/ / Language: Русский / Genre:prose_classic

Золотые мили

Катарина Причард

Роман прогрессивной писательницы К. Причард (1883–1969) «Золотые мили» является второй частью трилогии и рассказывает о жизни на золотых приисках Западной Австралии в первую четверть XX века.

Иллюстрации Г. Филипповского

Катарина Сусанна Причард

ЗОЛОТЫЕ МИЛИ

Роман

Мечтатель ждет… Безмолвствует душа
Перед безумьем этих мрачных дней.
И разве может мир хоть робкий сделать шаг
Без ведома недремлющих властей?
Всевышний! Мало их, подвижников святых,
Кто труд и сердце отдал для людей.
Коль уготовил плаху ты для них,
Грядущее спаси от палачей!
О господи, спаси нам голос тех,
Кто смел поднять его, пусть бурь не заглушив,
Кто, чашу слез бессилья осушив,
Боролся без надежды на успех.
Храни их, господи, пока придет тот час,
Когда кровавый мир услышит правды глас!

«Молитва измученных народов» Фернли Морис.

ОТ АВТОРА

Действие романа «Девяностые годы» протекает в тот период жизни Западной Австралии, когда в ее золотоносных районах производились поиски и разведка золотых месторождений. «Золотые мили» рассказывают о том времени, когда горная промышленность была уже создана. Эта часть повести о Динни Квине и Салли Гауг развертывается в 1914–1927 годах.

Все многочисленные персонажи, которых эти герои встречают на своем пути, носят вымышленные имена, и автор старался не дать повода для того, чтобы их можно было отождествить с действительно существующими лицами.

Письма Лала — это подлинные письма одного молодого солдата, участника Галлипольской операции.

Мне хочется также с признательностью упомянуть те источники, которыми я пользовалась: это — рассказы бывалых старателей, а также записки и труды моих предшественников — в первую очередь сэра Джона Кэрвина, сочинения которого содержат так много ценного материала из истории развития приисков.

К. С. П.

Глава I

Старая, разбитая двуколка, запряженная парой косматых лошаденок, неторопливо катилась по безлесной равнине, раскинувшейся под тускло-голубым небом. Облака красной пыли, летящей из-под копыт, порой совсем скрывали из глаз и двуколку и женщину, правившую лошадьми.

Чуть ли не каждое воскресенье появлялась здесь эта двуколка; она приезжала по утрам из далеких зарослей, сливавшихся на горизонте в серую дымку, пересекала долину, пробиралась рабочей слободой, мимо домишек и хибарок рудокопов, и выезжала на большое Боулдерское шоссе. Зима стояла сухая в этом году, по утрам было знойко и подмораживало, днем ярко сияло солнце.

Развешивая во дворе мужские рубашки и рабочие брюки, которые она стирала каждое воскресенье спозаранку, миссис Гауг следила взглядом за двуколкой, то появлявшейся, то исчезавшей между дощатых домиков с белеными крышами и жалких лачуг из ржавой жести и дерюги, тесно лепившихся друг к другу по всей низине.

Она узнала эту двуколку, приезжавшую сюда из зарослей за Соленым озером, где у Фреда Кэрнса был свой участок. Узнала и женщину. Это была Маритана — Маритана-полукровка, как ее теперь называли. Говорили, что Фред Кэрнс женился на ней. Так или иначе, у них уже была куча ребятишек, стадо коз и довольно много кур, беспрепятственно бродивших по всему участку. Маритана приезжала по воскресеньям в Боулдер якобы затем, чтобы продавать яйца и битую птицу, однако всем было известно, что она не столько продает, сколько покупает, что она связана с шайкой, тайно торгующей краденым золотом, и играет в ней роль сборщицы и посредницы.

Кто эти лица и куда Фред Кэрнс сплавляет собранное ею золото — никто не знал. Поговаривали, что за спиной у него стоит Большая Четверка, и это придавало храбрости тем, кто время от времени приносил Маритане кусок руды. Кто именно входил в Большую Четверку, тоже никому не было известно, однако молва утверждала, что это весьма влиятельные и уважаемые горожане, которые не оставляют и никогда не оставят своих пособников в беде.

Однако после того как Комиссия по борьбе с хищениями золота опубликовала свой доклад, сделки по купле-продаже краденого золота стали производить с большей опаской. Владельцы рудников принаняли еще сыщиков, и несколько рудокопов были посажены за решетку. По новому закону о продаже и покупке золота все лица, у коих будет обнаружено золото (или золотоносная руда), «в отношении которого есть достаточные основания считать, что оно украдено или приобретено каким-либо другим незаконным путем», подвергались крупному штрафу.

Все это было хорошо известно миссис Гауг, и именно это заставило ее задуматься, когда она наблюдала за двуколкой, остановившейся у задней калитки ее пансиона. Воскресные посещения Маританы не могли не тревожить миссис Гауг — мать четырех сыновей, из которых двое уже работали на руднике. Правда, Маритана приезжала к Пэдди Кевану. Дик и Том не имели никакого касательства ни к Пэдди, ни к его темным делишкам — за это Салли Гауг могла поручиться. Однако сейчас она вдруг отчетливо поняла, что не следует позволять Пэдди совершать свои незаконные сделки у нее в доме.

Сколько положено труда, сколько сил ушло на то, чтобы дать Дику возможность изучать геологию и металлургию! И теперь, когда он получил на Боулдер-Рифе место младшего лаборанта, нельзя допустить, чтобы какая-нибудь нелепая случайность расстроила все его планы. И она, и Морис всегда учили своих сыновей, что нужно жить скромно и честно. Нет, нельзя допустить, чтобы Пэдди Кеван с его торговлей краденым золотом бросил тень на ее семью, думала Салли, а это легко может случиться, если у них в доме начнут производить обыски… Хотя, конечно, потерять сейчас такого постояльца, как Пэдди Кеван, тоже досадно.

— Эй, Маритана! А тебя еще, видать, не зацапали? — шутливо окликнули Маритану два рудокопа, проходившие мимо.

— И не зацапают, — с хриплым смешком отозвалась Маритана. — Пока не пересажают еще кое-кого.

Она соскочила с двуколки, толкнула калитку и вошла во двор; в руках у нее был пустой мешок из-под сахара. Мимо козьего загона, огородных грядок с побуревшей прошлогодней ботвой она не спеша приближалась к миссис Гауг.

— Доброе утро, миссис Салли, — сказала Маритана. — Пэдди дома?

— Дома, — сухо отвечала Салли. — И, верно, ждет тебя, как всегда.

Маритана зашагала к дому. В ее походке, во всей ее тощей фигуре чувствовался молчаливый вызов, несмотря на ветхое тряпье, придававшее ей жалкий вид.

Да, это уже не та пугливая дикарка, подумала Салли. Маритана превратилась в долговязую, костлявую женщину; сухая, темная, как оберточная бумага, кожа обтягивала выступающие скулы; в карих глазах притаилась хитрая усмешка, а в жестких линиях большого, ставшего тонким рта застыло брезгливое выражение, словно она отведала что-то омерзительное и никак не может отделаться от чувства гадливости.

— Не спугни мою мускусную утку — она там, под виноградным кустом! — крикнула ей вдогонку Салли.

— Ну, она сейчас даже меня не побоится.

Хриплый смешок Маританы резко оборвался, когда перед ними предстал Пэдди Кеван. Он остановился в дверях своей комнаты, и вид у него был такой, словно он едва успел натянуть на себя рубашку и штаны. Заспанный, небритый, рыжие волосы взлохмачены. Маритана прошла к нему в комнату, и Пэдди захлопнул за нею дверь.

Маритана недолго пробыла у Пэдди. Когда она вышла на крыльцо и спустилась во двор, мешок из-под сахара тяжело свисал с ее плеча: очевидно, он уже не был пуст.

— До свидания, миссис Салли, — обронила она, проходя мимо, и хитрая усмешка снова скользнула по ее губам.

— Не будь дурой, Маритана, напрасно ты думаешь, что это так и будет сходить тебе с рук! — не выдержала Салли. — Право же, игра не стоит свеч. Пусть твой муж сам устраивает свои темные делишки.

— Я была дурой всю жизнь, — угрюмо отвечала Маритана. — Ну, а на этот раз своего не упущу, не беспокойтесь.

Она прошла в калитку, притворила ее за собой, распутала вожжи, замотанные за ступицу колеса, и взобралась на сиденье.

— Вы бы лучше за своими приглядели, миссис Салли! — крикнула она и хлестнула лошадей.

Вся кровь бросилась Салли в лицо. Она швырнула мокрое белье обратно в корзину, чуть не бегом ринулась через двор, поднялась на крыльцо и постучалась к Пэдди.

— Вот что я вам скажу, — сердито заговорила она, направляясь к своему постояльцу, который сидел за столом и вписывал какие-то цифры в счетную книгу. — Мне нет дела до того, как вы наживаете свои деньги, но я не желаю, чтобы Маритана появлялась здесь каждое воскресенье. Всякому дураку известно, что ей здесь нужно. И ее не сегодня-завтра поймают с поличным, уж будьте уверены.

— Тише, тише, мэм, — сказал Пэдди, — вас-то это почему беспокоит?

— То есть как это почему, Пэдди Кеван? — нетерпеливо прервала его Салли. — Мне-то хорошо известно, что у вас есть рука в полиции. Кто же не знает, что полицейские сами замешаны в торговле золотом и связаны с Большой Четверкой. Но только на днях Динни Квин говорил, что хозяева рудников страшно обозлены хищениями золота и что готовится настоящий поход. Ну так я не желаю, чтобы это коснулось моего дома. Не желаю, чтобы вы прятали здесь краденое золото, — а потом полиция начнет шарить у меня по всем углам.

— Черт побери, мэм, — осклабился. Пэдди, — уж не думаете ли вы, что я сам занимаюсь этими делами? Да я лет десять как не спускался в забой. А если кто-нибудь из ребят и принесет мне иной раз какую-нибудь безделицу, чтобы я помог ему сбыть ее с рук, так вам ли меня за это винить, верно?

— Вы что же, хотите сказать, что кто-то в атом доме доставляет вам золото? — возмущенно спросила Салли.

— Я не доносчик, мэм.

Миссис Гауг торопливо перебрала в уме всех, кто жил у нее в бараке в углу двора.

— Там только эти два грека да Билл Дэлли и…

Пэдди с ехидной улыбочкой наблюдал за ней.

— …двое моих мальчиков и Динни Квин. Если это греки или Билл Дэлли приносят вам золото, я положу этому конец, или им придется убраться отсюда.

— Вы забыли Морриса, — возразил Пэдди, явно наслаждаясь ее испугом.

— Морриса? — оторопело переспросила Салли. — Ну вот что, Пэдди Кеван, напрасно вы думаете, что я не знаю своего мужа. Он никогда не станет впутываться в такие дела.

— Не волнуйтесь, мэм, — ухмыльнулся Пэдди. — Я ведь не сказал, что Моррис промышляет золотом. Я только напомнил вам, когда вы принялись перебирать всех по пальцам, что Моррис тоже живет в этом доме. Собственно говоря, он даже хозяин здесь, хотя, конечно, всем заправляете вы…

— Придержите свой язык, Пэдди! — гневно воскликнула миссис Гауг. — Если вам и удалось набить карманы и вылезти в люди, — а каким способом, это вам лучше известно, — меня вам не одурачить. Я не потерплю, чтобы о моем доме пошли толки, и не стану губить будущее моих сыновей ради вас или еще кого-нибудь.

— Ну, конечно, нет, мэм. — Пэдди явно хитрил и старался ее умиротворить. — Но уж через меня вашему дому худа не будет. Скорее я могу быть вам полезен… если кто из ваших ребят влипнет в историю.

Смутные, тревожные предположения вихрем пронеслись у Салли в голове.

— Знаете что, Пэдди, — сказала она, — я не сомневаюсь, что вы связаны с этой шайкой, которая заворачивает всем у нас в городе. Но я с этими жуликами дел не имею и не нуждаюсь ни в вашем, ни в их покровительстве. Мой пансион всегда был приличным, добропорядочным местом, где рады каждому добропорядочному человеку. Если вы или кто другой вздумает устраивать здесь склад краденого золота, вам придется покинуть этот дом. Я не шучу, предупреждаю вас.

— Если все, кто в этом доме подбрасывает мне иной раз кусочек золота, съедут отсюда, смотрите, как бы вам не остаться в одиночестве, мэм.

— Вы хотите сказать… — растерянно вырвалось у Салли.

— Ничего я не хочу сказать и ни на кого пальцем не указываю, — упрямо повторил Пэдди. — Но если будете так хорохориться, у вас в конце недели освободится не одна моя комната. А вы сами знаете — дела сейчас какие, не сравнить с прошлыми годами. Когда я к вам сюда переехал, Калгурли-то шел в гору. А теперь, похоже, опять кризис на носу. Да и так уж безработных полно. Вам, пожалуй, нелегко будет найти постояльцев, которые смогут аккуратно выкладывать денежки.

— А я попробую, — оборвала его Салли.

— Послушайте, мэм, — не сдавался Пэдди. — Вы женщина толковая. Ну чего это вы вдруг взбеленились? Вы же знаете наш приисковый народ, знаете, что у нас никто не осудит парня, если он возьмет немножко из того, что сам добыл под землей. Так уж повелось, это, как говорится, право рудокопа. Даже сами хозяева рудников это признают. Да будто вы не знаете, что вся жизнь в городе зависит от денег, которые находятся здесь в обращении. А откуда они берутся? От продажи золота тут на месте, а не от каких-то цифр, которые рудники показывают в своих отчетах, и не от дивидендов, которые уплывают за океан.

— Пусть так, — стояла на своем Салли. — Но я знаю также и то, что ни я, ни Моррис никогда не занимались жульничеством. Я растила своих мальчиков честными людьми и не стану коверкать их будущее ради каких-то нескольких шиллингов, которые получу с вас за стол и квартиру.

— Будущее Дика, вы хотите сказать, — буркнул Пэдди.

— Да, в первую очередь Дика, — призналась Салли. — Он получил сейчас хорошую работу в лаборатории на Боулдер-Рифе. В конце концов я работала, как каторжная, все эти годы, чтобы дать ему возможмость…

— Корчить из себя джентльмена!

Миссис Гауг гордо вскинула голову, глаза ее сверкнули.

— Все, к чему я стремлюсь, — это поставить Дика на ноги, чтобы он всегда мог заработать себе на жизнь.

— А Том? Этот может хоть всю жизнь корпеть под землей?

— Том совсем другое дело, — защищалась миссис Гауг. — Том гораздо крепче физически, и он сам пожелал стать рудокопом, ни о чем другом и слышать не хотел. Вы думаете, я не мечтала, чтобы он тоже учился, пошел в колледж? Но у него было только одно на уме: поступить на рудник и как можно скорее начать зарабатывать деньги, как взрослый мужчина.

— Ну да, чтобы помочь матери содержать старика-отца и всю семью, да еще дать Дику возможность кончить Горное училище и поступить в университет…

— Том — прекрасный сын, — сказала Салли. — Лучше его нет на свете, и не вам, Пэдди, мне об этом напоминать. Но Дик всегда был нашей гордостью — у него такая голова! И мы делали для него все, что только в наших силах.

— Голова? — фыркнул Пэдди. — Ваш Дик смазливый молодой шалопай. Том стоит десятка таких, как он, если хотите знать мое мнение.

— Не стремлюсь, — отрезала Салли, мысленно досадуя на себя — чего это ради обсуждает она своих сыновей с Пэдди Кеваном. Этого еще недоставало! Но миссис Гауг ничего не стоило втянуть в разговор о ее дорогих мальчиках. Ведь она была полна любви к ним — особенно к Дику. Она только о них и думала — что они говорят, как идет у них работа… При этом ее никогда не переставало удивлять, что они такие разные — и по внешности, и по характеру, и по своим интересам.

Как это ни странно, а ведь все четверо вышли ни в нее, ни в Морриса, да и друг на друга не похожи, думала Салли. И вместе с тем кое-что они унаследовали и от нее, и от отца, но только у детей эти черточки проявляются резче и отчетливее. Забавно было наблюдать это порой, забавно и тревожно. И опять она с досадой подумала о том, что напрасно разболталась с Пэдди Кеваном о своих детях.

Ведь сколько еще не закончено дел! Того и гляди запоздаешь с обедом! Из кухни до нее долетал аппетитный запах тушеного мяса и сердитое шипенье жира в сотейнике. Не пригорело бы жаркое! А в корзине на дворе дожидалось мокрое белье. Надо его развесить и поскорее накрыть на стол. Нечего терять время на разговоры с Пэдди. Но этим его встречам с Маританой должен быть положен конец, и сейчас самое подходящее время решить этот вопрос, пока мальчики не вернулись с купанья в новом бассейне и никто еще не стоит у нее над душой.

Миссис Гауг отлично понимала, почему Пэдди так пренебрежительно отзывается о Дике. В его отношении к Дику всегда проскальзывало это угрюмое недоброжелательство. Пэдди не мог простить Дику, что тот обладает качествами, которых сам Пэдди совершенно лишен. Он так хорош собой, ее Дик, думала миссис Гауг, и так обаятелен! Чересчур беспечен, пожалуй, и капельку эгоистичен, в чем, конечно, не отдает себе отчета, но зато сколько в нем благородства и великодушия и как он привязан к ней и к братьям! Не мудрено, что и они так расположены к нему.

Миссис Гауг сама спрашивала себя порой, правильно ли она поступила, определив Дика в колледж в Аделаиде, куда посылала своих сыновей администрация рудников. Ведь Том и Лал росли и учились на прииске и все свои знания могли почерпнуть только в местной школе да из общения с окружающим миром и людьми, среди которых им предстояло работать. Вначале-то она надеялась, что ей удастся послать всех своих сыновей в колледж принца Альфреда. Дику там очень понравилось; он приобрел хорошие манеры и чувствовал себя непринужденно в любом обществе.

Тут, конечно, дело еще в Эми — вот из-за кого Пэдди так невзлюбил Дика. Эми и Дик в детстве были неразлучны и потом всегда тянулись друг к другу, хотя Эми, став взрослой барышней, флиртовала напропалую со всеми знакомыми мужчинами, независимо от их возраста, особенно в ту пору, когда Дик еще учился в университете или работал в Сиднее у мистера де Морфэ. Веселая, беззаботная, как птичка, своенравная и непостоянная, но, в сущности, неплохая девушка, думала про нее миссис Гауг. Она резвилась и порхала, радуясь всякому развлечению, пока снова не появился на сцене Дик. Тогда ее поклонники перестали для нее существовать. Только с Диком желала она кататься верхом, танцевать, играть в теннис. Все добродушно подтрунивали над влюбленной парой, любуясь наивной свежестью их чувств и предугадывая, что это завершится счастливым браком. Теперь Дик устроился на работу, их помолвка объявлена, и они уже поговаривают о близкой свадьбе.

Только одному человеку эта новость будет совсем не по нутру — Пэдди Кевану.

Миссис Гауг казалось непостижимым, как это Пэдди мог обольщать себя надеждой завоевать когда-нибудь сердце Эми. Тем не менее, когда Дика не было на приисках, Пэдди из кожи вон лез, стараясь добиться благосклонности Эми. Он преподносил ей цветы и шоколадные конфеты, подарил даже прелестную гнедую кобылу. Вероятно, поэтому Эми кое-как его терпела. Она поедала его конфеты, скакала на его лошади и при этом так его высмеивала и дурачила, что бедняга Пэдди совсем потерял голову.

Когда Эми сравнялось восемнадцать лет, а Дик был еще в Горном училище, Пэдди объявил Лоре, что намерен просить руки ее дочери.

— Да вы с ума сошли, Пэдди, — сказала Лора. — Что за глупые шутки. Вам уже скоро тридцать, вы лысеете, отрастили брюшко. Разве Эми пойдет за вас!

— Конечно, я не красавец, — спокойно возразил Пэдди, — но зато у меня не пустой карман. Со мной Эми будет жить припеваючи, можно даже сказать, с шиком. Вы тут все очень уж давно меня знаете и потому не видите разницы между Пэдди Кеваном, который притопал с первой ватагой в Кулгарди, и мистером Патриком Кеваном. А вот в Перте мной не гнушаются самые важные персоны. Там я с женами и дочками директоров обедаю. Стоит потереться около этой публики, глядишь, и хорошие манеры появятся. Эми не пришлось бы за меня краснеть, если бы…

— Очень может быть, — нетерпеливо перебила его Лора. — Но об этом нечего и думать. Эми влюблена в Дика Гауга, и он от нее без ума. Уже давно решено, что они поженятся.

Эми расхохоталась над нелепым предложением Пэдди, когда мать передала ей свой разговор с ним. Она смеялась еще задорнее и веселее, когда Пэдди сделал попытку объясниться ей в любви. Она уже привыкла к тому, что все мужчины ухаживают за ней и хотят на ней жениться. Преклонение Пэдди она принимала как нечто само собой разумеющееся, а при случае умела его использовать.

— К тому же… — Салли вдруг захотелось стереть эту самодовольную ухмылочку с его лица. — К тому же Дик и Эми решили пожениться до нового года, и я не хочу, чтобы какое-нибудь непредвиденное обстоятельство помешало их свадьбе.

— Ах, вот как, они, значит, уже порешили?

С минуту Пэдди сидел задумавшись, выпятив нижнюю губу. Молодое, но угрюмое лицо его еще больше помрачнело. Только страсть к Эми могла заставить Пэдди Кевана терять время на размышления, не связанные с той главной и единственной целью, которую он перед собой ставил: стать богатым и влиятельным человеком как можно скорее и любой ценой.

Пэдди упорно шел к этой цели еще с тех пор, как подростком впервые появился на приисках. Хитрый, беззастенчивый, неразборчивый в средствах, но вместе с тем не лишенный своеобразного юмора и даже известного мужества, он умел при желании расположить к себе людей. Теперь он уже пробил себе дорогу, имел крупные вклады во всех рудниках, и о нем стали говорить как о человеке с будущим и спрашивать его совета, признавая его деловую хватку во всем, что касается добычи золота. Поговаривали, что своим преуспеянием он немало обязан незаконной торговле золотом, связанной тысячью нитей с горной промышленностью страны. Однако те, кто мог бы уличить Патрика Кевана с фактами в руках, предпочитали этого не делать. Все знали, что его интересы охраняются крупными компаниями, которые он представлял, и администрацией рудников, которая была с ним заодно.

Миссис Гауг когда-то немало позабавили его наглость и бахвальство и та неприкрытая лесть, с помощью которой он пролез к ней в дом, несмотря на ее нежелание пускать такого постояльца. Салли не могла заставить себя смотреть на Пэдди так, как бы ему хотелось, то есть как на преуспевающего дельца, имеющего вес в золотопромышленности. Но сегодня, глядя на его тяжелую квадратную голову и сутулые плечи, она впервые ощутила скрытую в нем силу, поняла, какая железная воля движет этим человеком. Тревожная мысль мелькнула у нее в голове: Пэдди ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. Но любовь девушки, первую ее любовь, ему все-таки не купить. Это не пакет акций, на бирже не продается. А любовь Эми тем более. Здесь ему ничего не добиться, успокаивала себя Салли. Эми любит Дика, влюблена в него без памяти. Она стремится выйти за него замуж, невзирая на то, что его жалованья едва хватает ему на одежду и сигареты и что сам Дик склонен подождать со свадьбой, пока ему не повысят оклад.

Миссис Гауг была далеко не в восторге от того, что ее Дик так рано, еще не оперившись, должен обзавестись своим домом и взвалить себе на плечи все тяготы семейной жизни. Но Лора, по-видимому, была на стороне Эми. Раз уж они обручены, так почему бы им не пожениться; неизвестно, когда-то еще Дику прибавят жалованье и сколько им придется ждать.

Чувствуя, что его настроение не укрылось от миссис Гауг, Пэдди стряхнул с себя задумчивость.

— Ну что ж, как говорится, где наша не пропадала, — заметил он. — Свет не клином сошелся. Не стану больше обременять вас своим присутствием, мэм, раз вы нипочем не хотите, чтобы я пошел иной раз навстречу старым товарищам и помог им сбыть какую-нибудь пустяковину.

— Нет, не хочу. — Салли была тверда, хотя сердце у нее упало. — Не хочу, чтобы этими делами занимались в моем доме.

— Ну, значит, так. — Голубые глаза Пэдди смотрели холодно и жестко. — С вашего позволения, мэм, я освобожу комнату в конце недели.

— Отлично. После возвращения Дика я все равно решила отдать эту комнату ему, — сказала Салли.

Она вышла из комнаты Пэдди, чувствуя, что восстановила против себя Пэдди и он теперь затаил на нее обиду и злобу. Правильно ли она поступила? — с беспокойством спрашивала себя Салли. Пожалуй, надо было посоветоваться с Моррисом и Динни, прежде чем говорить с Пэдди. Она именно так и собиралась сделать после прошлого посещения Маританы, да все откладывала. Но это очередное беззастенчивое появление Маританы, замечания рудокопов по ее адресу, когда та остановила свою двуколку у ворот, и двусмысленная фраза, брошенная ею на прощанье, — все это было слишком скандально, чтобы закрывать глаза на такие вещи. Предчувствие беды охватило Салли, и она поступила не рассуждая, потому что предвидела, как легко могут пострадать Дик и Том, если рудничная полиция заинтересуется воскресными посещениями Маританы.

Салли побежала на кухню — посмотреть, не пригорело ли жаркое и гарнир из картофеля с тыквой, и снять с плиты яблочную начинку для пирога. Она спешила во двор — развесить оставшееся белье, когда услышала голос Билла Дэлли:

— Хозяйка! Белье упало!

Ну вот, всегда так бывает, когда у тебя и без того куча всяких забот и ничего не поспеваешь сделать, с досадой подумала Салли. Все не ладилось у нее в это утро.

Когда она вышла во двор, порыв ветра, закрутив смерчем бурую пыль, уже умчался дальше по равнине. Но он успел натворить уйму бед — повалил подпорку, державшую веревку с мокрым бельем, и оно валялось в пыли. Подбирая белье, Салли так чертыхнулась себе под нос, что Билл Дэлли, сидевший на ступеньках барака, оторвался от чтения скакового листка и покосился на нее.

— Нечего вам сидеть и скалить зубы, Билл Дэлли, — сварливо сказала миссис Гауг. — Сняли бы лучше белье и отнесли в прачечную, когда увидали, что подымается ветер. Ничего бы с вами от этого не случилось.

— Господи, твоя воля, мэм! — пробормотал Билл. — Кто же мог знать, что такой легкий ветерок собьет вашу подпорку?

Салли начала было собирать перепачканное белье и замерла на месте, увидав, что на дороге перед домом остановился автомобиль. Еще того не легче, кого это принесло в такую рань! Сердитая, растрепанная, она бросилась в прачечную, швырнула охапку запачканного белья в первое попавшееся корыто и вернулась во двор, приглаживая на ходу волосы.

— Есть кто дома? — услышала она веселый насмешливый голос. — Стучим, стучим — никакого ответа.

Фриско — чисто выбритый, веселый, в превосходном шерстяном костюме и котелке — шел к ней через двор. С ним была дама — красивая рыжеватая блондинка. Ее белое платье, белые туфли и перчатки заставили Салли подумать о своей затрапезной одежде: грязный передник, старые шлепанцы… Но она с достоинством выпрямилась, непринужденно улыбнулась, и в глазах ее, когда они встретились с глазами Фриско, блеснул вызов.

— Только что прибыли — этой ночью, — объяснил Фриско, не сводя с нее насмешливого взора. — Свадебное путешествие, так сказать. Разрешите представить мою жену. Сильвия, это миссис Моррис, Фитц-Моррис Гауг.

— Здравствуйте, миссис Фитц-Моррис Гауг, — проворковала Сильвия.

Салли слышала, что первая жена Фриско умерла при родах, но она не знала, что он женился вторично.

Ее глаза гневно сверкнули — она увидела, что Фриско доволен, застав ее врасплох. Но она тут же взяла себя в руки и сказала, как всегда, мило и дружелюбно:

— Очень рада познакомиться с вами, миссис Морфэ. Прошу вас, пройдемте в дом. Сегодня такое жаркое утро… Ваш муж знает, что у нас здесь попросту, без церемоний. Мы в это время обычно пьем чай.

— Нет, нет! — вмешался Фриско, как видно не желая дать ей выйти с честью из затруднительного положения. — Мы ведь, собственно говоря, приехали повидаться с Пэдди. У меня к нему есть дельце. Дома он?

— Он у себя — первая дверь, как подниметесь на крыльцо, — отвечала Салли и снова занялась своим бельем.

Она подняла стоявшую у ее ног корзину с мокрым запылившимся бельем и понесла в прачечную, а мистер де Морфэ направился со своей молодой супругой к увитому диким виноградом, залитому солнцем крылечку.

Глава II

Миссис Гауг помнила все, что произошло после ее стычки с Пэдди Кеваном, — все, до мельчайших подробностей, день за днем, месяц за месяцем. Да и Динни Квину эти события врезались в память. С того дня пошли все беды, и, быть может, поэтому оба они так часто возвращались к нему в своих воспоминаниях.

Прежде всего приехал Билл Иегосафат.

В то утро, когда Салли выложила все напрямик Пэдди Кевану, Динни и Билл шагали рядом по Боулдерскому шоссе.

— Смотри, Билл, вот она — Золотая Миля. «Квадратная миля богатейших в мире золотоносных месторождений», как принято у нас говорить.

Динни остановился посреди пыльной дороги, глядя вдаль на Боулдерский кряж и на сползающий с его склонов вниз, на голую, выжженную солнцем равнину, убогий рудничный поселок.

Билл Джерити, более известный когда-то на приисках под кличкой Билл Иегосафат, тоже глядел, как зачарованный, на искромсанный склон кряжа и остроконечные груды отвалов возле больших рудников — на бурые, серые, красноватые и красновато-коричневые слежавшиеся пласты шлама; на сараи, склады, надшахтные строения, толчейные станы, обогатительные фабрики; на уныло однообразный лес копров и вышек, уходящих в голубое небо; на высокие черные трубы и клубы желтого дыма, плывущие над поселком и тающие вдали. И всюду, куда ни глянь, среди заброшенных шахт и груд развороченной земли, сбившись в кучу, как а любой трущобе городского предместья, теснились жалкие лачуги из ржавого железа и дерюжные хибарки, перемежаясь кое-где с изъеденными красной пылью беленными домишками.

Биллу Джерити, который не был на приисках двенадцать лет, эта картина показалась незнакомой, мрачной и зловещей.

— Дьявольщина, клянусь святым Иегосафатом! — воскликнул он. — Я просто глазам своим не верю. Когда Пэдди Хэннан притащил с Маританы целую пригоршню самородков и мы застолбили себе участки рядом, ведь тут же были тогда непролазные заросли — от нашего лагеря и до самого склона! А теперь все голо, как в пустыне, — ни деревца, ни кустика!

Динни усмехнулся.

— Наконец-то ты опять вспомнил Иегосафата, Билл.

— Моя старуха считает это богохульством, — как бы оправдываясь, отвечал Билл. — Она ведь вроде как наставила меня на путь истинный. Но если бы ты знал, Динни, как я стосковался по приискам, как мне хотелось побеседовать по душам с кем-нибудь из старых приятелей! Иной раз думается, что зря я смотался отсюда, когда мы с Крупинкой продали наш участок во время суматохи, поднятой вокруг Богатства Наций. Тогда я хотел просто съездить домой в Викторию повидаться со своими. А там подвернулась эта ферма с овцами, а потом женился… Только не такая уж это сласть осесть на землю. Когда у тебя на плечах семья да еще овцы, откуда-то берется столько забот — ну просто как воз в гору тащишь. Ей-богу, я бы дорого дал, чтобы бросить все это и пойти с тобой на разведку, Динни.

— Болтай больше! — усмехнулся Динни, которому, что ни говори, приятно было слышать от Билла такие речи. — Рано или поздно человек должен обосноваться где-то, а прииски совсем неподходящее для этого место. Времена пошли не те. Сотни старателей работают теперь на рудниках почти что задарма.

Билл выглядел как человек, живущий в достатке, но обремененный заботами. Он заметно раздался, не без самодовольства носил свой новый серый костюм из добротной шерсти и фетровую шляпу, и в нем довольно трудно было узнать беспечного и отчаянного парня, рыскавшего здесь когда-то в поисках золота. Впрочем, он с радостью сменил бы сейчас этот костюм на пару старых штанов и рубаху и отправился пошататься с Динни по рудникам!.. Но в гостинице его ждала жена, которая вряд ли одобрила бы такое поведение.

Поглядывая на Динни, ковылявшего рядом с ним в старых молескиновых штанах и фланелевой рубахе, все такого же бодрого и полного сил, каким он был в девяносто втором году, когда они вместе с первой партией притащились в Кулгарди, Билл думал о том, что Динни, пожалуй, избрал благую участь. Бродит себе, где хочет, а вот он. Билл, вознамерился стать зажиточным фермером-овцеводом, солидным, добропорядочным отцом большого семейства. Глубокие морщины избороздили лицо Динни, и в волосах уже поблескивала седина, но в ясной улыбке его светло-голубых дальнозорких глаз, блеклых, как приисковое небо, чувствовалась душевная умиротворенность.

Здесь, на приисках, у Динни есть то, что для него дороже всего на свете, размышлял Билл. Сам же он утратил все это, погнавшись за чем-то, что казалось ему очень важным. А на поверку-то вышло, что и не так уж это было ему нужно — разве лишь чтобы доказать самому себе, что он тоже может с толком употребить деньги и не побоится взять на себя известные обязательства. Впрочем, он и сейчас полагал, что поступил правильно, покончив тогда с привольной, расточительной и беспечной жизнью. Но его все еще тянуло к ней, и теперь, показав, на что он годен, и даже превзойдя в этом смысле все ожидания Фэб и своих родителей, Билл считал себя вправе поступать, как ему заблагорассудится. Покончить с этими овцами, от которых одно беспокойство, продать ферму или предоставить Фэб управляться с делами и нянчить ребятишек, а самому вернуться к прежней жизни. Рыться в отвалах на рудниках, а то податься с кем-нибудь из старых товарищей на разведку в глубь страны. Вот было бы счастье! — думал Билл. Что ни говори, а те дни, когда он, гоняясь за золотом, колесил по выжженным солнцем, необозримым просторам этого края, были счастливейшими в его жизни!

— Это сернистый газ с обогатительных фабрик убил здесь всю зелень вокруг, — сказал Динни. — Модест Марианский был прав — он ведь уверял, что теллуриды вдохнут новую жизнь в наши рудники. Теллуриды — и разрешение проблемы «сульфидного пугала». Но зато нас теперь травят этим чертовым газом. После кризиса в девяносто восьмом Калгурли процветал лет пять или шесть. Фриско — прошу прощения, мистер де Морфэ — и лондонские биржевики нажили тогда здесь целые состояния. Такая тут была суматоха, словно на пожаре. А сейчас опять застой. Большие рудники якобы уже истощены. Но мне, по правде говоря, что-то не верится.

Вот погляди на них! Они все как на ладони. Вон там старик Железный Герцог, Крез и Браун-Хилл; за ними Северный и Южный Калгурли. Мидас, Австралия и Оройя; а по самому хребту — Большой Боулдер, Боулдер-Риф, Упорный, Айвенго, Золотая Подкова и Лейк-Вью.

— Черт побери, Динни, — сказал Билл. — Небось тонны золота выдали эти рудники.

— В девятьсот десятом считалось, что боулдерские рудники уже дали золота на сорок шесть миллионов фунтов стерлингов. — Динни поковырял пепел в трубке и раскурил ее снова. — Там, под землей, пройдены целые мили. На десятке рудников — сто двадцать миль штреков и квершлагов. На Большом Боулдере уже можно было отмахать под землей шесть — восемь миль, когда главная шахта едва доходила до глубины двух тысяч семисот футов. Да что толку? Все равно Золотая Миля как была грязной дырой, так и осталась. От всех этих богатств, добытых под землей, народу не очень-то много перепало. Горные компании не потратили ни пенни, чтобы наладить жизнь в этом краю, который они опустошили. Если мы и пользуемся какими-то удобствами в Боулдере и в Калгурли, так платим за них из своего кармана, промышленники же и тут получают доход — и от железных дорог, и от водопровода, и от электричества. А рудокопы в Долине Нищеты по-прежнему живут в этих никуда не годных хибарках из ржавой жести и дерюги. Ну скажи, видел ты где-нибудь еще такое убожество и нужду?

— Нет, пожалуй, не доводилось, — согласился Билл. — А помнишь, как мы дразнили Брукмена, Чарли де Роза и Сэма Пирса, когда они застолбили здесь, на кряже? Как мы спрашивали их, не овец ли они собираются разводить? Никто не верил, что там может быть золото, помнишь, Динни?

— Еще бы не помнить!

— Но Сэм Пирс знал свое дело, — продолжал Билл. — Он сам говорил мне, что зря они заявок не делали. Сперва обследовали участки и брали пробы с каждой породы, пока не напали на богатую руду. В общем они исследовали акров сорок, прежде чем наткнулись на хорошую залежь на Большом Боулдере.

— Мало сказать — хорошую! — воскликнул Динни. — Поначалу в этом товариществе у Брукмена и Пирса было пятнадцать пайщиков и оборотного капиталу всего сто пятьдесят фунтов. А через четыре года, когда пайщики встретились для ликвидации синдиката, им принадлежало уже девять самых крупных рудников на Золотой Миле и больше половины акций всех остальных рудников. Основного капитала у них оказалось что-то около тридцати миллионов фунтов, да свыше тринадцати миллионов выплачено было дивидендов. Неплохо, а?

Динни свернул в сторону от рудников. Биллу хотелось взглянуть на участок, который он застолбил когда-то на Кассиди-Хилле, и они направились по Боулдерскому шоссе в сторону Калгурли. С тускло-голубого неба нещадно палило солнце. Железные крыши домов, разбросанных по равнине, казалось, плавились от зноя. Билл задыхался, он вспотел и скинул пиджак. Динни безмятежно ковылял рядом. Сто градусов в тени было ему нипочем, — впрочем, на Боулдерском шоссе никакой тени не было. Когда они свернули с шоссе, взобрались по каменистому склону и отыскали участок Билла, тот с облегчением прилег на склоне холма отдохнуть.

— Я смотался отсюда как раз во время последнего кризиса, — размышлял он вслух. — Тогда все говорили, что окисленные руды иссякают и Калгурли скоро превратится в такой же мертвый город, как наш старый лагерь — Кулгарди. Чудно все-таки, что Калгурли и Боулдер так развернулись, а Кулгарди уже больше не возродился.

Билл смотрел на беспорядочно разбросанные по равнине, утонувшие в жарком мареве дома и улицы двух приисковых городов, растянувшихся на четыре мили до Боулдерского кряжа и на две-три мили к северу за Кулгарди. На пустырях за окраиной ветер поднимал с голой, выжженной солнцем земли смерчи красной пыли, и лишь далеко-далеко, у самого горизонта, виднелась серая полоса кустарниковых зарослей, над которыми в голубоватой дымке высилась вершина Маунт-Берджесс.

— Вода возродила к жизни рудники, — сказал Динни. — Провели воду, и это сильно упростило и удешевило обработку сульфидных руд, а по железной дороге стали доставлять с побережья машинное оборудование, и тут Калгурли сразу воспрянул.

— Вот, должно быть, великий для вас был день, когда «реки чистой воды» хлынули на прииски, как обещал нам когда-то сэр Джон.

— Да, уж это был великий день, ничего не скажешь, — весело усмехнулся Динни. — Кое-кто из старожилов пировал целую неделю. Немало грехов простили мы за это сэру Джону Форесту. Женщины прямо с ума посходили от радости. Это же было для них настоящее чудо — когда на кухнях и в ванных комнатах из кранов вдруг полилась вода.

— Ребята рассказывали мне, что Нэт Харпер на каком-то обеде в Кэноуне предложил проект устройства водопровода, но его тогда подняли на смех.

— Немало было тупиц, которые называли этот проект «пустыми бреднями», — усмехнулся Динни. — Как это возможно — провести воду на прииски с хребта Дарлинг! Ну а кому вода нужна позарез, тот готов был верить этим «бредням».

Инженер О'Коннор — вот это был человек! Он разработал проект водонапорной станции и трубопровода в триста двадцать пять миль длиной, по которому вода из Элленривер должна была поступать в резервуар на Маунт-Шарлотт. Жаль, что не довелось ему дожить до того дня, когда осуществилась его мечта. Одна наша газетка совсем затравила его, администрация же рудников кричала, что проект ни к черту не годен. И все-таки вода пришла на прииски — миллионы галлонов свежей воды льются в резервуар каждый день!

Теперь у нас в Калгурли разбили парк — насадили деревьев, посеяли газоны. Воды много, поливают не жалея, и лужайки всегда зеленые. На той же улице открыли бассейн для купанья. По субботам и воскресеньям ребятишек там — как сельдей в бочке. Для тех, у кого нет своей ванны, это великое дело — поплескаться в жаркий день.

Билл, разомлев от жары, лениво улыбнулся.

— А к вам в Боулдер теперь, я вижу, ветку от главной магистрали отвели. В Маллингаре и на Лемингтон-Хайтс понастроили вилл и дачек. На улицах трамваи и электрические фонари, в домах тоже электричество… Ей-богу, Динни, нипочем бы не поверил, если бы собственными глазами не увидел.

— Говорю тебе, все пошло по-иному, как только провели воду, — сказал Динни. — Девятьсот шестой год был лучшим годом на приисках. Дома строились, новые кабачки и магазины открывались один за другим. Впрочем, и тогда уже шли слухи, что кризис не за горами, и, конечно, у многих было неспокойно на душе. Промышленники твердили, что богатые руды приходят к концу… Ну а на самом-то деле всему виной был выпуск дутых акций. На рудниках в то время работало уже свыше пяти тысяч человек, и всякому было ясно, что кризис будет иметь очень тяжелые последствия, куда более тяжелые, чем прежде, когда на приисках было россыпное золото. Но россыпи истощились, и сотня старателей пошли работать в рудники. Доходы компаний все росли, а заработки горняков оставались все такими же нищенскими, и вполне понятно, что каждый рудокоп считал себя вправе вынести иной раз из забоя немного золота.

— Я бы не стал осуждать такого, — протянул Билл, припомнив, что сам работал когда-то в забое до старательского похода на Кулгарди.

— И народ на приисках это понимает. Мы, во всяком случае, понимаем, — усмехнулся Динни. — Если жизнь у нас бьет ключом, то только благодаря так называемой «незаконной торговле золотом», которая обеспечивает наличие денег в обращении. Однако вся деловая жизнь города зависит от рудников, от заработка рудокопов, от их покупательной способности. Золотодобывающая промышленность мертвой хваткой держит Калгурли за горло.

Наши рудники не раз ставили рекорд по добыче богатых руд. Было время, когда Лейк-Вью выдавал по тонне золота в месяц. Шесть тысяч четыреста тонн теллуридов дали за несколько месяцев золота примерно на три четверти миллиона фунтов стерлингов. Больше половины, конечно, уплыло за океан. Компании хищнически эксплуатировали рудники года три-четыре кряду, после чего добыча начала падать. Тогда они стали искать козла отпущения, чтобы отвлечь внимание от себя и под шумок сбыть акции. А тут как раз создали Комиссию по борьбе с хищениями золота, и это пришлось очень кстати.

— Вот уж, верно, суматоха поднялась! — заметил Билл.

— Да, суматоха была немалая, — подтвердил Динни. — Словно муравейник разворошили. Все, у кого застряло хоть немного руды, бросились ее сбывать. Но кто особенно переполошился, так это скупщики золота и крупные воротилы с черной биржи.

Джек Скэнтлбери, журналист, еще подлил масла в огонь. Он побывал на рудниках по поручению английских вкладчиков, а потом написал, что там, дескать, огромные хищения и вкладчики теряют на этом сотни тысяч фунтов. Тогда на рудники прибыл агент сыскной полиции сержант Кэвене с целой кучей сыщиков. Кэвене заявил, что хищения золота достигают «чудовищных размеров». Вот тут-то и была создана специальная королевская комиссия «для расследования и проверки фактов».

Динни рассмеялся, припомнив что-то. Он знал немало занятных историй о том, как рудокопы водили за нос сыщиков, когда им надо было вынести из рудника кусок хорошей руды.

— Не успела комиссия еще приступить к расследованию, как калгурлийская обогатительная фабрика внезапно закрылась, — продолжал он. — И все работавшие на ней смылись кто куда. А у некоторых наших почтенных граждан внезапно явилась необходимость отлучиться из города по неотложным делам.

Все знали, что кое-кто из скупщиков золота имеет при заброшенных рудниках обогатительные фабрики для обработки краденой руды. А другие переправляют концентраты для извлечения золота в восточные штаты. Но откуда попадает золото на эти фабрики — сколько ни бились, установить не могли. На золотом слитке ведь не написано, где его добывали и где плавили, и даже если приносят золото из заведомо выработанного рудника, банкир не обязан это знать. Были случаи, когда на рудниках из месяца в месяц регистрировалась добыча золота с несуществующих арендованных отводов. Между прочим, Тэсси тоже вызывали как-то раз в комиссию. Он должен был дать объяснения относительно золота, которое сдал в один из банков.

— Тэсси Ригана?

— Его самого.

Посмеиваясь, Динни принялся рассказывать, как Тэсси целое утро на допросе всех морочил, пока его не приперли к стене, после чего он вынужден был наконец сказать, откуда взялось у него золото.

— «Как, ваша милость! Разве я не толкую вам об этом, почитай что целый час! — сказал Тэсси. — Говорю же, мне попался неплохой пласт на моем рудничке, и я потел над ним с год, а то и больше. Только прошу заметить — я не говорю, что это была какая-то неслыханно богатая жила. А теперь она уже и вовсе выработана. Но все ж таки, как я сказал своему дружку, с которым мы вместе ее ковыряли, это была жила как жила, неплохая жила, не хуже других, а ведь я их перевидал на своем веку немало — и на Браун-Хилле и на…»

«Что это за рудник, мистер Риган?» — спрашивают его.

«Что за рудник? Рудник Ригана. И как я вам уже говорил…»

«А где он? Как называется?»

«А называется-то он вот как: «Труднонаходимый», — отвечал Тэсси и принялся пространно и путанно объяснять, где расположен его рудник.

Отрядили агента, который должен был пойти вместе с Тэсси и обследовать рудник. Тэсси долго кружил с агентом по зарослям и в конце концов привел его к какой-то заброшенной шахте.

«Вот он, этот рудник, — говорит Тэсси, — только я бы не советовал вам спускаться туда».

Но агент, как видно, был весьма ретив и желал выполнить свой долг; ему непременно нужно было лезть вниз по гнилой лестнице, ведущей в шахту.

«Опасная штука, — говорит ему Тэсси. — Смотрите, как бы не стукнуло вас по башке куском породы или еще каким-нибудь тяжелым предметом».

Понять намек было нетрудно. Агент не полез в шахту обследовать заброшенные выработки. Вернулся к уполномоченному и доложил начальству, что он осмотрел рудник «Труднонаходимый» и что показания мистера Ригана в общем и целом соответствуют действительности — его и в самом деле нелегко найти.

Дав Биллу вволю посмеяться, Динни продолжал:

— Но все-таки от доклада уполномоченного был кое-какой толк. Он, видишь ли, упирал на то, что хищения золота ведутся в огромных размерах и если рудокоп иной раз и вынесет кусок руды, то это лишь капля в море. А в основном золото расхищается не под землей.

Сержант Кэвене тоже заявил, что он не считает рудокопа главным преступником. Тем, кто стоит повыше, сказал он, легче сбывать на сторону золото, и, конечно, они его куда больше и сбывают. Но только не забудьте, прибавил он, что и те и другие целиком зависят от скупщиков. Когда у него потребовали объяснения, Кэвене сказал, что он имел в виду лаборантов, амальгаматоров — словом, всех лиц, которые занимаются обработкой золота на поверхности.

— Вот уж, верно, поднялся крик! — усмехнулся Билл.

— Да, особенно, когда уполномоченный заявил, что существует непримиримое расхождение в мнениях: управляющие богатых рудников утверждают, что золото крадут в забое, а управляющие рудников с низким содержанием золота в руде кричат, что золото пропадает преимущественно на обогатительных фабриках — в виде золотой амальгамы и цинкового шлама из осадочных чанов.

Динни считал, что в общем комиссия поработала не зря. Она указала, где нужно искать главных виновников утечки золота. Были задержаны, например, при погрузке на корабль концентраты с небольших обогатительных фабрик, которые не имели контракта ни с одним рудником и тем не менее давали десять — двенадцать тысяч фунтов стерлингов годового дохода. И таких случаев было немало.

Комиссия предложила ввести более суровые наказания за кражу золота; это предложение было принято и проведено в жизнь.

— Продавать золотые слитки можно теперь только через банк, — сказал Динни. — Впрочем, за россыпным золотом осталось право свободного хождения.

Но в этом специальном постановлении имелась одна статья, которая возмутила всех. Она гласила: «Все лица, привлекаемые к суду по обвинению в том, что они имели на себе или при себе — на любом животном или в любого вида повозке или в помещении, владельцами или съемщиками коего они являются, то или иное количество золота, в отношении которого есть достаточные основания считать, что оно украдено или приобретено каким-либо другим незаконным путем, могут быть по совокупности улик присуждены к штрафу до пятидесяти фунтов стерлингов или к тюремному заключению на срок не свыше шести месяцев с принудительными работами или без оных».

Это развязывает руки всякому подлецу, который захочет кому-нибудь отомстить. Достаточно подкинуть кусок золота, а потом натравить полицейских. Так уж и было раза два-три, и честные парни пострадали ни за что ни про что.

— Клянусь святым Иегосафатом! — взорвался Билл. — Ну, мы в наше время знали, как поступить с такой гадиной, верно, Динни?

— Да, мы им спуску не давали, — подтвердил Динни. — Но теперь ведь все по-другому, Билл, — такая отъявленная сволочь замешана в эти дела. Расследование не положило конец этой лавочке. У них связи во всех деловых кругах Калгурли и Боулдера, и все идет по-старому. Во главе, как говорят, стоит Большая Четверка. Что это за люди — никому не ведомо, хотя кое-что можно предположить. Но много знать тоже опасно. В этой игре участвует столько всяких жуликов — и помельче и покрупнее! У богачей всегда найдется сотня-другая, чтобы заткнуть рот полиции и замять дело. Во время работы комиссии выплыли наружу грязные делишки одного полицейского инспектора. Пришлось ему убраться отсюда — слишком уж он себя замарал. А недавно еще один из агентов подал в отставку, поехал на Юг и заворачивает там, как говорят, крупными делами.

Билл рассмеялся. Динни продолжал болтать:

— Скэнтлбери, если не ошибаюсь, сказал, что «вынести кусок-другой золота всегда считалось привилегией рудокопа» и что вместе с тем даже рудничное начальство не может не признать заслуг наших горняков — «самых умелых, трудолюбивых и отважных горняков на свете».

— Сладко поют — зубы заговаривают, — пробормотал Билл.

Динни был с ним согласен. Впрочем, Скэнтлбери хотел сказать, что в Калгурли и в Боулдере, как во всяком приисковом поселении, где судьба каждого неразрывно связана с добычей золота, незаконная торговля золотом имеет много своих тайных и явных сторонников.

— Конечно, у них там, в этой воровской машине, хитро закручено, сам черт ногу сломит, — задумчиво проговорил Динни. — И что верно, то верно — тот, кто хоть два-три года подышал приисковой пылью, никогда не станет клеймить рудокопа, если тот иной раз позаботится и о себе. А кроме того, все знают, что большинство ребят делает это просто из озорства. Приятно ведь провести за нос хозяев, которые пускаются на всякие ухищрения: подсаживают своих шпиков к тем, кто работает на богатой залежи, и обыскивают рудокопов в раздевалке, чуть только кому-то померещится, что кто-то сунул кусок руды в сумку или за пазуху. Хороша «привилегия», за которую дают три месяца принудительных работ, как было недавно, когда у кого-то из рудокопов нашли кусочки теллуридовой руды. А этим кусочкам и цена-то два-три паршивых фунта… Нет, редко кто из ребят занимается всерьез этими делами. Другой если и возьмет самую малость, так только для того, чтобы не прослыть трусом или доносчиком.

Вот один паренек, что называется, не растерялся. Они наткнулись на такой богатый пласт в своем забое, что начальство велело даже настелить доски и брезент, чтобы ни кусочка не пропало после отпалки. Штейгер, два отбойщика, сменный мастер и управляющий рудником — все столпились в забое смотреть, как будут собирать руду в мешки. Сгребли все с досок, чистое золото отобрали на брезент, наполнили рудой пятнадцать мешков и погрузили их на вагонетку, а Джек должен был откатить вагонетку на рудничный двор.

Ну, понятно, досада взяла парня, что тем, кто это золото добывал, не видать его теперь, как своих ушей. Что бы тут придумать? А сменный мастер, штейгер и управляющий не отстают от него ни на шаг! Но там в штреке был поворот и как раз за поворотом — небольшой настил над креплением. Теперь делают такие дощатые настилы над поперечными балками, под самой кровлей. Вот Джек и смекнул, что ему бы надо попытаться всех опередить и закинуть один мешок на этот настил. Верно, на какую-нибудь долю секунды удалось ему скрыться из глаз за поворотом, но все-таки он закинул мешок. И тут же дал им себя догнать.

Джек прикатил вагонетку на рудничный двор и пошел попить водички. Начальство подсчитало мешки — одного не хватает.

«Почем я знаю, куда он девался, — говорит Джек. — Обыщите — может, он где-нибудь на мне?»

Они его, действительно, обыскали, а потом пошли шарить в штреке и в забое — не свалился ли мешок с вагонетки.

«Мы ищем мешок, — сказал сменный мастер рабочим. — У нас мешок пропал с вагонетки».

Те сразу смекнули, что Джек выкинул какую-нибудь штуку с этим мешком, и поспешили с отпалкой.

«Смотрите, как бы вам не пришлось искать здесь свои кишки и печенки, если вы не уберетесь отсюда, — сказал им Тод Бойд. — Сейчас как трахнет!»

Славный малый этот Джек Требилкок — «Петушок», как его прозвали. Он поделился рудой с товарищами. В мешке, который он закинул на настил, оказалось шестьдесят фунтов руды. Они выручили за нее изрядную сумму.

— Что ж, черт возьми, они ее заработали, я считаю, — рассмеялся Билл.

— Отбойщики, как известно, народ ненадежный, наушничают хозяевам, — продолжал Динни, поощряемый живым интересом, с которым слушал его Билл. — Завелся как-то на Упорном такой субъект. Он был раньше сыщиком по бракоразводным делам и занимался всякой мерзостью, пока его за лжесвидетельство не выгнали из полиции. Так вот этот тип стал подкапываться под двух старых горняков. Однажды, не успели они смениться, подскочили к ним сыщики и принялись обыскивать. В карманах их пиджаков, висевших в раздевалке, нашли золото. Они и сами не знали, как оно туда попало. Клялись, что прямо из забоя пошли мыться и даже не входили в раздевалку. Все ребята их смены вступились за товарищей. Заявили, что не станут работать с этим гадом, который способен оклеветать рабочего. «Ни один рудокоп из нашей смены не спустится завтра в шахту», — сказали они. Управляющий понял, что дело пахнет стачкой и что ему тогда не расхлебать этой каши, и уволил шпика.

— Ловкачи, должно быть, старики-то эти, — усмехнулся Билл. — Как это они успели спихнуть золото?

— Стреляные воробьи, — заверил его Динни. — На Большом Боулдере недавно тоже появился новый стукач — и так уж усердствовал, не дай господь! Ну, там ребята, знаешь какие — миндальничать не станут. Не погладят по головке тех, кто сует нос не в свое дело. Как-то раз утречком спускается этот стукач вниз в клети, а Спэд Томсон, клетьевой, говорит ему:

«Вредная у тебя для здоровья работа, Джо».

«Что такое?» — спрашивает тот.

«Береги себя. Не перетруждайся», — говорит Спэд.

«Что это ты мелешь?»

«Что? — Спэд мрачно и сочувственно оглядел его с головы до ног. — Да то, что ты слышишь. Говорю, когда человек надрывается на работе, у него память отшибает — не ровен час и оступится в темноте… А то вдруг куском породы треснет его по башке на лестнице… У нас на руднике такие случаи бывали».

«Это что ж — угроза?» — спрашивает стукач.

«Плевал я на угрозы! — спокойно отвечает ему Спэд. — Это предостережение свыше, перст, так сказать, божий, и ты, сволочь, скоро это поймешь, если не оставишь ребят в покое».

«Понимаю», — говорит Джо.

«Ну вот и хорошо, — говорит Спэд. — Тут у нас был один парень, который все наушничал хозяину. И представь — свалился в гезенк. Прямо с высоты двухсот футов так и трахнулся. Несчастный случай. И винить некого».

Билл встал и потянулся.

— Эх, так бы весь день тут с тобой просидел и проболтал, Динни, — сказал он. — Да нужно к обеду вернуться в гостиницу. Старуха с ума сойдет — подумает, что я сбежал от нее.

Динни тоже поднялся. Чудно было видеть, как Билл Иегосафат нервничает, словно провинившийся школьник.

— Придешь сегодня вечером к Гаугам? — спросил Динни. — Морри ведь звал тебя? Миссис Гауг будет очень рада повидать тебя и твою женку.

— Миссис Салли? — сразу просиял Билл. — Ну как она?

— Как всегда. — Глаза Динни лукаво блеснули. — Не сдается.

— А из старой братии есть еще кто-нибудь здесь?

— Как же, Пэдди Кеван и Фриско…

— Эти, говорят, высоко взлетели?

— Это им так кажется, — фыркнул Динни. — Сэм Маллет здесь и Тупая Кирка. Сэм привез сюда жену. И Тэсси Риган здесь, и Янки Ботерол, и Мэллоки О'Дуайр, и Эли Нанкэрроу…

— Черт возьми, вот бы здорово было их повидать! — воскликнул Билл.

— А мы соберем всех и славно погуляем вечерок, — пообещал Динни. — Если, конечно, миссис Джерити ничего не будет иметь против.

— Она всегда ерепенится, стоит мне прийти домой под мухой, — признался Билл. — Но как же не пропустить стаканчик-другой со старыми приятелями — верно, Динни?

— Я человек холостой, плохо разбираюсь в этих делах, — не без коварства отвечал Динни.

— А ведь и ты раз чуть не попался, а, Динни?

— Помилуй бог, было такое дело! — на лице Динни отразился испуг. — Этакого дурака чуть не свалял, да девчонка удрала с моим чеком на тысячу фунтов. Как подумаешь, что был на волосок от гибели, так и денег этих не жалко.

— На Рю были тогда славные девчонки, — меланхолично вспоминал Билл. — Кто-нибудь из них еще здесь?

— Некоторые повыходили замуж, стали вполне почтенными особами, — отвечал Динни. — Пожалуй, не стоит говорить, какие они теперь носят фамилии. Японок уже давно всех отсюда повыгоняли. А у Белл и у Берты Кувалды теперь свое заведение на Брукмен-стрит. Может, хочешь их проведать?

— Клянусь святым… нет, что ты! — Билл явно смутился. — Я эти дела давно оставил. А как поживают Моллои?

— Тед уже десять лет как помер, — сказал Динни. — А миссис Моллой теперь бабушка. Маленькие моллойчики роятся, как мошкара, по всему дому.

— А Мари… мадам Робийяр? Черт возьми, Динни, вот это женщина! Признаться, было время когда я сам сохнул по ней. Но она ни о ком, кроме своего мужа, и думать не хотела.

— Да и даже после его смерти, — подтвердил Динни. — Тут уже кое-кто пробовал попытать у нее счастья и ушел ни с чем. Рудничная пыль доконала Робби. Мари не сразу оправилась от этого удара. А теперь снова взялась за дело: шьет на наших приисковых дам и для магазинов готового платья и ухаживает за стариком свекром.

— А верно, что вдова Олфа Брайрли вышла замуж за Тима Мак-Суини?

— Верно! — с досадой отозвался Динни. — И разжирела, как свинья, хотя все еще вспоминает Олфа и даже всплакнет иной раз при встрече со мной.

— А Ви О'Брайен? — с интересом спросил Билл. — Какая была красивая девушка! И до чего здорово пела! А, Динни?

— У Ви теперь свой кабачок, она огребает денежки и содержит всю семью, — с расстановкой проговорил Динни. — Впрочем, она и сейчас еще поет для ребят. Клянется, что никогда не выйдет замуж, хотя тут у нас многие по ней с ума сходят. Поговаривали даже про одного молодого священника, да в прошлом году он уехал к себе на родину в Ирландию.

Так, болтая, вспоминая былое, приятели подошли к пансиону миссис Гауг. Худосочные стебли вьюнка с бледно-зелеными листьями и желтыми цветочками затеняли с одной стороны длинную веранду; у калитки буйно разросся куст свинцовки, осыпанный серовато-голубыми цветами. Толкнув расшатанную калитку, Динни приостановился в нерешительности. Он боялся пригласить Билла, зная, что Салли готовит сейчас обед и ей не до гостей.

— Я зайду попозже, — пришел ему на выручку Билл. — Передай миссис Гауг, Динни, что мне очень хочется навестить ее сегодня вечерком.

Билл зашагал дальше по шоссе. Он заметно оживился и повеселел. Ковыляя по дорожке к дому, Динни усмехнулся про себя. Не в первый раз уже замечал он, как действует на людей мысль о предстоящем свидании с миссис Гауг. Динни был далек от того, чтобы заподозрить Билла Иегосафата в нежных чувствах к миссис Салли. Конечно, он восхищался ею так же, как и все они, — все, кто знал ее в далекие хэннанские деньки. Большой, нескладный, непутевый и добросердечный Билл! Не мудрено, что какой-то женщине захотелось прибрать его к рукам!

Глава III

Когда миссис Гауг радушно и тепло принимала у себя в тот вечер Билла Джерити и его супругу, никто бы не узнал в ней ту маленькую, обремененную заботами суховатую женщину, которая развешивала днем белье на заднем дворе, готовила обед да еще сражалась между делом с Пэдди Кеваном.

Хорошо, что Динни и ребята прогнали ее с кухни после обеда и сами перемыли всю посуду. Они заставили ее отдохнуть часок, и к приезду гостей Салли выглядела как нельзя лучше в своем новом клетчатом платье цвета давленой земляники. Это платье с широкой юбкой, тугим лифом и маленьким вышитым воротничком соорудила для нее Мари, и оно, несомненно, было ей очень к лицу. Яркий цвет платья выгодно оживлял ее обветренную кожу и бледно-розовый рот. Свою тяжелую косу Салли укладывала теперь венком вокруг головы, и хотя в волосах у нее уже поблескивали кое-где серебряные нити, волнистые темные пряди по-прежнему красиво обрамляли лоб.

Салли жалела, что мистер де Морфэ нагрянул к ней утром, — она бы предпочла увидеть его здесь сейчас. Кому же охота показываться своему старинному поклоннику в непрезентабельном виде. Боже, что за мысли лезут ей в голову! Стыд и срам! Салли отогнала их прочь, но глаза ее блеснули лукавым торжеством, когда сна подумала, что Фриско, как видно, все еще не может позабыть ее.

