/ / Language: Русский / Genre:adventure

Необыкновенные приключения Синего человека

Луи Буссенар


adventure Луи Анри Буссенар Необыкновенные приключения Синего человека Aventures extraordinaires d'un Homme bleu ru fr Н. Звенигородская Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2005-05-01 OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru, http://zmiy.da.ru), 27.03.2004 6C15DB6E-763E-4924-BAE2-5FB971710BA6 1.0

Луи Буссенар

Необыкновенные приключения Синего человека

ПРОЛОГ. НЕВОЛЬНИЧИЙ КОРАБЛЬ

ГЛАВА 1

На борту «Дорады». — Встреча с крейсером. — Англичанин! — Что значит желтый флаг на фок-мачте. — За что страдал экипаж: шлюпки. — На длину багра. — Бесполезная хитрость. — Одно слово губит все. — Досадное недоразумение. — Кое-что об испанском корабле «Консепсьон». — Старший матрос узнает в Феликсе Обертене работорговца Джеймса Бейкера. — Пленник. — О веревке и висельнике.

— Бей восемь! — скомандовал второй помощник.

— Проверить скорость! — крикнул боцман.

В ту же минуту рулевой ударил в колокол, чья языкастая пасть исторгла восемь гулких, протяжных ударов.

С левого борта на корму сбежались вахтенные. Один из них, сразу видно — новичок, обеими руками обхватил тяжелую бобину лагаnote 1, а другой, что поопытнее и поленивее, взялся за песочные часы.

Боцман на несколько саженей размотал трос и швырнул его за борт: «Давай!»

Матрос проворно перевернул песочные часы — два толстенных стеклянных конуса, соединенных вершинами, — и наполнил их мельчайшим песком, который тотчас заструился вниз.

— Стоп! — крикнул матрос.

— Семь узлов… — пробормотал боцман. — «Дорада» летит, словно легкая шлюпка. Этак дня через два покажется берег.

— Берег!.. Какой берег? Ради Бога, дорогой Беник?

Обернувшись, боцман увидел широкую улыбку человека, одетого в теплую китайскую куртку. Он то и дело обмахивался платком и вытирал со лба крупные капли пота.

— Матерь Божья! Месье Феликс! Я ничего больше не могу вам сказать. Капитан Анрийон не имеет привычки слишком доверять людям, и нам не положено знать больше того, что мы знаем.

— Ну все же, Беник!.. Мы приближаемся к Бразилии? Ответьте, не томите душу! Ведь я всего лишь обыкновенный смертный, и мне — не обижайтесь — до смерти осточертело это ваше море.

— С радостью удовлетворил бы ваше любопытство. Вы настоящий мужчина и вызываете доверие. Но когда нас нанимали, капитан велел прикусить языки и поменьше болтать. Курс, пункты назначения, грузы — запретная тема. А слово моряка — святое слово.

— Красиво, нечего сказать! — Пассажир с яростью вытер потный лоб. — Пожалуй, передам моему старому другу капитану Анрийону, что он может гордиться своим экипажем.

— Месье Феликс Обертен! — вскинулся боцман. — Нам, флотским, негоже обсуждать действия начальства, а тем более судить о них.

— Даже если «Дораду» захватит крейсер и вас решат повесить, как пирата или работорговца, что, насколько я понимаю, с точки зрения моряков, одно и то же?

Еще немного, и они поссорились бы. Однако разговор внезапно оборвался.

С брамселяnote 2 раздался крик впередсмотрящего:

— Судно по левому борту!

— Что за судно? — На палубу вышел капитан.

— Паровое! — отозвался наблюдатель. — Ивон, — бросил он юнге, — принеси-ка сюда мою подзорную трубу.

Юркий, словно белка, мальчишка с трубой через плечо стремглав пронесся мимо и остановился возле матроса, невозмутимо, с методичностью истинного бретонцаnote 3 изучавшего горизонт.

— Капитан, — вновь, после долгого созерцания, подал голос матрос, его звали Кервен, — вижу красный фонарь на фок-мачтеnote 4.

— Это военное судно!

— Он нас заметил, меняет курс…

— Разворачивается и плывет к нам!

— Проклятие!.. — обеспокоенно пробурчал капитан.

— Может, это бразильская береговая охрана вынюхивает контрабандуnote 5 и надеется разжиться чем-нибудь?

— Само собой! Здешние таможенникиnote 6 потому только и не подыхают с голоду.

Корабль все приближался, и вскоре каждая его деталь была легко различима невооруженным глазом.

Как водится в подобных случаях, капитан Анрийон приказал приготовить сигнальные флажки, чтобы на языке, понятном моряку любой страны, передать сведения о себе, портах приписки и назначения, уточнить, если понадобится, размеры судна или, по крайней мере, если ничего этого не потребуется, отдать салют, как подобает торговым судам при встрече с военными.

Подойдя на положенное расстояние, он приказал, согласно морскому кодексуnote 7, трижды поднять и опустить французский флаг, а затем, ожидая ответа, принялся с видом знатока изучать величественную военную машину, с которой «Дорада», его гордость, не шла ни в какое сравнение.

Встречный подал сигнал.

— Черт их возьми! Это англичане!

Стоявший за спиной капитана Беник процедил сквозь зубы:

— Англичанин!.. Если он что-нибудь заподозрит, встреча будет не из приятных. С нашим-то грузом «черного дерева»!note 8 Не очень хочется быть повешенным на рее. Не далее, как минуту назад мы беседовали об этом с месье Феликсом.

— Глупости!

Тем временем суда обменивались сигналами. Расстояние между ними не превышало трех кабельтовыхnote 9. Капитан Анрийон с наивозможной точностью отвечал на вопросы. Внешне он казался спокойным и готовым к любым ударам судьбы. Но вдруг страшно выругался, прочитав приказ лечь в дрейфnote 10 и перейти на военный корабль со всеми судовыми документами.

— Что-нибудь случилось? — встревожился пассажир.

Тот, кому ведома беспощадная суровость законов работорговли, счел бы положение «Дорады» безнадежным. Однако капитан Анрийон не выказал ни малейшего беспокойства. На безапелляционное приказание англичанина он тотчас ответил желтым флажком на фок-мачте.

Профану в морском деле эта эмблемаnote 11 ровным счетом ни о чем не скажет. Новичок не обратит на нее внимания, не подозревая, какое действие оказал бы этот скорбный знак на бывалого моряка.

Пустынные и унылые экваториальные воды в считанные часы сломят любого самого крепкого человека: тиф, припадки малярии, холера, черная оспа, желтая лихорадка. Кто изведал все это, тому не удержаться от чувства жалости и неодолимого ужаса при виде желтого флажка, означающего: «На борту заразная болезнь!..» То есть: смерть подстерегает нас каждую минуту! Не приближайтесь! Это судно проклято! Мы найдем свою смерть в океанской пучине, и даже в последний час не дано нам будет ощутить под ногами земную твердь. Бегите, вы, кого пощадила зараза! Бегите! Даже не пытайтесь оказать нам помощь, хотя милосердие и приказывает вам помочь каждому страждущему! Бегите от несчастья стать такими, как мы! Бегите от тех, кого все чураются, для кого саваном станут морские волны.

Счастливая мысль — водрузить на мачте зловещую эмблему. Теперь общение было затруднено. Англичане боялись подойти близко. Морякам всего мира ненавистны карантины, дезинфекции и прочие неприятные формальности. Моряки

Объединенного Королевстваnote 12 в этом смысле не исключение.

Выиграв время, капитан Анрийон подозвал к себе Беника, шепотом отдал ему какие-то распоряжения и приказал немедленно отойти подальше в море.

Пока судно маневрировало, — а матросы двигались медленно, нехотя, стараясь показать, что совсем обессилены, — боцман велел Кервену подобрать несколько верных людей.

— Ребята, — тихо посмеиваясь, объяснил он, — прикиньтесь больными. От желтой лихорадки вас наизнанку выворачивает.

— Больными!.. Выворачивает!.. Хм… Это не так-то легко.

— Что делать, сынок, приказ есть приказ.

— Но каким образом его выполнить? Мой желудок и четырнадцатидюймовкой не пробьешь!

— Ну и глуп же ты, бретонец! Смотри! Видишь эту бутылку?

— Конечно… Это водка!.. Да она настоена на каком-то зелье!..

— Так вот, ребята. Вам придется пострадать.

Что может быть выше приказа для моряка! Все ответили: «Есть!»

— Вот незадача! Это скрутит почище морской болезни.

— Верно! Но что делать. Возьми. — И боцман протянул Кервену бутылку.

— Ну, кто следующий? Нагружайся… смакуй… И не церемонься, когда будешь блевать перед носом у англичанина!

— А теперь моя очередь. — И боцман проглотил двойную порцию.

— Капитан! Все готово…

— Добро, по местам!

Пятеро мужчин, еле перебирая ногами, забрались в шлюпку, которая мало-помалу заскользила вниз и вскоре закачалась на волнах.

— Грести! — приказал капитан, встав у руля.

В это время от крейсера отделилась шлюпка с двумя офицерами на борту. Суденышки понемногу сближались. Когда между ними осталось не более двух метров, борта накрепко сцепились баграми.

Капитан Анрийон холодно приветствовал английских офицеров. Те в своих лайковых перчатках едва коснулись каскетокnote 13. Капитан ждал вопросов.

— Ваш патентnote 14, — обратился к нему один из офицеров. Он выговаривал слова с тем высокомерием, что отличает британского морского офицера, снизошедшего до беседы с простым моряком торгового флота.

Капитан протянул бумагу. Англичанин осторожно схватил ее маленькими щипчиками, какими обыкновенно берут сахар, и передал своему спутнику со словами:

— Посмотрите, доктор.

Второй, тоже со щипчиками в руках, щедро окропил документ феноломnote 15, быстро пробежал глазами, вернул капитану, опустил щипчики в фенол и произнес:

— Патент чистnote 16, к тому же вы никуда не заходили. Что за болезнь, по-вашему, свирепствует на судне?

— Осмелюсь утверждать, что это желтая лихорадка.

— Но желтая лихорадка не начинается вдруг, ни с того ни с сего. Вы контактировали с зараженными?

— Позавчера у нас кое-что произошло. Мы наткнулись на дрейфующий клипперnote 17. Экипаж покинул его, бросив на произвол судьбы черных эмигрантов. И я посчитал своим долгом взять этих несчастных на борт.

— Черные эмигранты?.. — недоверчиво протянул первый офицер.

— Да, сударь. Их наверняка везли на бразильские шахты.

— Покажите судовой журнал!

А надобно знать, что судовой журнал — важнейшая деталь на корабле. От полудня до полудня, день за днем, час за часом в него заносят все обстоятельства плавания. Как то — направление ветра, его силу, погоду, румбыnote 18; парусность, отклонения от курса, астрономические или иные наблюдения, местонахождение, встречи, когда показалась земля, операции, маневры или морские события. Известно также, что судовой журнал — совесть судна, он признан при дворах, в трибуналах и военных советах как неопровержимое доказательство.

Журнал капитана Анрийона английский лейтенант принял с теми же предосторожностями, доктор так же окропил его фенолом, прежде чем углубиться в чтение.

Как вдруг Кервен скорчился, побледнел, потом позеленел, борясь с тошнотой.

Английские матросы с ужасом наблюдали, как пот градом заструился по его лицу, щеки ввалились, черная пена выступила на искривленных губах. Не будь железной дисциплины — высшего матросского закона, они ни минуты не остались бы здесь. Слишком хорошо им был знаком первый и самый характерный симптом грозной болезни.

— Ай! Ай! Я пропал! — вскричал бретонец, продолжая играть свою роль с завидным умением.

— А что это за клиппер с неграми вы встретили? — сохраняя ледяное спокойствие, спросил английский офицер. Он не дал себе труда перелистать судовой журнал, в котором такое событие непременно должно было быть отражено.

— Это трехмачтовое судно, плывшее под испанским флагом. Его владелец — ваш соотечественник, англичанин по имени Джеймс Бейкер.

— И как назывался парусник?

— «Консепсьон»!

При этих словах надменная физиономия англичанина мгновенно изменилась. Кровь ударила ему в лицо, и он вскричал с негодованием:

— Вы лжете!

Капитан, сбитый с толку, осекся и не нашел, что ответить, тогда как Беник, мучимый жестоким приступом тошноты, проворчал:

— Похоже, капитан дал маху и испортил все дело.

Не в силах бороться со спазмами, он судорожно икнул. Боцмана мучила морская болезнь, словно жителя пустыни, никогда в жизни не видевшего ничего, кроме лужи.

Вот уже и доктор начал что-то подозревать. До сих пор он не совсем понимал, почему лейтенант обвинил капитана «Дорады» во лжи.

— Лейтенант, — сказал он офицеру тихо по-английски, — да простит меня Господь, но, кажется, прежде чем сесть в шлюпку, эти люди были напичканы лекарствами. Внезапная болезнь — не что иное, как дешевая комедия. Думаю, на судне нет никакой болезни, которая препятствовала бы нашему инспекционному визиту.

— Я того же мнения, доктор, и собираюсь немедленно доложить обо всем командующему.

Сказав это, он добавил с прежней суровостью, обращаясь уже к капитану Анрийону:

— Возвращайтесь на корабль, ждите приказаний. При малейшей попытке к бегству вы будете потоплены.

Англичанин отдал команду своим гребцам, и те, торопясь отчалить, взялись за весла.

Капитан Анрийон, чьи опасения с каждой минутой возрастали, тоже вернулся на борт «Дорады». «Я пропал, — пронеслось у него в голове. — Быть может, лучше кончить все одним выстрелом…»

Мрачные мысли прервал месье Обертен. Капитан взглянул на его красивое, сияющее лицо и подумал: «В какое „осиное“ гнездо затащил я этого бедного парня!»

— О-ля-ля! До чего гнусный встречный ветер, — начал было пассажир, охотно, но не очень умело пересыпая свою речь словечками, заимствованными из лексикона команды. — Я не узнаю тебя, ты так взволнован! — обратился он к Анрийону.

— Есть причина.

— Не может быть!

— Эти прохвосты-англичане что-то подозревают. Думаю, надо ожидать самого тщательного обыска.

— Но тогда… все пропало!

— Может быть, мне удастся выкрутиться, заплатив большой штраф. Конфискуют судно и груз. Но это — если припишут только контрабанду или нарушение эмиграционных правил.

— А если нет?

— А если нет, то меня распрекрасным образом сочтут работорговцем и накажут, как предписано Абердинским биллемnote 19.

— Довольно! Без глупостей! Я — бакалейщик, еду в Бразилию закупать кофе.

— Постараюсь, мой бедный друг, спасти твою шкуру, ведь я — главная причина твоего несчастья…

— Вместе с моей дражайшей половиной, мадам Обертен, урожденной Аглаей Ламберт. Какого черта ей понадобился лишний миллион, чтобы стать патронессой?.. Важничать на приеме в префектуре Орлеанаnote 20, мечтать о маркизате для моей бедной маленькой Марты! Послушай, если речь действительно идет о штрафе, в твоем распоряжении мои две тысячи франков…

— Бах!.. — прервал их Беник. Ему стало дурно. Он принял новую порцию зелья.

Дрейфующий неподалеку английский крейсер спустил шлюпку. В ней находилось двадцать вооруженных матросов с примкнутыми к винтовкам штыками. Шлюпка стремительно приблизилась к «Дораде», причалила к правому борту, и уже знакомый офицер потребовал сбросить трап.

— Пустое! — произнес Беник. — Комедия с лихорадкой не удалась.

По всему борту спустили талиnote 21, заменявшие на «Дораде» трапы. Так было удобнее погружать и выгружать ее многочисленных пассажиров.

Первым поднялся лейтенант, за ним доктор, потом вооруженные матросы.

— Сколько чернокожих в трюме? — без обиняков спросил офицер.

— Две сотни.

— Открыть люки! Выведите пятьдесят из этих эмигрантов, и пусть они построятся по двадцать пять вдоль каждого борта.

Капитан поспешил подчиниться, и вскоре растерянные затворники появились на палубе.

— Господин Максвелл, — продолжал лейтенант, обращаясь к мичману, — вы жили в Сьерра-Леонеnote 22 и немного знаете язык туземцев. Извольте допросить чернокожих!

Выбрав одного, показавшегося ему смышленее прочих, мичман спросил, кто погрузил их на это судно.

— Он! — ответил негр, без колебаний указав пальцем на Анрийона.

— Это правда? — спросил Максвелл второго, а затем третьего, четвертого…

— Это правда! — подтвердили они.

— Среди вас нет больных?

— Нет!

— Вы не садились ни на какой корабль, кроме этого?

— Нет!

— Достаточно, мичман, благодарю вас. Остальное — формальности. Собственно, мои подозрения подтвердились в тот самый момент, когда капитан «Дорады» сообщил мне, что встретил «Консепсьон». И вы, — повернулся офицер к Анрийону, — настаиваете на своем утверждении?

Несчастный был настолько ошеломлен, что ничего не ответил.

— Надо заметить, — сияя, провозгласил англичанин, — что вы лишили себя последнего шанса, выбрав наугад именно этот корабль. Дело в том, что мы видели его неделю назад на рейде в Марахао.

Однако капитан сделал этот злосчастный выбор вовсе не случайно. «Консепсьон» принадлежал его компаньону, англичанину по имени Джеймс Бейкер. Два месяца назад тот отправился к берегам Африки на переговоры с туземными вождями о найме эмигрантов. «Консепсьон» уже давно должен был вернуться в Европу. Для конспирации его даже предполагали переименовать, чтобы исключить тот самый роковой случай, который и произошел.

О, по какому неслыханному стечению обстоятельств корабль оказался в Марахао, встретился там с крейсером и, таким образом, стал причиной катастрофы, никогда не случившейся бы, назови капитан Анрийон любое другое название судна?

— Итак, — продолжал лейтенант, — что скажете в свою защиту?

— Ответ прост. Я делал все по правилам, кроме последних формальностей, и допустил эту оплошность, взявшись за перевозку негров. К тому же договаривался об этих эмигрантах не я, а ваш соотечественник, Джеймс Бейкер. Я всего лишь посредник между Бейкером и Бразильским агентством. И если уж «Консепсьон» в Марахао, вам легко будет убедиться в искренности моих слов.

— Кто-нибудь из вас знает Джеймса Бейкера? — внезапно спросил у своей команды англичанин, поглаживая бакенбарды.

— Я, лейтенант. — Из строя вооруженных людей вышел старший матрос.

— Вы, Дик?

— Так точно, сэр. Клянусь честью, это самый отъявленный негодяй, самый отвратительный морской разбойник, какого я когда-либо видел… Но… нет, невозможно ошибиться. — изумленно вскричал моряк. — Вот он! Джеймс Бейкер собственной персоной!

— Где?

— Тот человек! — вновь оглушительно заорал старший матрос, указывая на Феликса Обертена, который слушал английскую речь, не понимая ни слова.

Но тут вмешался капитан Анрийон:

— Сударь, ваш матрос ошибается. Тот, в ком он признал Бейкера, — мой пассажир, французский негоциантnote 23, месье Обертен. Он направляется в Бразилию, его дело — торговля.

— Мимо берегов Гвинеи?note 24 Нечего сказать, ваш земляк выбрал самый простой маршрут.

— Это абсолютная правда, сударь, клянусь вам. Он даже вписан в мою судовую книгуnote 25, его личность не вызывает ни малейших сомнений. Я не отрицаю, что между ним и Джеймсом Бейкером существует некоторое сходство. Однако он в жизни не бывал в Англии, не знает по-вашему ни слова, его нельзя спутать с англичанином.

— Что скажете, Дик?

— Всем святым клянусь, что это Джеймс Бейкер, знаменитый работорговец. Мы довольно долго следили за ним. Его приметы слишком хорошо знает вся эскадра, чтобы с кем-нибудь спутать. А кроме того, я много раз общался с ним, — он переманивал меня к себе, уговаривал дезертировать.

Если кто-то из присутствующих и сохранял невозмутимое спокойствие, так это бакалейщик. Свидетельствовало ли данное обстоятельство о его невиновности, или Феликс Обертен просто не сознавал серьезности своего положения… но наблюдал он эту сцену с безмятежностью, причиной которой могло быть также и полнейшее непонимание происходившего. Иностранец с любопытством изучал грозных англичан, равнодушно выдерживал стремительные негодующие взгляды офицеров, младших офицеров и всех остальных и никак не реагировал на резкие замечания лейтенанта.

Анрийон хотел было вмешаться, объяснить своему другу причину подобного отношения. Но лейтенант грубо оборвал его и добавил тоном, не допускающим возражений:

— Этот человек — мой пленник, я арестую его. Это хорошая добыча. Что касается вас, то ни слова больше, иначе будете закованы в цепи. Вы тоже арестованы до тех пор, пока мы не прибудем в Марахао, куда «Дорада» пойдет на буксире. Там все объясните и попытаетесь доказать свою невиновность, в которой я сейчас сомневаюсь больше, чем когда-либо. Джеймс Бейкер, следуйте за мной!

Феликс Обертен, естественно, не двинулся с места, а в крайнем изумлении вытаращился на англичанина.

— О, вы притворяетесь, будто бы не поняли меня! Но сейчас поймете! Эй, кто-нибудь, вразумите-ка этого молодчика!

Четверо матросов, отдав свои ружья товарищам, подошли к парижанину, который успел произнести лишь одну-единственную фразу:

— Скажи, Поль, что за тарабарщину несет этот долговязый?

И тут же четыре пары грубых рук повалили его и лишили всякой возможности сопротивляться.

Потом несчастного Феликса в мгновение ока связали и перенесли в шлюпку, не дав опомниться.

Тогда капитан «Дорады», перегнувшись через борт, крикнул:

— Они считают тебя Джеймсом Бейкером! Защищайся! Крепись! Быть может, не все еще потеряно!

— Молчать! — перебил лейтенант громовым голосом.

— Что? Хотят повесить?! — побагровел Феликс, не расслышав.

Пятеро англичан остались караулить экипаж «Дорады», остальные последовали за своим лейтенантом. Гребцы налегли на весла. Шлюпка уносила пленника, которому все теперь казалось каким-то кошмаром.

— Бедный месье Феликс, — с грустью проговорил Беник. — Боюсь, как бы он не поплатился раньше всех нас.

ГЛАВА 2

Капитан Поль и его приятель Феликс. — Утка и чайка. — В «конуре». — Улица Ренар. — Умница или дурень. — Женщина с головой. — Быть счастливым — это значит иметь двести тысяч франков в год. — Амбиции крошки Обертен. — Домашние дрязги. — Одна! — В Бразилию! — Моя дочь выйдет замуж за маркиза.

— Ба-а!.. Поль!.. Какая удивительная встреча!..

— Как и все в Париже, дорогой Феликс!

— Я уж и не ждал встретить тебя после восьми лет!

— После восьми лет морских странствий, милый мой толстяк. С глаз долой, из сердца вон, а?

— Не говори глупостей! Разве давние приятели вроде нас могут позабыть друг друга?

— Черт возьми! Ты славный малый!.. Широк в плечах?.. А глаза…

— Ну и портрет! Будь ты художником, я бы сделал тебе заказ.

— Я простой бакалейщик, титулованный в отцовской лавочке. Мои предки выращивали капусту в Орлеане.

— Бакалейщик!.. Это совсем не дурно, дорогой Феликс, особенно если учесть, что вышеупомянутый родитель твой, сколотив приличное состояние и утвердив за собственной фирмой репутацию одного из лучших торговых домов в городе, оставил все тебе.

Феликс покачал головой, глубоко вздохнул и продолжал, будто бы и не слышал приятеля:

— Ну, а ты, дружище Поль? Что поделываешь? Конечно, продолжил морскую карьеру? Ведь она так тебя привлекала.

— Я капитан дальнего плавания… на хорошем счету у командования. Всю жизнь откуда-то возвращаюсь и вновь куда-то отправляюсь.

— Ну, и как успехи?

— О! Пословица гласит: «Кто много странствует, добра не наживает». Возможно, когда-нибудь я и стану миллионером, кто знает. Но сейчас имею скромный достаток.

— Разве это важно? Ты счастлив… — Феликс снова вздохнул.

— Счастлив и свободен, как чайка, подвластная лишь своему капризу. Крылья несут ее к облакам или навстречу волнам…

— Ценю и допускаю такой образ жизни, но только не для себя. Я, словно утка, предпочитаю свой птичий двор, жизнь в четырех стенах, а «путешествую» не дальше бульвара и ближайших предместий. Раз в неделю мы с женой ходим в театр, по воскресеньям приглашаем друзей на баранью ножку, трижды в год устраиваем званые вечера.

— Ах да, ты ведь женился! Когда я слышал о тебе в последний раз, речь шла именно о твоей женитьбе на мадемуазель… мадемуазель…

— Аглае Ламберт. — Феликс вздохнул как-то особенно глубоко и задумчиво.

— Черт побери! — сказал себе капитан Поль. — Для человека с большими доходами, известного столичного коммерсанта мой друг Феликс слишком часто вздыхает.

— Ну, а ты… устроен? — Бакалейщик произнес это с таким выражением, как будто слово «женат» было ненавистно его губам.

— Устроен!.. Надо же! Нет, я холостяк, закоренелый холостяк. Однако мы основательно застряли с тобой на бульваре. Здесь такая толчея. На нас уже косятся. Мы и вправду как два костыля на рельсах. Зайдем в кафе, самое время подкрепиться!

— Сделаем лучше! Хочу воспользоваться случаем и показать тебе мою фирму.

— Удобно ли это?

— Оставь, пожалуйста.

— Ну, так и быть. На твоем складе припасены, должно быть, почтенной выдержки бутылки со всего света?..

— Еще бы! В этом не сомневайся!

Так, беседуя на ходу, приятели миновали Монмартрnote 26 и оказались на маленькой улочке. Узкая, темная, сырая и грязная, улица Ренар — а именно так она называлась — представляла собой уголок старого Парижа из тех, что почти совсем исчезли в наши дни.

Дойдя до середины, они остановились перед массивными воротами, ведущими в просторный двор. С трех сторон его окружали кладовые, которые буквально ломились от провианта, и в воздухе носились неповторимые ароматы колониальных товаров.

— Вот мы и пришли, — возвестил Феликс. — Местечко, конечно, не ахти, но наша семья издавна занимает его, ты же знаешь. Эти склады переходят от отца к сыну. Так что мы рассчитываем и дальше пользоваться ими.

Над дверью красовалась старинная табличка. И хотя буквы на ней стерлись от времени и непогоды, надпись еще можно было различить: Обертен, наследник своего отца. — Колониальные товары. — Оптом и в розницу. — Париж. — Провансnote 27.

Затем шел длинный список названных товаров, который уж вовсе нельзя было прочитать. На всем лежала печать небрежения. Хозяин дома крепко стоял на ногах, а потому не видел никакой нужды в рекламе.

Друзья прошли вдоль дверей складов, освещенных, несмотря на ясный день, газовыми фонарями. Всюду суетились приказчики в одинаковых передниках из грубой холстины. Они семенили по каменной лестнице с узкими ступеньками, поднимались на второй этаж, стучались в комнату, и дверь им открывала угрюмая служанка.

— Сюда, старина, — пригласил бакалейщик. Лицо его, до недавних пор улыбающееся, становилось все мрачнее и мрачнее. — Ты в моих владениях.

Затем, обратившись к служанке, добавил:

— Мариет, скажите мадам, что я вернулся, и предупредите, что с нами будет обедать мой друг. А пока дайте нам бутылку мадерыnote 28.

Они вошли в столовую, обыкновенную столовую, какую увидишь в доме любого торговца старого закала, уселись за стол орехового дерева, покрытый клеенкой.

Между тем от взгляда моряка не ускользнула та мгновенная перемена, что произошла в лице его друга, как только он переступил порог собственного жилища.

— Твоя мадера просто восхитительна, — сказал он, украдкой посматривая на бакалейщика, смаковавшего первый стаканчик, — превосходна, божественна!

— Она пришлась тебе по вкусу? — заботливо спросил хозяин. — Дай мне твой адрес, я пришлю целый ящик.

— Благодарю, от всего сердца благодарю. Но, прости, если вмешиваюсь не в свое дело, мне показалось, ты был так оживлен при встрече, а теперь вот совсем сник. Разве обладатель подобного эликсира может грустить?

— Может! Мне душно здесь. Я невыносимо скучаю в этой старой конуре. Ее облупившиеся стены давят на меня. Коммерция? Сыт ею по горло!

— И это в твоем-то возрасте, в тридцать лет!

— В тридцать два, дружище, в тридцать два.

— Пусть в тридцать два. Но что же дальше?

— У меня шестьдесят тысяч франков рентыnote 29, на пятьсот тысяч товара, великолепное имение… Есть ребенок — дочь, которую обожаю. Но все равно лучшие годы жизни пройдут в этом чулане. Если б ты знал, как я мечтаю носиться по весенним полям, ловить летом карпов в Луаре, охотиться осенью в песчаных равнинах Слони и…

— …и нагуливать жирок зимой под треск камина. Феликс, какой ты умница! Это же замечательно!

— О нет, я дурень, потому что ничего этого не делаю.

— Но кто тебе мешает?

— Это жалкое существование приносит столько страданий! — Бакалейщик выпил один за другим несколько стаканов мадеры, как бы подзадоривая себя. — Вынужден прозябать здесь, словно цветок без света… Приход… расход… баланс… бухгалтерские книги… квитанции… сахар-сырец… мыло… масло… кофе… уксус… свечи… цикорийnote 30… Что я знаю, кроме этого?! Сегодня вот инвентаризация! Ты только вслушайся: ин-вен-та-ри-за-ция! Это значит, что все перевернуто вверх дном, приказчики сбились с ног, кассир совершенно одурел, а моя жена не в себе…

— Ты хочешь сказать, что на бульваре пережидал суматоху?

— Все это, впрочем, пустяки, стоит ли об этом?

— Но почему, почему, черт возьми, не покончить разом со всем и не отдаться наслаждениям деревенской жизни?

— Ты забываешь, а вернее не знаешь, что женщина по имени Аглая Ламберт, госпожа Обертен, решила иначе.

— А-а! Да ты сам себе не хозяин?

— У нас шестьдесят тысяч франков ренты, а жена хочет двести тысяч.

— Завидный аппетит!

— А чтобы добиться этого, мне придется зарасти коростой на мерзкой улице Ренар. Один дьявол знает, может, я и издохну тут.

На этих словах в комнату вошла служанка и объявила: мадам вот-вот появится.

Хозяйка, вероятно, послала ее узнать что-нибудь, прежде чем незнакомец будет ей представлен. Но во все время, пока старая дева накрывала на стол, друзья не проронили ни слова. Раздосадованная тем, что ничего не удалось услышать, Мариет с головы до ног оглядела гостя. Бравый молодой человек, лет тридцати, широкоплечий, большерукий, с загорелым лицом, рыжеватый, светлоглазый, то и дело прикладывался к бутылке, по-прежнему украдкой поглядывая на приятеля.

Феликс Обертен, минуту назад с таким жаром сетовавший на свою жизнь, барабанил пальцами по столу и в нетерпении смотрел на часы. Его друг, размышляя над услышанным, никак не мог объяснить себе, почему молодец с телом атлета, с густой пышной шевелюрой и непослушными, всклокоченными вихрами, с бычьей шеей ходит в собственном доме по струнке и беззащитен, словно пудель.

На самом деле этот сильный малый, торговец колониальными товарами с улицы Ренар, был достоин сожаления. Его прекрасные черные глаза светились добродушием сильного человека. Большой, слегка приплюснутый нос свидетельствовал о том, что его обладатель не прочь вкусно поесть. Весь он напоминал милого кутенка, а пухлые, чувственные губы самим небом созданы были для того, чтобы улыбаться.

Но капитан Поль не был физиономистом и потому не сумел распознать под маской добродушия полную неспособность к решительным действиям.

Внезапно на лестнице послышался торопливый цокот каблучков по каменным ступенькам. Крик-крак! — ключ повернулся в замке, и дверь отворилась.

Мужчины тотчас встали, и Феликс с выражением безотчетного испуга на лице слегка приглушенным голосом представил:

— Моя жена!

Моряк почтительно склонил голову перед маленькой женщиной, которая в то же время, казалось, заполнила собой всю комнату.

— Дорогая, — продолжал бакалейщик, немного придя в себя, — позволь представить друга детства, капитана Поля Анрийона, о котором я так много рассказывал.

Женщина едва поклонилась в ответ и прощебетала:

— Очень рада, месье… Ах, эта инвентаризация… позвольте два слова Феликсу… дела есть дела, не так ли?

Капитан собрался было что-то сказать, однако «крошка» властно прервала его на первом же слове. Он так и стоял с разинутым ртом, что не помешало ему заметить себе:

«Тьфу ты! У моего друга Феликса жена — настоящий командир эскадры, без нее он ни шагу!»

— С инвентаризацией кончено, — решительно заявила мадам Обертен, давая понять, что больше говорить не о чем. — Шестьдесят две тысячи восемьсот франков сорок сантимов чистой прибыли… более тысячи франков — вознаграждение кассиру… более двух тысяч — приказчикам… сотня — Мариет…

— Прекрасно, мой друг, чудесно.

— Шестьдесят две тысячи франков, — невольно вскрикнул капитан, — но это же замечательно! Мадам, позвольте выразить вам мое искреннее восхищение.

— О! У нас могло бы быть и сто… двести тысяч, если бы муж захотел… Ах! Быть бы мне мужчиной!..

— Вот уж сказала так сказала! Была бы ты мужчиной, ну и что?

— Я всего лишь слабая женщина, не жалею ни времени, ни сил, и мне так досадно, что все впустую.

— Ну, пошло! Снова ты? Счастья у нас прибавится, что ли? Или лучше нам станет в этой конуре, где я умираю от скуки? Может быть, мы перестанем есть эти ненавистные котлеты под отвратительным соусом, что продает мясник на углу? Да, нам подавай миллионы, а единственная служанка носится как угорелая, к тому же заменяет горничную! Неудивительно, что для стряпни у нее попросту не хватает времени, поэтому питаемся на бегу, на скорую руку, точно служащие, которым платят двести франков в месяц.

Мадам Обертен раздраженно пожала плечами и воздела руки к небу, призывая Бога в союзники.

Чувствуя себя не в своей тарелке, моряк не знал, как держаться, и приготовился уже уходить, когда Феликс, разгадав намерения приятеля, обратился к нему:

— Котлеты под соусом бывают только на завтрак… на обед… Возможно, сегодня будет торжественный обед… как-никак инвентаризация. Останься, сделай милость.

— О! Конечно же, месье, — преувеличенно любезно пригласила мадам Обертен. — Боже мой! Чувствуйте себя как дома. Вы старинный друг мужа, а значит, почти член нашей семьи.

Капитан Анрийон молча поклонился и вновь уселся на ободранный бамбуковый стул. Доблестный моряк так удачно вписался в их семейный кружок, что мадам Обертен, быстро глотая горячий суп, без стеснения продолжала деловую беседу. Между тем в голове ее несчастного супруга вертелась кровожадная мысль: как было бы хорошо, если бы она обожгла однажды язык!

Совсем еще молодая, не старше двадцати семи, очень красивая, с золотыми, ниспадающими на детский лоб волосами, с маленьким коралловым ротиком, с огромными голубыми глазами и темными ресницами, с ямочками на румяных щеках, мадам Обертен была бы очаровательна, если бы не слишком решительный взгляд, суховатый голос и резкие жесты. Она чем-то напоминала американскую ученую даму, не хватало только педантизмаnote 31, свойственного обычно женщинам Нового Света.

Продолжая болтать без умолку, «малютка» успевала еще схватить что-нибудь с тарелки, решить сложные домашние проблемы, услужить гостю и довести до бешенства собственного мужа.

— Но, дорогая, — перебил он ее наконец, — это вовсе не интересно Полю… Поговорим о чем-нибудь другом, умоляю тебя!

— Как же так, — негодовала она, — что может быть важнее для серьезного человека, чем деловая беседа? Разве капитан дальнего плавания — это не тот же торговец? Моряк торгового флота! Может ли быть у мужчины звание достойнее? Коммерция для меня — все равно, что поэзия, — добавила она тоном Корнелии, говорящей о своих детях: «Вот мои сокровища!» — Еще одно словечко, только одно, относительно кофе. Во Франции кофе дорожает, не так ли, капитан?

— Как и по всей Европе, мадам. На Явеnote 32 же, напротив, цены падают. И в Бразилии тоже.

— Таким образом, если бы некий предприниматель захотел приобрести партию бразильского кофе…

— Отправившись туда с двумястами тысячами франков, он заработал бы миллион в каких-нибудь четыре месяца.

— Миллион!.. За четыре месяца!.. Ты слышишь, Феликс?

— Слышу! Ну, и что дальше?.. Не хочешь ли послать меня в Бразилию попытать счастье?

— А не ты ли сам все грозился уехать?

— Нет! Не выйдет, — решительно заявил Феликс. Очевидно, под действием винных паров он впервые, быть может, осмелился возразить своему «командиру эскадры».

Удивленная столь категоричным ответом, женским чутьем уловив, что не следует — во всяком случае сейчас — слишком нажимать на мужа, чье терпение было уже на исходе, мадам Обертен моментально сбавила тон и с нежностью произнесла:

— Друг мой, подумай хорошенько! Путешествие в Бразилию — это же бесподобно! Капитан Анрийон может подтвердить.

— Двадцать восемь дней туда, столько же обратно, два месяца там… Времени, чтобы облазить все бразильские рынки, более чем достаточно. И дело сделано!

— Вот это разумная речь! В добрый час! Ты слышишь, Феликс?

— Не слышу и не хочу понимать. — Бакалейщик даже повысил тон, видя, что жена начинает сдаваться. — К тому же я боюсь путешествий. Пусть торговля раздражает меня, пусть, но болтаться в море, которое я ненавижу, — еще хуже.

— Но, дорогой, подумай: шестьдесят тысяч франков в год… Этого едва хватит на кусок хлеба. Мы занимаем приличное положение в обществе…

— Положение разбогатевших бакалейщиков!

— Несчастный, ты просто не хочешь понять! Ладно, буду откровенна. Знаешь ли ты настоящую причину моей, как ты говоришь, жадности?

— Ну?

— Хорошо! Я сама против скупости разбогатевших бакалейщиков и хочу дать ей бой! Моим оружием будет миллион! Я хочу быть первой на приеме в префектуре Орлеана, хочу, чтобы монсеньорnote 33 попросил меня о вспомоществовании беднякам. Роскошью и неслыханной милостыней я хочу затмить этих иссохших богатых вдовушек, хочу, чтобы у моей дочери была карета с гербами…

— И ради этой красивой мечты ты отправляешь меня навстречу океану, желтой лихорадке, диким зверям, убийственному экваториальному климату?! Не слишком ли высокая цена для твоих амбиций?note 34

— Ты находишь их неуместными?

— Я нахожу их неуместными, идиотскими, возмутительными! Можно подумать, что в Орлеане не знают, с чего начинали твои предки…

— Феликс!..

— Они торговали кроличьими шкурками. Ходили по деревням с лесенкой за спиной и принюхивались, не пахнет ли кроличьим рагу. Если есть запах, значит, есть и желанная шкурка.

— Месье! Вы нанесли оскорбление моей семье!

— Я никого не оскорбил, так оно и было. Твои предки — бравые ребята, они всегда искали, чем бы поживиться. Правда, в чем им не откажешь, так это в честности. На ужин у них подавали головы от копченой селедки, а на обед — постный суп. Они разбогатели на торговле старьем и шкурками. И в этом нет ничего постыдного. Но все орлеанское общество умрет с хохоту, узнав об уморительной претензии присутствующей здесь мадемуазель Аглаи Ламберт. Твои родители, безусловно, достойны всяческого уважения, но что делать, — до высшего света им далеко.

— О! Вы, несомненно, были бы счастливы прикарманить прибыль от нашей скромной торговли!

— Я этого не говорил! К тому же вы, кажется, забыли, что наши доли в деле равны. Мой отец, знаете ли, тоже не из последних оборванцев.

— Покончим с этим, сударь. Вы унижаете меня, и я вам этого не прощу. — Взгляд ее стал колючим, даже жестоким.

— Но… дорогая моя, — спохватился несчастный бакалейщик. Он слишком хорошо знал этот взгляд, таящий угрозу, взгляд укротителя. От недавней решительности не осталось и следа. — Дорогая моя!.. — У него чуть было не вырвалось «дорогуша», как до сих пор еще говорят в провинции. — Однако…

— Достаточно! Мне стыдно за ваше малодушие… я никогда не забуду, что вы заставили меня краснеть перед вашим другом.

Хозяйка была мертвенно бледна, губы побелели, рот искривила страшная гримаса, глаза метали молнии. Она выскочила из-за стола, отворила дверь в соседнюю комнату и исчезла.

— Ах! Вот как? — заорал бакалейщик не своим голосом, оглушительно ударив кулаком по столу. — Хорошо же! Посмотрим!

— Право, Феликс, успокойся, пожалуйста, — пробормотал моряк, оторопев от неожиданной вспышки гнева.

— Мой бедный Поль, ты не знаешь ее. Теперь моя жизнь превратится в сущий ад на полгода, а то и больше. Аглая из тех, кто долго не сдаются… Боюсь, как бы чего не вышло. Пойдем-ка отсюда, а не то я все здесь переломаю или запущу чем-нибудь в окно.

* * *

Мадам Обертен заперлась в своей комнате и больше не выходила. Каково же было ее удивление, когда муж не вернулся ночью.

— Ба-а! Да не загулял ли он с капитаном? Ну ладно, месье Феликс, утром я вам устрою…

Но все случилось как раз наоборот. Очаровательная бакалейщица впервые со дня своей свадьбы завтракала в одиночестве. Она, словно тень, бродила по дому и кладовым, не находя, на ком бы выместить зло.

В томительном ожидании время текло все медленнее. Феликс не объявлялся. Наступил час ужина — никого. А потом — вторая бессонная ночь в гневе, в одиночестве, в тревоге.

На следующее утро, ровно в восемь, испуганная мадам Обертен решилась сообщить в полицейский участок об исчезновении мужа. Но как человек дела прежде разобрала почту. В образцовом торговом доме почта не может ждать.

Она наугад принялась рыться в ворохе писем со всех концов Франции, как вдруг наткнулась на большой квадратный конверт с парижской маркой, надписанный почерком ее мужа. Лихорадочно вскрыв письмо, залпом прочла несколько строк, улыбнулась и начала снова, уже вслух, как бы стараясь глубже проникнуть в смысл прочитанного:

«Париж, 4 октября 1886, 6 часов вечера.

Мадам!

Через полчаса я уезжаю в Гаврnote 35. Отправляюсь в Бразилию скупать все существующие запасы кофе. Капитан Анрийон убедил меня в вашей правоте. Я захватил с собой двести тысяч франков. Их хватит на закупки и дорожные расходы. Потрудитесь записать их на мой счет. Прилагаю нотариальное свидетельство, дающее вам право управлять фирмой в мое отсутствие.

Уезжаю, не поцеловав дочь. Увижу ли я ее?

Феликс Обертен».

— Прекрасно! В добрый час, — воскликнула молодая женщина, потирая руки. — Молодец Феликс! Настоящий мужчина. Главное в жизни — уметь взять. Итак, я стану дамой высшего света, моя дочь выйдет замуж за маркиза.

ГЛАВА 3

Отплытие. — «Дорада». — Зрители заинтригованы. — Марсельские матросы что-то подозревают. — Непогода. — Капитан колеблется. — Твердое решение. — Пассажир объявляет войну уткам. — Убийство сатанита. — Суеверие. — Человек за бортом. — Рискованное спасение. — Отменный пловец. — Умиление. — Спасен. — Акула. — Жди беды.

Утром 6 октября красивое трехмачтовое судно с пятьюстами бочками на борту отплывало из Гавра в неизвестном направлении.

И хотя обыкновенный парусник никого не мог удивить в старом нормандском порту, на этот раз любопытных собралось много. А все потому, что корабль отплывал не куда-нибудь, а в далекие, неведомые края, и отплывал внезапно. В строго отведенные сроки «Дораду» разгрузили, снабдили водой и продовольствием. Капитан помалкивал о цели неожиданного путешествия. И его матросы напоминали скорее членов дипломатического корпуса, так они были скрытны, не обронив до самого отплытия ни слова, ни полслова.

Подняв паруса, трехмачтовик плавно отошел от причала.

Провожая «Дораду», любуясь ее безукоризненными формами, одни утверждали, что парусник направляется в Китайское море за партией опиума, другие возражали: он просто плывет в Бразилию за сахаром и кофе.

— Обратите внимание! — говорили знающие люди. — Судя по ватерлинииnote 36, в трюмах не густо; наверное, какая-нибудь мелочь на продажу, всякий хлам…

— Ветер, ветер у них в багаже! — послышался звонкий голос одного из стоявших неподалеку матросов, и всех обдало едким запахом лука и чеснока. — Одного взгляда достаточно, чтобы понять: судно направляется к берегам Африки, а там его уж поджидает добрая партия «черного дерева»!

— Не может быть, Мариус!

— Тю-у! Да это ясно как белый день!..

— И что же, вы действительно считаете, что это невольничий корабль? — осведомился пожилой, прилично одетый господин. — Я полагал, что международные законы сурово преследуют этот постыдный промысел, а англичане безжалостно вешают торговцев живым товаром.

— В доказательство скажу вам, папаша, что владелец «Дорады» — англичанин по имени Бейкер, и я работал на его фирму.

— И вы занимались подобным делом?

— Конечно! И неплохо зарабатывал.

— В таком случае могу подтвердить, что капитан Анрийон — совладелец «Дорады», а значит, заинтересован в прибылях.

— Вот именно, капитану нужно доходное место.

В разговор вмешался лоцманnote 37:

— Однако это не мешает капитану Анрийону быть лихим моряком, а «Дораде» летать как птица.

— А как насчет экипажа?

— Команда достойна судна и капитана!

— Что правда, то правда! Взгляните-ка!

— Отдать концы! — послышалось с борта судна, и парусник, маневрируя с небывалой быстротой и четкостью, весь, от бушпритаnote 38 до бизань-мачтыnote 39; оделся в паруса.

— Нечего сказать: чисто сработано!

— А что ты думал? Как, по-твоему, работают матросы, которые не гуляют, не безобразничают и не пьют?

— Но они же бретонцы!..

— И тем не менее они не кутили, сами грузились и разгружались. На берег, между прочим, выходили только вместе и без конца следили один за другим.

— Добавьте к этому, что команда всегда ходит с одним и тем же капитаном.

— Тут явно дело нечисто!

— Куда же власти смотрят?

— Военный комиссар облазил все сверху донизу, да разве что найдешь? У капитана Анрийона все бумаги в порядке, концы с концами сходятся. Допрашивали людей, так они все, как один, подтвердили его слова.

— Ну, а если все это выеденного яйца не стоит, и «Дорада» — обыкновенное торговое судно, плывет, скажем, за опиумом?

— Увидим, — усмехнулись марсельские матросы.

Тем временем трехмачтовик уже миновал мол. Норд-вестnote 40 раздувал паруса. Кокетливо наклонившись влево, «Дорада» устремилась вперед подобно рыбе, имя которой она носила. Покачиваясь на волнах, судно удалялось, трижды подняв и опустив флаг.

Вскоре обогнули мыс.

— Северо-запад, один румб к северу! — скомандовал лоцман. — Капитан, вы взяли верный курс.

— Добро! Благодарю вас, лоцман, и прощайте.

— До свидания, капитан! Счастливого плавания!

В этот момент шлюпка причалила к правому борту, лоцман спустился в нее, и секунду спустя она уже спешила к пароходу, дымившему на горизонте.

«Дорада» покинула французские воды.

Между тем бриз все усиливался. Волны, поначалу, как обычно, похожие на речные, становились все больше. Берег был уже далеко, и море давало себя знать. Оно волновалось. Начиналась сильная качка, столь мучительная для любого, чей желудок и ноги не привыкли к морским путешествиям.

Капитан изучал карту в кают-компании, когда в дверном проеме показался веселый и немного взъерошенный Обертен.

— Феликс?! — удивленно произнес офицер. — Я думал, что ты преспокойно дрыхнешь на своей койке…

— Почему?

— Потому что качает.

— Качает?

— Да-да, и я удивлен, что, несмотря на сильную качку, ты не страдаешь морской болезнью.

— Морской болезнью?

— Ну, или как там еще это можно назвать…

— Морская болезнь? У меня? Никогда в жизни. Наоборот, появился волчий аппетит. Нельзя ли ускорить обед?

— Но позволь, не прошло и двух часов, как мы встали из-за стола.

— Возможно… Однако очень хочется есть. Я так счастлив, что сбежал из этой старой конуры на улице Ренар и больше не вижу угрюмой физиономии старой Мариеты, не слышу резкого тона госпожи Оберген, урожденной Ламберт, одно только имя которой — Аглая — производило на меня ужасное впечатление! Никогда не чувствовал себя лучше. Моя радость выражается в ненасытном голоде.

— Итак, ты ни на что не жалуешься?

— Абсолютно!

— И нет никаких опасений за будущее?.. Тебя не страшат непредвиденные случайности?

— Черт возьми, да зачем все это говорить? Я освободился от цепей, победил сомнения и нерешительность, обрел настоящего друга, доверчиво разделившего со мной свою любовь к морю.

— Вот этим-то я и терзаюсь.

— Ей-ей, нашел когда!

— Самое время. Мне бы следовало сейчас отдавать команды, прислушиваться к ветру, управлять кораблем одним словом…

— На языке простого бакалейщика это значит…

— …Что «Дорада» скоро зайдет в Шербурnote 41 и ты сможешь сойти на берег, если в чем-то сомневаешься.

— В этом и заключаются твои терзания?

— Да.

— Вот и чудесно! Забудь о них. Остаюсь здесь в качестве пассажира. Но знай: бездельничаю только до тех нор, пока не найдешь мне дело. Любому прогулочному судну я предпочитаю твое. Можешь ответить на это, что у меня неплохой вкус, что путешествие с таким другом, как ты, вполне компенсирует удовольствие бродяжничать в компании авантюристов, плавающих на наших пароходах. В этом я с тобой полностью согласен. Итак, вперед, к берегам Бразилии! Увидишь, обузой не буду.

— Дорогой Феликс, ты самый лучший из моих друзей. Прости мои сомнения, я просто боялся втянуть тебя в какую-нибудь авантюру…

— Да что с тобой сегодня? Говорил, что доверяешь мне, а сам изо всех сил стараешься сыграть эдакого мелодраматического злодея. Ну, кто ты?

Контрабандист?..note 42 Работорговец?.. Пират?..

— Не то, мой друг, не то!

— А хоть бы все было и так? Что из того? Я собираюсь нажить в Бразилии миллион, может, и два. Остальное не имеет значения. Мне бы завалить деньгами мадам Обертен, урожденную Ламберт, или развестись, если ее сварливость раз и навсегда не утонет в денежном потоке.

— Ей-богу, ты говоришь так, что я действительно оставлю при себе свои терзания и покончу наконец с этим.

— Вот и чудесно, в добрый час! Кстати, у тебя великолепная коллекция охотничьего оружия.

— Это от Гиньяра, с авеню де л'Опера.

— Хорошо устроился, черт возьми!

— Я без ума от охоты. Иногда удается позабавиться этим во время путешествий.

— А у меня почти никогда не получается, дела без конца. Вообще, на улице Ренар я вел сидячий образ жизни.

— Зато теперь можешь стрелять сколько угодно.

— Не начать ли прямо сегодня? Нам то и дело встречаются большие стаи уток. Я был бы не прочь проверить дальнобойность этого прекрасного ружья двенадцатого калибра.

— Как хочешь. Ты у себя дома. Но предупреждаю: эта птица дрянная на вкус, и к тому же я не смогу всякий раз нырять за твоей дичью.

— Да это совершенно не важно! Главное — скоротать время до обеда.

С этими словами пассажир оставил капитана наедине с картой и, прихватив патроны, вооруженный до зубов, поднялся на палубу, где устроился среди матросов, равнодушно наблюдавших за ним.

Вскоре он открыл огонь по водоплавающим, подлетавшим в поисках пищи к самому кораблю. Благо у корабельного кокаnote 43 нашлось чем их приманить.

Пах!.. Пах!.. Выстрел, второй, третий, четвертый… К великому изумлению матросов, пассажир владел оружием не хуже военного стрелка.

Однако восхищение быстро сменилось испугом, а потом глухим гневом и страшной руганью. Перепуганные беспрерывным обстрелом, утки покинули «Дораду», а бакалейщик, у которого оставалось еще два патрона, стал искать новую цель. В это время что-то абсолютно черное, похожее на ласточку, стрелой пронеслось над кораблем. Охотник моментально вскинул ружье и подстрелил бедную птицу. Она камнем упала на палубу.

Но вместо аплодисментов за превосходный выстрел, которому позавидовал бы любой, Феликс наткнулся на суровые лица бретонцев и услышал их отборную брань.

Боцман, мужчина лет сорока, с упрямым лицом, коренастый, с непропорционально широкими плечами, поднял добычу и, повернувшись к сконфуженному Феликсу, сказал в упор:

— К несчастью! Хотя и красивый выстрел, месье парижанин.

— В чем дело, Беник?

— Вы убили сатанита!note 44

— Ну и что же?..

— Как что? Вы разве не знаете, что эти Божьи птички — души погибших моряков? Убить сатанита, месье парижанин, все равно, что дважды убить человека, и не просто человека — матроса. Убить сатанита — значит навлечь на корабль беду.

— Беник, вы меня пугаете. Я очень уважаю ваши поверья, но не знал… Мне остается лишь выразить глубокое искреннее сожаление.

— Хорошо сказано, месье. Вижу, вы славный человек и к тому же друг капитана — а этим уже все сказано…

— Если вы не откажетесь, в знак примирения и чтобы забыть о случившемся, угощаю всех двойной порцией водки.

— Вы благородный человек, месье. Матрос никогда не откажется от вежливого приглашения. Бог мой! Бог мой! И как вас угораздило подстрелить сатанита! Не будь я Беник родом из Роскофаnote 45, — с вами случится несчастье.

С наслаждением потягивая водку, матросы вполголоса обсуждали происшествие. И вот наконец пробил час, коего с нетерпением ожидал Феликс. Юнга сообщил ему, что пора садиться за стол, капитан ждет.

Не обращая никакого внимания на все возрастающую качку, проворный мальчишка с необыкновенной легкостью сновал из конца в конец судна. Голые пятки лихо шлепали по палубе, и от морской бездны юнгу отделяла лишь невысокая бортовая сетка. Внезапно огромный бурунnote 46 захлестнул его, так что несчастный мальчуган даже не успел ухватиться за веревку и со всего маху вылетел за борт.

Тотчас же раздался тот устрашающий клич, от которого кровь стынет в жилах:

— Человек за бортом!

— Ивон! Мальчик мой! — в ужасе закричал Беник. Юнга приходился племянником боцману.

Второй помощник бросил спасательный круг.

— Убрать грот!note 47 Убрать фок!note 48 Когда капитан впопыхах выскочил на палубу, корабль уже стоял.

Кто-то снова страшно закричал: «Человек за бортом!» — и бросился в воду.

Это был Феликс. В мгновение ока стащив с себя куртку, он вскарабкался вверх по сетке и, не думая об опасности, кинулся в бурлящие волны, в которых бился незадачливый паренек.

К несчастью, если бесстрашный спасатель плавал как рыба, то юнга вовсе не умел плавать. Он судорожно барахтался, то и дело шел ко дну, но тут же, подхватываемый волной, на мгновение вновь появлялся над водой. И все это на глазах экипажа. Затем волна опускалась, и мальчишка опять уходил ко дну, простирая руки и испуганно вскрикивая:

— Помогите!

На этот жалобный крик отозвался Феликс:

— Держись, малыш! Я с тобой!

Измученный Ивон заметил спасательный круг, хотел было ухватиться, но промахнулся и в который уже раз ушел под воду. Следующий круг тоже пропал зря, волны тут же унесли его.

Когда Феликс увидел мальчика в третий раз, тот был недвижим, словно мертвый.

«Бог мой! Неужто поздно?» — подумал Обертен.

В два приема он подплыл к безжизненному телу, что есть силы вцепился в тельняшку и, работая свободной рукой, попытался добраться до корабля. «Дорада» благодаря усилиям второго помощника отошла не слишком далеко. Однако в море опасность подстерегает даже такого смельчака, как Феликс Обертен. Он запутался в собственных штанах, к тому же юнга, которого спасатель пытался поддерживать под голову, тянул вниз. Бакалейщик плыл все медленнее, не хватало дыхания. Силы оставляли его, и Феликс начал сомневаться, что сможет догнать корабль.

