призвание, мадемуазель, — заключал он уже по другому поводу. — Вам следовало бы поступить на литературное отделение. Там, может быть, ваша мечтательность и пригодилась бы…

Между ними ни на минуту не прекращалась тайная война. Он диктовал ей условия капитуляции, но Лейла их не принимала и продолжала неравную борьбу, которая все больше и больше изнуряла ее и незаметно подтачивала силы.

Сначала она не понимала, чего добивается профессор Рамзи, но вскоре все прояснилось. Он был из тех людей, которые свое мнение считают единственно правильным, а к точке зрения других относятся скептически. Он никогда не восхищался чьим-либо ответом, считая, что восхищение — это плебейское чувство, не достойное культурного человека, который должен всегда уметь сдерживать свои эмоции. Из всех ответов профессора удовлетворял лишь тот, который полностью совпадал с его взглядом на данный вопрос и подтверждался его собственными доводами. И он хотел во что бы то ни стало заставить девушку беспрекословно подчиняться себе.

Надо сказать, что к этому времени Лейла уже вышла из того возраста, когда хочется делать все наоборот. Ее нельзя было обвинить в чрезмерном упрямстве. Напротив, очень часто она соглашалась с другими, не вступая в спор. Но на этот раз она ни за что не хотела уступать противнику. Лейла словно чувствовала, что стоит только сдать позиции, как на ее голову обрушится беда.

— Ну, что ты упрямишься? — недоумевала Адиля. — Неужели ты не понимаешь, какого он ждет ответа?

— Он ждет, чтобы я все повторяла за ним, как попугай!

— Ты, действительно, заладила свое, как попугай! Что же, по-твоему, пусть лучше все время придирается? Ведь он не отстанет от тебя, пока не добьется своего.

Лейла промолчала. Ведь не могла же она в самом деле сказать Адиле, что какое-то смутное чувство останавливает ее от того, чтобы признать себя побежденной. Если бы она вдобавок еще призналась, что боится доктора Рамзи и чувствует какую-то опасность, которую она пока сама не уяснила, та, наверное, просто подняла бы ее на смех и объявила сумасшедшей.

Лейла держалась изо всех сил. А доктор Рамзи вкрадчиво и упорно продолжал мучить свою жертву. Ежедневные ехидные замечания в адрес Лейлы действовали на нее, как вода, что по капле долбит даже самый твердый камень. Сопротивление девушки начинало постепенно ослабевать, доктор Рамзи все больше и больше парализовал ее волю. Его лицо пугало Лейлу и в то же время непонятным образом волновало.

Услышав, что доктор Рамзи опять назвал ее имя, Лейла встала. Профессор, приняв свою излюбленную позу, прищурился. На губах его играла еле заметная улыбка. Нет, то была улыбка не восхищения, не удивления, а скорее уверенности в своей несомненной победе, надо лишь проявить еще немного настойчивости и терпения.

На этот раз Лейла ответила так, как хотел профессор. Она была девушкой неглупой и, конечно, давно поняла, чего он ждет. Вся система доказательств должна быть точно такой, как у него, и даже говорить надо его словами. Старания Лейлы не ускользнули от профессора.

— А вы понимаете смысл того, что говорите? — спросил он, когда Лейла кончила отвечать.

Лейла упрямо сжала губы и демонстративно промолчала.

Что ж, доктор Рамзи пока вполне удовлетворен. Главная операция окончилась успешно. Теперь ему предстоит заняться работой, напоминающей чем-то труд скульптора на заключительном этапе: доделать кое-какие детали. Кое-что отшлифовать, а кое-где одним решительным движением руки убрать лишнее. Главное же — работать планомерно, целеустремленно, не отходить от первоначального замысла, и скульптура постепенно приобретет именно те формы и черты, которые вначале казались неуловимыми и которых добивался художник.

Лейла, конечно, не догадывалась о таких далеко идущих планах и даже не сразу поняла, что доктор Рамзи стал относиться к ней по-другому. Теперь он признавал в ней единомышленника и приверженца своей философской системы. Он стал более терпим. Если профессор и критиковал ее иногда, то больше для того, чтобы Лейла училась на своих ошибках и извлекала из них полезные уроки.

Лейла тоже стала по-другому относиться к доктору Рамзи. Теперь всякий раз, когда Сана пыталась нападать, они с Адилей дружно вставали на его защиту…

Постепенно доктор Рамзи занял в жизни Лейлы чуть ли не главное место.

Однажды она принесла ему в кабинет свой реферат и, отдав его, уже хотела направиться к дверям, но доктор Рамзи остановил ее.

— Что это у вас? — спросил он, уставившись на ее губы.

Накануне Лейла была в гостях у Джамили и по ее настоянию немного подкрасила губы. Наутро помада еще не стерлась, и она перед уходом в университет решила чуть-чуть еще подкрасить губы.

— Что вы имеете в виду? — покраснев, спросила Лейла, будто не понимая, о чем ее спрашивают.

— Я имею в виду то, что у вас на губах.

— Помада, — виновато призналась Лейла, словно уличенная в каком-то преступлении.

— Я вижу сам, что это помада, — сказал он, пряча улыбку. — Но почему она на ваших губах? Ведь вы раньше никогда не красили губы.

— А что в этом особенного? — попыталась оправдаться Лейла. — Все девушки красят губы.

— Это дурная манера! Неужели молодежь настолько распустилась, что не осталось больше ни одной неиспорченной девушки?

— Помада — это еще не распущенность, — возразила Лейла, задетая его словами. — И каких-то особых пороков я тоже за собой не замечала.

Доктор Рамзи холодно сказал:

— Я тоже считаю, что вы намного лучше всех тех девушек, которые мажут губы.

— Я не лучше других! — с детским упрямством возразила Лейла.

— Нет, вы именно лучше других!

Только сейчас Лейла решилась взглянуть на профессора.

— А почему вы считаете, что я лучше?

— Просто потому, что я в этом убежден, — ответил он с улыбкой.

После этого разговора Рамзи повсюду преследовал Лейлу. Появлялся всегда внезапно, будто вырастал из-под земли, находил в любой толпе и неотступно следил за нею.

Лейла терялась под его испытующим взглядом, ее охватывал непонятный страх. Девушка облегченно вздыхала, когда доктор Рамзи наконец удалялся. Но даже тогда не было покоя, Лейла не переставала думать о нем.

Когда Лейла веселилась в коридоре с подругами, она благодарила бога, что поблизости нет доктора Рамзи и он не может осудить ее за слишком громкий смех. Зато если какой-нибудь преподаватель хвалил ее реферат, девушке очень хотелось, чтобы доктор Рамзи увидел ее работу и сам убедился, какая она способная студентка. Иногда, занимаясь в библиотеке несколько часов подряд, она ловила себя все на той же мысли: «Вот бы хорошо, если бы доктор Рамзи увидел, как она усердно трудится! Но он, как на зло, появлялся именно тогда, когда она была занята не тем, чем нужно: болтала с подругами в коридоре, слишком громко смеялась или, еще хуже, с кем-нибудь ссорилась. И что у него за дурная привычка вырастать из-под земли, когда его никто не ждет?

Но все же изредка Лейла забывала о существовании доктора Рамзи. Так было утром, когда в читальном зале к ней подошел однокурсник и попросил дать книгу, после того как Лейла прочтет ее.

Лейла взглянула на студента и вздрогнула. Он чем-то удивительно напоминал Хусейна. Точно такие же черные, большие глаза и такое же выражение лица, когда он улыбался. У Хусейна взгляд мужественный, решительный и даже холодный, но когда он улыбался, его глаза становились, как у этого парня, мягкими, ласковыми, мечтательными…

Лейла, сама не зная почему, улыбнулась. Видно, эта улыбка придала студенту смелости, и он, придвинув стул, сел рядом. Признался, что восхищен ответами Лейлы на занятиях и ее умением дискутировать. Как бы ненароком упомянул, что пишет стихи и очень хочет, чтобы Лейла их как-нибудь прочла. Он говорил о своих дальнейших планах, о поэме, которую задумал написать, о форме стиха, о том новом, что хотел бы внести в поэзию… Лейле было приятно вот так сидеть и слушать, чуть склонив голову, и, опустив глаза в книгу, представлять, будто с ней беседует Хусейн.

— Вам не попадалась такая книга? — услышала она вдруг знакомый бесстрастный голос, и на стол легла новая книга.

Лейла подняла голову. Рядом стоял доктор Рамзи. Увидев профессора, собеседник почтительно встал. Лейла не могла не только встать, но даже шевельнуться. Перед глазами у нее все кружилось, будто кто-то столкнул ее с высоты вниз.

Студент попросил у профессора разрешения почитать книгу. Доктор Рамзи очень сожалел, но дать отказался.

— Я люблю, чтобы к моим книгам никто, кроме меня, не прикасался, — объяснил он. — Уж такая у меня есть странность, стоит кому-нибудь взять книгу, и я не могу ею пользоваться, кажется, что она больше не принадлежит мне.

Доктор Рамзи многозначительно посмотрел на Лейлу, как бы желая обратить ее внимание на скрытый смысл слов, предназначенных именно для нее.

Но Лейла ничего не видела и не слышала. У девушки было такое чувство, будто ее уличили в страшном преступлении.

— А вы читали эту работу, мадемуазель? — повторил свой вопрос доктор Рамзи, желая, чтобы Лейла все-таки обратила на него внимание.

Лейла молчала. Не поднимая глаз, она придвинула к себе книгу и бессмысленно уставилась на обложку.

Доктор Рамзи отошел; студент, извинившись, тоже поспешил удалиться. Ах, как хотела бы Лейла уйти. Но не было сил встать. К тому же надо вернуть доктору Рамзи книгу. А он, как на зло, не спешил. Постоял у полок, полистал журналы. Затем затеял длинный разговор с библиотекарем, наверно, чтобы подольше помучить ее.

Наконец доктор Рамзи подошел к Лейле.

— По-моему, вы эту книгу даже не раскрыли, — с упреком сказал он, увидев, что книга лежит на прежнем месте.

На этот раз Лейла прекрасно поняла намек. Он пристыдил ее не только за книгу. Девушка покраснела до ушей.

С того дня доктор Рамзи опять изменил тактику. Он старался попросту не замечать Лейлу. Встречая ее в коридоре, он проходил мимо, не удостоив даже взглядом. Зато на занятиях не упускал случая сделать замечание или отчитать. Его излишнюю строгость и придирчивость замечали все студенты и без конца обсуждали это.

— И чего он бесится? Что ему нужно? — удивлялась Сана.

— Сама не знаю, — отвечала Лейла. — Мне это все осточертело! Ясно только, что он неспроста ко мне придирается…

— А может быть, Лейла, он просто в тебя влюблен? — высказала предположение Адиля.

— С ума сошла! Брось чепуху молоть! — возмутилась Лейла.

— Влюблен! — рассмеялась Сана. — Скорей так выражают ненависть, а не любовь!

— А почему бы и нет? — настаивала Адиля. Копируя одного из преподавателей, она глубокомысленно произнесла:

— Великий немецкий философ Шопенгауэр говорил: «Любовь рождает ненависть, а ненависть — любовь».

Лейла и Сана рассмеялись.

— Это как в той бочке, где сверху деготь, а под ним мед! — со смехом сказала Сана.

— Ну, ладно, хватит смеяться! Пойдем лучше посидим на нашем ковре и поговорим, — предложила Лейла.

Ковром они называли маленькую лужайку позади библиотеки, где они обычно проводили свободное от занятий время.

Усевшись на траву, Адиля опять вернулась к прежнему разговору:

— Вы подняли меня на смех. Ну, раз я такая глупая, скажите вы, умницы, почему он все-таки преследует Лейлу, все время старается ее задеть?

— Мы не знаем, ответь нам сама, старушка! — сказала Сана.

— Я могу поклясться чем угодно, что он ее любит. А вдруг профессор захочет на ней жениться? Лейла, ты согласишься выйти за него замуж? — спросила Адиля.

— О, господи! — сделав театральный жест, воскликнула Сана.

— А что, разве он беден? Богат! У него и машина и положение в обществе. К тому же — величина, его знают чуть ли не во всем мире! Такому жениху любая может позавидовать! — Адиля говорила с такой уверенностью, будто доктор Рамзи на самом деле сделал предложение Лейле.

— Перестаньте паясничать: а что если то, а что если это! — не на шутку рассердилась Лейла. — Лучше прекратим разговор на эту тему. Я с вами серьезно хотела посоветоваться, как вести себя дальше, что предпринять…

— По-моему, все очень ясно, есть только один выход… — Лейла вопросительно взглянула на подругу. — Выйти за него замуж! — совершенно серьезно произнесла Сана.

Лейла, не выдержав, расхохоталась. Адиля нахмурилась.

— Что смешного, не понимаю! Чему ты смеешься? — строго посмотрела она на Лейлу.

— А почему не смеяться? Не понимаю только, отчего так поздно у вас появились эти сумасбродные идеи?

Но Адиля отнюдь не считала эту идею сумасбродной. Сначала предположив эту возможность, она потом нашла ее вполне осуществимой и стала убежденно доказывать, что это вполне реальный и чуть ли не единственный выход.

— И чего ты ломаешься? — набросилась она на Сану. — Разве тебе не хотелось бы выйти за него замуж? Или собираешься найти себе мужа получше?

— Конечно! Может, и нашла уже…

Слова Саны заставили Лейлу мысленно сравнить Махмуда с доктором Рамзи. Брат показался ей вдруг карликом рядом с великаном. В душе Лейла осталась недовольна собой за то, что попыталась сделать такое сравнение.

— А знаешь, Адиля, какая участь ждет будущую жену Рамзи? — спросила Сана.

Лейла насторожилась.

— Он законсервирует свою жену, как сардинку, и вдобавок запрячет в холодильник, чтобы не испортилась! Не знаю, как ты, но меня это мало устраивает. Я предпочитаю быть вольной птицей! — заявила Сана.

— Чтобы порхать с ветки на ветку? — ехидно поинтересовалась Адиля.

— Не порхать, а летать на свободе!

— А ты думаешь, он не позволит летать?

— Какое там летать, он и ходить-то не разрешит! Запрет дома и будет сосать из тебя кровь.

— Что ты пугаешь? — отмахнулась от нее Адиля. — Вот посмотришь, все девочки на факультете будут завидовать Лейле.

— Вы все шутите! — слабо улыбнулась Лейла. — А нам нужно найти какой-то выход.

— У меня есть предложение! — отозвалась Сана. — Пусть Адиля, когда пойдет за своим рефератом, начистоту поговорит с ним.

— О чем же она будет говорить? — поинтересовалась Лейла.

— Она должна прямо спросить: «Что вам нужно от Лейлы? Это вы любя придираетесь к ней?»

Тут даже Адиля, не выдержав, расхохоталась, представив, как она один на один допрашивает доктора Рамзи в его кабинете.

— Ну ладно, я пошла, — с сердитым видом сказала Лейла, поднимаясь.

— Обожди, чего ты сердишься? — потянула ее за руку Сана. — Я серьезно предлагаю, пусть Адиля сходит к нему и скажет: «Если Лейла в чем-нибудь виновата, то она просит ее извинить».

— Это, может быть, и приемлемо, но ему надо сказать и еще кое-что…

— Откуда вы взяли, что я вообще собираюсь с ним говорить? — вмешалась Адиля.

— Ну, хорошо, — сказала Сана. — Тогда у меня есть другое предложение.

— Какое?

— Пусть за него выйдет замуж Адиля.

— Ты сегодня, Сана, просто несносная! — с упреком сказала Адиля. — Из этой затеи ничего не выйдет!

— Почему? — спросила Лейла.

— Да потому, что в первую же неделю нашего брака он расколотит голову мне, а я — ему.

— Зачем же так? — засмеялась Сана.

— Нет, нет! — тряхнула головой Адиля. — Моя кандидатура не подойдет. Ему нужно такую, как наша Лейла, — изящную, красивую, смирную, нежную…

— … послушную, задумчивую… — подхватила Сана.

— Довольно! — оборвала ее Лейла. — Мне от вас никакой помощи не надо! Это мое личное дело. Обойдусь как-нибудь без вас!

— Что же ты ему скажешь, Лейла? — поинтересовалась Сана.

— Найду, что сказать! Главное, оскорблять больше не позволю!

Лейла направилась за своим рефератом с твердым намерением высказать наконец доктору Рамзи все, что накипело у нее на душе. Но достаточно было ей увидеть строгое, как всегда, бледное лицо профессора, как все слова, приготовленные заранее, выскочили из головы. Она нерешительно подошла к столу и дрожащим голосом робко произнесла:

— Я пришла за своим рефератом.

Доктор Рамзи молча открыл ящик. Достав реферат, который лежал сверху, будто специально приготовленный к приходу Лейлы, он бросил его на стол.

Лейла покраснела, взяла работу и собралась уходить.

— Подождите! — услышала она властный голос доктора Рамзи.

Девушка замерла на месте, не решаясь ступить шагу.

— Откройте тетрадь и посмотрите отметку, — все так же холодно приказал он.

В тетради стояло «хорошо». Конечно, он прекрасно знал, какую поставил отметку, но все же спросил:

— Какую вы получили оценку?

— «Хорошо».

— А вы могли получить «отлично»… И знаете, почему не получили?

Лейла оставила этот вопрос без ответа.

— Что же вы молчите? — спросил доктор Рамзи уже с раздражением. И, снова не получив ответа, продолжал: — Потому что не бережете время! В библиотеке нужно заниматься! Понимаете — заниматься! — почти выкрикнул он.

Лейла взялась рукой за угол стола. О, как ей хотелось дать ему пощечину! Но она стояла, окаменев, боясь даже поднять глаза. В эту минуту она ненавидела его.

— Вы сердитесь на меня? — словно прочитав ее мысли, уже спокойно спросил Рамзи.

Лейла опять промолчала, только прямо посмотрела ему в лицо. Доктор Рамзи вдруг смутился. Взгляд Лейлы застал его врасплох. У него был такой вид, будто его уличили в незнании чего-то очень важного, что ему, как профессору, должно быть хорошо известно. Впервые в жизни он растерялся.

В глазах Лейлы доктор Рамзи прочел такую ненависть и силу, которых никак не ожидал в этом, как ему раньше казалось, робком, беспомощном и нежном существе. Он интуитивно почувствовал, что этот момент может быть концом всего. Поборов минутную слабость, доктор Рамзи постарался придать своему взгляду обычную холодность и властность. Начался молчаливый поединок. Он смотрел на девушку в упор, словно старался пронзить насквозь, загипнотизировать, сломить ее волю, заморозить своим ледяным взглядом… Лейла чувствовала, как кровь холодеет в ее жилах, сердце куда-то проваливается, ноги подкашиваются… И она не выдержала — опустила глаза.

— Почему вы сердитесь на меня? — с едва заметной улыбкой переспросил доктор Рамзи. — Потому что я хочу направить вас на правильный путь, забочусь о том, чтобы вы стали лучшей студенткой на курсе?..

Лейла не отвечала.

— Мне бы хотелось услышать от вас только одно, — продолжал он. — Как, по-вашему, вы поступаете правильно?

Наступило тягостное молчание. Он ждал. И время, казалось, тоже остановилось в ожидании, когда девушка наконец вымолвит хоть слово.

Из глаз Лейлы покатились слезы, доктор Рамзи осторожно коснулся ее руки.

— Плакать не к чему, — сказал он неожиданно мягко.

Лейла удивленно посмотрела на него. Но перед ней сидел человек с каменным лицом и холодными невыразительными глазами. Как будто это не он только что касался ее руки, говорил успокаивающие слова… Лейла смахнула слезы и медленно направилась к выходу. «Вырвись на свободу, любимая. Распахни дверь в мир и оставь ее открытой», — вспомнила она слова Хусейна.

— Одну минутку! — остановил ее доктор Рамзи. — Я хочу сказать вам еще кое-что.

Лейла обернулась.

— Некоторые, возомнив себя слишком образованными, пренебрегают общепринятыми законами и обычаями. Я бы хотел предостеречь вас от этого. Именно эти законы связывают нас с обществом, как корни связывают дерево с землей. Без них дерево засохнет, и малейший ветер свалит его на землю.

Доктор Рамзи замолчал. А Лейла стояла и смотрела на него, словно заколдованная… Он был совсем рядом и в то же время недосягаемо далеко. Высокий, красивый, бледный, он смотрел на нее свысока, как бог с Олимпа. Да он и есть один из древнегреческих богов, которые не бывают слабыми, никогда не ошибаются и ни в чем не сомневаются. И он готов заботиться о ней, направить по верному пути. Но если бы он не был так жесток, так неумолим! Должна же быть у бога хоть капля сострадания! «Умоляю, не мучай меня! Сжалься! Возьми под свою защиту! Я готова следовать за тобой куда угодно! Только не мучай меня! Не мучай!..» — говорили глаза Лейлы.

Лицо доктора Рамзи подобрело. Он улыбнулся и мягко сказал:

— Я вас больше не задерживаю. Можете идти, Лейла.

Уже в коридоре Лейла сообразила, что доктор Рамзи впервые назвал ее по имени… По имени…

<p>Глава 17</p>

Их отношения вступили в новую фазу. Теперь они были связаны, помимо всего прочего, еще интимными нитями, общей тайной. Встречая ее в коридоре, доктор Рамзи улыбался какой-то особой улыбкой, предназначенной только ей. Эта улыбка выделяла ее из всей общей массы, напоминала, что она для доктора Рамзи самая лучшая, самая красивая…

После окончания второго курса он дал ей на лето несколько книг из собственной библиотеки, которыми очень дорожил. Когда же каникулы кончились, Рамзи попросил показать выписки, обратил ее внимание на самые интересные места, объяснил, к каким мыслям следует подходить критически.

Он по-прежнему был требовательным, но даже строгостью умел подчеркнуть свое особое отношение к Лейле к дать понять, что она лучше всех остальных.

Лейла, одинокая и беззащитная, вдруг почувствовала себя в полной безопасности, как за высокой, надежной стеной, защищавшей ее от малейшего дуновения ветра. Наконец она могла отдохнуть, ни о чем не думая. Так хорошо было прислониться к этой стене спиной! Приходили силы, уверенность. Лейла старалась держаться к этой стене поближе.

Она подчинилась доктору Рамзи. Делала все, как хотел он. Старалась ничем не вызвать его неудовольствие, признавала правильным все, что считал правильным доктор Рамзи. Теперь Лейла легко могла отличить справедливое от ошибочного. Для этого только нужно было узнать, что думает доктор Рамзи по этому поводу. Черное есть черное, белое — белое. Никаких промежуточных оттенков не существует. Это нетрудно было усвоить, тех же взглядов придерживались ее мать, Адиля и вообще большинство людей.

И все же было нечто такое, что отличало доктора Рамзи от других. Все, что он делал, он делал не потому, что так поступают все, и избегал ошибок не из боязни заслужить осуждение людей, а потому, что доктор Рамзи, как человек культурный и сильный, умел контролировать свои поступки и чувства, не переступать черты дозволенного и, следовательно, избегать ошибок. Именно такое самообладание и отличает человека образованного от обыкновенного смертного, который, находясь во власти минутного чувства, может кинуться в любую авантюру, натворить сколько угодно ошибок, за которые потом будет расплачиваться всю жизнь.

Лейла воспринимала взгляды доктора Рамзи, не задумываясь, как свои. Заметив перемену в ней, он не скрывал удовольствия и всячески ее поощрял. Как-то на уроке, выслушав реферат Лейлы, доктор Рамзи сказал:

— Прекрасная работа! Вы почти полностью освободились от прежних недостатков. Теперь вы подходите к решению проблем, руководствуясь объективными научными законами, а не субъективными взглядами. Впереди большой путь, но вы успешно продвигаетесь вперед!


— Ну, скажи, разве я была не права? — сказала Адиля Сане после занятий. — Он дает ей книги, расхваливает на каждом уроке. По-моему, тут все ясно! Просто он в нашу Лейлу влюблен.

— Что ж тут удивительного? И она отвечает ему взаимностью. Кумир далеко, витает где-то в небе, а доктор Рамзи рядом, на земле.

— Уж не ревнуешь ли ты? — ехидно заметила Адиля.

— При чем тут ревность, старушка? Давай говорить откровенно. Лейла стала ужасно скрытной. Говорит одно, а делает другое. Как ты смотришь на ее поведение?

— Хочешь, я выдам тебе один секрет? Лейла уже до этого два раза влюблялась.

— Только два? Сомневаюсь!

Сана считала, что Лейла изменилась в худшую сторону. Стала замкнутой, неприступной, холодной и вообще черствой к людям. Вдобавок еще и ограниченной. Дальше своего носа ничего не видит. А если что и разглядит в ком-нибудь, то обязательно осудит. Не упустит ни одной ошибки, ни одного промаха. Кажется, даже специально разыскивает их, чтобы потом обрушиться на человека. При этом говорит с таким апломбом, с такой самоуверенностью, что можно подумать, будто она сама никогда не ошибается и лишена недостатков. Словно это не Лейла, а Фемида с весами в руках. Если обращать внимание на все, что она говорит, то остается только одно — повеситься. Кругом, видите ли, полное разложение, разврат. Он захлестнул даже интеллигенцию. Никаких идеалов. Устои подорваны. Честных людей нет. И, конечно, в стране не осталось ни одного культурного человека… Разумеется, кроме доктора Рамзи и ее самой!

Сане было больно за подругу, и она часто спрашивала себя: «Что случилось с Лейлой? Совсем недавно она была полна любви. Почему же вдруг она стала такой желчной, бесчувственной? Неужели это сестра Махмуда, глаза которого светятся любовью к жизни и к людям?!»

Сана знала, что в ближайшее время ей придется выдержать серьезную стычку с Лейлой. Ведь они с Махмудом ждут не дождутся того момента, когда он окончит институт и станет врачом. Тогда они объявят родителям о своем решении. И, конечно, дадут отпор любому, кто станет на их пути.

Столкновения с Лейлой Сана боялась даже больше, чем ссоры со своими родителями. Это навсегда похоронит их дружбу. Но что она могла сделать? Ведь Лейла, холодная, каменная Лейла, никогда не поймет ее…

Но вскоре произошло нечто такое, что опять сблизило Сану с Лейлой и почти полностью восстановило прежние отношения.

В течение недели на дверях университета висело объявление о том, что для студентов в доме Национальной гвардии будет проведен день открытых дверей. Затем вместо этого объявления появилось другое. В нем говорилось, что все девушки факультета приглашаются на встречу с командиром дивизии Национальной гвардии.

В назначенный час более трехсот девушек заполнили аудиторию, в которой должна была состояться встреча. Стеклянная дверь не успевала закрываться. Одни шли сюда, чтобы записаться добровольцами в Национальную гвардию, другие — любопытства ради, третьи — чтобы лишний раз показать себя или новое платье.

Глядя на разряженных девушек, Адиля пошутила:

— А я даже не успела по такому важному случаю вымыть голову…

Она хотела еще что-то сказать, но в это время в аудиторию вошел молодой подтянутый офицер, и сразу более трехсот пар девичьих глаз впились в него. На миг воцарилось молчание. Молодой офицер, покраснев от смущения, откашлялся и начал что-то говорить монотонным, хриплым голосом. Разговоры, прервавшиеся с его появлением, снова возобновились. Одна девушка, положив ногу на ногу, шепотом продолжала рассказывать соседке, как она, чтобы избавиться от настойчивых ухаживаний своего поклонника, приняла его предложение, другая давала подруге рецепт мытья головы: сначала нужно вымыть волосы в горячей воде с растительным маслом, а потом подержать некоторое время над паром.

Офицер еще раз смущенно откашлялся и поправил ворот рубахи.

— Бедняга! — шепнула Адиля. — Его же никто не слушает!

Офицер, видимо, тоже заметил это. Он вдруг ударил рукой по столу и громко, как полагается командирам, крикнул:

— Тише!

Все сразу стихли. Даже самые неисправимые болтуньи и те на несколько секунд перестали разговаривать. Почувствовав, что ему наконец удалось овладеть аудиторией, офицер продолжал на той же ноте. Его нельзя было назвать красноречивым, но говорил он от души — о новом назначении женщины, о ее равноправии и священном праве защищать свою родину наравне с мужчинами.

Девушки притихли, сидели как зачарованные, будто офицер распахнул перед ними дверь в неведомый мир, куда они не решались сразу войти.

Перед глазами Лейлы один за другим проходили эпизоды из ее жизни… Маленькая девочка-непоседа прыгает по комнате и, подражая демонстрантам, потрясает в воздухе правой рукой и кричит: «Оружие! Оружие! Даешь оружие!» А вот она, уже почти взрослая девушка, чужим, срывающимся от волнения голосом выкрикивает лозунги, которые подхватывают тысячи других голосов, и она чувствует себя необыкновенно сильной, свободной и, как никогда, счастливой…

Смутные воспоминания были такими далекими, будто происходило все это не с ней, а с кем-то другим.

Сана подтолкнула Лейлу локтем и написала на листке бумаги: «Я решила записаться добровольцем». Затем, плотно сжав губы, с такой решимостью подчеркнула эти слова, что порвала бумагу.

Лейла хотела было скептически улыбнуться, но улыбка не получилась. Она вдруг почувствовала, что возбуждение Саны передалось и ей. Озноб пробежал по телу, в висках стучало.

Когда Лейла подошла к столу записываться, от волнения она даже забыла свое имя.

Офицер вопросительно поднял на нее глаза, а она водила пальцем по краю стола.

— Лейла Сулейман, третий курс, философское отделение, — спохватившись, выпалила она наконец и с пылающими щеками бросилась догонять Сану.


Началась совсем иная жизнь. Построения, поверки, приказы, незнакомые военные термины, команды сержанта — все это на первых порах походило на детскую игру, было занятно. Доставляло удовольствие, выбежав на улицу, ощутить холодный воздух раннего утра, но главное — это тот дух солидарности, который царил в отряде. Их всех связывала одна общая цель, как когда-то в лицее.

Лейла была счастлива снова испытать знакомое ощущение, которое она утеряла в университете, — почувствовать себя частицей коллектива. Когда сержант делал Лейле в строю замечание и приказывал выше поднять голову, девушка страшно смущалась. Лейла старалась изо всех сил, но у нее ничего не получалось. Вместо головы поднимались плечи. Не было случая, чтобы сержант не сделал ей какого-нибудь замечания.

— У меня ничего не получается! Понимаешь, не получается! — жаловалась она Сане.

— Ничего, со временем получится! Ты только старайся и будешь ходить правильно.

— Но как мне этого добиться?

— Ты иди свободно, не напрягайся, а голову держи высоко. Шагай и мысленно говори себе: «Вот какая я красивая! Вот какая я умная!»

Лейла засмеялась.

— Я серьезно тебе говорю! — сказала Сана. — Понимаешь, когда человек высоко держит голову, он как бы показывает, что ему есть чем гордиться. Помни это, и все будет в порядке.

Лейла последовала совету Саны и сама удивилась, как все оказалось просто. Девушка как-то сразу преобразилась — стала ловкой, подтянутой, в строю шла легко и свободно.

Но теперь появилась новая забота. Сержант сделал Лейле замечание.

— Не держите винтовку, как метлу!

Его слова вызвали общий смех. Однако на этот раз насмешки продолжались недолго. К всеобщему удивлению, в том числе и сержанта, Лейла быстро научилась не только держать винтовку, но и метко стрелять. Нажав курок, она с первого же раза попала в цель. Попадание было отличным и второй раз, и третий, и все последующие дни. Девушка была на седьмом небе от счастья.

Лейла обрела уверенность, почувствовала себя сильной, способной совершить все что угодно… И эту уверенность ей внушили не чьи-то ободряющие слова, не поощрения преподавателя, а сознание, что она может добиться всего, чего захочет.

Это новое чувство уверенности не покидало ее в течение всего времени, пока она проходила военную подготовку. Глаза ее радостно сияли. Лейла будто возродилась…

— Доброе утро, профессор! — с улыбкой приветствовала Лейла доктора Рамзи, столкнувшись с ним у главного входа.

Лейла, возбужденная и раскрасневшаяся, возвращалась с военных занятий. В руках у нее был сверток с военной формой. Доктор Рамзи сделал удивленные глаза. Он никогда еще не видел у Лейлы такого смелого взгляда, не слышал, чтобы она первая так громко и, как ему показалось, задорно приветствовала его.

— Откуда это вы идете? — спросил он, показывая глазами на сверток.

— С занятий.

— С каких занятий?

— Военных занятий в Национальной гвардии.

Доктор Рамзи затянулся сигаретой и сказал:

— Все это детская забава! Вы лучше занялись бы своими конспектами.

Лейла снисходительно улыбнулась, будто разговаривала с ребенком, с которым не стоит затевать спор. Эта улыбка вывела из себя доктора Рамзи.

— Вы, конечно, считаете себя храбрым, сильным бойцом, готовым всегда идти в бой, не так ли? — хмуро спросил он. — Когда же мы наконец оставим ребячество и поймем простую истину, что у каждого человека есть свое назначение?

Лейла вопросительно посмотрела на него.

— Образованные люди составляют небольшую привилегированную группу, которая не должна воевать. Они должны мыслить. Люди в каждой стране делятся на две части: одни мыслят, другие воюют. Защита отечества, война — это удел необразованных, некультурных людей.

Улыбка исчезла с лица Лейлы.

— Защита отечества, — сказала она, поджав губы, — это священный долг каждого человека, независимо от его образования и культурного уровня!

Пробормотав еще что-то вроде извинения, Лейла стремительно направилась к двери, будто за ней гнались.


Через неделю после этой встречи доктор Рамзи вызвал Лейлу к себе.

Вся ее смелость разом исчезла. Встречаясь с доктором Рамзи, Лейла всегда испытывала непонятное чувство страха. Она боялась его так же, как в тот день, когда впервые вошла к нему в кабинет, и в то же время какая-то непреодолимая сила притягивала девушку к нему.

Доктор Рамзи стоял спиной к столу и листал какой-то фолиант. Увидев Лейлу, он положил книгу, взял другую и, снова принявшись ее листать, сказал, не поднимая головы:

— Проходите, пожалуйста. Садитесь!

Лейла села на край кресла и одернула платье, прикрывая колени. Девушке пришлось прождать в таком положении несколько минут, прежде чем доктор Рамзи заговорил:

— Я хотел бы поговорить с вашим отцом. Вы можете устроить мне эту встречу?

— А когда бы вы хотели с ним увидеться? — спросила Лейла, стараясь скрыть удивление.

Доктор Рамзи достал из ящика стола записную книжку и начал перелистывать страницы. «Зачем ему вдруг понадобился отец? — пронеслось в голове у Лейлы. — Ведь они даже незнакомы друг с другом. Что у них может быть общего? Обычно мужчина хочет поговорить с отцом девушки, когда…»

Лейла покосилась краем глаза на доктора Рамзи. Но разве прочитаешь у него что-нибудь на лице? Оно, как всегда, было непроницаемо.

Нет, нет! Все что угодно, только не это! Он просто, наверное, узнал, что ее отец служит в министерстве финансов, и хочет обратиться к нему с какой-нибудь просьбой. Конечно! Разве он вел бы себя так, если бы хотел жениться?

— Я бы хотел встретиться в понедельник, — сказал наконец доктор Рамзи. — Вы передадите мою просьбу, Лейла?

— Хорошо, доктор, передам, — ответила Лейла, поднимаясь.

— Когда вы сможете сообщить мне ответ?

— Думаю, что завтра.

Лейла не спешила уходить. Ее так и подмывало спросить, зачем все-таки доктору понадобился отец. Но сделать это она, конечно, не решилась.

Против обыкновения доктор Рамзи проводил ее до дверей и, что было еще удивительнее, пожал на прощанье руку.

— Чует мое сердце, Лейла, что он хочет на тебе жениться! — воскликнула мать за обедом, узнав о просьбе доктора Рамзи.