Билл Джерити громогласно объявил, что миссис Гауг нисколько не постарела за эти годы. Про себя он подумал, что не мешало бы ей немножко пополнеть, стать поспокойнее, повальяжнее, как птичке в пору самого пышного своего оперенья… Но мысль эта осталась невысказанной, так же как и промелькнувший у него в уме вопрос, что за тень притаилась в глубине этих прекрасных карих глаз? Но они улыбались ему, и Билл был в восторге и сразу, как в былые дни, преисполнился почтительного восхищения.

— О мистер Иегосафат, как приятно видеть вас снова! — горячо приветствовала его Салли. И тут же прибавила, обратясь к миссис Джерити: — Пожалуйста, не сердитесь, что мы так зовем вашего мужа. Знаете, я первое время даже не подозревала, что у него другое имя.

— Ну, что поделаешь. Надеюсь, хоть меня-то не будут у вас величать миссис Иегосафат, — брюзгливо отвечала миссис Джерити.

Это была маленькая, плотная особа с бесцветным и всегда недовольным лицом, одетая в черное платье и черную, похожую на горшок шляпу — из тех, что были в моде лет пять назад. У нее был вид женщины обеспеченной, но явно не желающей прилагать никаких усилий, чтобы казаться приятной и общительной. Самая заурядная фермерша, решила Салли. Недовольна, что ее вытащили из привычной обстановки, и немного побаивается знакомства с непутевыми приятелями Билла на приисках.

Моррис с улыбкой наблюдал за Салли: она была воплощенная любезность и очарование. Принимает гостей, словно владелица замка. А ведь она и могла бы быть владелицей замка, если бы…

Моррис никогда не позволял себе задумываться над всякими «если бы да кабы», и они уже перестали его терзать. Отказавшись раз и навсегда от погони за золотом, он похоронил также и мечту реабилитировать себя когда-нибудь в глазах семьи. Неслыханная удача, сопутствовавшая многим в первых старательских походах, обходила его стороной. Даже Биллу Джерити удалось сколотить небольшое состояние. Но Моррису не везло, и он решил, что, значит, не судьба. Впрочем, он и сейчас еще изредка поигрывал на бирже, и Салли мирилась с этим, понимая, что ему необходима время от времени встряска. Моррис в сущности был доволен своим существованием; он достиг того, что недоступно большинству, ни к чему больше не стремился, довольствовался тем немногим, что у него было. В конце концов, благодаря Салли и сыновьям, жизнь его была не так уж однообразна и уныла. Знать, что у тебя крепкая дружная семья, — уже счастье.

Все дело в Салли, думал Моррис. Она всегда вносит в самую обыденную обстановку ощущение чего-то нового, волнующего. И все так же обворожительна и сейчас, как была когда-то, в первые дни их знакомства. Преданная жена, самоотверженная мать и всякое такое, но своевольна, упряма, горяча, как норовистая лошадка. Впрочем, это выносливая лошадка, из тех, что терпеливо и упорно тащат свой тяжелый груз по безлюдным каменистым дорогам. Да, ничего не скажешь, все эти годы она стойко и терпеливо шагала с ним нога в ногу.

В трудных далеких походах по неисследованному безводному краю нет лучше помощника, чем наша западно-австралийская лошадка, говорили старатели. Моррис думал не раз, что то же самое можно сказать и про австралийских женщин. Во всяком случае, его Салли в стойкости и мужестве никому не уступит. Ее неизменная бодрость и жизнерадостность изумляли Морриса. Вот и сейчас она смеется, болтает с Биллом Иегосафатом, словно они невесть какие закадычные друзья, а ведь им и встречаться-то приходилось редко. Билл, конечно, хороший малый. Приглашая его на чашку чаю, Моррис знал, как рад будет Билл познакомить свою жену с миссис Салли.

Вскоре между миссис Джерити и Салли завязалась дружеская беседа, и Моррис сделал знак Биллу. Они вышли на веранду. Динни присоединился к ним, и они уже со смаком вспоминали прежние денечки, когда на веранду поднялись Сэм Маллет, Тупая Кирка, Эли Нанкэрроу и Тэсси Риган. Это была чудесная встреча старых приятелей, и Билл сиял от удовольствия. А тут и Мари Робийяр появилась у калитки, и он поспешил навстречу.

— Когда Салли сказала мне, что ждет вас сегодня вечером, я, конечно, решила прийти повидаться с вами, мистер Иегосафат, — ласково сказала ему Мари. — Как вы поживаете?

— Не сказать, чтоб плохо, — пробормотал Билл, краснея, как мальчишка.

— Да это и видно! — воскликнула Мари. — Он выглядит чудесно, не правда ли? — Улыбаясь, она окинула взглядом сидевших на веранде мужчин. — Совсем светским человеком стал и франт какой!

Под взрыв смеха Мари скрылась в доме.

Салли обрадовалась, увидав Мари. Она уже успела любезно расспросить миссис Джерити о здоровье детишек и выслушать ее рассказ о том, какая у Билла прекрасная ферма, сколько на ней овец и как выгодно удалось ему продать в этом году овечью шерсть. Миссис Джерити поделилась с ней также своим беспокойством по поводу приступов дурного настроения и хандры, которые ни с того ни с сего вдруг накатывают на Билла. У него нет подлинного интереса к хозяйству, пожаловалась она. Вечно вспоминает свои прииски и рвется сюда. Надумал даже продать ферму или бросить на ее попечение, пока их старший сын не подрастет, а сам хочет снова отправиться на разведку. Просто беда! Она решилась на это путешествие с Биллом из боязни, что он может не вернуться в Барабул-Хиллс, призналась миссис Джерити.

В разгаре этой беседы появилась Мари, и почти в эту же минуту с заднего крыльца донесся голос миссис Моллой:

— Дома кто-нибудь?

— Входите, входите, Тереза! — крикнула Салли и пошла встретить ее.

— Я принесла вам немножко сливок к чаю, милочка, все равно пропадут, — объяснила миссис Моллой. — Эти окаянные козы скоро сведут меня в могилу. Они у нас сейчас все доятся, а ребята подросли, на работу уже ходят, куда нам теперь столько молока. Вы, душечка, хороши сегодня, как цветочек… Да у вас, я вижу, гости. Ну, я побегу!

Миссис Моллой направилась к двери, но Салли ее удержала.

— Ни под каким видом! И не выдумывайте! — сказала она. — К нам заглянул наш старый друг Билл Иегосафат со своей женой.

— Билл Иегосафат? — Круглое добродушное лицо миссис Моллой просияло. — Да где же он, старый бездельник? Где его женушка?

Салли представила ей миссис Джерити, а тут и Билл, услыхав голос миссис Моллой, вернулся в комнату. Когда Салли подала бисквитный пирог с фруктовой начинкой и домашнее печенье, которое она всегда готовила для гостей по воскресеньям, стало похоже на настоящий званый вечер. В таких торжественных случаях Салли любила разливать чай из серебряного чайника и ставила на стол новый, расписанный цветочками чайный сервиз — рождественский подарок Динни.

Пока Салли накрывала стол к чаю. Мари беседовала с миссис Джерити. Потом пригласили мужчин; все расселись вокруг стола, перекидываясь шутками, смеясь забавным историям, которые рассказывали Динни и Билл, и непосредственным восклицаниям миссис Моллой и, как всегда, с удовольствием вспоминая былое. И столько радушия и сердечного тепла было в этом тесном кругу, что миссис Джерити промолвила смущенно:

— Немудрено, что Билла все тянуло сюда. У него здесь, как я погляжу, много добрых друзей.

— Ох, уж эти мне старожилы! — насмешливо отозвалась Салли. — Все они на один лад. Мелют всякий сентиментальный вздор о привольном житье-бытье в старые времена и забывают о трудностях. А пыль, а жара, а лихорадка? А как мы нуждались во всем самом необходимом, как жили вечно без гроша в кармане! Нет, Билл правильно сделал, удрав отсюда, как только подвернулся случай. Калгурли не место для семейного человека.

— Вы в самом деле так думаете, мэм? — спросил Билл.

— Ну разумеется. — Салли нравилось сознавать себя чрезвычайно здравомыслящей особой и высказывать трезвые суждения. — И сейчас здесь нелегко живется, хотя и по-другому. Конечно, у нас теперь больше удобств: водопровод, электрическое освещение… Но ведь все это стоит денег, а заработки целиком зависят от положения на рудниках.

— Что верно, то верно, — пробормотал Сэм Маллет.

— Я очень жалею, что нам не удалось уехать отсюда, пока ребята еще не подросли, — продолжала Салли. — Очень жалею… Мы могли бы дать им лучшее образование, возможность лучше себя обеспечить. Пусть бы мои сыновья работали где угодно, только не под землей. Но рудники уже поглотили двух старших, и только богу известно, не попадут ли туда и младшие. Надеюсь, что не попадут, если в моих силах будет этому помешать. Уже сейчас поговаривают о новом кризисе, а вы сами знаете, чем это грозит — безработицей, полным обнищанием сотен семейств. Да и без кризиса пыль и силикоз сводят в могилу каждого, кто долго работает под землей. Кроме того, за последнее время на рудниках было столько несчастных случаев, что ни одна женщина дня не может прожить спокойно. А вы думаете, легко вырастить здесь ребят? Мои-то, надеюсь, не собьются с пути, но…

— Ну, уж об этом можете не беспокоиться, — проворчал Динни. — Таких хороших ребят поискать надо…

— Может быть, и так. — Салли благодарно улыбнулась ему. — И все же я постоянно думаю, как трудно приходится нашей молодежи. Сколько молодых парней уже спилось! А что им тут делать, когда они сидят без работы? Только и остается, что пьянствовать да резаться в ту-ап. Если же ты работаешь на руднике и время от времени не стянешь кусок породы, так тебя и за человека не считают. На торговле золотом наживаются, конечно, крупные мошенники, а за решетку попадает простой народ. Ведь всем этим полицейским агентам и шпикам надо как-то оправдать свое существование. Нет, Билл, уж вы мне поверьте: только те остаются сейчас в Калгурли, кому некуда отсюда податься.

— Вот тебе и на! Чем не угодил тебе Калгурли, мама? — со смехом воскликнул высокий красивый юноша в теннисном костюме, появляясь в дверях.

— Дик, дорогой мой! — При виде сына лицо Салли расцвело.

Девушка, впорхнувшая в комнату вслед за Диком, подбежала к миссис Гауг и чмокнула ее в щеку.

— Мы с Диком выиграли матч, миссис Салли! — воскликнула она. — Забежали на минутку сообщить вам.

— Ура! — вскричала Салли, мгновенно заражаясь их ликованием. — А теперь выпейте с нами чаю.

Она встала, чтобы заварить свежий чай, но Мари взяла это на себя, и Салли повернулась к гостям, представляя им юную пару:

— Билл, это Эми Брайрли, — сказала она. — И Дик — мой старший сын. Дети, это миссис Джерити и Билл Джерити.

— Более известный на приисках как Билл Иегосафат, — расплылся в улыбке Билл, пожимая руку Эми и Дику.

— Билл Иегосафат! — дружно воскликнули Эми и Дик. Они ничего не знали о мистере Джерити, но Билл Иегосафат — кто же на приисках о нем не слыхал! Миссис Джерити начинала понимать, что в этом имени есть нечто весьма почтенное. После того, что говорила миссис Гауг, она была немало удивлена, увидав перед собой такую элегантную молодую пару.

— Они что — помолвлены? — спросила она Мари.

Мари утвердительно кивнула.

— Да, и мы все очень этому рады. Их семьи связаны многолетней дружбой.

Эми уселась на ручку кресла Морриса. Пышные белокурые волосы небрежно рассыпались вокруг задорного разгоряченного личика, карие глаза с наивным кокетством нежно поглядывали на Дика, потом на его отца, задевая по дороге Билла и Динни. Нетрудно было заметить, что Эми Брайрли любит общество мужчин и что все мужчины, даже солидные и пожилые, не остаются нечувствительными к ее чарам.

Среди веселой суматохи, вызванной появлением Дика и Эми, никто не обратил внимания, когда в дверях за спиной миссис Гауг возник Пэдди Кеван. Первая увидала его Эми и воскликнула небрежно:

— Хэлло, Пэдди! Откуда это вы взялись?

Разговор сразу оборвался, а миссис Джерити почувствовала, что наступило некоторое замешательство с появлением этого нового гостя.

— Не знал, что у вас гости, миссис Гауг, — грубовато сказал он. — Захотелось попить чайку, если у вас найдется для меня чашечка.

— Пожалуйста, Пэдди. — Салли налила чаю и, стараясь не показать, как возмутило ее это бесцеремонное вторжение, сказала учтиво:

— Вы, верно, помните Пэдди Кевана, Билл? А вы, Пэдди, я думаю, тоже не забыли Билла Иегосафата?

— Как поживаете? — небрежно бросил Билл.

— Отлично. — Пэдди держался самоуверенно и надменно. — А как вы, Билл?

— Ничего, неплохо.

Они обменялись еще несколькими фразами. Пэдди спросил Билла, когда он приехал, как долго собирается пробыть здесь и какое впечатление произвели на него прииски. Но, разговаривая с Биллом, Пэдди в упор смотрел на Эми, словно все, что он говорил, предназначалось не Биллу, а ей. Однако Эми не удостоила его ни улыбкой, ни взглядом. Она соскочила с кресла, оправила юбку и потянулась за ракеткой.

— Пошли, Дик! — повелительно сказала она. — Нельзя опаздывать к финалу. Дорогая миссис Салли, спасибо за чай.

Эми и Дик ушли, помахав всем на прощанье рукой. Динни и Билл крикнули им вслед:

— Ни пуха ни пера!

Моррис пошел проводить их. Сэм Маллет, Тупая Кирка и Тэсси Риган погрузились в молчание и только недружелюбно поглядывали на Пэдди.

Динни тоже молчал насупившись, и Салли старалась, как могла, поддержать разговор с Биллом и Пэдди. Мари, желая прийти ей на помощь, что-то непринужденно щебетала, а миссис Джерити старалась понять, что толкует ей миссис Моллой про какую-то «окаянную опухоль», которая гложет ее изнутри. Было совершенно очевидно, что миссис Гауг раздосадована появлением этого молодого человека, который явился к ней незваный, непрошеный.

Когда Пэдди, наконец, ушел, Салли с опаской поглядела ему вслед и с озабоченным видом принялась убирать со стола.

— Как вам нравится это нахальство — лезет, куда его не звали! — сердито проворчала миссис Моллой. — Что-то Пэдди Кеван больно стал нос задирать последнее время.

Миссис Джерити решила, что пора отправляться восвояси.

— Мы очень приятно провели у вас время, — от чистого сердца сказала она Салли. — Мне теперь кажется, что я с вами век знакома, как Билл. Может быть, вы с мистером Гаугом выберетесь когда-нибудь к нам в Барабул? Если, конечно, Билл не надумает возвратиться на прииски.

— Он этого не сделает, — сказала Салли.

Миссис Джерити поняла, что если Билл когда-нибудь примирится со своими овцами, она в какой-то мере будет обязана этим миссис Гауг.

— Надеюсь, что нет. Спасибо вам, моя дорогая.

По дороге в гостиницу Билл спросил Динни, который пошел их проводить:

— Какого черта он там околачивается?

— Кто?

— Пэдди Кеван.

— Он теперь один из постояльцев миссис Гауг. Поэтому ей и приходится его терпеть. Но надо же так обнаглеть — лезет в гостиную без приглашения, хотя отлично знает, что у миссис Салли гости.

Билл понемногу начинал уяснять себе положение вещей.

— Гаугам, как видно, нелегко приходится. Бедняге Моррису страх как не везет. А Пэдди, я слышал, неплохо устроил свои дела. Везде умел поживиться, и теперь у него большие связи и в Калгурли и в Боулдере.

— Верно, — подтвердил Динни. — Но он как был жуликом и прохвостом еще тогда, в походах, так и остался.

— Мне показалось, что он пялит глаза на дочку Олфа Брайрли.

— Так оно и есть, — подтвердил Динни. — Только тут ему ничего не добиться. Эми без ума от Дика Гауга.

— Ты напиши мне, когда они надумают сыграть свадьбу, — мы пришлем им подарок, верно, мать?

— Непременно, — подхватила миссис Джерити, обрадованная тем, что Билл, по-видимому, почел за лучшее возвратиться домой. — Пошлем им подарочек от мистера и миссис Иегосафат. Так, что ли, Билл?

Глава IV

Сидя на веранде в сгущающихся сумерках, Салли смотрела, как тают на небосклоне последние багряно-медные и бледно-розовые краски заката. Парило, что в эту пору бывало довольно редко. Вероятно, к утру соберется дождь, устало подумала Салли, откинувшись на спинку старого, обитого мешковиной кресла.

Это кресло соорудил для нее Фриско из обрубка дерева, когда она приехала к Моррису в Хэннан. На редкость покойное и удобное кресло. Немало тревожных дум передумала за эти годы Салли, сидя в своем трехногом кресле, и сейчас, присев отдохнуть, она пыталась избавиться от беспокойства и ощущения беды, которые не покидали ее весь день после утренней стычки с Пэдди. Только вечером, когда Билл Иегосафат с женой были у нее в гостях, ей удалось немного рассеяться.

Ее думы текли неспешно в душном сумраке надвигающейся ночи. К пряному аромату вьюнка, оплетающего веранду, примешивался слабый едкий запах сернистого газа с обжиговых печей. Неподалеку в маленькой церквушке из гофрированного железа пели псалмы. Временами пение заглушалось дробными глухими ударами, треском и грохотом, доносившимися с Боулдерского кряжа. Там все еще работала толчея.

В доме за ее спиной было тихо и темно. Все постояльцы разбрелись после ужина кто куда. Моррис ушел подготовить кое-что к завтрашним похоронам. Динни отправился вместе с ним. Дэн еще в субботу ушел на разведку с Крисом. Где пропадает Лал, Салли толком не знала. Том еще не вернулся домой. Дик тоже.

Две летучие мыши пронеслись в сумраке мимо веранды. Так же кружили и ее мысли, не зная покоя.

Салли осталась довольна сегодняшним вечером. Приятно все же показать миссис Джерити, что народ на приисках тоже умеет быть общительным и радушным, и хорошо, что она отчитала Билла за его романтическое пристрастие к старым временам. Нельзя жить призраками былого; оно ушло, и никакая сила его не вернет. Салли надеялась, что Билл возвратится теперь на свою ферму, в зеленый холмистый Барабул-Хиллс, и бросит тосковать по приискам. Она улыбнулась, вспомнив, как миссис Джерити сказала ей на прощанье: «Спасибо вам».

Что такое нашло на Пэдди Кевана — почему он ворвался к ней, когда у нее были гости? Никогда он себе этого не позволял; он же знает, что ее гостиная не для постояльцев. Моррис настаивал на этом. Если она пускает в дом посторонних, заявил он, то они, по крайней мере, должны понимать, что их владения — это барак и столовая. Хоть одна-то комната в доме может остаться для семьи? И Салли всегда заверяла его, что никому и в голову не придет лезть к ним в гостиную без приглашения.

Но для Пэдди закон не писан. Этот наглец ни с чем не считается. Поселившись у них в доме, он вначале очень заискивал перед Моррисом и мальчиками. Но те не любят Пэдди, и только в последнее время Моррис как будто примирился с его присутствием и теперь, скрепя сердце, отдает должное его осведомленности в биржевых делах.

Салли опасалась, что Пэдди Кеван втянул Морриса в какие-то свои дела, и ее опасения подтверждались. Поговорить с мужем она не успела, но ей удалось перед обедом перемолвиться словечком с Диком.

— Не бойся, мама, — сказал ей Дик. — Если даже у отца были какие-нибудь дела с Пэдди, тот ничем не может ему навредить.

А Том? Разве она не знает, как обстоит дело с Томом! Том — рудокоп. Если ему случалось уносить с собой в сумке кусочек золота, так он делал это только для того, чтобы не выделяться из своей среды, чтобы показать товарищам, что у него нет никаких предрассудков насчет пресловутой «привилегии рудокопа» и он готов разделить риск со всеми, кто работает в забое.

Ну, а сам Дик? Почему он сказал ей:

— Пэдди случайно не намекал, что я тоже замешан в этих делах?

— Дик!

Как он напугал ее! Но тут же обнял и расцеловал. Он был так огорчен, что встревожил ее, милый, чуткий мальчик!

— Нет, нет, я в этом не участвую, — сказал он. — Хотя и думаю иной раз, что надо быть дураком, чтобы не получать своей доли от тех махинаций, которые проделывают в лаборатории. Самое безопасное, когда ты с другими заодно. А я стою в стороне. Вот на меня и косятся. Но все равно, это жульничество не по мне. Иной раз мне кажется, что было бы больше толку, если бы я никуда не уезжал с приисков: с волками жить — по-волчьи выть.

— Не говори так! — запротестовала Салли.

— Золотопромышленность — это лавочка, Салли моя! — с горечью воскликнул Дик. — Единственная возможность пробить себе дорогу — это не брезговать ничем, как все, как Фриско или Пэдди Кеван, например.

— Ты не можешь быть жуликом, сколько бы ни старался, — сказала Салли резко. — Так что лучше не пробовать.

— А я и не собираюсь, — отвечал Дик. — Даже если ничего и не достигну — как отец или Динни.

Неужели неудача будет преследовать ее драгоценного мальчика так же, как его отца? — с тоской подумала Салли. Она делала все, чтобы оградить Дика от этого — дала ему хорошее образование, возможность получить специальность и иметь верный заработок. Но Дик, очевидно, лучше ее знал, какие темные дела творятся в золотопромышленности; на голову человека, который всего лишь винтик этой огромной сложной машины, может обрушиться любая беда.

Мысли Салли унеслись к тем дням, когда она выдержала такую отчаянную борьбу, чтобы дать Дику образование. Едва они обосновались в Хэннане и Салли поняла, что Моррис никогда не составит себе состояния ни в старательских походах, ни на бирже, она взялась за дело сама и доказала, что сумеет прокормить и себя и сына. А потом пошли еще дети. Салли казалось, что она только и делала, что нянчила грудных ребят. И все же она ухитрилась держать пансион и дала всем мальчикам приличное воспитание.

Конечно, Моррис, как только оправился после своего злосчастного похода на Маунт-Блэк, который навсегда излечил его от золотоискательского азарта, делал все, что было в его силах, чтобы вознаградить ее за те дни, когда он оставил ее на произвол судьбы. Подавив свою гордость, отбросив все свои аристократические предрассудки, он сделался гробовщиком. Это был самый благородный поступок в жизни Морриса, думала Салли, но с тех пор что-то надломилось в нем. Потеряв надежду стать когда-нибудь состоятельным человеком, он уже не находил в себе достаточно воли, чтобы вырваться с приисков. Он теперь даже не упоминал ни о чем, что выходило бы за пределы узких местных интересов, словно весь остальной мир перестал для него существовать.

Похоронное бюро первое время приносило неплохой доход. Но с расцветом Калгурли здесь возникла новая фирма, щеголявшая более импозантным катафалком, роскошными плюмажами и удобными погребальными каретами с мягким сиденьем. Кое-кто из старожилов еще прибегал к услугам Морриса, и его тощие клячи, впряженные в дребезжащие дроги, еще продолжали появляться на улицах, но выручки теперь едва хватало, чтобы покрыть расходы. Если бы не пансион, думала Салли, она не могла бы так хорошо кормить и одевать мальчиков, дать Дику возможность кончить колледж и Горное училище и даже послать его в университет в Сиднее.

Конечно, ей хотелось дать такое же образование всем своим сыновьям. Но Том и Лал пошли на работу, когда Дик еще не закончил курса. Теперь остался только Дэн, для которого она могла бы кое-что сделать, но он и слышать не хочет ни о каких ученых профессиях. Стать врачом или адвокатом — упаси боже! У него совсем нет усердия к наукам. Больше всего на свете он любит «возиться», как он выражается, с лошадьми и коровами. Он хочет быть скотоводом. Ну что ж, думала Салли, это все же лучше, чем работать в забое!

Салли порой упрекала себя за то, что Дик был ей особенно мил, милее других сыновей. Но что поделаешь — это была такая ни с чем не сравнимая радость, когда он родился! Появление остальных детей она принимала как нечто неизбежное, даже ворчала под злую руку. Но, конечно, оправдывалась она перед собой, все они в равной мере получают от нее материнскую ласку и заботу. Каждый из мальчиков занимает в ее сердце свой уголок.

Вплетаясь в ее размышления о Пэдди Кеване, в памяти вставали отдельные эпизоды их детства — забавные маленькие сценки, звучали детские голоса… Все это смешивалось, наплывало одно на другое, пока из спутанного клубка мыслей не возник мучительный, тревожный вопрос: что все же может сделать Пэдди Кеван? Чем может он повредить мне или моим детям?

Дик никогда не был таким сильным, крепким мальчишкой, как Том. Он был нервнее, подвижнее. А Том рос спокойным, прилежным пареньком с простоватой скуластой мордашкой и большими серо-голубыми глазами, которые, как казалось Салли, довольно угрюмо поглядывали на нее порой, когда она отдавала в чем-нибудь предпочтение Дику. Но теперь Салли знала, что не в характере Тома завидовать брату или обижаться на мать. Том обожал Дика, а Дик, со своей стороны, не желал получать никаких поблажек по сравнению с Томом.

Когда она просила Дика присмотреть, чтобы малыши чего-нибудь не натворили, или пойти с ними погулять, Том обычно принимал эту обязанность на себя. Он знал, что Дик возьмется за дело с самыми благими намерениями, но тут же ввяжется в драку с какими-нибудь сорванцами или убежит играть в футбол и забудет про «мелюзгу». Салли с ужасом думала о заброшенных шахтах и котлованах, в которые могли свалиться Лал и Дэн, но если Том брался присмотреть за малышами, она знала, что беспокоиться нечего. Ларри, когда был малюткой, называл себя Лал, и это имя так и осталось за ним. Том постоянно выполнял за Дика различные поручения, и ему не раз попадало, когда что-нибудь не было сделано. Если Дика в наказание за какие-нибудь провинности рано отправляли в постель, Том считал своим долгом разделить его участь.

Моррис посмеивался над ее попытками приструнить мальчиков, а Лал и Дэн считали вопросом чести не отставать от старших братьев, когда те вступали с кем-нибудь в драку или отправлялись протирать штаны, скатываясь с высоких отвалов на Золотой Подкове. Салли улыбнулась, вспомнив, как младшие сыновья дулись на нее, когда старшим влетало за какую-нибудь проделку или ослушание. Это злило ее подчас, но теперь она радовалась тому, что мальчики так привязаны друг к другу и стоят друг за друга горой.

Им пришлось ходить в школу вместе с самыми отчаянными головорезами из перенаселенных рудничных поселков и из Долины Нищеты. Большинство этих сорванцов дрались, как молодые петухи, с азартом резались в ту-ап, отчаянно сквернословили и не упускали случая покурить, если им удавалось подобрать где-нибудь окурок. Как она боялась, что ее мальчики приобретут все эти замашки, как была с ними строга и непреклонна! Она категорически запретила им курить, играть в азартные игры и браниться. Первое время Дику и Тому очень доставалось от других мальчишек. Что ни день — они приходили домой в разодранных рубашках, один с синяком под глазом, другой с расквашенным носом.

Салли была вне себя. Она не могла с этим мириться. Что же, так и позволить этим отпетым маленьким бандитам избивать ее дорогих сыночков, ее красавчиков? Чего доброго, они совсем их искалечат! Нет, сказала она Моррису. Она пожалуется учителю, а если и это не поможет, возьмет ребят из школы и отправит учиться в Перт, чего бы это ни стоило. Но тут Моррис проявил характер — сказал, что она хочет сделать из мальчиков посмешище. Они должны уметь постоять за себя, а если уж не могут дать сдачи, так надо хотя бы не быть дураками и не ввязываться в драку.

Моррис немного понимал в боксе, хотя как следует никогда им не занимался. Но научить мальчиков защищаться — это он сумеет, сказал Моррис. Он постарался припомнить все, чему обучали его когда-то тренеры в колледже и в привилегированном английском полку, и не жалел ни времени, ни сил, чтобы научить этому сыновей. Были куплены боксерские перчатки, и Дик и Том занимались с ним боксом каждое утро, а по вечерам сражались друг с другом. Боже, как уморительно скакали они по двору в своих коротких белых штанишках и тузили друг друга огромными неуклюжими перчатками! Но эти физические упражнения принесли им большую пользу. Да и Моррису было невредно заняться с мальчиками. Никогда еще не проявлял он к ним столько интереса, как с тех пор, как начал обучать их пускать в ход кулаки.

Динни тоже пришла в голову неплохая мысль: он решил на время школьных каникул Дика и Тома брать их с собой на разведку. В каком они были восторге! Эти походы с Динни повторялись из года в год, и ничто не могло доставить мальчикам большей радости. Мало-помалу они научились ухаживать за лошадьми и верблюдами, ездить верхом, читать следы, находить воду, искать золото, столбить участки, промывать золотоносный песок. Динни утверждал, что мальчики, еще когда учились в школе, были уже заправскими старателями и нипочем не заплутались бы в зарослях.

Что ж, пожалуй, это верно. Дик и Том чувствуют себя как дома в этом таинственном краю непролазных кустарников и суровых горных кряжей, который раскинулся где-то там, за полосой приисковых городов. Они любят потолковать о дорогах и тропах, о родниках и водоемах в каком-нибудь безводном районе, рассказывают отцу, в каких «многообещающих местечках» они побывали, и обсуждают различные виды золотоносных пород и всевозможные теории геологического строения Боулдерского кряжа.

Это пошло с тех пор, как Динни пригласил однажды с собой на разведку известного геолога, доктора Ларкома, а тот дал Дику брошюру, озаглавленную «Докэмбрийские отложения Западной Австралии». Салли слышала, как после одного из таких походов Том рассказывал, что Дик подстрелил в зарослях большеногого петуха, а сам он нашел утром у себя на одеяле черную с желтыми полосами змею.

У Салли колени подкашивались от страха, когда она думала об опасностях, которым подвергались ее мальчики в этих походах. С ужасом вспоминала она, как, лежа в тифу по дороге к Лейк-Дарлоту, обнаружила у себя в постели одного из этих мерзких гадов. Но Том был чрезвычайно горд тем, что убил змею. А Дик смеялся над ее паническими рассуждениями о том, что было бы, если бы змея укусила одного из них в этих безлюдных местах.

Ничего нет удивительного, что Дик стал интересоваться геологией и металлургией, думала Салли. Из своих походов с Динни он постоянно приносил обломки пород и куски руды, аккуратно наклеивал на них ярлычки и раскладывал по коробкам. Они с Томом построили на заднем дворе сарай и хранили там свои сокровища. Том завладел отцовским пестом и толок часами образцы, а потом занимался промывкой. Количество золота, получаемого из проб, интересовало его гораздо больше, чем Дика. Случалось, что Динни приносил Тому кусок руды и просил сделать для него промывку, и Том справлялся с этим делом не хуже самого Динни.

— Вот вам готовый старатель, — говорил про него Динни. — У Тома это в крови.

Нельзя сказать, чтобы это очень ее радовало. Она вовсе не стремилась к тому, чтобы Том или вообще кто-нибудь из ее сыновей сделался старателем. Нет, только не старателем и не рудокопом! Всеми силами старалась она удержать их подальше от рудников и оградить от заманчивых и губительных золотоискательских иллюзий. Золотая лихорадка принимала теперь иные формы — это была уже не погоня за новыми месторождениями, а борьба за высокие дивиденды от эксплуатации рудников и биржевая игра.

Вот почему она была так недовольна, когда Дик и Том соорудили обжиговую печь и начали производить различные эксперименты в своем сарайчике. Однажды у них произошел взрыв и Тому спалило все брови. Тогда она положила этому конец: строго-настрого запретила им возиться со всякими вонючими химикалиями. Но Дик уже твердо решил стать геологом и металлургом.

Моррис считал, что это совсем неплохая мысль. На рудниках достаточно работы для специалистов, а Дик способный малый и, если будет учиться, может получить хорошее место с приличным окладом.

Конечно, Дик способный малый — Салли в этом нисколько не сомневалась. И у него было желание учиться, хотя в оценках, которые он привозил из колледжа, и говорилось, что у Дика Гауга «ленивый ум» и что он охотно занимается только тем, что ему интересно.

Да, нелегко было раздобыть денег, чтобы послать Дика в колледж принца Альфреда в Аделаиде. Мальчик пробыл в колледже два года. Она мечтала послать туда и Тома, но Том пошел на работу, когда Дик еще учился. Том в семнадцать лет захотел быть рудокопом и отказывался думать о чем-либо другом. Скрыв свой возраст, он нанялся работать в забой, зная, что там он заработает больше, чем на любой другой работе. Каждую получку он аккуратно приносил ей. Как он был горд тем, что помогает ей платить за обучение Дика в Горном училище! Она всегда настаивала, чтобы Том оставлял себе немного карманных денег, но замечала, что он находит им только одно применение — покупать книги. Она видела, что он много читает.

Разумеется, у Тома незаурядные способности — ей ли этого не знать. Ни один из мальчиков не дурак, если на то пошло. Как-никак, а Дику оказали предпочтение перед всеми студентами Горного училища, послав его в Сиднейский университет для демонстрации нового способа обработки сульфидных руд. Как жаль, что Дик не закончил университетского курса и не получил диплома. Что там произошло, что помешало ему окончить университет — она так толком и не узнала, во всяком случае, он вернулся домой и устроился на работу в Боулдере. Как жалеет она теперь, что позволила Пэдди занять эту комнату рядом с динниной! Но тогда деньги нужны были ей позарез, чтобы послать Дика в колледж.

— Я могу уплатить вам вперед за мое содержание, мэм, — сказал Пэдди, явившись к ней с просьбой сдать ему комнату. — И даже немножко сверх того. Вот вам мой старый долг — за то, что вы ухаживали за мной во время болезни.

— Ладно, Пэдди, — сказала она, растерявшись от неожиданности. Пять фунтов вряд ли могли покрыть расходы за комнату и стол в течение месяца, не говоря уже о том, что она готовила для Пэдди особую еду и сама выхаживала его.

Но Пэдди таким величественным жестом протянул ей эту бумажку, что она растерялась. Ей захотелось рассмеяться ему в лицо и отвергнуть его мнимые благодеяния, но мысль о Дике остановила ее. Нет, она не имеет права отказываться от этих денег сейчас, когда дорог каждый пенни. Кроме того, это шло бы вразрез с ее деловыми принципами. Лучше получить хоть что-нибудь, чем совсем ничего, а ведь на долг Пэдди Кевана она уже давно махнула рукой.

Теперь Салли невольно искала оправдания своей меркантильности и вместе с тем жалела, что у нее не хватило характера отказаться от этих пяти фунтов и от мистера Патрика Кевана в качестве постояльца. Но у нее в то время пустовало три комнаты, и она была рада любому порядочному человеку, который был бы в состоянии платить ей за квартиру и стол.

Салли гордилась тем, что стала по-настоящему деловой женщиной, научилась расчетливо и бережливо вести хозяйство. Моррис и Динни были очень недовольны, узнав, что Пэдди Кеван будет здесь жить и столоваться. Они считали это унизительным для Салли. Ведь ей придется готовить для него и убирать его комнату — прислуживать ему, проще говоря. Но она оставалась глухой ко всему, что так или иначе мешало ее планам относительно Дика. Стряпала же она и стирала для других постояльцев, и от этого никто из них не стал относиться к ней с меньшим уважением. Даже выпив, они не позволяли себе ничего, что могло бы задеть ее достоинство. Впрочем, всем постояльцам было известно, что они должны соблюдать меру, — у миссис Гауг сыновья растут, и никакого безобразия у себя в доме она не потерпит.

Салли знала, что в этом отношении ей Пэдди опасаться не приходится. За ним укрепилась слава чрезвычайно делового и непьющего молодого человека. Слишком скуп, чтобы пить или тратиться на выпивку для других, говорили про него. Ну, до его скупости ей не было дела — пусть только аккуратно платит ей за комнату и за стол и не предъявляет чрезмерных претензий.

Если у Пэдди завелись деньги, это еще не значит, что она позволит ему третировать ее или Морриса. Она решила сразу поставить его на место, дать ему понять, что он только постоялец и не может быть принят в их семью. А между тем вскоре стало ясно, что именно этого-то Пэдди и добивается — втереться к ним в семью. Он всячески старался подладиться к Моррису, спрашивал его совета по любым вопросам, давая понять, что чрезвычайно ценит его мнение и опыт, и делал довольно неуклюжие попытки держаться с мальчиками добродушно-покровительственно, как старший брат. Если кто-нибудь из молодых постояльцев называл ее иной раз «мамаша», она не придавала этому значения, но Пэдди Кевану не могла позволить подобной фамильярности.

«Чего он добивается?» — спрашивала себя Салли.

Пэдди довольно быстро рассеял ее недоумение.

— Когда я был щенком, вы давали мне много добрых советов, мэм, — сказал он ей как-то. — Кабы не вы, я бы, может, так и не добился ничего. Это вы наставили меня на путь истинный, как говорится, а то я бы сейчас, верно, все денежки пропивал или просаживал в ту-ап. Так вот возьмитесь-ка опять за меня. Одергивайте, не стесняйтесь, когда я что-нибудь не так сделаю или ляпну чего не след.

— Не «чего не след», а «чего не следует», — с усмешкой поправила она его, радуясь, что намерения этого неотесанного, угрюмого парня стали ей ясны. Искорки былого мальчишеского лукавства сверкнули у Пэдди в глазах.

— Ну вот, я таки решил заделаться «приличным, порядочным человеком», как вы мне когда-то советовали, мэм.

— Хотя бы с виду?

— Может, и так, — согласился Пэдди. — Из рогожного кулька не скроишь шелкового кошелька, это верно. Да я и не лезу, куда не след. Мне бы только пообтереться малость, чтобы Фриско и вся его бражка, все это дерьмо, не слишком заносились передо мной. Фриско прежде тоже был неотесанный, как колода, сами знаете, мэм. А теперь вожжается с хлыщами разными и задается, словно невесть какой аристократ.

— Он никогда не позволит себе сказать «дерьмо» в разговоре с дамой.

— Прошу прощенья, мэм. Так, небось, и ни один порядочный горняк не скажет.

— Нет смысла, по-моему, казаться не тем, что ты есть, — нехотя сказала она, невольно поддаваясь обаянию этого странного парня, который умел чем-то расположить к себе, когда он не разыгрывал из себя продувного и преуспевающего дельца.

— А я и не стараюсь, — упрямо сказал Пэдди. — Я хочу только использовать все свои возможности, как говорил когда-то Олф Брайрли. Замечательный был парень Олф. Он занимался со мной чтением и письмом и счетным делом и все говорил, что надобно побольше бывать на людях, чтобы пообтесаться. Да, черт подери, я очень любил его, мэм. Кто бы мог подумать, что он пустит себе пулю в лоб! Кто бы мог подумать, что Олф Брайрли пойдет на такое дело!

— А ведь многие считают, что как раз вы-то и могли этому помешать.

— Я? — Лицо Пэдди выразило самое неподдельное изумление. — Вранье. Я для Олфа все готов был сделать, и он это знал. Но на Золотом Пере дела шли из рук вон плохо, а Олф ничего и слушать не хотел. Управляющим-то ведь был он — что же я мог тут поделать? Но, ей-богу, я чуть не спятил, как узнал о его смерти. Даже с рудника ушел — не мог смотреть, как кто-то другой распоряжается вместо Олфа.

Она не поверила ни одному его слову, и при воспоминании о трагической смерти Олфа Брайрли вся ее мимолетная симпатия к Пэдди Кевану, возмечтавшему стать светским человеком, мгновенно испарилась.

Нельзя доверять этому прохвосту, сказала она себе тогда, совершенно так же, как сейчас.

Но Пэдди остался жить в ее доме, аккуратно платил за комнату и стол и неизменно расхваливал ее стряпню. Он был покладист и не слишком назойлив поначалу; расспрашивал мальчиков об их занятиях, брал у них читать книжки, шумно восторгался их умом и познаниями и умел из их бесед и споров между собой извлечь для себя немало пользы.

Салли замечала, что Пэдди все время за кем-нибудь из них наблюдает и старается что-нибудь перенять. Он подражал Моррису в его непринужденно-вежливой манере обхождения с людьми и в том, как он был подчеркнуто учтив с ней при посторонних. Моррис всегда требовал, чтобы мальчики предупреждали ее малейшее желание, открывали перед ней дверь и вставали, когда она входит в комнату, если им случалось забраться в ее кресло. Вскоре Пэдди уже становился навытяжку при ее появлении и с поклонами провожал ее до двери, словно какую-нибудь герцогиню. Салли знала, что он купил книжку о правилах хорошего тона и теперь практикуется. Забавно было наблюдать, как Пэдди силится казаться светским молодым человеком и как он, разгорячившись или не найдя нужного слова, внезапно переходит на грубый и меткий приисковый жаргон.

Некоторое время Пэдди работал клерком у биржевого маклера, потом открыл собственную небольшую контору.

Салли удивляло, что он теперь никогда не хвастал своим состоянием и денежными операциями. Он был так скрытен, словно ему совсем нечем было похвалиться, и так скуп, словно не имел ни гроша за душой. Она чувствовала бы себя с ним проще и легче, оставайся он прежним хвастливым и нахальным сорванцом, каким она знала его в давние хэннанские времена, когда он жил как ему вздумается, нимало не тая своих намерений и плюя на то, что о нем скажут. Теперь Пэдди был воплощенная скрытность. Каждое утро он отправлялся в город, чтобы засесть у себя в конторе до позднего вечера, а когда на бирже выдавались горячие дни, то и до утра. Он работал, надо полагать, как каторжный, выглядел вдвое старше своих лет и был всецело поглощен делом.

— Шапку долой перед Пэдди Кеваном! — сказал как-то раз Моррис, отдавая дань его выдержке и настойчивости. — Вот человек, который всем обязан самому себе, своему неслыханному упорству и…

— И краже золота.

— Девяносто процентов всех, кто так или иначе связан с добычей золота, причастен к этому, — возразил Моррис. — Нужно только уметь заметать следы, а Пэдди знает все ходы и выходы.

— Ну а я не хочу, чтобы он занимался своими грязными делами у меня в доме, — сказала она. Да, она еще тогда, давным-давно, говорила это, напомнила себе Салли. И Пэдди она тоже предупреждала. А теперь требует, чтобы с ее решениями считались, вот и все.

Когда Пэдди перенял от Морриса и ее сыновей все, что, по его мнению, было ему нужно, он принял более независимый и даже надменный тон. Он носил теперь приличный костюм и держался важно. Отказавшись, по-видимому, от мысли стать светским щеголем наподобие Фриско, он усвоил себе своеобразную грубовато-независимую манеру.

— Лучше быть неотшлифованным алмазом, чем поддельным бриллиантом, — сказал ему однажды Моррис. — Это скорее в твоем стиле, Пэдди.

А с ребятами Пэдди так и не удалось поладить, вспоминала Салли. Они едва выносили его. Особенно Дик. А Пэдди, со своей стороны, всегда завидовал Дику. Да, хотя Пэдди Кеван и расценивал людей по их умению наживать деньги, тем не менее он явно завидовал всему, что отличало Дика как образованного и хорошо воспитанного юношу. Он завидовал его познаниям в области математики, физики, химии, которые так нужны в золотодобывающей промышленности. И он завидовал успеху Дика у девушек.

Пэдди особенно невзлюбил Дика с тех пор, как они стали вместе ходить на танцы, думала Салли. Девушки часто осаживали Пэдди когда он непременно хотел с ними танцевать. Он был груб и неуклюж, наступал им на ноги, да еще так нахально норовил прижать к себе, что они бросались врассыпную при его появлении. А Дик строен, хорош собой — неудивительно, что любой девушке приятно с ним потанцевать. Эми Брайрли фыркнула и убежала, когда Пэдди вздумал попросить ее «доставить ему удовольствие потанцевать с ней».

— Но я не вижу в этом никакого удовольствия, Пэдди! — крикнула она и умчалась с Диком.

Пэдди этого не забудет, говорила себе Салли. В своем стремлении стать важной персоной он был всегда слишком поглощен всевозможными планами и расчетами, чтобы обращать внимание на девушек. Но лишь до той поры, пока в школе танцев не встретился с Эми Брайрли. Это была яркая бабочка, внезапно вспорхнувшая перед ним на его одиноком пути. Ему захотелось завладеть ею. Это желание и сейчас не дает ему покоя.

Зря она в сегодняшнем разговоре так некстати упомянула об Эми, досадовала на себя Салли. Этим она только подлила масла в огонь.

Ее мысли обратились к Эми.

Эми была живым, своевольным ребенком, когда умер ее отец. Потом, в монастырском пансионе в Кулгарди, она вытянулась, притихла, побледнела. Но когда Лора вышла замуж за Тима Мак-Суини, она стала брать девочку по воскресеньям домой, и к той быстро вернулся ее шаловливый задор.

Однако Лора считала, что гостиница совсем неподходящее место для ребенка. Мак-Суини обожал девочку и безбожно ее баловал. Все кругом восхищались ею и без конца с нею нянчились. Развеселая безалаберная жизнь отеля пришлась Эми как нельзя более по душе. У Лоры была своя гостиная, где стояло фортепьяно. Предполагалось, что Эми ежедневно по утрам играет на этом фортепьяно упражнения и гаммы, но она не подходила к инструменту, пока Мак-Суини не подкупал ее конфетами или обещанием повезти кататься. Эти прогулки с Мак-Суини в элегантной новой коляске, запряженной парой гнедых лошадок, Эми любила больше всего на свете. Мак-Суини хвалился, что у него самый шикарный выезд в городе.

Не годится так баловать ребенка, делать его центром внимания, жаловалась Лора. Впрочем, она не могла не признать, что девочка расцвела, оживилась, повеселела с тех пор, как Мак-Суини ее пригрел. Оно и понятно, думала Салли. Эми — нежное, привязчивое создание, ей необходимы любовь и ласка, на которые не скупится Мак-Суини; с ним она чувствует себя, словно за каменной стеной. Мак-Суини восхищался и гордился Эми, как родной дочерью. Эта плутовка может из него веревки вить, говорила мать. Лора уже не надеялась больше, что у них с Мак-Суини будут дети, и благодарила судьбу за то, что он так привязался к ребенку. Эми звала Тима Мак-Суини «папа», и это получалось у нее легко и естественно.

Казалось, она уже забыла, что у нее был когда-то другой отец. Но Лора не могла забыть Олфа. И она безотчетно негодовала, видя, как быстро Мак-Суини вытеснил Олфа из сердца дочери; она воспринимала это как измену.

Эми — совсем как котенок, который мурлычет и ластится, когда его погладят или дадут полакомиться, говорила Лора. Она была благодарна Мак-Суини за то, что он обласкал Эми, принял ее, как родную дочь, и заботится о ней со всей щедростью своей широкой натуры; но то, что Эми платила Мак-Суини такой же сердечной привязанностью, невольно отчуждало Лору от дочери.

По настоянию Лоры Эми вернулась в монастырский пансион и пробыла там до шестнадцати лет. Домой она приезжала только на каникулы и по воскресеньям, да и то не всегда. С ненавистью говорила Эми об унылой монастырской жизни, о своем одиночестве там. Как непохожа была эта жизнь на веселые праздничные дни, которые она проводила дома, где Мак-Суини изобретал для нее всяческие развлечения и не скупился на подарки.

Приезжая домой в конце недели или на каникулы, Эми частенько забегала проведать миссис Салли. Эми очень гордилась своим пони, которого подарил ей Мак-Суини; она любила лихо проскакать по пыльному шоссе и похвалиться своим искусством перед Диком и Томом, заставляя пони плясать на месте и подниматься на дыбы. Мальчики завидовали ее удали: они тоже умели ездить верхом, но не часто получали такую возможность. Обычно это бывало, когда Динни возвращался из очередного похода. Он давал Дику или Тому свою лошадь, и тогда счастливец мог часами носиться с Эми по дорогам.

Иной раз Эми и Дик уезжали вместе на поезде, когда она возвращалась в монастырь, а он — в свой колледж в Аделаиде. Они были с детства привязаны друг к другу.

Когда семнадцатилетняя Эми Брайрли вернулась домой на прииски и поселилась со своей матерью в «Звезде Запада», у нее сразу объявилось столько поклонников, без устали расточавших ей комплименты, что это могло вскружить голову любой девушке. Бесспорно, Эми была хороша собой, весела и задорна, и от женихов не было отбою.

Это никуда не годится, возмущалась Лора; она не допустит, чтобы всякий забулдыга увивался за дочерью Олфа Брайрли! Она решила отправить Эми погостить к своим родителям в Викторию. Поехать вместе с дочерью Лора не захотела. Слишком уж она изменилась за последние годы, чтобы это свидание могло доставить кому-нибудь удовольствие. Но для Эми будет полезно пожить некоторое время с бабушкой и дедушкой.

Она переговорила с мужем, и хотя при одной мысли о разлуке с девочкой у Тима защемило сердце, он все же согласился, что, конечно, это будет неплохо, если Эми годик-другой поживет с родителями Лоры. Тим, как всегда, проявил щедрость — взял на себя все расходы, связанные с путешествием, и назначил Эми хорошее содержание.

Но Эми пробыла в отсутствии всего два или три месяца. Как-то утром к вокзалу Калгурли подкатил поезд, из вагона выскочила Эми и вбежала на станционный двор.

Первым, на кого упал ее взгляд, оказался Динни Квин, стоявший у своей рессорной таратайки. Он приехал на станцию, чтобы купить для миссис Салли ящика два яблок. С радостным восклицанием Эми бросилась ему на шею.

— Я была так несчастна там, Динни, просто сил не было больше терпеть, — взволнованно принялась объяснять она. — Взяла и удрала. Оставила бабушке записку, что уезжаю домой.

— Ишь ты! Вот будет сюрприз для всех! — ухмыльнулся Динни. — Прыгай сюда, я отвезу тебя в город.

Трясясь в длинной таратайке, Эми болтала без умолку. Ее очень хорошо приняли, но она только и думала, как бы вернуться домой на прииски. Никогда в жизни не станет она больше жаловаться на жару и пыль. В Мельбурне с утра до ночи льет дождь и так холодно.

— Тоска по дому — вот что тебя грызло, Эми, — сказал Динни. — Обыкновенная тоска по дому, по старым друзьям и по этому грязному захудалому городишку. Чудно, право, ведь иной раз так подступит к сердцу — хоть плачь. Со мной тоже так было, когда миссис Гауг уговорила меня однажды поехать на побережье.

— Ну, как они все — миссис Салли и мальчики? — спросила Эми. — Дик уже устроился на работу?

— У них все в порядке. Дик еще в Горном училище, — отвечал Динни. — Да, могу похвастаться. Я ведь неплохо наковырял на этой неделе. Вот приехал в город попировать.

— На сколько же у вас потянуло, Динни? — живо заинтересовалась Эми. — И далеко ли отсюда вы застолбили?

Динни во всех подробностях описал Салли эту встречу, рассказал, как Эми, словно какой-нибудь заправский старатель, расспрашивала его о приисковых новостях, о новых старательских походах…

— Приисковая пыль въелась ей в плоть и в кровь, уж вы мне поверьте! — сказал Динни. — Напрасно Лора надеется пересадить этот цветок на другую почву.

Когда Динни подвез Эми к «Звезде Запада», она выпрыгнула из таратайки и с криком: «Папочка! Папочка!» скрылась в гостинице.

Мак-Суини встретил ее с распростертыми объятиями, и Эми разрыдалась.

— Не позволяй маме отсылать меня обратно! — молила она.

— Никуда мы тебя не отошлем, раз ты не хочешь, детка, — заверил ее Мак-Суини. — Но, конечно, Лора будет недовольна, что ты удрала без спросу.

— Я надумала как-то вдруг, — призналась Эми. — Когда получила твой последний чек.

Лору не так легко было разжалобить тоской по дому, как Мак-Суини. Но Эми умела поставить на своем, и ей удалось убедить мать, что она все равно никогда не уживется с бабушкой и дедушкой. Они такие старомодные и чопорные, жаловалась Эми. Вечно делали ей замечания за жаргонные словечки и находили ее поведение недостойным молодой леди. Если она болтала с мужчинами, они говорили, что она ведет себя слишком вольно, и все поминали, что ее мать опозорила семью, выйдя замуж за трактирщика.

— Ну да, так я и знала, — вздохнула Лора.

Эми очень быстро устроила себе жизнь по своему вкусу: бегала по гостям, навещая старых друзей и знакомых, играла в теннис с банковскими клерками и студентами Горного училища и не пропускала ни одного бала или пикника, которые устраивала светская молодежь Калгурли. Впрочем, она старалась помогать матери и взяла на себя кое-какие обязанности: записывала и отправляла в прачечную грязное белье и выдавала свежее для номеров и ресторана. Бумажные цветы были с позором изгнаны из «Звезды Запада», и на столах в гостиной и в вестибюле появились букеты живых цветов и пучки эвкалиптовых веток в больших вазах. Тим Мак-Суини был в восторге, хотя Эми частенько забывала выдать белье или сменить увядшие цветы.

Эми рассказала Салли о своей неудачной поездке в Мельбурн и стала наведываться к ней, особенно в те дни, когда домой ждали Дика. Эми и Дик при встречах сияли от радости, очень смущались и тут же находили тысячи предлогов, чтобы убежать куда-нибудь вдвоем. Когда Эми оставалась попить чайку, все были довольны — и младшие мальчики, и Моррис, и Динни. Они дразнили Дика, называя Эми его зазнобой.

Но Эми так же весело и беззаботно кокетничала еще с десятком других молодых людей. Часто на балу или на пикнике Дик оказывался затерянным в толпе ее обожателей. Эми как-то быстро и незаметно успела его перерасти. Дик был еще студентом, а она уже превратилась в блестящую молодую особу, окруженную поклонниками, из которых многие были вдвое старше Дика и ее самой.

Дика оттирали на задний план. Он не мог соперничать с мужчинами, которые являлись на балы в смокингах и возили Эми кататься в щегольских колясках. И преподносить ей корзины цветов и коробки шоколадных конфет он тоже не мог — у него не было на это денег. Порой на какой-нибудь вечеринке Эми вспоминала о существовании Дика лишь затем, чтобы щегольнуть перед ним новым туалетом или какой-нибудь очередной победой. А случалось, что она, забыв про всех, танцевала и кокетничала только с Диком. Не сразу Дик нашел в себе силы отказаться от этих маленьких подачек, но как-то раз он вернулся домой с вечеринки бледный от бешенства. С Эми все покончено, заявил он Тому. Она может водить за нос хоть всех мужчин в городе, если ей так нравится, но делать из него посмешище он не позволит.

У Дика поначалу был очень несчастный вид. Уязвленное самолюбие, думала Салли. Отринута первая, полудетская любовь. Она досадовала на Эми, причинившую страдания Дику, но вместе с тем была довольна, что у мальчика хватило характера не позволить этой девчонке играть с ним, как кошка с мышью.

Вскоре прошел слух, что Эми помолвлена с каким-то инженером-американцем; затем заговорили, что она собирается замуж за одного крупного золотопромышленника, который по возрасту годится ей в отцы. Но Эми со смехом отвергала все эти нелепые басни и продолжала все так же легкомысленно флиртовать с кем вздумается.

А потом Дик уехал. Один из преподавателей Горного училища получил приглашение в Сиднейский университет и предложил Дику поехать с ним в качестве лаборанта. Это открывало перед юношей большие возможности, и доктор Ларком, прибывший в это время на прииски, посоветовал ему воспользоваться своим пребыванием в университете, чтобы добиться ученой степени. Местная газета посвятила полколонки описанию блестящей карьеры, которая открывается перед этим юным калгурлийцем, приглашенным в университет для демонстрации новейших методов, применяемых при обогащении тугоплавких руд.

Салли ломала себе голову, где ей достать денег на расходы, связанные с этой поездкой. Так или иначе, а достать нужно, решила она. Оказалось, что Том того же мнения. Он не меньше ее гордился успехами Дика и горел желанием помочь брату воспользоваться таким счастливым случаем.

— Не расстраивайся, мама, — сказал Том. — Я откладывал понемножку, и у меня есть сбережения в банке. Возьми их для Дика.

Она была изумлена, когда через несколько дней он вручил ей пятьдесят фунтов стерлингов. Ей казалось непостижимым, как мог мальчик скопить такую сумму, когда он оставлял себе на карманные расходы всего несколько шиллингов. Она почувствовала тогда, что лучше не допытываться у Тома, откуда взялись у него эти деньги.

Дик никак не хотел примириться с тем, что Том уже зарабатывает как взрослый мужчина и помогает матери, а он, по его выражению, все еще «сидит за партой».

— Вздор! — сказала она, когда Дик отказался было взять у брата его сбережения. — Для Тома большая радость помочь тебе. Он прекрасно понимает, что ему твоя работа была бы не по плечу.

— Ну, не скажи! — Дик, как всегда, сразу встал на защиту брата. — Если хочешь знать, мама, я Тому и в подметки не гожусь. Он, может, соображает медленнее, да зато умеет все доводить до конца. Будет без устали биться над каким-нибудь вопросом, а у меня сразу лопнет терпение, и я все брошу.

Салли радовало, что братья так стоят друг за друга. Где еще встретишь такую крепкую дружбу!

Что случилось с Диком в Сиднее, ей так и не довелось толком узнать.

Работа в университете шла у него успешно, занятия тоже, и он отлично сдал свой первый экзамен, но тут нелегкая принесла Фриско. У Дика, должно быть, закружилась голова, когда знаменитый мистер Франсиско де Морфэ стал всюду возить его с собой и представлять всем как «мистера Ричарда Фитц-Моррис Гауга, талантливого молодого металлурга с Золотой Мили».

Салли проклинала Фриско за то, что он впутался в дела Дика, погубил его карьеру. Конечно, это, может быть, и неплохо, что Фриско заинтересовался мальчиком и дал ему возможность немножко подработать, пока он учится, но Салли боялась дурного влияния Фриско, боялась, как бы он не сбил Дика с пути.

Дела Фриско так часто приходили в полное расстройство. Салли не забыла намеков Пэдди Кевана на то, что Фриско снова на краю банкротства. Можно было только удивляться, как он со всем справляется и опять, как ни в чем не бывало, встает на ноги. Финансовый гений, говорил про него Моррис. Благодаря своему личному обаянию и необычайной смелости в делах Фриско удавалось выкручиваться из самых отчаянных положений.

Когда Дик вернулся домой, Салли из его скупых объяснений поняла только одно: Фриско убедил Дика бросить занятия и поступить к нему на службу, чтобы помочь ему разрекламировать группу новых рудников, которые он намеревался объединить в акционерное общество.

— Для такого малого, как ты, Дик, знающего прииски как свои пять пальцев, гнаться за ученой степенью — пустая трата времени, — сказал ему Фриско. — На Золотой Миле для металлурга сейчас работы хоть отбавляй; я уверен, что там, на месте, ты скорее изучишь все, что для нас особенно важно, чем в любом университете.

И Дик с ним согласился. А когда Фриско предложил ему выступать на собраниях акционеров и предполагаемых вкладчиков, разъясняя им огромное значение новых способов обогащения тугоплавких руд, значительно снижающих производственные расходы, и пообещал платить хорошее жалованье, Дик согласился и на это.

Дику предстояло всюду бывать вместе с Фриско, разъезжать с ним из Сиднея в Мельбурн, из Мельбурна в Брисбен или в Аделаиду и обратно в Сидней, останавливаться в первоклассных отелях, посещать скачки, балы, театральные премьеры и ужинать с балетными дивами. У Дика создалось впечатление, что все считают Фриско миллионером. А Фриско делал все от него зависящее, чтобы поддержать эту репутацию. Он жил на широкую ногу. Это в конечном счете всегда окупается, уверял Фриско. Внушает доверие будущим вкладчикам, за денежками которых он охотится. Все это было еще допустимо, говорил Дик, пока мистер де Морфэ орудовал акциями рудников, которые действительно могли приносить доход, если бы внедрить на них современные методы обработки руды.

Но когда Дик поближе познакомился с образчиками пород из столь широко рекламируемых мистером де Морфэ рудников, он, как видно, крупно повздорил с Фриско. Тут Фриско сказал Дику, что он может проваливать к черту, и Дик покинул его контору. Фриско не нуждался больше в услугах «талантливого молодого металлурга с Золотой Мили», чтобы устраивать свои гнусные делишки, с кривой усмешкой рассказывал Дик. И Дик вернулся домой. Нанялся официантом на пароход, чтобы добраться до Фримантла, и однажды вечером вошел в комнату со своим обычным: «Привет, мама!»

Впрочем, Дик совсем не походил ни на блудного сына, ни на преследуемого судьбой неудачника. Он был прилично одет и держался, как человек из общества. И как бы там ни было, это был Дик, ее дорогой мальчик! — говорила себе Салли. Кая он обнимал и целовал ее, восклицая:

— До чего ж хорошо быть дома, Салли моя!

Но она уловила тень печали и разочарования в его глазах. Она чувствовала, что Дик немного пристыжен тем, что бросил занятия в университете ради работы с Фриско и не оправдал возлагавшихся на него надежд. Ведь все ждали, что он вернется домой с почетом — по меньшей мере бакалавром наук. Но у нее не хватило духу его упрекнуть. Она так рада была, что он снова с ней и по-прежнему, что бы там ни произошло, может смотреть ей прямо в глаза своим ясным и чистым взором, что он не сбился с пути, остался верен тем принципам, в которых она стремилась его воспитать.

О возвращении в университет Дик и слышать не хотел. Нужно немедленно устроиться на работу, говорил он. Столько времени потрачено даром, столько денег ушло впустую, пока он околачивался с этим Фриско… Все, в сущности, что он заработал. Нет, хватит, ни одного дня больше не станет он сидеть на шее у семьи!

Дику сразу повезло. Он получил две-три временные работы, а потом ему предложили постоянное место на Боулдер-Рифе. Теперь он как будто неплохо устроен и работа его интересует.

Нельзя допустить, чтобы и здесь что-нибудь стало на его пути. Брови Салли сдвинулись. Неясное беспокойство, которое грызло ее сегодня целый день, снова зашевелилось в душе, и мысли опять обратились к Эми.

Пока Дик был в Сиднее, Пэдди Кеван настойчиво ухаживал за девушкой.

По воскресеньям можно было видеть, как они скачут верхом по дороге на Хэннанское озеро. Пэдди неуклюже трясся на тощей серой кобыле, Эми гарцевала впереди на гнедой лошадке, которую он купил для нее.

Лора запретила дочери принимать этот подарок от Пэдди. Но девушка была без ума от лошадки. Пэдди держал лошадь в манеже, чтобы Эми могла в любую минуту взять ее оттуда, если ей захочется покататься.

Салли понимала, какое удовольствие доставляет Эми скакать на этой горячей лошадке. Девушке нравилось, конечно, появляться на улицах в черной, плотно облегающей фигуру амазонке и маленьком черном котелке на светлых кудрях. Впрочем, это никак не повлияло на ее отношение к Пэдди. Она так дразнит и высмеивает его, что ни один мужчина, кроме Пэдди Кевана, не стерпел бы этого, говорила Лора.