Беник от бессилия топал ногами, ругался как извозчик, проклинал сатанита — несомненную причину катастрофы, и хотел броситься в воду. Дважды капитан и два матроса силой удерживали его.

— Несчастный! Разве ты не видишь, что пропадешь в волнах?

— Гафельnote 49 за борт! — скомандовал Анрийон, увидев своего друга метрах в двадцати от «Дорады».

Гафель прикрепили к якорной цепи и бросили в воду. Феликс заметил кусок дерева, собрал последние силы, проплыл еще немного, ухватился за него и, слабея, прошептал:

— Тащите!.. Скорее… Иначе я утону.

В результате всех перипетий «Дорада» оказалась развернута против ветра. К счастью, он немного успокоился. Этого было достаточно, чтобы матросы могли отдохнуть, растянувшись на палубе.

Но как вытащить полумертвого ребенка и мужчину, который уже совсем выбился из сил?

Феликс, изнуренный, с глазами, полными ужаса, чувствовал, что теряет сознание. Еще несколько минут, и будет поздно.

Дело наконец дошло и до Беника. Он сбросил куртку и прыгнул в воду. Привязав мальчика к цепи, боцман крикнул матросам:

— Тяните!

— Теперь ваша очередь, месье, — обратился он к Феликсу, торопливо обвязывая его веревкой.

— Уф! — прошептал тот. — Самое время…

За борт выбросили третью якорную цепь. Это позволило выровнять судно.

Когда Беник взобрался на борт, капитан перехватил у него из рук Ивона и отнес на кухню. Там он раздел парнишку и принялся приводить в чувство. Опомнившись, к нему присоединился и Феликс. Подошли еще два матроса. Потрясенные, они молча окружили мальчика, не подававшего признаков жизни.

Потекли бесконечные, томительные минуты ожидания. Но вдруг юнга открыл глаза. Все облегченно вздохнули.

— Спасен! — торжествовал капитан. — Кок! Чашку горячего вина! Я заверну его в одеяло и отнесу поближе к печке. А ты-то как, Феликс? Ну и плаваешь же ты, старик! Что-нибудь нужно?..

— Лучшее лекарство для меня видеть, как малыш возвращается к жизни.

Мало-помалу придя в себя, боцман ухватил своими ручищами руку Обертена, сжал ее так, что кости затрещали, и проговорил осипшим голосом:

— Месье, у вас золотое сердце — слово Беника, я знаю, что говорю. Это настоящий поступок! Видите ли, малыш — старший из шестерых детей моей бедной сестры, она вдова, муж пропал в море… Вы спасли нас обоих. Поверьте, без него я не вернулся бы в Роскоф. Располагайте мной, как вам будет угодно.

Произнеся столь пространную речь, обычно немногословный моряк смутился. Грудь его тяжело вздымалась, глаза наполнились слезами, он вот-вот готов был разрыдаться и без конца тряс руку Обертена.

— Ну-ну, боцман, я сделал лишь то, что должен был сделать. Не будем больше об этом. А тебе, Ивон, — улыбнулся он мальчугану, — придется, пожалуй, подучиться у меня плаванию, чтобы впредь ничего подобного не повторилось.

И так как Ивон, в свою очередь, начал быстро бормотать слова благодарности, Обертен перебил его:

— Выпей-ка лучше вина, поспи хорошенько, и через два часа все как рукой снимет.

— Позволь и мне поблагодарить тебя, дорогой мой Феликс, — произнес капитан, — без тебя…

— Как? И ты туда же? Да вы сговорились свести меня с ума. Не надеть ли мне по такому случаю фрачную пару? К тому же я, по-моему, уже схватил насморк.

Но напрасно парижанин пытался остановить поток благодарных речей. Как только он появлялся на палубе, его тут же обступали и устраивали настоящую овацию. Чем немногословнее были матросы, тем больше смущала Феликса их искренняя признательность.

— Друзья мои, прошу вас, не надо преувеличивать мою заслугу в этом деле.

— А знаете ли вы, месье, — начал один из матросов, — в какой компании оказались?

— Да уж!.. — подхватил другой.

— В компании? Не понимаю…

— Видите ли, тот кусок дерева, что мы бросили вам, был в двух местах будто топором подрублен…

— Рядом с вами сновала огромная акула…

— Следы ее челюстей остались на гафеле. Правда, в это время вас уже вытащили из воды.

— Акула? Здесь водятся акулы?

— Еще какие, месье. Эти пираты шарят повсюду.

— Ей ничего не стоило раскусить вас пополам. Во всяком случае, деревяшку она почти перекусила. Я даже слышал лязг челюстей.

— Да-да, там остались следы от полудюжины резцов, знаете, такие глубокие проколы…

В это время на палубе появился кок. Он объявил, что в который раз подогревает обед.

Феликс спустился в кают-компанию. Неожиданное жуткое сообщение еще больше обострило его аппетит.

Матросы продолжали обсуждать происшедшее, так и эдак прикидывая, какие ужасные последствия могло бы оно иметь. Припомнили и погибшего сатанита, и то, что Бог любит троицу. А значит, будущее сулило новое несчастье. В этом они были абсолютно убеждены.

— Сами посудите, — обеспокоенно рассуждал кто-то, — когда в начале плавания убивают сатанита, жди беды…

ГЛАВА 4

Берег! — Тайна. — Пока Феликс спал. — Двести пассажиров в трюме. — Об ирландцах и китайцах. — Работорговля под маской. — Английская филантропия. — Софизмыnote 50 работорговца. — Что приносит торговля «черным деревом». — Белые тоже продаются. — Контрабанда. — Неопровержимый аргумент. — На восемнадцатый день пути. — Встреча в открытом море.

Прошло двадцать пять дней.

Беник и парижский бакалейщик почти не разлучались. Проводя вместе долгие часы, они болтали обо всем, но больше всего — о морском деле. Феликс вошел во вкус и, к неимоверной радости своего учителя, делал значительные успехи.

В двадцатый раз Обертен заговаривал о том, что «Дорада» плывет в Бразилию окольными путями. И в двадцатый раз его собеседник отвечал:

— Матерь Божья! Что вы хотите, месье, все дороги ведут в Рим.

— Однако, дорогой друг, в таком случае наше путешествие слишком затянется.

— Когда плывешь на паруснике, ни в чем не можешь быть уверен… Впрочем, это не самое важное, ведь мы отрабатываем наши деньги.

— Кстати, я никогда не спрашивал у вас, сколько вы зарабатываете.

— Здесь хорошо платят; к примеру, за месяц мне причитается семьдесят пять франков. Правда, этот великий писакаnote 51 взыщет часть в пенсионную кассу — когда-нибудь ведь и я сойду на берег. К тому же высокому начальству тоже надо на что-то жить. Сверх того — получу еще двадцать пять луидоровnote 52. Да за погрузку-разгрузку имею как грузчик. Итого примерно семь франков в день. В целом каждое плавание приносит тысячу франков, которые я откладываю на черный день. Это мое третье и, надеюсь, последнее плавание. По возвращении мы с Кервеном хотим на двоих купить рыболовное судно. Буду сам себе хозяин.

— Вот это правильно, — подхватил пассажир, подумав про себя: «Если Беник уже в третий раз плывет на „Дораде“, то нужно держаться его, он знает, что и как».

Успокоенный и умиротворенный, парижанин добавил:

— Умный в гору не пойдет… Если «Дорада» плывет в обход, то в конце концов окажется в нужном месте.

— Это так же верно, как то, что солнце стоит над нашими головами! — согласился боцман.

Внезапно сверху раздался крик, заставивший морского волка вздрогнуть:

— Земля!

— А, черт! Я как в воду глядел. Беник, вы видите землю? А я лишь понапрасну напрягаю глаза.

— Через час заметите серую полоску, а вечером бросим якорь, если, конечно, ничего не случится…

— Превосходно! Тем временем можно вздремнуть. Это лучший способ убить время.

Феликс заснул мертвым сном. А когда, весь в поту, проснулся, была уже ночь. Дверь его каюты оставалась настежь открытой.

Корабль недвижно стоял, а наверху слышался какой-то шум, непрерывная возня. На борту явно что-то происходило. Обертен поднялся на палубу. Здесь было много народу: перекатывали бочки, перетаскивали ящики, тюки, мешки, покрикивая на непонятном языке. Всюду проникал резкий специфический запах: смесь бурдюкаnote 53 и тростниковой водки.

— Чудесно! Работают и пьют… Все это меня не касается. Лучше, пожалуй, вернуться в каюту, открыть баночку консервов, откупорить бутылку бордоnote 54 и, хорошенько подкрепившись, завалиться снова спать. Поль совсем обо мне забыл. Впрочем, могу его понять. Дела есть дела, как говорит моя супруга. А с другой стороны, там, наверху, мне могут намять бока.

Близость земли подействовала на пассажира лучше всякого снотворного. Несмотря на шум, он опять заснул и проснулся от голода — за время плавания он уже почти свыкся с ним — средь бела дня. «Дорада» была уже в открытом море.

— Поль! А как же обед?

— Кушать подано, — ответил капитан, не в силах удержаться от хохота. — Правда, должен тебя предупредить: сегодня стряпня у нас на скорую руку. Вчера все, в том числе и кок, работали так, что едва не свалились с ног.

— Усталость усталостью, а есть все-таки надо.

— Согласен! Слава Богу, поработали на славу. Все пассажиры на месте.

— Пассажиры?.. А разве я не один?

— Да нет, в трюме еще двести человек.

— Двести?! — опешил бакалейщик.

— Ровно две сотни, ни больше, ни меньше.

— Но они задохнутся в трюме!

— Не беспокойся, там есть решетки.

— Решетки… Это что, узники?

— Как тебе сказать?.. Это рабочие руки… Ну, словом, чернокожие, которых я везу в Бразилию.

— Работорговля… Вот чем ты занимаешься.

— Не говори глупостей. Ты прекрасно знаешь, что работорговли больше не существует, а значит, не существует и невольников. Рабов заменили наемные рабочие.

— Почему же тогда твои так называемые эмигранты заперты, почему грузили их в спешке и ночью? И это внезапное отплытие… Все это, мой дорогой, смахивает на похищение.

— Не скрою: несчастные здесь не по собственной воле. Однако через несколько дней они и думать об этом забудут, а потом, в Бразилии, когда станут работать на золотых и алмазных рудниках, и подавно почувствуют себя самыми счастливыми в мире.

— Хорошо. Если ты не слишком занят, будь добр, объясни, в чем, собственно, заключается эта операция. Скажу тебе прямо: она мне представляется не совсем честной.

— Все просто. Как поступают ирландцы, когда кончилась картошка и нечего есть, когда англичане выкидывают их из жалких лачуг?

— Они эмигрируют за океан в поисках лучшей жизни и добрых хозяев. Правительство Объединенного Королевства создает для этого все предпосылки. Переселенцев сажают на пароход — и в Америку!

— А как поступают китайцы, когда не хватает риса и жестокий голод опустошает страну?

— Тоже эмигрируют.

— Они приходят в так называемые эмиграционные агентства, а потом долго ждут корабль, который отвезет их на другой конец Тихого океана, где рабочему человеку легче живется.

— Я понимаю твой намек.

— А почему ты думаешь, что ирландцы или китайцы с радостью покидают родину, пусть даже и столь жестокую к ним?

— Но я вовсе так не думаю.

— Несчастных подталкивает к этому нужда. Всего одна их подпись, заверенная прокурором или агентом, и рабочие уже не принадлежат сами себе.

— Как, разве они не имеют права вернуться?

— Нет, с этой минуты они наняты; по крайней мере три года обязаны работать на хозяина, чтобы оплатить свой приезд. Их кормят, одевают, дают кров…

— Ты хочешь сказать, что бедняги работают бесплатно?

— Не то чтобы совсем… Небольшой заработок все же есть: двенадцать — пятнадцать франков в месяц.

— Но ты же прекрасно знаешь, что такого рода наем — всего лишь замаскированная работорговля. Из людей выкачивают не деньги, а саму жизнь.

— Если тебе так больше нравится, пожалуйста, называй это торговлей белыми, желтыми рабами на английский манер…

— Не понимаю…

— Сейчас поймешь.

— Тех, кто там, внизу, ничто не заставило бы покинуть родину добровольно. Им неведомы злоключения ирландцев, китайский голод, жизнь негров относительно благополучна, по крайней мере свободна.

— Заблуждаешься, мой дорогой. Все они во власти вождей, которые просто убивают их, если не удается продать. Уж поверь мне! Нашим чернокожим повезло, их жизнь в безопасности. К тому же у них появилась возможность очень неплохо устроиться.

— Твои доводы совершенно неубедительны. Мне кажется, что, если бы эти вожди, эти жестокие тираны были лишены возможности торговать людьми, то есть если бы вы не предоставляли им эту возможность, страшной охоты на людей не было бы и в помине. Белые сами греют руки на этой отвратительной индустрии.

— Может быть, ты и прав. Однако я бессилен что-либо изменить. Таков порядок. Не я его устанавливал… Но мне он выгоден.

— Скажи, а к чему ночная погрузка, это бегство, тайком, по-воровски? Если это допустимо, даже позволено в цивилизованном мире, чего стыдиться, почему надо прятаться?

— Нет ничего проще. Для начала в двух словах об английской морской полиции. Видишь ли, я не верю в человеколюбие англичан. Ни один рабовладелец не обращался со своими людьми с такой жестокостью, какую они проявляют в отношении ирландцев.

— Однако именно они так много сделали для отмены рабства. Они притесняют своих белых соотечественников, но зато выступали за освобождение чернокожих.

— Пустые слова, и только! Вникни. Как и почему в тысяча восемьсот сорок пятом году был принят Абердинский билль, согласно которому английский крейсер наделен практически неограниченными полномочиями? Он имеет право преследовать невольничий корабль в водах любого государства, захватить, сжечь или потопить его, а экипаж отдать под суд на острове Святой Еленыnote 55 или в Сьерра-Леоне, а то и просто повесить по приговору военного трибунала. И все это лишь потому, что работорговля обогащает иностранные колонии, особенно наши, а отмена работорговли разорит их.

— Да какая разница? Главное, чтобы чернокожие были свободны!

— Целиком и полностью разделяю твои чувства. Но знаешь ли, что измыслили эти гениальные Тартюфы?note 56 Знаешь ли, что делают эти филантропыnote 57 при встрече с кораблем, полным рабов?

— Ты же только что сказал: топят судно, вешают команду…

— Да я не об этом. Что, по-твоему, происходит дальше с неграми?

— Понятия не имею.

— О, ты, конечно, думаешь, они препровождают несчастных прямо в объятия безутешных родных.

— Безусловно.

— Ошибаешься, дружище! Что с возу упало, то пропало. Невольники просто-напросто меняют хозяина. Крейсер отправляет их в какую-нибудь английскую колонию. Да-да, так оно и происходит. По сей день. Вот почему мы работали ночью и так внезапно ушли в море. В своем стремлении обескровить чужие колонии англичане далеко зашли. Они опутали чернокожих рабочих таким множество оскорбительных и дорогостоящих формальностей, что законно эмигрировать сейчас почти невозможно.

— И что же?

— Скажи, Феликс, случалось ли тебе, торговцу колониальными товарами, уклоняться от уплаты налогов? Считаешь ли ты контрабанду столь же постыдным делом, как и воровство?

— Ну. Ты скажешь.

— Хорошо, так и запишем тебя не будет мучить совесть, если удастся в обход законов раздобыть сотню-другую гектолитров вина или иного снадобья, за которое на таможне пришлось бы платить пошлинуnote 58.

— Я не сказал нет. Контрабандой грешат не только крупные торговцы, но и обыкновенные смертные. Но к чему ты клонишь?

— К тому, что мне хотелось бы обойти формальности. Иначе могу потерять месяца три. Я француз, но исповедую известное американское правило время деньги! Бегая по конторам, мне пришлось бы сначала добывать разрешение из столицы, потом разрешение начальника порта, а он волен сказать и да и нет. Еще я должен был бы получить медицинское свидетельство, а затем разрешение военно-морского ведомства. И все это, заметь, оплатить из собственного кармана. На эту беготню уйдет и время и деньги, а в результате — от ворот поворот. Нет, так ни черта не заработаешь. Предпочитаю обходиться без волокиты. На свой страх и риск снарядить судно, а там куда кривая вывезет!

— Послушай, но ведь все эти формальности обеспечивают безопасность тебе и твоему компаньону.

— Не больше, чем расписка или любая иная бумажка — негоцианту. Ты, бакалейщик, в своем деле пользуешься услугами контрабандистов. Или не пользуешься. Хозяин — барин. Для меня контрабанда мое дело. До сих пор мне сопутствовал успех. Я не лучше и не хуже тех, у кого в кармане разрешение.

Философские выкладки капитана Анрийона в конце концов убедили собеседника, и он взглянул на похищение двухсот человек как на обыкновенную торговую операцию. Как вдруг страшная мысль поразила его.

— Так ты говоришь, что знаменитый Абердинский билль действует и поныне?

— Конечно, черт возьми!

— Нас могут обыскать, арестовать, забрать эмигрантов, конфисковатьnote 59 судно, повесить экипаж.

— Дорогой мой, коммерция, как и война, предполагает жертвы. Пословица гласит: кто не рискует, тот не выигрывает.

— Повесить! Дьявол меня побери!

— Обычно нам не встречаются английские крейсеры.

* * *

Минутой позже Феликс узнал, что «Дорада» прошлой ночью стояла у берегов Западной Африки, у устья реки Рио-Фреско, приблизительно в 7°53' западной долготы и 5° северной широты. Двести пятьдесят километров отделяло парусник от крошечных французских колонии Гран-Басам и Пети-Басам.

Спешка же объяснялась тем, что компаньон капитана, англичанин Бейкер, двумя месяцами раньше снарядил судно с товаром, взявшее курс к этим проклятым местам. Бейкер послал с судном и человека, уполномоченного вести переговоры с работорговцами.

Обшарив джунгли, человек этот отобрал двести крепких негров, выносливых гвинейцевnote 60 — таких всегда держали про запас в укрепленном лагере, — после долгих объяснений купил их отдав взамен привезенные безделушки, затем невольников под конвоем препроводили на берег. Здесь они должны были ждать, пока не придет корабль.

Заточенные в тесных клетках лишенные воздуха, голодные, они просили у неба лишь одного — убежать из этого ада. Но за попытку побега им грозила смерть. Появление капитана Анрийона пленники восприняли как освобождение. Голодным тут же раздали пищу и тростниковую водку. Потом их заставили — больше для соблюдения проформы — поставить крест против своего имени на белом листе бумаги, где, помимо имен, записывались и некоторые формальные условия найма.

Это и называлось добровольной эмиграцией негров с берегов Гвинеи.

Когда наконец погрузили людей, провизию и пресную воду, «Дорада» пустилась в путь. Таким образом, капитан Анрийон экономил время и мог, в случае непредвиденной встречи, утверждать, что плывет из Франции без остановок.

Поскольку единственной движущей силой столь опасного путешествия были деньги, можно предположить, что подобные операции приносят значительную выгоду.

Увы! Так оно и есть. Этим и объясняется, что, несмотря на огромный риск, всегда находятся люди, готовые по собственному желанию пуститься в столь опасную авантюру. За каждого чернокожего по возвращении они получат около тысячи франков. Учитывая все расходы: на транспорт, питание, сделки с агентами и прочее, иной посредник ухитряется выручить до шестисот франков за человека.

В целом, англичанин Бейкер и капитан «Дорады» на двоих заработали сто двадцать тысяч франков.

Вот что узнал пассажир от своего приятеля. Поль постепенно, мало-помалу притупляя сомнения с помощью более или менее убедительных доводов, сумел-таки обратить Феликса в свою веру, заставил смотреть на все с точки зрения немедленной выгоды — а это всегда было слабинкой коммерсантов — и доказал, что негры покидают родину для их же собственного блага, чтобы где-то вдали от дома мыть золотой или алмазный песок. Ничтоже сумняшеся он утверждал, что чернокожие всего добьются в Бразилии, где не хватает рабочих рук, где жизнь легка, и прочее и прочее.

Бакалейщик сдался добровольно и в конце концов уже считал абсолютно естественным, что эмигранты находятся в трюме, в сырости, в голоде и холоде, что их, связанных по двадцать пять человек, выводят ночью подышать свежим воздухом на какие-нибудь полчаса. Про себя он оправдывал это, как некогда и свое прозябание на улице Ренар, тем, что дела есть дела, капитан Анрийон — прежде всего человек дела, а удача приходит лишь к отважным и ловким.

Моральное перерождение произошло тем быстрее, что капитан из лучших побуждений с самого начала выдвинул такой аргумент, против которого бакалейщику возразить было нечего:

— У тебя на улице Ренар примерно тридцать служащих.

— Если точно, то сорок два.

— Ты их кормишь?

— В общем, да. Молодые приказчики приравниваются у нас к ученикам.

— То есть их кормят так же плохо, как в коллежеnote 61.

— Но черт возьми! Я не могу подавать им жареную индюшку и шато-маргоnote 62.

— Мне-то известно, что это означает: мерзкая и недоброкачественная еда.

— За этим следит жена, она у нас за экономку.

— Хорошо, не будем больше об этом. А платишь ли ты им?

— От тридцати пяти до пятидесяти франков в месяц.

— И на это они должны снимать комнату, одеваться, обуваться…

— Ну конечно! Что ты хочешь этим сказать?

— Естественно, ты заставляешь их работать по двенадцать часов в день.

— Таковы правила в любой приличной фирме.

— Я отнюдь не спорю и не осуждаю: я констатирую. Скажи мне, Феликс, велик ли доход, что приносят тебе эти голодные, оборванные и сонные молодые люди? Выгодно ли тебе держать их?

— Если бы они были невыгодны, пришлось бы закрыть магазин.

— Так почему же, в таком случае, ты осуждаешь меня за то, что я доставляю бразильским промышленникам рабочие руки на условиях, немногим отличных от тех, что ты создаешь для своих служащих? Что скажешь, старина?

— Скажу, что был слеп, а ты открыл мне глаза.

— Коли так — мир! Стриги купоны с белых, а мне оставь чернокожих. И хватит об этом.

Тем временем «Дорада» при попутном ветре быстро приближалась к цели своего путешествия.

Каждый день капитан записывал, сколько морских миль осталось за кормой трехмачтовой красавицы. Несмотря на ужасные условия, в которых содержали эмигрантов, их самочувствие было лучше, чем ожидалось.

Хорошему настроению капитана способствовали и размышления о кругленькой сумме, которая будет заработана на кофейном деле. Это предприятие удвоит, а то и утроит состояние бакалейщика и насытит наконец мадам Обертен.

Друзьям предстояло вместе осуществить налет на бразильские рынки, естественно, обойти таможенные правила и возможно экономичнее использовать транспорт.

Все шло хорошо, если не считать мрачных предсказаний Беника. Боцман, напуганный смертью сатанита, полагал, что все идет слишком уж хорошо, и утверждал, что их непременно подстерегают неприятности.

Тем не менее до Бразилии оставалось каких-нибудь два дня пути. Все говорило о том, что предсказания не сбудутся. И вот на восемнадцатый день плавания сигнальщик заметил судно по левому борту.

Как тотчас же стало ясно, это был английский крейсер.

За этим последовали события, раскрывшие мошенничество капитана Анрийона, повлекшие за собой конфискацию его корабля, презрение, жертвой которого стал несчастный Феликс Обертен, и, наконец, заточение бакалейщика на военном судне.

ГЛАВА 5

Неясная надежда. — Празднество на борту «Дорады». — Праздник или панихида? — Капитан Анрийон переодевается в форму пьяного англичанина. — Таинственные приготовления. — На борту крейсера. — Военный совет. — Осужден, сам того не зная. — Последние минуты «работорговца». — Не понимая друг друга. — Ужасное прозрение. — Висельник. — Взрыв. — Агонияnote 63.

Крейсер взял курс на Марахао. «Дорада» с опущенными парусами медленно тащилась вслед за военным судном.

Поль Анрийон, поначалу смертельно напуганный роковой встречей, понемногу приходил в себя, хотя положение казалось совершенно безвыходным. Их тянули силой, на привязи, как злоумышленников.

На что капитан надеялся? Через два дня в Марахао он представит местным властям и командованию крейсера неопровержимые доказательства своих коммерческих связей с Джеймсом Бейкером. Подозрение, павшее на несчастного Феликса Обертена, рассеется, и жизнь бакалейщика будет спасена.

Но только ли этой иллюзорной надеждой держался Поль? Прекрасно зная, насколько нещепетильны англичане, когда речь заходит о карательных мерах, мог ли он всерьез рассчитывать на то, что его друга не повесят в сорок восемь часов?

С другой стороны, возможность побега полностью исключалась. Только сумасшедшему могло прийти в голову тягаться в скорости с мощным паровиком, чья артиллерия била без промаха. В лучшем случае их попросту выбросило бы на берег.

Так на какое же невероятное стечение обстоятельств уповал Поль Анрийон?

Взглянув в глаза капитану, успокоился и второй помощник. Постепенно необъяснимая уверенность, что все образуется, овладела всем экипажем, от боцмана до последнего матроса, до юнги Ивона.

О! Если бы эти негодяи англичане не захватили с собой Феликса, безмятежность на борту «Дорады», как это ни покажется странным, была бы полной.

Но капитан парусника помалкивал. Он не произнес ни единого слова ободрения — пятеро англичан — охрана — могли понимать французский, — однако команда инстинктивно чувствовала его уверенность.

Более того. На «Дораде» вовсю пошло веселье, в котором приняли участие и английские матросы. Охранники даже слишком оживились, ненадолго ощутив свободу. На них не давила железная дисциплина военного корабля.

Поначалу французы и британцы злобно уставились друг на друга. Присутствие чужаков явно не радовало людей Анрийона. Но англичане, гораздо менее спесивые, чем их лейтенант, были настроены дружелюбно, и вскоре лед недоверия начал таять. Непрошеные гости всеми силами старались смягчить обстановку.

Перебросились парой слов на ломаном языке, угостили друг друга табаком. И вот уже победители громко хрумкают морковку, которую преподнесли им побежденные.

Затем Беник с гостеприимством настоящего бретонца тайком подсунул старшему из охранников стаканчик водки. Растроганный офицер с этой минуты смягчился и посматривал на боцмана все приветливее и приветливее.

Вскоре Беник как сквозь землю провалился. Он спрятался специально, чтобы набить себе цену, а может быть и для того, чтобы раззадорить англичан, которые все больше и больше хотели пить.

Уловка возымела успех. Англичане так исстрадались от жажды, что, как только пропавший француз вновь появился на палубе, напились в стельку. Сам гостеприимный хозяин не слыл завзятым пьяницей, однако выпить любил и частенько бывал под хмельком. В сложившейся ситуации он посчитал вполне естественным желание расслабиться. Тем не менее превыше всего Беник ставил дисциплину на корабле. Стреляный воробей, он понимал, что может понадобиться капитану в любую минуту и поэтому решил спросить разрешения у Анрийона.

— Ну и ловкач же ты, — отвечал тот, загадочно улыбаясь, — делай как знаешь! Но не теряй голову.

— Я-то ладно, а что с англичанами?

— Я бы не слишком огорчился, если бы к вечеру они были мертвецки пьяны.

— Дело простое. Через два часа будут готовенькими. А как с нашими?

— Не увлекайтесь! Знайте меру. Ты за все отвечаешь. Возьми что нужно на камбузеnote 64.

— Благодарю, капитан.

И началась пьянка. Пили, как будто в последний раз в жизни, целиком отдаваясь удовольствию.

Английским матросам строго-настрого приказали не покидать торговое судно, и за всю выпивку в мире они не оставили бы свой пост. Но пить на посту им никто не запрещал. Сопротивляться искушению не было сил. Как известно, сыны Альбионаnote 65 славятся обжорством — языки развязались, разговор перекинулся на девочек…

Между тем пришло время прогулки чернокожих эмигрантов, по-прежнему томившихся в трюме. Тут-то и сказались результаты импровизированного празднества. Беник в точности выполнил приказание капитана. Он был немного навеселе, и только. Но англичане, пьяные вдрызг, будучи не в силах ворочать языками, все еще тянулись к своим стаканам.

— К погибели своей тянутся! — воскликнул боцман. И он знал, что говорил.

Когда наступила ночь, непроглядная экваториальная ночь, пятеро матросов, повалившись на палубу, заснули непробудным сном. Хоть из пушки пали!

С борта «Дорады» виделись сигнальные огни крейсера. Он медленно двигался вперед, то и дело выпуская из трубы сноп искр. Между двумя судами — непроницаемая тьма.

— Капитан, — торжественно доложил Беник, — все готово. Они спят как убитые.

— А ты?

— В полном порядке… Готов выполнить любое ваше приказание.

— Превосходно. Беник, я знаю, что могу полностью доверять тебе.

— Слово матроса. Можете рассчитывать на меня, даже если нужно достать луну с неба или взять англичанина на абордажnote 66.

— Нам двоим придется попотеть.

— Жду ваших распоряжений.

— Для начала нужны две крепкие пустые бочки.

— Это можно.

— Кто у руля?

— Кервен — человек надежный. Доверяйте ему, как мне.

— Прекрасно.

— Надо связать винные бочки и бесшумно спустить в море.

— Нет ничего проще. Что потом?

— Сделай, как я говорю, а там посмотрим.

Через четверть часа накрепко связанные бочки покачивались на волнах позади «Дорады». На борту никто не заметил таинственных приготовлений, на первый взгляд абсолютно бессмысленных.

— Теперь, — продолжал капитан, — спустимся ко мне… Или нет; раздень-ка английского офицера и принеси мне его форму.

— Правильно ли будет оставить его на палубе в одной рубашке? — весело подхватил боцман.

— Так и быть, оставь ему тельняшку и панталоны.

— Как прикажете, капитан.

Анрийон спустился к себе, открыл потайной шкафчик, осторожно вынул оттуда продолговатый, негнущийся предмет, по форме напоминающий веретено, весом килограммов в пятнадцать и толщиной в человеческое тело, закрыл шкафчик и вынес предмет в коридор, так как в каюте он не помещался.

— Возьми… Тише! — приказал он Бенику, который возвратился с одеждой в руках.

— Хорошая вещь?

— Лучше не бывает!

Поль быстро переоделся, торопливо сбрил бороду, оставив лишь бакенбарды, надвинул пилотку на самые уши, приосанился и спросил:

— Похож я хоть немного на английского матроса?

— Вылитый, капитан! Клянусь вам.

— Хорошо! Теперь помоги мне перенести… это… этот предмет на палубу.

— Идемте, капитан.

— Осторожно, старина!.. Осторожно.

— Погасить свет в вашей каюте?

— После того, как уйду.

— Вы собираетесь покинуть «Дораду»?

— Нам нужно попытаться спастись.

— Конечно, капитан, но как же месье Феликс?

— Я не забыл о нем. Теперь я хочу спуститься вниз по веревке, к которой привязаны бочки. Как только свистну, опустишь меня.

— И все?

— Еще не все. Слушай и запоминай. Видишь эту коробку?

— Только чувствую, а видеть не вижу, слишком темно.

— Нащупай кнопку.

— Да, капитан. Я понимаю: здесь электричество…

— Не так громко!.. К этой коробке тянется шнур от бобины, которую я забираю с собой.

— Понимаю… стоит нажать на кнопку и…

— Да не ори же ты так!..

— Молчу! Мне все ясно.

— Сейчас половина восьмого. Прекрасно! В половине девятого, ни минутой раньше, ни минутой позже, нажмешь на кнопку. Слышишь: точно в половине девятого, если хочешь спаслись.

— Даже если вы не вернетесь?

— Даже если не вернусь!..

— Это все, капитан?

— Ты хорошо запомнил?

— Как «Отче наш»!

— Итак, мой отважный Беник, пожмем друг другу руки.

— О! С радостью, капитан, — отвечал матрос, сильно сжимая в темноте ладонь Анрийона.

— Прощай, Беник!

— Прощайте! Удачи, капитан! — Голос его дрогнул.

С этими словами Анрийон ухватился за веревку и, перепрыгнув за борт, заскользил к воде. Устроившись на бочках, подал сигнал Бенику, и тот осторожно спустил вниз таинственный предмет. Больше боцман ничего не слышал. Усевшись на ящик, он рассуждал сам с собой:

— Да-а, положеньице… Что-то будет… При одной мысли об этом я весь дрожу и в горле пересыхает. Эх! Размочить бы, да ничего не прихватил. Еще целый час томиться, а потом… Беник, сын мой, прикуси свой язычок! А впрочем, все равно! Раз уж месье Феликс подстрелил сатанита…

* * *

Пока на «Дораде» разворачивались эти события, самое подробное описание которых не передало бы накала страстей в полной мере, на крейсере происходила трагедия. Героем ее был Феликс Обертен.

Едва прибыв на борт под охраной вооруженных матросов, он оказался запертым в темном чулане. У дверей поставили двух часовых. Полчаса спустя его вывели и препроводили в одну из кают. Там уже собрались штабные. Суровые и непреклонные, они торжественно расселись вокруг стола.

Феликс остановился перед этим импровизированным ареопагомnote 67, прямо напротив тучного старца с седыми бакенбардами, голым, как шар, черепом, угловатым лицом и стальными глазами — командующий собственной персоной возглавлял собрание.

— Ваше имя Джеймс Бейкер, — произнес он по-английски, — и вы подданный Ее Величества.

Не поняв ни единого слова, бакалейщик продолжал хранить молчание.

— Запишите, — председательствующий обратился к комиссару, исполняющему обязанности секретаря, — обвиняемый не отвечает. — Джеймс Бейкер, — снова начал он, — вы обвиняетесь в преступлении, предусмотренном международным морским правом. Вы снарядили невольничье судно, насильно поместили на нем две сотни негров и были задержаны на вами же оснащенном корабле. Случай, предусмотренный действующим законодательством, декретами и, наконец, Абердинским биллем. Таким образом, вы захвачены на месте преступления и не можете этого отрицать. Есть ли у вас какие-либо объяснения по этому поводу? Что вы можете сказать военному совету?

Произнеси командующий свою пространную тирадуnote 68 на санскритеnote 69, она не стала бы менее понятной для Феликса Обертена. Из всего услышанного он уловил лишь имя Джеймса Бейкера и слова об Абердинском билле. Ясно было, что недоразумение продолжается и что из него упорно хотят сделать Джеймса Бейкера.

Не дрогнув под взглядом старого офицера, Феликс заговорил на хорошем французском:

— К великому сожалению, сударь, я не говорю по-английски; однако охотно объяснился бы на родном языке, ибо не сомневаюсь, что среди вас найдется кто-то, владеющий французским. Я французский подданный, негоциант из Парижа, еду по делам торговли — вынужден повторяться, хотя уже сообщил эти сведения офицеру, приведшему меня сюда. Я не снаряжал судна: ни невольничьего, ни какого бы то ни было иного. Я не знаком с Джеймсом Бейкером и не имею с ним ничего общего. И если, как утверждает матрос, которого я никогда раньше не видел, у нас и имеется некоторое физическое сходство, это еще не основание, чтобы принимать меня за него.

Председатель, в совершенстве владевший французским, слово в слово перевел все сказанное секретарю, чье перо проворно скользило по бумаге.

Затем сказал по-английски:

— Таким образом, вы полностью отрицаете, что являетесь Джеймсом Бейкером. Прежде чем приступить к допросу свидетеля, я обязан напомнить вам, что чистосердечное признание вины могло бы, возможно, спасти вашу жизнь. Но с того момента, как мы услышим правду из уст другого, когда свидетельство смиренного слуги Ее Величества, честного человека, сделает бессмысленным всякое запирательство, у вас не останется шансов. Предупреждаю: запоздалое признание не спасет вас. Итак, продолжаете ли вы все отрицать?

Устав от бессмысленного разговора, Феликс Обертен не отвечал.

— Введите свидетеля! Знаете ли вы этого человека? — Секретарь тут же записал вопрос, обращенный к старшему матросу Дику.

— Да, ваша честь! Это Джеймс Бейкер.

— Вы подтверждаете свои показания?

— Могу подтвердить под присягой: я его узнал.

— Хорошо, можете идти. А вы, — приказ относился к стоявшим здесь же матросам, — уведите обвиняемого.

Феликса препроводили в соседнюю комнату и оставили там ждать приговора.

В подобных случаях англичане скоры на руку, поэтому неудивительно, что решение было готово уже через четверть часа.

Так называемый Джеймс Бейкер вновь предстал перед судьями, и комиссар по-английски зачитал гнусавым голосом длиннющее обвинительное заключение, представлявшее собой выдержку из Абердинского билля. А затем и приговор.

Феликс нимало не сомневался в содержании прочитанного. Однако он и бровью не повел, хладнокровием своим удивив даже самого председательствующего, не слишком впечатлительного от природы.

— У вас есть два часа, чтобы приготовиться к смерти. Если желаете причаститься, корабельный капелланnote 70 к вашим услугам. Кроме того, можете заказать обед.

Поняв, что его наконец отпускают, осужденный вежливо поклонился и как можно спокойнее произнес:

— Господа, имею честь приветствовать вас.

Члены совета были ошеломлены.

— Нужно признать, — говорил позже командующий, — что этот негодяй выказал редкое самообладание. Конечно же он англичанин! Жаль, что такие люди не умеют обратить во благо свои способности. Однако, джентльмены, вечером у нас казнь!

Вновь оказавшись в заточении, бакалейщик, потерявший счет причудам англичан, вскоре вынужден был принимать у себя странную процессию. Впереди шествовал человек с фонарем в руке, а за ним другой — краснощекий, свежевыбритый, с красным носом и широкой улыбкой на губах. Он запросто уселся рядом с осужденным и принялся что-то весело рассказывать… по-английски.

На этот раз парижанин не знал, смеяться ли ему или сердиться.

Но раблезианская физиономияnote 71 посетителя, его радушие, приятные манеры, даже его костюм — сгубоштатский, состоявший из рединготаnote 72, жилета и черных панталон, — так разительно контрастировали с надменными, бесстрастными лицами офицеров, что узник вдруг повеселел.

— Вы, вероятно, — спросил он, — явились, чтобы уладить дело? Говорите ли вы по-французски?

— No! No! My boynote 73. Впрочем, перейдем к делу, мой дорогой. Доверьтесь мне, откройте правду. Мой сан гарантирует вам соблюдение тайны.

— Ах, да все равно! Ваши соотечественники так бессердечны. Скажите, что им вздумалось?

— Теперь вы должны приготовиться к смерти.

— Сделать из меня работорговца.

— Ваше хладнокровие выдает в вас человека, способного достойно принять искупление.

— Сделать из меня англичанина!

— Рискованная профессия, должно быть, приучила вас к мысли о неизбежном конце.

— Вы кажетесь мне хорошим человеком. Не хочу оскорбить вас, но я их не переношу.

— Я не осуждаю вас. Мне от всего сердца жаль вас, и если слово участия способно как-то скрасить последние минуты, если присутствие священнослужителя поддержит вас.

— По выражению вашего лица я вижу, что вы полны добрых намерении. Но умоляю, скажите хоть слово по-французски. Быть может, у вас все полиглоты!note 74 А мы совсем иные.

— Итак, my boy, шутки в сторону. Говорите на родном языке! Если вы хотели удивить меня, то преуспели в этом достаточно. Клянусь богом, никогда не видел такого остроумного висельника. Однако время дорого!

— Ого! Видали? Да ведь я ни черта не понимаю в вашей тарабарщине!

Затем Феликс добавил:

— Я умираю с голоду! Дайте мне поесть.

В ту же секунду, будто услышав пожелание, вошел матрос и поставил перед Обертеном миску с супом. Это был настоящий черепаховый суп.

— Вовремя! — радостно воскликнул заключенный. — Это, пожалуй, примирит меня с коварным Альбионом.

Не медля больше ни секунды, он принялся уплетать национальное блюдо с аппетитом человека, привыкшего питаться шесть раз в день и не евшего на протяжении многих часов.

Несомненно, если бы хороший аппетит служил доказательством чистой совести, капеллан мог бы убедиться в абсолютной невиновности осужденного, невзирая на приговор, вынесенный военным советом.

Пастор между тем продолжал беседовать сам с собой. И право же, очень жаль, что, увлеченный пережевыванием пищи, негоциант не подавал ему больше реплики. Иначе эта комедия абсурда с успехом была бы продолжена.

Наконец, утомленный бессмысленным разговором, его преподобие, нисколько не конфузясь, опрокинул стаканчик, а затем и второй, и третий. Вскоре он окончательно оставил попытки вернуть грешника на путь истинный. Бакалейщик же, насытившись и утолив жажду, ощутил ту невыразимую истому, какая обыкновенно венчает добрый обед. Но внезапно послеобеденный отдых нарушил глухой рокот, сопровождаемый скрежетом металла. Феликс подскочил на месте. Массивная дверь отворилась, и он увидел знакомый конвой и человека с фонарем.

— Пора! — произнес парижанин с комическим смирением. — Гостеприимство здешних хозяев становится навязчивым. Какого черта они не оставляют меня в покое после сытного обеда? Однако ничего не поделаешь. Приходится подчиняться.

Невозмутимые, молчаливые матросы вывели его на палубу.

— Брр! Ну и ветер здесь, наверху! Можно подумать, что меня собираются расстрелять! — Но когда руки связали за спиной, Обертен испугался не на шутку. Жемчужины пота выступили на лбу, и острая, внезапная боль кинжалом пронзила сердце. Бедняга машинально поднял голову, едва различил в свете фонаря веревочную петлю и тут только с ужасом осознал происходящее.

— Повесить! Меня! — завопил он, яростно отбиваясь. — Мерзавцы! Что я вам…

Закончить он уже не успел…

Горло сжала петля. Веревка медленно натянулась, заскрипел плохо смазанный ролик. Повешенный в последний раз напрягся в безнадежном усилии, дернулся, словно марионеткаnote 75, и затих…

Англичане, для которых казнь через повешение столь же заманчивое зрелище, как боксерский поединок, хором закричали «Ура!». Прошло не более четырех-пяти секунд. Внезапно раздался страшный взрыв. Он не походил на артиллерийский залп и шел, казалось, из глубины моря. Мощный столб воды поднялся у правого борта, сотрясая все судно, и с неимоверной силой обрушился на палубу. Крейсер закачался, как дырявая посудина. Что-то хрустнуло. Судно на мгновение застыло, подобно смертельно раненному зверю, и стало быстро тонуть.

Крики радости сменились воплями ужаса. Неописуемая паника овладела экипажем, который уже не слушал приказаний.

— Тонем!.. Тонем!..

Напрасно командующий пытался спустить шлюпки. Времени не осталось даже на такую простую операцию.

Те, кто перед лицом катастрофы все же сохранил присутствие духа, вспомнили о «Дораде». Они бросились в воду, надеясь доплыть до парусника.

Командующий также сообразил, что это единственный выход, приказав эвакуироваться. Крейсер вот-вот должен был уйти под воду, унеся с собой тех, кто не успел покинуть его. И тут обнаружилось, что тросnote 76, соединяющий их с парусником, обрезан.

В этот момент, пользуясь всеобщей паникой, человек в костюме английского моряка взобрался на корму. Вода текла с него потоками. В сутолоке он, словно дикий зверь, прокрался к грот-мачте и вдруг истошным голосом вскричал:

— Я пришел слишком поздно! О! Бандиты, они заплатят мне за него!..

* * *

Крейсер затонул на расстоянии одного кабельтова от «Дорады». Еще некоторое время в водовороте видны были люди и всякая мелочь, недавно валявшаяся на палубе.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОХОЖДЕНИЯ ВИСЕЛЬНИКА

ГЛАВА 1

Диаманта. — Пестрая толпа. — Балаган. — Зазывала. — Синий человек из пучины морской… — Спектакль, который дал больше, чем было обещано. — Гвоздь программы. — Он ест сырую курицу. — Бунт. — Патруль и верховный судья. — В тюрьму! — Инкогнитоnote 77 Синего человека раскрыто.

Первого января 1887 года в городке Диаманта царило необычайное оживление. Местные жители вообще славятся своим темпераментом, а в этот день ими овладело какое-то особенное волнение. Новогодние ли торжества вызвали его? Или шахтеры отыскали алмазную жилу? А может быть, сгорел банк? Или убили нового управляющего шахт и стащили сейф с бриллиантами?

Шумная, говорливая, подвыпившая толпа устремилась по единственной — шириной в пятьдесят метров — улице города к просторной площади, посреди которой высились унылые, облезлые пальмы, сожженные немилосердным южным солнцем.

Негры в высоких шляпах, рединготах и белоснежных панталонах, обутые в лаковые лодочки, на бегу курили огромные, как банан, сигары; китайцы с косичками-хвостиками с любопытством вытягивали шеи; евреи с бараньим профилем, в непомерно больших очках отважно пробивались сквозь толпу; лимоннолицые португальцы с щегольскими зонтиками ускоряли шаг; и опять негры, едва одетые, прикрытые лишь куском ткани; мулатыnote 78, мамелюкиnote 79 и индейцы — все спешили, толкались, кричали, стонали, визжали, ревели. Все во что бы то ни стало хотели попасть на площадь.

Дома опустели. Но что это были за дома! Жалкие, закопченные лачуги, крытые брезентом, а то и просто тряпьем или остатками консервных банок. Всей мебели — гамакnote 80 да пустой ящик. Тут же шахтерский инструмент.

Сразу бросалось в глаза почти полное отсутствие женщин и детей.

А все потому, что Диаманта (не следует путать ее с Диамантинойnote 81) возникла совсем недавно, сегодня, возможно, это название еще ни о чем не скажет географу. Но зато оно слишком хорошо известно бразильской налоговой инспекции. Появлением своим городок обязан богатейшему месторождению алмазов. Искатели счастья моментально слетелись сюда, словно пчелы на мед. Отовсюду стекались в Диаманту бродяги со своим нехитрым скарбом, киркой, лопатой, лотком да парой сильных рук.

Мало кто, не считая негров, привез с собой семьи: китайцы оттого, что бразильские законы, как и законы Соединенных Штатов, запрещают «ввоз» китайских женщин, индейцы оттого, что убеждены место женщины дома, у очага. Плохо ли, хорошо ли, но, прибыв на место, все они кое-как отстроились, нимало не заботясь даже об элементарных удобствах. В самом деле, что значит для человека, гонимого к наживе алмазной лихорадкой, — а она, пожалуй, посильнее золотой, — что значит для такого человека домашний уют? Одержимый единственной мечтой, он уходит из дома на рассвете, возвращается поздней ночью, разочарованный или вдохновленный, и засыпает как убитый. Что значит для него дом?

В толпе на площади было много торговцев. У этих жилища посолиднее и побогаче, чем у шахтеров. В большинстве своем евреи, предпочитавшие торговлю тяжелому труду, хорошо знавшие, что рано или поздно накопят несметные богатства и выкарабкаются из сегодняшней нужды. Они забили лавки мануфактурой и всевозможной выпивкой, дьявольским зельем, способным выманить у клиента последнее и заставить его пойти на самую невероятную сделку.

Старая нормандская поговорка гласит: «Один хитрец из Вираnote 82 стоит двух из Донфронаnote 83, за каждого из которых не жаль отдать четыре тыквы из Конде-сюр-Нуаро"note 84. Так вот один португальский еврей стоит всех хитрецов из Вира вместе взятых. Не в обиду будет сказано жителям Кальвадоса. Хотите убедиться в этом, отправляйтесь на берега реки Граиаху, что в двухстах пятидесяти километрах от острова Марахаоnote 85. Как ни посмотри, а путешествие стоящее. Повезет — останетесь с наваром, если, конечно, в состоянии обойтись без водки.

Но вернемся на площадь в Диаманте, куда сбежалась оголтелая толпа.

Кроме непробудного пьянства да карт, других развлечений местных жителей не было. Но с пустым кошельком за игру не сядешь, с дырявым карманом не выпьешь. Проигравшиеся частенько теряли работу, а безработные погибали от жажды.

И вот неизвестно откуда ворвался в беспросветную жизнь городка некий барнумnote 86. За умеренную сумму в двести пятьдесят реисовnote 87 он обещал зрелище несказанное, невероятное, сногсшибательное.

Барнум появился ночью, десяток мулов тянули его поклажу. Под открытым небом вмиг раскинулся звездный шатер, пред ним — на двух бочках — небольшое возвышение — эстрада. Картину довершало громадное полотно, на котором неумелой рукой были изображены всяческие чудеса.

Словом, к утру на площади высилось довольно безвкусное сооружение, ужаснувшее бы самого непритязательного зрителя. Неискушенная местная публика тем не менее зачарованно разглядывала аляповатое узорочье балагана. Барнуму без труда удалось опустошить карманы наивных зевак. Последние же сгорали от нетерпения и едва ли не приступом брали сцену.

Надо правду сказать, подобного шахтерам видеть еще не приходилось.

Импресариоnote 88, однако, не торопился. То ли он был сторонником тезиса «Хорошенького понемножку» отпуская удовольствия дозами, то ли просто набивал цену.

Между тем оркестр наполнил площадь душераздирающими звуками. Тромбон заголосил выпью, кларнет заквакал, охотничий рожок заулюлюкал, давя на ушные перепонки, а цимбалы загрохотали так, будто сама грозовая молния вела свою партию в этой невообразимой какофонии.

Барнум, наряженный мушкетером, метался по эстраде, жестами воодушевляя музыкантов в костюмах английской армии, размахивал дирижерской палочкой, то и дело задевая рукой размалеванную ткань, которая хлопала и раздувалась.

Чего только не было на этом фантастическом полотне: двуглавые бараны, шестиногие быки, курящие трубку тюлени; рогатая обезьяна в костюме маркиза брила овцу, горбатый жираф облизывал луну, крокодил сидел за столом с салфеткой вокруг шеи; а еще бабочки, огромные, словно двустворчатые ворота, неимоверных размеров лягушки и так далее, и тому подобное. Посреди сего вертепаnote 89 был изображен человек-чудовище — повелитель этой нечисти.

При взгляде на него добродушные лица негров расплывались в улыбке. Вскоре они уже безудержно хохотали, обнажив сверкающие белизной зубы. Китайцы гоготали, издавая звук, напоминавший звон надтреснутого колокола. Белые аплодировали, как в театре. Даже у индейцев, обычно спокойных и медлительных, загорались глаза.

И действительно, в нарисованном человеке ощущалось что-то особенное, непередаваемое. Невозможно было определить, к какой расе он принадлежал. Ни белый, ни черный, ни желтый, ни красный, но — синий!.. Ярко-синий, под цвет оперения длиннохвостых попугаев. Он был такой же синий, как негр бывает черным. Резко-синий цвет резал глаза.

Мушкетер подал сигнал. Музыка моментально смолкла. Все услыхали охрипший голос. Говоривший будто бы продолжал только что прерванную речь.

— Да-да, дамы и господа, человек, изображенный на этом блистательном полотне, — казалось бы, лишь плод воображения. Вы скажете (и я не стану разубеждать вас), что синего человека не существует, художник преувеличил. И вы правы… почти правы. Потому что этот синий человек уникален. Он единственный в мире, единственный, как солнце, что светит всем нам, как

Великий Моголnote 90 или Великий Лама!note 91 И вы убедитесь в этом. Даю слово! Слово Рафаэло Гимараенса! Но это еще не все. Синий человек родился в морских глубинах и прожил там тридцать лет без воздуха. Однако он разговаривает, поет, пишет, танцует, играет на музыкальных инструментах, не хуже земного человека. Он ест сырых цыплят, умеет считать до десяти и даже до двадцати на пальцах. Он не знает по-нашему ни слова, но свободно изъясняется на никому не понятном языке. Впрочем, во всем этом почтенная публика убедится сама.

Возвращаясь к цвету его кожи, предупреждаю тех, кто посчитает его ненатуральным: отбросьте подозрения! В том, что цвет несмываем, вы сможете убедиться, помыв его мылом, водкой или маслом. Итак, вы убедитесь, что никакого подлога нет и что Рафаэло Гимараенс, законный владелец этого чуда, — честный человек. И вы оцените по достоинству Рафаэло Гимараенса, ибо он за столь мизерную плату, преодолев усталость и опасности, пришел к вам, чтобы развлечь, дать вам отдых, показать сие невиданное создание матери-природы!

Помните, что Синий человек не дикий зверь, в его жилах течет человеческая кровь. Забудьте о жестокости. На всякий случай, однако, я посадил его на цепь во избежание малейшей угрозы вашей безопасности.

Внимание, мы начинаем! Музыка!

Грянул оркестр, и сеньор Гимараенс, величественным жестом приоткрыв занавеску, пригласил желающих войти.

Шествие началось. Первыми впустили белых — по месту и почет. Над большой чашей для монет замелькали белые перчатки. Евреи, пошарив в своих кошельках, с сожалением расставались с их содержимым. Негры, в простоте своей, не ведавшие разницы между своим и чужим, платили за неимущих соплеменников, делясь с ними по-братски. Китайцы, обскакавшие всех в своей жадности, собирались человек по пять-шесть и посылали кого-то одного посмотреть, стоит ли зрелище таких расходов. Индейцы расплачивались золотым песком или краденой алмазной крошкой.

Так как сеньор Гимараенс и не думал давать сдачу, никто не осмеливался возражать. Таким образом, чаша наполнилась очень скоро. Толпа на улице заволновалась, но тут же успокоилась в ответ на обещание повторить представление еще раз.

Занавес опустился. Музыка смолкла. Барнум исчез. Театрик опустел.

Но внезапно раздался резкий свисток, и полотно вновь взвилось.

На площади воцарилась мертвая тишина. На сцене стоял Синий человек, прикованный цепью, словно дикий зверь. На нем не было ничего, кроме панталон. Оголенный мощный торс выдавал недюжинную силу.

Дон Рафаэло Гимараенс не ошибся в расчете. Невероятно: человек на эстраде совершенно синий, синий с головы до пят, как будто бы он выкупался в индиго! И если, как утверждает барнум, это его природная масть, то за собственные деньги зритель имеет право в этом убедиться!

Оторопевшая было толпа пришла в неистовство. Пронзительные крики, топот, смех, аплодисменты раздались со всех сторон. Теперь наконец зрители были удовлетворены.

— Итак, дамы и господа, — снова начал Гимараенс свою высокопарную речь, — обманул ли я вас? Стоило ли лицезрение Синего человека небольшой платы? Однако это лишь начало! Теперь моя очередь выполнять обещания. Сейчас вы станете свидетелями небывалых экспериментов. Желает ли кто-нибудь из многоуважаемой публики принести воды или любой иной жидкости и помыть Синего человека? Вы имеете полную возможность проверить истинность моих слов! Вы, сударь, — обратился он к грузчику-негру колоссального роста, — вы желаете попробовать?

Мужчина, слегка смутившись, все же утвердительно кивнул и взял у одного из музыкантов таз и тряпку не первой свежести. Намочив ее, он взобрался на сцену и подошел к Синему человеку, намереваясь как следует его потереть.

Несчастный, до сих пор, по крайней мере с виду, казавшийся равнодушным, опустив глаза, застыл в страдальческой позе, но вдруг яростно завопил и встал в боксерскую стойку перед озадаченным негром.

— Не волнуйся, мой мальчик, — внушительно проговорил барнум, и, обратившись к грузчику, обронил: — он иногда нервничает. Сейчас я его успокою. Ударив кнутом, циркач грозно добавил: — Синий человек! Опустить руки! Не сметь перечить уважаемой публике!

Покорившись, синий дьявол успокоился и позволил делать с собой все что угодно.

Но в это время испуганный негр отбросил таз — брызги полетели во все стороны, швырнул на землю тряпку и опрометью кинулся прочь.

И тут произошло нечто необъяснимое, медицинской наукой не описанное. Синий человек неожиданно стал коричневым!

Кожа вокруг глаз и рта, нос, уши, а затем ноги и руки постепенно начали менять цвет и в конце концов оказались абсолютно такими же, как у чистокровных негров.

Все вокруг топали и свистели. Право же, сеньор Гимараенс выполнил больше, чем обещал, тем не менее надо же, черт возьми, выяснить, был ли синий цвет природным цветом!

Но в это время несчастный успокоился, прерывистое дыхание выровнялось, и мало-помалу коричневый цвет вновь уступил место синему, к неописуемой радости всех присутствующих.