— Ты только и думаешь, мама, о замужестве! Разве такие женихи бывают? — возразила Лейла.

— А какие же они бывают? — исподлобья посмотрев на Лейлу, холодно спросил отец. — И вообще, кто вбил этой девчонке в голову всякую дурь? — обращаясь к матери, раздраженно продолжал он. — У человека есть имя, положение… Почему же он не может быть женихом?

— Лейла просто дикарка! Даже Махмуд говорит об этом.

И Сания-ханым, наверное, уже в сотый раз принялась перечислять недостатки дочери.

Когда отец вышел из-за стола, Лейла с укором сказала матери:

— Право, мама, у тебя нет никаких оснований думать, что разговор пойдет о моем замужестве. Если бы доктор Рамзи собирался на мне жениться, я по крайней мере догадалась бы об этом. Вот увидишь, ваши надежды не оправдаются!

И все-таки надежды родителей Лейлы сбылись. Проводив доктора Рамзи, отец радостно обнял Лейлу:

— Поздравляю тебя, дочка. Теперь, слава богу, и ты у нас невеста!

«Как же так? — пронеслось в голове у девушки. — Ни отец, ни доктор Рамзи не спросили моего согласия! Будто не я, а кто-то другой выходит замуж!» Но эта мысль недолго мучила Лейлу. Ее вытеснили другие, более радостные чувства, наполнившие душу девушки гордостью.

Новость быстро распространилась по факультету. Лейла ловила на себе взгляды, полные любопытства и зависти. Идя по коридору или сидя на лекциях, она слышала, как сзади перешептываются, называют ее имя. На факультете теперь не было ни одного человека, который не знал бы ее. И все это благодаря тому, что она стала невестой доктора Рамзи.

— Везет же тебе, Лейла, — обняла ее Адиля. — Ну, когда свадьба? Все сейчас только и говорят о тебе. Ты взбудоражила весь факультет!

— Поздравляю! От души поздравляю! — целуя подругу, воскликнула Сана.

— Я что тебе говорила! — сказала Адиля, оставшись вдвоем с Саной. — Лейла теперь как на крыльях.

— Да, кто бы мог подумать! — задумчиво произнесла Сана.

— Вот именно, — подхватила Адиля, — кто бы мог подумать, что такой холодный, мрачный тип влюбится в нашу Лейлу!

— Ну, уж если говорить о холодности, то наша Лейла, ей-богу, превзошла его, — заключила Сана.

<p>Глава 18</p>

Доктор Рамзи ясно дал понять: он хочет, чтобы помолвка состоялась в узком семейном кругу, а свадьбу отпраздновать по всем правилам летом, после того как Лейла окончит университет. Отец Лейлы согласился. Мать промолчала, но когда доктор Рамзи ушел, не замедлила высказать все Лейле.

— А ты чего сидела, будто воды в рот набрала? — набросилась она на дочь, — Можно подумать, что не ты выходишь замуж, а кто-то другой! Ишь, чего захотел — отмечать помолвку «в тесном кругу»! Куда ни шло, если бы свадьба была сразу после помолвки! А то ведь ждать еще полтора года! Подумать только — полтора года!

— Не пойму, чего ты хочешь, мама?

— Чего я хочу? Хочу радоваться. Хочу веселиться. Разве я не имею права?

Да, она, действительно, имела на это право. Ведь у ее дочери наконец-то появился жених. И жених неплохой! Таким можно даже похвастаться перед сестрой и знакомыми! Как же упустить подобный случай? Сестре всегда больше везло в жизни, чем ей. Вышла замуж за судью, а она — за простого чиновника министерства финансов. И Джамиля сумела опередить Лейлу в замужестве на несколько лет. И как выскочила! Не каждой так повезет. Одевается с иголочки, одно платье лучше другого. Все дома для нее открыты. А взять хотя бы сыновей. Спрашивается, где справедливость? Ассам раньше Махмуда окончил институт. А почему? Да потому, что оказался умнее и не потерял целого года из-за этой дурацкой войны. Теперь он уже депутат Каср аль-Айна[13], а Махмуд безработный. Кончил институт и ждет назначения. Еще не известно, получит ли какую-нибудь должность. А если получит, то все равно не такую, как Ассам. В лучшем случае станет захудалым врачом в провинции. Будет там жить один среди чужих людей, вдали от родного дома. А Ассам как жил, так и живет с матерью. Бывает в обществе. И уж неспроста Джамиля водит дружбу с детьми Самии-ханым. Наверняка сестрица метит женить сына на Шушет… Кто-кто, а она хорошо знает свою сестрицу!.. Хватка у нее мертвая!.. Ведь советовала Махмуду обратить внимание на Шушет. Так разве он послушается? «На мальчишку, — говорит, — похожа!» Дурак, не понимает, какой это был бы для него выгодный брак. Выберет невесту сам и, конечно, неудачно. А Ассам — губа не дура — так и увивается вокруг этой Шушет. Если этот брак и в самом деле состоится, сестрица от счастья на седьмом небе будет! А ей самой, даже когда привалило счастье, не дают насладиться им в полную меру. Как будто она не имеет права порадоваться за свою дочь…

Сания-ханым никому в доме не давала покоя. Она горько сетовала на свою судьбу. Пыталась найти сочувствие то у сестры, то у Джамили и Ассама, то у Махмуда и даже у мужа. Это продолжалось до тех пор, пока выведенный из терпения муж не прикрикнул на нее:

— Хватит ныть! Как решили, так и будет!

Мать всплакнула, но ничего не сказала.

Лейла, набравшись храбрости, попробовала было поговорить с доктором Рамзи, но тот и слушать не хотел.

— К чему этот разговор? — недовольно поморщился он. — В конце концов не мама, а мы с тобой вступаем в брак. Зачем надо собирать целую толпу людей?

Наконец Джамиля нашла компромиссное решение. Помолвка пусть состоится дома, в узком кругу, как того хочет Рамзи, а после Джамиля устроит по этому случаю званый вечер, на который пригласит родственников и друзей. Мать согласилась, остановка была за доктором Рамзи. Лейла решила попытаться еще раз уговорить жениха. Она долго вертелась вокруг да около, наконец, собравшись с духом, попросила его об этом.

Доктор Рамзи испытующе посмотрел на девушку.

— Видишь ли, Лейла, для меня важно, чтобы ты разделяла мое убеждение и была уверена в моей правоте. Ты уверена в ней?

— Конечно… Но я прошу это сделать ради мамы.

И она подняла на него такой умоляющий взгляд, каким ребенок смотрит на отца в надежде, что тот выполнит самую сокровенную его просьбу.

— Хорошо, Лейла — улыбнулся он. И тут же, стараясь извлечь прибыль из своей уступки, добавил назидательным тоном: — Только ты должна понять, дорогая, что я это делаю исключительно ради твоей матери. Это вовсе не значит, что и впредь буду потакать тебе во всем. Наши мнения в будущем должны совпадать.

Лейла облегченно вздохнула. Она с удовольствием отказалась бы от всех этих помолвок и званых вечеров, если бы можно было вместо всего этого остаться с ним наедине! Открыть друг другу сердце. Разрушить, наконец, преграду, которая разделяет их. Ведь до сих пор она оставалась лишь студенткой, а он для нее профессором. Она хотела бы чувствовать себя его невестой, любимой! Да, именно любимой! Если же он не любит ее, тогда зачем все это? Ведь она не какая-нибудь непревзойденная красавица, не богатая невеста. Семья их не занимает видного положения в обществе. Что же, кроме любви, может заставить такого мужчину, как Рамзи, жениться на ней?

Раньше чувство безопасности, ощущение того, что за доктором Рамзи она как за каменной стеной, приносило девушке удовлетворение. Но теперь ей было мало этого. Лейла мечтала о том дне, когда наконец ее суженый снимет маску сдержанности и неприступности и даст волю чувствам. Они хлынут на нее потоком нежности, любви, ласки. Освободят от страха и робости, которые девушка постоянно испытывала в его присутствии. Она хотела, чтобы будущий муж видел в ней не только близкого по духу человека, но и женщину, любимую и желанную.

Подобные мысли не давали Лейле покоя, доводили до бессонницы. И только суматоха, связанная с подготовкой к помолвке, отвлекала ее немного.

В доме было шумно. Около Лейлы все время кто-нибудь хлопотал: то мать, то тетушка, то Джамиля. Иногда даже появлялся Махмуд.

Он закончил практику в больнице, получил диплом и ждал теперь назначения. Но дома бывал редко. Зато, когда Махмуд появлялся, все сразу оживало. Казалось, он переполнен счастьем и щедро делится им со всеми окружающими. Оно бурлило в нем и, пенясь, как шампанское, вырывалось наружу. Он порывисто целовал Лейлу, крепко обнимал мать, до боли сжимал в объятиях тетушку, не скупился на комплименты Джамиле, отдавая должное ее вкусу. Но Махмуд еще более возбуждался, когда появлялась Сана. Он весь искрился весельем, заражал окружающих своей энергией и счастьем. На девушку он смотрел откровенно влюбленным взглядом, и губы его расплывались в улыбке. Сана же, как загипнотизированная, опускала ресницы.

«И как только она не боится, что другие могут догадаться об их любви? — спрашивала себя Лейла. — И потом, каким образом Сана узнает, когда Махмуд бывает дома? Наверняка он предупреждает ее по телефону. Конечно, они встречаются еще где-то. Но как им это удается? Ведь за Саной дома такой строгий надзор! Она играет с огнем. Так недолго и обжечься… Но, видимо, даже эта игра доставляет им наслаждение. Махмуд просто пьян от счастья. Стал еще красивее, мужественнее, сильнее, уверенней в себе. Ну, а Сана — та сияет. Оба они удивительно смелые. Такая смелость обычно появляется у людей, которые решились на какой-то отчаянный шаг…»

Поведение Махмуда и Саны не ускользнуло от глаз и наблюдательной Джамили. Она решила внимательно следить за ними. Надо сказать, что за три года, прошедшие после замужества, Джамиля изменилась до неузнаваемости. Молодая девушка, почти ребенок, стала вполне зрелой, опытной, предприимчивой женщиной. Она заметно пополнела, округлилась. Лицо стало спокойным. Походка — уверенной. А ведь совсем недавно она кипела так же, как Махмуд.

Вместо двух золотистых, уложенных на голове кос появилась тщательно прилизанная, волосок к волоску модная прическа. Карие глаза, в которых когда-то плясали веселые искорки, смотрели теперь на окружающих холодно и немного вызывающе. Девичью смущенную улыбку заменила раз навсегда отработанная искусственная улыбка светской дамы. Джамиля превратилась в красивую, изящную, искусно выточенную мраморную статую. Но под ее гладкой окаменелой поверхностью скрывался прежний огонь, воспламенявший мужчин, а внешняя неприступность еще больше соблазняла их попытаться пробудить к жизни эту застывшую красоту.

Джамиля, уверенная в себе, не шла, а шествовала с высоко поднятой головой. Всем своим видом она показывала, что стоит только ей захотеть — и любой мужчина будет у ее ног. Но, возвращаясь с какого-либо вечера домой и проходя мимо спальни, откуда доносился храп спящего мужа, она чувствовала страшную опустошенность и тоску. Как бы ей хотелось снова стать семнадцатилетней девушкой — беззаботной, свободной, влюбленной!.. Влюбленной? В кого? В обыкновенного человека. Только не в одного из тех, кто окружает ее на всех этих званых вечерах и коктейлях. Нет, она мечтает не о каком-нибудь легкомысленном романе или флирте, а о настоящей трудной любви, которая взамен лихорадочной суматохи и суеты дала бы ей полнокровное счастье.


Узнав о предстоящей помолвке Лейлы, Джамиля встревожилась.

— Скажи, ты любишь доктора Рамзи? — спросила она, оставшись с Лейлой один на один.

Лейла утвердительно кивнула головой. Джамиля задумчиво произнесла:

— Я так и знала, ты умнее меня. У тебя хватило терпения дождаться человека, которого ты полюбила и который любит тебя.

— Но ведь ты тоже довольна своим замужеством? Разве ты не счастлива, Джамиля? — удивилась Лейла.

На лицо Джамили набежала грусть. С горькой усмешкой она сказала:

— Это ты спроси у моей мамы. Она тебе расскажет, как счастлива ее дочь!.. Но лучше оставим этот разговор. Займемся твоими делами. Надо подробно все решить относительно будущего вечера.

Джамиля принимала самое горячее участие во всем, что было связано с предстоящей помолвкой. Она чуть ли не каждый день навещала Лейлу, распространяя по квартире запах дорогих духов, каждый раз в новом нарядном платье. Держалась Джамиля просто, но с достоинством. С ее появлением все в доме облегченно вздыхали, радуясь возможности переложить заботы на ее плечи. Джамиля проявляла активность необыкновенную. Она вносила одно предложение за другим и тут же принималась за их осуществление. Глядя на Джамилю, можно было подумать, что она всю жизнь занималась устройством помолвок и всеми связанными с ними сложными процедурами.

Первое время Джамиля приходила в сопровождении супруга, но потом, видно, решила, что может прекрасно обойтись без него.

— А где же ты оставила Али-бека? — спросила Сания-ханым, увидев племянницу без мужа.

— А что ему тут делать? Спать он может и дома! — ответила Джамиля.

Лейла улыбнулась, вспомнив, как вчера Али-бек уснул у них на тахте. Сидел, сидел, потом склонил голову набок, открыл рот и захрапел. Толстый, грузный — занял чуть ли не всю тахту. А на животе золотая цепочка от часов. Тоже толстая, солидная, будто цепь от наручников, предназначенных для заключенных.

— Разве можно оставлять мужа одного? — пожурила тетка племянницу.

Джамиля только презрительно махнула рукой.

— Ассам просит извинить его, — обратилась она к Лейле. — Завтра он придет тебя поздравить.

Лейла в самом деле ждала, когда Ассам придет наконец ее поздравить. Ей очень хотелось убедиться, что у него не осталось в душе неприятного осадка от всего, что когда-то было между ними. Сама она никакой неприязни к нему не чувствовала. С прошлым покончено. И Ассам должен помочь ей подвести под этим черту.


Ассам явился вместе с Сидки. В последнее время они стали неразлучными друзьями. Увидев их, Лейла невольно вспомнила, как Ассам когда-то из-за этого самого Сидки был готов чуть ли не задушить ее.

Ассам, очевидно, догадался, о чем она думала. Усаживаясь рядом с Лейлой, он смущенно спросил:

— Ты чему улыбаешься?

— Значит, вы с Сидки теперь друзья?

— Ты этому удивляешься?

— Нет. Просто смешно сейчас вспомнить, какими мы были детьми. Ведь все это была детская игра, не правда ли?

Ассам промолчал.

Чуть поодаль от них сидел Сидки и что-то нашептывал на ухо Джамиле. Та, выпуская кольцами дым прямо ему в лицо, кокетливо посмеивалась.

— Знаешь, Лейла, — сказал вдруг Ассам, — когда я женюсь и у меня будет дочь, я ее обязательно назову Лейлой.

Лейле стало вдруг стыдно: выходит, Ассам, которого она когда-то презирала, благороднее, смелее и лучше ее. Он не хочет зачеркивать прошлого, не стесняется своего чувства. Пусть все кончилось, но он сохранил о том, что было, светлую память как о чем-то неповторимо прекрасном и дорогом и не пытается вытравить чувство, наполнявшее когда-то его сердце счастьем. Нет, у него не повернулся язык назвать все это «детской игрой». А зачем это понадобилось ей? Чтобы доставить удовольствие себе? Или чтобы угодить доктору Рамзи?

Лейла так и не нашла ответа на этот вопрос. Ее размышления прервала Джамиля.

— А ну-ка, мужчины! — захлопала она в ладоши. — Убирайтесь отсюда. Нам нужно обсудить наши женские дела!

Ассам сразу же поднялся. А Сидки, еще ближе придвинувшись к Джамиле, начал упрашивать, чтобы его не выгоняли, очень ему хочется вникнуть в их женские дела. Ассам, смеясь, потянул приятеля за руку и увлек его в другую комнату.

— Пора подумать о туалете невесты к помолвке, — заговорила Джамиля. Все расходы она берет на себя, платье будет ее подарком Лейле по случаю помолвки.

На следующий день Джамиля повезла Лейлу к портнихе, та показала несколько фасонов, но Джамиля все отвергала.

— Нет, это не то. Я же вам сказала, нам нужно самое красивое, — повторяла она.

Наконец портниха предложила им платье, сшитое по последней парижской модели Диора, от которого и Лейла и Джамиля пришли в восторг. Лейла даже и мечтать не смела о таком. Какая прелесть! Да, но ведь доктору Рамзи оно не понравится… Лицо Лейлы сразу погрустнело.

— Мадам, покажите, пожалуйста, что-нибудь другое, — сказала она упавшим голосом.

— Ты с ума сошла! — рассердилась Джамиля. — Разве может быть что-нибудь прекраснее этого?

— Я хочу более закрытое, — робко произнесла Лейла.

— Более закрытое? — недоуменно пожала плечами портниха.

Лейла молчала. Джамиля попыталась убедить портниху, но та и слушать не хотела.

— Я художница, а не просто портниха, — с достоинством заявила она, переходя на французский. — Я не делаю закрытых платьев для коктейля.

Когда они сели в машину, Джамиля отвернулась, чтобы скрыть раздражение. Она, казалось, готова была расплакаться от обиды.

— Джамиля, извини, что так получилось, — слегка коснувшись ее локтя, попросила Лейла.

Джамиля ничего не ответила. Тогда Лейла, чтобы смягчить сестру, поцеловала ее в щеку.

— Я не понимаю только одного: чего ради ты решила запрятать себя в закрытое платье? Ведь раньше ты носила открытые, — сердито спросила Джамиля.

— Да, носила… Но Рамзи не любит открытых платьев.

— Что ты стараешься, из кожи лезешь вон? Мужчины не должны вмешиваться в женские дела!

— Но, понимаешь…

— Послушай! — перебила ее Джамиля. — У меня больше опыта. Если женщина с первого дня будет во всем подчиняться мужу, она превратится в его рабыню и он будет потом топтать ее ногами…

Сердце Лейлы больно кольнуло. Она вдруг поняла: то, о чем предупреждает Джамиля, уже произошло. Но как бы там ни было, она все равно должна надеть закрытое платье. Доктор Рамзи будет недоволен, если увидит ее в открытом…

На помощь Лейле пришла тетушка. Она согласилась сшить ей платье, именно такое, какое хотела Лейла.

— Знаешь, Лейла, кого ты мне напоминаешь в этом платье? — спросила тетушка во время примерки.

— Кого?

— Джамилю. Она на свадьбе была точно в таком платье, только в открытом. А фасон, материя, даже рисунок точь-в-точь.

Лейла, закрыв глаза, представила Джамилю. Она стоит в белом платье на крыше, как статуя. Вдали пожар. И клубы черного дыма, поднимаясь в небо, словно обрамляют ее. А Хусейн говорит: «Нет, Лейла! Нет! Это еще не все. Поверь мне, это не конец!..»

Лейла открыла глаза и, повернувшись к тетке, тихо спросила:

— Ну, как, тетя, готово?

<p>Глава 19</p>

Лейла сидела в машине между отцом и женихом, боясь пошевелиться. Они ехали на вечер к Джамиле. У отца вид был торжественный. Доктор Рамзи, напротив, сидел как-то странно съежившись, словно боялся нечаянно коснуться Лейлы.

— Как тебе нравится мое платье? — спросила Лейла Рамзи, чтобы нарушить неловкое молчание.

Отец посмотрел на нее осуждающе. Доктор Рамзи снисходительно улыбнулся.

— Очень, — сказал он, будто стремясь отвязаться от надоедливого ребенка.

Его улыбка и тем более односложный ответ обидели Лейлу, но она попыталась объяснить себе его сдержанность тем, что рядом сидит отец. Снова наступило тягостное молчание. Лейла принялась рассматривать обручальное кольцо. Вчера Рамзи приехал к ним со своей матерью и сам надел ей на палец это кольцо.

Мать Рамзи понравилась Лейле с первого взгляда, что-то в этой женщине было такое, что сразу притягивало и располагало к ней. Приятное, открытое лицо с правильными чертами; прелесть его не смогли стереть даже годы. Добрые и немного грустные глаза; когда она смотрела на сына, в них появлялась гордость…

— Тебе нравится кольцо? — спросил Рамзи, заметив, как внимательно рассматривает Лейла его подарок.

— Кольцо восхитительное! — с радостью откликнулась Лейла, подняв на него сияющие глаза.

— Дорогая вещь всегда восхитительна! — заключил Рамзи.

— Правильно! — поддержал отец. — Дорогая вещь всегда сама за себя говорит.

Слишком прозрачный намек будто пришиб Лейлу. Всю остальную дорогу они молчали.

Наконец машина остановилась. Лейла ступила на землю и сразу будто оттаяла. Их встречала вся родня.

Первым бросился навстречу Махмуд. Он притянул сестру к себе и крепко обнял. Лейла вдруг почувствовала, что Махмуд никогда не был ей так дорог и близок, как в эту минуту. Когда он отпустил ее, на глазах Лейлы блестели слезы. Мать, наблюдая за этой сценой, чтобы не расплакаться, прикусила губу.

— Ну, ты сегодня просто райская птичка! — воскликнула Джамиля, обнимая Лейлу.

— Вот и ты невестой стала теперь! Да хранит тебя, душечка, всемогущий господь! — целуя Лейлу, произнесла тетушка.

Вслед за ней подошел Ассам.

— Да, на такой невесте, как ты, каждый остановил бы свой выбор, — смущенно улыбаясь, сказал он.

— Машалла! Машалла[14], ханым! Какая вы красивая, ханым! Какая красивая! — все повторял Али-бек.

Доктор Рамзи терпеливо стоял поодаль, дожидаясь окончания всей этой процедуры. После Лейлы все по очереди стали подходить и поздравлять его.

Лейла обняла и нежно расцеловала мать и снова чуть не расплакалась.

Заиграла музыка. Рамзи взял невесту под руку и повел в сад, где уже собрались гости.

В первый момент Лейла готова была сквозь землю провалиться от всех этих обращенных на нее многочисленных взглядов. Но потом она освоилась. Почтительные поклоны и восторженные взгляды мужчин, восхищенные возгласы женщин заставили ее раскраснеться, почувствовать себя уверенной, красивой.

Лейла шла мимо накрытых столов с высоко поднятой головой, возбужденная, счастливая, переполненная чувством радости и любви.

Подойдя к головному столу, она сняла перчатки, кокетливо, чуть склонив голову набок, вонзила нож в большой праздничный торт и с улыбкой протянула жениху большой кусок. Взгляд ее был полон нежности. Сегодня вечером… Сегодня вечером он скажет ей наконец что-то такое, что заставит трепетать ее сердце, объединит их, поднимет высоко и унесет. Да, этот вечер навсегда войдет в их жизнь. Скоро они смогут уединиться, открыть друг перед другом души. Она расскажет Рамзи все, все…

А пока они будут сидеть рядом, он коснется под столом ее руки и будет шептать на ухо слова, от которых ее бросит в жар… Но когда они останутся наедине, слова замрут на его устах. Потому что никакими словами нельзя передать ту любовь, которую питает к ней этот необыкновенный человек, поднявший ее так высоко на своих могучих крыльях.

— Ты уклонился от ответа, нравится ли тебе мое платье, — повернулась к Рамзи Лейла. Ей так хотелось поскорее начать долгожданный разговор.

— Считай, что уклонился.

— Но оно тебе все-таки нравится?

— Я знаю, что тебе хочется услышать «да». Но мне кажется, что этого будет мало. Лучше я отвечу после.

— А что ты мне ответишь? — добивалась своего Лейла, кокетливо глядя на Рамзи.

— Ты просто очаровательна! — засмеялся Рамзи.

— Значит, правда, что я сегодня очень красивая? — шепотом спросила Лейла, вдруг вся зардевшись. И сердце ее в ожидании ответа радостно забилось.

— Тебе обязательно нужны слова! — сказал Рамзи, и в его тоне послышалось раздражение.

Лейла застыла. Она крепко сжала рукой край стола, словно стараясь удержаться от неожиданно нанесенного ей удара.

— И все же я, наверное, красивая! — упрямо тряхнув головой, снова ринулась Лейла в наступление. — По крайней мере для тебя. Ведь иначе ты не стал бы делать мне предложение.

— Должен признаться, что я выбирал себе жену не по красоте, — холодно заметил Рамзи.

Лейла уронила вилку.

— Вообще внешность меня мало интересует. Главное — внутреннее содержание человека, его добропорядочность…

Лейла отодвинула от себя тарелку. Больше она не могла есть. Скучающим взором она стала смотреть вокруг.

Джамиля устроила все, как было на ее свадьбе. Точно так же накрыты в саду столы, между деревьями развешаны разноцветные лампочки, на том же месте у входа в сад расположился оркестр… Почти столько же гостей… Те же лица… Те же взгляды… Одна только разница: место Джамили занимает Лейла, а вместо Али-бека сидит доктор Рамзи.

— Ну, как вы находите вечер? Вам нравится? — спросила подошедшая Джамиля.

— Неужели ты все это устроила ради меня? Из-за меня одной? — сказала Лейла, показывая вокруг себя рукой. Она произнесла это с таким искренним удивлением, будто никак не могла поверить, что может быть достойна всего этого великолепия.

— Боже мой, а почему бы и нет? — засмеялась Джамиля. — Ведь у нас только одна такая Лейла! Ну, разумеется, также и ради доктора Рамзи, — кокетливо добавила она. — Мы хотели и ему доставить удовольствие, хотя известно, что он не любит таких праздных развлечений. Все это суета-сует.

Доктор Рамзи посмотрел на нее сердитым взглядом; насмешливый тон, которым все это было сказано, не понравился ему, но, обезоруженный улыбкой Джамили, он сменил гнев на милость.

— Что ж, мы очень вам благодарны, ханым, — сказал он с ответной улыбкой.

Джамиля было отошла от них, но потом вернулась:

— Ты заметила, Лейла, что все здесь точь-в-точь, как в день моей свадьбы? — спросила она с грустью.

Лейла молча кивнула головой.

— Да, Лейла, все было именно так… Именно так…

Круто повернувшись, Джамиля ушла. Рамзи проводил ее глазами. Плотную фигуру молодой женщины обтягивало черное узкое платье с большим косым вырезом, обнажавшим половину спины чуть не до самой талии. Свисавший конец пояса плавно покачивался в такт шагам, касаясь полных икр ее белых ног. Доктор Рамзи скользнул взглядом по обнаженной спине, округлым плечам, длинной, точеной шее и, наконец, по золотистым волосам.

Лейла в это время наблюдала не столько за Джамилей, сколько за столом, к которому та подошла. Там сидели Сидки, Ассам и Шушет.

Сидки, как обычно, развалился на стуле и играл золотой цепочкой. Но это не мешало ему алчно посматривать на Джамилю. Вот она наклонилась, и Сидки прошептал ей что-то такое, на что Джамиля отрицательно покачала головой. Ассам изо всех сил пытался развлечь Шушет. Но та, даже не глядя на него, молча пускала клубы дыма, — длинная, худая как щепка. Если в Шушет было что-то красивое, так разве только большие глаза, смотревшие куда-то вдаль сквозь тающие кольца табачного дыма… Ассам старался, как мог, ухаживать за ней, но все было бесполезно. Шушет была неуловима, как эти тающие клубы табачного дыма, которыми она словно отгородилась от него…

Лейла перевела взгляд на мать. Сания-ханым была явно чем-то встревожена. Может быть, она опасается за будущее дочери? Нет, мать даже не смотрит в ее сторону. Она все время скашивает взгляд куда-то вправо. Все ясно! Конечно, там уединились Махмуд и Сана. Сидят и никого не замечают. Будто они здесь одни. Ничего не скажешь — смелые! Как разрумянилась Сана! Наклонилась и шепчет что-то на ухо Махмуду. А у него такой сияющий вид.

Лейла даже подалась немного вперед. Ее словно магнитом тянуло к Махмуду и Сане. Она никак не могла отвести от них глаз.

Прикосновение Рамзи заставило Лейлу обернуться.

— Он кто, брат Джамили? — спросил Рамзи, показывая глазами на вставшего со своего места Сидки.

— Сидки — брат Джамили? — смеясь переспросила Лейла. — Что ты? Разве они похожи друг на друга?

— Внешне, может быть, и не похожи. А вообще одного склада.

— Ничего у них нет общего. Джамиля простая, хорошая, а Сидки…

— Ты хочешь сказать, что Джамиля похожа на тебя? — прервал ее Рамзи. — И, может, даже характеры у вас одинаковые?

— Да, у нас много общего. Ведь мы воспитывались в одном доме.

Рамзи покачал головой.

— Нет, вы совсем разные. И ты никогда не будешь такой, как она.

Лейла удивленно подняла на него глаза.

— Разве я не могу быть похожей на Джамилю? Почему это тебе так неприятно?

— Если бы ты была такой, как Джамиля, я никогда не женился бы на тебе, — назидательно проговорил Рамзи.

— Это почему же? Чем тебе не нравится Джамиля?

— Я ничего не хочу сказать о ней плохого. Только женщина такого типа не годится мне в жены.

— Тебе не нравится ее туалет?

— Нет. Есть вещи более важные. Просто она не подходит мне по характеру.

— А на мне ты решил жениться потому, что подхожу тебе по характеру? — спросила Лейла после некоторого колебания… Этот вопрос был для нее далеко не праздный. Затаив дыхание, она, как приговора, ждала от него ответа. Вот сейчас он наконец улыбнется и скажет ей о своей любви. Рамзи невозмутимо ответил:

— Конечно! Я решил на тебе жениться потому, что у тебя такой характер. Ты спокойная, покладистая, послушная…

— Только лишь поэтому? — цепляясь за последнюю надежду, робко спросила Лейла.

— Разве этого мало? Что же еще нужно?

Лейла опустила голову, бессмысленно уставившись в стакан с недопитым чаем. Попавшая в него муха плавала на поверхности, отчаянно стараясь выбраться наружу. Но это ей не удавалось.

Сделав над собой усилие, Лейла оторвала глаза от стакана и посмотрела в ту сторону, где сидели Махмуд и Сана. Сердце ее вдруг больно сжалось, словно чья-то рука сдавила его.

Махмуд что-то сказал Сане. Та, покраснев, лукаво тряхнула головой, опустила ресницы и коснулась под столом руки Махмуда. Махмуд положил обе свои руки на стол. Сана удивленно подняла на него глаза. Махмуд опять что-то сказал. Сана после некоторого колебания тоже положила руки на стол. И тогда Махмуд на глазах у всех взял обе ее руки в свои. Никого не боясь, ни на кого не оглядываясь. Пусть смотрят все! Да, он любит Сану! И она любит Махмуда!

— Что с тобой, Лейла? — дотронулся до ее локтя Рамзи. — О чем ты задумалась?

Словно очнувшись от сна, Лейла непонимающе посмотрела на него. Она даже забыла о существовании своего жениха. Но он здесь, рядом. Везде, где бы она ни очутилась, он будет с нею. И, кроме него, никого не должно быть… Дрожь пробежала по телу Лейлы. «Он запрячет свою жену в холодильник и там заморозит», — вспомнила она вдруг слова Саны.

— Ты знаешь? — как можно непринужденнее засмеялась Лейла, словно собираясь рассказать забавную историю. — У Махмуда и Саны любовь! Представляешь?

Рамзи покосился в сторону Махмуда и Саны.

— Детская игра! Все это ребячество! — заключила вдруг Лейла, и голос ее дрогнул, будто она вот-вот расплачется… Но Рамзи не обратил на это внимания. Он с интересом наблюдал за Махмудом и Саной, находя в этом явное удовольствие.

— Разве они помолвлены? — с осуждением спросил Рамзи.

Лейла таинственно прошептала:

— Тут любовь! Понимаешь, любовь!

И она опять засмеялась. Но на этот раз ее смех больше походил на истерическое рыдание.

Лейла не спускала с Саны и Махмуда глаз. Они словно притягивали ее магнитом.

— Что такое любовь? — говорил между тем Рамзи. — Под этим словом культурный человек подразумевает не что иное, как инстинкт. И ты сейчас наблюдаешь проявление именно этого животного инстинкта…

Слава богу, наконец он замолчал. Теперь Лейла опять могла наблюдать за тем, что притягивало ее взор и в то же время вызывало острую боль в сердце…

Лейла вздрогнула, почувствовав, как чьи-то руки легли ей на плечи. Сзади стояла Джамиля.

— Что с тобой, Лейла? Ты совсем скисла. Пошла бы к гостям.

Затем, повернувшись к Рамзи, она игриво спросила:

— Интересно, доктор Рамзи, вы из тех мужчин, которых следует бояться, или нет?

Сердце Лейлы замерло. Она испугалась, что Рамзи скажет какую-нибудь грубость или вообще не удостоит Джамилю ответом. Но опасения Лейлы были напрасны. К ее удивлению, Рамзи вдруг покраснел. Затем, затянувшись сигаретой и справившись с минутным смущением, спросил:

— А вы разве из пугливых?

Джамиля покачала головой и рассмеялась. А доктор Рамзи жадно пожирал глазами это сотрясающееся от смеха упругое тело, которому, казалось, было тесно в узком платье; он не мог оторвать глаз от Джамили, как голодный человек не может отвести взора от поставленной перед ним пищи, не решаясь протянуть к ней руку…

— Никогда? Никого не боитесь? — многозначительно спросил Рамзи.

— Никого! Обычно боятся меня, доктор Рамзи, а не я! — с вызовом ответила Джамиля.

Лейла увидела, как глаза Рамзи, остановившиеся на вырезе платья Джамили, сделались вдруг маслянистыми, губы какими-то плотоядными.

— Я верю, — сказал он. — Это похоже на правду.

Джамиля, конечно, заметила, как он уставился на ее грудь. Она видела волнение Рамзи, и это ей льстило.

— А вообще, по-моему, с вас достаточно и того, что вас боится Лейла! — проговорила она и с видом победительницы отошла прочь.

Лейла хотела позвать Джамилю, но не могла, будто лишилась голоса.

Муха в стакане наконец перестала биться. Она была мертва. Лейла смотрела на нее, не испытывая никаких чувств, кроме полного опустошения.

Гости вдруг заметно оживились. В середину свободного от столов пространства вылетела танцовщица, вся оплетенная длинным красным поясом. Она быстро закружилась под музыку, и пояс мгновенно раскрутился на глазах у зрителей. Раздались аплодисменты, смех, восторженные возгласы.

Танцовщица уже не кружилась, но в глазах Лейлы и люди, и столы, и деревья — все продолжало вращаться. Она отвернулась: высокая стена, под которой они сидели, вдруг угрожающе накренилась и готова была вот-вот рухнуть. Лейла невольно схватилась за голову, как бы защищаясь от летящих камней…

— Что с тобой? — осторожно дотронулся до ее плеча Рамзи.

Лейла очнулась. И люди и вещи находились на своих местах.

— Ты, должно быть, устала от всей этой суматохи? Здесь в самом деле очень шумно, — откуда-то издалека донесся до нее голос Рамзи.

Лейла не в силах была шевельнуться. Она не смогла бы подняться, если бы ей на помощь не подоспел Махмуд. Лейла ухватилась за его руку, как утопающий за спасителя.

— Что случилось? — испуганно спросил Махмуд.

— Уведи меня, пожалуйста, отсюда…

— В чем дело? — вмешался Рамзи.

— Мы ненадолго… Совсем ненадолго, — как будто извиняясь, слабым голосом проговорила Лейла.

Махмуд повел ее в дом. В передней их догнала Сана. Лицо ее все еще пылало. Обняв Лейлу, она радостно прошептала:

— Поздравь меня, Лейла! Я этих минут ждала всю жизнь…

Лейла попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась лишь жалкая гримаса. Она с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться. Ей почему-то пришли на память слова Хусейна: «Я буду ждать всю жизнь! Всю жизнь буду ждать тебя, любимая!»