— Я уже не раз предупреждала Эми, что опасно так играть с Пэдди, — жаловалась Лора. — Но разве она меня послушает! Вздорная, взбалмошная девчонка! Простодушная, это верно, но совершенно бессердечная. Так привыкла, что все мужчины влюбляются в нее, что одним поклонником больше, одним меньше — ей решительно все равно. Но Пэдди — это просто удивительно! Как бы она над ним ни издевалась, ему все как с гуся вода. Сидит и пялит на нее глаза с таким видом, словно уверен, что рано или поздно он своего добьется. О господи, хоть бы уж она поскорее вышла замуж и угомонилась!

— Мне было бы грустно увидеть ее женой Пэдди Кевана, — сказала Салли.

— Ну что ты! Эми никогда за него не пойдет! — воскликнула Лора, забывая даже свою досаду на дочь, так изумило ее это предположение. — Если хочешь знать, так единственный человек, за которого она пошла бы с охотой, — это твой Дик. Она же всегда была влюблена в Дика, но перед отъездом в Сидней у них произошла какая-то размолвка.

— Это едва ли должно тебя удивлять, не так ли? — спросила Салли.

— Да, ты права, — вздохнула Лора.

Салли улыбнулась, вспомнив, как старалась Эми заполучить Дика обратно.

Вернувшись на прииски. Дик вскоре начал ходить на танцы и на теннис и опять стал встречаться с Эми. Но он, по-видимому, нисколько не стремился снова сблизиться со своей прежней подружкой. Салли слышала, что многие девушки без ума от Дика, и это ее ничуть не удивляло. Дик слыл самым интересным юношей в городе. Но он, как видно, готов был ухаживать за любой девушкой, только не за Эми Брайрли. Ездил с Поппи Доусет и Лейлой Мэллисон на вечеринки и пикники, а по воскресеньям возил их кататься, если ему удавалось достать напрокат кабриолет.

И вот однажды Эми явилась к Салли с жалобой на возмутительное поведение ее сына.

— Можно подумать, что он ненавидит меня, миссис Салли! — восклицала Эми. — Я этого не перенесу! Когда я вижу, как он увивается за этой противной выскочкой Поппи Доусет, я с ума схожу, просто не знаю, что мне делать!

— Поделом ей, — проворчал Том, когда Салли рассказала ему о посещении Эми.

Том не мог простить Эми, что она каталась верхом с Пэдди Кеваном, да и еще до отъезда Дика в восточные штаты флиртовала с другими мужчинами.

— Но мне кажется. Дик втайне сохнет по ней, — задумчиво проговорила Салли. — Он все еще прячет в бумажнике ее фотографию, на которой она снята школьницей.

Том улыбнулся.

— Я тоже так думаю, — с расстановкой произнес он. — Дик просто хочет проучить ее — пусть почувствует, что он пережил когда-то.

— Лора говорит, что Эми совсем убита. Она будто бы по-настоящему любит Дика и плачет все ночи напролет оттого, что он стал к ней равнодушен.

— Может быть, тебе намекнуть ему об этом, мама? — посоветовал Том.

Салли отнюдь не была уверена, что любовный недуг Эми можно принимать всерьез. Но так или иначе, почему бы не рассказать Дику, что Эми приходила к ним и плакала оттого, что он стал к ней холоден.

Дик, по-видимому, остался очень доволен этой новостью. Дня два он ходил, насвистывая и чему-то улыбаясь. Затем отправился к Эми.

Должно быть, он сказал Эми, что она для него единственная девушка на свете и что он хочет жениться на ней. Эми так и сияла. Дик подарил ей колечко с тремя маленькими австралийскими бриллиантиками, сделанное из самородка, который он нашел, когда они были еще детьми. Эми пришла в восторг от колечка, и с тех пор они с Диком всюду появлялись вместе как жених и невеста, и по всем признакам были очень влюблены друг в друга и очень счастливы.

Все это было восхитительно, но, к сожалению, не могло длиться вечно. Скоро Эми начала поговаривать о свадьбе. Было бы совершенно бесполезно убеждать ее в том, что они с Диком еще слишком молоды для священных уз брака. Они любили друг друга, а в этих краях юноши и девушки созревают рано, иной раз приходится спешить со свадьбой. Лора никак не хотела, чтобы это случилось с их детьми, и Салли, разумеется, тоже.

Им нужно поскорее зажить своим домом, решила Салли и сказала об этом Дику. Он теперь выпивал кружку-другую пива, как все парни его возраста, и иной раз, когда он возвращался домой после вечера, проведенного с Эми у Мак-Суини, Салли с неудовольствием замечала, что малый как будто хватил лишнего.

Но больше всех торопила со свадьбой Лора. Он». была так рада, что Эми решила выйти замуж за Дика, и трепетала при мысли, что ее строптивая дочка может передумать или какое-нибудь непредвиденное препятствие встанет на их пути. Дик был беззаботен и не проявлял нетерпения; он как будто готов был подождать со свадьбой, пока ему не повысят оклад. Эми дулась на него за то, что он так медлит. Прежде чем самому обзаводиться семьей, пытался объяснить ей Дик, ему хочется хоть немного помочь матери и поставить на ноги Дэна. Но Эми не могла этого понять: как видно, мать и братья дороже ему, чем она, и он не так уж сильно ее любит, если готов ждать месяцы, может быть даже годы, пока они смогут наконец быть вместе.

Дик подшучивал над тем, что она ревнует его к родным, но Эми в конце концов поставила на своем. Салли это не удивило. Эми, вероятно, была очаровательной и пылкой возлюбленной и стремилась только к одному — целиком завладеть Диком и как можно скорее. Ей совершенно безразлично, где они будут жить, бедность ее не пугает, заявляла Эми. К тому же Мак-Суини обещал построить для нее красивый маленький домик в Маллингаре, а Лора сказала, что купит обстановку. Она уже подарила Эми все имевшееся у нее про запас белье да они еще вместе усердно шили приданое. Так зачем же откладывать свадьбу?

— В самом деле, зачем? — спрашивала себя Салли.

Конечно, это очень мило, что Дик хочет помочь ей и сделать что-нибудь для Дэна, но в конце концов сейчас его поддержка не так уж необходима. Главное, чтобы он сам покрепче стал на ноги. Конечно, он еще молод, рано ему обзаводиться семьей, но если Эми решила все это всерьез и действительно готова вести хозяйство на скромное жалованье Дика — что ж, тогда все устроится и они, вероятно, будут счастливы. Большая удача, что Мак-Суини и Лора имеют возможность дать им дом и обстановку и помогут на первых порах.

Если Лора переживет Мак-Суини, она будет богатой женщиной, а Эми унаследует от матери все ее добро. Но так или иначе Мак-Суини не забудет падчерицу в своем завещании. Салли улыбнулась этим мыслям — вот как трезво и практично научилась она рассуждать! Да, конечно, это совсем неплохая партия для Дика; она даст ему некоторую обеспеченность, отдых и покой на старости лет.

Нет, она правильно поступила, проявив твердость в отношении Пэдди Кевана, решила Салли. Ничто не должно стоять на пути Дика.

Глава V

Первым вернулся домой Том — рослый, плотный паренек, в свободной белой рубашке и праздничных брюках. Он выглядел немного усталым и задумчивым. — Неплохо прошел сегодня денек, — сказал Том. Утром он был на профсоюзном собрании, потом ездил на велосипеде в Куррайонг — надо было потолковать там с иностранными рабочими, а вечером Чарли О'Рейли затащил его к себе попить чайку. Оттуда он возвращался вместе с Эйли, и они заглянули к Мари. Там всегда бывает кто-нибудь по воскресеньям — заходят побеседовать со стариком Робби.

Салли любила, когда Том рассказывал ей, как провел он день. Она знала, что и ему доставляет удовольствие посидеть и поболтать с ней перед сном. Но сегодня ей нужно было поговорить с ним о своих делах.

Она рассказала Тому, что повздорила с Пэдди и что тот делал какие-то намеки насчет него и Морриса.

— Мне Пэдди не страшен, мама, — спокойно и серьезно сказал Том. — Я никогда не имел с ним дел, даже если мне и случалось иной раз прихватить с собой какую-нибудь безделицу. Да я это давно оставил. Игра не стоит свеч, как ты сама всегда говорила.

— Ты думаешь, я не понимаю, почему ты это делал, Том? — сказала Салли. — Я знаю, как рудокопы смотрят на это, а тебе хотелось показать им, что ты свой парень. Да ведь у нас и нет теперь такой нужды в деньгах.

Она давала этим Тому понять, что ей известно, откуда взялись его «сбережения», когда понадобились деньги, чтобы отправить Дика в Сидней. Том покраснел, но не опустил глаз. Не хочет признаваться, что делал это для меня и, значит, я его соучастница, подумала Салли.

— Не легко было дать вам всем приличное воспитание, — словно оправдываясь, продолжала она. — Хоть не бог весть чего хотела я для вас — только чтоб вы выросли честными, порядочными людьми, получили образование и могли заработать себе на хлеб. Но у нас здесь теперь такое творится, что всяким прохвостам, вроде Пэдди Кевана, все решительно сходит с рук, а вот если простой человек хоть чуть проштрафится, так его заставят отвечать не только за свою провинность, но и за всех жуликов, какие только есть в городе. Сейчас нужно быть особенно осторожным, чтобы не позволить никому замарать нас.

— Не тревожься понапрасну, мама, — ласково сказал Том, вставая. — Пэдди Кеван ничего не может нам сделать.

Салли не очень была в этом уверена. Том хороший мальчик, подумала она, положительный и стойкий, но не такой проницательный, как Дик.

Когда Моррис вернулся домой с поминок, на которые его неожиданно зазвали, столковаться с ним оказалось несколько труднее. Он был в прескверном расположении духа, потому что отчаялся получить плату за похороны или хотя бы за гроб. Вдова выла у него на плече, рассказывал он Салли, и взывала к нему при всех присутствующих:

«Какой же гроб вы соорудили для моего покойничка, мистер Гауг! Уж не знаю, как и благодарить вас за такую вашу доброту. Старик-то мой всегда говорил: «Мэгги, смотри, когда я загнусь, пусть мой старый друг Морри Гауг похлопочет обо мне в последний раз. Это не такой человек, чтобы содрать с тебя за дроги или за несколько досок, которыми он прикроет мои старые кости, или за карету, чтобы проводить старинного приятеля на кладбище». И до чего ж это умилительно — спаси вас господь! — как вы, старожилы, не забываете друг друга! Да что уж там, если бы не вы, мистер Гауг, так просто и не знаю, где бы я взяла денег похоронить моего старика. Ведь все эти обдиралы из нового похоронного бюро рады случаю набить себе карман за счет убитых горем вдов и несчастных сирот!»

Нелепо было бы объяснять захмелевшей старухе и всякому сброду, нализавшемуся за ее счет на поминках, что Мэт Уодлтон никогда не был его приятелем и вообще не имеет никакого отношения к первой партии старателей, притащившихся в Кулгарди на своих на двоих.

Салли оставалось только посмеяться над рассказом Морриса, ведь потери в таком деле неизбежны, — утешала она его. Она налила ему чая, и когда он немножко отошел и перестал сокрушаться из-за того, что ему пришлось похоронить старика Уодлтона за свой счет, рассказала, какая у нее была стычка с Пэдди Кеваном.

— Я объявила Пэдди, — сказала в заключение Салли, — что не позволю ему превращать наш дом в склад краденого золота.

— Чушь! — раздраженно возразил Моррис. — Ничего подобного он не делает. Если и принесет иногда кусок золота, так тут же его и сплавит. Передаст Маритане, и та отвезет на установку в заросли. Даже если у него найдут золото, ты-то здесь при чем?

— Не в этом дело, — решительно продолжала Салли. — Я не хочу, чтобы мой дом попал в облаву. Не желаю я ничем рисковать и очень прошу тебя, Моррис, прими это к сведению и не связывайся с Пэдди Кеваном.

Моррис, должно быть, немножко выпил на поминках, чтобы хоть этим вознаградить себя за неудачу, подумала Салли. Лицо у него раскраснелось.

— Нельзя ли не командовать, моя дорогая, — сердито сказал он.

— Если ты выполнял какие-нибудь поручения Пэдди, — более мягко сказала Салли, — это надо прекратить. Нужно подумать о детях, Моррис; хотя бы ради них ты не имеешь права впутываться в эти махинации. Динни говорит, что в полиции появился новый агент, который будто бы поклялся покончить с хищением золота и уже принялся наводить порядок. Пригрозил Большой Четверке, что положит этому конец. Динни просил предупредить тебя, чтобы ты держался от этих дел подальше.

Так он скорее образумится, решила Салли. Динни ничего подобного не говорил, но, конечно, сказал бы, знай он, что это поможет ей убедить Морриса. Она успела перекинуться с ним всего несколькими словами, когда подавала обед, и он был чрезвычайно доволен, узнав, что Пэдди Кевана выставили за дверь — «надавали ему по шеям», как он выразился.

— Вероятно, Динни что-нибудь знает, — согласился Моррис. — Но чего вы вдруг всполошились? Я почти не имел дела с Пэдди. Если кто-нибудь из ребят обращался иной раз ко мне с просьбой вызволить его из затруднения, я брал у него золото и передавал Пэдди. Вот и все.

— Вполне достаточно, чтобы посадить тебя за решетку, — сердито сказала Салли.

— Да, черт возьми, — вспылил Моррис, — приходится ведь иной раз идти на риск, чтобы не прослыть трусом, даже если сам ты в стороне. Вся деловая жизнь в городе зависит от этого, и я не могу не считаться со своими клиентами. Большая Четверка лишит меня последнего заработка, если я стану у них на пути.

— Пусть так, — решительно заявила Салли. — Но я не хочу иметь к этому никакого отношения, и Пэдди Кеван в конце этой недели вытряхнется отсюда со всеми своими потрохами.

— Он не простит тебе, что ты его выгнала, — сказал Моррис.

— Не простит мне? — Салли вспыхнула. — Вот это мне нравится! Что такое должен он мне прощать? Может, ты считаешь, что я обязана к нему подлаживаться и строить свою жизнь, исходя из его удобств? Может, в угоду Пэдди Кевану ты хочешь, чтобы о нашем доме пошла дурная слава, чтобы полиция перевернула здесь все вверх дном? Что с тобой, Моррис? Ты так рассуждаешь, словно Пэдди Кеван и впрямь невесть какая важная персона. А он просто наглец и фанфарон — каким всегда и был.

— С мистером Патриком Кеваном далеко не так просто иметь дело, как с Пэдди Кеваном, — мрачно сказал Моррис. — Он теперь человек состоятельный и имеет больше веса в городе, чем мы с тобой. И, конечно, так же неразборчив в средствах, как и прежде. Я был бы счастлив не видеть здесь его гнусной хари, но предпочитаю все же не наживать в нем врага.

Салли подумала, что перехватила через край — не годится приставать к Моррису с ножом к горлу, чтобы он — хочет или не хочет — одобрял каждый ее поступок.

— Ну, так или иначе, мы можем обойтись без него, — сказала она. — Но ты был прав, Моррис. Мне не следовало пускать Пэдди Кевана в дом. Он стал совершенно нестерпим последнее время — распоряжается, словно он тут хозяин.

— Да ну его к дьяволу! — буркнул Моррис.

— Вот и я так говорю. — Голос Салли зажурчал, как ручеек. — Пойдем, родной, у тебя усталый вид. Пора ложиться спать.

Глава VI

В тот вечер Динни, услыхав на кухне голоса Салли и Морриса, прошел к Тому. Он только что вернулся из мастерской, где стругал доски для Морриса, и теперь ему хотелось потолковать кое о чем с Томом, а заодно показать ему вырезку из старой газеты, которую он где-то раскопал и которая, как он думал, могла Тома заинтересовать.

Проходя мимо умывальной, Динни увидел Тома под душем. Тогда он зашел к нему в комнату, сел у окна и стал его дожидаться.

А ведь миссис Салли ошибается насчет Тома, думал Динни. Он совсем не такой здоровяк, как она воображает. Правда, в своей спецовке он выглядит славно, хотя и неуклюж немного, но вот взгляните на него под душем! Больно смотреть на это несформировавшееся мальчишеское тело и знать, что парень выполняет под землей работу взрослого мужчины. Мяса на костях маловато, мускулы слабы и кожа слишком белая там, где нет загара, А ведь ему так хочется загореть и он каждое воскресенье жарится на солнце и всегда ходит без шляпы.

А сколько он читает, как набирается знаний — и даже в таких областях, о которых здесь почти никто и не слыхивал. Дик, конечно, многому научился в колледже и в Горном училище, а ведь Том от него не отстает; он перечитал все книжки Дика да еще целую кучу сверх того. Достаточно поглядеть на книжные полки, которые он себе соорудил.

Он сколотил эти полки из красных эвкалиптовых досок от фруктовых ящиков. Динни был бы рад знать хоть половину тех премудростей, которые Том почерпнул из этих книг. Правда, некоторые из них он прочел и вернул Тому: «Мученичество человека», «Взгляд в прошлое» Беллами; «Поля, фабрики и мастерские» Кропоткина, «Права человека» Тома Пэйна.

Но у Тома были и другие книги — их давал ему Крис Кроу, или Монти Миллер, или старик Робби, — и они оказались Динни не по зубам: «Мировые загадки» Геккеля, «Происхождение видов» Дарвина, «Французская революция» Карлейля, «Положительные итоги философии» Дицгена, сочинения Эмерсона, Гексли и тех ученых, о которых Крис Кроу так любил поговорить, — Эдварда Карпентера и Фридриха Энгельса, — а, помимо этого, еще стихи, статьи по горному делу и множество брошюр, где можно было прочесть решительно обо всем на свете… И все это аккуратнейшим образом было расставлено по полкам. А на столе у Тома всегда лежало несколько свежих газет, и Динни любил их проглядеть.

Он как раз просматривал одну из газет, когда вошел Том, с мокрыми волосами и в пижаме.

— Привет, Динни, — сказал Том.

— Привет, — отозвался Динни, поглядев на Тома, который взял книгу и прилег на постель.

Динни не обиделся. У Тома так мало свободного времени, каждая минута ему дорога. Динни сделал вид, что погружен в «Рабочего», но мысли его были заняты Томом — ему все же очень хотелось с ним потолковать.

Каждое воскресенье было событием в жизни Тома: в этот день он мог побродить под ярким солнцем, радуясь синему небу над головой и твердой, голой, спекшейся земле под ногами. Динни понимал, что должен чувствовать Том. Он знал, как ненавистен ему затхлый промозглый мрак подземных коридоров, где он, выбиваясь из сил, обливаясь потом, целый день ворочает руду лопатой. И он знал, почему Том пошел в забой и никогда и не помышляет о другой работе.

Динни был очень привязан к юноше, он любил ату скрытую силу, которая угадывалась в спокойном, серьезном взгляде его серых глаз. Конечно, такой никчемный старик, как он, мало чем может быть полезен Тому Гаугу. У Тома свой путь, и он найдет его, думал Динни.

Динни гордился Томом и верил в него больше, чем в других сыновей миссис Салли. Такой выдержкой, такой закалкой для предстоящих испытаний ни один из мальчиков не обладал. Но все они были дороги Динни, как родные сыновья, — и Том, и Дик, и Лал, и Дэн. А Дэн, этот пострел, пожалуй, даже особенно дорог. Дэн был сейчас в лагере с Крисом — отправился туда на воскресенье, чтобы покататься верхом на резвой лошадке, которую Динни недавно приобрел. Миссис Салли всегда немножко побаивалась за Дэна, когда он садился на Моппингара.

Последние два-три года Том очень много читал книг, в которых говорилось о возникновении жизни на земле и развитии человеческого общества. Динни казалось, что Тома, так же как его самого, с детства мучают различные вопросы, всевозможные «как» и «почему», и он старается доискаться на них ответа.

Динни хорошо помнил, как он впервые взял с собой Тома на политический митинг. Это было во время выборной кампании, когда Уоллес Нелсон баллотировался от Хэннана. Маленький, похожий на гнома человечек с большим лысым черепом. Крошка Уолли здорово удел насмешить и вообще был неплохим оратором, пройдя в этом смысле отличную школу у себя в Англии. Горняки и старатели валом валили на его выступления. Они гордились им, восхищались смелостью и силой его речей. В парламенте никто не отваживался задевать Крошку Уолли. Всем было известно, как ловко и остроумно умеет он разделаться с противником.

В тот вечер Уолли был, как никогда, в ударе. Он говорил об истории «великого рабочего движения». Динни и Том пришли пораньше, чтобы занять хорошие места. Динни вспомнилось, как Том, сидя с ним рядом, слушал Уоллеса Нелсона: мальчишеское лицо его было бледно и сосредоточенно, глаза горели.

Том с детства слышал вокруг себя разговоры и споры о правах рабочих, о капиталистическом строе и о том, каково живется при нем трудовому народу. Том парень вдумчивый, и когда он сам стал рудокопом, ему, конечно, захотелось побольше узнать о работе в рудниках, и о праве собственности на рудники, и обо всех юридических, финансовых и политических хитросплетениях, вытекающих из этого права. Он поставил себе целью разобраться во всем, чтобы найти правильный путь и отдать свои силы служению тому, что Уоллес Нелсон называл «высокими идеалами рабочего движения».

По мнению Динни, Тому в некотором отношении больше повезло, чем Дику. Здесь, в Калгурли, Том прошел свой университет. Конечно, этот университет не дает ни дипломов, ни ученых степеней, но он помогает понять, как живут люди, как они работают, какие силы служат интересам рабочего класса и какие держат его в нищете, в невежестве, в страхе, мешают бороться за свои права. В этом университете у Тома тоже были профессора — такие люди, как Крис Кроу, Монти Миллер и старик Робби; у них учености хоть отбавляй, и они уже давно глубоко задумывались над тем, что так интересует Тома. Он слушал их споры, порой вставлял какой-нибудь вопрос, стараясь понять, в чем и почему расходятся они во взглядах, и делал свои выводы.

Да, он, очевидно, пришел к какому-то решению, думал Динни. С некоторых пор Том начал деятельно работать в профсоюзной организации. Здравый смысл подсказывал ему, что, когда идешь к далекой цели, нельзя пренебрегать повседневными практическими задачами. Но у него широкий кругозор, он стремится глубже познать жизнь, что несвойственно Дику. Познания Дика ограничены узкоспециальными вопросами — это заслоняет от него более широкие и важные проблемы. А Том, работая весь день на руднике, а ночи просиживая за книгами, накопил уйму знании — и в точных науках и по части философии, — и это здорово помогает ему, когда он старается понять, каковы же истинные цели всякой жизни и всякого труда.

Том не слишком охотно делился своими мыслями и познаниями. Он был довольно замкнутый юноша, но товарищи его любили. Он завоевал их доверие тем, что делил с ними их труд и во всех стычках с начальством всегда крепко держал сторону рабочих. Том Гауг — хороший рудокоп и добрый товарищ — вот как отзываются о нем ребята, думал Динни. А ведь это высшая похвала в их устах.

Но с некоторых пор Том стал особенно часто встречаться с Чарли О'Рейли. Чарли был женат, имел большую семью и ради куска хлеба брался за любую работу. Он побывал на многих рудниках, но нигде не мог долго удержаться. Тяжелая, притупляющая работа под землей приводила его в состояние бешенства и отчаяния. Рано или поздно все кончалось тем, что он такого наговорит штейгеру или десятнику, что его тут же вышвырнут вон. Разумеется, Чарли О'Рейли был занесен в черные списки. Теперь его уже никуда не брали на работу, и после долгих мытарств он устроился на заготовки леса для рудничных топок. Это был тяжелый, низкооплачиваемый труд — валить деревья, тащить их сквозь заросли и укладывать на грузовики. Но все же можно прокормить кое-как жену и ребятишек, сохранив при этом здоровье, говорил Чарли. Он был очень привязан к своей жене и детям. Не дам им подохнуть с голоду, хоть я и окаянный уобли,[1] твердил он.

Монти Миллер тоже был связан с ИРМ. В одном из старательских походов, в который Монти взял с собой двух сыновей, старший мальчик умер от тифа. Участки Монти и Динни оказались по соседству. Тут Динни и свел знакомство с Монти.

Жилистый, напористый и до крайности прямолинейный, Монти, по мнению одного заезжего журналиста, представлял собой «великолепный тип рабочего-интеллигента». Но последнее время Динни стал все больше и больше расходиться во взглядах с Монти Миллером, хотя Монти умел шпарить из Эмерсона наизусть целыми страницами, когда хотел доказать, что политическая борьба не содействует прогрессу. Никто не мог так, как Монти, расшевелить старика Криса и заставить его с жаром говорить о «Международном товариществе рабочих» и о научном социализме, изложенном Фридрихом Энгельсом.

Динни ни от кого не слышал такой дельной критики ИРМ, призывавшей к созданию нового общества, построенного по производственному принципу, как от Криса Кроу и Нади Оуэн. Все уобли бесились и готовы были растерзать Криса и Надю. Надя называла их анархистами и синдикалистами и разбивала их в пух и прах в любом споре.

Как удается Тому разобраться в этом столкновении противоречивых взглядов и к каким он приходит выводам — этот вопрос очень занимал Динни.

Он знал, что Том весьма высокого мнения о Чарли О'Рейли. По воскресеньям он частенько ездил в Куррайонг, чтобы повидаться с Чарли. Уж не ради ли Эйли, дочки Чарли, повадился он туда? — думал Динни. Эйли — худенькая, стройная девушка с копной темных густых волос и застенчивым взглядом — работала официанткой в одном из ресторанов Боулдера, и Динни видел раз, как Том танцевал с ней на вечеринке в Рабочем клубе.

Впрочем, теперь Том очень подружился с миссис Оуэн, и на их счет уже начинали судачить. То их видели вдвоем на улице поздно вечером, то подмечали, что Том зачастил к миссис Оуэн.

Это все наши поганые сплетницы стараются! — думал Динни. Им непонятно, что молодой человек может дружить с женщиной и не ухаживать за ней. А Надя Оуэн к тому же иностранка. Ну а раз иностранка — значит беспутная. Так уж у нас принято думать.

То, что миссис Оуэн никак не походила на «шалую бабенку», никого, по-видимому, не обескураживало. Это была невысокая, коренастая женщина с простым широкоскулым лицом и русыми волосами, гладко зачесанными назад и закрученными тугим узлом на затылке. Одевалась миссис Оуэн довольно небрежно — обычно в какое-нибудь старенькое потрепанное платьишко. Она, по-видимому, совершенно не заботилась о своей внешности и нисколько не стремилась нравиться. Однако в этой женщине была скрыта большая притягательная сила. Даже когда она, сидя в стороне, безучастно слушала разглагольствования Клода о «высокой гуманности» и «терпимости к чужой точке зрения», каждый невольно поглядывал на Надю, стараясь разгадать, о чем она думает, что таится за этой отчужденностью и молчанием.

Клод Оуэн был, видимо, много старше жены, но они отлично ладили друг с другом. Маленький суетливый человечек с шишковатым лбом и близорукими глазами, с всепрощающей улыбкой взиравшими на мир сквозь стекла очков, Клод, по мнению Чарли О'Рейли, был «доброжелательный дурак». Его благодушно-самодовольный вид раздражал многих, но, в сущности, он был славный малый, искренне преданный своей жене. Под большим секретом он поведал почти всем своим знакомым, что отец Нади был убит, когда шел во главе рабочей демонстрации в России, и Надя бежала за границу, спасаясь от преследований царской полиции.

Клод Оуэн был англичанин, но, женившись на Наде, он покинул родину ради Австралии, питая какие-то туманные надежды заработать там на жизнь пером. Не найдя в Перте признания своему таланту, он рад был взяться за любую работу и прибыл на прииски в качестве агента какой-то страховой компании. Их второй ребенок родился вскоре после того, как он потерял и эту работу. Клод был безработным много месяцев, и Мари Робийяр взяла на себя заботы о его семье. Она платила за их квартиру и подкармливала их, пока Клод не устроился конторщиком на Упорный.

Мари очень полюбила Надю, и теперь семейство Оуэнов было частым гостем в ее доме. Том встретился с Надей у Мари; там же свел с ней знакомство и Динни. Он тоже любил в воскресенье вечерком заглянуть к Мари, чтобы поболтать со «старым коммунаром», как называли ее свекра ребята из ИРМ.

Динни понимал, как ему казалось, что влечет Тома к Наде. Она была умная, образованная женщина, могла поспорить и с Чарли О'Рейли и с Монти Миллером, хотя чаще сидела в стороне, безучастная ко всему, что происходило вокруг. Но когда она вдруг горячо вступала в спор, ее лицо, преображенное каким-то внутренним огнем, становилось прекрасным.

Чарли О'Рейли и кое-кто из молодежи считали, что они многому могут поучиться у Нади, и попросили ее принять участие в дискуссионном кружке, который они организовали. Клод не был приглашен. Кто-то ведь должен оставаться дома и нянчить ребятишек в те вечера, раз в две недели, когда собирается кружок. Конечно, это было только предлогом. Никого не интересовали многословные рассуждения Клода о пацифизме или теософии, а вот знать мнение Нади о том, что происходит в России, хотелось всем. В этом кружке Том постоянно встречался с миссис Оуэн. Они давали друг другу книги, и Том обычно провожал ее после кружка домой.

Динни был убежден, что их отношения не заходят слишком далеко. Клод смотрел на эту дружбу снисходительно. Он, по его словам, стоял за «равенство полов» и считал, что Надя, так же как и он, свободна в выборе своих друзей и вправе заниматься изучением экономических проблем, если ей это нравится. Он знает, что она никуда от него не денется, сказала как-то Мари. У нее чахотка, и двое детей на руках.

Нет, миссис Оуэн не станет заводить шашни с Томом, думал Динни. Но его беспокоило влияние этой женщины на Тома. Неужели Том заразился революционными идеями, которые она исповедует? Динни эти идеи казались чужеродными и опасными. Быть может, я старый дуралей, думал Динни, но мне как-то не верится, что рабочий класс Австралии, который совсем неплохо боролся за свои права в прошлом, не сумеет добиться новых порядков и законов путем постепенных преобразований капиталистической системы или хотя бы путем реорганизации профсоюзов по плану Чарли О'Рейли.

Динни хотелось как следует потолковать об этом с Томом и выяснить, к чему же он в конце концов пришел среди этого идейного разброда. Но Том, казалось, был так углублен в чтение, что Динни совестно было ему мешать. Скоро мальчику придется отложить книгу, чтобы поспать перед работой, думал Динни. Ему надо рано вставать — он в утренней смене.

Газета выпала у Динни из рук, и он посмотрел на Тома. Затем рассеянно глянул в окно.

В раму окна был вписан хаос беленых крыш, клочок звездного неба над ними и темный массив горного кряжа, поднимающийся уступами от Большого Боулдера до высоких пирамидальных отвалов на вершине Золотой Подковы. Рудничные здания мерцали огнями, и белые дымки испарений тянулись к звездам, отравляя воздух. Грохот и треск неутомимых толчейных станов, казалось, служили напоминанием о тяжком труде, пожираемом этой гигантской машиной, добывающей золото и перетирающей в порошок миллионы человеческих жизней.

Прислушиваясь к отдаленному грохоту, Динни поглядел на Тома, и его охватило безотчетное беспокойство и тоска. Завтра на заре ненасытная пасть рудника снова поглотит юношу. Вместе с тысячами других рабочих, которые, подобно муравьям, разбегутся от раздевалок и клетей к своим забоям. Том весь день-деньской, пока над землей сияет солнце, будет погребен в черной вонючей утробе рудника, будет трудиться там до седьмого пота. А ради чего?

Динни выругался. Том поднял глаза от книги и улыбнулся.

— О чем ты все думаешь, Динни?

— Так, дружок. Ни о чем. Вот тут у меня вырезка из старой газеты. Может, тебе интересно почитать?

— Спасибо, Динни, — промолвил Том, беря вырезку.

— Твоя мать сказала мне, что она сегодня утром поскандалила с Пэдди и велела ему собирать пожитки, — сообщил Динни. — Это здорово, я считаю.

— И я так думаю, — отозвался Том, снова берясь за книгу. — А ты завтра опять на участок?

— А то как же.

Динни заковылял к двери, но приостановился, словно его вдруг осенила какая-то мысль.

— Черт побери. Том, — сказал он. — Почему бы тебе не отправиться со мной и с Крисом на разведку и не покончить навсегда с проклятым рудником?

Ну, конечно, разве от него другого дождешься! — подумал Динни, услыхав в ответ:

— Я рудокоп, Динни. Мое место на руднике.

Глава VII

Том еще продолжал читать, когда вернулся Дик. Размашистой походкой вошел он в комнату, которую занимал вместе с братом, и когда они, как всегда при встрече, обменялись приветственным взглядом. Том сразу понял, что с Диком что-то стряслось.

Дик подошел к своей кровати и молча опустился на нее. Он все еще был во власти лунного света и аромата белых маргариток. После целого дня жарких состязаний на теннисной площадке и веселой болтовни с приятелями и приятельницами, чуть смерклось, Эми уговорила Дика повезти ее покататься.

Они выехали за город, туда, где часто гуляли этой весной, где им было так хорошо вдвоем. Кусты у дороги, осыпанные бледно-лиловым цветом, струили тонкий смолистый запах. Паракелия устилала землю своим алым шелковистым руном. Розовые бессмертники и темные пурпурно-синие дампьеры распустились пестрым живым ковром. Вдоль русла высохшего ручья кусты дикой кассии золотились бесчисленными желтыми чашечками, разливавшими изысканное и нежное благоухание, волнующее, как звуки музыки. И над всем этим безраздельно царил терпкий, пряный аромат маргариток, с приходом первых жарких дней одевших землю своим белоснежным покровом.

Закат бросал золотисто-розовый отблеск на это буйство красок, длящееся всего несколько недель в году. Серебряными блестками засветились в небе первые звезды. Опрокинутый над плоской равниной необъятный купол неба, казалось, нависал над головой, а вечерняя звезда, вспыхнувшая над горизонтом, где небосклон быстро темнел, одеваясь в пурпур и синеву, представлялась такой близкой, словно ее можно было коснуться рукой… Мерцанием огненных миров пролегал по небу Млечный Путь. Потом, когда взошла луна, он сразу потускнел в ее девственном сиянии.

— Поедем в Наньямайя, Дик! — предложила Эми. Ей нравилось называть так облюбованный ими уголок. На туземном языке это значило; «только наше местечко».

Дик взял напрокат лошадь и коляску, и они покатили туда, где юные влюбленные могли лежать в объятиях друг друга, не боясь, что их потревожит чей-нибудь нескромный взор или грубый хохот.

Дик привязал лошадь в кустах, а Эми расстелила плед на лужайке, поросшей белыми маргаритками. Полная луна сияла в небе. Усталые и счастливые, они прильнули друг к другу, радуясь, что убежали из пыльного душного города, скрылись от людей.

Не раз прежде, оставаясь вдвоем, они довольствовались томительными поцелуями, сладким смятением чувств, мимолетными объятиями и трепетом пробуждающейся страсти. Сперва их робкие ласки были сдержанны и невинны, скованы страхом перед опасной поспешностью в любви. Но страсть росла, и в эту ночь они не смогли ей противиться.

Первым опомнился Дик. Он приподнялся и сел с испуганным возгласом:

— Ах, Эми, Эми, что мы наделали!

— Глупости! — томно пробормотала Эми. — Мы же помолвлены. И, надеюсь, скоро поженимся!

— Ну да, но ведь именно поэтому… именно поэтому нам и надо было повременить, — сокрушенно вздохнул Дик. — Твоя мать… да и мои родители… они никогда не простят мне, если узнают. У меня такое чувство, словно я их предал.

— Вздор, милый! — Эми обхватила его руками. — Я ведь сама захотела, просто не могла уже больше ждать. Да и с какой стати, в конце-то концов?

И правда, думал Дик, почему не могли они уступить своему желанию изведать всю полноту любви? Эта ночь была так прекрасна — мудрено ли тут забыть обо всех условностях, сплетнях, даже о том, что с детства внушалось в семье. Дику не верилось, что все это произошло на земле, среди лунного света и белых маргариток; ему казалось, что они с Эми перенеслись в какую-то сказочную, заколдованную страну, сотканную из серебряных лучей, нежного, пряного аромата и трепетного восторга любви.

Неудивительно, что они потеряли голову и уже не думали о последствиях! Но что из этого, в конце-то концов? Эми права. Они помолвлены и скоро поженятся. Ничто не может разъединить их теперь.

Когда они возвращались в Калгурли, Эми прильнула к его плечу; глаза ее сияли. Дик, преисполненный нежности, благоговения, страха, правил одной рукой, другой обнимая девушку.

— Я так счастлива, любимый! — прошептала Эми, когда они прощались. — Теперь уж нам придется поспешить со свадьбой.

— Ты так считаешь? — испуганно спросил Дик. — Ты думаешь…

Эми тихонько рассмеялась.

— Чем скорее, тем лучше. Чтобы не было сплетен.

Она подставила ему свои влажные податливые губы и скрылась в подъезде «Звезды Запада». Дику показалось ужасным, что в такую ночь ее поглотило это темное грязное здание.

Ослепленный, взволнованный и все же с таким чувством, словно какая-то тяжесть легла ему на плечи, Дик зашагал домой.

Том наблюдал за братом, сидевшим в задумчивости на постели. Легкая улыбка бродила в углах его рта, но брови хмурились, словно какая-то надоедливая мысль примешивалась к приятному раздумью.

— Что-нибудь произошло? — отважился спросить Том, догадываясь, что Дику хочется поделиться с ним.

— Эми… мы ездили с ней на озеро.

Том почувствовал восторженно приподнятое и растерянное состояние брата.

— Вероятно, мы поженимся скорее, чем я предполагал, — с запинкой проговорил Дик. — И меня, признаться, все это как-то пугает, Томми. Конечно, мы любим друг друга, и я хочу жениться на Эми, но…

— Эми не терпится выскочить замуж? — спросил Том.

— Чем скорее, тем лучше, говорит она.

— Ну, в чем же дело? Это чего-нибудь да стоит, когда девушка так и рвется к тебе.

По губам Дика скользнула улыбка. Просто удивительно, как легко становится на душе, когда поговоришь с Томом!

— Не забывай, Томми, что я уже испытал на собственной шкуре каково это — оказаться без средств. Как туго пришлось мне тогда в Сиднее — один-одинешенек, без гроша в кармане… Ночевал в парке, подбирал хлебные корки на помойках и видел немало таких же бедняг, как я сам. Вспомню — в холодный пот бросает! Сейчас для меня работа, возможность сводить концы с концами, кажется, самое важное на свете. И знаешь, мне трудно себе представить, как я, черт возьми, буду содержать жену и семью на мой ничтожный заработок.

— Вы что ж, поторопились немножко? — рассмеялся Том. — Ну, в конце концов, ты не в Сиднее, старик, и мы с матерью не дадим тебе пропасть. И, пожалуйста, не забывай, что ты — «талантливый молодой металлург, которого ждет блестящая карьера на Золотой Миле».

Дик тоже рассмеялся. Он заметно воспрянул духом.

— Об этом я и позабыл. Будем надеяться, что ты прав, Томми.

Он зевнул, потянулся и начал раздеваться.

— Салли рассказывала тебе о своей стычке с Пэдди? — спросил он.

Том уже снова взялся за книгу.

— Думаю, что она правильно поступила.

— Вероятно. — Голос Дика звучал не очень уверенно.

Том поглядел на него.

— Готовится очередной поход, — сказал он. — Ребята на руднике говорят, что новый полицейский инспектор, который ведает делами о хищении золота, шутить не любит. Кое-кто может здорово влипнуть, если не остережется. Впрочем, Кэйн охотится в первую очередь за главарями.

— Он может наделать серьезных неприятностей Пэдди Кевану.

— Будь спокоен!

— А Пэдди может наделать серьезных неприятностей многим другим.

— Что ты хочешь сказать? — Том резко повернулся на кровати и взглянул на брата. — Ты-то ведь никогда не связывался с Пэдди, верно?

— Что ты! Нет, конечно! — поспешил успокоить его Дик. — Он пробовал мне что-то предложить, но я отказался наотрез. С ума он сошел, что ли! Нет, я не это имел в виду. Он ведь намекал Салли, что она не посмеет выставить его за дверь, потому что за тобой и отцом якобы водятся какие-то грешки.

— Я уже объяснил маме, что это подлая ложь, — сказал Том.

— Ты ведь очень редко приносил что-нибудь, Томми?

— Случалось раз-другой прихватить немного, — отвечал Том. — Да это давно было и быльем поросло.

— Ну, на рудниках нет человека, который так или иначе не был бы к атому причастен, — сказал Дик, пропуская мимо ушей признание Тома. — Замешаны все — от управляющих до ночных сторожей. Динни на днях рассказывал мне, что Боб Глухарь сколотил себе состояние на тех пустячках, что выносил из забоя. Теперь бросил рудник и купил ферму где-то на Юго-Западе. Но меня, знаешь, что беспокоит? Как бы Пэдди Кеван, если он очень обозлится, не пришил чего-нибудь тебе или отцу.

— Мне он ничего пришить не может, — уверенно сказал Том. — Я Пэдди не выношу и никогда не приносил ему золота. Да я давно уже просил мать выставить его отсюда. Но отец действительно имел какие-то дела с Пэдди, и боюсь, что Пэдди может на этом сыграть.

— Поговори с отцом. Скажи ему, чтобы он ни в коем случае ничего больше не принимал, — решительно сказал Дик. — Тебе это лучше удастся, чем мне.

— Попробую. — Том свернул папироску и пододвинул коробку с табаком Дику. — Впрочем, я слышал, что отец с матерью слегка поспорили час назад. Сначала они очень горячились, а потом пошли спать, смеясь и болтая, как ни в чем не бывало. Должно быть, мать поставила на своем и взяла с отца слово, что он будет ее слушаться.

— Можешь не сомневаться, — улыбнулся Дик, затягиваясь сигаретой. — Салли умеет поставить на своем. Я, собственно, не вижу, как мистер Кеван может наделать нам гадостей, даже если очень постарается. И вряд ли он станет этим заниматься, после того как прожил здесь столько лет и видел так много добра от Салли.

— Пэдди, по-моему, способен на все, — сказал Том. — Динни говорит, он ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. И, пожалуй, Динни прав. Но Пэдди не захочет впутываться сейчас в какую-нибудь историю и поэтому едва ли станет запутывать других.

Дик затянулся и выпустил колечки дыма.

— Пэдди втюрился в Эми, — сказал он. — И, конечно, не упустит случая сквитаться со мной.

— Да уж это так, — согласился Том я снова взялся за книгу. Дик откинулся на подушки. Казалось, его тревога немного улеглась после беседы с Томом.

— А ты, Томми, говорят, вожаком заделался в союзе горняков, — сказал он. — Тебе бы в политику удариться.

— Ничего не выйдет, — рассмеялся Том. — Моя задача укреплять союз и добиваться лучших условий труда для горняков на наших приисках.

— Ну что ж, это правильно, — сказал Дик, поворачиваясь к стене; его уже клонило ко сну. — Но это не мешает тебе, старик, выставить со временем свою кандидатуру в парламент. Представляешь, как была бы довольна Салли!

— Позволь, позволь, Дик… — Том приготовился возражать, но Дику не хотелось спорить. У него слипались глаза.

— В другой раз поговорим, Томми, — пробормотал он, но, помолчав, добавил: — Кстати, надо взяться за этого паршивца Лала. Он все воскресенья шалопайничает, торчит в игорном доме.

— Что такое?

— Лал черт знает сколько времени убивает на игру в ту-ап, — сказал Дик.

— Я так и думал. — Мысли Тома от всевозможных доводов, почему политическая карьера не для него, обратились к Лалу.

— Салли с ума сойдет, если узнает, — вздохнул Дик. — Хорошо, что он на этой неделе уезжает в лагерь. Лал просто бредит этой военной муштрой.

— Я поговорю с ним, — пообещал Том.

— Отлично. — Голос Дика звучал уже совсем сонно. Том продолжал читать. Он жадно проглатывал страницу за страницей, когда Дик пробормотал во сне:

— Ах, Эми, Эми, что мы наделали!

Том с улыбкой поглядел на старшего брата, раскинувшегося на своей кровати, на которой он спал с ребяческих лет. Привязанность Тома к брату была безгранична. Тому казалось, что все должны любить Дика. Как могло быть иначе? Дик так хорош собой и такой славный малый. У него тот же живой, открытый нрав, как и у матери, то же обаяние. Неудивительно, что Эми так в него влюблена! Пэдди Кеван, вероятно, единственный человек на свете, который может желать зла Дику.

Мысли Тома устремились к Пэдди Кевану и к другим подобным ему алчным, беспринципным эгоистам, чья ненасытная жажда денег и могущества дает им такую страшную власть над жизнью людей. Том боялся, что над Диком всегда будет тяготеть эта ненависть Пэдди Кевана, и не только из-за Эми, а потому, что они люди прямо противоположного склада.

Однако Том и мысли не допускал, что влияние Пэдди Кевана столь велико, чтобы он мог напакостить Дику по служебной линии. Дик — специалист, он пробьет себе дорогу в тех областях золотопромышленности, в которых Пэдди Кеван не хозяйничает. Придя к такому утешительному выводу. Том уснул успокоенный.

Глава VIII

— Пора, сыночек, гудок!

Том спал как убитый. Салли стояла у его кровати с чашкой горячего чая в руке, и ей жалко было его будить.

— Ах! Спасибо, мама! — Том с усилием стряхнул с себя оцепенение сна, сковывавшее мозг. Он знал, что мать уже с час как на ногах — готовит горячий завтрак и бутерброды. Она налила себе чашку чая, а другую принесла ему, чтобы быстрее его поднять. Дику не было нужды вставать так рано, и Салли тихонько выскользнула из комнаты, стараясь его не потревожить.

Направляясь в умывальную. Том слышал, как на рудниках один за другим пронзительно завыли гудки. Рудокопы в бараке кряхтели, зевали, кашляли и бранились спросонок. В понедельник особенно тяжело подниматься утром на работу. То ли еще действует воспоминание, как накануне можно было поспать вволю, то ли трещит голова с похмелья.

Салли хлопотала, подавая завтрак, когда Том вошел на кухню. Обычно ей помогали Лал и Дан, но сегодня Динни таскал из кухни в столовую тарелки с кашей, которую рудокопы называли «каша — мать наша», и тяжелые фаянсовые кружки с чаем. На плите на больших сковородках шипели куски мяса, залитые яйцом, и Салли проворно шлепала их на горячие тарелки, добавляя немного картофельного и капустного гарнира, который назывался «травкой». Динни с подносом в руках появился в столовой и расставил перед постояльцами тарелки с едой. Эти полчаса в доме всегда царили шум и суета. Мужчины, торопясь на работу, наспех, между двумя глотками чая, просматривали «Горняка», обменивались новостями, поддразнивали друг друга по поводу воскресных развлечений, громко хохотали над всякой удачной шуткой и, добродушно ворча, засовывали в свои черные матерчатые сумки объемистые бутерброды, приготовленные для них Салли. Потом один за другим исчезали за дверью, отправляясь «выколачивать денежки для хозяев».

Пэдди Кеван до последнего времени садился за стол вместе с рудокопами, но теперь он взял в обычай ждать, пока не схлынет первая волна, и завтракал в горделивом одиночестве или же с Моррисом и мальчиками.

Том ел вместе с рудокопами и уходил вместе с ними: вскакивал на велосипед и катил на рудник или, если велосипед был не в порядке, садился на трамвай. Так было и в это утро — Том не успел заклеить проколотую накануне камеру и вскочил в дребезжащий трамвай, до отказа набитый горняками и служащими рудников. В этот час трамваи каждые пять минут с грохотом проносились по шоссе в сторону Боулдерского кряжа.

Угрюмая толпа заполняла вагон. У всех — и у стариков, и у молодых — были сумрачные, измученные лица. В своей темной потрепанной рабочей одежде, с черными сумками в руках, они заставляли вспомнить слова уобли, называвших их «рабами наемного труда». Это была армия невольников, осужденных тянуть лямку до конца дней своих или до тех пор, пока изнурительный и опасный труд ради куска хлеба не высосет из них все силы, не сломит их духа. Лица пожилых рабочих были измождены, на них лежала печать безнадежности. Суровые молчаливые люди кашляли, сплевывая мокроту, порой угрюмой шуткой старались подбодрить себя и товарищей, зная, что каждая минута приближает их к ненавистной преисподней, где они будут работать из последних сил — всегда с тайным страхом в душе, что им не выбраться из забоя живыми, всегда с отчетливым сознанием, что пыль и дым, съедая легкие, приближают их раньше срока к могиле и что гроши, которые они получат за свою работу, — всего лишь ничтожная доля того, что они вырабатывают для хозяев. А ведь этих грошей им едва хватает, чтобы оплатить свой стол, жилище, одежду да еще кружку пива, без которой так трудно обойтись мужчине, а тем паче рудокопу.

Рабочие помоложе с большей беспечностью несли ярмо своего кабального труда, хотя видели ясно, к чему это их приведет: стоило только поглядеть на рудокопов, несколько лет проработавших под землей. Всех их бил кашель, и они мучительно, с трудом отхаркивали мокроту. Слишком много было среди них «живых покойников», и молодого парня, когда он всматривался в эти лица, невольно пробирала дрожь. Нет, думалось ему, не станет он валять дурака и, если подвернется случай, прихватит немножко золота и разделается с треклятым рудником, пока тот еще не доконал его.

У Боулдер-Блока трамваи извергали свой живой груз, и люди по едва приметным в сумерках тропкам растекались к шахтам, чтобы спуститься под землю.

В темных раздевалках возле шахт начиналось форменное столпотворение. Рудокопы, бранясь и поддразнивая друг друга, скидывали с себя одежду, чтобы натянуть грязные, пропотевшие фланелевые рубахи и старые штаны, в которых они работали под землей, и в полумраке белели их обнаженные тела — плотные и тощие, преимущественно тощие. Семейные рабочие относили по субботам свою одежду домой постирать, но многие были лишены этой возможности и влезали в грязное, насквозь пропитанное потом, волглое от сырости тряпье.

Зимой, если паровое отопление не работало, одежда не успевала просохнуть за смену, а летом она стояла колом. Рудокопы проталкивались к крюкам, вешали свои куртки, торопливо натягивали рабочие штаны, рубаху и тяжелые башмаки, брали сумку с завтраком, лампу и свечу и спешили на склад взять еще свечей про запас.

После этого каждый рабочий направлялся в контору за своей карточкой, куда потом заносил, какую работу произвел за день и сколько проработал часов, с указанием места работы. Бурильщики получали свои сверла, взрывчатку и прочую снасть.

— Ну, пошевеливайтесь, чтоб вам пусто было! — гремел на платформе у спуска в шахту голос сменного мастера.

Он выкрикивал распоряжения столпившимся вокруг откатчикам, навальщикам, забойщикам, крепильщикам и пробщикам.

— Скотти — на глубину тысяча четыреста. Наваливать в квершлаге!

— А, что б тебе! Опять в это чертово пекло! — ворчал Скотти.

— Пойдешь в скат, на тысячу двести. Пит!

Это был неплохой наряд, и навальщики косились на Пита, бормоча сквозь зубы:

— Хорошо поднес, должно быть!

— Этот знает все ходы и выходы!

— Сколько лет ворочаешь лопатой на этом руднике, а все равно самые хорошие местечки достаются всякому пришлому сброду, который тут без году неделя.

Одному из откатчиков сменный мастер приказал:

— Вали на шестьсот, Сноуи, в четвертую «китайскую» и выгребай оттуда, пока Билл не закончит.

Напарнику Тома сменный мастер сказал:

— Твой сменщик, Тед, двух запалов не досчитался ночью, так что держись подальше от западной стены. Ты что-то, черт тебя дери, буришь слишком много пустой породы. Попробуй взять повыше.

Он продолжал давать наряды, но тут раздался свисток, и клетьевой выкрикнул горизонт, на котором работали Том и его напарник. Они направились к клети и с трудом протиснулись туда вместе с другими бурильщиками, откатчиками и навальщиками. В лицо им сразу пахнуло сырым затхлым воздухом, как только клеть, ударяясь о скользкие стены шахты, поползла вниз, под землю, на глубину тысяча шестисот пятидесяти футов.

На рудничном дворе рудокопы повесили свои сумки с едой, стараясь сделать их по возможности недосягаемыми для тараканов, которые кишели повсюду. Стоило только зазеваться — и можно было распроститься с харчем. Потом, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте, все присели на минутку на доски, на которых обычно завтракали в перерыв. Закручивая обмотки вокруг штанин, набивая трубки или свертывая папироски, они перебрасывались замечаниями насчет каких-нибудь интересных сообщений в «Горняке» или последнего футбольного матча и скачек.

А затем откатчик брался за свою вагонетку и углублялся в штрек, со стен которого сочилась вода, и все рудокопы, спустившиеся сюда в одной клети, вскинув на плечи кирки и лопаты, по двое, по трое направлялись за ним, хлюпая по грязи, и огоньки их ламп один за другим меркли в сыром мраке.

Но вот в далеких забоях буры поднимали свой стрекот и скрежет, грохот сыплющейся руды дрожью отдавался в недрах рудника, и все звуки сливались в однообразный повседневный гул, сквозь который прорывались порой только пронзительные свистки, доносившиеся с рудничного двора, да случайные возгласы отвальщиков или откатчиков.

Том и Тед Ли работали в квершлаге, который был тесен, как могила, и в забое едва достигал семи футов в вышину и четырех в ширину. Тед отгреб от стен, обследовал их и нависшую над головой кровлю, удаляя все предательские с виду куски породы, потом подверг особенно внимательному осмотру западную стену. Невзорвавшиеся запалы, заложенные сменщиком, представляют собой опасность, которой ни один опытный рудокоп не станет пренебрегать. Никому не известно, сколько времени может тлеть испорченный запал, а потом взорвется и уложит тебя на месте, обрушив на голову тонны руды.

Тед, выполняя указания сменного мастера, держался в этот день подальше от западной стены. Том помог ему наладить перфоратор, водяной и воздушный шланги, проверил, как работает насос для подачи свежего воздуха, а затем принялся отгребать пустую породу, обрушенную ночной отпалкой.

От этой работы ломило спину, а пока Том отгребал лопата за лопатой тяжелые обломки обрушенной породы, бур с оглушительным визгом и скрежетом вгрызался в каменную стену, заполняя тесное пространство забоя густой пылью и выхлопами перфоратора — смесью вонючего масла, сжатого воздуха и воды.

Тому предстояло наполнять рудой вагонетки и откатывать их на рудничный двор, но у него, помимо того, была еще «неофициальная нагрузка» — отгребать за бурильщика. Это не помешало бы сменному мастеру задать ему взбучку, если бы он не доставил за день требуемого количества вагонеток. Он должен был выполнить свою норму и вместе с тем вывезти всю пустую породу, обрушенную Тедом и его сменщиком. Большинство навальщиков стремилось сделать побольше до обеденного перерыва, и, обливаясь потом, чертыхаясь, выбиваясь из сил, они откатывали на рудничный двор по узким, тускло освещенным штрекам груженные доверху вагонетки весом в пятнадцать — двадцать центнеров. «Как ломовые лошади… да нет — куда им до нас!» — с горечью подумал Том. Рудокопы почему-то прозвали эти большие, тяжелые вагонетки «одрами».

Том был в лучшем положении, чем многие рабочие, отгребавшие за бурильщиков. Тед никогда не скупился «подбросить» ему в день получки, если попадал на хорошее залегание, и Том откатывал вагонетки, не жалея сил.

«Есть такие гады, скряги бесстыжие, — говорили рудокопы, — сам за неделю наковыряет — дай боже! — а чтоб подбросить бедняге навальщику, который для него старался, — не тут-то было!» Иной мог «подбросить» всего шиллингов десять в день получки, а то так просто выставить несколько кружек пива, но рудокопы ценили и это.

В одиннадцать сорок пять началась отпалка. Когда из главной шахты прозвучал молотковый сигнал, рудокопы один за другим стали покидать забои. По штрекам и квершлагам они потянулись к рудничному двору на обеденный перерыв. Там, вытащив из-за пояса мокрую от пота тряпку, они утирали почерневшие, запыленные лица, отжимали пропотевшие насквозь рубашки, ловко сморкались в два пальца, мыли под краном руки и полоскали рот. Потом, разгоряченные, потные, обессиленные страшным напряжением первых часов работы, откашливаясь и сплевывая, рассаживались на досках, наваленных на полу рудничного двора.

Пока они жевали толстые ломти хлеба с маслом или домашние паштеты и пироги, жадно запивая их чаем из жестяных котелков, в глубине рудника, за их спиной, начинали с грохотом рваться запалы. Впрочем, из забойщиков ни один не притрагивался к еде, пока не подсчитает взрывов в своем забое. Лишь после этого брались они за свои сумки — одни с легким сердцем, другие — проклиная ни к черту негодные запалы, какие все чаще стала отпускать им администрация.

Некоторое время слышно было только жеванье и чавканье да возня тараканов, подбирающихся к лакомым кусочкам. Ни у кого не было охоты болтать, пока не покончено с едой. Кто-то, как видно, хватил накануне лишнего, и его вырвало от первого же глотка пищи. В тяжелом, спертом воздухе рудника запах блевотины смешивался с запахом разгоряченных тел и влажной от пота одежды.

Но вот, словно ладан, потянулись вверх голубоватые дымки от трубок, сигарет и самокруток; привалившись спиной к доскам, рудокопы перебрасывались отрывочными фразами. Обеденный перерыв приходил к концу.

Кто-то ворчал на доставшийся ему участок.

— Ну и проходка! Поди-ка побури!

— Эти скоты сегодня опять недодали буров!

— И настилов не сделали, чтоб им подохнуть! Каково отгребать после отпалки, когда не проложено ни одной доски!

— Да ну вас, ребята, осточертело уж про это слушать!

— В воскресенье выбросил решку пять раз подряд! — раздавалось хвастливое заявление какого-нибудь неисправимого игрока в ту-ап, и тут же разгорался спор вокруг воскресного футбольного матча.

— Лихо играют «Тигры», черт их дери, ни одна команда с ними не справится.

— Она славная девчонка, не какая-нибудь там потаскушка, — откровенничал с товарищами Мак-Рей Весельчак. — Но мамаша у нее — вот ведьма-то, прости господи! «Нет уж, нет, Мак-Рей, — говорит она, — я не позволю моей Руби таскаться с тобой. Ни за одну девку нельзя поручиться, что она не принесет домой «подарочек», если свяжется с тобой». Но Руби все-таки ускользнула от нее в субботу, и мы знатно провели вечерок. Подарочек там или не подарочек, а пусть старуха не валит все на меня, когда Руби сама не прочь погулять.

— Много вас, бездельников, не вступило еще в союз, — как всегда небрежно процедил Тед. — Что вы насчет этого думаете?

— А на кой черт он нам нужен, этот ваш поганый союз? — проворчал Лэнни Лоу, отбойщик. Все подозревали, что он бегает с доносами к начальству, и его прозвали «Лэнни Вошь».

— Только через союз можем мы чего-нибудь добиться от проклятых боссов, — спокойно проговорил Тед. — Все вы, прохвосты, умеете только хныкать, а как дойдет до дела, когда нужно силу показать, так сразу в кусты и хвост поджали. Вступайте в союз, да походите-ка на наши собрания.

— Освобождение рабочего класса зависит от единства и солидарности рабочих, объединенных в профсоюзы, — проговорил Джо Холидей, тощий, больной чахоткой рудокоп, сидевший рядом с Тедом.

— Катаешь по шпаргалке, Джо? — язвительно спросил коренастый навальщик с большой квадратной головой и налитыми кровью глазами.

— Нет, Джо шпаргалка не нужна, — сказал Тед. — А если вы, пустомели, до сих пор не знаете, что значит освобождение рабочего класса, так пора бы узнать. Это значит, что и рудники, и земля, и фабрики будут принадлежать рабочим, и они установят свое, рабочее правительство и будут добиваться того, что нужно простому народу. И тогда всем — и мужчинам, и женщинам, и ребятишкам — будет хорошее житьё. Так я говорю, Том?

— Примерно так, — раздельно проговорил Том.

— Красная сволочь! — выругался Вошь.

— Если это то, чего хотят красные, так и мне это подходит, — вмешался Энди Спарк, один из старейших бурильщиков.

— Правильно, черт побери, это каждому рабочему подходит, — согласился Джо Мак-Лин, напарник Энди.

— Да как вы этого добьетесь? Попробуйте только — мигом вылетите вон и попадете в черные списки! — с нехорошей усмешкой заметил Вик Урен, подголосок Лэнни Лоу.

Спор разгорался все жарче, но в самый разгар перепалки раздался голос какого-то заядлого болельщика:

— В субботу Киттиуэйк придет на скачках первым, вот посмотрите!

— Черта с два! Куда ему!

— Ну нет! Если Манеру поднажмет…

— Да что вы чушь-то порете! Дэйзи Балл уже вернулся и, говорят, худой, как щепка. Растряс весь свой жир тренировкой.

Эта тема вызвала у многих живой интерес, и люди с облегчением обратились к ней.

Когда все уже вытряхивали в мусорный ящик крошки из своих сумок, выколачивали трубки, снимали куртки и зажигали свечи в лампах, готовясь снова приступить к работе, дюжий косоглазый крепильщик подошел к Теду.

— Послушай, Тед, — сказал он. — Что ты думаешь насчет всех этих дел, которые творятся там, за океаном?

— Думаю, что эта заваруха между Австрией и Сербией может привести к войне. А тогда и нас втянут, — сумрачно отвечал Тед.

Отгребая пустую породу и наваливая вагонетку, Том крепко задумался над словами Теда; ему припомнилось, что и Надя говорила о назревающей войне.

Усталость брала свое, и, проработав около двух часов, он двигался уже медленнее и словно во сне; его мутило от едкой пыли, поднимавшейся столбом, стоило пошевелить породу лопатой; на душе было тяжело. Тома мучило, что рабочие не откликнулись на призыв Теда. Все попытки заставить их осознать свои права, осознать свою силу и сплотиться для борьбы за лучшую жизнь наталкивались на невежество и тупое равнодушие.

Перед глазами Тома, ослепительно сияя, словно легендарная чаша Грааля, неотступно стояло яркое видение, открывшееся ему из книги, которую он вчера читал. Видение осуществленной мечты человечества — счастья и мира для всех людей на земле. Но как этого достигнуть? Как поднять всех простых честных людей, изнуренных непосильным отупляющим трудом, на борьбу за достижение великой цели? Вот что мучило Тома, не давало ему покоя, когда он, обливаясь потом, отгребал от стен забоя и лопату за лопатой бросал в вагонетку тяжелые глыбы обрушенной породы.