— А теперь, дамы и господа, — провозгласил барнум, — Синий человек будет есть! Он ест совершенно так же, как мы с вами, с той лишь разницей,

что дикарь нипочем не желает есть вареного. Все, что нужно этому каннибалуnote 92, так это сырое мясо. Смотрите же. — И он показал толпе только что зарезанную курицу, чисто ощипанную, но очень тощую.

Прежде чем схватить тщедушную птицу, Синий человек, до сих пор не произнесший ни слова, казалось, сделал над собой усилие и, обратив грустный взор к любопытной, но равнодушной толпе, крикнул:

— Есть среди вас кто-нибудь, сносно говорящий по-французски?

Увы! В этих местах говорят на португальском. Никто не откликнулся на его мольбу.

— Синий человек голоден! Я думаю, что он говорит мне: «Ты мой кормилец, мой благодетель».

Бедняга, который, по-видимому, находился на грани истощения, вцепился в курицу, жадно глотая большими кусками.

— Спокойнее, Синий человек! Спокойнее, мой мальчик, отдышись!

Но тот, изголодавшийся, со слезами на глазах ответил по-французски:

— Палач! Если ты моришь меня голодом для того, чтобы я развлекал твою публику, заглатывая эту мерзость, так, по крайней мере, позволь хоть один раз насытиться! Не-ст! Лучше сто раз умереть! Иметь бы оружие, чтобы раз и навсегда покончить со всем этим! Даже во сне этот мошенник стережет меня.

— Смотрите, смотрите, господа! Синий человек сегодня на редкость красноречив! Обычно он немногословен. Нет сомнений, что ваше добропорядочное общество расшевелило его! Ах! Если бы научить его португальскому! Но что вы хотите: дикарь глупее попугая. Те хоть слышат и понимают.

В толпе вновь раздались восклицания, смех, восторженные аплодисменты. Горячие головы потребовали от барнума новых чудес. Сеньор Гимараенс, который ни в чем не мог отказать публике, подошел к Синему человеку, заставил его встать и приказал танцевать.

Однако тот либо не понял приказания, либо перенесенные им страдания переполнили чашу терпения. Он остался недвижим, бросая вызов хозяину. Кнут взвился и готов был уже обрушить страшные удары на плечи невольника, но застыл в воздухе. Руку, державшую кнут, остановил какой-то белый.

Сеньор Гимараенс закричал от гнева и боли, попытался освободиться и, наконец, стал звать на помощь.

Синий человек испустил победный клич, выхватил кнут из рук палача и принялся что есть мочи лупить его.

Мушкетерская шляпа в одно мгновение превратилась в грязную тряпку, всюду валялись обрывки кружев, от рубашки остались одни лохмотья, а Синий человек, ослепленный ненавистью и ужасом, все бил и бил своего мучителя, не в силах остановиться.

Никто из оторопевших зрителей не шевельнулся, так все были удивлены, даже ошеломлены увиденным.

На крики хозяина сбежались музыканты. Они хотели уже наброситься на взбунтовавшегося дикаря. Но тот, словно разъяренный зверь, терзая жертву, крикнул:

— Если кто-нибудь из вас сделает шаг, я сверну ему шею.

Угроза казалась вполне реальной. Гимараенс хрипел, высунув язык, глаза вылезли из орбит.

Незнание французского не помешало музыкантам понять смысл угрозы, и они так и остались стоять, кто где был.

Опомнившись, один из них побежал за гвардейцами. В Диаманте эти блюстители порядка охраняют банк, особняк управляющего, дома торговцев. Всякое может случиться, когда в городе много выпивки.

Вопреки установившемуся правилу (а исключение составляют разве что опереточные карабинерыnote 93) военные подоспели вовремя. Патруль появился как раз в тот самый момент, когда сеньор Гимараенс готов уже был отдать Богу душу.

Группа туземных солдат из племени индейцев тапуйес, в панталонах и белопенных блузах, босиком, со скверными поршневыми ружьями наперевес, протиснулась к сцене. Толпа почтительно расступилась при виде их предводителя.

С ног до головы облаченный в крахмальный тикnote 94, он держался с исключительным достоинством. Основной предмет его гордости составляла невообразимая остроконечная, почти клоунская, шляпа. Она рассмешила бы, пожалуй, и несмеяну. Представьте себе гигантский кожаный конус, с негнущимися плоскими полями. С его верхушки свисают две ленты длиной по два метра, на которых крупными пурпурными буквами начертано по-португальски: уважай закон.

Как говорится, ни прибавить, ни убавить! Не так ли?

Однако этот самый карикатурный персонаж не кто иной, как верховный судья Диаманты, второе официальное лицо в городе. Он подчиняется только управляющему шахтами.

Высокое лицо отважно приблизилось к Синему человеку и велело немедленно отпустить несчастную жертву. Но тщетно. Мятежник не понимал или не желал понимать приказ судьи, поколебав тем самым непререкаемый авторитет последнего.

— Повторяю, оставьте в покое этого человека! — Судье впервые не повиновались. Не зная, что имеет дело с феноменомnote 95, и искренне полагая, что синева его кожи — всего лишь маскарад, страж порядка взобрался на сцену и замахнулся на непокорного тростью.

Синий человек, ожидая, очевидно, новых палочных ударов, отпустил наконец барнума и в бешенстве набросился на вновь прибывшего. Мощный удар повалил судью наземь, и тот остался лежать рядом с Гимараенсом.

Немного погодя, изрядно помятый, судья приподнялся. Авторитет его в глазах толпы неудержимо падал. Не в силах встать на ноги, он подозвал солдат.

— Взять его! Защищайте своего командира! Именем закона!

Как всегда нерасторопные, тапуйес очнулись наконец и осмелились приблизиться к синему дьяволу, внушавшему им суеверный ужас.

Исколотый штыками, бедняга готов был уже расстаться с жизнью. Уступая силе, удрученный и разом ослабевший, он рухнул на помост. При виде этого судья вновь подал голос. Испуг сменился высокомерием. Он приказал солдатам отправить нарушителя в тюрьму.

В тюрьму? Одного слова достаточно было, чтобы сеньор Гимараенс упал в обморок.

— В тюрьму! — пролепетал он. — Как вы не понимаете, сеньор, для меня это крах! Посадить в тюрьму Синего человека — все равно что пустить меня по миру. Ваше превосходительство, я готов заплатить любой штраф! У меня нет к нему претензий! Простите дикаря!

— Пусть он дикарь, если вам угодно так думать! Но он поднял руку на меня, верховного судью города. Он должен понести наказание, и будет наказан! Я вымою его, а после отправлю на шахты. Ему будет где применить свою силу.

— Но, ваше превосходительство! Его цвет не отмывается, не оттирается…

— Рассказывай!.. — воскликнул удивленный судья. — Так я и поверил!..

— О! Это истинная правда!

— Ну так тем вернее надо его посадить!

— Ваше превосходительство…

— Еще слово, и вы отправитесь следом! Снимите-ка с него цепь.

С законом не шутят. И сеньор Гимараенс поспешил исполнить приказ. Через мгновение патруль уводил Синего человека, пробираясь сквозь толпу, которая могла теперь разглядывать его, не затратив ни гроша.

Он брел молча, понурив голову, как вдруг чей-то возглас, совсем рядом, заставил его встрепенуться.

— Черт возьми! Милосердный Боже!.. Да это же он! — кричали по-французски.

Присмотревшись, конвоируемый заметил двух мужчин, вернее мужчину и подростка в матросской форме, и в свою очередь закричал от удивления и радости:

— Беник!.. Ивон!..

— Месье Феликс!.. Боже правый! Ну и видок у вас!

ГЛАВА 2

О том, как Беник и Ивон попали в тюрьму. — Поверженный судья. — Снова вместе. — История Беника. — Торпеда. — Что думал боцман по поводу потопления крейсера. — Конфискация «Дорады». — Экипаж арестован. Дядя и племянник бегут. — Приключения Синего человека. — После виселицы. — Бокаирес. — Превращение Феликса Обертена. — Продан. — Чудо. — Говорите ли вы по-французски?

Пораженный Беник не верил своим глазам, узнав в синем чудовище Феликса Обертена. Ошибиться он не мог, ведь арестованный произнес не только его имя, но и имя племянника, юнги Ивона. Матрос хотел было поговорить с ним, расспросить обо всем и освободить, но не успел Ивон броситься в объятия своего спасителя, как грозный окрик судьи заставил солдат оттащить Синего человека в сторону, невзирая на протесты французов.

Однако Беник — моряк и к тому же бретонец — привык к быстрым и энергичным действиям.

— Бежим! — крикнул он юнге.

Вскоре они настигли солдат и больше не упускали их из виду. Беник продолжал:

— Если жандармы в этой собачьей стране не дают нам поговорить с месье Феликсом, как поступить?.. Остается отбить его.

— Так точно, дядя! — отозвался мальчишка.

— Стало быть, пришвартовывайся к первому и бей его что есть мочи по макушке. А я возьму на абордаж того, в ленточках. Ясно?

— Есть, дядя!

— Одна нога здесь, другая там! Живо!

Ивон действовал с обезьяньей ловкостью. И вот уже один индеец тяжело рухнул на песок. Тем временем боцман ударом кулака повалил и ошалевшего судью.

— Что вы делаете, друзья мои! — вскричал Синий человек. — Ведь вас только двое!.. Это безумие! Вы попадете за решетку!

— Спокойно! Этого и добиваемся.

Изрыгая проклятья, взбешенный судья поднял трость. Беник метнулся быстрее собственной тени, подставил ему подножку да еще и щелкнул по носу.

Судья отшатнулся, потерял равновесие и едва не сбил с ног солдата, пришедшего ему на помощь.

— Получил! Молокосос! Хватит с тебя!

Представитель власти и его подчиненный приготовились к атаке. Первый вытащил из кармана пистолет, второй поднял ружье.

Друзьям ничего не оставалось, как отказаться от дальнейшей борьбы и сдаться.

И вот они — пленники.

— Молчок! Ни слова! — прошептал Беник. — Сделаем вид, что незнакомы. Иначе болван в колпаке разлучит нас.

Судья вовсе не хотел их смерти. Не зная, чему приписать агрессивность матросов, он решил, что они просто-напросто пьяны. Следовательно, можно было взыскать с них большой штраф, а в случае, если бы моряки оказались неплатежеспособны, отослать хулиганов на шахты.

Пять минут спустя перед преступниками распахнулись двери городской тюрьмы. Хмурый, ворчливый, по уши заросший щетиной, охранник проводил их в низенькую, сводчатую комнатку, которая неплохо проветривалась благодаря двум оконцам. Как только новоявленные заключенные вошли, дверь за ними захлопнулась и ключ в замке дважды повернулся.

— Настоящий бульдог! — бросил Беник вслед тюремщику. — Ну, наконец-то мы дома. Как я рад вас видеть, месье Феликс!

— Беник!.. Мой бравый Беник!.. Дорогой Ивон! Как вы-то здесь оказались?

— Матерь Божья! — вздохнул боцман. — Это случай, просто Судьба! Мы же ничего не знали о вас с тех самых пор, как англичане увезли вас на крейсер.

— А что происходило на «Дораде», ведь крейсер взял ее на буксир?

— Что и говорить, наше положение было аховое. Но мы все-таки были вместе, а вы-то, Господи, один, под угрозой смерти…

— А ведь меня и вправду повесили.

— Надо думать, что веревка оборвалась, повезло. Да и нам посчастливилось унести оттуда ноги.

— Что с капитаном Анрийоном? С матросами? А несчастные чернокожие?.. О, теперь я слишком хорошо знаю, какая будущность их ожидала.

— Это целая история. Вам тоже, думаю, есть что рассказать.

— Все ли живы и здоровы?

— Честно говоря, мне почти ничего не известно… Но объясните, отчего это вы посинели? Если не ошибаюсь, когда мы виделись в последний раз, вы были белым…

— Если бы я сам знал!

— Быть может, это татуировкаnote 96?

— Нет.

— Ладно! Нам следует разработать план, как тихонечко драпануть отсюда.

— Это нелегко, друг мой. К тому же нас только трое. Ах! Если бы вы привели с собой экипаж «Дорады»!

— Вот уже три недели никто не дает о себе знать.

— Видите, Беник! Разговор бессмыслен. Лучше расскажите-ка мне, как вас занесло сюда.

— Нет ничего проще. Ну так вот: капитан Анрийон, задетый тем, что «Дорада» идет на буксире, видя, что дело может плохо кончиться и для него и для нас, решил дать пинка англичанам. Согласитесь: что-то надо было делать, не отдавать же концы за здорово живешь! Он и спрашивает у меня: «Как поступить?» А я что, я сразу сказал: «Действовать надо!» У капитана в комнате оказалась спрятана торпеда. Он достал ее и дал мне электрический коммутатор. А потом и говорит: «Беник, я обязан спасти моего друга», — это вас значит. «Если, — говорит, — не вернусь через час, нажмите кнопку». Потом прыгнул в воду, поплыл и торпеду за собой потащил. Я ждал ровно час. Капитан не возвращался. Восемь часов, а его нет как нет. Ну что ж, приказ есть приказ, я и нажал кнопку. И вдруг ба-бах! И от англичан ничего не осталось. Они стали прыгать в воду, как лягушки, спастись хотели на «Дораде». Но тут появился капитан. Вид у него был, я вам доложу, не дай Бог! Ругался последними словами, рычал даже. Ну, словом, спятил. «Повесили, — говорит, — они его повесили! Горе мне!» Это вас, значит, повесили. И я-то, узнав об этом, сам не свой сделался. «Гром и молния! — кричит капитан, — негодяи! Так пусть они все там останутся! Бедный мой Феликс! Какая ужасная смерть!» Потом хватает топор и рубит буксирный трос. Подняли паруса и айда! А те, с крейсера… Эх, да что там! Матерь Божья! Жизнь порой жестока…

— Как, капитан бросил их без помощи?

— Пришлось выбирать: либо мы, либо они.

— Но это чудовищно!..

— Повесить вас?.. Да, конечно. Такие, как вы, — это ж сливки общества…

— Да нет, я говорю о тех несчастных.

— Они первые объявили нам войну! Мы французы, они англичане. Держава против державы, корабль против корабля, так-то. Думаете, меня не забрало? Еще как! Только я забыл о жалости, увидев моего капитана рыдающего, как ребенок. Он рвал волосы и вопил: «Феликс! Мой бедный Феликс!..» И так всю ночь. Я даже боялся, как бы он чего над собой не сотворил, следил за ним, как за тяжелобольным. На борту никто понятия не имел о том, каким чудом мы спаслись. Ну и рады же все были! Кабы вы оказались тогда с нами, большего счастья и желать нечего! Видели бы на следующее утро физиономии наших стражей. Проснулись, голова трещит… Глядь! А они уж сами в плену у своих пленников. На войне как на войне! Короче, сорок восемь часов спустя «Дорада» бросила якорь у Марахао. И что вы думаете: куда первым делом отправились эти негодяи, которых мы, можно сказать, от смерти спасли? Доносить на нас местным властям. Мол, мы работорговцы, пираты и Бог его знает кто! Слыхали вы что-нибудь подобное? Работорговцы! Хотя, между прочим, правительству прекрасно известно, что негры свободны, а их ввоз узаконен. Но покоя мы все одно не знали. Бумаги, что ли, у нас не в порядке. Словом, власти сделали вид, что очень сердиты, и все для того, чтобы судно конфисковать в свою пользу. Так и сделали, а нас — в тюрьму. Мы с Ивоном выбрали момент да и дали деру. Пошли куда глаза глядят. В этой стране, говорят, вместо камней алмазы на каждом шагу! Да-а… Думали на шахты податься, за легкой наживой. На флот-то мы вернуться не могли.

— Почему?

— Простите меня, месье, но вы рассуждаете как обычный штатский. Вернись мы в Марахао или в любой другой порт, нас бы тут же схватили, судили как дезертиров, работорговцев и прочее. Потому мы и решили заделаться шахтерами, подзаработать и купить со временем собственный шлюп.

— Это просто случай, наша встреча!

— И не говорите, месье! А уж как я рад! Расскажите же, что с вами стряслось?

— О, это целая история! Абсурд, полный абсурд! Представляете: эти идиоты англичане…

— Форменные прохвосты, месье!

— Ну, прохвосты, если вам угодно! Впрочем, они уже мертвы, а я никак не мог предположить подобный исход дела.

— Ей-богу! О ком вы сожалеете? Они погибли в море как настоящие моряки. Лучшего и пожелать нельзя!

— Итак, продолжаю. Англичане не могли отделаться от мысли, что я их соотечественник по имени Джеймс Бейкер. Меня судили и под этим именем приговорили к смерти. Все произошло очень скоро, уверяю вас, — и вот уже я связан и вокруг шеи петля… Чудом удалось высвободить руки. Задыхаясь, я изо всех сил схватился за веревку и приподнялся так, что держался уже не на шее, а на руках. Конечно, надолго меня бы не хватило. Считал мгновения. В глазах красно, в ушах шумит! Знаете, скорее бы согласился быть десять раз расстрелянным. Это легче. Внезапно до моего слуха донесся страшный грохот. Корабль накренился, хрустнул, началась паника…

— Моих рук дело! А идея капитана.

— Крейсер стал погружаться в воду и я вместе с ним. Вот так и спасся. В воде почувствовал себя лучше. Лег на спину и постарался освободиться от веревки на шее. Она намокла, разбухла, и я едва мог дышать. Судно опускалось все глубже. Если бы мачта не треснула пополам от взрыва, мне пришлось бы худо. Роль утопленника немногим выигрышнее роли висельника. Не так ли? К счастью, все обошлось. Я поплыл по волнам, привязаный к обломку реи.

— Чудесное спасение! — прервал Беник. — Мне довелось немало поплавать в жизни, но, клянусь, ничего подобного не видел. Будет о чем рассказать.

— О! Послушайте, что было дальше! Самое удивительное впереди. В конце концов мне удалось оседлать рею. А это уже много. Теперь можно было освободиться от удавки и вдохнуть полной грудью. Я умирал от жажды и от голода.

— Бедняжка! А ведь аппетитом вас Бог не обидел!

— Не берусь определить, сколько времени пришлось провести без еды и питья, под палящим солнцем в открытом море. Двое суток… Возможно, больше. Вскоре я потерял сознание. Правда, успел принять меры к тому, чтобы не свалиться с «коня». И хорошо сделал, а то бы за милую душу пошел ко дну. В общем, очутился на палубе большого баркаса. Экипаж показался мне не слишком приветливым, скорее даже свирепым. У моряков были желтые лица и черные глаза. Позже я узнал, что их называют бокаиресnote 97.

— Знаю, знаю. Не раз приходилось сталкиваться с ними. Это самые отъявленные пираты. Они промышляют по устьям рек, нападают на торговые суда, разоряют их, а экипажи убивают.

— Вот-вот, они и есть. Вопреки суровому нраву, бокаирес отнеслись ко мне на редкость внимательно, заботливо, рассматривая меня с каким-то робким любопытством. Я не замедлил воспользоваться их расположением: напился и наелся всласть. Их камбуз, доложу вам, ломился от всякой всячины. А готовили мои спасители не хуже, чем на фешенебельныхnote 98 пассажирских судах. Все, понятно, ворованное. Из того, что они говорили, я не понимал ни слова. Однако все больше удивляло восхищение и уважение, проявляемое ко мне по какой-то непонятной причине этими суровыми людьми. Я быстро шел на поправку. Среди награбленной пиратами одежды для меня нашлось все необходимое — там было много всякой всячины. Подумайте только: зги чудаки опустошили все флакончики с духами. Они их попросту выпили!

Разбирая безделушки, я наткнулся на карманное зеркальце и таким образом получил наконец возможность проверить, что в моей физиономии особенного. Невольный ужас овладел мною при первом же взгляде в зеркало. Я ли это? На меня смотрел сизо-синий монстрnote 99. Я не верил глазам, грешил на испорченное стекло, искажающее лицо, думал даже, что у меня галлюцинации. Потом долго тер щеки водой, вследствие чего синева их еще более усилилась. Я стал совершенно синим, индиго!note 100

— А как же руки? Вы видели их? А тело?

— Руки были вымазаны в гудроне, а тело… Пираты ведь полностью экипировали меня, я не видел своего тела. Вдоволь насмеявшись над моими злоключениями, бокаирес проникались ко мне все большим уважением, так как решили, что этот дьявольский цвет естественный.

— Порой и несчастье на пользу!

— Что касается меня, то я совершенно растерялся, не находя причины чудовищного превращения.

— А не от удавки ли это?

— Я так и подумал.

— Это не редкость!

— Как это не редкость?

— Ну-у, — смущенно протянул Беник, — когда с кем-нибудь случается крупная неприятность… Ну-у, тогда и говорят, что он аж посинел…

— Право, Беник, это неуместная шутка.

— А я вовсе не шучу. Впрочем, для меня, к примеру, вообще не имеет значения, кто вы и какой вы. Я так же крепко любил бы вас, будь вы хоть нищий старик, хоть корабельная мачта.

— Верю вам, друг мой, однако приходится признать, что в моем случае точнее не скажешь: меня повесили, я выжил и от этого «аж посинел». Но это еще не все. Временами я ощущаю слабость в ногах, вялость, упадок сил, удушье, головокружение. Чаще всего это происходит, когда очень волнуюсь или переживаю за кого-то. Тогда из синего превращаюсь в чернокожего.

— Невероятно!

— А заметил я это, когда однажды бокаирес вдруг стали показывать на меня пальцами в страшном смятении. Взглянув на себя в зеркало, с которым теперь не расстаюсь, увидел негра! Вообразите! Правда, через полчаса кожа вновь посинела, и с тех пор это мой естественный цвет.

— Такое даже трудно себе представить! Не колдовство ли это? Знайте, месье Феликс, как бы там ни было, а на меня вы всегда можете рассчитывать. Однако тут все-таки не обошлось без нечистой силы!

— С врачом бы проконсультироваться…

— Ни бельмеса не смыслят эти врачи в таком деле, поверьте. А я вот что скажу: помните сатанита, что вы подстрелили? Вот где собака зарыта! Вот откуда ниточка тянется!

— Опять?

— Помяните мое слово! Ах, кабы знать, чья душа жила в теле той птицы, вас мигом удалось бы превратить опять в белого человека… Но это одному Богу известно… Однако я перебил вас. Продолжайте, месье Феликс.

— В Марахао, куда мы вскоре прибыли, бокаирес собирались продать награбленное скупщикам краденого. Меня они продали среди прочего барахла. Вот жаль только, не знаю, почем сторговались. Я попал в дом к одному еврею.

— Какая низость! Поступать так с себе подобным!

— Подумайте о неграх! Их ведь тоже продают. Ну, разве это не гнусный промысел! Разве то, что они не похожи на нас, дает основание пренебрегать законами гуманности?

— Я никогда не задумывался об этом, месье. Как-то в голову не приходило…

— Вскоре еврей уступил меня бродячему фокуснику. Тот показывал по деревням разные разности и быстро смекнул, что сможет неплохо подзаработать на мне. Он поселил меня в своей лачуге, приковал цепью и принялся дрессировать.

— Дрессировать?!

— Именно дрессировать. Ему нужно было чудо, настоящее чудо, феномен. Для начала он морил меня голодом до тех пор, пока я, доведенный до исступления, не готов был заглотнуть сырую курицу на глазах у изумленной публики. Он учил меня прыгать по команде, считать и так далее.

— Проклятие!

— Сопротивление было совершенно бесполезным. К тому же негодяй жестоко бил меня. Пожаловаться и то было некому. Ведь здесь никто, кроме вас и Ивона, не понимает по-французски! Я очутился в полнейшей изоляции среди людей.

— И не говорите! Лучше пустить себе пулю в лоб!

— О, сколько раз я горько сожалел о том, что попался на глаза бокаирес! Между тем хозяин привез меня сюда в надежде заработать кругленькую сумму. Шахтеры, знаете ли, не избалованы развлечениями и платят не торгуясь, если игра стоит свеч. Сегодня состоялось первое представление. Одного моего вида оказалось достаточно, чтобы публика потеряла голову. Я никак не мог предположить, что произведу такое впечатление. Не знаю, какая муха меня укусила, но я вдруг наотрез отказался повиноваться. Хозяин решил взяться за хлыст рассчитывая, что этак заставит меня покориться. Видит Бог! У меня кровь закипела в жилах. Я схватил кнут и задал ему трепку, какой он в жизни не видал.

— Вас-то я, слава Богу, знаю! Представляю, каково ему пришлось!

— Но тут вмешались солдаты. Меня скрутили и привели сюда. Мы с вами встретились как раз после моей проделки, по дороге в тюрьму. Должен сказать, что здесь я чувствую себя лучше чем в бараке комедианта.

— А что, если он пожалуется на вас?

— Буду протестовать! Существуют же, в конце концов, законы. Неужто мне не удастся доказать, что я французский подданный?

— Прибывший к бразильским берегам на невольничьем судне.

— Черт побери! Об этом я совсем позабыл.

— Ваше положение не лучше нашего. По крайней мере, в глазах местных властей мы одного поля ягода. Что же, подведем итоги! Мы все втроем угодили в каталажку, выбраться из которой надежды мало, ибо мы в этой стране вне закона.

— Что же делать, по-вашему?

— Дождаться удобного момента, а там действовать по обстоятельствам.

— Скажите, Беник, знакомы ли вам здешние места? Недалеко от Диаманты раскинулся девственный лес, там легко спрятаться. Главное — выбраться отсюда и бежать без оглядки, не то нас непременно схватят.

— Посмотрим! С другой стороны, забраться в лесную чащу без оружия и провизии — все равно, что по собственной воле отправиться на тот свет. Прежде необходимо выяснить, что с нами собираются делать. Потом постараюсь взять в оборот нашего увальня-охранника.

— Ну, а дальше! Если бы мы хоть язык этот проклятый знали!

— Скажите, — раздался из-за двери осторожный голос, — пусть вы не знаете португальского, но французский-то вам знаком? Планы планами, но чтобы дожить до их осуществления, надо бы говорить потише.

ГЛАВА 3

Тюремный завтрак. — Табак. — Охранник молчалив, но услужлив. — Знакомство. — Два бретонца. — План побега. — Перед судьей. — Снова военный совет. — Переводчик не понимает сам себя. — На шесть месяцев в шахту. — Немного о Диаманте. — Рабочие-нищие. — Алмазы. — Жестокость охранников. — Всемогущая фирма. — Землекопы.

Между тем трое друзей провели взаперти уже десять часов Феликс Обертен, по обыкновению, умирал с голоду Беник рассуждал о том, что без хлеба обойтись легче, чем без табака. Ивон, торжественно объявив, что в случае надобности свободно проскользнет в одно из крошечных окошек, с чувством исполненного долга насвистывал старую бретонскую мелодию.

Неожиданно заскрипел ключ в замочной скважине, дверь отворилась, и вошел человек с деревянной тарелкой в руке. Комнату наполнил тончайший рыбный аромат. Синий человек потянул носом и довольно крякнул.

Охранник в широкополой соломенной шляпе поставил тарелку на пол, жестом объяснив, что еда предназначается им. Отойдя в сторонку, он молча остановился, позвякивая связкой ключей. Беник, бросив взгляд на его коренастую фигуру, покачал головой и с видом человека, принявшего решение, сказал:

— Послушай, любезный! Я матрос, более того — бретонец. А знаешь ли ты, без чего бретонский матрос не может обойтись? Без табака. Сделай милость, дай мне хоть щепоточку. Тебе никакого убытка, а для меня — большое удовольствие.

Не сказав ни слова, охранник вытащил из кармана охапку сигар и протянул их боцману.

— Ты добрый малый, — обрадовался Беник. — Это очень любезно с твоей стороны. Кстати, ты понимаешь по-французски?

— Да! — наконец произнес молчун глухим голосом.

— Чудесно! По крайней мере, можно поболтать. А это случаем не ты ли подслушивал наш разговор?

На сей раз охранник лишь согласно кивнул.

— А кто предупредил, чтоб мы не тараторили?

— Я!

— Ты так хорошо говоришь! Можно подумать, что жил во Франции или с французами.

— А какое вам до этого дело?

— Как это какое дело! А если ты родом из Франции?

— Почему бы и нет?

— В таком случае, хоть я и не одобряю твоего занятия, все же счастлив встретить соотечественника. Мое имя Беник, Беник из Роскофа. Я бы сказал, что у тебя бретонский акцент…

— Бретонский, — подтвердил незнакомец, почему-то очень смущенный. Потом вдруг поднял голову, взглянул на боцмана и вовсе растерялся, заметив слезы в его серых, суровых глазах.

— Мы напугали тебя своими разговорами? Но у нас и в мыслях не было вредить тебе.

— Ну что вы, напротив. — Смущение так не вязалось с грубоватой внешностью тюремщика. — Вы нисколько меня не задели.

— В таком случае объяснись!

— Что вы имеете в виду?

— Да как что?! Надеюсь, ты не убивал отца с матерью? Остальное — мелкие грешки. Ты поделился со мной табаком, а это немало. Кроме того, сразу видно, что ты патриот: разговор о родине тебя явно растрогал.

Последнюю фразу Беник намеренно произнес с бретонским акцентом.

— Довольно! Прошу тебя! — вскричал охранник.

— Вот-вот, я не ошибся, — произнес боцман. — Бретонец и вдруг охранник… Две вещи несовместные.

— О, Беник! Если бы ты только знал…

— Меня ты знаешь. Теперь назови свое имя.

— Кервен!

— Ты лжешь!.. Быть не может! Кервен — мой матрос с «Дорады». Ты, пожалуй, чем-то похож на него, только старше. Боже! Боже правый!

С этими словами боцман бросился к охраннику, стащил с него шляпу, заглянул в глаза и воскликнул:

— Я узнаю шрам у тебя на лбу Жан-Мари! Ты же исчез десять лет назад. Все думали, что ты сгинул… Господи! Кервен-старший!

— Мой брат тоже здесь?

— Если бы! Он в бегах, как и мы. Должен быть где-то в окрестностях Марахао.

— Беник, а что ты здесь делаешь?

— Мы попали в беду, я, мой племянник-юнга и вот этот господин, что лопает рыбу. Он парижанин, однако вполне достоин родиться в Роскофе. Это наш друг. А тебя-то как занесло в это кофейное царство? Разве здесь место бретонскому матросу?

— Если бы ты знал, Беник, сколько страданий мне пришлось вынести!

— Ты дезертировал?

— Это была моя первая ошибка… Вернее, вторая. Первой было то, что, разорившись, я запил. Перепробовал тысячу занятий и в конце концов поступил надсмотрщиком на алмазные шахты. Чтобы не сдохнуть с голоду, приходилось работать триста шестьдесят пять дней в году.

— Ну, а что ты собираешься делать теперь?

— Что скажешь.

— Вот, наконец-то я слышу речь бретонца.

— Но почему ты не ешь? Смотри-ка, твой приятель опустошил целую тарелку маниокиnote 101 и дожевывает рыбу.

— Не принесешь ли ты нам добавки?

— Что за вопрос? Конечно!

— Тогда, встретимся здесь же, — пошутил Беник. — Послушай, а ты сразу узнал меня?

— Почти. Потому и решил подслушать под дверью. Через две минуты сомнений уже не было.

— Наши дальнейшие действия? Долго мы еще, по-твоему, будем здесь штаны просиживать?

— Чтобы выйти отсюда, надо заплатить.

— Сколько?

— Около двух тысяч франков с каждого.

— Гром и молния! Шесть тысяч франков на троих. А если мы не заплатим?

— Будете работать в шахте в счет долга.

— А твои начальники молодцы! Однако — такая неприятность! — у нас в карманах ни гроша.

— Тем лучше.

— Почему лучше?

— Потому что нет никакой уверенности, что, получив деньги, они не отправят вас работать в шахту. Так не лучше ли выбраться из тюрьмы бесплатно? Во всяком случае, на свободе нам будет легче.

— Ты сказал: «Нам будет легче…» Что, надеешься уломать начальство?

— Не говори глупости! Вам нельзя показываться ни в порту, ни в любом людном месте, вы никого не знаете здесь, ни слова не понимаете. К тому же вы нищие. Скажите на милость, что произойдет, если рядом с вами не окажется человека, знакомого с жизнью в этой собачьей стране? Я говорю по-португальски не хуже, чем на родном языке, прожил пять лет бок о бок с индейцами, знаю тропки в лесах.

— А твоя работа?

— О! До должности префекта вряд ли дослужусь. Стало быть, и ничего не теряю.

— Опять дезертировать?

— Разом меньше, разом больше.

— Искать приключений и каждую секунду рисковать жизнью.

— За десять лет я привык к этому. И вообще, что ты ко мне прицепился? Поступаю так, как приказывает сердце.

— Ну и хорошо. Я твой матрос, а ты мой. А это вот твой юнга и твой месье Феликс. Впрочем, нас уже, кажется, заносит. Итак, делаем вид, что незнакомы.

Синий человек, который во время всего разговора только и делал, что жевал, наконец удовлетворенно вздохнул и проговорил:

— С тех пор, как меня повесили, я впервые наелся. Благодарю, друг мой. Я слышал все, о чем вы говорили с Беником. Думаю, вы правы. Совершить побег с шахты намного удобнее. Я глубоко признателен за то, что вы решились бежать с нами. А там, будь что будет. Не так ли?

— В добрый час! А теперь хватит болтать. У меня, кроме вас, есть и другие заключенные. До завтра!

На следующий день состоялось открытое заседание Верховного суда. Нет нужды говорить о том, что зал был забит до отказа. Спектакль, начавшийся накануне в балагане сеньора Гимараенса, получил продолжение. Жители Диаманты не могли отказать себе в удовольствии досмотреть его до конца. Благо, на этот раз представление было бесплатным.

Процедура затруднялась тем, что подсудимые ни слова не знали по-португальски. В конце концов судья вынужден был пригласить переводчика, чье присутствие, как ему казалось, все поставит на свои места.

Переводчик, пожилой итальянец, почти полностью забыл родной язык, однако полагал, что знает французский. Знания его, между тем, ограничивались несколькими выражениями. Беник сразу же заявил, что не понимает так называемого переводчика. Судья, плохо понимавший и того и другого, решил, что они нашли общий язык, и невозмутимо продолжал церемонию.

Итальянец спрашивал одно, Беник отвечал другое, переводчик переводил, глуховатый судья слушал. В общем, повторилась та же история, что произошла некогда на английском крейсере при допросе Феликса Обертена.

Но что за важность! Судья был спокоен, так как в любом случае ничего не терял. Его дело — приговорить троих французов к возможно более длительному сроку и, таким образом, разделить с управляющим шахтами плоды трудов своих. Приговор был предрешен изначально. Заплатить штраф подсудимые не могли. А следовательно: Феликс с «Дорады» по кличке Синий человек, Беник из Роскофа и Ивон из Роскофа, приговоренные к шести месяцам общественных работ, отправятся на шахту с восьмичасовым рабочим днем.

Феликс с «Дорады», Беник и Ивон из Роскофа — все, что уловил переводчик из сказанного боцманом.

Солдаты вывели троих друзей из зала суда. Но церемония на этом не завершилась. Перед судом предстал сеньор Гимараенс. Он заявил, что купил своего подопечного на последние сбережения и теперь в полном отчаянии. Он связывал с живым чудом свои скромные надежды и требовал, чтобы ему, по крайней мере, заплатили компенсацию. Судья, у которого, как известно, были совсем иные виды на Синего человека, в иске отказал. Более того. Он приказал барнуму немедленно освободить от своего назойливого присутствия не только зал, но и город.

Тем временем, прошагав под палящим солнцем с час, Синий человек и двое его приятелей достигли наконец того самого места, где им предстояло теперь жить и работать.

Увидев Феликса, рабочие, по преимуществу негры, разинув рты, прекратили работу и стали с любопытством его рассматривать. Но тотчас засвистели плетки надсмотрщиков, оставляя на черных торсах кровавые рубцы.

— Черт! — вполголоса обратился Синий человек к Бенику. — Мне что-то не очень здесь нравится. Это и есть те самые эмигранты, свободные труженики, которых везли в трюме «Дорады»? Что вы думаете, Беник, о таком стимуле для рабочих, как хлыст?

— На первый взгляд, месье, это местечко, пожалуй, не назовешь райским уголком. Думаю, что дома, в Гвинее, они чувствовали себя получше. Не то чтобы работа была чересчур тяжелой, но обращение! Это жестоко!

Боцман не знал еще, что работа в алмазных шахтах делала негров калеками. В районе Диаманты грунтовые воды подходили очень близко к поверхности. Заслужено ли, нет ли, именно эти участки считались самыми богатыми. Но чтобы добраться до алмазного пласта, необходимо было провести предварительное осушение. Орудуя лопатами и кирками, шахтеры сначала расчищали участок, а после на тачках перевозили тонны грунта, сняв таким способом почти полутораметровый слой.

Кто-то скажет, что копаться в земле, перевозить ее на тачках, рыть канавы, устраивать запруды — не такая уж тяжелая работа. С ней знакомы старатели в любой части света. Однако не стоит забывать, что в этих широтах тропическое безжалостное солнце; люди работают по колено в воде; их ступни постоянно изрезаны в кровь и не успевают заживать. Анемияnote 102, эпидемии, лихорадка — вечные спутницы здешних работяг, поддерживающих свои силы лишь горсткой риса да сушеной рыбой.

Но самое ужасное даже не изнуряющий труд, не боль, не голод. Самое страшное и унизительное — неотступная слежка. Человека не оставляют в покое ни на секунду. Отдых, сон, интимная жизнь — все на виду. И еще — неслыханная жестокость надсмотрщиков. Единственная их забота — уличить несчастного, все равно в чем. Если чернокожий провинился, его ждет страшное наказание.

Вот один из шахтеров поднес руку ко рту… Тут же к нему подскочил надсмотрщик, вцепился в глотку, едва не задушил, пытаясь разжать челюсти и проверить, не положил ли он чего в рот. Ничего не найдя, охранник связывает жертву по рукам и ногам и отправляет в специальную яму-карцер, где провинившийся проведет целые сутки.

А когда шахтер не может больше работать — силы его подорваны, ноги в язвах, — его просто выбрасывают на улицу, не заплатив даже той мизерной суммы, что предусмотрена договором.

Разве не по доброй воле подписал он этот договор? Не по доброй воле поставил под ним крест, признавая тем самым, что должен работать восемь часов в день, получая пищу и десять франков в месяц?

Тем хуже для того, кого оставили силы. Плетка все уладит, а если нет… Ты нарушил договор! Отныне до тебя никому нет дела.

Горе тому, кто упал. Его, как ненужную вещь, просто выбрасывают на свалку, калеке не на что больше надеяться. Лучшее, чего он может желать, так это поскорее сдохнуть. Большинство так и делают, добровольно покончив с земным существованием.

Когда подготовительная работа сделана, начинается самое главное. Шахтеры вручную перебирают и перемывают грунт в специально устроенных деревянных корытах длиной два метра и шириной метр. К каждой группе рабочих приставлен охранник. Он наблюдает за всем происходящим с небольшого возвышения. Отсюда ему видно любое движение.

Вот кто-то нашел алмаз. Осторожно взяв его двумя пальцами, шахтер показывает охраннику, который, в свою очередь, вдоволь насмотревшись, опускает камень в баночку с водой, что привязана у пояса.

Затем камни сортируют, просеивают и отправляют в штаб-квартиру фирмы.

Такого рода фирмы обычно представляли собой ассоциации предпринимателей. Они ревностно охраняли свои права и секреты и неохотно принимали к себе новичков. Нового человека с особым тщанием выбирали из бывших надсмотрщиков. Об их подозрительности и жестокости ходили легенды. Дня не бывало на участках без экзекуцииnote 103.

Но всемогущая фирма покрывала своих агентов и безраздельно властвовала не только над беззащитными землекопами, а и над всем городским управлением.

Вокруг Диаманты проходила демаркационная линияnote 104. Никто не имел права пересекать ее без специального разрешения, подписанного управляющим, да и то лишь в сопровождении охранника. Случайно очутившийся на территории неизбежно попадал в тюрьму, а оттуда в лапы судьи, который предписывал бедняге заплатить непосильный штраф. Протестовать никто не решался. Радовались, что не вышло хуже. Городской магистратnote 105 полностью зависел от управления шахтами, и ассоциация предпринимателей была здесь истинным хозяином.

Поскольку любой штраф фирма предпочитала получать натурой, то на шахтах можно было встретить самых разнообразных людей. Белые подчас работали наравне с чернокожими эмигрантами. Их использовали и на более тяжелых участках. Цвет кожи не охранял осужденных от побоев и надругательств.

К этой категории и были причислены Синий человек, Беник и маленький Ивон.

ГЛАВА 4

Непосильная работа. — Письмо. — Буря. — Пожар. — Бунт. — Город в огне. — На щите. — Погром. — Перепились. — Предводитель становится простым смертным. — Скорее! — Побег. — Изможденные мулы. — Веди нас, Жан-Мари. — Встреча. — Река. — На запад. — Беник рассказывает матросу историю Синего человека.

— Беник, я не могу больше!

— Мужайтесь, месье!

— Вы же знаете, мой бедный друг не мужества, а сил недостает мне. Силы оставили меня!

— Ваша болезнь, не так ли?

— Увы! С тех пор, как все это случилось, я уже не тот. Я стал посмешищем для окружающих и кошмаром для самого себя. К тому же восемь дней изнурительной работы вовсе меня доконали.

— Отдохните немного, месье!

— А надсмотрщики? Отдохнуть — значит лишиться и без того скудного ужина?

— Но ведь мы рядом, малыш и я!

— И, как всегда, поделитесь со мной.

— Что же в этом странного, я вас спрашиваю. Не вы ли рисковали жизнью, спасая мальчишку? Такое, знаете ли, не забывается!

— Ради Бога, не надо больше об этом, Беник!

— Согласен, но с одним условием: перестанете упрямиться, когда с вами делят еду! Вот еще этот лентяй Жан-Мари застрял где-то.

— А вы вообще верите, что он придет? Можем ли мы на него рассчитывать?

— Все равно, что на меня! Видите ли, Жан-Мари был матросом. Этим все сказано. На своего брата-матроса всегда можно положиться, всегда и везде, в жизни и в смерти!

— И вы никогда не ошибаетесь? Он обещал устроить побег, и я целую неделю живу только одной этой надеждой. Неудачи я не переживу.

— Все на правый борт! — внезапно закричал Ивон.

Один из охранников, скрючившись так, чтобы его не заметили остальные, медленно пробирался вдоль залитой водой канавы.

— Гром и молния! — завопил Беник. — Ну и попадет же нам сейчас! Господи! Помоги мне сдержаться и не раскроить черепушку этому поганому псу!

— Беник, теперь ваша очередь, терпение и мужество!

Надсмотрщик рычал, словно бесноватый, и размахивал дубинкой. Беник наклонился было, приготовившись к страшным ударам. Но, к его величайшему удивлению, человек остановился рядом, как бы случайно обронил бамбуковую палочку и удалился, изрыгая проклятья.

— Что бы это значило? — Беник поднял непонятный предмет. — А вдруг это весточка от Жана-Мари! Посмотрим!

Моряк вскрыл импровизированный конверт и извлек оттуда кусочек бумаги.

— Прочтите, месье, — обратился он к Обертену.

— Ни черта не понять! — выругался Феликс, быстро пробежав письмо глазами. — Быть может, вам удастся разобрать эти каракули.

— Уверен, что это от Жана-Мари!

— Тогда это точно по вашей части! Абракадабраnote 106 какая-то!

— Простите, месье, это не абракадабра. Это такой же язык, как и любой другой! Осторожный Жан-Мари написал на галльскомnote 107, на нашем родном языке.

— И очень благоразумно с его стороны. Если бы послание, не дай Бог, попало бы в чужие руки, наверняка никто бы ничего не понял. Так что же он пишет?

— Здесь сказано следующее:

«Человек, который передаст вам письмо, подкуплен. Ему, конечно, можно доверять не больше, чем любому из этих негодяев. И все же… Ваш побег подготовлен. Сегодня вечером вы должны, закончив работу, покинуть шахту и ничему не удивляться. Мы встретимся, когда придет время.

Жан-Мари».

— Браво! Что я говорил…

— Вот это матрос! А, Ивон!

— Наконец-то, дядя!

— Ты увидишь родных, мой мальчик!

— Неужели?

— Слышал ведь, мы уходим сегодня вечером!

— Только бы удалось!

— Надо смотреть в оба, быть начеку.

— Слово матроса, дядя, они нас не поймают.

— Верю, сынок. Отныне ты уже не мальчишка-новичок, а полноправный член экипажа. Веди себя как настоящий мужчина, тогда сможешь и сам рассчитывать на других.

— О, вы можете быть за меня совершенно спокойны, — краснея от счастья, ответил Ивон.

— Добро!

Им повезло: вторая половина дня оказалась не слишком изнурительной. Друзья смогли немного передохнуть и набраться сил перед ночным побегом.

Наступили сумерки. Внезапно над городом поднялась сильная буря, налетели грозные порывы ветра, какие бывают лишь в тропиках. Вскоре непогода так разбушевалась, что рабочие в испуге покинули шахту, собрались наверху, возбужденно переговариваясь. Никакие угрозы не в силах были загнать их обратно в штольни. В ход пошли крики, брань, плетки. Но все бесполезно.

Стражники и сами обезумели от ужаса и, не зная, куда приклонить голову, разбежались, беспокоясь (и, возможно, не без основания), что чернокожие, вооружившись кирками и лопатами, откажутся повиноваться.

Поскольку предсказать исход дела никто не мог, главным для надсмотрщиков было прибрать к рукам дневную выработку: алмазы — вот о чем нужно позаботиться!

Не раз бывало так, что стихийно вспыхнувший бунт объединял несчастных каторжников, и палачам приходилось несладко.

Буря все усиливалась. То и дело слышались раскаты грома, но однажды к этому звуку прибавился и другой, похожий на взрыв. Тут и там валились выдранные с корнями пальмы, взлетали на воздух ангары, осушительные каналы в мгновение ока заполнились грунтом и галькой.

Катастрофа была на руку троим друзьям. Они, прижавшись к земле, наблюдали эту фантастическую картину.

— Подходящая погодка для побега! — крикнул Беник на ухо Феликсу. — Взгляните-ка туда!

— Странно! Это красноватое свечение невозможно спутать с молнией. Что происходит в Диаманте?

— Бьюсь об заклад, это огонь!

— Город горит! — уверенно подтвердил Ивон.

— Ну и пожар!..

— А почему нет Жана-Мари?..

Тем временем чернокожие тоже заметили зарево, которое становилось все ярче и ярче. Но любопытство очень скоро сменилось ужасом. На время они даже позабыли о буре и, словно большие дети, кричали, спорили, жестикулировали, толкались и все указывали пальцами в сторону города. Негры тоже поняли, что Диаманта — ненавистная, проклятая Диаманта, где живут жестокие хозяева, — охвачена пожаром. Но ведь там же расположены и винные лавочки… Ненависть и жажда сплелись воедино. Хватило одного слова, одного жеста, и мысль о мщении сплотила людей, превратив их в огромную, неуправляемую орду.

При свете молний они собрали мотыги и лопаты и отправились громить Диаманту. Однако необходим был вожак. Шахтеры привыкли подчиняться. А это самая страшная, самая губительная привычка. Она лишает инициативы, лишает человека своего лица. Они подсознательно ощущали нужду в предводителе, который ободрил бы колеблющихся, обуздал слишком ретивых, поддержал слабых и собрал бы всех вместе.

Но где найти такого? Кто возьмет на себя тяжелый крест? Или выбрать первого встречного?

И тут рабочие вспомнили о Синем человеке. Один его вид поселил в их душах суеверный ужас и безотчетное преклонение. Не находя объяснения странному феномену, наивные африканцы приписали Синему человеку невероятные свойства. Нет, он не мог быть сделан из того же мяса, что белые, черные или желтые. Пусть он работает, как они, страдает, как они. Это ничего не значит. Ни для кого не секрет, что даже охранники, беспощадные и скорые на руку, не раз отступали под его взглядом, сверкающим, словно золотая монета в ночи.

Вот и вожак!

Недолго думая, шахтеры подошли к бакалейщику и его друзьям и сначала робко, а потом все настойчивее стали приглашать их присоединиться к шествию. Не получив ответа, они подхватили Феликса и усадили на плечи самому сильному среди землекопов.

Никак не ожидавший такого, Обертен всячески отбивался. Беник и Ивон, как могли, поддерживали товарища.

Однако время поджимало. Пламя разгоралось все сильнее. Восставшие, опасаясь, как бы импровизированный конь не упал без сил, соорудили из остатков ангара что-то вроде носилок, усадили на них новоявленного Спартака и бегом кинулись в город.

Боцман и юнга вынуждены были сопровождать процессию.

Чем ярче становился огонь, тем быстрее бежали чернокожие, не выказывая ни малейшего признака усталости. Как будто у них были стальные ноги и бронзовые легкие. Синий человек едва мог удержаться на носилках. Нечего было и думать о том, чтобы протестовать. Да и правду сказать, неужели мало претерпели эти несчастные от своих палачей? Кто решился бы запретить им воспользоваться катастрофой, потрясшей проклятый город, для того чтобы сбросить с себя цепи?

Наконец разъяренная толпа достигла окраины. Здесь все было охвачено огнем: палатки, магазины, особняки, административные здания. Пожар распространялся с неимоверной быстротой. Тропическое солнце иссушило стены построек, и огонь пожирал их, словно соломенные. Консервные банки взрывались, как петарды, забрызгивая голые торсы кипящей жидкостью. Горела нефть, сотни тонн нефти. Небо заволакивал черный дым. Отовсюду выкатывались бочонки с водкой. Торговцы, солдаты, служащие, охранники — все разбегались, в ужасе и растерянности, пытаясь спасти хоть что-нибудь. Но тщетно.

И вдруг послышался крик, заглушивший все остальные:

— Чернокожие!.. Чернокожие!.. Спасайся, кто может!

В город негры прибежали в крайнем возбуждении. При их появлении стало абсолютно пусто и тихо. Они подожгли чудом уцелевшие хижины и разорили несколько лавок.

До сих пор все шло удачно. Бунт мог даже перерасти в настоящее восстание. Но не ради этого шахтеры покинули рудник. К их услугам были все магазины города. Что из того, что торговцы и палачи издевались над ними? Они ведь разбежались, попрятались! Бог с ними! Не отложить ли на время вендеттуnote 108 и не устроить ли праздник?

Водка потекла рекой. Очень скоро все перепились.

Горе тому торговцу, кто решил вернуться в город и остановить грабежи и бесчинства!

Горе и пьянице-негру, ибо, потеряв способность двигаться, он потерял и возможность обороняться или, по крайней мере, убежать от мести горожан.

Но об этом не думали. Мало ли что будет завтра! Мало ли что будет через час! Минута радости! Секунда блаженства! Дальше — хоть потоп!

В этом хаосе Синий человек по-прежнему восседал на носилках. Несколько преданных людей остались с ним. Чернокожим неведом эгоизм. Добродушные соплеменники не забыли об оставшихся на посту, принеся им вдоволь тростниковой водки. Однако это лишь распалило охрану, между тем как новых подношений, похоже, не ожидалось: то ли о «доблестных гвардейцах» забыли, то ли спиртное уже сделало свое дело и не осталось никого, кто бы мог позаботиться о них. Мало-помалу ряды добровольцев-постовых редели. Ноги сами несли их туда, откуда распространялся по всему городу опьяняющий запах. Тверже прочих оказались великаны, несшие носилки предводителя. Но и в них борьбу двух чувств: долга и жажды — увенчала убедительная победа последней. Они бережно опустили носилки на землю, Синий человек потерял войско. Рядом с ним по-прежнему были только Беник и Ивон. Они уже начинали волноваться — Жан-Мари до сих пор не появился. Но вот наконец Кервен прибежал: без шляпы, борода и шевелюра опалены.

Бретонец заметил друзей и крикнул:

— Скорее, ребята! Скорее! У нас всего минут десять. Управляющему удалось собрать солдат. Торговцы тоже уже успели опомниться, вооружаются!.. Сейчас тут такое начнется! Несчастные пьяницы! Они горько заплатят… Кстати, вы получили мое письмо?

— То, что принес надсмотрщик?..

— Именно…

— Представьте, да. Наверное, этот негодяй единственный раз в жизни поступил честно.

Так переговариваясь, они добежали до банановой плантации, метрах в трехстах от руин. В зарослях их ожидали четыре запряженных мула. Жан-Мари обернулся к Ивону:

— Малыш, ты умеешь держаться в седле?

— Не беспокойтесь, — гордо ответил юнга, — разве вам неизвестно, что все моряки — отличные наездники?

— Скажи-ка, — вмешался Беник, обращаясь к тюремщику, — что это за капюшоны у них на головах?

Глаза мулов действительно закрывали кусочки ткани, похожие на капюшоны.

— Животных напугал огонь, ни за что не хотели идти вперед. Слава Богу, буря кончилась. Теперь их можно повернуть спиной к пожару и снять эти колпаки.

Жан-Мари, возглавив процессию, пришпорил мула. Тот упирался. Тогда пришлось ткнуть его в бок кончиком ножа. Мул пустился в галоп, трое остальных — за ним. Но метров через пятьсот животные, не привыкшие к подобным гонкам, замедлили шаг, а затем и вовсе остановились. Отдышавшись, они потрусили дальше.

Так ехали почти всю ночь.

— Вперед! Вперед! — только и повторял Жан-Мари. — Вперед! Во что бы то ни стало! Как только там наведут порядок, нас тут же хватятся. И уж будьте покойны, погоню снарядят что надо. Я не желаю, чтобы меня вздернули.

— А я уж и подавно! — оживился Феликс. — Этого я уже отведал и со всей ответственностью заявляю: нет ничего отвратительнее.

— Мул еле шевелится, — прервал Беник. — У него ноги заплетаются.

— Ничего, наляг на весла! Если он упадет, сядешь на другого, а мальчишку посадишь сзади, на крупnote 109.

Еще через полчаса не выдержал мул Феликса, а вскоре и Жан-Мари остался без скакуна.

С восходом солнца беглецы очутились на берегу широкой реки. Ее воды были спокойны, но глубоки.

— Привал, — объявил Беник.

— Нет ли у нас чего-нибудь пожевать? — мучительно протянул Синий человек. Треволнения неизменно вызывали в нем звериный голод.

— Простите, месье, — отозвался Жан-Мари. — К седлам привязаны мешки, а в них полным-полно съестного — маниока и сушеная рыба, с голоду не умрете.

— Чудесно! Вы ничего не имеете против обеда? А кстати, где это мы находимся?

— В двадцати льеnote 110 к западу.

— Значит ли это, что мы удаляемся от берега и уходим в глубь страны?

— Иначе нельзя, берег для нас закрыт.

— Вы правы, — продолжал Синий человек, набивая рот. — В конце концов, там ли, здесь ли, какая разница, во всяком случае для меня? Я так ослаб, что абсолютно не хочу возвращаться к делам, к цивилизации. Позвольте же мне, друг мой Жан-Мари, от всего сердца поблагодарить вас за преданность…

— Какие глупости! — смутился недавний тюремщик. — Разве мы с Беником не матросы? А разве матросы не должны всегда и везде помогать друг другу?

— Но вы все же сильно рисковали из-за нас!

— Ерунда.

Наступил день.

До сих пор Жан-Мари знал дорогу как свои пять пальцев. Но теперь он достал план, чтобы наметить дальнейший путь. Подняв глаза на реку, бретонец вдруг радостно вскрикнул. По воде неслышно скользила лодка. Два чернокожих гребца так увлеклись, что не заметили беглецов. Жан-Мари окликнул их по-португальски и попросил переправить на другой берег. Однако негры погрозили ему кулаками, налегли на весла и собрались уже было дать деру.

— Черт возьми! Это же беглые, они узнали меня! Бедняги подумали, что мы гонимся за ними. Подождите! Стойте! — заорал он не своим голосом. — Мы ваши друзья!

Потом, поняв, что слова не действуют, Жан-Мари вытащил из кармана крупнокалиберный револьвер, направил на чернокожих и приказал остановиться.

При виде оружия обладатели лодки немедленно подчинились.

— До чего же глуп человек! — проворчал Жан-Мари. Дальние странствия и тюремная служба сделали его философом. — Ну почему, скажите на милость, приходится прибегать к силе, когда хочешь сделать все по-хорошему? Почему всегда выходит, как говорит пословица: ловишь мух на уксус? Ведь лучше-то мед!

Пока он предавался рассуждениям, лодка быстро подплыла к берегу. Жан-Мари поспешил погрузить на борт своих спутников, а затем и провизию.