Лейла бросилась бежать по лестнице. Сана хотела последовать за ней, но Махмуд удержал ее.

— Оставь ее в покое, Сана, — сказал он. — Пусть побудет немного одна.

Лейла влетела в первую попавшуюся комнату и, тяжело дыша, опустилась в кресло. Это была туалетная комната Джамили. Сердце Лейлы бешено колотилось. В голове был полный сумбур. Вдобавок какие-то странные звуки раздражали, не давали успокоиться. Лейла оглянулась — это булькала в кране вода. Она попыталась собраться с мыслями, но в это время опять послышалось бульканье, напоминавшее предсмертный хрип больного.

— Господи! Что со мной? Что со мной будет?

Сделав над собой усилие, Лейла встала и открыла кран.

В трубе еще сильнее заклокотало. Наконец хлынула вода и полилась ровно, спокойно. Лейла пришла в себя, словно пелена спала с ее глаз.

Из сада доносились звуки музыки. В зеркале Лейла увидела свое мертвенно-бледное лицо. Она провела рукой по зеркалу, словно хотела стереть свое изображение… У нее еще будет время побыть наедине с собой и во всем разобраться. Жизнь впереди большая. А сейчас надо спуститься вниз к людям, к Рамзи. Нельзя убегать от судьбы, которую сама избрала. Только бы бледность не выдала ее. Но это просто делается. Немного пудры, чуть-чуть румян, и никто даже не догадается, что под пудрой мертвое лицо.

С трудом передвигая ноги, будто после долгой болезни, Лейла дошла до спальни Джамили. Она открыла дверь и замерла на пороге.

В шезлонге, вытянув ноги, сидела Джамиля, а перед ней, положив голову ей на грудь, стоял на коленях Сидки.

Увидев Лейлу, Джамиля сделала движение, чтобы встать, но Сидки крепко сжал ее в своих объятиях. Тогда Джамиля сбросила его руки и негромко, но властно приказала:

— Встань!

Сидки, не меняя позы, обернулся. Смутившись, он встал и даже сделал попытку улыбнуться. Но улыбка получилась жалкой, натянутой.

Джамиля подошла к туалетному столику. Сидки со смущенным видом стоял посреди комнаты, приглаживая рукой волосы.

— Выйди, — не оборачиваясь, сказала ему Джамиля.

Пожав плечами, он направился к двери. Джамиля открыла стоявшую на столике деревянную коробку, достала сигарету, закурила и, глубоко затянувшись, повернулась наконец к Лейле.

— Что же ты не ругаешь меня? — с вызовом спросила она. — Отчитывай, говори! Говори мне о долге, о верности. Упрекай в измене, в подлости!

Лейла молчала.

— Ну, что же ты молчишь? Или тебе нечего сказать? А может быть, ты просто не хочешь разговаривать с такой падшей женщиной, как я? — Скрестив на груди руки, Джамиля приблизилась к Лейле. — Ну, конечно. Все понятно! Ведь ты теперь жена всеми уважаемого профессора. Знаменитого профессора… Кобель! Вот кто твой профессор! Слышишь? Кобель! — злорадно бросила она Лейле в лицо. — Перед каждой бабой распускает слюни… Даже Сидки, да, да, тот самый Сидки, который только что покинул эту комнату, честнее и благороднее его. Он по крайней мере не лицемерит, как твой профессор. — Джамиля глубоко затянулась сигаретой и со вздохом произнесла: — Что ты понимаешь в жизни? Можешь ли ты представить себе муки женщины, которая должна жить с ненавистным ей мужчиной?! Тебе это, наверное, известно только по книгам. Но понять этого ты не в состоянии!

Голос Джамили задрожал. На глазах показались слезы.

— Знаешь ли ты, что происходит с женщиной? Она преждевременно стареет, вянет, сохнет… Ведь никто не согревает ее горячим взором, не целует, не шепчет ласковых слов. — Джамиля замолчала. — Скажи, что же мне делать? — с отчаянием в голосе спросила она вдруг. — Что мне делать?

Лейла растерянно стояла, не зная, что ответить.

— Развестись, не так ли? — с горькой улыбкой произнесла Джамиля. — В самом деле, что может быть проще? Но это не так легко, как ты думаешь. Я на этой постели, — Джамиля рукой показала на свою кровать, — провалялась целых три дня, находясь между жизнью и смертью… Мать видела мои страдания. Видела, что я не могу жить с этим человеком. И все же слышать не захотела о разводе. Осталась глухой к моим просьбам. Она, видишь ли, не перенесет такого позора! — Джамиля нервно засмеялась. — Понимаешь, моя мать боится позора… А ты, уважаемая ханым? — обратилась она вдруг к Лейле. — Что бы ты сделала на моем месте? Как бы ты поступила? — И, как бы догадавшись, что Лейла в таком же положении, как она, уже дружелюбно повторила свой вопрос:

— Как бы ты поступила?

Лейла бросилась к Джамиле и разрыдалась…

Через некоторое время они вместе вышли в сад. Говорили, улыбались как ни в чем не бывало. Но если бы кто-нибудь посмотрел на их лица внимательнее, то увидел бы, как несчастна Джамиля и как настороженна и испуганна Лейла.


Через несколько дней после помолвки Лейла получила от Хусейна письмо.


«Дорогая Лейла! — писал Хусейн. — Вчера я узнал из письма Махмуда о твоей помолвке… Я написал тебе сумбурное письмо и тут же его порвал. Я все еще люблю тебя! Сегодня я уже немного успокоился и могу рассуждать трезво. Прежде всего поздравляю тебя. Как бы там ни было, я счастлив за тебя, любимая. Счастлив, что ты наконец решилась открыть дверь и выйти на свободу. То, что не смог сделать я, сумел он. Ты обрела благодаря ему веру в себя и в людей. Не правда ли? Я уверен, что ты идешь по широкой дороге с высоко поднятой головой и счастливым блеском в глазах. С тем самым блеском, который ослепил меня тогда в лифте… Обо мне не беспокойся. У меня все хорошо. Ни твое последнее холодное письмо, ни даже весть о помолвке не заставили меня впасть в отчаяние. Я живу и продолжаю бороться во имя любви к родине, к египетскому народу. Эта любовь даже сильнее чувства к тебе, она никогда не умрет в моем сердце. И пока оно бьется в груди, я буду мужественно идти по своему пути. Не скрою, мне трудно, но сейчас я должен выбросить тебя из головы и из сердца, всецело посвятить себя служению родине. Не переживай и не мучайся, ты ни в чем не виновата. Ты сделала все, что могла, чтобы потушить пожар в моем сердце, вернуть мне рассудок. Но мысль о том, что мы созданы друг для друга, слишком прочно засела мне в голову, она до сих пор преследует меня. Твоя вина заключается лишь в том, что ты попалась мне на глаза, что ты — это ты… И если ты хочешь искупить свою вину, то должна разрешить мне увидеть тебя еще один раз, когда я вернусь на родину. Я хочу в последний раз посмотреть на тебя, шагающую по широкой дороге с гордо поднятой головой и счастливыми глазами.

Хусейн Амер»
<p>Глава 20</p>

Махмуд получил место врача в государственной больнице в Порт-Саиде. Через несколько недель он приехал погостить в Каир. Когда вся семья собралась за столом, Махмуд вдруг объявил:

— Знаете… я собираюсь жениться…

Лейла посмотрела на отца. Лицо его было непроницаемо, но уголки губ горестно опустились.

— Что ты сказал? — тихо спросил он.

Лейла сидела в таком напряжении, словно от ответа брата зависела ее собственная судьба.

— Я сказал, что собираюсь жениться, — повторил Махмуд.

— Значит, ты все уже решил сам и меня лишь ставишь в известность? По-твоему, я старый хрыч, с которым можно не считаться? Чего же тебе в таком случае от меня надо? — закричал отец.

— Прошу тебя, отец… Прошу тебя, пойми меня правильно!

— Я тебе больше не отец! Знать тебя не желаю! И слышать ничего не хочу!.. Всю жизнь я посвятил тебе, — с горечью продолжал отец. — Думал — вырастешь, станешь опорой, будешь помогать нам, позаботишься о сестре, которую надо выдать замуж… А мой сын прежде всего решил сам жениться. Ему наплевать на всех нас… Вместо того чтобы помочь нам, ты, разумеется, ждешь помощи от меня.

— Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, — с достоинством сказал Махмуд.

Эти слова особенно задели Сулеймана-эфенди.

— На ком же вы собираетесь жениться, господин доктор? — насмешливо спросил он.

— Она славная, образованная девушка, — ответил Махмуд, будто не замечая иронии. — К тому же из хорошей семьи. Лейла ее знает.

Под жестким вопрошающим взглядом отца Лейла втянула голову в плечи. Он посмотрел на дочь так, будто это она во всем виновата.

Мать всплеснула руками:

— Кто ж она такая, твоя невеста? Говоришь, Лейла ее знает? Господи, всю жизнь меня преследуют несчастья — одно за другим!

— За сколько семья отдает тебе девушку? Какой назначили калым? — строго спросил отец.

— Я женюсь на девушке, а не на ее семье, — угрюмо промолвил Махмуд.

— Ах, вот как, значит, она одно, а ее семья — другое? С семьей вообще можно не считаться, не так ли?

Махмуд сжал ладонями виски. Он приготовился ко всему этому и все же с трудом сдерживал себя.

— Клянусь аллахом, будь это моя дочь, я убил бы ее! — продолжал неистовствовать отец. Он снова угрожающе уставился на Лейлу.

Девушка испуганно вздрогнула. Неужели он догадался, о чем она сейчас думает? Но разве он питает к ней отцовские чувства? Их всегда разделяла непроницаемая стена. Они словно говорят на разных языках.

Махмуд отнял руки от висков и спокойно, завершая спор, сказал:

— Очень жаль, отец, но ты не понимаешь меня.

— А кто тебя сможет понять? — не унимался отец. — Не успел получить диплом, как сразу жениться. Без гроша в кармане обзавестись семьей и заботами!

Лейла облегченно вздохнула. Нет, он ничего не знает. Никто не догадывается, какое чувство владеет ею сейчас. Никогда она не забудет тот взгляд! Рамзи наконец сбросил маску…

— Сынок, все должно быть так, как установлено обычаями и законами. Тот, кто следует им, будет счастлив! — дрожащим голосом произнесла мать.

Лейла закусила губу… Разве можно им объяснить? Если она расскажет матери, как Рамзи смотрел на грудь Джамили, мать только улыбнется: «Все мужчины таковы! Зачем тебе думать об этом?»

Кому объяснишь, как порочен ее жених и как отвратительно то, что она согласилась на этот брак? Джамиля, Ассам, исполняющий роль шута Сидки, который чуть ли не ежедневно выискивает новый объект для удовлетворения своей похоти, тетушка, мать, отец — все, все порочны! Порочны их законы, их обычаи!

— Мама, все это устарело! Меняются времена, меняются и обычаи. Поймите вы это! — пытался уговорить мать Махмуд.

Ничто не помогало. Отец удалился в свою комнату, пригрозив сыну проклятием. А мать, как обычно, плакала.

Примирение так и не состоялось. Приехав из Порт-Саида через неделю, Махмуд даже не заглянул домой. Не помогло и вмешательство доктора Рамзи, которого Сания-ханым попросила направить сына на путь истинный.

В следующий выходной Рамзи ждал Махмуда в гостиной. Лейла не находила себе места. Она с тревогой думала о том, что Махмуд может уступить этому человеку. Ей страстно хотелось услышать, что будет говорить брат, будто его слова решали судьбу и ее, Лейлы.

Придумав первый попавшийся предлог, Лейла прошла в комнату Махмуда и подкралась к двери, ведущей в гостиную. Было немного стыдно подслушивать, но, услышав голос Рамзи, она сразу забыла обо всем на свете. Никогда еще у него не было таких вкрадчивых интонаций. Должно быть, и весь он сейчас — сама доброжелательность. Сколько же лиц у этого человека? С ней он держится как всеведующий бог, высшее существо, с Джамилей — как ребенок, который тянется к игрушке, с Махмудом — как увещевающий старый друг…

— Я расскажу тебе, Махмуд, одну историю. Никому еще о ней не рассказывал. Но ты мой младший брат! Будучи студентом, я влюбился в одну девушку, которая жила этажом ниже меня. Часто, слушая Умм Кальсум, я плакал… Плакал от переполнявших меня чувств. Ночи напролет писал стихи. Утром я уже ждал любимую у дверей школы и вручал ей эти стихи. Любовь поглотила меня. Я хотел жениться на ней, как только кончу университет. Жизни без нее я себе не представлял.

Облизав пересохшие губы, Лейла затаила дыхание. Рамзи продолжал:

— Однажды вечером она сама открыла мне дверь… Когда я поднялся с дивана и поцеловал ее на прощанье, то вдруг понял, что любовь прошла. На следующий вечер дверь опять была открыта, но я закрыл ее. Пошел и напился. Вернулся домой под утро в дымину пьяный. Все было раз и навсегда кончено.

Лейла чуть не закричала. Бежать, бежать отсюда! Но словно какая-то сила, которой она не могла противиться, удерживала девушку у дверей гостиной.

— С того дня я понял, — продолжал Рамзи, — что любви не существует. Есть только страсть, желание обладать женщиной. Но страсть это одно, а брак — совсем другое.

Мозг Лейлы сверлила лишь одна мысль: а что же стало с девушкой? С той девушкой?

— Я не понимаю, с какой целью вы рассказали мне эту историю? — холодно спросил Махмуд.

Лейла закрыла лицо руками… И Махмуда не волнует этот вопрос. Никому нет дела до судьбы девушки, даже Махмуду… Они как будто все сговорились: девушка, преступившая закон, не заслуживает того, чтобы о ней вспоминали…

— Неужели обязательно надо жениться? Неужто нет другого выхода? — продолжал Рамзи. — Разве стоит за эту блажь платить такой дорогой ценой?

Лейла стиснула зубы. «Подлец… Подлец…» Как ей хотелось, чтобы Махмуд дал ему пощечину! По меньшей мере — пощечину. Но Махмуд не сделал этого.

— Я не ребенок, доктор Рамзи, — отчужденно возразил он. — Я сделал выбор и решения не изменю.

— Я понимаю. Наш разговор окончен, — ответил Рамзи. — Но на прощанье мне хочется рассказать вам еще одну поучительную историю.

— Пожалуйста, — неохотно согласился Махмуд.

— Один из моих коллег женился по любви. Он был таким же энтузиастом, как и вы, и так же считал, что между мужем и женой отношения строятся на любви, доверии, искренности…

(«И на страхе, в котором я буду жить с Рамзи… на вечном страхе, от которого у меня будет стынуть кровь…»)

— … Итак, они преодолели все препятствия и претворили в жизнь вашу теорию о том, что страсть и брак неотделимы, что тело и душа — одно целое. Он любил ее безумно, восхищался каждым словом, каждым жестом. Но он видел, что люди не одобряют его образа жизни, при встрече прячут насмешливые улыбки, и тогда мой друг уехал с женой в Европу. Потом они вернулись. И вот однажды мы в дружеской компании ужинали в ресторане. Как водится, заговорили о женщинах. У каждого было что рассказать, ведь мы люди одного круга.

(«На кухне… в темноте… на диване…»)

— Одна история сменяла другую. Мы чудесно провели время.

(«Тот, кто следует законам, всегда будет счастлив…»)

— Очередь дошла до моего приятеля. Он рассказал об истории — с кем бы вы думали? — с собственной женой! И это спустя три года после свадьбы… Мы были поражены!..

(«Какой стыд! Она не хочет этого стыда! И мать ее не хочет!»)

— Один из нас заявил, что это невозможно, другой безудержно расхохотался. Наш приятель почувствовал себя неловко и ушел.

(«С этим кончено, Лейла, я нашел решение. Я нашел решение, любимая… Служанка? Она не только служанка… Она подруга Ассама…»)

— Некоторое время он почти не появлялся в нашем обществе и уж, во всяком случае, не вспоминал о своей жене, но однажды он опять заговорил о ней. Теперь это были слова разумного человека. Что еще надо женщинам — дом, дети, заботливый муж? И он жаловался на то, как иногда трудно быть женатым.

(«Умереть, как Сафа, или жить, как Джамиля?..»)

— Вскоре мой приятель стал прежним. И я всегда с интересом слушал, когда он рассказывал о своем последнем приключении.

Лейла дрожала от отвращения и бессильного гнева. В голосе Рамзи послышались нотки грусти:

— Другого выхода нет. Поверьте мне, Махмуд…

Лейла не могла сдержать возгласа и стремглав выбежала из комнаты.

— Все мы спицы большого колеса, — философски заключил Рамзи, — Оно неудержимо вертится… Стоит какой-либо спице выскочить — она сломается. И тот умен, кто умеет использовать этот закон в своих интересах, Махмуд печально улыбнулся.

— Уверяю вас, доктор Рамзи, — сказал он, вставая, — я не смалодушничаю, как ваш приятель.

— Папа! Папочка! — закричала Лейла, врываясь в комнату к отцу.

— Что? Что случилось?

Сулейман-эфенди смотрел на дочь с таким ужасом, словно ждал катастрофы.

— Ничего… Ничего не случилось.

Придя в себя, отец напустился на дочь:

— Если ничего не произошло, то по какому праву ты без разрешения врываешься ко мне?!

— Я хочу поговорить с тобой о моем браке.

При других обстоятельствах Лейла не решилась бы заговорить об этом, но сейчас она выпалила это единым духом и будто услышала свои слова со стороны, словно их произнес кто-то другой. Так они были неожиданны для нее самой.

Отец не на шутку испугался: еще слово — и крах неминуем. Он должен всеми силами противостоять этому. Серые глаза недобро сузились.

— Чего ты хочешь? — спросил он ледяным тоном. Гнева не было. Это был металлический голос бесстрастной машины.

— Я хочу… — пролепетала Лейла и осеклась.

Он повторил вопрос. В голосе его слышалась непреклонность, взгляд был холоден и страшен. Лейла инстинктивно поднесла руки к груди, словно пытаясь защититься. Она не смогла пошевельнуться, страх будто сковал ее. Она пробормотала:

— Ничего, папа, ничего… — Лейла попятилась к двери, продолжая повторять дрожащим голосом:

— Ничего… ничего…

— Бесполезно! Его не переубедишь! — услышала она за спиной.

В дверях стоял Рамзи.

— Я так и знал, — зло сказал отец. — Ну, ничего, господь вознаградит нас. — Он пристально посмотрел на Лейлу и добавил: — Господь бог милостив, он уже вознаградил нас. Мы потеряли ребенка и нашли настоящего мужчину.

Он повернулся к Рамзи.

— Мы тебя нашли, сынок…

<p>Глава 21</p>

Ночью, лежа в постели, Лейла все думала о том, как хорошо было бы заснуть и больше не проснуться. Уйти туда, где нет этих неразрешимых проблем, этой низости. Но, к сожалению, не так-то просто умереть. Вот если б заболеть! Например, тифом. С каждым днем жизнь будет уходить от тебя, и ты словно начнешь отплывать от берега — все дальше и дальше. И грустные лица родных станут смутно видны, как в тумане, а потом исчезнут навсегда.

Лейла заснула. Ей снилось, что она плывет в море на спине. Кто она, что с ней было в прошлом, что ждет в будущем — ничего не известно, на сердце у нее покой, море безбрежно.

Лучи солнца танцуют на синей глади. Они сверкают, как алмазы, ласкают Лейлу…

Неожиданно распахивается дверь, и Лейла попадает в цветущий белый сад.

Лейла идет среди цветов, вдыхая их пьянящий аромат. Вся она во власти огромного, почти невыносимого счастья. Садится на скамейку под кустом жасмина, белые лепестки падают ей на голову и превращаются в корону… Из цветов появляется ребенок… ее ребенок. Он подходит к ней. Лейла порывисто обнимает мальчика, сажает на колени. Она чувствует теплоту его ручонок. Тепло разливается по ее телу. Она готова сидеть так вечно, но ребенок вырывается из рук, ему хочется поиграть, побегать. Она целует и опускает его.

И вдруг мальчик начинает расти и на ее глазах превращается в стройного юношу. Он улыбается, и Лейла пытается вспомнить, где она видела раньше эту улыбку, этот взгляд — твердый и смелый и порой такой нежный! Кто же он такой, этот юноша? Лейла тщетно пытается вспомнить…

Раскаты грома. Надвигается черная туча, и сын ее исчезает во мгле. Нет больше света, излучаемого его улыбкой.

О, если бы только вспомнить, кому принадлежит эта улыбка!

Ветер становится сильнее. Белые цветы гнутся под его порывами и снова гордо выпрямляются, рассеивая мглу, подобно лучам утренней зари. Буря затихает. В саду появляются мужчины и женщины. К ним медленно подходит человек в черном. Они покорно следуют за ним. Лейла прячется за кусты жасмина.

Человек в черном приказывает людям окружить белые цветы. По мановению его руки люди начинают размеренно и неумолимо срезать серпами белые цветы, они делают это не торопясь, будто выполняют тяжелый и неприятный долг.

Каждый раз, когда на землю падает новый ряд цветов, губы человека в черном растягиваются в отвратительном оскале. Он подгоняет людей, ему нужно, чтобы все цветы упали бездыханными на землю…

Вдали слышится крик птицы. Одна из женщин украдкой смахивает слезу и снова заносит серп…

Лейла узнала ее! Это Давлят-ханым, мать Сафы. Теперь она отчетливо различала лица всех людей. Вот ее отец, вот тетка — мать Джамили. А человек в черном… это… конечно…

Тут Рамзи повернулся к ней лицом, как бы подтверждая, что это действительно он. Лейла ухватилась за ветку жасмина, чтобы не упасть…

Все цветы сжаты. Мужчины начинают складывать ограду из кирпича, а женщины связывают цветы в охапки и несут на площадку, вокруг которой растет кирпичная стена.

Человек в черном поджигает цветы. Люди смотрят, как они горят. В отблесках пламени их лица кажутся искаженными от боли… Стебли цветов ломаются и трещат, словно плачут.

Расталкивая людей, к костру пробирается женщина с распущенными волосами. Она хочет броситься в огонь, но мужчины отталкивают ее.

И снова воцаряется тишина. Никто больше не пытается сдвинуться с места.

Костер разгорается все сильнее, потом постепенно начинает угасать. Кое-где еще вспыхивают язычки пламени, но сразу же опадают…

Цветы превратились в пепел. От погасшего костра поднимаются клубы черного дыма. Дым стелется по земле, трудно дышать…

Лейле показалось, что ее кто-то душит. Она в страхе проснулась.

<p>Глава 22</p>

Время шло. Лейла не покончила с собой, не убежала из дому, не устроила скандала. Она по-прежнему чуть ли не каждый день встречалась с Рамзи и больше не плакала по ночам, не мечтала о решительном объяснении с родителями и женихом.

Чувства девушки притупились, как у наркоманки. Притупилось даже отвращение к Рамзи. Она терпела его так же, как повелительный тон отца и попреки матери. Осталось лишь ощущение невозвратимой утраты, от которого иногда что-то сжималось в груди. В такие минуты Лейла шептала:

— Боже, дай мне силы… Дай мне силы…

Откуда, из каких темных глубин возникали эти слова? Она произносила их бездумно. В последнее время Лейла старалась ни о чем не думать. Она механически посещала занятия. Много читала — до поздней ночи, пока книга не выпадет из рук, но тут же забывала прочитанное.

А родители уже приобретали мебель для будущего дома. Джамиля и мать водили Лейлу по магазинам, заставляя принимать участие в покупках. Лейла относилась ко всему равнодушно и только иногда протестовала против слишком больших трат.

— У тебя нет вкуса! — горячилась Джамиля.

В прошлом Лейла ясно представляла себе дом, в котором будет жить: в нем должно быть мало комнат, но много простора. В гостиной — серые ковры, удобные кресла и тахта с яркими подушками… Но теперь это ее не занимало.

Мало интересовало ее и то, чем она будет заниматься после окончания университета. Преподавательской работой, как этого хочет Рамзи? Или журналистикой, о которой она мечтала сама? Раньше ей очень хотелось писать о людях, о том, что она видела вокруг, о чем думала. Подруги говорили, что ее призвание — именно журналистика. Но и это в прошлом. Теперь не то что писать, даже говорить связно она не может! Да, ей лучше стать учительницей. Тут можно не рассуждать. Ходить на урок, пересказывать известные истины — и все.

Безразлично и то, когда будет свадьба. Рамзи настаивает на сентябре, а отец хочет, чтобы они поженились сразу после того, как Лейла окончит университет. Отец торопит Рамзи, боится, как бы все не рухнуло.

Спустя несколько дней после женитьбы Махмуда отец предложил Рамзи устроить чтение корана[15]. Рамзи пропустил это мимо ушей. Через несколько дней отец снова заговорил о чтении корана. Рамзи ответил, что хочет объединить чтение корана с церемонией бракосочетания, а делать это раньше, чем Лейла окончит университет, нецелесообразно.

Отец неохотно согласился. Но тревога не покидала его. Он не мог забыть крика, с которым Лейла вбежала к нему в комнату.

Эта тревога еще больше усилилась, когда приехал Махмуд.

Раньше отец с сыном без слов понимали друг друга, но теперь от былой дружбы не осталось и следа. Отец запретил домашним даже упоминать о чем бы то ни было, что связано с женой Махмуда. Но в мыслях отца и сына она неизменно присутствовала.

Махмуд тяжело переживал возникшее отчуждение. Он очень любил отца.

В день женитьбы Махмуда отец во время чтения корана украдкой сунул ему в карман двести фунтов. Со слезами на глазах Махмуд бросился к отцу, хотел его поцеловать, но тот отстранил сына. А когда Махмуд уезжал с женой в Порт-Саид и пришел домой попрощаться с родными, отец не вышел из своей комнаты, не открыл даже дверь. Эта дверь так и осталась закрытой по сей день.

Всякий раз, когда отец спрашивал, не нужны ли ему деньги, Махмуду хотелось сказать:

— Мне нужна только твоя любовь!

Но вместо этого он лишь благодарил отца. Ведь любовь не выпросишь! Что касается Сании-ханым, то ее отношение к Махмуду нисколько не изменилось. Мать оставалась матерью — с постоянной тревогой, робкой нежностью и самоотверженной любовью. И Лейла тоже любила Махмуда. Пожалуй, даже больше прежнего. Но сама она в последнее время стала неузнаваемой.

Может быть, она поссорилась с Рамзи? Но, по словам Саны, он для Лейлы все равно что бог, только не на небе, а на земле. Может быть, Лейла усомнилась в его любви? После разговора с Рамзи у Махмуда остался на душе какой-то неприятный осадок. Не разочаровалась ли она сама в своем кумире? Не увидела ли в Рамзи корыстолюбца или тирана, который стремится подавить волю другого человека? Все эти вопросы не давали Махмуду покоя. Он пробовал вызвать Лейлу на откровенность, расспросить обо всем, но она всякий раз искусно меняла тему разговора и засыпала брата вопросами об их жизни с Саной. Однажды Лейла с грустью сказала:

— Смотри, Махмуд, будь к ней внимателен!

— Не понимаю, к чему ты это говоришь? — удивился Махмуд.

— Мало создать прекрасное, надо уметь еще его сберечь, — с горечью ответила Лейла.

Махмуда беспокоил ее болезненный вид.

Лейла уклончиво ответила, что иногда чувствует боли в желудке и часто ее беспокоит мигрень.

Махмуд осмотрел сестру, но ничего серьезного не нашел.

— Это все нервы, — заключил он.

— Обычная отговорка врачей, когда они не могут поставить диагноз, — усмехнулась Лейла.

— Ты должна откровенно сказать, что тебя мучит, ведь я твой брат, — сказал Махмуд серьезно.

Лицо девушки исказилось, будто ее кто-то ударил. И в эту минуту, как всегда некстати, в комнату вошла мать.

Махмуд раздраженно сунул стетоскоп в портфель. И почему мать всегда появляется в самый неподходящий момент? Как будто нарочно! Может, это отец ее подсылает, чтобы не оставлять Лейлу наедине с братом?

— Что с ней, сынок? — тревожно спросила Сания-ханым.

— Нервы не в порядке, больше ничего! — сердито ответил Махмуд.

— С чего бы это? — удивилась мать.

Вечером она передала слова Махмуда мужу.

— Э, пустое! — отмахнулся отец. Но все же, видно, встревожился. Он решил снова поговорить с Рамзи. Лейла сдавала последние экзамены, и откладывать свадьбу не было больше никаких причин.

Но Рамзи обладал удивительной способностью уклоняться от нежелательных тем. Он начинал говорить о себе, о трудах, которые он издал или собирается издать, о победах, одержанных им над противниками, интригах, которые плелись вокруг его особы. И так без конца, без краю, так важно, с таким апломбом, что прервать его было невозможно…

Но однажды, воспользовавшись небольшой паузой, отец все-таки сумел вклиниться в этот монолог и в осторожной форме высказал то, что его беспокоило. Рамзи опять повторил свои прежние доводы. Торопиться нет никаких оснований. Надо все сделать осмотрительно. Например, дом они могут снять только после того, как Лейла поступит на работу, чтоб он был недалеко от места ее работы. Иначе у Лейлы не будет времени заниматься домашним хозяйством. А в доме должен быть порядок. Порядок — главное в супружеской жизни. Спешка может только повредить. Поэтому свадьбу в июле вряд ли удастся отпраздновать. Жениться — это не яйцо сварить!..

Однако на этот раз отец не отступил. Пусть свадьба состоится через несколько месяцев, но срок следует назначить сейчас.

Договорились на 1 октября. Отец был недоволен отсрочкой на три с лишним месяца. Кто знает, что может произойти за это время? Лейла — хорошая девушка, но на нее дурно влияют Махмуд и та женщина. Отец, конечно, не догадывался, что «та женщина» была подругой Лейлы и они виделись чуть ли не каждый день.

<p>Глава 23</p>

Сана приехала в Каир для сдачи выпускных экзаменов. Они с Лейлой часто забирались в свой любимый уголок за библиотекой, усаживались под большим деревом, разговаривали или просто молчали. Казалось, ничто не изменилось. Они были веселы и спокойны, как прежде. Лейла снова становилась беспечной, шутила и смеялась до слез над каждым пустяком.

— Как поживает Рамзи? — поинтересовалась Сана.

— Полмира он уже покорил, — с усмешкой ответила Лейла. — Теперь готовится завоевать другую половину.

Сана притихла. Потом, не глядя на подругу, спросила, усердно выщипывая траву:

— А ты не собираешься, Лейла, порвать с ним?

— Видишь ли, у каждого своя судьба, — тихо ответила Лейла.

— При чем здесь судьба? Мы сами строим свою жизнь.

— Правильно. И я тоже строю свою жизнь.

— Но это равносильно самоубийству.

— Поверь мне, Сана, лучшего я не стою.

— Вот чепуха! Ты же…

— Не горячись, я знаю, что заслужила.

Сана ласково коснулась руки подруги.

— А Махмуд? Разве он не может помочь тебе?

Лейла горько усмехнулась:

— Махмуд не волшебник, чтобы воскрешать мертвецов.

— Перестань говорить глупости! Как ты смеешь так думать о себе?

— Я говорю правду…

Разговор оборвался. Они поднялись и пошли по дорожке университетского сада. Вдруг Сана остановилась.

— А знаешь, Лейла, кто в Порт-Саиде недавно заходил к нам в гости?

Лейлу словно током ударило:

— Кто?

Впрочем, можно было и не спрашивать. Она и так догадалась по тому, как забилось сердце и кровь прилила к щекам.

— У нас был Хусейн! — торжественно объявила Сана.

Подруги сели за столик возле университетского киоска с прохладительными напитками. Лейла с нетерпением ждала, когда Сана снова заговорит о Хусейне. Расспрашивать о нем она не решалась. Наконец Сана рассказала.

Хусейн вернулся из Германии два месяца назад. Что-то в нем появилось новое, такое, что трудно определить словами. Словно он выдержал тяжелый экзамен и убедился, что многое ему по плечу, значительно больше, чем предполагал прежде. Хусейн провел в Порт-Саиде два дня. Махмуд был так рад другу, что она, Сана, даже ревновала немного. Ведь Хусейн имеет очень большое влияние на Махмуда. Это благодаря ему Махмуд как бы вернулся к жизни, поверил в то, что мир прекрасен, люди добры, а мечты могут сбываться…

— Сейчас Хусейн работает на военном заводе. Он по-прежнему неисправимый мечтатель. Его план о строительстве какой-то необыкновенной плотины привел Махмуда в восторг. Он говорит об этой плотине, как о любимой девушке, — со смехом добавила Сана.

Лейла слабо улыбнулась.

— А знаешь, — Сана сделала многозначительную паузу, — он тебя все еще любит!

Лейла покраснела до корней волос. Она хотела сказать, что этого не может быть, но почему-то спросила:

— Откуда ты знаешь?

Сана рассмеялась.

— Чему ты смеешься? — не выдержав, спросила Лейла. Она не узнавала себя. В последнее время ее ничто не волновало, не трогало. Она стала совсем другим человеком. И вдруг снова трепещет, как девчонка.

— Он не волшебник, чтобы воскрешать мертвецов! — передразнила Сана подругу, и так удачно, что Лейла тоже рассмеялась.

— Здорово ты меня изобразила!

— Ей-богу, я готова изображать тебя каждый день! Это ты-то мертвец? Да в тебе хватит жизни на десятерых. Дорогая ты моя, можешь поступить, как тебе заблагорассудится, можешь даже стать женой Рамзи. Но пойми простую вещь, одну истину, на которую ты закрываешь глаза…

Лейла умоляюще посмотрела на подругу. Но Сана была безжалостна.

— Эта истина заключается в том, что ты любила, любишь и будешь всю жизнь любить только Хусейна!

Лейла стиснула голову руками. Потом, не сказав ни слова, взяла свой портфель и ушла. Сана окликнула ее, но Лейла даже не обернулась, она ускорила шаг, будто за ней гнались.

У ворот университета стоял автобус. Лейла вскочила в него, не спросив даже, куда он идет, забилась в угол и закрыла глаза.

«Однажды ты проснешься и поймешь, что любишь меня», — вспомнила она вдруг слова Хусейна. И вот этот день настал, но слишком поздно… Она не может больше себя обманывать. Ее любовь к Хусейну так же сильна, как отвращение к Рамзи. Но еще сильнее ее отвращение к самой себе, к собственному бессилию и слабости.

<p>Глава 24</p>

Лейла больше не могла противиться чувству, которое нахлынуло на нее, словно раскаленная лава. Ей хотелось смеяться, плакать, кричать…

С улицы доносился шум, похожий на рокот волн. Лейла распахнула окно. Хотелось выбежать на улицу, слиться с толпой, раствориться в ней… Она подошла к столу и быстро написала на листке бумаги:

«Дорогой Махмуд!

Я давно не испытывала ничего подобного. Сегодня после выступления Насера я почувствовала себя сильной. Ты поймешь меня, — я знаю теперь, что тоже нужна родине. Больше я не одинока. Со мной те люди, которые заполнили сейчас улицы Александрии, со мной ты, Сана…

Даже отец теперь мне не чужой. Он чуть не расцеловал меня, когда услышал речь.

Гордость вернулась ко мне. Гордость и сила, которые так долго находились в клетке. — Лейла на минуту задумалась. — Разве это не чудо, о котором ты мне когда-то говорил? Чудо, которое сделает нас свободными и сильными. Прошу тебя, Махмуд, скажи, это и есть то чудо?»

Махмуд ответил:

«Нет, это еще не чудо. Чудо сбудется лишь тогда, когда мы отстоим канал, отстоим наши национальные права и победим империализм…»


Рамзи возмутился.