Многих ли несознательных рабочих сумеют сбить с толку люди вроде Вика Урена или Лэнни Лоу? — спрашивал себя Том. Нет, он был уверен, что немногих. Все, что они могут, — это пакостить рабочим да наушничать начальству: этот-де выносит золото, а тот слишком много болтает. Том знал, что рабочие хотя и побаиваются этих хозяйских подпевал, однако не раз сводили с ними счеты, когда те слишком усердно принимались опекать интересы хозяев. Эти мерзавцы никогда не решатся сыграть какую-нибудь подлую штуку с такими рабочими, как Тед Ли или Джо Хэлидей, которых все рудокопы уважают как хороших товарищей и даже рудничное начальство ценит за честность и опытность.

Эта мысль принесла Тому облегчение, и он подумал, что сколько бы люди, подобные Лэнни Лоу или Вику Урену, ни угождали силам зла, стремящимся ввергнуть мир в войну, настанет день, когда рабочие всех стран объединятся в одну великую армию и завоюют мир, свободу и счастье для всех людей на земле. Надя научила его верить, что это не пустая мечта. Так будет. Но когда? И как этого достичь? Вот что каждый должен был решить для себя и к чему стремиться.

Приостановившись на минуту, чтобы передохнуть и вытереть пот, от которого щипало глаза. Том посмотрел на Теда, стоявшего в клубах пыли у своего перфоратора в глубине узкого забоя. Еще пахло гарью от утренних отпалок. Неистовый скрежет и треск бурения заглушал голоса.

Тед, так же как и Том, скинул рубаху и работал голый по пояс, проклиная вентилятор, который вышел из строя. Впрочем, он был доволен отбойкой — напал на хороший пласт и теперь бурил для второй отпалки. Его работа, хотя и изнурительная, все же не выматывала так все силы, как работа навальщика. Когда Том наваливал последнюю вагонетку, каждая лопата руды казалась ему весом в тонну.

— Ну, прощайся со своим одром, Томми, — шутливо крикнул ему Тед.

Он снял перфоратор с колонки, заложил запалы, и они вместе побрели к рудничному двору.

На всем горизонте внезапно воцарилась непривычная тишина. Из каждого штрека и квершлага появлялись рудокопы, покончившие на сегодня со своими дневными трудами. И казалось, что в этой внезапно наступившей тишине долгий тяжкий вздох разнесся по опустевшим выработкам.

Рабочие брели, сгорбившись, с трудом волоча ноги; все силы, которые они принесли утром в рудник, были выпиты, высосаны из них до капли. Бурильщики, заложившие запалы, прислушивались, ожидая взрывов. Все они, как правило, работали сдельно. Из четырех рабочих, которые вели одну проходку, двое бурильщиков отвечали за отпалку. Они закладывали от двадцати до двадцати четырех запалов и должны были сообщать, сколько из них взорвалось, чтобы сменщиков, если потребуется, можно было предупредить об опасности.

На рудничном дворе все вынимали огарки из ламп, расшнуровывали башмаки, раскручивали обмотки и, сморкаясь, откашливаясь, бранясь, исполненные угрюмой радости и нетерпения, спешили к главной шахте, чтобы подняться наверх с первой клетью.

— Тише вы, тише, не напирайте! — орал на них заведующий рудничным двором, когда клеть, громыхая, опускалась за ними.

Рудокопы протискивались в клеть; их набилось туда столько, что не одному носу или подбородку грозила участь быть раздавленным о чью-нибудь лампу. Четыре свистка — и клеть ползла наверх, напутствуемая безмятежным возгласом Мак-Рея Весельчака:

— Глядите-ка! Всего на трех шнурочках болтается!

Рудокопы невольно запрокидывали головы, всматриваясь в неясно белевший наверху узкий просвет.

Солнечный свет ослеплял их, когда они вылезали из клети. Многие тут же, как были, в грязной сырой одежде, насквозь пропитанной едкой вонью рудника, валились на землю у самого устья шахты; у них уже не было сил добраться до раздевалки. Но кто помоложе, еще пытался шутить с товарищами из ночной смены.

— Куда это вы собрались, ребятки? Никак в ночную?

— А хорошо бы сейчас пошабашить, а?

— Небось хочется в дневной-то поработать?

Но в раздевалке, скинув мокрую одежду и вступив в борьбу за душ, все понемногу оживали. Первые глотки свежего воздуха действовали живительно, а мысль о кружке пива в соседнем кабачке заставляла кровь быстрее бежать по жилам. Лишь самые отпетые забулдыги, давно покончившие со всякого рода мытьем, пренебрегали душем и только в виде уступки общественному мнению ополаскивали руки и лицо под краном.

И вот в косых лучах заходящего солнца сотни людей, словно потревоженные муравьи, потянулись от рудников и снова разбрелись по голой бесплодной равнине. Одни спешили к остановке трамвая, другие покатили домой на велосипедах, а кое-кто завернул в ближайший кабачок.

Глава IX

Всю эту неделю Том работал в утренней смене, и дни текли под землей, похожие друг на друга, одинаковые для всех четырех тысяч рудокопов, гнувших спину на рудниках Боулдерского кряжа. Но случалось, выпадали черные дни — когда под землей происходили катастрофы. Рудокопов откапывали из-под сотен тонн обвалившейся руды и рваного камня, и товарищи, вытащив из забоя окровавленные, изуродованные тела, клали их на носилки и несли по штрекам и путевому ходу на рудничный двор. А менее трагические случаи происходили почти ежедневно то на одном, то на другом руднике. За год число их достигало тысячи. Когда в обеденный перерыв рудокопы не досчитывались кого-нибудь из товарищей, лица их мрачнели и шутки не шли на ум.

Особенно часто происходили несчастные случаи в ночную смену, и каждый рудокоп, спускаясь вечером в шахту, знал, что он все время должен быть начеку, а особенно под утро, когда силы иссякают. Впрочем, часам к шести многие ощущали новый прилив энергии при мысли, что скоро можно будет пошабашить и подняться наверх. Так текли дни, складываясь в недели, месяцы, годы… Так год за годом проходила и вся жизнь рудокопа.

Том не любил работать в ночную смену; и не только потому, что к утру работа становилась тяжелее и опасней, но еще и потому, что ночная смена лишала его возможности посещать собрания. Кроме того, днем Тому никогда не удавалось выспаться как следует.

Да и мало кто из горняков мог хорошенько поспать днем в своем тесном жилище, когда вокруг галдели ребятишки, и женщины сновали взад и вперед, занимаясь домашними делами. Трудно было побороть искушение — плюнув на сон, сесть и поболтать с хозяюшкой, вместо того чтобы лежать с закрытыми глазами, напрасно силясь уснуть и чувствуя, что этот шум, жара и мухи сведут тебя в конце концов с ума.

Неудивительно, что рудокоп, спускаясь вечером в шахту, чувствовал себя более утомленным, чем в утреннюю смену, после восьми часов сна в ночной прохладе и тишине. Том не составлял исключения. После ночной смены он всегда чувствовал себя словно крыса, выползшая на свет божий из выгребной ямы. Бур со страшным скрежетом все сверлил и сверлил у него в мозгу, промозглый запах рудника преследовал его весь день. Если ему и удавалось уснуть днем, то сон его был неглубок и прерывался от малейшего шума. Как бы Салли ни старалась поддерживать тишину в доме, Том слышал, как во дворе кудахтали куры и лаяли собаки, а в соседнем доме распевала какая-то девица. Потом прибегали домой завтракать Лал и Дэн и затевали во дворе возню. Том часами лежал в тяжелом полузабытьи, лишь на короткие промежутки погружаясь в сон, который мог хоть немного восстановить его силы.

Том стойко, как истый горняк, нес тяготы избранной им профессии.

В руднике найдется работа и похуже, чем отгребать в забое, говорил он матери. А каково достается бурильщику, при проходке бремберга или ската! Том видел, как Тед бурил под самой кровлей, стоя на огромной куче обрушенной руды и втащив туда перфоратор. А потом нужно было еще оббирать после отпалки, когда там наверху скопляются ядовитые газы и такая жарища и пыль, что не продохнешь. Иной раз в этой пыли не видно было даже света от его лампы. Тед хвалился, что за последние три года он пробурил никак не меньше четырехсот футов наклонных выработок.

Но вот в гезенке Тед работать не любил.

— Терпеть не могу, когда кто-то копошится у тебя над головой, — говорил он. — Просто не выношу. Нет хуже такой работы. Когда буришь в гезенке, всякая беда может приключиться. Только и ждешь, что напарник уронит тебе на голову кайло или недоглядит чего-нибудь в креплении. Ты не обижайся, Том, я ничего плохого не думаю на твой счет — просто, пока я в гезенке, мне все как-то не по себе. Ну, когда сам укрепишь платформу, сделаешь обборку, проверишь воздушный и водяной шланги и вентилятор, так вроде как полегчает на душе.

В гезенках и горных выработках, которые прокладывались для соединения верхнего горизонта с нижним, один рабочий, стоя наверху, у лебедки, спускал инструмент для бурения вниз своему напарнику. Бурильщик, работающий в забое, всегда находился под угрозой, что оборвется канат или обрушится кусок породы и уложит его на месте. Как только он отбурит и заложит запалы, его поднимали наверх. После перерыва в забой спускался напарник отгребать породу и наваливать ее в бадью, здесь требовалась особая укладка, чтобы куски породы при подъеме не свалились вниз. Пыль и вонь от отработанных газов делали работу в этой узкой щели особенно тяжелой.

Предполагалось, что в каждой вертикальной выработке должна быть висячая лестница. Но Тед не мог забыть, как погиб его брат. Лопнул канат лебедки, а когда сбросили лестницу, она оказалась слишком коротка. Бурильщик был пойман в гезенке, как в ловушке. Его напарник потерял голову, заметался и не сообразил сбросить в гезенк воздушный шланг. Брат Теда стал тушить горящие запалы, но один взорвался и уложил его на месте.

— Кто его знает, как происходят все эти несчастья, — говорил Тед. — Только один человек мог бы рассказать об этом, да его уже нет в живых.

Тому пришлось поработать с Тедом и в скатах и в гезенках, и он говорил, что ни с кем другим ему бы не приобрести такого опыта в атом трудном и опасном деле.

Он часто вспоминал, какого страха натерпелись они однажды, когда работали в скате и от верхнего горизонта их отделяли всего несколько сот футов, а крепление кровли забоя было весьма ненадежным. Они услыхали грохот взрыва и глухой шум обвала, схватили свои лампы, выбрались в поперечный ходок, сползли вниз по висячей лестнице, такой жиденькой, что, казалось, она не выдержит и мухи, и начали пробираться по штреку, в котором произошел большой обвал. В это время раздался новый взрыв, и новый обвал затушил их лампы. Да, никогда не забыть ему этого панического бегства вместе с другими рудокопами к главной шахте! Никому не пожелаешь пережить такое! При каждом новом взрыве и грохоте обвала казалось, что весь рудник сейчас рухнет им на голову, и пока рудокопы, объятые ужасом, ждали, чтобы за ними спустили клеть, каждый думал, что вот сейчас оборвется канат и они будут навсегда погребены под землей. Но на этот раз произошло всего лишь оседание породы в старых выработках и никто не пострадал.

Том не раз был свидетелем беспримерного героизма рудокопов, видел, как они, не колеблясь, идут навстречу смерти, чтобы спасти от гибели товарищей. Так сделал, например, Ред Миллер, когда на рудничный двор вбежал бледный как полотно рудокоп с криком:

— Отпалка началась, а Джека не видать!

Ред бросился назад в квершлаг. Запалы уже рвались с оглушительным грохотом, но он добрался до забоя, в котором работал Джек Гордон. Там он и нашел его — распростертым на земле в двух шагах от задней стены. Запал взорвался раньше времени, и Джека оглушило взрывом. Одна рука у него была оторвана, другая раздроблена, но он еще дышал.

Едва успел Ред оттащить его от стены, как на это место рухнула огромная глыба земли; обломком породы Реда ударило по голове, но он, обливаясь кровью, оглушенный ударом, все же выволок товарища в штрек, где к ним подоспели другие рудокопы.

А что сделал Мик Лалич? Он стоял в скате, упираясь спиной в готовую обвалиться глыбу руды, удерживая ее своим телом от падения, чтобы спасти товарища, который оступился и упал в скат. Еще секунда, и грохочущий водопад увлек бы за собой обоих, перемалывая их тела в порошок. Но Мик выстоял, и рудокопы успели вытащить из ската и его и напарника. Мик сильно повредил себе спину, и его даже наградили медалью.

Такие героические поступки были почти обыденным явлением на рудниках — не менее частым, пожалуй, чем катастрофы. А наградой им обычно служило лишь сдержанное одобрение товарищей, которые с этого дня узнавали цену человеку.

Здесь, под землей, был свой особый мир. Отбойщики могли наушничать сменному мастеру, технику или штейгеру, но они составляли как бы чужеродное племя. Начальство считало их надежными людьми, которым можно доверить отбойку золота из богатых золотоносных жил и укладку его в мешки, однако это не мешало им работать кайлами с полой рукояткой и здорово обогащаться таким путем. Про Лэнни Лоу говорили, что он уже недурно поживился на своей работе. Все считали, что у него есть какая-то зацепка — либо он знал, чем припугнуть кого-то из начальства, либо с кем-то делился.

Сменный мастер отвечал за выполнение нарядов. По его собственным словам, «на него сыпались тумаки сверху, а он должен был передавать их дальше».

И конечно, куда ни глянь, дело не обходилось без жульничества. Управляющий отводил издольщику хороший участок, если тот соглашался отдавать ему четверть, а то и половину своей доли добытого золота. Издольщик брал свой инструмент напрокат у компании, но когда он сдавал в точку сверла, кузница не выдавала их ему обратно.

— За тобой еще двадцать сверл, ты их не вернул, — говорили ему. Или: — А где твой бур? Мы его не получали. На руднике и без того буров не хватает. Нет для тебя бура, проваливай!

Требовалось «подмазать». Тогда издольщик получал свои сверла. Но на следующей неделе начиналась та же канитель. Другой издольщик успевал «подмазать» раньше, и сверла первого переходили к нему.

С некоторыми навальщиками тоже надо было улаживать дело полюбовно. Навальщик грузит вагонетку. Наваливает в нее до трех центнеров руды.

— Эй, ты! Что ты делаешь! — говорит ему издольщик. — Куда ты столько навалил? — Издольщики получали свою долю по количеству отгруженных вагонеток.

— Мне приказано грузить — я и гружу, — отвечает навальщик, который работает на ставке. — Ты мне не указ. Я тоже должен заработать себе на хлеб. Приказали грузить — значит надо грузить как следует.

Издольщик мог потерять два-три фунта стерлингов на перегруженной вагонетке. Приходилось договариваться с навальщиком, и тогда вагонетки приобретали нормальный вид.

Затем руду прогоняли через дробилку и сито, и она попадала в бункер для опробования. К этому делу у управляющего рудником Боулдер-Риф были приставлены свои люди. Они брали три пробы с каждой руды: одну — для хозяев рудника, другую — для издольщика, третью — для эксперта. Если издольщик делился с управляющим, он получал то, что ему положено. В противном случае он мог сдать богатую руду, но ему подменивали пробу. Его руда могла дать две унции золота в пробе, а ему подсовывали чужую пробу в пол-унции. Или же смешивали две пробы, и двое издольщиков получали одинаковые пробы — примерно в одну унцию.

Все эти мошенничества требовали известной ловкости, так как большинство издольщиков знало примерное содержание золота в своей руде. Тем не менее при снятии пробы жульничали без зазрения совести, и лишь после того, как Большой Джордж, рудокоп-издольщик с Квинсленда, поднял по этому поводу целую бучу, управляющие со своей сворой немного поджали хвост.

Кое-кто из рудокопов ставил угощение сменному мастеру, чтобы получить работу полегче. Считалось, что особенно грешат этим пришлые рабочие-иностранцы. Большинство же рудокопов говорило, что ни один уважающий себя горняк «не станет никому лизать пятки, в какой бы его ни пихнули забой». Сдельщикам, чей заработок во многом зависел от того, на какой их поставят участок, приходилось иной раз подмазывать сменного мастера, если они знали, что без этого с ним каши не сваришь. Определялся же заработок сдельщиков количеством выданных ими вагонеток.

— Сколько вагонеток ты уже отправил наверх? — спрашивал сдельщик у навальщика.

— Десять, да еще парочку «сквозных», — следовал многозначительный ответ, который должен был расположить сдельщика в пользу навальщика. «Сквозными» принято было называть не слишком тяжело груженные вагонетки.

Бурильщики старались поддерживать хорошие отношения с буроносами, которые приносили им инструмент и брали в точку затупившиеся сверла. Каждый стремился прибавить хоть несколько шиллингов к своему скудному заработку и пускался для этого на всевозможные ухищрения. Бурильщики зарабатывали больше других рудокопов, и поэтому считалось в порядке вещей, если им приходилось иной раз немного раскошелиться в пользу товарищей, работавших на ставке. Зато когда приходилось подмазывать администрацию — это злило всех.

Но все это были мелочи по сравнению с тем, что творилось наверху, на обогатительных фабриках и в золотых кладовых, в конторах компаний и на заседаниях директоров, где шла игра на повышение или понижение акций за счет выкачивания денег у широкой публики, где проводились сложнейшие махинации и в угоду золотопромышленным магнатам приносились в жертву интересы мелких держателей акций и трудового населения.

Всех рудокопов отличала крепкая товарищеская спайка — любой готов был прийти на помощь товарищу. Если кто-нибудь из них и считался наверху довольно противным малым и не пользовался расположением окружающих, то в руднике даже такой парень всегда помог бы товарищу в трудную минуту, не дожидаясь, когда его об этом попросят. Под землей их всех на каждом шагу подстерегала опасность. Даже в забоях, считавшихся благополучными, можно было увидеть подгнившие крепления и осевшую кровлю. «Да, того и гляди рухнет на голову», — небрежно замечали рудокопы.

Когда в такой забой удавалось зазвать штейгера, сменный мастер получал подчас нагоняй, и крепление меняли. Но чаще подгнившие крепи продолжали гнить месяцами.

Если бы вы спросили рудокопов, неужели им не страшно, они, вероятно, ответили бы: «Да нет, не особенно». Но, конечно, ни один из них ни на минуту не забывал об опасности. Иной раз, глядя, как они дурачатся и нарочно раскачивают клеть или в шутку стараются подпалить друг друга лампами, как они отчаянно рискуют, порой без особой нужды, можно было подумать, что эти люди чересчур беспечны. Но это напускное удальство было им необходимо — оно помогало держать себя в руках. И все время, пока рудокопы находились под землей, чувство опасности сплачивало их друг с другом; обреченные добывать себе средства к существованию работой в руднике, они инстинктивно стремились почерпнуть силы и мужество в этом бессознательном единении с товарищами.

Вот это-то чувство локтя и примиряло Тома с его профессией рудокопа. Совсем не к такой работе стремился он когда-то и не этому делу мечтал отдать свои способности и силы. Рудник всегда представлялся ему чудом человеческой изобретательности. Когда Том учился в школе, он мечтал изучить горное дело, стать инженером-металлургом, овладеть всеми этими удивительными науками, которые дают возможность людям разрабатывать проекты и закладывать рудники, создавать эти мощные подземные сооружения, похожие на гигантские соты, изобретать новые способы добычи руды, ее обогащения и перевозки или вентиляции шахт.

Том мог часами просиживать над планами рудников. Он как свои пять пальцев знал расположение всех выработок на Боулдерском кряже. Но после года работы в забое юноша оставил мечту стать когда-нибудь горным инженером. Матери нужны были деньги, ей трудно было бы обойтись без его заработка, а Том чувствовал, что работа в руднике так изматывает его, что у него не хватит сил работать и учиться — особенно после того, как он стал принимать участие в профсоюзном движении и заниматься политикой.

К тому же ему уж не казалось столь важным отвоевывать лично для себя лучшую долю. Гораздо важнее было бороться вместе с рабочими против всей старой системы, которая вела к такой нещадной эксплуатации трудового народа и к такому измывательству над ним. Великая преданность людям, бок о бок с которыми он работал, крепла в нем. Он уже ни в чем не отделял себя от них и от борьбы всего рабочего класса за лучшую жизнь. Светлое видение этой лучшей жизни неотступно стояло перед его взором.

Глава Х

Дэлли был пьян. Взгляд его остекленелых глаз был мутен, на худом, изборожденном морщинами лице застыла виноватая улыбка, когда он с бутылкой пива в руке пробирался через задний двор пансиона миссис Гауг, выписывая ногами кренделя.

Остановившись в дверях кухни, он заискивающе спросил:

— Стаканчик пивка, хозяюшка?

— Ступайте отсюда, — отрезала Салли. Ей некогда было возиться с этим пропойцей, когда сардельки, которые она готовила к ужину, шипели на сквородках, брызгая ей в лицо горячим жиром. Дэлли знал, что миссис Гауг не выносит, если он среди недели возвращается домой пьяный в доску. Другое дело в субботу, особенно после получки, тут она не стала бы поднимать шум, увидав, что он пришел навеселе. Но рудокоп, позволивший себе напиться в рабочий день, да еще так, что его ноги не держат, от нее пощады не жди. Большинство горняков сами избегали пить среди недели, зная, как худо им бывает с перепоя под землей.

Дэлли уже не первый год жил в пансионе миссис Гауг. В трезвом состоянии это был тихий, скромный парень, и Салли считала его хорошим жильцом. Он аккуратно платил ей за свой пансион, а его комнатка в бараке образцовой чистотой и порядком напоминала корабельную каюту. Дэлли сам стирал и чинил свое белье и временами даже сам себе стряпал. Он был когда-то матросом и сейчас еще частенько поговаривал о том, что бросит рудник и уйдет в море.

Но наниматься на корабль Дэлли не хотел. Он мечтал купить собственное суденышко и зарабатывать на жизнь, рыбача у побережья или занимаясь каботажными перевозками в маленьких портовых городках. Дэлли много читал и любил поговорить об отвлеченных предметах. Но его рассуждения никого особенно не интересовали. И только Салли иной раз не прочь была послушать о том, что Дэлли повидал на своем веку или вычитал из книг, но ее раздражало, когда он напивался.

— Верно, сердитесь на меня, хозяюшка? — спросил Дэлли, вытянув шею, склонив голову набок и делаясь похожим на старого огорченного петуха. — Думаете небось: ишь ты, уже нализался! Вам это не по нутру, я знаю. Да еще в понедельник!

— Убирайтесь-ка отсюда, Дэлли, — сердито сказала Салли. — Некогда мне тут с вами прохлаждаться.

— Предрас-с-судки, — выпалил Дэлли. — Проклятые буржуйские предрассудки! Что ж, рабочему человеку уж и выпить нельзя, не спросись у хозяина? Вы должны изжить эти буржуйские предрассудки, мэм. Том говорит, что я старый путаник, дурак! Да, он так сказал, Том. Ты, Дэлли, говорит Том, старый дурак, путаник… Но —

По-олковник сказа-ал, когда умира-ал,
И я думаю, он не совра-а-ал…

А что он сказал, мэм? Что сказал этот старый хрыч, полковник? Хоть убей — не помню.

— Послушайте, Дэлли, хватит! — прикрикнула на него Салли, потеряв терпение. — Проваливайте отсюда, или я позову Тома!

— Тихо, тихо! — Дэлли умоляюще замахал на нее руками. — К чему так горячиться! Абс-с-солютно ни к чему! Вот и миссис Болди Мэк — вроде как вы. Я ей так и сказал в тот раз, когда приволок домой ее старика. Ну, конечно, мы надрались. А я что, отпираюсь, что ли? Ну да, надрались! Но эта баба — вот ведьма-то, прости господи! Да какой там ведьма! Просто тигр в юбке! Гип… гип… гипо-по-потам! Да, да! Посмотрели бы вы на ее ножищи! Батюшки-светы, если такая туша свалится на тебя — ну, крышка! А ведь она чуть не прикончила меня за то, что я развлекал ее старичка. Ей-богу, я едва уцелел, мэм! А уж ругается! Ого-го! Как увидала, что я волоку Болди домой — ну и пошло! Тут уж она мне насовала чертей. Всех моих родичей помянула и прошлась по ним и правым и левым галсом. Нас со стариком закачало, как в двенадцатибалльный. Ей-богу, мэм, у меня дух захватило, когда я услыхал, как эта особа ругается! Болди вышел из строя при первом же шквале, грохнулся и лежит. Но ваш покорный слуга, Уильям Дэлли, никогда не роняет своего достоинства, мэм. Он ведет себя, как подобает джентльмену. Выслушав все эти незаслуженные оскорбления, он обратился к разгневанной даме: «Мадам, — сказал он, — я считаю этот вопрос исчерпанным», — и свалился, как куль, к ее ногам.

Салли не сдержала улыбки, а Дэлли только этого и нужно было. Он мысленно поздравил себя с победой; кажется, хозяйка больше не сердится на него.

Он в сущности славный парень, когда не пьян, призналась себе Салли. Простодушный и забавный. За этой болтливостью и бесчисленными анекдотами, которые у него припасены на все случаи жизни, он прячет свою природную застенчивость. Но если хватит лишнего, тут уж может свалиться с ног в любую минуту, и тогда нужно тащить его в постель. Проспав часа два, встанет с головной болью и, стараясь не попасться ей на глаза, потащится опохмеляться для облегчения своих мук.

Основательная выпивка помогает человеку забыть, что он всю жизнь гнет спину в проклятом забое, говорил Дэлли; это, похоже, единственный рай, который нам уготован. Выпьешь — и чувствуешь себя славным малым, добрым и счастливым, и плевать ты хотел на всякие там возвышенные идеи насчет борьбы за права рабочего класса. Сознание, что ничего ты в жизни не добился, перестает тебя грызть изнутри. Хорошо Тому рассуждать, что все должны бороться за лучшую долю для трудового народа и что это не дело — целую неделю мириться с каторжным трудом ради того, чтобы напиться в субботу. Том говорит, что это на руку хозяевам: выпивка — лучший способ заставить рабочих выколачивать для них прибыли. И надо быть ослом, чтобы ради нескольких кружек пива отказываться от принадлежащей тебе по праву доли.

А только ничего тут не поделаешь. Рабочий должен получить свою кружку пива, а чтобы ее получить — должен работать. Интересно бы поглядеть, что станется со всей их золотопромышленностью, если рудокопы не получат своей кружки пива? Но хозяева зорко следят, чтобы у рабочих было вдосталь пива — хотя бы этого паршивого пойла, которым теперь торгуют, примешивая туда невесть что. Конечно, пивоварни — это та же золотая жила для хозяев, ведь рабочий иной раз оставляет в пивной больше половины своего заработка. Пиво — это отрава, которую хозяева продают рабочим, чтобы заставить их примириться со своей судьбой, забыть, что они работают под землей и живут, как рабы. Все это так. Ну что тут поделаешь, если человек очумел от работы, устал как собака, и ему уже на все наплевать, лишь бы хоть немножко влить себе огоньку в жилы, глотая пиво, «веселое пиво».

Разумеется, Дэлли был социалист. Он любил потолковать о том, что должен принести социализм рабочим. Пьяный или трезвый, об этом он мог говорить без конца — о свободе, равенстве и братстве для всех людей на земле.

— Прекрасно, но как ты думаешь этого добиться? — спрашивал его Том.

— А народ сам добьется, стоит ему только продрать глаза, — благодушно отвечал Дэлли. — Нет никакой нужды будить его раньше срока, когда он еще не готов.

— Ничего рабочие не добьются, пока у них нет своих организаций, нет дисциплины, — убеждал его Том. — Вот такие, как ты с этой твоей гнилой философией — «живи кому как хочется», и тянут рабочих в болото. Тебе бы только выпивка была. Сидите сложа руки и делаете вид, что ждете какого-то чуда. А ведь прекрасно знаете, что чудес не бывает, что их надо сотворить. Предстоит работа, и нелегкая работа, а ты, Дэлли, и вся ваша бражка открещиваетесь от всего. Вам, черт побери, лень даже прийти на профсоюзное собрание и отдать нам свои голоса. Попробуй-ка затащить хоть тебя в воскресенье утром на собрание… «Ой, голова болит с похмелья, проспаться надо… пропустить кружечку перед обедом…» Такие субъекты, как ты, — позор для всего рабочего движения, черт вас дери!

— Ладно, ладно, сынок, — примирительно говорил Дэлли. — Это же ничего не изменит, если я не приду на ваше собрание или еще какой-нибудь там забулдыга не придет. Лишь бы вы, молодежь, шли своим путем. А мы подсобим вам, когда и в самом деле начнется драка.

— Только уж не ты, — с горечью отвечал Том. — Ты так и будешь всю жизнь плясать под хозяйскую дудку.

Если кликнуть Тома, Дэлли непременно затеет с ним спор, думала Салли. Он всегда в таких случаях начинает защищаться и что-то доказывать. А Том разгорячится и может обойтись с ним слишком круто. У Тома был усталый, озабоченный вид, когда он вернулся сегодня с работы. А вечером у него профсоюзное собрание, и ему, верно, надо подготовиться к докладу… Нет, не стоит его тревожить ради этого старого пьяницы, решила Салли.

А Дэлли, воспользовавшись тем, что она немного остыла, уже откупоривал бутылку.

— Может, выпьем по стаканчику? — неуверенно предложил он.

Пена расплескалась по полу, и Салли выхватила у него бутылку.

— Убирайтесь вон! — сказала она твердо. — Можете пить у себя в комнате, если вам угодно, но пакостить на кухне я не позволю.

Она вышла за дверь и направилась через двор к бараку, где помещалось большинство ее постояльцев, и Дэлли несколько зигзагообразным путем последовал за ней.

— К чему так горячиться… А все эти проклятые буржуйские предрассудки, — удрученно бормотал он. — Вы должны их изжить, хозяйка. Вы должны их изжить…

Как полко-о-вник сказал, когда умира-ал,
И я думаю, он не совра-ал…

А ведь это он, верно, насчет пива говорил. Да, в самом деле, он, верно, говорил, насчет пива… «Хик эст глория мунди»,[2] — сказал он…

Наутро Дэлли просил у Салли прощения за то, что безобразничал накануне, и вид у него был совсем больной и пристыженный. Никогда больше это не повторится, торжественно заверял он ее. Вот провалиться ему, если он притронется к бутылке до субботы, клялся Дэлли, отлично понимая, что вряд ли сдержит клятву и что Салли это тоже известно. Впрочем, не так уже часто случалось, чтобы Дэлли не мог дотянуть до субботы и, стремясь приблизить блаженный час, напивался среди недели.

Сейчас все постояльцы Салли работали в дневной смене, и ей не надо было в спешке готовить второй завтрак — для рудокопов, возвращающихся с ночной. Когда ее постояльцы работали в разные смены, у Салли был разбит весь день и она только и делала, что стряпала с утра до ночи. Но сегодня утром можно было не спешить. Погладив штаны и рубашки и разложив их по комодам, Салли уселась штопать носки и чинить белье, которого у нее накопилось в бельевой корзинке целая груда.

Под вечер, перед самым концом дневной смены, на одном из рудников завыла сирена, и Салли опрометью бросилась к калитке. Матери и жены рудокопов хорошо знали, что значит этот резкий, пронзительный гудок, и при первом же его звуке сердце замирало у них от страха. По тону гудка они угадывали, на каком руднике произошла катастрофа. У каждого гудка был свой голос, и чуть ли не всякий день то с одного, то с другого рудника доносился этот протяжный, заунывный вой — вестник бедствия и смерти. Он всю душу переворачивает, говорили женщины. Холодея от страха, каждая из них ждала, что вот-вот кто-нибудь из товарищей мужа или сына или просто чужой человек появится у ее калитки… Но они умели держать себя в руках и, пока беда не постучалась к ним в дом, мужественно твердили себе, что она и на этот раз минует их.

Вот и сейчас они стояли у своих калиток, с тревогой глядя на дорогу, где должна была появиться карета скорой помощи. Если за одной каретой следовала вторая, затем третья — это означало, что на руднике крупная катастрофа и много жертв. Салли не могла забыть, что испытала она, когда карета остановилась у ее ворот и в дом внесли на носилках бесчувственное тело Морриса. А теперь в забое работал Том, и в душу ее то и дело заползал леденящий страх, что не сегодня-завтра рудничный гудок принесет ей весть о гибели сына. Гнетущее, тошнотворное чувство тоски и тревоги овладевало ею, когда она слышала этот гудок. Настойчивый, зловещий, он всегда сулил кому-нибудь горе и муки.

Карета проехала, окутанная облаком пыли, и женщины, стоя у калиток, начали переговариваться Друг с другом и поглядывать по сторонам, тревожась за соседей, — не зашли ли посланные с рудника к кому-нибудь из них. На этот раз Салли узнала о том, что произошло на руднике, только когда домой вернулся Дэлли.

Дэлли был трезв, но на него страшно было смотреть — так он осунулся и почернел, такой у него был убитый вид. Салли поняла все с одного взгляда. Она не раз читала эту боль и скорбь в глазах рудокопов, потерявших своих напарников. Навальщика, работавшего бок о бок с Дэлли на Упорном, убило обвалом забое.

— Дуралей несчастный, — дрожащим голосом проговорил Дэлли, прислонясь к косяку кухонной двери. — Мы все уже пошабашили и торопились подняться наверх, а ему все хотелось нагрузить лишнюю вагонетку. Застрял там, ну его и прихлопнуло. Хорошо еще, что Грин Франт позабыл лампу и вернулся за ней. Смотрит, а этот бедняга лежит в забое, и на нем — куча земли. Мы сами были там минуту назад — два забойщика и я.

— Он что — женатый был? — спросила Салли.

— То-то и оно, что женатый, — с горечью ответил Дэлли. — В этом-то вся и суть. Пока Клиффи не женился на Рози Драйсдейл, младшей дочке старика Драйя, он себе и в ус не дул. А как женился, так стал из кожи лезть, чтобы зашибить побольше деньжат. Все, бывало, толкует о своей хозяюшке да о том, что она в положении и надо покупать дом и всякие там ложки-плошки. Клиф считал, что раз человек обзавелся семьей, значит должен побольше выколачивать.

— Он не имел права работать один, — сказала Салли.

— Да уж известно, что это против правил, — презрительно фыркнул Дэлли. — А это не против правил — приходишь работать в забой, а он не подготовлен? Но у нас на Упорном дело теперь поставлено так, что все гонят как полоумные — лишь бы выколотить побольше за смену. Бурильщик нам говорит, что он все проверил после отпалки и никаких неполадок не заметил, кровля была в порядке. Ну да ведь он за это денег не получает; ему платят по количеству выданной руды. Ясно, что он старается наломать побольше. Есть такие жадные до денег паразиты, которые ни о чем больше и думать не хотят. Да их тоже винить нельзя. Система такая. Проклятая потогонная система заставляет их так надрываться. Бурильщику тоже надо выработать свое. Когда ж ему возиться с обборкой? Да если он заканителится, напарник станет на него нажимать. Так-то вот, хозяюшка! Все мы это знаем и все на это идем. Гоним как проклятые, тянем из себя жилы, надрываемся ради денег. Так вот оно и получается.

Дэлли, конечно, опрокинул стаканчик по дороге домой, промелькнуло у Салли в голове, но это не помогло ему оправиться от потрясения. Шутка ли — увидеть распростертое на земле окровавленное, искалеченное тело товарища, минуту назад работавшего с тобой бок о бок в забое! Салли знала, что ужас и отчаяние, пережитые им в эту минуту, будут преследовать его еще много дней. Будь у нее сейчас под рукой несколько бутылок пива, она выставила бы их Дэлли, напоила бы его до бесчувствия. Да и какая женщина на приисках не сделала бы этого, понимая, что должен испытывать в такую минуту рудокоп. Недаром почти все жены горняков мирились с субботней выпивкой и игрой в ту-ап, на которые уходила часть получки, хотя и ворчали иной раз, чтобы отвести душу.

— Нельзя винить парня, который целую неделю гнет спину в забое, если он хочет немного развлечься, — говорили они между собой. Некоторые из них и сами были не прочь пропустить кружку или заглянуть на ипподром, когда отправлялись за покупками в субботу после получки. Ведь такое облегчение — знать, что ни сегодня, ни завтра их мужьям не придется спускаться под землю!

Клифа Бентона хоронили на следующий день, и горняки с Упорного бросили работу, чтобы отдать последний долг товарищу. Дэлли побрился и натянул свой изрядно потрепанный выходной костюм. Головного убора он не носил, но на похороны каждый рудокоп считал нужным надеть шляпу, и Дэлли тоже нахлобучил старую фетровую шляпу с обвисшими полями и зашагал вместе с товарищами за катафалком и траурными каретами на кладбище.

Длинная печальная процессия одинаково бедно одетых людей потянулась по пыльной дороге вдоль горного кряжа с разбросанными по нему рудничными зданиями, надшахтными постройками, высокими дымящимися трубами обогатительных фабрик, миновала Боулдерский поселок и вышла к большому пустырю, где сотни надгробных каменных плит белели в изголовьях могил. Большинство пришедших сюда мужчин уже не раз совершали этот путь, провожая погибшего товарища, и почти у всех сейчас была одна и та же мысль: «Как знать, чья теперь очередь!» Каждый думал о том, что те же люди придут и на его похороны, и, встречая сосредоточенно-печальные взгляды товарищей, глядя на их сурово сжатые рты, невольно задавался вопросом: будут ли они так же искренно жалеть о нем, как жалеют Клифа Бентона, хорошего, душевного парня, энергичного и веселого и только вчера еще полного задора и сил?

Здесь, у свежей могилы, многие, как Дэлли, задумались о том, что «пора кончать…» Пора, пока не поздно, бросить работу на руднике, где рыхлая порода каждую минуту грозит обвалом и где за последнее время было так много несчастных случаев. Можно найти работу и полегче, за которую не нужно расплачиваться жизнью, твердили они себе… Но священник торопливо отбарабанил панихиду, гроб Клифа Бентона забросали землей, и угрюмая толпа рассеялась; в багряных отблесках заходящего солнца горняки побрели обратно по пыльной дороге и завернули в ближайший кабачок.

Там они пили жадно, стараясь заглушить нарастающее отчаяние, вытравить из сердца воспоминание о Клифе Бентоне, о его жалком раздавленном теле, о его жене, рыдавшей над могилой, и не думать о том, что завтра каждому придется снова спуститься в забой.

Но скоро уныние и гнетущий страх, притаившийся где-то на дне души, развеялись. Угрюмая бесшабашность, отличающая всю горняцкую братию, брала свое. Какой рудокоп признается в том, что смерть и похороны нагнали на него страху? В этой церемонии, свидетелями которой они только что были, каждый видел вызов своему мужеству и выдержке, своей решимости что ни день встречаться с опасностью лицом к лицу. Добродушные насмешки и снисходительное презрение достались на долю малодушных, которые сдрейфили и под впечатлением беды, случившейся с товарищем, заговорили о другой работе. Это бросало тень на всех, кто работал под землей, ставило под сомнение крепость их духа, подрывало их уверенность в себе, грозило разрушить успокоительный самообман, за который цеплялся каждый рудокоп, твердивший себе, что работать под землей не более опасно, чем на поверхности, — нужно только смотреть в оба и заставлять хозяев принимать все необходимые меры для предотвращения несчастных случаев.

Лишь в одном никто не пытался обманывать себя — что заставило его стать рудокопом. Тут нечего кривить душой — платят лучше и можно иной раз вынести кусочек золота. И в каждом жила надежда, что он когда-нибудь, сколотив достаточно деньжат, расстанется с рудником, чтобы зажить своим домом, дать ребятишкам приличное образование, а себе и своей хозяюшке отдых и покой на старости лет. К тем же, кто не выдерживал испытания и, убоявшись риска, раньше времени выходил из игры, так ничего и не достигнув, относились с неодобрением.

— Старая песня, — ворчал Дэлли, вернувшись с похорон. Он был изрядно под хмельком, и ему хотелось отвести душу. — Все люди смертны, только не я… Ничего со мной не случится. Беда пройдет стороной… И к чему вытворять все эти фокусы над могилой, мэм? Тошно глядеть! Вдовушка Клифа плачет, разливается, а жирный здоровенный поп, нарядившийся, как на маскарад, тарабанит что-то по-латыни… Пока шла эта дурацкая панихида, бедняжка все время рыдала навзрыд. «Хик эст корпус»,[3] — сказал поп. Фокус-покус то есть. Небось, отсюда оно и пошло. Все эти спектакли, которые они устраивают над могилой, — это же форменное шарлатанство, обман народа. Такого чудесного парня, как Клиф Бентон, задавило насмерть, а попы рады случаю задурить вам голову всякой чепухой. Клиф Бентон, видите ли, отправился в царствие небесное! На то, мол, воля божья! А на кой черт, спрашивается, нужно Клиффи резвиться в вашем раю с ангелочками, когда все, чего он хотел, — это пойти домой, к своей хозяюшке, выпить кружку пива и погулять с товарищами? Преступление это, вот что я вам скажу, мэм. Преступление — так вот, ни за что ни про что, погубить человека в расцвете сил. Подлое, грязное преступление, и никакими баснями о воскрешении из мертвых и райском блаженстве дела не изменишь. А попы долбят нам в уши, что за нашу дерьмовую… — прошу прощенья, мэм, — жизнь на земле нам воздается сторицей на небе. От этих проповедей так и подмывает пойти и завтра же записаться в уобли.

— А может, надо сделать, как Том говорит? — резко сказала Салли. — Укрепить рабочие организации и повысить профсоюзную дисциплину, чтобы добиться у хозяев лучших условий труда на рудниках?

Дэлли ушел, уныло напевая себе под нос:

Моли-и-ись и жди-и-и…
Спину гни, соломку жри-и-и.
Ты наешься до отвала
На том све-е-ете… На том све-е-ете… На том свете —
Ты получишь пироги-и-и…

Глава XI

В это утро, когда Том спустился вниз со своей сменой, все было, как во все предыдущие дни, если не считать того, что наступила среда и рудокопы работали, отупев от усталости, накопившейся за первые дни недели. Воспоминание о воскресных развлечениях успело померкнуть и не помогало развеять гнетущее чувство, а предстоящий отдых был еще слишком далек, чтобы мысль о нем могла подбодрить. Среда была тяжелым, унылым днем, однако Тед Ли, напарник Тома, работая перфоратором или производя обборку, испытывал сегодня необычный прилив бодрости и сил. Обрушенная в этот раз руда была более высокого качества.

— Похоже на дело! — удовлетворенно буркнул он, окидывая взглядом груды руды, загромождавшие забой, где они с Томом работали. — Нажимай, Томми, волоки ее отсюда, а я в долгу не останусь.

— Идет, — сказал Том, отгребая руду лопатой.

Он видел, что Тед ждет еще лучших результатов от следующей отпалки. Эйбл Морган, сменный мастер, очевидно, разделял его мнение. Как только Тед приступил к работе, он пришел осмотреть забой.

Через всю стену забоя, поблескивая в тусклом свете свечей, проходила жила, залегавшая в коренной породе зеленого песчаника. Впрочем, золота еще не было заметно. Сброс в виде темной полосы жирного графита ломал жилу, оттеснял ее куда-то вбок.

В этой выработке жила обладала способностью исчезать самым таинственным образом неизвестно куда, и когда золотоносная порода начала понемногу истощаться, у Теда возникло опасение, что ему придется столкнуться с такой же задачей, над какой уже не раз ломали себе голову на Барьер-Рифе.

Прежний управляющий рудником, ухлопав уйму денег на разведывательные работы, пришел в конце концов в отчаяние и сложил оружие, решив, что с истощением наиболее богатых жильных месторождений рудник исчерпал свои возможности. Новому управляющему, который принял от него рудник, удалось снова напасть на жилу — в каких-нибудь двухстах футах от разработок своего предшественника — и повысить курс акций Барьер-Рифа до прежнего уровня.

Тома смущала темная полоса графита в западной стене, и он указал на нее сменному мастеру.

— Ладно, я раздобуду сюда пару стоячков, Тед, — благодушно пообещал Эйбл Морган. — Теперь, когда у тебя стоящая руда, можно и на крепежку разориться.

— Тащи их поскорее, а то мне тут тоже неинтересно из-за вас пропадать, — отвечал Тед. — Руда рудой, а без крепления здесь прихлопнет в два счета, как крысу в ловушке.

Задыхаясь от пыли, оглушаемый шумом, царящим в забое во время работы, Том поглядывал временами на своего напарника и видел, как он упорно и неутомимо бурит, стоя на шатком помосте. Когда сверлящий уши треск перфоратора на мгновение стихал. Том слышал, как Тед бранился, проклиная тупые сверла.

— Давай-ка сюда новое сверло, Том! — крикнул Тед. — У этого не больше зубов, чем у старушек, собравшихся на крестины!

Он не преминул заявить это сменному мастеру, когда тот вернулся в забой вместе со штейгером, чтобы осмотреть вызывавший опасение пласт и потолковать насчет креплений. Усердно сгребая руду под взорами начальства, Том пришел к выводу, что сам он, как видно, не вполне отдавал себе отчет в том, какая опасность грозит им в этом забое. А Тед знал это, но знал также и то, что крепить все равно не станут, пока отпалка не даст хорошей руды. Не станут тратиться на крепежку выработки, которую, возможно, придется бросить. Жизнь рабочих — его и Теда — имела меньшую ценность, чем добываемая ими руда. Вот теперь, когда руда стала побогаче, можно было позаботиться и о сохранении выработки.

Для него, поскольку он работает на ставке, это ничего не изменит, думал Том. Хоть надорвись, ворочая проклятую руду, это в лучшем случае даст тебе несколько лишних шиллингов, которые подкинет Тед за нагрузку вагонеток.

Недаром говорят, что в навальщики идут те, кому «мозги отшибло». Удел навальщика — непосильный труд до гробовой доски, если не удастся пробиться в бурильщики. К этому и стремился Том — перейти в разряд бурильщиков и самому работать с перфоратором на пару с таким квалифицированным забойщиком, как Тед. Правда, он еще молод и опыта у него маловато, но, может, Тед не откажется испробовать, на что он годен, если руда и дальше будет улучшаться и он захочет взять себе в помощь еще одного бурильщика. Для разработки такого пласта могла потребоваться бригада из четырех рабочих — двух бурильщиков и двух навальщиков.

Том решил переговорить об этом с Тедом в обеденный перерыв. В самом деле, и двоим здесь только в пору управиться; шутка ли — закладывать запалы в таком забое. Теду приходилось здорово спешить, чтобы успеть поджечь последний запал, пока первый еще не взорвался. В этих случаях всегда существует опасность преждевременного взрыва от «бегучего» запала. Тед говорил, что слышал о таких запалах, но самому видеть их ему не доводилось.

— Вряд ли бы ты мог нам об этом рассказать, если бы с ними повстречался, — заметил Энди Спарк.

— Да уж это как пить дать, — подтвердили рудокопы. Все горняки постарше боялись «бегучих» запалов, у которых фитиль сгорал слишком быстро и вызывал взрыв прежде, чем рабочий успевал выбраться из забоя. Впрочем, сырых запалов, которые тлеют медленно и долго и вызывают запоздалый взрыв, опасались на рудниках еще больше.

Тед не открывал своей сумки с едой, пока не пересчитал всех взрывов у себя в забое, после чего он с довольным видом опустился на доски. Отхлебнув холодного чая из котелка и покончив с изрядным количеством бутербродов и куском пирога, которые жена сунула ему в сумку, он уже был не прочь принять участие в общей беседе и пошутить с товарищами.

— Что ато с Эйблом? Какая муха его укусила? — спросил Джо Хэлидей. — Он что-то от тебя сегодня ни на шаг, Тед.

— Почем я знаю, — отвечал Тед. — Боится, верно, как бы что не уплыло у него из-под носа. А мне даже на руку, что он тут торчит. Я выклянчил у него несколько стояков для своего забоя.

Смех рудокопов гулко раскатился под сводами и замер.

— Эйбл не такой уж скверный малый, — снисходительно заметил Мак-Рей Весельчак. — Лучше многих этих американцев, которых понабрали теперь в сменные мастера. Те лезут вниз с первой клетью и глаз не спускают с ребят; даже в обеденный перерыв никому от них покою нет. Чук Дин рассказывал мне, что у них в Лейк-Вью тоже завелся новый мастер. Так это большой специалист по «ррасторропности».

— Расторопности! — фыркнул Лэнни Лоу. — Это что же значит. Весельчак?

— Он это как раз здорово им разъяснил, — сказал Весельчак и, отвернувшись от Лэнни и его напарника, подмигнул товарищам. — Как-то к концу смены подходит он к откатчикам, — а те катили к бункерам эти здоровенные вагонетки нового типа — и говорит:

«Присядьте, ребята. Давайте покурим». Ну, достает он свою трубку, а ребята присаживаются на корточки, чертыхаясь в душе на эту проволочку. «Мы с вами, — говорит он, — я знаю, поладим. Где бы я ни работал мастером, всегда люблю потолковать с рабочими по душам. Ррасторропность, ребятки, — вот все, что нам нужно. Ррасторропность — это великая вещь! Помогла мне кой-чего добиться, сами видите. Как? А вот как. Если вы, к примеру, откатываете по двенадцати вагонеток, нужно приналечь, чтобы стало тринадцать».

Ребята молчат, будто воды в рот набрали, а он бубнит свое:

«Я ведь тоже был откатчиком когда-то. Вырабатывал больше других — попал в сменные мастера. Так у меня рудокопы работали как черти. Вот что значит Ррасторропность, друзья».

Ребята сидят, вылупив на него глаза, — делают вид, что им страшно интересно, а янки-то и рад:

«Ведь вы тоже, ребятки, небось, не хотите остаться до конца дней своих навальщиками? Проваландаться всю жизнь с этими вагонетками?» Все молчат. «Да хотя бы вы и сменными мастерами заделались — эка невидаль. Подумаешь — сменный мастер! Для честолюбивого парня этого недостаточно. А ведь вы все, я погляжу, парни расторопные и знаете себе цену. Ну вот ты, например, к чему стремишься?»

Это он спрашивает одного из ребят, который сидит к нему поближе, а тот молчит, как глухонемой.

«Ну, ну, ребята, — говорит янки, уже начиная злиться. — У каждого есть право добиваться для себя того, что ему по душе. А для этого нужно что? Ррасторропность. Понятно? Ну вот ты, приятель, чего бы ты хотел?»

На этот раз он прицепился к Блю Райену, а Блю, как известно, за словом в карман не лезет.

«Чего бы я хотел? — так это, не торопясь, переспрашивает тот. — Хотел бы, чтоб меня повесили за изнасилование, когда мне стукнет девяносто девять».

Рассказ Весельчака подзадорил других, но тут устроители тараканьих бегов начали готовиться к очередному состязанию. Весельчак пошел за своим любимчиком, которого он держал в жестяной спичечной коробке.

— Ребята, кто же это сыграл надо мной такую скверную штуку? — раздался его огорченный голос. — Выпустили моего Карабинчика из конюшни! Смотрите — пустая!

Он остановился перед товарищами, с грустью глядя на пустой спичечный коробок у себя в руке.

— Лучший рысистый таракан на Золотой Миле, — сокрушался Весельчак. Товарищи добродушно поддразнивали его.

— Да он у тебя, Весельчак, все равно не годился для бегов.

— Куда там! Жирный такой!

— Красноногий Мика Доэрти бил его, как хотел!

Мик достал из жестяной коробки из-под сигарет своего таракана с лапками, выкрашенными красной краской. Хвастливо выставив его напоказ, он бился об заклад, что Красноногий обставит всех.

Вик Урен взялся объявлять ставки:

— Ставлю три против одного за Красноногого!

— Три против одного за Красноногого и Алебарду Берту!

— Пять шиллингов за Берту? Есть такое дело, Тед.

— А кто ставит на Вонючку?

Со смехом, с шутками рудокопы заключали пари, а владельцы тараканов тем временем уже подогревали полосу жести — беговую дорожку для «скакунов».

— Гляньте — даже дрожит весь, так и рвется в бой, как гончая со сворки! — горделиво заявлял кто-нибудь из собственников.

— А мой-то — уже изготовился, помчится, как молния! — похвалялся другой.

Когда был дан старт и «скакуны» заскользили лапками по горячему железу, поднялось такое волнение я на головы неудачников посыпался такой град насмешек, словно эти неуклюжие насекомые и в самом деле были чистопородными гончими или рысистыми лошадьми. Если тараканы бросались в сторону или поворачивали обратно, это вызывало оглушительный взрыв хохота и веселую брань.

Над тараканьими бегами всегда можно было посмеяться вволю, а заключавшиеся при этом пари подогревали азарт. Чей таракан окажется победителем, не имело особого значения — забава была хороша сама по себе.

Бредя назад по штреку к своим квершлагам и гезенкам, многие еще продолжали посмеиваться, вспоминая, что проделывал Мик Доэрти, когда его Красноногий наддал у финиша, или как маленький черный бесенок, которого Скрю Мак-Интайр вытащил вдруг из своей сумки с харчами, ринулся вперед и запрыгал, словно одержимый, по горячему железу.

Но вот последние рудокопы, покинув рудничный двор, растаяли в полумраке узкого, тускло освещенного туннеля, и казалось, что темные сырые своды штрека сомкнулись за ними. Хлюпанье грубых башмаков по грязи, отрывочные восклицания и хриплый смех поглотила глубокая подземная тишина, мрачная, тяжелая, зловещая.

А потом снова загрохотала руда по скатам, пронзительно зазвенели сигналы с рудничного двора, издалека донесся скрежет буров и лязганье скипов, перегоняемых по узким рельсам или прицепляемых к лебедке, которая должна была спустить их на нижний горизонт, где составленный из них поезд лошади потянут к шахте, а там все скипы один за другим будут подняты наверх, к рудодробилке, И ни единый звук человеческого голоса не прорывался сквозь этот неумолимый, настойчивый железный грохот, сквозь эти глухие стоны камня и машин, раздиравшие темные недра рудника.

Но в глубине забоя, где Тед Ли все еще производил обборку, оббивая пустую породу и исследуя стену, возле которой последней отпалкой нагромоздило тонны две руды, раздался столь громкий возглас, что Том, Лэнни Лоу и Эйбл Морган бросились к бурильщику, стоявшему на этой груде. Сквозь пыль и дым, заполнявшие забой, на них глянуло черное от грязи, мокрое от пота, радостно взволнованное лицо Теда.

— Вот, полюбуйтесь! — крикнул он, когда Лэнни Лоу, сменный мастер и Том один за другим взобрались к нему наверх.

На вскрытой взрывом поверхности жилы Тому бросились в глаза такие вкрапления чистого золота, каких ему еще никогда не доводилось видеть, хоть он и слышал о них немало. Золото сверкало тонкими прожилками и большими кусками в слоистом сланце, золото блестело у них под ногами, вкрапленное в куски обрушенной отпалкой породы. Том как зачарованный уставился на него, охваченный таким же странным волнением, как и все остальные.

— Пресвятая богородица! — ахнул Лэнни Лоу.

Эйбл восхищенно выругался.

— Богатая жила, Тед, ничего не скажешь. Что твой ювелирный магазин!

— Я уже дня два чувствовал, что она где-то тут! — ликовал Тед.

— Да, твои пробы кое-что сулили, — удовлетворенно хмыкнул Эйбл. — Мы держали твой забой на примете. Это ты, Боб? — крикнул он, завидев возникшую из мрака фигуру десятника. — Она здесь, голубушка! Как раз хотел посылать за тобой — иди-ка полюбуйся!

Большой Боб взобрался на груду руды и стоял, восхищенно глядя на золотые блестки. Том, прислушиваясь к разговору Боба и Эйбла, понял, что дела на руднике шли неважно. Предполагалось даже, что Боулдер-Риф придется закрыть. Но если эта жила не обманет ожиданий, дела снова пойдут на лад.

— Быть может, мы опять наткнулись на продолжение главной жилы Браун-Хилла! — воскликнул Боб.

Боб и Эйбл откололи несколько кусков руды и, оглядев их со всех сторон, опустили себе в карман. Лэнни Лоу, не мешкая, последовал их примеру. Тед и Том видели, как куски богатейшей руды проворно исчезали в его сумке и в карманах его просторных штанов. Том перехватил взгляд Теда и прочел в нем предостережение.

Когда Том снова принялся за работу, Тед, спустившись вниз за ломиком, улучил минуту, чтобы перекинуться с ним словом.

— Может, мы с тобой и дурни. Том, что не поживились, как те ловкачи, — проворчал он. — Да куда с этим денешься? С нас ведь теперь глаз не спустят и при выходе обшарят с головы до пят. Эх, черт побери, и чего это я разорался — надо бы сначала припрятать кусочек.

У Тома тоже было такое чувство, что они с Тедом опростоволосились. Кто из рудокопов упустил бы подобную возможность — припрятать несколько «образчиков», чтобы как-нибудь потом вынести их из рудника? Мало кто поверит им, что они не засунули чего-нибудь за настил или за старые крепежные балки. Даже как-то неловко признаться товарищам, что они упустили такой случай. А больше всего его бесила мысль, что они сваляли такого дурака, в то время как Большой Боб, Вошь и Эйбл Морган преспокойно набили себе карманы. Хотя, конечно, эти всегда могут сказать, что взяли золото на образец, чтобы показать наверху — какая-де богатая жила.

Том принялся отгребать пустую породу, загромождавшую вход, но неприятное чувство, что он «подкачал» и рудокопы не скажут теперь, что Том Гауг «свой в доску», не покидало его. Да, он оказался в плену у всяких там возвышенных идей, которые, быть может, очень хороши для тех, кто работает наверху, но которым нет места в моральном кодексе рабочего-рудокопа. Тед не терзался сомнениями — честно или нечестно взять кусок золота; его останавливал только связанный с этим риск.

Лэнни Лоу вызвался подняться наверх, чтобы сообщить приятную весть штейгеру.

— Никуда ты не пойдешь, — отрезал десятник. — Я сам поднимусь наверх. А ты оставайся здесь с Эйблом и жди меня. Ну, ребята, — сказал он, оборотясь к Теду и Тому, — смотрите, чтобы все было в порядке. Несдобровать вам, если золото начнет утекать из забоя.

— Насчет меня и Тома Гауга можете быть спокойны, — сказал Тед.

Штейгер, спустившись вниз, и бровью не повел при виде золота. Он прихватил с собой двух навальщиков и велел им собрать наиболее богатую руду в мешки, пересчитать их и отправить на обогатительную фабрику. Забой приказано было очистить — проходка пойдет отныне по новому плану.

— Как тебе это нравится, а? — возмущался Тед, когда они с Томом, претерпев самый беззастенчивый обыск, шагали в одних трусах из раздевалки под душ.

Полицейский агент на руднике мог запустить свою лапу в волосы рудокопу, мог залезть пальцем ему под язык, заглянуть в уши, вывернуть наизнанку его сумку и карманы, вытряхнуть котелок. «Закон охраняет только наш срам», — говорили рудокопы. Раздевать рабочих донага было запрещено, и поговаривали, что кое-кто из самых прожженных ловкачей ухитрялся проводить за нос сыщиков, пряча кусочки золота там, где их нельзя было обнаружить.

Тед был вне себя оттого, что его подвергли унизительной процедуре обыска. Том воспринял ее более спокойно, но его возмущала несправедливость — рабочих обыскивают, а начальство рудника ворует и выходит сухим из воды.

Кровь его кипела при мысли о том, что за счет Теда наживается Лэнни Лоу, что все начальство — сменный мастер, десятник, быть может даже штейгер — уже столковалось и, верно, поделит между собой хороший куш. Немудрено, если рудокоп, который гнет спину за гроши, как они с Тедом, считает себя вправе урвать что-нибудь от своих трудов. И каждому, конечно, приятно сознавать, что, пораскинув мозгами, он может перехитрить проклятых боссов.

А если и накроют с золотом, «в отношении которого есть достаточные основания предполагать, что оно украдено», и засадят за решетку на несколько месяцев — это не кладет пятна на парня в глазах его товарищей — горняков. Никто не придал бы этому значения, думал Том, разве что его мать да жена Теда. По их понятиям, это — позор; если бы кто-нибудь из близких попал в тюрьму за кражу золота, это было бы для них страшным ударом.

Тед был парень осторожный; зарабатывая, как все опытные бурильщики, больше остальных рудокопов, он предпочитал не рисковать, дабы никакой сыщик не мог наделать ему неприятностей. Том знал, что у Теда никогда не возникало искушения попользоваться добытым им золотом, пока он не увидел, как Вошь и сменный мастер набивают себе карманы. Так же было и с Томом. Его не соблазняло это золото, будь оно проклято, пока на него с такой легкостью не покусились другие. Тогда, на какой-то миг, им овладело безрассудное желание схватить и спрятать кусок руды. Теперь он понимал, что Тед был прав, когда предостерег его. Пока они работают над этой жилой, их не оставят в покое. В конце концов приятно сознавать, что ему нечего бояться шпиков, сколько бы они его не выслеживали и не обыскивали.

Том страшился даже подумать о том, какое горе причинил бы он матери, если бы его уличили в краже золота. Да она сгорела бы со стыда! Она привыкла высоко держать голову и честно бороться с нуждой, и Том знал ее отношение к таким вещам. Он был рад, что может с легким сердцем пойти домой, рассказать ей, как Тед напал на богатую жилу, и не бояться встревожить ее своим рассказом.

Том подробно описал матери все, что произошло в этот день, и уловил мимолетный испуг в ее глазах. Она, казалось, спрашивала его без слов: «Надеюсь, ты не натворил глупостей?»

«Нет, мама», — ответил его открытый, честный взгляд.

Салли удовлетворенно рассмеялась.

— Бог с ним, с их золотом, — сказала она, целуя его. — У нас есть то, чего не купишь ни за какие деньги, сынок.

— Что имела в виду? — думал Том, направляясь в свою комнату. Вероятно, сознание своей правоты, которого никто у них не отнимет, и чувство гордости и душевного покоя, которые дает крепкая, дружная семья.

Но ведь жизнь куда сложнее, размышлял Том. Для матери это — ее дом, ее сыновья. Она забывает о тех черных, злых силах, которые свирепствуют вокруг, угрожая разрушить эту маленькую крепость. Нельзя жить, отгородившись от всего, в этом мире, где война, болезни и беспощадная борьба за богатство и власть ввергают тысячи таких же, как она, простых людей в пучину экономических и национальных катастроф.

Глава XII

Дэн и Лал затеяли возню во дворе. До Салли доносились взрывы веселого смеха, когда они тузили друг друга, или, сцепившись, пытались один другого повалить.

— Пусти! Да пусти же, дубина! — кричал Дэн.

— А будешь еще задаваться? — спрашивал Лал.

— Не буду, Лал! Честное слово, не буду, — клялся Дэн, но, вырвавшись из крепких объятий брата и перебежав на другой конец двора, во все горло крикнул: — Хоть на палочке поезжай, а Моппинга я все равно тебе на войну не дам!

У Салли замерло сердце. Уже несколько месяцев на приисках ходили слухи, что в Европе готовится война, но Салли не могла представить себе, что это и ее коснется. Она слышала, как мужчины толковали за столом о «новой кровавой бойне», о том, что событий надо ждать еще в нынешнем году. Салли содрогалась при одной мысли об этом.