— Эй вы, тихоходы! Мы не желаем вам зла, наоборот! Не верите? Ну-ка возьмите, глотните понемногу! А? Здорово? Ну, а теперь вперед!

— А как же мулы? — поинтересовался Ивон. Мальчишка любил животных. К тому же ему было жаль прерывать едва начавшуюся прогулку верхом.

— Мулы, сынок, пойдут обратно, в свою конюшню, если, конечно, не загнутся по дороге. Но это уж их дело, я не ветеринар.

Но тут он заметил, что чернокожие гребцы, позабыв обо всем, с удивлением разглядывают Синего человека.

— Чего не видали? Неужели не слышали про Синего человека? Вам-то всегда все известно. Да и что здесь такого? Вы вот черные, а он синий.

Доводы, вероятно, подействовали. Во всяком случае негры успокоились, снова склонились к веслам, и лодка поплыла быстрее. Несколько мгновений спустя она причалила к противоположному берегу. Здесь погоня была уже не так страшна.

— Месье Феликс, прошедшая ночь, наверное, утомила вас. Отдохните. Можете даже поспать.

— Это как раз то, что мне нужно, — ответил Синий человек. Таинственная болезнь давала себя знать. Силы почти покинули его. Растянувшись на соломе, Феликс тут же провалился в сон. Рядом с ним пристроился Ивон. Тоже утомился, бедняжка.

— Пополам, — предложил Беник, разламывая на две части сигару и предлагая одну Кервену.

— Ну и что ж, поговорим. У нас есть о чем поболтать, правда?

— Скажи, почему ты повел нас на запад?

— Потому, что двое в лодке плыли туда, только и всего. У нас появилась возможность немного передохнуть. А то все на ногах да на ногах.

— Верно!

— А кроме того, погоня собьется со следа. Все идет хорошо! Да поможет нам Бог!

— Может, и правда Бог помог нам бежать? А не ты ли приложил к этому руку?

— Ты имеешь в виду пожар?

— Да!

— Это все буря наделала. Я, конечно, замышлял что-то подобное, но повторяю, это все буря.

— А мулы?.. Провизия?..

— На базаре прихватил. Вот жаль, оружия не достал.

— Чем мы располагаем?

— У меня только револьвер да сотня патронов.

— Маловато!

— Знаю! Если все будет хорошо, через неделю доберемся до моих друзей-индейцев. Там нас примут как дорогих гостей.

— Неделя — это долго!

— Ничего не поделаешь. Скажи-ка лучше, как зовут твоего товарища?

— Месье Феликс.

— Парижанин, не так ли?

— Да, он из Парижа.

— А чем занимается?

— Говорят, бакалейщик.

— А здесь что делает?

— За кофе ехал. Он друг моего капитана. Сбежал из своего Парижа, жена жизни не давала.

— Хотел бы я посмотреть на ту парижанку, которая бы мне не давала жизни!

— О чем ты говоришь? Ты ведь матрос, бретонец.

— Ну хорошо. А почему твой месье синий?

— Потому что он подстрелил сатанита. В тот же день Ивон упал за борт и все пошло кувырком. Нас подцепил английский крейсер. Но капитан угостил их торпедой. Месье Феликса на крейсере повесили… А я его нашел в балагане, он уже был синий.

— Чушь какая-то! Сатанит… Ты все еще веришь в эти сказки?

— Послушай, Жан-Мари! Не говори так, а то с нами опять случится несчастье!

— Не выдумывай! Пока все идет неплохо. И потом, ведь твой юнга не утонул!

— Ага, не утонул, потому что месье Феликс бросился за ним и спас. Поверь мне…

— Так это он его спас? Молодец парижанин и бакалейщик!

— Да уж можешь мне поверить!

— Тогда все ясно. Вот почему вы так дружны! Я поначалу очень удивился. Ты с этим сухопутным, да еще синим…

— Я за него жизнь отдам, понял?

— Так бы и сказал! Я теперь знаю ему цену. И уверяю тебя, тоже не пожалею за него своей шкуры.

— Ах, если бы за наши две ему можно было бы справить одну, не синюю!

ГЛАВА 5

Гребцы бастуют. — Бегство. — Кайман. — Признательность. — Подарок. — Речная лошадь. — Ловушка. — Буксир. — Ивон становится «приманкой». — Тантал. — Беника выбирают капитаном. — Тантал умирает. — Неустрашимый Ивон.

— Нет, массаnote 111! Дальше мы не ходи…

— Идемте же! Ну, вперед!

— Нельзя, масса.

— Почему?

— Слишком далеко.

— Можно подумать, вы сотню лье прошли. Лентяи! Пошевеливайтесь!

— Нет, масса! Мы не знаем…

— Вы не можете… Вы не знаете… Черт меня дернул с вами связаться! Что особенного, если вы вернетесь еще через неделю? Я вон покинул Роскоф десять лет назад, и ничего! А ну давайте, еще два дня! Зато потом покутите на славу — обещаю!

— Нет, масса, мы не ходи…

— Гром и молния! Хороши же мы будем, если эти болваны нас бросят! Из нас четверых один больной, другой ребенок, а третий не может навести порядок… Так куда же мы направляемся?.. Пойдете вы или нет?! Вперед, а то я вас поколочу!

Испугавшись, чернокожие тем не менее не подчинились, а стремглав бросились в воду и поплыли к противоположному берегу.

Внезапно вода вспенилась и на ее поверхности появилась громадная зубастая пасть кайманаnote 112. Чудовище готово уже было проглотить оказавшегося совсем рядом незадачливого пловца. Беззащитный негр испустил дикий вопль, нырнул и исчез из виду. Кайман ринулся вслед за ним.

Полминуты спустя голова обезумевшего от страха негра появилась над водой недалеко от лодки. Жан-Мари, взяв револьвер и приготовившись дать бой крокодилу, крикнул Бенику:

— Подай ему руку! Я попробую всадить пулю в эту пасть!

— Сюда, дружище, — позвал боцман.

Чернокожий был уже еле жив, лицо его стало пепельно-серым. Но, увидев нагнувшегося к нему человека, ни слова не понимая из того, что кричал Беник, утопающий собрал последние силы и рванулся к лодке.

Беник успел втащить его как раз в тот самый момент, когда зубастая пасть второй раз лязгнула за спиной несчастного. Разъяренный неудачей, кайман с силой у дарил хвостом по воде и исчез прежде, чем Жан-Мари выстрелил.

— Бедняга! — сочувственно протянул Феликс. Не произнося ни слова, спасенный лишь стучал зубами и тяжело вздрагивал всем телом.

— Ну, теперь ты убедился, — поучал его Жан-Мари, — чем кончаются попытки увильнуть, дезертировать. Считай, что твоему приятелю повезло: он сумел доплыть до берега цел и невредим.

— Жан-Мари, — прервал нотацию Феликс, — мы обязаны проводить этого человека. Я не желаю причинять чернокожим зла. Они и так далеко от дома, на подневольных работах. Хватит с них.

— Как хотите, месье! — Кервен сел за весла и погреб к другому берегу.

— Они вольны помогать нам или отказаться, не так ли?

— Конечно, но разве я заставлял их работать даром?

— Если они хотят уйти, заплати им. И узнай, не против ли они продать нам свою лодку. Что касается меня, то я не в состоянии уважать человека, способного причинить зло себе подобному.

— Хорошо сказано, — подхватил Беник. — Там, в проклятой Гвинее, мы занимались грязным делом, что и говорить. Теперь Господь дает возможность исправиться. Конечно, было бы неплохо, если бы эти двое отправились с нами. Но надо научиться уважать чужую свободу. Что ты об этом думаешь, Жан-Мари?

— Вы оба правы!

Потом, обращаясь к пришедшему в себя чернокожему, отставной сержант добавил по-португальски:

— Ты свободен! Догоняй своего приятеля!

Бывший тюремщик полез в карман:

— Сочтемся, что ли? На, держи обещанное. Не забудь поделиться с твоим другом!

Подобного рода действия со стороны белого потрясли негра больше, чем чудесное спасение. Он разинул рот и забыл даже протянуть руку.

— Это нам? — произнес он смущенно.

— А кому же еще? Вы работали, так получите!

— Белые никогда нам не платят.

— Это лишний раз доказывает, что они канальи! Ну ладно, бери и проваливай! Подожди-ка! Выпей!

Растроганный благородным поведением белых, к которому африканцы — увы! — не привыкли, второй чернокожий тоже подошел к французам.

— И ты, наверное, не прочь выпить? Возьми-ка!

Однако негр отказался.

— Что, боишься отравиться?

— Нет, масса, у меня и в мыслях не было.

— Тогда почему же?

— Вы, белые, считать нас бездельники…

— Ну и дальше?

— Мы не ходи с вами дальше, потому что оставить дома дети и женщины.

— Что он говорит? — полюбопытствовал Феликс.

— Говорит, что оставили жен и детей и не могут уйти далеко.

— Бедные, теперь понятно их упорство.

— Продолжай!

— Вы спасти товарища, а крокодил его съесть.

— Да, это было бы уж слишком!

— Я доволен, товарищ доволен.

— Мы тоже… Нельзя ли побыстрее!

— Мы возвращайся, но дать вам лодка.

— Вот это дело! Я куплю ее у вас.

— Нет-нет, не купить. Мы дарим!

— Но позволь!

— Нет, масса!

— Вот болваны! Надо все по правилам сделать!

— Нет правила. Мы с товарищем дадим вам речную лошадь.

— Что это еще за речная лошадь?

— Да, масса! Речная лошадь быстрее мула, она плыть и тянуть лодку.

— Ничего не понимаю, а вы? — Жан-Мари перевел своим спутникам все сказанное.

— Речная лошадь — это гиппопотам. — Феликс вспомнил, что некогда читал об этом.

— Но здесь нет гиппопотамов. Они не водятся в Южной Америке!..

— Пусть эти люди делают, что хотят. Посмотрим! А вдруг их зверь-буксир не выдумка!

— Добро, — подхватил бретонец. — Найдите речную лошадь, мы будем бесконечно признательны.

Негры посовещались:

— Нужно немного времени, чтобы поймать речная лошадь. Нужен крепкий кусок дерева.

— Все что угодно, дети мои, мы не торопимся. Думаю, что наш след уже потеряли и прекратили погоню.

— Но здесь не оставаться! Все прятаться в лес! Речная лошадь не плыви, если кто на берегу.

— Хорошо! Мы уходим. Но не далеко. Хочется посмотреть, что вы делаете. Можно?

— Можно.

С этими словами чернокожий достал из лодки толстую веревку и попросил всех четверых как следует потянуть ее, с тем чтобы проверить прочность. Результат явно его удовлетворил.

— Подходит.

Затем негр выбрал самое крепкое и ветвистое дерево на берегу. Укрепил веревку на одной из ветвей, а второй конец завязал петлей.

— Не знаю, что они замышляют, но это похоже на виселицу, — со знанием дела заявил Феликс.

— Она и есть!

В это время второй африканец отыскал в лесу палку длиной около сорока сантиметров и толщиной с кулак. Повертев ею, словно шпагой, он, казалось, остался доволен.

— Крепкое дерево!

Это действительно было знаменитое железное дерево, о которое сломала зубы не одна стальная пила.

Через четверть часа белым сказали:

— Вы ходить в лес, лошадь плыть сюда.

Один из охотников проворно взобрался на дерево и скрылся в его густой кроне, держа в руке конец веревки.

Его приятель лег на землю и застыл, не выпуская из рук палку.

— Что, интересно, он собирается делать? — Любопытство белых росло.

Вдруг они услышали лай. Однако собаки не было видно. Звук доносился с того места, где только что затаился чернокожий.

— Гав! Гав!

Никто не отозвался. Все было тихо.

— Гав! Гав!

По-прежнему ни звука в ответ.

— Гав!

Забурлила вода, на поверхности появилась движущаяся полоса. А затем громадный крокодил, — очевидно, тот самый незадачливый охотник — показался во всей своей красе. Хищника привлек лай собаки. Он поискал ее глазами и увидел… человека!

Крокодилы, как говорят, обожают собачье мясо. Но вряд ли гурманnote 113 огорчился, заметив ошибку. Аллигатор замер на мгновение и бросился вперед с раскрытой пастью.

Человек между тем не двинулся с места.

Зрители, наблюдавшие странную сцену, едва успевали уследить за действующими лицами. В одну секунду рука чернокожего очутилась в пасти чудовища, и в тот самый момент, когда крокодил должен уже был сомкнуть челюсти, она повернулась, и палка встала вертикально. Зверь оказался в ловушке. Он не мог ни закрыть, ни открыть пасть.

Однако этим дело не ограничилось. Кинувшись на негра, кайман попал в петлю.

— Давай! — что есть мочи завопил африканец.

Тот, что скрывался в листве, дернул за веревку, и петля затянулась, взнуздав крокодила.

— Браво!.. Браво!.. — в один голос закричали четверо выбежавших из леса.

— Речная лошадь готова! Теперь она тянуть лодку. Я не обманул.

— Ты не только не обманул, дружище! Я в жизни не видел зрелища великолепнее!

— Все это просто, масса… Мы ловим так весь крокодил…

— Способ хорош, да не для каждого. Я вот не из слабых. Но, видит Бог, сосунок в сравнении с вами.

— Это чудище и правда ужасно, — произнес Феликс.

— Метров шести будет!

Кайман не оставлял попыток освободиться: бил хвостом, извивался, но все напрасно. К несчастью для него, самое страшное оружие он потерял благодаря искусству африканца.

— Вот уж истинно речная лошадь! Однако она, по-моему, чересчур ретива! Для буксира не слишком ли? Что скажешь, приятель?

— Крокодил не кормить, он уставать. Тогда его впрягать в лодка.

— А как им управлять?

— Это просто, совсем просто!

— Так как же? Вдруг он не захочет плыть туда, куда нам нужно!

— Не бояться. Смотрите.

Негры, торопясь, с одной стороны, угодить новым друзьям, а с другой — поскорее вернуться домой, оставили каймана и быстрыми шагами удалились в чащу. Через мгновение вернулись, волоча за собой тонкое, но крепкое бревно длиной метров шесть. Они долго прилаживали его к носу лодки.

— Это трон для лошади, — улыбнулся негр.

Четверо беглецов начинали что-то понимать.

Затем африканцы ловкими движениями связали уставшего «коня». Животное подтащили к лодке и привязали к бревну. Крокодил как бы составлял с суденышком одно целое.

Беник захохотал, как ребенок:

— Вот это мысль! Гляди-ка, Жан-Мари! Кайман может шевелить одними лапами!

— Что и требуется! Остается только надеяться, что он захочет ими двигать.

— Но ведь они обещали!

— Посмотрим.

Тем временем чернокожие объявили, что все готово и можно отчаливать.

— Но не плохо бы объяснить, как управлять этим экипажем!

— Белые до сих пор не поняли?

— К сожалению, нет!

— Масса садится здесь. — Африканец указал на тот конец бревна, что выступал перед носом крокодила. — Крокодил хочет есть, он плыть на запах, плыть вперед. Он не достать человек, а все время плыть на запах.

Догадавшись, бывший тюремщик разразился диким хохотом.

— Проще, чем выкурить трубку, — проговорил он сквозь смех.

— Просто и гениально — из прожорливого гиганта сделать мотор! Но кто же станет приманкой?

— Да ведь он же никого не съест!

— В принципе, нет. Но если веревки ослабнут или он порвет их…

— У него в пасти палка.

— А если она сломается…

— Не бойтесь!

— Если вы, месье Феликс, не возражаете, если вы, дядя, и вы, матрос, не против, туда сяду я.

— Но почему именно ты, Ивон? Почему, к примеру, не я?

— Да потому, что я легче всех.

— Ну и что из этого следует?

— Многое. Вот вы, дядя, сколько весите?

— Килограммов восемьдесят — восемьдесят пять.

— Жан-Мари — столько же, месье Феликс и того больше.

— Точно.

— Так вот, дядя. Если вы плюхнете свои восемьдесят пять килограммов на тот конец бревна, что будет?

— Лодка накренится.

— И поползет, как черепаха. В то время как мои тридцать пять — сорок кило ничего не изменят.

— А ведь парень прав! Что ты думаешь, Жан-Мари?

— Из этого юнги будет толк.

— И все же, малыш, если зверь вырвется…

— Кто не рискует, тот не выигрывает. К тому же ничего пока не случилось.

— Ну что ж, будь по-твоему, сынок.

Ивон выскочил из лодки и мигом вскарабкался на бревно. Крокодил заметил мальчика, усевшегося в двух метрах от его пасти. Взбешенный, он ринулся вперед.

— Торопитесь! — вскричал мальчуган. — А не то я отчалю один.

Трое мужчин еле успели забраться в лодку. Жан-Мари бросил неграм деньги, поблагодарил еще раз, и диковинное судно пустилось в плавание. Бывший сержант занял место на корме, дабы управлять им.

Предсказания двух африканцев сбылись, ибо ни один, даже самый сильный, матрос на королевских галерах не отдавался работе с таким жаром, как плененный кайман.

Берега проносились мимо с неимоверной быстротой. Трое пассажиров, включая Ивона, наслаждались путешествием, а четвертый задавал направление судну, то и дело налегая на хвостовое весло.

Подгоняемый голодом, а возможно и страхом, крокодил трудился вовсю.

Танталnote 114 — так с легкой руки Беника стали его называть.

— Кажется, наша лошадь понесла! — улыбался Жан-Мари. — Эй! Ивон! Ну, как ты там?

— Все в порядке, матрос!

— Не заснул?

— Одним глазом посматриваю!

— Добро, мой мальчик.

С наступлением ночи никто не изъявил желания спать, и плавание продолжалось.

С первыми лучами солнца их взору открылась живописная равнина.

Кайман зафыркал. Он явно запыхался.

Тантал был голоден. Тантала мучила жажда. Тантал утомился. Его коротенькие лапки работали медленнее, чем накануне.

— Матерь Божья! Бьюсь об заклад, что он давал семь узлов. Вот это работа! Не сделать ли нам остановку?

— Причаливаем! — скомандовал Беник. Он был старше всех по званию, и его единогласно избрали капитаном.

Самое время. Силы Тантала на исходе. Он кашлял, напрягался, сбивался с ритма и без толку барахтался в воде.

Лодка причалила к берегу. Это было последнее усилие загнанного животного. Из горла его хлынула кровь, он испустил предсмертный хрип и застыл неподвижно.

Ивон, долго сидевший в неудобной позе, очень устал и даже не смог сразу подняться на ноги. На берег мальчуган выбрался на четвереньках, затем встряхнулся, разминая онемевшие ноги.

— Пожалуй, нужно отвязать зверя, — сказал Беник. — Пока он выполнял роль буксира, все было в порядке. Но теперь это только обуза.

— Берегитесь! — вскричал Феликс. — Кайманы живучи! Берегитесь агонии!

— Черт побери, палка выпала из его пасти!

— Я знал это, — гордо проговорил Ивон.

— И ничего не сказал!

— Я заметил еще вчера, когда отчаливали.

— Почему же ты молчал?

— Не такой я дурак! Вы бы сменили меня на посту и дело не пошло бы так быстро.

— Несчастный, а если бы крокодил сожрал тебя?!

— Дядя! — отвечал отважный юнга. — Не вы ли говорили, что я включен в состав экипажа на правах матроса, на равных правах со всеми? Так вот: я выполнял приказ, как подобает истинному моряку!

— Ивон, друг мой, — Феликс по-мужски пожал мальчишке руку, — ты настоящий герой.

ГЛАВА 6

Отдохнувший светлеет, взволнованный чернеет. — Предположение Беника. — Синий попугай мамаши Бигорно. — В путь. — Обитатели леса. — Одни в чаще. — На последнем дыхании. — Река. — Жан-Мари — умелец и музыкант. — Индейцы. — Холодный прием. — Страшная кухня. — Отрубленная голова.

События разворачивались с такой головокружительной быстротой, что за все это время Феликс Обертен едва ли имел возможность поразмыслить о своем недуге. Речь до сих пор шла о спасении своей шкуры, а белая она или синяя, не имело серьезного значения. Главное было защитить жизнь и свободу. В этом, как мы убедились, Феликс преуспел. Теперь, когда главная опасность осталась позади, можно было перевести дух. Отдых, однако, никак не мешал парижанину думать.

— Почему и каким образом я, белый человек, чьи предки всегда гордились чистотой своей крови, оказался синим?! Помню, как сейчас, ужас при виде собственного отражения. С той поры ничего не изменилось, мне не стало лучше. Хорошо, что нет зеркала, иначе не отрывал бы глаз от удручающей картины. Недавно, увидев свое отражение в воде, я решил, что посветлел. Но боюсь, это лишь самообольщение. Мои милые товарищи тоже пытаются успокоить себя и меня. Спрашиваю в стотысячный раз: почему я стал индиго? Цветные бывают желтыми, красными или черными, но не синими! Если бы я еще стал негром, краснокожим или китайцем, у меня были бы сородичи. А так я единственный в своем роде, уникальное чудовище. Эй, Ивон! Ну, как ты находишь меня сегодня?

— Вы посветлели, заметно посветлели!

— Но ты говоришь это каждый день!

— Нет, месье, каждое утро.

— Почему каждое утро?

— Потому что утром вы кажетесь мне менее синим. И не только мне. Дядя и Жан-Мари тоже замечают это.

— Так оно и есть, месье, мальчишка говорит правду. Когда вы отдохнете, синий цвет становится менее заметен.

— То есть вы хотите сказать, что я синею временами, когда сильно переутомляюсь.

— Именно!

— Странно!

— Не ломайте голову, месье. Белый ли, цветной ли, для нас троих это не имеет значения. Мы любим вас и просим всегда рассчитывать на нашу привязанность, что бы ни случилось!

— Милые, замечательные, мои друзья, если бы вы только знали, как ободряют меня, как помогают побороть уныние ваши теплые, сердечные слова!

— Не печальтесь, месье.

— Не знаю, кто я такой, но мне все видится в черных тонах.

В это время Жан-Мари неосторожно упомянул о том, что Феликс превращается порой в негра.

— Я чернею, не так ли?

— Так, немножечко…

— Это еще хуже.

— Терпение, месье. — Ивон с детской деликатностью умел иногда приободрить Феликса. — Ясно, что это не может продолжаться бесконечно. Вы выздоровеете, я уверен. Вот доберемся до индейцев, друзей Жана-Мари… говорят, они алмазы лопатой гребут… набьем себе карманы, вернемся во Францию, и вы пойдете к самому лучшему врачу.

— Глупости! — вдруг прервал его Беник. — Врачи ни черта не смыслят в этих делах. Думаю, нужно отслужить дюжину молебнов…

— Но почему? Ведь я, кажется, не провинился перед Богом!

— Простите, месье, но вот уже несколько дней меня мучает одна мысль…

— Объясните, друг мой.

— Как-то мы с Жаном-Мари вспомнили мамашу Бигорно из нашего городка. Ее муж ушел в море и не вернулся.

— Так что же?

— Он был лихой моряк, но хвастун, задира и шутник, каких мало. Однажды он привез из Бразилии попугая… но абсолютно синего, прямо как вы, совершенно такого же цвета… Не знаю, продолжать ли мне…

— Говорите, дружище.

— Ну так вот! Я и подумал: а что, если душа Бигорно переселилась в того несчастного сатанита, что вы подстрелили? Бигорно, чтобы отомстить вам, сыграл эту шутку, покрасил вас под цвет своего попугая… будь он трижды проклят. Бигорно страсть как любил посмеяться. Но может быть, несколько месс смягчат его, и он решит, что с вас хватит. Как только доберемся до почты, сразу отправлю письмо в Роскоф нашему приходскому священнику. Он поймет.

— Отчего, в таком случае, я чернею? — поинтересовался Феликс.

— Черт побери! Вот этого-то я и не знаю. А ты что думаешь, Жан-Мари?

— Думаю, месье Феликса околдовали англичане. Они известные безбожники и колдуны.

— Но на корабле был священник.

— Это ничего не меняет.

— А по-моему, — вмешался Ивон, — это болезнь, и болезнь, которую можно вылечить.

— Кто тебе сказал?

— Я сам так считаю! У вас есть мнение, у меня — тоже.

— И я разделяю его, мой мальчик! Но если наука не знает подобных случаев и не умеет бороться с ними, тогда не на что надеяться. Страшно себе представить: вот возвращаюсь в Париж, вокруг меня то и дело собираются толпы зевак, я становлюсь посмешищем для собственных служащих, вызываю отвращение у жены и ужас у дочери! Ах! Лучше уж забыть, не думать обо всем этом! Но все вокруг напоминает о моем кошмаре: синяя птица, синий цветок, синяя бабочка. Даже небо я мечтал бы теперь всегда видеть в тучах, серым. Все, что есть синего на свете, терзает душу, лишает рассудка. Разве вы не замечаете: ведь я постоянно прячу свои руки, поглубже засовываю в карманы, благо они у меня большие!

— Не будем больше об этом, месье. Оставим невеселую тему.

— Итак, буксира у нас нет. Что будем делать?

— Полагаю, мы должны продолжать путь пешком, идя вдоль реки.

— Послушайте-ка, а я ведь так и не спросил у вас, как она называется.

— Там, в городе, ее называют Рио-Мараим, или река Марахао.

— Понятно.

— Недалеко от ее истока начинается дорога в небольшое селение Бом-Ферас.

— Вот туда-то мы ни за что не пойдем.

— Но нам нужно пополнить свои запасы.

— Каким образом?

— У меня осталось еще немного денег.

— А если нас арестуют?

— Но за что? Скорее всего нас уже никто не преследует. Во всяком случае, в этих местах. За селением начинается густой лес, затем горы. А там мои друзья.

— Им можно доверять?

— Думаю, что можно. По крайней мере, очень надеюсь. А кроме того, у нас нет другого выхода. Мы вне закона.

— Вы правы. В нашем положении приходится рисковать. Я предпочитаю нынче дикарей — детей природы цивилизованным варварам.

— Вот и хорошо! В путь! И чем скорее, тем лучше.

Путешественники приближались к истоку реки, местность становилась все более заболоченной. Но друзья, доверившиеся Жану-Мари, смело шли вперед. Бретонец оказался отличным проводником, у него был собачий нюх. Вокруг царила такая красота, что Феликс Обертен, забыв о своем горе, окрестил эту местность земным раем. Каких только птиц им не попадалось: белоснежная цапля, роскошный туканnote 115, разноцветные колибриnote 116. В душе парижанина вновь проснулся заядлый охотник. Он страстно мечтал о ружье, пусть даже о том, что выстрелило в треклятого сатанита. А каким прекрасным трофеем оказалась бы вон та жирная утка! Если ее как следует приготовить на костре…

Но, увы! В их арсенале был один револьвер, и только.

Благополучно преодолев болота, они оказались в первозданном лесу. Их окружали гигантские деревья. Большие и маленькие, всевозможных форм и необыкновенной красоты цветы — лазоревые и кроваво-красные, желтые и фиолетовые — наполняли воздух волшебным ароматом. Бесчисленные лианыnote 117 обвивали вековые стволы.

Феликс, как истинный горожанин, восхищался этим буйством природы. Ивон резвился и шалил, словно школьник на каникулах.

Однако сказка продолжалась недолго.

Лес все сгущался, ветви деревьев сплелись в единый купол, не пропускавший солнечные лучи. Исчезли цветы и лианы; пропали птицы и звери. Стало тяжело дышать.

Не стоит и говорить о том, как трудно было пробираться сквозь чащу. Людям не хватало воздуха.

Феликс выбился из сил первым. Ивон поначалу крепился, но вскоре и он замедлил шаг, едва переставляя ноги. Лишь двое матросов держались молодцом.

Жан-Мари все время склонялся к земле, ища чьи-нибудь следы. Но ничто не выдавало присутствия индейцев. Беник не отставал. Он тоже добросовестно изучал землю под ногами.

— Мы на верном пути, — без конца повторял бывший тюремщик. — Я в этом абсолютно убежден. Часа через два выйдем к реке.

— А индейцы?

— Они как раз и живут по берегам этой реки. Там много, очень много селений.

— Ты уверен?

— Как в том, что меня зовут Жан-Мари.

— Ну так, вперед! Мне не слишком улыбается ночевать в этом проклятом лесу, где ни попить, ни поесть. Да и не видно ни черта, кроме деревяшек. Сюда и солнце-то не желает заглядывать.

— Скажи, матрос, — обратился к проводнику Ивон, — не можем ли мы передохнуть?

— Ты в состоянии пройти еще хоть немного, мой мальчик?

— Если это необходимо.

— Это необходимо. Беник прав: в этом лесу нельзя ночевать.

— Из-за зверья, не так ли?

— Здесь и зверья-то не видно! Просто воздух нездоровый, недолго и лихорадку подхватить.

— А дикие звери… Я читал в книжках о путешественниках…

— Глупости пишут в этих книжках!

— А чем тут, скажите на милость, питаться несчастным диким животным?

Они не такие дураки и предпочитают прерииnote 118, поляны, берега рек. Одним словом, места, где есть чем поживиться. Кайманы, ягуарыnote 119, змеи, тапирыnote 120; пумыnote 121 и прочая живность, маленькая и большая, хищники и их жертвы, все, как и человек, бегут из такого жуткого леса, где можно подохнуть с голоду, и не поможет ни полный карман денег, ни ружье. Заметьте, ни одно живое существо не встретилось нам в бесконечной чаще.

Несмотря на усталость, беглецы шли и шли вперед. Силы уже почти оставили их, как вдруг — о, счастье! — они заметили поляну. Сквозь зелень пробивался свет. Вспорхнула птица, какой-то зверек кинулся из-под ног. По словам Жана-Мари, все это неопровержимо доказывало, что лес заканчивается.

И действительно, вскоре друзья вышли на берег широкой реки с прозрачной, чистой водой.

Радостное «ура» огласило тишину. Изнемогая от жажды, несчастные бросились к воде.

— Стойте! — закричал Беник. — Я не уверен, что вода пойдет нам на пользу!

— Но мы только самую малость, — оживился Жан-Мари.

— Хватит! Слышишь, Ивон?

— Ай, матрос!.. Какая благодать!

— Хватит! Я сказал: хватит! А не то загнешься! И вы, месье Феликс, поостерегитесь. Не пейте залпом!

— Скажи, матрос, коль скоро ты все знаешь: где мы находимся, хотя бы приблизительно?

— Нам повезло. Мы вышли именно к той деревне, где живут мои старые друзья, индейцы урити.

— С чего ты взял?

— А посмотри-ка вон туда: видишь маленькую бухточку на том берегу?

— Прекрасно вижу. Да там полдюжины пирог на приколе!

— Вот-вот.

— Как же нам перебраться? В реке наверняка полно охотников до свеженьких бифштексовnote 122.

— К тому же она, должно быть, глубокая, а я плаваю как топор. И Ивон не лучше.

— Это не беда. Я готов переплыть реку.

— Ну и что?.. Что вы скажете индейцам? Не забывайте, они не знают французского.

— Так что же делать?

— Я знаю, как привлечь их внимание.

— Да на берегу же ни души.

— Их хижины совсем близко, я позову.

В ту же минуту Жан-Мари как-то по-особенному сложил руки у рта к издал резкий, ни на что не похожий звук.

Никакого ответа!

Он снова закричал, еще пронзительнее и громче.

Опять ничего!

— Возможно, они поменяли пароль. Надо искать другое средство.

Недолго думая, Кервен отыскал глазами самую толстую ветку и срезал ее ножом.

— Что ты собираешься делать? — поинтересовался Беник.

— Увидишь!

Жан-Мари долго мудрил над палкой, что-то вырезал и в конце концов смастерил маленькую дудочку.

Едва бретонец надул щеки, как этот простой инструмент исторг протяжный вой, разнесшийся далеко над рекой.

— Подойдет! — радостно проговорил виртуоз.

— Вот это музыка, — воскликнул удивленный Беник, — я не знал за тобой таких талантов!

— Погоди-ка, дай вспомнить их позывные.

Жан-Мари вновь поднес ко рту инструмент, задул как аквилонnote 123 и издал звук, напоминающий мычание. Он, несомненно, был слышен на расстоянии одного лье.

Воя и мыча на все лады, Кервен минут через пять сказал:

— Если в окрестностях есть хоть один индеец урити, то скоро мы услышим ответ и увидим пирогуnote 124.

— Это что-то вроде полковой музыки?

— Точно! Смотрите-ка!

На противоположном берегу реки показалась группа полуодетых людей. Их было человек двадцать с копьями, луками и стрелами. Вооружение хоть и столь примитивное, но, без сомнения, действенное в умелых руках.

Так как индейцы, похоже, колебались, Жан-Мари, вновь поднеся дудочку к губам, издал протяжный, призывный звук.

— Странно, но они не отвечают.

— Направляются сюда, — добавил Беник.

Индейцы не торопясь расселись в ожидавшей их пироге. Двое взялись за весла, остальные угрожающе подняли оружие.

— Можно подумать, — прошептал Жан-Мари, что урити воюют с кем-то.

Вскоре пирога причалила. Держа оружие наготове, воинственные дикари тем не менее не покинули своих мест. На берег вышел лишь один из них — вождь. Его легко можно было узнать по красочной диадеме из перьев.

— Странно! — вскричал Жан-Мари. — Но это не мои индейцы. Этих я не знаю.

— Бледнолицый, кто ты? — спросил вождь на своем непонятном языке. Он внимательно изучал пришельцев.

— Я друг краснокожих, приятель Генипы, предводителя славных урити. — Жан-Мари говорил на диалекте.

— А эти с тобой? — Вождь указал на Беника, Феликса и Ивона.

— Бледнолицые друзья индейцев.

— Но вон тот — синий! Синий, как араnote 125.

— Вы правы. Однако, белый он или синий, он мой друг.

— Где же остальные?

— Мы одни.

— Кроме троих белых и одного синего, никого больше нет?

— Никого!

— А кого вы тут ищете?

— Наших братьев урити.

— Чего вы хотите?

— Просить у них убежища. Мы очень устали и хотим есть. Быть может, они приютят нас.

— Давал ли ты кровную клятву?

— Да!

— Кто может доказать это?

— Шрам в форме звезды на моей руке. Кроме того, ты же сам видишь, что я знаю ваш язык.

— Верно.

— Ну а ты, вождь, кто такой? По твоей диадеме видно, что ты важная птица.

— Кто просит помощи, не задает вопросы! Отправляйся в деревню. Там все узнаешь.

— Прекрасно! Мы идем.

— Послушай, Жан-Мари, — тихо произнес Беник, — у него не очень-то гостеприимный вид. Это и есть твой приятель?

— Нет! Но я ничего не понимаю.

— И потом у тех, в пироге, слишком воинственные позы.

— Что говорит бледнолицый? — поинтересовался индеец.

— Что он готов идти в деревню.

— Вас ждет подобающий прием, — продолжал вождь с загадочной улыбкой.

— Похоже, дети мои, — насторожился Жан-Мари, — дело наше худо. Не угодили ли мы в осиное гнездо?

— У нас все равно нет иного выхода, — в свою очередь ответил Феликс. — Малейшее сопротивление все погубит. Остается уповать на судьбу.

— В таком случае, идем!

Трое мужчин и мальчик заняли места в пироге, которая тут же отчалила. В полном молчании они пересекли реку.

Деревня располагалась в четырехстах метрах от берега. Все здесь было знакомо Жану-Мари. Хижины стояли так же, как раньше, только жители в них оказались новые.

Посреди селения, на большой площади, в тени манговых деревьев собрались любопытные женщины и ребятишки.

В центре площади на огромном костре поджаривались куски мяса.

— Гром и молния! — вскричал Беник. — Провалиться мне на этом месте: это же человеческое мясо!

Вслед за тем в ужасе вскрикнул и Феликс. Не в состоянии произнести ни слова, он только указывал на часть головы, что была подвешена за волосы на манговой ветке. Глаза выколоты, кровь капля за каплей падает на землю.

— О, горе нам! — простонал Жан-Мари. — Я узнаю этих несчастных. Это урити, мои бедные друзья. Их мучали, прежде чем съесть. Мы попали в лапы к людоедам!

ГЛАВА 7

Индейцы. — Северяне и южане. — Как небо и земля. — Равнодушие южан. — Секрет кураре. — Хитрость или глупость. — «Где же голова Генипы?.. На его шее!» — Вождь и колдун в полном облачении. — Разлука. — Синий человек снова в клетке. — Укротитель синих попугаев. — Ласковый попугай. — Зерно тектоап. — Тюрьма. — Бойня. — Умирающий. — Генипа!..

Открыв Новый Свет, Христофор Колумб был убежден, что достиг Вест-Индии.

Потому и дал аборигенамnote 126 имя индейцев. И что самое любопытное, название это сохранилось до наших дней. Мало того, оно распространилось на всю территорию обеих Америк, от Полярного круга до мыса Горнnote 127.

Никому не приходило в голову менять его, и никто не путал американцев с жителями Индостанаnote 128.

Немного погодя обитателей Северной и Южной Америки стали называть краснокожими. Хотя на самом деле название это подходило лишь коренным жителям нынешней Мексики. Цвет их кожи действительно напоминает цвет кирпича, а то и красной меди. С этим не поспоришь. А что касается южноамериканских племен, но тут явная ошибка. Их более ста, и цвет их кожи меняется от желто-медного до кофе с молоком.

Тем не менее все они — краснокожие…

У большинства индейцев Южной Америкиnote 129 слегка натянутые веки, крупный, короткий нос, выступающие скулы, круглый подбородок и не слишком густые волосы.

В моральном отношении столь же большая разница. Северные индейцы, гордые и открытые, — в основном воины. Неустрашимые охотники, прекрасные наездники, они неразговорчивы с чужими, но смешливы и добродушны среди своих. Верны слову. Готовы бороться до последнего за свою свободу. Беспощадны к врагу. Можно сказать, они — прямая противоположность индейцам Юга.

Последние довольно равнодушныnote 130. Охота не доставляет им никакого удовольствия. Это лишь средство пропитания. Им неведома страсть, которой беззаветно отдаются истинные краснокожие. Хладнокровие не покидает их. Они малоподвижны, и даже водка не разогревает индейскую кровь. Слово для них не существует. Сегодня они говорят «бело», а завтра «черно». На упреки реагируют так простодушно и наивно, что совершенно обезоруживают этим.

Неволю они переносят все с тем же равнодушием, словно зверь, посаженный в клетку. Однако удирают, если видят лазейку. Если их ближний упал в воду, сломал ногу, увяз в трясине, заболел, они вряд ли придут на помощь. Подобно животным они не знают чувства сострадания.

Жестоки ли они? Несомненно. Но это неосознанная жестокость. Они никогда не предаются тем изощренным зверствам, кои присущи некоторым другим племенам.

Если они причинили боль пленному, то не специально. Они просто относятся к нему как к неодушевленному предмету: могут бросить где угодно — под палящим солнцем или под дождем, оставить в тонущей пироге или много дней держать привязанным, словно скотину.

А если они людоеды, то убивают, только чтобы утолить голод. Они не устраивают, как другие краснокожие, дьявольские танцы над отрезанным скальпом, над растерзанными, окровавленными жертвами.

Для дикарей Южной Америки все это чересчур сложно. Они убивают пленного, как наш крестьянин закалывает свинью, когда час ее настал. А до этого жертву откармливают. Потом коптят и съедают по мере надобности.

Иногда, правда, и в них просыпаются суеверия. Колдун мастерит флейту из берцовой кости съеденного. А из головы делает идола.

Вот в такое-то племя и попали друзья.

Их появление вызвало любопытство.

Онса, верховный вождь, скрылся в хижине колдуна. Нет сомнений, они обсуждали дальнейшую судьбу вновь прибывших. Таков обычай индейцев. Даже вождь не принимает никакого решения, не посоветовавшись с колдуном. Эти местные священнослужители пользуются непререкаемым авторитетом.

Тем временем Жан-Мари, который, как и его друзья, был потрясен увиденным, обратился к одному из гребцов, присевшему у костра:

— Скажи, приятель, а где урити?

— Не знаю!..

— Но как же так? А эти головы на деревьях?

— А! Ну да. Это были урити. Они умерли!

— Черт возьми! Это я и так понял. Вы их убили?

— Да, мы.

— Почему? Ведь они ваши родичи.

— Да, это правда.

— Но убивать родичей — страшное преступление.

— Да, преступление, — ответил индеец все так же равнодушно.

— Что вы с ними сделали?

— Не знаю.

— Из этого животного клещами ничего не вытянешь, — обернулся Жан-Мари к своим спутникам. Он слово в слово перевел им разговор.

Но тут другой индеец, показавшийся друзьям более смышленым, щелкнул языком и ударил в ладоши, что означало: «Я буду говорить».

— Ты знаешь, за что убили урити?

— Они знали секрет курареnote 131.

— Но это не причина.

— Возможно, но Генипа, вождь урити, не захотел поделиться им с Онсой.

— Почему же Онса, верховный вождь, не знает этого секрета?

— Понятия не имею.

— Но если секрет знал только Генипа, а вы его убили, Онса никогда не узнает тайны.

— Да.

— Что, что да?

— Не знаю!

— Ну и идиот! Генипа умер?

— Не знаю.

— Но я не вижу его головы здесь, среди прочих!

— Да, ее здесь нет.

— А где же она?

— У него на шее.

— Так, значит, Генипа жив?

— Нет.

— Как так?

— Онса хочет, чтобы тот открыл ему секрет.

— А я тебя о чем спрашиваю? Где Генипа?

— Я не знаю.

— Поразительная тупость, — вскричал Феликс, как только Жан-Мари перевел все вопросы и ответы.

— Гром и молния! — негодовал Беник. — Да этот болтун просто смеется над нами. Будь здесь хоть половина команды «Дорады», мы бы им как следует вправили мозги!

— Конечно, старик. Но всей команды тут ты, да я, да мы с тобой. Так что перспектива не блестящая.

В этот момент, закончив совещание, на поляне появились вождь и колдун. У первого на плечах красовалась шкура огромного ягуара, лапы были завязаны узлом на шее. Наряд колдуна представлял собой умопомрачительные лохмотья, в ворохе которых самого его почти не было видно. Костюм дополняли обезьяний хвост, змеиная кожа, крылья диковинной птицы, а также гирлянда из зубов ягуара и тапира. В руках служитель культа держал флейту из человеческой кости, клювы колпицыnote 132 и ябируnote 133, погремушку гремучей змеи, коробку с копченым мясом, пустые патронные гильзы, ожерелье из серебряных монет, шкуру синего попугая… Синего! Это насторожило Феликса Обертена.

Все это раскачивалось, позвякивая и шурша в руках рябого старца с хитрющим лицом, который важно расхаживал по площади. И хотя внешне он оказывал вождю всяческие почести, демонстрируя уважение и преклонение, было видно, что на самом деле колдун властвует здесь безраздельно, пользуясь неограниченным влиянием. Сам того не осознавая, вождь, вероятно, играл роль марионетки в руках этой хитрой бестии.

Перекинувшись взглядом с колдуном, Онса подошел к пленникам и обратился к Жану-Мари:

— Бледнолицый утверждает, что он — друг урити, приятель их вождя Генипы.

— Так точно.

— Зачем он пришел сюда?

— Я уже говорил тебе: просить приюта у моего друга.

— Бледнолицый долго гостил у урити?

— Да, долго.

— Сколько?

— Пять раз двенадцать лун.

Вождь на минутку задумался, как бы подсчитывая, а потом сказал:

— Если бледнолицый прожил у урити так долго, он должен знать…

— О чем?

— Он должен знать секрет кураре.

— Возможно…

— Ты откроешь мне его.

— А знаешь ли ты, что состав яда чрезвычайно сложен, в нем множество составляющих?

— Знаю.

— К тому же ты ведь и сам вождь. Ты должен знать секрет.

— Да.

— Однако ты его не знаешь?

— Не знаю.

— И колдун тоже?

— И колдун тоже.

— Почему?

— Не знаю.

— И ты думаешь, что я, белый человек, должен знать то, чего не знаете вы, индейцы…

— Да.

— Почему?

— Потому что белые знают все.

— Это очень лестно для нас. Ну и занес же нас дьявол! — пробормотал Жан-Мари, которому едва известно было название кураре. Он не имел ни малейшего понятия о секрете его приготовления. — Ну что же! Будем понахальнее и протянем время!.. А если я не открою тебе секрет кураре?

— Мы с колдуном съедим тебя.

— Почему?

— Потому что, съев тебя, мы съедим и секрет, который останется в нас.

— А если я тебе его выложу?

— Ты будешь свободен, тебе даруют жизнь.

— А мои друзья?

— Они тоже будут свободны, все, кроме Синего человека.

— Как это?

— Я хочу продать его торговцам синими попугаями.

— Ты с ума сошел! Я в жизни на это не соглашусь.

— В таком случае ты будешь съеден.

— Послушай, вождь, я согласен. Но мне нужно время, много времени.

— Сколько?

— Одна луна.

— Онса и колдун подождут. Но товарищи бледнолицего и Синий человек останутся здесь. Их запрут. Кормить пленных будет сам колдун.

— Но как же я без них соберу все составляющие яда?

— Ты скажешь их названия.

— Но я не знаю названий.

— Мы пойдем с тобой, Онса и колдун.

— Соглашайтесь, дорогой мой, соглашайтесь на все, — вмешался Синий человек, которого Жан-Мари держал в курсе дела. — Это способ выиграть время.

— Негодяй! Я буду не я, если не застрелю тебя и этого старого мерзавца! Дай только войти в лес.

— Бледнолицый согласен?

— Согласен.

— Уведите его друга и мальчишку в хижину.

— А Синий человек?

— Синего посадят в клетку с попугаями.

— Что?! — воскликнул Феликс. — Они равняют меня с глупыми птицами?! Как мой бывший хозяин сеньор Рафаэло Гимараенс?!

— Увы! Месье, эти скоты ничего не хотят слушать. Самое лучшее подчиниться. Если индейцам что-то взбрело в голову, ничем не выбьешь.

— Но, дорогой мой! Подумайте только: клетка!.. Птичка в клетке!..

— Нам, возможно, будет не лучше. Как бы еще не хуже.

Разговор прервали подошедшие индейцы. Двое схватили Синего человека и повели к громадной клетке из бамбуковых ветвей. Дверца отворилась, и несчастного Феликса втолкнули внутрь.

И сразу в клетке начался переполох. Со всех сторон послышались испуганные крики, шелест крыльев потревоженных птиц. Большие, средние, маленькие — все они разом повернули головки, навострили клювы и вдруг, сорвавшись с насеста, стремительно бросились на незваного гостя.

Возмущенный, униженный необходимостью защищаться от подобного нападения, Синий человек, вооружившись бамбуковым шестом, задал взбучку негостеприимным хозяевам. Но внезапно он замер с поднятой рукой. Его поразило, что все птицы до единой были синими. Отличались они лишь оттенком: от густого индиго до бледно-голубого, переходящего в бирюзовый. Голубая смальтаnote 134, синий кобальтnote 135, голубой малахитnote 136, ультрамаринnote 137, голубизна моря и гор — неописуемая симфония синевы, в которую гармонично вписался и сам пленник.

Многие птицы линяли, весь пол был усыпан перьями. Феликс заметил, что цветовая гамма этого импровизированного ковра сильно отличалась от той, что он мог видеть, подняв глаза. Страшная догадка промелькнула у него в голове. Эти птицы, от рождения разноцветные, были превращены в синих.

— Невероятно, уму непостижимо! Индейцы явно знакомы с секретом такого превращения. Что же приходится вытерпеть несчастным птицам? Кормят ли их специальным зерном, вызывая «синюю» болезнь?.. Я теряюсь в догадках. Однако это не совсем мой случай. Ведь их кожа осталась той же, что и была. А моя приобрела жуткий цветnote 138. Если бы, подобно их перьям, синими стали только моя борода и волосы! Это было бы еще полбеды. Я мог бы просто-напросто красить их.

Между тем паника в клетке понемногу утихла. Птицы, быстро свыкшиеся с присутствием человека, успокоились. Они так осмелели, что подлетали ближе к странному гостю и внимательно рассматривали его своими круглыми глазками. Потом потихоньку затрещали, обмениваясь впечатлениями. Новый экземпляр явно понравился всей компании. Огромный попугай, вовсю заорав: «Ара!..» — с шумом слетел вниз и уселся на плече изумленного Синего человека.

Потом попугай, ласкаясь, потерся о щеку Феликса, а тот, тронутый нежным обращением, погладил его по голове. Разомлев, пернатый закрыл глаза и заурчал: ара!.. ара!..

— Чудесно! Вот я и укротитель попугаев! Нечего сказать — положение, достойное почтенного парижского коммерсанта, отправившегося в Бразилию, чтобы удвоить состояние и добыть приданое дочери. А вы, Аглая Обертен, урожденная Ламберт! Небось ждете не дождетесь своего мужа, мечтаете стать патронессой! Как вам мои успехи? Здорово подсуетился, а?! Не снится ли мне весь этот кошмар? Не проснусь ли я сейчас в своей каюте на «Дораде», а может, в собственной кровати в стиле Людовика Пятнадцатого, над лавкой колониальных товаров? Мое путешествие, спасение Ивона, виселица, бокаирес, Диаманта, побег, людоеды — не сон ли все это? Недаром говорят, что в жизни случается всякое!.. Всякое!.. Оно конечно, занимательно, но подчас происходит такое, что и в бреду не пригрезится: станешь, к примеру, синим да попадешь в громадную клетку, полную громадных попугаев, таких же синих, как и ты. Но ведь я не курю опиум или гашишnote 139, и голова у меня как будто в порядке… Конечно, я не сумасшедший, однако, если эта трагикомедия не прекратится, рискую помешаться. Надо заметить, что голод ощущается более чем реально. Эти негодяи-индейцы готовят, кажется, обед, но им и в голову не придет принести мне кусочек. Не могу же я, в самом деле, питаться товарищами по несчастью!

Пока Феликс рассуждал таким образом, сидя в клетке, Беника, Ивона и Жана-Мари привели к одной из хижин, возле которой томился в одиночестве индеец, вооруженный луком и копьем. Не слишком уютное убежище не имело дверей, вход — привален двумя бревнами. Сопровождавшие пленников индейцы-жандармы перекинулись парой слов с охранником, отодвинули бревна, в образовавшуюся щель протолкнули двоих моряков и юнгу и заторопились на площадь, где шли приготовления к празднику.

Как только трое друзей оказались внутри, запах гниения, разложившегося мяса ударил им в нос, не позволяя дышать.

— Да это настоящая бойня! — в ужасе вскричал Беник.

— О дядя, — жалобно заскулил Ивон, — меня тошнит!

— Здесь полно трупов! — подал наконец голос и Жан-Мари.

Немного привыкнув к темноте и оглядевшись, они заметили на грязном, липком полу неподвижные, окоченелые тела. Внезапно из угла послышались стоны. Жан-Мари подошел ближе, нагнулся и в лучике света, едва проникавшем в хижину, разглядел человека. Тот сидел, положив голову на колени.

— Кто вы? — спросил по-французски Жан-Мари.

Человек не отвечал.

Ивон, которому спазмы мешали говорить, собрав все же последние силы, прошептал:

— Матрос, но ведь это же индеец.

— И правда, мой мальчик. Эй, приятель! — Теперь Кервен говорил на языке урити. — Слышишь меня? Ты меня понимаешь?

— Да! — Человек поднял голову.

— Кто ты и что здесь делаешь?

Еле дыша, несчастный приоткрыл глаза, и крик, скорее даже хрип, вырвался из его груди — три слога, заставившие бретонца подскочить так, будто ему выстрелили в спину:

— Жамали!..

— Генипа!.. Ты?! Мой бедный друг!

ГЛАВА 8

Яд индейцев. — Смертоносный кураре. — Таинство. — Два вождя. — Ссора. — Генипа попадает в заточение. — Кровавое убийство. — Жамали!.. — Невыносимые мучения. — План побега. — Смерть охранника. — У синих попугаев. — Опасность! — Все в клетку. — Свобода. — Погоня.

Не существует, пожалуй, ни одного человека, кто не слышал когда-либо хотя бы название кураре — смертоносного яда, которым южноамериканские индейцы смазывают наконечники своих стрел. Из рассказов путешественников известно: одного-единственного отравленного укола этих стрел достаточно, чтобы вызвать немедленную смерть всякого живого существа. Этим и ограничиваются познания о кураре людей, далеких от науки. Впрочем, даже химикам и физиологам достоверно неизвестны компоненты яда. Обитатели экваториальных земель свято хранят тайну чудовищного зелья, передавая ее из поколения в поколение.

Ученые проводили сотни экспериментов в самых лучших лабораториях, добыв алкалоид кураринnote 140, в двадцать раз превышающий по своей активности сам яд. Удалось выяснить, как и почему яд убивает. И тем не менее состав яда амазонских дикарей не поддается никакому анализу. Некоторые исследователи, в частности доктор Кревоnote 141, невероятно рискуя, решились присутствовать при изготовлении кураре, дабы хоть немного приблизиться к разгадке.

Кураре в различных местностях неодинаков. Выбирая товар на своем «рынке», индейцы никогда не ошибутся. Стоимость кураре варьируется в зависимости от места производства. Иногда яд везут пятнадцать, тридцать, а то и пятьдесят дней, чтобы продать подороже.

Любой покупке предшествуют испытания. Индейцы относятся к ним так же ответственно, как комитеты обороны к приемке пороха.

Тонюсенькая стрела, на вид совершенно безобидная, обыкновенная щепочка толщиной со спичку смачивается ядом. Затем охотник поджидает добычу: попугая или обезьяну. Если случится, то роль подопытного кролика выпадает пленнику.

Индеец вкладывает щепочку в сарбаканnote 142, подносит к губам — и слышен лишь еле уловимый свист. Иногда жертва даже не замечает укола. Но не пройдет и минуты, как ее охватывает беспокойство, а еще через минуту — страшные конвульсии сотрясают все тело. На исходе третьей минуты наступает смерть. Если же укол более глубокий и яд проник сразу в кровь, смерть молниеносна.

Можно представить, какую ценность имеет подобное средство для индейцев, вся жизнь которых состоит из опасностей, засад и постоянного риска, охотятся ли они, защищаются ли от диких зверей или воюют с враждебными племенами.

Напомним, кстати, что шкура животного, убитого уколом кураре, абсолютно безобидна для человека.

Если речь идет о кураре, индейцы ни перед чем не остановятся в стремлении добыть его. За баночку яда они отдадут весь запас маниоки, лучшую собаку, лодку, над которой трудились полгода; отдадут своих идолов, а если понадобится, жену и детей. Бывает, что продавец хочет получить сразу целую семью. Обладатель кураре, зная, что может требовать хоть луну с неба, заламывает неслыханные цены. А получает порой и еще большеnote 143.

Не все племена индейцев владеют секретом изготовления яда. А некоторым из них, по неписаному закону, тайну кураре нельзя открывать даже под страхом смерти — например, индейцам племени мура или пуру, которые, как разбойники и воры, считаются вне закона, вне общества.

В каждом племени секретом владеют лишь избранные. Он переходит от старшего к младшему. Иногда это вождь или колдун, иногда простой член общины, а то и женщина.

Кураре готовят в полной тайне, скрытно. Никто, кроме посвященных, не имеет права присутствовать при этом. Потому-то белым так трудно проникнуть в тайну загадочного зелья.

Вот почему Онса так страстно, любой ценой, всеми возможными средствами желал выведать секрет Генипы.

У индейцев Южной Америки существует своя иерархия. Онса считался верховным вождем нескольких племен, среди которых были и урити. Нравилось это им или нет, но они признавали верховенство Онсы в таких, например, случаях, как междоусобные войны.

В своеобразной индейской конфедерации племени урити также отводилась не последняя роль. Одной из основных его привилегий и было право хранить, передавая от отца к сыну, тайну кураре.

Однажды, когда Онсе пришло в голову нарушить традицию, между ним и Генипой произошла ссора.

Онса был пьян, это случалось с ним едва ли не каждый день. Он решил присутствовать при таинстве изготовления яда и вникнуть наконец во все детали. Генипа всеми силами воспротивился этому. Ему хорошо было известно, что Онса целиком под властью колдуна и что тот, в свою очередь, метит на место Генипы.

Как истинный индеец, к тому же пьяный индеец, Онса уперся и стоял на своем. Тогда Генипа, самый мудрый из своих сограждан, властью, данной ему, приостановил процесс изготовления кураре.

Перебранка двух вождей грозила перерасти в вооруженный конфликт между племенами. Урити поддерживали Генипу. Онса же решил во что бы то ни стало подавить сопротивление силой.