Это безумие — бросать открытый вызов империализму. С национализацией нельзя было спешить. Ведь от храбрости до глупости только один шаг…

— Но в этой борьбе египтяне не одиноки, — возразила Лейла. — На помощь им придут все честные люди мира.

Рамзи резко оборвал ее. Уж не думает ли она, что понимает в международных делах больше его? Несмышленыш! Повернувшись к отцу Лейлы, Рамзи продолжал беседовать с ним так, будто ее не было в комнате. Набравшись духу, Лейла все-таки снова вмешалась в разговор:

— Если бы люди всего боялись, они никогда не знали бы ни цивилизации, ни свободы, ни счастья…

Наступило тягостное молчание.

— Если ты такая смелая и красноречивая, то почему не проявила все свои таланты в учебе? — насмешливо заметил Рамзи.

Это был нечестный прием. Рамзи намекал на то, что Лейла сдала экзамены только на четверки, а Сана на пятерки. Доктор Рамзи был очень сильно расстроен. Он дал Лейле все — имя, положение, состояние. Никому не известную прежде студентку теперь все уважали, смотрели на нее как на будущую супругу профессора Рамзи! Он помогал ей, давал советы, книги. А в результате какая-то девчонка Сана сдала экзамены лучше Лейлы!

— Не понимаю, чего тебе не хватало? — спросил он неприязненно. — Ведь у тебя были все условия, чтобы сдать экзамены на пятерки.

В глазах Лейлы блеснули дерзкие огоньки, будто она решилась на отважный поступок.

— Ты хочешь знать, чего мне не хватало?

Но в разговор вмешался отец, и это отрезвило Лейлу.

— Как обстоит дело с назначением дочери? — спросил он.

Рамзи ответил, что это устроить не так-то легко, получить назначение в Каире почти немыслимо. Но для него, Рамзи, нет ничего невозможного. Если понадобится, он поговорит с самим министром… Правда, ему лично никогда никто не помогал, он сам себе прокладывал дорогу в жизни…


Рамзи повел Лейлу в министерство. В просторной комнате за большим столом сидела пожилая женщина. У нее были серебристые волосы и открытое лицо с высоким лбом.

Лейла присела на край дивана, а Рамзи, закинув ногу на ногу, расположился в кресле.

Женщина слушала Рамзи, едва заметно улыбаясь, думая, наверное, о чем-то другом. Она молча поманила к себе Лейлу. Девушка подошла к столу. Женщина приветливо сказала:

— Заполните, пожалуйста, эту анкету, — и протянула Лейле листок бумаги.

Лейла села за маленький столик и принялась писать. Улыбка женщины подбодрила ее. Имя, фамилия, адрес, номер диплома, оценки, специальность, просимая должность, место назначения…

А Рамзи все говорил. Он, конечно, надеется, что Лейла будет назначена в каирскую школу. Нет, он должен знать точно, иначе ему придется воспользоваться своими связями. Он обратится к заместителям министра или к самому министру…

Лейла задумалась, прежде чем ответить на вопрос о месте работы. Первый выбор, второй выбор. А Рамзи все говорит, говорит… Инспектор спокойно улыбается каким-то своим мыслям, словно требования и угрозы Рамзи ее не касаются.

В графе «Первый выбор» Лейла твердо пишет «Порт-Саид». «Второй выбор» — тоже Порт-Саид. Она складывает бумагу и встает. В ту же минуту поднимается с места Рамзи.

Лейла подходит к инспектору. Рамзи протягивает руку к бумаге… Девушка замирает от страха. Она готова сдаться. Но женщина смотрит ей в лицо со спокойной улыбкой, и Лейла отдает ей анкету.

— Позвольте взглянуть, все ли правильно заполнено, — говорит Рамзи.

— Вы все правильно заполнили? — спрашивает женщина.

Лейла кивает, не в силах произнести ни слова.

Инспектор кладет анкету в ящик стола и встает:

— Хорошо. Мы постараемся удовлетворить ваше желание. До свидания! До свидания, доктор!


Рамзи был неприятно поражен, узнав, что Лейла получила назначение в Порт-Саид. Он положил уведомление в карман и сказал, обращаясь к отцу Лейлы:

— Через два часа Лейла получит назначение в Каир. Этой инспекторше прикажут сверху. Таким людям нужно, чтобы на них, как на собаку, хорошенько цыкнули.

Когда Рамзи ушел, отец схватился за голову:

— Порт-Саид! Это невозможно! Все что угодно, только не Порт-Саид! — Он пристально посмотрел на дочь. — Это ты, наверное, сама попросилась в Порт-Саид?!

— Я просила назначить меня в Каир, — с невинным видом ответила Лейла. — Можешь спросить у Рамзи.

Рамзи вернулся не в полдень, как обещал, а только вечером. Он сказал, что все улажено. Лейла будет переведена в Каир, но только после того, как проработает две недели в Порт-Саиде. Заместитель министра твердо обещал.

— В таком случае лучше вообще отказаться от назначения, — заявил отец. Но Рамзи весьма решительно возразил, что в министерстве просвещения его очень ценят и не верить заместителю нет никаких оснований. Отказаться от этой работы — значит потерять целый год. К тому же это назначение не мешает их планам. В середине сентября, то есть за две недели до свадьбы, Лейла уже будет в Каире. А в Порт-Саиде она устроится очень хорошо, школа, в которую ее посылают, имеет свой интернат для иногородних преподавательниц.

Отец не дал окончательного ответа, сказал, что подумает. Приближалось первое сентября, а он все еще думал…

За несколько дней до начала занятий отец позвал Лейлу к себе.

— Ты хочешь работать в Порт-Саиде? — пытливо спросил он ее.

Девушка чуть не воскликнула: «Да, очень хочу, папа!», но вовремя удержалась. Сделав скучающее лицо, Лейла равнодушно ответила:

— Как скажешь, папа, так и будет…

— Ты будешь встречаться с теми… кто там живет? — спросил отец, не глядя на нее.

— Как ты скажешь, — механически повторила Лейла.

Отец в упор посмотрел на нее:

— Ты прекрасно знаешь, что я могу сказать и чего я хочу!

Лейла молчала.

— Жить будешь в школе. Махмуд может тебя навещать… Она — ни в коем случае! Никаких визитов! Из школы никуда не выходить! Понятно? — грозно спросил отец.

— Конечно.

— Ты понимаешь, что тебя ждет, если я узнаю, что ты ослушалась?

Лейла молча кивнула.

— Все, — заключил отец.

Лейла продолжала стоять. Отец, растерявшись, повторил:

— Все!.. Теперь иди, собирайся.

Лейла вышла из комнаты, не веря своему счастью.

Укладывая чемодан, Лейла со страхом прислушивалась к шагам отца: вдруг в последний момент он передумает или случится что-нибудь такое, что помешает ей уехать.

Это чувство не покидало Лейлу, даже когда она, высунувшись из окна вагона, разговаривала с Рамзи. Время тянулось нестерпимо медленно. Оно будто остановилось… Лейла нетерпеливо поглядывала на ручные часики. Слава богу, уже двенадцать… Двенадцать часов, а звонка все нет и поезд не трогается!

— Не бойся, Лейла, всего две недели, — успокаивал ее Рамзи. — Скоро ты будешь опять в Каире.

Наконец-то! Звонок, но почему же поезд стоит? Может быть, что-нибудь не в порядке? Видно, он никогда не тронется с места!

Но поезд все-таки тронулся. Лейла просияла.

— Я не боюсь! Я ничего не боюсь! — крикнула она в пространство.

Потом, словно вспомнив что-то, закрыла окно. Рамзи уже не было видно. Поезд набирал скорость.


Перевести Лейлу обратно в Каир оказалось делом не столь легким, как это представлялось доктору Рамзи. Вместо двух недель Лейла пробыла в Порт-Саиде больше месяца — до самого того дня, когда израильские войска перешли границу и стали продвигаться в глубь Синайского полуострова. Это произошло двадцать девятого октября 1956 года, а еще через двое суток Англия и Франция напали на Египет. Началась война.

<p>Глава 25</p>

И родник, преодолевая на своем пути все препятствия, с шумом ринулся вниз, нарушая зловещий покой мертвого царства разлитых вокруг болот. Он смывал по дороге древнюю, как сама египетская земля, блестевшую на солнце грязь, увлекал за собой застоявшуюся болотную воду и стремительно несся дальше, вперед, к морю!

Опять на его пути выросли скалы. Но это был уже не прежний родник, который мог лишь кропотливо размывать или обходить преграды. Могучий полноводный поток вступил в открытый бой со скалами. Под его мощным напором скалы не выдержали и с грохотом рухнули.


В квартире Махмуда все утро настойчиво звонил телефон, но дома никого не было. Лейла ночевала в школе, она часто там оставалась, Сана ухаживала за ранеными в госпитале, Махмуд ни свет ни заря ушел на военные занятия.

Когда Лейла открыла дверь, телефон все еще продолжал надрываться. Она сразу догадалась, что это звонят из Каира — отец или Рамзи. Хотела поднять трубку, но, вспомнив, что дала отцу слово не посещать Махмуда, ушла в другую комнату. Лейла плотно закрыла дверь и уселась на край кровати. Звонок был слышен и здесь.

Нет, она не желает разговаривать с ними. Заранее можно сказать, чего потребуют отец или Рамзи. Прикажут, конечно, немедля вернуться в Каир. Но Лейла больше не хочет приносить себя в жертву отцу или Рамзи, для которых она не более как вещь! Она не вернется в Каир. Никогда! У нее должно хватить мужества прямо и открыто сказать им «нет»!

Лейла направилась к выходу, но у самой двери в нерешительности остановилась. Телефон требовательно звонил: один звонок короткий, два длинных. Они даже перекрывают завывшую на улице сирену, возвещающую о воздушном налете.

Дом вдруг содрогнулся. Залп. Снова залп… Это зенитные орудия открыли огонь по вражеским самолетам. Зенитки бьют со всех сторон. И залпы их слились в один общий гул.

Лейла смотрит в окно. Потом переводит взгляд на небо. Затаив дыхание, она следит за вспышками разрывающихся снарядов. Вдруг вспыхивает огромный яркий факел и камнем летит вниз. Один подбит! С улицы доносятся ликующие голоса людей. Сердце Лейлы учащенно бьется. Лицо пылает. Ей тоже хочется кричать от радости. Но она, затаив дыхание, напряженно всматривается в небо.

А телефон не умолкает. Звонки заполняют всю квартиру. Они сверлят мозг, словно бормашина, и боль отдается во всем теле. Тупая боль, от которой можно сойти с ума. Лейла затыкает уши и выбегает вон из квартиры. Она бежит, не останавливаясь, до тех пор, пока в ушах не перестает звенеть звонок. Только тогда она останавливается и облегченно вздыхает.


Махмуд вернулся домой поздно ночью. Сел на диван, снял сапоги, ноги от усталости гудели, но был он весел и возбужден.

— Послушай, что сегодня было, — принялся он рассказывать сестре. Сана хозяйничала на кухне. — Приходит к нам в военную школу мальчуган лет двенадцати, не больше. Просит зачислить в армию. Я ему говорю: «Ты еще маленький, подрасти сначала». А он отвечает: «Я за эти два дня уже достаточно вырос». И мальчишка прав. Не только он, мы все за эти два дня выросли.

Лейла невольно покосилась на телефон. Ей вдруг стало стыдно за свою недавнюю трусость. Люди не боятся идти на смерть, а она испугалась разговора с отцом или Рамзи.

— Вся страна превратилась в военный лагерь, — продолжал говорить Махмуд. — Чуть ли не каждый час в Порт-Саид прибывают поезда все с новыми и новыми добровольцами. Кстати, знаешь, кто сегодня приехал? — спросил он.

— Хусейн? — вырвалось у Лейлы, и она сразу покраснела.

— Нет, Хусейн сейчас на Синайском фронте.

— Кто же тогда?

— А вот отгадай!

Лейла недоуменно посмотрела на брата. Выждав немного, Махмуд торжественно объявил:

— Ассам…

— Не может быть!

— Почему ты удивляешься?

— Как же тетя его отпустила?

Махмуд сделал недоумевающий жест: «Сам удивляюсь».

— Я же тебе сказал, Лейла, мы все за эти два дня очень выросли, — заключил он, направляясь в свою комнату. И уже в дверях добавил: — Этим только и можно объяснить.

На улице снова завыла сирена.


С каждым днем сирены выли все чаще и чаще. Вскоре надобность в сиренах исчезла вообще. Налеты продолжались круглые сутки без перерыва.

Ни на минуту не смолкали зенитки. Их стволы накалились так, что, казалось, вот-вот расплавятся. Возле таможенных складов, где стояла батарея, не расходилась толпа людей, следивших за работой зенитчиков.

— Давай, сынок, давай! — кричал какой-то седой старик, подбадривая Махмуда.

Высоко в небе воспламенился самолет противника и камнем стал падать в море. В это время другой самолет на бреющем полете с ревом пронесся над самыми головами людей и дал пулеметную очередь.

Махмуд повалился на землю. Стоявший рядом солдат бросился к товарищу, чтобы помочь ему. Но Махмуд сам поднялся на колени и, собравшись с силами, отполз в сторону. Он только сейчас почувствовал, что ранен в руку. Махмуд лег на спину и принялся следить глазами за горящим самолетом. Когда тот наконец упал в море, Махмуд закрыл глаза и слабо улыбнулся.

На следующий день зенитные орудия замолчали. Вражеские самолеты безнаказанно бомбили город. Люди молча хоронили своих близких, перевязывали друг другу раны и ждали помощи. Но враг сбросил воздушные десанты в Джумейле, в Расве и Порт-Фуаде… Стало ясно, что ждать больше нечего. Началась эвакуация. Дороги были отрезаны, оставался только один путь — через озеро Манзиль…

<p>Глава 26</p>

Наступило 5 ноября 1956 года. Свинцовые тучи нависли над озером Манзиль. Лишь ненадолго мелькнет в голубых просветах солнце и опять спрячется. Но стоит ему выглянуть — и сразу на рябой поверхности озера задрожат отражения барж, небольших суденышек и лодок, до отказа набитых людьми. На берегу, у пристани мечутся мужчины и женщины с чемоданами и узлами в руках и на плечах. Они ложатся на доски и, прильнув губами к воде, жадно пьют. Баржи и лодки не успевают отвозить людей. А толпа на берегу растет. Все хотят поскорее уехать. Но вот с переполненной, готовой отчалить баржи спрыгнула высокая девушка и, прижимая к груди сверток, стала пробираться сквозь толпу на причале к берегу, время от времени громко выкрикивая:

— Адиль! Адиль!

Пожилая женщина, очевидно мать девушки, звала ее с баржи:

— Фаиза! Фаиза!

Но девушка будто не слышала. Она протискивалась сквозь плотные ряды столпившихся на берегу женщин, стариков и детей, чуть не сбила с ног какого-то мальчика. Тот осуждающе поднял глаза, как бы спрашивая: «Куда ты так торопишься? Куда вообще спешат все эти люди?» Лицо ребенка было не по-детски серьезным. Он будто успел состариться от ужаса, который ему пришлось пережить за эти пять дней. Фаиза с виноватым видом погладила мальчика по плечу и двинулась дальше.

— Адиль! Адиль! — кричала она, тяжело дыша.

Юноша в форме ополченца бросился ей навстречу.

Спрятал ее руку в своих ладонях и молча смотрел на нее. Фаиза, с трудом переводя дыхание, провела языком по пересохшим губам.

— Ты ведь приедешь, Адиль? Поклянись, что приедешь, — прошептала она. Глаза девушки были полны такой глубокой печали, словно в них скопилась вся скорбь отплывающих сейчас от пристани жен и матерей, которые, возможно, навсегда простились со своими родными и близкими.

— Нет, не я приеду к тебе, Фаиза, — сказал юноша, — а ты вернешься ко мне. Мы поженимся здесь, в нашем городе, в Порт-Саиде.

Лицо девушки озарилось нежной и грустной улыбкой счастья — ее и Адиля! Золотой пляж, море, солнечное тепло… Кажется, все это было во сне, а наяву она ничего, кроме пожаров, смерти и крови, не видела.

Фаиза еще крепче прижала к груди сверток, словно боясь, что его могут отобрать.

— Но когда это будет, Адиль? Когда?

— Скоро, Фаиза. Совсем скоро, моя любимая! Враг войдет в город только через наши трупы. Но и тогда он долго здесь не пробудет. На другой же день его обязательно вышвырнут отсюда.

— Адиль, но ты должен жить! Дай мне слово, что ты будешь жить! — воскликнула Фаиза.

— Все будет хорошо, — как мог, успокаивал девушку Адиль.

Девушка сквозь слезы робко улыбнулась: «Адиль и такие же, как он, тысячи храбрых солдат обязательно победят врага. Прогонят его с египетской земли. Разве не они уничтожили десанты в Порт-Саиде и Джумейле? Фаиза вернется, обязательно вернется в свой родной город, к Адилю».

— Клянусь тебе, любимая, что и ты и все эти люди скоро вернутся в Порт-Саид, — сказал Адиль.

Баркасы, баржи и моторные лодки, до отказа наполненные людьми, были готовы к отплытию. Недалеко от пристани покачивалась небольшая белая яхта. Кроме женщины с длинными косами, одетой во все черное, на ней никого не было видно. На руках женщина держала спящего ребенка. Казалось, для нее сейчас существовал только он один. Ничто не должно потревожить сон ее сына.

Последние поцелуи, прощальные слова. Какая-то женщина никак не может оторвать мальчика, повисшего на шее у отца, который пришел их проводить… Молодой парень бережно несет на руках больную старуху, наверное мать… А вот пожилая женщина ведет раненого сына с забинтованной ногой. Все меньше и меньше остается людей на берегу. Среди них Лейла и Сана. Рядом стоят Махмуд и Ассам. Лейла с трудом сдерживает слезы. Слезы обиды от сознания своей беспомощности. Как будто ей надавали пощечин, а она не может даже крикнуть, уж не говоря о том, чтобы постоять за себя. Сана тоже молчит, закусив губы.

— Неужели обязательно нужно, чтобы мы уехали? — робко спрашивает Лейла дрогнувшим голосом. — Разве мы не можем здесь что-нибудь делать. Быть чем-нибудь полезными?

— Опять сначала, — раздраженно отвечает Махмуд. — Ведь ясно сказано: вам надо покинуть город. Это единственная помощь, которую вы можете оказать. В городе должны остаться одни мужчины.

Лейла умоляюще посмотрела на Ассама, надеясь хоть у него найти поддержку. Но тот поспешил отвернуться.

— Фаиза! Фаиза! — послышался опять душераздирающий женский крик с баркаса. Он заставил очнуться юношу, державшего в своих ладонях руки девушки. Притянув Фаизу к себе, он нежно поцеловал ее.

— До свидания, любимая! До скорой встречи!

Фаиза еще крепче прижалась к Адилю. Но тот, отстранив девушку, твердо повторил:

— До свидания!

— Адиль! — прошептала девушка. — Я не хочу расставаться с тобой. Не хочу оставлять тебя здесь одного!

Сана, подняв на Махмуда глаза, сказала с дрожью в голосе:

— И все-таки ты неправ. Почему ты должен оставаться один?

— Потому что я мужчина, — резко ответил Махмуд и, очевидно, почувствовав неуместность своего раздражения, мягко добавил: — Я полагаю, Сана, что нам не стоит говорить на эту тему.

Сана с затаенной обидой посмотрела на Махмуда. С первого же дня их женитьбы она делила с Махмудом все неприятности, все невзгоды. Почему же сейчас он ее прогоняет? Хочет избавиться?

Послышался гул приближающихся самолетов.

— Господи, что же это будет? — испуганно прошептала Лейла, поймав встревоженный взгляд Махмуда.

— Фаиза, беги, беги скорее, — заволновался Адиль.

— Да эти стервятники весь день летают, — спокойно ответила Фаиза, опять прижимаясь к своему жениху.

— Фаиза! Фаиза! — перекрывая шум моторов, продолжала звать мать.

Фаиза последний раз крепко поцеловала Адиля.

— Жди меня! Обязательно жди!

Девушка направилась к пристани. По дороге она все оглядывалась, махала своему возлюбленному рукой, а другой крепко прижимала к груди небольшой сверток.

Взойдя на пристань, Фаиза повернулась, чтобы последний раз помахать Адилю. И вдруг покачнулась. Сверток выпал из рук. По воде один за другим заплясали круги, словно брызнул с неба крупный дождь. Это и в самом деле был дождь. Дождь свинцовых пуль.

Женщина, державшая на руках ребенка, безумно закричала. И, как бы вторя ей, со всех сторон послышались крики. В них было все: отчаяние, надежда, покорность, вызов судьбе, страх смерти. Раздался взрыв — и крики сразу оборвались. Черный столб земли взвился в небо, все вокруг окуталось едким дымом. На озере плавали догорающие обломки баркасов и барж. Почти все люди потонули. Лишь глупо улыбающаяся большая резиновая кукла мерно покачивалась на волнах…

Чья-то невидимая рука с силой отбросила Лейлу в сторону и засыпала землей. Девушка потеряла сознание. Однако вскоре она пришла в себя. Слабость и безразличие овладели ею. «Умереть, скорее умереть» — мелькнула в голове мысль. Но едва различимые голоса заставили Лейлу насторожиться. Она прислушалась — это стоны. Они доносились со всех сторон. Казалось, ими была наполнена земля. Они мешали забыться, не давали спокойно умереть. Стоны звучали все громче и громче. Скоро Лейла стала различать отдельные голоса, полные отчаяния и ужаса. Они повторяли чьи-то имена. Она услышала и свое имя. Ее звали.

Лейла попыталась крикнуть, но не смогла — сразу набился полный рот земли. Стало трудно дышать. Лейла плотно сжала губы — надо экономить силы. Надеяться не на кого. Она должна сама выбраться из этой могилы. Сделав усилие, она поднялась на руках и начала ползти, преодолевая метр за метром. Ее придавливало к земле, будто взвалили на спину несколько тонн груза. Земля скрипела на зубах, забила рот, нос. Лейла задыхалась, руки и ноги не слушались, словно онемели. Тело становилось все тяжелее и тяжелее. Нет, это не земля облепила ее. Что-то теплое, липкое… Больше она не в силах тащить этого навалившегося на нее зверя. Руки подогнулись, и Лейла опять куда-то провалилась…

Но все тот же требовательный, настойчивый голос снова растормошил ее. Он громко звал, умолял не сдаваться. И что-то упрямое, сильное откликалось на этот голос, вдыхало жизнь в ее обессиленное тело, согревало коченеющие руки, сопротивлялось убаюкивающей смерти. Лейла собрала последние силы, оперлась на руки и встала. Яркий свет ослепил ее, и она закрыла глаза. Ощупала себя: кажется, жива… Снова открыла глаза, но свет был слишком ярок. Шатаясь, Лейла сделала несколько шагов с закрытыми глазами. Остановилась и наконец осмотрелась кругом. Глазам ее предстала картина более страшная, чем самый невероятный сон.

Весь берег был устлан трупами. Человеческие тела, руки, ноги плавали в лужах крови. Те немногие, кто остался в живых, как тени, бродили по берегу, переворачивая мертвые тела и всматриваясь в лица раненых. Теперь уже никто не кричал — мертвые не отзывались, раненые, обессилев, еле слышно стонали, живым некого было больше звать. Они нашли тех, кого искали: вот этот мужчина уже нашел свою семью: жену и двух детей — сразу три трупа… И старик с застывшим лицом, роющий руками землю, тоже, видно, нашел, кого искал. Какой-то юноша в форме добровольца, присев на корточки, с сосредоточенным видом расправляет на земле белое свадебное платье, испачканное кровью. Он тоже никого больше не ищет… Кто он? Это же с ним недавно прощалась стройная девушка со свертком в руках, в который было завернуто ее свадебное платье! Женщина с длинными косами, поддерживаемая каким-то мужчиной, в мокрой одежде стоит на берегу. Она молчит и упрямо рвется в воду. Ей некого звать здесь, на берегу! Ребенок ее на дне озера…

И в этой зловещей тишине вдруг раздался чей-то возглас. Лейла вздрогнула. Но прежде чем она успела опомниться, ее притянул к себе Махмуд. Он стал ощупывать ее лицо, руки, словно не веря, что она цела и невредима.

— Слава богу! Слава богу! — пробормотал он.

Ассам и Сана тоже были живы. Сана беззвучно шевелила губами, вытирая с глаз слезы. Лейла стояла с окаменелым лицом и никак не могла прийти в себя. Страдания и боль других заставили ее забыть о своих близких. За все это время она ни разу не подумала о том, живы они или нет.

Прибыли санитарные машины. Лейла вместе с другими стала переносить на носилках раненых. Все работали молча. Никто больше не плакал, не кричал. Даже старуха с растрепанными седыми волосами перестала причитать. Лишь слезы сами собой все еще текли по ее лицу.

Никто больше не перевертывал трупы, не вглядывался в лица раненых. Все, кто мог, работали. Только маленькая девочка лет семи продолжала бродить среди трупов, с глазами, полными слез.

Лейла вытерла с лица пот и нагнулась, чтобы помочь санитару положить на носилки женщину, лишившуюся обеих ног. Когда она покрывала несчастную платком, их глаза на короткое время встретились. Сердце Лейлы сжалось. Она поспешила отвести взгляд в сторону. Страшная картина настолько поразила ее, что она на миг забыла о Махмуде, который остался жив и невредим.

Лейла подняла вместе с солдатом носилки и направилась к санитарной машине. Проходя мимо Адиля, она невольно замедлила шаг. Юноша рыл саперной лопатой могилу. Глаза его были сухие. В них горел такой гнев, что Лейла подумала: «Этот человек не сложит оружия, пока не отомстит за свою невесту, за всех погибших»…

Лейла работала, как автомат. Нагибалась, клала раненых на носилки, относила к машине, возвращалась, снова наклонялась. Никакой боли она больше не ощущала. Чувства притупились. Работали только мышцы. Одна мысль не оставляла ее: «Скорее бы все кончилось».

Автомобили с ранеными отходили один за другим. Скоро осталась одна, последняя машина.

Адиль бережно положил свою невесту в могилу, выпрямился, постоял немного и медленно стал засыпать ее землей. Старик сидел на берегу в прежней позе и тщательно выравнивал руками небольшой холмик из песка. Женщина с длинными косами все еще рвалась к воде. Маленькая смуглая девочка испуганно переводила взгляд с лежавших на земле трупов на санитарную машину, будто боялась, что машина уедет и не заберет ее маму. Закрылась дверца за последним раненым, а девочка все стояла недвижно посреди дороги…

Махмуд решил поехать с этой машиной в госпиталь.

— Проводи Лейлу и Сану домой, — попросил он Ассама. — А когда я вернусь, подумаем, что делать дальше. Может быть, удастся отправить их вместе с ранеными.

— Никуда я не поеду, — решительно заявила Лейла.

Махмуд никогда бы не поверил, что его сестра может говорить таким тоном. Она не угрожала, не возмущалась и даже не просила. Лейла так решительно заявила об этом, что Махмуд посмотрел на нее с удивлением. Лейла твердо выдержала его взгляд. Махмуд даже растерялся, сестру будто подменили. Он перевел взгляд на Сану, надеясь хоть у нее найти поддержку. Но Сана, отведя взгляд в сторону, как можно мягче сказала:

— Я тоже поеду в госпиталь. А дальше видно будет. Ведь там сейчас наверняка нужны медицинские сестры.

Махмуд посмотрел туда, где недавно был причал и стояли баркасы, затем покосился на Лейлу. И вдруг его осенила мысль, что с ней, очевидно, произошло то же самое, что и с ним во время первых боев на канале. Лейла вышла из заколдованного круга, в котором до этого жила. Она прозрела, стала жить жизнью всех людей, а не только своим «я». Его сестра вступила на новый путь. И теперь никто не сможет помешать ей двигаться по этому пути!

Лейла сразу как-то выросла в глазах Махмуда. Стала взрослой и сильной. Махмуд протянул руку, чтобы примирительно похлопать сестру по плечу, но само собой получилось, что вместо этого, как равной, крепко пожал ей руку и направился к санитарной машине. Сана молча последовала за ним. Хлопнула дверца, и автомобиль тронулся.

В наступившей тишине раздался вдруг душераздирающий крик:

— Мама! Мама! Мамочка!..

Девочка бежала за машиной, не переставая звать:

— Мама! Мамочка!

Крик этот словно заставил очнуться оцепеневших от горя и ужаса людей.

Женщина с длинными косами вздрогнула, вырвалась из рук державших ее мужчин и побежала к озеру, зовя сына. Мужчины бросились за ней, но поздно. Голос раздавался откуда-то из-под воды, однако самой ее уже не было видно.

— Мама! Мамочка! — продолжала кричать на берегу смуглая девочка и с плачем упала на землю.

Слезы катились по седой бороде старика. Рыдая, он обнял свежий холмик, и в этот момент над озером раздался громкий торжествующий крик и тут же заглох под водой. Эхо унесло этот вопль матери далеко за озеро. А на его поверхности, все так же загадочно улыбаясь, мерно покачивалась большая резиновая кукла.

<p>Глава 27</p>

Из-за могильных холмиков выглядывали головы бойцов. Винтовки и пулеметы были наготове. В напряженной тишине все ждали команды.

Противник решил захватить аэродром в аль-Джабана, а затем и весь район. Для этой цели он сбросил воздушный десант. Один за другим раскрывались в воздухе парашюты. Они появлялись на голубом теле неба, как гнойные желтые нарывы. Парашютов становилось все больше и больше, и по мере приближения к земле они росли на глазах.

Солдаты и ополченцы с тревогой смотрели на спускающихся парашютистов. Они привыкли, ни о чем не спрашивая, беспрекословно повиноваться своим командирам. Но сейчас в глазах всех этих бойцов можно было прочесть один и тот же вопрос: «Чего мы ждем?»

Командир молчал. Лицо его было спокойно и непроницаемо.

— Чего мы ждем? — прошептала Лейла.

Ассам молча сжал ее руку влажной ладонью. Это рукопожатие сказало девушке больше, чем любые слова. Напряженное ожидание, которым они сейчас оба жили, сблизило их, заставило забыть все плохое, что произошло между ними…

Лейла почувствовала, что этим вопросом выдала себя. В ней говорил страх. Чего же она боится? Смерти? Но ведь она знала, на что шла, она сама настояла, чтобы Ассам взял ее с собой. Нет, смерть ее не страшит. Ведь она лишь капля в огромном море жизни. Ее пугает не смерть и не враг, что притаился за аэродромом, а тот враг, что прячется в ее сердце. Собственная слабость — вот ее самый страшный противник!

Лейла закрыла глаза, плотнее сжала губы, будто боялась, что страх, переполнявший ее сердце, опять вырвется наружу. С закрытыми глазами она сразу почувствовала себя одинокой, и от этого стало еще страшнее. Лейла глянула на окружавших ее людей, и сразу стало легче. Она частица единого организма, который составляли эти бойцы, соотечественники, ее братья по оружию, по общему делу, за которое они борются…

Лейла осторожно высунула голову из-за могилы, за которой они залегли вместе с Ассамом. Впереди маячили черные фигуры. Это вражеские солдаты. Как их много! Лейла почувствовала дрожь. Она снова оглядела лица своих товарищей. Они были спокойны и мужественны. А это что за человек? Уж не Адиль ли — юноша, похоронивший свою невесту на берегу озера? Сколько ненависти к врагу в его глазах!

Лейла перевела взгляд на другого бойца — такая же ненависть и решимость на лице. Теперь она смело смотрела на передвигавшиеся впереди вражеские фигуры. Она ничего не боялась. Рядом с бойцами Лейла чувствовала себя такой же сильной и уверенной, как они… На память ей пришел случай с веслом, которое она уронила в реку. Одна в лодке посреди Нила, она испытала тогда точно такой же прилив сил. Да, в критические моменты женщина способна действовать решительно, смело и быть спокойной и рассудительной.

— Лейла! — прошептал Ассам, осторожно касаясь ее плеча. — Ползи назад. Сейчас, наверно, начнется атака. Лучше не мешать. Здесь тебе не место!..

Лейла опять почувствовала себя слабой. Голова закружилась, будто она заглянула в пропасть.

Да, она женщина. Всего лишь слабая женщина. Хватит ли у нее сил подняться и двинуться вперед на врага вместе с другими? Сумеет ли она найти в себе недостающее мужество?

Послышался шум моторов. И опять в небе один за другим раскрылись, как нарывы, желтые парашюты. Но теперь к гулу самолетов присоединился свист внезапно налетевшего ветра. Он понес вражеских парашютистов далеко в сторону от аэродрома, к жилым кварталам города. Противник лишился подкрепления. И тогда раздалась команда:

— В атаку!


Пожилая женщина, сидевшая со своей дочерью возле дома, вскочила и громко закричала:

— Бей их!

Дочь старухи оглянулась — вражеский солдат спускался на парашюте к ним во двор. Она подняла булыжник и изо всей силы бросила в парашютиста. Тот схватился за голову, покачнулся и упал. С неба, как огромные летучие мыши, спускались парашютисты. Девушка истошно закричала. Женщины, готовившие в домах пищу для мужчин, которые ушли сражаться с врагом, услышав этот крик, схватили, что было под рукой — кто кол, кто ухват, кто кочергу, а кто просто бутылку, — и с криками выбежали на улицу.

Только в одном доме квартала оставались люди. Женщина, которая там жила, вскочила с постели, но тут же согнулась, почувствовав острую боль в животе, не дававшую ей покоя с самого утра. Предродовые муки исказили ее лицо.

Повивальная бабка, ухаживавшая за роженицей, услышав крик на улице, остановилась в нерешительности перед кастрюлей с кипящей водой. Потом открыла дверь и выглянула на улицу.

— Что там случилось? — простонала женщина. Пот градом катил по ее лицу.

Повивальная бабка ничего не ответила. Схватила кастрюлю с кипятком и твердым шагом направилась к двери. Роженица испуганными глазами следила за ней.

— Куда ты? — заплетающимся языком пробормотала она. — Не оставляй меня одну! Не оставляй!..

Но она так и не закончила фразу. Новый, еще более острый приступ боли заставил ее замолчать. Она вдруг почувствовала, как что-то в ней перевернулось. Боль стала невыносимой.

— Умираю! Помогите! — стонала она, еле шевеля запекшимися губами.

Повивальная бабка остановилась. Взгляды их встретились. С жалостью и тревогой посмотрела она на корчащуюся в муках женщину и отрицательно покачала головой. Она понимала, что там, за порогом дома, происходило нечто такое, что угрожало не только их жизни, но и жизни еще не появившегося на свет человека. Роженица не стала больше удерживать бабку.

Собрав последние силы, роженица доползла до своей постели и закрылась простыней. Она рожала впервые. Ей страшно, очень страшно, но она должна родить. Одна. Без чьей бы то ни было помощи. И что бы там за стеной ни происходило, она обязана дать жизнь ребенку, который шевелится у нее под сердцем. Тело будто одеревенело. Она никак не может расслабить мышцы…

Вдруг с улицы донесся страшный крик: «Бей их! Бей! Бей!» Затем послышался детский плач. Опять какие-то крики. Топот ног. Кто-то пробежал по крыше. Женские голоса: «Бей их! Бей!» Лай собак. Выстрелы. Стоны. Запах дыма. Минутная тишина. Еще более жуткая, чем вся эта ужасная какофония звуков. И снова выстрелы. Душераздирающие вопли. И вдруг — страшный взрыв, от которого затряслись стены.

Женщина широко раскрыла глаза, лицо покрылось испариной, тело судорожно вздрагивало. Она вцепилась зубами в простыню… Нужно расслабить мышцы. Иначе ребенок погибнет, прежде чем появится на свет. Она вытащила изо рта край простыни, вытерла пот с лица и заставила себя сосредоточить мысли только на нем, на ребенке, которому угрожала сейчас смерть. Он должен, должен жить!