Несколько немцев и австрийцев уже исчезли из Калгурли и Боулдера. Сербы, болгары, итальянцы и греки, работавшие на рудниках, собирались кучками и оживленно обсуждали на своем непонятном языке последние новости. Динги — уроженцы Северной Европы и даго — Южной никогда особенно не ладили между собой, и теперь рудокопы говорили:

— Ну, динги и даго только и ждут случая вцепиться друг другу в глотку.

Так это же иностранцы, рассуждала Салли. Немудрено, что они волнуются: ведь дело идет о войне у них дома. Но чтобы это могло коснуться Австралии — их далекого городка и ее лично, — ей и в голову не приходило.

Правда, Лал уже заканчивал курс военного обучения. Последние два года он все каникулы проводил в лагерях, так как по недавно принятому закону каждый юноша обязан был ежегодно проходить лагерный сбор, Дэн тоже изучал в школе военное дело. Но все считали, что военное обучение — это так, на всякий случай, если придется защищать родину. Страх перед растущей мощью Японии заставлял многих мириться с новым законом об обороне.

Салли помнила англо-бурскую войну, когда австралийские войска были отправлены на помощь англичанам. Она помнила, что людей, выступавших тогда против войны, называли в городе предателями и травили, хотя потом все убедились, что эти «предатели» были правы. Динни считал позором участие австралийских горняков в этой войне, развязанной английскими капиталистами, чтобы захватить в свои руки золотые рудники Рэнда.[4]

Неужели и на этот раз, если Англия ввяжется в европейскую войну, австралийских солдат пошлют за океан? И ее мальчикам придется сражаться в их рядах? От одной этой мысли Салли бросало в дрожь.

А как Дэн любит свою лошадку — она ему дороже всего на свете. Не будь он прирожденный ездок, Салли не могла бы спокойно смотреть на то, как он скачет па горячем, необъезженном жеребце. Но Дэн так уверенно сидел в седле, что можно было не тревожиться, глядя, как он носится на своем Моппинге.

Зато вот Лал ничего не смыслит в лошадях. Лал недавно участвовал с Моппингом в военных скачках и, надо сказать, совсем осрамился. Дэн кричал из рядов: «Гляди, голову ему оторвешь!» — ив публике, конечно, подхватили эту шутку. А потом как все гоготали и смеялись над бедняжкой Лалом, когда Моппинг понес и сбросил его наземь. До сих пор Лал тренировался на одной из лошадей Морриса — смирной кляче, годной лишь на то, чтобы тащить похоронные дроги. Но теперь он то и дело брал у Дэна коня, платил за его корм и даже собирался его купить. Очевидно, он думает, что в случае войны понадобятся кавалерийские эскадроны, как это было в бурскую кампанию.

Когда Лал пришел домой обедать, перед тем как отправляться на неделю в лагеря, у Салли защемило сердце. Он был в военном мундире и фетровой солдатской шляпе, только что вычищенные ботинки блестели, как зеркало. Вид у него был молодцеватый и щегольской. Он очень гордился своей нашивкой на рукаве, держался прямо, как настоящий солдат, ходил, развернув плечи и печатая шаг, точно на параде. Салли первый раз видела его в военной форме. Да разве он знает, какая ужасная вещь война, с грустью думала бедная мать.

После обеда, покончив с мытьем посуды, она присела в гостиной за шитье, пока Дэн готовил уроки. Он сидел, широко расставив локти, навалившись грудью на стол, — ворчал, вздыхал, ерошил свои густые рыжеватые волосы, то и дело поглядывал на мать, как бы надеясь услышать от нее хоть слово поощрения.

Дэн и сам как необъезженный жеребенок, размышляла Салли, хоть и старается учиться, чтобы не огорчать ее. А у самого одно на уме — как бы скорей на лошадь да удрать в заросли. Она так надеялась, что он станет учиться дальше, поступит в сельскохозяйственный колледж, чтобы подготовиться к тому пути, который он избрал для себя в жизни, — будет со знанием дела обрабатывать землю. Но, как видно, ничего из этого не выйдет.

Дэна интересовали только лошади. Он рыскал по пастбищам, любил поболтать с гуртовщиками и скотоводами и при всяком удобном случае помогал им. По внешности он ничем не отличался от других подростков на приисках: такой же худой и загорелый, с золотисто-рыжей, как у Морриса, гривой и блестящими карими глазами, полными мальчишеского задора; только вот эта его страсть к лошадям и коровам — откуда она у него? Занятно, мелькало в голове у Салли, — можно подумать, что Дэн пошел в ее отца или что тут сказалось ее влияние: годы, проведенные в родительском доме, верно, не прошли для нее бесследно.

— Расскажи, мамуля, как ты была маленькой, — часто просил он, когда был совсем еще карапузом.

Дэну никогда не надоедало слушать рассказы о своем дедушке, одном из пионеров, разведывавших Юго-Запад, и о Ворринапе с его обширными выгонами и усадьбой, выходящей на пологий берег реки, окаймленной девственными эвкалиптовыми лесами. Сколько у дедушки было скота? А сколько лошадей на ферме? И кто там теперь хозяйничает? Дэн засыпал мать вопросами о ее родных местах.

— Эх, до чего же мне охота поехать туда, мама!

Он так часто говорил об этом, что и Салли затосковала по родной стороне — лесистому краю, где прошло ее детство.

— Непременно соберемся как-нибудь и съездим в Ворринап, — пообещала Салли.

— Неужели ты ни разу не бывала там, с тех пор как поселилась на приисках? — спрашивал Дэн.

— Нет, дорогой, — отвечала Салли. — Видишь ли, отец с матерью рассердились на меня, когда я ушла из дому, чтобы выйти замуж за твоего папу. Они не хотели меня больше видеть.

— Ах ты моя бедняжка!

Салли улыбнулась при мысли, что в глазах Дэна это было равносильно изгнанию из рая.

— Сейчас они, небось, раскаиваются и хотят тебя видеть, — обнадежил он Салли.

— Твои дедушка с бабушкой умерли. Хозяин Ворринапа теперь Боб, твой дядя Боб, и он будет очень рад, если мы навестим его.

Салли было стыдно сказать Дэну, что она уже много лет ничего не знает о Ворринапе. Не знает, там ли еще брат и кто теперь ведет все хозяйство. С тех пор как умерли отец и мать, она ничего не знала о сестрах, слыхала только, что Сесили и Грейс вышли замуж, но какова судьба Фанни и Филлис — она понятия не имела. Салли оправдывала себя тем, что слишком поглощена была собственными делами, настолько поглощена, что все остальное на долгое время перестало для нее существовать. Когда дети были маленькие, она всецело была занята ими. Эти вечные хлопоты по дому! Так незаметно и пролетели годы.

Ей даже не верится, что мальчики уже выросли и все, за исключением Дэна, стали на ноги. Теперь на ней лежала забота помочь и ему найти свое место в жизни. И, пожалуй, нечего заставлять его держать экзамены, раз он решил сделаться гуртовщиком и скотоводом.

Салли вздохнула и бросила взгляд на крепкую юношескую фигуру сына, склоненную над учебниками. Дэн неплохой мальчик, говорила она себе: ведь вот как он усердно долбит английскую историю и литературу, хотя у него сердце не лежит к этим предметам. «Маменькин сынок!» — сказал про него как-то Дик. И нечего греха таить, Дэн всегда умел добиться своего. Он знал, как к ней подойти, лучше любого из братьев. Должно быть потому, что он у нее последыш и его не приходилось держать в узде, как старших сыновей, которые росли вместе; да и времени тогда у нее не было заниматься ими как следует, объяснять, почему одно можно, а другое нельзя.

Пожалуй, она была чересчур строга, думала Салли. Зря она заставляла сыновей ходить по струнке. Дик, Том и Лал даже и сейчас стараются свято соблюдать установленный в доме порядок. Дэн же, наоборот, необыкновенно беспечен. И все же ее связывало с младшим сыном очень теплое чувство, точно у них была своя тайна — Ворринап, — в которую не посвящен никто другой. То, что она выросла на скотоводческой ферме и умела сгонять в табуны лошадей на горных пастбищах далекого Юга, то, что она лихо ездила верхом и даже объезжала молодых лошадей, — все это неизмеримо возвышало ее в глазах Дэна. Он гордился ею и считал ее докой по этой части.

Дэн хотел весной бросить школу, и Салли чувствовала, что бесполезно удерживать его, а затем на целых два года посылать в колледж, раз это ему не по душе. Надо постараться создать ему такую жизнь, к какой он стремится, и, во всяком случае, исполнить свое давнее обещание и съездить с ним в Ворринап.

И это было бы не трудно осуществить, не повздорь она с Пэдди Кеваном. Теперь, когда Салли лишилась денег, которые он платил ей за стол и квартиру, ей уже не удастся ничего отложить. Впрочем, у нее есть небольшие сбережения — те, на которые она рассчитывала послать Дэна в сельскохозяйственный колледж.

Раз эти деньги не понадобятся Дэну на учение, она вполне может истратить их на него же — пусть мальчик отдохнет, как ему давно хотелось. Что за удовольствие будет поехать вместе в Ворринап! В какой восторг пришел бы от внука дед, узнав, что мальчик всей душой тянется к Ворринапу, тогда как его собственный сын, Боб, только и думал, как бы вырваться оттуда. Жизнь в этой лесной чащобе отнюдь не прельщала ее старшего брата, когда он, окончив школу, вернулся домой. С какой радостью он ухватился бы за возможность учиться в университете; но он должен был помогать отцу, а после его смерти взять на себя заботу о матери и сестрах.

Бедняга Боб, как жестоко обходится жизнь с людьми! Салли надеялась, что Дэну никогда не придется заниматься тем, к чему у него душа не лежит. Возможно, он будет даже полезен Бобу, и Боб будет только рад, если Дэн поселится у них. Салли представила себе, как Дэн хозяйничает в Ворринапе. От этой картины, которую она увидела, точно наяву, у нее даже дух захватило и забилось сердце, как будто это и в самом деле могло случиться.

— Знаешь что, Дэн, — сказала она сыну, очнувшись от своих размышлений и стараясь говорить по обыкновению ровно и спокойно. — Я собираюсь написать тете Фанни, что нам хотелось бы навестить их во время школьных каникул.

Глаза Дэна загорелись.

— Неужели ты и вправду надумала поехать, мама? — спросил он, задыхаясь от счастья.

— Погоди радоваться, — предупредила его Салли. — Ведь мы еще не получили приглашения; да, кроме того, надо отпраздновать свадьбу Дика. И потом, если будет война…

Дэн кивнул.

— Понимаю, нельзя же уезжать, когда Лал…

— Неужели он пойдет? — воскликнула Салли дрожащим голосом.

— Конечно, пойдет, мам, — беспечно отвечал Дэн. — Я бы сам пошел, будь я постарше.

— Не смей говорить таких вещей! — прикрикнула на него Салли. — Ты понимаешь, что значит война, Дэн? Сотни молодых людей — таких, как наш Лал, — станут убивать друг друга. Сколько раненых будет в страшных муках лежать на полях сражений и в госпиталях…

— Верно, мама, я и не подумал об этом. — Лицо Дэна омрачилось. — Но полковник де Морфэ говорил…

— Так он уже полковник? — спросила Салли, не поднимая глаз от шитья. — Однако он не теряет времени даром, всюду умеет устроиться.

— Лал говорит, что он уже несколько лет служит в ополчении, а недели две назад появился у них в лагере в чине полковника. Набирал людей для кавалерийского полка.

— Ну, так что же сказал Фркско? — нетерпеливо спросила Салли.

— Он сказал, — ответил Дэн, радуясь случаю блеснуть своей осведомленностью, — что Германия поддерживает Австрию, и Англии придется либо разбить Германию, либо расстаться со своими колониями. Может быть, даже с Австралией.

— Не верю я этому, — заявила Салли. — И вообще — откуда ты знаешь, что и как он говорил?

Дэн просиял.

— Его машина завязла в грязи на дороге, как раз когда мы выходили из школы. Ребята и давай подсмеиваться: «Почем, мол, драндулетик?» А один говорит: «Не сбегать ли нам, мистер, за стариной Шэком? Пусть приедет на своей лошадке и вытащит вас».

У старика Шэка, известного в городе пьяницы, была лошадь и тележка, на которой в редкие дни протрезвления он разъезжал по окраинным улицам, собирая всякий хлам.

Салли улыбнулась, представив себе, как Фриско сидит в своей новенькой машине, которой он так гордился, и мальчишки насмехаются над ним.

— Ну, а мы с Ниппером, — продолжал Дэн, — решили помочь ему, авось прокатит потом. Подошли к нему, Ниппер и говорит: «Может, помочь вам, сэр?»

«Разумеется! — сказал полковник де Морфэ. — Становитесь все сзади и толкайте машину». Мы мигом собрали ребят и принялись толкать что есть мочи, пока мотор снова не заработал.

«А ну, прыгайте!» — закричал полковник де Морфэ. Мы залезли в кузов, и он прокатил нас по всему городу, мам.

Как это похоже на Фриско, подумала Салли, — насажать полную машину ребят, чтобы все видели, какое у него доброе сердце! Правда, для многих из них это было настоящее событие: ведь, пожалуй, они отроду не ездили в машине.

— Я захватил место как раз рядом с ним, — продолжал Дэн. — Он меня и спрашивает: «Как тебя зовут, мальчуган?» — «Дэнис Гауг», — говорю. «Вот как? — сказал он и засмеялся. — Кланяйся маме и скажи, что я жду ее в гости на новогодний вечер».

Салли зарделась, глаза ее блеснули.

— Какая наглость! — с сердцем воскликнула она.

— А почему, мам?

Мать опустила глаза под открытым, пытливым взглядом сына.

— Видишь ли, мистер де Морфэ был нашим другом, давно еще, в Хэннане, — в замешательстве пояснила она. — Но я не могу ему простить, как он поступил с Диком в Сиднее.

— А он плохо с ним поступил? — спросил Дэн.

— Очень, — сердито отозвалась Салли. — Взял и уволил без всякого предупреждения. Пусть Дик сам на это напросился, но Фриско знал, что у него нет ни пенса за душой. Дику тогда пришлось изрядно намыкаться, пока он добрался до дому.

— А я и не знал этого. Понятия не имел, что он так обошелся с Диком, — пробормотал Дэн. — Я бы не полез в его проклятый автомобиль, если б знал, мам.

— Ну, а что еще говорил мистер де Морфэ? — уже спокойнее поинтересовалась Салли.

— Он сказал еще, что, если будет война, ему, возможно, придется продать машину. Он и чин полковника получил оттого, что на войну пойдет. Говорит, что он старый вояка — когда-то в Мексике служил солдатом.

— Не дай бог, если начнется война и такие люди, как Фриско, будут руководить ею! — воскликнула Салли.

Когда Моррис вернулся домой, Салли подала ему чай и за столом завела разговор о войне. В городе столько слухов… Как он думает, будет война или нет?

По всей видимости, будет, ответил Моррис. И поскольку Англии придется вступить в нее, то, следовательно, и Австралии тоже. Создавшееся положение сильно тревожило Морриса. Впервые за много лет он рассуждал как англичанин — вспомнил, что когда-то был солдатом. Об атом не знали даже его сыновья. Моррис никогда не рассказывал им ни о своем доме, ни о своих близких, вообще ни о чем, что было связано с его жизнью на родине. Но сейчас Салли чувствовала, что на него нахлынули воспоминания.

Когда они легли, Моррис заметил, что он уже, конечно, стар, чтобы воевать. К тому же его в свое время выгнали из полка. И тут он впервые рассказал ей, что заставило его уехать в Австралию: он продулся в карты и, чтобы заплатить долг, взял деньги из кассы спортивного клуба своего полка. Его разжаловали и выслали на поселение в колонии, с тем что со временем, искупив свою вину, он вернется домой.

После смерти отца Моррис потерял всякую связь с сестрами и братьями. Да ему и не хотелось ее возобновлять: кому он нужен там в Англии? И все же ему было горько сознавать, что он, мужчина, не пойдет защищать свою родину, если начнется война. Только это, казалось, и волновало Морриса.

— Но ведь, случись война, Лал ни за что не усидит дома, — в отчаянии сказала Салли. — Боже, Моррис, что мы будем делать, если Лалу придется участвовать в этой драке?

Она тихо всхлипывала на плече у Морриса, пока он не уснул. Сама она долго не могла сомкнуть глаз. Ей уже слышались отдаленные раскаты кровавой грозы, готовой разразиться над миром. Весь следующий день, что бы она ни делала, мысли ее были заняты только этим. Она забыла обо всех своих незначительных треволнениях: о Томе и о новой богатой жиле, обнаруженной в его забое, о Пэдди Кеване и его возмутительном поведении.

Пэдди намекнул, что, поскольку он съезжает в субботу, она должна выстирать и заштопать ему все накопившееся за неделю белье. И вообще она никогда не отстирывает его носки.

Ноги у Пэдди потели, и от носков всегда ужасно пахло. Салли никогда не стирала их вместе с носками мальчиков и Морриса. Все эти годы для нее было пыткой стирать их. Когда она подходила к лоханке, где они отмокали, ее начинало тошнить, и только усилием воли она заставляла себя погрузить руки в вонючую воду и мыть и оттирать носки Пэдди.

— Я не буду стирать ваше белье за эту неделю, Пэдди, — спокойно сказала Салли. — Отдайте его в прачечную.

— Кажется, я заплатил вам сполна, — огрызнулся Пэдди. — Я считаю, что вы обязаны выстирать его. А не то потрудитесь вернуть мне пять шиллингов из тех денег, что я дал вам за пансион.

— Получайте ваши пять шиллингов, — сказала Салли, вручая ему деньги. — Только никогда вам не расплатиться со мной, Пэдди, даже за половину того, что я для вас делала.

— Думаете таким манером выклянчить у меня побольше? — не без издевки спросил Пэдди.

— Вон из моей кухни! — приказала Салли. — Довольно с меня и вас и ваших гнусностей, Пэдди Кеван. Не хочу больше ни видеть вас, ни иметь с вами дело.

Пэдди повернулся и неуклюже направился к выходу, угрюмо бросив на ходу:

— Как бы вы не передумали, миссис Гауг!

Глава XIII

В субботние вечера на каждом перекрестке в Калгурли и Боулдере, у каждого кабачка собирались горожане, молодежь и старики. Они обсуждали результаты скачек, делились свежими новостями. Раз в две недели по субботам выдавали деньги, и кабаки ломились от мужчин, а магазины — от детей и женщин, у которых в кошельке опять зазвенели монеты.

Какими оживленными и суетливыми выглядели раскинувшиеся по равнине городишки! На главных улицах толпились по-праздничному одетые мужчины, женщины и дети. Тарантасы, двуколки и рессорные экипажи заполняли широкие мостовые, кое-где к столбам были привязаны лошади, изредка проносились даже автомобили, как доказательство того, что городские тузы не отстают от века. Но в эти решающие месяцы 1914 года не одни только скаковые новости занимали всех — слухам о грозящей войне уделялось не меньше внимания. Правда, говорилось о ней вскользь, между прочим. Только у кабачков, принадлежащих иностранцам, да в винных погребках собирались кучками и оживленно толковали между собой греки, итальянцы, сербы, болгары и выходцы из Македонии.

Салли и Мари в праздничные дни получки любили потолкаться вдвоем по магазинам. Так весело было, смешавшись с толпой, бродить по улицам, глазея на товары, выставленные в витринах на соблазн женскому сердцу и на погибель кошельку. У рудокопов и их жен был обычай погулять в субботу вечерком по улицам, заглянуть то в один, то в другой бар, пропустить рюмочку, а потом засесть с друзьями где-нибудь в пивной. И вот Мари и Салли выбрали для себя один кабачок. Сделав покупки, они заходили в бар рядом с бывшим участком Пэдди Хэннана на Призе и там выпивали по кружке пива.

Заведение это было довольно захудалое, хотя чистенькое и тихое. В задней комнате, так называемом «Дамском зале», они часто встречали своих старинных приятельниц, с которыми дружили чуть ли не с первых дней жизни на приисках. Так приятно было, освободившись от покупок, отдохнуть немного, прежде чем пускаться в обратный путь. К тому же кружка-другая пива приводила их в отличное настроение. А если случалось, что Моррис или Динни заставали их за этим занятием и потом принимались шутить по поводу их «субботнего кутежа на Призе», у них было на что сослаться в свое оправдание: дочь Терезы Моллой, Аделаида, вышла замуж за хозяина этого бара, Билла Фезерса, и теперь Тереза частенько приходила к Аде и помогала ей со стряпней.

Ада обслуживала «Дамский зал» и помогала мужу в баре; она была всегда очень рада, когда к ней заходили миссис Гауг и мадам Робийяр, старинные приятельницы ее матери.

Завидев их, она принималась усиленно суетиться:

— Что-что, а уж кружки у нас чистые, можете не сомневаться, — весело говорила Ада. — Случается, зайдет человек выпить, а на губах у него страшенная язва. Для таких у меня особая кружка. Я ее в карболке полощу. В других местах так не делают.

— О-ля-ля! — воскликнула Мари. — Ты нас убедила, Ада. Всегда будем кутить только у тебя!

— Господи помилуй, да никак это миссис Гауг! — произнесла высокая сухопарая женщина, одиноко сидевшая за столиком в углу, когда Ада поспешно вышла из комнаты за пивом для Салли и Мари.

— А, это вы, миссис Галлахер! — воскликнула Салли, узнав в этой крепкой пожилой женщине свою давнишнюю знакомую Сару-Господи Помилуй, как прозвали ее в былые дни. — Давненько мы не видались. Как поживаете?

— Отлично, — медленно сказала миссис Галлахер, — особенно когда опрокину кружечку-другую. Вот только ревматизм совсем замучил, да и без старика своего скучаю.

— И в самом деле, вы ведь очень дружно жили. Ни на один день, помню, не расставались: стоило где-нибудь начаться золотой лихорадке — и вы оба тут как тут.

— Что правда, то правда, — согласилась старуха. — Господи, да Сэнди пропал бы без меня! Я лучше его и край знала и на разведку лучше ходить умела. Хороший он человек был, Сэнди, ничего не скажешь. И капиталец мне в банке оставил — я бы и сейчас жила припеваючи, если б не этот прохвост Чарли Квартермен.

— Это Кварц-Обманка, что ли?

— Он самый, — угрюмо подтвердила миссис Галлахер. — Никогда, детка, не выходите второй раз замуж. И ни за что не позволяйте чужому мужику распоряжаться вашими денежками.

— Об этом можете не беспокоиться, — пообещала Салли.

— Вот и бросил меня теперь этот самый Кварц-Обманка, — с хриплым смешком продолжала Сара. — А уж ругал — последними словами — за то, что я не хотела сказать, куда золотишко припрятала. «Ах ты шлюха проклятая!» — кричит. «Это я еще могу стерпеть, — говорю я, — но если ты еще раз посмеешь назвать меня грязной старухой, я тебе голову оторву». А он и назови. Ну, я его и трахнула, Схватила горшок с цветком да как запущу ему в голову! Он повалился, а кровь так и хлещет, точно из прирезанной свиньи. Кругом на полу черепки валяются! Тут прибежали соседи и отвезли его в больницу.

— Mon Dieu![5] Он умер? — спросила Мари, еле переводя дух от ужаса при мысли, что она и Салли разговаривают с убийцей.

— Умер? Как бы не так — умрет он, обманщик этакий! — со злостью сказала Сара-Господи Помилуй. — Живет себе в свое удовольствие — зато ко мне уж больше ни ногой.

Она подняла большую стеклянную кружку и с сожалением принялась ее разглядывать: в ней было пусто.

— Выпейте со мной еще кружечку, — предложила Салли, видя, что та только этого и ждет.

— Что ж, не откажусь, — милостиво согласилась миссис Галлахер.

— Пожалуйста, Ада, принесите всем еще по кружке, — распорядилась Салли, когда Ада вошла, неся пиво, заказанное Мари.

Ада схватила пустую кружку миссис Галлахер и поспешно выбежала из комнаты.

— Хорошая девушка эта Ада, — пробормотала Сара-Господи Помилуй, словно думая вслух. — Не то что эти ветрогонки-подавальщицы в баре — знает, как надо обращаться с давними старателями. Была еще одна девушка, которая очень нравилась нам с Сэнди. Когда, бывало, придет охота выпить, мы с ним ходили только в гостиницу «Солнце», где она работала. У нее была такая хорошенькая головка с целой копной каштановых кудрей. Когда она сушила их после мытья, они окутывали ее, точно плащом, — она даже специально их мыла, чтобы мы могли полюбоваться. Ребята прозвали ее «Верная» после одних скачек, когда разыгрывалась мельбурнская чаша. Лошадь под этой кличкой получила тогда приз — вот ребята и прозвали так ту девушку, они считали ее верным выигрышем.

— Эй, мамаша, как дела? — Две женщины вошли в зал и уселись за столик неподалеку от миссис Галлахер.

— Я вас не знаю, — с неподражаемым высокомерием ответила Сара-Господи Помилуй, — но знаю, что вашей мамашей никогда не была.

Вновь прибывшие — миссис Плэш, маленькая бойкая женщина, и миссис Грин, толстое, веселое существо без определенных занятий, — добродушно рассмеялись.

— Да что вы, миссис Галлахер, мы с же с вами знакомы!

Рози Энн Плэш и Эмилия Грин были хорошо известны в округе. Эти дамочки то и дело попадали в участок за то, что, будучи под градусом, мешали полицейским исполнять свои обязанности. Мари и Салли кивнули им в знак приветствия. Женщины, в течение многих лет постоянно встречавшиеся на приисках, не нуждались в представлении друг другу.

Миссис Плэш и миссис Грин продолжали начатый разговор.

— «Во всяком случае, я всегда держала себя достойно», — заявила я ей, — сказала миссис Плэш. — «Достойно? — говорит она. — А что это значит?» — «Ты не знаешь, что значит достойно? — спрашиваю я. — Это значит работать вовсю, чертовски много, как вот я, например, зарабатывать себе на жизнь и плевать на все разговоры о том, с кем ты спишь и что пьешь. Вот что я называю жить достойно», — сказала я.

— Правильно, — согласилась миссис Грин. — Люди подобного сорта понятия не имеют, что значит работа.

В эту минуту вернулась Ада с пивом. Она расставила кружки по столикам, и Сара жадно прильнула к пенящемуся напитку.

— Приятно посмотреть на дамочку за доброй кружкой пива, — хихикнула миссис Плэш, разглядывая на свет свое пиво. — Сдуй пену и валяй до дна, как говорят наши ребята!

— Смотри не захлебнись, — ответила миссис Грин.

Мари и Салли чокнулись.

— Смотри не захлебнись, моя хорошая! — шепнула Салли, пригнувшись к Мари.

— Да что ты, Салли. Как можно! — засмеялась Мари. — Что я, враг себе, что ли?

Немного разгоряченные двойной порцией пива, продолжая смеяться, они принялись собирать свои покупки, намереваясь идти домой, как вдруг на пороге комнаты показался полковник де Морфэ.

— Хэлло! — обрадованно воскликнул он, направляясь к ним. — Какого черта вы тут делаете? Вот это называется повезло! Я забежал на минуту по делу к Биллу Фезерсу, и Ада сказала мне, что у нее знатные гостьи. Садитесь! Садитесь! Мы должны выпить вместе.

— Но мы уже уходим, — возразила Мари.

— Ерунда, — рассердился Фриско. — Старым друзьям не полагается удирать при встрече.

Он выглядел чрезвычайно бравым и элегантным в своей новой форме.

— К тому же у меня есть для вас интересные новости, — добавил он, бросив взгляд на смущенную Салли, словно желая удостовериться, захочет ли она с ним разговаривать.

— Ну что ж, — сказала она. — Присядем на минутку, но пить я больше не буду.

— Она не хочет пить со мной! — с притворным негодованием воскликнул Фриско, обращаясь к Мари. — Но, может быть, вы поддержите компанию, мадам Робби?

— Нет, благодарю вас, — мягко ответила Мари. — Я уже и так слишком много выпила.

— Я тоже, — заявил Фриско. — Но виски выпью еще. Эй, Ада, Ада! — позвал он.

Ада стремглав прибежала на зов, и Фриско заказал себе виски. Он сел и, перегнувшись через стол, в упор посмотрел на Салли.

— Где же ваши новости? — нетерпеливо спросила она.

— Новости? Ах, да, новости! — расхохотался Фриско. Он упомянул о них только для того, чтобы задержать Салли и Мари, и теперь не знал, что им рассказать.

— Что-нибудь насчет войны? — с опаской спросила Салли. — Война будет?

— Безусловно, дорогая, — с самым серьезным видом ответил Фриско и тут же рассмеялся, вспомнив, о чем он может им сообщить. — Но у меня для вас совсем другие вести. Одна, осмелюсь сказать, старая ваша знакомая вернулась в Калгурли. Хотите знать кто? Лили!

Салли ждала подвоха. Ей были знакомы эти искорки в его глазах и насмешливые нотки в голосе.

— Мадам Малон? — спросила Мари.

— Она уже давно не мадам Малон, — заметил Фриско. — Она просто Лили и опять работает с Бэлл.

— Comment?[6] — в ужасе воскликнула Мари. — Что случилось с pauvre Lili?[7]

— И в самом деле бедняжка, — согласился Фриско. — Ей очень не повезло. Говорят, незадолго до смерти ее Поль окончательно прогорел со своими спекуляциями. Братья пришли к нему на помощь и — прикарманили все его акции. Ну и обобрали Лили до нитки, так что пришлось ей вернуться к прежней жизни. А она, естественно, не так уж молода, и дела у нее шли из рук бон плохо. Вот она, должно быть, и написала Бэлл о своих злоключениях, и Бэлл выслала ей денег на дорогу. Вы ведь знаете, у Бэлл теперь собственное заведение, и Лили говорит, что она «так счастлива, так счастлива быть снова с друзьями!»

Мари и Фриско перешли на французский язык; Салли слушала их, не понимая всех тонкостей разговора, но чувствуя, что Мари не нравится то, как Фриско преподнес им эту историю. Мари, очевидно, считала, что он сделал это умышленно, чтобы смутить их. А Фриско, вероятно, протестовал: ему, мол, это и в голову не приходило. Он налил себе из бутылки, стоявшей перед ним на столе, уже вторую или третью стопку чистого виски.

— Ведь я боготворю Салли! Вы знаете, мадам Робийяр, как я ее люблю. Всю жизнь любил! — сказал он, внезапно переходя на английский язык. — Я не способен огорчить ее.

Пораженная, не в силах выговорить ни слова, Салли молча смотрела на него. Безудержная страсть, которая когда-то вспыхнула в их сердцах, снова налетела на нее, словно ураган сметая все на своем пути. В эту минуту она забыла обо всем, кроме того, что он тут, с нею.

— До чего же она сейчас хороша, бог мой, до чего хороша!

Мари оторопело слушала Фриско. Переведя взгляд на Салли, она с не меньшим ужасом увидела, что та смотрит на него широко раскрытыми глазами, должно быть совсем потеряв голову, как и он.

— Я не могу забыть вас. Салли. Что бы я ни делал, вы всегда со мной! — голос Фриско звучал хрипло и невнятно. — Я был женат, дважды женат… Годы идут, мы оба постарели, но я по-прежнему без ума от вас. Неужели мы никогда не соединимся? Неужели никогда, до самой смерти, не сможем без помех любить друг друга?

— Замолчите, — с яростью прошептала Мари, — вы привлекаете внимание.

Она окинула взглядом женщин, сидевших в комнате: внешне они, казалось, были заняты своими разговорами, на самом же деле — навострив уши, прислушивались к тому, что говорил полковник де Морфэ.

— Плевать мне на них! — чуть ли не закричал Фриско. — Да пусть хоть весь мир об этом узнает — мне-то что?

Словно стряхнув с себя дурман, Салли быстро собрала свертки с покупками и поднялась.

— Полковник де Морфэ пьян, — спокойно сказала она. — Пойдемте, Мари.

Она направилась было к двери, но Фриско сорвался с места и загородил ей путь.

— Я не пущу вас, Салли, вы не можете так уйти, — воскликнул он. — Ответьте на мой вопрос.

— Не троньте меня! — глаза Салли сверкнули. — Мой ответ тот же, что и всегда.

И, зашуршав юбками, Салли поспешно вышла из комнаты. Фриско с жестом отчаяния повернулся к Мари.

— Ради бога, объясните вы ей, что я вовсе не хотел ее обидеть. — Он тяжело опустился на стул. — Просто я так обрадовался этой встрече и не мог удержаться, чтобы еще раз не объясниться с ней.

Мари была близка к истерике, когда догнала Салли по дороге к Маритане. Несколько собранных палаток да кучи мусора еще указывали на то, что здесь когда-то был лагерь старателей. День клонился к вечеру, и солнце заливало ярким светом развороченные красноватые склоны кряжа. Небо и над головой и вдали — до самого горизонта — было нежного, бледно-голубого цвета, как яйцо дикой птицы.

Гнев у Салли прошел. Когда Мари поравнялась с ней, она стояла, охваченная воспоминаниями, которые вызвали в ней эти места. Мари не знала, плакать или смеяться над этой идиотской сценой в баре. Но то, что она услышала от Салли, удивило ее куда больше, чем все сказанное Фриско.

— Он дьявол! Я ненавижу его, — в смятении чувств воскликнула Салли. — Но как я жалею, Мари, что не послушалась своего сердца много лет назад.

Глава XIV

Когда Салли к вечеру пришла домой, комната Пэдди Кевана была уже пуста. Динни сообщил ей, что Пэдди вернулся из Кэмбэлли, собрал свои пожитки, сложил их на тележку и уехал. В доме никого не было, и потому, заслышав какой-то грохот и стук молотка, Динни отправился поглядеть, что происходит. Оказалось, это Пэдди заколачивал ящик; он ужасно торопился.

— Я еле удержался, чтобы не крикнуть ему вслед, как мальчишка: «Дурная трава с поля вон», — рассказывал Динни, посмеиваясь своим милым булькающим смешком. — Но все-таки не крикнул, миссис. Только сказал ему: «До свиданья, Пэдди!» А он говорит: «До свиданья, Динни». Тут старик Шэк тронул свою лошадку, Пэдди вскочил на передок с ним рядом, и они уехали.

— Ну, плакать по нем я не буду, — заявила Салли и принялась готовить чай.

Динни развел огонь, и вскоре чайник закипел. По субботам, прежде чем уйти из дому, Салли заранее приготавливала все к обеду. Суп стоял в печке, овощи уже были нарезаны, оставалось только бросить их в кастрюлю, а бифштекс побить и надеть на рашпер.

— Говорят, что про наш город идет дурная слава, — пустился в рассуждения Динни. — А вот скажите-ка, много ли на свете таких мест, где можно уйти на весь вечер из дому и оставить окна и двери открытыми?

— Думаю, что немного, — сказала Салли.

— Я тут как-то зашел на почту в Фимистоне и разговорился с мистером Тумбси, — продолжал Динни. — Он уверяет, что таких честных ребят, как рудокопы и рабочие Боулдера, на всем свете не сыщешь — никто лучше их не относится друг к другу, а особенно к тем, у кого жена и куча ребят. Это они только с важными господами так обходятся — нет-нет да избавят их от кусочка золота.

— Кому это и знать, как не ему, — рассеянно проронила Салли. Она все еще не могла опомниться после встречи с Фриско, и сейчас раздумывала о том, что скоро их разговор станет достоянием молвы.

— Еще бы, особенно после того, как этим летом он сам чуть не пострадал. — Динни явно не желал умолкать. — После получки сотни рабочих приходят к нему отправлять переводы своим женам и матерям, и вечером он отвозит в банк уйму денег.

Салли изо всех сил старалась слушать, но в голове у нее неотвязно вертелось: «Что скажут мальчики, если узнают? Как отнесется к этому Моррис, если до него дойдут слухи?»

— Так вот, значит, как-то под вечер, когда Тумбси отправился в банк с тремястами пятьюдесятью фунтами в своей маленькой кожаной сумке, поднялся сильный ветер с пылью — настоящий ураган, — продолжал Динни. — Когда Тумбси садился в трамвай, вагон, как на грех, дернул, сумка выскользнула у него из рук и раскрылась. Пока удалось остановить трамвай да пока он спрыгнул, все бумажки разлетелись в разные стороны. А тут еще перед самым его носом проехал какой-то велосипедист, соскочил со своей машины, сгреб несколько кредиток — и поминай как звали.

Ну что ж, Тумбси ничего не оставалось, как бегать да ловить свои бумажки. Собрал он таким образом всего фунтов двадцать и был сам не свой от горя, когда вернулся к себе на почту. О возмещении недостачи нечего было и думать — оставалось только ждать, когда его выставят. Ветер, конечно, разнесет его денежки по всему городу, и всякий, кто их поднимет, будет считать, что это ему с неба свалилось. Однако благодаря очевидцам о случившемся вскоре узнали в городе, и весь вечер и всю ночь к мистеру и миссис Тумбси приходили рудокопы и их дети и приносили деньги. Какой-то старикан принес ему сорок фунтов — нашел, говорит, у себя на птичнике: бумажки прибило ветром к проволочной загородке. Таким образом Тумбси собрал триста тридцать фунтов. Тот тип на велосипеде увез, должно быть, всего фунтов двадцать. Так ведь он и не наш, не приисковый! А потом рудокопы сложились и собрали Тумбси сколько недоставало.

— Да, никто так не выручит в беде, как они, — улыбнулась Салли; в глазах ее загорелись отсветы бушевавшего в печке огня.

Она позвонила в колокольчик, и постояльцы стали собираться в столовую. Динни помогал ей подавать. Они уже заканчивали обед, когда мальчики вернулись с купанья. Вскоре появился и Моррис.

Придется им немного подождать, пока она освободится, сказала Салли, очень довольная, что вся семья будет обедать вместе.

Разумеется, Моррис начал с того, что «над Европой сгущаются тучи войны», а Динни принялся расспрашивать о «золотой кладовой», которую Том и Тед Ли отрыли на Боулдер-Рифе. Том рассказал, что сыщики так и следят за тем, чтобы ни один рудокоп ничего не вынес из забоя. У Дика, Лала и Дэна тоже было чем поделиться с Динни. Все они ужасно обрадовались, узнав, что Пэдди, наконец, съехал.

Салли почувствовала, что позорное происшествие в баре перестало ее волновать, стоило ей очутиться о кругу семьи и послушать, как весело и беззаботно болтают ее сыновья, подтрунивая друг над другом и над Динни и как Динни отвечает им тем же, то и дело вставляя какую-нибудь историйку, над которой первый же и смеется.

— Как-то раз приехал отец Райен в Кэмбэлли. — принялся рассказывать Динни, — а ребятишки там — совершенные дикари: ни одного священника никогда в глаза не видали. Вот зашел его преподобие к одной женщине — муж ее работает на Упорном, а сама она живет в хибаре у большой дороги с полдюжиной сорванцов. Тут как раз один из них и прибеги домой.

«Сколько тебе лет, плутишка, девять или больше?» — спрашивает священник.

«Девять, мистер», — отвечает мальчишка.

«Не зови меня «мистер», — говорит священник. — Зови меня «отец».

«Хорошо, мистер», — говорит мальчишка.

«Ты должен называть его отцом, Джимми», — говорит мать.

«Еще чего! — говорит мальчишка. — Какой он мне отец? Мой папка — парень первый сорт, на Упорном работает!»

Мальчики рассмеялись и тут же принялись болтать. Только у Морриса вид был озабоченный и удрученный. «Не оставил ли Пэдди мне записки? — спросил он. — Или, быть может, велел что-нибудь передать?» «Нет, — ответил Динни, — Пэдди ничего не оставлял». Моррис явно сердился, что Салли не было дома, когда Пэдди уезжал.

— А для чего я, собственно, была тут нужна, Моррис? — спросила она резко. — Пожелать ему счастливого пути — скатертью, мол, дорога, что ли?

— Ну зачем же? — Моррис даже не улыбнулся. — Но ведь можно было расстаться по-хорошему.

После ужина Динни и Том отправились на митинг в Рабочий клуб. Дик собирался с Эми на танцы, а Дэн в Лал пошли побродить по городу, как они всегда делали в субботу. Моррис сел в гостиной почитать газету.

Вымыв посуду и убрав ее в шкаф, Салли достала вязанье и уселась рядом с мужем. Прежде чем лечь спать, Моррис любил подремать над газетой.

Но сегодня он против обыкновения не клевал носом. Что-то его тревожит, подумала Салли. Моррис заметно постарел, и вид у него был усталый — лицо болезненно бледное, дряблая кожа складками висит на щеках, даже рыжеватый с проседью хохолок, обычно торчавший на макушке, как-то грустно поник.

— Не слишком ли утомляется Моррис в своем похоронном бюро? — подумала Салли. — Придется, пожалуй, от него отказаться. Ведь Моррис все равно один не управится, если начнется война и Лал уедет. Что он тогда станет делать? Продаст заведение или будет искать компаньона? Она ни за что не позволит Дэну занять место Лала. Ни в коем случае. Интересно, это ли тревожит Морриса или он озабочен делами, которыми занимается по поручению Пэдди Кевана? Салли только собиралась спросить об этом мужа, как его лицо вдруг просветлело и он взволнованно воскликнул:

— Ну, Салли, как тебе это нравится: «К концу тысяча девятьсот седьмого года — то есть, заметь, семь лет назад — Большой Боулдер выплатил два миллиона шестьсот сорок четыре тысячи триста фунтов дивидендов, Золотая Подкова — два миллиона пятьсот двадцать тысяч фунтов, Оройя — два миллиона пятьдесят восемь тысяч…»

Просто удивительно, подумала Салли, что Моррис так радуется прибылям, которые приносят рудники. Он настолько прижился здесь, что гордится этими рудниками, точно они его собственные. Глядит на копры и фабричные трубы, царапающие синеву неба над кряжем, и захлебывается от восторга при мысли о том, какие несметные богатства добыты из этих недр, хотя ни ему, ни тем, кто живет и работает с ним рядом, нет никакого от этого проку.

— Ну, а нам-то что с этого? — раздраженно спросила Салли и сердито защелкала спицами. — Вот если бы частичка этих денег перепала нам, я бы тогда порадовалась.

— И перепала бы, — с расстановкой сказал Моррис, — если б какой-то негодяй не польстился на мои акции Большого Боулдера.

Краска залила лицо Салли, глаза ее сверкнули.

— Ты все еще винишь меня в этом, Моррис?

— Я тебя не виню, — недовольно процедил Моррис, подавляя смутное желание попрекнуть ее пропажей акций. Этого за всю их совместную жизнь он так ей и не простил: мысль об утраченной возможности разбогатеть не давала ему покоя все эти годы.

— Просто не повезло, — нехотя продолжал он. — Виноват я один. Ты даже не понимала, что значила эта пачка акций.

Он вспомнил, какой была Салли, когда приехала в Хэннан: усталая и немного обескураженная при виде бревенчатой лачуги тетушки Баггинс, но такая веселая и привлекательная, с яркими губами, стройной фигурой и чудесными карими глазами. Былая страсть шевельнулась в нем. Он вспомнил, как истосковался по ней за время их долгой разлуки и как набросился на нее там, в лачуге, залитой ярким лунным светом, когда чуть ли не весь лагерь был еще на ногах.

Моррису было неприятно вспоминать об этом, как и о ссоре с тетушкой Баггинс, которая последовала на другое утро после того, как он обнаружил пропажу бумажника. Акции как раз и лежали в нем. Он положил бумажник на чемодан Салли, когда пошел поить лошадей, рассчитывая, что Салли приберет его, а утром бумажника и след простыл.

Ни бумажника, ни акций так и не удалось найти. В те дни акции имели хождение наравне с деньгами и часто путешествовали из рук в руки — трудно было установить, откуда они попадали к тому или другому. Моррис был уверен, что тот, кто завладел его акциями, воспользовался ими умеючи и нажил недурное состояние.

Салли без труда читала его мысли. Она знала, почему потеря этих акций до сих пор терзает Морриса. Никогда она не считала себя виновной в их пропаже. Но если Морриса хоть в какой-то мере способно утешить то, что не он, а она в свое время не позаботилась о проклятом бумажнике, — пусть будет так. Салли уже давно пришла к этому решению.

«Бедный Моррис, — подумала она, — не очень-то везло ему в жизни!»

А он, глядя, как она огрубевшими от работы руками вяжет носки кому-то из мальчиков, а может быть, даже ему, ловко перебирая спицами и накидывая одну петлю серой шерсти за другой, думал:

«Бедная Салли, нелегкую я ей устроил жизнь!»

Но Салли не умела долго горевать. Она не выносила ни упреков, ни сожалений.

— Послушай, Моррис, — сказала она с улыбкой, которая всегда приводила его в хорошее расположение духа, — ведь в конечном-то счете живем мы с тобой неплохо и по-своему счастливы, правда? Так что жаловаться нам не на что. Ребята у нас хорошие, здоровые и…

— Господи, Салли! — В глазах Морриса блеснула искра прежнего чувства. — Я хоть сыновей дал тебе хороших!

— Я очень благодарна тебе, дорогой, — смеющиеся глаза Салли окончательно рассеяли его дурное настроение, — и никогда не смогу достаточно отблагодарить тебя за это.

Моррис встал и потянулся.

— Пойдем-ка спать, — сказал он, позевывая. — На свете нет человека счастливее меня, пока ты со мной. Салли. Нет и не было. Хотя, вообще говоря, жизнь не слишком меня баловала.

Наступило воскресенье. Спокойствие и безоблачное веселье этого дня омрачились лишь небольшой неприятностью: три постояльца, жившие в бараке, исчезли ночью, захватив свои вещи. За пансион у них было уплачено сполна, но было как-то не принято съезжать без всяких объяснений, не предупредив за неделю. Дэлли сказал Динни, что, по его мнению, тут не обошлось без Пэдди Кевана. Он и Дэлли посулил устроить на свой рудник, который вот-вот должен открыться по дороге на Лейвертон, но поставил условием, чтобы тот явился на работу не позже чем в понедельник утром. Дэлли сказал, что с ним этот номер не пройдет. Он сам знает, что для него хорошо. А дуракам закон не писан.

Что бы это могло значить? Салли была удивлена и опечалена. Быть может, Пэдди решил ей отомстить, свести с ней счеты за то, что она выгнала его из дому, и это, так сказать, первый его шаг? Однако Пэдди Кевану с его мелкой злобой не удастся запугать ее и вывести из себя.

Дик хотел в то же утро перенести свои книги и одежду в освободившуюся комнату, но Салли ни за что не позволила.

— Завтра я выскребу здесь все и проветрю как следует, дружок, — обещала она. — Я не хочу, чтобы ты спал в комнате, где еще сохранился запах Пэдди.

Дик подтрунивал над ней, но и его самого тревожила выходка Пэдди. Какая низость лишить Салли всех постояльцев. Дик был убежден, что Дэлли прав: наверняка Пэдди подстроил эту штуку с их отъездом.

— Ерунда! — беспечно сказала Салли. — Пущу новых жильцов, Пэдди Кеван не помешает мне заниматься моим делом.

Том и Дик стали уговаривать ее не брать больше постояльцев. Пусть даст себе передышку, отдохнет немного от вечной стряпни и стирки.

— Глупости, — воскликнула Салли, радуясь в душе, что они заботятся о ней, но не желая уступать им. — Я люблю быть независимой и иметь хоть немного собственных денег. Но в нашем доме мы, пожалуй, не будем больше сдавать комнаты.

Все-таки день прошел очень приятно. Мальчики были дома, возились во дворе, помогали ей мыть посуду, а после обеда болтали с Моррисом и Динни.

Глава XV

В то воскресенье у всех было как-то особенно легко на душе: не было Пэдди и никто не вмешивался в разговоры и не ворчал на Лала и Дэна, когда они начинали дурачиться. После обеда мальчики сидели на веранде и слушали рассуждения Морриса и Динни о внешней политике Англии и о том, в какой мере лейбористское правительство Австралии станет поддерживать метрополию, если будет война.

После жарких споров о политике Динни перевел разговор на более безопасную тему. В то время в парламенте рассматривался законопроект о пособиях для рудокопов, живо интересовавший жителей приисков.

— Нынче, как я погляжу, на рудниках куда больше несчастных случаев, чем прежде, да и профессиональные заболевания стали чаще, — сказал Динни.

— За прошлый год зарегистрировано девять покойников и четыреста тридцать семь сильно покалеченных, — отликнулся Том, у которого всегда были наготове цифры и факты.

— Так ведь и народу на рудниках теперь куда больше работает, — заметил Моррис. — Свыше пяти тысяч! А если считать с издольщиками, то и все десять будет.

— Что верно, то верно, — согласился Динни. — Но и работать стало опаснее. В старых забоях частенько бывают обвалы, да и выработки проходят куда глубже.

— В прежние времена хозяева только о том и думали, как бы выбрать из рудников побольше золота, — вмешался в разговор Дик. — А теперь все делается на научной основе.

— Так-то оно так, — с сомнением отозвался Динни, — а только рудокопу от этого вроде не легче. Я тут на днях разговорился с Бобом Гиллеспи — тем самым, что на Золотой Подкове штейгером работает. Ребята говорят, он в камнях здорово разбирается — точно открытую книгу читает.

«Геологи, Динни, — сказал он мне, — всякий камень тебе назовут, только покажи. А где искать золото — не знают. И задали же им работу эти рудники! Но они так и не нашли ничего. Все золото найдено бывалыми рудокопами и старателями. Посмотри, — говорит, — Динни, на карту выработок. До чего густо они тут все оплели — точно морские водоросли».

— Ну, а что вы скажете насчет алмазных буров? — рассмеялся Дик. — И насчет того, как нам удалось избавиться от «сульфидного пугала»? Что ж, наука, по-вашему, здесь ни при чем? Да разве в Калгурли не забила после этого новая жизнь?

— Чего уж там говорить, — усмехнулся Динни. — Но эта же самая наука помогла хозяевам прибрать к рукам горную промышленность. А что она сделала для рабочих? Вот вы мне что скажите. Там, где забойщики, работая вручную, обходились фунтом взрывчатки, теперь закладывают целые ящики. А сколько пыли от механических буров! Неимоверное количество — об этом говорил и секретарь профсоюза, когда выступал перед комиссией.

— И он безусловно прав. — Прежде чем продолжать, Моррис задумчиво затянулся. — Уже и без того было достаточно пыли и газов, а тут еще этот цианистый песок, который ввели сейчас для закладки. Он совсем отравил воздух в шахтах. Интересно, новый законопроект предусматривает улучшение условий труда, установку новых креплений и вентиляционных устройств или же только выдачу пособий рудокопам, заболевшим чахоткой и силикозом?

— В том-то и дело, отец, — сказал Том. — Секретарь союза Джек Додд как раз и старается доказать этим политикам, что билль далеко не решает всех вопросов. Так как пыли и газов становится все больше, нам нужна более усовершенствованная вентиляция, действительно очищающая воздух от пыли, нужны рабочие инспектора, которые пеклись бы об интересах рудокопов, работающих в трудных условиях. Ведь закон о компенсации за увечье не распространяется на рудокопов, пострадавших из-за вредных условий работы в руднике, вот мы и должны бороться за их интересы. Мы требуем, чтобы профессиональные заболевания были приравнены к увечью, полученному на производстве: разве это не все равно, что сломать себе шею?

— Еще неизвестно, что лучше — когда кусок руды застрянет в легких или когда он стукнет тебя по башке. Правда, Томми?

— Вот именно. — Том весело улыбнулся на замечание Дика. — Но хозяева взвыли. Они уверяют, что «промышленность не выдержит таких накладных расходов». Слишком много этих «наглотавшихся пыли» и больных туберкулезом. По сообщению доктора Кампстона, которое он сделал комиссии года два или три назад, тридцать три процента рудокопов, работающих под землей, и двадцать семь процентов из числа тех, кто работает на обогатительных фабриках, больны фиброзом. По его подсчетам, средняя продолжительность жизни забойщика — сорок два года.

— Ради бога. Том, — в ужасе вскричала Салли при мысли, что и его ждет такая судьба, — подыщи себе другую работу! Мне даже подумать страшно, что ты и дальше будешь работать под землей.

— Не бойся, мама, — поспешил успокоить ее Дик. — Мы и оглянуться не успеем, как Том будет депутатом от нашего округа.

— Можете быть уверены, — поддержал Динни. — Но Том правильно говорит. Компании на все пойдут — лишь бы не пропустить ни одного пункта, который мог бы ударить по их карману. Эка важность — несколько сот человеческих жизней! Что им жизнь рудокопа? Хозяев волнует только одно — дивиденды. Они, конечно, не против, если правительство выделит на больных рудокопов тысяч десять фунтов из фондов вспомоществования, будет давать обреченным людям по двадцать пять шиллингов в неделю и подбросит тысченку-другую на санаторий в Вуролу, чтобы им было где помереть. Ведь все это идет опять-таки из кармана рабочего! А сами они по доброй воле и пальцем не шевельнут для рудокопа.

— Надо заставить горнопромышленников оказывать систематическую помощь людям, которые лишились трудоспособности на их предприятиях, — сказал Том.

— Внимание, внимание! — воскликнул Дик.

Но Том был слишком взволнован, чтобы почувствовать иронию в возгласе брата.

— За последние двадцать лет горные компании Западной Австралии выплатили своим акционерам двадцать два миллиона восемьсот тридцать восемь тысяч четыреста двадцать фунтов одних дивидендов, — продолжал он. — А много ли толку от всех этих миллионов? Была ли хоть частица из них истрачена на то, чтобы улучшить условия жизни рабочих? Сделали хозяева хоть что-нибудь для городского благоустройства? Попытались ли организовать хотя бы самую ничтожную помощь рудокопам, потерявшим трудоспособность? Провели ли хоть одно общественное мероприятие в их интересах?

— А как же! Водоразборная колонка на площади, — подал голос Дэн.

Все расхохотались.

— Виноват, я и забыл про колонку, Дэн, — ласково поддержал Том растерявшегося мальчика. — В Южной Африке владельцы рудников выделили пятьдесят тысяч фунтов на постройку санатория и дают ежегодно пять тысяч на его содержание. А у нас, даром что горные компании получают самые большие в мире прибыли, хозяева ровным счетом ничего не сделали для рабочих. Чарли О'Рейли говорит, что такой паршивой дыры, как Золотая Миля, он нигде не встречал, а уж он-то на своем веку повидал достаточно. Пора, говорит он, заставить горную промышленность послужить и народу.

— Браво, браво, мой мальчик, настоящая речь, — сухо заметил Моррис.

Том понял, что хотел оказать отец: он-де говорил сейчас, точно уличный оратор.

— Это совсем не речь, отец, — сказал он. — Одни только факты. И я передал их так, как я их понимаю.

— Говори всегда то, что думаешь и что чувствуешь, Томми, и никогда не ошибешься, — горячо поддержал его Динни.

— Мы с отцом гордимся, что ты так хорошо во всем разбираешься, сынок, — вмешалась в разговор Салли, желая защитить Тома и показать Моррису, что нельзя с такой иронией относиться к сыну. — Меня всегда удивляло, сколько героизма в повседневном труде рудокопа. А теперь, когда ты — один из них, их невзгоды — это и мои невзгоды.

— Да уж, быть рудокопом не шутка, тут нужна выдержка, и еще какая, — провозгласил Динни и, чтобы вернуть всем хорошее расположение духа, пустился в пространное повествование: — Боб Гиллеспи рассказывал мне на днях, что один из директоров их компании, мистер Филпотс, вздумал осмотреть шахту, и Боб отправился с ним вместо проводника. И натерпелся же страху этот мистер Филпотс! Как осенний лист дрожал, вцепился в Боба, так что и не оторвешь. Понадобилось им спуститься в гезенк. Боб и говорит:

«Поставьте левую ногу в бадью, мистер».

А Филпотс: «Н-не могу!»

Потом — только поставил, а бадья возьми да и перевернись; мистер Филпотс опять как вцепится в Боба. Тогда Боб надел на него предохранительный пояс и осторожно спустил вниз. До чего же, говорит Боб, он жалостно смотрел на меня, когда спускался. Ну прямо как ягненок, которого собираются резать.

Боб даже крикнул ему сверху: «Все в порядке! Отличный гезенк, правда, мистер?»

Ребята рассказывали потом, что, когда Филпотс спускался вниз, бадья под ним крутилась, что твоя карусель, и сам он чуть не отдал богу душу.

Он потом сказал Бобу, что никогда больше не полезет в шахту.

Над рассказом Динни, по обыкновению, дружно посмеялись, а Моррис, как бы желая загладить свою бестактность перед Томом, уныло заметил:

— Я лично не виню его. Я сам струхнул, когда первый раз спускался в шахту, которую мы заложили в Кулгарди. Помнишь, Динни?

— Еще бы не помнить! — усмехнулся Динни. — На тебе, Моррис, просто лица не было, побелел как полотно — уж можете не сомневаться. И все-таки потом каждое утро спускался в шахту как миленький. Вот это я и называю выдержкой. А ведь есть парни, которые вообще не знают, что такое страх. Черт-те что вытворяют. Верно, Том?

— Еще как верно, — сказал Том. — Есть у нас сдельщики, которые на все идут, лишь бы выгнать побольше: сами задыхаться будут, а машине не дадут стоять. Им бы только побольше заработать, пока есть возможность, а потом поскорее убраться с рудника.

— А есть дураки, которые как работали в старину, так и продолжают работать, — добавил Динни. — Не хотят, к примеру, пользоваться предохранительными обоймами — и все тут. Боб на днях мне рассказывал, как он работал в одном гезенке с Пэдди Флином и его напарником Фэттом Дэхиллом. Пэдди ведь почти что слепой: конца запального шнура и то не видит, а позволь ему — так полезет в самый дым через десять минут после отпалки. Боб рассказывает, в какую он однажды попал с ним переделку.

Как-то запалил Пэдди восемнадцать шнуров. Стою я, говорит Боб, в гезенке и жду, когда он постучит или дернет за веревку. Все приготовил, натянул канат, жду, жду… Никак не дождусь… Даже ноги начали дрожать. Чертовски неприятно такое ожидание. Слышу, Пэдди стучит — тащи, мол. Только он ступил на платформу, раздался первый взрыв…

Не досчитались мы тогда трех взрывов, и Пэдди стал рваться вниз: надо, мол, взглянуть, что там случилось. В гезенке полно дыму, а Пэдди твердит свое: «Не могли они отказать».

«Не пущу я тебя», — говорит Боб.

Но он все равно спустился, и столько там было дыму, что Пэдди даже видно не было. Только фонарик подмигивал красным глазком.

На этот раз недолго пришлось Бобу ждать. Пэдди тут же потянул за веревку. Боб тащит и чувствует, что веревка дергается у него в руках. Вытащил, а Пэдди так и вывалился из бадьи, бледный как смерть и весь мокрехонек. Оказывается, пока он добрался до забоя, у него закружилась голова. Схватил он ведро с водой и вылил на себя — этим и спасся. А не то ни в жизнь не добраться бы ему до бадьи и не дернуть за веревку.

— Старый дуралей! — пробормотал Том.

— И напарник у него не лучше, — продолжал Динни, — хоть и помоложе и вроде бы должен быть посмекалистее. А ведь через несколько дней после того случая Бобу пришлось вытаскивать Фэтти Дэхилла. И вот какая с ним приключилась напасть.

Чувствую, говорит Боб, что веревка так и ходит ходуном у меня в руках. Тяну осторожно, потихоньку, чтобы он не упал, а он фута за четыре до платформы возьми и вывались из бадьи.

«Эй, держись за канат!» — крикнул ему Боб, а сам скорей вниз по лестнице — туда, где повис Фэтти, чтобы накинуть на него веревку.

Ей-богу, говорит Боб, если б Фэтти свалился на дно, от него бы только мокрое место осталось. Счастье его, что он, бедняга, как-то случайно ногой за бадью зацепился. Вытащили они его благополучно, и чуть он пришел в себя, как Пэдди на него накинулся и давай орать:

«Ты что, спятил, дурак ты этакий? Цирк тут устраивать вздумал — смотри, какой акробат выискался! Не нашел другого места гимнастикой заниматься! Где у тебя голова-то была? Выпустил веревку, остолоп, и рот разинул, будто это поможет. Мне вот седьмой десяток пошел, а я сроду таких штук не выкидывал».

«Да замолчи ты, Пэдди, — говорит ему Боб, — не видишь, человек без сознания!»

А Пэдди ему:

«Ах ты господи, нашел тоже место для обморока — ведь это гезенк, а не что-нибудь!»

Все рассмеялись, как и ожидал Динни, и он, помолчав немного, продолжал:

— После этого случая Пэдди решил испробовать безопасные патроны.

«Они как — ничего?» — спрашивает он Боба.

«Конечно, замечательная вещь», — говорит Боб. Достал ему несколько штук и показал, как ими пользоваться.

В следующий раз взял Пэдди эти патроны с собой. И вот во время перерыва поднялись они с Фэтти наверх, сели завтракать, а Боб подсел к ним, и стали они все вместе ждать взрыва. Ждали, ждали — нет.

«А ты не забыл запалить их, Пэдди?» — спрашивает Боб.

«Нет, не забыл», — говорит Пэдди.

Слышат — бабахнуло три раза и опять тихо.

«Пойду-ка взгляну, в чем дело», — говорит Пэдди.

«Нельзя, еще рано», — говорит Боб.

«Какое там рано, небось, целых полчаса прошло!» — говорит Пэдди.

«Тут не полчаса надо ждать, а больше», — говорит Боб.

Но Пэдди спустился и увидел, что взорвались только три заряда вокруг главного. Тогда Боб сам отправился посмотреть, в чем дело. Он заново установил все патроны и поднялся наверх. Ждут — ни одного взрыва! Как видно, Пэдди попались отсыревшие патроны. Боб стал ему говорить, что один его напарник два года пользовался этими патронами и за все время только две осечки было. Но старый дурак теперь и слышать об этих патронах не хочет.

— В сумасшедшем доме ему место, а не на руднике, — сказал Моррис.

— А Боб молодец, что спустился в гезенк, когда Дэхилл повис на бадье, — сказал Дик, отдавая должное Бобу Гиллеспи и выражая тем общее мнение.

— Конечно, молодец, — поддержал его Динни. — Ведь он сам мог разбиться насмерть вместе с Фэтти.

— И так благородно поступают люди в шахтах каждый день, — воскликнула Салли. — А часто ли услышишь, чтобы рудокопа назвали героем?

— Был однажды во время катастрофы на Бони-Вейл такой случай, — напомнил Динни.

— А что там произошло, Динни? — спросил Лал. — Я ведь был тогда совсем маленький.

— Это было в девятьсот седьмом году, — сказал Динни. — Начался такой ливень — просто страх: настоящий потоп. Вестралию и восточную часть Бони-Вейл совсем затопило, в долине Кулгарди тоже было полно воды. И вот прорвалась эта вода в штольню и хлынула в главную шахту; с десятого горизонта поднялась на девятый. До скип нельзя было пробиться, и людям, отработавшим смену, пришлось туго. Не меньше двух часов понадобилось, чтобы из шахты выкачать воду и поднять их наверх. Но одного рудокопа не досчитались — итальянца по имени Варискетти, Модесто Варискетти. Он работал на десятом горизонте, в двадцатифутовом скате. А вода к тому времени до девятого горизонта поднялась, так что над ним уже было футов сто воды. Ребята так и считали, что он погиб, если, конечно, не сумел выбраться из ската окольными путями. Где только его не искали!..