Собрав верных людей, Онса неожиданно нагрянул к строптивым сородичам. Но не с оружием, а… в гости. Такой визит считался большой честью. Устроили грандиозный праздник. Все, как водится, напились. Генипа не отставал от прочих. Очнулся он в том самом святилище, где накануне мудрил над кураре. Руки и ноги его были связаны.

Приближенных Генипы зарезали, тела расчленили и тут же принялись готовить обед. Однако большинству соплеменников вождя удалось бежать.

Онса прекрасно знал: индеец всегда голоден; нет лучшего способа обуздать гордыню, чем посадить его на вынужденную диету. Так он и поступил, объявив Генипе, что тот не получит ни крошки, пока не откроет тайну.

Генипа не сдавался. Онса спокойно продолжал пировать, терпеливо ожидая, когда голод урезонит арестанта. Но напрасно! Упрямец стоял на своем, ибо понимал: как только он откроет секрет кураре, Онса немедленно убьет его.

В конце концов терпение верховного вождя лопнуло, и он перерезал горло жене Генипы, бросив еще трепещущее тело ему под ноги. Отчаявшийся, измученный голодом, Генипа поклялся швырнуть Онсу живьем на съедение презренным броненосцамnote 144.

По-прежнему пьяный Онса лишь рассмеялся в ответ. И вскоре труп одного из сыновей гордеца оказался рядом с растерзанным телом матери.

Горе и отчаяние придали силы Генипе. Ему удалось разорвать опутывавшую руки веревку, но сломать высокую изгородь лачуги было немыслимо, и Генипа решил сделать подкоп. Невероятно, но, не имея никакого оружия, даже палки, он собственными руками прорыл узкий проход под мощным деревянным частоколом.

Однако многодневный голод, страшная тропическая жажда, долгое заточение, смерть близких — слишком много для одного человека. Генипа внезапно почувствовал, что больше не в силах сопротивляться. Тогда он спокойно улегся на землю и стал ждать смерти.

Мы уже упоминали об основной черте характера индейцев. Они хладнокровны, если не сказать равнодушны. Кроме того, — пассивны. Ожесточившись, Генипа — случай редкий — рванулся было к свободе, но как только увидел бесполезность своих усилий, моментально сдался.

Но вдруг луч солнца осветил умирающего. До того, как хижина вновь погрузилась во тьму, он успел заметить новых пленников. Это были белые. Генипа не мог ошибиться, ведь он ясно расслышал стук обуви. Они помогут, конечно, помогут. Возможно, даже сумеют отомстить.

Наконец Генипа услышал голос. Он узнал его. Сколько бы времени ни прошло с их последней встречи, ему не забыть голоса друга. Бледнолицый приехал с другого берега Большой Соленой реки (так индейцы называли океан). Они прожили бок о бок долгие годы. И если правда, что друзья познаются в беде, то сейчас это самое время проверить.

— Жамали!.. Это же Жамали!.. — Генипа никогда не мог произнести правильно имя Жан-Мари, индейцам вообще с трудом даются европейские языки.

Жан-Мари, пораженный и несказанно обрадованный неожиданной встречей, заметил наконец, что его приятель еле дышит.

— Да ведь он умирает! Генипа! Друг! Не умирай! У нас есть к тебе дело.

— Есть!.. Пить!.. — прошептал индеец по-французски.

— Смотри-ка! Он разговаривает по-нашему, — удивился Беник.

— Я обучал его французскому, а он меня — своему, — отвечал Жан-Мари. — Проклятье! Мне нечего ему дать! Хоть бы крошечку хлеба!

— Матрос, — тихо произнес Ивон, — у меня в кармане завалялся кусочек бисквита. Он совсем засох, но все же сгодится. Быть может, это спасет индейца от голодной смерти.

— Давай, давай, родненький мой! Ты лучший из юнг, настоящий парень! Эй, приятель! Погрызи-ка вот это. А мы подумаем, как бы раздобыть тебе воды. Черт побери! Если бы ты мог напиться кровью, я, не задумываясь, вскрыл бы себе вены. Ты делился со мной последним куском, последней миской фасоли, я не забыл, как ты не жалел своей жизни, чтобы спасти мою.

Несчастный индеец жадно вцепился в сухарь, глодая его, словно кость. И силы вернулись к нему. Однако Жан-Мари, ничего не делавший наполовину, собрался уже было вскрыть себе вену. Лишь случай, счастливый случай помешал ему переступить черту, за которой самоотверженного бретонца почти наверняка ждала смерть.

Уже некоторое время снаружи слышался шум и вой ветра. Наконец разразилась буря. Пошел сильный ливень. Крыша их убогой лачуги протекала. Ручейки струились по стенам и исчезали в вырытом Генипой подкопе. На полу образовалось зловонное месиво. Но никто не обращал на это внимания. Индеец ловил капли дождя и глотал с той же жадностью, с какой минуту назад ел.

— Ну, а теперь поговорим! — Жану-Мари не терпелось узнать, каким образом его друг очутился здесь, в столь плачевном положении, почему урити оказались во власти людоедов.

Немного погодя он добавил:

— Рассказывай побыстрее, мы торопимся. Нужно поскорее выбраться отсюда, трупный запах просто невыносим…

— Это моя жена и мой малютка, — с горечью произнес индеец. — Онса убил их и бросил сюда…

— Как! Этот мерзавец убил их? Какое горе! Надо было давно пустить ему пулю в лоб… Но тогда меня и моих друзей тут же закололи бы. Терпение! Еще не все потеряно. Револьвер при мне, и клянусь честью матроса, первая пуля — ему! Этому негодяю!

— Не трогай его… Он принадлежит Генипе… Знаток кураре сам отомстит за жену и сына.

— Ну что ж, друг, я понимаю. Будь по-твоему. Это дело чести. Во всяком случае, будем рядом, если что. Можешь на нас положиться!

Затем индеец долго, со всеми подробностями рассказывал обо всем, что произошло до его заточения, о том, как бандит растерзал его жену и сына.

Друзья были так потрясены, что не перебивали его, лишь иногда кто-нибудь вскрикивал в ужасе. Выслушав страшный рассказ, они готовы были хоть сейчас бежать из ненавистной тюрьмы, чтобы мстить. Самый простой способ — это продолжить работу, начатую Генипой. К счастью, дождевая вода размягчила землю. Что и говорить, везет так везет. Ведь в засуху почва здесь словно камень.

Жан-Мари бросился к подземному ходу и всей пятерней зачерпнул размокшую землю. Работа пошла. Но так как ход становился все уже, Ивон вызвался сменить матроса, уверяя, что продолжать подкоп ему будет куда легче, чем другим.

Беник остановил его.

— Тебе нет никакой необходимости забираться в эту ловушку, парень.

— Но почему, дядя? Неужели вы считаете, что мне не достанет смелости и силы?

— Поговори еще! У меня есть идея. Мы можем выбраться отсюда по-человечески, не превращаясь в кротов.

— Ну-ка, ну-ка! Ты что-то придумал, матрос? — вскричал Жан-Мари.

— Поднажми-ка вот на это бревно!

— Пожалуйста!

— Толкай!

— Это можно, у меня силы, что у вола!

— А теперь обратно!

— И раз! И два! Хорошо?

— Здорово!

— Ей-богу, бревно поддается. Оно раскачивается, словно зуб.

— А все потому, что как раз под этим бревном подкоп, который вырыл индеец.

— Так давай раскачаем его как следует!

— Попробуем вдвоем! И раз! И два!..

— Еще немного!

— Там, наверху, что-то держит!

— Ах, да ведь там веревки, бревна переплетены…

— Ивон!

— Я здесь, дядя!

— Возьми-ка нож да забирайся мне на плечи… Погоди, я тебе помогу.

Тут уж Ивон оказался на своем коньке. С необычайной ловкостью он моментально взобрался на плечи матросу.

— Черт побери! Ты и правда лазаешь как обезьяна!

— Веревка разрезана, дядя!

— Ну-ка, — Беник обратился к Жану-Мари, — поднажмем теперь! Эй! Юнга, слезай немедленно!

Совершив головокружительный прыжок, мальчишка очутился на земле.

— Там все крепилось одной-единственной петлей. Еще небольшое усилие, и стена рухнет.

— Это, пожалуй, не годится. Мы совсем забыли об охраннике.

— Подождем ночи.

— Но уже темнеет, солнце зашло…

— Дай-ка нож, — спокойно произнес Генипа.

— Что ты собираешься делать?

— Дай!

Потом, указав на бревенчатую стену, добавил:

— Подтолкни! Я хочу выйти.

— Куда ты собрался?

— Я хочу выйти.

— Ну ладно, вот тебе нож. Бьюсь об заклад, ты решил попортить шкуру нашему охраннику.

Не проронив ни слова, краснокожий змеей проскользнул между двумя бревнами и исчез.

Не прошло и полминуты, как друзья услыхали глухой хрип, а затем удар.

Индеец появился так же бесшумно, как и исчез. Он несколько раз всадил нож в землю, как бы желая очистить его, потом протянул моряку и спокойно добавил:

— Он умер.

— Ты разоружил его?

— Я взял лук, взял стрелы, чтобы убить других!

— Итак, когда уходим?

— Нужно дождаться глубокой ночи.

— Кстати, тебе известно, что у нас есть еще один товарищ?

— Он тоже белый?

— Белый… Да, в общем, да! Если хочешь, белый… Он для нас все равно, что вождь.

— И где же он, ваш вождь?

— В клетке с синими попугаями! Это мерзавец Онса придумал. А! Каково?

— Я знаю эту клетку, это мои птицы.

— Как ты делаешь их синими?

— Даю зерно тектоап.

— Что за чертово зерно?

— Ты ничего о нем не знаешь?

— Нет.

— Когда мы освободимся, покажу его тебе.

— Не откажусь. А то ведь съедим, не дай Бог, и станем синими.

— Это зерно не страшно людям, только попугаям.

Внезапно голос индейца стал тихим и грустным.

— Мы скоро уходим; но сначала я хочу похоронить Тару-те-ту и маленького Киля.

— Что он говорит? — тихо спросил Беник.

— Он хочет похоронить жену и ребенка.

— Тару-те-ту?..

— Это значит: Ночное Солнце. Луна по-нашему. Бедняга! Какое несчастье! Верная жена и любимый сын…

— Скажи, матрос, а мы не поможем вождю копать?

— Я спрошу. Предложу ему.

Оба бретонца и юнга принялись за невеселую работу. Прошел целый час, пока яма, начатая Генипой, стала широкой и глубокой.

— Готово! — с дрожью в голосе прошептал индеец.

Он нащупал в темноте останки жены и сына, перенес их в могилу, засыпал землей и добавил на местном наречии:

— Здесь погребено сердце вождя урити!

Затем, обернувшись:

— Идемте, друзья! Я мужчина, а мужчины не плачут. Они мстят!

С этими словами матросы что есть силы раскачали бревна, и в конце концов стена повалилась. Путь был свободен.

Генипа вышел первым, за ним Ивон, Беник и последним Жан-Мари, с пистолетом в руке, готовый в любую минуту прикрыть отход товарищей.

Онсе и его людям надо было проспаться после пьянки, учиненной по случаю победы над урити. Бандит рассчитывал на бдительность своей охраны, ему в голову не могло прийти, что пленники сбегут.

Генипа, или Знаток кураре, как с благоговением называли его соплеменники, по лесной чаще шел спокойно и, как всегда, совершенно бесшумно. Привычная легкость вернулась к индейцу, он нетерпеливо бранил своих бледнолицых спутников, чьи ноги то и дело путались в густой траве. Топот и гомон стоял такой, что можно было принять эту группу людей за стадо тапиров.

Тем не менее компания беспрепятственно добралась до клетки, где вместе с синими попугаями обитал и Феликс Обертен.

— Окликни своего приятеля, — едва слышно обратился индеец к Бенику.

— Эй! Месье Феликс… месье Феликс!..

— Кто зовет меня? — встрепенулся Синий человек. Он расположился в углу на лежанке из листьев маисаnote 145.

— Черт возьми! Не так громко. Мы от них улепетнули!

— Не может быть?!

— Спасем и вас, не бойтесь! А ну, идите-ка сюда! Выбраться из клетки не так уж трудно. Наша тюрьма была посолиднее.

— Да это вы, Беник… Откуда, дружище, вы взялись?

— Человек говорит… говорит… а надо действовать, — проворчал индеец.

Но Феликс, который наконец все понял, уже вскочил, с силой выворотил бамбуковые прутья и оказался снаружи.

Разбуженные попугаи подняли страшный гам.

— Проклятые птицы! — выругался Беник. — Хорошо бы, бандиты подумали, что это лисица. А то глупые твари испортят нам все дело.

И действительно, пьяная шайка зашевелилась, в ночи послышались крики, а затем и тяжелый шум приближающихся шагов.

Беник схватился за нож, Жан-Мари — за револьвер.

— В клетку!.. — прошипел Генипа и почти втолкнул Беника в пролом, сделанный только что Феликсом.

— А ведь он прав! В клетку! — повторил Жан-Мари, в свою очередь подтолкнув Ивона.

Тогда Генипа, который, казалось, знал и умел все, издал короткий и резкий звук, похожий на крик хорька — грозы местных птичьих дворов. В результате в клетке поднялась неимоверная паника.

В лунном свете показались несколько пьяных индейцев. Держа луки наготове, они, покачиваясь, приблизились к птичнику.

Внезапно один из них громко расхохотался.

— Хорек потрошит птичек их вождя, — сказал он на своем языке.

— Да еще как! — подхватил второй пьяный голос.

— Как мы потрошили его людей!..

— Оставь в покое зверя, пусть наслаждается.

— Да, не будем его трогать. Пусть каждый живет, как хочет, и ест то, что ему нравится.

— А я хочу пить…

— И я…

— Пойдем-ка выпьем! — И оба направились к полному чану.

— Уфф! Вот это да! — Жан-Мари перевел дыхание.

— Если бы не твоя идея, дружище Генипа, — сказал Беник, — нам была бы крышка. Висели бы сейчас, как те бедняги с отрезанными руками.

— Пора! — прервал индеец. Он и бровью не повел, хотя похвалы бледнолицых наполнили его сердце гордостью.

— Куда же мы пойдем? — спросил Феликс. Он только что понял, что к их компании добавился еще один человек. Тот, что взял штурмом его клетку, мастерски изобразил крик хорька и, казалось, стоял теперь во главе импровизированного экспедиционного отряда.

— Как это ни странно, — произнес Беник, — но мы собираемся в свободную страну, где нет людоедов, крикливых попугаев и прочей нечисти.

Ведомые Генипой, они без труда добрались до берега реки, сели в пирогу, обрезав прежде веревки у всех остальных лодок, и пустились в путь. Генипа взялся за весла и вновь удивил своих спутников: он греб совершенно бесшумно.

Пирога скользила по воде так медленно, что всем казалось: проклятая деревня не удаляется, а как будто стоит на месте.

— Я понимаю тебя. — Беник обратился к индейцу. — Ты оставляешь здесь все, что тебе дорого.

— И мою месть! — глухо прохрипел Генипа.

— Придется подождать с этим, сейчас нас слишком мало.

— Сейчас они все пьяны, и мы могли бы без труда прикончить их!

— Дьявол! Да что ты говоришь! Я никогда в жизни не пойду на черное дело! По-моему, самое подлое — нападать на человека, который не может защищаться!

Генипа в недоумении пожал плечами. Ему было невдомек, что благородный человек всегда предупреждает врага о нападении или, по крайней мере, не пользуется моментом, когда тот беззащитен.

— Белые сумасшедшие, и я становлюсь с ними таким же.

В это время со стороны деревни раздались крики. На несколько мгновений они даже заглушили неумолчную болтовню обезьян, облепивших прибрежные деревья.

— Ну! Теперь ты понимаешь, что я был прав? Если бы мы сразу перерезали им глотки, некому было бы заметить побег. И преследовать нас тоже было бы некому.

— Так что же? Значит, мы должны принять бой! — воскликнул Жан-Мари.

ГЛАВА 9

Преданный друг. — След. — Уаруку. — Голод. — Съедим собаку? — Четвероногий герой. — Ночь. — Проводник. — Цветочный рай. — Охотник за черепахами. — Ужин-экспромт. — Без хлеба и воды. — Генипа испуган. — Когда нет сил идти, надо бежать. — Ужас. — Муравьи. — Феликс просит пристрелить его.

В каждой индейской деревне водятся собаки особой породы. Они чем-то напоминают шакалов. Небольшого роста, с острой мордочкой, стоячими ушами и рыжеватой шерстью, собаки эти — непревзойденные охотники. Они чрезвычайно умны и обладают превосходным нюхом.

Бродячая жизнь индейцев приучила их дорожить четвероногими помощниками. Поэтому в любом племени собаки принадлежат вождю, и он решает, когда и как их использовать.

Собаки Генипы конечно же сразу учуяли, что их хозяин сбежал из-под стражи. Однако, даже несмотря на присутствие европейцев, они не подняли тревогу. Но как только Знаток кураре вообще покинул деревню, несчастные животные, уже много дней сидевшие взаперти без еды, подняли ужасный вой и начали кидаться на сторожей.

Разбуженные криками попугаев, индейцы еще не успели толком прийти в себя. Если птичий переполох можно было объяснить тем, что в клетку наведался хорек, то наводящее ужас завывание псов, несомненно, имело куда более серьезную причину. Во всяком случае, соплеменники Онсы решили все тщательно проверить.

Те, кто хоть немного держался на ногах, похватали оружие, зажгли факелы и выстроились в кольцо.

Первым делом отправились проведать заключенных. Можно представить ярость каннибалов, когда, подойдя к хижине, они увидели убитого охранника и проломленную стену.

Индейцы не слишком горевали о своем собрате, но сбежавшие белые… Знаток кураре… Для Онсы это будет страшный удар! Что он скажет, когда проснется?.. На кого падет гнев вождя, когда станет ясно: все его усилия раскрыть секрет кураре оказались тщетными?

Даже самые отважные и стойкие не могли подумать об этом без содрогания.

Потом, просто для очистки совести, дикари заглянули в клетку с попугаями. Синего человека конечно же не было.

Пока все это происходило, собаки выли и выли. Один из подвыпивших индейцев, сам не свой от предстоящего объяснения с Онсой, подбежал к собакам и отвязал одну из них, любимицу Генипы.

Почувствовав свободу, собака встряхнулась, завиляла хвостом и… уткнулась носом в землю. Подбежав сначала к проломанной стене, обнюхав все вокруг, она повернула в сторону клетки, пронеслась через всю деревню и решительно направилась к берегу.

У реки задержалась, несколько раз жалобно пролаяла, обошла то место, от которого отчалила пирога, и, отыскав на земле след хозяина, остановилась как вкопанная.

Действия умного пса, как и отсутствие лодок у берега, многое подсказали преследователям. Но не все. Куда взяли курс беглецы? Вниз или вверх по реке? Вот что необходимо было выяснить как можно скорее. А иначе погоня пойдет по ложному пути, и время будет безвозвратно потеряно.

Вопреки собственному желанию собака подсказала бандитам, где искать ее хозяина: немного помедлив в нерешительности, она бросилась в воду, описала несколько кругов, нырнула, фыркнула, потянула носом, жалобно залаяла, а затем вылезла на берег и опрометью помчалась вверх по течению.

Сомнений больше не было. Беглецы устремились туда. Их надо искать в верховьях. Стараясь не шуметь, людоеды вернулись в деревню, наспех собрали оружие, кое-какую провизию и, умудрившись не разбудить Онсу, удалились.

Большая охота началась.

Отряд, лишившийся своих пирог — пришлось поплатиться за вчерашнюю пьянку, — состоял из дюжины воинов, вооруженных луками, стрелами, томагавками и саблями. Провизии захватили на неделю.

Кто знает, как долго могла продлиться погоня!

Беглецы не могли, скорее всего, уйти слишком далеко, так как груженая пирога тяжела, а гребет конечно же только Генипа, ведь только он способен избрать верный путь.

Преследователи вскоре нагнали собаку. Она бежала вдоль берега и принималась лаять, лишь только ветер доносил до нее знакомый запах.

Вот тогда-то каннибалы и издали тот самый крик победителей, эхо которого донеслось до пятерых беглецов.

К счастью, еще не начало светать. Если бы враги настигли их, то, по крайней мере, не смогли бы сразу применить оружие. У друзей оставалось время до рассвета, чтобы попытаться уйти от «охотников». Все были встревожены. Беник горевал, что у него нет с собой скорострельного ружья. Будь при нем карабин, бандитам пришлось бы худо. Жан-Мари мечтал о полдюжине своих дружков-авантюристов. Феликс оказался солидарен с Беником: головорезам он предпочитал огнестрельное оружие.

Ах! Если бы у Генипы был сарбакан да штук двадцать стрел, отравленных кураре! Ни один из негодяев не вернулся бы в деревню. Так каждый горевал о своем, а общая тревога все нарастала.

Вдруг с берега послышался радостный лай, а затем плеск воды. К пироге приближалось что-то черное.

Генипа узнал свою собаку. Ему пришлось подхватить ее у самого борта и за лапы втянуть в лодку. Вода стекала с шерсти ручьями. Пес радостно облизывал хозяина, всячески демонстрируя свою преданность.

— Несчастное животное, это, без сомнения, ты навело их на след. Ну что ж! Тем не менее добро пожаловать!

— Фу! Уаруку!

Собака, услыхав свое имя, завиляла хвостом, потом выпрямилась и замерла, устремив неподвижный взор на хозяина.

Ивон, обожавший животных, стал было ласкать ее, но собака не двинулась с места и никак не выказала мальчишке благодарности, чем сильно его обидела. Юнга про себя даже пообещал отомстить за такую холодность.

Лодка упорно продвигалась вперед, все так же бесшумно. Можно было только удивляться, как это Генипа, после стольких испытаний и потерь, до сих пор не выбился из сил.

Феликс, как всегда, умирал с голоду. Беник и Жан-Мари тоже страдали. Мало того, что в желудке было пусто, так еще и табак кончился.

Один лишь невозмутимый Генипа молча работал веслами, бесстрашно вел вперед маленькое суденышко, то и дело вглядываясь в береговую тьму. Ему везде чудились враги.

Наконец и он выдохся, из последних сил сделал несколько рывков и остановил лодку у противоположного берега под живописно свисавшими над водой ветвями. Знаток кураре велел своим спутникам крепко ухватиться за ветки прибрежного кустарника, чтобы лодку не отнесло течением, а сам ушел куда-то вместе с собакой.

Минуты тянулись бесконечно. Полчаса спустя индеец бесшумно вынырнул из зарослей и тихим голосом скомандовал покинуть пирогу.

— Послушай, — удивился Жан-Мари, — если мы оставим здесь лодку, то бандиты без труда определят, где именно мы вошли в лес.

Генипа улыбнулся, слегка пожал плечами и прошептал:

— Раньше, когда Жамали жил вместе с нами, он соображал лучше. А как только вернулся к белым, поглупел, словно старая баба.

— Ладно, ладно! Так что ты собираешься делать?

— Утопить лодку, конечно.

— Точно! Как это я не догадался? Лодку на дно, и концы в воду! Кстати, а что мы будем есть? У меня в животе ветер гуляет.

— Придется убить и съесть Уаруку, — со вздохом промолвил Генипа.

— Никогда в жизни! — вскричал Ивон. — Съесть бедняжку, который так предан вам и с которым я уже почти подружился? Лучше умереть с голоду!

— Парень, пожалуй, прав, — сказал Беник. — Твой пес, приятель, стал членом нашей компании, и мы уже успели полюбить его. К тому же, кто знает, быть может, его чутье нам пригодится. Неизвестно, что для нас важнее, собачий нюх или кусок мяса.

— Как хочешь.

Если среди бела дня пробираться сквозь чащу тропического леса почти невозможно, то читателю легко представить, каково было нашим героям теперь. Ведь стояла непроглядная ночь.

Силы беглецов подходили к концу, и несмотря на все старания Жана-Мари, который всячески пытался ободрить друзей, им удалось пройти всего двести метров.

Надо сказать, что в девственном лесу индеец и его собака оказались как нельзя кстати. Белых людей здесь на каждом шагу поджидали самые невероятные опасности, и, не будь рядом этих двоих, один Бог знает, чем окончился бы их путь.

Отважный Уаруку возглавлял процессию. Он бежал абсолютно беззвучно и за все время ни разу не зарычал, не залаял. Генипа сумел объяснить ему, что надо вести себя тихо. Пес оказался отличным поводырем. Он не позволял колонне отставать ни на шаг, все время принюхивался, прислушивался, замирал у каждого подозрительного дерева: то ствол изогнулся подобно человеческой фигуре, то огромные крючковатые корни напоминали притаившегося индейца. След в след за собакой шел Генипа, держа за руку Беника. За спиной матроса то и дело спотыкался и бурчал что-то Синий человек, которого, по обыкновению, мучил жестокий голод. Ивон не терял самообладания и жизнерадостности. Замыкал шествие Жан-Мари.

Никто не отставал, все держались за руки и двигались вперед медленно, но верно.

Внезапно собака остановилась. Генипа пошарил по земле палкой и почувствовал, что почва под ногами расползается, как жидкая каша. Уаруку не ошибся: дальше была зыбь, одно из тех зловонных болотистых озер, какие во множестве затеряны в этой экваториальной глуши. Достаточно одной минуты, и человек исчезал в таком озере без следа.

Пришлось поворачивать, делать большой крюк, чтобы обогнуть страшное место.

Вдруг собака глухо зарычала. Смышленая и хорошо обученная, она не залаяла, но тяжело задышала.

Послышался легкий шорох, едва уловимый шелест, как будто кто-то повторял без конца «з-з-з-з».

— Буасиненгаnote 146, — невозмутимо проговорил Генипа.

При этих словах Жана-Мари бросило в дрожь. Он даже не смог скрыть своего страха.

— Что происходит? — спросил Беник.

— Гремучая змея откладывает яйца… Худая встреча!

— Она может напасть, укусить кого-то из нас?

— Нет! Скажите спасибо этому чудесному псу. Он предупредил нас. Слава Богу, никто не наступил на нее.

И так продолжалось все время. То то, то другое. Дальше — больше.

— А это что? — спросил Синий человек, когда они вновь остановились.

— Черепаха, — весело отозвался индеец.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Беник.

— Уаруку остановил ее и перевернул на спину.

— Невероятно! — удивился Синий человек, ведь Генипа ничего не мог видеть в темноте.

— Да-да, — подтвердил Жан-Мари. — Здешние собаки, преследуя какого-нибудь зверька, не брезгуют и черепахами. Они очень ловко лапой переворачивают их на спину и зовут хозяина полюбоваться на эту картину. Черепахи, запеченные в собственном панцире, — это очень вкусно.

— Скажите хотя бы, какой она величины? Я как-то в Париже видел этих тварей у одного торговца, но они не вызвали у меня аппетита.

— Они довольно крупные, и, если не ошибаюсь, нам будет чем поживиться. Их здесь, очевидно, много.

— Неужели? А почему вам так кажется?

— А вы принюхайтесь! Чувствуете приятный запах от земли? Тут целый ковер цветов.

— Разве вы видите цветы?

— Нет, но я чувствую запах. Черепахи очень любят лакомиться этими растениями, собираются под деревьями, чтобы поесть вволю… Эй! Генипа! Ну, что, много их там?

— Слишком много!

— Прекрасно! Что ты собираешься делать?

— Рубить ветки, разводить костер, жарить черепах, есть их.

— Прямо сейчас?

— А когда же? Мы умрем с голоду. Надо есть.

— Но как развести огонь?

— Прежде чем потопить пирогу, я забрал из нее огненную сумку.

— Ты гений, дружище!

Индеец наломал хвойных веток, находя их на ощупь и по запаху. Затем аккуратно собрал и сложил в кучу. Так же аккуратно и обстоятельно развел огонь.

Вскоре пламя разгорелось и весело заплясало во тьме. Дрова потрескивали, распространяя по всей округе приятный хвойный аромат.

— Однако, — не без основания заметил Жан-Мари, — костер может привлечь внимание.

— Голодные мы никуда не годимся. Надо быстрее поесть, — настаивал Знаток кураре. — Вряд ли они ищут нас до сих пор.

Подумав, Генипа с необыкновенной ловкостью перенес костер на другое место. Теперь стволы громадных деревьев заслоняли огонь, и со стороны реки его не было видно.

Вот уже дюжина черепах жарится на костре. Агония длилась недолго. Панцири раздулись, и их содержимое закипело, словно в кастрюле. Вкусно запахло жареным. Рядом сидел Уаруку. Он важно наблюдал за происходящим и жадно облизывался.

Феликса голод уже доконал. Он нетерпеливо подкрался к огню и потянул носом. В свете костра его стало хорошо видно.

И тут Генипа, который до этого момента не видел белого вождя, подскочил, словно ошпаренный.

— Ой! — закричал он в ужасе. — Этот человек синий!

— Увы! Это так, мой бедный друг, — смущенно отозвался Обертен.

— Вы не белый!.. Почему синий?

— Он такой же белый, как и мы, — вмешался в разговор Жан-Мари, — но приблизительно три луны тому назад с ним случилось несчастье…

— Несчастье? Да это же колдовство!

— Ну, пусть колдовство, если тебе так больше нравится.

— А белый человек не знает, кто его околдовал?

— Нет. А какое это имеет значение?

— Большое значение! Его надо найти, убить, съесть.

— Черт возьми! — возопил парижанин. — Как же меня измучил голод и эта болезнь!

— Ах, месье Феликс, — не выдержал Ивон. — если бы я мог оказаться на вашем месте!

— Что ты, малыш! Не надо так говорить! И вообще — давайте больше не будем об этом, друзья мои. Мне кажется, что черепахи уже готовы. Приступим!

— Приступим! — дружно согласились остальные. А все еще не пришедший в себя Генипа принялся раздавать жаркое, открывая ножом панцири. Время от времени он бросал на Синего человека удивленные взгляды.

Поджаренные на костре черепахи — это ни с чем не сравнимое лакомство. Особенно если вокруг благоухают цветы и на деревьях полным-полно диковинных плодов.

Беглецам пришлось обходиться без хлеба, без соли и даже без вилок. Зато у каждого была своя тарелка, слишком горячая, правда. Это не давало расслабиться и отдаться блаженству.

Черепашье мясо оказалось очень сытным. Изголодавшиеся быстро управились с ним, легко орудуя ножами. Они непрерывно жевали в течение четверти часа. Не забыли и Уаруку. Ему тоже досталась черепаха. Хозяин заботливо вскрыл ее панцирь ножом и только тогда бросил собаке. Пес не отставал от своих сотрапезников.

К несчастью, нечем было утолить жажду. Оставалось потерпеть до следующей стоянки. Быть может, там будет ручей.

И вот ужин закончен. Силы вернулись, как по волшебству. Ночь на исходе. В путь!

Четвероногий проводник окинул взглядом команду; выстроившись друг за другом, друзья пустились в путь, навстречу приключениям.

Наконец страшная ночь оказалась позади. А вместе с ней и все переживания. Все целы и невредимы — это главное.

Теперь можно было бы и поспать. Беглецы так устали, что двое: Феликс и Ивон — еле передвигали ноги, на каждом шагу спотыкались, вздрагивали, и головы их падали на грудь. Если бы не поддержка Беника и Жана-Мари, юнга и бакалейщик наверняка повалились бы на землю.

— Эх!.. — протянул индеец. — Придется делать остановку.

— Конечно! — подхватил боцман. — Смотри, месье Феликс и Ивон не могут идти дальше. Да и мы не многим лучше. Надо лечь в дрейф.

— Ты с ума сошел! — прервал его Жан-Мари. — Генипа едва понимает по-французски, а ты к нему со своими матросскими штучками…

— Ну, так объясни…

Однако Знаток кураре, казалось, в этот момент никого не слышал. Лицо его напряглось, он явно был чем-то обеспокоен.

— Что еще случилось?

— Бежать!.. Бежать!..

— Как бежать? Мы просим тебя об отдыхе, а ты нам предлагаешь заняться бегом?

— Бежать! — Голос индейца заставил всех вздрогнуть.

Сказав это, он бросился вперед, поманив собаку.

Было ясно: их подстерегает смертельная опасность. Только она могла так напугать Генипу. Трое мужчин и мальчик, которые минуту назад не в состоянии были двигаться, сделав невероятное усилие, кинулись вслед за ним.

Они пробежали метров четыреста и остановились, обливаясь потом, едва переводя дыхание.

— Слушайте! — Вождь урити не шевелился.

Из леса доносился непрерывный, сильный гул.

— Смотрите-ка, — воскликнул Беник, неисправимый болтун, — можно подумать, что там идет град.

Более точного выражения нельзя было и найти. Это мерное постукивание тревожило слух Генипы и пугало его все больше.

— Вперед! Бежать! — в ужасе крикнул он.

— Гром и молния! Да что, в конце концов, происходит?

— Это муравьи. — Индеец едва шевелил губами.

— Муравьи! — испуганно повторил Жан-Мари.

— Ну и что? Вы испугались муравьев?

— Именно…

— Мы несемся как угорелые только для того, чтобы спастись от жалких насекомых? Они что, величиной с крокодила, твои муравьи?

— Беник, ради Бога, ни слова больше… Месье Феликс, Ивон! Быстрее, друзья! Наша жизнь в опасности!

Еще один бросок — и они очутились на опушке леса. Лес кончился как-то внезапно. Дальше, почти на пятьсот метров вперед, простиралось болото.

— Бежать!.. Бежать!.. — без конца повторял индеец. Вокруг него шелестела желтая трава, высушенная безжалостным солнцем.

Бежать было некуда.

— Смотрите. — Генипа махнул рукой куда-то вдаль.

Сейчас же в ответ ему раздались четыре испуганных возгласа.

Цветущий, благоуханный, дышащий свежестью лес остался позади. Впереди же, насколько видел глаз, торчали лишь скрюченные скелеты деревьев. Но и это не все. Листва, которая минуту назад в лесу была такой живой и зеленой, здесь — мертвая, грязно-желтая — устилала непроходимые болота.

Представившаяся взору беглецов картина вызывала одновременно и удивление, и суеверный ужас.

— Муравьи… Да это же муравьи! — завопил Беник. — Их столько, сколько песчинок на пляже. И у каждого на спине листок… Что же будет?!

— Когда они догонят нас, то сожрут заживо, кусочек за кусочком. Искусав, они обчистят наши косточки так же, как обчистили деревья от листвы.

— Матерь Божья! Спасайся, кто может!

— Проклятье! Вот об этом-то Генипа и кричал нам.

— Что же делать! Господи! Что же делать?

Пока шел этот диалог, Генипа не сидел сложа руки. Он поджег траву вокруг. Затем, сделав некое подобие факелов, зажег и их, раздал каждому и велел бросать направо и налево как можно дальше.

В мгновение ока болото загорелось, словно пакля. Со всех сторон бушевало пламя, в небо поднимались клубы дыма, и шум пожара заглушил шорох мириадов муравьиных лапок.

— Быть может, огонь остановит это полчище.

— Вперед!

Близость мучительной смерти придала изможденным людям силы. Ничего не видя, ни о чем не думая, они бросились бежать.

Проклятье! Дорогу им неожиданно преградила река. Она стремительно несла свои желтые воды меж высоких, обрывистых берегов. Нырять здесь не решился бы, пожалуй, и самый искусный пловец.

Но за спиной полыхал огонь! За спиной наступали муравьи!

Языки пламени понемногу опадали. Дым становился черным. Запахло гарью. Огонь оказался бессилен перед насекомыми. Это было настоящее муравьиное наводнение. Миллиарды их погибли в огне, а новые миллиарды шли и шли по углям, по трупам себе подобных. И шествию не было конца. Черное, курящееся еще пять минут назад болото вновь зашелестело желтыми сухими листьями, неумолимо надвигавшимися на людей. Нельзя было без содрогания слышать этот звук.

Надо что-то делать. От ужасной смерти их отделяло несколько мгновений.

Первым тишину прервал Феликс.

— Я думаю, друзья, что мы пропали. Жан-Мари, ваш револьвер с вами?

— Да, месье.

— Прекрасно! Я хотел бы попросить вас об одной услуге. Ведь вы не откажете мне?

— Слово бретонца! Что нужно делать?

— Когда муравьи начнут терзать нас, я на прощание обниму всех, а потом, пожалуйста, пристрелите меня.

ГЛАВА 10

Кое-что об алжирской саранче. — Опасные малютки. — Кровожадность санбасов. — Туннель под водой. — Передышка. — Чудо-строители. — Муравьиный ход. — На пути миграции. — «Дорога Дьявола». — На верхушку дерева. — Пещера. — Над пропастью. — Головокружение. — Крикужаса. — Исчезновение Синего человека.

Одно из самых страшных бедствий Алжира — саранчаnote 147. Ежегодные набеги этих прожорливых насекомых приносят неисчислимые убытки. Казалось бы, какую опасность может представлять для человека малюсенькая летающая кобылка? Чтобы ее прокормить, достаточно одного колоска. Но стаи саранчи — это поистине катастрофа.

Нашествия миллионных, миллиардных полчищ случаются в этих местах довольно часто. Там, где они прошли, не остается ни травинки, ни листочка.

Огромные стаи насекомых, словно грозовыми тучами, застилают солнце и небо. И на землю спускается тьма. В период миграцииnote 148 прожорливые твари пролетают двадцать пять — тридцать километров в день, издавая глухой, шелестящий звук, похожий на шум водопада. Саранча поднимается в воздух при свете дня, а с заходом солнца садится на землю, чтобы на рассвете вновь улететь.

Горе тому полю, где приземлилась стая. За несколько минут миллиарды челюстей уничтожат посев, как будто тут ничего никогда и не росло. Только что на этом месте зеленел луг или колосился хлеб, и вот уже насколько видит глаз, вокруг лишь серая сухая земля — настоящая пустыня. Где росли роскошные тропические деревья, останутся торчать, словно метлы, только черные обглоданные ветки.

За минуту саранча разоряет миллионы алжирцев.

Однако саранча, по крайней мере, не приносит физических страданий людям и животным. Человек рядом с ней ничем не рискует. Саранча — из убежденных вегетарианцев. Животные ее абсолютно не интересуют. Поэтому можно сказать, что при всех несчастьях, приносимых ею, алжирцам все же повезло. А вот в Новом Свете существуют другие, еще более многочисленные и опасные насекомые.

Вообще, в этой загадочной Южной Америке все необыкновенно: размеры больше, краски ярче, глушь таинственней. И даже у самых ничтожных тварей зверский темперамент. Они опасны для человека, будь он туземец или пришлый.

Кто не слышал о мучениях, которые приносят путешественникам москиты?note 149 Укусы невидимых жал настолько болезненны, что местные жители прозвали москитов «огненными мухами». А клещ? Это микроскопическое существо впивается в ноги, свободно проникает сквозь одежду, откладывает под кожей свои яйца, принося человеку невыразимые страдания. Если этого паразита вовремя не заметить, недолго и ноги лишиться.

Есть еще голубая мушка, что откладывает яйца в носоглотках спящих людей. Личинки выводятся почти сразу. Они проникают в дыхательные пути, разрушают бронхи, и бедняга погибает в ужасных муках.

А те муравьи, от чьих укусов на теле появляются волдыри, словно тебя ошпарили кипятком?..

Но от москитов еще можно спастись, прибегая к разного рода предосторожностям. Если будешь достаточно внимателен, то избежишь и встречи с клещом. И голубая мушка попадается не слишком часто, а муравей-кипяток — насекомое и вовсе редкое.

Одним словом, со всеми этими тварями человек может бороться, от всех от них можно так или иначе защититься.

Другое дело большие муравьи, те самые, которых гвинейцы называют маниоковыми, а бразильцы нарекли санбасами. Это, пожалуй, самые грозные и опасные из существующих на земле насекомых. Не менее прожорливые, чем алжирская саранча, санбасы рады любой растительности, губя все на своем пути, будь то живой лес, валежник, саваннаnote 150 или плантация.

Но самое страшное, что они — всеядны. Их челюсти пережевывают буквально все: кожу, одежду, бумагу, навоз, табак, а главное — мясо.

Встреча с этими ордами, опустошающими все вокруг, смертельна для любого живого существа — кровожадные агрессоры в мгновение ока оставят от него один голый скелет. Для того чтобы кусочек за кусочком съесть крупного тапира, им понадобится времени меньше, чем нам для описания этой картины. Пятнадцатиметровая змея для них все равно, что земляной червяк. А ведь она способна целиком проглотить обезьяну.

Каждый муравей — частица организованной массы. Крошечные челюсти-кусачки беспрерывно что-то пережевывают, производя при этом еле заметный звук. Но когда челюстей миллиард, то впечатление такое, будто на землю разом обрушился град.

Бегство, только немедленное бегство — единственное спасение от санбасов. Даже огонь, как мы видели, не способен остановить движение многокилометровой орды.

Между тем у этих насекомых нет крыльев. Каким же образом удается им преодолевать реки, во множестве встречающиеся на пути?

Способ этот поистине замечателен и демонстрирует, чего можно достигнуть сообща.

Пятерка наших друзей и их верный пес оказались меж двух огней. Впереди — непреодолимая река. Позади — шуршащий, смертоносный рой, сплошь покрывающий землю. Еще несколько мгновений, и муравьи растерзают путешественников.

— Ну что ж! Готов ли ты, Жан-Мари, выполнить свое обещание? Думаю, время пришло.

— Но, месье, — промямлил бывший сержант, — это выше моих сил.

— Ивон!.. Мой бедный малыш. — Беник, рыдая, прижимал к груди белого как полотно мальчика, который, однако, держал себя в руках. — Гром и молния! Надо же, чтоб в такой переплет попали пловцы вроде нас!

Тем временем индеец совершенно пришел в себя. Он хладнокровно смотрел на бурлящий поток. В голове его зрел отчаянный план. Изобретательный ум вождя напряженно искал средства избежать роковой встречи. Генипа не смирился, не признал себя побежденным и даже смерть готов был встретить достойно.

Внезапно раздался дикий вопль Уаруку. Собака визжала от боли и ужаса. Муравьи впивались в ее лапы. Несчастное животное топталось на месте, вставало на задние лапы, рычало. В конце концов пес, словно бешеный, кинулся бежать вдоль берега.

Босые ноги Генипы были уже в крови. Феликс, Беник, Жан-Мари и Ивон стояли по колено в муравьином месиве. Их брюки превратились в лохмотья. Они прыгали, переступали с ноги на ногу, пот покрывал их лица. Человеческий разум не мог сделать выбор между желанием спастись от прожорливых насекомых и страхом перед стремительным водным потоком.

Вдруг все увидели собаку. Она было исчезла, да вскоре появилась снова и теперь не только верещала от боли, но и лаяла. И лай этот казался радостным.

Генипа вздрогнул, очнувшись, и крикнул:

— Бежим за Уаруку!

В этот момент совсем отчаявшийся Феликс уговаривал Жана-Мари покончить с ним.

— Попробуйте нырнуть, если хотите… Но даже я, а я неплохо плаваю, думаю, этим лишь продлю агонию.

— Месье Феликс, спасите Ивона, — вопил Беник сдавленным голосом. — Быть может, все же вплавь…

— Дядя, — прервал его мальчик, по-прежнему державшийся молодцом, — я останусь с вами… Я так хочу!

— Бежим за собакой! — еще громче повторил Генипа.

Не успев толком понять, в чем дело, ухватившись за зыбкую, призрачную надежду, все бросились бежать. Ноги несчастных были облеплены муравьями, которые впивались в кожу и пили кровь, но надо было бежать, и они бежали.

Через десять секунд, преодолев двадцать пять метров, вся компания неожиданно оказалась перед зияющей темной дырой шириной приблизительно в полтора метра. Рядом заливчато лаял Уаруку.

— Мы не умрем! — возвестил индеец, и непостижимая невозмутимость оставила его. — Мы не умрем!.. Уаруку нашел выход!

— Вовремя, что и говорить! Благодарю тебя, Господи! — вскричал Беник. — Наш приятель, кажется, оттаял, это хороший знак.

Собака скрылась в темном проходе, который шел не вертикально, подобно колодцу, а как туннель, горизонтально и походил на пасть громадного терьера. Генипа исчез в темноте. Секунду спустя раздался его крик:

— Бегите, бегите сюда!

Все колебания моментально рассеялись. Четверо французов смело вступили в темную галерею. Шагов двадцать они прошли, круто спускаясь вниз. Здесь было, пожалуй, еще темнее, чем в алмазных шахтах. Земля под ногами, к счастью, оказалась довольно ровной. Это немаловажное обстоятельство было на руку беглецам, ибо любая, самая ничтожная, преграда замедляла дело и могла привести к гибели.

Размеры туннеля, похоже, оставались неизменными. Во всяком случае, Жан-Мари, самый рослый из всех, все время ощущал макушкой земляной потолок. Ход имел полуцилиндрическую форму и был абсолютно прямой. Избавившись от ужаса неминуемой гибели и вновь обретя способность думать, европейцы удивлялись, как это здесь, в этих местах, где, быть может, и белого человека до сих пор не бывало, появилась столь точная конструкция с абсолютно правильными формами.

Самый лучший инженер, самые квалифицированные рабочие не сделали бы лучше, таким неподражаемым во всех деталях являлось это сооружение.

Генипу подобные размышления не мучили. Ему подземный ход казался обыкновенным. Индеец бежал вслед за своим псом, едва не наступая ему на лапы, чтобы не потерять из виду. За ними что есть мочи неслись Беник, Ивон, Феликс и Жан-Мари. Вскоре они почувствовали, что дышать стало легче. Струя свежего воздуха недвусмысленно доказывала, что у этого туннеля есть и другой выход.

Но далеко ли он и куда ведет?

Не окажутся ли беглецы снова во власти ненасытных насекомых, от которых только что чудом унесли ноги?

Вдруг над головами раздался зловещий шум. Можно было подумать, что наверху сразу несколько поездов несутся по рельсам с сумасшедшей скоростью.

С потолка стали падать водяные капли.

— Что за адовы приключения! — вскричал Беник, и его голос прозвучал гулко, словно собственное эхо.

— Это что, дождь? — поинтересовался Жан-Мари.

— Думаю, что там, наверху, гроза.

— Ерунда! На небе не было ни облачка.

— В таком случае, да пожрут меня муравьи…

— Эй! Не говори глупостей! Не гневи Бога! И не дразни дьявола!

— Я почему-то очень испугался, до сих пор гусиная кожа. А вы, месье Феликс, почему все время молчите?

— О! Знаете ли, мне как-то все равно. Чувствую ко всему равнодушие. Ко всему, кроме нестерпимых мучений. Любую другую смерть встретил бы спокойно.

— Ба-а! Ну-ка оставьте эти разговоры! Жизнь — хорошая штука. Тем более что мы затратили столько усилий, чтобы сохранить ее.

— Однако мне она не обещает ничего хорошего. Могу ли я забыть о своем ужасающем виде.

— Послушайте, дядя. — Ивон вмешался как нельзя вовремя. — Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, что мы находимся под рекой.

— Почему ты так думаешь?

— Ведь мы очень круто шли вниз, так что должны были уже спуститься ниже уровня дна.

— Возможно!

— Затем мы прошли больше двухсот метров совершенно горизонтально, а теперь поднимаемся… Мы прошли под рекой.

— Свет, смотрите, наконец-то свет!

И действительно, в конце туннеля виднелся уголок голубого неба.

Шум постепенно стих, а подъем стал круче. Наконец они вышли из подземелья и увидели местность, как две капли воды похожую на ту, что недавно подожгли. Рядом со своим верным псом на корточках сидел Генипа и методично счищал с ноги прилипших муравьев.

Напряжение последних минут сменилось нервной разрядкой, которую бедняги не в состоянии были унять. Они без умолку хохотали, шумели, махали руками и обменивались горячими рукопожатиями.

Синий человек уже позабыл, как совсем недавно умолял Жана-Мари пристрелить его.

— Да! Выбрались из когтей дьявола. Гляди-ка! А мы и правда на другом берегу!

— Мальчишка оказался прав!

— Мы прошли под водой.

— А вот кому все нипочем! Эй, Генипа!

— Чего вам?

— Скажи, кто вырыл этот чудесный ход?

— Это дорога санбасов, — ответил индеец.

— Ты хочешь сказать, что муравьи тоже ею пользуются?

— Да! Они его вырыли, чтобы переходить реку. Они не любят купаться.

— Ты, похоже, решил нам сказки рассказывать! Так мы и поверили, что эти бестии способны вырыть подземный ход!

— Его вырыли муравьи, — невозмутимо подтвердил вождь урити.

— А знаете, я думаю, что он говорит правду, — заявил Феликс, подумав с минуту. — Представьте только, какая гигантская сила скрыта в этой движущейся массе. Благодаря их несметному количеству эта мелюзга способна горы свернуть. Разве не на наших глазах они в одну минуту уничтожили целый лес да еще прихватили с собой оставшиеся листья, чтобы питаться в пути?

— Кто знает, может, инстинкт действительно подсказал им, что надо рыть туннель в земле… Ведь переплыть реку они не могут. Летать тоже не умеют…

— Конечно! — поддержал разговор Знаток кураре.

— Представляете, если бы каждый муравей взял один земной атом и перенес на другое место?..

— Да! Вот это был бы туннель!..

— Думаю, им понадобилось бы для этого совсем немного времени.

— Говорите, говорите, месье! Вы так интересно все объясняете, лучше, чем в любой книжке. Слушая вас, отдыхаешь.

— Но это, собственно, все. Я не слишком силен в естествознании. Так, читал в свое время кое-что. А в основном делаю выводы из рассказов Генипы.

Индеец тем временем покончил с насекомыми, которые причиняли ему сильную боль — на ногах не осталось живого места. Он с трудом поднялся. За последние минуты вождь утомился больше, чем за прошедшие дни, и теперь безделие доставляло ему неизъяснимое наслаждение.

Но испытания, к несчастью, не закончились.

Санбасы миновали туннель и медленно, но верно двигались вперед. Их авангард был уже виден. Зрелище впечатляло. Галерея была заполнена насекомыми сверху донизу. Они лавиной вытекали из подземного хода, торопились, громоздились друг на друга. В сумятице одни погибали, а другие тут же пожирали трупы соплеменников. Это был живой, бурлящий, шуршащий поток высотой в полметра.

Обычно переход длится дня три-четыре. Затем несметные орды останавливаются, облюбовав какую-нибудь местность, и, распространяясь, словно проказа, уничтожают все на своем пути.

Если уж друзьям удалось убежать, не стоило дожидаться, пока насекомые догонят их. Надо было уносить ноги. Впрочем, им и не пришлось долго уговаривать друг друга. Они решили, что не остановятся, пока не пересекут саванну.

— Потом мы наконец перекусим. — Феликс не без основания надеялся, что стрелы Генипы сослужат им добрую службу.

Итак, отступление продолжалось.

Никто не знал, сколько прошло времени, когда друзья, изнуренные, окончательно выбившиеся из сил, увидели живописные холмы, окаймлявшие саванну. Чуть дальше возвышались горы. По всей вероятности, это был хребет Сьерра-Ковоадос.

Генипа, вопреки ожиданиям, не нашел здесь никакой дичи. К счастью, Уаруку оказался удачливее хозяина и поймал зайца. Однако, даже несмотря на то, что заяц был довольно увесистым — примерно килограмма четыре, — изголодавшимся путникам он показался перепелкой.

— На войне как на войне.

Мясо было еще почти сырым, а его уже рвали из рук, глотали, не прожевав. Уаруку тоже получил свою долю — внутренности и кости.

Заморив червячка, все пятеро растянулись на траве и заснули мертвым сном.

На рассвете их разбудил зловещий шорох.

— Тысяча чертей! — вскричал Беник, всматриваясь куда-то в даль.

— Что случилось? — спросил его Феликс.

— Опять проклятые муравьи!

— Не может быть!

— Я вижу их, как вас, месье! Вон там, смотрите-ка, огромное коричневое пятно в форме подковы!

— Ей-богу, правда! Они ползут очень быстро, концы подковы почти достают нас!

— Что будем делать?

— Уйдем в горы.

— По-моему, это лучший выход. Кстати, как вы думаете, эти канальи, индейцы Онсы, должно быть, потеряли наш след?

Генипа тихо усмехнулся и добавил, указывая на муравьиные орды:

— Санбасы стерли все следы!

— Вот это точно: не было бы счастья, да несчастье помогло.

— Ну, идем!

— В путь! Через полчаса нам здесь не поздоровится.

Опять бегство, опять преследование. Вскоре, однако, друзья заметили, что расстояние между ними и муравьиной стаей увеличивается. Беник недоумевал:

— Они отстали? Почему?

— Потеряли к нам интерес, — отвечал Жан-Мари. — А может, и вовсе нас не преследовали. Вероятно, их путь идет с Востока на Запад. А мы просто оказались у них на дороге.

— А по-моему, они нас догонят во что бы то ни стало. Успокаиваться рано.

— Боюсь, что так…

— Нет, — отозвался Генипа.

— Почему?

— Мы спустимся по «дороге Дьявола»!.. Санбасы не смогут по ней пройти.

— А что это за «дорога Дьявола»?

— Это здесь, я знаю ее.

— Так веди же нас скорее!

Два часа спустя крутые тропки привели измученных путников к гранитной скале высотой больше двадцати метров. Она загораживала вход в долину и казалась совершенно непреодолимой.

— Вот и пришли, — удовлетворенно произнес индеец.

— Это и есть «дорога Дьявола»? Пожалуй, до дьявола добраться легче, чем вскарабкаться на эту гору.

— Дорога с другой стороны.

— Нам придется взбираться наверх?

— Да!

— Не подставишь ли ты нам спину?

— Беник говорит глупости!

— Прости, дружище, со мной это иногда случается.

Не говоря больше ни слова, вождь направился к громадному дереву с блестящей листвой и плодами величиной с тыкву. Ствол его, казалось, прирос к скале. Генипа придирчиво осмотрел многочисленные лианы, обвивавшие исполина, и выбрал одну, самую крепкую. На всякий случай он попросил всех разом ухватиться за конец растения и успокоился лишь тогда, когда испытание прошло успешно.

Сняв одежду и нисколько не стесняясь своей наготы, индеец завернул в лохмотья собаку, с силой затянул узел и закрепил у себя на шее. Пес весил довольно много, однако. Знаток кураре с легкостью подтянулся на руках, так что ему мог бы позавидовать самый выдающийся гимнаст.

Уаруку, которому подобное обращение было явно не по вкусу, тем не менее, не сопротивлялся и старался не двигаться, чтобы не помешать хозяину.

Через три минуты человек и пес скрылись в густой кроне дерева.

Подошла очередь Беника.

— Эй, поднимайтесь сюда! — Он легко взобрался наверх — пригодилась привычка лазить по мачтам.

Жан-Мари, а затем Ивон с успехом повторили его маневр.

Феликсу подъем тоже удался на славу. Недаром когда-то, в коллеже, он был чемпионом по гимнастике.

Как только Синий человек присоединился к остальным, вождь урити принялся что есть мочи лупить своим луком по лиане, которая в конце концов оторвалась и отлетела метра на два от дерева.

— Теперь никто не заметит, где мы поднимались!

Чем выше они оказывались, тем больше попадалось на пути сорняков, мертвой листвы, сломанных веток. А когда верхолазы увидели круглое, примерно метрового диаметра, отверстие в скале, Беник воскликнул:

— Как! Опять туннель? Ну и денек!

— Этот не такой длинный, как ход санбасов, — ответил Генипа.

— Нужно идти туда?

— Да!

— На четвереньках, что ли?

— Как Уаруку.

— Ну ладно! Вперед… Надеюсь, сюда муравьи не доберутся…

Собака, которой найденный ход, несомненно, был хорошо знаком, по обыкновению вошла первой. За ней последовал хозяин.

На сей раз это была естественная трещина геологического происхождения, такая крутая, что путешественники едва удерживались от падения. Им приходилось упираться в потолок спиной, а в пол ногами. Когда щель становилась уже, то вставали на колени.

Подъем, спуск. Спуск, подъем. Это длилось минуты четыре, не больше. Свет возник внезапно.

— Мы идем правильно, — обрадовался индеец.

— Где же дорога? — сощурившись от яркого света спросил Жан-Мари.

— Да вот же она! — Генипа показал на узенький карниз. Ширина его не достигала и сорока сантиметров.

Справа и слева, вниз и вверх шли отвесные скалы. Наверху — синее небо. Внизу — пропасть глубиной метров в шестьдесят. Впрочем, быть может, она была и много глубже. На уступах росли огромные деревья, и трудно было понять, где кончался обрыв.