Больше она ничего не слышала: ни выстрелов, ни плача, ни топота ног, ни запаха гари. Ничего сейчас не существовало, кроме жизни внутри нее, которая рвалась на свободу. Наконец громкий крик возвестил о том, что человек родился. В муках, в страдании, но родился.


Бойцы дружно поднялись в атаку. Лейла бежала вместе со всеми. Кругом раздавались возгласы и крики, но она слышала только свой голос.

Десант противника, выброшенный на территорию аэродрома, был полностью уничтожен. Другая десантная группа, преследуемая египетскими солдатами и населением, в беспорядке бежала.

Земля гудела от разрывов орудийных снарядов. Дым, смешанный с песком, плотной завесой окутал город. Загорелись нефтяные склады. Огонь перекинулся на дома. Начались пожары.

Улицы и подступы к городу были устланы трупами убитых. В этом бою погиб и Ассам. Лейла была ранена.

Огненное кольцо вокруг города постепенно сужалось. Солнце, вырвавшись из этого кольца, поспешило спрятаться за горизонтом. Над городом нависла ночь. Но бушующее пламя отгоняло мрак и заставляло обезумевших от страха вражеских солдат искать спасения во тьме ночи.

<p>Глава 28</p>

Рана Лейлы оказалась неопасной. Осколки, застрявшие в плече, извлекли, и девушка стала быстро поправляться.

До операции Лейлу не оставляла ноющая боль во всем теле. И хотя боль эта была не очень сильной, она не давала забыться ни днем, ни ночью. И все же от болеутоляющих наркотиков Лейла отказалась. Для нее это было испытанием, через которое она обязательно должна пройти.

После того как осколки извлекли, рана стала быстро затягиваться и боль прекратилась. Теперь Лейла могла наконец спокойно лежать и думать. Воображение подсказывало ей все новые и новые картины.

Вот она лежит на земле, а пули свистят над головой. Одна пролетела возле самого уха, другая вонзилась рядом в песок, справа, слева… Она в кольце, которое сжимается все сильнее и сильнее, скоро оно задушит ее… Вытянув перед собой руки, угрожающе наступает на нее отец, вот-вот вцепится в горло. Лейла невольно закрывает шею руками. А Рамзи стоит рядом и улыбается: «Не увернешься! Не ускользнешь!» Клубы черного дыма поднимаются в небо. Каир объят пожаром. Они стоят на крыше дома, и блики зарева играют на лице Хусейна. «Нет, Лейла, это не конец! Это только начало!» — тихо говорит он. Взявшись за руки, они идут по берегу моря в Раас аль-Барре. «Я буду ждать тебя, любимая! Буду ждать хоть всю жизнь»… Она до боли в пальцах вцепилась в ручку двери, будто из другого мира до нее доносится голос Махмуда: «До свидания, Хусейн! До свидания!..» Лейла перегнулась через перила, наблюдая за спускающимся на троссах противовесом лифта. Какая-то непреодолимая сила тянет ее туда, вниз, вслед за противовесом. Страшная тяжесть навалилась, вдавливает в землю. Она напрягает последние силы, чтобы выбраться на волю из этой темной могилы… Ползет, а отец пинает ее ногой… И все-таки Лейла находит в себе силы подняться. Навстречу ей идет Хусейн. Он говорит: «Ничего, Лейла! Зато ты нашла себя, ту Лейлу, которой ты должна быть! Поздравляю тебя!..» Она снова на земле. Осторожно поднимает голову и видит недалеко от себя прильнувшего к пулемету вражеского солдата, его рыжие усы и даже веснушки на лице. Это он сжимает смертельное кольцо, хочет задушить ее свинцовыми пальцами. Лейла целится, стараясь не дышать, нажимает курок, и солдат падает навзничь. Пулемет замолкает. Кольцо разомкнулось… Интересно, сколько она убила врагов? Когда они открыли огонь по парашютистам, трудно было определить, чья пуля поразила врага. Он спускался на землю весь изрешеченный пулями. Другое дело, когда Лейла шла в атаку с винтовкой наперевес, а враг бежал. Бежал от нее! Лейла даже приподнялась с постели, вспомнив все это. Она испытывала гордость от того, что сумела стать именно той Лейлой, которой должна была быть. Она вела себя так, как нужно. Молодец!

В порыве гордости Лейла скрестила руки на груди, словно старалась заключить себя в объятья. Рана опять заныла… Ничего! Она жива, жива! И будет жить! Она обязательно должна стать свидетелем того, как враг бежит с их земли. Убегает от нее, от Лейлы!

Увидев входящего в палату Махмуда, Лейла просияла.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросил Махмуд, отодвигая на окне занавески. Комнату сразу залил солнечный свет.

— Отлично! — радостно ответила Лейла.

— А боль еще есть?

— Нет, уже прошла.

Махмуд присел на край кровати и взял Лейлу за руку.

— Махмуд, я хочу выписаться из госпиталя.

— К чему такая спешка?

— Понимаешь, Махмуд, как бы тебе это объяснить. Ну, одним словом, мне это необходимо.

— А ты уверена, что выздоровела? Что тебе не станет хуже?

— Уверена! — горячо воскликнула она. — Я никогда в жизни не чувствовала себя так хорошо, как сейчас!

Махмуд удивленно взглянул на сестру.

— Ладно, послушаем, что скажет врач.

Оставшись одна, Лейла снова предалась воспоминаниям. Она мысленно перенеслась домой. Представила отца, который с угрожающим видом надвигается на нее, готовый растоптать и выбросить, как ненужную тряпку. Слышала испуганный голос за стеной, когда он узнал, что Лейла стала уже зрелой девушкой. Видела его счастливую улыбку — ведь не кто-нибудь, сам доктор Рамзи просит ее руки! Лейла вспомнила вечер своей помолвки, хищный взгляд Рамзи, уставившегося на полуобнаженную грудь Джамили, его смущенную, как у провинившегося школьника, улыбку. Лейла захотела вызвать в своей памяти образ другого Рамзи — умного, сильного, волевого. Но почему-то перед ней предстало каменное лицо и холодный взгляд. Она вспомнила растерянный вид Рамзи, когда она сказала ему в гостиной: «Хочешь, я скажу, чего мне не хватает?..» Видела его снисходительную улыбку, когда она столкнулась с ним в дверях, возвращаясь с военных занятий…

Лейла изо всех сил старалась вспомнить Рамзи, на которого когда-то взирала со страхом, уважением и благоговением, но все ее усилия были тщетными. Образ того Рамзи окончательно стерся в ее памяти, будто его вообще никогда не было.

Перед кем же в таком случае она трепетала? Кого боялась? Отца, Рамзи? Смешно даже сейчас подумать об этом!

Лейла опять вспомнила бой, атаку, в панике бегущего врага. Теперь ей ничто не страшно. Для нее нет больше ничего невозможного. Перед ее глазами встал образ Хусейна. И настолько живой, яркий и осязаемый, что ей и впрямь показалось, что он здесь, рядом. Стоит только протянуть руку, и можно до него дотронуться. Она даже чувствует дыхание Хусейна, видит улыбку. Боясь шевельнуться, Лейла чуть слышно позвала:

— Хусейн!

Но никто не откликнулся. Испугавшись собственного голоса, Лейла очнулась.

<p>Глава 29</p>

Порт-Саид не прекращал борьбы и после того, как в город вошли англо-французские войска. С каждым днем сопротивление усиливалось. Росло число партизан. Разбившись на небольшие отряды и группы, они рассредоточились по всему городу, укрывались в квартирах, в магазинах, в кабинетах врачей, в конторах, в разрушенных домах. Везде, в каждом уголке Порт-Саида таились партизаны.

Одним из организаторов партизанского движения был Хусейн Амер. С первых дней войны он участвовал почти во всех боях, разыгравшихся на Синайском полуострове; был он и среди защитников Порт-Саида.

Спустя несколько дней после оккупации города Хусейн явился на подпольный командный пункт для доклада и там увидел Махмуда. Хусейн бросился к нему с распростертыми объятиями и, конечно, в первую очередь спросил о Лейле.


Услышав стук, Лейла открыла дверь и обомлела: Хусейн! Живой Хусейн! Не во сне, наяву! Они стояли друг перед другом у открытой двери, боясь пошевельнуться.

Хусейн был поражен. Он шел сюда, чтобы увидеть Лейлу в последний раз, а на него смотрели глаза, полные преданности и любви. Хусейн хотел лишь попрощаться с любимой, но, оказывается, она принадлежит ему, Хусейну, ему она предназначена самой судьбой.

Лейла прижалась к его груди. О, как она хотела сейчас, чтобы время остановилось! Чтобы она могла вечно так стоять и слушать биение его сердца.

Хусейн нежно, чуть касаясь, провел рукой по ее волосам, словно желая убедиться, не сон ли это. Нет, это не сон! Вернее, это сон, ставший явью. Мечта превратилась в действительность. Лейла стоит здесь, рядом с ним, притихнув в его объятиях. Хусейну захотелось посмотреть ей в лицо. Какая она? Не изменилась ли? Он легонько поднял ее подбородок. Сияющие счастьем глаза, полуоткрытые губы… Хусейн медленно приблизил к ней свое лицо и замер, словно желая продлить волшебные секунды. Но он так и не успел поцеловать свою возлюбленную. Едва Хусейн коснулся полуоткрытых, чуть дрожащих губ, как до его слуха донесся тяжелый размеренный топот шагов по мостовой. Волшебство мгновенно исчезло, рассеялось как дым.

Лицо Лейлы сразу изменилось. Глаза потухли, стали холодными. Она быстро отошла к окну. Хусейн, закрыв дверь, последовал за ней.

Отодвинув край занавески, Лейла посмотрела в окно. По пустынной улице шагал патруль английских солдат. Она ощутила такую боль, будто кто-то каблуком наступил ей на сердце. Лейла с силой задернула занавеску, задев обручальным кольцом оконное стекло. Она с удивлением посмотрела на него.

— Еще не все кончилось, Хусейн, — провожая взглядом марширующих по улице солдат, задумчиво произнесла Лейла.

— Ты меня уже не впервые спрашиваешь об этом.

— Но на этот раз я не спрашиваю тебя. Я просто высказала вслух то, в чем уверена…

Лейла отошла от окна и села в кресло. Хусейн внимательно посмотрел на нее. Перед ним был спокойный, уверенный в себе человек. Хусейн по собственному опыту знал, что именно эта уверенность делает человека сильным и целеустремленным.

— А ты, Лейла, стала какая-то другая, изменилась, — с нежностью в голосе сказал он.

— Сейчас каждый стал другим, Хусейн. Война всех изменила. — И уже другим тоном спросила: — Что ж мы будем делать?

Хусейн подумал было, что она имеет в виду их обоих и хотел что-то сказать, но вовремя удержался. Внутреннее чутье подсказало ему, что Лейлу интересует нечто гораздо большее, чем их личная судьба.

— Обстановка сейчас тяжелая, — серьезно произнес Хусейн. — Наше командование организует партизанскую борьбу. Партизаны уже действуют и довольно успешно.

— Ты участвуешь в этой борьбе?

Хусейн молча кивнул головой.

— А я? Могу я чем-нибудь быть полезной? — подавшись вперед, спросила Лейла.

— Ты уверена в своих силах? — в свою очередь спросил Хусейн, кинув взгляд на ее обручальное кольцо.

— Разве ты сомневаешься во мне?

— Я не сомневался в тебе ни одной минуты, — проникновенно сказал он.

— Правда! — радостно воскликнула Лейла. — Ты верил в меня, даже когда я сама сомневалась в себе?

Взгляд Хусейна опять задержался на золотом кольце.

— Что же ты думаешь делать теперь? — холодно спросил он.

— Быть с тобой! Я тоже хочу участвовать в борьбе. Ты можешь рекомендовать меня в отряд?

— Нет, на сегодня для меня слишком много приятных сюрпризов! Оставим хоть немного для следующего раза, — с улыбкой произнес Хусейн.

— Ты не увиливай, — с детским упрямством настаивала Лейла. — Отвечай прямо: рекомендуешь или нет?

— Видишь ли, Лейла, это дело очень серьезное, — уклончиво ответил Хусейн, в душе отдавая должное ее настойчивости. — Прежде чем решать, нужно как следует подумать. Ведь речь идет не о двух или трех днях. Борьба может быть продолжительной. Тогда придется скрываться неизвестно где несколько недель, а возможно, и несколько месяцев.

— Ничего! Я захвачу с собой теплое пальто, — пошутила Лейла.

— А как посмотрят на это твои близкие? — не приняв шутки, серьезно спросил Хусейн.

— Это неважно! Махмуд постарается их успокоить, — без колебаний ответила Лейла и скрылась в другой комнате.

Она не заставила долго себя ждать. Вышла в светлом шерстяном костюме и в пальто.

— Ну что, пойдем? — спросила Лейла.

— Пойдем, — сказал Хусейн и открыл перед ней дверь.

<p>Глава 30</p>

Порт-Саид праздновал победу.

Улицы были полны народу. Толпы людей, как реки, текли по улицам, вливались в площади и опять растекались по улицам и переулкам. Город затопило море — бурное, ликующее море людей. Они смеялись, радовались, кричали, обнимали друг друга, плакали… Да, многие плакали. Может быть, от счастья, что надежды сбылись. Может быть, от горьких воспоминаний.

Этот день был завоеван такой дорогой ценой, во имя него было принесено столько жертв, пролито столько крови! Но никто ни на минуту не сомневался, что этот счастливый день настанет.

Женщины бросали солдатам и демонстрантам цветы, которые они несли на могилы погибших. Ведь эта ликующая молодежь была надеждой, их завтрашним днем. А разве не ради счастливого завтра отдали жизни те, кто лежит сейчас в земле?

На набережной у памятника Лессепсу[16] собралось множество людей. Взоры всех были обращены на ополченца, забравшегося на плечи своего товарища и сверлившего дырку в этом каменном изваянии, возвышавшемся здесь как символ колониализма, как олицетворение ненавистного прошлого. Именно поэтому его нужно было уничтожить.

Просверлив в верхней части памятника небольшое углубление и заложив туда взрывчатку, солдат спрыгнул на землю, поджег фитиль и тоже присоединился к толпе.

Раздался взрыв. Земля дрогнула. Но как только дым рассеялся, толпа разочарованно загудела. Отлетела одна только голова. Основная часть глыбы прочно стояла на прежнем месте. Памятник будто врос в землю, глубоко пустив корни.

Хусейн крепко сжал руку Лейлы. Махмуд стоял, опустив голову. Ему вспомнилось вдруг, как он, закрыв лицо руками, бормотал, узнав, что горит Каир: «Напрасно! Все напрасно! К чему только было проливать кровь!»

— Надо подложить вниз! Главное — постамент! — срывающимся голосом крикнула Лейла.

Толпа опять окружила памятник плотной стеной. Молодой солдат приставил лестницу, взобрался на постамент и принялся делать новое углубление. Наконец снова зажжен фитиль, взрыв — и памятник взлетел в воздух. Лейла вздрогнула. Ей показалось, что это взорвалась рядом граната, которая была в руках Ассама. Он тогда бросился с ней в самую гущу врагов… Ни один из них не остался в живых. Но и Ассам погиб. Погиб отважно, как герой.

Возгласы одобрения слились в один мощный гул. Казалось, взрыв прорвал невидимую плотину, сдерживавшую людей, и толпа потоком хлынула на площадь, постепенно затопляя набережную и все прилегающие к ней улицы.

Хусейн крепко держал Лейлу за руку, чтобы не потерять ее. Толпа подхватила их и понесла, как щепки, через всю площадь. У Хусейна и Лейлы было такое чувство, будто они одни посреди реки, которая несет их неизвестно куда. Остановиться не было возможности. Им стало весело. Лейла тащила Хусейна за руку и беззаботно, как ребенок, смеялась. Ей хотелось двигаться, кричать, петь, смеяться — дать выход счастью, которое билось у нее в груди, разливалось по всему телу, светилось в глазах. Она вся излучала это счастье.

Глядя на нее, Хусейн тоже чувствовал себя счастливым. Именно этого лучезарного блеска глаз, который чуть не ослепил его тогда у лифта, он ждал так долго.

Хусейн так крепко стиснул ее пальцы, что Лейла вскрикнула. Затем, догадавшись, что именно причинило ей боль, она вырвала руку из его ладони и, одним рывком сняв с пальца кольцо, крикнула:

— Хусейн! Смотри! — И что есть силы бросила обручальное кольцо на мостовую.

— Лейла! — дрогнувшим голосом произнес Хусейн, обняв ее. — Ты теперь свободна! Ты свободна, моя любимая!

Лейла с застенчивой улыбкой посмотрела на своего суженого.

— Вот и настал долгожданный день! — облегченно вздохнул Хусейн.

Притихшая и сияющая, она кивнула головой.

— Сколько же мы его ждали?

— Всю жизнь, — прошептала Лейла.

— И пусть он теперь никогда не кончится.

— До самой смерти!..

Они замедлили шаг. Лейла прижалась головой к его плечу. В глазах ее вдруг вспыхнул озорной огонек.

— Значит, это уже конец, Хусейн? — с лукавой улыбкой спросила она, вспомнив их давнишний разговор.

Оба они, как школьники, весело рассмеялись. А людская река текла по своему руслу, и волны бережно несли их все вперед и вперед.

Помолчав, Хусейн сказал:

— Нет, любимая, это не конец! Это — только начало!


Глава 1

<p>Глава 1</p>

21 февраля 1946 года. Семь часов вечера. На улицах Каира тишина. Дышится легко, будто только что прошел хороший дождь, очистил воздух, вымыл мостовые и тротуары. На трамвайных и автобусных остановках никого нет. Пустуют рестораны и кинотеатры, не горят разноцветные огни реклам.

В городе забастовка. Городской транспорт не работает. Лишь изредка проедет полицейская машина с вооруженными солдатами. Люди небольшими группами не спеша идут по улицам, стоят на перекрестках, оживленно переговариваясь между собой. У всех на устах одно и то же: события, которые произошли сегодня утром на площади Исмаилия.

— Нет, эфенди! По-моему, столкновение было не случайным. Это явная провокация, — доказывал один другому. — Собралось по меньшей мере тысяч сорок. Бронемашины англичан врезались в толпу демонстрантов…

— Вы видели окровавленную рубашку Альвада? Студенты подняли ее, как знамя, и бросились на машины англичан. Вы только подумайте — с голыми руками на вооруженных солдат!

— Я твердо убежден, что эта демонстрация — новый этап нашей национальной борьбы, не стихийной, а сознательной. Заметьте, армия не приняла участия в разгоне демонстрации. Более того, несколько военных машин прошли по улицам с нашими национальными лозунгами… И очень важно, что рабочие тоже вышли.

— Рабочие! Женщины — и те вышли на улицу! У Шаария[2] собралась огромная толпа…

— Главное сейчас — оружие. У них — винтовки, а у нас — голые руки. Вот бы вооружить народ — дела пошли бы веселее!

— Что верно, то верно, сынок! Я сам видел, как англичан забрасывали камнями. Молодцы ребята, не растерялись!

— А видел, как подожгли дом, где засели англичане?!

— Наши знамена теперь обагрены кровью тех, кто погиб за Египет. Говорят, сегодня было убито двадцать три человека и сто двадцать два ранено…


Сулейман-эфенди сидел в глубоком асьютском кресле и, не сводя глаз с двери, повторял про себя молитвы. Когда на лестнице раздавались шаги, он прерывал чтение и, затаив дыхание и подавшись вперед, напряженно прислушивался. Но как только шаги удалялись, плечи его опускались, лицо бледнело и покрывалось красными пятнами. Закрыв глаза, он снова принимался читать прерванную молитву.

В соседней комнате у окна застыла Сания-ханым, жена Сулеймана-зфенди, — миловидная полная женщина невысокого роста с узкими карими, чуть прищуренными глазами и бледным лицом. Наполовину высунувшись из окна, словно буравя темноту, она беспокойно смотрела по сторонам.

В гостиной перед небольшим круглым столиком стояла Лейла, смуглая девочка лет одиннадцати. Она машинально водила рукой по лакированной шкатулке для сигарет. Ее глаза были устремлены куда-то в пространство. Наконец девочка решительно направилась к двери.

Губы отца дрогнули.

— Ты куда?

— Искать Махмуда, — вызывающе ответила Лейла.

— Вернись, — тихо произнес Сулейман-эфенди и, чувствуя свое бессилие, сделал рукой какой-то неопределенный жест.

Лейла подошла к нему. Постояла в нерешительности. Хотела что-то сказать, но не смогла. К глазам подступили слезы. Она отвернулась и убежала в соседнюю комнату.

— Мама, — прошептала девочка, дотрагиваясь до руки матери. Мать вздрогнула, словно ее ударило током. — Мамочка! Не надо так убиваться. Вот увидишь, он сейчас придет. Обязательно придет. Обязательно… утром… — Лейла не выдержала и расплакалась.

— Утром, утром! — крикнул Сулейман-эфенди со своего места. — Я ему сказал: «Не выходи на улицу». А он только рукой махнул. «Ничего, — говорит, — папа, не будет, это ведь мирная демонстрация». Как будто без него там не обошлось бы! «Если, — говорит, — каждый будет так рассуждать, то и демонстрация не состоится». И не слушает никаких доводов, никаких возражений. Я ему: «Кончишь университет, тогда, пожалуйста, делай что хочешь». Так этот мальчишка только огрызнулся. Он, видите ли, уже не грудной ребенок. В четвертом классе лицея учится. Семнадцать лет ему сегодня исполнилось…

Сулейман-эфенди замолчал, сжав губы. Надо было все же задержать сына. Выпороть и запереть в комнате на ключ. По крайней мере был бы сейчас дома. Чего доброго, полиция в любую минуту нагрянет. И все это дело рук проклятого Сидки-паши[3]. Это по его приказу заживо хоронят людей… Но что делать?.. А вдруг Махмуд ранен?.. Все может быть…

Сулейман-эфенди опять принялся бормотать молитвы. Глухо пробили часы. Сания-ханым, затаив дыхание, отсчитывала удары, ей казалось, что сердце остановится с последним ударом часов. Пять… шесть… семь… Часы перестали бить. Она застыла, прислушиваясь теперь только к стуку своего сердца. И вдруг ее словно что-то подтолкнуло. Она бросилась в гостиную к мужу.

— Все. У нас нет больше сына. — Она крепко сжала руки. — Нет… Нет… Я не перенесу…

На лестнице послышался шум. Сулейман-эфенди в волнении встал со своего места. Кто-то поднимался. И явно не один. Редкие тяжелые шаги становились все ближе, ближе.

— Махмуд! — закричала Лейла и побежала вниз.

Увидев Махмуда, которого поддерживал Ассам, мать потеряла сознание и рухнула на пол.


Перед уходом в школу Лейла хотела было заглянуть к брату, но мать посмотрела на нее красными от слез глазами и шепотом, будто по секрету, сообщила, что Махмуд спит. Этот шепот и заплаканный вид матери не на шутку встревожили Лейлу.

— Что-нибудь серьезное, мама?

— Пуля… Пуля попала в бедро, — прошептала мать, уставившись застывшим взором куда-то в одну точку, будто увидела там дуло пистолета, из которого вылетела эта пуля.

— А я и не знала, — тоже переходя на шепот, сказала Лейла.

— Как ты любишь преувеличивать, — вмешался в разговор отец, появившись в дверях с намыленной щекой. — Пуля не попала, а только задела. Ведь доктор сказал, что рана пустяковая, это и раной назвать нельзя, просто царапина.

Мать сделала протестующий жест рукой, словно отмахиваясь от его слов. При этом у нее было такое выражение лица, будто ей известно что-то такое, о чем никто даже и не догадывается.

Лейла недоуменно пожала плечами и направилась к двери. На пороге она остановилась в ожидании, пока спустится ее кузина Джамиля, которая жила в этом же доме на седьмом этаже. Прежде чем Джамиля успела нажать кнопку звонка, Лейла, заслышав ее шаги, вышла навстречу и, стараясь не шуметь, осторожно закрыла за собой дверь.

— Что у вас случилось, Лейла? — спросила Джамиля.

— Ничего особенного.

— Нет, правда, что произошло?

Лейла промолчала. Только когда они уже вышли на улицу, она произнесла:

— Ну и денек вчера был!

— А что такое?

— Разве Ассам ничего тебе не рассказал?

— А что он должен был рассказать? — насторожилась Джамиля.

— О Махмуде… — тихо проговорила она.

Джамиля остановилась, не в силах скрыть волнение.

— А что с Махмудом?

— Пуля… Пуля попала ему в бедро, — прошептала Лейла с таким же таинственным видом, с каким ей недавно сообщила об этом мать.

Джамиля даже сумку на землю уронила.

— Пуля? А кто в него стрелял?

Лейла, смерив Джамилю взглядом, потянула ее за собой.

— Кто стрелял? — передразнила ее Лейла. — Англичане… Кто же еще! Они стреляли в него, потому что он патриот. Настоящий герой!

— Но когда это произошло?

— Вечно ты, Джамиля, узнаешь все последняя!.. Стреляли вчера во время демонстрации на площади Исмаилия.

— А доктор был? Что он сказал? Рана серьезная?

Лейла хотела сказать Джамиле то, что слышала от отца.

Но прочитав в ее глазах страх за брата и, как ей показалось, восхищение, девочка, не зная сама почему, ответила уклончиво:

— А что может доктор сказать? Пуля попала в бедро…

Известие о ранении брата Лейлы распространилось по школе с быстротой молнии. «Рана… Пуля… Демонстрация… Герой…» Эти слова не сходили у всех с уст. Лейла оказалась в центре внимания. Ею интересовались все, даже старшеклассницы останавливали, задавали вопросы, пытались заговорить. Фантазия Лейлы разыгрывалась все больше, она едва успевала отвечать на вопросы.

— А как зовут твоего брата?

— Махмуд Сулейман…

— А сколько ему лет?

— Семнадцать…

— А когда его ранили, почему он сразу не попал в больницу?

— Чтобы его тут же арестовали?

— За что? Разве он сделал что-нибудь плохое?

— Нет. Он только хотел отомстить англичанам, которые стреляли в безоружных людей. И за это его самого ранили. Он так много потерял крови. Товарищ уговаривал его вернуться домой. Но Махмуд отказался. Его привели домой, когда уже стемнело. Не мог же Махмуд с такой раной показаться днем на улице. Только уже потом к нему позвали врача…

К концу занятий Махмуд сделался легендарным героем. О нем говорила вся школа. Оказывается, это он поджег английскую машину. Это он первый подкрался к укрытиям англичан. Да и вообще все подвиги вчерашнего дня совершил он, именно он, Махмуд, брат ученицы первого класса Лейлы…


В этот день Лейла впервые пожалела, что занятия окончились так быстро. У дверей ее остановила Инаят. Лейла зарделась. Ведь каждая девочка в ее классе считала за честь поговорить с красавицей Инаят.

Делая вид, что она занята исключительно своим черным кожаным поясом, который старалась затянуть потуже, чтобы подчеркнуть свою тонкую талию, и не глядя на Лейлу, Инаят спросила:

— Лейла, а какой он, твой брат Махмуд?

Лейла смутилась еще больше.

— Какой он из себя? — повторила Инаят, носком туфли чертя на земле какие-то знаки. — Брюнет или блондин? Высокий или низкого роста?

— Блондин… И не очень высокий. Среднего роста.

— Это хорошо! — засмеялась Инаят, тряхнув головкой и откидывая назад красивые вьющиеся волосы.

Оправившись наконец от смущения, Лейла улыбнулась и с гордостью произнесла:

— Он как само солнце!

И в подтверждение своих слов достала из медальона, висевшего у нее на груди, маленькую карточку Махмуда.

— Ничего не скажешь, красивый парень! — согласилась Инаят, внимательно разглядывая фотографию.

— А я вот возьму и передам Махмуду твои слова. Скажу, что ты назвала его красивым! — лукаво посмотрела на нее Лейла.

— А разве Махмуд знает меня?

— Тебя знают все мальчишки школы Хедива Исмаила. Они называют тебя королевой красоты.

Инаят, не скрывая удовольствия, засмеялась.

— Смотри, Лейла, — потрепала она девочку по щеке, — а то я и рассердиться могу!

— Я все равно передам твои слова Махмуду! — уже на ходу крикнула Лейла и побежала домой.


— Махмуд! — закричала Лейла, ворвавшись в комнату брата, и тут же замолчала.

Махмуд, как ей показалось, спал, повернувшись лицом к стене. Можно было подумать, что он лежит так, не меняя положения, со вчерашнего дня. На краю постели у его ног сидел Ассам и нервно теребил рукой подбородок. Рядом, с лимоном в руке, стояла мать.

— Сыночек, ты бы встал. Покушал чего-нибудь, — умоляюще произнесла она.

Махмуд не шевелился. Казалось, он не слышал ее слов. Не дождавшись ответа, мать тихонько положила лимон на тумбочку, склонилась над Махмудом и приложила руку к его лбу.

— Сыночек милый! Ну, скажи, что у тебя болит?

— Ничего, — не поворачиваясь, ответил Махмуд.

— Не знаю даже, что и подумать… — обратилась мать к Ассаму. — Со вчерашнего дня лежит и молчит.

— Ну чего вы подняли всю эту шумиху? — подскочил Махмуд. — К чему эта возня? Я же сказал — ничего не произошло. Простая царапина. Сущий пустяк!..

Каждое слово он выкрикивал так громко, что голос его то и дело срывался. Казалось, он вложил в свои слова последние силы. Замолкнув, Махмуд упал на спину. Большие с зелеными огоньками глаза лихорадочно блестели на бледном лице. На лбу выступили крупные капли пота. Мать испуганно посмотрела на него и молча направилась к двери.

— Мама, — слабым голосом позвал ее Махмуд.

Он жестом попросил ее подойти поближе, Затем притянул ее голову к себе и тихо сказал:

— Ты видела, мама, как режут цыпленка? Первые секунды он дергается под ножом. Потом, будто смирившись со своей участью, успокаивается, готовый уже ко всему. А когда начинает капать кровь, он, словно спохватившись, дергается еще несколько раз и стихает навсегда… — Лицо Махмуда стало серым. — Вот так и гибли вчера люди. Как цыплята! — прерывающимся голосом воскликнул он, стукнув кулаком по тумбочке, и разрыдался.

— Успокойся, сынок! Лучше постарайся уснуть, — обняла его мать. Но Махмуд осторожно отстранил ее.

— Почему? Почему все так произошло? — обратился он к Ассаму.

— Что именно? — недоумевающе пожал тот плечами.

Махмуд отвернулся и, прижавшись подбородком к спинке кровати, равнодушно ответил:

— Так, ничего…

Мать, почувствовав, что она здесь лишняя, вышла. Наступило неловкое молчание.

— Не хочешь отвечать? — спросил Ассам.

— К чему? Ты ведь человек уравновешенный, рассудительный. Тебе недоступны душевные порывы и человеческие слабости…

— Зачем ты мне это говоришь?

Махмуд слабо улыбнулся:

— Знаешь, Ассам, я сейчас испытываю такое чувство, будто кто-то меня избил, а я бессилен дать сдачи. От этой беспомощности хочется кричать и плакать.

Лейла сморщилась, будто ей самой причинили боль. Казалось, она вот-вот разрыдается.

— Ничего, будет и на нашей улице праздник, — заметил Ассам. — Достать бы нам оружие, тогда мы…

— Махмуд, — бросившись к брату, прервала Ассама Лейла, — зачем ты говоришь, что тебя избили? Неправда, это ты избил англичан, а не они тебя… Понимаешь, Махмуд! Ты! Именно ты!..

Махмуд молчал.

— Ассам, скажи! Правда ведь, Махмуд победил англичан? — обратилась она за поддержкой к своему двоюродному брату.

— И она туда же! — усмехнулся Ассам, не удостоив девочку даже взглядом.

Но Лейла не сдавалась. Придвинувшись ближе к брату, она повторила, глядя ему прямо в лицо:

— Да, да, да, Махмуд! Именно ты победитель.

— Ты права, Лейла, — смиренно согласился Махмуд, отводя глаза в сторону. — Все же мы победили англичан, а не они нас.

Лейла поцеловала брата и победно рассмеялась.

— Я была уверена в этом и всем в школе так и сказала.

— Что ты сказала? — насторожился Махмуд.

— Сказала все, как было… Учительницы наши и все девочки восхищены тобой. И даже…

Махмуд не дал ей говорить и закрыл рот рукой. Но Лейла вырвалась и, лукаво посмотрев на него, все же закончила:

— Даже Инаят похвалила тебя!.. Сказала, что ты очень симпатичный.

— А кто такая эта Инаят? — поинтересовался Ассам.

— Как, ты не знаешь Инаят? — удивленно посмотрела на него Лейла. — Это же наша королева красоты!

— А!.. Ну, она не единственная! Много еще есть таких королев…

Чтобы справиться со смущением, Махмуд захохотал. Обидевшись за Инаят, Лейла повернулась спиной и хотела было уйти.

— Лейла! — окликнул сестру Махмуд.

— Что тебе?

— А признайся, ты все-таки врунишка…

— Я? Это почему же?

— Ты говоришь… Ты сказала, что Инаят назвала меня симпатичным. А где она могла меня видеть?

На губах Ассама появилась ехидная усмешка. Лейла вернулась. Сняла с себя медальон и протянула его Махмуду.

— Где могла видеть? Вот здесь!..

— Вот оно что!.. Значит, она видела мою карточку?

Открыв крышечку медальона, Махмуд стал внимательно рассматривать свое изображение.

Не скрывая больше улыбки, Ассам толкнул Махмуда в бок.

— А как ты сейчас оцениваешь вчерашние события?

Махмуд не успел что-либо ответить. Не дав брату заговорить, Лейла твердо произнесла:

— Когда я вырасту, тоже буду бить англичан! Их же оружием! Вот увидите!

— И она туда же… Ишь какая героиня! — иронически заметил Ассам.

Лейла не обратила никакого внимания на его слова. Она круто повернулась и стремительно бросилась к двери, размахивая руками:

— Вперед!.. Даешь оружие!.. Вперед! Даешь оружие!.. — закричала она и вдруг осеклась. В дверях комнаты стоял отец.


Через несколько дней жизнь вошла в прежнюю колею. Махмуд снова стал посещать школу, каждый занялся своими делами, будто ничего не произошло. Лейлу больше никто не расспрашивал о брате и о демонстрации. Сначала это ее очень огорчало, но вскоре девочка смирилась. У нее ведь тоже были свои дела и заботы.

Сегодня Лейла, как обычно, встала раньше всех, чтобы успеть первой просмотреть газеты до того, как поднимутся отец и брат. Она поудобнее устроилась в большом отцовском кресле и стала перелистывать газету, время от времени поглядывая то на часы, то на дверь родительской спальни. Уже половина седьмого, а никто, кажется, не проснулся. Лейла сладко зевнула и направилась в свою комнату.

Она быстро натянула на себя форменное платье, разыскала чулки, посмотрела под кровать, потом под гардероб, наконец нашла туфли. Расчесала густые коротко подстриженные волосы. Одну книгу схватила со стола, другую достала из-под подушки, сунула в портфель и побежала в столовую. Увидев в ванной отца, который брился перед зеркалом, Лейла на ходу улыбнулась ему.

— Доброе утро, папочка!

Отец, закинув голову — он брил подбородок, — что-то пробурчал.

Войдя в столовую, Лейла сразу громко потребовала есть.

— Горох еще варится, — холодно ответила мать, смерив ее с головы до ног строгим взглядом.

— А что-нибудь, кроме гороха, есть?

— И куда ты летишь сломя голову? Еще семи нет, а занятия начинаются в половине девятого!