— А ты, Динни, надеялся, что он спасся? — нетерпеливо спросил Дэн.

— Кое-кто из нас, давних старателей, считал, что если только он в скате, то еще не все потеряно и он мог остаться в живых, — осторожно ответил Динни. — Мы считали, что вода, поднимаясь, вытеснит воздух в скат и сжатый воздух преградит ей дальнейший путь. Я вспомнил, что таким образом спасся один рудокоп, когда затопило рудник в Бендиго.

Я знал Варискетти, знал, что он не из робкого десятка. Честный малый, лет тридцати трех, отец пятерых детей. Другие итальянцы, работавшие на Вестралии, говорили, что за несколько месяцев до того умерла его жена. Все они любили Варискетти, и напарник его, Джо Маренгони, был уверен, что Модесто, как бы туго ему ни пришлось, не растеряется. Он уже дважды попадал в катастрофу. Один раз это было на Клунсе в Виктории, когда он целых два дня был заживо погребен в шахте.

Так вот, значит, в одиннадцать часов вечера рабочие, дежурившие на девятом горизонте, услышали стук — это стучал Варискетти. Все прямо с ума посходили, кинулись за насосами, стали придумывать, как бы его спасти. И поверите ли, на всей шахте, да и во всем Калгурли не нашлось ни одного насоса! Был один на Большом Боулдере, да и тот оказался в починке. Начали вычерпывать воду скипами, но это снизило ее уровень всего на несколько дюймов. Рудничное начальство уверяло, что, если даже и установить насосы, потребуется не меньше двух недель, чтобы выкачать всю воду.

В среду Варискетти все еще стучал. Братья его и Джо Маренгони совсем голову потеряли: ходят словно помешанные, плачут, проклинают все на свете — подумать только, их Модесто сидит там, точно крыса в ловушке. Правда, у него был воздушный шланг и немного воздуха он мог себе накачать, но при колоссальном давлении воды в выработках трудно было надеяться, что ему удастся долго продержаться.

Тогда управляющий кирпичного завода в Кулгарди доставил насос, который стал откачивать по пять тысяч галлонов в час, а полицейский инспектор Крэбб послал министру горной промышленности телеграмму, чтобы тот прислал водолазов. Пока же Фрэнк Хьюз, рудокоп с Южного Калгурли, предложил свои услуги: оказывается, он когда-то работал водолазом в Квинсленде и дело это знал — только скафандра у него не было.

На другой день специальным поездом приехали из Перта четыре водолаза с костюмами и приборами. Но ни один из них ничегошеньки не знал про рудники, так что Фрэнку Хьюзу пришлось надеть скафандр и спуститься в шахту на поиски Варискетти.

Он тщательно изучил план шахты и обдумал, как добраться до Варискетти. Должен вам сказать, это был настоящий подвиг — пробираться в темноте по затопленным штрекам! Ты можешь себе представить, Морри, да и ты. Том, каково это — прокладывать себе путь в темной и грязной воде, когда эта проклятая штука над головой может в любую минуту рухнуть и заживо тебя похоронить! Было десять часов, когда Фрэнк спустился вниз, а с ним водолаз Хирн — наблюдать за тем, чтоб оборудование было в порядке. Наверху стояла в ожидании огромная толпа — почти все рудокопы; они понимали, чем это грозит Фрэнку. И скажу тебе, Морри, у меня сердце в пятки ушло, когда пробило двенадцать часов, а от него — ни слуху ни духу. Я не так за Варискетти боялся, как за Фрэнка.

В час ночи Фрэнк, еле волоча ноги, вернулся на рудничный двор девятого горизонта, где его поджидал Хирн. Фрэнк сказал, что нашел Варискетти и что тот держится молодцом. Вы бы слышали, какое было ликование, когда он поднялся наверх отдышаться. В четыре часа утра он опять спустился — передать Варискетти консервы и записку. Но вопрос о том, как его вызволить, все еще оставался нерешенным.

Сначала думали было надеть на него скафандр. Но Варискетти четыре дня ничего не ел, и Фрэнк опасался, что он здорово ослаб, да и нервы у него в таком состоянии, что не выдержать ему путешествия в воде. Установили еще один насос, и вода начала спадать, но этак в час по чайной ложке!

Вы, конечно, помните, что десятый горизонт был затоплен и Варискетти сидел в скате, словно курица на насесте. Фрэнк рассчитал, что лучше всего добраться до Варискетти с девятого горизонта: вытащить его через переход футах в шестидесяти двух южнее того места, куда они спускались с Томом Хирном. Переход этот длиною в двадцать футов вел в забой. Они решили положить в нем наклонный настил из досок, соорудить этакий «стул» и таким манером вытащить Варискетти на девятый горизонт.

Но чтобы провести Варискетти через штрек, надо было ждать, пока насосы снизят уровень воды на десятом горизонте. Это было, конечно, рискованно, как заявил Фрэнк. Однако иначе живым его из шахты не вытащить — это был единственный возможный путь, пока Варискетти еще чувствовал себя более или менее прилично.

— С каким нетерпением ждали мы тогда вестей о нем! — воскликнула Салли. — Жив ли Варискетти, спасли ли его? — все только этим и жили. Прошло уже несколько дней, а у каждого был один он на уме. Как-то он там, бедняга, — ведь он был, можно сказать, на волосок от смерти: черная вода снизу и вся толща земли сверху. Казалось, только чудо могло его спасти.

— Его и в самом деле спасло чудо. Ведь не каждый день можно встретить человека, который проявил бы столько выносливости и изобретательности, как Фрэнк, — заметил Моррис.

— Безусловно, Морри, — сказал Динни и продолжал рассказ: — Итак девять дней прошло, прежде чем Фрэнк вытащил Варискетти, но ежедневно, рискуя жизнью, он спускался в скафандре проверить, как чувствует себя Варискетти, отнести ему консервы, записки и подбодрить его: держись, мол, через два-три дня вытащим. Варискетти плохо знал по-английски, так что он писал своему напарнику, а тот переводил его записки рудокопам, которые день и ночь толпились у шахты. В одной, помнится, Варискетти писал, что он не уверен, доведется ли ему когда-нибудь увидеть «сияние дня». Писал, что чувствует себя «совсем разбитым» и что силы у него «кончаются».

Тут Фрэнк решил не мешкать больше. Когда он первый раз спускался вниз, он думал, что вода в штреке спала и он сможет провести Варискетти без скафандра — так оно было бы лучше: тот увереннее бы себя чувствовал в обычном рабочем костюме. Но в одном месте Фрэнку оказалось с головой. Пришлось нырнуть и вылезти обратно. Только с третьего раза удалось ему добраться до Варискетти.

Он выкурил с Варискетти не одну сигарету, пока объяснил ему, что требуется.

Варискетти слез со своего насеста, и Фрэнк обвязал его на всякий случай канатом, потом обхватил крепко за пояс и повел. Не прошли они и несколько шагов, как Варискетти оказался по грудь в воде и сразу потерял сознание. Фрэнк взвалил его себе на спину да так и нес до самого перехода.

«Том Хирн ждал нас там, — рассказывал мне потом Фрэнк. — И он сделал свое дело с хладнокровием истинного англичанина. Я положил Варискетти на «стул», и Том вытащил его. А наверху уже дожидался доктор Митчел. Он сказал, что у Варискетти сдали нервы, к тому же полный упадок сил, но пульс в порядке».

У входа в рудник собрались сотни людей: все отвалы и крыши были усеяны народом. На копрах развевались флаги. И когда дали сигнал: «Оба скипа вниз», — мы уже решили, что это поднимаются Варискетти с Фрэнком. Но сначала вышли два рудокопа, которые помогали в шахте. Потом показался Фрэнк Хьюз, и толпа просто обезумела от радости. Все бросились обнимать его, жали руки. Но нас предупредили, что когда покажется Варискетти, надо будет вести себя спокойно, всякое волнение может повредить ему.

И в самом деле, когда он показался, одного взгляда на него было достаточно, чтобы отрезвить кого угодно: мертвенно бледный, весь скрючившийся, на глазах зеленые очки, уши заткнуты ватой. Ну прямо будто с того света явился.

Варискетти ни за что не хотел ложиться в больницу, так что управляющий посадил его в свой экипаж и отвез домой, чтобы дать ему возможность несколько дней отлежаться в постели. Тут все даго, какие были на приисках, не помня себя от радости, принялись качать Фрэнка.

«Рад, что угодил вам», — сказал им с улыбкой Фрэнк и отправился восвояси.

— Спасибо, Динни! — воскликнул Лал, восхищенный мужеством и скромностью молодчины-рудокопа. — Если человеку довелось в жизни сделать такое, значит она не прошла даром.

— Да ведь главное то, что Фрэнк не один раз спускался в затопленный штрек, — он проделывал это ежедневно и по два-три раза в день, чтобы хоть немного подбодрить Варискетти, — задумчиво сказал Том.

— Ей-богу, Динни, он герой! — взволнованно воскликнул Дэн. — А дали ему медаль за это?

— Еще бы! Одну от итальянского короля, а одну от Королевского общества человеколюбия. Фрэнк Хьюз был героем из героев, которого каждый у нас на приисках чтил и уважал, — заметила Салли. — Газеты только о нем и писали да печатали полученные им телеграммы.

— Но Хьюз никогда не забывал разделить свою славу с Хирном, — напомнил ей Моррис. — Его собственная жизнь, говорил он, всецело зависела от водолаза Хирна и его умения обращаться с водолазными приборами. Не забывал он и про инспектора Крэбба — всегда поминал его добрым словом, да и тех, кто день и ночь работал у насосов.

— И все-таки это чудо, что он спас Варискетти, — в раздумье произнес Дик. — Вот было бы у меня такое присутствие духа!

— У тебя оно есть, сынок, — не замедлила заверить его Салли.

— Правда? — Горячее заступничество матери вызвало у него улыбку. — Будем надеяться, что это так, мама.

Салли часто вспоминала потом этот вечер, последний вечер, который семья провела вместе в веселой и непринужденной беседе. Никогда больше не собирались они всей семьей за одним столом, чтобы поспорить, поболтать и посмеяться рассказам Динни.

Глава XVI

Ночью разразилась гроза с проливным дождем. Салли никак не могла объяснить, откуда взялась смутная тревога, с какой она проснулась на следующее утро. Словно ее подстерегала беда, что-то такое, что необходимо предотвратить. Должно быть, гроза и разговоры о войне вызвали это странное ощущение.

Хотя Салли теперь готовила куда меньше бутербродов и завтраков, она встала, как обычно, с рассветом. У нее выдался хлопотливый день. Надо было нагреть воду в прачечной для большой недельной стирки. Потом она намеревалась убрать комнату Пэдди и каморки в бараке, откуда съехали жильцы.

В этой суматохе, когда время было уже ставить на огонь первый бак с бельем, накормить завтраком Тома и Дэлли и поторопить остальных, чтобы они, боже упаси, не опоздали на работу, у нее не было и минуты свободной, чтобы думать о чем-либо, кроме домашних дел, тем более, что Моррис и мальчики тормошили ее со всех сторон:

— Есть чистые носки, мама?

— Ради бога, Салли, куда ты дела мой серый свитер?

— Никому не попадался мой велосипедный насос?

Однако когда ее мужчины ушли, Салли вновь охватило странное беспокойство. Чего она боится, спрашивала она себя. Что это у нее вдруг так разыгрались нервы? Какой-то голос твердил ей, что надо что-то предпринять, Но что — она не знала.

Салли привела в порядок кухню и направилась было в прачечную продолжать стирку, когда какая-то темная фигура, сидевшая на корточках у заднего крыльца, увитого диким виноградом, внезапно поднялась ей навстречу.

Это была Калгурла, грязная и промокшая до нитки: она всю ночь провела под дождем; на голову у нее была нахлобучена старая фетровая шляпа, брошенная каким-нибудь старателем, под мужским пальто виднелась засаленная юбка, облепившая тощие голые ноги.

— Крепко сидит, — пробормотала она с легким хихиканьем, показывая взглядом на утку, пристроившуюся под виноградной лозой. — И гром грянет — не сдвинется.

— Господи, как ты меня напугала, Калгурла! — воскликнула Салли. — Ведь мы с тобой не виделись целую вечность. Где ты пропадала?

— Ходила-бродила, — сказала Калгурла, и ее сумрачное лицо просветлело от того, что миссис Салли так приветливо встретила ее.

— А ведь я думала, ты живешь где-нибудь с Маританой, — сказала Салли. — Что же у вас случилось? Ты разве больше не пасешь коз у Маританы?

Калгурла нахмурилась.

— Уайя, — отрезала она.

Салли слишком хорошо знала Калгурлу. Она сразу поняла, что случилось что-то неладное, и не стала допытываться. Старуха, наверно, сама потом все расскажет. У Салли мелькнула мысль, что это провидение посылает ей сегодня Калгурлу: она поможет ей по хозяйству.

— Пойдем, Калгурла, — поспешно сказала она, — выпьем по чашечке чайку. Ты ведь, конечно, голодна! А потом поможешь мне постирать, ладно?

Глаза Калгурлы радостно заблестели.

— Угу, — пробормотала она и вслед за Салли заковыляла к дому.

Калгурла была до того грязна, что Салли в нерешительности остановилась на пороге. Но миссис Гауг никогда не забывала, чем она обязана этой старухе: как в свое время Калгурла ухаживала за ней, когда она, Салли, чуть не умерла в зарослях от тифа, и как Калгурла, не щадя себя, работала у нее, в ее столовой на Хэннане. Калгурла поняла, что беспокоит миссис Гауг, и, прежде чем войти в кухню, остановилась во дворе вымыть ноги под краном, а потом вытерла их подолом юбки.

— Ну вот, — сказала Салли, когда Калгурла уселась за стол, на котором стояла эмалированная кружка с чаем, порядочный кусок мяса и несколько ломтей хлеба, намазанного золотистым джемом. — Изволь это уничтожить, а я пока поищу, чего бы тебе надеть.

Калгурла быстро справилась с едой и, когда Салли принесла ей рубашку Морриса и свое старое платье из набивного ситца, отправилась в прачечную, чтобы немного помыться, прежде чем надеть их на себя. Переодевшись, она вынула белье из бака и принялась за стирку, как делала это нередко и раньше.

Увидя, что Калгурла склонилась над корытом, миссис Гауг вернулась в дом. Калгурла справится и одна. Самой же ей предстояло заняться комнатой Пэдди Кевана.

И тут она поняла причину своей утренней тревоги. Ее словно обухом ударило: после отъезда Пэдди никто не догадался зайти к нему в комнату и посмотреть, все ли там в порядке. Как можно быть такой беспечной? Она, правда, заглянула туда в субботу, но только на минутку — чтобы убедиться, не увез ли Пэдди подушку или одеяло или же что-либо из обстановки, и сразу закрыла дверь. А в воскресенье вся семья отдыхала, радуясь его отсутствию. В доме не было никого постороннего — только свои, и они чувствовали себя так легко и свободно без этого неотесанного грубияна, который со всеми держался запанибрата. Но Салли не покидала мысль о комнате, которую занимал Пэдди. Она не могла отделаться от чувства, что там таится какая-то опасность. Какая — она не знала. Словно в этой комнате жил заразный больной, — она даже боялась пустить туда Дика, пока все не будет хорошенько вымыто и продезинфицировано.

Когда Салли вошла в комнату, там еще стоял характерный для Пэдди запах — запах потных ног и мочи; Пэдди мочился ночью в постели, и ему приходилось подкладывать клеенку. Выбросив тюфяк и подушки на солнце, Салли стала просматривать бумажки, валявшиеся в ящиках комода и в гардеробе, и вдруг прежнее чувство страха перед чем-то неизвестным, таящимся в этой комнате, заговорило в ней с новой силой. Как это она раньше не осмотрела здесь все, спрашивала она себя. И как это Моррис или Динни не посоветовали ей хорошенько проверить, не оставил ли Пэдди какой-нибудь дряни, из-за которой Дика могли бы потом обвинить в противозаконных делах? Пэдди знал, что эта комната предназначена Дику и что, как только он съедет. Дик переселится сюда.

Глупо быть такой подозрительной, убеждала себя Салли. Глупо думать, что Пэдди, пусть у него даже низкая и мстительная душонка, пойдет на подлость, лишь бы напакостить ей. Впрочем, как знать! Салли уничтожала все бумаги, какие только попадались ей на глаза. И вдруг страшная мысль пронзила ее: а что если Пэдди спрятал в комнате золото, из-за которого Дика могут потом привлечь к ответственности?

Нет, нет, успокаивала себя Салли, этого он не сделает! И придет же такое в голову! Правда, подобные случаи бывали! Человеку подбрасывали золото, о котором он и понятия не имел, и облыжно обвиняли в воровстве, чтобы погубить его. Но она не могла поверить, чтобы Пэдди опустился до этого. Правда, он жаден до денег и честолюбив, но есть у него и хорошие качества. И она же ладила с ним — до недавнего времени, когда напрямик заявила ему, что не позволит превращать свой дом в притон сбытчиков краденого золота.

Пэдди тогда расхохотался ей в лицо, уверяя, что ее подозрения ни на чем не основаны. И он всегда старался подчеркнуть свою благодарность за все, что она для него сделала, когда он бесприютным мальчишкой промышлял тем, что рылся в отбросах. Мало ли она кормила его, мало ли заплат положила на его штаны, разве не ухаживала за ним во время болезни, не старалась сделать из него порядочного человека?

Да, конечно, он умел играть на ее слабых струнках, и она до известного времени смотрела сквозь пальцы на его делишки. До этой последней ссоры! Но даже и сейчас где-то в глубине души у нее жила надежда, что Пэдди не забудет их прежних добрых отношений.

Впрочем, Салли не слишком рассчитывала на это. Она принялась обшаривать каждый уголок, каждую полку, где мог быть спрятан кусочек руды или концентрата. Выколотила и прощупала тюфяк, перевернула вверх ногами стол и стулья, отодвинула кровать, чтобы осмотреть половицы под ней. Те, кто занимается кражей золота, частенько прячут его под пол, и сыщики непременно заглядывают туда.

Одна из половиц показалась ей неплотно пригнанной, будто ее недавно поднимали. Салли уставилась на нее, помертвев от страха. И тут ей вспомнилось, как Динни рассказывал, будто, вернувшись из Кэмбэлли, он слышал, что Пэдди заколачивал что-то.

Салли бросилась за молотком и клещами. Слава богу, что у нее все это под рукой, подумала она, вытаскивая гвозди из половицы. Ей приходилось немало плотничать в прежнее время. Моррис не умел обращаться с молотком и гвоздями, к тому же он был в Лейк-Дарлоте, когда Салли особенно нуждалась в его помощи; пришлось ей самой оборудовать свою столовую и наводить уют у себя дома. Но в это утро руки ее дрожали; она работала с судорожной поспешностью, боясь, что каждую минуту могут нагрянуть сыщики из Комиссии по борьбе с хищениями золота.

Салли почти не удивилась, когда под полом обнаружила коробочку с тремя маленькими черными шариками. С той самой минуты, когда взгляд ее упал на неплотно пригнанную половицу, она уже знала, что под ней что-то есть.

Черные шарики, завернутые в мешковину, показались ей очень тяжелыми. Она сразу поняла, что это такое, — золотая амальгама, продукт одного из обогатительных процессов. Как же теперь быть? Ее охватил панический страх. Она чувствовала, что Пэдди сделал это не без умысла! Куда спрятать амальгаму, чтобы ее нельзя было найти, если придут с обыском? Надо решать — и как можно скорее. От зорких глаз сыщиков ничто не укроется. Они все переворачивают вверх дном, знают назубок, к каким уловкам и хитростям прибегают жены и матери горняков, стараясь утаить кусочки теллурида или такой опасной поживы, как концентрат и амальгама, которые выдают с головой взявшего их.

Салли завернула шарики в газету, валявшуюся на полу. Она решила спрятать их пока к себе в гардероб и сначала приколотить половицу. Но на крыльце она остановилась, устремив взгляд во двор, словно в надежде, что ее осенит спасительная мысль.

На дворе Калгурла развешивала простыни, а под виноградной лозой по-прежнему сидела на яйцах мускусная утка. Как это сказала про нее Калгурла? «Крепко сидит… и гром грянет — не сдвинется…»

Утка посмотрела на Салли и моргнула своими круглыми блестящими глазами. Вот то, что ей нужно, решила Салли: утка выручит ее и посидит на золоте.

Она подождала, пока Калгурла ушла в прачечную. Потом подошла к утке и подсунула три шарика под ее широкое брюшко. Утка злобно клюнула ее в руку, заерзала, поудобнее усаживаясь на этих подкинутых ей новых яйцах, и наконец утихомирилась.

Салли бросилась обратно в дом — надо было как можно скорей покончить со всеми делами: приколотить половицу на место, вымыть шваброй пол и немного подкрасить его в том месте, где вынималась половица — чтобы не было так заметно. Когда все наконец было сделано, у нее отлегло от сердца. Только не волноваться, уговаривала она себя: если нагрянут сыщики, надо держаться возможно естественнее и непринужденнее.

Что замыслил Пэдди — она не могла себе представить. Но рано или поздно — теперь она была в этом уверена — сыщики из комиссии нанесут ей визит.

Салли надеялась, что это будет не раньше завтрашнего дня. Только бы рассказать все Моррису и мальчикам, они наверняка посоветуют ей, что делать. Уж они-то догадаются, как быть.

А что если Пэдди оставил еще что-нибудь из своего нечестно добытого добра? Салли не могла успокоиться, пока не залезла под дом и не заглянула во все щелки. Боясь, что сыщики могут застать ее там, она на всякий случай решила сказать, что ставит мышеловку, и для большей убедительности действительно поставила ее. Калгурла широко раскрыла глаза, когда миссис Гауг вылезла откуда-то из-под дома, растрепанная, вся в пыли. Однако Салли уже настолько успокоилась, что только посмеялась над изумлением Калгурлы и весело сказала:

— Все в порядке, Калгурла! Я ставила мышеловку.

— Уайя! — Старуха, видимо, сочла это недостаточным основанием для того, чтобы миссис Салли так перепачкалась и выглядела, как злой дух.

Пусть Калгурла думает что хочет, успокоила себя Салли, лишь бы мышеловка захлопнулась, когда до нее дотронутся незваные гости.

Салли умылась, переоделась и причесала волосы, прежде чем перейти через двор и приняться за уборку барака. Правда, от тех постояльцев, которые съехали оттуда, нельзя было ждать ничего дурного. Да они и не знали, кто поселится здесь вместо них, тогда как Пэдди прекрасно знал, что его бывшую комнату займет Дик. Пэдди нарочно подстроил все так, чтобы Дика можно было обвинить в укрывательстве золота, «в отношении которого есть достаточные основания считать, что оно украдено или приобретено каким-либо другим незаконным путем». Салли была в этом уверена. Пусть в бараке наведет порядок Калгурла, решила она, и направилась обратно в кухню.

Надо было еще убрать постели, подмести и вымыть все кругом, так что было уже за полдень, когда Салли наконец уселась на заднем крыльце и могла сказать себе, что в доме все в порядке. В комнате Пэдди пахло дезинфекцией, но вид у нее был уже чистый и опрятный. На кровати лежали подушки и матрац Дика, свежие простыни и голубое с белым пикейное одеяло. Салли взглянула на утку, безмятежно сидевшую под дикой лозой. Великое дело материнский инстинкт, подумала она. Салли знала, что утка не сдвинется с места, пока не высидит утят, а это будет только на той неделе.

Калгурла ушла вскоре после полудня со свертком еды и своими старыми лохмотьями под мышкой. Салли поняла из ее слов, что Фред Кэрнс, должно быть, выгнал ее, но Калгурла решила вернуться обратно, боясь, как бы, придя в бешенство, он не обошелся дурно с Маританой.

— Фред Кэрнс — плохой человек, — сказала она, и лицо ее стало жестким и угрожающим.

Салли знала, что Калгурла права. О Фреде Кэрнсе ходила дурная слава: говорили, что он страдает припадками буйства. Он держал двух работников, которые будто бы искали для него золото на участке неподалеку от его палатки, однако ни для кого не было секретом, что на самом деле эти люди работали на обогатительной установке, которую Фрэд соорудил где-то поблизости.

Время после полудня тянулось медленно. Салли сняла с веревки высохшее белье, скатала и побрызгала то, что предназначалось для глаженья. Потом уселась на крыльце, залитом ярким солнцем, и занялась перешиванием своего черного шелкового платья, которое она собиралась надеть на свадьбу Дика. Она убеждала себя, что бояться уже нечего: скоро придет домой Том, а вслед за ним — Моррис и Дик. В это время из-за угла дома вышли двое мужчин. Они подошли так тихо, что Салли заметила их, только когда они заслонили ей солнечный свет.

— Сержант сыскной полиции Кейн и агент Смэттери из Комиссии по борьбе с хищениями золота, — отрекомендовался Кейн. — Прошу прощенья, миссис Гауг, но у нас ордер на обыск в вашем доме.

Салли сразу же узнала их. Высокий, худощавый, с выцветшими холодными глазами — это Кейн; он недавно прибыл на прииски и грозился начисто покончить с хищениями золота; а грубый, коренастый, похожий на крысу — Смэттери, самый ненавистный из полицейских. Про Кейна говорили, что он «невредный малый»: и за крупными мошенниками охотится, не только за мелюзгой.

Он, например, предал широкой огласке то обстоятельство, что два хорошо известных в городе коммерсанта сбывают банкам золото, якобы найденное на их участках, однако данных о добыче в министерство не сообщают, причем и полиция и министерство смотрят на это сквозь пальцы. Кейн высказывал даже подозрение, что полиция подкуплена; ему лично предлагали взятку в 200 фунтов стерлингов, чтобы он прекратил дознание. Говорили, что Кейн в немилости у начальства, что оно недовольно его чрезмерным рвением. Его предупредили, что воздух на приисках может оказаться для него вредным, если он будет и дальше вести свои расследования в том же стиле. Поэтому последнее время он интересовался преимущественно утечкой золота с крупных рудников. Этим делом до него некоторое время ведал Смэттери. У того были соглядатаи на каждом горизонте под землей и на каждой фабрике на поверхности, при этом он слыл человеком, отлично спевшимся с крупными жуликами. Во всяком случае, Смэттери никогда ни в чем не мешал им. Зато многие из тех, кто так или иначе становился его жертвой, потом клялись, что Смэттери мог получить улики против них только от одного из агентов Большой Четверки, которая таким образом расправляется с неугодными ей лицами.

Когда Салли увидела сыщиков, все, что говорилось про них в городе, промелькнуло у нее в голове, и она решила мужественно встретить испытание, призвав на помощь хладнокровие и здравый смысл.

— Что!? — воскликнула она лишь бы что-нибудь сказать. — Обыск в моем доме? Да за все время, что я живу на приисках…

— Мы выполняем приказ, — грубо перебил ее Смэттери.

— Раз вам приказано — пожалуйста, делайте свое дело. — И Салли в сердцах снова уселась на свое место. Что ни говори, а ноги у нее подкашивались. — Сами посудите, сержант Кейн, я крайне удивлена. В моем доме никто не мог дать для этого повода. Я убеждена, что тут какая-то ошибка.

— Один из ваших сыновей работает рудокопом на Боулдер-Рифе, а другой — химиком в лаборатории, где берут пробу золота, — ехидно заметил Смэттери. — Недурная комбинация!

— Мы не можем оставлять без внимания поступающие к нам сведения, — холодно произнес Кейн. — Самое лучшее — произвести обыск до того, как ваши сыновья вернутся домой, чтобы избежать неприятных разговоров. Приступайте, Смэттери.

— Нам нечего прятать, — спокойно сказала Салли, берясь снова за шитье. — Можете осматривать все, что вам угодно.

Сыщики, громко стуча сапогами, проследовали мимо нее внутрь дома. Их необычная подтянутость, настороженный взгляд пущенной по следу ищейки, деловитость, с какой они принялись снимать пиджаки, прежде чем приступить к тщательному обыску каждой комнаты, так насмешили Салли, что она чуть не расхохоталась. Истерический, неудержимый смех сотрясал все ее существо, но в эту минуту утка повернула к ней голову и, словно желая предостеречь, моргнула глазом: «Смотри, мол, играй как следует свою роль, а уж я не подкачаю».

Салли выругала себя за то, что хотя бы на секунду утратила столь необходимые сейчас выдержку и спокойствие. Она понимала, что ей следовало сопровождать сыщиков и наблюдать за ними, пока они будут рыскать по комнатам, но это было выше ее сил; она не в состоянии спокойно смотреть, как они будут перерывать все в столах и шкафах Динни и мальчиков, выбрасывать на пол их книги и одежду, переворачивать матрацы, оставляя после себя полный хаос.

С особым тщанием они трудились в комнате, откуда выехал Пэдди Кеван. Салли слышала, как они двигали мебель, вспарывали матрац, потом стали поднимать половицы. Затем Смэттери пополз под дом, а Кейн остался внутри, чтобы обыскать гостиную, спальню и кухню. Все это время она продолжала шить, то и дело поглядывая с улыбкой на мускусную утку, словно желая заверить ее, что все идет как нельзя лучше.

— А здесь кто живет? — спросил Смэттери, останавливаясь на пороге комнаты позади Салли. Он был весь в пыли, красный и злой: шутка ли, облазил все под домом и ничего не нашел.

— Сейчас никто, — любезно ответила Салли. — До недавнего времени эту комнату занимал мистер Патрик Кеван.

— Ложь! — рявкнул Смэттери. — Это комната вашего сына — Дика Гауга.

— Кто вам это сказал? — спросила Салли, возмущенная тем, что он разговаривает с ней таким тоном, словно она преступница. Она слышала о его излюбленной тактике — приходя с обыском к горняку, он прежде всего старается запугать женщин. Но она решила презреть его оскорбительный тон и самой перейти в наступление.

— Не ваше дело, кто мне сказал, — взбесился Смэттери. — Это моя забота!

— В таком случае на этот раз вас ввели в заблуждение, — беспечно заключила Салли. — Ни один из моих сыновей никогда не жил в этой комнате.

На крыльце появился Кейн, закончивший обследование внутренних помещений.

— Мы знаем, что мистер Патрик Кеван уехал отсюда несколько дней назад, миссис Гауг, — сказал он, окидывая Салли пронизывающим взглядом. — Но комната была тщательно вычищена и прибрана после его отъезда.

— А сейчас что с ней стало! — накинулась на него Салли. — Вы у меня весь дом испоганили — прямо в какую-то конюшню превратили. Сколько трудов понадобится, чтобы привести все в порядок!

— Ах, какой ужас! — нагло ответил Кейн. — Ну что ж, пожалуйтесь мистеру Кевану, он, кажется, обладает в городе известным влиянием.

— Так значит, мистер Кеван и ваш друг? — простодушно спросила Салли. — Я знаю, что он приятель Смэттери. Вы ведь нередко заходили сюда к Пэдди, правда, Смэттери? То-то мне показалось, что я видела где-то ваше лицо.

— Что такое? — резко спросил Кейн.

— Эта ж-женщина лжет, — заикаясь сказал Смэттери. Своим замечанием Салли поставила его в неловкое положение. Он действительно два-три раза приходил к ее бывшему жильцу, но Кейн не должен совать свой нос в его отношения с Кеваном.

— Если я и разговаривал когда-нибудь с мистером Кеваном, так только по делу и не здесь, — заявил он. И напустил на себя оскорбленный вид, какой бывает только у пойманного с поличным мошенника, — рассказывала потом Салли.

— Пошли, — отрывисто сказал Кейн. — Не мешает осмотреть двор и барак, раз уж мы здесь.

Смэттери важно прошествовал мимо Кейна и вышел во двор. Салли видела, как он заглянул в сарай, который несколько лет назад выстроили Том с Диком. Сарай этот так давно служил хранилищем для дров и всякого хлама, что она совершенно забыла о старой печи, которая все еще стояла там. Смэттери позвал Кейна, и они долго возились, выбрасывая дрова, порожние мешки, ломаные стулья и ящики из-под фруктов.

Когда они снова вернулись в дом, пыль покрывала их с головы до ног, но они были явно довольны результатами, к которым привели их старания.

— Недурная у вас во дворе установочка, миссис Гауг: все, что нужно для обогащения руды, — сказал Смэттери с ехидной улыбкой.

Салли понимала, что эта печь, которую в свое время соорудили мальчики, может послужить основанием для серьезных обвинений и что шутить с этим нельзя, — и все-таки не могла удержаться от улыбки при виде потных, перемазанных лиц сыщиков.

— А у вас, как я посмотрю, нелегкая работа, — заметила она. — И до чего же, должно быть, обидно, когда понапрасну теряешь время. Мальчики сложили эту печь для химических опытов, еще когда учились в школе. Вот уже несколько лет сарай этот служит лишь для хранения дров и всякого домашнего скарба.

— Из этого вовсе не следует, что в случае необходимости нельзя использовать печь и оборудование, — резко сказал Кейн.

— Вы так думаете? Неужели вы действительно так думаете, сержант Кейн? — спросила Салли с веселой иронией. — Уж вам-то, я полагаю, известно, что к услугам тех, кому это нужно, существует в наше время куда более усовершенствованное оборудование.

— Известно, — отчеканил Кейн и направился к выходу. На ступеньках крыльца он еще раз обернулся и посмотрел на Салли. — Всего хорошего, мэм, — сказал он, и его выцветшие пронзительные глаза блеснули, точно он признавал свое временное поражение. — Простите за беспокойство. Но сдается мне, что мы не зря потеряли здесь время.

Глава XVII

— Пэдди уже верно торжествовал победу, — заметил Том, когда, вернувшись домой, услышал от Салли новости. — Да и сыщики неспроста явились в такое время, когда мы с Диком еще на работе. Думали, что с тобой им легче будет справиться.

— Пожалуй, — согласилась Салли. Она торопилась с ужином, и в кухне стоял приятный запах тушеных овощей и жаркого, которое она поставила в духовку. Том очень устал и был голоден, он с удовольствием сразу бы сел за стол, но ему не давала покоя эта попытка Пэдди Кевана упечь Дика в тюрьму.

— Что же нам теперь делать, Том? — встревоженно спросила Салли. — Вот что меня заботит. Рассказать, что задумал Пэдди, и вывести его на чистую воду? Или умолчать об этой истории? Быть может, лучше было сыщикам найти эти проклятые штуки там, где он их оставил, раз Дик не жил в его комнате?

— Нет, мама, — ответил Том. — Ты правильно поступила. Все равно сыщики изыскали бы способ доказать, что это наше. Правда, Кейн неплохой парень. Он сразу догадался бы, что Смэттери плетет что-то не то, и понял бы, какую роль сыграл тут Пэдди.

— Может, ты и прав. Том, — неуверенно согласилась Салли.

Вскоре пришел Дик, и они рассказали ему, что произошло.

— Так вот куда целил Падди, — задумчиво сказал он. — Паршивый пес! Я так и думал, что он постарается поквитаться со мной за то, что я помешал его плутням в лаборатории. Один малый стащил у нас кусок золота и передал его отцу, у которого какие-то темные делишки с Пэдди. Я заявил Сайлсу, что так дело не пойдет и надо эти штучки прекратить. А сейчас у нас ведется дознание: замечено, что поступающий в лабораторию шлам после опробования значительно убывает. Я убежден, что кое-что пристало и к рукам Пэдди, и мне бы несдобровать, если бы это золото нашли у меня.

— Еще бы, — подтвердил Том. — У Пэдди этот его номер не прошел только потому, что ты не переселился в его комнату сразу, — как он рассчитывал. Да и сыщики немного поспешили воспользоваться своими «ценными сведениями».

— И еще потому, что мама не растерялась, — напомнил Дик. — Ей-богу, родная, ты и твоя утка перехитрили и Пэдди и шпиков.

— Я далеко в этом не уверена. — На лице Салли промелькнула слабая улыбка. — Кейн так легко не успокоится, — добавила она. — И ведь это только первый заход Пэдди, а что он еще придумает?

Когда Лал и Дэн вернулись домой, им рассказали, что в доме был обыск, но умолчали о золоте, подброшенном Пэдди, и о том, куда его спрятали.

Потом появился и Моррис со своим потертым саквояжиком, в котором он носил бумаги и счета. Бухгалтерия всегда давалась ему с трудом, и с некоторых пор Дик помогал ему приводить в порядок счета «похоронной лавочки», как он это называл. Сегодня Моррис вернулся домой позже обычного и сразу же начал оправдываться, ссылаясь на дела: после похорон ребята затащили его в кабачок погреться и пропустить по кружечке пива.

— Да перестань ты, папа, — сказал Том. — У нас сегодня был обыск, и мама очень расстроена.

— Что? Обыск? — Эта новость сразу отрезвила Морриса.

— Тихо! — шепнул Том, поведя глазами на младших братьев. — Надо рассказать обо всем отцу.

Салли во всех подробностях сообщила Моррису, что произошло, и он тяжело опустился на стул.

— Так значит, ты думаешь, это Пэдди подстроил такую штуку? Спрятал золото, а потом донес полиции, чтобы оговорить нас, и прежде всего Дика?

— А чем же еще можно объяснить, что сыщики нагрянули именно к нам, — сказала Салли.

Моррис чертыхнулся — братья еще не слыхали, чтобы он так ругался в присутствии их матери. Он обзывал Пэдди Кевана всеми бранными словами, какие только приходили ему на ум, и клялся, что еще покажет этому низкому, бесчестному подлецу.

— Перестань, Моррис, ну к чему все это, — резко сказала Салли. — Надо решить, что делать дальше. Пэдди догадается, что я нашла золото и убрала его.

— Это все из-за меня, мама, — первым отозвался Дик. — Я и буду отвечать. Я один навлек на вас все эти неприятности тем, что расстроил планы Пэдди в нашей лаборатории. К тому же, если бы я не собирался жениться на Эми, Пэдди никогда бы так не поступил.

— Боже милостивый! — Моррис в изумлении уставился на него. — Так вот оно что!

По выражению глаз Морриса, по всему его жалобному виду Салли сразу поняла, что у него совесть нечиста.

— Ты не забыл своего обещания? У тебя нет никаких дел с Пэдди, Моррис? — пристала она к мужу.

— Нет, — сказал Моррис. — Вот только в субботу один парень принес мне немного руды. А когда я пришел домой, Пэдди уже не было. Я, как проклятый, обегал весь город, но так и не узнал, где он остановился. Шэк сказал мне, что отвез его вещи на станцию, а куда девался сам Пэдди — он не знает. В конторе ответили, что мистера Кевана нет в городе и что адрес его неизвестен.

— А что ты сделал с золотом, отец? — спросил Том.

— Оно у меня здесь, в саквояже, — уныло сказал Моррис. — Я таскал его с собой целый день, надеясь разыскать Пэдди. Надо будет вырыть в саду яму и избавиться от него.

Том выхватил у него саквояж и достал оттуда кусок руды, обернутый сначала в тряпку, а затем в газету.

— Давай его сюда, Том, — потребовала Салли, решив, что сядет на сверток, пока мужчины договорятся, куда его девать.

Но в открытую дверь уже входили Кейн и Смэттери.

— Вот спасибо, разрешите, я сам займусь сверточком, — сказал Кейн, подходя к Тому, в то время как Смэттери стал за его спиной, держа руку на заднем кармане, где у него лежал револьвер.

Первым побуждением Тома было оглушить его и броситься к двери, но он знал, что сопротивляться бесполезно. Внезапно ему стало ясно, чем может кончиться для них всех эта нелепая сцена. Мучительно тяжело было видеть мать, окаменевшую от ужаса. Дика и отца, беспомощно стоявших рядом с ней. Том понял, что он должен сделать. И мысль, что он может взвалить всю ответственность на себя и отвести удар от остальных членов семьи, показалась ему облегчением.

— Однако наши сведения не так уж далеки от истины! — Смэттери не мог удержаться, чтобы не уколоть Кейна. — Я знал, что если мы установим слежку и побродим вокруг дома, когда старик и парни вернутся домой, мы что-нибудь да обнаружим.

— Ваше имя? — спросил Тома Кейн.

— Том Гауг.

— Как этот сверток с рудой попал к вам?

— Это мое дело, — спокойно сказал Том.

— Вы рудокоп с Боулдер-Рифа?

— Да.

— Напарник Теда Ли, который недавно обнаружил богатую жилу на глубине в тысячу восемьсот футов? — язвительно осведомился Смэттери.

— Так вы напарник Теда Ли? — переспросил Кейн.

— Да, я работаю при нем навальщиком, — сказал Том.

После этого Кейн официально заявил ему, что он арестован за укрывательство золота, «в отношении которого есть достаточные основания считать, что оно украдено или приобретено каким-либо другим незаконным путем».

Этого Моррис уже не мог стерпеть. Полноватый старичок в потертом костюме внезапно выпрямился с достоинством, которое трудно было бы в нем предположить.

— Вы ошибаетесь, Кейн, — сказал он. — Мой сын не имеет к этому никакого отношения. Я тот, кого вы ищете.

— Не беспокойтесь, мистер Гауг, — предупредительно ответил Кейн. — Нам известно, что вы тоже в этом замешаны. Ордер на ваш арест будет выписан, и вы будете задержаны как соучастник.

— Ведь это же все подстроено! — закричала Салли. — Такого чудовищного надругательства над законом еще не бывало на приисках.

— Старая песня, — ухмыльнулся Смэттери.

— Ваш сын будет иметь возможность доказать свою невиновность в полицейском суде, мэм, — сухо сказал Кейн. — Мы обязаны выполнить свой долг.

— Все в порядке, мама, — успокоил Салли Том: казалось, вся эта история ничуть его не волнует. — Все будет в порядке. Только не расстраивайся.

У Салли сжалось сердце от его улыбки. Она хорошо понимала, что Том решил всецело принять на себя этот удар, обрушившийся на их семью.

— Ох, Том, — простонала она, — я не перенесу этого!

Дик обнял ее, но тут выступил вперед Моррис.

— Я иду с тобой в полицию, Том, — сказал он. — Я должен им сообщить кое-что.

— Ни слова, отец, не надо ничего говорить, — попросил его Том. — Ни к чему хорошему это не приведет.

— Пошли, пошли, — грубо сказал Смэттери. — Не оставаться же нам здесь всю ночь. Ответите оба. По крайней мере, избавите нас от лишних хлопот — чтобы не выписывать нового ордера и не возвращаться сюда.

Фигуры сыщиков, огромные и зловещие, заслонили Тома от Салли, постепенно расплылись в бесформенную массу. Захлебываясь от рыданий, она упала на стул, смутно сознавая, что Моррис тоже ушел вместе с ними.

Вошедшие в эту минуту Лал и Дан были потрясены ее горем. Никогда еще они не видели свою мать в слезах, но они сразу поняли, почему она плачет: на пороге братья столкнулись со Смэттери и Кейном, уводившими отца и Тома.

Сыщики из комиссии были хорошо знакомы каждому мальчишке в городе. Дэну с Лалом не раз приходилось наблюдать, как эти одетые в штатское люди, чей вид даже со спины говорил об их профессии, вели в участок какого-нибудь рудокопа. И арест Тома показался бы мальчикам сущим пустяком, если бы не горе матери, заставившее их насторожиться.

— Они нашли что-нибудь, Дик? — спросил Лал.

— Достаточно, чтобы дело приняло дурной оборот, — коротко сказал Дик.

Он нагнулся к матери, и теплота в его голосе подействовала на нее, как целительный бальзам.

— Послушай, дорогая, возьми себя в руки, — сказал он. — Я найму адвоката и постараюсь добиться, чтобы их освободили под залог.

— Да, да. — Салли повернула к нему залитое слезами лицо. — Я пойду с тобой, Дик.

— Нет, — твердо сказал Дик. — Это мое дело, мама. Объясни Дэну, что произошло. А Лал пойдет со мной.

Глава XVIII

Память об этих днях, проведенных в грязном, битком набитом вале суда, навсегда сохранилась у Салли. Того, что было пережито тогда, она всю жизнь не могла забыть.

Джордж Слоэн — молодой адвокат, приглашенный Диком для защиты Тома и Морриса, — был, по мнению Тима Мак-Суини, самым подходящим из всех, имевшихся на приисках. Правда, он был новичок в Калгурли и еще не успел вполне освоиться с местными условиями, зато отличался честностью и добросовестностью. Но прокурор — мистер Эзра Джоблин, старик, лицом напоминавший белую крысу, — слишком много выиграл дел в пользу Горной палаты, чтобы не суметь обойти Джорджа Слоэна и не выиграть также и это дело. Динни опасался, что так оно и будет.

— Очень все это неудачно, — сочувственно заметил мистер Слоэн, когда Салли подробно рассказала ему, как она нашла подброшенную амальгаму и как сыщики арестовали Тома. — Ведь в первую очередь ответчик должен доказать, как к нему попало золото, — что он его не украл, а получил вполне законно. Факты же, миссис Гауг, которыми нам придется оперировать, плохо вяжутся с тем, что вы мне сейчас открыли, — хоть я и не сомневаюсь, что мистер Кеван нарочно подстроил все так, чтобы подвести под беду ваше семейство. Мне кажется, дело только осложнится, если мы доведем до сведения суда то, что вы сообщили мне о найденной вами амальгаме. Эти сведения были бы нам очень полезны, будь обвиняемым ваш сын Дик. Но обвинение строится на том, что у вашего сына Тома был обнаружен сверток с золотом, а также на заявлении, которое сделал в связи с этим ваш муж. А потому ссылка на привходящие обстоятельства ничем нам не поможет — разве только по ходу дела возникнет такая необходимость. Я склонен думать, что попытка доказать наличие злого умысла у третьих лиц не только не смягчит решения суда по делу вашего мужа и Тома, а, напротив, может повлечь за собой судебное преследование и против другого вашего сына.

— Понимаю, — сказала Салли, борясь между желанием разоблачить Пэдди Кевана и боязнью подвести Дика. И все-таки она чувствовала себя не вправе утаить что-либо, если это могло способствовать оправданию Тома.

— Вы думаете, мы не поможем Тому, если я расскажу все как было? — спросила Салли.

— Наоборот, — ответил мистер Слоэн, — мы рискуем только запутать дело и создать впечатление, что братья сообща обманывали горные компании. Кейн обязательно постарается обыграть такую улику, как эта старая печь и оборудование для обработки руды, которые он обнаружил в сарае.

— Но ими никто не пользовался с тех пор, как мальчики перестали ходить в школу! — в смятении воскликнула Салли. — Даже сыщики не станут отрицать, что и печь и оборудование были все в пыли и валялись среди всякого старого хлама. Мы давным-давно и думать о них забыли.

— Прокурор вам скажет, что они могли быть использованы, явись в этом надобность, — заметил Слоэн.

— Боже мой, — застонала Салли, — да ведь этак выходит, что мы настоящие преступники. Неужели они это хотят доказать?

— Конечно, — сказал Слоэн.

— Какой же тогда смысл жить честно, быть порядочным человеком, если тебя могут обвинить в чем угодно? — вскипела Салли. — Я теперь начинаю понимать, почему люди здесь у нас говорят: «Занимаешься ты этим или нет, все равно праведником тебя никто не сочтет. Так уж лучше пуститься во все тяжкие и жить в свое удовольствие — будет, по крайней мере, за что отдуваться».

— Но ведь ваш муж сам дал материал для обвинения, — напомнил ей Слоэн.

— Да, конечно, — признала Салли, и сердце у нее екнуло. — Но мне трудно осуждать Морриса. Всякий, кто хоть сколько-нибудь знаком с жизнью здесь, на приисках, знает, что у нас считается делом чести выручить человека, у которого оказался на руках такой сверточек, если за ним следят. Моррис полагал, что ничего особенного не будет, если, вернувшись домой, он передаст сверток Пэдди. Конечно, в таких случаях ему перепадала кое-какая мелочь, но на этот раз, я уверена, он на деньги не льстился. Я взяла с него слово, что он больше никому не позволит оставлять у него в бюро что-либо для Пэдди. Одному человеку он так и сказал, что никаких поручений для Пэдди брать не будет. А тут этот рудокоп возьми и зайди: говорит, ему до зарезу необходимо избавиться от золота и что, мол, ни одному сыщику в голову не придет искать его в гробах. Но Моррису до того не давал покоя этот сверток, что он взял его и пошел разыскивать Пэдди…

— Да, да, все это мне известно, — перебил ее мистер Слоэн, видимо, теряя терпение. — Похоже, что Кеван стакнулся с Лоу, Кеван, конечно, взбесился, узнав, что мистер Гауг отказывается принять для него пакет: этого он вашему мужу не мог простить. Но заявление мистера Гауга в полиции крайне затрудняет дело, миссис Гауг.

— Очевидно, — устало согласилась с ним Салли.

— Во всяком случае, мы сделаем все возможное, чтобы выручить мистера Гауга и вашего сына, — пообещал мистер Слоэн, чтобы хоть немного подбодрить ее. — Есть одна незначительная деталь, которую полиция проглядела, и мы постараемся ею воспользоваться. В конце концов, поймать птицу еще не значит удержать ее в руках.

Поэтому-то, рассказывала потом Салли. Тому с Моррисом и не советовали упоминать о кусочках амальгамы, которые, чтобы втравить Дика в беду, подбросил Пэдди; и она тоже умолчала об этом, когда ее вызвали для дачи показаний. Она просто рассказала, что произошло, когда муж ее вернулся в тот вечер домой. А от себя добавила, что, не найдя нигде мистера Кевана, Моррис сразу заподозрил подвох. Потому-то он и решил рассказать обо всем ей и сыновьям.

Зал суда заполняли старатели, рудокопы и просто старые друзья, и до Салли доносились сочувственные перешептывания. Меньше всего огорчало ее то, что ей приходится выступать перед ними в роли жены обвиняемого. Салли всегда держала голову высоко и гордилась своей незапятнанной честностью и независимым поведением. Ей было известно, что далеко не все на приисках так серьезно, как она, отнесутся к обвинению, жертвой которого оказались Том и Моррис. Большинство просто жалеет их: вот ведь не повезло, надо же было так глупо попасться. Да и сама Салли в сущности готова была примириться с мыслью, что Моррис понесет наказание за то, что нарушил закон: он играл с огнем, знал, чем рискует, вот и обжегся. Но сознание, что Том должен разделить его участь, наполняло ее горечью и возмущением.

Трудно было бы винить ее, говорила потом Салли, неоднократно возвращаясь к своему выступлению в суде, если бы она не совладала с собой и рассказала все, как оно есть. Но она и в ту минуту не переставала повторять себе, что ничего, кроме вреда, это не принесет. Было мгновение, когда Том, должно быть, догадавшись, какая ярость клокочет в ее груди, поймал ее взгляд и улыбнулся, словно хотел сказать: «Не горячись, мама. Смотри, не наделай глупостей!»

Невзирая ни на что, чувство небывалой гордости наполняло Салли при виде Тома, который, стоя на обнесенном балюстрадой помосте, слушал показания всех этих так называемых «свидетелей», выступавших против него. Милый, славный, правдивый Том — настоящий рыцарь без страха и упрека, думала Салли, и он именно такой, каким кажется. Никогда прежде она не замечала, что Том хорош собой, и не сознавала, как он ей дорог. За эту ночь крупные черты его лица стали как-то отточенное и приняли более решительное выражение, а задумчивые глаза светились ясным огнем. И весь он был какой-то кристально-чистый, он выделялся среди всех окружающих.

Стоило Салли взглянуть на Пэдди Кевана, сидевшего среди публики в зале суда с усмешкой на жирном самодовольном лице, как вся кровь бросалась ей в голову. Хорошо еще, что Дик был с ней, рассказывала потом Салли, — а с ним Эми и что рядом сидели Динни и Мари. Бывали минуты, когда в порыве неудержимой злобы Салли готова была забыть, что она в полицейском суде. Ее так и подмывало встать и заявить во всеуслышание, что мистер Патрик Кеван самый главный вор и спекулянт золотом, самый подлый и наглый мошенник во всем Боулдере.

Разумеется, ничего хорошего из этого бы не вышло. Ее бы тотчас вывели из зала суда; она выставила бы себя на посмеяние — и только. Салли была счастлива, что поборола в себе этот безумный порыв, хотя ей и стоило большого труда взять себя в руки. Вид Тома, сидящего на скамье подсудимых, и уничтоженного, раздавленного Морриса, потрясенного тем, что из-за его легкомыслия вся семья попала в такую беду, да еще сознание, что все это навлек на них Пэдди Кеван, сводили ее с ума.

Обвинение пыталось доказать, что золото, найденное у Тома, было в точности такое, как то, что добывалось из богатой жилы, обнаруженной на Боулдер-Рифе на глубине тысячи восьмисот футов. Штейгер и сменный десятник показали, что Том Гауг действительно работал в этом забое; но старому Джоблину так и не удалось вытянуть из них никаких показаний, порочащих Тома. Зато мистер Леонард Лоу, неофициальный шпик компании, заявил, что в тот день, когда была открыта богатая жила, поведение подсудимого показалось ему подозрительным и он предупредил Гауга, что за всеми, кто тут работает, будет установлена строжайшая слежка, чтобы не допустить утечки золота из забоя.

— Ложь! — невольно воскликнул Том. Это было в первый и последний раз, что он потерял самообладание.

Судья одернул его, сказав, что он не имеет права переговариваться со свидетелями. В свое время ему будет предоставлена возможность сделать любое заявление.

Были приглашены эксперты, чтобы дать заключение о золоте, найденном у обвиняемого. Обычно считалось, что невозможно установить, из какой жилы или рудника Золотой Мили извлечен тот или иной кусок руды, однако золото, добытое из этой жилы на Боулдер-Рифе, обладало одной особенностью, которая позволила экспертам заявить, что руда, найденная у Тома Гауга, ничем не отличается от той, которую добывают на Боулдер-Рифе из жилы номер три в южном забое на глубине тысячи восьмисот футов. К этому мнению присоединился и мистер Лоу.

Другой свидетель — Виктор Урен, близкий приятель Лэнни Лоу, что было всем хорошо известно, — показал, будто он сам слышал, как предыдущий свидетель предупреждал обвиняемого. В тот день, о котором идет речь. Том Гауг будто бы хвастал в раздевалке, что он, мол, «урвал кусочек из новой жилы; только шалишь, этим проклятым шпикам все равно его не накрыть».

Ропот возмущения пронесся по рядам рудокопов; все сразу задвигались и зашумели, услышав наглые показания полицейского шпика (ибо никто другой не мог бы плести такое), — и это взбесило судью. Он пригрозил очистить зал, если еще раз повторится подобная демонстрация, рассчитанная на то, чтобы запугать свидетелей.

Поднявшись на трибуну для свидетелей, Том спокойно выдержал перекрестный допрос, которому подверг его Эзра Джоблин; своими прямыми, краткими ответами он привел в замешательство даже этого прожженного судью.

Когда с допросом Тома было покончено, Салли подумала, что никто из присутствующих не может поверить в его виновность. Да и Динни убеждал Салли, что никто в зале этому не верит. «Горняк», опубликовавший на следующее утро приговор, писал что «всем бросился в глаза контраст между честным, прямодушным поведением подсудимого — молодого рудокопа — и наглостью и нервозностью некоторых свидетелей, дававших против него показания».

В газете говорилось, что дело это привлекло к себе значительный интерес, ибо мистер и миссис Моррис Гауг давно живут на приисках и пользуются всеобщим уважением.

Моррис, вызванный на трибуну для свидетелей, держался не слишком уверенно. Он был мертвенно бледен и заметно нервничал, но потом взял себя в руки и говорил спокойно, с достоинством.

Он прилагал все усилия к тому, чтобы добиться оправдания сына, и готов был пойти ради этого на что угодно. Том ни на кого не «капнул» — не сообщил ничего такого. Что полиция могла бы впоследствии использовать против кого бы то ни было и пощадил даже Лэнни Лоу, хотя и отрицал, что Лэнни когда-либо предупреждал его или имел к тому основание. Тома и его напарника предупреждал только штейгер. Что же до фразы, которую он, по словам Виктора Урена, будто бы произнес в раздевалке, то это, заявил Том, чистейшая выдумка.

Моррис же на сей раз чувствовал себя не вправе следовать законам приисков, которые ни при каких обстоятельствах не разрешают рудокопу «капать» на других. Он решил сделать все от него зависящее, чтобы Пэдди Кевану и Лэнни Лоу не сошли с рук их проделки. Моррис надеялся снять с Тома обвинение, опорочив главных свидетелей, и даже готов был нести всю тяжесть последствий, признавшись, что это он передавал золото Пэдди, лишь бы и мистер Патрик Кеван получил по заслугам.

Показания Морриса вызвали сенсацию: он прямо заявил, что мистер Патрик Кеван был тем лицом, к которому поступает краденое золото, и что сверток с золотом он, после долгих уговоров, взял от Лэнни Лоу для передачи Кевану. Лоу сказал ему, что за ним следят, и клялся, что Кеван тотчас заберет у него сверток.

Моррис не стал отрицать, что и раньше оказывал мистеру Кевану такие услуги и получал от него небольшое вознаграждение. Но на этот раз он считает, что Кеван умышленно оставил у него на руках этот сверток, чтобы заманить в ловушку и таким образом выместить на нем свою злобу против семейства Гаугов.

Адвокат мистера Кевана при первом же упоминании имени своего клиента поднялся и заявил протест.

— Мой доверитель, ваша милость, находится в зале суда, — сказал адвокат. — Мистер Кеван готов выступить в качестве свидетеля и опровергнуть под присягой голословное утверждение, будто он когда-либо участвовал в делах, о которых говорил здесь свидетель.

Поднявшись на трибуну для свидетелей, мистер Патрик Кеван поклялся «говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, — да поможет мне бог». После чего он сказал, что в показаниях предыдущего свидетеля, заявившего, будто он, Кеван, принимал от него свертки с золотом, заведомо зная, что оно краденое или незаконно приобретенное, нет ни слова правды. Пэдди потребовал, чтобы свидетель привел факты, подтверждающие, что он, Кеван, брал у него золото и что он вообще имеет какое-либо отношение к торговле краденым золотом.

— Боже мой! — стоном вырвалось у Динни.

Как один из директоров компании, владеющий Боулдер-Рифом и всем объединением рудников, сказал мистер Кеван, он считает величайшим злом незаконную торговлю золотом и полон решимости положить конец преступным махинациям, которые порочат Боулдер и Калгурли в глазах заокеанских вкладчиков. Он считает своим священным долгом защиту интересов всех акционеров, а поскольку за последнее время на рудниках наблюдается большая утечка золота, он даже предложил полиции любую помощь в выявлении виновных, какую только в состоянии оказать.

Что же касается его старинного знакомого Морриса Гауга, продолжал Пэдди, то он нисколько на него не сердится: надо же мистеру Гаугу как-то выгородить себя и сына — вот он и несет всякую чепуху. В самом деле, какой абсурд. Он, Патрик Кеван, скупает золото, выкраденное с рудников, принадлежащих компании, где сам он — крупнейший акционер.

— Абсурд да и только! — повторил Пэдди с хорошо разыгранным возмущением.

Должно быть, он только что услышал это слово от своего адвоката, подумала Салли, и теперь повторяет точно попугай!

Пэдди, конечно, ловко вывернулся из весьма щекотливого положения. Нет человека в суде, который не знал бы, что он лжет, подумала Салли, и хотя многие ахают и изумляются его наглости, но разве найдется среди них хоть один, который принял бы вызов Пэдди и признался, что воровал для него золото? И уж Пэдди наверняка позаботился, чтобы у Морриса не осталось никаких доказательств, подтверждающих, что он и раньше имел с ним какие-то дела.

Трудно было ждать, что кто-нибудь выступит против мистера Кевана и выведет его на чистую воду, трудно рассчитывать, что найдется человек, который сам себя посадит на скамью подсудимых, заявив, что Пэдди покупал у него краденое золото. Салли подозревала, что у полковника де Морфэ нашлось бы достаточно фактов, чтобы засадить Пэдди в тюрьму на самый большой срок, какой предусмотрен в законе о лицах, скупающих золото. Но разве он рискнет рассказать во всеуслышанье о своих деловых связях с мистером Кеваном?

В этот первый день разбирательства Салли видела среди публики полковника де Морфэ. Видела и Мари-тану, которая смотрела на нее печальными встревоженными глазами, словно сознавая, какую роль ей пришлось сыграть в этом гнусном спектакле. Салли заметила, что Фриско после показаний Пэдди избегает встречаться с ней глазами. Хочет, чтобы она поверила, будто он бессилен что-либо сделать, с нескрываемым цинизмом подумала Салли, и будто он глубоко возмущен тем, что ей приходится выступать на этом унизительном процессе в роли свидетельницы.

В своей заключительной речи прокурор отдал должное отцовским чувствам свидетеля Морриса Гауга. Его попытка выгородить сына, пожертвовав собой, конечно, очень похвальна.

— Но, — ядовито заметил мистер Джоблин, — никакие чувства не могут заставить нас забыть о фактах. Кроме того, мы были здесь свидетелями возмутительной попытки отца подсудимого очернить свидетелей обвинения, а также хорошо известного и всеми уважаемого гражданина…

Чей-то громкий хохот заглушил конец этой фразы; в толпе, наполнявшей зал, слышался сдавленный смех.

— Тише!

— Соблюдайте порядок в зале!

С помощью окриков дежурного констебля удалось наконец утихомирить не в меру разошедшуюся толпу, и прокурор Джоблин, несколько смущенный этим взрывом веселья, поспешил закончить речь, понимая, что никакие ораторские ухищрения не способны обелить Пэдди Кевана в глазах жителей приисков.

Однако это не помешало суду еще до перерыва вынести решение: Тома приговорили к шести месяцам принудительных работ.

Разбирательство по делу Морриса было отложено на завтра.

Глава XIX

На следующий день у здания суда с утра толпился народ. Люди собирались кучками и возбужденно перешептывались. «Слыхали?.. Говорят…»

Динни узнал, что ожидаются чьи-то сенсационные показания, которые подтвердят все то, о чем говорил Моррис, а именно: что Пэдди Кеван участвует в торговле краденым золотом. Все знали, что у Пэдди рыльце в пуху, но кто отважится доказать это в суде и тем самым выдать себя, а возможно, и других?

Динни бродил среди толпы, пытаясь выяснить достоверность этих слухов. Рассказывали со слов тех, кто сидел накануне позади Маританы, будто она ужас как разволновалась, когда прочитали приговор Тому Гаугу, — расшумелась «точно чайник на огне». Она заявила двум рудокопам, сидевшим рядом, что не позволит Пэдди Кевану причинить горе Гаугам: уж она придумает, как этому помешать. Миссис Салли в свое время немало сделала ей добра, и Маритана грозилась, что завтра непременно расскажет в суде все, что знает о Пэдди. Он думает, что людей можно смешивать с грязью, подлый лжец! Но она ему покажет. Она покажет ему, как науськивать Фреда, чтобы тот избавился от нее и отослал вместе с малышами в лагерь к Бардоку.