Феликс не мог смотреть вниз без содрогания.

— Пошли! — скомандовал индеец.

— Одну минутку! — отозвался Синий человек. — У меня нет уверенности, что я смогу пройти этой козьей тропой.

— Да бросьте, месье, — ободрил его Беник, — это пара пустяков.

— Для вас, возможно, это и так. Вы ведь привыкли лазить по реям. Но я привык лишь к парижским тротуарам.

— У вас кружится голова?

— Невыносимо!..

— О, дьявол! Единственное средство — это не смотреть вниз. Только вверх, только в небо. В крайнем случае закройте глаза.

— Если бы можно было пройти на четвереньках!..

— Исключено! Здесь не так широко.

— Ну что же… Вперед! Нельзя же задерживать вас. А кроме того, что я, собственно, теряю? — с горечью заключил бакалейщик.

— Может быть, вы встанете между Жаном-Мари и мной?

— Ни в коем случае! Я завершаю процессию и останусь на своем месте. Вы знаете, насколько длинна эта чертова дорога?

— Нет, индеец ничего не сказал. Кстати, он уже довольно далеко ушел. Надо бы поспешить. Там, впереди, уступ сворачивает. Ивон и Жан-Мари скрылись за поворотом, я их не вижу.

— Ну, чему быть, того не миновать… Идем!

С этими словами Беник вступил на тропу так, что спина его крепко прижалась к отвесной скале, а взгляд обратился в сторону пропасти. Осторожно переставляя левую ногу и подтягивая правую, он начал продвигаться вперед. Главное — не задеть выступавшие камни и не потерять равновесие.

Так прошло пять минут. Добравшись до места, где карниз сворачивал, огибая скалу, матрос с облегчением увидел, что дальше дорога расширялась вдвое.

Но только он обернулся, чтобы поделиться радостной новостью с парижанином, как горло его перехватило от душераздирающего крика.

Беник похолодел, руки и ноги онемели от испуга.

— Месье!.. Месье Феликс!..

Ответа не было.

В отчаянии Беник вернулся туда, откуда начался его опасный путь, потерянным взглядом окинул карниз.

Вокруг было пусто и тихо.

Синий человек исчез.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗНАТОК КУРАРЕ

ГЛАВА 1

Паталосы. — Жестокость во всем. — Людоеды. — Зловещие украшения. — Скоро праздник. — Церемония курения табака. — Шествие. — Грот. — И снова пленники. — Где же Синий человек? — Перед смертью. — Танец скелетов. — Прощание. — Ивон станет первой жертвой. — Сверхъестественное спасение.

Среди множества индейских племен, что обитают в бесконечных просторах Бразилии, племя паталосов, безусловно, одно из самых жестоких.

Паталосы обычно селятся по берегам рек. По натуре они кочевники — уходят и возвращаются, когда захотят. Иногда пропадают где-то целыми месяцами, а потом вдруг появляются как снег на голову. Индейцы других племен и представить себе не могут, куда забрасывает судьба этих бродяг.

Если паталосам понравился какой-то участок, то они занимают его, грубо попирая права тех, кто пришел сюда до них, освободил землю от вековых деревьев, выкорчевал пни, распахал и засеял зерном.

Мирные земледельцы не в силах противиться их жестокому натиску. Плоды долгого и тяжелого труда пожинают захватчики, сами же пахари часто голодают, но не решаются протестовать. Паталосы очень воинственны. Им неведомо понятие «чужое», зато они слишком широко понимают, что такое «мое», с неимоверной жестокостью подавляя любое сопротивление.

При виде тучных полей и плодоносящих деревьев у паталосов загораются глаза. Они палец о палец не ударят, чтобы вырастить маниоку, бананы, бататnote 151, ямсnote 152, маис или табак, но приложат все усилия, чтобы завладеть плодами чужого труда. Прежде чем выгнать безответных землепашцев с насиженных мест, они с редкой бесцеремонностью заставят их убрать и сложить в закрома весь урожай.

Иные племена, зная натуру паталосов, подчиняются им беспрекословно. Оставив грабителям все свои припасы, несчастные кормятся охотой и рыболовством.

Таковы местные нравы. Всем это известно. Никто не протестует. Редкий счастливый год проходит без того, чтобы то или другое племя не опустошили паталосы. Но все привыкли платить оброк.

Паталосы — достаточно многочисленное племя. Считается, что их около полутора тысяч. Они куда дисциплинированнее, чем большинство их соседей. В отличие от остальных, эти дикари не распыляют свои силы. Во главе их отрядов всегда есть начальники, которым индейцы подчинены целиком и полностью. В любую минуту свирепые краснокожие готовы напасть на более слабых. А так как другие племена разобщены и малочисленны, то паталосы успешно пиратствуют по всей округе, ничем, собственно, не рискуя.

Им ведом секрет кураре. Они ни минуты не колеблются, если надо применить яд к беззащитным людям. Человеческое мясо — вот что их привлекает. Паталосы — племя людоедов.

Среди таких деликатесовnote 153, как свинина, мясо гоккоnote 154, сыр или человечина (обычно это бывают подростки), они, как правило, предпочитают последнее.

Одним словом, это поистине кровожадные двуногие животные.

Однако паталосы, видимо, стремятся еще усугубить страшное впечатление, какое на всех производят. Они носят отвратительные украшения, придающие им одновременно пугающий и отталкивающий вид. Верхнюю губу прокалывают в двух местах на уровне клыков. В каждое отверстие вставляют клык свиньи так, чтобы клыки смотрели в противоположные стороны. Получается нечто похожее на слоновые бивни. Нижнюю губу также надрезают и вставляют еще один зуб, направленный вниз: своего рода бородка. В довершение картины проделывают отверстие в носу и вставляют туда кость, на сей раз человеческую.

Паталосы разрисовывают себе лицо и тело самыми невероятными и экстравагантнымиnote 155 красками. Ноги обычно иссиня-черные. Зубы тоже чернят. А щеки покрывают ярко-красным цветом.

Вообразите, что за вид!

Женщины племени не менее жестоки и кровожадны, чем мужчины. Они также предпочитают всему человеческое мясо. Их украшения сделаны с не меньшей фантазией: все тело, кроме шеи, покрыто черным, на этом фоне выделяются белые и желтые узоры.

Все краски приготавливаются или из древесного сока — в живом растении он молочно-белый, а потом быстро чернеет или желтеет, или из муравьиных выделений.

Внутри примитивных жилищ паталосов все говорит о том, что они людоеды. Всюду разбросаны человеческие останки. Чем их больше, тем лучше, престижнее. Это своего рода поза, бравада, чтобы еще более напугать и без того запуганных соседей.

Барабаны обтянуты человеческой кожей. Флейты сделаны из человеческих костей, ожерелья — из зубов и волос. Черепа превращены в кубки. Рукоятки кинжалов — тоже человеческие кости. На самом видном месте выставляется высушенная кисть руки, покрытая воском.

У паталосов существуют таинственные празднества, во время которых их жестокость не знает удержу.

Горе тому, кто попадет им в руки. Ничто не спасет несчастного от ужасных пыток и мученической смерти.

Итак, в одно прекрасное апрельское утро того же 1887 года, в котором произошли все предшествующие события, паталосская деревушка, расположенная на глухом берегу неизвестной географам реки, была охвачена всеобщим ликованием.

Глухо били барабаны, визжали флейты, по всей округе разносилось протяжное, жадное рычание каннибалов. В каждой хижине пили, ели, балаганили.

Можно было подумать, что племя готовится к фестивалю монстров — каждый, будь то мужчина, женщина или ребенок, оживлен, пьян. На всех праздничные украшения: свежие краски на теле, потрепанные во время последней оргии головные уборы из перьев обновлены. Везде суета. Соседи ходят друг к другу в гости и пьют, пьют, пьют… Нетерпеливо расспрашивают о чем-то один другого. Все чего-то ждут.

Наконец раздался пронзительный свист. Из самой большой хижины вышла пышная процессия. Впереди — колдун. Его наряд, за исключением незначительных деталей, повторял облачение колдуна из племени Онсы. Рядом шествовал вождь. Его сразу можно было узнать. На голове индейца красовалась диадема с двумя огромными перьями красного попугая.

Колдун бешено свистнул, а затем внезапно смолк и… взялся за табак.

Известно, как это делается у цивилизованных людей. Приверженцы вредной привычки нюхают молотый табак то одной, то другой ноздрей.

У индейцев, и в частности, у паталосов, это очень важный акт, которому придается большое значение. Он всегда сопровождается особенным ритуаломnote 156.

Табак засыпают в огромную раковину конической формы. Ее закупоривают крылом летучей мыши, пропитанным каучуковым соком. В верхушке конуса проделано тоненькое отверстие для того, чтобы высыпать чихательный порошок.

Некто, выполняющий роль кадилоносца, обычно это подручный колдуна, с особенной помпой и торжественностью несет раковину и инструмент диковинной формы — он состоит из двух полых костей, скрещенных в форме «X» и связанных посередине.

По команде колдуна его помощник останавливается, наклоняет раковину, высыпает в каждую трубочку «икса» некоторое количество порошка, причем внимательно следит за тем, чтобы не пересыпать, а затем передает наполненный инструмент в руки колдуну. Тотчас же рядом останавливается вождь, открывает рот, зажимает губами одну часть «икса», а другую вставляет в ноздрю. Колдун делает то же самое, и так они стоят неподвижно, лицом к лицу и делают глубокие вдохи. Церемония заканчивается одновременным резким выдыханием.

Начинается музыка, и кортежnote 157 направляется к прибрежным скалам. Простые смертные с наслаждением курят сигары толщиной в кулак и длиной чуть ли не в человеческую руку. Курение вдвоем — прерогативаnote 158 высших сановников племени.

Вождь и колдун подошли к большой стрелке, сделанной из человеческих костей, указывающей в направлении длинного коридора. Он уходил в темноту горной пещеры.

Внутри царила кромешная тьма. Зажгли факелы и молча двинулись вперед, ступая по мелкому, белому песку.

Через двести метров коридор вдруг расширился и вывел процессию в просторную пещеру, украшенную сталактитамиnote 159.

Колдун, как главный церемониймейстерnote 160, поднес к губам дудку и издал резкий звук. Женщины и дети остались стоять посреди гротаnote 161, в то время как мужская половина отправилась дальше.

Из первой пещеры выходил другой коридор, более прямой, нежели предыдущий. Ширины его хватало только, чтобы разойтись двоим. Уже спустя пятьдесят метров показался следующий грот, колоссальных размеров.

В нем с высоты десяти метров свисали великолепные, искрящиеся, словно кристаллы, сталактиты.

В центре находился просторный естественный водоем, очень глубокий, спокойный, с прозрачной холодной водой.

Этот шедеврnote 162, созданный природой, при свете факелов выглядел волшебной сказкой. Однако дикари были абсолютно равнодушны к красоте.

Внутреннее озеро сверкало и переливалось, а сталактиты, в составе которых было, возможно, немало золота, излучали несказанно прекрасное сияние.

Воины до сих пор хранили молчание. Наконец колдун высоким голосом произнес несколько слов, которые прозвучали словно раскаты грома, и эхо разнесло их по пещере.

Паталосы тут же принялись зловеще рычать, и поднялся такой глухой рокот, что из-за вибрацииnote 163 сталактиты начали обламываться и с шумом падать в озеро.

Это явно считалось у индейцев доброй приметой, потому что на их свирепых лицах отразилась вдруг радость и непонятное вожделениеnote 164.

Не сон ли это? Показалось, что в ответ на их рычание послышался тонкий, едва уловимый звук, похожий на крик животного. Скорее всего на лай собаки.

Потом из глубины грота раздался человеческий шепот. Паталосы, явно его ожидавшие, вновь пустились в путь, обошли озеро и оказались перед массивной глыбой, похожей на жертвенник с небольшой канавкой посередине.

Индейцы окружили глыбу, подняли руки с факелами и застыли, словно кариатидыnote 165.

Рядом с огромной чашей лежали четыре человека, трое из которых — увы! — были одеты по-европейски. Четвертый — почти голый. Тут же находилась собака. Веревка, за которую ее привязали, оказалась столь короткой, что псине пришлось стоять не на лапах, а на коленях. Глаза ее слезились, шерсть стояла дыбом. Несчастное животное беспрерывно злобно лаяло.

— Мне кажется, — вполголоса по-французски произнес один из связанных, — что теперь наконец-то нам будет по-настоящему не до смеха. Как думаешь, Беник?

— Конечно, мой бедный Жан-Мари. Эй, Ивон!

— Слушаю, дядя!

— В паршивую переделку я вовлек тебя, малыш! У меня сердце разрывается.

— Не говорите так, — отозвался мальчик. В голосе его не было волнения. Он как будто бы наблюдал за происходившим со стороны. Ему было безразлично, когда придет смерть: чуть раньше или чуть позже.

— Ты ни о чем не жалеешь, мой мальчик?

— Я жалею о зеленых лесах, о прекрасном море, о моей профессии матроса, о жизни вместе с вами и… о месье Феликсе, нашем чудесном товарище. Но ничего не поделаешь. Будь что будет!

— Парень у нас смельчак, настоящий мужчина, — глухо зашептал Жан-Мари.

— Мужество ему пригодится, как, впрочем, и нам всем. Если не ошибаюсь, придется туго. Меня немного утешает лишь то, что бедный месье Феликс разбился там, на этой чертовой скале, и не будет мучиться здесь, когда проклятые язычникиnote 166 принесут нас в жертву. Генипа! Что ты думаешь об этом?

— Это паталосы…

— Ну и страшилища! Думаешь, они нас съедят?

— Да!

— Черт побери! Валяться здесь и не иметь возможности пошевельнуть ни рукой, ни ногой!.. Не иметь возможности врезать этим макакамnote 167, швырнуть в них камень… Только ждать, когда тебя поджарят и подадут с гарниром из вкусных бататов…

— А все-таки взгляните, как здесь красиво. Похоже, что это из золота, настоящего золота. Его здесь, наверное, столько, что хватило бы на сто тысяч кораблей! На целый флот!

— А уж на рыболовецкое судно и подавно! А, Беник?..

— Да!.. И махнуть бы в Роскоф!..

— В родную Бретань…

— А бедняга месье Феликс…

Тем временем паталосы с любопытством внимали разговору, в котором не понимали ни слова. Удовлетворив любопытство, они завопили еще сильнее прежнего. Вожделение вновь загорелось на их лицах. Скоро начнется праздник.

Колдун поднес к губам флейту и заиграл свою жуткую мелодию. Индейцы, и без того подогретые выпитым за день, постепенно начали раскачиваться из стороны в сторону и трясти головами.

Понемногу ритм ускорялся. Движения танцоров становились быстрее. Украшения из человеческих костей издавали зловещие звуки.

Внезапно все остановились, а затем выстроились друг за другом. Вперед вышли вождь и колдун и взялись за иксообразный инструмент. Вся церемония повторилась.

После этого паталосы на редкость синхронноnote 168 подняли вверх руки с кастетамиnote 169 и с грохотом швырнули оружие оземь, потом стали приподнимать то одну, то другую ногу, откидывались назад, нагибались вперед, падали на колени, вскакивали, замирали, подобно статуям, и кричали, страшно, воинственно кричали.

Схватив факелы, индейцы сгрудились вокруг пленников и снова начали свои пляски.

Они прохаживались между четырьмя мужчинами, лежавшими в метре один от другого. Бесконечная, неразрывная цепь вилась и вилась, как змея. Пламя факелов придавало этим демонам еще более страшный и свирепый вид.

Наконец их неистовство достигло верхней точки. Все бросились к пленникам, сумасшедше сверкая глазами, что-то крича, скрипя зубами. К лицам жертв поднесли факелы, да так близко, что едва их не спалили. Глазам пытаемых стало невыносимо больно.

Но это еще был не конец. Чудовищные приготовления продолжались.

Колдун подал знак своему помощнику, и тот протянул бутылочную тыкву, которая тоже, видимо, составляла элемент колдовской церемонии.

Чародей откупорил тыкву и опустил большой палец в белую жидкость. Затем подал сигнал вождю, который приблизился и замер с серьезным видом.

С необычайной ловкостью колдун провел по его рукам и груди пальцем, намоченным чем-то белым, нарисовав на теле кости скелета.

Вслед за вождем подошел другой индеец, потом еще и еще.

Вскоре целая группа одержимых была раскрашена таким образом. А если мы вспомним, что все тела имели иссиня-черный цвет, то легко представим себе, насколько впечатляющими казались белые скелеты на этом фоне.

Покончив с рисованием, индейцы вновь принялись кричать и дергаться в страшной пляске смерти, которая стала еще более исступленной.

Пленники поняли, что наступают последние минуты их жизни. С тревогой наблюдая за происходящим, они вполголоса простились и, собрав последние силы, приготовились к смерти.

Никто не проявил ни малейшей слабости, никто не просил о пощаде. Мужество и самообладание истощенных, измученных людей удивило даже индейцев.

Ах! Если бы с ними не было Ивона! Как спокойно простились бы с жизнью Беник, Жан-Мари и Генипа! Им нечего стыдиться, не о чем жалеть.

Теперь же все трое думали лишь об одном: как ободрить ребенка. Хотя, надо правду сказать, юнга демонстрировал чудеса стойкости, хладнокровия и выдержки, прямо-таки невероятные для ребенка.

— Ивон, мой мальчик, — чувствуя приближение смерти, боцман был суров и немногословен, — думаю, что это конец.

— Ну что ж! Прощайте, дядя! Прощай, Жан-Мари! Прощай, Генипа!

Тут голос паренька сорвался, но он быстро взял себя в руки:

— Бедная моя мама!..

— Ивон, сынок, я ведь всегда был добр к тебе, никогда не причинял зла, верно? Не так ли? Может, порой и покрикивал, но ведь ты матрос… Слово старого моряка, ты настоящий матрос!

— Дядя, вы заменили мне отца. Родного я ведь совсем не помню… Но теперь уже совсем скоро встречусь с ним, совсем скоро…

— Ивон, дитя мое, дорогой мой малыш! Я проклинаю себя!.. Одна вещь сейчас мучает меня…

— Что же, дядя?

— Я не могу тебя обнять как следует, расцеловать.

— Дядя… мама… — пробормотал паренек дрогнувшим голосом.

— Гром и молния! — Беник в отчаянии попытался разорвать путы, но только покраснел от натуги. — Возможно ли, чтобы Господь допустил такое несчастье?!

— Не богохульствуйте, дядя… Нам лучше смириться.

— Пресвятая дева Мария, яви чудо!.. Жан-Мари!

— Слушаю, матрос.

— Если бы нам удалось выбраться из этого ада, я прошел бы босиком отсюда до нашей церкви и поставил бы свечу в десять ливровnote 170. Я голову сломал, размышляя, как бы вызволить парня.

— А то еще можно было бы пожертвовать храму венец из самого чистого золота, убранный огромными алмазами. В этой проклятой стране много и того, и другого.

— Точно… Было бы здорово!..

— Пресвятая дева Мария! Помоги несчастным матросам, взывающим к тебе! Освободи наши руки от этих пут. Если я прошу слишком многого, то помоги хотя бы ребенку! Ведь он и согрешить-то еще не успел.

Однако пламенная мольба осталась без ответа.

Вдруг каннибалы прервали свой ритуал. Крики смолкли. Люди, исполнив последнее движение, выстроились вокруг пленников.

Их час настал!

По знаку колдуна из строя вышли два воина и, подойдя к озеру, опустили в него факелы. Вода забурлила, и огонь погас.

Взглянув внимательно на пленников, двое выбрали Ивона, схватили его — один за ноги, а другой за голову — подняли, как пушинку, и потащили к жертвеннику.

Как только грубые руки дотронулись до тела мальчика, самообладание оставило юнгу. Природа взяла свое. Ивона охватил смертельный ужас, он дернулся, забился в цепких руках и душераздирающе закричал:

— Мама!.. Мама!.. Они убивают меня!..

Обезумев от этого крика, Беник и Жан-Мари выли и плакали, пытаясь разорвать веревки. Но те не поддавались, а лишь в кровь сдирали кожу на запястьях.

— Бандиты!..

— Негодяи!..

— Оставьте парнишку в покое!..

— Убейте нас!

— Сожрите нас!

— Несчастный ребенок ни в чем не виноват!..

Колдун бросил жертву на сверкающую слюдяную пластину. Положил голову мальчика на возвышение, а тело наклонил над желобком, который явно был предназначен для слива крови.

Затем помощник, до того наблюдавший за всем со стороны, подал колдуну кинжал с костяной ручкой — длинный клинок вулканического стекла, тщательно отполированный и хорошо отточенный.

Служитель культа принял оружие, замахнулся и, обернувшись к паталосам, произнес заклинание. После этого он нагнулся к жертве и поднес нож к горлу.

Беник и Жан-Мари едва не потеряли сознание.

Уаруку зарычал так страшно и грозно, что стены грота дрогнули.

— Остановитесь!.. Негодяи!.. Остановитесь!

Крик раздался внезапно и, казалось, исходил из-под сводчатого потолка.

Озадаченный, напуганный шаман так и замер. И рука его замерла у горла Ивона.

— Остановись!.. — вновь повелительно прогрохотал некто.

А вслед за этим раздался шум и плеск воды. С потолка кто-то прыгнул прямо в озеро. Вокруг взлетели тысячи сверкающих капель, потом из воды выступило что-то черное. Наконец на берег вылез человек. Он приблизился к колдуну, схватил за руку и без видимых усилий швырнул в воду.

ГЛАВА 2

Высшие силы. — Живой омлет. — Хозяева обеспокоены. — Птичья республика. — Ткачики. — Бегство. — На дне оврага. — Древесный папоротник. — Взрывы. — Почему не видно огня? — Грибы-монстры. — А вниз он добрался куда быстрее. — Золотые россыпи. — Золотая лихорадка. — Скелет. — Долина Смерти. — Таинственная пещера.

Совершенно очевидно, что виновник происшедшего никак не мог оказаться Синим человеком. Ведь бедняга разбился о скалы, и душа его должна бы быть на небесах.

И тем не менее это был он.

В жизни случается всякое. Самые неожиданные и невероятные вещи становятся вдруг реальными. Скромный парижский бакалейщик, несчастный муж мадам Обертен, урожденной Аглаи Ламберт, предотвратил катастрофу.

Подумать только! Если бы умную голову той самой Аглаи Обертен не посетила счастливая идея, как приумножить и без того солидное состояние семьи, если бы не мучило ее страстное желание сделаться патронессой в Орлеане и если бы, наконец, не мечта выдать дочь за маркиза, ее мужу никогда не довелось бы совершить столь беспримерный подвиг.

Феликсу Обертену не пришлось бы побывать в шкуре повещенного. Он не стал бы Синим человеком, не бежал бы как персона нон гратаnote 171 через всю Бразилию, не спасался бы от муравьев, взбираясь на скалу по узенькому карнизу.

Карниз этот не представлял серьезной преграды для того, кто не боится высоты и не знает, что такое головокружение. Друзья Феликса Обертена преодолели его без труда. Но как только он сделал первый шаг, прильнув спиной к шершавому гранитному откосу, то сразу почувствовал, как упало сердце. Слово в слово припомнив все наставления, которые давал ему боцман, Феликс зажмурился, стараясь не думать о самом страшном — о пропасти, что разверзлась у ног. Так прошла минута. Придя, как ему казалось, в норму, бакалейщик решил продолжать путь. Но тщетно! Он не мог заставить себя открыть глаза, а когда все-таки приоткрыл их, ресницы задрожали, а небо над головой из ярко-голубого превратилось в пепельно-серое. В глазах рябило.

Какая-то неведомая сила заставила взглянуть вниз. Бакалейщик не мог отвести взора от пропасти, хоть смотреть было невыносимо страшно. Качало так, что вспомнились первые дни на «Дораде». Однако здесь куда страшнее, чем в открытом море.

Показалось, что деревья на дне ущелья медленно растут, верхушки тянутся ввысь. Вот-вот густые кроны приблизятся к карнизу. Феликс пошатнулся, попытался за что-нибудь зацепиться. Ему захотелось врасти в эту гранитную стену. Онемев, не в состоянии даже крикнуть, растерянный, с глазами, полными ужаса, Обертен не мог больше противиться силе, которая тянула его вниз. Голова его, а за ней все туловище подались вперед, тело согнулось, словно сломанный стебель, ноги перестали чувствовать землю. Парижанин падал, переворачиваясь в воздухе. Это было приятное, захватывающее ощущение. Но его внезапно прервал дикий крик Беника. Лишь услышав этот вопль отчаяния, Синий человек понял, что происходит.

Воистину неисповедимы пути Господни.

Феликс очнулся и удивился этому. Он не мог сказать точно, сколько времени прошло. Казалось, он во власти какого-то непрекращающегося кошмара. До слуха долетали приглушенные крики, сотни птиц величиной с голубя кружили над ним. Вероятно, француз потревожил их, и теперь пернатые злобно клевали и щипали его, как бы давая понять, что место занято, что ему надо убираться отсюда.

— Попугаи, — произнес он вслух. — А впрочем, нет. У этих не такие мощные клювы. Черт побери! Где я? И что произошло? Ах да! Я же свалился сверху… А где же остальные? Боже мой! Да я разбился… А тут еще эти мерзкие птицы норовят клюнуть в глаз. Правда, клювы у них слабоваты, пожалуй, это не опасно.

Рассуждая вслух, путешественник между тем осмотрелся. Он лежал на спине в тени деревьев, на подстилке из сломанных ветвей.

Феликс попытался подняться, но не тут-то было. Все тело занемело от сильного удара при падении. Он не смог пошевелить ни рукой, ни ногой.

— Еще этого не хватало! Я теперь, наверное, похож на кусок мармелада. Но почему-то мое тело все желтое… Это что-то новенькое. Боже мой! Да тут яичная скорлупа! Ого! Нет, я похож не на мармелад, а на омлет. Просто копия. На такой омлет, пожалуй, нужно дюжин сорок яиц… Одним словом, злоключения продолжаются, свободно переходя от трагедии к гротескуnote 172 и обратно. Что-то еще будет?.. Похоже, я угодил в гнездо…

Синий человек не ошибся. Волею провиденияnote 173 он упал не на землю, что означало бы мгновенную гибель, а в гнездо. И в какое гнездо!

Оно состояло из множества туго переплетенных веток и в ширину достигало метров шести. В середине находилось углубление, дно которого оказалось так крепко слажено, что по нему можно было без страха топать ногами. Это воздушное сооружение нисколько не пострадало от мощного удара.

А вот яйца, кроме, быть может, пары десятков, погибли. Феликс явился невольной причиной этого несчастья.

Торговец колониальными товарами мог заметить, что в стране кофе, сахара и кампешевого дереваnote 174 существовали и другие удивительные вещи. Он стал непрошеным гостем прекрасных птиц, родичей дроздов. Они живут обычно стаями. Понимая, какие преимущества несет с собой такая жизнь, пернатые собираются в огромные колонии. В такой колонии все общее: добыча, жилище, дети. Птицы сообща добывают пропитание, сообща обороняются от врагов, сообща выращивают потомство.

Ткачики, а именно так их здесь называют, на редкость дисциплинированы, им чужд дух соперничества. Они все вместе строят огромное гнездо — общий дом для крылатой республики. Нужно видеть этих неутомимых тружеников, снующих туда-сюда по округе в поисках строительного материала. Если попадается тяжелая ветка, колонисты собираются по три-по четыре и в клювах приносят ее к будущему гнезду.

Мастерски сплетенные, с необыкновенным терпением и знанием дела подогнанные одна к другой, все эти ветки вскоре превращаются в настоящую цитадельnote 175; которая надежно защищает пернатых от здешних ураганов.

Когда приходит время кладки яиц, то все они оказываются вперемешку на дне гнезда. Птицы разбиваются на группы. И пока одна присматривает за кладкой, остальные заняты поисками пропитания.

Едва появившись на свет, малыши-птенчики ощущают родительскую заботу и тепло и не знают точно, кто из добрых мам их родная мать. Самки ткачиков любят всех птенцов одинаково, независимо от того, чьи это дети. Нежности материнского сердца хватает на всех.

Самцы ткачиков — истинные воины, которые зорко следят за безопасностью колонии, отважно отбивая нападения врагов, будь то обезьяна-любительница яиц или кровожадный хорек, охотник до нежного мяса только что вылупившихся малюток. Самоотверженно сражаются они и с крупными хищниками, атакуют их большими стаями и обращают в бегство.

Кроме того, инстинкт безошибочно подсказывает нашим героям место вблизи осиного гнезда. Здешние осы очень крупны, у них красное брюшко. Насекомые строят свои гнезда среди ветвей по нескольку на одном дереве.

Две колонии, птичья и осиная, великолепно сосуществуют рядом, живут в полном согласии, а при случае приходят друг другу на помощь. Горе обезьяне, хорьку или пальмовой крысе, подобравшейся к гнезду ткачиков. На врага обрушивается осиный рой. В свою очередь благодарные соседи защищают ос от хищников-осоедов.

Вот в эту веками отлаженную жизнь и вторгся несчастный Феликс Обертен. Хотя теперь его вряд ли можно было назвать несчастным. Скорее, наоборот. Гнездо ткачиков, площадь которого составляла не менее пятнадцати квадратных метров, спасло его от верной гибели.

Птицы галдели без умолку, так что француз совсем оглох. Однако он постепенно приходил в чувство и вскоре, прислушавшись к себе, с радостью понял, что сильно ушибся, но не повредил кости. На теле не было ни одного перелома. Весь в поту и в яичном месиве Обертен сел и вдруг ощутил, что страшно голоден. Он проворно схватил яйцо, даже не проверив, свежее ли оно и нет ли внутри маленького существа, готового при первой же возможности больно клюнуть его в нос.

Однако тут же возникли непредвиденные сложности. Крики ткачиков не слишком беспокоили незваного гостя. Но птичий гам привлек внимание ос, которые вылетели из своего гнезда и стайками кружили теперь над его головой. Зная по опыту, насколько болезненны укусы свирепых насекомых, путешественник пустился в бегство. К счастью, дерево, на верхушке которого он находился, высокое и с густой листвой, не было чересчур толстым, и бакалейщик без труда обхватил его руками. Нащупав лиану, он крепко взялся за один ее конец, ногами оттолкнулся от ствола и таким способом улетел от гнева ткачиков и их грозных соседей, столкновение с которыми не сулило ничего доброго. Теперь опасность была позади. Голод тоже слегка утих. Синий человек поднял голову. Вековые деревья шумели над ним, и за их кронами почти не было видно неба. Сколько времени прошло с тех пор, как товарищи потеряли его из виду, он не знал. Где они сейчас? Что с ними? Феликс несколько раз протяжно крикнул в слабой надежде быть услышанным. Но вокруг — тишина.

Там, наверху, экваториальное солнце сжигает листву, там, наверху, раскаленные скалы. Там поют птицы, жужжат букашки, там кипит жизнь.

Здесь, внизу, прилипчивые мухи, чей укус вызывает лихорадку. Здесь отвратительный гнус, сырость и мало света.

У парижанина было такое ощущение, что он в теплице: кругом плесень, воздух влажен и горяч.

Отыскав немного затхлой воды и едва-едва утолив мучительную жажду, Обертен решил, что отсюда надо скорее выбираться. Однако в какую сторону идти? Солнце, обычный помощник в таких случаях, не проникало в чащу. Пришлось двигаться прямо, куда глаза глядят, время от времени, наудачу, издавая протяжный, призывный клич.

Бакалейщик долго пробирался меж двух гранитных стен, пока ему не показалось, что ход сужается. На мгновение стало жутко. Сперва Феликс испугался, что впереди тупик, каменный плен, но вскоре заметил, что растительность меняется. Исчезли деревья, подобные тому, на котором высилось гнездо ткачиков. Сумрак еще более сгустился, сырость стала совсем невыносимой.

Начались заросли древесного папоротника. Это были двадцатиметровые исполины с громадными листьями. Их плотный покров совсем не пропускал света, так что путник мог передвигаться лишь на ощупь. Он шел вперед, спотыкаясь на каждом шагу. Глаза не видели препятствий, но воспаленное воображение рисовало картины одна невероятнее другой.

Мало-помалу Феликса охватило смутное волнение. Этот безотчетный страх, вполне понятный в подобных обстоятельствах, овладевает подчас и самым отважным человеком, порождая панику, с которой почти невозможно бороться. Такое чувство знакомо солдатам. Но в походе они не одиноки, ощущение полной изолированности им не ведомо. Солдат ждет смерти, но знает точно, от кого, от какого врага она может прийти. Враг для солдата — такой же человек, как и он сам, в его руках то же оружие.

Для Синего человека враг был неизвестен. Он мог появиться всякую минуту откуда угодно. Таинственная темнота рождает чудовищ — кровожадную рептилиюnote 176, смертоносное насекомое, ядовитое растение, всегда готовое погубить беззащитного человека. Неизвестность — вот что самое страшное.

Обертену захотелось пойти быстрее, побежать, но куда? Но и оставаться на месте, продлевать этот ужас было невозможно.

Вдруг до его слуха донесся странный звук. Выстрел? Нет, не то. Пожалуй, он согласился бы сейчас услышать свист пули у собственного виска. Окажись рядом самый заклятый враг, ему было бы не так одиноко и жутко.

Парижанин сделал еще несколько шагов и вздохнул, услыхав второй звук, да так близко, что едва не оглох. Потом еще и еще, штук двадцать, через равные промежутки времени.

Это были настоящие выстрелы. Однако ни дыма, ни огня не было видно. Заинтригованный и испуганный бакалейщик внимательно осмотрел все вокруг, насколько позволяло зрение и сумрак. Вдруг меж гигантских стволов папоротника он заметил возвышения неопределенного цвета, неправильной сферической формы, напоминающие дыню величиной с бочонок. Синий человек с опаской приблизился к одному из этих предметов, казавшихся ему чудовищами.

— Боже мой! Да это же грибы! Гигантские, как и все в этом краю. Ими можно накормить великана. Невероятно!

Пока Феликс восхищался и рассуждал вслух, гриб, возле которого он стоял, вдруг с грохотом взорвался, словно бомба, раскидав вокруг белые хлопья. Вслед за ним взорвались и другие.

Торговец колониальными товарами расхохотался. Это был нервный смех.

— Грибы! Это напоминает мне кушанья, которые так чудесно готовила старая Мариет. Волованы, фаршированную курицу, омлет. Много, много вкусного. Но это забавно, ей-богу! Почему эти громилы принялись взрываться при моем появлении? Вот тебе и еще одна тайна вроде моей синей кожи. Да, а ведь я все еще Синий человек! Какая все-таки глупая штука жизнь!

Салют, так удививший Обертена, на самом деле не представлял собой ничего из ряда вон выходящего: француз оказался среди грибов-трутовиков.

Известно, что грибы размножаются с помощью спорnote 177. В данном случае созревшее растение раскидывало споры, взрываясь, словно мина. Где-нибудь в средних широтах эти взрывы не так заметны, грибы там крохотные. В Бразилии же они огромны и потому взрываются с неимоверным грохотом. Споры разлетаются во все стороны, оседают на почву и таким образом создается грибная колония.

Наткнувшись в темноте на один из гигантских грибов, Синий человек случайно повредил его шляпку. Раздавшийся взрыв вызвал цепную реакцию, и соседние живые мины принялись хлопать одна за другой.

Этот забавный инцидентnote 178 был очень кстати. Вдоволь насмеявшись, Обертен приободрился, и будущее не казалось ему уже столь беспросветным. Он отправился дальше.

Дно лощины стало понемногу подниматься. Вот уже исчезли из виду древесные папоротники и исполинские грибы. Почва становилась более сухой и каменистой. Растительность здесь была не такой буйной и пропускала свет. Легче дышалось.

Парижанину приходилось прикладывать все большие и большие усилия, чтобы продвигаться вперед. Он думал, что вряд ли стоило так стремительно падать, чтобы теперь с таким трудом карабкаться обратно. К тому же кто знает, что ждет его там, наверху. Быть может, еще более опасные приключения?

Однако выбора не было. Перед ним лежала единственная дорога, по обе стороны которой ввысь уходили гранитные стены.

Обертен пришел к заключению, что шагает по дну высохшей реки. В сезон дождей сюда с плато стекала вода.

Путешественник ежесекундно спрашивал себя: «Куда я иду?» И тем не менее упорно продолжал изнурительный подъем, несмотря на жару, усталость, жажду и голод. Проклятое русло извивалось, причудливо змеилось и петляло среди каменных глыб и гранитных утесов, а бедный Синий человек, то и дело спотыкаясь о булыжники, скользя по щебенке, шел и шел вперед. Едкий пот заливал глаза, но Феликс все же ухитрился разглядеть сверкающие вкрапления желтого металла в серых каменных монолитахnote 179.

— А что, если это золото?! Конечно, золото! Почему бы и нет? На этой земле есть все каучуковые деревья и гремучие змеи, несметные птичьи колонии и гигантские папоротники, алмазы и взрывающиеся грибы… Если здесь встречается даже Синий человек, почему бы не быть золоту?.. А забавно будет, если я, сам того не подозревая, открою месторождение века, что-нибудь вроде тех, которые преобразили Калифорнию и Австралию.

Бакалейщик нагнулся, что-то поднял, внимательно разглядел, потом подбросил на руке, прикидывая вес. Находка оказалась камнем — довольно тяжелым, с металлическим блеском. Недолго думая, наш изыскатель сунул его в карман, а метров через двадцать заметил другой, еще более красивый образец.

— Это определенно золото, — шептал он сам себе, и на душе становилось веселее.

Чувство неимоверной радости все сильнее овладевало им. Этот несчастный, лишенный всего, едва не погибший, полуживой от усталости, один, затерянный в непроходимых дебрях, совершенно позабыл о своем незавидном положении. Им овладела золотая лихорадка — болезнь, которой подвержен всякий белый, будь он самый уравновешенный из всех уравновешенных и самый хладнокровный из всех хладнокровных.

Феликс не ощущал больше ни жара, ни жажды, ни саднящих ран на ногах. Словно безумный, кидался он от одного камня к другому, иной хватал и жадно разглядывал, а иной в раздражении швырял подальше. Всякий раз, когда под руку попадался самородок, Феликс оживлялся, издавал победный клич. Он понял, что наткнулся на золотую жилу. Золота становилось все больше. Куда ни взгляни, повсюду сверкал и переливался песок, блестела галька, слепили слитки. Синему человеку захотелось иметь руки Титанаnote 180, чтобы унести отсюда сокровища.

— Миллионы! Их можно загребать лопатой… Мы будем богаты… сказочно богаты. Жан-Мари, Беник, дорогой малыш Ивон, Генипа… вам ни в чем не придется нуждаться. Это, наверное, глупо, но сейчас я думаю, моя жена хорошо сделала, что допекла меня с этой поездкой. Черт возьми! Если б не Аглая!.. Она была права!.. Конечно, я стал Синим человеком! Но отныне это не имеет никакого значения. Синий, белый, красный или всех цветов радуги… Я буду так богат, что никто этого не заметит. Понравлюсь всем, без исключения. Мой цвет сочтут оригинальным, еще мода новая пойдет… Правда, я пока еще не вернулся… Но я могу, хочу, должен вырваться отсюда, найти друзей, привести их сюда, засыпать, закормить золотом. Я всего лишен сейчас, мое положение ужасно… Пусть так! Что ж из этого? Человек, нашедший такие сокровища, не может умереть, не воспользовавшись ими.

Рассуждая сам с собой, парижанин продолжал набивать карманы. Камни были у него под мышками, в руках. Феликс едва мог передвигаться под их тяжестью.

Но вдруг его энтузиазм мигом улетучился.

Недалеко, в канаве, он заметил какой-то странно блестевший под солнцем предмет, величиной с кулак. Блеск привлек внимание. Обертен подбежал, нагнулся и схватил было самородок, но тут же отшатнулся и в ужасе вскрикнул.

Перед ним на земле в неестественной позе лежал скелет — без сомнения, человеческий скелет, и принадлежал он белому человеку. Об этом свидетельствовали полуистлевшая одежда, проржавевшие пуговицы и пряжки. На ногах виднелись иссохшие ботинки, а рука сжимала деревянную рукоятку сабли, лезвие которой изъела ржавчина. Костлявые пальцы впились в кожаный бурдюк, высохший, как и ботинки.

Всюду виднелись следы пребывания грифовnote 181. Стервятники, быть может, напали на человека, когда тот был еще жив…

— Мертвец! — вскричал бакалейщик.

Ему вдруг представилась картина страшной гибели, мучительной агонии незнакомца — человек, наверное золотоискатель, ослабевший, больной, упал здесь не в силах идти дальше! Напрасно схватился он за бурдюк. Ни капли воды!

Грифы, парившие в вышине, заметили умирающего. Они опустились ниже, описывая круги над добычей. Несчастному недостало сил, чтобы поднять оружие и защититься.

Вот и все! Он погиб рядом с только что обретенным богатством… рядом с золотом… Ему тоже, наверное, казалось, что все сокровища мира теперь в его руках, он тоже, возможно, в мечтах улетел далеко… как и Синий человек.

— Мертвец! — вновь пролепетал Феликс.

Зрелище, столь же кошмарное, сколь и неожиданное, произвело на него сильное впечатление. Несчастный упал навзничь и лишь продолжал бормотать:

— Мертвец!

Так, в прострацииnote 182, он пролежал долго, очень долго. В конце концов тяжелый, беспокойный сон овладел им. Парижанину снились кошмары.

Наступила ночь. Синий человек все еще неподвижно лежал рядом со скелетом. Он поднялся, только когда лучи солнца озарили верхушки скал.

Несмотря на пережитое, сон все-таки освежил его и придал сил. Но теперь не давали покоя голод и жажда. Феликс встал, припомнил вчерашнее и содрогнулся, вновь увидев скелет.

— Неужели и я умру, как он? Грифы летают над головой… Не надеются ли они на новую добычу? Нет! Не хочу умирать! Нужно идти, идти во что бы то ни стало. В этом мое спасение! Но сначала надо отделаться от этих булыжников, они так тяжелы и оттягивают карманы.

С этими словами он в гневе вывернул карманы, выбросив даже самые красивые камни. Потом подошел к мертвецу и взял его саблю. Как-никак, а оружие могло пригодиться. Феликс, подумав, вывалил свои самородки прямо на скелет, так что они совершенно закрыли его.

— Теперь в дорогу! Этот несчастный спит вечным сном среди несметных богатств, навсегда, должно быть, потерянных… Бог с ними! Надо подумать о том, сумею ли я вернуться не то что к цивилизации, а хотя бы к индейцам. Увижу ли людей? Ведь этому бедняге не хватило, возможно, какого-нибудь глотка воды… Какие уж там сокровища!.. В долине Смерти и золото — не золото.

Между тем француз поднимался все выше и выше. Впереди, примерно в километре, виднелись горы. Силы почти оставили его, гасла последняя надежда.

Внезапно дорога вывела Обертена к небольшой пещере.

— Опять пещера? Пускай. Быть может, отыщу там хоть немного воды.

Сказав это, бакалейщик начал спускаться по мягкому песку и прогрузился в кромешную тьму, словно на дно колодца. Медленно и осторожно нащупывая путь, Синий человек скоро понял, что подземный ход расширяется.

Феликс прошел уже порядочно, как вдруг отдаленные крики заставили его вздрогнуть.

Сомнений не было. Это кричали люди.

В ту же минуту вдали показался мерцающий красноватый огонек.

Крики и свет пламени неумолимо приближались. Парижанин увидел грот, причем сам он стоял как бы под потолком.

Картина, представшая его взору, была ужасна.

ГЛАВА 3

Надежды нет. — Тщетные поиски. — Первая ночь. — Тревога. — Псовая охота. — И снова схвачены. — Генипа рассказывает ужасы. — Итак, нас съедят! — Кто-то помешал. — Тот, кого не ждали. — Привет, дружище! — Спасены. — Колдуну задают хорошую трепку. — Подвиги Синего человека. — Пан или пропал. — В деревне. — Вождь — это я! — Загадочный план.

Услыхав истошный вопль Беника, Жан-Мари, Ивон и Генипа немедленно вернулись назад, предчувствуя, что произошло нечто ужасное. Боцман в двух словах объяснил, как все было. Он рвал на себе волосы, в бессильной ярости сжимал кулаки, задыхался и готов был вот-вот разрыдаться. Жан-Мари, белый как полотно, страшно выругался и запричитал:

— Тысяча чертей! Ну почему это случилось не со мной?.. Чем он провинился? Мы так любили этого милого человека, и он отвечал нам тем же… Эта боль никогда не утихнет.

Ивон громко плакал и повторял, дрожа всем телом:

— Месье Феликс!.. Месье Феликс!..

На этот раз хладнокровие изменило и Генипе:

— Синий человек был настоящий мужчина. Знаток кураре любил его.

— Все кончено!.. — произнес Беник. — Не правда ли? Ведь ничего нельзя сделать? Как ты думаешь, Генипа?

Индеец ничего не ответил, а только показал рукой на то место внизу, в пропасти, где кружила обеспокоенная стая ткачиков.

— Понимаю, — отозвался Беник, — здесь слишком высоко. Бедный месье Феликс! Он, конечно, разбился.

— По крайней мере, можно надеяться, что он не мучился, — с грустью прибавил Жан-Мари.

— Все равно, — решительно сказал боцман, — мы не можем так уйти. Нужно спуститься вниз, найти тело нашего друга и отдать ему последние почести. Я не хочу, чтобы кости его глодали хищники.

— Ты прав, матрос! Куда ты, туда и я!

— Я тоже с вами, дядя. — Ивон поднял глаза, мокрые от слез.

— Что решили белые? — Генипа не понял разговора.

— Найти тело Синего человека и предать его земле.

— Генипа вместе с белыми!

— Хорошо! Скажи, можем ли мы спуститься вниз?

— Нет.

— Почему?

— У нас нет веревки.

— Пусть так, но все равно мы должны добраться туда. Как это сделать?

— Обойти горы, идти по солнцу. Это далеко и очень долго.

— А дальше?

— Там, внизу, высохшее русло. По нему можно пройти к этому месту.

— Ясно! Сколько времени нам понадобится?

Индеец секунду подумал, посчитал на пальцах и сказал:

— Три солнца!

— Три дня.

— Да.

— Тысяча чертей!

— Меньше нельзя.

— Ну так поспешим! Ивон, ты в состоянии идти?

— Вы же знаете, дядя, я настоящий мужчина. Пройду сколько надо.

— Молодец, сынок. Держись! Не обращай внимания на мою болтовню, несчастье лишает людей разума. Господи! Господи! Бедный месье Феликс!

Четверо друзей не могли знать, что существует куда более короткий путь в ущелье, тот самый, которым, вопреки собственному желанию, воспользовался Синий человек. Они пустились в долгую дорогу, ведомые Генипой и его псом.

Как и предупреждал индеец, карниз вскоре стал не таким узким и через двадцать метров достиг в ширину сантиметров восьмидесяти. А чуть дальше по нему уже свободно могла бы проехать телега.

Матросы совсем пали духом и не переставая ругали судьбу, а еще больше самих себя.

— Я глупее последнего сухопутного барана, — грохотал Беник, тыча себя пальцем в лоб. — Мы-то не знаем, что такое головокружение. Но ему я ведь мог завязать глаза, мог!..

— Надо было поставить его между нами, — поддержал Жан-Мари.

— Да, тогда бы он не потерял равновесия…

Так прошла большая часть дня. То тут, то там им удавалось поживиться ягодами или кореньями, которые находил Генипа. Без него французы никогда бы не рискнули даже дотронуться до здешних растений, не то что съесть. Из рук же вождя спокойно брали любой плод, любой корешок.

Наконец путешественники заметили, что обогнули вершину. Дорога начала потихоньку снижаться. Спускались по отлогому склону, поросшему кустарником. Когда тропинка вывела их на плато, наступил вечер. Все согласились, что дальше идти невозможно, — усталость валила с ног. Жара спала, с запада дул легкий ветерок. Лагерь разбили под открытым небом. Плато было абсолютно голым: ни деревьев, ни мхов, ни травы, — не нашлось ничего даже подстелить под головы. Но об удобствах никто не думал. Беник, Жан-Мари и Ивон, смертельно измотанные, растянулись прямо на земле и тотчас же уснули.

Генипа обошел импровизированную стоянку, убедился, что все спокойно, шепнул что-то собаке и, положив под голову большой круглый камень, тоже уснул.

На небе одна за другой зажигались звезды.

Вечер сменила ночь.

Было еще совсем темно, когда Генипу разбудил лай собаки. Никто из его белых приятелей не шевельнулся. Все так устали за день, что ничего не слышали, а только дружно храпели.

Собака гавкнула еще два или три раза, а затем, испугавшись чего-то, прижалась к ногам хозяина. Хотя Знаток кураре устал не меньше других, заснуть не удавалось. Почему беспокоился пес?

Уаруку дрожал, рычал и огрызался на кого-то. Так что вождь не мог сомкнуть глаз.

Внезапно издалека раздался шум: лаяли, заливались собаки. Казалось, они гонят дичь или напали на след. Лай слышался все ближе, и вот уже полдюжины черных теней стремительно понеслись к лагерю.

Уаруку вскинулся, рванулся с места и скрылся в темноте. Слышно было, как он, грозно рыча, кусал кого-то справа, потом слева. Вскоре пес возвратился, жалобно скуля.

И тут только Генипа окончательно пришел в себя и бросился к товарищам.

— Что случилось, дружище?

— Собаки учуяли нас… покусали Уаруку.

— Собаки? Что за вздор?

— Собаки индейцев, я их знаю. Индейцы близко!

— Индейцы! Опять индейцы… Мы только расположились… Может, они еще и людоеды! Прости меня, дружище, но твоя страна — мерзкая страна, в ней живет чересчур много индейцев.

Однако Бенику не пришлось долго разглагольствовать. Он испуганно вскрикнул, заметив, что в темноте к ним подкрадываются люди. Невозможно было понять, сколько их, но дерзость и решительность наступавших не оставляли сомнений: отряд достаточно велик.

Краснокожие напали стремительно, словно хищные звери. Свирепый крик пронзил тишину. Напрасно матросы пытались сопротивляться. В мгновение ока они оказались на земле, связанные по рукам и ногам.

Генипу и Ивона постигла та же участь, и бедный Уаруку вынужден был вести неравный бой.

— Влипли! Снова влипли!.. — скрежетал зубами Жан-Мари.

— Кто эти негодяи? — Беник едва не выл от отчаяния.

— Черт их разберет! Какие-то мерзавцы с кожей цвета обожженной земли.

— Похоже, у них есть ружья.

— Мне тоже показалось.

— Эй! Генипа! В чьи лапы мы попали на сей раз?

Знаток кураре узнал зловещий клич атакующего племени. Он глухо отозвался:

— Это паталосы!

— Ну и что?

— Это самые злые из индейцев, они страшнее тигра.

— Лучшего и желать нельзя! Ну, будь что будет! Поживем — увидим.

Да, многоуважаемый читатель! Несчастные беглецы попали в плен к паталосам. До деревни было далеко, и так как индейцы понимали, что истощенные пленники не смогут преодолеть большое расстояние, то решили тащить их связанными, на шестах, подобно подстреленному кабану или лани.

Чутье не подвело индейских ищеек. Охотникам выпала знатная добыча. Каждый понимал, какие почести достанутся тому, кто придет в деревню с невиданной дичью. Нести французов доверили лишь особо отличившимся. На Генипу же людоеды смотрели с пренебрежением. Для них он не представлял слишком большого интереса: одним сородичем больше, одним меньше. Другое дело белые! Подобный деликатес доставался дикарям не часто. Быть может, кому-нибудь одному из всего племени только раз в жизни довелось отведать такого изысканного лакомства.

Значит, будет праздник, жуткое, звериное веселье. Водка польется рекой.

Умиравших от голода и жажды пленников сытно накормили, обильно напоили, словом, отнеслись к ним как к пасхальному гусю или кабанчику, которого собираются заколоть к святому дню. Однако ни свирепый вид охранников, ни самые страшные предчувствия не помешали нашей пятерке вдоволь поесть. Природа берет свое даже в самых тяжелых и безнадежных обстоятельствах. А кроме того, силы могли еще пригодиться. Друзья не сдавались. За последнее время с ними произошло столько невероятных приключений, они столько раз чудом выходили из безвыходных ситуаций, что вполне могли надеяться на еще один подарок судьбы. Главное — быть готовым ко всему, не раскисать и держать ухо востро.

Между тем Генипа, который по натуре был фаталистомnote 183, а потому никогда не волновался понапрасну, принялся рассказывать друзьям о кровавых пирах паталосов. Рассказ был бы, пожалуй, занимательным, если бы не касался непосредственно слушающих. От ужасающих подробностей кидало в дрожь.

Знаток кураре пояснял: пленников приносят в жертву в исключительно торжественной обстановке — кладут на огромный камень, и колдун собственноручно перерезает им горло. Вернее, пускает кровь, ибо именно в этом вся «прелесть»: смерть должна наступить не сразу — это неинтересно, — а медленно, чем меньше крови останется у несчастного, тем больше его мучения.

Паталосы неслыханно, изощренно жестоки. Каждый из них по очереди подходит к умирающему, склоняется над вскрытой веной и делает, подобно вампируnote 184, несколько жадных глотков теплой крови.

Потом колдун пальцем закупоривает кровоточащую рану, чтобы кровь не текла зря, пока к жертве приближается следующий.

Паталосы бережливы и предусмотрительны. Какая-то часть крови все же вытекает из раны, несмотря на все старания. Ничто не должно пропасть — в камне выдолблен желобок, по которому любимый из напитков людоедов стекает вниз, скапливаясь в специальной чашечке.

Когда из жертвы выкачена вся кровь до капли, служитель культа расчленяет тело и раздает лучшие куски самым храбрым воинам. По заслугам и честь.

Колдуну и вождю племени достаются мозг и руки — самые вкусные части человеческого тела.

Слушая леденящий душу рассказ Генипы, французы тем не менее держали себя в руках, отважно ожидая своего часа.

К величайшему удивлению, им дали еще целые сутки передышки. Еды было сколько угодно, и пленники не теряли времени даром. Паталосы же беспробудно пили, однако почти не притрагивались к еде.

Заметив это, Беник поинтересовался, почему индейцы не закусывают. Знаток кураре объяснил:

— Нагуливают аппетит! Это чтобы мы показались вкуснее.

— Похоже на наших бретонских крестьян. Если их пригласили на свадьбу, то они целую неделю до того голодают. Но уж потом набивают брюхо.

Наконец час настал. Связанных пленников принесли в таинственный грот, в котором происходили жертвоприношения.

Зловещий церемониал подходил к концу. Через мгновение Ивону перережут горло.

Но не успел колдун занести над несчастной жертвой кинжал, как раздался страшный крик:

— Остановитесь!

Что-то с шумом свалилось с потолка. Темная фигура вплавь пересекла озеро. Какой-то человек набросился на колдуна, скрутил его в бараний рог и швырнул в воду.

Индейцы испуганно зашумели, замахали факелами. Они совершенно растерялись, происшедшее казалось им сверхъестественным.

Что и говорить. Это было эффектно. Ни один театральный режиссер не сделал бы лучше.

Ивон лежал без сознания, а потому ничего не видел и не слышал. Беник и Жан-Мари остолбенели от ужаса и застыли с вытаращенными глазами, не в силах произнести ни слова.

Только Генипа сказал совершенно спокойно:

— Смотри-ка! Да ведь это Синий человек. Здравствуйте, месье.

— Месье Феликс! Живой и невредимый!

— Я, кажется, вовремя! — Знакомый голос эхом разносился под сводами сталактитовой пещеры.

Заметив, что Ивон все еще недвижим, парижанин бросился к нему.

— Негодяи!.. Если он убит, я вас всех прикончу!

Выхватив нож из рук насмерть перепуганного колдуна, который не отваживался выбраться из воды и так и сидел посреди озера, стуча зубами, парижанин одним махом разрезал веревки, опутывавшие тело мальчика.

Слабый вздох вырвался из детской груди, затем еще и еще.

— Он жив! Благодарение Господу! — радостно воскликнул Феликс. — Теперь разберемся с остальными.

Паталосы столпились в углу грота, объятые страхом. Они не могли понять, кто этот человек в лохмотьях, с синим лицом, синими руками, синей грудью, проглядывавшей сквозь разорванную рубашку. Индейцы приумолкли, не решаясь говорить или двигаться. Они стояли как вкопанные, держа в руках горящие факелы. Картина была величественная.