— А на дорогу нужно время?

— Не больше десяти минут.

— Но я хочу есть!

Не дожидаясь приглашения, Лейла уселась за стол, отломила хлеба, положила на него сыр. Откусила. Не успев прожевать, откусила еще разок. И прежде чем мать успела что-либо сказать, чуть не давясь, выскочила за дверь.

Очутившись во дворе школы, Лейла бросила портфель на траву и присоединилась к оживленно беседовавшим девочкам-одноклассницам. За разговорами и не заметили, как пролетело время. Звонок. А куда девался портфель? Опять Лейла последней влетела в класс.


Арифметика. Лейла не спускает глаз с учительницы, которая пишет на доске… Не дай бог что-нибудь упустить из ее объяснений! Лейла должна стать лучшей ученицей класса. Ведь учительница абла-Нуаль[4] недавно похвалила ее. Надо, чтобы абла-Нуаль не только похвалила, но и полюбила ее. Она обязательно должна добиться этого.

Пожалуй, это было сейчас самым большим желанием Лейлы. Ей во что бы то ни стало нужно одержать победу над этой строгой худенькой учительницей с туго затянутыми волосами. Как добиться любви, когда у нее такой неприступный вид? Даже костюмы она носила строгого мужского покроя. Слушая ответы, абла-Нуаль плотно сжимала тонкие губы, будто боялась нечаянно улыбнуться, а ее маленькие глазки так и впивались в ученицу, словно старались проникнуть в самые затаенные мысли.

В начале учебного года, на первом уроке арифметики Лейла сидела, смиренно положив обе руки на парту, и вежливо улыбалась, всем своим видом показывая, что для нее сейчас, кроме учительницы, никто не существует. Даже шепот соседки по парте Адили не отвлек ее. А когда Адиля, удивленная таким безразличием, наступила ей на ногу, Лейла даже не пошевельнулась. Она лишь сильнее прикусила нижнюю губу.

Все это, конечно, не могло ускользнуть от глаз абла-Нуаль.

На втором уроке Лейла нарочно последней положила на стол учительницы свою тетрадь, чтобы затем предложить донести тетради до учительской. Но из этого ничего не вышло. Абла-Нуаль спокойно взяла из рук Лейлы стопку тетрадей, поблагодарила и, поджав свои тонкие губы, вышла из класса. Лейла расстроилась, но духом не пала. В конце концов, не все потеряно. Существует еще один верный способ завоевать расположение учительницы. Тут уж успех обеспечен. Делается это просто. Под каким-нибудь предлогом заходишь в учительскую и как бы между прочим даришь своей учительнице розу. Та, конечно, принимает. И вот роза уже стоит в стаканчике. Теперь ты можешь быть уверена, что между тобой и учительницей существует невидимая, но прочная связь. Кто же откажется от красной розы и не постарается сохранить ее подольше?

Но увы, абла-Нуаль и тут оказалась не такой, как все. Прекрасная алая роза очутилась у Нафисы! У этой противной курносой Нафисы с завитушками!

Сначала все шло как по маслу. Лейла подарила учительнице розу. Абла-Нуаль взяла ее. Бережно поднесла к носу, понюхала. Затем осторожно положила на классный журнал, подошла к доске и стала писать примеры. Написав первый пример, она повернулась и сказала:

— Кто первый решит, получит от меня в награду эту розу.

В результате розой завладела Нафиса. Лейла осталась с носом. Что-что, а этого она никак не могла простить абла-Нуаль. Отныне учительница — ее смертельный враг, твердо решила Лейла. Но вскоре ей пришлось изменить свое решение. Вот как это произошло.

Мать попросила подать ей будильник. Он нечаянно выскользнул из рук Лейлы, и стекло разбилось на мелкие кусочки, точно так же, как недавно разбилась зеленая хрустальная ваза, а перед этим поломалась большая говорящая кукла, которая умела открывать и закрывать глаза, как бились и ломались многие другие вещи, попавшие в руки Лейлы.

Мать набросилась на Лейлу. Она так кричала, что можно было подумать, будто Лейла по меньшей мере устроила в доме пожар. В конце концов она больно ударила Лейлу по рукам, подкрепив это градом проклятий.

— Ну что мне с тобой делать, паршивая девчонка! — кричала мать. — Уродилось же такое чудовище! И когда только бог пошлет нам избавление! Хоть немного бы отдохнуть от тебя!

— Я всегда говорил, что это не девочка, а сорванец! Бесенок какой-то! — заключил ледяным голосом отец и, не удостоив Лейлу даже взглядом, ушел в кабинет, хлопнув дверью.

Оставшись одна в комнате, Лейла показала язык своему отражению в зеркале и задумалась. Бесенок… Бесенок… Неужели она такая уж плохая?.. Наоборот… Очень хорошая, замечательная девочка. Даже директор школы ее любит. Как увидит во дворе, обязательно ласково потреплет по щеке… И абла-Зейнаб тоже любит ее… И абла-Захие… И абла-Ратиба… И все, все учительницы. Разве только, кроме… — Лейла спрятала язык и плотно сжала губы, — кроме абла-Нуаль. Нет, с этим Лейла не смирится. Нужно, чтобы в школе все любили ее. Абла-Нуаль тоже должна ее полюбить…

Повернувшись спиной к зеркалу, Лейла закрыла глаза. И сразу перед ней встала Нафиса. Вот она тычет свой приплюснутый нос в нежные лепестки розы. Лейла разыскала портфель, вынула учебник по арифметике, тетрадь, карандаш, легла на пол и начала воевать с цифрами. Они бессмысленно прыгали у нее перед глазами, то разбегаясь в разные стороны, то собираясь группками, которые умножались и делились. Выстраиваясь в длинные шеренги и стройные колонки, они с издевкой смотрели на Лейлу, словно насмехаясь над ее беспомощностью.

«Пошевели мозгами», — пыталась заставить себя Лейла словами абла-Нуаль. Но как шевелить, если эти холодные цифры замораживают мозги? Даже сама и то стынешь от такой скучищи. То ли дело писать сочинение! О, тут ей не приходилось заставлять себя шевелить мозгами! Мысли сами текли одна за другой, слово за словом, фраза за фразой. Рука с трудом поспевала за ними. Лейла могла превратиться в беспомощного птенчика, в несчастного ребенка или в бесстрашного героя, ломающего решетки тюрем, чтобы выпустить оттуда всех своих соотечественников и навсегда освободить их от цепей колонизаторов… А когда очередь доходила до арифметики, то нужно было превращаться или в какого-нибудь бакалейщика, продающего сахар, или в хозяйку, покупающую масло, или же в идиотку, стоящую у крана в ожидании, когда наполнится бассейн, если известно, что из крана в минуту подается столько-то литров воды. И все это должно было найти свое выражение в бессмысленных цифрах, которые только и умели что прыгать перед глазами или выстраиваться в какие-то дурацкие шеренги и колонки.

Но в конце концов неважно, есть ли у этих цифр какой-то смысл или нет. Важно то, что она любой ценой должна одержать над ними победу, заставить их подчиниться. И Лейла терпеливо пыталась собрать цифры все вместе, завязать в один узел и крепко держать эти связанные цифры, не разрешая им больше бестолково плясать и прыгать перед глазами.

Постепенно Лейла одерживала одну победу за другой. Вскоре она значительно продвинулась вперед. Абла-Нуаль поощряла ее рвение и в меру похваливала. Теперь Лейла могла решать задачи быстрее, чем кто-либо другой. Но обогнать Нафису никак не удавалось. В тетради у нее, как правило, отметки были лучше, чем у Лейлы. А с этим Лейла смириться никак не могла.


Абла-Нуаль спросила Нафису. Та спокойно стала отвечать. Говорила она медленно, взвешивая каждое слово, и именно то, что нужно. Ни слова лишнего. Да, с Нафисой тягаться трудно. Она и в начальной школе была первой ученицей по арифметике. Знает все назубок. Попробуй, догони ее! Для этого надо повторить, пожалуй, и то, что проходили раньше. А ведь это все-таки арифметика. Лейла всегда была в ней слаба.

Абла-Нуаль вызвала Лейлу. От неожиданности Лейла растерялась и стала говорить что-то несвязное; только потом, собравшись с мыслями, она ответила правильно. Учительница разрешила ей сесть. Затем абла-Нуаль продиктовала условие задачи. Лейла притаилась, словно перед прыжком. Она из кожи лезла, стараясь быстрее всех решить задачу.

Прохаживаясь по классу, абла-Нуаль остановилась у парты Лейлы. Та опустила голову еще ниже и, словно задумавшись, оторвала руку от бумаги. Абла-Нуаль заглянула в тетрадь и, улыбнувшись одними глазами, шепнула:

— Правильно, молодец!

Лейла подняла голову, и глаза их встретились. Абла-Нуаль ласково провела рукой по волосам девочки и пошла дальше.

У Лейлы от радости перехватило дыхание. В горле словно застрял ком. Она машинально дотронулась до своих волос, которые только что погладила абла-Нуаль. Лейла торжествовала. Теперь она была уверена, что сможет догнать и перегнать Нафису. Для Лейлы нет более ничего невозможного, раз абла-Нуаль за нее!


После уроков подруги, как обычно, задержались во дворе школы. Лейла стояла, прислонившись к стволу смоковницы, напротив на скамейке сидела Джамиля и прямо на траве расположилась Сана. Они смотрели на Адилю, которая прохаживалась между ними, подражая учительнице английского языка. Она медленно шагала взад и вперед, скрестив руки на груди и выпрямив спину, будто палку проглотила. Ноги она выбрасывала, не сгибая в коленях, словно деревяшки. Ее скрипучий голос тоже казался деревянным.

Девочки заливались от хохота, у Лейлы даже слезы выступили на глазах. Отвернувшись, она достала платочек, но не успела поднести его к глазам, как почувствовала, что что-то произошло. Смех за ее спиной вдруг стих, Адиля замолчала на полуслове. Лейла с недоумением посмотрела на подруг. Сана опустила глаза в землю и принялась с таким усердием щипать траву, будто это была ее обязанность, Джамиля всматривалась куда-то вдаль. Одна Адиля выдержала ее взгляд.

— Лейла, что это у тебя за красное пятно сзади? — спросила она.

Лейла обернулась и, приподняв юбку, огорченно произнесла:

— Не знаю… Наверное, чернила… А что еще может быть?..

Джамиля сочувственно взглянула на нее и отрицательно покачала головой, как бы говоря: «Нет, милая, ошибаешься».

Беспокойство Лейлы усилилось. Она хотела подойти к Джамиле, но, перехватив насмешливый взгляд Адили, застыла на месте.

— Что ж, мадемуазель Лейла, поздравляю вас со зрелостью, — многозначительно улыбаясь, сказала Адиля.

Джамиля ласково взяла Лейлу под руку, отвела в сторону и оторвала от подола запачканный краешек.

На этот раз мать не стала ругать Лейлу, увидев порванную юбку. К удивлению Лейлы, она ограничилась лишь одним замечанием:

— Ничего, доченька… Зачем только было рвать юбку? Пятно можно и застирать!


Лейла осторожно повернулась на спину. Тело казалось тяжелым и в то же время хрупким, как стекло. Стоит только пошевельнуться — и оно разобьется. Лейла лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Мысли не давали уснуть… Как все страшно… Ведь до этого она никогда не ощущала такой усталости во всем теле. Еще сегодня утром ей хотелось бегать, резвиться, кувыркаться на траве. Она чувствовала себя сильной, умной. Именно сегодня у нее появилась уверенность, что она в состоянии обогнать Нафису по арифметике… И вдруг все изменилось. Отошли на задний план и абла-Нуаль, и Нафиса, и арифметика… Все это, казалось, было так давно. Лейла почувствовала, как на лбу у нее выступил пот. Она закрыла глаза и опять увидела себя во дворе школы под смоковницей, а Джамиля стоит напротив и с грустным сочувствием смотрит на нее. И у мамы потом было такое же выражение глаз.

Скорее бы стать взрослой, такой, как мама, или нет… Она будет такой, как преподавательница истории: высокий белый лоб, длинные черные волосы, собранные сзади в пучок, и походка величественная, как у королевы…

В прихожей хлопнула дверь. Вспыхнул свет и снова погас. Послышались шаги отца.

Конечно, мама сообщит ему такую важную новость. Интересно, как он отнесется к этому? Наверное, обрадуется. В какой восторг пришел отец, когда заметил, что у Махмуда начала расти борода. Лейла хорошо помнит, как он остановил Махмуда и потащил его к окну на свет. Затем хлопнул по плечу и рассмеялся без всякой причины. Лицо его в это время светилось радостью и гордостью за своего сына.

Сначала за стеной было тихо. Лейла притаилась, пристально вглядываясь в темноту, словно старалась рассмотреть, что происходит сейчас в соседней комнате. Затем она услышала тихий шепот матери, которая несколько раз произнесла имя Лейлы. Она не могла ошибиться. Конечно, речь шла о ней. На минуту все стихло, и вдруг раздался взволнованный голос отца. Нет, он не обрадовался, скорее встревожен.

Лейла вскочила с постели, теперь она явственно слышала стоны, которыми отец сопровождал свои заклинания и молитвы.

— Господи, пошли нам милость!.. Господи, сохрани ее!.. Ниспошли свое милосердие, ведь она моя дочь!.. — причитал он прерывающимся от волнения голосом.

— Тише, дорогой, успокойся! Ведь она может услышать, — раздался приглушенный шепот матери.

Отец еще что-то пробормотал. Потом голоса стихли.

Лейла вдруг почувствовала страшную слабость. Губы дрожали, руки повисли, как плети, ноги подкашивались. Шея и спина стали влажными от пота… Она на ощупь, шатаясь, направилась к двери. Ей хотелось закричать, позвать маму. Ведь она сказала, что ничего страшного не произошло. «Не бойся, доченька, просто ты стала теперь взрослой…» Как же так?.. Постояв у двери, Лейла вернулась. Кое-как добралась до постели и опять легла на спину. В ушах ее все еще стоял голос матери. Чтобы не слышать его, Лейла натянула на голову одеяло и так уснула.


Лишь со временем Лейла поняла, почему в тот день Джамиля посмотрела на нее с такой жалостью и почему так сокрушался отец. Этот день означал для нее начало новой жизни — жизни на правах заключенной. Отныне все поступки были строго регламентированы. Этого делать нельзя, того нельзя. И с каждым днем число запретов увеличивалось. Режим становился все строже и строже. Мать, отец, даже брат стали надсмотрщиками. Жизнь превратилась в мучение для всех. День и ночь тряслись над Лейлой в страхе, что она убежит, нарушит один из запретов, выскользнет за ворота тюрьмы, которую они добровольно взялись охранять. А узница не находила себе места. Она не знала, что с собой делать, куда приложить умственные и физические силы, которые так бурно зрели в ней и никак не укладывались в глупые рамки ханжеских запретов и ограничений.

Уже на следующий день за столом отец перечислил основные правила, которых она должна отныне придерживаться.

— Лейла, ты теперь стала взрослой, — тихо, но твердо наставлял он. — Ты не должна одна выходить на улицу и идти куда тебе вздумается. Сразу после школы домой — и никуда больше!..

Потом он покосился на Махмуда и добавил:

— А тебе я запрещаю приносить домой романы и журналы с разными нескромными иллюстрациями. Ясно?

Махмуд ничего не ответил, только прикусил губу.

— Если хочешь читать, — уже мягче сказал отец, — читай где-нибудь в другом месте, а домой таскать нечего. Я не хочу, чтобы моя дочь раньше времени забивала себе голову всякими глупостями.

Они обменялись взглядами, и между ними сразу установился мужской контакт. Махмуд понимающе улыбнулся отцу.

— Да, и еще вот что, Махмуд, — добавил отец, — мне кажется, нет нужды водить в дом своих друзей. Разве вам не хватает кофеен и клубов?

Махмуд согласно кивнул головой.

— Вполне хватает, папа. А как быть с Ассамом? Он ведь тоже мужчина…

— Глупости! — возразила мать, подняв глаза от тарелки. — Разве Ассам чужой? Он же ваш двоюродный брат. Не хватало еще, чтобы Лейла пряталась и от Ассама!

— Ассам совсем другое дело, — согласился отец, вытирая рот салфеткой. — Он ведь наш родственник.

Лейла молчала. Да и что она могла сказать — ее ни о чем и не спрашивали!

Теперь за дело принялась мама. Начался бесконечный надзор. Всякий раз, когда с Лейлой происходило то, что происходит со всякой здоровой девушкой, она чувствовала себя виновной и заранее съеживалась, когда появлялась мать. А вдруг она будет ее ругать? Может быть, Лейла сама виновата в том, что с ней происходит? Ведь она так привыкла, что ее ругают за все, что бы она ни сделала.

Нечаянно рассмеялась — почему смеешься? А рассмеялась просто потому, что было смешно…

Вырвалась какая-то фраза — зачем сказала? Просто так, сказала то, что думала. Все равно — неприлично.

Сидишь молча — почему сгорбилась или почему кладешь ногу на ногу? Это неприлично.

Говоришь: «Все мне надоели. Я никого не хочу видеть» — нет, ты обязана показываться на людях, а то могут подумать, что наша дочь калека и потому прячется от людей!

Если Лейла отказывалась выходить к гостям, мать называла ее дикаркой. Если же она выходила к ним, то потом мать отчитывала ее за то, что она не умеет разговаривать или вмешивается в разговор взрослых, когда ее не спрашивают. Когда Лейла задерживалась в гостиной, мать указывала ей на дверь. Но стоило ей захотеть уйти самой, мать останавливала ее и говорила, что Лейла неприлично себя ведет.

— Я уже совсем запуталась, мама! — не выдержав, как-то пожаловалась Лейла. — Что бы я ни сделала, все не так!

— Если ты будешь руководствоваться правилами приличия, тебя никто ни в чем не станет упрекать.

— А в чем заключаются эти правила приличия?

— Они заключаются в том, что если ты…

И мать снова принималась за длинный перечень недозволенного и неприличного. Каждый раз появлялись все новые и новые запреты и ограничения. Одно за другим их постоянно вдалбливали в голову Лейлы, и с той же последовательностью они одно за другим отскакивали от нее как горох от стенки. Это повторялось изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Из года в год рос список запретов, а вместе с ним росла Лейла.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

В семнадцать лет Лейла была уже вполне созревшей девушкой среднего роста, румяной, с тонкими чертами лица, высоким открытым лбом, с глубокими миндалевидными глазами. У нее было живое лицо. Если Лейла смеялась, то смеялись и ее глаза, и щеки, и губы, и даже нос. Если она слушала, то слушала всем существом, чуть склонив голову набок и подавшись немного вперед. И сказанное всегда находило прямой путь к ее сердцу, вызывая живой восторг или глубокое сожаление. Часто это проявление чувств сопровождалось слезами, которые, казалось, в любую минуту готовы были брызнуть из ее глаз.

Одухотворенное и подвижное лицо Лейлы никак не вязалось со скованными движениями и неуклюжей походкой. Казалось, она не шла, а волочила свое тело, опутанное цепями. Плечи были опущены, а голова, как в беге, чуть вытянута вперед, словно девушка спешила поскорее спрятаться от чужих взоров. Лейла всегда стеснялась своих рук, не знала, куда их деть. Они явно мешали ей. Но эта скованность и запуганность исчезали, как только Лейла переступала порог школы. Школа была для нее родной стихией. Девушка словно оживала. Движения ее становились быстрыми и стремительными. Шум и беготня на переменах, шепот, перемигивание и подсказки на уроках; школьная дружба, перед которой бессильны все угрозы, наказания и даже приказы директора; шутки и анекдоты, передаваемые шепотом; откровенные излияния подруг с интимными подробностями, от которых поневоле откроешь рот; разучивание в классе при закрытых дверях новых танцев; споры о политике и песнях в исполнении Умм-Кальсум и Абд аль-Ваххаба[5]; восторженная влюбленность в новых подруг, ссоры с одними и примирения с другими — все это составляло целый мир, без которого Лейла не представляла себе жизни.

Благодаря живости своего характера Лейла быстро стала заводилой в классе. Она была неистощима в изобретении различных проделок. Любую учительницу ей ничего не стоило вывести из себя, и так же легко она добивалась чьего-либо расположения. Не проходило ни одного праздника или литературного вечера, на котором Лейла не выступала бы. И не просто выступала, а с блеском. Никто в классе не мог сравниться с ней в знании арабского языка и литературы. К тому же Лейла была чемпионом школы по пинг-понгу, играла в баскетбол и была командиром отряда девочек-бойскаутов.

После уроков Лейла последней покидала школу. Она укладывала книжки в портфель и отяжелевшей походкой отправлялась домой.


Не успевала Лейла переступить порог дома, как мать принималась ее отчитывать. Повод найти было нетрудно: всегда находилось что-нибудь, чего не следовало делать, а она сделала, или наоборот — что нужно было сделать, а она упустила из виду. Потом приходил отец с непроницаемым, словно окаменевшим лицом. Его мрачный вид и молчаливость действовали на всех угнетающе. Мать сразу начинала суетиться, пугливо осматриваться, как бы желая проверить, все ли в порядке, не забыла ли она о чем-нибудь.

Начинался обед. За столом отец ровным скрипучим голосом выговаривал матери, хотя она, казалось, из кожи лезла вон, стараясь не сделать ничего такого, что могло бы вызвать его гнев. Но увы! У мамы ведь еще были братья, за поступки которых она тоже отвечала. Один из братьев сболтнул что-то лишнее, другой допустил непростительный промах. И во всем этом, конечно, виновата она. Мама бледнела, кусала губы, но возражать не осмеливалась.

Совсем по-другому проходил обед, когда за столом сидел Махмуд. В таких случаях обстановка разряжалась. Махмуд увлеченно пересказывал все новости за день: что произошло у них в медицинском институте, разговор в трамвае, что напечатано сегодня в газетах, последний анекдот на злобу дня. Его взгляды и соображения обычно значительно отличались от общепринятого мнения, и доказательства при этом были так логичны, что оспаривать их было довольно трудно. Атмосфера в доме сразу менялась, и дышать становилось легче. Лицо матери светлело, делалось сразу моложе и как-то по-детски счастливым. То и дело раздавался ее робкий приглушенный смех, который сменяла застенчивая улыбка. Но интереснее всего было наблюдать в это время за отцом. Он не сводил глаз с Махмуда, смотрел на сына, как на какую-то диковину, и с недоверием прислушивался к его словам. Но против желания глаза его начинали светиться нежностью. А когда Махмуд говорил о своих поступках, несомненно свидетельствовавших о смелости, находчивости и смекалке рассказчика, глаза отца словно застилала какая-то дымка, и он смотрел на Махмуда с нескрываемым восторгом.

Махмуд высмеивал порядки в стране, ханжество, косность, всякие глупые традиции и обычаи, окруженные ореолом святости. Тут глаза уже загорались у Лейлы, а мать с отцом, интуитивно чувствуя в подобного рода рассуждениях нечто недоброе, настораживались. Но Махмуд ловко обходил все острые углы, пересыпал свои ядовитые замечания безобидными шутками и прибаутками. Не засмеяться было трудно. В результате отец не знал — то ли всерьез принимать эти речи сына, то ли в шутку.

Беседы велись на самые различные темы. Но о чем бы ни говорили, любой разговор кончался спором о политике. И особенно он становился острым, когда к ним присоединялся Ассам, а это случалось довольно часто. Они с Махмудом и на занятиях в институте и после занятий были неразлучны.

Во время этих споров Лейла не сводила глаз с Махмуда, но и не пропускала ни одного слова, сказанного отцом или Ассамом, мысленно готовя возражения против доводов противников Махмуда. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не вмешаться, но Махмуд, как правило, сам находил, что ответить, и тогда лицо Лейлы освещала неподдельная радость…

— Знаешь, Джамиля, — призналась как-то Лейла своей двоюродной сестре, — папа говорит, что мы с Махмудом мыслим не умом, а чувствами.

— Глупая! Он, наверно, шутит! — засмеялась Джамиля.

— А может быть, это действительно так, — задумчиво произнесла Лейла.


— Скажи, пожалуйста, а что сделало твое вафдистское[6] правительство? — с жаром спросил как-то Махмуд. — Все кричат: «Вафдисты! Вафдисты! Только партия Вафд может спасти страну!» А что в конце концов конкретного сделала эта партия?

Махмуд так смотрел на Ассама, будто именно он отвечал за деятельность правительства.

— Все требует времени. За один день много не сделаешь, — уклончиво ответил Ассам.

— Ерунда! Ты сам прекрасно знаешь, что переговоры ничего не дали. Все видят, что это переливание из пустого в порожнее продолжается уже несколько лет.

— И все-таки партия Вафд лучше какой-либо другой, — вставил отец, вытирая рот салфеткой.

Махмуд, подавшись чуть вперед, выпалил:

— Нет, Вафд хуже любой другой партии, она предала народ, который ей когда-то верил!

Ничего не ответив, отец удалился в ванную. Приближалось время вечерней молитвы, и ему нужно было успеть сделать омовение.

— Один энтузиазм, которого у тебя много, еще ничего не решает, — как бы между прочим заметил Ассам. — Ты спрашиваешь, что делает правительство? Правительство борется. Борется и с королем, и с англичанами!

— Если бы правительство было действительно народным, тогда оно могло бы бороться, — сказал Махмуд.

— Какими силами?

— Нашими силами!.. Силами народа, армии. Армия состоит из солдат, простых феллахов. Это такие же, как и мы с тобой, египтяне!

Лейла почувствовала, как у нее по телу пробежали мурашки. Этот озноб она ощущала всякий раз, когда негодовала или чем-нибудь гордилась и — всегда, когда слушала по радио передачи о былой славе Египта или рассказы о теперешней нищете и приниженности своего народа, безжалостно угнетаемого колонизаторами.

— Силами народа? — переспросил Ассам. — Нищие феллахи против Британской империи! Подумай как следует, что ты говоришь.

Тут Махмуд не выдержал. Не стесняясь в выражениях, он стал поносить все: и коварство Британии, и трусость короля, и беспомощность правительства, и чрезмерное «благоразумие» обывателей. А закончил тем, что назвал Ассама предателем и лакеем колонизаторов.

Наступило неловкое молчание.

— Ну зачем так горячиться? — вмешалась мать. — Зачем так близко принимать все к сердцу? Ты ведь, слава аллаху, не министр и не наследный принц.

Махмуд натянуто засмеялся. Ассам тоже изобразил на своем лице улыбку.

Хорошо, что обед кончился. Лейла вышла из-за стола и сразу же направилась в свою комнату. Закрыв дверь, она облегченно вздохнула.

Эта маленькая комната была для девушки спасительным царством. Здесь она будто отгораживалась от всего мира, а главное — от всего дома с его домочадцами, даже от Махмуда. Только тут она могла быть сама собой, жить так, как хочется: радоваться, вздыхать и плакать, не объясняя никому причины; о чем-то мечтать, чего-то желать, не отдавая отчета даже самой себе. Порой радость, беспричинная радость переполняла все ее существо. Лейла раскрывала окно и ждала, что вот-вот ветер подхватит ее и понесет в небо высоко-высоко, туда, где кружат свободные птицы. Но случалось и так, что на нее лавиной надвигались другие, мрачные чувства. Они подступали к горлу и душили. Тогда Лейла раскрывала свой гардероб, зарывалась лицом в платья и испускала дикий крик. Крик, полный отчаяния. Из самой глубины души. Затем бросалась на кровать и, вздрагивая всем телом, плакала. Плакала беззвучно, как будто даже с наслаждением.

У девушки всегда было одно сокровенное желание — поскорее уединиться в своей комнате. Именно поэтому она старалась не спорить, не возражать, не ссориться. Ведь если она будет строптивой, начнет пререкаться, ей придется часами выслушивать упреки матери или нотации отца. Нет, уж лучше держаться подальше от всего, что не касается ее самой и того мира, в котором она живет…

Разговоры домашних Лейлу мало интересовали. Она старалась не принимать в них участия. Ей ничего не стоило встать во время беседы и отойти в сторону. Ведь все равно ее не слушают. Все свое свободное время девушка посвящала книгам и мечтам.

И все-таки иногда, по настоянию матери, приходилось опускаться на землю. Она должна была, например, принимать гостей и занимать их беседой. Она уже в достаточной степени овладела этим сложным искусством: умела любезно улыбаться, знала, когда можно засмеяться, когда сесть, когда встать, когда нужно покачать головой, когда изобразить на лице удивление, восхищение, показать заинтересованность, какой бы нудной ни была беседа.

Все это оскорбляло ее, вызывало ненависть, раздражение. Не удивительно поэтому, что иногда она допускала непозволительные промахи. Один из таких промахов она совершила во время визита к ним Самии-ханым.

Вечером Лейла по обыкновению сидела в своей комнате и читала. Вошла мать.

— Вставай, — сказала она, — быстренько приведи себя в порядок. Пришла Самия-ханым. Ты должна выйти к ней.

Самия-ханым была богатой родственницей со стороны матери.

— Ни к кому я выходить не хочу, — заупрямилась Лейла.

— Почему?

— Просто так.

— Это что еще за новости?

— Не хочу — и все. Она мне неприятна. Особенно после того, как мы в последний раз побывали у нее в гостях.

А произошло тогда вот что.

Официант обносил гостей шербетом[7]. Первой он предложил матери Лейлы, но, заметив гневный взгляд и нетерпеливое движение Самии-ханым, спохватился и направился к старой Зейнаб-ханым, самой важной гостье. Рука матери так и осталась в воздухе. Лейла до сих пор не могла забыть позора. Но самое обидное было то, что мама восприняла это как должное. Даже не возмутилась.

— Каждый, — сказала она, — должен знать свое место. Не лезь куда не следует — и все будет хорошо.

Услышав эти слова, Лейла с трудом сдержала слезы.

— А чем Зейнаб-ханым лучше тебя? — насмешливо спросила она. — Тем, что богаче нас?

— Да, тем, что она богаче нас, — спокойно ответила мать.

Лейла подняла голову, посмотрела на мать и, вздохнув, стала молча одеваться.

С безучастным видом она сидела и слушала нескончаемую болтовню Самии-ханым, которая рассказывала матери о своем соседе, якобы очень известном певце. Он очень богат, и вилла у него шикарная. А голос! Какой у него голос!.. Но тут, к сожалению, выяснилось, что мать Лейлы никогда не слышала его, поэтому Самия-ханым обратилась за поддержкой к Лейле.

— Правда, Лейла, у него сильный голос? Я не могу слушать его без волнения.

— Да, голос у него сильный, — согласилась Лейла, — только он не поет, а кричит — один за шестерых.

Такой дерзости Самия-ханым не могла стерпеть. Она не привыкла, чтобы ей возражали. Поправив на плечах пелерину, гостья поднялась.

— Ваша дочь, Сания-ханым, слишком бойкая, — сказала она уже в дверях.

Когда они остались одни, мать набросилась на Лейлу.

— Почему ты надерзила Самие-ханым?

— Я не дерзила, я сказала то, что думаю.

— То, что думаю! — передразнила ее мать. — Интересно, что было бы, если бы каждый стал говорить, что взбредет в голову?

— А разве нельзя говорить то, что человек думает?

— Думать можешь сколько угодно, но высказывать это вслух другим ни к чему.

— Что ж, выходит, надо лгать?

— Прежде всего нужно быть вежливой. Это не ложь, а любезность. Людям нужно всегда говорить приятное.

— Даже если их не любишь?

— Даже если не любишь.

— Выходит, нужно говорить неправду, лгать! Да? — сдавленным голосом переспросила Лейла, и глаза ее заблестели от слез.

— Горе мне с тобой, доченька, — мягко сказала мать, положив руку ей на плечо. — Ничего ты, глупышка, не понимаешь. Запомни, если человек не будет поступать, как все, он ничего, кроме неприятностей, не добьется. От этого ему самому только будет хуже.

Лейла осторожно сняла руку матери со своего плеча и, ничего не сказав, удалилась к себе в комнату.

Облокотясь на подоконник, она задумалась. Что же ей делать? Бросить дом? Бежать? Внутри у нее все кипело. Подобное чувство бессильного гнева она испытывала в детстве, когда мать силой открывала ей рот и вливала касторку… Только теперь ей открыли не рот, а глаза… Да, да! Мать только что открыла ей глаза. Уж лучше бы она ей прямо сказала: «Ты должна, доченька, врать и лицемерить на каждом шагу!» Конечно, у матери не повернется язык произнести такое, но разве она не сказала то же самое, только другими словами? И как спокойно! Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Будто ничего особенного не случилось. Все само собой разумеется. Так уж устроен мир. Ничего не поделаешь…

Что же это за жизнь! Нет, лучше умереть, чем жить так, как диктуют всякие ничтожества, подобные Самие-ханым или ее сестре Давлят-ханым… Эта Давлят-ханым тоже хороша птица…

При мысли о ней у Лейлы даже дрожь по телу прошла. Чтобы отогнать неприятные мысли, она закрыла окно и прижалась лбом к стеклу. Чем думать о Давлят-ханым, лучше помечтать. И Лейла предалась мечтам… Интересно, какой он? Где они познакомятся? Конечно, на каком-нибудь балу. На ней будет белое платье. Точно такое, как у актрисы Одри Хёпбёрн в американском фильме «Сабрина». Он не сможет не заметить ее, подойдет, пригласит танцевать. Да, но она не умеет танцевать. А если бы даже и умела? Все равно ей, видно, никогда не бывать на балу. О, как надоела такая жизнь! И нечего ждать поступления в университет. Как бы не так! Отец ни за что не пустит ее! Если бы не Махмуд, Лейла не смогла бы закончить даже лицей… Он подойдет и скажет: «Пойдемте погуляем по парку!» Мать в это время будет разговаривать с хозяйкой дома. А Лейла выйдет с ним в сад. В сад… У кого же из их знакомых есть сад? Кажется, только у Самии-ханым… Нет, нет! Не может быть, чтобы это был Сидки, сын Самии-ханым! А почему бы и нет? Он красивый, статный, элегантный. Говорят, даже похож немного на Грегори Пека[8]. Но голос его — какой-то фальшивый фальцет — раздражает Лейлу. И глаза лгут, уверяя, что хозяин их такой прекрасный человек. Последний раз, когда Сидки отвозил их с матерью на машине домой, Лейла сидела ни жива ни мертва, смотрела все время в одну точку, не решаясь даже взглянуть на него… Когда они приехали, мама стала его благодарить. Сидки снисходительно улыбнулся и сказал, глядя на Лейлу: «Вы, наверно, очень устали тетушка»… Намек, чтобы мама оставила их в машине, был настолько прозрачным, что Лейла даже покраснела. Она с трудом удержалась, чтобы не залепить ему пощечину.

Нет, тот единственный, который полюбит ее, не будет таким, как Сидки, или как ее отец, или как все другие мужчины. Он будет… Лейла не знает, каким он будет, но уверена, что совсем не таким, как все… Да, конечно, брюнет, высокий, красивый, с мужественным лицом, большими черными глазами, такими, как… Ну, хотя бы такими, например, как у Сидки. В этом нет ничего плохого — внешне пусть он будет похож на Сидки. Но только внешне…

На чем же она остановилась? При чем тут Сидки?.. Хорошо, предположим, что Сидки влюбился в нее. Они вышли вместе в сад. Сквозь ветви деревьев светит луна, бросая им под ноги желтые кружочки, напоминающие золотые монеты. Воздух напоен ароматом нарциссов. Кругом тишина.

«Лейла, — скажет он дрожащим от волнения голосом. — Лейла, я давно хотел сказать тебе что-то. Не знаю только, как начать…» Он робко взглянет на нее и замолчит. А Лейла засмеется и убежит. Потом остановится и, смерив его взглядом с головы до ног, спокойно спросит: «Что же ты хотел мне сказать, Сидки?» «Я хочу, чтобы ты выслушала меня».