Все знали, что туземец Бардок был мужем Маританы еще до того, как она связала свою жизнь с Фредом Кэрнсом. Пэдди, видно, решил отказаться от ее услуг и, желая замести следы, предупредил Фреда, чтобы тот отделался от Маританы, да и сам убирался ко всем чертям. Маритану, как видно, обделили, лишив той доли, на которую она рассчитывала; теперь она была положительно вне себя от злобы и стремилась рассчитаться с Пэдди не столько за Гаугов, сколько за себя. Суд как раз давал ей такую возможность, и ее горячая кровь вскипала при одной мысли об этом.

Люди, которым она говорила это, советовали Маритане помалкивать, но она, как рассказывали потом, набросилась на них точно безумная: говорила, что скорее пойдет в тюрьму, чем вернется в стойбище к кочевникам. Если ее заберут, правительство обязано будет позаботиться о ее детях. Она ушла, поклявшись, что завтра непременно явится в суд и поквитается с Пэдди Кеваном, а там — будь что будет.

Люди, с которыми разговаривала Маритана, по словам Динни, рассказали потом о ее выходке своим товарищам. И кое-кто не на шутку встревожился, опасаясь, как бы она не привела своей угрозы в исполнение. Тогда ее заставят назвать имена рудокопов, которые передавали ей золото для Пэдди. Другие считали, что это она просто так, сгоряча — с кочевниками это бывает, когда они из себя выходят, — потом поостынет и поймет, что лучше держать язык за зубами. Хоть Маритана и метиска и никогда не знаешь, как она поведет себя в следующую минуту, голова у нее все-таки варит неплохо. Слишком она увязла в этих делах, чтобы не знать, что ее ждет тюрьма, если она расскажет, как собирала золото для Пэдди. А ведь Маритана очень любит своих малышей, да и Фред Кэрнс не допустит, чтобы она привела сыщиков к нему на участок.

Моррису было предъявлено обвинение «в соучастии», хотя его собственное заявление полиции позволяло применить к нему куда более серьезную статью и судить на основании закона о лицах, скупающих золото. Он-де брал на хранение золото, «заведомо зная, что оно приобретено незаконным путем». Человека, виновного в таком преступлении, можно было упечь в тюрьму на четырнадцать лет — впрочем, ни один суд присяжных на приисках не решился бы вынести подобный приговор.

Слоэн говорил, что Кейн прилагает все усилия к тому, чтобы подвести дело именно под эту статью, поскольку тогда он мог бы продолжить следствие и, возможно, выявить кое-кого из главарей незаконной торговли золотом. Однако старик Джоблин категорически отверг мнение, будто «процесс Гаугов требует какого-то дополнительного расследования», и на сержанта сыскной полиции Кейна было оказано соответствующее давление, с тем чтобы он прекратил дело. Недаром Пэдди похвалялся, вспомнил по этому случаю Динни, что ему достаточно известно о каждом, кто имеет какое-то отношение к рудникам, чтобы в два счета выкурить его из города, так что тот и пикнуть не успеет.

Но каковы бы ни были причины снисходительности, проявленной полицией и Комиссией по борьбе с хищениями золота, Динни в тот момент был рад, что Моррису не придется больше подвергаться допросу.

После того как Тому был вынесен приговор, Моррис утратил всякую волю к борьбе. Все время, пока его судили, он пребывал в состоянии крайней апатии, упорно отказываясь, однако, взять назад или изменить заявление, сделанное в полиции, или свои свидетельские показания.

Морриса приговорили к штрафу в пятьдесят фунтов стерлингов или к шести месяцам принудительных работ. Объявляя приговор, судья не преминул саркастически заметить, что подсудимый явно был не прочь погреть руки на незаконной торговле золотом и ему, безусловно, повезло, что его привлекли к суду не на основании закона о лицах, скупающих золото. Правда, он не похож на человека, принадлежащего к разряду «злостных правонарушителей», и не заметно, чтобы он сильно нажился на этих противозаконных сделках; но, конечно, никто не может сказать, в какой мере он участвовал в запрещенной торговле золотом. Следовательно, в интересах правосудия…

Салли сидела точно громом пораженная. Она вслушивалась в слова судьи, подавленная всей этой казуистикой и скрытой за нею издевкой. Пристально смотрела она на квадратное, деревянное лицо судьи и недоумевала, как может представитель правосудия, знающий истинную подоплеку дела, — а он-то, безусловно, знал ее, — так изничтожить человека лишь за то, что он проявил преступное легкомыслие.

Несколько минут Салли сидела не шевелясь. Она знала, что не должна так остро переживать осуждение Морриса. Быть может, следует даже благодарить судьбу, что его не судили по более тяжкому обвинению; но то, что судья позволил себе так обращаться с Моррисом и что бедняге придется теперь целых полгода просидеть в тюрьме, — это, по словам Динни, было для Салли «хуже смерти».

Салли знала, что осуждение за кражу — самое обычное дело в жизни приисков. Человек, которого постигла такая неудача, представлялся жителям приисков скорее жертвой непосильной борьбы за существование, чем преступником, а потому заслуживал всяческого сочувствия. Женщины привыкли стоически относиться к тому, что их мужья и сыновья ежедневно рискуют жизнью, и по сравнению с этой непреходящей угрозой кража кусочка золота представлялась им сущим пустяком. Иной раз это благополучно сходило с рук — и тогда в доме появлялось новое пальто, кресло или красивый кухонный шкаф — мечта всякой хозяйки. Считалось, что человеку просто не повезло, если его присудили к нескольким месяцам тюрьмы в Фримантле за то, что сыщикам посчастливилось найти на нем или у него дома кусочек теллурида или золота. Однако все с тайным удовлетворением думали, что вот ведь не всегда все идет так, как хочется горным компаниям, по чьей милости люди, работающие под землей, уже к сорока годам превращаются в задыхающихся от кашля инвалидов.

Кое-кого привлекал риск: им нравилось надувать владельцев рудников и заставлять сыщиков изрядно потрудиться, чтобы оправдать свое жалованье. Горная палата тратила тысячи фунтов ежегодно на содержание специального штата сыщиков, и это было одной из причин, вызывавших недовольство рудокопов. Правительство таким образом разрешало владельцам рудников содержать свою особую полицию, которая и дома не давала рудокопам покоя. Более того, чтобы легче осуждать людей, заподозренных в краже золота, было извращено одно из основных положений английского судопроизводства.

В Горной палате любили повздыхать о том, как трудно уличить и добиться осуждения человека, подозреваемого в краже золота; однако это не помешало Мики Трою, в бытность его министром горной промышленности, заявить, что «законы, карающие за хищение золота, куда более суровы, чем законы, карающие за любое хищение, кроме разве кражи жемчуга. В случае обычного воровства виновность заподозренного должна быть доказана на суде, тогда как для обвинения человека в краже золота достаточно, чтобы при нем нашли золотоносную руду. Если вас поймали с куском руды, извольте доказать свою невиновность».

Стараясь взять себя в руки и оправиться от удара, каким явилось для нее осуждение Морриса, Салли непрестанно думала о том, что жизнь на приисках для нее сложилась уж очень нелегко. Ее глубоко возмущала мысль, что большинство рабочих, которым приходится представать перед этим судом, терпит столько лишений и несправедливостей. Их борьба была и ее борьбой. Думая об этом, Салли невольно выпрямлялась, несмотря на все свое горе и снедавшую ее тоску.

Никто не удивился, когда на следующее утро Мари-тана не появилась в суде, как обещала. Слух, что она собирается «подложить динамиту в свидетельские показания», вызвавший столько тайных волнений, оказался неразорвавшейся бомбой. Когда разбирательство закончилось без особых сюрпризов, многие облегченно вздохнули: ведь столько семей было на волосок от неприятностей.

Зато решительно всех возмутило заключительное слово старикашки Джоблина. Он попытался так истолковать свидетельские показания, что выходило, будто Моррис Гауг и его сын виновны не в единичном случае кражи золота, а в систематическом надувательстве горных компаний.

Когда судья объявил приговор, ропот негодования пронесся по переполненному залу. Каждому было ясно, говорил потом Динни, что обвинение против Тома и Морриса состряпано на пустом месте и что они пострадали безвинно, а потому вынесенный приговор казался всем особенно жестоким. Впрочем, этот судья славился суровостью по отношению к лицам, повинным в мелких кражах золота, — в этом он превзошел всех своих предшественников. Как правило, приговаривали к трем-четырем месяцам принудительных работ с заменой или без замены штрафом, и только за последнее время наказания стали более суровыми.

Таинственный взрыв, происшедший однажды неподалеку от дома судьи, указывал на то, что некоторые его решения вызывают недовольство в народе, но это не смягчило его приговоров. Судья продолжал все так же неуклонно действовать в интересах хозяев. За то время, что он оставался в должности, ни один человек, судившийся по обвинению в краже золота, не был оправдан, — напротив, всех обвиняемых, как правило, присуждали к максимальному сроку наказания.

Зато уж мистер Кеван дал людям повод поахать и поизумляться в этот день. Перед самым закрытием судебного заседания поднялся адвокат Пэдди и заявил, что Мистер Кеван готов заплатить штраф, наложенный на «его старого друга, Морриса Гауга». Это было преподнесено юристом как великодушный жест со стороны мистера Кевана и не могло не произвести благоприятного впечатления на тех, кто был связан с Пэдди и у кого совесть была нечиста. И действительно, потом они говорили, что Пэдди не такой уж плохой малый.

Компаньоны мистера Кевана увидели в этом ловкий маневр, рассчитанный на то, чтобы прекратить дальнейшее расследование и хоть в какой-то мере восстановить свою репутацию, пострадавшую от всего того, что говорилось на процессе. Рудокопы же посмеялись над фокусом, выкинутым Пэдди, а кое-кто даже ругнулся, возмущенный этой попыткой его адвоката одурачить рабочих.

Моррис категорически отверг предложение мистера Кевана. Он не разрешил и Салли уплатить штраф или подать кассационную жалобу. Это только потребует лишних расходов, сказал он. К тому же, раз Том идет в тюрьму, он пойдет с ним. Салли поняла, что Моррис сознает свою вину перед Томом и считает своим долгом разделить его участь.

Все эти дни Эми являлась в суд и сидела рядом с Диком. Она до того влюблена в него, что ей хочется, чтобы все знали об этом, думала Салли. Пусть все видят, что она делит с Гаугами это испытание как член их семьи. Давно уже злые языки болтали о том, что Пэдди неравнодушен к Эми Брайрли; шепотом передавались намеки и слухи, что это из-за нее Пэдди так зол на Гаугов. Присутствие молодой пары в суде вызывало улыбки и любопытные взгляды. Люди говорили, что Пэдди помертвел, точно у него живот схватило, когда увидел их рядышком. Да что и говорить, парочка хоть куда: смотрят друг на друга — не налюбуются.

Выходя в то утро из суда, Эми вдруг сказала:

— Мне так больно за Тома и за твоего отца, Дик, будто это тебя осудили.

— Пэдди метил в меня, — с горечью сказал Дик. — Только малость промахнулся. Думается мне, он и не предполагал, что дело так обернется, но тут вмешались сыщики и все приняло другой оборот. Сам он, конечно, не думал и не гадал, что попадет в такую историю.

Рудокопы и их жены окружили Салли, стремясь наперебой выразить ей свое сочувствие.

— Не горюйте, миссис Гауг. Том и Моррис скоро вернутся!

— Бросьте волноваться по таким пустякам!

— Все мы занимаемся этим понемногу.

— Для нас, ваших товарищей и друзей, это ничего не меняет.

— Не повезло — ничего не попишешь. Но ведь могло быть и хуже!

Так много искренних дружеских советов и добрых слов услышала Салли, что слезы, которые она изо всех сил старалась сдержать, брызнули у нее из глаз.

— Знаю, знаю, — сказала она срывающимся голосом. — А все-таки это очень тяжело.

— Не расстраивайтесь, милочка, — сказала, обнимая ее, Тереза Моллой. — Каждому ясно, что это Пэдди Кеван виной всему. Вот уж кого черти в аду заждались.

Полковник де Морфэ стоял на краю тротуара около своей машины, когда Салли появилась на улице в сопровождении Мари и Динни; следом за ними шла Эми с Диком. Фриско поспешно протиснулся сквозь толпу и подошел к Салли.

— Разрешите подвезти вас домой, миссис Гауг, — вас и Динни? — спросил он.

— Нет, благодарю вас, полковник де Морфэ, — холодно ответила Салли. — Друзья Пэдди Кевана не могут быть моими друзьями.

— Господи, Салли, — запротестовал Фриско, шагая с ней рядом. — Я нажал на все пружины, сделал столько, что вы и представить себе не можете, чтобы прекратить судебное разбирательство.

— Благодарю, — колко ответила Салли. — Пэдди было невыгодно, чтобы следствие продолжалось. Да и вам тоже. С Кейном, очевидно, шутки плохи.

— С Кейном? — рассмеялся Фриско. — Его скоро переведут отсюда.

И сорвав с головы шляпу памятным ей ухарским жестом, Фриско де Морфа сказал с легкой насмешкой — как когда-то, давным-давно:

— Ваш покорный слуга, мэм! Если я когда-либо смогу быть вам полезен…

— Если вы когда и могли быть полезны, так именно сегодня, но вы что-то не пришли мне на помощь, — отрезала Салли.

Как хорошо, что с ней Мари и Динни, которым можно не объяснять, почему она так зла на Фриско.

— Полковник де Морфэ! — усмехнулся Динни. — Попробуй, переплюнь его! Заделался полковником, разъезжает в собственной машине и воображает, что поднялся куда выше Пэдди Кевана! В случае войны рассчитывает выйти в большие люди — иначе бы ой не стал носить форму.

Напасти последних дней оторвали Салли от тревожных дум о войне. Сейчас она ни о чем другом не могла думать, кроме как о Томе и Моррисе. Им предстояло провести ночь в Калгурли — в полицейском участке, под замком, а на следующий день их отправят поездом в тюрьму во Фримантл.

Салли было приятно услышать, что на Боулдер-Рифе рабочие утренней смены отказались спуститься под землю вместе с Лэнни Лоу и Виком Уреном. Представители рудокопов дождались управляющего рудником и заявили, что, поскольку эта пара пользуется дурной славой и, по слухам, дала ложные показания против Тома Гауга, товарищи Тома не желают работать со лжесвидетелями. Если их тотчас не уволят, на руднике вспыхнет забастовка. Лоу и Урен получили расчет, и смена приступила к работе; рудокопы поздравляли друг друга с тем, что сумели постоять за товарища и избавились от этих негодяев.

Несмотря на то, что Моррис с Томом уезжали в тюремном вагоне, провожать их на вокзал пришла уйма народу. Дик не мог вырваться с работы, но Лал и Дэн отправились вместе с матерью попрощаться с братом и отцом. Все друзья, соседи и домочадцы во главе с Динни собрались в полном составе, чтобы пожать осужденным руки и сказать несколько ободряющих слов. Салли никогда не представляла себе, что чувство товарищества и солидарности так сильно у рабочих на приисках. В этой дружеской обстановке разлука с близкими уже не представлялась ей горестным событием: хотя их и сопровождал констебль, все делали вид, что это не более как поездка на побережье.

В последующие дни Салли чувствовала себя совсем выбитой из привычного строя жизни: в каком-то полусне или забытьи хлопотала она по дому. Все мысли ее были во Фримантле, где Том и Моррис в арестантской одежде томились за серыми каменными стенами тюрьмы вместе со всякого рода преступниками, выполняли унизительную работу, довольствуясь скудной тюремной пищей, а ночью задыхались в мрачных, затхлых камерах.

От Дика не укрылось, что заботы и тревоги последних дней вконец подорвали душевные и физические силы Салли. Они с Динни настаивали, чтобы она немного отдохнула, — поехала бы в Ворринап, куда давно собиралась. Ее сестра Фанни писала, что Боб умер несколько лет назад, и с тех пор они с Филлис сами управляются на ферме. Они живут совсем одни в старом доме — только Сесили и Грейс с детьми приезжают иногда на лето. Вот была бы радость, если бы Салли с сыном приехала погостить к ним недельки на две! Обе они с нетерпением будут ждать свою дорогую сестрицу.

Но Салли и слышать не хотела о поездке в Ворринап. Люди на приисках, возможно, и не придают значения осуждению за кражу золота, но как она объяснит сестрам, что Том и Моррис попали в тюрьму, — да у нее язык не повернется!

Нет, сейчас она никуда не поедет, сказала Салли. Вот когда Моррису и Тому разрешат свидание, она отправится во Фримантл навестить их.

Салли вспомнила о шариках амальгамы, на которых сидела утка, только когда увидела ее во дворе, окруженную желтыми пушистыми утятами. Вмиг апатию Салли как рукой сняло, и она бросилась к гнезду. Оно было усеяно битой скорлупой, среди которой лежало два-три яйца, оказавшихся болтунами.

Салли громко вскрикнула от ужаса — на крик ее из дому прибежал Динни, который тотчас же объяснил, куда делось золото.

— Все в порядке! Не волнуйтесь, мэм, — успокоил он ее. — Это я позаботился о подкидышах Пэдди. Шарики теперь далеко — в таком месте, где ни Пэдди, ни Кейну никогда их не найти.

— Ох, Динни, — сквозь слезы воскликнула Салли, — ну почему же вы не сказали мне раньше? И как это я могла забыть об этих проклятых шариках!

— Забудьте о них совсем, — сказал Динни. — На Пэдди непохоже, чтобы он примирился с потерей хотя бы кусочка золота, если оно побывало у него в руках. Я и подумал: ведь он наверняка поймет, что вам известно, куда девалась его амальгама, и еще, чего доброго, придет пошарить и наделает неприятностей. Вот я и решил избавиться от золота, а самому поторчать тут на случай, если мистер Кеван вздумает навестить вас. Я так и сказал Дику — чтобы ему было спокойнее работать, зная, что вы тут не одна.

— Какой вы добрый, Динни! — Салли высморкалась и усилием воли сдержала подступившие к горлу слезы. — Но неужели вы думаете, что Пэдди может учинить еще какую-нибудь подлость?

— Вот уж кого черти в аду заждались, как говорит про него миссис Моллой, — заметил Динни. — Я тоже не поручился бы за Пэдди Кевана. Но ребята говорят, он сейчас ведет себя так, что не подкопаешься. Ни кусочка золота не покупает. Морри порядком его напугал, да и слухи до него дошли, что Кейн стал к нему принюхиваться. И все-таки нельзя поручиться, что он не появится здесь и не постарается нам напакостить.

— Пусть попробует, — сказала Салли, и глаза ее воинственно засверкали. — Я до того зла на него, что так бы, кажется, и убила на месте — поэтому хорошо, что вы здесь, Динни, а то как бы чего не произошло!

Но Пэдди не появлялся, и вскоре все с изумлением узнали новость: «Мистер Патрик Кеван вызван в Лондон на совещание директоров его компании. Он отбыл на пароходе «Оронтес» и пробудет в отсутствии несколько месяцев».

Глава XX

Как-то под вечер, примерно через месяц после описанных событий, к Салли во двор неожиданно приплелась Калгурла, изможденная, похожая на пугало в своем забрызганном грязью плаще и нахлобученной на глаза старой шляпе.

— Что случилось, Калгурла? — воскликнула Салли. — Ты больна?

— Уайя, — пробормотала Калгурла. — Ходила-бродила туда-сюда. Мири видела? Кто-нибудь видел здесь Мири?

Из-под разорванных полей шляпы тревожно глядели ее налитые кровью, гноящиеся глаза. Голос звучал резко, и в нем слышались нотки отчаяния.

— Мири? Маритану? Нет, я ее не видела, — сказала Салли. — Ни разу с того дня, когда она была в суде. Мы слышали, будто она ушла в лес: побоялась дать показания о краже золота.

Калгурла что-то невнятно пробормотала.

— Да что же случилось? — спросила Салли. — Ты не можешь найти Мири?

— Найти Мири? — со стоном взвизгнула Калгурла. — Уайя. Ходила-бродила туда-сюда, нет Мири. Фред сказал: «Убирайся отсюда к черту, старая ведьма. Маритана ушла в лес». Уайя. Мири не ушла в лес.

Калгурла села на корточки на веранде и принялась объяснять, почему она так беспокоится за Маритану, или Мири, как она называла ее. Из слов старухи Салли поняла, что Калгурла, не видя Маританы, спросила Фреда Кэрнса, где ее дочь. Фред ответил, что Маритана убежала в лес, спасаясь от полиции. Калгурла начала искать ее следы в лесу. Она искала всюду, где только могла спрятаться Маритана. Случайно набрела на огни костров, разведенных ее собственным племенем, и оттуда отправила посланных к первому мужу Мири, но никто из кочевников не видел ни Мири, ни ее следов в лесу.

Тогда Калгурла вернулась в заросли, на участок Фреда. Притаившись, она стала ждать в надежде хотя бы мельком увидеть Маритану — вернется же она когда-нибудь. Возможно, Маритана куда-то уехала в своей тележке или Фред Кэрнс увез ее подальше от их дома — поэтому-то она и не могла найти ее следов, размышляла Калгурла. Но Мири не может надолго бросить детей — она скоро вернется, в этом Калгурла была уверена. Однако Мири все не появлялась, и Калгурла снова пришла к Фреду Кэрнсу с тем же вопросом: «Где Мири? В какую сторону пошла Мири в лес?» Фред спустил на нее собак и пригрозил переломать ей кости, если еще увидит ее около своего участка.

Теперь Салли стал понятен страх, притаившийся в хмуром взгляде Калгурлы. Она сама похолодела от недоброго предчувствия. Не было нужды говорить вслух то, о чем думали они обе: Фред Кэрнс пытается что-то скрыть, чего-то недоговаривает в связи с исчезновением Маританы. Но что? Фред и Маритана прожили вместе много лет, неплохо ладили друг с другом и «наплодили кучу ребят», как хвастался Фред. Казалось, он гордился ими и Маританой; она была верна ему, вела все хозяйство в доме и помогала в делах. Фред всегда был каким-то отщепенцем — никто не слышал, чтобы у него были товарищи, компаньоны. Время от времени двое-трое каких-нибудь прощелыг работали у него на участке, но все знали, что это только так — для отвода глаз, на самом же деле они обслуживали его обогатительную установку в лесу. Иной раз Фред появлялся в кабачке и, напившись, становился поистине страшен — точно разъяренная акула, говорили про него. Салли вспомнила, что и Моррис однажды назвал его так. Установившаяся за Фредом слава человека, способного впадать в дикое неистовство, заставляла даже самых отпетых шалопаев и пьяниц сторониться его. Рассказывали, что он мог выскочить из кабачка и перерезать горло псу, если тот надоедал ему своим лаем.

Со все возрастающим беспокойством Салли вспомнила, как вскипела Маритана в суде. Фред не мог не разозлиться на нее за это, подумала Салли.

Калгурла, внимательно следившая за выражением ее лица, поняла, что миссис Салли тоже взволнована исчезновением Маританы и догадывается о причине.

Необходимо дать знать полиции, решила Салли, но как внушить это Калгурле? Старуха ненавидит и боится полицейских, считая, что это по их вине так много людей ее племени страдает от странного «правосудия» белых. Калгурла, верно, предпочтет, чтобы ее племя само свело счеты за Маритану, а это повлекло бы за собой расправу с кочевниками. Время от времени их пришибленные и разобщенные племена восставали и мстили белым за своих поруганных женщин.

Этого нельзя допустить, решила Салли. Слишком большой здесь получается клубок, принимая во внимание незаконную торговлю золотом.

— Не знаю, что нам и делать, Калгурла, — сказала Салли, удрученная страшным подозрением. — Может, послать за Динни Квином? Он нам поможет. Посоветует, что предпринять.

— Угу, — согласилась Калгурла.

— Останься у меня, — продолжала Салли. — Разведи костер во дворе или, если хочешь, переночуй в бараке.

— Угу, — с безучастным видом пробормотала Калгурла.

— Ну, тогда пойдем, — сказала Салли, направляясь в кухню. — Выпьем чайку с конфетами.

Калгурла ела молча, жадно и выпила целых три кружки чаю. Потом Салли послала ее в прачечную, а сама вытащила для нее платье и теплую кофту, чтобы старуха могла сменить грязные лохмотья, прикрывавшие ее тощее тело.

— Вымойся как следует, Калгурла, — предупредила Салли, сознавая, однако, что жестоко заставлять кочевницу мыться и переодеваться в такую минуту, когда она совсем потеряла рассудок от горя и возмущения.

Но Салли знала: Калгурла с молчаливой покорностью выполнит все, что от нее требуется, так как умываться и носить чистую одежду обязательно, если хочешь жить среди белых. Нельзя ее впустить в дом, пока она не вымоется. А задержать старуху до приезда Динни необходимо — и прежде всего в ее же собственных интересах. Мало ли что может с ней случиться, если она снова примется бродить вокруг участка Фреда Кэрнса — теперь, когда ее подозрения стали более определенными и она могла сообщить об этом людям своего племени и даже полиции.

Салли была очень привязана к Калгурле, хотя Моррис не одобрял ее нежных чувств к этой грязной старухе с больными, воспаленными глазами. Может быть, она напоминает ему о том, что он предпочел бы забыть, думала Салли: ведь это Калгурла спасла ей жизнь, когда она заболела по пути к Лейк-Дарлоту, — Моррис бросил ее тогда на произвол судьбы, захваченный золотой лихорадкой. Дети же всегда дурачились и шутили с Калгурлой, когда она приходила к ним в дом; казалось, они были даже рады ее приходу. Что ж, они должны быть благодарны Калгурле, говорила им Салли. Старуху словно сам бог посылал ей, когда они были маленькие и Салли приходилось особенно туго: надо было и готовить для жильцов, и убирать за ними, и экономно вести хозяйство. Но сегодня Салли думала о Калгурле только как о матери, безгранично страдающей и беспокоящейся за свою дочь.

Как только Дэн пришел из школы, она отправила его верхом в Кэмбэлли с запиской к Динни и стала нетерпеливо ждать их возвращения. Предчувствие говорило ей, что с Маританой случилось что-то тяжелое, роковое. Им с Динни надо что-то предпринять, выяснить обстоятельства ее исчезновения.

Калгурла разложила во дворе небольшой костер и легла возле него спать. Услышав на заре ее громкие, тоскливые причитания, Салли поняла, что Калгурла, как и она, чувствует, что Маританы нет в живых.

Глава XXI

— Ничего не остается, как сообщить полиции, — сказал Динни, выслушав рассказ Калгурлы. Погруженная в мрачное раздумье, старуха что-то вяло пробормотала в ответ.

— Ты должна рассказать полиции все, что знаешь, Калгурла, — сказал Динни. — Надо помочь им найти Маритану.

— Угу, — согласилась Калгурла.

— Не выпускайте ее из виду, — предупредил Динни. — Если дело нечисто, ей опасно расхаживать одной, пока все не выяснится.

— Разве ее удержишь, если ей вздумается уйти, — сказала Салли.

Однако, когда полицейский сержант, которого привел Динни, принялся расспрашивать Калгурлу, Салли пришла к заключению, что старуха куда сообразительнее, чем она думала. Калгурла твердо стояла на своем, несмотря на попытки полицейского сбить ее с толку и немножко припугнуть, и сумела его убедить, что у нее достаточно оснований для беспокойства о Маритане.

Сержант Догерти и еще один констебль сели на коней и отправились к Фреду Кэрнсу; они нашли участок покинутым: только куры копошились в пыли да бродили козы. Раздавшийся внезапно детский плач открыл полицейским, где прятались дети, которые тотчас разбежались при виде грозных всадников. «Все они были до смерти перепуганы и, видимо, еле живы от голода», — рассказывал потом сержант Догерти. С большим трудом заставил он разговориться старшую девочку, нянчившую совсем крошечного ребенка. Она сказала, что мама давно ушла в лес, а отец пошел разыскивать ее. Ребенок, очевидно, был болен, он все время хныкал, и сержант Догерти, опасаясь, что он вот-вот умрет, хотел отвезти его в больницу, но малыша невозможно было оторвать от других детей.

Догерти допросил двух бродяг, работавших на участке Фреда Кэрнса. Они рассказали, что дети порядком намаялись с тех пор, как Маритана ушла в лес, а Фред отправился разыскивать ее, чтобы привезти обратно домой.

До того, как Маритана сошлась с Фредом Кэрнсом, у нее был сын. Он кочевал с племенем, бродившим в окрестностях Девяностой Мили. Случалось, Маритана забирала детей и отправлялась к сыну — покочевать с ним и с тем племенем, к которому он пристал. Но на этот раз Маритана не взяла с собой детей, и Фред был страшно зол на нее: ну как же это можно — уйти я оставить его с годовалым ребенком на руках.

Фред сел в свою тележку, сказали бродяги сыщикам, и уехал в направлении Девяностой Мили.

Дня через два верховые констебли нашли его повозку в зарослях. Весь лес вокруг был тщательно прочесан в поисках его следов или хоть каких-то указаний на то, где он может быть, но все напрасно; Фред Кэрнс исчез так же таинственно, как и Маритана, бросив детишек на произвол судьбы.

Правда, на участке были козы и куры, а в хибаре стояло полмешка муки и несколько банок с вареньем, так что какое-то время дети могли просуществовать. Но что стало бы с ними через неделю-другую? Решено было, что туда поедет Калгурла и будет за ними присматривать. К тому времени, когда она туда добралась, грудной ребенок уже умер. Крошечное тельце подвергли вскрытию, чтобы выяснить причину смерти, а всех остальных детей Кэрнса взяла на свое попечение полиция. Они были рассованы по приютам и детским домам в разных частях штата.

Чего только не говорили о причинах, побудивших Маритану бросить семью! Большинство сходилось во мнении, что Маритана скрылась, узнав, что полиция заинтересовалась ею; или ее запугала Большая Четверка и заставила спрятаться, пока не будут забыты ее угрозы выступить с разоблачениями в суде. Всякое случалось на приисках, но убивать до сих пор никого не убивали. Поэтому мало кто усматривал & исчезновении Маританы трагическую загадку.

— Слыхал? Маритана сбежала с кем-то, — сообщали друг другу рудокопы.

— А Фред Кэрнс рыщет за ней по зарослям — с ружьем.

— Стыд и срам оставить мужа с оравой детей!

— Но и он хорош — кто же это бросает ребят в лесу на произвол судьбы?

Прошла неделя, и, поскольку полиция за это время ни на шаг не продвинулась в своих розысках, интерес к делу постепенно заглох.

О нем почти забыли, когда по приискам разнеслась весть о том, что Германия объявила войну России, а во Франции отдан приказ о всеобщей мобилизации, Англия призвала моряков запаса, военные суда забирают в портах уголь, продовольствие и боеприпасы. Во всех странах закрылись биржи. Повсюду шли молебствия о мире. И, подобно удару грома, прииски оглушила весть: «Мы воюем!»

Люди, которые бывало спрашивали: «Какое дело Австралии до войны в Европе?» — были ошеломлены. Салли знала, как обычно отвечали на этот вопрос. Она достаточно наслышалась таких ответов, и все же ей трудно было уяснить себе, что эта война в Европе, так далеко от Австралии, может захватить жителей даже глубинки вроде Калгурли, и закружить их в страшном вихре разрушения и смерти.

— Я не хочу, чтобы мои мальчики убивали сыновей других матерей, — в отчаянии говорила Салли сначала самой себе, а потом и женщинам, выбежавшим, как и она, на улицу. — Господи, разве нет других путей утрясти все спорные вопросы между странами? Или единственный путь — война? Неужели политические деятели и государственные мужи великих держав настолько безрассудны, что не могут придумать ничего лучше, как посылать мужчин убивать друг друга? И из-за чего? Из-за того, что их страны перессорились между собой.

— Будь они прокляты, вот что я скажу! Провались они в преисподнюю! — воскликнула Тереза Моллой. — Уже трое моих сыновей проходят военную подготовку.

— А мой старик чистит ружье, которое он привез с бурской войны. Если, говорит, не удастся пострелять в немцев, так хоть постою за Австралию, случись япошкам полезть на нас.

Скоро в воздухе замелькали флаги, оркестры заиграли национальные гимны «Правь, Британия» и «Боже, храни короля». Видные горожане произносили зажигательные речи. Солдат местного Восемьдесят четвертого пехотного полка, одетых в походную форму, встречали восторженными криками. Патриотический пыл возрастал не по дням, а по часам; возбужденные толпы людей в пылу шовинистических настроений и воинственного азарта совершенно перестали владеть собой. В лавочках, принадлежащих немцам, были выбиты все стекла, а немцев или австрийцев, которые не были еще интернированы, толпа волокла прямо в полицейский участок или к военным властям. По городу с быстротой огня, раздуваемого ветром, распространялись сенсационные рассказы о шпионах и о готовящихся диверсиях на водохранилище и железной дороге. С побережья приходили слухи о таинственных огоньках и сигналах, подаваемых с высоких зданий.

Лал уехал в лагери, гордый и счастливый, что может считать себя солдатом. Дэн подарил ему Моппингара, так что Лал мог теперь вступить добровольцем в легкую кавалерию, отправлявшуюся за океан.

Ну, а что будет с отцовским делом, которым Лал заправлял после ареста Морриса? Он даже и не подумал об этом. Просто оставил все на старого плотника, работавшего у Морриса много лет.

— Все в порядке, мама, — нетерпеливо сказал Лал. — Не беспокойся. Барни Аллен вполне справится.

Салли не могла осуждать Лала за то, что война значила для него больше, чем предприятие Морриса. Лал и без того всегда им тяготился: всю жизнь ему хотелось быть солдатом, и вот теперь его мечта сбывалась. О войне он думал как о возможности отличиться, совершить что-то такое, что принесет ему почести и славу. Он полюбил военные учения, смотры и весь распорядок лагерной жизни и, еще проходя подготовку в гражданском ополчении, чувствовал себя в этой атмосфере, как рыба в воде. Это вносило восхитительное разнообразие в его повседневную жизнь с ее постылыми обязанностями — снимать мерку с мертвецов и устраивать похороны. Лала положительно нельзя было узнать, когда он приехал домой на короткую побывку в нарядной форме и фетровой шляпе, украшенной перьями эму; он горделиво выступал, позвякивая шпорами, — настоящий воин с головы до пят.

Лал особенно не задумывается, говорила себе Салли. Поступает, как обязан поступать каждый мужчина, способный носить оружие. Он считает, что могущество Германской империи должно быть сокрушено и что Великобритании должна быть оказана всяческая поддержка в ее сопротивлении попыткам Германии установить свое господство над миром.

Возможно, он и прав, думала Салли. Если для безопасности Австралии необходимо сокрушить мощь германского флота и германской армии, то австралийцы обязаны сражаться вместе с англичанами. Но в народе скоро пошли другие разговоры — о том, что Австралия должна оставить себе достаточно солдат на случай, если ей придется защищать собственные берега и жителей от вторжения. Какое ей в конце концов дело до смерти австрийского эрцгерцога, до заговоров сербских патриотов, интриг немецкой и русской дипломатии?

— Дело тут не только в этом, — говорил Чарли О'Рейли. — Причины войны — в экономике, в борьбе за рынки сбыта и сферы влияния. Это же пушечные короли стараются втравить народы в братоубийственную войну — войну на взаимное уничтожение. Война — их бизнес. Они наживают на ней колоссальные прибыли, а прибыли—опора капиталистической системы. Рабочие Англии и Германии просто пешки. Их обманом заставляют убивать друг друга ради того, чтобы умножать прибыли военнозаводчиков и всего класса хозяев вообще.

Салли была поражена, что Динни соглашается с ним. Она, например, не могла абстрактно рассуждать о войне, а об этой войне — в особенности.

Для нее война была жестокой реальностью, угрожавшей жизни ее сыновей. Салли знала, что бессильна уберечь их от войны; но это не мешало ей снова и снова возвращаться к мысли о том, как спасти своих мальчиков, которых, по словам Чарли О'Рейли, гонят на бойню «точно овец».

Надо сказать, что на приисках, вопреки ожиданиям, оказалось не так много охотников отправиться с первыми экспедиционными войсками за океан. Федеральное правительство обещало выставить двадцать тысяч обученных солдат, и добровольцы уже проходили в лагерях подготовку. Однако вербовка среди рудокопов шла плохо. В ответ на вопросы вербовщиков на Боулдер-Рифе говорили:

— А что будет с Австралией?

Премьер-министру Энди Фишеру легко призывать народ отдать «все до последнего человека и последнего шиллинга» на защиту империи! А между тем люди самых разных взглядов стали с тревогой задумываться над тем, к чему это ведет: ведь Австралия может оказаться совсем беззащитной, если не воспрепятствовать политике оголения страны, что и произойдет, когда укомплектуют экспедиционный корпус. В конце концов Австралия — это же часть империи, протестовали местные дельцы, и не секрет, что ее оборона находится в плачевном состоянии: нет ни достаточного количества людей, ни снаряжения и боеприпасов для сколько-нибудь эффективного отпора врагу в случае нападения.

Офицеры-вербовщики жаловались, что на приисках слишком много иностранцев и рабочих агитаторов. А Хьюги Мэгон, член парламента от Калгурли, предостерегал народ от опасности увлечения военной горячкой.

— Война — это, возможно, и весьма приятное занятие для всяких там принцев и герцогов, — говорил он. — Но для рабочего класса и для рядовых солдат — это скверная штука.

— Уж наши мерзавцы на Золотой Миле постараются набить себе на войне мошну, — заявил Динни. — А сколько они кричат о том, с какой радостью каждый из них отдал бы свою жизнь за короля и отечество… вот только бы скинуть десяток годков.

— Жизнь они бы отдали, а вот прибыли — извините-с! — пробурчал Билл Дэлли. — Уговаривать рабочих идти за них на смерть — это они могут. А вот поделиться своими прибылями с теми, кто пойдет за них воевать, — об этом не может быть и речи.

— Накануне объявления войны в Рабочем клубе был митинг безработных, — сказал Чарли О'Рейли. — Что же сделали для них эти патриоты? Да ровно ничего! По ним — так хоть подыхай с голоду. А теперь они говорят: «Вот вам и занятие для безработных». Почему бы, мол, им не стать пушечным мясом? Почему бы не умереть за нас геройской смертью?

— Как же, ждите! — буркнул Барни Райорден.

Однако вторжение в Бельгию и телеграфные сообщения о зверствах немцев круто изменили настроение в пользу войны. Рассказы о зверских убийствах беззащитных жителей целых деревень, о женщине, заколотой штыком, когда она сидела за швейной машинкой, о старике, повешенном на стропилах собственного дома над разведенным на полу костром, заставляли призадуматься над тем, что может означать победа Германии для жителей любой части света.

Нельзя же сидеть сложа руки и смотреть на этих зарвавшихся мерзавцев — говорили друг другу даже заведомые противники войны, не желавшие поступаться своей личной свободой ради службы в армии.

И они шли на вербовочные пункты, побуждаемые непонятной силой, благородным порывом, заставлявшим их восставать против агрессии и жестокости. Шли со спокойным мужеством, в полном сознании того, куда и на что идут. Разве это не самое лучшее, что есть в человеческой натуре, думала Салли, — проявить себя вот так в тяжелую минуту, стать над самим собой. Но какое преступление надругаться над этим священным порывом, употребить его во зло.

Неужели прав Чарли О'Рейли, говоря, что народ дурачат, обманывают с помощью хорошо известных уловок, чтобы набрать побольше добровольцев?

Но в ту пору едва ли кто прислушивался к словам Чарли. А вскоре его и некоторых ребят из ИРМ[8] за такие речи избили и выгнали из города.

Все форты и военные укрепления на австралийском побережье были укомплектованы до нормы военного времени. Говорили, что пятьдесят тысяч обученных солдат готовы к обороне Австралии. Но что значила эта цифра для обороны страны, равной по территории Соединенному королевству и большей части Европы, вместе взятым, — страны, береговая линия которой составляет около двадцати тысяч километров?

Неужели забыли про угрозу со стороны Японии? У Великобритании есть договор с Японией, — отвечали на митингах тем, кто прерывал оратора этим вопросом, а потому «Японию нельзя рассматривать как потенциального врага». Япония связана с Великобританией договорными обязательствами и не станет нападать на Австралию, пока Великобритания находится в состоянии войны. Договорными обязательствами? А разве они помешали немцам вторгнуться в Бельгию? Вообще на договоры сейчас всё больше и больше смотрят как на клочок бумаги.

— Нам всегда твердили, что только британский флот способен защитить Австралию от вторжения, — ворчал Динни. — Ну а теперь что же мы будем делать, когда британский флот заперт в Северном море?

— Битва за Австралию идет на Северном море, так же как во Франции и в Бельгии! — воскликнул Лал с азартом истого вояки.

— Будем надеяться, что ты прав, сынок, — задумчиво попыхивая трубкой, заметил Динни. — Только не воображай, что война там и кончится.

Салли была чуть ли не рада, что Том и Моррис недосягаемы для этого военного безумия. Она, конечно, и предполагать не могла, что будет когда-нибудь благодарить судьбу за то, что Моррис и Том сидят в тюрьме.

Хорошего в этом, конечно, мало, с горечью думала она. Но можно хоть не опасаться, что Моррис кинется предлагать свои услуги и жизнь для защиты империи. Хотя Моррис много лет прожил на приисках и уже не собирался их покидать, он не забыл, что он англичанин. Можно не сомневаться, что он гордится своей принадлежностью к англосаксонской расе и глубоко предан своей старой родине. Во время англо-бурской войны он никому слова дурного не позволял сказать об английской политике. И хотя Моррис был уже немолод, Салли не сомневалась, что он пошел бы в армию — в любом качестве, лишь бы внести свою посильную лепту и помочь Великобритании одолеть врагов.

Салли очень опасалась, что Моррис и от сыновей будет ожидать проявления столь же патриотических чувств. Притом — не только от одного Лала. А между тем военная служба не привлекает ни Дика, ни Тома, ни Дэна. Они ненавидят войну и будут проклинать каждый час, потраченный на военное обучение. Конечно, в случае необходимости, если этого потребует их честь, каждый из них пойдет в армию, думала Салли и тотчас замирала от ужаса при одной мысли, что все ее сыновья могут быть ввергнуты в страшный водоворот войны и унесены им.

Ей приходилось то и дело напоминать себе, что Дэн еще школьник и, следовательно, пока в полной безопасности, а Дик через несколько недель женится. Салли надеялась, что его любовь к Эми и ответственность за будущую семью возьмут верх над призывами сержантов-вербовщиков, над лихорадочным возбуждением, порождаемым громом военных оркестров, и над этими рассказами об ужасах и зверствах, которыми полны все газеты.

— Господи, — молилась она, — спаси Дика от войны!

Глава XXII

В эти первые месяцы войны Салли казалось, что она живет в каком-то кошмаре. Звуки военных маршей, которыми городской оркестр оглашал улицы при передвижении частей, действовали ей на нервы. Музыка разжигала воинственный пыл, она должна была стимулировать приток добровольцев в армию. Но Салли эта музыка казалась погребальной: она посылала людей на смерть. В бравурном ритме и грохоте медных труб ей слышались стоны раненых и умирающих солдат на далеких полях сражений, гул орудий, вой и треск падающих и разрывающихся снарядов.

Однако когда Лал облачился в военную форму, Салли с удивлением заметила, что и она ведет себя, как всякая другая солдатская мать. Ей надо было верить, что Лал будет сражаться за правое дело, что на земле не воцарится мира, пока Германия не будет разгромлена и Англия с Францией не «спасут нашу Землю для демократии». Это война, которая должна положить конец войнам, писали газеты. Германской военной машине никогда больше не позволят нарушить мир в Европе. Но сейчас, раз кайзер стремится к мировому господству, необходима война до победного конца, до тех пор, пока не будет обеспечен мир во всем мире.

Салли работала в Красном Кресте, вступила в Комитет по оказанию помощи фронту и все свободное время отдавала вязанию носков цвета хаки. Мари тоже вязала, хотя, по ее словам, отец ее не верит, что причины войны действительно те, о которых официально заявляли правительства Великобритании, Франции и России. Но все равно, ей очень жаль бедных мальчиков, которым придется сражаться на севере Франции в условиях суровой зимы. Не может она сидеть сложа руки, если в ее силах хоть чем-то облегчить их страдания. Ведь в конце-то концов не так уж много от нее и требуется — связать несколько пар носков, пожертвовать несколько шиллингов. Быть может, это — проявление слабости с ее стороны, что она в какой-то мере поддерживает войну, хоть и не верит, что война ведется по тем причинам, о которых официально говорят Великобритания и Россия, но, признавалась Мари, не может она спокойно рассуждать, когда эти грязные боши топчут поля Франции.

А Эми, сияя от радости и возбуждения, была всецело поглощена приготовлениями к свадьбе. Салли смотрела на нее и радовалась: она рассчитывала, что это событие отвлечет мысли Дика от войны и убережет его от армии.

Домик в Маллингаре был отстроен и обставлен. Дик проводил там все вечера и праздники, помогая Эми развешивать занавески, настилать линолеум, расставлять вещи по местам. Он чуть ли не больше ее радовался тому, что все у них такое новенькое, чистенькое, что дома красиво и уютно. Венчаться они собирались в англиканской церкви, к великому огорчению Тима Мак-Суини. Свадебный завтрак, а затем бал решили устроить в «Звезде Запада».

Эми то и дело забегала в домик Салли по дороге к Мари, куда она ходила на примерку приданого. Мари шила ей подвенечный туалет и еще несколько новых платьев.

— Тим уговаривал меня заказать подвенечное платье в Перте, — в упоении рассказывала Эми. — Но я и слышать об этом не хотела. Все жены управляющих говорят, что портнихи лучше мадам Робби не сыщешь. По-моему, ее платья всегда очень элегантны и сделаны со вкусом, правда, тетя Салли? Она мне сшила совершенно очаровательное вечернее платье из кремовой вуали в серебристую полоску — оно надевается на шелковый чехол цвета морской воды, а дорожное она мне сделала голубовато-серое, как небо в дымке, и к нему у меня будет презабавная маленькая шляпка с голубыми я зелеными перышками.

Эми весело щебетала о своем приданом — о том, какие Мари делает ей славные платья на каждый день, не говоря уже о костюмах и вечерних туалетах, и какие ко всему этому полагаются туфли я шляпы, перчатки и сумочки.

Эми куда больше интересовало, что наденут на свадьбу ее подружки, чем вести, приходившие с фронта, — невеселые вести. Салли мучилась, наблюдая эту расточительность: можно ли тратить такие деньги на свадьбу, когда с каждым днем все острее ощущаешь, какие беды и страдания несет с собой война. Пока она еще не коснулась их, но скоро докатится и сюда. Однако Эми не думала об этом; она требовала, чтобы розы и незабудки для ее подружек были выписаны из Перта и присланы во льду вместе со свадебным букетом для нее. Все это заказал Дик. Он же купил по золотой цепочке с кулоном для трех подружек невесты. Шафером будет Лал, если сумеет вырваться, а если нет, то его заменит Дэн.

— Непременно заходите посмотреть приданое, — сказала Эми, забежав на минутку к Салли. — У меня целый сундук чудесного белья, простынь, скатертей.

Желая доставить Эми удовольствие, Салли зашла к ней в «Звезду Запада» и принялась восторгаться бесчисленным количеством вышитых скатертей, салфеточек, полотенец, простынь, накидок и изящного белья, которое Эми накупила, чтобы пленять Дика.

Салли предпочла бы, чтобы Эми не затевала такой пышной свадьбы. Дик тоже поморщился, услышав, что Тим надумал устроить роскошный свадебный завтрак и настоящий бал в «Звезде Запада».

— Такое устроим, что закачаешься, — хвастался Тим. — Ничего не жалко для моей крошки.

— Ну к чему поднимать такой шум? Неужели это так необходимо? — уныло спрашивал Дик.

— Но, дорогой мой, свадьба бывает только раз в жизни, и, конечно, вокруг такого события всегда много треска и шума, — отвечала Эми, нежно обнимая Дика за шею. — Мне все так нравится, и я так счастлива, что иной раз даже не знаю, на каком я свете.

В конце концов Дик примирился с этим шквалом свадебных приготовлений. Во всяком случае, он охотно принимал в них участие, до тех пор пока однажды из письма, которое Салли вынула из почтового ящика, не выпало белое перо.[9]

— Что ж, этого следовало ожидать, — медленно произнес Дик, разглядывая перо.

— И ты поддашься на эту удочку, станешь расстраиваться из-за какого-то дурака, который занимается всякими глупостями? — волновалась Салли.

— Нет, — сказал Дик. — Но если б я не дал слова жениться на Эми…

— Дик! — Салли не хотела верить, что сбываются ее худшие опасения: война настигает Дика. — Что произошло? Разве ты не любишь Эми? Не хочешь на ней жениться?

— Ну, конечно, я люблю Эми, — сказал Дик. — И все-таки я предпочел бы не жениться сейчас…

— Но почему…

— Не спрашивай меня, Салли моя!

— О господи! — вздохнула Салли и, испугавшись, как бы не расстроить его своим огорченным видом, добавила: — Знаешь, лучше бы Эми не устраивала такой шумной свадьбы.

— Я тоже так считаю, — сказал Дик с грустной усмешкой. — Но раз ей этого хочется, мне ничего не остается, как покориться.

Салли не удивило, что Дик и Эми не сумели противиться властному зову молодости и любви. Правда, как благовоспитанная молодая пара они обязаны были ждать столько, сколько потребуется, — иначе говоря, до свадьбы. Но Салли сомневалась в том, что многие их сверстники так поступают. Юноши и девушки рано созревают в странах с жарким, сухим климатом и, рано познав первый трепет страсти, бездумно предаются ей. Хорошо еще, что «неприятности» бывают не так часто. Случается, конечно, слышать, что та или иная девушка попала «в беду» или что отношения какой-нибудь молодой пары «перешли все границы». Но кому какое дело до этого, коль скоро молодые люди не отказываются узаконить свои отношения? Конечно, Тим и Лора могли бы обвинить Дика в том, что он злоупотребил их доверием. «Но, — думала Салли, — уж Лора-то знает свою Эми». Она вспомнила, как Лора намекала ей на то, что может произойти, если Дик и Эми не поторопятся со свадьбой, — самой Салли это в голову не приходило.

— Ничего, дорогой! — старалась она подбодрить сына. — Право, не о чем волноваться. Ну, даже если люди и поговорят — подумаешь, какая важность! Вы оба еще слишком молоды, чтобы нести бремя семейной жизни — вот единственное, что меня волнует. Впрочем, Эми сейчас не моложе, чем я была, когда убежала из дому с твоим отцом.

— Хорошее предзнаменование! — Дик наклонился, чтобы поцеловать ее. — Мы с Эми устроимся и заживем счастливее всех — только бы мне зарабатывать достаточно, чтобы содержать семью.

— И заработаешь, — улыбнулась Салли, чтобы согнать последнюю тень сомнения с его лица. — Ты много потратил сейчас: надо было привести дом в порядок, обставить его, накупить подарков, цветов да еще заказать комнаты на побережье на время свадебной поездки. Ну, ничего, мой чек поможет тебе наладить дела.

— Твой… что? — переспросил Дик.

— Чек на сто фунтов от родителей жениха, — весело ответила Салли.

Она встала и, взяв с каминной доски конверт, вынула из него чек.

Руки Дика дрожали, когда он брал его.

— Нет, я не могу его взять, — воскликнул он и разорвал чек пополам.

Салли снова села на прежнее место.

— Отлично, — сказала она, — если ты не хочешь его принять, я пошлю его Эми.

— Салли моя! — Дик опустился перед ней на колени. — Ну, как я могу принять от тебя столько денег? Ведь каждый шиллинг из этих ста фунтов добыт тяжелым трудом! И как ты экономила, чтобы набрать такую сумму! А я-то никогда ничего для тебя не сделал. Не помогал тебе воспитывать Дэна, не дал возможности самой отдохнуть хоть немного, как собирался.

— Родной мой! — Салли прижала к груди любимую темноволосую голову сына. — Ты всегда был моей радостью. И для меня самое большое счастье — хоть немного облегчить тебе жизнь.

На следующий день Салли снова вытащила платье, которое собиралась надеть на свадьбу Дика. Казалось, прошла вечность с тех пор, как она начала его переделывать. Это было как раз в тот день, когда пришли сыщики. Потом арестовали Морриса и Тома и начались нескончаемые волнения и переживания. Она засунула куда-то платье и не вспоминала о нем. А теперь оставалось всего несколько дней до свадьбы, и Салли чуть не расплакалась, заметив, что плотный черный шелк проеден молью.

«Ерунда, — поспешила она себя успокоить, — на свадьбе все смотрят только на невесту. Никто и не заметит меня».

Ее радовало, что Дик явно успокоился. Он выглядел таким счастливым и уверенным в себе и своем будущем. Женитьба, подумала Салли, разовьет в нем лучшие его качества — нежность и заботливость, которые он всегда проявлял к младшим братьям. Салли была уверена, что Дик очень серьезно отнесется к своим обязанностям мужа.

Штопая дырки на платье, которое ей предстояло надеть на свадьбу сына, Салли размечталась о том, какая счастливая жизнь ждет его впереди. Но к этим радостным мыслям тотчас примешались печальные — ею овладели горестные думы, что Моррис с Томом не смогут принять участие в торжестве, а также беспокойство и тревога за Лала, который сообщил, что не сможет приехать. Скоро его отправят за океан, в самую гущу боев и бомбардировок — в этот адский хаос, именуемый войной. При этой мысли дрожь пробежала по телу Салли, и она заставила себя думать о другом.

Ее пальцы, державшие иголку, продолжали проворно мелькать. Вместо Лала шафером у Дика будет Дэн. Она заказала для него новый костюм, купила белую рубашку и лакированные туфли. Дэн учился танцевать и уже сейчас пребывал в страшном волнении, боясь, что перезабудет половину того, что полагается делать шаферу на свадьбе.

Тут Салли вспомнила, что Том в своем первом письме из тюрьмы просил ее купить от его имени свадебный подарок Дику и Эми. Милый мальчик оставил ей несколько подписанных чеков, чтобы она могла в случае надобности взять деньги с его счета в сберегательной кассе.

Тому и Моррису разрешалось писать только раз в месяц — и всего лишь несколько строк. Письмо Морриса было официальное и очень сдержанное: он сообщал, что чувствует себя прилично — насколько может чувствовать себя прилично человек «в его положении» — и просил о нем не беспокоиться. Салли знала, что он терпеть не может писать письма. За всю их совместную жизнь она получила от него лишь две-три записки — и все одинаково скупые и чопорные; самое лучшее в них была подпись: «Твой любящий муж Моррис». Салли улыбнулась, вспомнив об этом, — Моррис не хотел, чтобы она забывала, что он ее муж и что он любит ее.

Том же явно стремился приободрить ее своим письмом. Он «здоров и невредим», писал он, и «наслаждается пребыванием на берегу моря». Он загорел и прибавил в весе. Тяжелый труд на открытом воздухе — это просто пикник по сравнению с его работой под землей. Труднее всего привыкнуть к тому, что после дневной работы тебя запирают в камеру и в девять часов тушат свет. Если бы только в библиотеке нашлось что-нибудь стоящее, «каменные стены не казались бы тюрьмой, а железные решетки — клеткой».

Как-то вечером во двор к ним прилетела бабочка — белая с черным, попорхала немного и скрылась за высокой тюремной стеной. И Том мысленно последовал за бабочкой к своему дому, на веранду, где любит посидеть Салли.

Но Том думал не только о ней. Должно быть, эта женщина занимает немалое место в его мыслях, размышляла Салли, пытаясь понять, насколько серьезно чувство сына, потому что Том писал:

«Ты меня очень обяжешь, мама, если навестишь Надю Оуэн до твоего приезда сюда в будущем месяце. Она больна и собиралась уехать в санаторий. Мне хотелось бы знать, как она сейчас».

После этого шли приветы друзьям: «Передай мои наилучшие пожелания Чарли и Эйли, а также Барнею Райордену, Питеру Лаличу и всем, кого увидишь». «У меня все в порядке, мама, — заканчивал свое письмо Том. — Пожалуйста, не беспокойся. Но я был бы очень рад, если б выпустили отца. Ему все это дается куда тяжелее, чем мне. Как бы хотелось что-то сделать, чтобы облегчить его участь».

Салли пошла к мистеру Слоуэну, но тот, видно, потерял интерес к своим подзащитным: он лишь посоветовал добыть медицинскую справку, что Моррис не может выполнять тяжелую физическую работу. Салли достала справку и написала депутату от их округа, прося его похлопотать перед тюремной администрацией, чтобы Моррису облегчили режим. После свадьбы Дика она сама собиралась поехать во Фримантл проведать мужа и сына.

Салли дала Динни прочесть письмо Тома и попросила его передать товарищам сына, что он здоров и настроение у него бодрое. Но почему Том просит ее навестить миссис Оуэн?.. Не очень-то это будет удобно, подумала Салли. Что же это значит — неужто Том влюблен в эту женщину и ей, матери, придется с этим считаться? До нее доходили слухи об этом, но она не придавала им значения. Однако теперь ясно, что Том думает о Наде и, как любящий человек, тревожится о ее судьбе.

Конечно, она должна навестить Надю, говорила себе Салли. Но ей хотелось сначала свыкнуться с мыслью, что Том увлекся замужней женщиной. Быть может, это объясняется лишь общностью взглядов, приверженностью одним и тем же идеалам? Ведь эта иностранка гораздо старше его! И вообще, как может замужняя женщина, мать двоих детей, сделать Тома счастливым?

Ну, а что она скажет Наде? И как та отнесется к ее посещению? Воспримет как доказательство того, что ей все известно? Салли решила вести себя так, чтобы у Нади не сложилось подобного впечатления. К тому же ей не хотелось вмешиваться в личную жизнь Тома. Было бы нечестно воспользоваться его заключением и вмешаться.

День был такой жаркий, что Салли отложила шитье и решила выпить чаю. В эту минуту в дверь постучали, и, открыв ее, она увидела на пороге Надю Оуэн, освещенную слепящими лучами солнца.

Надя была небольшого роста, довольно полная, с блестящими глазами газели; светлые волосы ее были гладко причесаны. Салли тотчас почувствовала все обаяние этой недюжинной натуры, как только глаза Нади засияли улыбкой и она с подкупающей искренностью сказала:

— Мистер Квин передал мне, миссис Гауг, что вы собирались навестить меня, прежде чем ехать во Фримантл. Вот я и решила сама зайти к вам, чтобы вы зря не утруждали себя.

Голос Нади звучал хрипло, лицо было прозрачно, как вощеная бумага. Она выглядела совсем больной.

— Очень мило с вашей стороны, — настороженно сказала Салли. — Том хотел узнать, как вы поживаете. Мне кажется, вы недостаточно хорошо себя чувствуете, чтобы гулять по такой жаре.

В гостиной Надя опустилась в кресло.

— Я здорова, — ответила она, с трудом переводя дыхание. — Во всяком случае, достаточно здорова, чтобы прийти сюда.

— Миссис Оуэн, — порывисто обратилась к ней Салли, — скажите, что у вас с Томом?

Надя откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

— Прошу вас, — сказала она устало, — не спрашивайте меня об этом. Не надо. К чему?

Помолчав немного, она продолжала:

— Я сама не понимаю, что за отношения у нас с Томом. Во всяком случае не то, что вы думаете. Нас сблизила великая идея, она связала нас узами симпатии и взаимного понимания. Что касается меня… то я, так сказать, фанатично привержена социализму. А Том — молодой и сильный. Такие люди как раз и нужны рабочему классу.

Легкий сухой кашель прервал ее речь.

— Вот видите, — еле слышно продолжала Надя, медленно, с хрипом выговаривая слова, — вам нечего меня бояться. Если Том и думает, что любит меня, это пройдет. Я не молода, не красива, а кроме того, я человек обреченный…

— Простите… — Салли вдруг поняла, какая трагедия привела к ней эту женщину. — Я вовсе не хотела…

— Мне нечего прощать вам. — Надя говорила серьезно, хотя в голосе ее и чувствовались иронические нотки, словно ее забавляла эта попытка Салли оправдаться, завесить ее, Надю, что она не имела в виду ничего «предосудительного», говоря об их отношениях с Томом. — Я, как и вы, очень бережно отношусь ко всему, что касается Тома. Его жизнь важнее и ценнее моей. На мою долю выпало счастье показать ему, на что можно с пользой ее употребить, — вот и все. Расскажите ему когда-нибудь, что я так сказала, хорошо?

— Ну, конечно… — Салли запнулась. «А почему бы вам самой не сказать ему об этом?» — хотела она добавить, но слова застряли у нее в горле.

Однако Надя поняла ее без слов.

— Я не обманываю себя, — сказала она спокойно. — Послезавтра я уезжаю в санаторий. Я бы не поехала, если бы не Клод и дети: так им легче будет. Очевидно, я уже не увижу их… И Тома тоже.

Салли не могла заставить себя произнести ни слова — ни одной из тех глупых ободряющих фраз, какие говорят в таких случаях. Да и что можно сказать женщине, которая так спокойно и здраво относится к своей близкой смерти? И словно желая сгладить это ощущение неотвратимого конца, Надя продолжала с наигранной небрежностью:

— Да, скверная болезнь — горловая чахотка, но оставим эту тему. Мне хочется поговорить а вами в другом.

Салли приготовила чай и подала его в своих лучших чашках — этим она доказывала самой себе, что хорошо принимает миссис Оуэн ради Тома. За чаем Надя вдруг сказала, улыбнувшись своей удивительной сияющей улыбкой:

— Мне очень жаль, что мы не встретились раньше.

— Мне тоже. — Салли к этому времени уже перестала чувствовать себя натянуто, и ей не терпелось узнать, чем живет эта женщина. — Расскажите мне про ваши идеалы.

— Мои идеалы? — переспросила Надя с добродушной усмешкой. — Вы имеете в виду рабочее движение и социализм? Это не только мои идеалы, как вам могли бы сказать Динни и Том. В общем это очень просто. Я считаю, что земля и все, что находится в ее недрах или на ее поверхности, принадлежит народу — так же, как воздух или солнечный свет. Но на протяжении всей нашей многовековой истории народ обкрадывали, лишая его с помощью всяких хитроумных уловок топ», что по праву принадлежит ему. И вот теперь — коль скоро нам это стало известно — мы должны сплотить народные массы, массы рабочих и трудящихся, чтобы они могли вернуть себе то, что у них отнято. А потом построить новую экономическую систему, основанную на народной собственности. Это значит, что ничтожное меньшинство не будет больше владеть всеми богатствами земли и заставлять служить себе всех остальных. Всем достоянием страны будет владеть народ; и он же будет управлять страной в интересах большинства, а не меньшинства.

— И для этого обязательно нужна революция? — тревожно спросила Салли.

— Но ведь революция — это значит перемена, коренная перемена всего жизненного уклада, — спокойно сказала Надя. — На каждом этапе истории при установлении нового социального строя находились силы, которые этому противились. Я лично не верю, чтобы реформы, которых мы добиваемся при капиталистической системе, могли как-то серьезно изменить существующие порядки и облегчить положение рабочего класса, страдающего от стольких несправедливостей и лишений. Только после того, как наша экономическая система претерпит коренное изменение и превратится из капиталистической в социалистическую, мужчины и женщины станут полноправными человеческими существами и смогут жить в мире друг с другом и со всеми народами. Можно ли этого добиться без жестокой борьбы?