Но бакалейщика вовсе не волновало произведенное им впечатление. Он, не обращая внимания на застывшую толпу, направился к пленникам, разрезал веревки, не забыв при этом и Уаруку. Пес вилял хвостом и жалобно визжал.

— Месье Феликс!.. Месье Феликс!.. — вопили матросы, не веря своим глазам.

— Он самый! Собственной персоной! Синий человек, как верно заметил Генипа. Привет, друзья мои. Эй, Ивон!

Мальчуган тяжело сполз с гранитной глыбы. Он только теперь немного пришел в себя. Обертен протянул ему руки. Увидев своего любимца, Ивон, рыдая, бросился к нему в объятия.

Изумление индейцев еще более усилилось. Не было сомнений, что Синий человек, упавший с неба, это дух-покровитель пленных: взрослых, детей и даже собак. Против сверхъестественных сил не пойдешь. Ничего не останется, как прикусить языки, затянуть потуже пояса и забыть о деликатесах.

Тем временем колдуну удалось выбраться из воды. Парижанин увидел того, кто намеревался зарезать Ивона.

— Это колдун? — справился он у Генипы.

— Да.

— Погоди, мерзавец, я научу тебя уважать человека вообще, а белого особенно. Ты, братец, нуждаешься в хорошей трепке, и я ее устрою, чтобы всей твоей подлой шайке неповадно было.

Француз, не долго думая, схватил старика за грудки и принялся хлестать по щекам, да так, что тот заголосил, как обезьяна-ревун.

Хлоп!.. Хлоп!.. Звенели пощечины. Затем «дух-покровитель» закатил такую оплеуху негодяю, что краснокожий повалился на землю.

— Еще не все! — продолжал бакалейщик. — В глазах этих олухов ты — важная птица. Так я собью с тебя спесь. Шарлатан! А ну сбрасывай свою мишуру!

Феликс что есть силы рванул лохмотья с дрожащего колдуна и забросил в озеро. Оставшись без мантииnote 185, недавний властитель умов выглядел как ощипанная курица.

Синий человек обратился к паталосам:

— А вы что рты разинули? А-ну, быстро! Я голоден, мне нужен хороший обед! Одна нога здесь, другая там!

Так как индейцы не поняли ни слова, пришлось повысить голос. Безрезультатно!

— Ах так! Вы хотели перерезать горло моим друзьям… Я подоспел в нужный момент и, должно быть, так изумил вас, что вы окаменели!.. Считаете меня высшим существом? Ну что ж, прекрасно! В таком случае я приказываю, а вы обязаны подчиняться. Не то устрою такую головомойку, какой свет не видывал — головомойку века.

— Но позвольте, месье Феликс, — вмешался Жан-Мари, — дело может принять плохой оборот. Они вас убьют.

— Еще чего! Будь спокоен, матрос! Нам терять нечего. Пан или пропал! Синий цвет, кажется, впервые сослужил мне верную службу. Нельзя упускать шанс. Эй, Генипа!

— Слушаю.

— Кто здесь главный?

— Вы, — ни секунды не колеблясь, ответил Знаток кураре.

— Да-да, конечно, — улыбнулся Синий человек, — но я спрашиваю, кто главный среди индейцев.

— Вот этот. — И Генипа указал на вождя.

— Ах, значит, ты… Так вот, приятель, строй своих в колонну и веди.

Окончательно сбитый с толку вождь вновь ничего не понял. Тогда Феликс вырвал у него лук и принялся стегать по спине, приговаривая: «А ну, рысью!» — и показывая туда, где был выход из грота.

Индеец взвыл от боли, завертелся на месте и попытался было сбежать. Однако парижанин вовремя спохватился.

— Спокойно, мой мальчик, — сказал он, ухватив вождя за длинные космы. — Мне нужен проводник, а не дезертир. Иди не спеша и не вздумай хитрить, а то ноги переломаю.

— Гром и молния! — восторженно провозгласил Беник. Его восхищала самоуверенность бакалейщика и удивляла покорность предводителя людоедов. — Он так с ними управляется, словно у него за спиной сотен пять лихих морячков.

Величественным жестом Синий человек подозвал к себе своих товарищей, не забыв и Уаруку, который, ощерившись, рычал на паталосов. Затравленный, взлохмаченный вождь топтался тут же.

Генипа, поняв, что паталосы совершенно растеряны и ничего не смыслят в происходящем, бросил им несколько фраз на диалекте, объяснив, чего хочет Синий человек. И сразу, как будто по мановению волшебной палочки, все зашевелилось, колонна тронулась и скоро достигла первого грота, где женщины и дети уже начинали волноваться.

Еще недавно свирепые и грозные, а теперь печальные и униженные каннибалы медленно брели, опустив головы, не смея взглянуть в глаза своим женам и отпрыскам.

Дикари покорно привели Синего человека и его друзей в деревню, посреди которой возвышалась одинокая хижина. Феликс прямиком направился туда и остался доволен ее внутренним убранством. Особенно порадовали его полдюжины ружей, развешанных по стенам, и великолепные гамаки.

— Мы здесь будем кататься, как сыр в масле, — сказал он, удобно устраиваясь в гамаке.

Вождь произнес несколько слов. И хотя невозможно было понять, чего именно он хочет, стало ясно, что краснокожий пытается выразить слабый протест.

— Что нужно этому негодяю?

— Это его хижина, — перевел Генипа.

— Вождь — это я! — возразил торговец колониальными товарами, перефразировав известное изречение Людовика XIV:note 186 «Государство — это я!» — Кстати, вождю необходимы телохранители, а телохранителям нужно оружие. Беник, друг мой, если вам не трудно, снимите, пожалуйста, эти винтовки и возьмите одну себе, а остальные раздайте Жану-Мари и Ивону.

— Есть, командир! — отчеканил боцман, привыкший беспрекословно выполнять приказы.

— Генипа, ты должен знать, где у них хранятся боеприпасы. — Феликс старался ничего не упустить.

— Да, месье. Порох вон там, в тыквах, пули в сумках.

— Давай-ка все это сюда! Отлично! Беник, возьмите порох! Проследите, чтобы оружие было в полной готовности; стреляйте в первого, кому вдруг вздумается самовольничать.

— Есть, командир! Оружие не первоклассное, старье… Но при случае сгодится.

— Скажите, Жан-Мари, ведь вы немного знакомы с их бытом, откуда у этих мерзавцев ружья?

— Думаю, обменивают их у португальцев на алмазы и золотой песок.

— А почему же у Онсы и его племени нет винтовок?

— Потому что паталосы живут в золотоносном районе. И алмазов здесь тоже хоть отбавляй.

— Понятно! Значит, вы утверждаете, что у них есть связь с белыми?

— Прямо или через посредников, но связь существует.

— То есть, вы хотите сказать, что оружие им могут продавать и другие индейцы?

— Так точно! Но я все же думаю, что они непосредственно связаны с откупщиками.

— Эта версия меня больше бы устроила. Пока они не успели опомниться и я считаюсь божеством, хорошо было бы выйти на белых. Ну, ладно! Пора и перекусить. Генипа!

— Да, месье!

— Займись-ка провиантом! У них тут чем-то аппетитно пахнет.

— Это вкусно: рыба с бататами.

— Что может быть лучше, тащи!

Синий человек и его товарищи окончательно освоились и принялись за еду.

Поужинав, Феликс сыто потянулся, отодвинул котелок с остатками пищи и обратился к Генипе, который стал его правой рукой:

— Отнеси чего-нибудь пожевать этому истукану, что торчит там с кислой миной, и будь начеку.

Предводитель паталосов затравленно поглядывал на Синего человека.

Еще бы! Ведь он запросто разделался с колдуном, а теперь хозяйничал в деревне, да что там, в хижине самого вождя! И боги не покарали его! Стало быть, Синему духу придется подчиняться. Вождь смиренно принял из рук Генипы объедки, с невероятной жадностью проглотил их и остался стоять где стоял. Он походил на безвестного просителя у царских покоев и был счастлив уже тем, что повелитель не забил его до смерти, а лишь высек для острастки.

— Теперь, — объявил Синий человек, обращаясь к Генипе, — хочу наградить тебя. Отныне будешь носить титул колдуна племени. Собери-ка ко мне сюда этих презренных!

— Я… колдун?

— Мой колдун! Ведь я здесь хозяин, не так ли? Нужен же мне свой колдун?

— Конечно, месье.

— Собери всех: мужчин, женщин, детей, стариков, молодежь. Хочу сказать им кое-что, а ты будешь переводить.

— Да, месье.

— Друзья мои! Поверьте, нет худа без добра. И вы в этом скоро убедитесь. Жан-Мари подал мне замечательную идею… просто золотую идею! С завтрашнего дня начнем претворять ее в жизнь. Доверьтесь мне, а я позабочусь о вашем благополучии.

ГЛАВА 4

Ничему не удивляйся. — Собственники. — Мы будем богаты. — Поход на золотое поле. — Желтая земля. — Еще одно месторождение. — Разведка. — Азарт. — Аркабасы и их промышленное использование. — Таланты Жана-Мари. — Двадцать франков из десяти килограммов песка. — Синий человек кривит губы. — Жан-Мари нашел выход. — Они будут богаты.

События последнего времени должны были, без сомнения, приучить наших героев ко всяческим сюрпризам. Если есть на свете школа, где быстро и на всю жизнь можно научиться следовать известному завету древних: ничему не удивляйся, — так это девственные леса Бразилии. Самого наивного человека они превратят в закоренелого скептика, и потом уже никакие непредвиденные обстоятельства не смогут его изумить.

Но даже несмотря на то, что французы успели привыкнуть к проделкам переменчивой судьбы, апломбnote 187 Синего человека, дерзкое поведение и тем паче последние слова не могли не поразить его друзей.

Свалиться как снег на голову в самый разгар людоедовой оргии уже невероятно. Оскорбить, ощипать, опозорить и в довершение всего поколотить колдуна, чей авторитет в индейском племени непререкаем, и того пуще. Навязать этому отнюдь не благодушному народу свою власть — о таком и подумать страшно. Но самое удивительное то, что человек, едва не попавший на вертелnote 188, а затем на ужин изголодавшимся индейцам, сам, наевшись до отвала, заявляет: «Предоставьте мне свободу действий, а я позабочусь о вашем благополучии». Уму непостижимо! Это казалось невообразимым.

Оцепенение, в которое привело туземцев появление Синего человека, возрастало. Кровожадные людоеды стали покорными и смирными. Тигры превратились в газелей, волки — в овец.

Парижанин разгуливал по деревне, ел, руководил, спал, пил, приказывал. Все, чего он хотел, о чем рассуждал и что делал, считалось единственно верным и правильным. Ему подчинялись во всем, а он, олицетворявший, подобно русскому самодержцу, церковную и светскую власть, царствовал безраздельно. Никому и в голову не приходило протестовать. Наоборот, каждый только и смотрел, как бы предупредить желания Синего человека, пусть даже самые нелепые, самые несуразные.

Опозоренного колдуна заменил более достойный — Генипа. А бывший вождь сделался мойщиком посуды, только бы находиться поблизости от Лазурного Бога, на которого он взирал с подобострастием и блаженной улыбкой.

Синий человек любил чистую посуду и не удовлетворялся тарелками, вылизанными собачьими языками. Подобное сибаритствоnote 189 явно свидетельствовало о его божественном происхождении.

Беник и Жан-Мари отыскали прекрасно изготовленный индейцами табак и целыми днями наслаждались им, заявляя, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Звезды второй величины, они нежились в лучах славы Синего человека. Боцман и бывший сержант стали кем-то вроде министров — естественно, без портфеляnote 190.

Ивон, которому нечем было заняться, тратил все свое время на изучение языка паталосов. К тому же юнга уже сносно владел луком.

Что касается Уаруку, то он не слишком злоупотреблял своим положением собаки колдуна, однако не преминул изгнать из деревни своих сородичей. Для него сделали миску из бутылочной тыквы, как человеку. Пес чрезвычайно гордился этой привилегией.

Короче, Синего человека и его друзей чтили, обожали, боготворили.

Они жили среди паталосов уже две недели. Это было монотонное времяпрепровождение. Между тем Обертен думал лишь о том, чтобы использовать свой престижnote 191 на благо товарищей. Он припомнил золотую лихорадку, которая охватила его недавно, в глазах еще стояли россыпи драгоценных самородков. Феликс понимал, что его слабых возможностей и даже сил четверых друзей не хватит для того, чтобы выжать из месторождения все возможное. Поэтому он и старался полностью завладеть деревней и умами ее обитателей. На сей раз необыкновенный цвет кожи сыграл ему на руку. Парижанин подумал:

«То, что не под силу нам пятерым, сделают эти несчастные. Они очень сильны, ловки, как обезьяны, выносливы, словно мулы. Я заставлю их работать в шахте. Мы освоим это золотое поле. Беник мечтает о рыболовецком судне… Те, кто хотел его съесть, теперь будут на него работать. Там хватит на целый торговый флот. Жан-Мари хотел бы иметь немного денег, чтобы безбедно жить в своей Бретани и целыми днями любоваться морем… Жан-Мари станет настоящим капиталистом. Он даже сможет стать муниципальным советникомnote 192 в Роскофе, если такая фантазия придет ему в голову. Ивон всего достигнет в жизни, сможет выучиться, на кого только захочет. У Генипы будет возможность возродить былое величие его племени. А я… Я брошу к ногам мадам Обертен, урожденной Аглаи Ламберт, не миллион, а миллионы. Для этого нужно лишь одно: преодолеть природную лень этих бездельников. Вот этим и стоит заняться! Не будь я Лазурный Бог паталосов, если через сутки мерзавцы не превратятся в заправских золотоискателей».

Сказано — сделано: обследование золотоносного участка, организованное им и его кланом, убедили Феликса в том, что это действительно богатое месторождение.

Поначалу паталосы не понимали, чего хотел от них Лазурный Бог, так как он повел их в глубь того самого грота, где недавно, холодея от ужаса, ждали своей участи Беник, Жан-Мари, Генипа и Ивон. Индейцы опасались, как бы ему не пришло в голову принести искупительную жертву, прирезав кого-нибудь из них. Однако вскоре они убедились, что Синий человек не злопамятен. Он и не думал о мести. Процессия не останавливаясь прошла мимо жертвенника, который Ивон едва не окропил своей кровью, и направилась к противоположному выходу из пещеры, тому самому, что открыл бакалейщик.

Индейцам этот выход был неизвестен. Генипа поспешил объяснить, что Синий человек пробил его одним движением.

Дикари быстро соорудили бамбуковые лестницы. Первыми поднялись Феликс, Беник, Жан-Мари, Ивон и новоиспеченный колдун. Паталосы отважно последовали за хозяином, безоглядно доверяя тому, кто вел их в неизвестность, быть может, навстречу опасностям.

Факелы освещали живописные картины, но французам было не до красот природы. В эти минуты они чувствовали себя золотоискателями, и только ими. Ничто, кроме золота, не привлекало их внимания.

Наконец добрались до высохшего русла, и Феликс, который до сих пор не открывал паталосам цели их демаршаnote 193, объявил, что его интересуют частицы металла, вкрапленные в камень.

И это все, чего хочет Лазурный Бог?!

Лазурный Бог хочет желтую землю…

Паталосы, малосведущие в металлургии, назвали желтой землей драгоценный металл, чья действительная стоимость была для них тайной за семью печатями.

Только и всего! Они добудут для Синего человека сколько угодно желтой земли!.. Нет ничего проще: ее так много повсюду, они знают и другие места.

— Если бы здесь была вода! — сказал Жан-Мари, по опыту знавший, что значит вода для шахтера.

— Здесь есть вода. — Верный Генипа спрашивал и переводил, отвечал и вновь переводил.

— В таком случае дело в шляпе! Можем начинать.

Обертен выяснил, что русло сухо лишь летом. В сезон дождей здесь течет полноводная река, так что воды хватит с лихвой.

Прекрасно! Сезон дождей, благоприятствующий золотоискателям, уже близок. А значит, рабочие не будут простаивать. Паталосы подготовят участок, потом переберутся на другое место — и так до первых дождей.

Два дня спустя оленьими тропами индейцы привели вождя и его белых друзей к новому участку. Все до последнего паталоса были мобилизованы на работы. Никто не посмел уклониться.

На новом участке не водилось дичи. Пришлось нести с собой запасы провизии: маниоку, ямс, маис, сушеную рыбу, мясо, а также табак.

— Надо же, — не уставал удивляться Беник, — никто не бузит.

Моряка поражала та легкость, с какой Синему человеку удавалось управляться с паталосами, поражала их готовность и проворство, когда они хотели угодить хозяину.

«Желтая земля» виднелась на каждом шагу, и воды было вдоволь.

Золотоносный участок — это что-то вроде огромной арены меж обрывистых гранитных стен. Здесь нет никакой растительности и температура как в печке.

Но все это не мешало индейцам копошиться, подобно стае саламандрnote 194. Они работали молча, не жалуясь, ни в чем не сомневаясь.

— Да они просто святые! — не удержался Жан-Мари. Он и радовался, и удивлялся, что все идет так хорошо. Ведь недавно дела были хуже некуда.

По берегам безжизненного гранитного царства росли прекрасные деревья. Под их кроной можно было приятно отдохнуть. А кроме того, древесина требовалась для работы. Бакалейщик вел дело с размахом.

Для начала ограничились тем, что разметили участки и выяснили, сколько металла они содержат. Старатели всегда начинают с разведки.

Эта работа только на первый взгляд кажется простой. На самом деле в ней есть свои хитрости. Тому, кто хочет, чтобы все было о'кей, необходим некоторый опыт. К счастью, Жан-Мари обладал подобными навыками, хорошо зная все детали дела. Отныне он и стал генеральным директором шахт.

Основными инструментами были мотыгиnote 195, лопаты, сильные руки индейцев и самодельные лотки, корытца, выдолбленные из деревянных кругляшей диаметром сорок пять сантиметров и глубиной — двенадцать. По форме они напоминали вьетнамские головные уборы.

Рабочий выкапывал яму глубиной два метра и шириной сантиметров пятьдесят — здесь залегал золотоносный пласт, набирал полный лоток земли, песка, гравия — килограммов десять, и отправлялся к ручью промывать грунт. Эта как будто незамысловатая операция требовала сноровки и навыка. Удерживая лоток в горизонтальном положении, шахтер погружал его в воду и быстрыми движениями как бы просеивал породу. Частички земли, песчинки, словом, то, что полегче, всплывало на поверхность. И так много раз подряд, пока на дне лотка не оставалась горстка чего-то мутного, блеклого, ни о чем не говорящего глазу профана. Но зато у опытного золотоискателя часто при этом заходилось сердце, словно у игрока, которому пришла хорошая карта. Он чувствовал, как его начинала бить лихорадка, в последний раз зачерпывал воду, и — внимание! — последняя капля стекала с края деревянной посудины… Ее стенки оказывались покрытыми тончайшим слоем желтого песка, отливавшего металлическим блеском.

Это золото!.. Чистое золото!.. Золото высшей пробы!..

Результат пятиминутной операции всегда неожидан и поражает того, кто сталкивается с этим впервые.

Содержимое лотка, естественно, зависит от того, насколько богато месторождение. Иногда это всего лишь желтоватая пыль, которую и в руку не возьмешь. А то бывает, находят сразу целый самородок. Если кусочек тянет на пять суnote 196, это уже большая удача. Но случается, что в руки золотоискателя попадает камешек в три, пять, а то и пятьдесят франковnote 197.

У старателя всегда есть план участка, на котором он отмечает отработанные места, планомерно осваивая один квадратный метр за другим.

Сноровка опытных золотоискателей поражает непосвященного. Но еще более невероятен их глазомер. Они с абсолютной точностью могут оценить стоимость намытого песка: три франка или три франка двадцать пять сантимовnote 198. Наметанный глаз безошибочно определит вес самородка: четыре, шесть, восемь граммов или десять с дробью. Допустимо расхождение лишь в считанные миллиграммы.

Всеми этими качествами Жан-Мари был наделен в высшей степени. Прежде всего он позаботился о том, чтобы изготовить собственный лоток. Артистически владея ножом, за два часа смастерил его так, что любой эксперт побился бы об заклад: это выточено на токарном станке.

Стреляный воробей, бывший сержант сразу приметил диковинные надземные корневища гигантских деревьев, которые туземцы зовут аркабасами. Аркабасы напоминали своим видом мощные опоры, которыми обычно укрепляют стены соборов. В зависимости от возраста толщина корневища растения менялась от нескольких сантиметров до полуметра. Над землей они возвышались порой на восемь — десять метров. Матросу не хотелось зря потеть над этими гигантами. Поэтому он сколотил бригаду паталосов с тем, чтобы они выкорчевали приглянувшееся ему корневище. Жан-Мари вступил в дело лишь после того, как индейцы хорошенько обтесали чурбак.

Его лоток был легче, ровнее прочих и служил образцом для краснокожих.

Но что поразительно, они довольно быстро сумели приблизиться к эталонуnote 199, и вскоре трудно было уже отличить копии от оригинала.

Индейцы вообще известны своим умением работать с деревом. Достаточно взглянуть на их пироги, выдолбленные из одного ствола длиной десять — двенадцать метров. А какое деревянное оружие мастерят они!

Жан-Мари, хорошо знавший свое дело, с головой ушел в работу и вскоре получил первый результат — самородок в двадцать франков.

— Всего двадцать франков, — поморщился Синий человек, с любопытством наблюдая за происходящим. — Столько труда, старания, ловкости за один луи!..note 200 Всего лишь один луи!..

— Но позвольте, месье, — возразил рассудительный матрос, — не следует ожидать сверхъестественных цифр.

— Вы хотите сказать, что курочка по зернышку клюет?

— А вот, если угодно, подумайте и посчитайте сами.

— Считать! Это по мне. В этом деле я настоящий профессионал.

— Вот и прекрасно! Эта посудина за один прием вмещает десять килограммов грунта. Выход получился двадцать франков чистого металла.

— Внимательно слежу за вашими подсчетами.

— Чудесно! Продолжим. Если залежи здесь равномерны, то вы получите двадцать тысяч франков с тонны.

— Большего и не требуется.

— Да знаете ли вы, что старатель охотно довольствуется гораздо более скромными результатами?

— Нет, я в этом ничего не смыслю.

— Двести, триста, четыреста франков с тонны — это выше всяких ожиданий.

— Довольно скромные притязания.

— Но поймите: чаще всего добывают сто, а то и семьдесят франков.

— В таком случае выгоднее торговать кофе, сахаром или свечами. Я бы сказал, что игра не стоит свеч.

— А вот тут вы ошибаетесь. Есть способ выжать отсюда тысячи.

— Каким образом?

— Святая мадонна! Должен вам сказать, месье, что с помощью одного этого корыта много не добудешь, оно слишком мало.

— Согласен.

— Но представьте себе сотню индейцев, у каждого по лотку, а в каждом лотке — по двадцать франков.

— В день?

— В день!

— Это составит двести франков на человека в день.

— И двадцать тысяч франков на сто человек.

— Не вижу ничего особенно хорошего. Нам придется слишком долго мурыжить здесь наших каннибалов, чтобы добыть на каждого по миллиону.

— Ну, если речь идет о миллионах… — ответил озадаченный Жан-Мари.

— Знаете ли, дорогой друг, миллион — это не слишком-то уж и много.

— Да, конечно, но все же…

— Что? Что вы можете возразить?

— Хочу сказать, что эти корыта очень примитивны и теряют много золота.

— Я это подозревал.

— Видите ли, в них остаются только более или менее крупные самородки да немного чистого песка по стенкам. А всякий мусор и мелкие кусочки, в которых тоже содержится золото, пропадают.

— То есть двадцать франков — это лишь половина содержимого.

— Возможно.

— Значит, нужно найти способ избежать потерь.

— Такой способ существует, но у нас нет оборудования.

— Не можем ли мы сделать необходимые инструменты?

— В крайнем случае, можно попробовать. Но для этого нужен товар, которого здесь нет.

— Что за товар?

— Живое серебро.

— Вы хотите сказать, ртуть?

— Называйте так, если угодно.

— Об этом я не подумал. С помощью ртути можно запросто получать золото.

— Вот именно, месье. Я видел это, как вижу вас. В ртуть опускают камни, землю, мусор, словом, все, что может содержать золото. Говорят, что ртуть «съедает» благородный металл, остается лишь шлак. Потом сплав держат над огнем в железном горшке, ртуть испаряется, а на дне остается чистое золото.

— Ваше описание столь же реально, как и экзотично. Некогда я изучал химию и знаю, что такой способ существует.

— Если вы изучали химию, то должны найти возможность заменить ртуть чем-нибудь другим.

— Увы! Мой бедный Жан-Мари, это невозможно.

— В таком случае поступим иначе. Нужны доски, много досок.

— Но здесь не так много деревьев.

— Да! И пилы у нас нет.

— Послушайте! Ведь индейцы делают свои пироги почти голыми руками. Неужели мы не заставим их сделать доски?

— Это слишком долго. А вот идея с пирогами мне нравится.

— Что вы задумали, дружище?

— Понимаете ли вы, что я хочу устроить?

— Честно говоря, не очень.

— Нам нужны такие длинные коробки с дном и боковыми стенками. Главное, чтобы они были совершенно прямые и имели в ширину сантиметров шестьдесят — семьдесят.

— О, я, кажется, начинаю соображать.

— С одной стороны они уже, чем с другой.

— Их вставляют одну в другую так, чтобы канал постепенно сужался, верно?

— Точно! Соединяют пять, шесть, в общем, до десяти — двенадцати таких желобов и ставят их под уклоном.

— Почему под уклоном? Простите, дорогой друг, что все время лезу к вам с вопросами, но, в интересах дела, должен во все вникнуть сам.

— Что вы, месье! Вы так добросовестны! С удовольствием все объясню. В первый желоб попадает земля, песок, всякая всячина. Туда заливают воду…

— Значит, все это вымывается вместе с водой?..

— Не торопитесь, месье. Внутрь ставят специальные рейки, которые задерживают золото, потому что оно тяжелее прочего.

— Понимаю.

— Пройдя сквозь первый заслон, поток устремляется в следующий желоб. В нем должна быть шерсть или хлопок, чтобы задержать мелкие частицы золота.

— Ловко придумано! Но ведь у нас, к сожалению, нет ни желобов, ни нужного покрытия.

— Еще раз извините меня, месье, но, ручаюсь, достану все это.

— Не может быть!

— Слово матроса!

— Но помните: время поджимает. Кто знает, сколько еще индейцы будут терпеть нас.

— Мне нужно всего два дня.

— Стало быть, даю вам четыре.

— Ваше право, но я управлюсь и за два.

— Как хотите. А что вы собираетесь делать?

— Мне бы хотелось, чтоб это стало сюрпризом для вас.

— Чудесно!

— Не волнуйтесь ни о чем! Мы будем богаты.

ГЛАВА 5

Что такое французский матрос. — Жан-Мари находит выход. — Паталосы уступают. — Пироги пригодились. — Железное дерево. — Гамаки, в которых не спят. — За работу! — Каннибалы-золотоискатели. — Синий человек вновь становится черным. — Шестьдесят плюс тридцать… — Счастливый день.

Наши матросы поистине особенный народ. Чего-чего только они не умеют, каких только способностей не дал им Бог! Что бы ни приказали матросу, чего бы ни потребовали от него, он все исполнит. Никакая задача не поставит его в тупик. Он за все берется, во всем принимает живое участие, ему все удается.

Возьмите любого новичка или простого рыбака с его жалким неводом и пустите бороздить океан на большом военном корабле. Молодец тотчас приучится к суровой корабельной дисциплине и с честью пройдет нелегкую морскую школу. Не успеешь оглянуться, как новоиспеченный военный моряк ни в чем не уступит лучшему из лучших солдат сухопутных войск. Боится ли он артиллерийских обстрелов? Да он даст сто очков вперед самым искусным артиллеристам! Ему нет равных среди моряков всех флотов мира.

Но и это еще не все. Помимо чисто профессиональных качеств, он сочетает в себе способности и навыки плотника и пиротехникаnote 201, канатчика и кузнеца, столяра и Бог знает кого еще! К тому же наши моряки непременно виртуозные наездники. На флоте все умеют ездить верхом, начиная с вице-адмирала и кончая матросом второго класса. Матросская любовь и привязанность к лошадям известна. Не бывало случая, чтобы конь сбросил моряка.

Каким образом удается достичь всего этого? О, тайна сия велика есть. Прежде всего моряк берет упорством, энергией, исключительной целеустремленностью и необыкновенным прилежанием.

На борту ли, на суше нет более преданного, предупредительного помощника для офицера в трудном деле. Большие руки матроса одинаково нежны с машиной и с ребенком. А его чистоплотности позавидует самая придирчивая хозяйка.

Взгляните на судно незадолго до отплытия: палубы завалены тюками, ящиками, бочонками, всюду бродят животные, подобранные с терпящих бедствие судов, кругом грязь, смазка, гудрон, ржавые железки… Но стоит морякам взяться за генеральную уборку, как судно не узнать. Это просто поразительно: все блестит, сверкает, переливается, как по мановению волшебной палочки, каждая вещь оказывается на своем месте, а с палубы можно пить воду.

Когда приходят тяжелые времена: шторм, столкновения или кораблекрушение, когда все летит в тартарары, и матрос, лишенный последнего, попадает на необитаемый остров, он и там остается на высоте — делает что-то из ничего, приспосабливается к любым самым невыносимым условиям и находит-таки выход из безвыходной ситуации.

Да что там говорить! Французский матрос распутает любой узел.

Таковы были Беник и Жан-Мари. Феликсу Обертену повезло, что в тяжелый час рядом оказались именно они. Необыкновенный синий цвет его кожи помог приструнить паталосов. Но несметные богатства так и остались бы в земле, если б за дело не взялись морские волки.

Беник поддержал идею Жана-Мари, хотя мало что смыслил в золотодобыче. Друзья без промедления принялись за работу. Инструменты добыть негде, а значит, нужно приладить те, что есть. Сошлись на том, что пироги паталосов с успехом заменят желоба.

Но не так-то просто уломать индейцев. Лодки — это, пожалуй, самое ценное, что у них есть.

Синий человек, повысив голос, страшно вытаращив глаза и потрясая луком, который с недавних пор представлял собой некое подобие скипетраnote 202, отчасти хитростью, отчасти угрозами заставил индейцев привести пироги к золотому полю.

Жан-Мари отобрал тех из них, у кого были топоры и сабли, и приказал обрубить оба конца у четырех пирог.

Паталосы сопротивлялись, как могли. Им невыносимо трудно было решиться уничтожить плоды многомесячного труда.

— Если у нас не останется пирог, — говорили самые решительные, — как же мы сможем рыбачить? Как переплывем реку?

— Вы построите новые, — отвечал Лазурный Бог. — И потом, мы забираем всего четыре лодки. У вас остается по меньшей мере пятнадцать. О чем вы говорите? Хватит! Ни слова больше! Первого, кто будет возражать, я поколочу и живым брошу в реку на съедение крокодилам.

И они обкорнали пироги с двух сторон так, что получились желоба в восемь — десять метров длиной.

Жана-Мари уже ничто не могло остановить. Трудности только подстегивали его. Он с жаром принялся за работу: рубил, строгал, шлифовал, показывал, как расширить с одной стороны и сузить с другой.

В конце концов все устроилось как нельзя лучше. Краснокожие плотники соорудили тридцатипятиметровый деревянный канал, очень похожий на те, что и сегодня используют старатели Южной Америки.

Чтобы добиться необходимого наклона, желоба укрепили на врытых в землю сваях и привязали веревками, свитыми из тростника и лиан. Наверху, в начале первого желоба, устроили перемычку, с ее помощью регулировался расход воды. Из копий и веток соорудили и своеобразный фильтр.

Наконец все было готово. Оставалось только засыпать грунт. Пришла очередь землекопов. Однако неодолимая лень индейцев грозила испортить все дело. Даже в тех случаях, когда речь идет о жизни и смерти, они не пошевелятся. Известно, как примитивно краснокожие обрабатывают землю — только благоприятный экваториальный климат этой чудесной страны позволяет им собирать неплохие урожаи. Если бы плодородие здешних полей хоть сколько-нибудь зависело от усердия земледельцев, места эти давно уже обезлюдели бы: индейцы попросту вымерли бы от голода.

Обычно индеец выбирает лесной участок вблизи водоема, рубит деревья, кое-как выкорчевывает пни и, проработав таким образом неделю, уходит прочь. Три месяца спустя он возвращается и поджигает иссохший на солнце валежник. Целую неделю пылает пожар, а когда все стихнет, наш землепашец берет палку, делает ямку, бросает туда зернышко, притаптывает и идет дальше, шаг за шагом повторяя нехитрую операцию в течение целого дня.

Под слоем пепла хорошо прорастают тыквы, батат, ямс, маис, маниока. Благодаря большой влажности побеги быстро набирают силу и созревают за какие-нибудь три месяца.

Ко времени сбора урожая вновь появляется индеец, за три часа возводит неподалеку убогую лачугу и устраивается там вместе с женой, детьми, собакой и прочей домашней живностью.

Хозяин посапывает, лежа в гамаке, покуривает, ест, ходит купаться да время от времени подбадривает нерасторопную жену бамбуковой палкой, а та жнет.

Но вот урожай собран, сложен в амбар, и семья или семьи могут бездельничать до тех пор, пока не съедят все, до последней крошки.

Когда все съедено, «трудяги» снимаются с места и идут дальше, ищут новый участок в лесу, рубят деревья, и все повторяется. Так происходит из века в век, отца сменяет сын, сына — внук. Жизнь идет по кругу.

Вот таких помощников Бог послал Синему человеку, из них он намеревался сделать землекопов и заставить работать так, как не работают и могучие негры на плантациях или в шахтах.

Как человек основательный и любящий порядок, Жан-Мари прежде всего поставил вопрос об инвентаре.

В экваториальных лесах есть много ценных пород деревьев, охотно используемых в Европе. Некоторые из них прочнее железа и гранита: например, железное дерево, каменное дерево или итауба.

Беник и Жан-Мари смастерили из мягкой древесины бавольникаnote 203 образцы лопат и велели индейцам делать такие же из железного дерева.

Нечего и говорить о том, сколько ножей притупили и сколько пота пролили краснокожие. Несмотря на все трудности, на усталость, на ошибки, генеральный директор шахт все-таки получил что хотел. Индейцы не посмели сопротивляться.

По прочности эти лопаты, конечно, уступали стальным: быстрее притуплялись, разбивались о камни. Требовались неимоверные усилия, чтобы вонзить такую лопату в твердый грунт.

Синий человек горевал, что у них нет тачек. А еще лучше, тут же шутил он, иметь узкоколейку. Беник обратил внимание на корзины, в которых индейские женщины переносили всякую всячину, и подумал, почему бы и мужчинам не воспользоваться ими для переноски грунта.

Индейцы согласились и на это, не желая гневить Лазурного Бога.

На экваторе ночью почти так же жарко, как и днем. Поэтому местным жителям неведомы одеяла. Ночью они обычно спят в гамаках, в огромных гамаках, искусно сплетенных индейскими женщинами из прочного хлопка. Эти лежанки-качели сделаны не из веревок, как представляет себе европеец, а из тонкой, но чрезвычайно прочной ткани с выпуклой выделкой. При взгляде на нее можно подумать, что она состоит из рисовых зернышек.

— Вот это дело, — сказал Жан-Мари, взглянув на гамаки, что покачивались на столбах возле хижин. — Лучшего фильтра и желать нельзя.

Беник сразу заявил, что можно спать и на листве под деревом. Все единодушно поддержали его.

— Ну, а теперь за дело!

Все еще находясь во власти необъяснимых чар Синего человека, не в силах противиться им, бездельники взялись за работу. Нельзя сказать, чтобы они испытывали особенный энтузиазм, но и не бастовали.

Жан-Мари руководил работами. Индейцы лопатами наваливали грунт в большие корзины, тащили к желобам и налегке возвращались обратно к траншее. Воды было достаточно, не больше и не меньше, чем нужно. По примеру профессиональных шахтеров бретонец на всякий случай поставил у второго и у третьего желоба по двое краснокожих, которым вменялось в обязанность внимательно следить за потоком и, если понадобится, выхватывать проскочившие золотые камешки. К тому же они должны были следить за тем, чтобы не случилось затора и вода не перелилась через край.

Время от времени бывший сержант приказывал закрыть перемычку. Водяной поток затихал, работа останавливалась. Жан-Мари склонялся к желобам, внимательно проверял фильтры, прочищал все канавки и бороздки.

— Все идет отлично!.. — потирал он руки.

Монотонная и изнурительная работа продолжалась весь день, прерываясь лишь в полдень, на обед. Паталосы в один присест съедали порцию маниоки и сушеной рыбы, выкуривали самокрутку из пальмовых листьев и вновь принимались за дело. И так до вечера.

В половине шестого Кервен с торжественным видом инспектировал и подсчитывал выработку.

В первый день Феликс, несмотря на его, больше внешнее, чем внутреннее спокойствие, очень торопился — не терпелось увидеть результат. По его просьбе Жан-Мари остановил работы, к несказанной радости индейцев, понявших, что на сегодня все, и мигом растянувшихся тут и там прямо на земле.

Генеральный директор склонился над желобами и вскрикнул:

— Тысяча чертей! Тысячи… Тысячи…

— Чего тысячи? — обеспокоенно спросил Синий человек.

— Посмотрите сами, месье!

— О! Черт побери!

— Эй, Беник!

— Что случилось, старина?

— Мне хочется танцевать, скакать вприпрыжку, болтать ерунду!

— Да что, наконец, произошло? Можно подумать, что ты напился!

— Эй, Ивон!

— Слушаю, матрос!

— Валяй сюда, пацаненок! Впрочем, нет — ты мужик, мужик что надо. Посмотри-ка сам! Что ты видишь?

— Вижу, что все переливается… Неужели все это золото?

— И это все, что ты можешь сказать, несчастный?

— Святая Мадонна. Моя мать была бы счастлива, если бы могла видеть это!

— У тебя доброе сердце, малыш! Слово матроса. Эй, Беник!

— Теперь я просто убежден, что ты станешь советником в муниципалитете Роскофа!

— А у тебя будет собственный торговый флот!

— А месье Феликс…

— …станет богаче на несколько миллионов и останется Синим человеком, — подсказал супруг Аглаи Ламберт.

— Бросьте, друг мой!

— О чем вы?

— А о том, что на моей памяти вы уже в третий раз чернеете.

— Не может быть!..

— Уж поверьте…

Жан-Мари говорил правду. Обертен чернел на глазах, чувствуя внезапный упадок сил, — сердце беспорядочно билось, дыхание стало прерывистым и тяжелым, вены на шее вздулись, как веревки. На лице мигом появилось выражение растерянности и страха. Еще секунда, и бедняга упал бы, если бы Беник и Жан-Мари вовремя не подхватили его.

Однако мало-помалу Синий человек начал приходить в себя. Он сделал несколько глубоких вдохов, и лицо его стало спокойнее. Феликс схватился за сердце, как бы желая успокоить его, и пробормотал изменившимся голосом:

— Неужели золото так подействовало на меня? Господи! До чего глуп человек. Ведь я не нищий, мне, в сущности, ничего не нужно. Мое состояние более чем достаточно. И тем не менее во мне все затрепетало, когда я увидел золото.

— О, месье! Не обращайте внимания, — успокаивал Беник, — вы опять синеете. Все нормально.

— Я еще очень слаб, милый друг.

— Да что вы! Вы — молодец!

— Проклятая болезнь убьет меня! Порой я забываюсь, ведь уже давно не видел себя в зеркале. Но все же чувствую, мое положение становится серьезнее с каждым днем. Я не говорил вам. По ночам мне очень плохо, мучает удушье. Не хватает воздуха, иногда кажется, что это конец. Потом все проходит, но только для того, чтобы вскоре начаться вновь.

— Интересно, что такое происходит с вами, когда вы очень взволнованы. И эта чернота… Но хватит об этом. Что подумают паталосы, если увидят вас черным?

— Думаю, резко понизят в сане. Однако мне уже лучше. Но, поверьте, я не узнаю себя! Проклятое золото!

Внезапная перемена, происшедшая с Лазурным Богом, осталась не замеченной паталосами. Кто знает, как каннибалы восприняли бы ее!.. Безоглядную веру нельзя подвергать сомнению. Вчерашние идолопоклонники сегодня могут так же исступленно низвергнуть идола, как поклонялись ему.

Тем не менее на этот раз у краснокожих, видимо, было много других забот и поважнее цвета кожи бакалейщика с улицы Ренар. Изнуренные непосильной работой, они вповалку спали на земле, благо до ужина оставалось еще время. Никто не заметил случившегося. Друзья как ни в чем не бывало вернулись на свои места.

Дебют новоиспеченных золотоискателей оказался более чем удачным Жан-Мари вскарабкался на первую, самую высокую, подпорку и остался доволен. Желоб на всю длину был покрыт слоем золота и сверкал на солнце. Понадобилось немало времени, чтобы тщательно собрать урожай. На помощь пришел Беник, иначе они не управились бы и до вечера.

Стоило боцману увидеть это сверкающее великолепие, как золотая лихорадка мгновенно овладела и им. До сих пор морской волк смотрел на происходящее довольно равнодушно. Теперь же он был как зачарованный и действовал, словно под гипнозом: с быстротой молнии взобрался на вторую пирогу и, беспрестанно вскрикивая, судорожно скоблил ее стены.

— Невероятно!.. Не может быть!.. Еще… Еще! Сколько золота, Бог мой! Жан-Мари! Не верю своим глазам!

— Никогда еще моряк, да что там моряк — даже командир эскадры, не обладал таким богатством. Ну и набьем же мы карманы!

— Весь флот будет у нас в руках!..

— Смотри, вот еще и еще.

— У меня тоже!..

— Гром и молния! Какая тяжесть!

— Эй, не упади!

— Не волнуйся, я стою на ногах крепче, чем когда-либо!

— Мы собрали только половину.

— Осталось еще две пироги.

— Красив, нечего сказать!

В последних двух желобах урожай был не меньше, но собирать его оказалось легче и быстрее. Золотой песок оседал на фильтрах, которые Жан-Мари сделал из гамаков. Матросы просто-напросто вытряхивали их один за другим, ссыпая песок в миски из бутылочной тыквы.

Закончив работу, Беник с торжествующим видом подошел к Обертену.

— Неплохая кубышка, а? Что будем делать, месье Феликс?

— Полагаю, ее нужно спрятать в надежном месте.

— Ну и тяжесть, доложу вам!

— Как вы думаете, сколько это может весить?

— Боюсь даже гадать…

— А все же…

— У меня верная рука, могу определить довольно точно…

— Говорите же!

— Клянусь честью, да разразит меня гром! Здесь килограммов двадцать.

— Не может быть!

— Клянусь вам!

— Дайте-ка мне подержать. Я тоже кое-что понимаю в этом деле. Черт возьми! Вы правы. Здесь двадцать килограммов золота!

— А сколько это потянет во франках?

— Больше шестидесяти тысяч, друг мой…

— Шестьдесят тысяч… франков… Господи! Святая Дева!.. Эй, Жан-Мари!

— Ну, что у вас тут?

— Слыхал, что говорит месье Феликс? Здесь шестьдесят тысяч франков!..

— Тра-ля-ля! Тра-ля-ля! — запел вдруг Жан-Мари, бывший сержант.

— Эй, приятель! Ты случаем не помешался?..

— Конечно!.. Помешался!.. Тра-ля-ля!

— Послушай, ты же серьезный человек! Прекрати наконец скакать, словно мальчишка! Совсем потерял голову!

— А почему бы и нет! Взгляни-ка вот на это. — И Жан-Мари показал Бенику свой урожай. — Разрази меня гром! Но здесь еще десять килограммов!

— Месье Феликс, вы слышите? Еще десять…

— Десять килограммов… тридцать тысяч франков, — прошептал бакалейщик, уставившись в небо. — Шестьдесят и тридцать… Получается девяносто… Таким образом, наше предприятие начинается с капитала в девяносто тысяч франков. Ивон! А что ты скажешь?

— По мне, месье, что десять су, что тысяча франков — все одно. Я ничего в этом не смыслю. У меня никогда не водились деньги.

— Что верно, то верно, малыш. Но теперь все будет по-другому. Станешь богачом, и уверен, найдешь достойное применение своему капиталу. Однако, друзья, металл нужно бы хорошенько спрятать. Уж вечер, люди голодны, наверное, хотят пить. Им нужно дать отдых. Скажи-ка, Генипа, куда можно все это припрятать?

— Белые должны идти туда, в страну урити, спрятать желтую землю в обезьяний котелок.

— Куда-куда?..

— Там на деревьях большие плоды, величиной с голову, они не пропускают ни воду, ни воздух. В них можно положить желтую землю и зарыть. Долго пролежит, десять лет пролежит.

— Ну что ж! Обезьяний котелок так обезьяний котелок! Спрячем на случай, если придется покинуть эти места налегке. А теперь давайте ужинать. День прошел не напрасно. Мы заслужили добрый ужин и отдых.

ГЛАВА 6

Беник беспокоится. — Феликс уступает свою долю. — Сорок тысяч франков ренты. — Надо уходить. — Паталосы против. — Тайник. — Кровавая клятва. — На юг. — Эскортnote 204. — На четвертый день. — Генипа считает. — Враги. — Пленник. — Жан-Мари узнает своего подчиненного.

Трудно поверить, но в течение двадцати четырех дней паталосы работали, что называется, за спасибо. Вставая с рассветом, они молча, невозмутимо копали, таскали землю, трудились, словно муравьи, до темноты, проявляя редкую для диких племен покорность.

Все забыто: охота, рыбная ловля, послеобеденный отдых в гамаке, тягучая истома бесконечных дней и ночей. Сейчас никто бы не сказал, что это племя людоедов, кровожадное, жестокое племя.

Что могло превратить этих зверей в самых покладистых, робких, мирных среди всех индейцев? Суровость ли Синего человека, которая, пожалуй, привела бы в замешательство и европейца? А может, его внезапное появление во время торжественной церемонии, его решительность, даже жестокость? И только ли это стало причиной внезапной и разительной перемены? А может, разгадка всему — убежденность дикарей в божественном происхождении Синего пришельца — всесильного и всезнающего? Ведь индейцам и в голову не могло прийти, что малейший протест, малейшее недовольство целого племени легко обезоружит нового хозяина.

Но могло ли такое положение продолжаться бесконечно?

Мог ли бакалейщик с улицы Ренар, непонятно отчего превратившийся в Синего человека, оставаться непререкаемым авторитетом, вождем каннибалов?

На этот вопрос Обертен не решился бы ответить утвердительно. Он хорошо усвоил, что от славы до позора один шаг. Но как торговец, то есть человек практический, Феликс умел пользоваться моментом, зная, что сегодняшняя удача завтра может обернуться несчастьем.

Чего только не случается в жизни! Казалось, Феликс неминуемо должен был погибнуть, а он нашел клад. И теперь благодаря неутомимому труду паталосов его богатство все увеличивалось, золота становилось все больше и больше. В кубышке, как любил говаривать Беник, лежали уже сотни килограммов драгоценного металла.

Бывший боцман, а ныне капиталист, любил поболтать о сокровищах и утверждал, что драгоценного металла у них набралась уже целая тонна.

— Тонна золота!.. Неужели?! Мне кажется, Беник преувеличивает. — Как истинный профессионал, бакалейщик был склонен скорее приуменьшать свои коммерческие достижения, нежели понадеяться на большее и промахнуться. — Предлагаю считать, что у нас восемьсот килограммов. Это и так слишком.

— Будь по-вашему, месье Феликс. Уступаю двести кило. Не жалко!

— Э-э, дорогой мой! Двести кило — это шестьсот тысяч франков. Не стоит бросаться подобными суммами.

— А сколько стоят во Франции восемьсот килограммов золота?

— Около двух с половиной миллионов франков!

— Черт побери! А если поделить на четыре?

— Нет, Беник. Делить нужно на троих: вы, Жан-Мари и Ивон.

— А как же ваша доля?

— Мне ничего не нужно.

— Погодите! Ведь мы всем обязаны вам!..

— Конечно, вы всем обязаны мне, потому что я всем обязан вам!

— Но это невозможно! Как же так? Пусть вы и сухопутный, но стали членом нашего морского братства. У нас все общее.

— Оставьте! Не надо уговаривать меня. Золото принадлежит вам троим. Я так хочу!

— Вы сейчас сказали, как адмирал. Я понимаю, существуют приказы, их необходимо выполнять. Но при этом можно относиться к приказу по-своему.

— Ладно! Послушайте-ка лучше. Если здесь почти два с половиной миллиона, то каждый из вас получит по восемьсот тысяч франков.

— Неплохо!

— Одних только процентов набежит сорок тысяч в год.

— Да это же и потратить не на что!

— Погодите, друг мой. Прежде, чем строить планы, подумайте, как мы можем переправить золото во Францию…

— А и правда!.. Я как-то об этом не подумал. Доминика не просто переправить. Он слишком тяжелый.

— Что вы называете Домиником?

— По-нашему это что-то вроде сейфа. Но сейчас речь не об этом. Надо подумать, где можно спрятать золото, чтобы позднее вернуться за ним.

— Вот именно, мой дорогой! Причем подумать очень крепко. Я вовсе не уверен, что продержусь долго. Кто знает, насколько хватит их обожания.

— Что же вы предлагаете?

— Я перебрал в голове множество планов, но ни один не годится.

— Может, еще немного подождать?

— А чего, собственно, ждать? Выработка падает, золотое поле истощено. Да и паталосам уже невмоготу.

— Верно, не ровен час, эти людоеды начнут бунтовать.

— Скажите по совести, Беник, разве они не сделали все, что было в их силах? Впрочем, оставим это. Нужно подумать об уходе.

— Уйти-то отсюда можно, но куда идти? Мы в Бразилии, в дикой стране. Но и здесь существуют власти. А мы, не забывайте, вне закона.

— Нужно во что бы то ни стало перебраться куда-нибудь, где нам нечего будет делить с властями.

— Но я не знаю здешних мест.

— Самые близкие к нам страны, или точнее будет сказать — наименее удаленные от нас, Боливия и Аргентина. Там свои порядки. Но до этих стран еще сотни миль.

— Были бы терпение и время — доберемся.

— Нас четверо, из которых один ребенок. Я совсем не уверен, что Генипа пойдет с нами. У нас нет оружия и нет лодки, а там полно рек. К тому же придется передвигаться пешком, лошадей тоже нет.

— Черт побери! Да еще клад весит восемьсот килограммов! Ничего не остается, как схоронить его здесь в укромном местечке.

— Это-то меня и беспокоит. Я не столько волнуюсь о себе, сколько о вашем капитале.

— Вы так добры, месье Феликс.

— Думаю, самое разумное оставить сокровища у паталосов.

— А если его растащат? Представьте только, месье, у меня никогда не было ни гроша. А тут такое богатство. Жаль будет остаться с носом.

— Не волнуйтесь! Чего-чего, а потайных мест здесь хоть отбавляй.

— Так-то оно так, а все же боязно… И потом, каким образом вы собираетесь забрать клад?

— Если только нам посчастливится выбраться из Бразилии, ничто не помешает организовать экспедицию и вернуться сюда с людьми и вьючными животными.

— Это стоит уйму денег!..

— Беник, дружище, вы становитесь скрягой. Впрочем, если желаете, тащите свою долю на себе.

— Вы, как всегда, правы. Сокровища просто вскружили мне голову. Чертова кубышка! Зашвырнуть в реку, и вся недолга!

— Вы ударяетесь в крайности! Не лучше ли выбрать золотую середину?

— Вы, месье, так заботитесь о нас! Вы настоящий человек! И голова!..

— Стало быть, нужно слушать меня. Делайте, что вам говорят: готовьтесь в дорогу.

— Когда тронемся? Наверное, чем скорее, тем лучше!

— Как только спрячем ваше золото, соберем провизию и все как следует обдумаем.

— Я полагаюсь на вас!

— А остальные?

— Ивон всегда на вашей стороне, в нем я совершенно уверен. Да и Жан-Мари тоже согласится. Вы же знаете его.

Спустя несколько часов Феликс подозвал к себе бывшего вождя паталосов и спросил, не знает ли тот подходящего тайника. Синий человек научился кое-как объясняться с индейцами, к тому же верный Генипа всегда был рядом, так что вождь быстро понял, чего от него хотят. Просьба не вызвала у него ни любопытства, ни протеста. Он помог выбрать место, где и спрятал сокровища, торжественно объявив, что они принадлежат белым друзьям паталосов и тайна будет свято храниться.

Бывший вождь и немногие посвященные поклялись не открывать ее никому. Клятву скрепили кровью. Знаток кураре утверждал, что ни один индеец не нарушит подобного обещания. Это немного успокоило Беника.

Оставалось позаботиться о провизии.

И тут возникла неожиданная загвоздка. Оказалось, что паталосы настолько привязались к своему новому вождю, что ни в какую не хотели отпускать его от себя. Белые могут идти на все четыре стороны, но Лазурный Бог… их идол… покровитель племени… Нет!.. Это невозможно!

Синий человек был в отчаянии: ему не уйти отсюда, он так и останется среди дикарей, вождем племени каннибалов.

Однако тут в дело вмешался Генипа. Синий человек, дескать, вовсе и не думает покидать их навсегда. Напротив. Он лишь желает посетить соседние страны, другие народы… Он скоро вернется. Если паталосы не верят, они могут отправить с ним своих людей.

— Позволь, — сказал по-французски Жан-Мари, который тоже успел научиться понимать местный диалект, — о чем ты говоришь? Что мы будем делать с этими индейцами?

— Жамали говорит не думая. Когда мы будем далеко отсюда, нам будет легче отделаться от них. Может случиться, что конвой сослужит нам добрую службу — защитит от нападения других племен.

— А если они на захотят оставить нас?

— Генипа знает секрет кураре…

— Боже! Что ты говоришь? Ты решишься убить их?

— Ради Синего человека — конечно!

— Без глупостей, дружок, мы никого не будем убивать.

Предложение сопровождать Лазурного Бога в его путешествии было воспринято с восторгом. Этой чести удостоили двенадцать самых выносливых, самых крепких и смелых воинов. Отныне они стали телохранителями Синего человека, его гвардейцами.

Феликс, опасавшийся каких-нибудь новых осложнений, торопился. Отбытие назначили на послезавтра.

Как истинный француз, Обертен мало что смыслил в географии. Поднатужившись, он припомнил карту Южной Америки и постановил, что нужно идти все время на юг. На том и порешили.

Для моряков, профессионалов в этом деле, определить южное направление не составляло труда. Правда, и индейцы по каким-то своим, лишь им известным приметам, умели выбрать верную дорогу и ни разу не отклониться от курса.

Жан-Мари сообщил, что, по его сведениям, на юге, за горами, есть большое, но мелководное озеро, которое легко будет переплыть.

Наутро паталосы покидали свои семьи, не зная, когда вернутся и вернутся ли вообще. Они поцеловали жен, детишек и тронулись в путь.

Дюжие краснокожие шли через леса, через болота, через маленькие ручейки и полноводные реки, шли туда, куда их вели.

Поначалу все складывалось удачно. Индейцы хорошо знали местность — это была их земля. Так что экспедиция оказалась застрахована от случайностей.

В первый день преодолели двадцать километров. Столько же во второй. Еды хватало. Поэтому не пришлось даже тратить время на охоту или ловлю рыбы.

В следующие два дня тоже ничего особенного не случилось, если не считать того, что Феликс страшно утомился и ослаб. Тогда компания решила сделать привал. Выбрали подходящее место. Паталосы мигом смастерили хижины для белых. Они заметили вокруг множество кабаньих следов и предвкушали удовольствие, которое доставит им охота.

Генипа и Уаруку решили устроить облаву. В сопровождении дюжины индейцев они скрылись в лесу.

Прошло два часа. Парижанин дремал на подстилке из пальмовых листьев, когда запыхавшийся, обливаясь потом, прибежал Генипа.

Увидеть бегущего краснокожего, вообще, можно не часто. А уж индеец, чье лицо буквально искажено ужасом, и вовсе невероятное явление. Однако все было именно так.

— Где Синий человек? — выпалил Генипа.

— Спит, — ответил Жан-Мари, охваченный безотчетным страхом.

В эту минуту Феликс проснулся.

— Эй, Генипа! Твоя охота удалась?

— Знаток кураре ничего не принес!

— Жаль, а я надеялся на жаркое из кабана…

— Знаток кураре сам стал добычей!