Лейла пожмет плечами, сорвет с клумбы красную гвоздику, вдохнет ее аромат и медленно начнет обрывать лепесток за лепестком.

«Выслушай меня, Лейла, — шепотом произнесет Сидки. — Я люблю тебя, Лейла, понимаешь, люблю!..» И тут же попытается поцеловать ее. Но Лейла оттолкнет его и наградит еще вдобавок такой пощечиной, что звук ее разнесется по всему саду. Сидки, схватившись рукой за щеку, начнет смущенно бормотать: «Прости, Лейла… Прости, я не мог сдержать себя…»

Лейла снова смерит его взглядом с головы до ног и с достоинством скажет: «Ты думаешь, если я недостаточно богата, то со мной можно поступать как угодно!» Впрочем, вряд ли она произнесет такие слова. Во-первых, в жизни так не говорят. Так изъясняются только герои романов Юсуфа Вахби. Во-вторых, такой смелой она бывает лишь у себя в комнате, разговаривая наедине с собой. А на людях она трусишка. Так что лучше обойтись без всяких громких фраз. Просто, ничего не говоря, дать пощечину. «Прости, Лейла… Прости, что я не смог сдержать себя…»

Он осторожно возьмет ее за руку, коснется локтя, затем, как бы невзначай, груди и все уверенней и уверенней начнет ее ощупывать. Так же, как это делала Давлят-ханым… Опять эта проклятая Давлят-ханым!..

Лейла отвернулась от окна и прошлась по комнате. Она закрыла лицо руками. Но Давлят-ханым не переставала ее преследовать. Лейла словно чувствовала, как та ощупывает ее, как какую-нибудь скотину на базаре. Давлят-ханым — это каменное чудовище, которое без конца меняет платья. Последний раз она была, например, в черном. Полная, высокая, она сразу обращала на себя внимание окружающих, которые, сами не зная почему, чувствовали себя ее подчиненными. Она обладала удивительной способностью распоряжаться чужими судьбами, как ей только заблагорассудится.

Даже когда Лейла была маленькой, Давлят-ханым никогда не упускала случая, чтобы бесцеремонно не оглядеть ее со всех сторон. Она подводила ее ближе к свету, внимательно рассматривала, потом, довольная осмотром, хлопала девочку по бедрам и заключала, обращаясь к присутствующим, будто Лейлы здесь и не было:

— Хороша! Очень красивая будет девушка! Определенно у Лейлы есть что-то привлекательное в лице; каждый раз, глядя на нее, я все больше убеждаюсь в этом…

Лейла не обижалась на Давлят-ханым. Она даже не рассердилась, когда та, взлохматив ей волосы, громогласно заявила:

— Что это у тебя за ужасная прическа, Лейла? Кто же в твоем возрасте носит такие длинные волосы?

И не успела Лейла что-либо вымолвить, как тяжелая прядь черных мягких волос упала на пол. Слезы навернулись у нее на глазах. Еще минута — и девушка разрыдалась бы. Но довольный возглас Давлят-ханым остановил ее.

— Ну вот, сейчас совсем другое дело! — произнесла Давлят-ханым, отбрасывая в сторону ножницы. — Теперь ты действительно стала красавицей!

И все же тогда Лейла не рассердилась на нее. Она даже питала к Давлят-ханым некоторую симпатию.

После того случая прошло несколько лет… Толкнул же Лейлу черт войти в гостиную, когда Давлят-ханым пришла к ним!

Лейла стала подробно восстанавливать в памяти, что произошло, как будто эта добровольная пытка могла доставить ей какое-то удовольствие. Хотя прошла уже целая неделя, она помнила все до мельчайших подробностей.

— О, да ты, Лейла, стала совсем невестой. Красавица хоть куда! — воскликнула Давлят-ханым, увидев ее.

Лейла зарделась и счастливо заулыбалась.

— Как поживает Сана и… — Лейла, как обычно, хотела спросить «и Сафа», но вовремя удержалась.

— Сана с мужем сейчас в Александрии. Только сегодня утром я разговаривала с ней по телефону… Да, кстати, Сания, — обратилась вдруг Давлят-ханым к матери, — что вы сделали с женихом, которого я прочила для Джамили? Он звонил мне вчера…

Мать опустила глаза.

— Ничего не сделали… Просто, наверно, не судьба, Давлят-ханым…

— При чем здесь судьба или не судьба? Ведь он же был согласен, а вы почему-то ему отказали.

— Ей-богу, Давлят-ханым, не знаю даже, что сказать, — с виноватым видом стала оправдываться мать. — Моя сестра Самира просто измучилась из-за капризов Джамили. Мы не раз убеждали ее, что это идеальный мужчина, прекрасный жених, другого такого не найти — все бесполезно…

— Зачем много говорить? Завтра он опять придет повидаться со своей невестой.

Тут взгляд Давлят-ханым случайно задержался на Лейле.

— Послушай, Сания, может, ты бережешь этого жениха для Лейлы?

От неожиданности мать даже растерялась.

— Что ты, Давлят-ханым, — робко возразила она. — Моей дочери еще рано думать о женихах. Она ведь совсем ребенок, семнадцать лет…

— Ребенок! Ничего себе ребенок, — засмеялась Давлят-ханым. — Ну-ка, Лейла, встань!

Живо представив себе эту сцену, Лейла почувствовала, как кровь опять прилила к лицу. Она тряхнула головой. Хватит, лучше об этом не думать. Но она не может не думать. Вот Лейла стоит посреди комнаты. Давлят-ханым, сидя в кресле, внимательно осматривает ее. Затем встает, подходит вплотную и начинает деловито ощупывать. Рука Давлят-ханым медленно скользит по ее телу сверху вниз, потом опять — снизу вверх и вдруг задерживается на груди…

— Лейле нужно другое платье, которое подчеркивало бы ее фигуру, — слышит она голос Давлят-ханым. — И не мешало бы уже носить корсет. Он стянет талию и поднимет грудь. А так у нее просто безобразный вид. Стыдно, стыдно тебе, Сания, девушка на выданье, а так небрежно одета. В таком виде ей грош цена…

Лейла вскочила с кровати. Выходит, она товар! Рабыня на рынке невольников. Ее наряжают и одевают только для того, чтобы подороже продать! Впрочем, чему удивляться! Разве она только что родилась? Что особенного случилось? Все это в порядке вещей. Она должна смириться. Смириться и жить. Или умереть. А может быть, действительно, лучше умереть?

Лейла села в кресло и поджала под себя ноги.

Почему, когда девочка вырастает, ее запирают в четырех стенах и беспрерывно учат? Учат улыбаться, лгать, делать реверансы, словом, «держать себя в обществе»! Заставляют душиться духами, затягиваться в корсет. И все это для того, чтобы набить ей цену, удачно выдать замуж. А за кого? Как говорит мама, за какого-нибудь «идеального мужчину». Придет день, и Лейла тоже должна будет надеть белую фату и перебраться в дом мужа. Так установлено испокон веков. Таков обычай. Ничего особенного в этом нет. Все очень просто. Но для нее это значит раз и навсегда подавить в себе все чувства, не иметь своего мнения, ни о чем не думать. В противном случае ее может постичь судьба Сафы…

Лейла даже съежилась, вспомнив о Сафе и о том разговоре, который произошел у нее с матерью после ухода Давлят-ханым.

Лейла лежала на кровати, уткнувшись головой в подушку. Нет, она не плакала — просто лежала, ни о чем не думая. Кто-то вошел, она услышала голос матери.

— Ты что, спишь?

Лейла подняла голову, посмотрела на мать.

— Что случилось? Почему ты такая бледная? — уже с беспокойством спросила мать.

Лейла еще глубже зарылась лицом в подушку.

— Не надо расстраиваться, девочка! Не придавай значения словам Давлят-ханым. Тебе еще рано думать о браке!

— Что ей нужно от меня? Чего она хочет? — сквозь слезы выдавила из себя Лейла.

— Кто?

— Эта ханым…

— А что она может хотеть?

Лейла вскочила с кровати и выпалила:

— Она хочет меня убить, как убила свою дочь!

— Не говори глупостей!

Но Лейла уже не могла остановиться.

— А разве не правда, что она отправила свою дочь на тот свет? — задыхаясь, спросила Лейла.

— Правда то, что ты бессердечное существо! Как ты можешь произносить такие слова?

— Но ведь Сафа покончила с собой!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Я даже знаю, кто ее толкнул на это. Хочешь скажу?

— Уж не думаешь ли ты, что ее отравила Давлят-ханым? Что мать сама подсунула ей яд?

Лейла села на кровать и, грустно улыбнувшись, спокойно ответила:

— Конечно… Разве не Давлят-ханым отравила ей жизнь? Ведь это она захлопнула перед Сафой все двери, оставив ей только один выход — отравиться!

Мать с удивлением посмотрела на дочь, но, так ничего и не сказав, вышла из комнаты.

Вытянув ноги, Лейла откинулась в кресле. Вот уже третий день, как они с матерью не разговаривают. Лейла, конечно, понимает, почему мать на нее сердится. Она делала все возможное, чтобы Лейла ничего не знала о подобных историях. Но Лейла узнала. Сафа покончила с собой, приняв большую дозу снотворного, после того как вышла замуж за «идеального мужчину». В ту ночь мать отказалась приютить Сафу у себя в доме, захлопнула перед ней дверь. Сафа вернулась к мужу и покончила с собой… Позже до Лейлы дошла еще одна подробность: Сафа любила другого человека и просила мужа дать ей развод, но муж отказал.

Красавицу Сафу похоронили, а Давлят-ханым какой была, такой и осталась, будто ничего и не произошло. Можно подумать, что она не мать Сафы. Впрочем, она, как и подобает матери, погоревала и даже всплакнула после смерти дочери. Но закралось ли в ее душу хоть минутное сомнение? Почувствовала ли она свою вину? Ничего подобного! Никто даже не подумал в чем-либо ее осуждать. Давлят-ханым ходит с высоко поднятой головой и даже чувствует себя героиней. До чего же люди слепы! Почему они все на ее стороне? Неужели они не видят то, что увидела она, Лейла? Ведь это же Давлят-ханым сама убила свою дочь! А люди относятся к ней после этого с еще большим уважением. Чем это объяснить? Чем?!

Лейла принялась ходить по комнате.

А может, она неправа? Может, поспешила вынести приговор Давлят-ханым? Главное ведь, чтобы все было по закону. Кто не нарушает принятых правил, тот не ошибается… Так, кажется, говорила мать… Да, да… Тот никогда не ошибается.

Лейла даже остановилась посреди комнаты, пораженная внезапно сделанным открытием.

— Не ошибается… Никогда не ошибается… И всегда уверен в себе, — повторила она вслух несколько раз.

Открытие, которое далось Лейле с таким трудом, для ее матери было простой истиной, ясной, как дважды два четыре: «Не нарушай правил — и не будешь ошибаться!» Конечно! Совершенно верно! Как в любой игре. Нужно знать правила, и всегда будешь спокойной и уверенной. Давлят-ханым толкнула свою дочь на самоубийство. Но сделала это по правилам, и все относятся к ней с уважением, как к искусному игроку… И после всего происшедшего Давлят-ханым живет со спокойной совестью. Или, может быть, у нее нет совести? В конце концов никого не касается, что чувствует человек. Лейла вспомнила, как однажды она попросила мать купить ей белье. Мать сказала поучительным тоном:

— Никто твоего белья не увидит. Важно, чтобы внешне ты выглядела всегда красиво!..

Да, главное, наверно, не то, что внутри. Главное — какой видят тебя люди.


В комнату влетел Махмуд, он с трудом переводил дыхание.

— Ты тут валяешься, а весь город бурлит!

— А чего он бурлит? — с улыбкой спросила Лейла, хорошо зная способность брата всегда преувеличивать.

— Как чего? Правительство аннулировало договор тридцать шестого года!

Лейла вскочила с кровати:

— Что? Не может быть!

— А ты включи радио. Сама услышишь.

Лейла направилась к двери. Потом вернулась, ее так и подмывало обнять и расцеловать брата в обе щеки. Но неуклюже переступив с ноги на ногу, она лишь смущенно улыбнулась ему и поспешила в гостиную к радиоприемнику.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

В школу Лейла пришла уже после звонка. Опять ее будут отчитывать. Лейла с кислой миной вошла во двор и, удивленная, остановилась. Сбившись кучками, девочки оживленно что-то обсуждали. Лейла подошла к одной группе, к другой, потом к третьей. Заниматься никто и не собирался. Даже первоклассницы расшумелись так, что не успокоишь.

— А чем мы хуже мальчиков?

— Пойдемте и мы на улицу!

— Разве мы не имеем права?

Общее возбуждение передалось и Лейле. Она ощутила знакомую нервную дрожь в предчувствии чего-то необычного.

Зазвенел звонок. Учительницы захлопали в ладоши, приглашая учениц в классы. Но девочки не торопились.

Лейла подошла к своим.

— Эй, Лейла! — сразу набросилась на нее Адиля. — Поди полюбуйся на свою родственницу. Только она одна не хочет идти со всеми.

— Куда идти? — удивилась Лейла.

— Куда, куда — на демонстрацию!

— А разве вы идете на демонстрацию?

— Что за вопрос? Весь народ вышел на улицу. Чем мы хуже других? Все классы идут на демонстрацию.

На крыльцо вышла директриса. Шум сразу стих. Лишь звонок, на который никто не обращал внимания, все еще продолжал надрываться. Девочки плотной стеной окружили директрису. Послышались возгласы:

— Долой колониализм! Мы тоже требуем оружия! Смерть колонизаторам!..

Директриса старалась успокоить учениц. Девушки не должны заниматься политикой. Их призвание — материнство. Место женщины — дома. А политика и борьба — удел мужчин.

Наступило неловкое молчание. Но тут вперед протиснулась девушка — высокая, тоненькая, с коротко подстриженными волосами и удивительно черными, горящими глазами. Она поднялась на крыльцо и звонким голосом произнесла:

— Вы, госпожа директриса, говорите, что политика — дело мужское, а женщины должны сидеть дома. Но я хочу спросить, почему же англичане, расстреливая в девятнадцатом году египтян, не делали различия между мужчинами и женщинами? Почему, лишая свободы и грабя нас, они тоже не делают различия между мужчинами и женщинами?

— Правильно! Верно! — нестройно закричали девушки.

— Долой колониализм!

— Даешь оружие!

Девочки кричали, обнимались друг с другом, целовались. На директрису больше никто не обращал внимания.

— Хорошо сказала, молодец! — обернулась Лейла к Сане.

— Да, молодец девушка! А у тебя хватило бы смелости так сказать?

Лейла улыбнулась, представив себя на минуту в роли трибуна.

— Ну, что ты! Я бы так не смогла. А как ее зовут?

— Кажется, Самия Заки.

Девушки гурьбой двинулись к воротам, впереди мелькала черная головка верховода Самии Заки. Самия, а за ней и другие девочки принялись изо всех сил стучать. Бесполезно — ворота не открывались. Сбившись в кучу, девочки шумели, что-то предлагали, перебивали друг друга. Вдруг все сразу затихли. С улицы донесся какой-то шум. Он становился все явственнее. Уже можно было различить отдельные голоса.

Одна девочка вскарабкалась на ворота и радостно крикнула:

— Это идут мальчики из соседней школы Хедива Исмаила!

Девочки опять стали колотить кулаками по воротам, выкрикивая:

— Долой колониализм!

— Смерть лакеям империализма!

— Даешь оружие!

С другой стороны ворот им вторили мальчики:

— Долой колониализм!

— Смерть предателям!

— Да здравствует Египет!

Перекличка сопровождалась ударами кулаков в ворота. Какой-то мальчик, взобравшись на высокую стену, кричал девочкам:

— Отойдите от ворот! Еще немного! Еще!

Девочки, не совсем понимая замысел объявившегося командира, неохотно отступили. Мальчики дружно навалились на ворота и начали их раскачивать.

— Уйдем отсюда, пока не поздно, — благоразумно предложила Адиля своей подруге Сане.

Та, даже не оглянувшись, безропотно пошла за Адилей. Кое-кто из девочек тоже последовал их примеру. Лейла и Джамиля стояли в нерешительности, не зная, что делать.

— Я, пожалуй, останусь в школе, — решила наконец Джамиля.

— Как хочешь, дело твое, — ответила Лейла. — Я лично пойду вместе со всеми на улицу.

— Я бы тебе, Лейла, не советовала, — сказала Джамиля. — Лучше от греха подальше. А вдруг тебя увидит кто-нибудь из родных, отец или Махмуд?

— Ну и что? Подумаешь! Разве у других девочек нет родных? — возразила Лейла. Но слова Джамили все же возымели действие, она заколебалась: «Может, в самом деле, не выходить на улицу?»

— Все-таки лучше будет, если ты останешься, — словно прочитав ее мысли, повторила Джамиля. — Увидишь, будут потом неприятности.

В это время ворота распахнулись и толпа девочек устремилась на улицу. Лейла хотела повернуть назад, но было уже поздно. Словно прорвав плотину, поток подхватил ее и стал относить от Джамили. Лейла сама не заметила, как очутилась за воротами.

Толпы народа стояли по обеим сторонам: лавочники, лотошники, просто прохожие и, конечно, вездесущие ребятишки. Жители домов высыпали на балконы, выглядывали из окон.

Лейла растерянно оглядывалась. Она никак не могла избавиться от преследовавшего ее страха и смущения. Ей казалось, что все эти запрудившие улицу толпы народа смотрят именно на нее. На ее плотную, немного неуклюжую фигуру.

Взрывы аплодисментов, крики, смех, гневные возгласы — все слилось в один мощный, нарастающий гул… Лес рук, качающаяся стена разгоряченных людских тел, сверкающие глаза, открытые рты, вспотевшие лица, развевающиеся знамена — все это плыло, прыгало, качалось перед глазами, на которые навертывались слезы счастья.

Возбуждение толпы невольно передалось и Лейле. Она шла, не чувствуя под собой ног, шальная от сознания вдруг обретенной долгожданной свободы. Казалось, стоит только ей, как птице, расправить крылья — и она полетит. Будто желая убедиться в этом, Лейла на самом деле раздвинула руки, рванулась вперед и… взлетела. Взлетела и очутилась на руках подруг, которые высоко подняли ее над толпой. Срывающимся от волнения, каким-то чужим голосом она стала выкрикивать лозунги. Лейла вкладывала в них все, что у нее накопилось на душе: пережитые обиды, надежды на будущее. И не только свои мысли и чаяния выражала она, но и мечты всех этих тысяч людей, проплывавших у нее перед глазами.

Но вскоре голос ее потонул в общем шуме многотысячной толпы. Лейла опять очутилась на земле.

Вдруг она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, будто пронизывающий ее насквозь. Девушка словно обмякла, стала опять слабой и беспомощной.

Лейла ускорила шаг, но и в гуще толпы не переставала ощущать на себе этот гипнотизирующий взгляд. Она оглянулась и вздрогнула, ноги подкосились сами собой, по телу прошел озноб. На площади Лазугли на тротуаре возле кафе стояли отец и мать. И хотя было далеко, Лейла видела мрачное лицо отца и испуганные глаза матери.

Возбужденная толпа уносила Лейлу все дальше и дальше. На нее напирали, сжимали, толкали, несли вперед, но главное — они защищали ее от гневного взгляда отца, от которого, казалось, некуда было укрыться. Лейла растворилась в толпе. Она снова чувствовала себя ее частицей. И опять самозабвенно выкрикивала чужим срывающимся голосом страстные слова.


Лейле открыл отец. Молча, с мрачным видом он впустил дочь и так же молча, не сказав ни слова, затворил за нею дверь. Ему, очевидно, стоило немалых усилий сдерживать себя в течение этих бесконечно долгих секунд. Но едва захлопнулась дверь, как он, держа в руках домашнюю туфлю, которую до этого прятал за спиной, с угрожающим видом двинулся на девушку. Мать стала между ними. Но Сулейман-эфенди даже не взглянул на нее. Больше Сания-ханым не решалась сделать ни шага, так и застыла у стены с трясущимися бледными губами. Отец размахнулся и дал Лейле пощечину. Ноги у девушки подкосились, и она рухнула на холодный кафельный пол. Однако это не остановило отца. Он с остервенением бил ее туфлей по голове, по спине, по ногам. Слышны были только глухие удары, как будто выбивали из ковра пыль. В паузах между ударами до слуха Лейлы словно из другого мира доносились еще какие-то звуки: чей-то смех на лестничной клетке, плач ребенка за стеной, тихие стоны матери и хриплый голос отца: «Замолчи! Замолчи!» И опять глухие удары туфли. Боли Лейла не чувствовала. Она только все слышала. Удар… Еще удар… Потом какой-то стук — это выпали из сумки книги… Затем тяжелые удаляющиеся шаги отца… Скрип двери… Опять шаги. Теперь они приближались… Наверное, мать… Лейла попыталась встать. Она уперлась руками в пол, но подняться не смогла. Так, на четвереньках, она уползла в свою комнату. Плотно закрыла за собой дверь и повернула ключ. Шатаясь, добрела до кресла. Дышать было нечем. Она посидела, потом стала ходить по комнате. «Что же теперь делать? Куда податься? Жить здесь я больше не могу», — непрестанно думала девушка.

Как затравленная, металась она по комнате: от кровати к шкафу, от шкафа к креслу, от кресла к кровати.

В дверь тихо постучали.

— Лейла, открой! Открой! — прошептала за дверью мать.

Лейла остановилась посреди комнаты и закрыла лицо руками. «Куда же мне деться? Даже если я запрусь на сто засовов, все равно мне никуда не скрыться от них. Дверь заперта на ключ, но разве я одна? И так всегда… Никуда от них не скроешься. Хоть бы на минуту забыться, уйти от этой проклятой жизни… Всегда чей-то глаз следит за тобой… Опекают, как маленькую… Да еще и бьют, топчут твое человеческое достоинство…

Что же делать? Господи, что же мне делать?.. — повторяла девушка. — А что, если умереть? Сейчас… Сию минуту!» — мелькнула мысль.

Лейла представила себе, как она мертвая лежит на кровати. Глаза ее закрыты, холодная рука безжизненно повисла, тело вытянуто. Рядом стоит с опущенной головой отец и, еле шевеля губами, бормочет: «Как же так, девочка? Как же так?..»

А чуть поодаль — много, много людей, и все они, показывая на него пальцами, шепчут: «Это он! Это он убил свою дочь!» Мать, потрясая кулаками, истошным голосом кричит: «Убийца! Это ты убил Лейлу! Это ты убил мою дочь!» Впрочем, разве мать когда-нибудь решится крикнуть на отца? Никогда! Ни за что! Она всю жизнь ходит перед ним на цыпочках и безропотно выносит все оскорбления. Она способна только лить слезы, да и то чтобы никто не заметил.

Лейла села на кровать, закрыла лицо руками.

Зачем она живет? Да и живет ли она? Разве ее можно назвать человеком? Нет! Она вещь, ковер, из которого выбивают пыль. Тряпка, постланная в прихожей на полу, чтобы об нее вытирали ноги. И нет на этом свете ни одной живой души, которая любила бы ее или хотя бы относилась по-человечески.

Мать постучала настойчивее.

— Доченька, открой!.. Не упрямься, девочка. Иди, скушай что-нибудь… Выпей чайку.

«Доченька… Девочка…» — мысленно передразнила ее Лейла. Она почему-то вспомнила, как несколько лет назад, когда она была еще совсем маленькой, отец однажды сказал: «Лейла вовсе не наша дочь. Мы нашли ее на пороге мечети. Ведь она ни на кого из нас не похожа. Взгляни на нее, Махмуд. Ты — светлый, мать — светлая, и только одна Лейла — темная».

Лейла тогда умоляюще посмотрела на мать, надеясь найти у нее поддержку. Но та, рассмеявшись, тоже стала подпевать отцу: «Мы ее нашли завернутую в пеленки. Она была такой маленькой, такой беспомощной. Мы сжалились и решили приютить ее у себя».

Мать продолжала стучать в дверь.

— Открой же, Лейла, открой! Ну, не упрямься. Ты ведешь себя, как…

«Как упрямая коза, как неуклюжая медведица», — мысленно закончила за нее Лейла.

Медведицей назвал ее однажды отец, когда Лейла крепко его обняла… Лучше бы она приласкалась к нему по-кошачьи, так, как он любит…

Но что Лейла могла поделать! Уж такая была у нее натура. Все, что делала, она делала не обдумывая, от души, без всякого расчета. И в этом была ее главная ошибка, от которой происходили все другие ошибки и неприятности. Если бы Адиля увидела, как ее колотили на полу в передней, она, наверно, пожав плечами, опять сказала бы: «Дура ты, Лейла, дура! Сама виновата… Всегда ты делаешь не так, как нужно. Где нужно промолчать — говоришь, а где нужно сказать — молчишь… Непутевая ты какая-то… Беспомощная…»

— Что же мне делать, Адиля, раз я такая уродилась? — со слезами на глазах прошептала Лейла.

Да, она непутевая, слабая, беспомощная, как и мать, которая всю жизнь втихомолку плачет и незаметно вытирает слезы.

— Доченька, что же ты молчишь, когда к тебе обращаются? Открой дверь! Ты ведь умрешь с голоду! — уговаривала из-за двери мать.

— Лейла, открой! — раздался голос Махмуда. — Сейчас папа сюда придет.

Лейла даже не шевельнулась. Только сейчас она заметила, что в комнате стало темно. Но зажигать свет ей не хотелось.

Стук в дверь усилился.

После некоторого колебания Лейла отворила и снова уселась на кровати. Вспыхнул свет. Защищаясь от него, Лейла закрыла глаза рукой.

— Лейла, встань! — услышала она голос матери. — Что ты здесь сидишь? Встань и иди ужинать. Ничего особенного не случилось. Разве тебя не предупреждали? Разве не говорили, чтобы ты не ходила? Почему-то Джамиля осталась… А ты позоришь нас! Ты просто издеваешься над нами!

Лейла отняла руку от глаз и молча смотрела на мать. Вошел Махмуд. Не говоря ни слова, он протянул Лейле стакан с водой. Она сделала несколько глотков. Весь день Лейла ничего не ела и сейчас от воды почувствовала острую боль в пустом желудке…

Мать погладила Лейлу по голове и вышла. Некоторое время Махмуд молчал. Потом откашлялся и отвел глаза в сторону, явно не зная, с чего начать.

— Лейла, ты извини, что так получилось, — с трудом выдавил он из себя. — Я очень… очень сочувствую тебе… Даю тебе честное слово, что я сделаю все, чтобы это никогда больше не повторилось… Честное слово, этого никогда больше не будет.

На глаза Лейлы навернулись слезы. Губы дрожали. Она сокрушенно покачала головой.

— Теперь мне все равно, Махмуд… После всего, что случилось… Сейчас уже ничего не изменишь… Меня можно вообще не замечать. Я же не человек! Я тряпка! Половая тряпка!

Она закрыла лицо руками и дала наконец волю слезам. Она беззвучно рыдала, сотрясаясь всем телом. Глядя на нее, Махмуд почувствовал, что у него самого подступает комок к горлу. Он нежно положил руку ей на плечо.

— Ну зачем ты так говоришь, Лейла? Ты слишком все преувеличиваешь! Не стоит так расстраиваться из-за пустяков.

— Ничего себе пустяки!

— Знаешь, Лейла, — со вздохом произнес Махмуд, — важно, что ты сама уже все поняла. Поняла, что совершила проступок. А раз так, то убиваться вовсе ни к чему!

Лейла сбросила его руку со своего плеча и резко встала:

— И ты… Ты тоже, Махмуд?

— Будь благоразумной, Лейла! Давай поговорим спокойно.

— А что такое ваше благоразумие? Я ничего в нем не понимаю и не смогу, наверное, понять!.. Вот вы все твердите, что я совершила проступок. Но ведь я же никого не убила, никого не обворовала. Я, как тысячи других девушек, пошла на демонстрацию, чтобы вместе со всеми выразить свои чувства. В этом все мое преступление!.. — Немного помолчав, она с горечью добавила: — Конечно, преступление. Как я могла возомнить себя человеком? Я совершенно забыла, забыла, что я не человек, а девушка… «молодая ханым»!

Лейла истерически рассмеялась.

— Разве не это ты хотел мне сказать, Махмуд?

— Нет, я не говорил и не думал говорить подобные глупости. Ты сама это знаешь. Я с уважением отношусь к женщинам и стою за их равноправие…

— На бумаге? Только на бумаге, не так ли, Махмуд?

— Что на бумаге?

— Все! Все эти красивые слова! А на деле? Достаточно лишь твоей сестре вместе со всеми выйти на демонстрацию, как ее считают преступницей. Она совершила ошибку! Ошибку, за которую должна нести наказание! Расплачиваться своей шкурой!

— Ты не должна так говорить! Успокойся! Я попытаюсь сейчас тебе все объяснить.

Лейла сокрушенно покачала головой:

— Я совсем запуталась, Махмуд! Ничего не понимаю! Где правда, где ложь… Где подвиг, где преступление… Не знаю, кому верить, кому не верить… Что мне делать? Скажи, Махмуд! — вырвалось у нее из самой глубины души, как отчаянный крик о помощи. Она умоляюще посмотрела на Махмуда.

Махмуд растерялся. В душе он сознавал, что она права, он не мог уже отделаться обычными, ничего не значащими словами или просто потрепать ее по щеке. Сестра стала взрослой, гораздо более взрослой, чем он предполагал.

В дверях появилась мать с подносом в руках.

— Поешь немножко, доченька… — умоляюще попросила она. — Поешь — и тебе станет легче, ей-богу! Я понимаю, тебе тяжело. Но ты съешь что-нибудь!

Лейла будто не слышала ее, она по-прежнему не сводила глаз с Махмуда в ожидании ответа. Махмуд еще больше растерялся.

— Ты лучше в самом деле съешь что-нибудь, — покровительственно посоветовал он. — Потом поговорим.

Лейла закрыла глаза и отвернулась. Затем спокойно сказала:

— Оставьте меня.

Мать вопросительно посмотрела на Махмуда. Тот, пожав плечами, кивнул на дверь: что, мол, с ней поделаешь, лучше давай выйдем. Уже в дверях он встретился взглядом с Лейлой… И вдруг Лейла поняла, что он так же несчастен, как она.

Оставшись одна, Лейла встала, погасила свет и опустилась в кресло. К еде она даже не прикоснулась.


В дверь осторожно постучали. Снова постучали, на этот раз настойчивее. Лейла не отвечала. Дверь приоткрылась, и вошел Ассам.

— Можно к тебе? — смущенно спросил он.

Лейла ничего не ответила. Ассам нерешительно сделал несколько шагов.

— Ассам, прошу тебя, оставь меня одну, — тихо попросила Лейла.

— Как же я могу сейчас тебя оставить? Оставить в беде мою маленькую сестричку?

Лейла промолчала. «Моя маленькая сестричка…» Она хорошо помнит, как Махмуд бегал по двору и дразнил ее: «Лейла — не наша! А Лейла — не наша! Ты не моя сестра! Ты не моя сестра!» И тогда Ассам с серьезным видом громко заявил: «Ну и что ж? Зато она моя сестра! Моя маленькая сестричка!» С тех пор Ассам иначе ее не называл.

Ассам, видно, оправившись от первого смущения, сел на ручку кресла. Теперь они были совсем рядом. Он поправил растрепавшийся локон на голове Лейлы и как бы невзначай провел рукой по ее лицу. Лейла затаила дыхание. Сердце, казалось, остановилось. Ассам убрал руку, и оно забилось как сумасшедшее.

— Что же ты молчишь? Ты не хочешь со мной разговаривать? Что с тобой, сестричка? — спросил он вкрадчивым голосом, каким обычно разговаривают с обиженными детьми.

Лейла вспыхнула. Она как ужаленная вскочила с кресла и повернулась спиной к Ассаму. Но Ассам опять приблизился к ней и положил руку на плечо. Лейла резко отстранилась.

— Я больше не… — произнесла Лейла и вдруг замолкла, увидев лицо Ассама, словно искаженное острой болью. Глаза его смотрели зло. Лейла стояла у окна, дальше отступать было некуда. Ассам прижался к ней всем телом и замер. Лицо его стало мягким и добрым. Лейлу вдруг словно обдало жаром.

Послышались шаги матери. Ассам, как бы очнувшись, тряхнул головой, вытер платком лоб и направился к двери. Он о чем-то пошептался с матерью, и шаги удалились…

Лейла подошла к зеркалу. Лицо ее пылало. Она прижала к зеркалу одну щеку, потом другую. Но разве дело в щеках? Разве можно стеклом охладить сердце, погасить огонь? Она распахнула окно и высунула голову наружу… Сколько же это продолжалось? Мгновение?.. Вечность?.. Это было что-то незнакомое. Нет, она уже переживала нечто подобное. Когда? Может быть, даже еще до своего появления на свет… А может быть, после. Во сне?.. Наяву?.. В мечтах?..

Из-за туч вышла луна, все вокруг засеребрилось, даже ее волосы стали переливаться серебром. Лейла поежилась и закрыла окно. Увидев еду, она почувствовала, что голодна. Лейла наелась, погасила свет и сразу же заснула глубоким сном.

Проснулась Лейла рано, когда еще не начало светать… «Ассам», — пронеслось в голове у девушки, прежде чем она открыла глаза. Может быть, она произнесла это имя во сне и звук собственного голоса разбудил ее? Нет, Ассам ей не снился. Просто его образ все время стоял перед глазами.

Лейла пыталась вспомнить, каким был Ассам год, месяц, неделю назад… Ничего не получилось. Будто она раньше не знала его. Только вчера впервые увидела. На нем был элегантный коричневый костюм, белоснежная рубашка, голубой галстук…

Лейла положила руки под голову и улыбнулась. Разве не смешно? Они с детства росли вместе, Ассам научил ее считать до десяти, писать по-арабски и по-английски свое имя, защищал от Махмуда. Не проходило дня, чтобы они не виделись. А разглядела, оказывается, она его только вчера… глазами любви…

Лейла даже вскочила. Да, да, конечно! Это любовь! Любовь… Она несмело прошептала, прислушиваясь к своему голосу:

— Ассам меня любит… Я люблю Ассама…

В каждом слове будто заключалось волшебство, которое наполняло всю ее невиданным прежде счастьем. Потом Лейла стала повторять эти слова нараспев, как песню, прислушиваясь уже не к самим словам, а к тому, как они отзывались у нее в душе…

Ей хотелось кричать, петь, прыгать, танцевать. Она подбежала к окну, распахнула его, словно собираясь выпорхнуть на волю, навстречу восходящему солнцу.

Полной грудью Лейла вдыхала свежий утренний воздух. Она никогда не чувствовала себя такой счастливой и свободной. С восходом этого дня для нее начиналась новая жизнь. Со старой покончено раз и навсегда. Перед ней открывался мир свободы и счастья. Мир, в котором она может любить и быть любимой, никого не бояться, не выслушивать ничьих упреков и нравоучений, не испытывать мучительных угрызений совести. Это мир, который принадлежит только им — ей и Ассаму. Она будет свободна, как птица, счастлива, как всякая любимая женщина, уважаема, как всякий человек, убежденный в своей правоте.

Закрыв глаза, Лейла набрала полную грудь воздуха. Мерно покачиваясь, словно в танце, прошлась по комнате и вдруг остановилась, удивленно раскрыв глаза. Из зеркала на нее смотрела разрумянившаяся девушка, которая вся светилась счастьем. Светилось все: глаза, щеки, губы, волосы. Это, наверное, от солнца. Лейла подошла к зеркалу вплотную. И вдруг, впервые в своей жизни, обнаружила, что она красива. Это открытие было столь неожиданным и приятным, что Лейла рассмеялась. Просто так — взяла и рассмеялась, как сумасшедшая. Потом сделала несколько шагов назад, склонила голову набок, еще раз посмотрела на себя внимательно и опять расхохоталась — громко, на всю комнату.