— Должно быть, нет, — признала Салли. — Но что-то мне не верится, чтобы такие идеальные порядки могли когда-либо наступить.

Глаза Нади загорелись.

— Историческая роль рабочего класса в том и состоит, чтобы произвести эту перемену, — сказала она.

Ее вера в осуществимость этой огромной, требующей поистине нечеловеческих усилий задачи поразила Салли.

— А война? — укоризненно начала она. — Разве она не развеяла надежды социалистов, не отбросила их назад на целое столетие? Рабочие Франции, Германии, России, Австрии и Австралии убивают друг друга. Во имя чего? Во имя защиты существующего в их странах образа правления, ради капиталистической системы.

— Не знаю, право. — Надя нахмурилась, помрачнела. — Сначала у меня было ощущение, словно война — это конец света. Я была в отчаянии. Казалось, все наши старания сплотить рабочих, воспитать в них чувство интернациональной солидарности пошли прахом. Но теперь, — и лицо Нади прояснилось, словно озаренное внутренним светом, — теперь я уверена, что по крайней мере в России будет сделана попытка свергнуть царизм и установить новый общественный порядок. Мы с отцом немало поработали для этого после русско-японской войны. Его убили, и друзья помогли мне бежать… Меня сочли «опасной революционеркой», меня — восемнадцатилетнюю девушку. Трудно поверить, правда? А теперь я, как сломанная ветка, — никому не нужна: ни революционному движению, ни вообще кому бы то ни было.

— О, господи, — взволнованно сказала Салли. — Право, не понимаю, ну что вы так рветесь к этому?

— Какой иначе смысл в жизни, — страстно воскликнула Надя, — если не можешь больше служить величайшей цели на земле, не можешь отдавать свои силы освобождению человечества от несправедливости и рабства?

Резкий кашель оборвал ее слова, и она тяжело откинулась на спинку стула.

— Разве можно так волноваться! — сказала Салли, подавая ей стакан воды. — Зря я позволила вам столько говорить.

Но Надя уже улыбалась.

— Ничего, — сказала она осипшим голосом. — Я хотела спросить вас, вы знаете Эйли О'Рейли?

— Я знала ее, когда она была еще совсем крошкой, — сказала Салли. — Том привел ее к нам вместе с ее любимым козленком, которого он спас от страшной смерти на вертеле.

— Она хорошая девушка и любит Тома, — сказала Надя. — Ей очень хочется зайти к вам, я знаю.

— Я буду рада ее видеть, — отозвалась Салли, внутренне укоряя себя за то, что так мало интересовалась друзьями Тома.

— Я ей передам, — пообещала Надя. — Мы немало работали вместе, и я надеюсь, что эта девочка окажется хорошим товарищем Тому и когда-нибудь они будут счастливы.

— Какая вы мужественная, моя дорогая! — невольно вырвалось у Салли.

— Я? Нет! — задумчиво произнесла Надя. — Просто я люблю их обоих. Вот и все.

Вид у нее был довольный — словно, придя к Салли, она выполнила некую миссию. Быть может, подумала Салли, Надя хотела рассеять все сомнения относительно того, что за отношения были у них с Томом, — ведь сплетники могут по-разному истолковать их дружбу. И она это сделала. Их чувство друг к Другу, должно быть, глубоко и сильно, но они никогда не позволят этому чувству повлиять на их личную жизнь: Надя слишком самоотверженна и бескорыстно предана делу рабочего класса. И все же Салли казалось, что Надя вопреки всему живет неосуществимой мечтой.

— Вам не очень плохо, вы дойдете одна домой? — с беспокойством спросила Салли, когда Надя собралась уходить. — Может, мне проводить вас?

— Нет, нет! — Надя быстро направилась к двери, словно не могла больше выдержать жалости и смутной враждебности во взгляде Салли. — Мне теперь лучше — после того, как я отдохнула и побеседовала с вами.

И она ушла, улыбнувшись мимолетной улыбкой и тихо сказав: «Прощайте».

Глава XXIII

Эйли появилась вечером в следующую субботу, свежая и хорошенькая, в голубом платье под цвет глаз и съехавшей от ветра набок соломенной шляпке, из-под которой выбивались пышные темные волосы. Она приехала из Боулдера на велосипеде и по дороге растеряла все свои шпильки.

— Надя сказала мне, что я могу зайти к вам, миссис Гауг, — застенчиво принялась она объяснять, — а мне так этого хотелось, потому что…

— Ну, конечно, друзьям Тома хочется знать, как ему живется, — пришла ей на помощь Салли: девушка сразу ей понравилась своей простотой и непосредственностью. — Входите, я покажу вам его письмо. Я получила только одно, и он не мог в нем много написать, но я уверена, что он был бы доволен, если б знал, что вы его прочли.

Эйли смущенно пробормотала: «Благодарю вас», стащила с головы шляпу и сделала безуспешную попытку пригладить волосы. Салли провела ее на заднее крыльцо, где она ощипывала большую белую утку к завтрашнему обеду. Дав Эйли письмо Тома, она продолжала заниматься своим делом. Это селезень — старый-престарый, объяснила Салли гостье в оправдание своего недостаточного к ней внимания. И, конечно, будет жесткий, как подошва, если его как следует не потушить. Да и мух кругом слишком много, так что нельзя оставлять птицу наполовину ощипанной.

— Какой он чудесный, наш Том, правда? — воскликнула Эйли, прочитав письмо Тома и глядя на него, как на священную реликвию.

Салли была поражена, ее даже несколько позабавило это преклонение перед Томом. Она никогда не думала, что ее славный, добрый, флегматичный Том способен вызвать у девушки подобное чувство. Даже Эми, которая так влюблена в своего Дика, и то никогда не говорит о нем таким прерывающимся голосом, с такой гордостью и восхищением.

Вот так же говорила о Томе и Надя… Что же в нем такого, отчего друзья так преданы ему? Обе эти женщины любят его, каждая по-своему, и в то же время в их чувстве есть что-то родственное, как и в отношении Тома к ним. Быть может, это потому, что они видят в нем человека, способного постоять за их идеал? «Благородного молодого борца за дело рабочего класса», говоря словами Динни?

Для Салли Том был просто хорошим сыном. Она вспоминала, как решительно и мужественно он вел себя, когда пришли арестовать Морриса, как принял на свои плечи весь позор и всю тяжесть проступка, в котором вовсе не был повинен. Она понимала, что он поступил так главным образом ради нее — чтобы избавить ее от лишнего горя и страданий. В трудные минуты она всегда могла положиться на Тома. Салли принимала его помощь как нечто само собой разумеющееся, никогда не задумываясь над тем, что эта помощь свидетельствует о благородстве его натуры, о его неисчерпаемой способности к самопожертвованию. А Надя и Эйли как раз и ценили Тома за эти качества, в которых она, его мать, до сих пор не сумела разобраться. Теперь Салли ставила это себе в большую вину.

Она была благодарна Эйли за то, что девушка любила Тома с такой пылкой преданностью, даже не пытаясь скрыть свои чувства.

— Да, Том у нас замечательный малый, — сказала Салли. — Я рада, Эйли, что и вы так думаете.

Эйли вспыхнула. Совсем как маленькая девочка, подумала Салли, глядя на горячий румянец, заливший ее загорелое личико.

— Нет, нет… — начала Эйли, пытаясь рассеять возможное недоразумение. — Не думайте, пожалуйста, будто между мной и Томом существуют или существовали какие-то нежные отношения, как считают многие. Том вовсе не питает нежных чувств ни ко мне, ни к кому другому. Рабочее движение — вот все, что его интересует. И за это-то я и люблю его, как и Надя.

— До чего же все сложно у вас получается, — сухо сказала Салли.

Эйли подошла к Салли и принялась помогать ей ощипывать утку, точно не могла допустить, чтобы кто-то при ней работал, а она не принимала в этом участия.

— Вовсе нет! — И Эйли с удивлением посмотрела на Салли. — Мы с Надей товарищи. Она знает, что я люблю Тома, а я знаю, что он очень ценит ее. Но это не имеет значения, потому что все мы работаем для единой цели. И меня ничуть не удивляет, что все, кто знаком с Надей, обожают ее. Папа, например, говорит, что душа у нее точно яркое пламя, а ведь у них разные мнения по многим политическим вопросам.

— В самом деле? — небрежно заметила Салли. — Какая жалость!

Но Эйли не могла допустить, чтобы к этому так легко отнеслись.

— Видите ли, мой папа — старый член ИРМ, он отрицает необходимость политической борьбы, — сказала она серьезно. — А Надя говорит, что рабочие должны иметь свои политические и профессиональные организации — только тогда они сумеют взять власть в свои руки.

— Вот уж чего не понимаю, так не понимаю! — Салли смахнула муху, усевшуюся на ее вспотевший лоб, точно отмахиваясь от обсуждения всей этой темы. — У меня никогда не хватало времени ни на что, кроме хлопот по дому да забот о постояльцах и о муже с детьми. Может, когда-нибудь и я займусь экономикой и политикой, как вы с миссис Оуэн. Сейчас же я ни о чем другом и думать не могу, кроме того, что Том с Моррисом в тюрьме. Лал в армии, и остается только гадать, что будет с Диком и Дэном.

Голубые глаза Эйли потемнели, и она с сочувствием посмотрела на Салли.

— Я знаю, вам очень тяжело пришлось последнее время, — сказала она. — Но Том скоро вернется, и тогда все уже не будет казаться вам таким мрачным.

Том… Для этой девушки Том — это все, подумала Салли и улыбнулась: до чего же Эйли уверена, что Том способен разрешить любые трудности. Но Салли не могла не признать, что Эйли великодушно отнеслась к ее явному нежеланию разговаривать на темы, в которых эта девушка разбирается куда лучше ее. Она взяла себя в руки, и улыбка, осветившая ее лицо, очень обрадовала Эйли.

— Да, конечно, — согласилась Салли. — Мне, право, не на что сейчас жаловаться. Война — да еще эта жарища действует мне на нервы. Вы когда-нибудь видели утку с таким множеством перьев?

— Я ощиплю ее, — с готовностью сказала Эйли. — А вы садитесь и отдохните немного.

Салли села и стала наблюдать, как тонкие загорелые пальцы девушки ловко выщипывали пух и жесткие перья хвоста, и скоро утка, уже совсем очищенная, лежала на столе.

— Теперь я буду ее потрошить, — заявила Эйли.

— Нет, нет, это препротивное занятие, — запротестовала Салли.

Но Эйли уже схватила газету и нож. Опустившись на колени возле лохани с водой, она быстро взрезала утку, вынула внутренности, вымыла ее и с победоносным видом принесла Салли.

— Вот! — радостно сказала она. — Ну, чем я не повар?

Пока Эйли возилась с уткой, Салли убрала перья и приготовила чай. Они сели за стол; говорили они о ресторане, где работала Эйли, о ее семье, о Томе — главным образом о Томе: что он сказал и как поступил в том или другом случае (преимущественно на работе или в своей политической деятельности — в Комитете борьбы за права рабочих, где Эйли выполняла роль секретаря).

— Приходите к нам, милочка, буду рада вас видеть, — сказала Салли, когда Эйли внезапно поднялась с места, сказав, что торопится на митинг.

— Непременно приду! — пообещала Эйли и умчалась с таким счастливым видом, будто эта встреча с Салли была для нее величайшей радостью.

Салли пожалела, что не сделала всего, чтобы их встреча прошла возможно приятнее; надо же было позволить девушке заняться этой уткой — вот теперь голубое платье Эйли все испачкано! И все-таки Эйли была, по-видимому, довольна этой встречей, хотя бы уже потому, что ей удалось поговорить о Томе и что его мать хорошо отнеслась к ней.

— Славная девушка эта Эйли! — сказал Динни, обсуждая ее приход с Салли. — Могла бы быть куда хуже.

— Я тоже так думаю, — согласилась Салли. — А какая она хорошенькая, Динни. У нее такие ясные голубые глаза и пышные волосы, и она без всяких причуд — хоть и думает, что знает все на свете.

— И правильно думает! — сказал Динни с легкой усмешкой, которая показывала, что он шутит. — Ее отец говорит, что она перечитала все книги, какие только он приносит домой, и в любом споре может дать ему несколько очков вперед.

— Не к лицу молодой девушке увлекаться политикой и всякими там высокими материями, — возмущенно заметила Салли.

— Это все-таки лучше, чем быть пустой вертушкой! — Динни хитро, с легкой иронией посмотрел на нее. — С каких это пор вы стали думать, что девушке не к чему учиться и вовсе не обязательно иметь хорошую голову, миссис?

— Не знаю. Должно быть, с тех пор, как началась война, — отрезала Салли, негодуя на Динни за то, что он задал ей такой вопрос. — Эта война совсем меня сбила с толку, Динни, и все ужасно запутала. Ведь Лал будет в ней участвовать, значит — и я тоже, и теперь я просто не переношу, когда люди корчат из себя всезнаек и заявляют с умным видом, что война — это кровавый фарс. Я, например, считаю, что мы не могли ее избежать.

— И все-таки вы не хотите, чтобы Дэн и Дик пошли драться.

— Нет, — жалобно призналась Салли.

В эти дни, предшествовавшие свадьбе Дика, с фронта приходили невеселые вести. Английские войска в Северной Франции терпели поражение за поражением, и первые австралийские части уже отплыли для участия в боях. Салли пребывала в состоянии неописуемого страха — ей все казалось, что Лала пошлют на фронт прежде, чем она сможет поехать на побережье попрощаться с ним. Она дала себе слово, что сразу же после свадьбы Дика отправится во Фримантл на свидание с Моррисом и Томом и таким образом несколько дней сможет провести с Лалом.

Несмотря на предсвадебную суматоху, спешку и тревогу за Лала, Салли часто думала об Эйли и о миссис Оуэн: они внесли в ее жизнь нечто новое, благодаря им она смогла по-иному взглянуть на своего сына Тома и лучше понять его. Но она совсем забыла о Маритане и о том, что Калгурла разыскивает ее, и, наверно, не вспомнила бы об этом, если бы Калгурла в один прекрасный день не появилась у нее во дворе. И сразу забытые чувства и ощущения нахлынули на Салли: у нее перехватило дыхание от предчувствия чего-то рокового, страшного, таившегося в исчезновении Маританы, так внезапно бросившей на произвол судьбы своих детей.

Налитые кровью глаза Калгурлы полны были затаенной ненависти, сумрачное, смуглое лицо искажено болью и гневом.

— Нашла Мири, — прерывающимся голосом пробормотала она. — Нашла кости и платье — там, внизу, в шахте, по дороге в Гунгарри.

Глава XXIV

Маритана не выходила у Салли из головы, пока она одевалась на свадебное торжество. Со двора доносились причитания Калгурлы, а в ушах Салли еще звучали обрывки разговоров о происшествии, которое обсуждалось весь этот день.

В утреннем выпуске «Горняка» было подробно описано, как Калгурла привела полицию к заброшенному руднику по дороге в Гунгарри. Оказывается, она обшарила все старые шахты на много миль вокруг, подозревая, что ее дочь, таинственно исчезнувшая три месяца назад, стала жертвой злого умысла. И вот, когда в колючем кустарнике возле заброшенных разработок рудника Санта Лючия она увидела стоптанный башмак и лоскут зеленого платья, она тотчас сообщила об этом полиции. В шахту спустился один опытный рудокоп, который и обнаружил тело женщины под грудой сброшенной сверху рыхлой земли. Тело совсем разложилось и было неузнаваемо, но зеленое платье все еще держалось на нем, уцелели и пестрые бусы. Хотя лица, можно сказать, уже не было, Калгурла и кое-кто из женщин-кочевниц опознали труп: по их утверждению, это было тело кочевницы, известной под именем Маритана. Сержант Догерти, которому поручено это дело, ведет дальнейшее расследование.

Город гудел; все только и говорили об этом. Многие считали, что смерть Маританы так или иначе связана с незаконной торговлей золотом; она, несомненно, знала причастных к этому лиц и, должно быть, знала слишком много. Чего только не говорили о причинах ее исчезновения. Вспоминали и о ее выходке в первый день суда над Моррисом. Это-то, по общему мнению, и было причиной того, что с ней расправились некие отъявленные головорезы, поставляющие золото крупным скупщикам.

Салли знала, как большинство жителей приисков относится к краже золота. Она знала, какие подспудные силы приходят в движение и вступают в борьбу, когда требуется найти козла отпущения.

Рудокопы, которым время от времени удавалось вынести из шахты кусочек-другой золота, отнюдь не считали это преступлением. Они говорили, что это капля в море по сравнению с тем, что загребают лица, занимающие командные посты; да и кроме того — надо же хоть чем-то отплатить горным компаниям за их бесчеловечную эксплуатацию рабочего человека, в котором они видят лишь орудие для получения все больших и больших прибылей. Каждому рудокопу было известно, что компании пускаются на любые беззакония и уловки, лишь бы украсть у рабочего, всецело зависящего от них, его время, труд и его гражданские права. Это было самым настоящим воровством в большом масштабе и, как правило, сходило хозяевам с рук.

Однако скупка краденого золота приобрела такие размеры, что городские торговцы не скрывали ее значения для процветания Калгурли и Боулдера, ибо на приисках водились деньги и публика исправно платила по счетам. Таким образом, махинации Большой Четверки изображались даже как некое благо: они, мол, вносят оживление в промышленность. Никто не мог сказать, где начинается и где кончается незаконная торговля золотом, за исключением разве Четверки, а кто в нее входил — оставалось тайной. Все были уверены в одном: что и кое-кто из видных горнопромышленников, обладающих, так сказать, незапятнанной репутацией, не брезгует участвовать в этой незаконной торговле. Вот почему, в то время как предание суду рудокопов за кражу крупиц золота было на приисках обычным явлением, угроза вывести на чистую воду крупных воротил из мира горной промышленности вызвала настоящую панику. Все, что способно было пошатнуть доверие акционеров и повлечь за собой падение ценных бумаг, неизбежно должно было, по мнению многих, отразиться на благополучии Калгурли и Боулдера, а следовательно, надо избегать этого любой ценой.

Дельцы в обоих городках облегченно вздохнули, узнав об исчезновении Маританы. Они отлично понимали, отчего кое-кому так нежелательны ее показания. Конечно, приняв соответствующие меры, Пэдди Кеван спасал прежде всего себя и своих сообщников, но это было на руку и многим другим, Если бы речь шла только о Пэдди, его никто не стал бы выгораживать. Большинство рудокопов сознавало, что Моррис и Том попали в суд прежде всего из-за неприязни, которую питал к ним Пэдди. Просто Тому и Моррису не повезло, их застигли врасплох, толковали рудокопы, не придавая суду над ними большого значения. Однако кое-кто из солидных горожан, рудничной администрации и лавочников вздохнул свободнее, когда по делу Гаугов был вынесен приговор.

— Надо было вам держаться за мистера Кевана, — говорил Салли адвокат Морриса. — Это человек с головой. Его изобретательность или пронырливость — называйте как хотите — поистине гениальна. Он завоевал себе выдающееся положение в горной промышленности и, надо думать, далеко пойдет: теперь ему сам черт не брат — ведь у него в руках контрольный пакет акций большой группы рудников.

То, что Пэдди уехал с приисков сразу после того, как Том с Моррисом сели в тюрьму, было сочтено ловким маневром. И всех удивило сообщение его служащего о том, что мистер Кеван вызван в Лондон на важное совещание директоров компании.

Пэдди был уже далеко, когда пошли разговоры, что Маритана неспроста больше не появлялась в суде. Когда же было найдено ее тело, все ужаснулись и с возмущением стали гадать, не замешан ли в этом убийстве Пэдди.

— Уж верно, Пэдди что-то знал и вовремя улизнул, чтоб его не накрыли, — говорили на рудниках и в пивных.

— Должно быть, так и есть, — заявил Билл Дэлли. — Пэдди распорядился, чтоб Маритане заткнули рот, — вот его и заткнули.

Очень многие из тех, кто и сам «не без греха», кто иной раз передавал Маритане золото, сообщил он Салли, предпочитают «не портить себе настроение» разговорами о том, что ее убрали с дороги. Вот они и распускают слухи, что Фред Кэрнс поссорился с Маританой. Он, должно быть, «ненароком» стукнул ее, а потом испугался и постарался отделаться от трупа.

Если кто и располагал сведениями, которые могли бы привести к аресту Фреда Кэрнса или пролить свет на убийство Маританы, то этот человек молчал. Однако, по мнению горняков, спекуляция золотом приняла такие размеры, что она представляла явную угрозу спокойствию тех, кто работает на рудниках. Новый инспектор из Комиссии по борьбе с хищениями золота, по-видимому, шутить не намерен, толковали на приисках, и крупные дельцы насторожились. Разговоры по поводу убийства Маританы привели к тому, что две-три обогатительные установки, укрытые в зарослях, были срочно демонтированы, а оборудование их спрятано неизвестно где.

— Подумаешь, преступление прихватить иной раз крупицу золота, — ворчал Билл Дэлли. — Но если дело дошло до того, что людей стали убивать, чтобы замести следы, это уж никуда не годится!

— В Боулдере нет человека, который не знал бы, в чем тут дело, — заметил Динни. — А вот полиции никто не придет и не расскажет…

Дэн и Динни ужасно волновались, одеваясь на свадьбу к Дику. Они ежеминутно прибегали к Салли, прося то продеть им запонки, то завязать галстук. Выбритый и напомаженный, в новом с иголочки костюме, Динни выглядел почти таким же расфранченным, как и Дэн; он впервые надел белую крахмальную рубашку с высоким стоячим воротничком и теперь боялся пошевелить головой, так что лицо его даже побагровело от напряжения. Дэн же был очень доволен собой, — он казался гораздо старше в своем новом синем костюме, с белой гвоздикой в петлице. Оставалось только надеть полагающиеся шаферу белые перчатки, которые он и принялся натягивать с превеликим трудом.

Сам Дик был далеко не так возбужден, как они, и нисколько не важничал, хотя и распевал «Свадебную песню фермера» и, одеваясь, шутил с Динни и Дэном, напоминая, что им необходимо с собой взять, и предупреждая, чтобы они не вздумали сбежать с невестой, если он опоздает к началу церемонии. Но и Дику тоже пришлось помочь завязать галстук. А тут еще в последнюю минуту у него порвался шнурок от ботинка; Салли в отчаянии бросилась искать другой и, не найдя, вытащила шнурок из собственных ботинок.

Наконец все были готовы. И, разумеется, ни один жених не выглядел более счастливым и красивым, чем Дик в своем новом костюме и ослепительно белой рубашке. Салли даже рассмеялась, увидя этих элегантных мужчин, в сопровождении которых ей предстояло появиться перед гостями; по сравнению с ними она просто замухрышка, заявила она. «Ну что ты, Салли моя, ты восхитительна!» — возразил Дик, а больше ей ничего и не нужно было.

В самом деле, говорила себе Салли, хоть это черное шелковое платье и старое, но оно так хорошо сшито — эта пышная юбка и кружевная пелерина, которую она заняла у Мари, придают ему вполне нарядный вид. Да и красные розы, подаренные ей Диком, очень оживляют его. Розы были получены из Перта вместе с букетом для Эми и бутоньерками для подружек невесты. Их тонкий аромат напоминал Салли о нежном внимании сына.

Церковь была переполнена. Соседи и друзья, все, кто с детства знал Эми и Дика, возбужденно переговаривались и вытягивали шеи, стараясь не пропустить появления невесты. В Калгурли и Боулдере очень любили свадьбы, а свадьба Эми Брайрли и Дика Гауга была целым событием, и каждому было лестно присутствовать на ней.

Приглашенных можно было сразу узнать по нарядным платьям; их критически разглядывали и обсуждали, пока не показался свадебный поезд. Салли была уверена, что и ее старенькое платье и новый костюм Динни не останутся незамеченными.

«Уж на свадьбу-то сына она могла бы сшить себе новое платье!» — донесся до нее чей-то приглушенный шепот. А другой голос тут же сказал: «Нет, вы только поглядите на Динни Квина — до чего вырядился!»

Но Дик, остановившийся в ожидании Эми, покорил все женские сердца.

— Ух, и хорош же парень, а? — густым низким голосом проговорила не первой молодости толстуха. — Сама бы хоть сейчас вышла замуж за Дика Гауга.

Наконец под звуки гимна «Голоса, звучащие в раю», исторгнутого из старого, немало пострадавшего от жары и пыли органа, в дверях церкви появился долгожданный кортеж невесты. Эми была на редкость мила в своем белом атласном платье, окруженная, словно облаком, белым тюлем; за нею шли подружки в больших шляпах и пышных платьях из бледно-голубого органди, каждая с приличествующим случаю волнением сжимала букетик алых роз. Выступавший рядом с ними Тим Мак-Суини, необычайно гордый своей ролью отца невесты и в то же время смущенный тем, что торжество происходит в англиканском соборе, и шаферы, красные от напряжения и, казалось, задыхавшиеся в своих туго накрахмаленных воротничках, вызвали у присутствующих неудержимое желание посудачить и посмеяться.

В церкви было жарко и душно; Салли была рада, что по окончании церемонии ей пришлось идти в «Звезду Запада» не одной, а с Динни и Мари.

Дик и Эми встречали приглашенных в холле, и трудно было представить себе более счастливую пару. Так во всяком случае все говорили. Молодые, красивые, влюбленные! Какое счастье вступать в жизнь вот так — вдвоем, когда все тебе благоприятствует! Гости рассуждали о браке вообще, рассказывали о своем собственном. Мало кто сохранил по этому поводу радужные иллюзии, но всякая новая свадьба была подходящим предлогом, чтобы повеселиться за чужой счет.

Тим Мак-Суини был на высоте в роли хлебосольного хозяина. Оглядывая столы, за которыми гости отдавали честь его шампанскому и яствам, он не без удовольствия отмечал, что среди собравшихся немало именитых горожан.

— Неплохо Тим выдает замуж свою падчерицу! — донесся до Салли чей-то хриплый голос сквозь говор и шум, воцарившийся за столом после того, как были произнесены все поздравительные тосты.

Это Боб Доусет обменивался впечатлениями со своей соседкой по столу, миссис Арчи Мэллисон.

Мистер Доусет был назначен управляющим на один из рудников Пэдди Кевана. Он разжирел и облысел. Желтые крупные зубы миссис Мэллисон придавали ее улыбке что-то хищное.

— Еще бы! Он обожает ее, — иронически бросила миссис Мэллисон, словно привязанность Тима к Эми была чем-то крайне смешным. — Говорят, он собирается оставить ей все свое состояние.

— М-да, Дик Гауг недурно устроился, — отозвался ей в тон мистер Доусет. — Прехорошенькая штучка эта Эми. И, по словам наших повес, с огоньком.

Донельзя возмущенная, Салли выпрямилась и посмотрела на сплетников.

— Боже, миссис Гауг, кажется, слышала нас, — тихо заметила Ада Мэллисон своему соседу по столу.

За длинными столами сидели и другие управляющие, а также члены муниципального совета, директора банков, богатые лавочники и их жены вперемежку с молодежью — друзьями Дика и Эми. В самом конце стола, у двери, Салли заметила Мари и Динни, а рядом с ними — Терезу, блиставшую в темно-красном шелковом платье; Мари выглядела очень изящной и нарядной в своем сиреневато-сером вечернем платье, хоть она и надевала его уже столько раз. Эти трое были единственными представителями пионеров-старателей, которых можно было бы рассчитывать увидеть на свадьбе дочери Олфа Брайрли и сына Морриса Гауга.

Большинство гостей не было знакомо Салли, лишь некоторых она знала в лицо. Она прилагала все усилия к тому, чтобы поддерживать учтивый разговор со священником, сидевшим с ней рядом, и со всеми важными персонами, с которыми знакомил ее в холле Тим, тут же оставляя их на ее попечение, так как ему еще надо было присмотреть за тем, чтобы убрали столы и приготовили вал для танцев.

Нужно держать себя спокойно, с достоинством, как и подобает миссис Моррис Фитц-Моррис Гауг, говорила себе Салли. Нельзя допустить, чтобы эти господа думали, будто семья Дика унижена тем, что на свадьбе нет Морриса. И Салли улыбалась и любезно отвечала на все банальности по адресу молодой пары, поражаясь, как это могут люди без конца повторять одно и то же.

Но на душе у Салли было тяжело, и сердце ее ныло и болело. Она знала, что этим людям, с которыми она так любезно сейчас разговаривает, ничего не стоит, поскольку они занимают известное положение в горной промышленности, помочь ее Дику или погубить его, смотря по тому, что им выгоднее. Все их, казалось бы, добродушные шутки и пожелания новобрачным «здоровья, богатства, радости, счастья и многочисленного потомства» будут тотчас забыты, если Дику потребуется их помощь, чтобы устроиться поприличнее.

Салли старалась отвлечься от этих горьких размышлений, мешавших ей принимать участие в общем веселье.

— Вы устали, дорогая, — шепнула ей Мари, подойдя к ней, когда танцы были в самом разгаре, и садясь рядом. — Я вас понимаю. Но нельзя портить Дику праздник.

— Я стараюсь ни о чем не думать, — сказала Салли. — Вот только если бы Моррис с Томом были здесь… и Лал…

— Их бы порадовало, что вы довольны за Дика, — ответила Мари.

— О, я очень довольна, — воскликнула Салли. — Дик давно любит Эми, и надо надеяться, что они будут счастливы вместе. В жизни сейчас столько горя и тревог — пусть у них хоть останется воспоминание о сегодняшнем счастливом дне. Но мне так тяжело быть любезной и разговаривать с людьми вроде Боба Доусета и миссис Арчибальд Мэллисон. Ведь они с Пэдди Кеваном — одна шайка, все это знают.

Мари весело рассмеялась.

— Мы с Динни наблюдали, как они разговаривали с вами, — ужас как было смешно. Им было очень не по себе, дорогая!

По комнате проплыла Лора и уселась с ними рядом; Мари тотчас отошла, понимая, что Лоре хочется побыть вдвоем с Салли.

Лора сильно растолстела и теперь туго затягивалась в корсет. Она все еще была хороша в своем вечернем платье из голубой парчи, хотя одутловатое лицо ее было печально, а глаза поблекли.

— Не браните меня за то, что я пригласила весь этот сброд, Салли, — несколько раздраженно сказала она. — Тим и Эми считали, что Дику не помешает, если на его свадьбе будут влиятельные люди. Они могут ему пригодиться.

— Надеюсь, он никогда не будет зависеть от их милости, — сказала Салли.

Лора задумалась, уносясь мыслями в прошлое.

— Не очень-то они помогли Олфу, правда?

В эту минуту к ним подошел полковник де Морфэ. Он опоздал к обеду, объяснил он, так как только сейчас сумел вырваться из лагерей — приехал по делу в город и решил все-таки забежать к ним пожелать молодоженам счастья и удачи.

— Убеждена, что они будут в восторге, — холодно сказала Лора и поднялась, бросив через плечо взгляд на Салли. — Извините, дорогая, мне нужно послать Эми переодеться.

— Лора никак не может простить мне, что я подложил Олфу свинью на Мидасе, — бесцеремонно заметил Фриско.

— Так же, как и я, — сказала Салли.

— В любви и в игре все средства хороши, — рассмеялся Фриско. — Либо драться, не зная жалости и пощады, либо идти на дно. Неужели вы этого до сих пор не поняли? И так и не поймете?

— Лучше пойти на дно, чем преуспевать такой ценой, — ответила Салли.

— Играть до последнего… — насмешливо сказал Фриско. — Но где же ваше чувство юмора, миссис Гауг? Вы должны были бы заметить, что в большом бизнесе игра по правилам не всегда приносит преуспеяние. Возьмите хоть меня. Я как раз так и играл — и продулся в пух. Вот хочу отыграться на этой войне. Естественно как — стану героем, защитником короля и отечества!

— Уж вы, конечно, не упустите момент, — сказала Салли.

— Я негодяй, вы были правы, Салли. Помните, вы сказали мне однажды: «Вы негодяй и всегда будете негодяем, Фриско!»

Небрежная фамильярность его обращения взбесила Салли.

— Я не желаю разговаривать с вами, полковник де Морфэ, — сказала она.

— Но зато я желаю с вами разговаривать, моя дорогая! — Фриско получил злобное удовольствие, увидев, как загорелись ее глаза и вспыхнуло лицо. — Если хотите знать, сегодня я приехал сюда только ради вас, Салли.

Салли не могла простить Фриско, что он не захотел помочь Моррису и Тому на суде, и все-таки сердце ее сжалось, когда он сказал, что отправляется на войну — навстречу опасности.

— Строго между нами, — сказал Фриско, — австралийские экспедиционные войска получили приказ об отправке.

— Значит, и Лал уедет? — воскликнула Салли.

— Я думаю, что да. — Ее отчаяние подействовало на Фриско отрезвляюще. — Вы настоящая наседка, Салли. И все же для меня — самая обаятельная женщина на свете.

— Это я-то наседка?

— А моя распрекрасная супруга не желает иметь детей!

— Но ведь у вас есть сын, которого вы так и не признали, — напомнила ему Салли.

— О господи, да, — уныло согласился Фриско.

И, словно его грустные размышления вызвали к жизни тени прошлого, сквозь музыку и смех, болтовню, шарканье и топот танцующих, они вдруг услышали, как кто-то затянул: «О Маритана, дикий цветок…»

«Должно быть, какой-нибудь старый пьяница распевает в баре», — подумала Салли. По-видимому, зашел разговор о Маритане, и кто-то вспомнил песню, которую Фриско напевал, когда Маритана была еще совсем молоденькой — пугливой и грациозной, как горный волаби.

Фриско отвел глаза. Тонкое лицо его исказилось от нахлынувших воспоминаний.

— Но вы ведь не думаете, что я приложил руку к этому омерзительному делу, правда, Салли? — внезапно спросил он.

— Непосредственно — нет.

— Салли, клянусь… — начал Фриско, пытаясь удержать ее, так как она поднялась с места. — Я не знал, что Маритане грозит опасность. Ведь Фред любил ее. И она была по-своему счастлива с ним. Кто бы мог подумать, что она вдруг взовьется и станет угрожать разоблачениями?

— Нет, — с расстановкой сказала Салли, — и я бы никогда не поверила, что у туземной женщины найдется мужество, которого не оказалось у белых мужчин, к тому же куда более осведомленных, чем она. А теперь эти мужчины расправились с ней, и вы, полковник де Морфэ, виноваты в этом не меньше, чем кто-либо другой: вы ведь знали, что ее будут запугивать, чтобы заткнуть ей рот и спасти от наказания преступников, затеявших это дело против Тома и Морриса.

И она отошла от него, а он, обхватив голову руками, снова и снова еле слышно повторял:

— Не говорите так, Салли! Бога ради не говорите так!

Салли направилась к Терезе и Динни, сидевшим в другом конце зала.

Воротник Динни уже обмяк, галстук съехал набок. А Тереза, казалось, вот-вот лопнет, если еще хоть немного посидит так, затянутая в свое ярко-красное великолепие.

— Я танцевала с Диком, нашим дорогим мальчиком, — поспешила она порадовать Салли. — Он говорит, что я танцую легко, как перышко. Но Динни почему-то делает вид, что уже устарел для танцев.

— Этот бал действует мне на печенки, — признался Динни. — У меня из головы нейдут Морри и Олф…

— Не наша это компания — вот в чем дело, — сказала Салли. — Уйдем-ка отсюда поскорее.

— Вы только скажите — я мигом соберусь. — И Динни вскочил на ноги.

Но им пришлось обождать, пока жених с невестой не отправятся в свадебное путешествие. Дик и Эми пошли переодеваться в дорогу, и Салли снова уселась подле Мари и Терезы.

— М-да, — начал Динни, пытаясь занять дам, — и видел же я в свое время свадьбы! Помню, Сэм Мак-Гилликадди выдавал свою дочку Морин за Мика О'Мэлли…

Салли уже не раз слышала эту историю, как и Мари, но Тереза любезно попросила:

— Продолжайте, Динни.

И Динни продолжал:

— У Сэма была избушка неподалеку от Кукини. Человек он был больной — того и гляди умрет, — вот ему и захотелось выдать дочку замуж, прежде чем он отдаст концы. А она-то уже была, можно сказать, на сносях, но ни за что не хотела сказать отцу, за кого ее сватать. Сэм думал-думал и решил, что это, должно быть, Мик О'Мэлли и что Мик обязан исправить зло, причиненное его дочери. Свадьбу Сэм задумал отпраздновать у себя дома, и вся наша братва была приглашена на торжество. Священника в те дни было днем с огнем не сыскать, и Сэм решил, что сам скажет несколько слов, чтоб вселить в Мика страх божий, а потом приедет шериф и выправит бумаги. Пир собирались устроить на славу, наготовили пропасть вина. Сэм неплохо играл на аккордеоне, так что музыка для песен и танцев была обеспечена. Но когда ребята со всей округи притопали к Сэму, он уже отдал богу душу. Жена сказала нам, что утром у него был сердечный припадок и он сразу же и скончался. А тут тебе невеста на седьмом месяце, плачет-разливается. Нипочем, говорит, не пойду за Мика, делайте со мной что хотите. Но мать и слышать об этом не хочет. «Все равно свадьба будет», — сказала она. И кого бы вы думали она для этого приспособила? Члена парламента от нашего округа. Как раз накануне вечером его видели в кабачке. Человека этого звали Клем Хайд, и за то время, что он выставлял свою кандидатуру на выборах, он превратился в настоящего пьяницу. Во время выборов он разъезжал в своем стареньком фургоне по лагерям старателей, и поставь ему только бутылку виски и дай возможность речь закатить — так он на все готов.

Ну и, надо сказать, неплохо он справился со своей обязанностью: выдал Морин за Мика О'Мэлли по всем правилам — даже по-латыни несколько слов загнул и наказал ей быть Мику хорошей женой, пока смерть не разлучит их.

«Ты, конечно, совершила смертный грех, переспав с Миком О'Мэлли до свадьбы, Морин, — сказал Клем. — Но я не виню тебя, да и его тоже: человеческая плоть слаба, да к тому же у него недурная пивнушка. Только вот что я тебе скажу, Мик, — смотри, береги ее и на предстоящих выборах голосуй за Клема Хайда, а не то я предам тебя проклятию и ты плохо кончишь. Скажи, Мик: «Да поможет мне бог».

«Да поможет мне бог», — говорит Мик.

«Скажи, Морин: «Да поможет мне бог», — говорот Клем.

«Да поможет мне бог», — всхлипывает Морин.

«Где кольцо?» — говорит Клем.

«Господи боже, да откуда же я, по-вашему, могу взять здесь кольцо?» — говорит Мик.

«Но ведь без кольца же нельзя венчать», — говорит Клем.

«Подождите, — говорит Мик, — я сейчас сделаю кольцо из медной проволоки, что у меня на уздечке».

«Не хочу я венчаться кольцом из медной проволоки, — кричит Морин. — Я хочу настоящее обручальное кольцо».

«А ну замолчи, — говорит ее мать. — Я дам тебе свое обручальное кольцо. Зачем оно мне теперь, раз мой бедный Сэм лежит холодный, как камень, в соседней комнате».

И вот, значит, Клем надевает кольцо на палец Морин и говорит:

«Итак, вот она, твоя судьба, Морин! Отныне ты — миссис О'Мэлли».

Мик поцеловал ее, и все мы направились в кабачок пропустить по маленькой, прежде чем сесть за стол и приняться за кушанья, приготовленные женой Сэма.

Тут вдруг забегает в кабачок парень с Шестой Мили, Сид Кокс, и спрашивает:

«Эй, что это у вас здесь происходит?»

Мы ему рассказали, а он только и вымолвил: «Морин!» — точно его подстрелили. Но мы живо накачали его пивом Сэма, и скоро он стал такой же веселенький, как и все мы.

На аккордеоне играть умел только Мик, и после того, как мы порядком наелись, всем захотелось петь и плясать, а женщин-то было всего две — Морин и жена Сэма, так что им приходилось плясать со всеми по очереди. Но я заметил, что Сид Кокс что-то очень часто пляшет с Морин — больше, чем положено — и тискает ее вовсю. Они даже поругались с Миком, когда тот увидел, что Сид целует Морин. Ну, мы снова потащили их в кабачок, выпили все еще по одной и опять принялись петь и плясать. Правда, жена Сэма нет-нет да и крикнет:

«Хороши друзья, нечего сказать, никакого уважения к покойнику».

А мы в ответ нальем себе по рюмочке и орем:

«За Сэма Мак-Гилликадди! Упокой, господи, его душу!»

Тут Клем Хайд встал и сказал речь:

«Друзья сограждане и коллеги золотоискатели! Политика — дело грязное, и я ни за что не стал бы марать об нее руки, но вам нужен честный человек, который представлял бы вас в парламенте. Вот, значит, я и говорю вам…»

«Голосуйте за Клема Хайда!» — хором выкрикнули мы.

«Правильно, ребята, голосуйте за Клема Хайда!»

А потом мы все опять пили, пели и плясали, пока не свалились замертво.

Когда мы проснулись на другой день этак около полудня, многие из нас даже не помнили, были мы накануне на поминках, на свадьбе или на митинге. В задней комнате по-прежнему лежал бедняга Сэм, холодный, как камень. А на веранде храпел член парламента от нашего округа. Ну а Морин — сбежала с парнем с Шестой Мили. В записке, которую она оставила матери, было написано, что мы обвенчали ее не с тем, с кем надо, а Сид сказал ей, что это не беда, потому что свадьба была не настоящая. Они взяли повозку мистера Хайда и отправились в Калгурли за настоящим священником, чтобы тот поженил их. Мик, конечно, не собирался настаивать, что это его ребенок, так что Сид через некоторое время смог вернуться и стал помогать ему в кабачке.

— Какое счастье, что сегодня не произошло подобной ошибки, — рассмеялась Салли.

— Да уж на этот счет можно не сомневаться, — подтвердил Динни, радуясь в душе, что сумел хоть немного развеселить ее.

В эту минуту появилась Эми в нарядном сером дорожном костюме. А вскоре вышел и Дик в светлой паре, которую он специально для этого случая купил, и встал рядом с Эми. Их забросали рисом и конфетти, а вслед за ними все двинулись на улицу, к коляске, которая должна была отвезти новобрачных в Кулгарди, где они намеревались остановиться на пути к побережью. Коляска тронулась под крики: «Желаем счастья!», «Всего наилучшего!» и нестройное пение: «Все они — славные ребята!» С задка коляски свисало несколько старых туфель и башмаков; при виде их провожающие дружно рассмеялись, словно им доставляло удовольствие потешаться над идиллией брака и любви.

Глава ХХV

Лал писал, что его полк будет проходить через Перт 18 декабря. Сначала будет парад, а на следующий день — военные спортивные состязания на стадионе; говорят, что их скоро отправят за океан.

— Мама, мне надо непременно повидать Моппинга, — воскликнул Дэн. — Лал пишет, что Моппинг в наилучшей форме и прыгает так, что залюбуешься. Он весь такой начищенный и холеный, что я его и не узнаю.

Салли очень хотелось взять с собой Дэна, но ее пугали расходы.

— Парню до смерти хочется повидать Лала и Моппинга, — сказал Динни. — Так и быть, доставлю ему это удовольствие.

Вот он всегда такой, наш Динни, — из любой беды готов выручить, говорила в таких случаях Салли. Разве могла она отказать Динни в удовольствии дать мальчику возможность повидаться с братом и взглянуть на коня! Динни не хуже ее знал, чего стоило Дэну расстаться с Моппингом.

Казалось, что война с ее ужасами приблизилась — теперь, когда Лалу предстояло идти в бой.

Сначала миссис Моллой обещала Салли присмотреть за домом и постояльцами на время ее отсутствия. Но Перт Моллой ведь тоже был в легкой кавалерии, и когда Тереза узнала о предстоящем параде и предполагаемой после этого отправке войск за океан, — она тоже решила поехать повидаться с сыном.

— Ничего не поделаешь, — сказала Салли своим жильцам, — придется вам самим о себе позаботиться эти несколько дней.

— Не беспокойтесь, хозяйка, — заявили они, — все будет в порядке. Уж как-нибудь справимся.

Динни предложил, что они с Крисом приедут из Кэмбэлли и заделаются поварами, как в золотоискательском лагере. Но Мари даже договорить ему не дала.

— Ну нет, chérie, — решительно заявила она, — за это возьмусь я. И давай больше не говорить об этом. Могу же я хоть что-то сделать для тебя и для Лала!

— О Мари! — только и могла вымолвить Салли, да Мари и не дала бы ей ничего сказать. Тем не менее Салли была бесконечно ей благодарна: как ни надеялась она на своих жильцов, а все-таки побаивалась их потерять, если ее отсутствие затянется надолго, — всякое ведь может быть.

Мари, конечно, знает, подумала Салли, что ей тяжело лишиться своего небольшого заработка. Расходы, вызванные судебным процессом Морриса и Тома, да и подарок Дику, который был должным образом упомянут при перечислении свадебных подношений, почти исчерпали ее фонды. Хотя Динни и собирается оплатить поездку Дэна, это путешествие на побережье все равно дорого ей обойдется; к тому же и Моррис с Томом вот-вот вернутся домой. Том, по-видимому, какое-то время будет без работы, да и Моррис едва ли сможет сразу взяться за дело. Так что для нее очень важно иметь средства, чтобы как-то перебиться это время. К тому же Мари заявила, что с радостью отдохнет немного от своего шитья. Она возьмет с собой свекра: ему доставит удовольствие пожить у Гаугов и вдосталь наговориться с Динни и Крисом.

За три дня до отъезда Салли и Дэна пришло письмо от Фанни, которое заставило их поторопиться со сборами. В письме говорилось, что она и Фил с нетерпением ждали лета, надеясь, что Салли с Дэном приедут к ним на летние каникулы, но Фил заболела, и Фанни с трудом управляется на ферме. Работников у нее всего один, да и тот старик. Их молодой гуртовщик, как и другие мужчины во всей округе, ушел в армию, и нанять кого-то на его место невозможно.

Дэн, кажется, увлекается верховой ездой, и ему хотелось стать скотоводом — так не мог ли бы он приехать к ним поскорее? Фил совсем доконал ревматизм, а у Фанни просто руки опустились — ей никак не управиться без помощника. Придется, видно, расстаться с коровами, молодняком и лошадьми, а так обидно продавать их за бесценок.

К счастью, ее выручают соседи. Фанни не знает, что бы она стала делать, если бы не Чарли Уэлс, — и коров ей пригоняет и помогает доить. «Но, конечно, неудобно затруднять соседей, у них и у самих сейчас дел по горло!..»

Дэн совсем потерял голову. Он пришел в такой восторг и так обрадовался перспективе пожить на ферме и стать гуртовщиком, что на несколько минут даже забыл о своем желании видеть Лала. Однако он очень быстро опомнился и с некоторой тревогой спросил:

— Но я все-таки увижу сначала парад, мама? И я смогу перекинуться хоть несколькими словами с Лалом и попрощаться с Моппингом?

— Надо будет телеграфировать тете Фэн, что эту неделю мы проведем в Перте и как только уедет Лал, ты отправишься к ним.

Салли совсем захлопоталась: надо было собрать Дэна и при этом взять не только самое лучшее, чего ему бы вполне хватило для поездки в Перт. Надо было заштопать носки и джемперы, зачинить рубашки и брюки, сшить на машинке еще одну пижаму.

О том, чтобы ей самой отвезти Дэна в Ворринап, не может быть и речи, решила Салли. В будущем году она, возможно, и съездит ненадолго навестить его. Она боялась, что жизнь в Ворринапе покажется Дэну не такой, какой он ее себе представляет: ведь Фил и Фанни превратили усадьбу в настоящую молочную ферму.

Да и сумеют ли две старые девы с достаточным снисхождением отнестись к подростку, выросшему на приисках? Он может на тысячу ладов раздражать и огорчать их своим поведением — пусть даже в мелочах. Понимают ли они, как он еще юн? Не будут ли ждать от него слишком многого? И не заскучает ли Дэн, впервые уехав так далеко от дома, где он пользовался полной свободой и весело проводил время в обществе мальчиков и девочек своего возраста? Нудный, однообразный труд на молочной ферме — разве этого он ждал от жизни в деревне… Хотя, если он намерен посвятить себя сельскому хозяйству, Ворринап будет для него хорошей школой.

Во всяком случае, пусть хотя бы на время, он избежит войны, говорила себе Салли. Правда, судя по письму Фанни, и на Юго-Западе молодые люди вступают в армию, бросая на произвол судьбы фермы и скотоводческие станции. Но ведь войскам нужно продовольствие, и, значит, Дэн будет выполнять свой долг в Ворринапе с таким же успехом, как и в любом другом месте.

Только бы он захотел там остаться! Только бы сельский труд пришелся ему по сердцу! Салли молилась, чтобы это было так, чтобы хоть один из ее сыновей избежал этого ада — рудников.

Лалу удалось избежать. Но к чему это привело?

А Дэн?.. Только Дэн, пожалуй, и вырвется из этого пекла. Его всегда тянуло уехать с приисков. С детства его манили зеленые выгоны, густые леса, полноводные сверкающие реки. Должно быть, ее воспоминания о доме, где протекло ее детство, развили в нем это влечение к природе. Теперь Салли понимала, что она сама бессознательно внушила сыну это стремление к иной жизни. Только бы осуществилась его мечта о работе на скотоводческой станции, полной приключений и опасностей. Только бы Дэну пришелся по душе Ворринап. Как он поздоровеет там, бежав от губительного воздуха приисков. А какой там чудесный сухой воздух, какие фантастические миражи возникают перед путником на горизонте. Быть может — и это лишь мираж; быть может, ей только кажется, что Дэну удастся избежать общей участи — зачахнуть в рудниках или погибнуть на войне.

Как бы то ни было, а сейчас Дэн был вне себя от радости.

На вокзале, перед отходом поезда, Салли слышала, как он говорил мальчикам, с которыми вместе ходил в школу, играл в футбол, а временами и дрался:

— В Калгурли я больше не вернусь. Повидаюсь с Лалом, погляжу на Моппинга, а потом поеду к своим тетушкам на Юго-Запад — там у них ферма — и займусь хозяйством. Со временем огляжусь, да и сам куплю себе участок.

Салли не сомневалась, что Дэну понравится щеголять в сапогах со шпорами и с бичом под мышкой. Он ведь так тяготится тем, что выглядит точно «городской щеголь» в новом костюме, который он надевал на свадьбу Дика, и в котелке. И теперь, когда он избавился, наконец, от котелка, который купила ему Салли и против которого он усиленно протестовал, его веснушчатое лицо так и сияло от радости, со лба градом катился пот, а рыжеватые волосы, как он их ни приглаживал, стояли торчком.

Ни тени сожаления не было в его блестящих глазах. Дэн ни к чему и ни к кому особенно не привязан, говорила себе Салли. Сейчас он думает только об удовольствиях, которые ждут его впереди, да о лошадях, любовь к которым влекла его в Ворринап. Он может примириться и с необходимостью ходить за коровами и с доильными машинами — лишь бы ему дали несколько лошадей и позволили перегонять молодняк на ярмарку. Салли написала об этом Фанни и была уверена, что сестра всячески пойдет навстречу Дэну, которому так хочется стать гуртовщиком.

Динни дал Дэну кредитный билет в пять фунтов на карманные расходы в Перте, и Дэн чувствовал себя миллионером. Мальчик и не догадывался, как тяжело Динни расставаться с ним, пока тот не заковылял прочь, моргая, точно ему попала в глаза угольная пыль.

— Знаешь, мама, — обратился к Салли Дэн, устроившись на скамье вагона, когда поезд, наконец, тронулся. — Динни-то, кажется, очень огорчил мой отъезд.

— Еще бы! Ведь он был так горд, когда мы назвали тебя в его честь, — сказала Салли. — Вот он теперь и считает, что ты вроде бы ему родной. Я уверена, Дэн, что он любит тебя больше, чем кого бы то ни было.

— Да что ты! — Дэн широко раскрыл глаза. — Вот уж никогда не думал!

Он размышлял о чем-то, сосредоточенно хмуря брови.

— Но ведь это он из-за тебя, — добавил Дэн с лукавой усмешкой. — Для Динни, мама, ты лучше самого сочного барашка.

— Дэн!

Лицо Дэна расплылось в озорной мальчишеской улыбке:

— Не слишком приятный комплимент, скажешь? Но ты же знаешь, что я имею в виду!

Эту ночь они провели в вагоне второго класса, и спать им пришлось, откинувшись на жесткую спинку скамьи. На утро поезд привез их в Перт. Салли сняла комнату в пансионе, который держала на Аделаид-террейс золовка Вика Моллой. Тереза остановилась у Мел, вышедшей замуж и державшей в одном из пригородов мясную лавку.

Все вызывало у Дэна любопытство и восторг. Глядя на сына, и Салли стала веселее. Город разросся и сильно изменился с тех пор, как она видела его в последний раз. Ее поражали новые здания и большие магазины, выросшие на уличках, казавшихся такими узкими и тесными по сравнению с широкими улицами Калгурли.

Старые дома вдоль Аделаид-террейс утопали в зелени роскошных садов; олеандры, окружавшие замок в средневековом стиле — резиденцию местных властей, — стояли в полном цвету. Нежный аромат цветущего миндаля струился по улицам. Но больше всего заинтересовала и поразила Дэна река, на которую выходили многие улицы. Голубая, как небо, она устремлялась к затянутым туманом берегам Южного Перта. С каким удовольствием Дэн провел бы целый день, разъезжая по ней на маленьком пароме, исследуя каждую ее извилину! Как он завидовал мальчишкам, которые в одних трусиках играли на дамбе и плескались у песчаных пляжей Комо и Эплкросса! Юноше, выросшему на приисках, их жизнь казалась сказкой!

Дэн умел плавать. Этому искусству его обучил Лал в бассейне, которым гордился весь Калгурли: хотя вода в жаркую погоду бывала там грязной и зловонной, бассейн всегда был битком набит и взрослыми и подростками. Никогда еще Дэн не видел такого обилия воды, как здесь. Он уже купил трусики и намеревался непременно выкупаться перед завтраком. Но только обязательно в купальне, настаивала Салли, — в реке водятся акулы! Детям можно плескаться только там, где неглубоко. А после парада Лал, наверно, повезет их куда-нибудь на морской пляж.

Море! Дэн никогда не видел моря. Для детей на приисках устраивались бесплатные экскурсии к морю, но гордость не позволяла Салли пользоваться благотворительностью: она всякий раз давала себе слово, что когда-нибудь непременно сама поедет с детьми на побережье.

— Послушай, мама, ну почему мы торчим на приисках, когда есть на свете такие чудесные места? Разве нельзя было сюда переехать? — спрашивал Дэн.

Его поражали правильные квадраты тихого города, красота обсаженных деревьями улиц, блестящие под солнцем водные просторы, пригороды с уходящими вдаль домиками под красными крышами, а на горизонте — смутно вырисовывающаяся голубая цепь гор.

— Твой отец надеялся разбогатеть на приисках, — сказала ему Салли. — Со временем мы рассчитывали поселиться здесь.

В тот день они смотрели парад, и зрелище это навсегда запало в душу Салли. Долгие часы простояла она вместе с Терезой и Дэном на улице, под палящим солнцем, в толпе возбужденных мужчин, женщин и детей, чей патриотический пыл дошел чуть ли не до исступления. Мужчины, большей частью старики и люди среднего возраста, наперебой кричали, что покажут этому кайзеру Вилли и кронпринцу, где раки зимуют. Думаете, мы не выиграем войну? Еще как выиграем-то! Пусть только наши мальчики доберутся туда — тогда увидите.

У женщин был растерянный вид: потрясенные разлукой, они не знали, гордиться ли тем, что их мужей и сыновей отправляют на фронт, как это делают мужчины, или дать волю снедавшим их грусти и страху. Они улыбались, но глаза их затаили тоску и печаль, а крепко сжатые губы выдавали, что за этим внешним спокойствием бушуют сдавленные рыдания.

И все же толпа была благодушно настроена и готова посмеяться, радуясь любому поводу хоть немного отвлечься от томительного ожидания.

Всеобщее внимание привлекал пожилой краснощекий мужчина в белом шлеме и чесучевом костюме, которого дама в широкополой шляпе, больше напоминавшей клумбу и позволявшей видеть только журавлиную шею, называла полковником. Мужчина разглагольствовал об Индии и Китае, о войне с бурами, словно хотел, чтобы все вокруг знали, что он — ветеран многочисленных кампаний.

Люди теснились, проталкивались поближе, чтобы видеть оратора.

— Я отдала двух сыновей, — сказала какая-то женщина, обращаясь к Салли. — Большего, кажется, и требовать нельзя.

— Только не вешайте носа. Мы должны быть веселыми и бодрыми, должны и виду не показывать нашим мальчикам, что на душе у нас кошки скребут, — живо отозвалась другая женщина.

— Вот это-то и труднее всего, — вставила Тереза. — Я бы, кажется, так сейчас и завыла.

— Не патриотично распускать нюни, стыдитесь, сударыня! — Клумба поблекших цветов обернулась в сторону Терезы. На увядшем лице блеснули два колючих глаза. — Будь у меня десять сыновей, я бы всех их послала сражаться за короля и отечество.

— А сколько у вас сыновей? — спросила Тереза.

— Это вас не касается. — Шляпа с клумбой поспешно отвернулась и совсем загородила Терезе вид на улицу.

В толпе захохотали, и кто-то заметил:

— Держу пари — старая дева!

— У меня четыре сына, и все в армии, — сказала бедно одетая женщина с кротким, покорным лицом и огрубевшими от работы руками. — Не могу сказать, что это я отдала их в армию. Они сами захотели пойти на войну, и я рада, что они так поступили, раз считают, что в этом их долг. И все-таки тяжело это.

— Правильно! — одна за другой согласились с ней женщины. — Нам всем тяжело.

— А это в самом деле их долг — идти на войну? — спросила молодая женщина с ребенком на руках. — Вот мы сейчас посылаем цвет наших мужчин за океан, а здесь кто останется?

Все заговорили разом. Молодая женщина с ребенком сердито защищалась, несколько мужчин поддержало ее.

Кто-то крикнул:

— Замолчите!

— Она просто сумасшедшая!

— Возмутительно! — рявкнул старый полковник. — Ах ты, красная оборванка! Эти иностранные агитаторы мутят народ, действуя на руку врагу, а мы им попустительствуем и подвергаем себя дьявольской опасности. Да таких сажать надо… перестрелять их всех!

Толпа подалась вперед, предвкушая скандал. Но несколько окриков, раздавшихся весьма к месту, сразу восстановили добродушное настроение:

— Осади назад!

— Куда лезешь!

— Прекратить это безобразие!

Люди, которым надоело ждать, рады были случаю подразнить полковника, а заодно и юную мать с ее сторонниками.

Но тут мальчишки, выстроившиеся вдоль мостовой, пронзительно закричали:

— Едут! Едут!

Издали послышался гром военного оркестра вместе с приветственными кликами толпы, заполнявшей улицы по пути следования частей. Взрывы приветствий то нарастали, то затихали, напоминая жалобный вздох, словно люди не были уверены, что эти колонны солдат в боевом снаряжении должны вызывать восторг.

Но до чего же хороши эти всадники в своих сдвинутых набекрень шляпах, украшенных развевающимися перьями эму, верхом на крепких, хорошо вычищенных конях! Разумеется, все гордились ими, восхищались их здоровьем и красотой! Молодцы как на подбор: юные, загорелые, сильные! И тем не менее у многих крик «ура» застревал в горле. Как могут родные и близкие радоваться, когда такие ребята идут на смерть?

Части проходили по улицам, соблюдая всю строгость военной дисциплины; неподвижно, словно деревянные идолы, сидели на своих конях кавалеристы, не обращая внимания на царящий вокруг шум и гам. Глядя прямо перед собой, они ехали мерным шагом, такие юные и мужественные, и весь вид их говорил о том, что они настоящие солдаты. Но то один, то другой улыбкой или жестом выдавал свою радость при виде знакомого лица в толпе.

Страшно подумать, что ждет этих парней с далеких окраин, со скотоводческих станций и ферм, из затерянных среди пшеничных полей тихих провинциальных городков, думала Салли. Ведь все это отцы, братья, сыновья таких же, как и она, женщин.

Войска проходили по украшенным флагами улицам, забитым восторженной толпой, — ряд за рядом, всадники на конях, мерно выступающих под бравурную музыку оркестра, — солдаты, которых чтят и прославляют все патриоты. А многие ли из них вернутся после войны домой? — подумала Салли. Многим ли доведется услышать крики праздничных, ликующих толп, которые заполнят улицы в день победы и наступления мира?

Только дети, девушки да кое-кто из стариков бездумно отдавались этому закружившему их в своем вихре опьянению войны. Для детей парад был своего рода спектаклем. Они глазели на коней и на пушки, с увлечением размахивая маленькими флажками, и то и дело окликали отца, или брата, или кого-нибудь из знакомых, замеченных в рядах всадников.

Девушки в белых или ярких цветастых платьях, сбившись стайками, посылали воздушные поцелуи и бросали цветы, весело окликая проезжавших воинов — таких мужественных и красивых, что чуть ли не в каждого можно было влюбиться и сделать его принцем своих грез.

Ну разве можно порицать девушек, даже если и верно то, что говорят, будто они вешаются на шею первому встречному — лишь бы на нем была форма? Война пробуждает чувственное влечение. К тому же Мужчины идут на смерть; естественно, им хочется взять от жизни все, что можно. И мужчины и девушки, послушные изначальным законам природы, как бы бросают вызов силам разрушения и уничтожения, думала Салли.

— Лал! — Взволнованный возглас Дэна заставил вздрогнуть Салли, вглядывавшуюся в тесно сомкнутые ряды. Столько всадников и коней — и все такие похожие; ну как тут найти даже собственного сына? А уж Моппингара один только Дэн мог узнать среди этих тысяч лошадей. Тут было столько коней темно-гнедой масти с белыми мордами. И столько солдат в форме хаки, с начищенным до блеска поясом, в фетровой шляпе с пучком перьев эму, в крагах и с винтовкой через плечо — и все такие же загорелые и стройные, как Лал. Салли казалось, что все эти австралийские мужчины и юноши — ее сыновья, и каждый из них был ее Лалом.

Но следуя за взглядом Дэна, Салли увидела мерно покачивающийся круп лошади, а, приподнявшись на цыпочки и изо всех сил вытянув шею, заметила и загорелое, повернутое к ним вполоборота лицо Лала: из-под полей шляпы блеснули улыбкой его смеющиеся глаза. Мгновение — и Салли уже видела только широкие плечи Лала да его затылок.

— Видела, мама? — торжествовал Дэн. — Моп узнал мой голос, и Лал еле сдержал его.

Салли кивнула. Все поплыло у нее перед глазами, в ушах стоял гул, бравурная музыка долетала до нее лишь нестройными каскадами звуков. На секунду она вся как-то обмякла, и тьма плотным кольцом обступила ее. Но толпа вокруг теснилась и волновалась, и скоро Салли тоже передалась частица общего возбуждения. Только что Лал был здесь — и вот его нет; он проехал вместе с сотнями других одетых в хаки людей, словно застывших на своих вышколенных конях.