Кристофер Прист

Престиж


Часть первая.

Эндрю Уэстли

Глава 1

Глава 2

Глава 3

<p>Часть первая.</p> <p>Эндрю Уэстли</p>
<p>Глава 1</p>

Все началось в поезде, следовавшем на север Англии, но вскоре мне стало ясно, что в действительности эта история тянется уже более ста лет.

Между тем в дороге мои мысли были заняты другим: я ехал в командировку, чтобы проверить полученное редакцией письмо о происшествии в какой-то религиозной секте. У меня на коленях лежала объемистая бандероль, доставленная с утренней почтой, но еще не распечатанная; когда пару дней назад отец позвонил, прежде чем отослать пакет, мне было не до того. Над ухом яростно хлопала дверь спальни: Зельда решила со мной расстаться и собирала вещи. «Хорошо, отец, – сказал я, глядя, как она проносится мимо с коробкой моих компакт-дисков. – Отправь по почте, я взгляну».

Купив у разносчика бутерброд и растворимый кофе в пластиковой чашке, я прочел утренний выпуск «Кроникл» и только после этого вскрыл присланную бандероль. В пакете оказалась внушительная книга в мягкой обложке, между страниц которой лежала записка, и отдельно – сложенный пополам использованный конверт. В записке было сказано:


«Дорогой Энди, вот книга, о которой я говорил. Похоже, ее прислала именно та женщина, что мне звонила. Она выспрашивала, как тебя найти. Посылаю также конверт, в котором доставили книгу. Штемпель нечеткий, но разобрать можно. Мама ждет не дождется, когда ты к нам заедешь. Может, в ближайшие выходные?

С любовью,

папа»

Я не сразу вспомнил подробности нашего телефонного разговора. Отец тогда сказал, что на мое имя пришел какой-то пакет, а затем предположил, что отправительницей движут родственные чувства, поскольку она завела речь о моей прежней семье. Жаль, что я невнимательно его слушал.

Так или иначе, книга все-таки попала ко мне. Она называлась «Тайны сценической магии», и написал ее некто Альфред Борден. Судя по всему, в ней содержались описания различных манипуляций, карточных фокусов, трюков с шелковыми платками и так далее. Единственное показалось мне любопытным: недавно вышедшая книга выглядела как факсимильное воспроизведение старинного издания, что подтверждали очертания шрифта, иллюстрации и колонтитулы, вкупе с тяжеловесным стилем.

Я так и не понял, что именно должно было меня заинтересовать в этой книге, разве что имя автора – Борден; под этой фамилией я появился на свет, но в раннем детстве меня усыновила другая семья, и с тех пор я ношу фамилию приемных родителей. Теперь меня зовут Эндрю Уэстли – это мое официальное имя. Хотя из моего усыновления никто не делал тайны, я всегда считал Дункана и Джиллиан Уэстли своими настоящими родителями, относился к ним с любовью и вел себя как их сын. В наших отношениях и по сей день ничего не изменилось. К своим биологическим родителям я не питаю ровным счетом никаких чувств. Мне безразлично, что это были за люди и почему они от меня отказались; даже став взрослым, я не испытываю ни малейшего желания наводить о них справки. Что было, то прошло; они для меня ничего не значат.

Правда, с моим прошлым связан один вопрос, который грозит превратиться в навязчивую идею.

Я уверен – точнее говоря, почти уверен, – что у меня был брат-близнец, с которым нас разлучили при усыновлении. Не могу представить, какие на то были причины и куда судьба могла занести моего брата, но меня не покидает уверенность, что его усыновили одновременно со мной. Мысль о его существовании зародилась у меня лет в двенадцать-тринадцать. Как-то мне попалась книжка – кстати, приключенческая, – в которой говорилось, что близнецов нередко соединяет необъяснимая и явно мистическая связь. Даже если такие близнецы живут за сотни миль друг от друга или в разных странах, они разделяют ощущения боли, удивления, счастья, подавленности. Когда я это прочел, меня словно озарило.

Сколько я себя помню, меня не покидает смутное чувство, будто моя жизнь принадлежит не только мне. В детстве я не придавал этому особого значения и считал, в силу ограниченности своего житейского опыта, что так бывает у всех. Позднее, убедившись, что никому из моих приятелей такое не свойственно, я стал мучиться этой загадкой. Но книжка облегчила мое существование: казалось, все встало на свои места. Где-то у меня есть брат-близнец.

Наше с ним чувство единения определить довольно трудно – вроде бы ты кому-то небезразличен, даже ощущаешь на себе чей-то взгляд, – но иногда оно становится более отчетливым. В общем и целом, это некий постоянный фон, сквозь который лишь изредка проникают вполне различимые «послания», внятные и точные, хотя и не облеченные в словесную форму.

Время от времени – например, когда случается выпить лишнего, – я осознаю, как во мне зреет беспокойство моего брата, страх, что со мной случится какая-нибудь неприятность. Однажды я допоздна задержался в гостях и уже собирался сесть за руль, чтобы ехать домой, но тут меня обожгла вспышка тревоги, настолько сильная, что хмель как рукой сняло! Когда я попытался рассказать об этом приятелям, оказавшимся рядом, они только посмеялись. Тем не менее в ту ночь я ехал домой необъяснимо трезвым.

В свою очередь, и мне доводилось тревожиться и переживать за брата-близнеца, а то и улавливать надвигающуюся опасность, и я «посылал» ему ободрение, сочувствие, уверенность. Я использую этот парапсихологический механизм, совершенно его не понимая. Насколько мне известно, он еще не получил удовлетворительного объяснения, хотя такие случаи не единичны и достоверно зафиксированы.

Однако мой случай представляется особенно загадочным.

Ни разу в жизни мне не удавалось напасть на след родного брата: если верить документам, у меня вообще не было братьев – что уж говорить о близнецах. Попав к приемным родителям в возрасте трех лет, я все же сохранил отрывочные воспоминания о прежней жизни – но не могу припомнить, чтобы у меня был брат. Отец с матерью ничего не знают; они говорят, что при усыновлении даже и речи не заходило ни о каких братьях.

У приемного ребенка есть определенные права. Главное из них – защита от биологических родителей: им запрещены любые официальные контакты с сыном или дочерью. Другое положение гласит, что по достижении совершеннолетия человек может ознакомиться с некоторыми обстоятельствами своего усыновления. К примеру, он вправе узнать имена своих биологических родителей, а также местонахождение суда, где было вынесено решение об усыновлении и сделаны соответствующие записи; ему не возбраняется их изучить.

Всеми этими правами я и воспользовался по достижении восемнадцати лет. Мне не терпелось отыскать сведения о брате. Из агентства по усыновлению меня направили в суд графства Илинг, где хранились документы, и я узнал, что в приемную семью меня отдавал отец, которого звали Клайв Александр Борден. Моя мать, Диана Рут Борден (в девичестве Эллингтон) умерла вскоре после моего рождения. Сперва я подумал, что из-за этого от меня и отказались, но выходило, что между ее кончиной и моим усыновлением прошло более двух лет и в течение этого срока отец растил меня в одиночку. При рождении мне было дано имя Николас Джулиус Борден. В документах ни слова не говорилось о другом ребенке – усыновленном или каком-то еще.

Впоследствии я ознакомился с актами регистрации рождений в архиве лондонской больницы Св. Екатерины, но в них утверждалось, что у четы Борденов других детей не было.

Однако, несмотря ни на что, моя духовная связь с братом-близнецом не прервалась и существует по сей день.


Книга, выпущенная американским издательством «Доувер пабликейшнз», была оформлена броско и со знанием дела. На мягкой глянцевой обложке красовался фокусник в смокинге, выразительно протягивающий руки к деревянному ящику, из которого, сверкая ослепительной улыбкой, выходила юная девушка; ее сценический костюм по тем временам считался, надо думать, весьма откровенным. Строчкой ниже имени автора было написано: «Под общей редакцией и с комментариями лорда Колдердейла». По нижнему краю обложки шла четкая, выразительная надпись крупными белыми буквами: «Знаменитое собрание секретов, защищенных клятвой». Текст на задней стороне обложки был гораздо содержательнее:


Эта книга, первоначально опубликованная в Лондоне в 1905 г. чрезвычайно малым тиражом, распространялась исключительно среди профессиональных фокусников, которые соглашались принести клятву о неразглашении ее содержания. Экземпляры первого издания, ставшие библиографической редкостью, сегодня практически недоступны широкому читателю.

Текст данной книги, впервые выходящей массовым тиражом, воспроизводится без сокращений и сопровождается всеми оригинальными иллюстрациями. Книга снабжена комментарием и примечаниями графа Колдердейла, известного в свое время знатока сценической магии.

Автор книги, Альфред Борден, прославился как изобретатель легендарного трюка «Новая транспортация человека». Он выступал под псевдонимом Le Professeur de la Magie [1] и был ведущим иллюзионистом начала XX века. На заре своей сценической карьеры Борден снискал похвалу Джона Генри Андерсона и благосклонность Невила Маскелайна; его современниками были Гудини, Дэвид Девант, Чун Лин-Су и Бюатье де Кольта. Он жил в Лондоне, но часто гастролировал в Соединенных Штатах и Европе.

В строгом смысле слова его книгу нельзя считать учебным пособием, однако содержащиеся в ней обширные сведения о приемах сценических фокусов привлекут как любителей, так и профессионалов – всех, кому интересен опыт выдающегося мастера иллюзионного жанра.


Забавно, что среди моих предков оказался иллюзионист, только мне от этого было ни жарко, ни холодно. Фокусы, в особенности карточные, да и многие другие, навевают на меня тоску. По телевидению нередко показывают грандиозные шоу, но меня никогда не тянуло узнать, как достигаются все эти эффекты. Помню, кто-то при мне высказал такую мысль: чем ревностнее охраняет фокусник свои секреты, тем тривиальнее оказывается их сущность.

В книгу Альфреда Бордена входила пространная глава о карточных фокусах; в другой главе, такой же затянутой, говорилось о фокусах с папиросами и монетами. Все это сопровождалось инструкциями и пояснительными схемами. Последняя глава посвящалась сценическим трюкам; на многочисленных рисунках были изображены кабинеты с потайными отсеками, ящики с двойным дном, столы с подъемным механизмом, спрятанным за кулисами, и прочий реквизит. Я бегло пролистал несколько десятков страниц.

В первой половине книги иллюстраций не было вообще: там излагались подробности жизни автора и общие сведения о жанре иллюзии. Эта часть начиналась так:


Начато в 1901 году.

Мое имя – мое настоящее имя – Альфред Борден. История моей жизни – это история тайн, на которых зиждется моя жизнь. На этих страницах они будут описаны в первый и последний раз; другой рукописи не существует.

Я появился на свет восьмого дня мая месяца 1856 года в приморском городе Гастингсе, рос крепышом и непоседой. Отец мой был известным на всю округу бондарем и колесных дел мастером. Наш дом…


На мгновение я вообразил, как автор этой книги садится писать мемуары. Почему-то мне виделся темноволосый неулыбчивый бородач, который, слегка ссутулившись и нацепив на нос узкие очки, зажигает у локтя яркую настольную лампу. Все домашние удаляются в благоговейном молчании, чтобы хозяин мог без помех взяться за перо. Скорее всего, эта картина не имела ничего общего с действительностью, но перечеркнуть наши стереотипные представления о предках довольно трудно.

Потом я задумался о степени нашего родства. Если я прямой потомок Альфреда Бордена, то он, вероятно, приходился мне прадедом, а то и прапрадедом. Учитывая, что он родился в 1856 году, во время написания этой книги ему было лет сорок пять; стало быть, моему отцу он едва ли приходился отцом – вероятно, их разделяло не одно поколение.

Предисловие было написано практически в том же духе, что и авторский текст; оно изобиловало длинными экскурсами в историю создания книги. Как выяснилось, в основе повествования лежали дневниковые записи Бордена, не предназначавшиеся для публикации. Колдердейл существенно расширил эти заметки, добавил разъяснения непонятных мест и ввел описания большинства трюков. Дополнительных сведений о жизни Бордена в предисловии не оказалось, но я рассчитывал найти их в тексте книги.

Впрочем, вряд ли из этого опуса можно было почерпнуть сведения о моем брате. А никто другой из кровных родственников меня не интересовал.

Эти размышления очень скоро были прерваны писком моего мобильного телефона. Я ответил почти мгновенно, чтобы не раздражать других пассажиров. Звонила Соня, секретарша моего редактора. Не иначе как сам Лен Уикем и велел ей набрать номер – удостовериться, что я уже в дороге.

– Энди, с машиной планы поменялись, – проворковала Соня. – Тормоза отказали. Эрик Ламберт отогнал ее в автосервис.

Она продиктовала мне адрес станции техобслуживания. Понадеявшись на этот рыдван – видавший виды «форд», вечно требующий ремонта, – я не поехал в Шеффилд на своем собственном автомобиле. Лен ни за что не утвердил бы мои расходы при наличии служебной машины.

– Больше дядюшка ничего не хочет мне передать?

– Например?

– Отбоя тревоги не было?

– Нет.

– А что говорят правоохранительные органы?

– Пришел факс из тюрьмы штата Калифорния. Франклин как сидел, так и сидит.

– Ясно.

Мы закончили разговор. Я тут же набрал номер родителей и поговорил с отцом. Сказал, что направляюсь в Шеффилд, оттуда поеду в Скалистый край и могу, если они не против (конечно же, они не против), завернуть к ним переночевать. Отец обрадовался. Они с Джиллиан по-прежнему обитали в Уилмслоу, в графстве Чешир, а я теперь работал в Лондоне и выбирался к ним довольно редко.

Я сказал, что получил переправленную им бандероль.

– Как по-твоему, зачем тебе прислали эту книжку? – спросил отец.

– Понятия не имею.

– Читать-то ее собираешься?

– Чтиво, откровенно говоря, не в моем вкусе. Ну, полистаю как-нибудь на досуге.

– Мне бросилась в глаза фамилия автора: Борден.

– Мне тоже. Та женщина что-нибудь об этом говорила?

– Вроде бы нет.

Когда мы распрощались, я положил книгу поверх кейса, лежавшего у меня на коленях, и стал разглядывать проплывающую за окном местность. Небо заволокло свинцовыми тучами, по стеклу барабанил дождь. Мне требовалось сосредоточиться на деле, из-за которого я и отправился в эту командировку. В газете «Кроникл» я числился литературным сотрудником отдела новостей, но такое громкое название должности ровным счетом ничего не значило. Дело в том, что мой отец тоже был журналистом и в свое время состоял в штате манчестерской «Ивнинг пост», принадлежавшей тому же конгломерату, что и «Кроникл». Он гордился, что его сына взяли на работу в Лондоне, хотя, как я подозреваю, здесь не обошлось без его личных связей. Не могу сказать, что у меня бойкое перо, да и за время стажировки я никак себя не проявил. Меня давно гнетет мысль о том, что в один прекрасный день придется объяснять отцу, почему я оставил престижное, по его понятиям, место в редакции одной из крупнейших британских газет.

Но пока я тяну свою лямку. Нынешняя поездка стала, можно сказать, следствием материала, написанного мною пару месяцев назад – о группе энтузиастов-уфологов. С тех пор редактор Лен Уикем, под началом которого я работаю, поручает мне освещать шабаши ведьм, случаи левитации, самовозгорания, возникновения выдавленных кругов среди посевов и прочие паранормальные явления. При ближайшем рассмотрении, как я убедился, такие эпизоды не стоят выеденного яйца, и мои материалы в большинстве своем так и не попадали на газетную полосу. Тем не менее Уикем раз за разом отправляет меня в командировки для выяснения подобных обстоятельств.

Впрочем, на этот раз дело обстояло не совсем так, как обычно. Уикем с тайным злорадством сообщил, что ему звонили представители секты, которые спрашивали, собирается ли «Кроникл» освещать недавнее происшествие, а услышав положительный ответ, настояли, чтобы это задание было поручено мне и только мне. Они читали мои предыдущие материалы и нашли, что в них присутствует необходимая доля здорового скептицизма, а это давало им повод надеяться на объективное изложение фактов. Несмотря на это – или вследствие этого, – история на поверку грозила обернуться очередной пустышкой.

Итак, в большом загородном особняке где-то в Дербишире обосновалась калифорнийская секта, называющая себя «Церковь ликования во имя Христа Иисуса». С неделю назад одна из прихожанок умерла естественной смертью, что засвидетельствовали лечащий врач и дочка покойной. Перед самой ее кончиной, когда она лежала без движения, в комнате появился неизвестный. Он встал у кровати и начал делать успокоительные пассы. Как только больная отошла в мир иной, незнакомец исчез, не сказав ни слова. Больше его не видели. Однако дочь покойницы и еще двое прихожан, которые зашли в комнату, когда он стоял у постели, опознали в нем основателя секты, священника по имени Патрик Франклин. Ему удалось привлечь в секту немало людей, поскольку он якобы обладал способностью к билокации, то есть мог находиться сразу в двух местах.

Происшествие заслуживало внимания по двум причинам. Во-первых, это был единственный случай, когда билокацию Франклина подтвердили лица, не входящие в его секту, причем среди этих свидетелей оказалась весьма образованная дама, известная в округе. Во-вторых, местонахождение Франклина в тот знаменательный день можно было установить с полной достоверностью: он отбывал срок в тюрьме штата Калифорния и, как только что сообщила мне на трубку Соня, не покидал пределов своей камеры.

<p>Глава 2</p>

Секта обосновалась на границе Скалистого края, в деревне Колдлоу, которая некогда процветала благодаря добыче сланца, а теперь жила только за счет экскурсантов. В центре деревни находились местные достопримечательности – старинная лавка, взятая под охрану государства, клуб конного туризма, несколько сувенирных магазинчиков и гостиница. Моросящий осенний дождь не позволил мне разглядеть горные хребты, обступившие долину.

Я задержался в деревне, чтобы выпить чашку чаю и, если повезет, разузнать у кого-нибудь из местных жителей про «Церковь ликования», но в кафе не было ни души, а буфетчица, как оказалось, приезжала сюда на работу из Честерфилда.

Пока я сидел за столиком и раздумывал, не заказать ли чего-нибудь посытнее, мой брат неожиданно установил со мной контакт. Я ощутил это столь явственно, столь отчетливо, что даже обернулся, словно на чей-то зов. Потом, опустив голову и прикрыв глаза, стал прислушиваться.

Ни слова. Ни знака. Не на что ответить, нечего записать или хотя бы облечь в слова. Только какое-то предчувствие, восторг, радостное волнение, прилив сил.

Я попытался спросить: что это значит? Почему ты так радуешься моему приезду? К чему меня подталкиваешь? Не связано ли это с общиной сектантов?

Прекрасно зная, что такие контакты не перерастают в диалог и вопросы всегда остаются без ответа, я все же решил подождать, не придет ли от него еще какой-нибудь сигнал. Всеми мыслями я устремился к нему, предполагая, что он хочет вызвать меня на связь и что-то услышать, – но в этом смысле попытка не удалась.

Видимо, у меня на лице отразилось смятение, потому что буфетчица уставилась на меня с нескрываемым любопытством. Мне ничего не оставалось, как торопливо допить чай, с вежливой улыбкой отнести чашку с блюдцем на стойку и удалиться. Сев за руль и захлопнув дверцу автомобиля, я получил еще одно сообщение от брата. Оно ничем не отличалось от первого – настойчивый зов: приезжай, будь со мной. Как и прежде, выразить это словами я не мог.


Чтобы попасть к «Церкви ликования», нужно было свернуть с главной дороги и ехать в гору. Путь преграждали кованые чугунные ворота; по одну сторону от них виднелась сторожевая будка, а по другую – калитка с надписью «Вход воспрещен». Между двумя входами было достаточно места, чтобы припарковать машину. Я подошел к сторожке, остановился у крыльца и увидел вполне современную кнопку звонка, а под ней объявление, напечатанное на лазерном принтере:


Церковь ликованияво имя Христа ИисусаДобро пожаловатьПрием по предварительной записиЗапись по телефону: Колдлоу 393960Торговых представителей и др.просим давать 2 звонкаИисус вас любит

Я дважды нажал на кнопку, но ничего не услышал.

На полуоткрытом стенде стояли какие-то брошюры, а под ними – запертый металлический ящичек с прорезью для монет, крепко-накрепко привинченный к стене. Взяв одну из брошюр, я опустил в щель пятьдесят пенсов, вернулся к машине и, опершись на крыло, приступил к чтению. На первой странице излагалась краткая история секты, сопровождаемая портретом отца Франклина. Остальные три страницы занимали библейские цитаты.

Когда я в очередной раз бросил взгляд на ворота, их створки бесшумно ползли в стороны, подчиняясь дистанционному управлению; сев за руль, я повел машину по крутой гравиевой дорожке, которая опоясывала холм с округлым, слегка выпуклым газоном на склоне. Редко посаженные декоративные деревья и кустарники уныло опустили ветви в туманной завесе дождя. С нижней стороны дорожки темнели густые купы рододендронов. Посмотрев в зеркало заднего вида, я успел заметить, что ворота уже закрылись. Вскоре показалось главное здание – огромная несуразная постройка в несколько этажей с черной шиферной кровлей и массивными стенами из угрюмо-темного кирпича и камня. В узких, вытянутых окнах смутно отражалось свинцовое небо. Меня пробрал зловещий холод, но, достигнув стоянки, устроенной в конце подъездного пути, я нутром ощутил присутствие брата: он настаивал, чтобы я двигался дальше.

По стрелке-указателю «Вход для посетителей» я ступил на фунтовую дорожку и двинулся вдоль здания, где мне пришлось уворачиваться от капель, падающих с веток дикого винограда, густо увившего главный фасад. Толкнув какую-то дверь, я вошел в узкий, пропахший пылью и старой древесиной коридор, сразу напомнивший мне о школе, где я учился. В этом здании витал тот же дух казенного учреждения, но, в отличие от школы, здесь царила полная тишина.

У таблички «Приемная» я остановился и постучал. Не получив ответа, просунул голову в дверь комнаты, но там никого не оказалось. Мое внимание привлекли два допотопных металлических стола, на одном из которых робко примостился компьютер.

Заслышав шаги, я ретировался в коридор и вскоре увидел на верхней площадке лестницы сухопарую даму средних лет, которая несла под мышкой несколько канцелярских папок. Ее каблуки стучали по голым деревянным ступеням. При виде меня она изобразила удивление.

– Я ищу миссис Холлоуэй, – сказал я. – Наверно, это вы и есть?

– Да, это я. Чем обязана?

Вопреки ожиданиям, я не услышал в ее речи американского акцента.

– Разрешите представиться: Эндрю Уэстли, газета «Кроникл». – Мое журналистское удостоверение не вызвало ни малейшего интереса. – Не могли бы вы ответить на несколько вопросов касательно отца Франклина?

– Отец Франклин сейчас в Калифорнии.

– Я понимаю, но на прошлой неделе произошел случай…

– Какой именно? – перебила миссис Холлоуэй.

– Насколько я понимаю, отца Франклина видели здесь.

Загораживая спиной дверь в свой кабинет, она медленно покачала головой.

– Полагаю, это какая-то ошибка, мистер Уэстли.

– А вы сами видели отца Франклина, когда он тут появился? – спросил я.

– Нет, не видела. Потому что его здесь не было. – Она явно хотела от меня избавиться, чего я никак не ожидал. – Вы обращались в нашу пресс-службу?

– Это здесь же?

– Это в Лондоне – там наш офис. По поводу интервью – пожалуйста, в пресс-службу.

– Но мне сказали явиться прямо сюда.

– Кто именно? Наш пресс-секретарь?

– Нет… Насколько я понимаю, просьба поступила в редакцию «Кроникл» после явления отца Франклина. Значит, вы отрицаете этот факт?

– Отрицаю ли я факт обращения в вашу газету? Никакой просьбы от нас не поступало. Если же вас интересует явление отца Франклина, этот факт я также отрицаю.

Мы в упор смотрели друг на друга. Я испытывал двойственное чувство: злость на нее и досаду на себя. Когда у меня что-то не получается, я виню в этом только себя самого – за неопытность и робость. Ни один из наших журналистов, наверно, не спасовал бы перед конторской крысой вроде миссис Холлоуэй.

– Нельзя ли позвать кого-нибудь из начальства? – сделал я очередную попытку.

– Главный администратор здесь я. Все остальные – преподавательский состав.

Теряя последнюю надежду, я спросил:

– Неужели мое имя вам ничего не говорит?

– Почему оно должно мне что-то говорить?

– Да потому, что оно фигурирует в обращении в редакцию.

– Возможно, обращение направили из пресс-службы; мы к этому отношения не имели.

– Одну минутку, – сказал я.

Материалы, накануне полученные мною от Уикема, остались в машине. Когда я вернулся, неся их с собой, миссис Холлоуэй стояла у лестницы в той же позе, только успела избавиться от канцелярских папок.

Подойдя к ней, я развернул листок с сообщением, которое Уикем получил по факсу. В нем говорилось:


Мистеру Уикему,

редактору отдела новостей газеты «Кроникл».

В ответ на ваш запрос сообщаем следующее. «Церковь ликования во имя Христа Иисуса». Деревня Колдлоу, графство Дербишир. Полмили к северу от дер. Колдлоу по шоссе А-623. Место для стоянки автотранспорта – у главных ворот или на территории. Администратор, миссис Холлоуэй, сообщит необходимые сведения вашему сотруднику Эндрю Уэстли.

К. Энджер

– К нам это не имеет никакого отношения, – процедила миссис Холлоуэй. – Так что извините.

– А кто это – «К. Энджер»? – спросил я. – Мужчина? Женщина?

– Она занимает восточный флигель, но никак не связана с Церковью. Благодарю за посещение.

Ее пальцы легли на мой локоть и вежливо направили меня к выходу. Она объяснила, что в конце грунтовой дорожки, огибающей здание, будет калитка, а за ней – вход в восточное крыло.

– Извините за недоразумение, – произнес я. – Не понимаю, как такое могло случиться.

– Если вам понадобится дополнительная информация о Церкви, советую обращаться в нашу пресс-службу. Она для того и существует.

– Разумеется. – Дождь усилился, а я был без плаща. – Позвольте задать вам самый последний вопрос. Сейчас в доме есть кто-нибудь, кроме вас?

– Да, у нас все в сборе. На этой неделе здесь обучаются более двухсот человек.

– А кажется, будто здание пустует.

– Мы ликуем молча. При свете дня только мне одной дозволено разговаривать. Всего наилучшего.

Она скользнула через порог и плотно закрыла дверь.


Когда стало ясно, что сенсация, за которой меня командировали, не состоится, я решил сообщить об этом редактору. Остановившись под мокрыми плетями дикого винограда и наблюдая, как ветер гонит по долине непроглядную пелену дождя, я с тягостным чувством набрал прямой номер Лена Уикема. Он ответил не сразу. Я рассказал ему о неувязке.

– А того, кто нам писал, ты нашел? – спросил Лен. – Некоего Энджера?

– Как раз стою под дверью, – ответил я и объяснил, какой тут расклад. – Здесь, похоже, ловить нечего. Думаю, это просто склока между соседями. Сам понимаешь: то одно им не так, то другое. – Вот только на шум не жалуются, добавил я про себя.

Повисла тяжелая пауза.

Наконец Лен Уикем сказал:

– Сходи к этой Энджер и, если что-нибудь откопаешь, перезвони. А если нет – сразу возвращайся, и чтобы вечером был в Лондоне.

– Но сегодня пятница, – возразил я. – Я собирался проведать родителей.

В ответ Уикем бросил трубку.

<p><strong>Глава 3</strong></p>

У главного входа во флигель меня встретила женщина преклонных лет, к которой я обратился «миссис Энджер»; она только спросила мое имя, внимательно изучила редакционное удостоверение, провела меня в ближайшую комнату. В этих апартаментах, обставленных просто, но привлекательно – индийские ковры, старомодные стулья и полированный стол, – я почувствовал себя как бродяга: мой костюм изрядно помялся в дороге, а потом еще и промок. Минут через пять женщина вернулась и произнесла фразу, от которой я похолодел:

– Леди [2] Кэтрин готова вас принять.

Последовав за ней на второй этаж, я оказался в просторной, уютной гостиной с видом на долину и островерхие скалы, которые сейчас едва угадывались за пеленой дождя.

У камина, где полыхали и дымились поленья, стояла, протягивая мне руку, молодая женщина. Известие о том, что хозяйка дома принадлежит к аристократическому роду, застало меня врасплох, но она держалась без тени высокомерия. Меня приятно поразила ее внешность: высокий рост, широкие скулы, волевой подбородок. Темные волосы, уложенные с таким расчетом, чтобы смягчить резковатые черты лица. Широко раскрытые глаза. Выражение нервической сосредоточенности – словно она беспокоилась, как бы я не сказал или не подумал чего-нибудь неподобающего.

Ее приветствие прозвучало суховато, но стоило прислуге оставить нас одних, как манеры хозяйки переменилась. Она представилась мне как Кейт Энджер, а не леди Кэтрин, и попросила обходиться без титула, о котором, по ее словам, вспоминала редко. Ей хотелось удостовериться, что меня в самом деле зовут Эндрю Уэстли. Я это подтвердил.

– Наверно, вы побывали в главном здании?

– В «Церкви ликования»? Дальше двери меня не пустили.

– Боюсь, это моя вина. Я предупредила о вашем возможном приезде, но миссис Холлоуэй не выказала особой радости.

– Значит, это вы прислали письмо в нашу газету?

– Мне нужно было с вами встретиться.

– Я так и понял. Но откуда вам обо мне известно?

– Непременно расскажу. Только я еще не обедала. А вы?

Я признался, что сделал остановку в деревне, но вообще-то с утра ничего не ел. Мы спустились на первый этаж, где хлопотала экономка – леди Кэтрин называла ее миссис Мэйкин; она готовила незамысловатый ленч – ломтики холодного мяса, сыр и салат. Когда мы сели за стол, я спросил Кейт Энджер, зачем ей понадобилось вызывать меня из Лондона в такую даль, да еще под надуманным предлогом.

– По-моему, предлог не надуманный, – ответила она.

– Мне нужно за сегодняшний вечер подготовить репортаж.

– Ну, это будет затруднительно. Вы едите мясо, мистер Уэстли?

Она передала мне тарелку с ломтиками говядины. За едой мы поддерживали вежливую беседу, Кейт задавала вопросы о газете, о моей карьере, о том, где я живу, и так далее. Меня все еще немного отпугивал ее титул, он создавал между нами невидимую преграду, но чем дальше, тем непринужденнее становилось наше общение. В ее поведении сквозила настороженность, почти нервозность, и, слушая меня, она то и дело отводила глаза и оглядывалась. Я решил, что это не признак отсутствия интереса, а просто свойство ее натуры. У нее, например, дрожали руки, когда она брала что-нибудь со стола. Выждав немного для приличия, я попросил ее рассказать о себе, и она поведала, что этот дом принадлежит их роду более трех столетий. Почти вся долина входит в состав поместья, а земля сдается в аренду фермерам. Ее отец носит графский титул, но обосновался за пределами Англии. Мать умерла, из близкой родни осталась только старшая сестра, которая с мужем и детьми проживает в Бристоле.

Вплоть до Второй мировой войны в доме держали немногочисленную прислугу и сохраняли семейный уклад. Потом министерство обороны реквизировало большую часть комнат и разместило в них региональный штаб транспортного управления Королевских военно-воздушных сил. Тогда-то семья и переместилась в восточный флигель, который так или иначе всегда был самой любимой частью дома. После войны Королевские ВВС отбыли восвояси, и освободившиеся помещения занял Совет графства Дербишир. Что же касается нынешних арендаторов (как называла их Кейт), то они вселились сюда в 1980 году. Поначалу ее родители были обеспокоены соседством американской религиозной секты – о сектантах чего только не говорят, – но семья нуждалась в средствах, да и устроилось все наилучшим образом. Занятия в Церкви проходили без всякого шума, сектанты оказались людьми вежливыми и приятными в общении, так что в последнее время ни Кейт, ни жители деревни не задумывались о том, чего можно ожидать – или опасаться – от новых соседей.

Мы закончили ленч, и миссис Мэйкин подала кофе. Тут я решился:

– Значит, билокация священника, ради которой я сюда приехал, – не более чем выдумка?

– И да, и нет. Служители этого культа не скрывают, что в основе их учения лежат слова духовного лидера. Отец Франклин – стигматик, к тому же считается, что у него есть способность к билокации, но этого не разу не подтвердили сторонние наблюдатели – во всяком случае, в контролируемых условиях.

– И все-таки: это выдумка или нет?

– Даже не знаю. Свидетельницей последнего эпизода стала одна женщина, местный врач, которая зачем-то дала интервью дешевой газетенке, и журналисты раздули целую историю. Я узнала об этом буквально на днях, когда ходила в деревню. Не понимаю, как можно этому верить, ведь глава секты отбывает срок заключения в Америке, верно?

– Но если такой случай действительно имел место, это тем более любопытно.

– Это, скорее, подозрительно. Ну, например, откуда доктору Эллис известно, как выглядит священник? Выходит, она поверила на слово одной из сектанток.

– Но из вашего письма следовало, что это чистая правда.

– Я же сказала: мне важно было встретиться с вами. А то, что он питает страсть к билокации, – грех не воспользоваться таким совпадением.

Она рассмеялась – так обычно смеются, когда ожидают, что собеседник оценит удачную шутку. Я понятия не имел, к чему она клонит.

– Разве нельзя было просто позвонить в редакцию? – спросил я. – Или написать мне лично?

– Почему же нельзя?.. Просто у меня не было уверенности, что вы – тот, кто мне нужен. Для начала требовалось с вами познакомиться.

– Не могу понять, почему вы связали мою персону с каким-то религиозным фанатиком, а тем более – склонным к билокации?

– Так уж совпало. Ну, понимаете, эта полемика о природе магии и прочее. – Она выжидающе смотрела мне в лицо.

– По-моему, вы меня с кем-то перепутали.

– Нет. Вы сын Клайва Бордена. Верно?

Она старалась не отводить взгляда, но ее глаза, словно повинуясь неодолимой силе, опять стрельнули в сторону. Из-за того что она ерзала и уходила от прямых ответов, между нами возникло напряжение – ничем другим, казалось бы, не обусловленное. На столе все еще стояли тарелки с остатками холодных закусок.

– Человек по имени Клайв Борден был моим биологическим отцом, – подтвердил я. – Но в возрасте трех лет меня усыновила другая семья.

– Так. Значит, я была права. Мы с вами уже встречались – давным-давно, в раннем детстве. В то время вас называли Ники.

– Не помню, – бросил я. – Видимо, был слишком мал. Где же мы встречались?

– Здесь, в этом самом доме. Вы действительно ничего не помните?

– Нет.

– Может, у вас от тех времен сохранились какие-нибудь другие воспоминания?

– Только обрывочные. Но этот дом я совершенно не помню. Хотя он способен поразить детское воображение, правда?

– Безусловно. Вы не первый это говорите. Моя сестра – она терпеть не может этот дом – только и ждала случая отсюда уехать. – Отвернувшись, Кейт взяла с подставки небольшой колокольчик и дважды позвонила. – На десерт люблю что-нибудь согревающее. Составите мне компанию?

– С удовольствием.

Вскоре на пороге появилась миссис Мэйкин, и леди Кэтрин поднялась из-за стола.

– Мы с мистером Уэстли перейдем в гостиную, миссис Мэйкин.

Шагая по широким ступеням, я испытал внезапное желание сбежать, унести ноги из этого дома. Его хозяйка знала обо мне больше, чем я сам, причем именно о том времени, которое я вовсе не жаждал восстанавливать в памяти. По-видимому, настал тот день, когда мне суждено было вновь превратиться в Бордена, хочу я этого или нет. Сначала его книга, а теперь и это. Все было как-то взаимосвязано, но интриги, которые плела Кейт, меня не касались. Какое мне дело до человека, который меня бросил, и до всей его родни?

Мы вернулись в ту комнату, где я впервые увидел Кейт, и она решительно закрыла за нами дверь. Можно было подумать, она угадала мое желание уехать и хотела удержать меня как можно дольше. На низком столике между креслами и длинным канапе красовался серебряный поднос, а на нем – несколько бутылок, стаканы и ведерко со льдом. Один стакан был наполнен какой-то янтарной смесью – не иначе как ее приготовила миссис Мэйкин. Кейт жестом пригласила меня садиться и спросила:

– Что вы будете пить?

По правде говоря, я бы предпочел пиво, но на подносе стояли только крепкие напитки.

– То же, что и вы, – ответил я.

– Это американское виски с содовой. Не возражаете?

Я не возражал, и она у меня на глазах смешала такую же порцию.

Потом Кейт устроилась на диване-канапе, поджав под себя ноги, и разом опрокинула в себя полстакана.

– Сколько у вас есть времени? – спросила она.

– Наверно, как раз успею допить виски.

– Мне нужно с вами побеседовать. И задать множество вопросов.

– С чем это связано?

– С событиями нашего детства.