Глава 4

<p>Глава 4</p>

Прошло четыре дня. Ассам не появлялся. Сначала Лейла успокаивала себя тем, что он, наверно, заболел или поссорился с Махмудом. Но оказалось, что он здоров и с Махмудом по-прежнему дружен, значит, Ассам избегал ее.

Лейлой овладел страх. У нее было такое чувство, будто ее бросили ночью одну посреди пустыни. Она обессилела, спотыкается, падает и не может даже оглянуться назад. Да и зачем оглядываться? Куда ни посмотришь — всюду пустыня без конца и краю. А впереди — темно. Смотри, не смотри — все равно ничего не увидишь…

Неужели она ошиблась? Может, ей только показалось, что Ассам смотрел на нее как-то необыкновенно? Но почему он тогда избегает ее? А может, она была слишком навязчивой? Нет, она ничего не говорила. Даже слова не произнесла!.. Господи, так что же она сделала? В чем провинилась, из-за чего должна так страдать?

Конечно, Лейле ничего не стоило подняться наверх и потребовать у Ассама объяснения. Но разве она решится на такой шаг? Никогда! Ни за что в жизни не станет она навязываться! Достаточно и этого позора!

А жизнь тем временем шла своим чередом. Лейла, как и прежде, ходила в школу, готовила уроки, разговаривала с окружающими. К своему величайшему удивлению, она иногда даже шутила и смеялась…

В газетах все чаще стали писать о том, что пора взяться за оружие и силой вышибить англичан из зоны Суэцкого канала. Многие добровольцами шли в партизанские отряды. Махмуд не находил себе места — ему нужно было принять решение. А решение могло быть только одно — ринуться в бой, сразиться с врагом не на жизнь, а на смерть.

Лейла тоже мечтала об этом, но она безжалостно подавляла свое желание и даже получала какое-то странное удовлетворение от уничижительного отношения к самой себе. Ведь она девушка, а не мужчина. Но будь она мужчиной, все равно сидела бы дома, ведь она, Лейла, слабая, трусливая, а бороться за родину — удел сильных и смелых!

Да, но на демонстрации она не была слабой! Наоборот, чувствовала себя такой сильной, такой легкой. «Ишь какая храбрая! — тут же ехидно улыбнулась она. — Как будто ты на самом деле была тогда сильной. Эту силу ты черпала у людей, которые тебя окружали. Что же, ты всю жизнь будешь шествовать в толпе?»

Вечером, когда они по обыкновению сидели в гостиной, мать как бы между прочим сказала:

— Лейла, знаешь, а Джамиля приняла предложение. На днях помолвка.

— А почему же она ничего мне не сказала? Мы же весь день были вместе в школе.

— Наверное, не хотела тебя обидеть.

— Обидеть? — удивилась Лейла.

— Конечно. Ведь вы одногодки, а она обогнала тебя. Видишь, уже замуж выходит…

Лейла слушала и даже выспрашивала подробности, но вся эта история никак не укладывалась в сознании девушки и вызывала у нее отчаянный протест.

Женихом Джамили оказался подрядчик, который построил дом Давлят-ханым в Даке. Как-то он попросил Давлят-ханым подыскать ему невесту. Неважно — богатую или бедную, лишь бы была блондинка. Давлят-ханым вспомнила, конечно, о Джамиле и показала ее портрет. Подрядчик тут же выразил готовность уплатить за такую невесту калым — триста фунтов, но с условием, что родители невесты полностью обставят для них четырехкомнатную квартиру. Мать Джамили очень обрадовалась такой «находке». Лучшего жениха для своей дочери она и не желала. Но где взять денег на свадьбу? Они жили на пенсию ее покойного мужа, и учеба Ассама и Джамили пожирала чуть ли не все их скромные средства. К тому же и цены росли с каждым днем.

Мать Джамили ссылалась на молодость невесты и не говорила ни «да», ни «нет», однако жениха из виду не теряла и от услуг Давлят-ханым не отказывалась. Наоборот, всячески добивалась ее расположения. Но в конце концов терпение Давлят-ханым лопнуло, и она потребовала ясного ответа. Мать Джамили со слезами на глазах откровенно поведала ей о своих трудностях, и Давлят-ханым пообещала все уладить.

Начала она с того, что повела Джамилю в лучший магазин — «Шекурил» и купила ей нарядное платье из розового дантеля. Затем в парикмахерской над Джамилей поколдовали парикмахер и косметичка. Только после этого Давлят-ханым повезла девушку к себе, там уже ждал жених. Невеста превзошла все ожидания жениха. При виде Джамили, как сказала мать Лейлы, у него «даже слюнки потекли». Зато Джамилю жених разочаровал. Во-первых, он был стар, во-вторых, неотесан, в-третьих, с большим животом. Но когда жених посадил ее в свой «форд» и повез к вилле в районе Пирамид, он показался Джамиле не таким уж плохим. А после обещания выселить из виллы всех жильцов и отдать ее в полное распоряжение невесты, Джамиля смотрела на него почти с восхищением.

Утряслась и проблема, связанная с четырехкомнатной квартирой. На триста фунтов калыма не очень-то обставишь ее, а тут еще надо умудриться на эти же деньги сшить для Джамили несколько платьев и обновить белье.

После свидания с Джамилей жених просто сошел с ума по своей невесте и согласился обставить полностью квартиру и даже купить холодильник и газовую плиту.

Теперь осталось последнее — подготовить невесту. Дать ей полезные советы, научить уму-разуму. Лейла невольно улыбнулась, представив, как ее полная добродушная тетка поучает Джамилю. Кто-кто, а Лейла хорошо знает свою тетку! Это не то что мать. Хоть они и родные сестры, сходство у них чисто внешнее. Мать ничего добиться не умеет. Она действует прямо, без обиняков и, если это не дает нужных результатов, начинает сердиться, упрекать, стучать кулаком по столу. Тетка намного искуснее и умнее; хитростью, да намеками, да ласками она всегда достигнет чего захочет. Нетрудно себе представить, как тетка «обрабатывала» Джамилю. «Жених не понравился? Не хочешь выходить за него замуж? Что ж, я тебя не заставляю. Я хочу только одного — чтобы ты была счастлива». Потом бросила на Джамилю выразительный взгляд и, вздохнув, как бы между прочим заметила, что дочь одной ее знакомой вышла недавно замуж, как говорят, по любви, но брак этот расстроился, потому что им не на что было жить. «Нет денег — и счастья нет в семейной жизни», — заключила она. Произведя такой обходный маневр, тетка снова перешла в наступление: «Ах, доченька, Джиджи! Ты ведь у меня красавица, а красоту надо беречь, милая. Будет у тебя прекрасный автомобиль, дорогие наряды — тогда и красоту свою сумеешь показать. Будешь жить беззаботно, счастливо!..»

— Ох, и хитрая! — донеслось до слуха Лейлы.

— Кто хитрая? — переспросила Лейла.

— Да твоя тетушка, сестрица моя Самира. Она вовремя сумела остановить Джамилю, когда та чуть было не потеряла голову, услышав о перстне с солитером.

— О каком перстне?

— О перстне, который жених обещал ей подарить. Он обещал ей еще и…

Кто-то позвонил. Лейла бросилась открывать.

На пороге с запиской в руке стояла служанка тетушки. К Джамиле пришли подруги, и она просила Лейлу подняться наверх.

Лейла нахмурилась и стала что-то быстро писать.

— Почему ты не хочешь идти? — спросила мать.

— Я себя плохо чувствую, голова болит.

— А Джамиля может подумать, что ты завидуешь ей и поэтому дуешься.

— Я?.. Завидую?.. — переспросила Лейла, с трудом сдерживаясь, чтобы не выпалить все, что у нее вертелось на языке.

— А раз не завидуешь, то поднимись к ним. Будь вежливой. Зачем восстанавливать против себя тетю и Джамилю?

Лейла стояла с запиской в руке, не зная, как поступить. «Подняться? А вдруг там Ассам?.. Впрочем, он не может быть сейчас дома, ведь Махмуда еще нет… Избегать тетушки, конечно, не стоит. Особенно сейчас, после помолвки Джамили. А то и в самом деле получится, будто она завидует. А если Ассам дома, тоже не велика беда! Она поздоровается с ним, будто между ними ничего и не было…»

— Ладно, Сида, — решилась наконец Лейла. — Передай Джамиле, что я сейчас приду.

Служанка кивнула головой и не спеша направилась к двери.

Лейла открыла дверцу гардероба и почти машинально протянула руку к лучшему платью цвета спелого арбуза… Нет, она не станет надевать его, с какой стати! Еще чего не хватало!.. Она остановилась на розовой кофточке и простой черной юбке. Лейла, как всегда, уже на ходу расчесала свои короткие волосы, хлопнула дверью и, поднявшись наверх, смело нажала кнопку звонка.

Дверь открыл Ассам. На нем был выходной темно-синий костюм в полоску, который он надевал лишь в особо торжественных случаях. Ассам стоял, загородив собою проход. Затем, как бы нехотя, отступил немного назад. Лейла, забыв о только что данном самой себе слове, смутилась. Справившись наконец с собой, она сделала безразличное лицо, отвела взгляд в сторону и, даже не поздоровавшись, направилась в гостиную.

— Лейла!.. — шепотом окликнул ее Ассам.

Лейла остановилась. Глаза его выражали такую муку, страдание, мольбу, что пройти мимо было просто бесчеловечно. Это был взгляд измученного, загнанного, смертельно раненного зверя. Испугавшись, что она вот-вот расплачется, Лейла сделала над собой усилие и прошла мимо, но тут же почувствовала осторожное прикосновение его руки. Закрыв глаза и опустив голову, Лейла скрылась за дверью гостиной.

Ассам в смятении стоял перед закрытой дверью. Неужели он ошибся? Нет, нет. Он видел слезы на ее глазах. Эти глаза с такой нежностью смотрели на него. Но как она могла оставить его здесь одного, когда он вот уже несколько дней не расстается с ней ни на минуту? Он и сейчас видит ее в своих объятиях… Осыпает поцелуями лицо. Целует чуть полуоткрытые губы, влажные, алые, как лепестки…

Сердце юноши учащенно забилось, кровь прилила к голове. Стало трудно дышать… Ассам тряхнул головой, словно стараясь очнуться от сна. Лицо его горело. Нет, так невозможно!.. Это же отвратительно! Разве он может думать о ней как… Как о какой-нибудь обыкновенной женщине? Ведь это же кузина. Родная сестра Махмуда… Ее широко открытые детские глаза — это глаза его матери, глаза сестры, глаза, перед которыми сам дьявол забудет о своих грязных намерениях. Как же он мог все эти четыре дня так недостойно, так грязно думать о ней?!

Когда Ассам в тот памятный вечер обнял Лейлу, по его телу будто прошел ток. Он готов был взвыть зверем. Но тут он встретился с ее глазами и сразу превратился в смирного ребенка. Волна нежности захлестнула его. Он никогда еще не ощущал ничего подобного. Ассам решил: его судьба связана с этой необыкновенной, чудесной девушкой. Связана прочно, на всю жизнь.

Но уже дома, лежа в постели, он стал думать о Лейле не как о возвышенном, чистом существе, а как о женщине, с которой ищешь сближения. То острое, щемящее чувство нежности, которое совсем недавно безудержно владело им, постепенно вытеснялось другим чувством, заставлявшим его беспокойно ворочаться с боку на бок… Ассам понял: выход только один — жениться. Но это он может сделать не раньше чем через несколько лет, когда закончит учебу и прочно станет на ноги. А пока все эти годы он должен будет бороться с собой, со своим скотским желанием обладать этой девушкой. Иначе он будет чувствовать себя подлецом по отношению к ней, к Махмуду, к тетушке, к матери, к сестре. Мораль общества, в котором он живет, законы, которым он подчиняется, гласят, что есть женщины-самки, существующие для того, чтобы их добиваться, и есть другие женщины — матери, сестры, жены, их даже в мыслях желать безнравственно. Женщины первой категории — это низшие существа, от которых нужно держаться подальше, ибо необходимость в них пропадает сразу же после удовлетворения низменных страстей. За ними охотятся, их завоевывают, берут в плен, а потом хвастаются перед друзьями своими победами.

Но культурный человек, уважающий общественные законы и мораль, не должен домогаться молодой девушки своего круга, кузины или сестры товарища, не должен допускать даже мысли о ней, связанной с удовлетворением плотских, низменных желаний.

Ночью Ассама преследовали кошмары. Ему снилось, что он бежит по кругу, гонимый какой-то опасностью. Круг становится все меньше и меньше. Наконец Ассаму удается вырваться из него. Он оказывается на широкой площади, в толпе женщин и принимается энергично пробиваться через эту толпу. Но силы оставляют его. Добравшись до середины площади, он в изнеможении падает на мостовую и вдруг замечает, что одежда его в крови, и чувствует на себе неподвижный тяжелый взгляд мертвеца, который лежит с открытыми глазами рядом и показывает на него пальцем. Ведь это же Махмуд! И Ассам испачкан не своей, а его кровью, кровью Махмуда… С трудом поднявшись, Ассам пятится назад. Делает один шаг, другой… Но кольцо женщин смыкается все плотнее, и все они на одно лицо, которое ему очень знакомо… Да это же лицо его матери! Они тычат ему в лицо, в грудь пальцами, которые превращаются в раскаленные гвозди. Дальше отступать некуда — Ассам на краю пропасти. А женщины все надвигаются и надвигаются. Он уже ощущает их дыхание… Ассам вскрикивает… просыпается.

Утром Ассам твердо решил избегать Лейлы. Постараться убить чувство к ней. И чтобы это было легче сделать, укрепить свои отношения с Инаят, которая учится на одном факультете с ними. Тем более что черные глаза и взгляды, которые она бросает на него, обещают многое. Для начала можно проводить ее домой после занятий, а там, возможно, удастся сорвать поцелуй. Инаят — девушка интересная. Какие у нее симпатичные завитушки спадают на лоб! И фигурка изящная. Пожалуй, на медицинском факультете это самая красивая девушка.

Четыре дня Ассам не отступал от своего решения. А сейчас уставился, как завороженный, на дверь и прислушивается к каждому шороху. Ведь он собрался на факультетский вечер. Там будет Инаят. И не пошел. Надел свой лучший костюм и сидит дома, будто его кто-то привязал к этой двери. Ждет терпеливо, когда она опять появится и посмотрит на него тем нежным взглядом, который снова заставит его почувствовать себя счастливым, наполнит его сердце трепетной радостью и смирением.

— Пойду поздороваюсь с тетушкой, — донесся вдруг до Ассама голос Лейлы. И прежде чем он нашелся, из гостиной вышла Лейла, а за ней Джамиля.

— Как, ты еще здесь? — удивилась Джамиля, увидев брата.

— У меня что-то разболелась голова, — ответил Ассам.

— Тем более следовало пойти проветриться.

Ассам нехотя поднялся и поплелся за сестрой.

— А, наконец пришла! — воскликнула Самира-ханым, увидев Лейлу. — Как я рада тебя видеть, доченька! — Она встала, поцеловала Лейлу и, заметив Ассама, сделала удивленные глаза:

— А почему ты до сих пор не ушел?

— Голова заболела, — ответила за него Джамиля, протягивая брату таблетку. — На вот, прими, я сейчас принесу тебе запить, — и побежала в другую комнату за водой.

Лейла сидела на кушетке, боясь поднять глаза. Она чувствовала на себе взгляд Ассама.

А тут еще тетка подлила масла в огонь.

— Знаешь, Ассам, кого напоминает мне Лейла? Меня самое! Я была точно такой в ее возрасте!

Ассам как-то неопределенно улыбнулся и еще пристальнее стал разглядывать Лейлу. Повернувшись к нему спиной, Лейла проговорила:

— Что вы, тетя! Если бы я была такой, как вы! Такой красивой и умной!

— Я тебе говорю, Лейла, что ты моя копия. Ты похожа на меня больше, чем Джамиля. Тебе надо было бы быть моей дочерью, а не дочерью моей сестры Сании.


Лейла вышла вместе с Адилей и Саной. Когда девушки дошли до ее квартиры, Лейла пригласила подруг зайти. Она провела их в гостиную и, удостоверившись, что дверь плотно закрыта, спросила:

— Скажите, вам Джамиля говорила сегодня утром о своей помолвке?

— Конечно, — удивилась Адиля. — Зачем же мы к ней заходили? Неужели ты думаешь, просто так?

— А почему же она от меня скрыла? Не понимаю, зачем было устраивать эту игру в прятки?

Адиля посмотрела на Лейлу своими черными глазами.

— Тебя серьезно это интересует? Хорошо, я объясню. Ты, как всегда, начала бы, наверно, философствовать. Стала бы задавать вопросы, на которые не принято отвечать. Ты ведь у нас глубокая личность. А кто боится утонуть, от глубоких мест держится подальше.

Лейла ухмыльнулась:

— О чем же тут философствовать. Я, конечно, немного удивлена. Но, во всяком случае, желаю Джамиле счастья.

— А кто не удивлен, Лейла? Думаешь, только ты одна? — вступила в разговор Сана.

Лейла промолчала. Адиля деловым тоном спросила:

— А он богат?

— Еще бы! — улыбнулась Лейла.

— Есть у него машина?

— «Форд».

— И своя вилла?

— Есть. По дороге к Пирамидам.

— Все. Вопросов больше нет, — заключила Адиля, разводя руками.

— Ну, а ты, Сана, что скажешь? Тебе все ясно? — спросила Лейла.

Сана плотно сжала губы. Затем смешно подняла кверху свой острый носик и наивно спросила:

— А она любит его?

Адиля погладила ее по голове и назидательно ответила:

— Причем здесь любовь, девочка? Ведь это же брак, а не роман!

Лейла от души расхохоталась. Но Сана еще плотнее прикусила губу и удивленно спросила:

— А разве можно выходить замуж без любви?

— Хватит разыгрывать из себя святую наивность! Вставай! — потянула ее за руку Адиля, — Пора идти.

— Нет, серьезно, Адиля, — все еще не сдавалась Сана.

— Ну что ты привязалась ко мне? Выходит замуж, как и все другие. Как твоя мать выходила за отца.

— Неужели без любви? Без симпатии друг к другу? Без малейшего чувства?.. Без…

— Да, да, да! Без ничего! — прервала ее Адиля.

— Нет, девочки, кроме шуток! — вмешалась Лейла. — Неужели ты, Адиля, пойдешь по стопам своей матери? Разве твои взгляды ничем не отличаются от ее взглядов? Она выходила замуж без любви, потому что была лишена возможности выбирать. А если бы даже и выбрала кого-нибудь, все равно не могла бы выйти за него замуж. Наши матери не имели никаких прав, ими торговали, как вещами, и они после замужества становились собственностью своих мужей. А мы? Какое оправдание у нас поступать так, как вынуждены были делать наши матери? Разве мы ничему в школе не научились? Разве у нас нет своей головы на плечах? Даже животные и те выбирают!

Сана протянула руку и в знак высшего одобрения хлопнула по ладони Лейлы.

— Браво, ледышка. Ты начинаешь мне нравиться! — восторженно воскликнула она.

— А кто сказал тебе, что Джамиля не выбирала? — холодно заметила Адиля.

— Никто не говорил, я сама знаю, что выбирала не Джамиля, а ее мать и другие люди… Люди, которые живут старыми понятиями и…

— И заставляют других жить по старинке и поступать благоразумно, — перебила Лейлу Сана. — А быть благоразумной в их понятии — это значит быть рассудительной: не давать волю чувствам, не влюбляться, не увлекаться…

— Что ж, может быть, они и правы, увлечение здесь ни к чему… Все люди разные. Каждый мечтает о своем… Джамиля — о муже и о своей машине, о вилле и драгоценностях.

— Джамиля мечтала обо всех этих вещах, потому что ей внушили, что это самое главное в жизни, — сказала Лейла. — Будто богатство все, а человек сам по себе — ничто…

— Есть, видно, и другие причины, — заметила Сана. — Джамиля, должно быть, не хотела выходить замуж за другого…

— А разве у нее был другой? — удивилась Адиля. Сана догадалась, что Адиля ничего не знает о романе Джамили с Махмудом, и уклончиво ответила:

— Нет, это я просто так, к слову.

— А вы помните Сафу? — задумчиво спросила Лейла. — У меня, например, она не выходит из головы. И чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, что мы не должны жить по старинке, как жили наши матери.

— Да, девочки, трудная наша доля, — с горькой усмешкой произнесла Адиля, остановившись посреди комнаты. — Нашим матерям было легче. Они хоть знали свое место. А мы болтаемся, как неприкаянные. Не понимаем, что можно, а чего нельзя. Например — любить. В семье даже упоминать о любви запрещают, а по радио нам день и ночь напевают о любви. В газетах и книгах пишут, что мы равноправны, что мы свободны, а попробуй-ка воспользуйся этой свободой — всю жизнь будешь расплачиваться. Что и говорить, несчастная наша судьба!

Лейла закрыла глаза и вместо ответа начертила пальцем на ручке кресла решетку.

— Ну, ладно, пойдем, хватит философствовать! — сказала Адиля.

Проводив подруг, Лейла отправилась в комнату матери. Та сидела за швейной машинкой и строчила.

— Ушли? — спросила она, не поднимая головы.

— Ушли.

Лейла улыбнулась: мама всегда почему-то испытывала беспокойство, когда в доме гости.

Лейла взяла со стола книгу и стала перелистывать. А машинка мерно постукивала, будто прошивала строку за строкой, по которым рассеянно пробегала глазами Лейла.


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Раздался звонок. На лице матери отразился испуг. Но когда в дверях показался Ассам, она успокоилась.

Ассам спросил, вернулся ли Махмуд, и несмело уселся напротив Лейлы. Она еще ниже опустила голову над книгой.

— Рады тебя видеть, Ассам, — бесстрастно произнесла мать, очевидно, только для того, чтобы что-то сказать. Наступило неловкое молчание. Мать продолжала строчить, а Лейла делала вид, что углубилась в чтение.

— Ты что читаешь? — спросил наконец Ассам.

— Саляма Мусу, — сухо ответила Лейла, опустив книгу.

— Где ты его раскопала?

— В библиотеке Махмуда.

— Ну, уж если читать, то можно было выбрать что-нибудь поинтереснее.

— А я почти все прочла. И считаю, что Салям Муса лучше других.

— Чем же он лучше?

— А хоть бы тем, что говорит то, что хочет. А другие, прежде чем что-либо сказать, крутят вокруг да около. — Лейла пристально посмотрела Ассаму прямо в глаза. Ассам смутился и не нашелся что ответить.

— Да, Лейла, ты в самом деле уже не маленькая.

— Милостью аллаха ваша Джамиля не сегодня-завтра замуж выйдет, — оставив шитье, сказала вдруг мать. Видно, это больше всего занимало ее сейчас.

Такой неожиданный переход застал Ассама врасплох.

— Жених не прочь все оформить хоть сегодня, — выжал он наконец из себя после некоторого замешательства.

— А как же с университетом? Разве Джамиля не будет поступать? — спросила Лейла.

— Ты сама после лицея, конечно, пойдешь в университет?

— А почему бы и нет?

— А зачем он вам нужен? Ваш девичий университет — это замужество.

Мать рассмеялась:

— Молодец, Ассам! Правильно рассуждаешь. Ты всегда здраво смотришь на вещи, не то что наши упрямцы!

— А я не думала, Ассам, что ты придерживаешься таких отсталых взглядов, — хмурясь, произнесла Лейла.

— Дело вовсе не в отсталых взглядах, Лейла. Просто я хорошо знаю, что такое университет. И не хочу, чтобы Джамиля или ты окунулась в эту атмосферу. А ты… — Ассам посмотрел на Лейлу с таким упреком, с такой болью и любовью, что Лейла почувствовала, как вспыхнуло лицо и бешено забилось сердце. Чтобы скрыть волнение, она схватила спасительную книгу и закрылась ею.

— Пойду распоряжусь насчет чаю, — поднимаясь, сказала мать.

— Что вы, тетушка! Не беспокойтесь, — смущенно пробормотал Ассам.

— Какое тут беспокойство. Пойду распоряжусь…

Лейла по-прежнему сидела закрывшись книгой.

— Лейла, — произнес Ассам глухим голосом.

Лейла вздрогнула, книга выпала из рук. Девушка подняла на Ассама глаза, лицо ее пылало, губы были чуть полуоткрыты, она притягивала его к себе какой-то магической силой, превозмочь которую Ассам был не в состоянии. Он подошел к ней вплотную.

— Лейла, — повторил он и запнулся… — Ты ведь уже догадалась, да? Догадалась, хотя я тебе еще ничего не сказал.

У Лейлы, казалось, отнялся язык. Она закрыла глаза и кивнула головой. Лицо ее сделалось серьезным.

— Но почему ты скрылся, Ассам? — спросила она упавшим голосом. — Почему не приходил все эти дни? Объясни мне!

Ассам протянул к ней руки, как бы желая сказать, что слова бессильны выразить его чувства. Потом опустил руки и вздохнул:

— Я боялся, Лейла…

— Боялся?.. Кого, меня? — удивленно спросила Лейла, ткнув рукой себя в грудь.

— И тебя боялся, — нежно посмотрев на нее, признался Ассам.

— Это почему же?

— Видишь ли, Лейла, как тебе объяснить?.. Я боялся не столько тебя, сколько себя самого, людей…

— Но какое нам дело, Ассам, до других людей?.. Я не понимаю тебя… Ничего не понимаю…

За дверью послышались шаги матери. Ассам подошел к швейной машинке и сделал вид, что рассматривает тетушкину работу.

— Чего ты тут не понимаешь? — спросила мать, входя в комнату.

— Да вот одно место в книге никак не могу понять, — нашлась Лейла после некоторого замешательства.

— А ты попроси Ассама, он тебе объяснит, — посоветовала мать, опять усаживаясь за работу.

Лейла, уже окончательно придя в себя, лукаво улыбнулась.

— В том-то и дело, что Ассам не хочет мне ничего объяснить.

С трудом пряча улыбку, Ассам посмотрел на Лейлу.

— Да, тетя, я в самом деле сказал, что не буду ей ничего объяснять!

— Ну, Ассам, это на тебя совсем не похоже. Ты ведь всегда такой внимательный. Не то что наш Махмуд, у которого никогда не хватает терпения толком что-либо объяснить.

— Он тоже, мамочка, ничего не способен объяснить! — взглянув на Ассама, заявила Лейла и громко расхохоталась.

Ассам шагнул к ней. О, как ему хотелось обнять ее, прижать ее голову к своей груди! Если бы он мог взять ее, как ребенка, на руки и унести… Чтобы она смеялась только с ним, только для него…

Хлопнула входная дверь. В комнату ворвался Махмуд. Он крепко пожал руку Ассаму, будто они не виделись по крайней мере несколько лет. Обнял мать и стал порывисто целовать ее в щеки, в лоб, в губы…

— Ты что, с ума сошел, Махмуд? Как тебе не стыдно? — вырываясь из его объятий, смущенно пробормотала мать, поправляя сбившуюся прическу. Столь бурное проявление нежности было так неожиданно для нее, что она покраснела, как девчонка.

— А что особенного? — возразил Махмуд. — Кого же еще остается целовать нашему брату, как не родную мать! Правда, Ассам?

— Что-то ты сегодня подозрительно возбужден? — сказал Ассам.

— Принято решение, братец! Важное решение! — чистосердечно признался Махмуд.

Лейлу бросило в жар: «Конечно! Как она сразу не догадалась! Махмуд решил ехать на канал…» Сердце ее переполнилось гордостью и страхом за брата. Ей хотелось расцеловать его. Она вскочила, подняла на него восхищенные, сияющие глаза, но тут же отвела взгляд.

— Тебе приготовить чаю, Махмуд? — спросила она смущенно.

Махмуд понял, что Лейла обо всем уже догадалась. Он слегка потрепал ее волосы:

— Спасибо… Потом, потом, Лейла…

— Ну как, хороший был вечер? — спросил Ассам.

— Какой там вечер? Разве теперь до вечеров? Кстати, ты ушел днем, так ничего и не решив.

— Я устал…

— Устал? Но, судя по нарядному виду, ты все же собирался идти на вечер?

— Ну что ты ко мне привязался? Да, хотел пойти. Потом передумал…

— Передумал?.. А как же посмотрит на это наша общая знакомая? — улыбаясь, спросил Махмуд. — Она ведь может обидеться…

Ассам почувствовал на себе пристальный взгляд Лейлы и покраснел.

— Обожди, я в долгу у тебя не останусь, — негромко пригрозил он Махмуду.

— А при чем тут я? — сделав невинное лицо, пожал плечами Махмуд. — Я только предупредил тебя… Ну, ладно, пойду переоденусь… Потом все расскажу.

Махмуд вышел. Лейла сидела с каменным лицом, не в силах двинуться с места. Снова застучала швейная машинка, как будто кто-то бил по голове молоточками. Все сильнее, сильнее. Лейла повернулась спиной к матери и пристально посмотрела на Ассама.

Губы ее беззвучно произнесли:

— Кто та девушка? Кто она?

«Что она делает? — с ужасом подумал Ассам, закрывая глаза. — С ума сошла? А вдруг заметит мать? Или неожиданно войдет Махмуд? Что я тогда скажу?»

Машинка перестала стучать. Лейла тряхнула головой, словно отгоняя от себя наваждение.

В комнату вошла служанка и поставила перед Ассамом поднос с чайником и стаканами. У Лейлы опять стало каменное лицо. Ассам взял стакан чаю и молча стал наблюдать за нею краешком глаза. Судя по ее лицу, опасность еще не миновала. Он не спеша допил чай и, придвинув свое кресло поближе к швейной машинке, принялся за второй стакан, теперь уже под надежной защитой тетушки.

Машинка снова застучала, и опять молотки безжалостно стали бить по голове. Лейла вырвала из лежащего рядом блокнота листок и быстро что-то написала карандашом. Рука Ассама со стаканом чаю замерла в воздухе. Лейла подошла к матери и, сделав вид, что ищет что-то на столике машинки, незаметно сунула записку в руку Ассама. Взяв ножницы, она спокойно вернулась на свое место.

Ассам сидел неподвижно, боясь развернуть листок. Потом, улучив момент, все же развернул его под столиком швейной машинки и прочел: «Кто та девушка? Какие у тебя с ней отношения? Ответь немедленно или я спрошу у тебя об этом при всех!»

Ассам покосился на Лейлу. Она сидела с безразличным видом и стригла ножницами ногти. Но в глазах ее по-прежнему светились огоньки, которые ничего хорошего не предвещали. «Она в самом деле может это сделать. Ведь это взбалмошное существо, как говорит ее отец: живет не умом, а сердцем».

А машинка стучала все настойчивей и настойчивей. Ассам был мрачен. Пожалуй, надо улизнуть, пока не вернулся Махмуд. Но как… Как?..

«Так-так-так… Так-так-так», словно смеясь над ним, бешено стучала машинка. Может, лучше попытаться объяснить этой сумасшедшей?.. Но как?.. Как?..

«Так-так-так… Так-так-так», будто отвечая на его мысли, тарахтела швейная машинка.

Все с тем же мрачным, даже злым выражением лица Ассам подошел к Лейле, достал из кармана автоматический карандаш и глухо сказал:

— Посмотри, Лейла, какой карандаш. А как хорошо пишет!..

И на чистом листке своей записной книжки написал несколько слов по-английски. Затем быстро зачеркнул их и уже более мелкими буквами опять написал: «Хотя ты сумасшедшая, но я люблю тебя». Это были именно те слова, которые она хотела сейчас от него услышать.

Ассам увидел, как счастливо загорелись глаза Лейлы. Они словно умоляли его: «Пиши… пиши… пиши еще!» И Ассам уверенно размашистым почерком написал три раза подряд: «Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя». И с такой силой подчеркнул, что даже порвал бумагу. В висках бешено застучало. Опять машинка? Нет, это прилила кровь. Ассаму стало жарко. Он сделал над собой усилие и отстранился подальше от Лейлы. Стараясь не глядеть на нее, он закрыл записную книжку, спрятал ее в карман. Бессильно опустившись в кресло, Ассам дрожащей рукой достал сигарету и, глубоко затянувшись, медленно выпустил дым расплывающимися причудливыми кольцами. Сквозь эти кольца он затуманенным взором смотрел на Лейлу. Лицо его постепенно прояснилось, снова стало мягким и добрым…

Лейла неподвижно наблюдала за Ассамом и чувствовала, как горячие волны счастья охватывают ее. Ей хотелось и плакать, и смеяться, петь, прыгать, кричать. Кричать во все горло: «Ассам меня любит! Слышите! Я люблю Ассама!..»

А мать спокойно, как ни в чем не бывало, сидела и подрубала край ночной рубашки. Нет, это просто невыносимо — смотреть на ее бесстрастное лицо, когда внутри у тебя все поет. Лейла вскочила и, ничего не сказав, выбежала из комнаты.

Появился Махмуд. Он был по-домашнему, в пижаме.

— Мама, а мы будем сегодня ужинать или нет? — весело проговорил он.

Мать отложила в сторону шитье и направилась к двери. Но на полпути остановилась.

— Что же ты не поздравишь Ассама? — спросила она Махмуда. — Разве ты не знаешь, что Джамиля выходит замуж?

— Выходит замуж? За кого?

— Выходит… Нашелся какой-то жених… — недовольно проговорил Ассам.

— Как? И ты, Ассам, спокойно смотришь на это?

— А что мне, братец, остается делать, раз и она сама и мать только и думают об этом?

Махмуд нахмурился:

— Но ведь это преступление! Неужели тебе не стыдно за нее? Брак без любви, по расчету — это не брак, а…

Махмуд не решился закончить фразы. Но Ассам и так прекрасно понял, что именно хотел сказать Махмуд.

Видя, как покраснел Ассам, Махмуд извиняющимся тоном добавил:

— Я, конечно, это сказал вообще, безотносительно к кому-либо.

— Вообще! — передразнил его Ассам. — А ты лучше попытайся спуститься на землю.

— На землю? Что ты имеешь в виду?

— А то, что нужно быть реалистом. Оставим в стороне традиции и взгляды стариков. Но что конкретно ты мог бы предложить в моем положении?

— В каком твоем положении?

— Я имею в виду устройство Джамили. Что я должен сделать как человек, отвечающий за ее судьбу? Пусть идет на улицу и сама находит себе возлюбленного?

— Этого тебе никто не предлагает. Но она ведь еще очень молода. Времени впереди много. Что заставляет вас так торопиться?

— Опять общие рассуждения. Ты считаешь, что нормальный брак должен основываться на любви. Мужчина полюбит девушку, а девушка — мужчину, не так ли?

— Само собой разумеется.

— Хорошо! А что бы ты сказал, если бы в один прекрасный день заметил, что влюбилась Лейла? Интересно, как бы ты к этому отнесся?

— Лейла? — с неподдельным удивлением переспросил Махмуд. — Лейла влюбилась?

— Да, Лейла… Твоя сестра Лейла. Представь себе на минуту.

Махмуд был явно озадачен. Наконец он с усмешкой произнес:

— А зачем мне представлять? Лейла еще ребенок. Пока эта проблема меня не беспокоит.

— То-то и оно! — с победным видом усмехнулся Ассам. — Всегда так получается. Мы все умеем разводить всякие теории и бросать на ветер красивые слова, которые ни к чему не обязывают: «Девушки должны выходить замуж только по любви!» Девушки! Девушки! А какие именно девушки? Ведь и они чьи-то сестры! Сестры других! Чьи угодно, но только не моя сестра, не так ли?

Махмуд не знал, что ответить.

— Я тебя спрашиваю, Махмуд? Что же ты молчишь? Отвечай! — настаивал Ассам, не скрывая удовольствия, что ему нак