— О чем ты?

— За ним охотились!

— За тобой, но кто?

— Солдаты!

— Ты сказал «солдаты»? Здесь, в этой дикой стране? Да ты с ума сошел!

— Солдаты с ружьями!.. Черные солдаты с ружьями!.. Белый командир тоже с ружьем. Знаток кураре сам видел.

— Тысяча чертей! Мы, кажется, влипли. Жан-Мари, Беник, что скажете об этом?

— Ничего хорошего, месье, — в один голос отвечали матросы.

— Но откуда их черт принес? Скажи, Генипа, много ли их?

Дикари, как известно, не сильны в счете. Они могут сосчитать до десяти по пальцам рук, в крайнем случае, до двадцати, если прибавят еще ноги. Но на этом их знания кончаются. Дальше они говорят просто «очень много».

Несмотря на то, что он был очень взволнован, Генипа все же терпеливо пересчитал пальцы на руках, затем на ногах, потом прибавил к этому руки и ноги Феликса, Жан-Мари, Ивона.

— И это еще не все? — простонал Синий человек.

Между тем Генипа привлек к операции шестерых паталосов и снова вернулся к своим рукам.

— Там целый батальон! — В другой ситуации Феликс покатился бы со смеху, но теперь даже не улыбнулся.

Знаток кураре все считал и считал.

— Скажите лучше, корпус или армия, — возразил Жан-Мари, когда перевалило за две сотни.

— Я не всех видел, — заключил Генипа.

— Говоришь, солдаты вооружены?

— У каждого ружье и много патронов.

— Где же они?

— Там! — Генипа указал на запад. — В лагере! Едят жареного кабана.

— Счастливчики! — Феликс, как обычно, умирал от голода. — Может быть, солдаты пройдут мимо? Здесь есть где спрятаться.

— Но паталосы на охоте, — заметил Жан-Мари.

— Да, верно.

— Месье Феликс, вот они, — радостно воскликнул Ивон.

Уаруку насторожился, но не залаял: друзья идут.

Однако не прошло и секунды, как пес зарычал, ощетинился и оскалил зубы.

— Похоже, что краснокожие не одни, — сказал Ивон, наизусть выучивший все повадки своего четвероногого друга.

И действительно, вскоре из леса показались индейцы. Среди них был пленник. Пленник! Беглецы не могли поверить глазам.

Паталосы подвели к ним высокого негра. Конвоиры разоружили его и поделили оружие между собой. Один гордо нес ружье. Другой тащил штык, и глаза его при этом были полны счастья. У третьего на шее висел мушкетон. Четвертому достался патронташ.

Оставшиеся двое за обе руки вели пленника, который испуганно озирался по сторонам. Его фарфоровой белизны глаза были полны тоски и беспокойства.

При виде этой забавной компании Феликс прыснул, хотя обстановка вовсе не располагала к веселью. Оба матроса и Ивон тоже не смогли удержаться от смеха.

Однако через мгновение всех охватил неподдельный страх.

Подойдя к Жану-Мари, негр не торопясь разглядел его и, будто бы удостоверившись в чем-то, вдруг приложил руку к козырьку, вытянулся в струнку и произнес:

— Здравия желаю!

— Сержант Педро! — в испуге воскликнул Жан-Мари, узнав в пленнике своего бывшего подчиненного.

ГЛАВА 7

Допрос сержанта Педро. — Управляющий шахтами во главе отряда. — Триста штыков! — И снова опасность. — На пути в Гояс. — Власти разгневаны. — У нас нет кураре! — Кто разоружил индейцев? — Беспечность. — Колдун-предатель. — План Ивона. — Великих изобретателей признают не сразу. — Орех-ядро. — Малыш прав.

Обычно Жан-Мари умел держать себя в руках, но теперь явно растерялся. Совершенно ошеломленный, он мгновение смотрел на бразильского солдата, а потом опять произнес:

— Педро!.. Сержант Педро!.. Кой черт тебя занес сюда, парень?

— Этот черт — индейцы. Я, как видите, их пленник, — нетвердым голосом отозвался негр.

— Это я и без тебя вижу, — Жану-Мари захотелось как-то успокоить сержанта, он видел, как тот дрожит и озирается по сторонам.

— Индейцы съедят меня?

— Да нет, что ты, парень! Паталосы наши друзья, они не причинят тебе зла.

— Это правда?

— Конечно! Скажи-ка лучше, каким образом ты, начальник тюремной почты, очутился здесь?

— Не знаю, месье, а вы не знаете?

— Глупец! Если б я знал, то не спрашивал бы.

— Простите, простите, месье, — залепетал пленник, совсем потеряв голову оттого, что не в состоянии ответить на вопрос своего, пусть бывшего, но все же командира.

— Что ты делал в лесу, когда тебя схватили индейцы?

— Собирался проверить часовых.

— Каких еще часовых? Кого они охраняют?

— Лагерь!

— Какой еще лагерь?

— Солдат, которые идут по вашему следу.

— Нас преследуют?

— Да, месье.

— Кто?

— Солдаты.

— Сколько их?

— Три сотни.

— Триста человек у нас на хвосте! Негры или индейцы?

— Индейцев мало, человек пятьдесят. Остальные негры.

— Стало быть, самые сильные и смекалистые из всего гарнизона…

— Да, месье, — с гордостью подтвердил негр.

— А кто командир?

— Управляющий шахтами.

— Тысяча чертей! И этой квадратной башке поручили возглавить преследование!

— Что вы, месье, у него голова не квадратная, а круглая, так тыква.

— Вот чурбан! Во Франции так говорят о немцах.

— В Диаманте думают, что это вы подожгли город.

— Идиот! Я ничего не поджигал.

— Знаю, месье.

— Ладно! Что еще?

— Еще ловят месье Синего человека и белого с мальчиком.

— И для этого доблестным властям понадобилось триста человек?

— Сдается мне, — вмешался Беник, — что немцы вообще любят, чтобы вояк было побольше. Но мы еще посмотрим, чья возьмет.

— Педро, а как вам удалось напасть на наш след?

— Случайно. Господин инспектор шахт приехал в Марахао, а потом в Диаманту. Увидел пепелище, очень рассердился и приказал уволить управляющего шахтами. Управляющий кричал: «Все негодяи! Грязные негодяи!» А инспектор отвечал: «Попробуйте теперь их вернуть. Вы плохой управляющий! Вы болван! Мы вас выгоним!» Управляющий очень расстроился и стал умолять… Но инспектор ничего слушать не хотел.

— Все это чрезвычайно интересно, но ты так и не объяснил, каким образом вы напали на наш след.

— Сейчас объясню, месье. Инспектор приказал управляющему идти в провинцию Гояс. Он собрал отряд, и мы двинулись в путь. А вскоре наткнулись на паталосов.

— Вот так повезло! Друзья мои, дело в том, что дорога из Диаманты в Гояс проходит как раз через владения наших гостеприимных хозяев.

— Осечка вышла, — протянул Беник.

— Продолжайте, прошу вас, дорогой Жан-Мари, ваш допрос. У вас здорово получается, — сказал молчавший до сих пор Феликс.

— Надо же было среди этих просторов столкнуться всем в одной точке! Ну, и что же паталосы, — Жан-Мари опять обратился к Педро, — конечно, тут же указали вам, куда мы ушли.

— Не паталосы, а один паталос, — негр как будто специально подчеркивал, что общую, всему племени известную тайну выдал кто-то один.

— Кто этот мерзавец? Он нарушил закон гостеприимства!

— Это был худой, похожий на макаку старик. Мне кажется, что он колдун.

— Колдун! — Жан-Мари сразу все понял. Ну конечно! Теперь все ясно. Тот самый старый шарлатан, которому месье Феликс задал трепку и которого сменил Генипа. Это же ясно как белый день! Негодяй решил отомстить, натравив на нас представителей власти.

— Да-да… — согласился Феликс.

— А что колдун сказал управляющему? Ты слышал, Педро?

— Он рассказал о Синем человеке, который искал желтую землю вместе с белыми и паталосами.

— Тысяча чертей! — вскричал боцман. — Пропало наше золото!

— Тихо, Беник! Прошу тебя! Колдун не знает, где оно спрятано.

— Ты так думаешь?

— Уверен в этом.

— Хорошо бы! У меня с сердца упал бы камень весом в восемьсот килограммов.

— А что ответил управляющий?

— Обещал колдуну награду и спросил, где Синий человек.

— Ну и?

— Тот сказал, что Синий человек ушел вместе с белыми, и показал куда.

— Замечательно! Лучше и быть не может! Однако мы еще посмотрим. С нами двенадцать паталосов, Генипа тринадцатый…

— Тринадцать! Мерзкое число, — проговорил Беник.

— Но не для нас, а для тех, кто с чертовой дюжиной сразится. Наши индейцы — ловкачи, а Генипа и подавно. Если кому-нибудь придет в голову напасть на нас, они узнают, чего стоят сарбаканы и стрелы, отравленные кураре.

— Мы сможем защитить себя, — глаза Феликса сверкали, — как ты думаешь, Генипа?

— Нет, месье.

— Но почему?

— У нас нет кураре, месье.

— Почему ты не сказал об этом раньше? Теперь мы беззащитны!

— Вы не спрашивали, месье.

— Но я полагал, что индейцы всегда носят с собой отравленные стрелы и яд.

— Никогда, месье.

— И у паталосов ничего нет?

— Нет, месье. Кураре украли.

— Как украли? Что ты говоришь?

— Украли весь яд. Думаю, что это колдун.

— В таком случае ты обязан был приготовить новую порцию.

— Вы не приказали.

Страшная весть всех потрясла. Перед лицом опасности беглецы оказались беззащитными, лишенным средства, которое наверняка принесло бы им победу. Оставалось либо погибнуть, сражаясь до последней капли крови, либо сдаться на милость победителя.

Бакалейщик слишком хорошо знал, что такое неволя, и потому предпочитал смерть плену.

Управляющий шахтами славился своей беспощадностью и бесчеловечностью. После такого позора он сделает все, чтобы вернуть европейцев.

Друзья успели хлебнуть лиха на алмазных шахтах и понимали, какая судьба их ожидает. Поэтому все, как один, поклялись, что будут драться и дешево свою жизнь не отдадут.

Индейцы сказали, что сделают все, что от них потребуется.

Подумав, Феликс был вынужден согласиться с вождем урити: кража кураре — дело рук колдуна, который хотел оставить своих врагов без защиты, и ему это удалось. Но почему краснокожие не заметили пропажи? Неужели беспечность сыграла с ними злую шутку? Даже Генипа не мог ответить на этот вопрос.

Вероятно, индейцы считают, что, если Синий человек — вождь, то он и должен командовать, руководить и заботиться о них. А кроме того, должен за них думать, не допускать ничего такого, что могло бы навредить ему самому и его народу.

«Разве Лазурный Бог не всемогущ и не в состоянии одним лишь движением руки уничтожить всех своих врагов? — рассуждали паталосы. — Зачем же ему кураре?»

Неужели нет спасения?

Жан-Мари снова принялся допрашивать Педро.

Сержант немного успокоился и стал лучше соображать. Он сообщил, что солдаты очень устали и им дали два дня на отдых. Так что раньше, чем через двое суток, атаки не будет.

Управляющий шахтами ни о чем не волновался и ничем не рисковал, так как прекрасно знал, что беглецы во всем нуждаются, а кроме того, они окружены. Стоит им только двинуться с места, часовые сразу заметят. А если бы даже французам удалось проскользнуть через цепь постов, они неминуемо оставили бы следы, а значит, их быстро догнали бы.

Синий человек и его друзья ломали головы над тем, как бы выкрутиться из этого положения, но ничего не приходило на ум.

Белые думали. Индейцы ждали, курили и спали.

Ивон помалкивал, но явно о чем-то сосредоточенно размышлял. В конце концов, он подошел к Обертену и как бы свысока бросил:

— Месье Феликс, поскольку взрослые ничего не придумали, позвольте мне изложить свой план?

— Да у тебя есть свой план, малыш?

— Глупости все это, — поспешил вмешаться боцман, — наверное, придумал какую-нибудь ерунду!

— Дайте же ему сказать, Беник.

— У этого пацана вечно куча фантазий, вечно его куда-то клонит!

— Дядя, уверяю вас, что держу верный курс.

— А я говорю: глупости…

— Ах так? Тогда я не произнесу больше ни словечка! — Мальчишка готов был уже расплакаться.

— Еще раз прошу вас, Беник, дайте ему сказать. А ты, мой друг, выкладывай все по порядку.

— Так и быть! Слушайте. Через два дня у нас появятся настоящие ядра, которыми мы любых солдат уложим на месте.

— Ну, я же говорил, — вскричал Беник. — Ядра!.. А почему не пушки?

— И пушки тоже! — настаивал Ивон.

— И порох, да?

— Порох нам не понадобится, дядя.

— Ты зарядишь их табаком, не так ли?

— Их не надо заряжать, тем более порохом.

— Мальчишка перегрелся на солнце, — сокрушенно заключил боцман.

— Пожалуй… — поддержал Жан-Мари.

— …Мне понадобится два мотка веревки для каждой пушки, а может, и по одному мотку.

— И много у тебя пушек? — Дядя абсолютно не сомневался в том, что мальчик заболел.

— Думаю, сотни две-три.

— Послушай, милый мой, будь умницей, ляг в тени и попробуй заснуть. Я понимаю, ты пережил слишком много потрясений, а скоро опять атака… Для твоих лет это уже чересчур. Пойдем, родной. Ты знаешь, что я порой бываю резок, жизнь заставляет. Но я люблю тебя, не сердись.

— Да нет же, дядя, — слова Беника смутили мальчугана, — я не сумасшедший и ничего не боюсь… Разве можно испугать матроса, бретонца, племянника боцмана Беника?

— В таком случае ничего не понимаю.

— Вы мне не даете слова сказать! Вам бы только смеяться! Вот и Жан-Мари прячет улыбку в своей бороде. Ничего больше не скажу! Открою тайну только месье Феликсу, одному ему.

— Ну хорошо, хорошо, малыш! Рассказывай.

Бакалейщик и юнга отошли метров на пятьдесят, оставив обоих матросов в недоумении. Тем по-прежнему не верилось, что мальчишка способен придумать действительно дельный план.

Рядом с Обертеном Ивон, казалось, оживился. Он говорил, говорил, энергично жестикулировал и все показывал на деревья, что окружали лагерь.

Синий человек молча кивал головой и, внимательно выслушав, кинулся пожимать руку юному изобретателю.

Они почти бегом вернулись к матросам, ожидавшим их на прежнем месте.

— Друзья мои, — закричал бакалейщик, — думаю, малыш прав!

— Не может быть!

— Его план, не скрою, несколько экзотичен, но выполним. Все предельно просто. За работу, друзья!

— Что мы должны делать?

— Прежде всего, нужны веревки, много веревок. Генипа!

— Слушаю, месье!

— Нам нужны веревки.

Нет ничего проще, чем добыть веревки в лесу, где растут на первый взгляд абсолютно бесполезные деревья, которые индейцы умеют обрабатывать особым способом.

Знаток кураре окинул взглядом небольшую рощицу, зеленеющую неподалеку, и сказал что-то паталосам. Те моментально поднялись с мест и принялись обрубать ветки.

Генипа понимал, что время поджимает. Он объяснил своим помощникам, что в их же интересах шевелиться побыстрее, и работа закипела. Индейцы расщепили древесину на волокна и, ловко зажав их между колен, плели крепкие канаты.

— Это то, что нужно! — подбадривал Ивон. — Правда, месье Феликс?

— Совершенно верно, малыш! Если они будут так вкалывать, то к вечеру мы получим достаточное количество канатов. Черт побери! Когда паталосы захотят, то работают просто на загляденье!

— У нас тут не лагерь, а целый арсеналnote 205, — подшучивал Беник. — Но согласитесь, обидно работать, не зная зачем.

— Дружище! Все очень просто. Думаю, Ивон не будет больше интриговать вас и объяснит свой план.

— Мне бы этого очень хотелось, как, впрочем, и Жану-Мари. Должно быть, этот замысел не такой уж и глупый, если вы его так поддержали.

— Благодарю вас! Вы чрезвычайно любезны. Однако, пока индейцы плетут веревки, нам надо заняться баллистикойnote 206. Это ведь ваше дело, Жан-Мари. Если мне не изменяет память, вы были когда-то старшим бомбардиром?note 207 Ивон, приказывай, мой дорогой! Ведь сейчас ты у нас командующий флотом.

— Благодарю вас, месье! Думаю, что надо будет притащить сюда несколько ядер.

— Согласен. Ты лазаешь по деревьям лучше всех…

Не успел он договорить, как Ивон уже был на дереве, увешанном крупными круглыми плодами.

— Кидай сюда!

Плоды градом посыпались на землю. Звук, который они при этом издавали, ясно свидетельствовал об их немалом весе.

Когда набралось штук двадцать орехов, Феликс велел Ивону спускаться.

— Ну, как вам мои ядра, дядя? — Юнга поднял одно из них, весом не меньше килограмма.

— Орехи! Господи! Да это же орехи! Но если это ядра, то должны быть и пушки, не так ли? В артиллерии, по крайней мере, сие непреложно.

— А вот тут-то вы и ошибаетесь, дядя.

— Ты хочешь сказать, что пушка нам не понадобится?

— Именно так! Когда у бразильцев нет ядер, они всегда используют орехи.

— Не может быть.

— Может. Так было во время последней войны, когда они одержали победу над парагвайцамиnote 208.

— Откуда ты все это знаешь?

— Прочитал в книжке.

— Ох уж эти твои книжки! — пожал плечами Беник, не отличавшийся особой склонностью к чтению.

— Между прочим, как видите, из них можно почерпнуть кое-что полезное.

— Верно, что и говорить…

— А еще рассказывают, что раньше, когда на корабле кончались ядра, капитан приказывал набивать пушки чеканной монетой.

— О! Я слышал об этом. Это точно!

Удивительно, но Беник, не слишком доверявший печатному слову, слепо верил преданиям и легендам.

Надо сказать, уважаемый читатель, что юнга был абсолютно прав. Бразильцы действительно с успехом применяли орехи в качестве метательных снарядов.

— Положим, ты прав, — Бенику было трудно смириться с собственным поражением, — ну, а где же все-таки твои пушки, твой порох?

— В них нет необходимости, дядя.

— Вот еще выдумал!

— Скажи, Генипа, — обернулся юнга, — не ты ли говорил мне, что индейцы используют ветви этих деревьев для своих луков?

— Да, это хороший лук.

— Так вот, дядя, это и есть моя пушка…

— Сочиняй… — присвистнул бывалый моряк.

Мальчуган смекнул, что пришло время делом доказывать свою правоту. Обвязав себя длиннющей веревкой, он через несколько секунд очутился на верхушке ствола, примерно на десятиметровой высоте. Один конец веревки Ивон закрепил на самой макушке кроны, а другой сбросил вниз, скомандовав: «Тяни!»

Беник и Жан-Мари, к которому присоединился и сержант Педро, перешедший на сторону противника, схватились за этот конец и с силой притянули верхушку дерева к земле. Недаром индейцы выбрали для своих луков именно это дерево. Его гибкость поражала. Огромный, мощный ствол без труда согнулся дугой.

— Таким образом, получилась отличная пружина, — сказал юный изобретатель, спрыгнув вниз. — В свое время она себя покажет.

— Может быть, может быть… — бормотал Беник. — Надо еще проверить, как все это будет.

Однако мальчишка торжествовал. Не долго думая, с помощью веревки прикрепил к верхушке большой орех. А затем, выхватив у Генипы саблю, рубанул что есть силы по канату.

ГЛАВА 8

Новое — это хорошо забытое старое. — Катапульты. — Два дня на все про все. — Ценные сведения. — Пристрелка. — Командирская башня. — Баррикада. — Внимание! — Удар! — Первое попадание. — Огонь стихает. — Парламентарий. — Злоключения управляющего. — Ивон не отвечает. — Кровавый дождь!

Пока шли приготовления, Беник не переставал тихонько посвистывать. Этот свист знаком любому матросу парусного судна. Если на море штильnote 209, то таким образом моряки как бы «призывают ветер».

В тот момент, когда раздался глухой удар сабли, боцман умолк.

— Тысяча чертей!.. — Он следил глазами за верхушкой дерева, молниеносно взлетевшей ввысь и издавшей звук, очень похожий на артиллерийский залп.

Сила пружины оказалась так велика, что орех моментально исчез из виду, и только несколько мгновений спустя друзья услыхали, как он грохнул метрах в ста от них.

— Ну как, дядя? Что скажете? Как вам эта артиллерия без пушек и пороха?

— Круто!.. Нечего сказать. Ну ты и хитрец!

— Хитрец, да и только! — эхом отозвался Жан-Мари.

— Послушай! Ведь ты настоящий изобретатель!

— Это старый прием, я только придумал, как применить его в нашем положении. Спросите у месье Феликса.

— Да, верно: прием известный. До изобретения пороха древние использовали аналогичные машины. Они их называли катапультыnote 210.

— Но для этого нужно много деревьев, — Беник проявлял вопиющее невежество в области античной историиnote 211.

— Да нет же, Беник, — отвечал Феликс, еле сдерживая смех, — машины у древних были не так примитивны, как изобретение Ивона. Их можно было перемещать в зависимости от стратегических нужд. Но принцип их устройства являлся абсолютно таким же.

— Но они, по крайней мере, били точно? — Жана-Мари как профессионала интересовали подробности.

— Более или менее…

— Хоть прицел у них был, у этих ката… Как вы говорите?

— Катапульт!

— Язык сломаешь!

— Прицел… ей-богу, не знаю…

— Во всяком случае, ваши древние, должно быть, умели делать расчеты, иначе их снаряд улетел бы черт знает куда или упал бы на них же.

— О! Об этом и я думал, — радостно вскричал Ивон. — К счастью, у нас есть немного времени, и надеюсь, мы успеем разыскать ядро и пристреляться. Это дело двух выстрелов, а возможно, даже и одного.

— Да, мы можем это сделать. Твой снаряд упал не слишком далеко. Найти его будет нетрудно. Хорошо бы обрушить на этих негодяев настоящий артиллерийский огонь.

— Слышали, что сказал Жану-Мари наш новый друг, сержант Педро?

— Друг!.. Именно… — робко подтвердил сержант.

— Он сказал, что мы окружены и нас будут атаковать со всех сторон. На наше счастье, и деревья растут здесь вкруговую. Так что все получат свое.

— Они получили бы больше, если б у каждого из нас был двенадцатизарядный карабин да по две сотни патронов на нос.

— Конечно! Однако зачем говорить впустую? Давайте лучше действовать!

Юный изобретатель, которому вручили все бразды правления, взглянул на паталосов. Те по-прежнему вили веревки. Они очень старались и сильно преуспели в этом деле, так что могли теперь немного передохнуть. Ивон выбрал самые крепкие, но не слишком толстые веревки, проверил, удастся ли разрубить такой канат одним ударом, и, убедившись, что все в порядке, подозвал Генипу. Через несколько секунд тот перевел индейцам распоряжения главнокомандующего. На верхушке каждого из деревьев, стоящих вокруг, нужно было закрепить по канату.

Краснокожим ничего не стоило взобраться на семиметровую высоту, и вскоре все было готово. Одно удовольствие работать с такими помощниками.

Теперь предстояло одну за другой пригнуть орешины к земле, приладить ядра и провести пробные стрельбы. На этот неблагодарный и тяжелый труд необходим был целый день. Однако все, включая и сержанта Педро, с готовностью взялись за дело.

Пока паталосы, словно юркие обезьяны, лазали вверх-вниз по деревьям под присмотром Генипы и общим руководством Ивона, Жан-Мари, Феликс, Беник и сержант Педро собирали орехи, заполняя ими всю поляну, а затем симметрично раскладывая возле катапульт, как это делается на настоящей артиллерийской батарее.

Между тем Беник и Феликс начали беспокоиться: противник не подавал признаков жизни. Порой даже трудно было поверить, что неподалеку есть кто-то, кому здесь готовят столь сокрушительный отпор.

— Честное слово! Ни за что бы не сказал, что мы окружены и что на расстоянии какого-нибудь километра целый экспедиционный корпусnote 212.

— Ничего не понимаю!

— Вы ничего не слышите? — спросил Жан-Мари. — А вы, Педро?

— Не знаю, о чем вы, месье.

— Видите ли, друзья мои, когда войска на марше, ничто не заставит солдата выбиться из общего строя…

— Конечно! Никто не покинет шеренгу, мало ли что: дикий зверь или индеец. В лесах опасно.

— Вот-вот! А если опасно?..

— Солдат не покинет лагерь. Он ест, спит, курит и не двинется с места по собственной воле.

— Ни за что! Вот в чем причина тишины и спокойствия. Однако не теряйте бдительности! Придет время, мы еще услышим их.

— Надеюсь! — произнес Ивон. Глаза его блестели, щеки горели, как в лихорадке.

— Посмотрите-ка на этого сопляка! Послушать его, так нет ничего лучше, чем сражение! Настоящий бретонец, наша кровь!

— Итак! — Ивон полусмеялся, полуважничал. — Бомбардиры! По местам!

Начиналось самое главное. Все дело было в том, чтобы снаряды не улетели слишком далеко, но и не проломили головы своим.

Мальчуган и тут все предусмотрел, заранее приказав подбирать орехи приблизительно одного размера, чтобы легче было все рассчитать. В центре поляны, на небольшом возвышении он оборудовал наблюдательный пункт. Здесь росло ветвистое дерево, в густой кроне которого человека совершенно не видно. Из этого убежища удобно руководить военными действиями. Жан-Мари окрестил его командирской башней.

Все готово!

Юнга указал на дерево, которому суждено было начинать. Первый снаряд упал в ста двадцати метрах, и боцман отправил Жана-Мари и Генипу на разведку.

— Только посмотрите, и никакой самодеятельности, а не то попадетесь.

— Есть, старшой! — смеясь отвечал бывший сержант. — Мы пройдем неслышно.

Разведчики скрылись в густом кустарнике, и оттуда раздался свист.

Ивон скомандовал:

— Первый номер! Огонь!

Беник рубанул канат. Дерево с шумом распрямилось и выплюнуло ядро-орех.

Прошло не более четверти минуты, как юный наводчик захлопал в ладоши и закричал, сидя в своей «башне»:

— Есть!.. Дядя, месье Феликс! Снаряд найден… Жан-Мари и Генипа отметили то место, сломали ветку…

— Прекрасно, мой мальчик! Значит, надо стрелять, когда солдаты окажутся возле этой сломанной ветки.

— Осталось испытать остальные, не так ли, дядя?

— Так точно, командир!

— Если знать наверняка, куда падают снаряды, все будет в порядке. Отсюда я прекрасно увижу неприятеля и смогу вовремя дать сигнал.

— Но, командир, надо, по крайней мере, распределить наши пушки по секторам.

— Об этом я подумал. Вы возглавите свой сектор.

— С удовольствием! Но мы здесь в низине и ничего не видим.

— Я буду вашими глазами. Думаю, что надо соорудить баррикаду из валежника вокруг поляны. Паталосы и Генипа смогли бы поддержать нас огнем из луков.

— Здорово придумано! А, Беник?

— Ничего не скажешь!

— Номер два! Огонь! — последовала команда.

Следующий орех со свистом улетел в тишину. Удар оказался не хуже первого.

Все это время Ивон оставался серьезным и внимательным. Взрослые предоставили ему свободу действий, и он, чувствуя груз ответственности, но не сгибаясь под его тяжестью, готов был на любые испытания. У мальчишки поистине железный характер. Он не пасовал перед трудностями, не зазнавался, не трусил. Подросток стал настоящим мужчиной.

Но надо отдать должное и помощникам юного командира: сильным, умным, выносливым. Словом, о такой команде можно было только мечтать.

Беник, забыв о своем недавнем подтрунивании, вел себя так, будто на плечах племянника сверкали золотые эполеты. Жан-Мари целиком отдавался делу и подчинялся мальчику, словно это был, по крайней мере, адмирал флота. Феликс утверждал, что Ивон рожден командовать эскадрой. Даже молчаливый Генипа всячески выражал ему свою поддержку и восхищение. А уж об Уаруку и говорить не приходится. Пес, как часовой, сидел у подножия наблюдательного пункта, без конца поглядывая наверх и тщательно принюхиваясь.

Все катапульты прошли испытание. Место падения каждого снаряда отметили сломанной веткой. Вокруг поляны построили баррикаду. На этом рубеже солдаты, если им удастся подойти к цитадели, встретят живую силу. Здесь заняли позицию паталосы, вооруженные луками, и сержант Педро со своим ружьем.

Катапульты разделили на четыре сектора, во главе каждого из которых встали Феликс, Беник, Жан-Мари и Генипа. Ивон занял свой пост, готовый в любую минуту корректировать огоньnote 213.

Это была торжественная минута.

Все прислушались. Но ничего, кроме отдаленного ровного шелест листвы, не долетало до друзей. Каждый думал о том, с какой стороны появится враг, сумеет ли он внезапно атаковать.

Генипа беззвучно прополз вперед и вскоре вернулся с известием.

— Солдаты идут!

— Внимание! — скомандовал Ивон. Он почувствовал, как сердце ушло в пятки.

В этот момент послышались крики, раздались выстрелы.

Все терпеливо ждали. Паталосы держали луки наготове. Явно напуганные индейцы жались к белым. Им необходима была помощь и поддержка.

Юнга волновался, но не подавал и виду. Предстоял горячий бой, особенно для атакующих. Будет много шума, много огня, много искалеченных тел.

Если солдатам удастся приблизиться к цитадели, беглецам не поздоровится. Негры отважны и жестоки в бою. Тот, кто видел их в деле, навсегда сохраняет в душе уважение к бесстрашным воинам. Но горе тому, кто попался им под руку.

Однако Педро был убежден, что страшного эпилогаnote 214 не будет.

Наконец Ивон заметил вдалеке белые блузы и соломенные шляпы. Они приближались, окружая поляну. Солдаты выкрикивали угрозы и потрясали оружием. Но их ружья — и это все знали — часто давали осечки и били мимо цели.

Противник приблизился на триста метров… на двести… на сто пятьдесят…

— Все по местам! — скомандовал юнга.

— Готовы! — отозвались командиры батарей.

— Дядя, дайте один залп, всего один, с первого номера! Огонь!

Беник перерубил один из канатов.

Снаряд вихрем пролетел над поляной и обрушился на головы оторопевших вояк.

Раздались страшные вопли, атака остановилась.

— Попали! — что есть мочи закричал мальчик. — Дядя! Я видел, как упал человек! Точное попадание! Вокруг него собрались другие… Месье Феликс… Жан-Мари… Генипа… Стреляйте!

Три сабли разом опустились на землю, три пружины распрямились, обстрел возобновился. Не успели защитники цитадели прокричать «ура», как зазвучали выстрелы. Пули просвистели над головами. Поляна простреливалась насквозь.

— Ну и пальба, — издевался Беник, — в небо они, что ли, метят?

— А как же малыш? — заволновался Жан-Мари.

— Господи! Я и не подумал! Ивон, как ты там, мальчик мой?

— Все в порядке, дядя!

— Пули-то посвистывают?

— Не громче, чем дрозды!

— Я хочу сменить тебя…

— Нет, я запрещаю!

— Ты запрещаешь мне?.. Ты…

— Я здесь командую и останусь на своем посту! Вам же советую не покидать свой.

— Малыш! А если пуля…

— Дядя! Я матрос. Мы с вами здесь на равных. Вы доверили мне командование… Внимание! Нас атакуют со всех сторон! Стреляйте! Огонь! Генипа! Огонь, дорогой мой!

Четверо мужчин перебегали от одного дерева к другому, только сабли сверкали. Ядра сыпались на солдат, крушили все вокруг.

— Огонь!.. — все кричал наводящий.

И вновь засвистели пули. С дерева, где скрывался Ивон, слетело несколько веток.

— Ах!

Крик болью отозвался в сердцах друзей.

— Ты ранен?.. Ранен?..

— Нет-нет! Ничего. — В голосе мальчика не было ни волнения, ни страха.

Между тем огонь стал ослабевать. К несчастью, остроумное изобретение юнги больше не действовало. Все деревья уже выпрямились, стрелять больше было нечем.

Выдержит ли баррикада?

Индейцы переговаривались, переглядывались, целясь в окружавшие их кусты. Сержант Педро разрядил ружье. Ивон хотел было взорвать порох, у них оставалось немного, но побоялся погубить своих друзей.

Кто посмел бы упрекнуть его?

Он не задумываясь сделал бы это, если б точно знал, что погибнет только один.

— Стоп! — скомандовал подросток. — Не стрелять!

Юный артиллерист был явно смущен, а быть может, просто утомлен. Во всяком случае, в его голосе не слышалось прежней силы и решительности.

В это время у баррикады появился чернокожий солдат. На штыке он нес обрывок белоснежного шифонаnote 215, из которого была сшита его форма.

Парламентарий.

Педро, узнав приятеля, улыбнулся во весь рот и радостно воскликнул:

— Это ты, Мигель! Привет, дружище!

— Привет, Педро! Что ты здесь делаешь?

— Я? Ничего! А ты?

— Пришел предложить вам мир.

— Мир!.. Что может быть лучше?.. — вмешался в разговор Феликс. — Но только если ваши условия будут приемлемы.

— Боже! Месье Синий человек!

— Да, это я. Собственной персоной. Итак, чего вы хотите?

— Мы предлагаем разойтись. Вы идите своей дорогой, а мы пойдем своей.

— Черт возьми! Да нам большего и не нужно. А кто вас послал?

— Товарищи!

— Что же ваш командир?

— Я командир.

— Постойте, но управляющий…

— Ему размозжило голову.

— Браво!

— У этого изверга не осталось ни одного зуба, сломан нос, он ничего не видит и не произносит ни звука.

— Благодарю за добрую весть, друг мой.

— После него командование принял наш лейтенант. Но того вскоре убило.

— Сожалею.

— Это ничего! Он был из белоручек, все предпочитал делать чужими руками. Пора покончить с офицерами.

— Насколько я понял, ваши друзья не хотят драться?

— Еще бы! Дела управляющего нас не касаются. Ради чего убивать друг друга?

— Вы понесли серьезные потери?

— Увидите! Зрелище не из приятных.

— Мне очень жаль, поверьте… Но мы вынуждены были защищаться.

— Никто вас не винит. Потому я и пришел предложить мир.

— Решено! Мы больше не сделаем ни единого выстрела. Даю вам слово!

— И я тоже обещаю больше не стрелять.

— Вот это дело! — оживился Беник. — Эй, Ивон! Спускайся, мой мальчик!.. Командир…

Никто не ответил.

— Господи! — Лицо боцмана исказилось. Он в мгновение ока очутился возле дерева, вскинул голову, издал душераздирающий вопль. На лицо его дождем падали капли крови.

ГЛАВА 9

Надежды нет. — Рана. — Воды!.. — Глоток водки — и Ивон приходит в себя. — Врачебные познания Жана-Мари. — Смола сассафраса. — Белые и черные. — После боя. — Друзья Жана-Мари. — Планы. — Вооружены! — Расставание.

Беник не сразу понял, что случилось. А когда понял, весь обмяк и закачался, словно от сильного удара.

Кольнуло сердце. Он едва смог выговорить страшные слова:

— Малыш умер!

Парламентарий, Феликс и Жан-Мари не верили своим ушам.

Когда друзья приблизились к несчастному боцману, он еле стоял, обхватив обеими руками ствол злополучного дерева. Силы оставили его. Но минуту спустя Беник уже карабкался наверх, добрался до наблюдательного пункта и вновь вскрикнул.

— Горе! Горе мне! Бедный мой малыш!

— Беник!.. Дорогой мой… — сказал Феликс, всхлипывая, почти рыдая. — Беник! Одно слово… Ради Бога! Скажите хоть что-нибудь. Что с ним? Жив ли он?

— Ответь, матрос! — Жан-Мари плакал, как ребенок. — Ведь они не убили его, правда?..

Боцман, казалось, не слышал их. Он не отрывал взгляда от Ивона, неподвижно сидевшего на ветке.

Теперь стало ясно: мальчика ранило не последним залпом. Беник припомнил странный вскрик племянника и то, что заметили все, но в пылу боя оставили без внимания: голос командира вдруг дрогнул.

Ивона сразила шальная пуля. Но мальчик собрал все свое мужество, все детские силы, чтобы скрыть ранение. Подобно бывалому моряку наш артиллерист не кланялся пулям, свистевшим над головой. Но силы иссякали, он успел лишь привязать себя к самой мощной ветке, чтобы не упасть. Там и застал его Беник.

Подумать только, юный герой, истекая кровью, продолжал командовать своим войском, корректировать огонь. А какие страдания пришлось ему испытать!

Мальчик был бледен, уже не хватало сил открыть глаза и лишь последним, невероятным, нечеловеческим усилием он продолжал держаться обеими руками за спасительную ветку.

Беник не помнил себя. Слезы ручьем текли по щекам, судорожные рыдания сотрясали все его тело, руки дрожали. Он ничего не видел, ничего не слышал. Только без конца окликал племянника по имени. Но не получал ответа.

В конце концов моряк опомнился, взял ребенка на руки и спустился с дерева, держась за ствол одними ногами. Кожа боцмана была изодрана в кровь, но он не чувствовал боли.

На земле Феликс и Жан-Мари подхватили Ивона.

— Посмотрите! Что они сделали с мальчиком!

Юнгу положили на землю, а Беник встал перед ним на колени, рыдая, кусая губы.

Феликса и Жана-Мари, любивших Ивона так, словно он был для каждого родным сыном, охватила смертная тоска.

Так стояли они над бездыханным мальчишкой, бледные, недвижимые, в слабой надежде уловить хоть вздох, хоть дрожь, хоть какое-нибудь движение в его теле.

— Надо же было, чтоб это случилось именно с ним! — кричал Беник и рвал на себе волосы. — Почему не я? Почему пуля не пронзила мое старое тело?!

— Наш бедный мальчик!.. Сынок!.. — плакал Жан-Мари. — Разве дети созданы для этого? Разве Бог дает им жизнь, чтобы их убивали?!

— Несчастный малыш! — вздыхал Феликс. — Он был такой добрый! Такой смелый!.. Нет, я не верю, что он умер!

— Правда? Месье Феликс… — Беник в надежде ухватился за эти слова. Однако действительность, похоже, была жестока к нему.

Феликс осторожно приподнял мальчика и прислонил к дереву. Разорвал окровавленную рубашку, и все увидели кровоточащую рану на плече.

— Воды!.. Скорее воды! — закричал Обертен.

В это время к ним подошел парламентарий, а следом и сержант Педро. Они протянули Синему человеку солдатскую фляжку.

— Бедняга! — прошептал Педро. Глаза его наполнились слезами. — Возьмите, месье.

Парижанин схватил фляжку, быстро открыл ее, разжал губы Ивона и влил ему в рот несколько капель жидкости.

— Такое ощущение, что он проглотил их, — нерешительно проговорил Жан-Мари.

— Тебе так показалось?.. — Беник боялся сглазить.

Бакалейщик влил еще пол-ложки. Жидкость вновь исчезла.

— Еще! Еще немного, месье Феликс! Смотрите, она проходит…

Появилась слабая надежда. Синий человек все лил и лил в рот мальчугану содержимое фляжки.

Внезапно бледность ребенка сменилась пурпуром. Кровь ударила в лицо. Глаза широко открылись, и грудь приподнялась. Раненого бил кашель.

— Жив!.. — подскочил боцман, будто его ударили по пяткам.

— Он кашляет! Крови нет… Значит, не шибко задело.

Ивон застонал, сделал глубокий вздох, увидел полные нежности и любви глаза Феликса, узнал его и, не замечая ни Беника, ни Жана-Мари, жалобно спросил:

— Что с дядей?.. А с Жаном-Мари?..

— Все в порядке, дружок! Все целы и невредимы. Ну и напугал ты нас!

— Почему? Что случилось? Я ничего не помню… Ах да! Бой… Орехи… Погодите, а как я спустился сверху?

Новый, еще более сильный приступ кашля прервал его на полуслове.

— Чем вы меня напоили, месье Феликс?

— Водой… По крайней мере, я так думаю… Сержант! В вашей фляге была вода?

— Простите, месье, но там была водка, и притом отличная водка.

— Водка! Какой ужас! Что я наделал! Ведь ему нужна вода.

— Извините меня, — Жан-Мари говорил тоном доктора, который понимает толк в лекарствах, — но добрый глоток водки никогда еще не вредил раненому, а уж тем более матросу. Для моряков это эликсирnote 216 жизни. Судите сами: наш командир только что лежал здесь бездыханный. А выпил — и тут же очнулся, открыл глаза.

— Это правда… меня ранило, — с трудом проговорил Ивон, — я помню…

— Почему же ты ничего не сказал нам! — Беник уже вновь готов был прочитать племяннику мораль.

— Боялся все испортить, отвлечь вас. Мне нужно было во что бы то ни стало оставаться на посту и умереть, если придется.

— Еще чего! Ладно! Мы тут все не слишком-то сильны в медицине, а рану все же необходимо осмотреть.

— Не беспокойтесь, мне не больно. Я даже могу встать. Смотрите!

Бедняга явно переоценил свои силы. Едва он приподнялся, как опять тяжело запрокинулся назад и побледнел как полотно.

— Это, пожалуй, серьезнее, чем мы думали.

— Делать нечего, месье Феликс, надо осмотреть.

Синий человек, — а все решили что у него самая легкая рука, — осторожно вытер кровь, струившуюся из ранки на плече, и увидел голубоватый шрам на нежной детской коже.

Больше всего опасались, не задета ли кость.

— Ивон, можешь ли ты пошевелить левой рукой?

— Думаю, да. Вот смотрите!

— Прекрасно, мой мальчик! Рука действует, значит, ничего страшного. Однако кровь все идет. Как бы он совсем не ослаб.

— Мне кажется, — вмешался Жан-Мари, — ребенку нужно наложить водочный компресс. Видите ли, месье Феликс, это и для внутреннего употребления годится, и снаружи идет.

— Лучшая водка, — подтвердил владелец фляги.

Тут из-за спин на Ивона радостно бросилась собака.

— Уаруку! Песик мой дорогой!

— Генипа! Где тебя черт носит?

— Я искал смолу сассафрасаnote 217 — самое сильное средство при ранениях. А огненную воду лучше пить.

— Молодец! Ты не слишком разговорчив, но дело свое знаешь!

— Завтра Знаток кураре даст Ивону укууба, лекарство индейцев, и он выздоровеет.

Тем временем Уаруку все облизывал Ивона, а тот трепал его по голове.

— Хватит, Уаруку! Оставь Ивона! Сторожи!

Генипа, который успел набрать полтыквы душистой смолы, разорвал рубашку Беника, сделал компресс, пропитав ткань смолой, и наложил на рану.

Сделав это, индеец добавил:

— Не разговаривай… Не шевелись… Спи!

Вся описанная выше сцена длилась недолго. Однако этого времени было достаточно, чтобы солдаты забеспокоились о судьбе посланного ими парламентария. И в ту самую минуту, когда вождь урити обрабатывал рану, Феликс, Беник и Жан-Мари вдруг вспомнили, что они на войне. Подняв головы, друзья увидели, что баррикада окружена вооруженными людьми. Однако мирная обстановка на поляне убедила их в том, что опасаться нечего. К тому же во избежание неприятных последствий сержант Педро и парламентер поспешили все объяснить.

— Могут ли наши друзья подойти сюда? — спросил сержант Педро, который не без удовольствия исполнял роль посредника.

— Конечно! — ответил Феликс. Он принял на себя командование.

Генипа бросил несколько слов паталосам, и те опустили луки. Чернокожие солдаты тоже сложили оружие. Воюющие стороны сломали баррикаду и воссоединились.

Так как управляющий был выведен из строя, а лейтенанта убило, командование подразделением должен был принять старший из оставшихся. Самым старшим по званию оказался Педро. Его престиж за последнее время значительно вырос. Приятели наперебой рассказывали ему о том, что происходило в лагере в его отсутствие.

Управляющему, как известно, досталось первому. Он был жесток, мстителен и ненавидел своих подчиненных. Этот деспотnote 218 относился к людям хуже, чем к животным. Ранение его оказалось серьезным, он хрипел. Солдаты жалели, что жестокосердного командира не убило сразу. Каждый успел нахлебаться горя под его началом.

Нет ничего проще, чем подчинить себе чернокожих. Для них слушаться — значит любить. Они, словно дети, чутки к доброму слову. Главное — справедливость. Никто не сравнится с чернокожим солдатом в стойкости, выносливости, преданности и смелости. Если командир разделяет с ним походную жизнь, если заботится о нем и относится к нему по-человечески, негр способен на чудеса.

Тот, кто хочет достичь послушания силой и не считает негра человеком, ничего не смыслит в африканцах.

Быть может, трудности жизни, которые негры постоянно испытывают из-за цвета своей кожи, сделали их очень чувствительными к неправде, научили быстро распознать каждого человека. Они хорошо знают цену людям и вещам. Если среди читателей найдется кто-то, кто ставит себя выше «черного брата своего», автор этих строк посоветует ему отправиться в Африку и увидеть все своими глазами. Возможно, тогда он по достоинству оценит африканцев.

В Бразилии, как и в некоторых других странах, существуют еще, к несчастью, чудовищные расовые предрассудки. Белые неизвестно почему, кичатся тем, что они белые. Им и в голову не приходит, что на экваторе, например живут исключительно негры, и там своей белизной европейцы, к примеру, выделялись бы и удивляли местных жителей.

Бог рассудил: белым — холодные земли, их организм адаптировался к холоду; неграм — жаркие страны.

С точки зрения анатомии, никакое человеческое существо не может быть выше другого. И если подобные предрассудки укоренились в обществе, значит, оно больно.

Возьмем молодую республику Гаитиnote 219. Французские путешественники знают о ней мало. Англичане клевещут на ее народ. Однако именно Гаити наглядно демонстрирует, как восприимчивы негры к цивилизации.

Почему среди нас так много тех, кому застят глаза нелепые слухи?

Что такое в понимании иных негр? Дикий человек, абсолютно темный и невежественный. Он живет не так, как мы, его земли не похожи на наши. Его даже и сравнивать невозможно с представителем развитой цивилизации.

Но разве все это доказывает превосходство белых?

А что, если попробовать сравнить жителя Гаити и нашего французского крестьянина?

Негр неграмотен. Но ведь и его белый собрат едва умеет написать свое имя. Негр суеверен. Но ведь и его белый собрат до сих пор верит в чародеев, оборотней, домовых и прочих злых духов. Негров упрекают в праздности. Но разве наш крестьянин не отлынивает от работы, когда только возможно? Почему подневольный негр должен проявлять больше усердия в работе, чем наш батрак или рабочий?

Считается, что негры легкомысленны. Но к чему копить деньги? Скаредность точит сердца наших крестьян. А у чернокожего всегда солнце над головой, маниока на обед… Что еще нужно человеку?

Встречали ли вы когда-нибудь среди наших земледельцев ту трогательную поддержку и взаимовыручку, какая объединяет африканцев?

В стране золотых апельсинов, сладких бананов, тучных полей никому не ведомы ложь и злоба. Там не знают, что такое твое и мое.

Гаити прошла сквозь страшные испытания и кровавые революции. Было много жестокости.

А что же наши революции? Разве не так же лилась кровь?

И еще одно. Англичане уверяют, что среди негров не может быть великих людей. Их интеллектуальный уровень, мол, слишком низок.

Однако вернемся еще раз на Гаити и вспомним генерала Дюмаnote 220, командующего армией в Альпахnote 221, его сына Александраnote 222, знаменитого писателя. Вспомним и о Туссене!note 223 Этот человек один может ответить за всю свою расу.

Можно еще долго рассуждать на эту тему. Но вернемся к управляющему и его солдатам. Им нечем было защититься от тяжелых ядер противника и, лишь только вояки увидели, что командир выбыл из строя, тотчас ослабили натиск, прекратили стрельбу. Многие получили контузии, несколько человек, увы, остались лежать на поле боя. Тем не менее у солдат не было злобы против беглецов. Они понимали, что те не могли поступить иначе, и не ставили им это в вину. Одни наступают, другие защищаются. Таков закон войны. Но когда заключен мир, — противники подают друг другу руки, выпивают мировую и забывают старое.

Поначалу вояки вообще решили, что подверглись нападению стаи обезьян. Эти проказницы знамениты тем, что обожают закидывать орехами или фруктами вторгшихся на их территорию путешественников.

Не подозревая о хитрости юного изобретателя, солдаты начали было палить по кронам стоявших тут же деревьев, полагая, что обезьяны скрываются именно там. Но, видя, что обстрел не утихает, решили послать парламентера.

Вот тут-то Феликс Обертен получил возможность воочию познакомиться с чернокожими и понял, какими далекими от истины оказались рассказы его друга, капитана «Дорады».

В Диаманте Жан-Мари был по службе связан с местной полицией, непосредственно подчиняясь ее начальнику. Как и всякий матрос, порой резкий, но по натуре добрый, он держался наравне с солдатами-неграми и даже сдружился с ними. Жан-Мари не опускался до оскорблений или насмешек в адрес чернокожих и никогда не притеснял их. Те ценили его доброе отношение. Как-то один негр опоздал на службу и попал в тюрьму. Сержант всячески старался облегчить его участь, каждый день приносил стаканчик и сигарету. Однако, если кто-то совершал серьезный проступок, Жан-Мари был с ним строг. Нарушитель понимал его и не таил зла.

Одним словом, матроса все любили и уважали. Тем больше было их удивление, когда они увидели Жана-Мари среди беглецов. Солдаты сгрудились вокруг, каждый хотел пожать ему руку, поздороваться и рассказать, как они горевали, получив приказ идти в атаку.

По кругу пустили котелок с водкой, чокались, произносили тосты. Никто не оставался в стороне: ни индейцы, которые невыразимо обрадовались неожиданной возможности выпить, ни Феликс, который питал отвращение к алкоголю и морщился при каждом глотке.

Радость была бы полной, если б не раненый Ивон. Все надеялись, что рана мальчика не слишком серьезна, и без конца поднимали тосты за скорейшее его выздоровление.

Обертен ловил себя на мысли: перед ним сейчас совсем не те люди, о ком с пренебрежением говорил когда-то Поль Анрийон. По словам капитана, это скоты, быдло. Потому, мол, англичане и не признают за ними человеческих прав.

Нет! Теперь уж парижанин нашел бы, что ответить приятелю.

Между тем неподалеку от пирующей компании под тенью деревьев лежал тяжело раненый управляющий шахтами. Стороживший его солдат сообщил, что тот дышит и, похоже, приходит в себя. По словам сержанта Мигеля, рана была тяжелейшая, и даже если он выживет, то вряд ли сможет видеть и говорить. Следовало что-то предпринять. Законы милосердия предписывали солдатам, забыв обо всем, ухаживать за командиром. Ведь он прежде всего человек.

Были и другие раненые. Им, да и Ивону, не годилось оставаться под открытом небом. Днем здесь палит солнце, а ночью выпадает холодная роса.

Необходимость объединиться стала очевидной. Собрали совет.

Генипа объявил, что завтра приготовит укууба — лучшее средство для заживления ран. Тогда Ивона можно будет переносить на носилках или в гамаке. На том и порешили.

Что касается солдат, то они приняли решение остаться на месте, разбить здесь лагерь и ждать выздоровления или смерти командира.

Лучше — не придумать.

Беглецы получали возможность оторваться от преследователей, так что никто уже не догнал бы их, если б даже и захотел.

Прежде чем расстаться навсегда, сержант Педро решил оказать друзьям последнюю услугу — вооружить их. Мало ли что могло случиться! И тогда Синий человек, Беник и Жан-Мари смогут защитить себя и Ивона.

Правда, Генипа, которому, кажется, удалось наконец собрать все составляющие кураре, выступил против ружей:

— Ружье не годится для охоты или войны в здешних местах. От него много шума. Стрела — вот лучшее оружие!

Тем не менее ружья с благодарностью приняли. Пороху осталось немного, но беглецы были рады и этой малости.

И вот последний глоток горячительного, последние пожелания, последние рукопожатия.

Прощайте!

Все понимали, что приключения или, лучше сказать, злоключения не окончены. Друзья были готовы ко всему.

ГЛАВА 10

Индейские колдуны ничего не смыслят в медицине. — Кое-что о лекарствах туземцев. — Лечение Ивона. — Рубище. — Генипа-портной. — Беник отказывается от деревянного костюма. — Волшебная ткань. — Простая и удобная одежда. — Примерочная. — Паталосы обожают лохмотья. — Синий человек-2. — Кураре. — Сомнения Беника. — Кураре в действии. — Смерть обезьяны.

Надо признать, что индейцы Южной Америки — никудышные врачи. Не умея вылечить больного или раненого, они предпочитают исполнять у его изголовья ритуальные танцы, бить в барабаны, чтобы изгнать злых духов из тела страдальца.

Невежество индейских колдунов может сравниться только с их бесстыдством.

Это не означает, однако, что у краснокожих нет никаких лекарственных средств. Им известны различные заживляющие смолы. Семьи знахарей охраняют секреты своих сильнодействующих снадобий столь же ревностно, как знатоки кураре.

Колдунам, как правило, эти секреты неизвестны. Поэтому индеец обычно обращается сначала к знахарке, уверенный, что та вылечит его недуг, а затем на глазах у всех отправляется, как велит закон, к колдуну. Если больной выздоравливает, колдун приписывает победу себе.

Лекари-чудодеи умеют вылечивать даже проказуnote 224 и злокачественные опухоли, не говоря уже о лихорадке, рваных и колотых ранах, головной боли и кожных заболеваниях.

Генипа оказался не только Знатоком кураре, но и владельцем медицинских секретов. Ботаник-любитель, лесной доктор, он изготовил чудесное лекарство для Ивона. Смола сассафраса остановила кровь. Теперь очередь была за укууба. Состав этого магического средства южноамериканские индейцы хранят свято.

Укууба — красноватая жидкость с вяжущим вкусом и необыкновенным ароматом, употребляемая как наружно, так и внутрь. Стоит раненому принять немного лекарства, как он тут же засыпает и спит на протяжении двенадцати часов кряду.

Генипа не отходил от Ивона. Он положил на его рану компресс из листьев, который то и дело смачивал укууба. Мальчик спал, и сон его был безмятежен.

Через сутки Генипа снял компресс, и друзья ахнули: рана затянулась. Кожа выглядела вполне здоровой, а следа от пули почти не осталось.

Ничего не скажешь! Самый знаменитый и признанный европейский хирург позавидовал бы Знатоку кураре.

Ивон захотел есть. Но вождь урити велел ему вместо обеда выпить немного укууба. Мальчик вновь заснул. Его уложили в гамак и, сонного, понесли через лес.

Два дня спустя раненый уже не на шутку сердился. Ему не разрешали есть, но заставляли при этом идти пешком. Генипа позволил юнге проглотить лишь малюсенький кусочек обезьяньего мяса и затем приказал пройти целый километр, чтобы размять ноги. Потом новая доза укууба — и в гамак.

Ивон выздоравливал не по дням, а по часам. Это было просто невероятно.

На исходе четвертого дня по приказу туземного эскулапа компания остановилась.

С тех пор, как они покинули «Дораду», Феликс, Беник и Ивон не меняли одежду. Время от времени им удавалось постирать кое-что. Однако жизнь, которую они вели: леса, равнины, горы и болота, — никак не способствовала стерильности их одеяний, которые уже давно превратились в лохмотья.

У Жана-Мари дела обстояли не лучше.

Словом, еще немного, и им нечем станет прикрыть наготу.

На выручку вновь пришел Генипа, незаменимый Генипа. Понимая, в каком положении оказались его белые друзья, он решил справить им полное обмундирование.

Браво! Да здравствует Генипа, великий портной!

Индеец приказал всем остановиться не только потому, что увидел растения, необходимые для изготовления кураре, но и для того, чтобы одеться.

Одеться и защитить себя. Две основные задачи скоро будут выполнены.

Сначала Генипа позаботится об одежде. А затем Генипа-портной превратится в Генипу-алхимика. В жизни все нужно уметь.

Лучших помощников, чем паталосы, Знатоку кураре трудно было и желать. Он командовал, они выполняли.

После обеда, к великому изумлению белых, индейцы принялись кромсать топорами и саблями прекрасные деревья, что росли вокруг. Беник и Синий человек, уверенные, что те намеревались одеть их в звериные шкуры, были озадачены.

— Не хотят ли они обрядить нас в деревянные костюмы?