– Боюсь, от меня будет мало толку, – сказал я. Теперь она почти успокоилась, и я смог оценить ее внешность более объективно: не лишенная привлекательности женщина, примерно моего возраста. Судя по всему, она знала толк в спиртных напитках и пить умела. Уже одно это примиряло меня с действительностью – по выходным я и сам частенько выпивал с приятелями. Однако под ее взглядом мне по-прежнему было не по себе: она то сверлила меня глазами, то косилась в сторону, и от этого создавалось впечатление, будто у меня за спиной, вне поля зрения, расхаживает кто-то неведомый.

– Короткий ответ на простой вопрос может сберечь уйму времени, – изрекла она.

– Согласен.

– У вас есть брат-близнец? Или когда-то был, но умер в раннем детстве?

От неожиданности я вздрогнул и пролил виски на брюки. Пришлось поставить стакан на стол и промокнуть жидкость салфеткой.

– Почему вы спрашиваете? – вырвалось у меня.

– Так есть? Или был?

– Толком не знаю. Думаю, что был, но не могу напасть на его след. В том смысле, что… Короче, я не уверен.

– Пожалуй, такой ответ я и ожидала услышать, – произнесла Кейт. – Хотя надеялась на другой.


– Если речь идет о семействе Борденов, – сказал я, – должен сразу предупредить: мне ничего не известно. Понимаете?

– Понимаю. Но ведь вы – один из них.

– Был одним из них; для меня это имя – пустой звук. – Передо мной вдруг промелькнула история ее семьи, уходящая на три столетия назад непрерывной чередой поколений: общая фамилия, общий дом, общее прошлое. А моя собственная семейная история ведется лишь с трехлетнего возраста. – Мне кажется, вы плохо представляете, что значит быть приемным ребенком. Когда я был совсем крохой, трех лет от роду, отец вышвырнул меня из своей жизни. Но если бы я на этом зациклился, ни на что другое меня бы не хватило. Эту тему я закрыл давным-давно, потому что иначе нельзя. Моими родителями стали совершенно другие люди.

– Но ваш брат по-прежнему носит фамилию Борден. При каждом упоминании о брате я чувствовал укол совести, тревоги и любопытства. Похоже, Кейт этим пользовалась, чтобы сокрушить мою линию обороны. Существование брата всегда оставалось моей сокровенной убежденностью, частью меня самого, закрытой для других. Но сейчас передо мною сидела совершенно посторонняя женщина, которая запросто рассуждала о моем брате.

– Почему вас это занимает? – спросил я.

– Когда вы впервые услышали мою фамилию, она не вызвала у вас никаких ассоциаций?

– Нет.

– Вам что-нибудь говорит имя Руперт Энджер?

– Нет.

– А Великий Дантон, фокусник?

– Нет. Если моя прежняя семья и представляет для меня какой-то интерес, то лишь потому, что через нее я, возможно, когда-нибудь сумею разыскать брата.

За разговором Кейт часто прикладывалась к стакану, который вскоре опустел. Она подалась вперед, чтобы смешать очередную порцию, а потом решила добавить виски и мне. Памятуя о том, что ближе к вечеру надо будет садиться за руль, я поспешил отвести руку со стаканом, прежде чем она наполнила его до краев.

– Мне кажется, – проговорила она, – судьба вашего брата связана с событиями столетней давности. Точнее, с Рупертом Энджером, одним из моих предков. Вы утверждаете, что никогда о нем не слышали, и это неудивительно, но в конце прошлого века он прославился под псевдонимом Великий Дантон. В то время все фокусники брали себе звучные сценические имена. Он подвергался злобным нападкам другого иллюзиониста, которого звали Альфред Борден. Это был ваш прадед. Хотите сказать, вам и об этом ничего не известно?

– Только то, что он написал книгу. Полагаю, прислали ее именно вы.

Она кивнула.

– Их непримиримая вражда тянулась долгие годы. Каждый не упускал случая навредить другому, и нередко – прямо на сцене. История этой вражды описана в книге Бордена – разумеется, с его позиций. Вы успели ее прочесть?

– Нет, не успел: бандероль доставили только сегодня утром…

– Я подумала, вам это будет небезразлично.

У меня снова возник тот же вопрос: к чему ворошить прошлое? Бордены остались где-то далеко, мне о них почти ничего не известно. Весь этот разговор представлял интерес для Кейт, но не для меня. Я слушал ее только из вежливости; она и не подозревала, что наткнулась на невидимое сопротивление, на тот защитный механизм, который безотчетно вырабатывает в себе брошенный ребенок. Чтобы освоиться в новой семье, мне пришлось забыть прошлое. Ну сколько можно повторять?

Кейт объявила, что хочет мне кое-что показать, поставила стакан и направилась к письменному столу, стоявшему у стены как раз позади меня. Когда она нагнулась, чтобы выдвинуть нижний ящик, открытый ворот ее платья чуть отстал от шеи; украдкой приглядевшись, я заметил в вырезе белоснежную бретельку и красиво очерченную грудь, поддерживаемую кружевной чашечкой бюстгальтера. Просовывая руку в глубь ящика, она вынуждена была отвернуться, и я разглядел изящную линию спины, все те же бретельки, обозначившиеся под тонкой материей, и струящиеся пряди волос. Она собиралась вовлечь меня во что-то неведомое, а я тем временем беззастенчиво оценивал ее достоинства, лениво прикидывая, какова она в постели. Захотелось потискать титул – так бы выразились доморощенные остряки у нас в редакции. Как бы то ни было, моя собственная жизнь рисовалась мне интереснее и сложнее, чем замшелые истории про каких-то фокусников. Кейт поинтересовалась, в каком районе Лондона я живу, но не спросила с кем, поэтому я ни словом не обмолвился про Зельду. Восхитительная и возмутительная Зельда: стрижка ежиком, серьга в ноздре, сапоги с заклепками и сказочная фигура. Три дня назад она объявила, что ей нужны свободные отношения, и ушла в половине двенадцатого ночи, прихватив изрядную долю моих книг и почти все музыкальные компакт-диски. С тех пор она как в воду канула, и я уже начал беспокоиться, хотя она выкидывала такие номера и прежде. Я бы с удовольствием побеседовал о Зельде с этой аристократкой – не потому, что меня интересовало ее мнение, а потому, что Зельда – это моя реальность. Не скажете ли, как, по-вашему, можно ее вернуть? Или вот еще что: как бы мне уйти из газеты, не обидев отца? Куда податься, если Зельда и вправду меня бросит, – ведь я обретаюсь в квартире ее родителей? На что я буду жить, оставшись без работы? И если у меня действительно есть брат, где и как его искать?

Каждый из этих вопросов занимал меня куда больше, нежели вражда между прадедами, о которых я слыхом не слыхивал. Правда, один из них написал книгу. Об этом и то интереснее было бы услышать.

– Сто лет до них не дотрагивалась. – Кейт рылась в столе, и голос ее звучал приглушенно. Она вытащила какие-то семейные альбомы, сложила их стопкой на полу и полезла в дальний угол ящика. – Вот, нашла.

Она сжимала в руке кое-как сложенную пачку бумаг разной величины, выцветших и обтрепавшихся. Положив их на канапе рядом с собой, Кейт потянулась за стаканом и только после этого начала перебирать листы.

– Мой прадед отличался патологической аккуратностью, – сообщила она. – Он никогда ничего не выбрасывал; более того, наклеивал ярлычки, составлял списки, для каждой мелочи отводил место в особом шкафу. Когда я была маленькой, родители говорили: «Это дедушкины вещи». К ним никто не прикасался, нам даже не позволяли их рассматривать. Но искушение было слишком велико, и мы с Розали тайком нарушали запрет. Когда она вышла замуж и уехала, я осталась одна и в конце концов решила заняться этим имуществом. Кое-что из реквизита и костюмов удалось продать, причем за хорошую цену. А вот эти афиши я нашла в его бывшем кабинете.

Рассказывая, она перебирала афиши и наконец протянула мне ветхий, пожелтевший лист. Афиша протерлась на сгибах и готова была вот-вот рассыпаться. Она возвещала о представлении в «Театре Императрицы» на Эверингроуд в Сток-Ньюингтоне. Над списком исполнителей было напечатано, что число представлений ограничено, а даваться они будут в дневное и вечернее время с 14-го по 21-е апреля («Следите за объявлениями»). Гвоздем программы был ирландский тенор Деннис О’Канаган («Открой свое сердце Ирландии милой»), чье имя было напечатано красным. Также выступали сестры Макки («Трио прелестных певуний»), Сэмми Ренальдо («Боитесь щекотки, ваше высочество?»), Роберт и Роберта Франк («Декламация»). В середине списка – склонившись ко мне, Кейт указала пальцем – обнаружился Великий Дантон («Величайший в мире иллюзионист»).

– На самом деле до таких высот ему было еще далеко, – объяснила она. – Большую часть жизни он прожил весьма скромно и лишь за несколько лет до смерти узнал настоящую славу. Эта афиша датирована тысяча восемьсот восемьдесят первым годом, когда он только-только начал пользоваться известностью.

– А это что за пометки? – спросил я, разглядывая аккуратно выведенную чернилами колонку цифр на полях афиши. Такие же колонки виднелись на обороте.

– Это Учетно-маниакальная Система Великого Дантона, – ответила Кейт. Она переместилась с дивана на ковер и непринужденно устроилась на коленях рядом с моим креслом. Склонившись к афише, которую я держал в руках, она продолжила: – Я еще не полностью в ней разобралась, но первая цифра обозначает ангажемент. Где-то должен быть его гроссбух с полным перечнем всех его гастролей. Ниже записано, сколько у него было выходов, сколько из них дневных и сколько вечерних. Далее следуют порядковые номера фокусов, имевшихся в его репертуаре. Помимо этого, у него в кабинете остался добрый десяток записных книжек с описаниями всех его трюков. Пара таких книжек лежит здесь; можно посмотреть, какие фокусы он показывал в Сток-Ньюингтоне. Но и это еще не все: для большинства фокусов разработаны варианты, и на каждый имеются перекрестные ссылки. А вот здесь проставлено «10 г» – видимо, его гонорар за выступление: десять гиней.

– Это приличная ставка?

– Если за один выход – то просто великолепная. Но подозреваю, что это за неделю, – тогда сумма весьма средняя. Думаю, театрик был скромный.

Я потянулся за остальными афишами – как и сказала Кейт, на каждой имелся замысловатый цифровой код.

– У него и реквизит был помечен ярлычками, – сообщила она. – Ума не приложу, как он находил время общаться с внешним миром, да еще зарабатывать на жизнь! Но, расчищая подвал, я обнаружила, что каждая мелочь пронумерована, занесена в реестр и снабжена отсылками к записным книжкам.

– Может быть, он поручил учет кому-то другому.

– Нет, почерк всюду один.

– В каком году он умер? – спросил я.

– Как ни странно, на этот счет есть некоторые сомнения. В газетах называют тысяча девятьсот третий год, «Тайме» даже поместила некролог, однако в деревне утверждают, что годом позже он еще жил в этом доме. Но что самое удивительное – этот некролог я обнаружила в альбоме с газетными вырезками: наклеенный, пронумерованный и внесенный в реестр, как и все прочие материалы.

– И как вы это объясняете?

– Никак. Альфред Борден упоминает об этом в своей книге. Собственно, оттуда мне и стало об этом известно, а уж потом я попыталась выяснить, что же между ними произошло.

– А еще что-нибудь интересное после него осталось?

Она потянулась за альбомами с вырезками, а я плеснул себе новую порцию американского виски – я такого еще не пробовал, но этот сорт начинал мне нравиться. А еще мне нравилось, что Кейт сидит у моих ног, посматривает на меня снизу вверх и время от времени наклоняется ко мне, а я при этом получаю возможность заглянуть – не исключено, что с ее полного ведома, – в вырез ее платья. В этом была какая-то странность: не вполне отдавая себе отчет в происходящем, я беседовал о всяких фокусниках и встречах в далеком детстве, вместо того чтобы писать репортаж, как того требовал служебный долг, или ехать в гости к родителям, как планировалось.

Впрочем, часть моего сознания, подвластная брату, прониклась спокойствием, какого он мне еще никогда не посылал. Он убеждал меня остаться.

За окном смеркалось, а над Пеннинскими горами по-прежнему лил холодный дождь. Из окна тянуло ледяным сквозняком. Кейт подбросила очередное полено в горящий камин.


Глава 1

<p>Глава 1</p>

Все началось в поезде, следовавшем на север Англии, но вскоре мне стало ясно, что в действительности эта история тянется уже более ста лет.

Между тем в дороге мои мысли были заняты другим: я ехал в командировку, чтобы проверить полученное редакцией письмо о происшествии в какой-то религиозной секте. У меня на коленях лежала объемистая бандероль, доставленная с утренней почтой, но еще не распечатанная; когда пару дней назад отец позвонил, прежде чем отослать пакет, мне было не до того. Над ухом яростно хлопала дверь спальни: Зельда решила со мной расстаться и собирала вещи. «Хорошо, отец, – сказал я, глядя, как она проносится мимо с коробкой моих компакт-дисков. – Отправь по почте, я взгляну».

Купив у разносчика бутерброд и растворимый кофе в пластиковой чашке, я прочел утренний выпуск «Кроникл» и только после этого вскрыл присланную бандероль. В пакете оказалась внушительная книга в мягкой обложке, между страниц которой лежала записка, и отдельно – сложенный пополам использованный конверт. В записке было сказано:


«Дорогой Энди, вот книга, о которой я говорил. Похоже, ее прислала именно та женщина, что мне звонила. Она выспрашивала, как тебя найти. Посылаю также конверт, в котором доставили книгу. Штемпель нечеткий, но разобрать можно. Мама ждет не дождется, когда ты к нам заедешь. Может, в ближайшие выходные?

С любовью,

папа»

Я не сразу вспомнил подробности нашего телефонного разговора. Отец тогда сказал, что на мое имя пришел какой-то пакет, а затем предположил, что отправительницей движут родственные чувства, поскольку она завела речь о моей прежней семье. Жаль, что я невнимательно его слушал.

Так или иначе, книга все-таки попала ко мне. Она называлась «Тайны сценической магии», и написал ее некто Альфред Борден. Судя по всему, в ней содержались описания различных манипуляций, карточных фокусов, трюков с шелковыми платками и так далее. Единственное показалось мне любопытным: недавно вышедшая книга выглядела как факсимильное воспроизведение старинного издания, что подтверждали очертания шрифта, иллюстрации и колонтитулы, вкупе с тяжеловесным стилем.

Я так и не понял, что именно должно было меня заинтересовать в этой книге, разве что имя автора – Борден; под этой фамилией я появился на свет, но в раннем детстве меня усыновила другая семья, и с тех пор я ношу фамилию приемных родителей. Теперь меня зовут Эндрю Уэстли – это мое официальное имя. Хотя из моего усыновления никто не делал тайны, я всегда считал Дункана и Джиллиан Уэстли своими настоящими родителями, относился к ним с любовью и вел себя как их сын. В наших отношениях и по сей день ничего не изменилось. К своим биологическим родителям я не питаю ровным счетом никаких чувств. Мне безразлично, что это были за люди и почему они от меня отказались; даже став взрослым, я не испытываю ни малейшего желания наводить о них справки. Что было, то прошло; они для меня ничего не значат.

Правда, с моим прошлым связан один вопрос, который грозит превратиться в навязчивую идею.

Я уверен – точнее говоря, почти уверен, – что у меня был брат-близнец, с которым нас разлучили при усыновлении. Не могу представить, какие на то были причины и куда судьба могла занести моего брата, но меня не покидает уверенность, что его усыновили одновременно со мной. Мысль о его существовании зародилась у меня лет в двенадцать-тринадцать. Как-то мне попалась книжка – кстати, приключенческая, – в которой говорилось, что близнецов нередко соединяет необъяснимая и явно мистическая связь. Даже если такие близнецы живут за сотни миль друг от друга или в разных странах, они разделяют ощущения боли, удивления, счастья, подавленности. Когда я это прочел, меня словно озарило.

Сколько я себя помню, меня не покидает смутное чувство, будто моя жизнь принадлежит не только мне. В детстве я не придавал этому особого значения и считал, в силу ограниченности своего житейского опыта, что так бывает у всех. Позднее, убедившись, что никому из моих приятелей такое не свойственно, я стал мучиться этой загадкой. Но книжка облегчила мое существование: казалось, все встало на свои места. Где-то у меня есть брат-близнец.

Наше с ним чувство единения определить довольно трудно – вроде бы ты кому-то небезразличен, даже ощущаешь на себе чей-то взгляд, – но иногда оно становится более отчетливым. В общем и целом, это некий постоянный фон, сквозь который лишь изредка проникают вполне различимые «послания», внятные и точные, хотя и не облеченные в словесную форму.

Время от времени – например, когда случается выпить лишнего, – я осознаю, как во мне зреет беспокойство моего брата, страх, что со мной случится какая-нибудь неприятность. Однажды я допоздна задержался в гостях и уже собирался сесть за руль, чтобы ехать домой, но тут меня обожгла вспышка тревоги, настолько сильная, что хмель как рукой сняло! Когда я попытался рассказать об этом приятелям, оказавшимся рядом, они только посмеялись. Тем не менее в ту ночь я ехал домой необъяснимо трезвым.

В свою очередь, и мне доводилось тревожиться и переживать за брата-близнеца, а то и улавливать надвигающуюся опасность, и я «посылал» ему ободрение, сочувствие, уверенность. Я использую этот парапсихологический механизм, совершенно его не понимая. Насколько мне известно, он еще не получил удовлетворительного объяснения, хотя такие случаи не единичны и достоверно зафиксированы.

Однако мой случай представляется особенно загадочным.

Ни разу в жизни мне не удавалось напасть на след родного брата: если верить документам, у меня вообще не было братьев – что уж говорить о близнецах. Попав к приемным родителям в возрасте трех лет, я все же сохранил отрывочные воспоминания о прежней жизни – но не могу припомнить, чтобы у меня был брат. Отец с матерью ничего не знают; они говорят, что при усыновлении даже и речи не заходило ни о каких братьях.

У приемного ребенка есть определенные права. Главное из них – защита от биологических родителей: им запрещены любые официальные контакты с сыном или дочерью. Другое положение гласит, что по достижении совершеннолетия человек может ознакомиться с некоторыми обстоятельствами своего усыновления. К примеру, он вправе узнать имена своих биологических родителей, а также местонахождение суда, где было вынесено решение об усыновлении и сделаны соответствующие записи; ему не возбраняется их изучить.

Всеми этими правами я и воспользовался по достижении восемнадцати лет. Мне не терпелось отыскать сведения о брате. Из агентства по усыновлению меня направили в суд графства Илинг, где хранились документы, и я узнал, что в приемную семью меня отдавал отец, которого звали Клайв Александр Борден. Моя мать, Диана Рут Борден (в девичестве Эллингтон) умерла вскоре после моего рождения. Сперва я подумал, что из-за этого от меня и отказались, но выходило, что между ее кончиной и моим усыновлением прошло более двух лет и в течение этого срока отец растил меня в одиночку. При рождении мне было дано имя Николас Джулиус Борден. В документах ни слова не говорилось о другом ребенке – усыновленном или каком-то еще.

Впоследствии я ознакомился с актами регистрации рождений в архиве лондонской больницы Св. Екатерины, но в них утверждалось, что у четы Борденов других детей не было.

Однако, несмотря ни на что, моя духовная связь с братом-близнецом не прервалась и существует по сей день.


Книга, выпущенная американским издательством «Доувер пабликейшнз», была оформлена броско и со знанием дела. На мягкой глянцевой обложке красовался фокусник в смокинге, выразительно протягивающий руки к деревянному ящику, из которого, сверкая ослепительной улыбкой, выходила юная девушка; ее сценический костюм по тем временам считался, надо думать, весьма откровенным. Строчкой ниже имени автора было написано: «Под общей редакцией и с комментариями лорда Колдердейла». По нижнему краю обложки шла четкая, выразительная надпись крупными белыми буквами: «Знаменитое собрание секретов, защищенных клятвой». Текст на задней стороне обложки был гораздо содержательнее:


Эта книга, первоначально опубликованная в Лондоне в 1905 г. чрезвычайно малым тиражом, распространялась исключительно среди профессиональных фокусников, которые соглашались принести клятву о неразглашении ее содержания. Экземпляры первого издания, ставшие библиографической редкостью, сегодня практически недоступны широкому читателю.

Текст данной книги, впервые выходящей массовым тиражом, воспроизводится без сокращений и сопровождается всеми оригинальными иллюстрациями. Книга снабжена комментарием и примечаниями графа Колдердейла, известного в свое время знатока сценической магии.

Автор книги, Альфред Борден, прославился как изобретатель легендарного трюка «Новая транспортация человека». Он выступал под псевдонимом Le Professeur de la Magie [1] и был ведущим иллюзионистом начала XX века. На заре своей сценической карьеры Борден снискал похвалу Джона Генри Андерсона и благосклонность Невила Маскелайна; его современниками были Гудини, Дэвид Девант, Чун Лин-Су и Бюатье де Кольта. Он жил в Лондоне, но часто гастролировал в Соединенных Штатах и Европе.

В строгом смысле слова его книгу нельзя считать учебным пособием, однако содержащиеся в ней обширные сведения о приемах сценических фокусов привлекут как любителей, так и профессионалов – всех, кому интересен опыт выдающегося мастера иллюзионного жанра.


Забавно, что среди моих предков оказался иллюзионист, только мне от этого было ни жарко, ни холодно. Фокусы, в особенности карточные, да и многие другие, навевают на меня тоску. По телевидению нередко показывают грандиозные шоу, но меня никогда не тянуло узнать, как достигаются все эти эффекты. Помню, кто-то при мне высказал такую мысль: чем ревностнее охраняет фокусник свои секреты, тем тривиальнее оказывается их сущность.

В книгу Альфреда Бордена входила пространная глава о карточных фокусах; в другой главе, такой же затянутой, говорилось о фокусах с папиросами и монетами. Все это сопровождалось инструкциями и пояснительными схемами. Последняя глава посвящалась сценическим трюкам; на многочисленных рисунках были изображены кабинеты с потайными отсеками, ящики с двойным дном, столы с подъемным механизмом, спрятанным за кулисами, и прочий реквизит. Я бегло пролистал несколько десятков страниц.

В первой половине книги иллюстраций не было вообще: там излагались подробности жизни автора и общие сведения о жанре иллюзии. Эта часть начиналась так:


Начато в 1901 году.

Мое имя – мое настоящее имя – Альфред Борден. История моей жизни – это история тайн, на которых зиждется моя жизнь. На этих страницах они будут описаны в первый и последний раз; другой рукописи не существует.

Я появился на свет восьмого дня мая месяца 1856 года в приморском городе Гастингсе, рос крепышом и непоседой. Отец мой был известным на всю округу бондарем и колесных дел мастером. Наш дом…


На мгновение я вообразил, как автор этой книги садится писать мемуары. Почему-то мне виделся темноволосый неулыбчивый бородач, который, слегка ссутулившись и нацепив на нос узкие очки, зажигает у локтя яркую настольную лампу. Все домашние удаляются в благоговейном молчании, чтобы хозяин мог без помех взяться за перо. Скорее всего, эта картина не имела ничего общего с действительностью, но перечеркнуть наши стереотипные представления о предках довольно трудно.

Потом я задумался о степени нашего родства. Если я прямой потомок Альфреда Бордена, то он, вероятно, приходился мне прадедом, а то и прапрадедом. Учитывая, что он родился в 1856 году, во время написания этой книги ему было лет сорок пять; стало быть, моему отцу он едва ли приходился отцом – вероятно, их разделяло не одно поколение.

Предисловие было написано практически в том же духе, что и авторский текст; оно изобиловало длинными экскурсами в историю создания книги. Как выяснилось, в основе повествования лежали дневниковые записи Бордена, не предназначавшиеся для публикации. Колдердейл существенно расширил эти заметки, добавил разъяснения непонятных мест и ввел описания большинства трюков. Дополнительных сведений о жизни Бордена в предисловии не оказалось, но я рассчитывал найти их в тексте книги.

Впрочем, вряд ли из этого опуса можно было почерпнуть сведения о моем брате. А никто другой из кровных родственников меня не интересовал.

Эти размышления очень скоро были прерваны писком моего мобильного телефона. Я ответил почти мгновенно, чтобы не раздражать других пассажиров. Звонила Соня, секретарша моего редактора. Не иначе как сам Лен Уикем и велел ей набрать номер – удостовериться, что я уже в дороге.

– Энди, с машиной планы поменялись, – проворковала Соня. – Тормоза отказали. Эрик Ламберт отогнал ее в автосервис.

Она продиктовала мне адрес станции техобслуживания. Понадеявшись на этот рыдван – видавший виды «форд», вечно требующий ремонта, – я не поехал в Шеффилд на своем собственном автомобиле. Лен ни за что не утвердил бы мои расходы при наличии служебной машины.

– Больше дядюшка ничего не хочет мне передать?

– Например?

– Отбоя тревоги не было?

– Нет.

– А что говорят правоохранительные органы?

– Пришел факс из тюрьмы штата Калифорния. Франклин как сидел, так и сидит.

– Ясно.

Мы закончили разговор. Я тут же набрал номер родителей и поговорил с отцом. Сказал, что направляюсь в Шеффилд, оттуда поеду в Скалистый край и могу, если они не против (конечно же, они не против), завернуть к ним переночевать. Отец обрадовался. Они с Джиллиан по-прежнему обитали в Уилмслоу, в графстве Чешир, а я теперь работал в Лондоне и выбирался к ним довольно редко.

Я сказал, что получил переправленную им бандероль.

– Как по-твоему, зачем тебе прислали эту книжку? – спросил отец.

– Понятия не имею.

– Читать-то ее собираешься?

– Чтиво, откровенно говоря, не в моем вкусе. Ну, полистаю как-нибудь на досуге.

– Мне бросилась в глаза фамилия автора: Борден.

– Мне тоже. Та женщина что-нибудь об этом говорила?

– Вроде бы нет.

Когда мы распрощались, я положил книгу поверх кейса, лежавшего у меня на коленях, и стал разглядывать проплывающую за окном местность. Небо заволокло свинцовыми тучами, по стеклу барабанил дождь. Мне требовалось сосредоточиться на деле, из-за которого я и отправился в эту командировку. В газете «Кроникл» я числился литературным сотрудником отдела новостей, но такое громкое название должности ровным счетом ничего не значило. Дело в том, что мой отец тоже был журналистом и в свое время состоял в штате манчестерской «Ивнинг пост», принадлежавшей тому же конгломерату, что и «Кроникл». Он гордился, что его сына взяли на работу в Лондоне, хотя, как я подозреваю, здесь не обошлось без его личных связей. Не могу сказать, что у меня бойкое перо, да и за время стажировки я никак себя не проявил. Меня давно гнетет мысль о том, что в один прекрасный день придется объяснять отцу, почему я оставил престижное, по его понятиям, место в редакции одной из крупнейших британских газет.

Но пока я тяну свою лямку. Нынешняя поездка стала, можно сказать, следствием материала, написанного мною пару месяцев назад – о группе энтузиастов-уфологов. С тех пор редактор Лен Уикем, под началом которого я работаю, поручает мне освещать шабаши ведьм, случаи левитации, самовозгорания, возникновения выдавленных кругов среди посевов и прочие паранормальные явления. При ближайшем рассмотрении, как я убедился, такие эпизоды не стоят выеденного яйца, и мои материалы в большинстве своем так и не попадали на газетную полосу. Тем не менее Уикем раз за разом отправляет меня в командировки для выяснения подобных обстоятельств.

Впрочем, на этот раз дело обстояло не совсем так, как обычно. Уикем с тайным злорадством сообщил, что ему звонили представители секты, которые спрашивали, собирается ли «Кроникл» освещать недавнее происшествие, а услышав положительный ответ, настояли, чтобы это задание было поручено мне и только мне. Они читали мои предыдущие материалы и нашли, что в них присутствует необходимая доля здорового скептицизма, а это давало им повод надеяться на объективное изложение фактов. Несмотря на это – или вследствие этого, – история на поверку грозила обернуться очередной пустышкой.

Итак, в большом загородном особняке где-то в Дербишире обосновалась калифорнийская секта, называющая себя «Церковь ликования во имя Христа Иисуса». С неделю назад одна из прихожанок умерла естественной смертью, что засвидетельствовали лечащий врач и дочка покойной. Перед самой ее кончиной, когда она лежала без движения, в комнате появился неизвестный. Он встал у кровати и начал делать успокоительные пассы. Как только больная отошла в мир иной, незнакомец исчез, не сказав ни слова. Больше его не видели. Однако дочь покойницы и еще двое прихожан, которые зашли в комнату, когда он стоял у постели, опознали в нем основателя секты, священника по имени Патрик Франклин. Ему удалось привлечь в секту немало людей, поскольку он якобы обладал способностью к билокации, то есть мог находиться сразу в двух местах.

Происшествие заслуживало внимания по двум причинам. Во-первых, это был единственный случай, когда билокацию Франклина подтвердили лица, не входящие в его секту, причем среди этих свидетелей оказалась весьма образованная дама, известная в округе. Во-вторых, местонахождение Франклина в тот знаменательный день можно было установить с полной достоверностью: он отбывал срок в тюрьме штата Калифорния и, как только что сообщила мне на трубку Соня, не покидал пределов своей камеры.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

Секта обосновалась на границе Скалистого края, в деревне Колдлоу, которая некогда процветала благодаря добыче сланца, а теперь жила только за счет экскурсантов. В центре деревни находились местные достопримечательности – старинная лавка, взятая под охрану государства, клуб конного туризма, несколько сувенирных магазинчиков и гостиница. Моросящий осенний дождь не позволил мне разглядеть горные хребты, обступившие долину.

Я задержался в деревне, чтобы выпить чашку чаю и, если повезет, разузнать у кого-нибудь из местных жителей про «Церковь ликования», но в кафе не было ни души, а буфетчица, как оказалось, приезжала сюда на работу из Честерфилда.

Пока я сидел за столиком и раздумывал, не заказать ли чего-нибудь посытнее, мой брат неожиданно установил со мной контакт. Я ощутил это столь явственно, столь отчетливо, что даже обернулся, словно на чей-то зов. Потом, опустив голову и прикрыв глаза, стал прислушиваться.

Ни слова. Ни знака. Не на что ответить, нечего записать или хотя бы облечь в слова. Только какое-то предчувствие, восторг, радостное волнение, прилив сил.

Я попытался спросить: что это значит? Почему ты так радуешься моему приезду? К чему меня подталкиваешь? Не связано ли это с общиной сектантов?

Прекрасно зная, что такие контакты не перерастают в диалог и вопросы всегда остаются без ответа, я все же решил подождать, не придет ли от него еще какой-нибудь сигнал. Всеми мыслями я устремился к нему, предполагая, что он хочет вызвать меня на связь и что-то услышать, – но в этом смысле попытка не удалась.

Видимо, у меня на лице отразилось смятение, потому что буфетчица уставилась на меня с нескрываемым любопытством. Мне ничего не оставалось, как торопливо допить чай, с вежливой улыбкой отнести чашку с блюдцем на стойку и удалиться. Сев за руль и захлопнув дверцу автомобиля, я получил еще одно сообщение от брата. Оно ничем не отличалось от первого – настойчивый зов: приезжай, будь со мной. Как и прежде, выразить это словами я не мог.


Чтобы попасть к «Церкви ликования», нужно было свернуть с главной дороги и ехать в гору. Путь преграждали кованые чугунные ворота; по одну сторону от них виднелась сторожевая будка, а по другую – калитка с надписью «Вход воспрещен». Между двумя входами было достаточно места, чтобы припарковать машину. Я подошел к сторожке, остановился у крыльца и увидел вполне современную кнопку звонка, а под ней объявление, напечатанное на лазерном принтере:


Церковь ликованияво имя Христа ИисусаДобро пожаловатьПрием по предварительной записиЗапись по телефону: Колдлоу 393960Торговых представителей и др.просим давать 2 звонкаИисус вас любит

Я дважды нажал на кнопку, но ничего не услышал.

На полуоткрытом стенде стояли какие-то брошюры, а под ними – запертый металлический ящичек с прорезью для монет, крепко-накрепко привинченный к стене. Взяв одну из брошюр, я опустил в щель пятьдесят пенсов, вернулся к машине и, опершись на крыло, приступил к чтению. На первой странице излагалась краткая история секты, сопровождаемая портретом отца Франклина. Остальные три страницы занимали библейские цитаты.

Когда я в очередной раз бросил взгляд на ворота, их створки бесшумно ползли в стороны, подчиняясь дистанционному управлению; сев за руль, я повел машину по крутой гравиевой дорожке, которая опоясывала холм с округлым, слегка выпуклым газоном на склоне. Редко посаженные декоративные деревья и кустарники уныло опустили ветви в туманной завесе дождя. С нижней стороны дорожки темнели густые купы рододендронов. Посмотрев в зеркало заднего вида, я успел заметить, что ворота уже закрылись. Вскоре показалось главное здание – огромная несуразная постройка в несколько этажей с черной шиферной кровлей и массивными стенами из угрюмо-темного кирпича и камня. В узких, вытянутых окнах смутно отражалось свинцовое небо. Меня пробрал зловещий холод, но, достигнув стоянки, устроенной в конце подъездного пути, я нутром ощутил присутствие брата: он настаивал, чтобы я двигался дальше.

По стрелке-указателю «Вход для посетителей» я ступил на фунтовую дорожку и двинулся вдоль здания, где мне пришлось уворачиваться от капель, падающих с веток дикого винограда, густо увившего главный фасад. Толкнув какую-то дверь, я вошел в узкий, пропахший пылью и старой древесиной коридор, сразу напомнивший мне о школе, где я учился. В этом здании витал тот же дух казенного учреждения, но, в отличие от школы, здесь царила полная тишина.

У таблички «Приемная» я остановился и постучал. Не получив ответа, просунул голову в дверь комнаты, но там никого не оказалось. Мое внимание привлекли два допотопных металлических стола, на одном из которых робко примостился компьютер.

Заслышав шаги, я ретировался в коридор и вскоре увидел на верхней площадке лестницы сухопарую даму средних лет, которая несла под мышкой несколько канцелярских папок. Ее каблуки стучали по голым деревянным ступеням. При виде меня она изобразила удивление.

– Я ищу миссис Холлоуэй, – сказал я. – Наверно, это вы и есть?

– Да, это я. Чем обязана?

Вопреки ожиданиям, я не услышал в ее речи американского акцента.

– Разрешите представиться: Эндрю Уэстли, газета «Кроникл». – Мое журналистское удостоверение не вызвало ни малейшего интереса. – Не могли бы вы ответить на несколько вопросов касательно отца Франклина?

– Отец Франклин сейчас в Калифорнии.

– Я понимаю, но на прошлой неделе произошел случай…

– Какой именно? – перебила миссис Холлоуэй.

– Насколько я понимаю, отца Франклина видели здесь.

Загораживая спиной дверь в свой кабинет, она медленно покачала головой.

– Полагаю, это какая-то ошибка, мистер Уэстли.

– А вы сами видели отца Франклина, когда он тут появился? – спросил я.

– Нет, не видела. Потому что его здесь не было. – Она явно хотела от меня избавиться, чего я никак не ожидал. – Вы обращались в нашу пресс-службу?

– Это здесь же?

– Это в Лондоне – там наш офис. По поводу интервью – пожалуйста, в пресс-службу.

– Но мне сказали явиться прямо сюда.

– Кто именно? Наш пресс-секретарь?

– Нет… Насколько я понимаю, просьба поступила в редакцию «Кроникл» после явления отца Франклина. Значит, вы отрицаете этот факт?

– Отрицаю ли я факт обращения в вашу газету? Никакой просьбы от нас не поступало. Если же вас интересует явление отца Франклина, этот факт я также отрицаю.

Мы в упор смотрели друг на друга. Я испытывал двойственное чувство: злость на нее и досаду на себя. Когда у меня что-то не получается, я виню в этом только себя самого – за неопытность и робость. Ни один из наших журналистов, наверно, не спасовал бы перед конторской крысой вроде миссис Холлоуэй.

– Нельзя ли позвать кого-нибудь из начальства? – сделал я очередную попытку.

– Главный администратор здесь я. Все остальные – преподавательский состав.

Теряя последнюю надежду, я спросил:

– Неужели мое имя вам ничего не говорит?

– Почему оно должно мне что-то говорить?

– Да потому, что оно фигурирует в обращении в редакцию.

– Возможно, обращение направили из пресс-службы; мы к этому отношения не имели.

– Одну минутку, – сказал я.

Материалы, накануне полученные мною от Уикема, остались в машине. Когда я вернулся, неся их с собой, миссис Холлоуэй стояла у лестницы в той же позе, только успела избавиться от канцелярских папок.

Подойдя к ней, я развернул листок с сообщением, которое Уикем получил по факсу. В нем говорилось:


Мистеру Уикему,

редактору отдела новостей газеты «Кроникл».

В ответ на ваш запрос сообщаем следующее. «Церковь ликования во имя Христа Иисуса». Деревня Колдлоу, графство Дербишир. Полмили к северу от дер. Колдлоу по шоссе А-623. Место для стоянки автотранспорта – у главных ворот или на территории. Администратор, миссис Холлоуэй, сообщит необходимые сведения вашему сотруднику Эндрю Уэстли.

К. Энджер

– К нам это не имеет никакого отношения, – процедила миссис Холлоуэй. – Так что извините.

– А кто это – «К. Энджер»? – спросил я. – Мужчина? Женщина?

– Она занимает восточный флигель, но никак не связана с Церковью. Благодарю за посещение.

Ее пальцы легли на мой локоть и вежливо направили меня к выходу. Она объяснила, что в конце грунтовой дорожки, огибающей здание, будет калитка, а за ней – вход в восточное крыло.

– Извините за недоразумение, – произнес я. – Не понимаю, как такое могло случиться.

– Если вам понадобится дополнительная информация о Церкви, советую обращаться в нашу пресс-службу. Она для того и существует.

– Разумеется. – Дождь усилился, а я был без плаща. – Позвольте задать вам самый последний вопрос. Сейчас в доме есть кто-нибудь, кроме вас?

– Да, у нас все в сборе. На этой неделе здесь обучаются более двухсот человек.

– А кажется, будто здание пустует.

– Мы ликуем молча. При свете дня только мне одной дозволено разговаривать. Всего наилучшего.

Она скользнула через порог и плотно закрыла дверь.


Когда стало ясно, что сенсация, за которой меня командировали, не состоится, я решил сообщить об этом редактору. Остановившись под мокрыми плетями дикого винограда и наблюдая, как ветер гонит по долине непроглядную пелену дождя, я с тягостным чувством набрал прямой номер Лена Уикема. Он ответил не сразу. Я рассказал ему о неувязке.

– А того, кто нам писал, ты нашел? – спросил Лен. – Некоего Энджера?

– Как раз стою под дверью, – ответил я и объяснил, какой тут расклад. – Здесь, похоже, ловить нечего. Думаю, это просто склока между соседями. Сам понимаешь: то одно им не так, то другое. – Вот только на шум не жалуются, добавил я про себя.

Повисла тяжелая пауза.

Наконец Лен Уикем сказал:

– Сходи к этой Энджер и, если что-нибудь откопаешь, перезвони. А если нет – сразу возвращайся, и чтобы вечером был в Лондоне.

– Но сегодня пятница, – возразил я. – Я собирался проведать родителей.

В ответ Уикем бросил трубку.


Глава 3

<p><strong>Глава 3</strong></p>

У главного входа во флигель меня встретила женщина преклонных лет, к которой я обратился «миссис Энджер»; она только спросила мое имя, внимательно изучила редакционное удостоверение, провела меня в ближайшую комнату. В этих апартаментах, обставленных просто, но привлекательно – индийские ковры, старомодные стулья и полированный стол, – я почувствовал себя как бродяга: мой костюм изрядно помялся в дороге, а потом еще и промок. Минут через пять женщина вернулась и произнесла фразу, от которой я похолодел:

– Леди [2] Кэтрин готова вас принять.

Последовав за ней на второй этаж, я оказался в просторной, уютной гостиной с видом на долину и островерхие скалы, которые сейчас едва угадывались за пеленой дождя.

У камина, где полыхали и дымились поленья, стояла, протягивая мне руку, молодая женщина. Известие о том, что хозяйка дома принадлежит к аристократическому роду, застало меня врасплох, но она держалась без тени высокомерия. Меня приятно поразила ее внешность: высокий рост, широкие скулы, волевой подбородок. Темные волосы, уложенные с таким расчетом, чтобы смягчить резковатые черты лица. Широко раскрытые глаза. Выражение нервической сосредоточенности – словно она беспокоилась, как бы я не сказал или не подумал чего-нибудь неподобающего.

Ее приветствие прозвучало суховато, но стоило прислуге оставить нас одних, как манеры хозяйки переменилась. Она представилась мне как Кейт Энджер, а не леди Кэтрин, и попросила обходиться без титула, о котором, по ее словам, вспоминала редко. Ей хотелось удостовериться, что меня в самом деле зовут Эндрю Уэстли. Я это подтвердил.

– Наверно, вы побывали в главном здании?

– В «Церкви ликования»? Дальше двери меня не пустили.

– Боюсь, это моя вина. Я предупредила о вашем возможном приезде, но миссис Холлоуэй не выказала особой радости.

– Значит, это вы прислали письмо в нашу газету?

– Мне нужно было с вами встретиться.

– Я так и понял. Но откуда вам обо мне известно?

– Непременно расскажу. Только я еще не обедала. А вы?

Я признался, что сделал остановку в деревне, но вообще-то с утра ничего не ел. Мы спустились на первый этаж, где хлопотала экономка – леди Кэтрин называла ее миссис Мэйкин; она готовила незамысловатый ленч – ломтики холодного мяса, сыр и салат. Когда мы сели за стол, я спросил Кейт Энджер, зачем ей понадобилось вызывать меня из Лондона в такую даль, да еще под надуманным предлогом.

– По-моему, предлог не надуманный, – ответила она.

– Мне нужно за сегодняшний вечер подготовить репортаж.

– Ну, это будет затруднительно. Вы едите мясо, мистер Уэстли?

Она передала мне тарелку с ломтиками говядины. За едой мы поддерживали вежливую беседу, Кейт задавала вопросы о газете, о моей карьере, о том, где я живу, и так далее. Меня все еще немного отпугивал ее титул, он создавал между нами невидимую преграду, но чем дальше, тем непринужденнее становилось наше общение. В ее поведении сквозила настороженность, почти нервозность, и, слушая меня, она то и дело отводила глаза и оглядывалась. Я решил, что это не признак отсутствия интереса, а просто свойство ее натуры. У нее, например, дрожали руки, когда она брала что-нибудь со стола. Выждав немного для приличия, я попросил ее рассказать о себе, и она поведала, что этот дом принадлежит их роду более трех столетий. Почти вся долина входит в состав поместья, а земля сдается в аренду фермерам. Ее отец носит графский титул, но обосновался за пределами Англии. Мать умерла, из близкой родни осталась только старшая сестра, которая с мужем и детьми проживает в Бристоле.

Вплоть до Второй мировой войны в доме держали немногочисленную прислугу и сохраняли семейный уклад. Потом министерство обороны реквизировало большую часть комнат и разместило в них региональный штаб транспортного управления Королевских военно-воздушных сил. Тогда-то семья и переместилась в восточный флигель, который так или иначе всегда был самой любимой частью дома. После войны Королевские ВВС отбыли восвояси, и освободившиеся помещения занял Совет графства Дербишир. Что же касается нынешних арендаторов (как называла их Кейт), то они вселились сюда в 1980 году. Поначалу ее родители были обеспокоены соседством американской религиозной секты – о сектантах чего только не говорят, – но семья нуждалась в средствах, да и устроилось все наилучшим образом. Занятия в Церкви проходили без всякого шума, сектанты оказались людьми вежливыми и приятными в общении, так что в последнее время ни Кейт, ни жители деревни не задумывались о том, чего можно ожидать – или опасаться – от новых соседей.

Мы закончили ленч, и миссис Мэйкин подала кофе. Тут я решился:

– Значит, билокация священника, ради которой я сюда приехал, – не более чем выдумка?

– И да, и нет. Служители этого культа не скрывают, что в основе их учения лежат слова духовного лидера. Отец Франклин – стигматик, к тому же считается, что у него есть способность к билокации, но этого не разу не подтвердили сторонние наблюдатели – во всяком случае, в контролируемых условиях.

– И все-таки: это выдумка или нет?

– Даже не знаю. Свидетельницей последнего эпизода стала одна женщина, местный врач, которая зачем-то дала интервью дешевой газетенке, и журналисты раздули целую историю. Я узнала об этом буквально на днях, когда ходила в деревню. Не понимаю, как можно этому верить, ведь глава секты отбывает срок заключения в Америке, верно?

– Но если такой случай действительно имел место, это тем более любопытно.

– Это, скорее, подозрительно. Ну, например, откуда доктору Эллис известно, как выглядит священник? Выходит, она поверила на слово одной из сектанток.

– Но из вашего письма следовало, что это чистая правда.

– Я же сказала: мне важно было встретиться с вами. А то, что он питает страсть к билокации, – грех не воспользоваться таким совпадением.

Она рассмеялась – так обычно смеются, когда ожидают, что собеседник оценит удачную шутку. Я понятия не имел, к чему она клонит.

– Разве нельзя было просто позвонить в редакцию? – спросил я. – Или написать мне лично?

– Почему же нельзя?.. Просто у меня не было уверенности, что вы – тот, кто мне нужен. Для начала требовалось с вами познакомиться.

– Не могу понять, почему вы связали мою персону с каким-то религиозным фанатиком, а тем более – склонным к билокации?

– Так уж совпало. Ну, понимаете, эта полемика о природе магии и прочее. – Она выжидающе смотрела мне в лицо.

– По-моему, вы меня с кем-то перепутали.

– Нет. Вы сын Клайва Бордена. Верно?

Она старалась не отводить взгляда, но ее глаза, словно повинуясь неодолимой силе, опять стрельнули в сторону. Из-за того что она ерзала и уходила от прямых ответов, между нами возникло напряжение – ничем другим, казалось бы, не обусловленное. На столе все еще стояли тарелки с остатками холодных закусок.

– Человек по имени Клайв Борден был моим биологическим отцом, – подтвердил я. – Но в возрасте трех лет меня усыновила другая семья.

– Так. Значит, я была права. Мы с вами уже встречались – давным-давно, в раннем детстве. В то время вас называли Ники.

– Не помню, – бросил я. – Видимо, был слишком мал. Где же мы встречались?

– Здесь, в этом самом доме. Вы действительно ничего не помните?

– Нет.

– Может, у вас от тех времен сохранились какие-нибудь другие воспоминания?

– Только обрывочные. Но этот дом я совершенно не помню. Хотя он способен поразить детское воображение, правда?

– Безусловно. Вы не первый это говорите. Моя сестра – она терпеть не может этот дом – только и ждала случая отсюда уехать. – Отвернувшись, Кейт взяла с подставки небольшой колокольчик и дважды позвонила. – На десерт люблю что-нибудь согревающее. Составите мне компанию?

– С удовольствием.

Вскоре на пороге появилась миссис Мэйкин, и леди Кэтрин поднялась из-за стола.

– Мы с мистером Уэстли перейдем в гостиную, миссис Мэйкин.

Шагая по широким ступеням, я испытал внезапное желание сбежать, унести ноги из этого дома. Его хозяйка знала обо мне больше, чем я сам, причем именно о том времени, которое я вовсе не жаждал восстанавливать в памяти. По-видимому, настал тот день, когда мне суждено было вновь превратиться в Бордена, хочу я этого или нет. Сначала его книга, а теперь и это. Все было как-то взаимосвязано, но интриги, которые плела Кейт, меня не касались. Какое мне дело до человека, который меня бросил, и до всей его родни?

Мы вернулись в ту комнату, где я впервые увидел Кейт, и она решительно закрыла за нами дверь. Можно было подумать, она угадала мое желание уехать и хотела удержать меня как можно дольше. На низком столике между креслами и длинным канапе красовался серебряный поднос, а на нем – несколько бутылок, стаканы и ведерко со льдом. Один стакан был наполнен какой-то янтарной смесью – не иначе как ее приготовила миссис Мэйкин. Кейт жестом пригласила меня садиться и спросила:

– Что вы будете пить?

По правде говоря, я бы предпочел пиво, но на подносе стояли только крепкие напитки.

– То же, что и вы, – ответил я.

– Это американское виски с содовой. Не возражаете?

Я не возражал, и она у меня на глазах смешала такую же порцию.

Потом Кейт устроилась на диване-канапе, поджав под себя ноги, и разом опрокинула в себя полстакана.

– Сколько у вас есть времени? – спросила она.

– Наверно, как раз успею допить виски.

– Мне нужно с вами побеседовать. И задать множество вопросов.

– С чем это связано?

– С событиями нашего детства.

– Боюсь, от меня будет мало толку, – сказал я. Теперь она почти успокоилась, и я смог оценить ее внешность более объективно: не лишенная привлекательности женщина, примерно моего возраста. Судя по всему, она знала толк в спиртных напитках и пить умела. Уже одно это примиряло меня с действительностью – по выходным я и сам частенько выпивал с приятелями. Однако под ее взглядом мне по-прежнему было не по себе: она то сверлила меня глазами, то косилась в сторону, и от этого создавалось впечатление, будто у меня за спиной, вне поля зрения, расхаживает кто-то неведомый.

– Короткий ответ на простой вопрос может сберечь уйму времени, – изрекла она.

– Согласен.

– У вас есть брат-близнец? Или когда-то был, но умер в раннем детстве?

От неожиданности я вздрогнул и пролил виски на брюки. Пришлось поставить стакан на стол и промокнуть жидкость салфеткой.

– Почему вы спрашиваете? – вырвалось у меня.

– Так есть? Или был?

– Толком не знаю. Думаю, что был, но не могу напасть на его след. В том смысле, что… Короче, я не уверен.

– Пожалуй, такой ответ я и ожидала услышать, – произнесла Кейт. – Хотя надеялась на другой.


– Если речь идет о семействе Борденов, – сказал я, – должен сразу предупредить: мне ничего не известно. Понимаете?

– Понимаю. Но ведь вы – один из них.

– Был одним из них; для меня это имя – пустой звук. – Передо мной вдруг промелькнула история ее семьи, уходящая на три столетия назад непрерывной чередой поколений: общая фамилия, общий дом, общее прошлое. А моя собственная семейная история ведется лишь с трехлетнего возраста. – Мне кажется, вы плохо представляете, что значит быть приемным ребенком. Когда я был совсем крохой, трех лет от роду, отец вышвырнул меня из своей жизни. Но если бы я на этом зациклился, ни на что другое меня бы не хватило. Эту тему я закрыл давным-давно, потому что иначе нельзя. Моими родителями стали совершенно другие люди.

– Но ваш брат по-прежнему носит фамилию Борден. При каждом упоминании о брате я чувствовал укол совести, тревоги и любопытства. Похоже, Кейт этим пользовалась, чтобы сокрушить мою линию обороны. Существование брата всегда оставалось моей сокровенной убежденностью, частью меня самого, закрытой для других. Но сейчас передо мною сидела совершенно посторонняя женщина, которая запросто рассуждала о моем брате.

– Почему вас это занимает? – спросил я.

– Когда вы впервые услышали мою фамилию, она не вызвала у вас никаких ассоциаций?

– Нет.

– Вам что-нибудь говорит имя Руперт Энджер?

– Нет.

– А Великий Дантон, фокусник?

– Нет. Если моя прежняя семья и представляет для меня какой-то интерес, то лишь потому, что через нее я, возможно, когда-нибудь сумею разыскать брата.

За разговором Кейт часто прикладывалась к стакану, который вскоре опустел. Она подалась вперед, чтобы смешать очередную порцию, а потом решила добавить виски и мне. Памятуя о том, что ближе к вечеру надо будет садиться за руль, я поспешил отвести руку со стаканом, прежде чем она наполнила его до краев.

– Мне кажется, – проговорила она, – судьба вашего брата связана с событиями столетней давности. Точнее, с Рупертом Энджером, одним из моих предков. Вы утверждаете, что никогда о нем не слышали, и это неудивительно, но в конце прошлого века он прославился под псевдонимом Великий Дантон. В то время все фокусники брали себе звучные сценические имена. Он подвергался злобным нападкам другого иллюзиониста, которого звали Альфред Борден. Это был ваш прадед. Хотите сказать, вам и об этом ничего не известно?

– Только то, что он написал книгу. Полагаю, прислали ее именно вы.

Она кивнула.

– Их непримиримая вражда тянулась долгие годы. Каждый не упускал случая навредить другому, и нередко – прямо на сцене. История этой вражды описана в книге Бордена – разумеется, с его позиций. Вы успели ее прочесть?

– Нет, не успел: бандероль доставили только сегодня утром…

– Я подумала, вам это будет небезразлично.

У меня снова возник тот же вопрос: к чему ворошить прошлое? Бордены остались где-то далеко, мне о них почти ничего не известно. Весь этот разговор представлял интерес для Кейт, но не для меня. Я слушал ее только из вежливости; она и не подозревала, что наткнулась на невидимое сопротивление, на тот защитный механизм, который безотчетно вырабатывает в себе брошенный ребенок. Чтобы освоиться в новой семье, мне пришлось забыть прошлое. Ну сколько можно повторять?

Кейт объявила, что хочет мне кое-что показать, поставила стакан и направилась к письменному столу, стоявшему у стены как раз позади меня. Когда она нагнулась, чтобы выдвинуть нижний ящик, открытый ворот ее платья чуть отстал от шеи; украдкой приглядевшись, я заметил в вырезе белоснежную бретельку и красиво очерченную грудь, поддерживаемую кружевной чашечкой бюстгальтера. Просовывая руку в глубь ящика, она вынуждена была отвернуться, и я разглядел изящную линию спины, все те же бретельки, обозначившиеся под тонкой материей, и струящиеся пряди волос. Она собиралась вовлечь меня во что-то неведомое, а я тем временем беззастенчиво оценивал ее достоинства, лениво прикидывая, какова она в постели. Захотелось потискать титул – так бы выразились доморощенные остряки у нас в редакции. Как бы то ни было, моя собственная жизнь рисовалась мне интереснее и сложнее, чем замшелые истории про каких-то фокусников. Кейт поинтересовалась, в каком районе Лондона я живу, но не спросила с кем, поэтому я ни словом не обмолвился про Зельду. Восхитительная и возмутительная Зельда: стрижка ежиком, серьга в ноздре, сапоги с заклепками и сказочная фигура. Три дня назад она объявила, что ей нужны свободные отношения, и ушла в половине двенадцатого ночи, прихватив изрядную долю моих книг и почти все музыкальные компакт-диски. С тех пор она как в воду канула, и я уже начал беспокоиться, хотя она выкидывала такие номера и прежде. Я бы с удовольствием побеседовал о Зельде с этой аристократкой – не потому, что меня интересовало ее мнение, а потому, что Зельда – это моя реальность. Не скажете ли, как, по-вашему, можно ее вернуть? Или вот еще что: как бы мне уйти из газеты, не обидев отца? Куда податься, если Зельда и вправду меня бросит, – ведь я обретаюсь в квартире ее родителей? На что я буду жить, оставшись без работы? И если у меня действительно есть брат, где и как его искать?

Каждый из этих вопросов занимал меня куда больше, нежели вражда между прадедами, о которых я слыхом не слыхивал. Правда, один из них написал книгу. Об этом и то интереснее было бы услышать.

– Сто лет до них не дотрагивалась. – Кейт рылась в столе, и голос ее звучал приглушенно. Она вытащила какие-то семейные альбомы, сложила их стопкой на полу и полезла в дальний угол ящика. – Вот, нашла.

Она сжимала в руке кое-как сложенную пачку бумаг разной величины, выцветших и обтрепавшихся. Положив их на канапе рядом с собой, Кейт потянулась за стаканом и только после этого начала перебирать листы.

– Мой прадед отличался патологической аккуратностью, – сообщила она. – Он никогда ничего не выбрасывал; более того, наклеивал ярлычки, составлял списки, для каждой мелочи отводил место в особом шкафу. Когда я была маленькой, родители говорили: «Это дедушкины вещи». К ним никто не прикасался, нам даже не позволяли их рассматривать. Но искушение было слишком велико, и мы с Розали тайком нарушали запрет. Когда она вышла замуж и уехала, я осталась одна и в конце концов решила заняться этим имуществом. Кое-что из реквизита и костюмов удалось продать, причем за хорошую цену. А вот эти афиши я нашла в его бывшем кабинете.

Рассказывая, она перебирала афиши и наконец протянула мне ветхий, пожелтевший лист. Афиша протерлась на сгибах и готова была вот-вот рассыпаться. Она возвещала о представлении в «Театре Императрицы» на Эверингроуд в Сток-Ньюингтоне. Над списком исполнителей было напечатано, что число представлений ограничено, а даваться они будут в дневное и вечернее время с 14-го по 21-е апреля («Следите за объявлениями»). Гвоздем программы был ирландский тенор Деннис О’Канаган («Открой свое сердце Ирландии милой»), чье имя было напечатано красным. Также выступали сестры Макки («Трио прелестных певуний»), Сэмми Ренальдо («Боитесь щекотки, ваше высочество?»), Роберт и Роберта Франк («Декламация»). В середине списка – склонившись ко мне, Кейт указала пальцем – обнаружился Великий Дантон («Величайший в мире иллюзионист»).

– На самом деле до таких высот ему было еще далеко, – объяснила она. – Большую часть жизни он прожил весьма скромно и лишь за несколько лет до смерти узнал настоящую славу. Эта афиша датирована тысяча восемьсот восемьдесят первым годом, когда он только-только начал пользоваться известностью.

– А это что за пометки? – спросил я, разглядывая аккуратно выведенную чернилами колонку цифр на полях афиши. Такие же колонки виднелись на обороте.

– Это Учетно-маниакальная Система Великого Дантона, – ответила Кейт. Она переместилась с дивана на ковер и непринужденно устроилась на коленях рядом с моим креслом. Склонившись к афише, которую я держал в руках, она продолжила: – Я еще не полностью в ней разобралась, но первая цифра обозначает ангажемент. Где-то должен быть его гроссбух с полным перечнем всех его гастролей. Ниже записано, сколько у него было выходов, сколько из них дневных и сколько вечерних. Далее следуют порядковые номера фокусов, имевшихся в его репертуаре. Помимо этого, у него в кабинете остался добрый десяток записных книжек с описаниями всех его трюков. Пара таких книжек лежит здесь; можно посмотреть, какие фокусы он показывал в Сток-Ньюингтоне. Но и это еще не все: для большинства фокусов разработаны варианты, и на каждый имеются перекрестные ссылки. А вот здесь проставлено «10 г» – видимо, его гонорар за выступление: десять гиней.

– Это приличная ставка?

– Если за один выход – то просто великолепная. Но подозреваю, что это за неделю, – тогда сумма весьма средняя. Думаю, театрик был скромный.

Я потянулся за остальными афишами – как и сказала Кейт, на каждой имелся замысловатый цифровой код.

– У него и реквизит был помечен ярлычками, – сообщила она. – Ума не приложу, как он находил время общаться с внешним миром, да еще зарабатывать на жизнь! Но, расчищая подвал, я обнаружила, что каждая мелочь пронумерована, занесена в реестр и снабжена отсылками к записным книжкам.

– Может быть, он поручил учет кому-то другому.

– Нет, почерк всюду один.

– В каком году он умер? – спросил я.

– Как ни странно, на этот счет есть некоторые сомнения. В газетах называют тысяча девятьсот третий год, «Тайме» даже поместила некролог, однако в деревне утверждают, что годом позже он еще жил в этом доме. Но что самое удивительное – этот некролог я обнаружила в альбоме с газетными вырезками: наклеенный, пронумерованный и внесенный в реестр, как и все прочие материалы.

– И как вы это объясняете?

– Никак. Альфред Борден упоминает об этом в своей книге. Собственно, оттуда мне и стало об этом известно, а уж потом я попыталась выяснить, что же между ними произошло.

– А еще что-нибудь интересное после него осталось?

Она потянулась за альбомами с вырезками, а я плеснул себе новую порцию американского виски – я такого еще не пробовал, но этот сорт начинал мне нравиться. А еще мне нравилось, что Кейт сидит у моих ног, посматривает на меня снизу вверх и время от времени наклоняется ко мне, а я при этом получаю возможность заглянуть – не исключено, что с ее полного ведома, – в вырез ее платья. В этом была какая-то странность: не вполне отдавая себе отчет в происходящем, я беседовал о всяких фокусниках и встречах в далеком детстве, вместо того чтобы писать репортаж, как того требовал служебный долг, или ехать в гости к родителям, как планировалось.

Впрочем, часть моего сознания, подвластная брату, прониклась спокойствием, какого он мне еще никогда не посылал. Он убеждал меня остаться.

За окном смеркалось, а над Пеннинскими горами по-прежнему лил холодный дождь. Из окна тянуло ледяным сквозняком. Кейт подбросила очередное полено в горящий камин.


Часть вторая.

Альфред Борден

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

<p>Часть вторая.</p> <p>Альфред Борден</p>
<p>Глава 1</p>

Начато в 1901 году.

Мое имя – мое настоящее имя – Альфред Борден. История моей жизни – это история тайн, на которых зиждется моя жизнь. На этих страницах они будут описаны в первый и последний раз; другой рукописи не существует.

Я появился на свет восьмого дня мая 1856 года в приморском городе Гастингсе, рос крепышом и непоседой. Отец мой был известным на всю округу бондарем и колесных дел мастером. Наш дом номер 105 по Мэнор-Роуд находился в ряду других домов вдоль извилистой улицы, прилепившейся к склону одного из холмов, на которых стоит Гастингс. За домом круто уходил вниз безлюдный склон, где в летние месяцы пасли скотину, а перед окнами тот же самый холм, но уже застроенный домами, вздымался вверх, заслоняя от нас море. Жители этих домов, а также окрестные землевладельцы и промышленники исправно обеспечивали моего отца работой.

Наш дом выделялся шириной и высотой среди всех прочих, потому что его прорезала арка ворот, которые вели на задний двор, к мастерским и сараям. Моя комната, выходящая окном на улицу, располагалась прямо над въездом, отделяемая от него лишь дощатым полом и тонким слоем штукатурки, поэтому в ней круглый год стоял грохот, к которому зимой добавлялся немилосердный холод. В этой комнате я рос и взрослел, становясь из мальчика мужчиной.

Теперь этот мужчина – Le Professeur de la Magie, а я – мастер иллюзий.


Хотя рассказ только-только начался, сейчас придется сделать небольшое отступление, ибо я не намерен сводить эту рукопись к простому жизнеописанию, как принято среди тех, кто берется повествовать о себе. Она, повторюсь, будет рассказывать о тайнах моей жизни. Таинственность – самая суть моего ремесла.

Позвольте для начала представить и пояснить избранный мною способ изложения. Раскрытие собственных тайн может быть истолковано как саморазоблачение, однако необходимо иметь в виду следующее: как иллюзионист, я позволю вам увидеть только то, что сам захочу показать. Но в этом показе будет незримо присутствовать загадка.

Поэтому для начала необходимо уточнить два взаимосвязанных понятия: тайна и восприятие тайны.

Рассмотрим такой пример.

Во время каждого выступления обычно настает момент, когда зрителям кажется, будто фокусник делает паузу. Приблизившись к рампе, он останавливается в сиянии огней лицом к залу. Он говорит (или, если номер без слов, дает понять): «Смотрите, у меня в руках ничего нет». Чтобы все в этом удостоверились, он показывает ладони залу и разводит пальцы, словно подтверждая, что ничего в них не припрятал. Затем он поворачивает ладони тыльной стороной, и все окончательно убеждаются, что его руки пусты. Ну и чтобы развеять последние сомнения, фокусник может слегка потеребить манжеты и поддернуть их на пару дюймов вверх, дабы показать, что и там ничего нет. Затем он выполняет свой трюк, в ходе которого, спустя считанные секунды после того как неопровержимо было доказано, что в руках у него ничего нет, из этих самых рук откуда ни возьмись появляются веер, живой голубь или кролик, букет искусственных цветов, а то и горящая свеча. Парадоксально! Невероятно! Публика в восторге от такого чуда, стены зада сотрясает шквал аплодисментов.

Как такое возможно?

Фокусник и его зрители заключают между собой особое соглашение, которое я называю Конвенцией о мистификации. Ни одна из сторон не формулирует ее открытым текстом; более того, зрители, как правило, даже не подозревают, что стали участниками этой Конвенции, но дело обстоит именно так.

Разумеется, на сцену выходит не чудодей, а просто артист, который играет роль чудодея и хочет, чтобы зрители уверовали, хотя бы ненадолго, в его связь с потусторонними силами. Зрители, в свою очередь, прекрасно знают, что им показывают ненастоящие чудеса, но гонят от себя эту мысль и охотно идут на поводу у фокусника. Чем искуснее артист поддерживает иллюзию чуда, тем выше оценивается его мастерство.

Демонстрация пустых рук и незамедлительное опровержение этой пустоты предписаны Конвенцией о мистификации. Конвенция диктует определенные правила. Например, в повседневном общении было бы нелепо демонстрировать пустые руки, правда? А теперь представьте: фокусник ни с того ни с сего извлекает откуда-то вазу с цветами, не убедив перед этим зрителей в полной невозможности такого действа. Публика даже не поймет, что это был фокус. Оваций не последует.

Эти примеры иллюстрируют выбранный мною способ повествования.

Итак, позвольте перейти к моей Конвенции о мистификации, руководствуясь которой я пишу эти строки. Пусть читатель поймет: перед ним не чудо, а иллюзия чуда.

Первым делом я, образно говоря, предъявляю вам пустые ладони, развожу пальцы и провозглашаю (запомните хорошенько): «Эти записки правдиво изображают меня на сцене и в жизни, точны в деталях и продиктованы честными побуждениями».

Теперь я поворачиваю к вам ладони тыльной стороной и продолжаю: «Многое из того, что здесь написано, подтверждается беспристрастными источниками. О моих выступлениях писали газеты, мое имя внесено в биографические справочники».

Наконец, я поддергиваю манжеты, обнажаю запястья, и спрашиваю: «Подумайте сами, зачем мне говорить неправду, если эти записки предназначены только для меня; ну, может быть, еще для моих близких и для потомков, которых я никогда не увижу?»

В самом деле, зачем?

Но раз уж я показал, что выхожу к вам с пустыми руками, вы должны не просто ожидать обмана – вы должны ожидать, что будете обманываться с полной готовностью!

Таким образом, нигде не погрешив против истины, я уже начал мистификацию, которая составляет всю мою жизнь. Вымысел заключен в каждом слове, начиная с самого первого. Ткань этой истории сплетается из вымысла, который нигде себя не обнаружит.

Я отвлек ваше внимание рассуждениями о правдивости, о беспристрастных источниках и высоких мотивах. Как и при демонстрации пустых рук, я утаил главное, и теперь вы смотрите совсем в другую сторону.

Как известно каждому фокуснику, во время представления кое-кто из зрителей ничего не поймет, иные сочтут, что их одурачили, третьи притворятся, будто знают каждую уловку, зато остальные – счастливое большинство – приготовятся увидеть чудо, получат удовольствие и славно проведут вечер.

Впрочем, всегда найдутся один-два человека, которые запомнят мистификацию и долго будут ломать над ней голову, но ни на шаг не приблизятся к разгадке.


Прежде чем вернуться к событиям своей жизни, расскажу одну историю, которая проливает свет на выбранный мною способ повествования.

В годы моей молодости на эстрадных подмостках царила мода на восточные фокусы. Чаще всего с такими номерами выступали европейцы или американцы, одетые и загримированные под китайцев, но изредка в Европе появлялись и настоящие китайцы. Одним из них – и, полагаю, величайшим из всех – был выходец из Шанхая по имени Цзи Линьхуа, известный под сценическим именем Цзин Линь-Фу.

Мне довелось увидеть его выступление всего один раз; это было несколько лет назад в театре «Адельфи» на Лестер-Сквер. Когда дали занавес, я поспешил к служебному входу и упросил привратника отнести артисту мою визитную карточку. Мне тут же было передано любезное приглашение подняться в гримерную. Иллюзионист не заговаривал о своих трюках, но мне в глаза бросился самый знаменитый предмет его реквизита: на подставке у него за спиной виднелся большой аквариум с золотыми рыбками, который в кульминационный момент программы чудесным образом возникал буквально из воздуха. Мне было предложено осмотреть эту вещь, и я не обнаружил в ней никакого подвоха. В обыкновенной воде, за обыкновенным стеклом плавало с десяток живых декоративных рыбок. Зная технику соответствующего трюка, я попробовал приподнять аквариум – и поразился его тяжести.

Цзин заметил мои потуги, но промолчал. Он не мог знать наверняка, известен ли мне секрет его номера, и не собирался им делиться даже с собратом по профессии. Я же ломал голову, как бы поделикатнее намекнуть, что для меня этот трюк не составляет тайны, но в конце концов счел за лучшее промолчать. Мы провели вместе четверть часа; все это время он не поднимался со стула и только вежливо кивал, пока я рассыпался в похвалах. Перед моим приходом он успел переодеться в темные брюки и полосатую рубашку синих тонов, но еще не снял грим. Когда я собрался уходить, он встал со своего места перед зеркалом, чтобы проводить меня до дверей. При ходьбе Цзин не поднимал головы, его руки безвольно свисали вдоль туловища, а ноги волочились по полу, словно каждый шаг причинял ему нестерпимую боль.

С тех пор прошло много лет, его уже нет в живых, и я вправе предать гласности его заветную тайну, немыслимые масштабы которой волею случая открылись мне в тот вечер.

Пресловутый аквариум в течение всего номера находился на сцене, под рукой у фокусника, готовый к внезапному и загадочному появлению из воздуха. Однако сей предмет был искусно спрятан от глаз публики. Под развевающимся китайским плащом иллюзионист таскал аквариум по сцене, сжимая его коленями, чтобы в нужный момент создать для публики иллюзию чуда. Никому в зале не приходило в голову, как это делается, хотя к разгадке можно было прийти путем несложных логических рассуждений.

Но логика магическим образом вступала в противоречие сама с собой! Плащ был единственным атрибутом, способным укрыть громоздкий аквариум; тем не менее здравый смысл противился такому объяснению. Зрители видели на сцене дряхлого старца, едва передвигающего ноги. Выходя на поклоны, Цзин Линь-Фу опирался на локоть ассистента; со сцены артиста уводили под руки.

При этом истинная картина была совершенно иной. Цзин отличался недюжинной физической силой, что вполне позволяло ему носить по сцене аквариум описанным способом. Передвигаясь с грузом такого внушительного размера и неудобной формы, он волей-неволей начинал шаркать, как старый китайский вельможа. Такая походка ставила под угрозу секрет всего номера, и тогда, желая сохранить профессиональную тайну, артист взял за правило при ходьбе старчески волочить ноги. Этой привычке он не изменял до самой смерти. Ни под каким видом – ни дома, ни на улице, ни днем, ни ночью – он не позволял себе двигаться естественным шагом.

Такова сущность человека, который играет роль волшебника.

Зрители прекрасно знают, что иллюзия репетируется годами, что каждое представление готовится самым тщательным образом, но мало кто сознает, до каких пределов доходит страсть фокусника к мистификации, какое наваждение довлеет над ним всю жизнь, требуя вновь и вновь бросать мнимый вызов законам обыденного.

Жертвой такого наваждения и стал Цзин Линь-Фу; прочитав эту историю, вы, наверно, догадались, что мне самому тоже присуща одержимость. Страсть к мистификации правит моей жизнью, диктует решения, определяет каждый мой шаг. Даже сейчас, при написании этих заметок, она подсказывает, о чем можно поведать, а о чем следует умолчать. Я уподобил свой метод изложения показу якобы пустых ладоней, но, если выразиться точнее, за каждой фразой стоит здоровяк, играющий роль дряхлого старца.

<p>Глава 2</p>

Поскольку отцовская мастерская приносила немалый доход, родители смогли определить меня в академическую гимназию «Пэлем» – попросту говоря, в начальную школу, которую возглавляли две старые девы, барышни Пэлем. Гимназия располагалась у развалин средневековой городской стены на Истборн-стрит, неподалеку от гавани. Под сварливый гвалт чаек, среди неистребимого запаха тухлой рыбы, который витал над пристанью и над всем побережьем, я постигал премудрости грамоты и счета, а также начатки истории, географии и устрашающей французской грамматики. Все полученные знания пригодились мне в дальнейшем, а неравная борьба с французским по иронии судьбы закончилась тем, что я стал выходить на эстрадные подмостки в образе профессора-француза.

Мой путь в школу и обратно лежал через возвышенность Уэст-Хилл, которую успели застроить только в непосредственной близости от нашего дома. Узкие тропы вели меня сквозь душистые заросли тамариска, заполонившие в Гастингсе все открытое пространство. В те времена город переживал эпоху подъема, во множестве строились новые дома и курортные гостиницы. По молодости лет я этого почти не замечал, поскольку школа находилась в старом городе, а курорт начинался за Белой скалой. Этот островерхий утес взорвали – громыхнуло на славу, – чтобы расчистить место для широкого променада вдоль набережной. Невзирая на все эти новшества, жизнь в старинном городке Гастингсе шла своим чередом, как и сотни лет назад.

Я мог бы немало рассказать о своем отце, и хорошего, и дурного, но, чтобы не отступать от своей собственной истории, ограничусь только хорошим. Отца я любил и вдобавок научился у него столярному делу, чем, как ни странно, обеспечил себе имя и состояние. Могу заверить: мой родитель вел трезвый образ жизни, был трудолюбив, честен, сметлив и по-своему великодушен. С работниками обходился по справедливости. Не отличаясь набожностью, он избегал захаживать в церковь, но своих домашних приучал к гражданской добродетели, которая не допускает никакого действия или бездействия во вред ближнему. Он был талантливым краснодеревщиком и умелым тележным мастером. Если у нас дома случались скандалы (а без них не обходилось), то, как я с годами понял, причиной тому был мучивший отца душевный разлад, хотя истоки и подробности такого внутреннего конфликта были мне неведомы. Хотя отец никогда не вымещал на мне свою злость, я его побаивался, даже выйдя из детского возраста, но и любил его всей душой.

Мою матушку звали Бетси Мэй Борден (в девичестве Робертсон), а отца – Джозеф Эндрю Борден. У меня было семеро братьев и сестер, но двое умерли в младенчестве, до моего появления на свет. Я не был ни старшим, ни младшим из детей; мать с отцом меня особо не выделяли. С братьями и сестрами (впрочем, не со всеми) мы кое-как ладили.

В возрасте двенадцати лет меня забрали из школы и пристроили к делу в колесной мастерской. Так началась моя взрослая жизнь, в том смысле, что теперь я проводил больше времени среди взрослых, чем среди сверстников, а главное – мое собственное будущее стало принимать реальные контуры.

Два момента повлияли на меня кардинальным образом.

Во-первых, я просто-напросто научился работе с деревом. Его вид и запах были мне привычны с рождения, но прежде я не догадывался, какие ощущения возникают у человека, который поднимает с земли брус, вонзает в него топор или орудует пилой. Стоило мне всерьез заняться столярным делом, как я проникся уважением к дереву и понял, чего можно достичь с его помощью. Правильно высушенное и умело распиленное дерево обнаруживает свою естественную фактуру; это красивый, долговечный и податливый материал. Дереву придается любая форма; оно сочетается практически с любыми другими материалами. Его можно красить, бейцевать, обесцвечивать, гнуть. Оно необыкновенно и вместе с тем заурядно; любой предмет, изготовленный из дерева, воспринимается как надежный и привычный, а потому не бросается в глаза.

Иными словами, это идеальный материал с точки зрения иллюзиониста.

В мастерской мне, хозяйскому сыну, не давали никаких поблажек. В первый же день меня поставили на самую тяжелую и неблагодарную работу – вместе со вторым подмастерьем отправили на распилку бревен. Мы ежедневно брались за дело в шесть утра и не разгибали спины до восьми вечера; нам полагалось только три кратких перерыва, чтобы утолить голод. Не знаю, какое занятие могло бы натренировать мое тело лучше, чем двенадцатичасовой рабочий день в мастерской; это же ремесло внушило мне опасливое, но благоговейное отношение к древесине. После этого многомесячного посвящения в ремесло меня перевели на менее тяжелую и более ответственную работу: я учился отмерять, обтачивать и шлифовать дерево для колесных спиц и ободов. Теперь я постоянно находился среди тележных и прочих мастеров, что работали на моего отца, и реже виделся с приятелями-подмастерьями.

В один прекрасный день, примерно год спустя после того как меня забрали из школы, в мастерской объявился новый работник по имени Роберт Нунэн; его подрядили восстановить разрушенную ураганом заднюю стену двора, которая давно требовала ремонта. Появление Нунэна и стало вторым обстоятельством, определившим мое будущее.

Погруженный в работу, я не обратил на него никакого внимания, но в час дня, когда наступил перерыв, Нунэн присел вместе со всеми за верстак, служивший нам обеденным столом, достал из-за пазухи колоду карт и предложил любому желающему «угадать дамочку». Старики, подняв его на смех, советовали нам не попадаться на эту удочку, но кое-кто все же решил посмотреть, что будет. Из рук в руки начали переходить скромные суммы денег; у меня-то в карманах гулял ветер, но нашлось двое-трое любопытных, которые были не прочь рискнуть парой монет.

Больше всего меня поразило, сколь непринужденно и ловко Нунэн обращался с картами. Как уверенны и точны были движения! Он все время что-то негромко приговаривал, словно увещевая нас, зрителей, а сам демонстрировал три карты разного достоинства, потом быстрым, но плавным движением опускал их рубашкой кверху на лежавший перед ним ящичек и начинал передвигать их своими длинными пальцами, после чего делал паузу и предлагал нам угадать даму. Мастеровые не отличались особой зоркостью; им намного реже, чем мне, удавалось проследить за перемещением нужной карты (хотя и я ошибался чаще, чем угадывал правильно).

Потом я спросил у Нунэна:

– Как у тебя так ловко получается? Можешь меня научить?

Сперва он отнекивался, повторяя, что это сущая безделица, но от меня не так-то просто было отвязаться.

– Мне нужно понять, как это выходит! – твердил я. – Дама кладется посредине, ты передвигаешь карты всего два раза, и она оказывается совсем не там, где ждешь. В чем тут секрет?

И вот однажды, дождавшись перерыва, он, вместо того чтобы облапошивать мастеровых, позвал меня в пустующий угол тележного сарая и показал, как нужно манипулировать тремя картами, чтобы движения обманывали глаз. Две карты – даму и любую другую – требовалось легко держать, одну поверх другой, между большим и средним пальцами левой руки, а третью карту – в правой. Раскладывая карты на столе, он делал перекрестное движение руками, его пальцы едва заметно касались столешницы и на мгновение замирали, отчего создавалось впечатление, будто первой выкладывается именно дама. Но в действительности почти каждый раз на стол незаметно соскальзывала совсем другая карта. Это классический карточный фокус, который так и называется – «три карты».

Когда до меня дошла эта хитрость, Нунэн продемонстрировал еще несколько трюков. Он показал, как задерживать карту в ладони, как делать перехлест, как снимать, чтобы задуманная карта сдавалась первой или последней, и как заставить доверчивого зрителя из сложенных веером карт выбрать задуманную. Все это Нунэн проделывал небрежно, желая скорее порисоваться перед мальцом, нежели поделиться своим умением; ему, видно, было невдомек, с какой жадностью впитывал я его науку. Когда он закончил, я попытался проделать фокус с дамой, но карты разлетелись по полу. Я сделал еще одну попытку, потом еще и еще. Нунэн давно потерял ко мне всякий интерес и вернулся к работе. Ближе к ночи, перед сном, я все-таки освоил «три карты» и принялся разучивать другие фокусы, которые видел лишь мимолетно.

Настал день, когда Нунэн, докрасив восстановленную стену, ушел восвояси и, стало быть, исчез из моей жизни. Больше я его никогда не видел. Но он разбередил мальчишескую душу. Я дал себе зарок во что бы то ни стало овладеть искусством ловкости рук, которое (как я узнал из книжки, незамедлительно взятой в библиотеке) называется манипуляцией, а по-ученому – престидижитацией.

<p>Глава 3</p>

Вот что определило ход моей жизни в течение последующих трех лет. Во-первых, я быстро взрослел и превращался из подростка в мужчину. Во-вторых, отец очень скоро понял, что я уже выучился на плотника и способен на большее. Наконец, в-третьих, я неустанно тренировал руки, чтобы показывать фокусы.

Эти приметы моего существования переплетались друг с другом, как волокна каната. И отцу, и мне самому нужно было зарабатывать на жизнь, поэтому меня никто не освобождал от изготовления бочек, тележных осей и колес, но когда выпадала свободная минута, либо сам отец, либо кто-нибудь из десятников посвящал меня в тонкое ремесло краснодеревщика. Отец хотел направить меня по своим стопам. Если бы я не обманул его ожиданий, то по завершении моего ученичества он бы купил для меня мебельную мастерскую, чтобы я поставил в ней дело по своему усмотрению. Он мечтал, что в старости уйдет на покой и будет мне помогать. Иначе говоря, отец раскрыл передо мной собственные несбывшиеся надежды. Мои успехи в работе по дереву напомнили ему о честолюбивых помыслах его юности.

Между тем я добился заметных успехов и в другом ремесле, которое считал своим главным призванием. Все мое свободное время посвящалось разучиванию фокусов. Например, я старался довести до совершенства все известные виды манипуляций с картами. Я считал, что основу любых фокусов составляет ловкость рук, точно так же, как простая тоническая гамма составляет основу сложнейшей симфонии. Разыскать соответствующие учебные пособия было неимоверно трудно, но какие-то руководства для фокусников все же выходили в свет, и при большом желании их можно было разыскать. По ночам я раз за разом становился перед большим зеркалом в своей холодной комнате над аркой ворот и учился придерживать карты ладонью, выдавливать их из колоды, тасовать и сдавать, раскладывать на столе и складывать веером, передергивать и снимать всякими хитроумными способами. Я узнал, как играть на людских привычках, каким образом можно отвлечь внимание зрителей и что скорее собьет их с толку – железная клетка для птиц (кто заподозрит, что у клеток бывают складные прутья?), или мяч, на вид слишком большой, чтобы поместиться в рукаве, или стальной кинжал, который якобы немыслимо согнуть. На овладение приемами сценической магии уходило не так уж много времени; но, разучив какой-нибудь фокус, я доводил его до автоматизма, затем, после некоторого перерыва, обращался к нему вновь, исправляя малейшие погрешности, а потом еще и еще – и так добивался совершенства. Эти занятия не прекращались ни на день.

Залогом моих успехов стала ловкость и сила рук.

Сейчас я ненадолго отступлю от этой истории, чтобы переключиться на свои руки. Я опускаю перо и кладу ладони перед собой, поворачиваю их под рожком газовой лампы и, пытаясь отрешиться от повседневности, смотрю на них взглядом стороннего наблюдателя. Удлиненные, тонкие кисти; аккуратно подстриженные ногти, все одинаковой длины; нельзя сказать, что это руки художника, но это и не руки чернорабочего, и уж тем более не руки хирурга; это руки мастера-краснодеревщика, посвятившего себя престидижитации. Когда я поворачиваю их ладонями кверху, кожа выглядит совсем бледной, почти прозрачной; на ее фоне темнеют сгибы между фалангами пальцев. Подушечки крепких больших пальцев мягкие и округлые, но, когда я напрягаю мышцы, на ладонях возникают твердые бугорки. Поворачивая кисти тыльной стороной, я снова разглядываю тонкую кожу, припорошенную светлыми волосками. Эти руки привлекают женщин; кое-кто даже говорит, что за такие руки можно полюбить.

Даже теперь, в пору зрелости, руки я тренирую ежедневно. В них достаточно силы, чтобы раздавить каучуковый теннисный мяч. Я сгибаю пальцами стальные гвозди, раскалываю доску ребром ладони. С другой стороны, та же самая рука, удерживая монету в один фартинг кончиками среднего и безымянного пальцев, одновременно работает со сценической аппаратурой, пишет на грифельной доске или отвечает на рукопожатие добровольца из публики; по завершении этих маневров фартинг чудесным образом появляется словно ниоткуда.

На левой ладони у меня небольшой шрам – напоминание о том времени, когда я еще не научился оберегать ладони. Уже тогда упражнения с колодой карт, с монетой, с тонким шелковым платком и разным другим реквизитом, которым я мало-помалу обзаводился, убедили меня в том, что человеческая рука – в высшей степени тонкий инструмент, деликатный, мощный и чувствительный. Но столярное ремесло губительно для рук – эта неприятная истина открылась мне во время работы в мастерской. Зазевавшись при изготовлении обода, я сделал одно неверное движение резцом – и мою левую руку рассек глубокий порез. Помню, я остолбенел при виде темной крови, толчками выбрасываемой из раны и стекающей по запястью до самого локтя. Сведенные судорогой пальцы сделались похожими на когти ястреба. Бывалых работников, оказавшихся рядом, такая травма не испугала; сохраняя присутствие духа, они споро наложили мне жгут и снарядили телегу, чтобы отправить меня в больницу. Две недели я ходил с повязкой. Но страшнее, чем кровь, боль и временная утрата легкости движений, было другое: меня обуял страх, что рука, даже после заживления раны, так и останется безнадежно искалеченной и ни на что не годной. Со временем стало ясно, что эта опасность миновала. Я испытал немало треволнений, пока рука плохо гнулась и почти не слушалась, но сухожилия и мышцы в конце концов разработались, края раны срослись как положено, и через два месяца я вернулся к прежней жизни.

Однако этот случай стал мне уроком. В те годы престидижитация была для меня всего лишь увлечением. Я еще не выступал перед публикой и даже не развлекал мастеровых, как это делал Роберт Нунэн. Все мое искусство сводилось к монотонным упражнениям перед высоким, в человеческий рост, зеркалом. Но это увлечение захватило меня целиком, переросло в страсть и грозило сделаться наваждением. Мог ли я подвергать себя риску получить травму?

Вот так и вышло, что рассеченная ладонь стала еще одной вехой моей жизни, потому что она определила для меня главенствующие цели. Прежде я был подмастерьем, который в свободное время баловался фокусами, а после того случая стал начинающим фокусником, для которого нет преград. Кому-то это могло показаться пустой забавой, но удержать в ладони спрятанную карту, исподволь выудить из фетрового мешочка бильярдный шар или незаметно сунуть одолженную у зрителя пятифунтовую банкноту в заготовленный апельсин стало для меня важнее, чем смастерить тележное колесо по заказу трактирщика.


В этом я себе не признавался! Как же так? Не рискую ли я зайти слишком далеко? Больше не напишу ни слова, пока не уточню!


Ну вот, мы посоветовались и приняли решение не останавливаться. Стало быть, продолжаю? Договорились. Я могу писать то, что сочту нужным, а я могу добавлять к этому все, что сочту нужным. В мои планы не входило писать ничего такого, на что я не дал бы согласия; именно то, что не вызывает разногласий, я и буду подробно описывать, а я потом перечту. Прошу прощения, если я думал, что я меня обманывал; так выходило без злого умысла.


Несколько раз перечел эти записки и, смею предположить, разобрался, к чему веду речь. Моя реакция была вызвана крайним удивлением. Теперь я немного успокоился и вижу, что пока еще не вышел за пределы допустимого.

Но сколь многое осталось без внимания! Полагаю, далее нужно поведать о встрече с Джоном Генри Андерсоном, потому что не кто иной, как он, рекомендовал меня Маскелайнам.

Почему бы не перейти прямо к этим событиям?

Либо мне нужно начать прямо сейчас, либо оставить мне памятку на видном месте. Чтобы мне почаще чередоваться!

Обязательно вкл. в рассказ след. моменты:

1. Как я узнал, чем занимается Энджер, и как я с ним поступил.

2. Олив Уэнском (NB: я тут ни при чем).

3. Сара? Дети?

Ибо Конвенция распространяется даже на эти пункты, верно? Так я ее истолковываю. В этом случае либо нужно многое вычеркнуть, либо много чего добавить.

Сам удивляюсь, сколько страниц я уже исписал.

<p>Глава 4</p>

В 1872 году, когда мне было шестнадцать лет, на гастроли в Гастингс приехал Джон Генри Андерсон; целую неделю он выступал в театре «Гэйети» на Куинс-Роуд со своим «Передвижным иллюзионом». Я не пропустил ни одного вечера, причем старался, насколько позволяли средства, покупать билеты как можно ближе к сцене. О том, чтобы хоть раз остаться дома, не могло быть и речи. Самый знаменитый иллюзионист своего времени, он прославился изобретением ряда невероятных трюков; мало этого – говорили, что он покровительствует начинающим фокусникам.

Каждый вечер Андерсон включал в программу номер, известный среди профессионалов как «чудо-ящик». По ходу дела на сцену приглашалась небольшая группа добровольцев-ассистентов (из публики вызывались исключительно мужчины). Сначала они помогали выкатывать из-за кулис высокий деревянный ящик на колесах, возвышающийся над подмостками ровно настолько, чтобы зрители могли убедиться: потайного люка под ним нет. Затем волонтерам предлагалось удостовериться, что ящик пуст, повернуть его кругом и даже отрядить кого-нибудь одного, чтобы тот зашел внутрь и подтвердил, что спрятаться там негде. Наконец, они собственноручно запирали дверь на внушительные замки. Добровольцы так и оставались на сцене, а мистер Андерсон снова поворачивал ящик, демонстрируя залу надежность запоров, и вдруг стремительным движением сбивал замки, распахивал дверцу, и… перед публикой возникала прелестная юная ассистентка в пышном платье и широкополой шляпке.

Всякий раз, когда мистер Андерсон отбирал добровольцев, я стремительно вскакивал с места, но он неизменно проходил мимо. Как я жаждал попасть в число избранных! Мне не терпелось узнать, что испытывает человек, стоящий перед зрителями на сцене в лучах софитов. Я сгорал от желания оказаться рядом с мистером Андерсоном во время исполнения этого номера. Но больше всего мне хотелось разглядеть устройство шкафчика. Конечно, «чудо-ящик» не составлял для меня тайны, ибо к тому времени я успел докопаться или дойти своим умом до техники выполнения всех трюков, которые пользовались популярностью в те годы; но мне было важно не упустить редкую возможность осмотреть вблизи сценическую аппаратуру крупнейшего иллюзиониста. Ведь секрет этого номера кроется в конструкции ящика. Увы, моим мечтам не суждено было сбыться.

Когда закончилось последнее представление, я собрался с духом и направился к служебному входу, чтобы подкараулить Андерсона. Однако не прошло и минуты, как из-за конторки появился привратник и, склонив голову набок, смерил меня любопытным взглядом.

– Прошу прощения, сэр, – заговорил он, – но мистер Андерсон приказал, коли вы появитесь, немедленно пропустить вас к нему.

Нужно ли говорить, как это меня поразило!

– А вы уверены, что речь шла именно обо мне?

– Да, сэр, вне всякого сомнения.

Совершенно сбитый с толку, но охваченный радостным волнением, я, следуя объяснению привратника, заспешил по узким коридорам и лестницам, чтобы наконец оказаться в гримерной моего кумира. И там…

Там состоялась короткая, но волнующая беседа с мистером Андерсоном. Мне не хочется пересказывать ее в подробностях, отчасти потому, что прошло уже много времени и кое-какие детали, естественно, стерлись из памяти; но отчасти также и потому, что времени все-таки прошло недостаточно для того, чтобы избавиться от стыда за свои юношеские излияния. Целую неделю я наблюдал за мистером Андерсоном из партера и окончательно убедился, что он незаурядный артист, одинаково владеющий словом и жестом, безупречно выполняющий иллюзионные трюки. Увидев его наедине, я совсем растерялся, но, когда ко мне вернулся дар речи, из меня лавиной хлынули восторженные дифирамбы.

Впрочем, разговор коснулся двух моментов, которые здесь могут оказаться небезынтересными.

Прежде всего, мистер Андерсон объяснил, почему так и не выбрал меня в ассистенты. Оказывается, во время первого представления он чуть было не пригласил меня на сцену, видя мою ретивость, но что-то его удержало. Впоследствии, заприметив мое лицо, он догадался, что перед ним собрат по профессии (как у меня затрепетало сердце от такого признания!), и поостерегся иметь со мною дело. Он не знал – да и откуда ему было знать? – что у меня на уме. Многие фокусники, особенно молодые и тщеславные, не гнушаются присваивать находки именитых предшественников, так что опасения Андерсона были вполне понятны. Однако теперь он извинился за свое недоверие.

Второй существенный момент был следствием первого; мистер Андерсон понял, что я делаю первые шаги в постижении профессии, и черкнул для меня короткое рекомендательное письмо, с которым надлежало поехать в Лондон и явиться в Сент-Джордж-Холл – к самому Невилу Маскелайну.

Тут у меня от избытка чувств и открылся фонтан красноречия, о котором до сих пор стыдно вспоминать.

Полгода спустя после той незабываемой встречи я действительно отправился в Лондон и разыскал мистера Маскелайна; тогда-то и началась моя сценическая карьера. Такова вкратце история моего знакомства с Андерсоном, а затем и с Маскелайном. Не стану подробно описывать каждый свой шаг на пути к успеху и обретению мастерства; остановлюсь лишь на эпизодах, которые имеют непосредственное отношение к этому повествованию. В моей жизни был затяжной период, когда я выходил на сцену только для того, чтобы отточить свое искусство, и мои выступления были весьма далеки от идеала. Рассказывать о тех временах мне не хочется.

Так или иначе, встреча с Андерсоном стала для меня переломной. Помимо Андерсона и Маскелайна, у меня не было больше знакомых иллюзионистов вплоть до того времени, пока моя Конвенция не приняла нынешнюю форму; таким образом, из всех собратьев по ремеслу только они и знают секрет моего номера. Мистер Андерсон, к сожалению, ушел в мир иной, а вот Маскелайны, включая самого Невила Маскелайна, по-прежнему выступают на эстраде. Я знаю, что могу рассчитывать на их молчание; вернее сказать, ничего другого мне не остается. Мои секреты иногда оказывались под угрозой разглашения, но я не намерен возлагать вину за это на мистера Маскелайна. Скажу больше: истинный виновник мне хорошо известен.

Теперь вернусь к главной линии моего сюжета, что, собственно, и собирался сделать, пока я меня не перебил.

<p>Глава 5</p>

Несколько лет назад в газетах промелькнуло высказывание кого-то из фокусников (кажется, это был Дэвид Девант): «Иллюзионисты охраняют свои секреты не потому, что эти секреты значительны и оригинальны, а потому, что они незначительны и тривиальны. Поразительные сценические эффекты зачастую достигаются в результате таких смехотворных уловок, что фокуснику просто стыдно признаться, как он это делает».

Именно так в сжатом виде звучит парадокс сценической магии.

Не только фокусники, но и зрители привыкли считать, что номер будет безнадежно «испорчен», если тайна его исполнения станет явной. Людям по душе атмосфера загадочности, которая царит на представлении; они вовсе не жаждут ее нарушить, хотя все не прочь узнать, что именно было проделано у них на глазах.

Фокусник, естественно, хочет сохранить свои тайны, чтобы и дальше безбедно существовать за счет кассовых сборов, и этого тоже никто не оспаривает. Однако артист, таким образом, становится жертвой собственной скрытности. Чем дольше номер держится в репертуаре, чем чаще исполняется, чем большее число людей с необходимостью вводит в заблуждение, тем важнее хранить его секрет.

Со временем известность растет. Ширится зрительская аудитория, конкуренты наступают на пятки, а то и перенимают весь номер целиком, и артист пускается во все тяжкие, чтобы не стоять на месте, чтобы проверенный иллюзион с годами казался все более сложным и таинственным. Но суть его не меняется. Секрет остается мелким и тривиальным, а вместе с ростом популярности растет и угроза разоблачения. Таинственность превращается в манию.

Итак, ближе к делу.

Чтобы сохранить свою тайну, я всю жизнь имитировал некий физический дефект (конечно, не в буквальном смысле – это лишь образная дань памяти Цзин Линь-Фу). Теперь я достиг того возраста и, не скрою, того уровня благосостояния, когда сцена уже перестала быть золоченой приманкой. Спрашивается, должен ли я, фигурально говоря, «прихрамывать» до конца своих дней, чтобы сохранить тайну, о которой мало кто знает и почти никто не задумывается? Не вижу в том особого смысла; по этой причине я и решил, вопреки своему обыкновению, описать «Новую транспортацию человека». Так называется иллюзион, который сделал меня всемирно знаменитым и, по мнению знатоков, до сих пор остается непревзойденным образцом искусства сценической магии.

Сначала будет описано то, что видно из зала.

Затем последует Развенчание Тайны.

С этой целью и начато мое повествование. А теперь, как договорились, я откладываю перо в сторону.


Вот уже три недели, как я не возвращался к своим записям. Не стану вдаваться в объяснения и не стану выслушивать объяснений. Тайна «Новой транспортации человека» принадлежит не мне одному, и тчк. Что за безумие меня преследует?

Тайна, много лет служившая мне верой и правдой, выдержала нешуточные покушения и т.п. Я охранял ее всю жизнь. Разве не этому служит моя Конвенция?

Почему же сейчас я пишу, что все подобные секреты тривиальны? Тривиальны! Выходит, я посвятил свою жизнь тривиальностям?

Две трети моего трехнедельного молчания прошли в мучительных раздумьях на эту тему.

Эти записки (дневник, рассказ или как их называть?) сами по себе стали, как я уже говорил, результатом моей Конвенции. Хорошо ли я обдумал последствия?

Конвенция требует, чтобы я принимал на себя ответственность за любое свое высказывание, пусть даже опрометчивое или вырвавшееся по неосторожности. Так я и поступаю – словно произнес эти слова сам. Точно так же я поступаю и в тех случаях, когда роли меняются; по крайней мере, хочется думать, что я веду себя именно так. Конвенция требует единства целей, действий, высказываний.

Поэтому я не стану добиваться, чтобы я вернулся к началу и вычеркнул строки, кот-е сулят раскрытие тайны. (По этой же причине я не смогу впоследствии вычеркнуть то, что я пишу сейчас.)

Но раскрыть мою тайну не представляется возможным; этот вопр. вообще не подлежит обсуждению. Придется еще какое-то время имитировать «хромоту».

Не хочется даже думать, что Руперт Энджер и ныне ходит по земле! Иногда мне и вправду удается о нем забыть, погрузить этого злокозненного негодяя в пучину забвения, но он до сих пор коптит небо. Пока он жив, я не могу быть спокоен за свою тайну.

Говорят, он до сих пор выступает со своей версией «Новой транспортации человека», да еще позволяет себе бросать в зал возмутительные реплики, как-то: «Этот номер многие хотят повторить, но никто не способен покорить». У меня сердце кровью обливается от таких инсинуаций; не меньше досаждают мне и др. сообщения, кот-е поступают от сведущих лиц. Энджер нашел новый способ транспортации, и ходят слухи, будто номер смотрится неплохо. Правда, у Энджера есть большой недостаток: медлительность. Как он ни пыжится, ему не удается превзойти меня в скорости! Представляю, как он лезет вон из кожи, пытаясь выведать мою тайну!

Конвенция должна остаться в силе. Никаких признаний!


Раз уж здесь всплыло имя Энджера, придется рассказать, как он вверг меня в серьезные неприятности и как началась наша вражда. Не собираюсь скрывать – это и без того вскоре станет ясно, – что первый камень бросил именно я.

Впрочем, меня сбила с толку приверженность высоким, как мне казалось, принципам, а когда мне открылось содеянное, я попытался искупить свою вину. Вот как это было.

Вокруг профессии иллюзиониста подвизаются отдельные личности, которые рассматривают престидижитацию как крючок, на который ловится и ротозей, и богатей. Они используют ту же бутафорию и технику, что и настоящие иллюзионисты, но делают вид, что воистину творят «чудо».

Кто-то может подумать: невелика разница между таким вот ловкачом и профессиональным иллюзионистом, играющим роль волшебника. Однако их разделяет глубокая пропасть.

Я, например, в начале представления иногда показываю номер, который называется «Китайские кольца». Небрежно держа в руках эти самые кольца, выхожу на середину освещенной сцены. Ни слова не говорю о том, что собираюсь делать. Зрители видят (или полагают, что видят; или же согласны полагать, что видят) десяток блестящих металлических колец. Несколько человек из зала получают возможность потрогать и осмотреть каждое кольцо в отдельности, а потом объявить всем присутствующим, что оно цельнолитое, без прорезей и сочленений. После этого я забираю у добровольных помощников все кольца и, к вящему изумлению публики, мгновенно соединяю их в цепь, которую поднимаю над головой для всеобщего обозрения. Позволив кому-нибудь из зрителей ткнуть пальцем в любое место цепи, я соединяю и разъединяю звенья, причем именно в том месте, которое мне указано. Составляю из нескольких колец какую-нибудь фигуру и так же быстро ее разбираю, нанизываю их себе на руку или на шею. В конце номера зрители видят (или полагают, что видят… см. выше) у меня в руках десяток целехоньких, разрозненных колец.

Как это достигается? Отвечаю: за счет многолетней практики. Здесь, конечно, есть свой секрет, и, поскольку номер по-прежнему широко исполняется, я не вправе вот так, походя, раскрывать его технику. Это трюк, видимость, иллюзия, где ценится не тайна, якобы мистическая, а мастерство, блеск и артистизм исполнения.

А теперь возьмем другого фокусника. Владея той же техникой, он выполняет тот же самый трюк, но во всеуслышание клянется, что соединяет и разъединяет кольца при помощи волшебных чар. Разве к его выступлению станут подходить с теми же мерками? От него будут ждать не мастерства, а связей с потусторонними силами. Публика увидит перед собой не артиста, а чародея, над которым не властны законы природы.

Если в зале окажется профессиональный иллюзионист, такой, как я, он непременно скажет зрителям: «Да это же обыкновенный фокус! Просто кольца не такие, какими кажутся с виду. Вы видели совсем не то, что подумали».

На что чудотворец ответит (притворно): «Зрители увидели сверхъестественное. Если вы считаете, что я просто показал фокус, то потрудитесь в открытую объяснить, как это делается».

И тут я приду в замешательство. Профессиональная честь не позволит мне разгласить секреты трюка.

Так что в глазах публики чудо останется чудом.

Когда я делал первые шаги на эстраде, в моду вошло общение с духами, или «спиритизм». Иногда сеансы устраивались прямо в театрах, при большом скоплении публики, но чаще – негласно, в артистических студиях или частных домах. Все эти священнодействия объединяло нечто общее. Они якобы давали надежду престарелым и скорбящим, внушая им мысль о существовании загробной жизни. За такое внушение люди выкладывали немалые деньги.

С точки зрения иллюзиониста-профессионала, спиритические сеансы отличались двумя существенными особенностями. Во-первых, спиритисты использовали шаблонные сценические приемы. Во-вторых, они неизменно вещали о сверхъестественной природе своего действа. Иными словами, во время сеансов звучали ложные заявления о «потусторонних силах».

Это больше всего действовало мне на нервы. Поскольку такие трюки мог бы с легкостью исполнить любой иллюзионист, мне было по меньшей мере досадно слышать, что их относят к паранормальным явлениям, которые «доказывают», что загробный мир существует, что духи способны являться живым, что мертвые способны говорить и тому подобное. Все это ложь, но ее трудно опровергнуть.

Так вот, в 1874 году я приехал в Лондон. При содействии Джона-Генри Андерсона и под покровительством Невила Маскелайна я начал искать работу в эстрадных театрах и мюзик-холлах, которыми богат столичный город. Иллюзионные номера пользовались большим спросом, но и фокусников-профессионалов было в избытке, поэтому пробиться в их ряды оказалось нелегко. Подписав ряд скромных контрактов, я занял какое-никакое место в мире иллюзиона. Хотя публика всегда хорошо принимала мои номера, путь к вершине был долгим. До воплощения «Новой транспортации человека» было еще далеко, но, признаться честно, задумал я этот уникальный номер еще в Гастингсе, когда стучал молотком в отцовских мастерских.

Фокусники-спириты того времени обычно рекламировали свои услуги в газетах и журналах, и зачастую их деятельность получала широкий отклик. Спиритизм преподносился как более захватывающая, сильная и действенная форма магии по сравнению со сценической. Если артист достаточно искушен, чтобы ввести молодую женщину в транс и заставить ее парить в воздухе, читалось между строк, то почему бы не использовать эти умения с большей пользой – для общения с умершими? И правда, почему?

<p>Глава 6</p>

Имя Руперта Энджера было мне знакомо и прежде. Откуда-то из Северного Лондона он присылал самоуверенные и многоречивые письма в профессиональные журналы по иллюзионному искусству. Обычно он ставил своей целью заклеймить презрением «законодателей мод» (как он выражался) старой закваски, чью таинственность и куртуазность он занудно критиковал как пережиток ушедшей эпохи. Хотя я и сам выступал именно в такой манере, мне совершенно не хотелось с ним полемизировать, но некоторые мои собратья по артистическому цеху не устояли перед его провокациями.

Одна из его теорий, если взять весьма типичный пример, гласила: иллюзионист, во всеуслышание заявляющий о своем мастерстве, должен быть готов «выйти в круг». Иначе говоря, фокусник будет со всех сторон окружен зрителями и, следовательно, лишится защиты просцениума, который отделяет его от зала. Кто-то из моих именитых коллег в ответ деликатно указал на тот очевидный факт, что даже при самой тщательной подготовке номера среди зрителей всегда найдутся такие, кто раскусит секрет фокусника. Энджер обрушился на этого корреспондента с насмешками. Во-первых, писал он, сценический эффект только усиливается, если фокусника видно со всех сторон. Во-вторых, если горстка зрителей все равно разгадывает секрет, даже когда фокусника не видно со всех сторон, то их можно просто сбросить со счетов. Коль скоро удается заинтриговать пять сотен зрителей, говорил он, пятеро умников погоды не делают.

Профессионалы расценивали такие теории чуть ли не как ересь, но не потому, что считали сценические секреты неприкосновенными (именно на это намекал Энджер), а потому, что воззрения Энджера были слишком радикальными и безответственными с точки зрения устоявшихся традиций.

Вот таким способом Руперт Энджер добился известности, но, наверно, не самой желанной. Мне частенько доводилось слышать насмешливо-недоуменный вопрос: почему он сам крайне редко дает публичные представления и лишает коллег удовольствия лицезреть его новаторскую и, без сомнения, блестящую технику трюка?

Как уже говорилось, я не стал ввязываться в полемику и не проявлял особого интереса к Энджеру. Однако тут вмешалось само Провидение.

Случилось так, что одна из моих теток по отцовской линии, которая жила в Лондоне, потеряла мужа и решила от безысходности обратиться к спириту. Она вознамерилась устроить сеанс у себя дома. Мне стало об этом известно из письма матери, которая постоянно держала меня в курсе домашних дел, но на этот раз ее сообщение вызвало у меня профессиональное любопытство. Я тут же связался с тетушкой, принес ей запоздалые соболезнования и вызвался быть рядом с ней, когда она будет искать утешения.

В условленный день она пригласила меня к обеду, что оказалось большой удачей, потому что спиритист приехал на целый час раньше назначенного срока. В доме началась паника. По-видимому, он заранее спланировал такой эффект, чтобы под шумок совершить необходимые приготовления в комнате, отведенной для сеанса. С ним явились двое помощников, молодой человек и девушка; они сообща задрапировали окна черными шторами, сдвинули к стене лишнюю мебель, а на освободившееся место поставили ту, что привезли с собой; скатали ковер, обнажив половицы, и внесли деревянный ящик, вид и размеры которого недвусмысленно свидетельствовали о подготовке обычного сценического трюка. Я старался не попадаться на глаза спиритисту, чтобы тот не заподозрил неладное и, неровен час, меня не узнал. Всего неделю назад в газетах появилась пара благосклонных рецензий на мои выступления.

Спиритист был отнюдь не старым человеком, примерно моего возраста, и не отличался могучим телосложением; узкий лоб закрывали темные волосы. У него был настороженный взгляд, точно у зверя, идущего по следу. Движения его рук были точны, как у всякого опытного престидижитатора. Его ассистентку отличали стройность и грация (из-за ее внешних данных я решил – но, как выяснилось, ошибочно, – что она выступает с ним на сцене), а также волевое, привлекательное лицо. Она была одета в темное платье и почти все время молчала. Второй ассистент, совсем еще молодой, но атлетически сложенный парень, с копной соломенных волос и мрачной физиономией, без умолку чертыхался и брюзжал, ворочая громоздкую мебель.

К тому времени, когда все приглашенные были в сборе (тетка позвала человек восемь-девять знакомых – как я полагаю, для того, чтобы хоть немного облегчить бремя расходов), спиритист уже завершил подготовительную работу и вместе с помощниками молча сидел в той же комнате. У меня не было никакой возможности осмотреть их реквизит.

Сеанс в общей сложности – с преамбулой и драматическими паузами – длился более часа; он состоял из трех иллюзионных частей, тщательно рассчитанных на создание напряжения, нагнетание нервозности и повышение внушаемости.

Вначале спиритист устроил целый спектакль с вращением стола; означенный стол крутился сам по себе, а потом пугающе завалился набок, отчего почти все присутствующие оказались на голых половицах. Гостей затрясло – они уже были готовы ко всему. Тогда с помощью молодой сообщницы спиритист изобразил гипнотический транс. Ассистенты завязали ему глаза, заткнули рот кляпом и, стянув веревками по рукам и ногам, поместили его, совершенно беспомощного, в деревянный ящик, откуда вскоре начали исходить потусторонние сигналы, жуткие и необъяснимые: ослепительные вспышки света, вой трубы, звон цимбал и стук кастаньет. Наконец из недр ящика вырвалась зловещая «эктоплазменная материя», которая поплыла по комнате, озаряя все вокруг таинственным светом.

Освободившись от пут и выбравшись из ящика (впрочем, когда дверцы открыли, все веревки и узлы по-прежнему были у него на руках и ногах), непостижимым образом стряхнув с себя гипнотический транс, медиум приступил к своему главному делу. После краткой, но цветистой речи об опасностях сношений с миром духов он намекнул, что результат того стоит, и опять впал в транс, чтобы установить контакт с потусторонними силами. Прошло совсем немного времени, и он возвестил присутствующим о появлении духов умерших родственников; от одной стороны к другой были переданы слова утешения.


Как же молодой спиритист достиг такого эффекта? Я уже говорил, что меня сдерживают соображения профессиональной этики. В тот момент я раскрыл лишь самые общие черты этих явлений (и сейчас не смогу сказать большего), которые на поверку оказались иллюзионными трюками.

Вращение стола – даже не трюк (хотя при необходимости – как в том случае – и выполняется фокусниками). Существует малоизвестное физическое явление: десять-двенадцать человек, собравшись за круглым деревянным столом, тяжестью ладоней давят на столешницу; если им внушить, что стол вот-вот начнет вращаться, он через пару минут и впрямь станет подрагивать! Стоит людям ощутить это движение, как стол неизбежно накреняется то в одну сторону, то в другую. Остается только уловить момент, когда ножка стола оторвется от пола, умело подтолкнуть ее носком туфли – и стол с устрашающим грохотом завалится набок. Если повезет, он увлечет за собой едва ли не всех участников, что вызовет всеобщее смятение, но увечий не причинит.

Само собой разумеется, стол, находившийся в тетушкиной комнате, доставили в дом вместе с другим реквизитом. Там, где его ножки соединялись с центральной опорой, снизу был предусмотрительно оставлен небольшой зазор.

Работу с ящиком обрисую лишь в самых общих чертах: опытный иллюзионист без труда избавляется от пут, которые с виду кажутся прочными, особенно если узлы завязаны его же ассистентами. Оказавшись внутри ящика, он в считанные секунды ослабит веревку и начнет подавать самые замысловатые потусторонние сигналы.

Что же касается «загробных» контактов, ради которых и был устроен сеанс, то здесь также существуют стандартные приемы, доступные любому уважающему себя фокуснику.


Я напросился в дом к тетушке, чтобы удовлетворить профессиональное любопытство, но вместо этого, к своему стыду и разочарованию, ушел оттуда в праведном гневе. Весьма заурядные иллюзионные трюки были пущены в ход для обмана несчастных, обезумевших от горя людей. Хозяйка дома уверовала, что любимый муж послал ей слова ободрения из загробного мира; она сызнова пережила свою потерю и так разнервничалась, что вынуждена была удалиться к себе в спальню. Не меньшее потрясение испытал и кое-кто из родни, заслышав голоса покойных близких. Но я-то знал – остальные, конечно, не догадывались, – что это просто обман.

Меня согревала лишь одна мысль: теперь можно и нужно разоблачить этого шарлатана, дабы он прекратил сеять зло. У меня было сильное искушение поставить его на место еще во время сеанса, но я растерялся от его напористой манеры. Пока они вдвоем с помощницей собирали реквизит, мне удалось перекинуться парой слов с мрачным ассистентом и выманить у него визитную карточку спиритиста.

Так я узнал имя и методы работы человека, который впоследствии не упускал возможности отравить мне жизнь:


Руперт ЭнджерЯсновидящий, медиумСпиритические сеансыГарантия полной конфиденциальностиСев. Лондон, Идмистон-Виллас, дом 45

По молодости лет я был неопытен, слепо верил в высокие, как мне грезилось, идеалы (о чем по прошествии времени горько пожалел) и поэтому не сознавал, насколько лицемерна моя позиция. Я решил устроить засаду на мистера Энджера, чтобы разоблачить его мошенничество. Вскоре мне стало известно – не буду уточнять, каким именно образом, – где и когда назначен его следующий спиритический сеанс.

Как и в прошлый раз, сборище намечалось в частном доме на окраине Лондона, но теперь мне пришлось исхитриться, чтобы войти в доверие к родственникам (умершая была матерью семейства). Придя к ним накануне сеанса, я назвался компаньоном Энджера и представил дело так, будто «медиум» не сможет обойтись без моей помощи. Убитые горем домочадцы ничего не заподозрили.

На другой день, загодя притаившись вблизи их дома, я убедился, что досрочное прибытие Энджера, как и в день визита к моей тетушке, было не случайным; можно сказать, оно составляло важнейший предварительный этап. Я исподтишка наблюдал, как спиритист и его помощники выгружали из повозки реквизит и перетаскивали его в дом. Примерно через час, когда до сеанса оставалось совсем немного времени, вошел и я. В комнате царил полумрак; вся бутафория уже стояла на своих местах.

Сеанс, как и прежде, начался с вращения стола; волею судьбы я оказался рядом с Энджером, когда он готовился приступить к делу.

– Мы с вами, часом, не знакомы, сэр? – прошептал он с укоризной.

– Не припоминаю, – ответил я с напускным равнодушием.

– Повадились ходить на сеансы?

– Как и вы, – отрезал я.

Ответом мне стал испепеляющий взгляд, но, поскольку все уже были в сборе, ему ничего не оставалось, кроме как начать действо. Полагаю, он сразу догадался, что я намерен его разоблачить, но надо отдать ему должное: он работал с прежним блеском.

Я выжидал. Обнародовать секрет вращения стола было бы слишком мелко, но вот когда из ящика стали доноситься мистические сигналы, у меня возникло сильное искушение вскочить с места, распахнуть дверцу и показать, кто на самом деле издает эти звуки. Вне сомнения, всем бы стало ясно: мошенник, ослабив путы, сам дудит в трубу и стучит кастаньетами. Но спешить не следовало. Я рассудил, что лучше будет дождаться кульминации эмоционального напряжения, которая наступала в момент обмена так называемыми духовными посланиями. Энджер использовал клочки бумаги, свернутые шариками. Члены семьи заранее написали на них имена, названия предметов, семейные тайны и прочее; прижимая бумажные комочки ко лбу, он делал вид, будто читает эти «духовные послания».

Тут настал мой черед. Вскочив из-за стола, я разорвал цепь рук, которая призвана была создавать психическое поле, и сдернул драпировку с ближайшего окна. В комнату хлынул солнечный свет.

– Какого черта?.. – начал было Энджер.

– Дамы и господа! – вскричал я. – Он самозванец!

– А ну, сядьте на место, сэр! – Ко мне метнулся его помощник.

– Это не более чем ловкость пальцев! – с пафосом продолжал я. – Смотрите: у него одна рука под столом! Оттуда он и вытаскивает послания, которые вам читает!

Меня скрутил здоровяк-ассистент, но я успел заметить, как Энджер дернулся и виновато спрятал приготовленную для трюка бумажку. Тогда отец семейства тоже вскочил из-за стола и с перекошенным от горя и злобы лицом принялся честить меня на все лады. Кто-то из детей поднял рев, и к нему тут же присоединились остальные.

Пытаясь вырваться, я услышал жалобный голос старшего мальчика:

– Где же мама? Она ведь была тут! Она была тут!

– Это шарлатан, мошенник и лжец! – выкрикнул я от самой двери.

Меня выталкивали за порог спиной вперед. Краем глаза я видел, как девушка-ассистентка побежала к окну, чтобы водрузить на место драпировку. Неистово орудуя локтями, я чудом вырвался из железных ручищ, ринулся ей наперерез, грубо схватил ее за плечи и оттолкнул в сторону. Она растянулась на полу.

– Он не умеет говорить с усопшими! – закричал я. – Вашей матушки здесь нет!

В комнате начался бедлам.

– Задержите его! – вопль Энджера перекрыл все остальные голоса.

Верзила опять скрутил мне руки и развернул лицом к присутствующим. Девушка так и не смогла подняться; она смотрела на меня снизу вверх, не помня себя от злости. Энджер не отходил от стола; он держался прямо, уничтожая меня взглядом, но внешне сохранял присутствие духа.

– Я вас знаю, любезный, – отчеканил он. – Знаю даже ваше имя, будь оно проклято. Отныне я буду очень внимательно следить за вашими выступлениями. – Тут он обратился к своему помощнику. – Вышвырнуть его!

Не успел я опомниться, как вылетел за дверь и распластался на тротуаре. Пытаясь по возможности сохранять достоинство, я отряхнул костюм и под любопытными взглядами прохожих быстро зашагал прочь.

В течение нескольких дней меня согревало чувство собственной правоты: как-никак, у безутешных родственников хотели обманом вытянуть деньги, а искусство иллюзиониста использовали в неблаговидных целях. Впрочем, очень скоро в мою душу закрались неизбежные сомнения.

Мне пришло в голову, что на сеансах Энджера люди и вправду получали утешение, каковы бы ни были его истоки. У меня перед глазами всплывали невинные детские лица, на краткий миг озарившиеся верой, что покойная матушка шлет им слова ободрения. Я не мог забыть их улыбки и счастливые взгляды.

Так ли уж это отличалось от желанной мистификации, ради которой публика устремляется в мюзик-холл на выступления иллюзиониста? Если и отличалось, то в лучшую сторону. Разве честнее брать деньги за эстрадное представление, чем за такой вот номер?

С месяц я терзался чувством вины, и в конце концов меня так замучила совесть, что я решил действовать: написал покаянное письмо Энджеру, принеся ему нижайшие извинения.

Ответ не заставил себя ждать – мое собственное письмо вернулось ко мне изорванным в клочки; в конверте также лежала язвительная записка, предлагавшая соединить эти обрывки магическими средствами, подвластными только моей персоне.

Прошло всего два дня, и во время моего выступления в «Льюишем-Эмпайр» он вскочил с места в первом ряду бельэтажа и гаркнул на весь зал:

– Его ассистентка прячется за кулисой, слева от ящика!

Разумеется, так оно и было. У меня оставался выбор: либо дать занавес и ретироваться со сцены, либо продолжить номер, с помпой явить публике ассистентку и услышать жидкие хлопки. В первом ряду бельэтажа зияло пустое кресло, будто щербина от вырванного зуба.

Так началась вражда, которой не видно конца.

Оправданием мне могли служить только горячность молодости, ложно понятая профессиональная честь и незнание светских приличий. Но Энджер тоже не без греха: мои извинения, хотя и слегка запоздалые, были совершенно искренними, отвергнуть их мог только завзятый склочник. Впрочем, Энджер и сам был еще молод. Трудно разобраться в событиях того времени, тем более что наше противостояние длится уже много лет и принимает самые уродливые формы.

Если я тогда поступил опрометчиво, то сразу сделал и примирительный шаг, а вот Энджер все эти годы только разжигает вражду. Сколько раз, устав от его происков, я собирался заново начать и жизнь, и карьеру, но не тут-то было: Энджер каким-то образом добирается до моего реквизита, и номер идет наперекосяк. Однажды вода, которая у меня превращается в красное вино, так и осталась водой, в другой раз вместо гирлянды флажков я театральным жестом извлек из цилиндра голую веревку, а в третий – ассистентка, которой надлежало взмыть в воздух, так и осталась, к моему ужасу, бревном лежать на кушетке.

Был еще случай, когда у входа в театр на всех моих афишах намалевали: «У него меч из картона», «Он достанет из колоды даму пик», «Фокус с зеркалом: следите за его левой рукой» и что-то еще в том же духе. Зрители шли на представление мимо таких вот глумливых надписей.

Возможно, это следовало расценивать даже не как выпады, а как простые розыгрыши, но они могли нанести серьезный ущерб моей сценической репутации, о чем Энджер прекрасно знал.

Откуда мне известно, что это было делом его рук? Иногда он и сам обнаруживал свою причастность: когда мне срывали номер, Энджер неизменно оказывался в зале. При малейшей заминке он вскакивал с места, издавая негодующий возглас. Но главное в другом: провокатор исповедовал тот же взгляд на иллюзионное искусство, что и Энджер. Как мне стало известно, он ставил во главу угла секрет фокуса, или «обманку». Если для выполнения номера требовалась какая-нибудь потайная полочка, укрытая за рабочим столом фокусника, то Энджер сосредоточивался исключительно на ней, даже не допуская, что изобретательный артист может использовать реквизит как угодно. Каковы бы ни были истоки нашей взаимной неприязни, в основе всех разногласий лежало порочное и ограниченное понимание техники трюка, присущее Энджеру. Чудо заключается не в технике, а в искусстве фокусника.

По этой причине «Новая транспортация человека» осталась единственным номером, против которого Энджер ни разу не совершил публичного выпада. Эта иллюзия оказалась ему не по зубам. Он просто-напросто не понимал, как достигается такой эффект, отчасти потому, что я бережно хранил свою тайну, но главным образом из-за моей манеры исполнения.

<p>Глава 7</p>

Каждый номер состоит из трех этапов.

Первый этап – подготовка: зрителю намекают, объясняют, внушают, что ему предстоит увидеть. Реквизит уже стоит на сцене. Иногда в помощь артисту приглашаются добровольцы из публики. Во время подготовки фокусник всеми средствами отвлекает внимание зрителей.

Затем исполнение – сплав многолетнего опыта и артистического таланта фокусника.

Наконец, третий этап, так называемый «эффект», или «престиж», – это продукт магии. Если из шляпы достают кролика, которого раньше как бы не существовало в природе, то он и будет «престижем» этого фокуса.

Среди иллюзионных номеров «Новая транспортация человека» стоит особняком, потому что зрителей, критиков и моих собратьев по профессии интригуют в первую очередь подготовка и исполнение, тогда как меня, иллюзиониста, более всего занимает престиж.

Иллюзионные номера делятся на разные категории, или типы, и таких категорий всего шесть (не считая гипноза – это особая, специализированная область). Любой фокус, который когда-либо исполнялся, подпадает под одну или более из следующих категорий.


1. Возникновение: магическое сотворение предмета или живого существа из ничего.

2. Исчезновение: магическое обращение предмета или живого существа в ничто.

3. Трансформация: кажущееся превращение одного предмета в другой.

4. Перемещение: кажущееся изменение местонахождения двух или более предметов.

5. Опровержение физических законов: например, иллюзорное преодоление гравитации, продевание одного твердого тела через другое, извлечение большого числа предметов или людей из слишком малого на вид объема.

6. Скрытая движущая сила: создание иллюзии самостоятельного движения предметов, например, когда загаданная карта мистическим образом выдвигается из колоды.


Даже с этой точки зрения «Новая транспортация человека» – не очень типичная иллюзия, потому что подпадает по меньшей мере под четыре из вышеназванных категорий, тогда как большинство номеров принадлежит к одной или двум. Правда, в Европе мне довелось видеть замысловатый трюк, совмещавший в себе признаки целых пяти категорий.

Наконец, в арсенале фокусника есть еще различные иллюзионные приемы.

Их классифицировать труднее: когда дело доходит до техники, опытный иллюзионист не брезгует ничем. Техника трюка может быть совершенно примитивной: например, размещение одного предмета позади другого с целью сокрытия его от глаз публики; а может быть и чрезвычайно сложной, требующей предварительной подготовки сцены и участия целой команды ассистентов и «подсадных».

Некоторые приемы давно стали традиционными. Можно использовать «заряженную» колоду, из которой выдвигается одна или несколько нужных карт, или пестрый задник, на фоне которого незаметно проводятся многие манипуляции, или черный стол, который трудно разглядеть из зала; в ход идут и «куклы», и дублеры, и подсадки, и подмены, и обманки. А фокусник с богатой фантазией обязательно придумает что-нибудь оригинальное. Любое техническое изобретение, любое открытие, даже увиденная в магазине незнакомая игрушка обязательно рождают у него вопрос: «Может ли это пригодиться для нового фокуса?» Так, в последние годы для постановки номеров использовались поршневой двигатель, телефон, электричество, а также игрушечная дымовая шашка доктора Уорбла, с помощью которой был достигнут весьма памятный эффект.

Для фокусника магия не составляет тайны. Мы применяем варианты стандартных методов. Номер, который завораживает публику новизной, рассматривается профессионалами только с точки зрения техники. Если кто-то разработал новаторский иллюзион, его непременно переймут другие – это всего лишь вопрос времени.

Любая иллюзия объяснима: для ее достижения используется потайной отсек, умело развернутое зеркало, подсадка ассистента и выбор его в качестве «добровольца», а то и простой отвлекающий маневр.

А теперь я поднимаю руки – пальцы разведены веером, между ними явно ничего не спрятано – и говорю: иллюзион «Новая транспортация человека» похож на любой другой, его тоже можно объяснить. Однако, благодаря сочетанию простого, но тщательно охраняемого секрета, многолетнего опыта и пары отвлекающих маневров вкупе с традиционными приемами, этот номер стал краеугольным камнем моего искусства и всей сценической карьеры. А Энджер, как ни бился, не сумел его раскусить, о чем я и собираюсь поведать дальше.


Мы с Сарой и ребятишками немного отдохнули на Юж. побережье; я брал с собою эту тетрадь.

Сначала заехали в г. Гастингс, где я очень давно не бывал, но долго там не задержались. Город приходит в упадок; боюсь, этот процесс уже необратим. Мастерская отца, проданная после его смерти, опять сменила владельца. Теперь там пекарня. В долине за нашим домом выросло множество новых домов, а вскоре здесь пройдет ж./д. ветка на Эшфорд.

Из Гастингса поехали в Бексхилл. Потом в Истборн. Оттуда – в Брайтон. Наконец, в Богнор.

Первое, что я хочу сказать по поводу этих записей: это я пытался посрамить Энджера, а я был им посрамлен. Помимо этой детали, которая, по большому счету, несущественна, мой рассказ вроде бы точен, даже в иных деталях.

Я подробно комментирую свой секрет, тем самым придавая ему особое значение. В этом мне видится некоторая ирония – после всех моих рассуждений о тривиальности большинства иллюзионных секретов.

Однако мой секрет, как я считаю, отнюдь не тривиален. Разгадать его, м.б., несложно, и Энджеру это, скорее всего, удалось, вопреки всему, что тут написал я. Да и нек. другие, возможно, поняли.

Видимо, любой, кто читает эту историю [3], тоже сумеет додуматься.

Зато никто не догадается, как этот секрет влияет на мой престиж. В том-то и кроется истинная причина, по которой Энджер никогда не узнает всей тайны, если только я сам не подскажу ответ. Ему не дано представить, до какой степени вся моя жизнь определяется сохранением тайны. Вот в чем суть.

Поскольку процесс создания этих записей пока находится под моим контролем, я расскажу, каким видится этот иллюзион из зрительного зала.


«Новая транспортация» с годами видоизменяется, но техника трюка остается прежней.

Вначале я использовал два ящика, затем два шкафа, два стола и, наконец, две скамьи. Один предмет ставится на авансцене, второй – у задника. Точность их расположения роли не играет, на разных площадках реквизит устанавливается по-разному, в зависимости от формы и размеров сцены. Непреложно только одно: расстояние между этими парными предметами должно быть максимальным. Весь реквизит ярко освещен и хорошо просматривается из зала с первой минуты номера до последней.

Опишу первоначальный и, соответственно, самый простой вариант, когда я еще использовал закрытые ящики. В то время иллюзион назывался просто «Транспортация человека».

Как и ныне, этот номер был гвоздем всей программы; изменились только незначительные подробности. Поэтому рассказывать буду так, словно до сих пор показываю на сцене этот ранний вариант.

Либо униформисты, либо ассистенты, а то и волонтеры из публики выкатывают на сцену оба ящика и показывают, что они пусты. Волонтерам разрешается пройти сквозь них, открыв не только дверцы, но и задние стенки, которые крепятся на петлях, а также заглянуть снизу под днище. После этого каждый ящик устанавливается на свое место и закрывается.

После краткой шутливой преамбулы (излагаемой с моим коронным французским акцентом) о том, что иногда весьма желательно быть в двух местах одновременно, я подхожу к ближайшему ящику – будем считать его первым – и открываю дверцу.

Разумеется, внутри все так же пусто. Я беру со стола цветастый надувной мяч и пару раз стучу им об пол, чтобы продемонстрировать его прыгучесть. Вхожу в первый ящик и временно оставляю дверцу открытой.

Бросаю мяч об пол в сторону второго ящика.

Изнутри захлопываю дверцу первого ящика.

Изнутри распахиваю дверцу второго ящика, выхожу оттуда на сцену и ловлю прыгающий в мою сторону мяч.

Как только мяч оказывается у меня в руках, первый ящик эффектно раскрывается створками наружу и оседает на пол; все видят, что он пуст.

С мячом в руках я выхожу к рампе на поклоны.

<p>Глава 8</p>

Позвольте мне кратко суммировать историю моей жизни и карьеры вплоть до последних лет прошлого века.

К восемнадцати годам я стал жить самостоятельно, выступая с фокусами в мюзик-холлах. Но даже при содействии мистера Маскелайна найти работу было нелегко; прошло уже несколько лет, а я так и не добился ни славы, ни богатства, ни упоминания в афишах. В основном ассистировал другим фокусникам, а за квартиру расплачивался из тех денег, которые зарабатывал изготовлением ящиков и другого иллюзионного реквизита. Отцовские уроки столярного дела не пропали даром. Среди иллюзионистов я прослыл безотказным изобретателем и конструктором.

В 1879 году умерла моя матушка, а годом позже не стало и отца.

К концу 1880-х годов, когда мне было слегка за тридцать, я взял себе сценический псевдоним Le Professeur de la Magie и поставил собственную программу, включив в нее «Транспортацию человека» – один из ранних вариантов.

Хотя исполнение самого аттракциона давалось без труда, меня долгое время не удовлетворяли сценические эффекты. Мне не давало покоя, что закрытые ящики лишены таинственности: они не создают у публики ощущения опасности и непостижимости происходящего. Для целей иллюзии такой антураж слишком банален. Шаг за шагом я совершенствовал этот номер: сначала стал использовать шкафчики меньшего размера, в которые едва мог втиснуться; потом столы с маскирующими откидными досками; наконец, в период триумфального шествия «открытой» магии, которую всячески приветствовали в профессиональных кругах, задействовал плоские скамьи, откуда мое тело было хорошо видно из зала вплоть до момента трансформации.

Но в 1892 году у меня созрело решение, которое я столь долго искал. Оно пришло исподволь и словно посеяло семена, из которых впоследствии пробились долгожданные всходы.

В феврале означенного года в Лондон приехал уроженец какого-то балканского государства, изобретатель по имени Николай Тесла; он собирался представить общественности новые эффекты, открытые им в ходе изучения электричества. Не то серб, не то хорват по национальности, Тесла, по сообщениям прессы, говорил с чудовищным акцентом, но тем не менее готовился прочесть цикл лекций для представителей научных кругов. В Лондоне такие мероприятия – не редкость; как правило, они не привлекают моего внимания. Но тут оказалось, что в Америке господина Теслу считали весьма неоднозначной фигурой; без него не обходился ни один научный диспут о природе и использовании электричества, о чем охотно сообщали газеты. Из них-то я и почерпнул кое-какие идеи.

Моим выступлениям всегда недоставало зрелищных сценических эффектов, которые могли бы, с одной стороны, усилить впечатление от «Транспортации человека», а с другой – затушевать технику трюка. Как сообщалось в колонках новостей, Тесла умел генерировать высокое напряжение, которое давало безопасные искры и вспышки, не вызывающие ожогов.

Тесла уже вернулся в Соединенные Штаты, но его лекции оставили по себе заметный след. Очень скоро в Лондоне, а затем и в других городах состоятельные люди начали понемногу использовать электричество. Тогда оно еще было в диковинку и часто упоминалось в новостях: где-то с его помощью была решена некая задача, где-то выполнена определенная работа и так далее. Вскоре до меня дошли слухи, что Энджер пытается перенять мою «Транспортацию человека», и тогда я решил в очередной раз обновить аттракцион. Надумав использовать для этой цели электричество, я стал присматриваться к содержимому дальних полок в лондонских лавках механических товаров. Мой конструктор Томми Элборн в конце концов помог мне разработать аппаратуру. Потом мы ее долго совершенствовали, дополняя иллюзию новыми деталями, но так или иначе в 1896 году невиданный доселе эффект прочно вошел в программу, получившую название «Новая транспортация человека». Она произвела настоящий фурор, взвинтила кассовые сборы и породила множество бесплодных догадок по поводу моего секрета. Иллюзион сопровождался ослепительной электрической вспышкой.


Вернусь немного назад. В октябре 1891 года я женился на Саре Хендерсон, с которой познакомился на благотворительном вечере в ночлежке Армии Спасения. Эта девушка оказалась в числе добровольных помощниц, и в антракте по-свойски зашла ко мне на чашечку чаю. Ей запомнились карточные фокусы, которые я показывал в первом отделении, и она стала шутливо упрашивать меня повторить их для нее одной, надеясь разглядеть, как это делается. Она была так молода и хороша собой, что я уступил, а потом и сам получил огромное удовольствие от ее неподдельного изумления.

Тогда я показывал ей фокусы в первый и последний раз. Наше чувство крепло и затмевало собою мои карточные манипуляции. Мы стали встречаться регулярно и вскоре признались друг другу в любви. Сара прежде не имела никакого отношения ни к мюзик-холлу, ни к варьете; вообще говоря, она происходит из весьма благородного семейства. Ее преданность мне безгранична; когда отец стал грозить, что лишит ее наследства (и, разумеется, осуществил свои угрозы), она осталась со мною несмотря ни на что.

После свадьбы мы сняли меблированные комнаты в Бейсуотере, и вскоре ко мне пришел успех. В 1893 году мы купили просторный дом в Сент-Джонс-Вуд, где живем по сей день. Тогда же у нас родилась двойня, Грэм и Элена.

Я взял за правило не смешивать работу и семейную жизнь. В то время, о котором идет рассказ, я вел свои дела из конторы и мастерской на Элджин-авеню и никогда не брал Сару на гастроли. Когда же я выступал в Лондоне или готовил новую программу, мы жили вместе с нею дома, в тиши и покое.

Нужно особо ценить благодать домашнего очага в свете того, что случилось позже.

Мне продолжать?


Думаю, да; непременно. Полагаю, для меня не секрет, что я имею в виду.


Я дал в театральные журналы объявление о найме ассистентки, потому что моя постоянная помощница, Джорджина Харрис, собралась замуж. Мне всегда внушали ужас те перипетии, которые связаны с приходом нового члена труппы, тем более такого незаменимого, как сценический ассистент. Получив по почте заявление от Олив Уэнском, я не составил определенного мнения насчет ее способностей и поэтому не торопился с ответом.

В письме говорилось, что ей двадцать шесть лет; мне же хотелось нанять девушку помоложе. Далее она писала, что вначале работала профессиональной танцовщицей, а потом перешла в иллюзион. Известно, что многие иллюзионисты охотно берут в ассистентки танцовщиц, гибких и тренированных; что до меня, я всегда старался выбирать девушек, уже имеющих опыт иллюзионных выступлений, а не тех, кто уцепился за случайно подвернувшуюся работу. Так или иначе, письмо Олив Уэнском пришло в такой момент, когда найти подготовленную ассистентку было нелегко, и в конце концов я пригласил ее на просмотр.

Отнюдь не всякая девушка может стать ассистенткой иллюзиониста. Для этого необходимы определенные физические данные. Само собой разумеется, она должна быть молода; если она не наделена природной красотой, то, по крайней мере, в гриме ее лицо должно выглядеть привлекательным. Кроме того, у нее обязательно должно быть стройное, гибкое и сильное тело. Ей придется подолгу замирать без движения, сидеть на корточках, стоять на коленях или лежать скрючившись в тесном ящике, а при появлении на сцене выглядеть совершенно непринужденно и естественно. Но самое главное, от нее требуется беспрекословное повиновение самым причудливым требованиям и невероятным приказам своего патрона, который воплощает задуманную иллюзию.

Как было заведено, просмотр состоялся у меня в студии на Элджин-авеню. Здесь, среди распахнутых шкафчиков, зеркальных кубов и задрапированных ящиков, неизбежно выплывали на свет некоторые секреты моей профессии. Никогда не вдаваясь в объяснения того или иного трюка (разве что этого требовали особенности номера), я все же внушал своим помощникам, что для всего есть разумное обоснование и каждое мое действие вполне целесообразно. Во время исполнения некоторых иллюзий, в том числе и входивших в мой репертуар, использовались ножи, кинжалы или огнестрельное оружие; из зала это выглядело рискованно. К примеру, «Новая транспортация человека», сопровождаемая электрическими вспышками и клубами дыма, до смерти пугает зрителей первых шести рядов! Вместе с тем мои ассистенты должны были чувствовать себя в полной безопасности. Единственным номером, который держался в строжайшем секрете, оставалась «Новая транспортация человека»; даже ассистентка, находившаяся вместе со мною на сцене в начале номера, не была посвящена в тайну этой иллюзии.

Отсюда можно заключить, что я работаю не в одиночку; то же можно сказать и обо всех других современных фокусниках. Кроме сценических ассистентов у меня работал Томас Элборн, мой незаменимый конструктор, а также двое нанятых им юных подмастерьев, которые помогали изготавливать и содержать в порядке реквизит. Томас был со мной практически с самого начала. До этого он работал у Маскелайна в Египетском театре.

(Томас Элборн знал мой самый потаенный секрет; иначе он не смог бы работать. Но я ему доверял; иначе я не смог бы работать. Я умышленно выбираю однозначные слова – так легче передать мое однозначное доверие. Томас всю жизнь состоял при фокусниках и уже давно ничему не удивлялся. Всеми своими знаниями из области магии я так или иначе обязан ему. Но при этом за долгие годы нашего сотрудничества, прекратившегося только теперь, с его уходом на покой, он не выдал ни единого чужого секрета – ни мне, ни другим. Только умалишенный мог бы усомниться в его преданности. Томас был уроженцем Лондона – он появился на свет в Тоттенхеме. Состоял в браке, однако детей не нажил. По летам он годился мне в отцы, но я так и не узнал, какова же между нами разница в возрасте. Когда со мною начала выступать Олив Уэнском, ему, видимо, стукнуло семьдесят.)

Решение принять на работу Олив Уэнском созрело практически сразу. У нее была прелестная, точеная фигурка – не долговязая, не широкая в кости. Горделивая посадка головы подчеркивала правильный овал лица. Американка по происхождению, она так и не избавилась от акцента, типичного, по ее словам, для жителей Восточного побережья, хотя уже не первый год работала в Лондоне. Стараясь держаться как можно проще, я представил ее Томасу Элборну и Джорджине Харрис, а затем спросил, может ли она предъявить какие-нибудь рекомендации. При найме персонала это немаловажный момент; рекомендательное письмо от известного иллюзиониста почти всегда играло для меня решающую роль. Олив предъявила две рекомендации: одну дал неизвестный мне фокусник, выступавший на курортах Суссекса и Гемпшира, зато вторую – сам Жозеф Бюатье де Кольта, один из виднейших иллюзионистов того времени. Не скрою, это произвело на меня должное впечатление. Я передал рекомендацию де Кольта Томасу Элборну, чтобы посмотреть на его реакцию.

– И долго вы работали у мсье де Кольта? – спросил я.

– Всего пять месяцев, – ответила она. – У меня был контракт только на период гастролей по Европе.

– Так-так.

После этого вопрос о найме стал чистой формальностью, но мне все равно полагалось проверить ее навыки. Именно для этой цели на просмотр явилась Джорджина: было бы недопустимо требовать, чтобы претендентка, даже такая опытная, как Олив Уэнском, демонстрировала свои таланты в отсутствие «дуэньи».

– Вы принесли с собою балетное трико? – спросил я.

– Конечно, сэр.

– Тогда будьте любезны…

Через несколько минут Олив Уэнском, переодевшись в облегающее трико, подошла в сопровождении Томаса к нашему реквизиту, где ей предстояло показать, на что она способна. Появление цветущей девушки из якобы пустого шкафчика – это один из стандартных иллюзионных трюков. Ассистентка должна втиснуться в потайной отсек: чем меньше пространство, тем поразительнее результат. Для вящего эффекта девушку непременно облачают в пышное, яркое платье, расшитое блестками, которые сверкают в огнях рампы. Нам всем сразу стало ясно, что Олив прекрасно знает, что к чему. Сначала Томас подвел ее к «Паланкину» (от которого мы к тому времени практически отказались, ибо трюк получил слишком широкую известность), и нам даже не пришлось ей показывать, где расположен потайной отсек, – она с ходу забралась внутрь.

После этого мы с Томасом решили посмотреть, как она выполняет «Ярмарку тщеславия» – это иллюзия прохождения сквозь зеркало, трюк сам по себе несложный, но требующий от ассистентки значительной ловкости и координации движений. Олив сказала, что ей не доводилось исполнять его на сцене, но стоило нам продемонстрировать ей механизм, как она, ловко изогнувшись, прошла насквозь с похвальной быстротой.

Оставалось только проверить соответствие ее физических данных нашему основному трюку; впрочем, окажись она слишком рослой, мы с Томасом уже были готовы решиться на подгонку части аппаратуры. Но оказалось, что беспокоиться не о чем. Томас поместил ее внутрь ящика, который у нас использовался для номера «Казнь принцессы» (доставляющего массу неприятностей ассистентке, вынужденной надолго застывать без движения в крайне неудобной позе). Она входила и выходила без сучка без задоринки, заверив нас, что готова сидеть скорчившись, сколько потребуется.

Излишне говорить, что Олив Уэнском с честью выдержала и все остальные испытания, по окончании которых я объявил о своем решении и положил ей обычное в таких случаях жалованье. За одну неделю мы с ней отрепетировали все номера программы, которые требовали ее участия. Вскоре Джорджина, выйдя замуж, взяла расчет, и Олив стала моей постоянной ассистенткой.


Как гладко все выходит на бумаге, как бесстрастно и профессионально! Вот я изложил официальную версию, а теперь слово возьму я; согласно нашей Конвенции добавлю к этому, если позволите, пару непреложных истин, которые до сих пор скрывал от своих близких. Еще немного – и Олив сделала бы из меня полного идиота; т. обр., будет только справедливо, если я открою правду.

Разумеется, Джорджина не присутствовала при этих испытаниях. И я тоже. В студии был Томми Элборн, но он, как обычно, держался в сторонке. Мы с Олив сидели наедине у меня в кабинете.

Я спр., есть ли у нее с собою балетное трико, и она отв., что нет. Глядя на меня в упор, она держала красноречивую паузу, пока я соображал, к чему бы это и что у нее на уме. Все претендентки знают, что их будут обмерять и подвергать всяческим проверкам. Никто не приходит на просмотр без трикотажного костюма.

Ну, для Олив закон был не писан. Помолчав, она произнесла:

– Трико – это лишнее, милый мой.

– Но с нами нет дуэньи, дорогуша, – ответил я.

– Вот и славно!

Она проворно сбросила платье и предстала в таком виде, кот-й уместен только в будуаре: ее нижнее белье было весьма нескромным и никак не подходило для работы с аппаратурой. Я подвел ее к «Паланкину», и она, прекрасно зная, что именно от нее требуется и в каком отсеке ей положено спрятаться, попросила меня ее подсадить. Т. е., мне нужно было коснуться руками ее полуобнаж-го тела! Точно то же самое повторилось и при знакомстве с реквизитом для «Ярмарки тщеславия». Более того, выходя из потайной дверцы, она сделала вид, будто споткнулась, и упала прямо ко мне в объятья. Просмотр завершился на оттоманке в дальнем углу мастерской. Томми Элборн деликатно удалился; мы этого даже не заметили. Во всяком случае, потом его там не оказалось.

А в остальном события описаны верно. Я принял ее на работу, и она оч. хор. научилась управляться со всей аппаратурой, которая требовала ее участия.

<p>Глава 9</p>

Мои выступления традиционно открывал фокус с китайскими кольцами. Это несложный номер, исполнять его – одно удовольствие, да и зрителям нравится, даже если они видели его раньше. Кольца сверкают в огнях прожекторов, мелодично позвякивают; руки иллюзиониста совершают ритмичные движения, соединяя и разъединяя цепь; публика смотрит, как загипнотизированная. Этот трюк разгадать невозможно – разве что подойти к артисту на расстояние вытянутой руки и выхватить у него кольца. Такое зрелище неизменно завораживает, электризует зал, создает ощущение тайны и чуда.

После этого я выкатываю вперед ящик-модерн, который дожидался своей очереди в глубине сцены. Приблизительно в метре от рампы я его поворачиваю, чтобы из зала были видны боковые стенки и задняя панель. На глазах у всех я обхожу его кругом – мои ноги все время виднеются между сценой и днищем. Зрители уже убедились, что сзади никто не прячется; теперь они могут удостовериться, что и внизу тоже никого нет. Тогда я демонстрирую всем, что ящик пуст, захожу и отодвигаю засов, чтобы распахнулась задняя панель – ящик просматривается насквозь. Публика видит, как я прохожу туда-обратно и снова запираю заднюю панель. Дверца все время остается открытой; пока я вожусь с задней панелью, зрители вольны разглядывать ящик изнутри. Впрочем, там они не увидят ничего интересного: ящик, как ему и полагается, пуст. Затем я резко захлопываю дверцу, вращаю ящик на роликах и снова распахиваю дверцу. Внутри оказывается сияющая улыбкой девушка в пышном наряде; едва умещаясь в тесном ящике, она шлет публике воздушные поцелуи, выходит на авансцену, кланяется и удаляется под гром оваций.

Я откатываю ящик в сторону, и Томас Элборн без лишнего шума увозит его за кулисы.

Объявляется следующий номер. Он не такой зрелищный, но зато в нем участвуют два-три добровольца из публики. В каждой программе хоть раз да используется колода карт. Фокусник обязан продемонстрировать ловкость рук, иначе собратья по профессии могут объявить, что он только и способен нажимать на кнопки. Я подхожу к рампе; у меня за спиной опускается занавес. Это необходимо, с одной стороны, для создания более доверительной обстановки, которая требуется при показе карточных фокусов, а с другой – для того, чтобы Томас подготовил аппаратуру для «Новой транспортации человека».

Когда с карточными фокусами покончено, следует нарушить атмосферу сосредоточенности зала; для этого я быстро показываю целую серию захватывающих манипуляций. Флажки, гирлянды, веера, воздушные шары, шелковые платки – все это безостановочно мелькает у меня в руках, извлекается из-под манжет, из карманов и создает вокруг меня яркий, стремительный калейдоскоп.

Между тем у меня за спиной проходит ассистентка; зрителям кажется, будто она собирает гирлянды, а на самом деле я незаметно получаю от нее спрессованные материалы для продолжения номера. Дело кончается тем, что я стою по колено в цветных лоскутах бумаги и шелка. Зал аплодирует; я раскланиваюсь.

Под несмолкающие аплодисменты у меня за спиной поднимается занавес, и за ним в полумраке виднеется аппаратура для «Новой транспортации человека». Ассистенты, стремительно появившиеся из-за кулис, ловко подбирают цветные лоскуты.

Выйдя на авансцену, я заговариваю с публикой, прибегая к своему коронному французскому акценту. Я объясняю, что следующий номер сделался возможным только благодаря открытию электричества. Иллюзион черпает энергию из недр Земли; на него работают невообразимые силы, которые мне и самому не до конца понятны. Я сообщаю зрителям, что у них на глазах свершится настоящее чудо, в котором у жизни и смерти шансы равны – как бывало в истории, когда мои предки бросали жребий, чтобы решить, кому отправляться на гильотину.

В ходе этого монолога сценическое освещение делается все ярче, огни рампы отражаются в начищенных до блеска металлических опорах, в золотистых витках проводов, в сверкающих стеклянных сферах. Аппаратура – это воплощенная красота, но красота тревожная, ибо в наши дни всем известны опасности, которые таит в себе электричество. В газетах не раз описывались страшные ожоги, а то и смертельные случаи, вызванные этой невиданной силой, которая уже прижилась в больших городах.

Декорации сконструированы таким образом, чтобы еще раз напомнить об этих ужасах. Они светятся множеством мерцающих лампочек, которые поочередно вспыхивают во время монолога. Сбоку закреплен огромный стеклянный шар, внутри которого потрескивает и брызжет искрами электрическая дуга. Из зала кажется, что самое главное в этом нагромождении – длинная деревянная скамья, поднятая на три фута над сценой. Пространство сзади, по бокам и снизу хорошо просматривается. На одном краю сцены, возле шара с электрической дугой, имеется небольшой помост, грозно ощетинившийся голыми проводами. Над ним красуется расцвеченный огнями балдахин. На другом краю, в удалении от зала, блестит металлический конус, обвитый спиралью мерцающих огоньков. Он крепится на шарнирах, что позволяет ему вращаться в разных плоскостях. Вокруг скамьи, на стеллажах и в нишах, затаились оголенные клеммы. От этого устройства исходит гул, который наводит на мысль о колоссальной энергии, таящейся внутри.

Я сообщаю зрителям, что с радостью пригласил бы кого-нибудь из них на сцену для осмотра аппаратуры, не будь это сопряжено с огромным риском для жизни. Даю понять, что прежде имели место трагические случаи. Во избежание этого, говорю я, мне пришлось изобрести пару безобидных способов продемонстрировать мощность этого аппарата. Я сыплю щепотку магния на оголенные контакты, и зрителей в первых рядах на мгновение ослепляет ярчайшая белая вспышка! К потолку поднимаются клубы дыма, а я тем временем беру лист бумаги и опускаю его на полускрытую часть аппарата; бумагу тут же охватывает пламя, и дым от нее также устремляется вверх, к колосникам. Гул нарастает. Создается впечатление, что аппарат, словно живое существо, едва сдерживает грозные потаенные силы.

Из левой кулисы появляется моя ассистентка, толкающая перед собой ящик на колесах. Он сколочен из толстых досок, но легко поворачивается вокруг своей оси. Передняя дверца и боковые стенки распахиваются, и все видят, что внутри пусто.

Сделав скорбную мину, я подаю знак ассистентке; она выносит пару огромных коричневых перчаток, которые не отличить от кожаных. Я сую в них руки, девушка подводит меня к помосту и ставит так, чтобы я оказался позади него. Из зала хорошо виден мой торс; все убеждаются, что поблизости нет ни зеркала, ни ширмы. Мои руки в перчатках опускаются на помост, гул становится еще громче, а потом вспыхивает яркий электрический разряд. Я отшатываюсь, будто до смерти напуган.

Ассистентка в ужасе пятится назад. Прерывая свой монолог, я прошу ее в целях безопасности удалиться со сцены. Для виду она упрямится, но потом с явным облегчением убегает за кулисы.

Я приближаюсь к металлическому конусу, берусь за него руками в перчатках и с величайшей осторожностью поворачиваю верхушкой прямо в направлении ящика.

Близится кульминационный момент. Из оркестровой ямы звучит барабанная дробь. Я еще раз опускаю ладони на помост, и от моего прикосновения чудесным образом вспыхивают те лампы, которые дотоле ждали своего часа. Зловещий гул усиливается. Тогда я присаживаюсь на край помоста, поворачиваюсь боком, отрываю ноги от пола и, наконец, медленно растягиваюсь во весь рост посреди зримого неистовства электрических сил.

Подняв кверху сначала одну руку, затем другую, я плавно стягиваю перчатки. Потом руки опускаются вдоль туловища и свешиваются по бокам помоста. С той стороны, которая обращена к зрительному залу, пальцы словно невзначай попадают в углубление, где только что воспламенилась бумага. Вспыхивает слепящий свет, и тут же все огни вокруг моего помоста гаснут.

В этот миг… я исчезаю.

Тотчас распахиваются дверцы ящика – и за ними обнаруживается ваш покорный слуга, скрючившийся в три погибели.

Я неловко вываливаюсь из открытого ящика прямо на планшет сцены. Под лучами прожекторов мало-помалу прихожу в себя. Встаю, жмурясь от слепящих огней. Смотрю в зрительный зал. Поворачиваюсь к помосту, жестом напоминая публике, где только что находился. Поворачиваюсь к ящику, оставшемуся у меня за спиной, и жестом напоминаю публике, откуда появился.

Раскланиваюсь.

У всех на виду свершилось невероятное. Сила электричества перенесла меня из одного конца сцены в другой. Десять футов сквозь пустоту. А то бывает футов двадцать или даже тридцать – в зависимости от размеров сцены.

Это и есть транспортация человека. Чудо, непостижимость, иллюзия.

На сцене вновь появляется ассистентка. Опираясь на ее руку, я улыбаюсь и снова раскланиваюсь. Занавес опускается под бурю оваций.


Если ничего более я не скажу, все это будет приемлемо. Я больше вмешиваться не стану. А я могу спокойно рассказывать дальше, до самого конца.

<p>Глава 10</p>

Снятая мною квартира в Хорнси (это в северной части Лондона, на расстоянии нескольких миль от Сент-Джонс-Вуд) оставляла желать много лучшего. Я выбрал ее лишь потому, что этот заурядный доходный дом середины нынешнего века располагался в тихом безвестном переулке, и это меня вполне устраивало. Моя квартира была угловой и выходила окнами в небольшой дворик; с общей лестницы в нее вела неприметная дверь третьего этажа.

Не успел я там обосноваться, как пожалел о своем решении. Почти все квартиры (в общей сложности их насчитывалось десять) занимали люди скромного достатка, жившие сообразно своим доходам; у всех были дети; вдобавок по дому то и дело шныряла какая-то прислуга. Мое холостяцкое существование, да еще в такой просторной квартире, возбуждало всеобщее любопытство. Как я ни старался держаться особняком, какие-то соприкосновения были неизбежны, и вскоре я почувствовал, что сделался предметом досужих толков. Поначалу я даже собирался съехать, но успокаивал себя тем, что нашел пристанище для отдыха между выступлениями; да и кто бы мог поручиться, что в другом месте сплетницы оставят меня в покое? Соблюдая вежливый нейтралитет, я приходил и уходил без лишнего шума, чтобы избежать ненужных встреч, но вместе с тем не прятаться от соседей. Они же, по-видимому, вскоре утратили ко мне интерес. Англичане всегда проявляли терпимость к разного рода чудакам, поэтому мои возвращения заполночь, уединенный образ жизни, отсутствие слуг и тайные источники доходов не внушали опасения квартирантам, а потом и вовсе перестали их занимать.

Впрочем, здесь мне еще долго жилось крайне неуютно. Квартира сдавалась без мебели; на первых порах я смог приобрести лишь кое-что из дешевых мелочей, ибо все мои заработки уходили на содержание нашего семейного дома в Сент-Джонс-Вуд. Для обогрева мне служила дровяная печь; поленья приходилось таскать со двора. От топки веяло нестерпимым жаром, однако чуть поодаль никакого тепла не ощущалось вовсе. Ковры если и были, то лучше о них не вспоминать.

Но все же эта квартира служила мне прибежищем, и, бывало, подолгу; волей-неволей нужно было думать о создании хоть какого-то комфорта и сносных условий для отдыха.

Бытовые неудобства, конечно же, отступали по мере того, как росли мои заработки, что позволило обзавестись предметами первой необходимости; но меня по-прежнему угнетало бремя одиночества и разлуки с родными. Ни тогда, ни теперь никто еще не придумал лекарства от тоски. На первых порах, когда вдали от меня оставалась только, Сара, я и то не находил себе места, а уж после рождения двойняшек, Грэма и Элены, меня просто снедала тревога, особенно когда кто-нибудь из малышей болел. Я убеждал себя, что моя семья хорошо обеспечена и окружена заботой, что слуги добросовестны и надежны, что в случае болезни мы сможем позволить себе услуги лучших врачей, но это было мне слабым утешением, хотя и придавало некоторую долю уверенности.

Когда я еще только обдумывал «Новое чудо транспортации» и его современную версию, а также свою артистическую карьеру в целом, мне и в голову не приходило, что семейная жизнь может поставить под угрозу все остальное.

Желание бросить эстраду, никогда больше не исполнять этот номер и вообще отказаться от сценической магии посещало меня не раз и не два, причем именно в такие минуты, когда семейный долг, привязанность к милой жене и горячая любовь к детям ощущались наиболее остро.

Бесконечно тоскливые дни, проведенные в этой квартире, а иногда и целые недели театрального межсезонья оставляли мне предостаточно времени для размышлений.

Самое главное – это меня не сломило.

Я выдержал трудности первых лет. Выдержал бремя славы и богатства. Держусь по сей день, хотя от моего знаменитого иллюзиона только и осталось, что неразгаданная тайна.

Впрочем, теперь стало гораздо легче. Приняв на работу Олив Уэнском, я через пару недель случайно узнал, что она снимает комнату в какой-то заштатной привокзальной гостинице – адрес более чем сомнительный. Когда я призвал ее к ответу, она объяснила, что бывший работодатель из Гемпшира обеспечивал ей жилье, которое, естественно, пришлось освободить по расторжении контракта. К этому времени мы с Олив уже привычно пользовались оттоманкой в углу мастерской, и до меня дошло, что мне тоже нелишне было бы предложить ей квартиру.

Все решения такого рода диктовались Конвенцией, но в данном случае это было простой формальностью. Олив не замедлила перебраться ко мне в Хорнси. Там она и осталась, там живет и поныне.

До ее признания, которому суждено было изменить всю мою жизнь, оставались считанные недели.


В конце 1898 года у меня сорвался один ангажемент, поэтому между представлениями «Нового чуда транспортации» возник недельный перерыв. Я лишь однажды наведался в мастерскую, а все остальное время провел вместе с Олив в Хорнси, наслаждаясь домашним уютом и чувственными радостями. Мы начали отделывать квартиру и купили кое-что из хорошей мебели, благо успешные выступления в престижном мюзик-холле «Иллирия» принесли ощутимый доход.

Накануне окончания этого безоблачного отрезка жизни – через день нас ожидал эстрадный театр «Ипподром» в Брайтоне – Олив сообщила мне убийственную весть. Это произошло поздно ночью, когда мы умиротворенно лежали рядом, готовясь отойти ко сну.

– Послушай, милый, – заговорила она, – я вот о чем думаю: нужно тебе подыскать другую ассистентку.

У меня отнялся язык. До той минуты мне казалось, что жизнь наконец-то достигла желанного равновесия. Я обзавелся семьей. Обзавелся любовницей. С женою жил в доме, с любовницей – в квартире. Я не мог нарадоваться на детей, обожал жену, пылал страстью к любовнице. Моя жизнь разделилась на две части, которые никоим образом не пересекались; одна сторона не подозревала о существовании другой. Кроме всего прочего, моя возлюбленная работала у меня ассистенткой и была в этой роли совершенно прелестна и обворожительна. Она безупречно справлялась со своими сценическими обязанностями, а благодаря ее эффектной внешности мои представления, несомненно, приобрели еще большую популярность. Я, как говорится, своего не упускал. И вот одна-единственная фраза грозила перечеркнуть все достигнутое, ввергнув меня в бездну отчаяния.

Заметив мое состояние, Олив сказала:

– Мне давно пора снять камень с души. Но дело не так плохо, как тебе кажется.

– Думаю, хуже некуда.

– Ну, если ты услышишь только первую половину, то согласишься, что бывает и хуже, а если наберешься терпения и выслушаешь меня до конца, тебе сразу станет легче.

Вглядевшись в ее лицо, я упрекнул себя за невнимательность: Олив выглядела странно взволнованной. Дело явно принимало серьезный оборот.

Ее рассказ обрушился на меня лавиной и очень скоро подтвердил мои наихудшие опасения. От услышанного я похолодел.

Олив начала с того, что хочет уйти со сцены по двум причинам. Во-первых, она работала на подмостках не один год и просто-напросто устала. По ее словам, ей хотелось сидеть дома, оставаться моей возлюбленной и радоваться моим успехам со стороны. Она обещала повременить, покуда я не найду ей подходящую замену. Это еще полбеды. Но, как она предупреждала, имелась также вторая причина. И заключалась она в том, что Олив подослал ко мне некто, задумавший вызнать мои профессиональные тайны. Это был…

– Энджер! – вскричал я. – Тебя подослал Руперт Энджер?

Она не стала отпираться, но, увидев мою ярость, поспешно отодвинулась на безопасное расстояние, а потом разрыдалась. Я лихорадочно пытался вспомнить, о чем рассказывал ей сам, какую аппаратуру она видела за кулисами и на сцене, какие секреты могла вызнать или разгадать и что успела сообщить моему врагу.

На какое-то время я перестал воспринимать ее слова и утратил способность к объективному, логическому мышлению. Впрочем, Олив только всхлипывала и умоляла выслушать ее до конца.

Этот бессмысленный, удручающий разговор длился часа два, если не три. К полуночи мы окончательно зашли в тупик и нестерпимо захотели спать. Выключив свет, мы опустились на подушку рядом друг с другом; даже это страшное откровение не смогло в одночасье переломить наших привычек.

Но сон не приходил; лежа в темноте, я пытался найти решение, однако мысли бешено метались по замкнутому кругу. Потом из темноты прозвучал голос Олив, тихий, но настойчивый:

– Неужели ты не понимаешь, что, будь я шпионкой Руперта Энджера, ты бы не услышал от меня ни слова? Да, мы с ним были близки, но он мне осточертел, да еще начал ухлестывать за какой-то девицей, и это меня доконало. У него навязчивая идея – как бы тебе насолить; мне стало невтерпеж, и я сама затеяла всю эту историю. Но когда я познакомилась с тобой… все мои представления перевернулись. Ты совсем не такой, как Руперт. Дальше тебе известно; ведь у нас с тобой все было всерьез, правда? Руперт по-прежнему надеется, что я за тобой шпионю; правда, теперь до него наверняка дошло, что по доброй воле я не стану на тебя доносить. Но пока я работаю с тобой, он не оставит меня в покое. Поэтому я и хочу уйти со сцены, спокойно жить в этой квартире, жить с тобой, Альфред. Знаешь, я чувствую, что полюбила тебя…

И так далее, до утра.

Когда за окном сквозь унылый дождик забрезжил гнетущий серый рассвет, я сказал:

– Мое решение таково. Ты отправишься к Энджеру с отчетом. Я научу тебя, что ему сообщить, и ты повторишь все слово в слово. Скажешь, что это и есть тайна, которую он хотел выведать. Наговори ему чего угодно, лишь бы только он поверил, что ты выкрала мой секрет. А после этого, если ты вернешься сюда, если поклянешься, что никогда не будешь иметь никаких дел с Энджером, и если – только если – я тебе поверю, мы сможем попробовать начать все с начала. Ты на это готова?

– Сегодня же сделаю, как ты сказал, – пообещала она. – Я хочу раз и навсегда вычеркнуть Энджера из своей жизни!

– Прежде я должен сходить в мастерскую. Надо решить, что именно можно сообщить Энджеру без ущерба для дела.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, я оставил Олив дома, а сам вышел, вскочил на омнибус и поехал на Элджин-авеню. Заняв место наверху, я курил трубку и раздумывал, не ослеп ли я от любви и не пойдет ли прахом все, что у меня есть.

В мастерской эти вопросы подверглись серьезному обсуждению. Хотя дело приняло скверный оборот, в условиях многолетнего существования Конвенции такое случается; вот и на этот раз у меня не создалось ощущения, будто на моем пути возникла небывалая или непреодолимая трудность. Да, мне пришлось нелегко, но Конвенция не была нарушена – она осталась моим надежным оплотом. Более того, в качестве подтверждения безграничной веры в Конвенцию могу записать, что остался-то в мастерской именно я, тогда как я вернулся в квартиру.

Олив под мою диктовку написала своим почерком то, что нужно. Она явно нервничала, но все же намеревалась по мере сил выполнить эту миссию. Чтобы направить Энджера по ложному пути, сообщение должно было звучать правдоподобно и содержать нечто такое, до чего он бы сам не додумался.

В 14.25 Олив уехала из Хорнси, взяв с собой эту записку, а вернулась только в 23.00.

– Дело сделано! – воскликнула она с порога. – Он клюнул на эту удочку. Все идет к тому, что я его больше не увижу и, конечно, никому – включая его самого – не скажу о нем доброго слова.


Я никогда не спрашивал, что произошло за восемь с половиной часов ее отсутствия и почему ей понадобилось столько времени, чтобы всего лишь отвезти записку. Как рассказала сама Олив – возможно, это и правда, хотя бы потому, что без затей, – она, проехав через весь Лондон на омнибусе, не застала Энджера дома, зато узнала, что он выступает на другом конце города, – где уж тут было управиться быстрее. Но в тот вечер, вплоть до ее возвращения, меня час за часом одолевали убийственные мысли о том, что бывают двойные агенты, которые при встрече с бывшим хозяином позволяют еще раз себя перевербовать, а потом либо исчезают, либо возвращаются с новым подрывным заданием.

Впрочем, та история произошла в конце 1898 года, а эти строки пишутся в знаменательное время: сейчас январь 1901. (Не могу отрешиться от событий внешнего мира. Накануне того дня, когда я взялся за перо, наконец-то упокоилась душа ее величества королевы Виктории, и теперь страна выходит из траура.) Тогда, более двух лет тому назад, Олив сдержала слово и вернулась ко мне; она остается со мною до сих пор, послушная моим желаниям. Моя карьера складывается вполне удачно, я занимаю прочное положение на эстраде и не нуждаюсь в средствах, благополучно существуя на два дома. Руперт Энджер после получения ложных сведений, которые сообщила ему Олив, не совершил против меня ни единого выпада. Все вокруг спокойно; после бурно прожитых лет моя жизнь вошла в мирное русло.

<p>Глава 11</p>

Без всякой охоты пишу эти строки в 1903 году. Я не собирался больше открывать дневник, но жизнь спутала все мои планы.

Руперт Энджер внезапно скончался в возрасте сорока шести лет. Он был на год младше меня. По сообщению «Тайме», смерть наступила в результате осложнений после увечья, полученного в ходе выступления на сцене какого-то театра в Суффолке. Я зачитал до дыр сначала эту заметку, а потом еще одну, более скупую, напечатанную в «Морнинг Пост», пытаясь напоследок откопать хоть что-то доселе неизвестное, однако не нашел для себя ничего нового.

Я давно догадывался о его болезни. Когда я в последний раз видел его собственной персоной, он был совсем плох; похоже, его подтачивал какой-то хронический недуг.

Могу подытожить то, что говорилось в двух опубликованных некрологах – они сейчас лежат передо мной. Энджер родился в 1857 году в графстве Дербишир, но в юности перебрался в Лондон, где обосновался на долгие годы и достиг значительных творческих успехов. Объездил с гастролями всю Великобританию, а также Европу, трижды побывал в Новом Свете, причем в последний раз – в начале нынешнего года. Ему принадлежит идея создания нескольких иллюзионных номеров (среди них «Утренний свет», в ходе которого из якобы запаянного сосуда на глазах у публики появлялась девушка-ассистентка – этот номер переняли многие иллюзионисты). Последним его достижением стала иллюзия под названием «Яркий миг», которую он исполнял в тот роковой день. Репутация блестящего фокусника обеспечила ему большой успех среди устроителей домашних вечеров и небольших собраний. У него остались жена, сын и две дочери; с ними он жил в Лондоне до конца своих дней. Он регулярно выступал перед публикой, пока не стал жертвой несчастного случая.

<p>Глава 12</p>

О смерти Энджера я пишу без всякого злорадства. Она стала трагической развязкой целой череды событий, растянувшихся более чем на два года. Заносить их в дневник я не счел нужным, ибо, как ни прискорбно, они грозили возобновлением нашей вражды.

Как уже говорилось, моя жизнь, личная и артистическая, вошла в спокойное и приятное русло; о большем я и не мечтал. У меня сложилось искреннее убеждение, что в случае очередной нападки или каверзы Энджера я смогу просто отмахнуться от него, как от мухи. Более того, направив его – с помощью записки, которую отвезла Олив – по ложному следу, я с полным основанием считал, что сделал завершающий ход. Я рассчитывал сбить его с толку, заставив искать отгадку несуществующей тайны. Поскольку он исчез с моего горизонта на целых два года, естественно было предположить, что план удался.

Однако не успел я завершить первую часть этого повествования, как на глаза мне попался журнальный обзор представления, которое шло на подмостках театра «Эмпайр» в Финсбери-Парк. Там упоминалось имя Руперта Энджера, причем, судя по всему, его номер вовсе не считался гвоздем программы. В журнале вскользь говорилось: «…отрадно, что его талант не померк». Одно это наводило на мысль, что в карьере Энджера наступил затяжной кризис.

Но через пару месяцев положение резко изменилось. В одном из профессиональных изданий, посвященных иллюзионному жанру, было помещено интервью с Энджером, а рядом – его фотография. Какая-то ежедневная газета в редакционной колонке упомянула «возрождение искусства престидижитации», отметив, что выступления фокусников снова обеспечивают полные сборы в мюзик-холлах. Среди немногих, кого назвали поименно, был и Руперт Энджер.

А еще через небольшой промежуток времени, который потребовался для подготовки материала, один из специализированных журналов, распространяемый только по подписке, подробно рассказал о творчестве Энджера. Его нынешнюю программу назвали триумфальным достижением в области сценической магии. Критик особо выделил новую иллюзию под названием «Яркий миг». В рецензии говорилось, что уровень артистической техники здесь поднят на недосягаемую высоту и в обозримом будущем никто не сможет повторить этот номер, если господин Энджер сам не раскроет своих секретов. Далее было сказано, что «Яркий миг» выгодно отличается от «прежних опытов» в области иллюзии перемещения – при этом в уничижительном ключе упоминалось не только «Новое чудо транспортации», но и мое собственное имя.

Я старался, честно старался не придавать значения подобным уколам, но эта рецензия оказалась далеко не последней. Бесспорно, Руперт Энджер вознесся к вершинам профессии.

Естественно, я не мог с этим мириться. В последние месяцы я много ездил по стране, не чураясь малоизвестных клубов и провинциальных площадок. Теперь у меня созрело решение вновь заявить о себе в столице, продемонстрировать свое мастерство на какой-нибудь известной лондонской сцене в разгар театрального сезона. В то время сценическая магия вызывала огромный интерес, поэтому мой импресарио с легкостью устроил мне ангажемент, суливший шумный успех. Местом недельных выступлений был выбран «Лирик-театр» на Стрэнде; мое имя, выделенное среди прочих аршинными буквами, красовалось на афишах эстрадного ревю, намеченного на сентябрь 1902 года.

В день премьеры нас встретил полупустой зал; упоминания в прессе можно было пересчитать по пальцам. Мое имя появилось лишь в трех газетах, и, что самое неприятное, меня назвали «приверженцем такого стиля эстрадной магии, который не столько поражает новизной, сколько вызывает ностальгические чувства». На двух последующих выступлениях публика практически отсутствовала, и ангажемент пришлось отменить.


Я решил своими глазами увидеть новый иллюзион Энджера. Когда стало известно, что в конце октября он будет две недели выступать в мюзик-холле «Хэкни Эмпайр», я преспокойно купил билет в партер. Этот зал вытянут в длину, проходы узкие и неудобные, во время представлений зрительские места освещены слабо – все это меня вполне устраивало. Мне было прекрасно видно сцену, но в то же время я сидел не настолько близко, чтобы Руперт Энджер мог меня узнать.

Основная часть программы не вызвала у меня никаких нареканий: он чисто отработал стандартный набор фокусов. Его отличали забавные репризы и элегантная сценическая манера, а профессиональное мастерство превосходило средний уровень. Ему ассистировала миловидная девушка. Фрак Энджера был неплохо подогнан по фигуре, а напомаженные волосы уложены по последней моде. Однако я сразу отметил, что у него землистое лицо: какая-то хворь подтачивала его изнутри. Он держался неестественно прямо и вдобавок щадил левую руку, будто она была слабее правой.

После претендующего на остроумие номера, когда Энджер попросил кого-то из зала написать записку, а потом извлек ее из запечатанного конверта, настало время заключительной иллюзии. Ей предшествовала выспренняя речь, которую я сумел записать в блокнот. Вот что было сказано со сцены:


Дамы и господа! Наступивший век стремительно шагает по земле, принося с собою новые открытия, которые уверенно входят в нашу жизнь. Изо дня в день множатся чудеса науки. Какое же достижение будет признано самым значительным, когда нынешнее столетие подойдет к концу? Немногие из нас доживут до этого времени, однако можно представить, что люди научатся летать, переговариваться через океан, совершать путешествия по просторам Вселенной. Но любые чудеса науки меркнут перед самым удивительным чудом… имя которому – человеческий разум и человеческое тело.

Сегодня, дамы и господа, я попытаюсь исполнить магический номер, в котором соединились достижения науки и достижения человеческого разума. Ни один артист в мире не способен повторить то, что сейчас произойдет на ваших глазах.


С этими словами он театральным жестом вскинул здоровую руку, давая сигнал к открытию занавеса. На сцене, в свете прожекторов, стоял аппарат, интерес к которому, собственно, и привел меня на это выступление.

Я не ожидал увидеть такую громаду. Обычно иллюзионисты стараются использовать как можно более компактную аппаратуру, чтобы принцип ее работы остался для зрителя загадкой; а здесь аппаратура занимала чуть ли не всю сцену.

В центре размещалась металлическая тренога, а над ней – блестящий металлический шар, диаметром около полутора футов, поднятый на высоту человеческого роста. Между вершиной треноги и этим шаром крепилось какое-то хитрое цилиндрическое приспособление из металла и дерева. Сам цилиндр был изготовлен из деревянных дощечек, меж которых виднелись просветы; его опоясывали сотни витков тонкой проволоки. Глядя на этот цилиндр со своего места, я прикинул, что его высота, равно как и диаметр, составляет не менее четырех футов. Он медленно вращался вокруг своей оси, бросая в зал яркие отблески света. По стенам хищно ползли слепящие блики.

В радиусе десяти футов или около того треногу с цилиндром огораживало кольцо из восьми обмотанных проводами железных пластин, которые крепились прямо к планшету сцены через равные и довольно значительные промежутки, не заслоняя от зрителей центральную часть агрегата.

Моему изумлению не было предела: я ожидал увидеть очередной иллюзионный ящик стандартного размера, наподобие тех, какими пользовался сам. Аппаратура Энджера оказалась столь громоздкой, что на сцене просто не оставалось места для второго ящика, где можно было бы спрятаться.

У меня в уме замелькали догадки относительно содержания этого номера, тайных принципов, лежащих в его основе, и отличий от моего собственного. Впечатление первое: внушительные габариты аппаратуры. Впечатление второе: полное отсутствие внешних эффектов. Если не считать вращающегося цилиндра, укрепленного на треноге, здесь не было отвлекающих источников света, ярких или, наоборот, затемненных участков. В конструкции преимущественно использовалось неполированное дерево и тусклый металл. В разные стороны тянулись электрические кабели и провода. Впечатление третье: отсутствие каких бы то ни было намеков на предстоящее чудо. Не берусь утверждать, что именно так и было задумано, но фокусники часто придают аппаратуре заурядный вид, чтобы она не привлекала внимания. Например, ее маскируют под обыкновенный стол, дорожный кофр или тумбу со ступеньками; однако Энджер не снизошел до этих банальных уловок.

Итак, представление началось.

Зеркал на сцене, судя по всему, не было. Каждая деталь реквизита хорошо просматривалась. На стадии подготовки Энджер мерил шагами сцену, проходя в каждый зазор между железными пластинами, нигде не замедляя ход и не исчезая из поля зрения. Я внимательно следил за его ногами: когда иллюзионист приближается к своей аппаратуре и особенно когда он обходит ее сзади, любое неестественное движение ног может выдать наличие зеркала или какого-то другого приспособления. Походка Энджера оставалась непринужденной и естественной. Я нигде не заметил ни люка, ни дверцы. Дощатый пол устилало сплошное резиновое покрытие, сквозь которое весьма затруднительно было бы спуститься в трюм под сценой.

Но, что самое любопытное, оборудование не давало ни намека на предстоящую иллюзию. Магическая аппаратура обычно проектируется с таким расчетом, чтобы привлечь или, наоборот, отвлечь внимание зала. Это может быть ящик – заведомо слишком маленький, чтобы в него мог втиснуться человек (который тем не менее там помещается), стальной лист, сквозь который никак нельзя пройти, или же запертый сундук, откуда невозможно выбраться. В любом случае иллюзионист опровергает именно те предположения, которые возникли у зрителей при взгляде на сцену. Аппаратура Энджера не вызывала никаких ассоциаций; ее внешний вид ровным счетом ничего не говорил о ее назначении.

Между тем Энджер все так же ходил взад-вперед, распинаясь о тайнах науки и жизни.

В очередной раз оказавшись посреди сцены, он остановился лицом к залу:

– Милостивые дамы и господа, мне нужен добровольный помощник. Бояться не надо. Все, что от него потребуется, – это поставить, а затем проверить несложные метки.

Он застыл в свете рампы, призывно подавшись всем корпусом к первым рядам партера. Мне стоило немалых трудов побороть в себе инстинктивное желание вскочить с кресла и предложить свои услуги, чтобы рассмотреть агрегат с близкого расстояния, но я понимал, что Энджер сразу меня узнает и, чего доброго, прекратит выступление.

Через пару минут обычного в таких случаях нервного замешательства один из зрителей встал с места и поднялся на сцену по боковым ступеням. Тогда из-за кулис появилась ассистентка, держа в руках поднос с какими-то предметами, назначение которых вскоре стало понятным: это были средства для маркировки и последующей проверки. Среди них оказалось несколько пузырьков с разноцветными чернилами, плошка с мешочком муки, а также мел и куски угля. Энджер предложил волонтеру любое из этих средств на выбор и, когда тот указал на плошку, повернулся спиной к залу, распорядившись пометить мукой свой фрак. Зритель так и сделал; в огнях сцены живописно взвилось белое облачко.

Энджер снова повернулся лицом к публике и попросил своего добровольного помощника выбрать какие-нибудь чернила. Тот предпочел красные. Энджер вытянул припорошенные мукой руки, и на них были незамедлительно поставлены чернильные кляксы.

Сочтя такие метки достаточными, Энджер отпустил волонтера. Огни рампы стали тускнеть; их сменил мощный луч прожектора.

Вдруг раздался адский треск, будто пространство раскололось вдребезги, и, к моему изумлению, из сверкающего шара вырвалась бело-голубая дуга электрического разряда. Она с бешеной скоростью заплясала по арене, обнесенной железными пластинами, и тогда в этот круг ступил Энджер. Электрическая молния потрескивала и полыхала, словно ожившая злая сила.

Внезапно дуга разделилась на две, потом на три, а вокруг зазмеились новые разряды, обшаривая замкнутую арену. Один из них нащупал Энджера и обвился вокруг его туловища, да так, что голубоватое сияние не только окутало человеческую фигуру, но и пронзило ее насквозь. Энджер, казалось, только этого и ждал: он поднял здоровую руку и закружился на месте, подчиняясь воле огненной змеи, которая с шипением сжимала вокруг него свои кольца.

Кругом в бешеной пляске дергались новые и новые электрические дуги, но он не сдавался; они пикировали на него, как растревоженные пчелы; одна отскакивала, будто кнут после удара, а на ее месте появлялось сразу несколько других, которые обжигали и секли его кручеными огненными хлыстами.

Очень скоро от этих разрядов по зрительному залу поплыл какой-то потусторонний запах. Я втягивал его вместе со всеми и содрогался от мысли о его происхождении. В воздухе веяло первозданной стихией, словно на свободу вырвалась безудержная мощь доселе запретной энергии.

В живом клубке огненных спиралей Энджер двинулся в самый центр этого ада, к металлической треноге, находившейся прямо под источником разрядов. Казалось, там он нашел укрытие. То ли от бессилия, то ли для разнообразия слепящие змеи оставили его в покое и свирепо набросились на металлическую ограду. Силы уравнялись: над каждой пластиной билась одна-единственная дуга, которая злобно шипела и неистово плевалась искрами, но цепко держалась за свое место.

Эти восемь сверкающих лент образовали подобие шатра над тем местом, где стояла одинокая фигура. Огни рампы давно погасли, а теперь отключился и прожектор. Энджера освещали только электрические разряды. Он застыл в неподвижности, подняв руку и едва не касаясь головой металлического цилиндра, из которого вырывалось электричество. С его губ слетали какие-то тирады, обращенные к залу, но из-за шума и треска я не мог разобрать ни слова.

Опустив руки, он две-три секунды простоял в молчании, будто смирившись с тем, что явил публике жуткое зрелище.

А потом исчез.

Только что на сцене был человек – и вдруг пропал без следа. Агрегат издал душераздирающий, пронзительный скрип и, как мне показалось, заходил ходуном, но в отсутствие Энджера всполохи энергии быстро утихли. Напоследок стайка огненных спиралей с шипением и треском взметнулась кверху, словно прощальный фейерверк. Сцена погрузилась в темноту.

Я сам не заметил, как вскочил с места. Другие зрители, охваченные ужасом, тоже не усидели в креслах. У всех на виду бесследно растворился человек.

За моей спиной в проходе возникла какая-то сумятица, и я вместе со всеми обернулся посмотреть, что там происходит. Головы и спины заслоняли от меня происходящее, я почти ничего не видел, но во мраке уловил какое-то движение! К счастью, в зале зажглись люстры, да к тому же осветитель направил вниз мощный прожектор.

Там стоял Энджер!

К нему бросились служители, а за ними и кое-кто из зрителей, но он их оттолкнул и удержался на ногах без посторонней помощи.

Едва передвигая ноги и пошатываясь, он двинулся по центральному проходу к сцене.

Оправившись от первого потрясения, я наскоро сделал в уме кое-какие подсчеты. Между исчезновением Энджера со сцены и появлением в другом месте прошло секунды полторы-две. Я попытался на глаз определить расстояние, которое он преодолел. От моего кресла до просцениума было не менее шестидесяти футов, а ведь Энджер возник в самом конце прохода, у двери, ведущей в фойе. До этой точки оставалось еще футов сорок.

Реально ли под покровом темноты преодолеть сто футов за одну секунду?

Вопрос сугубо риторический. Конечно же, нереально, если только на помощь не придут методы сценической магии.

Спрашивается: какие?

Спускаясь по ступеням амфитеатра к сцене, Энджер на миг поравнялся со мной и споткнулся. Я понимал, что он меня не заметил – совершенно очевидно, ему было не до зрителей. По его виду нетрудно было догадаться: каждое движение причиняло ему боль. На лице отражалось мучение, каждый шаг давался с трудом. Энджер волочил ноги, как пьяный или больной, а может, как старик, бесконечно уставший от жизни. От меня не укрылось, что левая рука, которую он щадил, бессильно повисла вдоль туловища, мучная метка на ней потемнела, а красная чернильная клякса расплылась в бурое пятно. Фрак хранил все те же причудливые следы мучной пыли, которые оставил приглашенный из публики доброволец считанные секунды назад, в сотне футов отсюда.

Под гром наших аплодисментов, крики «браво» и одобрительный свист Энджер устало поднялся на сцену, сопровождаемый лучом второго прожектора, и только здесь, насколько можно было судить по его виду, немного пришел в себя. При полном свете рампы он раскланялся, послал в зал несколько воздушных поцелуев и расцвел в торжествующей улыбке. Как и все остальные, я испытал неподдельное восхищение.

За спиной Энджера как-то незаметно опустился занавес, спрятав его аппаратуру.


Я не мог понять, как это делается! А ведь я видел представление собственными глазами, с пристрастием наблюдал за исполнением номера, наметанным взглядом искал отвлекающие приемы. На выходе из мюзик-холла «Эмпайр» меня охватила жгучая зло; ба. Я негодовал, что кто-то скопировал мой коронный номер; я был в ярости, что меня обошли. Но убило меня другое – я не мог взять в толк, как это делается.

Передо мною был один и тот же человек. Он находился в определенном месте. И тут же возник в другом. У него не было ни дублера, ни подсадного ассистента; но так же верно и то, что невозможно с такой скоростью переместиться из одного места в другое.

От зависти я злился еще сильнее. «Яркий миг» – так Энджер в расчете на невзыскательную публику окрестил свою версию, усовершенствованную, черт бы его побрал, версию «Новой транспортации человека» – стал выдающимся событием, которое подняло наше искусство, часто страдающее от непонимания и насмешек, на совершенно иной уровень. За это нужно отдать ему должное, как бы я к нему ни относился. Точно так же, как, наверно, и большинство зрителей, я получил истинное удовольствие, наблюдая за его работой. Выйдя из здания мюзик-холла, я пересек узкую дорожку, которая вела к служебному подъезду, и подумал, что хорошо бы послать Энджеру мою визитную карточку, чтобы затем наведаться к нему лично и поздравить с успехом.

Впрочем, я тут же подавил это желание. Если он чисто исполнил одну-единственную иллюзию – это еще не повод перед ним заискивать после стольких лет непримиримой вражды.

По возвращении в Хорнси – в то время я проживал именно там – мне предстояла бессонная ночь. До рассвета я метался и ворочался рядом с Олив.

Наутро я принялся всерьез обдумывать увиденное, пытаясь вникнуть в самую суть.

Вынужден еще раз повторить: ума не приложу, как Энджер это делал. Сидя в зале во время представления, я так и не смог догадаться, в чем заключается его секрет; даже поразмыслив и примерив к его исполнению все известные мне принципы магии, я нисколько не приблизился к разгадке.

В основе его номера лежали три – ну, может быть, четыре фундаментальных типа сценической иллюзии: сначала он продемонстрировал собственное исчезновение, затем возникновение в другом месте, с элементами перемещения – и все это сводилось к опровержению физических законов.

Выступать на сцене с иллюзией исчезновения относительно просто: надо соответствующим образом расположить зеркала или полузеркала, выставить свет, подготовить атрибуты сценической «черной магии» или обманки, применить отвлекающие приемы, использовать опускные двери и так далее. Для показа этой иллюзии вне сцены обычно требуется заранее расположить в нужном месте конкретный предмет или его точную копию… если же речь идет о человеке, то организовать не вызывающую сомнений подсадку. Сочетание этих двух типов иллюзии порождает видимость третьего: изумленная публика пребывает в полной уверенности, что засвидетельствовала опровержение физических законов.

Вот и у меня создалось впечатление, что тогда в Хэкни я видел опровержение физических законов.

Мое обращение к традиционным принципам иллюзионизма оказалось безуспешным; как я ни бился, как ни ломал голову, сколько-нибудь удовлетворительного объяснения этой тайны найти так и не удалось.

Меня преследовала мысль, что секрет, лежащий в основе этой блистательной иллюзии, до обидного прост. Главное правило магии непреложно: то, что видится, и то, что делается, – это разные вещи.

Тайна от меня ускользала. Я нашел для себя только два весьма слабых утешения.

Во-первых, при всем своем блеске Энджер пока еще оставался в неведении относительно моего собственного секрета. Он работал номер не так, как я, – до меня ему далеко.

Во-вторых, Энджер, при всех своих тайнах, проигрывал мне в скорости. Его иллюзия исполнялась в более медленном темпе. Мое тело перемещается из одного ящика в другой практически мгновенно. Необходимо подчеркнуть: не перемещение происходит мгновенно, а иллюзия перемещения создается мгновенно. Без малейшей заминки. У Энджера выходит куда медленнее. В тот вечер, по моим расчетам, ему потребовалось две секунды, ну, пусть одна, а это означало, что он отстает от меня на секунду, а то и на целых две.

Пытаясь в очередной раз приблизиться к разгадке, я стал восстанавливать в памяти время и расстояние. В театре все мои подсчеты делались на глаз, потому что я был застигнут врасплох и не имел при себе измерительных приборов.

Такова неотъемлемая часть иллюзионного метода: использовать эффект неожиданности, чтобы замести следы. Большинство публики не сможет произвести точные подсчеты и затруднится ответить, сколько времени заняла сама иллюзия. Существует немало трюков, которые основаны именно на этом принципе: иллюзионист совершает свои манипуляции настолько быстро, что неискушенные зрители потом клянутся: ничего такого не происходило, ведь для этого просто не было времени.

Памятуя об этом, я заставил себя мысленно вернуться к увиденному, прокрутить в памяти всю иллюзию целиком и попытаться оценить, сколько же времени прошло на самом деле между, скажем так, исчезновением Энджера и его материализацией в другом месте. В конце концов я пришел к выводу, что на это потребовалось даже не одна-две секунды, а как минимум пять. За пять секунд неожиданной темноты опытный фокусник может выполнить огромное количество невидимых манипуляций!

Этот временной отрезок явно служил ключом к разгадке тайны, но все равно за считанные секунды Энджер никак не успел бы промчаться через весь партер.

Двумя неделями позже я договорился со старшим капельдинером мюзик-холла, что приеду в Хэкни и произведу некоторые замеры – под тем предлогом, что репетирую новую программу. Фокусники так поступают довольно часто, потому что при подготовке номеров приходится учитывать особенности каждого зала. Ввиду этого моя просьба не вызвала подозрений, и помощник старшего капельдинера, учтиво поклонившись, оказал мне помощь в измерениях.

Я нашел кресло, где сидел во время представления, и установил, что от него до сцены чуть более пятидесяти футов. Отыскать в партере точку, где материализовался Энджер, было труднее; я мог полагаться только на собственную память. Остановившись у своего кресла, я произвел триангуляцию, для чего пришлось вспомнить, под каким углом я повернул голову, чтобы его увидеть. В результате я отвел ему место на последнем отрезке длинного ступенчатого прохода; от ближнего края до сцены оставалось не менее семидесяти футов, от дальнего – даже не сто футов, а куда больше.

Остановившись в центре сцены, примерно там, где раньше находилась тренога, я пробежал глазами всю длину центрального прохода и задал себе вопрос: а что бы сделал я сам, задумав перенестись из одной точки в другую, в кромешной тьме, при большом скоплении публики, менее чем за пять секунд?


Я поехал к Томми Элборну, который отошел от дел и по-стариковски жил в Уокинге. Описав виденную мной иллюзию, я спросил, как, по его мнению, достигается подобный результат.

– Мне бы самому взглянуть, сэр, – ответил он после мучительных раздумий и уточняющих вопросов.

Тогда я решил зайти с другой стороны и намекнул, что не прочь приспособить этот номер для себя. В прежние времена мы частенько действовали следующим образом: я излагал задуманный эффект, и мы с Томми, так сказать, прорабатывали все этапы в обратном порядке.

– Вам-то это раз плюнуть, мистер Борден, верно?

– Да ведь я – не он! Хорошо, поставим вопрос иначе: как бы мы с тобой скопировали этот номер для другого фокусника?

– Почем я знаю, – ответил он. – Тут двойник нужен: посадить его в зале – и дело с концом, да только вы говорите…

– У Энджера не так. Он работает в одиночку.

– Ну, извините, сэр.


Я вынашивал новые и новые планы. Например, в течение следующего сезона ходить на все выступления Энджера, пока тайное не станет явным. Брать с собой Томми Элборна. До последнего сохранять свое достоинство, но, если представится возможность похитить секрет, не вызвав подозрений, это будет идеальным вариантом. Если же до конца сезона тайна останется нераскрытой, я забуду вражду и соперничество прежних лет и обращусь к нему напрямую, чтобы, раз уж без этого не обойтись, вымолить хоть какой-то намек на объяснение. Иначе я просто сойду с ума.

Пишу об этом без тени смущения. Тайны – это хлеб иллюзиониста, и я считал делом чести выяснить, как исполняется эта иллюзия. Если ради этого придется пойти на унижения, на открытое признание превосходства Энджера – так тому и быть.

Однако судьба распорядилась иначе. После затянувшихся рождественских праздников Энджер в конце января отправился на гастроли в Америку, оставив меня терзаться от досады.

В апреле, через неделю после его возвращения (о котором даже писала «Тайме»), я отправился к нему домой, в сторону Хайгейт-Филдс, с твердым намерением заключить мир, но из этого ничего не вышло. Его дом, большой, но в меру скромный, сжатый с боков двумя другими, был заперт и наглухо закрыт ставнями. Расспросив соседей, я понял, что о хозяевах им ничего не известно. По-видимому, Энджер старательно прятал свою жизнь от посторонних глаз – так же, как и я.

Разыскав его агента, Хескета Анвина, я опять потерпел неудачу. Анвин обещал передать Энджеру из рук в руки записку с просьбой безотлагательно со мною связаться, но ответа не последовало.

Тогда я, уже без посредников, отправил Энджеру письмо с предложением забыть вражду и старые обиды и выразил готовность принести ему извинения в любой приемлемой для него форме или же каким-то иным способом содействовать нашему примирению.

Он не ответил, и тут я наконец осознал, что надо действовать другими методами.

Желая наказать его за упрямство, я, увы, преступил черту.

<p>Глава 13</p>

В двадцатых числах мая поезд увез меня в Лоустофт, рыболовецкий порт и курортный городок в графстве Суффолк, где у Энджера был недельный ангажемент. Я отправился туда из Лондона с единственной целью – пробраться за кулисы и вызнать секрет его номера.

Как правило, доступ в служебные помещения театра ограничен; за этим следит персонал, специально нанятый дирекцией, но любой, кто не чужд театрального мира или знаком с определенной сценой, всегда найдет способ проникнуть внутрь. Энджер давал представления в театре «Павильон», внушительном и хорошо оборудованном здании на морской набережной, где мне и самому доводилось выступать в прошлые годы. Я не предвидел никаких затруднений.

Но не тут-то было. О том, чтобы пройти через актерский подъезд, не могло быть и речи: у дверей, на самом видном месте, висело рукописное объявление, которое гласило, что впуск посетителей осуществляется через проходную, причем только по предварительной записи и при наличии пропуска. Чтобы не привлекать внимания, пришлось ретироваться без лишнего шума.

Не повезло мне и на складе декораций. Как уже было сказано, у сведущего человека есть немало способов проникнуть за сцену, но Энджер, как я вскоре убедился, принял все меры предосторожности.

В дальнем углу одного из цехов мне попался паренек-рабочий, который возился с задником какой-то декорации. Моя визитная карточка вызвала у него вполне уважительное отношение. Перекинувшись с ним парой общих фраз, я перешел к делу:

– Очень бы хотелось посмотреть это представление вблизи.

– Нам и самим страсть как охота!

– Может, как-нибудь проведешь меня за кулисы?

– Нет, сэр, даже не надейтесь; да и без толку это. Главный-то наш, который эту неделю выступает, взял да и поставил загородку. Ничего не видать, ей-богу!

– И что ты по этому поводу скажешь?

– Мое дело маленькое, а за работу он меня отблагодарил…

Я опять остался ни с чем. Возводить вокруг сцены коробку – это крайняя мера, на которую идут отдельные фокусники, боясь, как бы машинисты сцены и рабочие постановочных цехов не прознали их секреты. У обслуживающего персонала это, как правило, вызывает досаду и заметно усложняет отношения артиста с теми, от кого зависит выступление; помочь делу могут только щедрые чаевые. Уже одно то, что Энджер пошел на такой шаг, лишний раз доказывало, как ревностно он хранил свою тайну.

Оставалось только три способа проникнуть в театр, и каждый был сопряжен с трудностями.

Во-первых, можно было пробраться в зрительный зал и оттуда проскользнуть за кулисы через служебный ход в партере. (Но в «Павильоне» все двери, ведущие в зрительный зал из фойе, запирались на ключ, а служители неусыпно следили за каждым посторонним.)

Во-вторых, можно было попробовать наняться в театр на временную работу. (Но в течение той недели вакансий не предвиделось.)

В-третьих, можно было прийти на представление, смешаться с толпой и попробовать каким-то образом подняться на сцену. Поскольку другие варианты отпали, я пошел в кассу и взял по одному билету в партер на те дни, которые еще были доступны. (Кроме всего прочего, меня страшно уязвило, что на выступлениях Энджера почти всегда был аншлаг, что желающие записывались в очередь, надеясь на возврат билетов, и что в кассе, конечно же, оставались только самые дорогие места.)


На втором представлении, которое я посетил, у меня оказалось кресло в первом ряду. Вскоре после выхода на сцену Энджер скользнул по мне взглядом, но я искусно замаскировался и был уверен, что ему меня не узнать. Как свидетельствовал мой опыт, чутье артиста нередко подсказывает, кто из зрителей вызовется быть добровольным ассистентом, поэтому фокусники исподволь разглядывают публику в первых рядах партера. Когда Энджер приступил к стандартным карточным фокусам и обратился к помощи зада, я поднялся со своего места, изобразив неуверенность, – и, конечно же, был приглашен на сцену. Подойдя к Энджеру, я сразу ощутил, как он нервничает; пока мы демонстрировали занимательный процесс угадывания и нахождения спрятанных карт, он едва удостоил меня взгляда. Я честно отработал свою роль; в мои планы не входило срывать его представление.

Как только эта часть программы завершилась, сзади подбежала девушка-ассистентка, которая вежливо, но твердо взяла меня под руку и повела в сторону кулис. В прошлый раз доброволец сам спустился по боковому пандусу, тогда как ассистентка поспешила возвратиться на середину сцены, так как была занята в следующем номере.

Памятуя об этом, я не мог упустить такой случай. Не дожидаясь, пока умолкнут аплодисменты, я сказал ей с простонародным говорком:

– Не трудись, голубушка. Дальше я сам.

Она с благодарной улыбкой похлопала меня по руке и вернулась к Энджеру. В этот момент он как раз выдвигал столик для реквизита; овация стихла. Ни фокусник, ни его ассистентка не посмотрели в мою сторону. Взгляды зрителей были прикованы к Энджеру.

Я сделал шаг назад и скользнул в кулису. Там пришлось протискиваться в узкую щель под откидным клапаном из тяжелого брезента, обтягивающего сцену-коробку.

Выросший как из-под земли рабочий преградил мне путь.

– Постойте, сэр, – сказал он в полный голос. – За кулисы нельзя.

В нескольких метрах от меня Энджер приступил к исполнению очередного номера. Начни я препираться, он бы сразу это услышал и догадался, что дело неладно. Вдохновленный первой удачей, я сорвал с головы шляпу и парик, в которых явился на представление.

– Так задумано, болван! – вполголоса отрезал я, переходя при этом на свою обычную манеру речи. – Прочь с дороги!

Рабочий в замешательстве пробормотал извинение и отступил. Я проскочил мимо него. Меня давно мучил вопрос, где следует искать ключ к разгадке. Поскольку сцена была обнесена загородкой, мне подумалось, что интересующие меня предметы находятся уровнем ниже. Пройдя по небольшому коридору, я оказался у лестницы, ведущей в трюм под сценой.

Наряду со складом оборудования и колосниками, трюм представляет собой средоточие технического оснащения театра; здесь я увидел несколько люков и подъемно-опускных площадок, а также лебедки, приводящие в движение декорации. В разобранном виде тут хранилось несколько больших задников – видимо, для будущего спектакля. Я торопливо ступил в проход между какими-то механизмами. Когда в театре идет драматическая постановка, требующая частой смены картин и декораций, в трюме снуют машинисты сцены; что же касается эстрадного иллюзиона, тут все необходимое обеспечивает сам фокусник, а его технические требования, как правило, касаются только занавеса и освещения. Поэтому я ничуть не удивился, а лишь испытал облегчение от того, что под сценой не было ни души.

В дальнем конце трюма я нашел то, что искал, но не сразу это понял. Мне на глаза попадись два больших, крепко сколоченных контейнера с множеством скоб для переноски и кантовки; на каждом читалась отчетливая надпись: «Великий Дантон. Личное имущество». Рядом высился громоздкий трансформатор неизвестного мне образца. В моем собственном иллюзионе подобное устройство приводило в действие «электрическую скамью», но размерами оно было куда скромнее и не отличалось особой сложностью. От трансформатора, принадлежавшего Дантону, веяло необузданной мощью. Вблизи чувствовалось исходившее от него тепло, а откуда-то из его недр доносился низкий гул.

Я нагнулся, чтобы определить принцип его действия. Над головой раздавались шаги Энджера и звучал его громкий, хорошо поставленный голос. Нетрудно было представить, как он расхаживает по сцене и вещает о чудесах науки.

Внезапно из трансформатора вырвался громкий стук, а потом, к моему беспокойству, из какой-то решетки на верхней панели поплыл едкий голубоватый дым. Гудение усилилось. Я было отскочил назад, но растущее чувство тревоги заставило меня снова подойти ближе.

Сверху по-прежнему доносились размеренные шаги Энджера, который явно не подозревал, что происходит под сценой.

Стук возобновился с новой силой, а затем раздался дикий скрежет, будто внутри пилили металл. Дым повалил еще гуще; обойдя прибор с другой стороны, я обнаружил, что несколько металлических проводов раскалилось докрасна.

Вокруг, как всегда бывает в трюме сцены, царил хаос. Здесь во множестве громоздились сухие доски, обильно смазанные подъемники, мотки каната, обрывки бумаги и горы старого картона, а также огромные задники декораций, расписанные масляными красками. Внутри этой пороховой бочки вот-вот могло вспыхнуть пламя. Терзаясь сомнениями, я пытался сообразить: известно ли Энджеру или его ассистентам, что творится внизу?

Трансформатор опять заскрежетал, изрыгая клубы удушливого дыма. Я заметался в поисках пожарного шланга.

Только теперь мне на глаза попался толстый изолированный кабель, который тянулся от трансформатора к большому распределительному щиту, укрепленному на дальней стене. Бросившись туда, я нашел аварийный рубильник и что есть мочи рванул его вниз.

Адские силы, клокотавшие внутри трансформатора, мгновенно присмирели. Только едкий голубоватый дымок все еще выбивался из-под решетки, но и он редел на глазах.

Над головой послышался глухой стук падения чего-то тяжелого, а потом наступила тишина.

Я тут же пожалел о содеянном и застыл на месте, глядя наверх – туда, где находился планшет сцены.

До меня донесся гневный возглас Энджера и бешеный топот. Публика тоже зашумела, но ни аплодисментов, ни криков «браво» я не услышал. Испуганные вопли и торопливые шаги становились все громче. Своими действиями я помешал Энджеру довести номер до конца.

В тот вечер я пришел в театр, чтобы найти разгадку тайны, а вовсе не для того, чтобы сорвать представление; первого я так и не добился, зато невольно преуспел во втором. Попутно обнаружилось, что трансформатор Энджера не в пример мощнее моего, но чрезвычайно пожароопасен.

Сознавая, что меня вот-вот обнаружат, я устремился к выходу, прочь от быстро остывающего трансформатора. В груди жгло от дыма, голова кружилась. Наверху – как на сцене, так и за кулисами – слышалась беготня множества людей. Сумятица была мне только на руку. Где-то неподалеку раздавались душераздирающие вопли. Нужно было уносить ноги, пользуясь этой паникой.

Перепрыгивая через две ступеньки, я твердо решил не останавливаться несмотря ни на что, но какое зрелище открылось моему взору!

Наверно, у меня затуманился разум – то ли от угара, то ли от напряжения, а скорее, от страха быть пойманным. Я плохо соображал, что происходит. На верхней площадке лестницы, гневно воздев руки, меня караулил Энджер. Однако мне померещилось, что он явился в обличье призрака! Сзади горели огни, которые почему-то просвечивали сквозь его туловище. Меня осенила вереница догадок: это особый костюм для исполнения номера! Ткань с какой-то пропиткой! Светопроницаемый состав! Микстура невидимости! Не в этом ли кроется тайна?

Разогнавшись, я не сумел вовремя остановиться и налетел прямо на него; мы оба рухнули на пол. Он старался пригвоздить меня к месту, но маслянистое зелье, покрывавшее его с ног до головы, не давало ему возможности вцепиться в меня покрепче. Мне удалось вырваться и откатиться в сторону.

– Борден! – прохрипел он, задыхаясь от злости. – Тебе не уйти!

– Я не виноват! – вырвалось у меня. – Не подходи!

Вскочив на ноги, я ринулся прочь, а он так и остался лежать на полу. Мои шаги эхом отдавались от голых кирпичных стен; я пробежал по коридору, свернул за угол, слетел вниз по ступенькам, преодолел еще один коридор с голыми стенами и пронесся мимо конторки привратника. Тот удивленно проводил меня глазами, но задержать не успел.

Пулей выскочив из служебного подъезда, я торопливо зашагал по тускло освещенной аллее в сторону набережной.

Чтобы перевести дух, я остановился лицом к морю и нагнулся, упершись руками в колени. Мне хотелось проветрить легкие: кашель болью отдавался в груди. Стоял безоблачный и теплый вечер в преддверии лета. Только что зашло солнце, и вдоль набережной зажигались гирлянды цветных огней. Волны прилива мягко набегали на гранитную стену.

Зрители с недовольным видом покидали театр «Павильон»: вечер был испорчен. Смешавшись с толпой, я дошел до главной торговой улицы, свернул за угол и направился в сторону вокзала.

Когда я переступил порог своего лондонского дома, было уже далеко за полночь. Дети спали, Сара прильнула ко мне, и я долго лежал в темноте, размышляя, чем же закончился минувший вечер.


А через полтора месяца Руперт Энджер скончался. Сказать, что я чувствовал за собой вину, было бы слишком мягко, тем более что в обеих газетах, поместивших некрологи, его смерть связывалась с «увечьями», полученными в ходе выступления. В газетах не упоминалось, когда именно произошел несчастный случай, но я-то знал почти наверняка, что по времени он совпал с моей поездкой в Лоустофт.

Я установил, что Энджер тогда отменил оставшиеся представления в «Павильоне» и, по моим сведениям, после того случая вообще прекратил выходить на эстраду – ума не приложу почему.

Теперь стало ясно, что как раз в тот вечер он и получил смертельную травму. Но кое-что я так до конца и не понял: после моей нечаянной диверсии не прошло и минуты, как мы с Энджером столкнулись у лестницы. Он вовсе не производил впечатления смертельно раненного или хотя бы пострадавшего. Напротив, он был полон сил, поскольку не задумываясь ринулся в драку. Мы с ним сцепились и катались по полу, пока я не вырвался. Единственное показалось мне странным – это маслянистое зелье, которым был вымазан то ли он сам, то ли его костюм; я еще подумал, что это связано с исполнением его иллюзии или с подготовкой к исчезновению. Вот в чем была настоящая загадка; отдышавшись после угара, я точно восстановил в памяти все, что вместили в себя те считанные секунды. В какое-то мгновение я увидел Энджера «насквозь», как будто отдельные части его тела сделались совсем прозрачными, а может, все тело целиком стало отчасти прозрачным.

У этой загадки была и другая сторона: во время драки на меня не попало ни капли того маслянистого вещества. Руки Энджера сомкнулись у меня на запястьях, я не мог забыть ощущения чего-то склизкого, но никаких следов не осталось. Помню, в вагоне лондонского поезда, по пути домой, я поднял руку к свету, думая увидеть ее «насквозь».

Невзирая на определенные сомнения, я терзался угрызениями совести. Более того, ощутив трагичность этой потери, я понял, что не смогу жить спокойно, пока хоть как-то не искуплю свою вину.

К сожалению, газетные некрологи увидели свет не сразу, а лишь через несколько дней после похорон. Поэтому я упустил случай начать примирение с его родными и близкими. Траурный венок, а то и просто лист почтовой бумаги с выражениями соболезнования мог бы сослужить мне хорошую службу, но время было упущено.

После долгих раздумий я решил обратиться непосредственно к вдове и написал ей прочувствованное письмо.

В нем объяснялось, кто я такой и как вышло, что в молодые годы мы с ее мужем, к моему великому сожалению, повздорили. Далее говорилось, что меня поразила и опечалила весть о его безвременной кончине и что наше профессиональное сообщество долго не сможет оправиться от этой потери. Я отдал должное его исполнительскому мастерству и отметил созданные им выдающиеся иллюзионные номера.

Наконец я приступил к главному, ради чего и задумал письмо с соболезнованиями, но понадеялся, что вдова расценит нижесказанное как внезапный душевный порыв. В случае кончины иллюзиониста, писал я, его собратья по артистическому цеху обычно предлагают семье покойного, что приобретут оставшийся после него реквизит, который простаивает без дела. Я добавил, что ввиду многолетних и подчас непростых отношений, которые связывали нас при жизни Руперта, считаю своим долгом сделать его семье такое предложение, не считаясь с затратами.

Отправив это письмо и предвидя, что вдова вряд ли захочет пойти мне навстречу, я навел кое-какие справки через знакомых артистов. Здесь тоже требовалось быть начеку, потому что коллеги-иллюзионисты могли сами положить глаз на оборудование Энджера. Да и то сказать, многие, наверно, к нему уже присматривались – трудно вообразить, чтобы профессионалы оставили без внимания такой незаурядный иллюзион. На всякий случай я осторожно дал понять, что распродажа имущества Энджера может представлять для меня некоторый интерес.

Через две недели мне пришел ответ – это было письмо из какой-то адвокатской конторы на Чансери-лейн. Воспроизвожу его дословно.


Дело о наследстве:

Руперт Дэвид Энджер, эсквайр.


Многоуважаемый сэр,

В ответ на Ваш запрос, направленный в адрес нашего клиента, довожу до Вашего сведения, что все необходимые распоряжения, касающиеся движимого и недвижимого имущества покойного Руперта Дэвида Энджера, были сделаны своевременно, вследствие чего просим Вас не трудиться наводить справки о назначении указанного имущества и о пользовании правом собственности на оное.

В настоящее время мы ожидаем поручения от наследников нашего бывшего клиента в связи с предстоящей распродажей некоторых второстепенных предметов, находившихся в его собственности. Распродажа произойдет в форме открытого аукциона, о месте и времени проведения которого будет объявлено в газетах.

Засим остаемся, сэр, Ваши покорные слуги,

Кендал, Кендал и Оуэн(адвокаты и присяжные поверенные)
<p>Глава 14</p>

Я делаю шаг вперед и в слепящем свете огней рампы останавливаюсь к вам лицом.

Я говорю:

– Посмотрите на мои руки. В них ничего нет.

Я поднимаю ладони кверху, чтобы вам было лучше видно, и развожу пальцы в стороны, показывая, что между ними ничего не припрятано. Теперь я выполняю последний фокус: у меня в руках, которые, как вам известно, пусты, возникает поблекший букет бумажных цветов.

<p>Глава 15</p>

Сегодня, 1 сентября 1903 года, я заявляю, что моя карьера фактически завершилась со смертью Энджера. Не будучи стесненным в средствах, я содержал семью и вел достаточно беспорядочную жизнь, что требует немалых расходов. Связанный определенными обязательствами, я вынужден был соглашаться на любой ангажемент. В этом смысле я еще не полностью отошел от дел, но честолюбие молодости, желание поражать и удивлять, удовольствие придумывать невозможное – все это ушло. Мои пальцы не утратили ловкости, я не растерял профессиональные навыки и в отсутствие Энджера снова сделался единственным исполнителем «Новой транспортации человека», но этого мне было мало.

Меня охватило неизбывное одиночество, о котором Конвенция пока не позволяет рассказывать подробно; могу только сказать, что я был единственным другом, которого для себя желал. Но при этом я, конечно же, был единственным другом, с которым не мог встретиться.

Моя жизнь полна секретов и противоречий, которые я никогда не смогу раскрыть.

За кого вышла замуж Сара? За меня или же за меня? У меня двое детей, которых я обожаю. Это мои любимые дети, и только мои… действительно мои? Каким образом мне это узнать, кроме как полагаясь на привязанность и чутье? И если уж на то пошло, которого из двоих – меня или меня – полюбила Олив, с кем она жила в квартире, снятой в Хорнси? Не я первым лег с нею в постель, не я привел ее в ту квартиру, но я пользовался ее присутствием, зная, что и я делаю то же самое.

Кто из двоих – я или я – пытался разоблачить Энджера? Кто из двоих впервые разработал «Новую транспортацию человека» и кто впервые подвергся транспортации?

Даже мне самому начинает казаться, что эти речи бессвязны, но нет, каждое написанное здесь слово связано с другими и точно отражает смысл. Вот в чем главная дилемма моего существования.

Вчера я выступал в Бэлеме, что в юго-западной части Лондона. Между дневным и вечерним представлениями у меня был двухчасовой перерыв. Как обычно, я заперся у себя в гримерной, включил ночник, задернул шторы, прилег на кушетку и заснул.

Когда я проснулся…

Или не проснулся? Может, мне это померещилось? Или приснилось?

Когда я проснулся, передо мной стоял призрак Руперта Энджера с длинным кинжалом в руках. Не успел я пошевелиться или позвать на помощь, как он метнулся ко мне, очутился на краю кушетки и через мгновение уже сидел на мне верхом. Занеся кинжал, он направил лезвие прямо мне в сердце.

– Готовься к смерти, Борден, – прохрипел он свирепым шепотом.

Во время этой адской сцены мне показалось, что он ничего не весит, что его можно запросто стряхнуть на пол, но я обессилел от ужаса. Схватив его за предплечья, чтобы не дать ему проткнуть меня кинжалом, я с изумлением обнаружил, что он покрыт все тем же маслянистым зельем. Чем яростнее было мое сопротивление, тем быстрее выскальзывала из-под моих пальцев его омерзительная плоть. На меня веяло зловонным дыханием, затхлостью, мертвечиной.

Я в ужасе ахнул, ощутив острое лезвие.

– Ну! Признавайся, Борден! Ты кто? Который из двоих?

Меня душил страх, что кинжал в любую секунду пронзит мне грудь и вопьется в сердце.

– Говори правду, или тебе не будет пощады! – Острие жалило все сильнее.

– Мне нечего сказать, Энджер! Теперь я и сам не знаю!

Все завершилось так же внезапно, как и началось. Его лицо было в нескольких дюймах от моего, я видел перед собою злобный оскал, ощущал тошнотворное дыхание. Острие кинжала уже вспороло мне кожу! Страх за свою жизнь придал мне храбрости. Размахнувшись, я ударил его по лицу, потом еще и еще. Не жалея кулаков, я молотил его до тех пор, пока он не откинулся назад. Дьявольская сила, давившая мне на сердце, ослабла. Почувствовав свой перевес, я сцепил руки в замок и что есть мочи ткнул куда попало. Враг с воплем отпрянул, и кинжал взметнулся в воздух. Однако Энджер все еще сидел на мне верхом. Тогда я вложил в удар всю свою силу и при этом дернулся, чтобы враг потерял равновесие. К моему несказанному облегчению, маневр удался. Смертоносный клинок, отскочив от стены, упал на пол, а призрак откатился в сторону.

Тем не менее он проворно вскочил, но держался поодаль и не сводил с меня настороженного взгляда, опасаясь новой атаки. Я сел, не спуская ног, и приготовился держать удар. Передо мной маячил фантом ужаса, дух злейшего врага всей моей жизни.

Сквозь его полупрозрачное туловище просвечивал огонек ночника.

– Убирайся, – прохрипел я. – Ты мертвец! Тебе со мной нечего делить!

– Равно как и тебе со мной, Борден! Но я не стану тебя убивать: моя месть будет куда страшнее. Ты будешь вечно жалеть о содеянном! Вечно!

Призрак Руперта Энджера шагнул к запертой двери и легко прошел ее насквозь. Теперь о нем не напоминало ничто, кроме отвратительного трупного зловония.

Это наваждение сковало меня страхом; я так и остался неподвижно сидеть на кушетке, пока не услышал гонг к началу представления. Вскоре явился мой костюмер, который обнаружил, что дверь заперта; его настойчивый стук вывел меня из оцепенения.

Кинжал Энджера я нашел на полу в гримерной; он хранится у меня по сей день. Это настоящий кинжал. Он побывал в руках призрака.

Все потеряло смысл. Больно дышать, больно двигаться; я до сих пор чувствую, как острие клинка упирается мне в сердце. Я сижу в своей квартире и не знаю, что делать и кто же я такой.

Каждое написанное здесь слово истинно, в каждом – правда моей жизни. Мои руки пусты, я честным взглядом смотрю вам в глаза. Вот так я живу, но это ни о чем не говорит.

В одиночку я пойду до конца.


Глава 1

<p>Глава 1</p>

Начато в 1901 году.

Мое имя – мое настоящее имя – Альфред Борден. История моей жизни – это история тайн, на которых зиждется моя жизнь. На этих страницах они будут описаны в первый и последний раз; другой рукописи не существует.

Я появился на свет восьмого дня мая 1856 года в приморском городе Гастингсе, рос крепышом и непоседой. Отец мой был известным на всю округу бондарем и колесных дел мастером. Наш дом номер 105 по Мэнор-Роуд находился в ряду других домов вдоль извилистой улицы, прилепившейся к склону одного из холмов, на которых стоит Гастингс. За домом круто уходил вниз безлюдный склон, где в летние месяцы пасли скотину, а перед окнами тот же самый холм, но уже застроенный домами, вздымался вверх, заслоняя от нас море. Жители этих домов, а также окрестные землевладельцы и промышленники исправно обеспечивали моего отца работой.

Наш дом выделялся шириной и высотой среди всех прочих, потому что его прорезала арка ворот, которые вели на задний двор, к мастерским и сараям. Моя комната, выходящая окном на улицу, располагалась прямо над въездом, отделяемая от него лишь дощатым полом и тонким слоем штукатурки, поэтому в ней круглый год стоял грохот, к которому зимой добавлялся немилосердный холод. В этой комнате я рос и взрослел, становясь из мальчика мужчиной.

Теперь этот мужчина – Le Professeur de la Magie, а я – мастер иллюзий.


Хотя рассказ только-только начался, сейчас придется сделать небольшое отступление, ибо я не намерен сводить эту рукопись к простому жизнеописанию, как принято среди тех, кто берется повествовать о себе. Она, повторюсь, будет рассказывать о тайнах моей жизни. Таинственность – самая суть моего ремесла.

Позвольте для начала представить и пояснить избранный мною способ изложения. Раскрытие собственных тайн может быть истолковано как саморазоблачение, однако необходимо иметь в виду следующее: как иллюзионист, я позволю вам увидеть только то, что сам захочу показать. Но в этом показе будет незримо присутствовать загадка.

Поэтому для начала необходимо уточнить два взаимосвязанных понятия: тайна и восприятие тайны.

Рассмотрим такой пример.

Во время каждого выступления обычно настает момент, когда зрителям кажется, будто фокусник делает паузу. Приблизившись к рампе, он останавливается в сиянии огней лицом к залу. Он говорит (или, если номер без слов, дает понять): «Смотрите, у меня в руках ничего нет». Чтобы все в этом удостоверились, он показывает ладони залу и разводит пальцы, словно подтверждая, что ничего в них не припрятал. Затем он поворачивает ладони тыльной стороной, и все окончательно убеждаются, что его руки пусты. Ну и чтобы развеять последние сомнения, фокусник может слегка потеребить манжеты и поддернуть их на пару дюймов вверх, дабы показать, что и там ничего нет. Затем он выполняет свой трюк, в ходе которого, спустя считанные секунды после того как неопровержимо было доказано, что в руках у него ничего нет, из этих самых рук откуда ни возьмись появляются веер, живой голубь или кролик, букет искусственных цветов, а то и горящая свеча. Парадоксально! Невероятно! Публика в восторге от такого чуда, стены зада сотрясает шквал аплодисментов.

Как такое возможно?

Фокусник и его зрители заключают между собой особое соглашение, которое я называю Конвенцией о мистификации. Ни одна из сторон не формулирует ее открытым текстом; более того, зрители, как правило, даже не подозревают, что стали участниками этой Конвенции, но дело обстоит именно так.

Разумеется, на сцену выходит не чудодей, а просто артист, который играет роль чудодея и хочет, чтобы зрители уверовали, хотя бы ненадолго, в его связь с потусторонними силами. Зрители, в свою очередь, прекрасно знают, что им показывают ненастоящие чудеса, но гонят от себя эту мысль и охотно идут на поводу у фокусника. Чем искуснее артист поддерживает иллюзию чуда, тем выше оценивается его мастерство.

Демонстрация пустых рук и незамедлительное опровержение этой пустоты предписаны Конвенцией о мистификации. Конвенция диктует определенные правила. Например, в повседневном общении было бы нелепо демонстрировать пустые руки, правда? А теперь представьте: фокусник ни с того ни с сего извлекает откуда-то вазу с цветами, не убедив перед этим зрителей в полной невозможности такого действа. Публика даже не поймет, что это был фокус. Оваций не последует.

Эти примеры иллюстрируют выбранный мною способ повествования.

Итак, позвольте перейти к моей Конвенции о мистификации, руководствуясь которой я пишу эти строки. Пусть читатель поймет: перед ним не чудо, а иллюзия чуда.

Первым делом я, образно говоря, предъявляю вам пустые ладони, развожу пальцы и провозглашаю (запомните хорошенько): «Эти записки правдиво изображают меня на сцене и в жизни, точны в деталях и продиктованы честными побуждениями».

Теперь я поворачиваю к вам ладони тыльной стороной и продолжаю: «Многое из того, что здесь написано, подтверждается беспристрастными источниками. О моих выступлениях писали газеты, мое имя внесено в биографические справочники».

Наконец, я поддергиваю манжеты, обнажаю запястья, и спрашиваю: «Подумайте сами, зачем мне говорить неправду, если эти записки предназначены только для меня; ну, может быть, еще для моих близких и для потомков, которых я никогда не увижу?»

В самом деле, зачем?

Но раз уж я показал, что выхожу к вам с пустыми руками, вы должны не просто ожидать обмана – вы должны ожидать, что будете обманываться с полной готовностью!

Таким образом, нигде не погрешив против истины, я уже начал мистификацию, которая составляет всю мою жизнь. Вымысел заключен в каждом слове, начиная с самого первого. Ткань этой истории сплетается из вымысла, который нигде себя не обнаружит.

Я отвлек ваше внимание рассуждениями о правдивости, о беспристрастных источниках и высоких мотивах. Как и при демонстрации пустых рук, я утаил главное, и теперь вы смотрите совсем в другую сторону.

Как известно каждому фокуснику, во время представления кое-кто из зрителей ничего не поймет, иные сочтут, что их одурачили, третьи притворятся, будто знают каждую уловку, зато остальные – счастливое большинство – приготовятся увидеть чудо, получат удовольствие и славно проведут вечер.

Впрочем, всегда найдутся один-два человека, которые запомнят мистификацию и долго будут ломать над ней голову, но ни на шаг не приблизятся к разгадке.


Прежде чем вернуться к событиям своей жизни, расскажу одну историю, которая проливает свет на выбранный мною способ повествования.

В годы моей молодости на эстрадных подмостках царила мода на восточные фокусы. Чаще всего с такими номерами выступали европейцы или американцы, одетые и загримированные под китайцев, но изредка в Европе появлялись и настоящие китайцы. Одним из них – и, полагаю, величайшим из всех – был выходец из Шанхая по имени Цзи Линьхуа, известный под сценическим именем Цзин Линь-Фу.

Мне довелось увидеть его выступление всего один раз; это было несколько лет назад в театре «Адельфи» на Лестер-Сквер. Когда дали занавес, я поспешил к служебному входу и упросил привратника отнести артисту мою визитную карточку. Мне тут же было передано любезное приглашение подняться в гримерную. Иллюзионист не заговаривал о своих трюках, но мне в глаза бросился самый знаменитый предмет его реквизита: на подставке у него за спиной виднелся большой аквариум с золотыми рыбками, который в кульминационный момент программы чудесным образом возникал буквально из воздуха. Мне было предложено осмотреть эту вещь, и я не обнаружил в ней никакого подвоха. В обыкновенной воде, за обыкновенным стеклом плавало с десяток живых декоративных рыбок. Зная технику соответствующего трюка, я попробовал приподнять аквариум – и поразился его тяжести.

Цзин заметил мои потуги, но промолчал. Он не мог знать наверняка, известен ли мне секрет его номера, и не собирался им делиться даже с собратом по профессии. Я же ломал голову, как бы поделикатнее намекнуть, что для меня этот трюк не составляет тайны, но в конце концов счел за лучшее промолчать. Мы провели вместе четверть часа; все это время он не поднимался со стула и только вежливо кивал, пока я рассыпался в похвалах. Перед моим приходом он успел переодеться в темные брюки и полосатую рубашку синих тонов, но еще не снял грим. Когда я собрался уходить, он встал со своего места перед зеркалом, чтобы проводить меня до дверей. При ходьбе Цзин не поднимал головы, его руки безвольно свисали вдоль туловища, а ноги волочились по полу, словно каждый шаг причинял ему нестерпимую боль.

С тех пор прошло много лет, его уже нет в живых, и я вправе предать гласности его заветную тайну, немыслимые масштабы которой волею случая открылись мне в тот вечер.

Пресловутый аквариум в течение всего номера находился на сцене, под рукой у фокусника, готовый к внезапному и загадочному появлению из воздуха. Однако сей предмет был искусно спрятан от глаз публики. Под развевающимся китайским плащом иллюзионист таскал аквариум по сцене, сжимая его коленями, чтобы в нужный момент создать для публики иллюзию чуда. Никому в зале не приходило в голову, как это делается, хотя к разгадке можно было прийти путем несложных логических рассуждений.

Но логика магическим образом вступала в противоречие сама с собой! Плащ был единственным атрибутом, способным укрыть громоздкий аквариум; тем не менее здравый смысл противился такому объяснению. Зрители видели на сцене дряхлого старца, едва передвигающего ноги. Выходя на поклоны, Цзин Линь-Фу опирался на локоть ассистента; со сцены артиста уводили под руки.

При этом истинная картина была совершенно иной. Цзин отличался недюжинной физической силой, что вполне позволяло ему носить по сцене аквариум описанным способом. Передвигаясь с грузом такого внушительного размера и неудобной формы, он волей-неволей начинал шаркать, как старый китайский вельможа. Такая походка ставила под угрозу секрет всего номера, и тогда, желая сохранить профессиональную тайну, артист взял за правило при ходьбе старчески волочить ноги. Этой привычке он не изменял до самой смерти. Ни под каким видом – ни дома, ни на улице, ни днем, ни ночью – он не позволял себе двигаться естественным шагом.

Такова сущность человека, который играет роль волшебника.

Зрители прекрасно знают, что иллюзия репетируется годами, что каждое представление готовится самым тщательным образом, но мало кто сознает, до каких пределов доходит страсть фокусника к мистификации, какое наваждение довлеет над ним всю жизнь, требуя вновь и вновь бросать мнимый вызов законам обыденного.

Жертвой такого наваждения и стал Цзин Линь-Фу; прочитав эту историю, вы, наверно, догадались, что мне самому тоже присуща одержимость. Страсть к мистификации правит моей жизнью, диктует решения, определяет каждый мой шаг. Даже сейчас, при написании этих заметок, она подсказывает, о чем можно поведать, а о чем следует умолчать. Я уподобил свой метод изложения показу якобы пустых ладоней, но, если выразиться точнее, за каждой фразой стоит здоровяк, играющий роль дряхлого старца.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

Поскольку отцовская мастерская приносила немалый доход, родители смогли определить меня в академическую гимназию «Пэлем» – попросту говоря, в начальную школу, которую возглавляли две старые девы, барышни Пэлем. Гимназия располагалась у развалин средневековой городской стены на Истборн-стрит, неподалеку от гавани. Под сварливый гвалт чаек, среди неистребимого запаха тухлой рыбы, который витал над пристанью и над всем побережьем, я постигал премудрости грамоты и счета, а также начатки истории, географии и устрашающей французской грамматики. Все полученные знания пригодились мне в дальнейшем, а неравная борьба с французским по иронии судьбы закончилась тем, что я стал выходить на эстрадные подмостки в образе профессора-француза.

Мой путь в школу и обратно лежал через возвышенность Уэст-Хилл, которую успели застроить только в непосредственной близости от нашего дома. Узкие тропы вели меня сквозь душистые заросли тамариска, заполонившие в Гастингсе все открытое пространство. В те времена город переживал эпоху подъема, во множестве строились новые дома и курортные гостиницы. По молодости лет я этого почти не замечал, поскольку школа находилась в старом городе, а курорт начинался за Белой скалой. Этот островерхий утес взорвали – громыхнуло на славу, – чтобы расчистить место для широкого променада вдоль набережной. Невзирая на все эти новшества, жизнь в старинном городке Гастингсе шла своим чередом, как и сотни лет назад.

Я мог бы немало рассказать о своем отце, и хорошего, и дурного, но, чтобы не отступать от своей собственной истории, ограничусь только хорошим. Отца я любил и вдобавок научился у него столярному делу, чем, как ни странно, обеспечил себе имя и состояние. Могу заверить: мой родитель вел трезвый образ жизни, был трудолюбив, честен, сметлив и по-своему великодушен. С работниками обходился по справедливости. Не отличаясь набожностью, он избегал захаживать в церковь, но своих домашних приучал к гражданской добродетели, которая не допускает никакого действия или бездействия во вред ближнему. Он был талантливым краснодеревщиком и умелым тележным мастером. Если у нас дома случались скандалы (а без них не обходилось), то, как я с годами понял, причиной тому был мучивший отца душевный разлад, хотя истоки и подробности такого внутреннего конфликта были мне неведомы. Хотя отец никогда не вымещал на мне свою злость, я его побаивался, даже выйдя из детского возраста, но и любил его всей душой.

Мою матушку звали Бетси Мэй Борден (в девичестве Робертсон), а отца – Джозеф Эндрю Борден. У меня было семеро братьев и сестер, но двое умерли в младенчестве, до моего появления на свет. Я не был ни старшим, ни младшим из детей; мать с отцом меня особо не выделяли. С братьями и сестрами (впрочем, не со всеми) мы кое-как ладили.

В возрасте двенадцати лет меня забрали из школы и пристроили к делу в колесной мастерской. Так началась моя взрослая жизнь, в том смысле, что теперь я проводил больше времени среди взрослых, чем среди сверстников, а главное – мое собственное будущее стало принимать реальные контуры.

Два момента повлияли на меня кардинальным образом.

Во-первых, я просто-напросто научился работе с деревом. Его вид и запах были мне привычны с рождения, но прежде я не догадывался, какие ощущения возникают у человека, который поднимает с земли брус, вонзает в него топор или орудует пилой. Стоило мне всерьез заняться столярным делом, как я проникся уважением к дереву и понял, чего можно достичь с его помощью. Правильно высушенное и умело распиленное дерево обнаруживает свою естественную фактуру; это красивый, долговечный и податливый материал. Дереву придается любая форма; оно сочетается практически с любыми другими материалами. Его можно красить, бейцевать, обесцвечивать, гнуть. Оно необыкновенно и вместе с тем заурядно; любой предмет, изготовленный из дерева, воспринимается как надежный и привычный, а потому не бросается в глаза.

Иными словами, это идеальный материал с точки зрения иллюзиониста.

В мастерской мне, хозяйскому сыну, не давали никаких поблажек. В первый же день меня поставили на самую тяжелую и неблагодарную работу – вместе со вторым подмастерьем отправили на распилку бревен. Мы ежедневно брались за дело в шесть утра и не разгибали спины до восьми вечера; нам полагалось только три кратких перерыва, чтобы утолить голод. Не знаю, какое занятие могло бы натренировать мое тело лучше, чем двенадцатичасовой рабочий день в мастерской; это же ремесло внушило мне опасливое, но благоговейное отношение к древесине. После этого многомесячного посвящения в ремесло меня перевели на менее тяжелую и более ответственную работу: я учился отмерять, обтачивать и шлифовать дерево для колесных спиц и ободов. Теперь я постоянно находился среди тележных и прочих мастеров, что работали на моего отца, и реже виделся с приятелями-подмастерьями.

В один прекрасный день, примерно год спустя после того как меня забрали из школы, в мастерской объявился новый работник по имени Роберт Нунэн; его подрядили восстановить разрушенную ураганом заднюю стену двора, которая давно требовала ремонта. Появление Нунэна и стало вторым обстоятельством, определившим мое будущее.

Погруженный в работу, я не обратил на него никакого внимания, но в час дня, когда наступил перерыв, Нунэн присел вместе со всеми за верстак, служивший нам обеденным столом, достал из-за пазухи колоду карт и предложил любому желающему «угадать дамочку». Старики, подняв его на смех, советовали нам не попадаться на эту удочку, но кое-кто все же решил посмотреть, что будет. Из рук в руки начали переходить скромные суммы денег; у меня-то в карманах гулял ветер, но нашлось двое-трое любопытных, которые были не прочь рискнуть парой монет.

Больше всего меня поразило, сколь непринужденно и ловко Нунэн обращался с картами. Как уверенны и точны были движения! Он все время что-то негромко приговаривал, словно увещевая нас, зрителей, а сам демонстрировал три карты разного достоинства, потом быстрым, но плавным движением опускал их рубашкой кверху на лежавший перед ним ящичек и начинал передвигать их своими длинными пальцами, после чего делал паузу и предлагал нам угадать даму. Мастеровые не отличались особой зоркостью; им намного реже, чем мне, удавалось проследить за перемещением нужной карты (хотя и я ошибался чаще, чем угадывал правильно).

Потом я спросил у Нунэна:

– Как у тебя так ловко получается? Можешь меня научить?

Сперва он отнекивался, повторяя, что это сущая безделица, но от меня не так-то просто было отвязаться.

– Мне нужно понять, как это выходит! – твердил я. – Дама кладется посредине, ты передвигаешь карты всего два раза, и она оказывается совсем не там, где ждешь. В чем тут секрет?

И вот однажды, дождавшись перерыва, он, вместо того чтобы облапошивать мастеровых, позвал меня в пустующий угол тележного сарая и показал, как нужно манипулировать тремя картами, чтобы движения обманывали глаз. Две карты – даму и любую другую – требовалось легко держать, одну поверх другой, между большим и средним пальцами левой руки, а третью карту – в правой. Раскладывая карты на столе, он делал перекрестное движение руками, его пальцы едва заметно касались столешницы и на мгновение замирали, отчего создавалось впечатление, будто первой выкладывается именно дама. Но в действительности почти каждый раз на стол незаметно соскальзывала совсем другая карта. Это классический карточный фокус, который так и называется – «три карты».

Когда до меня дошла эта хитрость, Нунэн продемонстрировал еще несколько трюков. Он показал, как задерживать карту в ладони, как делать перехлест, как снимать, чтобы задуманная карта сдавалась первой или последней, и как заставить доверчивого зрителя из сложенных веером карт выбрать задуманную. Все это Нунэн проделывал небрежно, желая скорее порисоваться перед мальцом, нежели поделиться своим умением; ему, видно, было невдомек, с какой жадностью впитывал я его науку. Когда он закончил, я попытался проделать фокус с дамой, но карты разлетелись по полу. Я сделал еще одну попытку, потом еще и еще. Нунэн давно потерял ко мне всякий интерес и вернулся к работе. Ближе к ночи, перед сном, я все-таки освоил «три карты» и принялся разучивать другие фокусы, которые видел лишь мимолетно.

Настал день, когда Нунэн, докрасив восстановленную стену, ушел восвояси и, стало быть, исчез из моей жизни. Больше я его никогда не видел. Но он разбередил мальчишескую душу. Я дал себе зарок во что бы то ни стало овладеть искусством ловкости рук, которое (как я узнал из книжки, незамедлительно взятой в библиотеке) называется манипуляцией, а по-ученому – престидижитацией.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

Вот что определило ход моей жизни в течение последующих трех лет. Во-первых, я быстро взрослел и превращался из подростка в мужчину. Во-вторых, отец очень скоро понял, что я уже выучился на плотника и способен на большее. Наконец, в-третьих, я неустанно тренировал руки, чтобы показывать фокусы.

Эти приметы моего существования переплетались друг с другом, как волокна каната. И отцу, и мне самому нужно было зарабатывать на жизнь, поэтому меня никто не освобождал от изготовления бочек, тележных осей и колес, но когда выпадала свободная минута, либо сам отец, либо кто-нибудь из десятников посвящал меня в тонкое ремесло краснодеревщика. Отец хотел направить меня по своим стопам. Если бы я не обманул его ожиданий, то по завершении моего ученичества он бы купил для меня мебельную мастерскую, чтобы я поставил в ней дело по своему усмотрению. Он мечтал, что в старости уйдет на покой и будет мне помогать. Иначе говоря, отец раскрыл передо мной собственные несбывшиеся надежды. Мои успехи в работе по дереву напомнили ему о честолюбивых помыслах его юности.

Между тем я добился заметных успехов и в другом ремесле, которое считал своим главным призванием. Все мое свободное время посвящалось разучиванию фокусов. Например, я старался довести до совершенства все известные виды манипуляций с картами. Я считал, что основу любых фокусов составляет ловкость рук, точно так же, как простая тоническая гамма составляет основу сложнейшей симфонии. Разыскать соответствующие учебные пособия было неимоверно трудно, но какие-то руководства для фокусников все же выходили в свет, и при большом желании их можно было разыскать. По ночам я раз за разом становился перед большим зеркалом в своей холодной комнате над аркой ворот и учился придерживать карты ладонью, выдавливать их из колоды, тасовать и сдавать, раскладывать на столе и складывать веером, передергивать и снимать всякими хитроумными способами. Я узнал, как играть на людских привычках, каким образом можно отвлечь внимание зрителей и что скорее собьет их с толку – железная клетка для птиц (кто заподозрит, что у клеток бывают складные прутья?), или мяч, на вид слишком большой, чтобы поместиться в рукаве, или стальной кинжал, который якобы немыслимо согнуть. На овладение приемами сценической магии уходило не так уж много времени; но, разучив какой-нибудь фокус, я доводил его до автоматизма, затем, после некоторого перерыва, обращался к нему вновь, исправляя малейшие погрешности, а потом еще и еще – и так добивался совершенства. Эти занятия не прекращались ни на день.

Залогом моих успехов стала ловкость и сила рук.

Сейчас я ненадолго отступлю от этой истории, чтобы переключиться на свои руки. Я опускаю перо и кладу ладони перед собой, поворачиваю их под рожком газовой лампы и, пытаясь отрешиться от повседневности, смотрю на них взглядом стороннего наблюдателя. Удлиненные, тонкие кисти; аккуратно подстриженные ногти, все одинаковой длины; нельзя сказать, что это руки художника, но это и не руки чернорабочего, и уж тем более не руки хирурга; это руки мастера-краснодеревщика, посвятившего себя престидижитации. Когда я поворачиваю их ладонями кверху, кожа выглядит совсем бледной, почти прозрачной; на ее фоне темнеют сгибы между фалангами пальцев. Подушечки крепких больших пальцев мягкие и округлые, но, когда я напрягаю мышцы, на ладонях возникают твердые бугорки. Поворачивая кисти тыльной стороной, я снова разглядываю тонкую кожу, припорошенную светлыми волосками. Эти руки привлекают женщин; кое-кто даже говорит, что за такие руки можно полюбить.

Даже теперь, в пору зрелости, руки я тренирую ежедневно. В них достаточно силы, чтобы раздавить каучуковый теннисный мяч. Я сгибаю пальцами стальные гвозди, раскалываю доску ребром ладони. С другой стороны, та же самая рука, удерживая монету в один фартинг кончиками среднего и безымянного пальцев, одновременно работает со сценической аппаратурой, пишет на грифельной доске или отвечает на рукопожатие добровольца из публики; по завершении этих маневров фартинг чудесным образом появляется словно ниоткуда.

На левой ладони у меня небольшой шрам – напоминание о том времени, когда я еще не научился оберегать ладони. Уже тогда упражнения с колодой карт, с монетой, с тонким шелковым платком и разным другим реквизитом, которым я мало-помалу обзаводился, убедили меня в том, что человеческая рука – в высшей степени тонкий инструмент, деликатный, мощный и чувствительный. Но столярное ремесло губительно для рук – эта неприятная истина открылась мне во время работы в мастерской. Зазевавшись при изготовлении обода, я сделал одно неверное движение резцом – и мою левую руку рассек глубокий порез. Помню, я остолбенел при виде темной крови, толчками выбрасываемой из раны и стекающей по запястью до самого локтя. Сведенные судорогой пальцы сделались похожими на когти ястреба. Бывалых работников, оказавшихся рядом, такая травма не испугала; сохраняя присутствие духа, они споро наложили мне жгут и снарядили телегу, чтобы отправить меня в больницу. Две недели я ходил с повязкой. Но страшнее, чем кровь, боль и временная утрата легкости движений, было другое: меня обуял страх, что рука, даже после заживления раны, так и останется безнадежно искалеченной и ни на что не годной. Со временем стало ясно, что эта опасность миновала. Я испытал немало треволнений, пока рука плохо гнулась и почти не слушалась, но сухожилия и мышцы в конце концов разработались, края раны срослись как положено, и через два месяца я вернулся к прежней жизни.

Однако этот случай стал мне уроком. В те годы престидижитация была для меня всего лишь увлечением. Я еще не выступал перед публикой и даже не развлекал мастеровых, как это делал Роберт Нунэн. Все мое искусство сводилось к монотонным упражнениям перед высоким, в человеческий рост, зеркалом. Но это увлечение захватило меня целиком, переросло в страсть и грозило сделаться наваждением. Мог ли я подвергать себя риску получить травму?

Вот так и вышло, что рассеченная ладонь стала еще одной вехой моей жизни, потому что она определила для меня главенствующие цели. Прежде я был подмастерьем, который в свободное время баловался фокусами, а после того случая стал начинающим фокусником, для которого нет преград. Кому-то это могло показаться пустой забавой, но удержать в ладони спрятанную карту, исподволь выудить из фетрового мешочка бильярдный шар или незаметно сунуть одолженную у зрителя пятифунтовую банкноту в заготовленный апельсин стало для меня важнее, чем смастерить тележное колесо по заказу трактирщика.


В этом я себе не признавался! Как же так? Не рискую ли я зайти слишком далеко? Больше не напишу ни слова, пока не уточню!


Ну вот, мы посоветовались и приняли решение не останавливаться. Стало быть, продолжаю? Договорились. Я могу писать то, что сочту нужным, а я могу добавлять к этому все, что сочту нужным. В мои планы не входило писать ничего такого, на что я не дал бы согласия; именно то, что не вызывает разногласий, я и буду подробно описывать, а я потом перечту. Прошу прощения, если я думал, что я меня обманывал; так выходило без злого умысла.


Несколько раз перечел эти записки и, смею предположить, разобрался, к чему веду речь. Моя реакция была вызвана крайним удивлением. Теперь я немного успокоился и вижу, что пока еще не вышел за пределы допустимого.

Но сколь многое осталось без внимания! Полагаю, далее нужно поведать о встрече с Джоном Генри Андерсоном, потому что не кто иной, как он, рекомендовал меня Маскелайнам.

Почему бы не перейти прямо к этим событиям?

Либо мне нужно начать прямо сейчас, либо оставить мне памятку на видном месте. Чтобы мне почаще чередоваться!

Обязательно вкл. в рассказ след. моменты:

1. Как я узнал, чем занимается Энджер, и как я с ним поступил.

2. Олив Уэнском (NB: я тут ни при чем).

3. Сара? Дети?

Ибо Конвенция распространяется даже на эти пункты, верно? Так я ее истолковываю. В этом случае либо нужно многое вычеркнуть, либо много чего добавить.

Сам удивляюсь, сколько страниц я уже исписал.


Глава 4

<p>Глава 4</p>

В 1872 году, когда мне было шестнадцать лет, на гастроли в Гастингс приехал Джон Генри Андерсон; целую неделю он выступал в театре «Гэйети» на Куинс-Роуд со своим «Передвижным иллюзионом». Я не пропустил ни одного вечера, причем старался, насколько позволяли средства, покупать билеты как можно ближе к сцене. О том, чтобы хоть раз остаться дома, не могло быть и речи. Самый знаменитый иллюзионист своего времени, он прославился изобретением ряда невероятных трюков; мало этого – говорили, что он покровительствует начинающим фокусникам.

Каждый вечер Андерсон включал в программу номер, известный среди профессионалов как «чудо-ящик». По ходу дела на сцену приглашалась небольшая группа добровольцев-ассистентов (из публики вызывались исключительно мужчины). Сначала они помогали выкатывать из-за кулис высокий деревянный ящик на колесах, возвышающийся над подмостками ровно настолько, чтобы зрители могли убедиться: потайного люка под ним нет. Затем волонтерам предлагалось удостовериться, что ящик пуст, повернуть его кругом и даже отрядить кого-нибудь одного, чтобы тот зашел внутрь и подтвердил, что спрятаться там негде. Наконец, они собственноручно запирали дверь на внушительные замки. Добровольцы так и оставались на сцене, а мистер Андерсон снова поворачивал ящик, демонстрируя залу надежность запоров, и вдруг стремительным движением сбивал замки, распахивал дверцу, и… перед публикой возникала прелестная юная ассистентка в пышном платье и широкополой шляпке.

Всякий раз, когда мистер Андерсон отбирал добровольцев, я стремительно вскакивал с места, но он неизменно проходил мимо. Как я жаждал попасть в число избранных! Мне не терпелось узнать, что испытывает человек, стоящий перед зрителями на сцене в лучах софитов. Я сгорал от желания оказаться рядом с мистером Андерсоном во время исполнения этого номера. Но больше всего мне хотелось разглядеть устройство шкафчика. Конечно, «чудо-ящик» не составлял для меня тайны, ибо к тому времени я успел докопаться или дойти своим умом до техники выполнения всех трюков, которые пользовались популярностью в те годы; но мне было важно не упустить редкую возможность осмотреть вблизи сценическую аппаратуру крупнейшего иллюзиониста. Ведь секрет этого номера кроется в конструкции ящика. Увы, моим мечтам не суждено было сбыться.

Когда закончилось последнее представление, я собрался с духом и направился к служебному входу, чтобы подкараулить Андерсона. Однако не прошло и минуты, как из-за конторки появился привратник и, склонив голову набок, смерил меня любопытным взглядом.

– Прошу прощения, сэр, – заговорил он, – но мистер Андерсон приказал, коли вы появитесь, немедленно пропустить вас к нему.

Нужно ли говорить, как это меня поразило!

– А вы уверены, что речь шла именно обо мне?

– Да, сэр, вне всякого сомнения.

Совершенно сбитый с толку, но охваченный радостным волнением, я, следуя объяснению привратника, заспешил по узким коридорам и лестницам, чтобы наконец оказаться в гримерной моего кумира. И там…

Там состоялась короткая, но волнующая беседа с мистером Андерсоном. Мне не хочется пересказывать ее в подробностях, отчасти потому, что прошло уже много времени и кое-какие детали, естественно, стерлись из памяти; но отчасти также и потому, что времени все-таки прошло недостаточно для того, чтобы избавиться от стыда за свои юношеские излияния. Целую неделю я наблюдал за мистером Андерсоном из партера и окончательно убедился, что он незаурядный артист, одинаково владеющий словом и жестом, безупречно выполняющий иллюзионные трюки. Увидев его наедине, я совсем растерялся, но, когда ко мне вернулся дар речи, из меня лавиной хлынули восторженные дифирамбы.

Впрочем, разговор коснулся двух моментов, которые здесь могут оказаться небезынтересными.

Прежде всего, мистер Андерсон объяснил, почему так и не выбрал меня в ассистенты. Оказывается, во время первого представления он чуть было не пригласил меня на сцену, видя мою ретивость, но что-то его удержало. Впоследствии, заприметив мое лицо, он догадался, что перед ним собрат по профессии (как у меня затрепетало сердце от такого признания!), и поостерегся иметь со мною дело. Он не знал – да и откуда ему было знать? – что у меня на уме. Многие фокусники, особенно молодые и тщеславные, не гнушаются присваивать находки именитых предшественников, так что опасения Андерсона были вполне понятны. Однако теперь он извинился за свое недоверие.

Второй существенный момент был следствием первого; мистер Андерсон понял, что я делаю первые шаги в постижении профессии, и черкнул для меня короткое рекомендательное письмо, с которым надлежало поехать в Лондон и явиться в Сент-Джордж-Холл – к самому Невилу Маскелайну.

Тут у меня от избытка чувств и открылся фонтан красноречия, о котором до сих пор стыдно вспоминать.

Полгода спустя после той незабываемой встречи я действительно отправился в Лондон и разыскал мистера Маскелайна; тогда-то и началась моя сценическая карьера. Такова вкратце история моего знакомства с Андерсоном, а затем и с Маскелайном. Не стану подробно описывать каждый свой шаг на пути к успеху и обретению мастерства; остановлюсь лишь на эпизодах, которые имеют непосредственное отношение к этому повествованию. В моей жизни был затяжной период, когда я выходил на сцену только для того, чтобы отточить свое искусство, и мои выступления были весьма далеки от идеала. Рассказывать о тех временах мне не хочется.

Так или иначе, встреча с Андерсоном стала для меня переломной. Помимо Андерсона и Маскелайна, у меня не было больше знакомых иллюзионистов вплоть до того времени, пока моя Конвенция не приняла нынешнюю форму; таким образом, из всех собратьев по ремеслу только они и знают секрет моего номера. Мистер Андерсон, к сожалению, ушел в мир иной, а вот Маскелайны, включая самого Невила Маскелайна, по-прежнему выступают на эстраде. Я знаю, что могу рассчитывать на их молчание; вернее сказать, ничего другого мне не остается. Мои секреты иногда оказывались под угрозой разглашения, но я не намерен возлагать вину за это на мистера Маскелайна. Скажу больше: истинный виновник мне хорошо известен.

Теперь вернусь к главной линии моего сюжета, что, собственно, и собирался сделать, пока я меня не перебил.


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Несколько лет назад в газетах промелькнуло высказывание кого-то из фокусников (кажется, это был Дэвид Девант): «Иллюзионисты охраняют свои секреты не потому, что эти секреты значительны и оригинальны, а потому, что они незначительны и тривиальны. Поразительные сценические эффекты зачастую достигаются в результате таких смехотворных уловок, что фокуснику просто стыдно признаться, как он это делает».

Именно так в сжатом виде звучит парадокс сценической магии.

Не только фокусники, но и зрители привыкли считать, что номер будет безнадежно «испорчен», если тайна его исполнения станет явной. Людям по душе атмосфера загадочности, которая царит на представлении; они вовсе не жаждут ее нарушить, хотя все не прочь узнать, что именно было проделано у них на глазах.

Фокусник, естественно, хочет сохранить свои тайны, чтобы и дальше безбедно существовать за счет кассовых сборов, и этого тоже никто не оспаривает. Однако артист, таким образом, становится жертвой собственной скрытности. Чем дольше номер держится в репертуаре, чем чаще исполняется, чем большее число людей с необходимостью вводит в заблуждение, тем важнее хранить его секрет.

Со временем известность растет. Ширится зрительская аудитория, конкуренты наступают на пятки, а то и перенимают весь номер целиком, и артист пускается во все тяжкие, чтобы не стоять на месте, чтобы проверенный иллюзион с годами казался все более сложным и таинственным. Но суть его не меняется. Секрет остается мелким и тривиальным, а вместе с ростом популярности растет и угроза разоблачения. Таинственность превращается в манию.

Итак, ближе к делу.

Чтобы сохранить свою тайну, я всю жизнь имитировал некий физический дефект (конечно, не в буквальном смысле – это лишь образная дань памяти Цзин Линь-Фу). Теперь я достиг того возраста и, не скрою, того уровня благосостояния, когда сцена уже перестала быть золоченой приманкой. Спрашивается, должен ли я, фигурально говоря, «прихрамывать» до конца своих дней, чтобы сохранить тайну, о которой мало кто знает и почти никто не задумывается? Не вижу в том особого смысла; по этой причине я и решил, вопреки своему обыкновению, описать «Новую транспортацию человека». Так называется иллюзион, который сделал меня всемирно знаменитым и, по мнению знатоков, до сих пор остается непревзойденным образцом искусства сценической магии.

Сначала будет описано то, что видно из зала.

Затем последует Развенчание Тайны.

С этой целью и начато мое повествование. А теперь, как договорились, я откладываю перо в сторону.


Вот уже три недели, как я не возвращался к своим записям. Не стану вдаваться в объяснения и не стану выслушивать объяснений. Тайна «Новой транспортации человека» принадлежит не мне одному, и тчк. Что за безумие меня преследует?

Тайна, много лет служившая мне верой и правдой, выдержала нешуточные покушения и т.п. Я охранял ее всю жизнь. Разве не этому служит моя Конвенция?

Почему же сейчас я пишу, что все подобные секреты тривиальны? Тривиальны! Выходит, я посвятил свою жизнь тривиальностям?

Две трети моего трехнедельного молчания прошли в мучительных раздумьях на эту тему.

Эти записки (дневник, рассказ или как их называть?) сами по себе стали, как я уже говорил, результатом моей Конвенции. Хорошо ли я обдумал последствия?

Конвенция требует, чтобы я принимал на себя ответственность за любое свое высказывание, пусть даже опрометчивое или вырвавшееся по неосторожности. Так я и поступаю – словно произнес эти слова сам. Точно так же я поступаю и в тех случаях, когда роли меняются; по крайней мере, хочется думать, что я веду себя именно так. Конвенция требует единства целей, действий, высказываний.

Поэтому я не стану добиваться, чтобы я вернулся к началу и вычеркнул строки, кот-е сулят раскрытие тайны. (По этой же причине я не смогу впоследствии вычеркнуть то, что я пишу сейчас.)

Но раскрыть мою тайну не представляется возможным; этот вопр. вообще не подлежит обсуждению. Придется еще какое-то время имитировать «хромоту».

Не хочется даже думать, что Руперт Энджер и ныне ходит по земле! Иногда мне и вправду удается о нем забыть, погрузить этого злокозненного негодяя в пучину забвения, но он до сих пор коптит небо. Пока он жив, я не могу быть спокоен за свою тайну.

Говорят, он до сих пор выступает со своей версией «Новой транспортации человека», да еще позволяет себе бросать в зал возмутительные реплики, как-то: «Этот номер многие хотят повторить, но никто не способен покорить». У меня сердце кровью обливается от таких инсинуаций; не меньше досаждают мне и др. сообщения, кот-е поступают от сведущих лиц. Энджер нашел новый способ транспортации, и ходят слухи, будто номер смотрится неплохо. Правда, у Энджера есть большой недостаток: медлительность. Как он ни пыжится, ему не удается превзойти меня в скорости! Представляю, как он лезет вон из кожи, пытаясь выведать мою тайну!

Конвенция должна остаться в силе. Никаких признаний!


Раз уж здесь всплыло имя Энджера, придется рассказать, как он вверг меня в серьезные неприятности и как началась наша вражда. Не собираюсь скрывать – это и без того вскоре станет ясно, – что первый камень бросил именно я.

Впрочем, меня сбила с толку приверженность высоким, как мне казалось, принципам, а когда мне открылось содеянное, я попытался искупить свою вину. Вот как это было.

Вокруг профессии иллюзиониста подвизаются отдельные личности, которые рассматривают престидижитацию как крючок, на который ловится и ротозей, и богатей. Они используют ту же бутафорию и технику, что и настоящие иллюзионисты, но делают вид, что воистину творят «чудо».

Кто-то может подумать: невелика разница между таким вот ловкачом и профессиональным иллюзионистом, играющим роль волшебника. Однако их разделяет глубокая пропасть.

Я, например, в начале представления иногда показываю номер, который называется «Китайские кольца». Небрежно держа в руках эти самые кольца, выхожу на середину освещенной сцены. Ни слова не говорю о том, что собираюсь делать. Зрители видят (или полагают, что видят; или же согласны полагать, что видят) десяток блестящих металлических колец. Несколько человек из зала получают возможность потрогать и осмотреть каждое кольцо в отдельности, а потом объявить всем присутствующим, что оно цельнолитое, без прорезей и сочленений. После этого я забираю у добровольных помощников все кольца и, к вящему изумлению публики, мгновенно соединяю их в цепь, которую поднимаю над головой для всеобщего обозрения. Позволив кому-нибудь из зрителей ткнуть пальцем в любое место цепи, я соединяю и разъединяю звенья, причем именно в том месте, которое мне указано. Составляю из нескольких колец какую-нибудь фигуру и так же быстро ее разбираю, нанизываю их себе на руку или на шею. В конце номера зрители видят (или полагают, что видят… см. выше) у меня в руках десяток целехоньких, разрозненных колец.

Как это достигается? Отвечаю: за счет многолетней практики. Здесь, конечно, есть свой секрет, и, поскольку номер по-прежнему широко исполняется, я не вправе вот так, походя, раскрывать его технику. Это трюк, видимость, иллюзия, где ценится не тайна, якобы мистическая, а мастерство, блеск и артистизм исполнения.

А теперь возьмем другого фокусника. Владея той же техникой, он выполняет тот же самый трюк, но во всеуслышание клянется, что соединяет и разъединяет кольца при помощи волшебных чар. Разве к его выступлению станут подходить с теми же мерками? От него будут ждать не мастерства, а связей с потусторонними силами. Публика увидит перед собой не артиста, а чародея, над которым не властны законы природы.

Если в зале окажется профессиональный иллюзионист, такой, как я, он непременно скажет зрителям: «Да это же обыкновенный фокус! Просто кольца не такие, какими кажутся с виду. Вы видели совсем не то, что подумали».

На что чудотворец ответит (притворно): «Зрители увидели сверхъестественное. Если вы считаете, что я просто показал фокус, то потрудитесь в открытую объяснить, как это делается».

И тут я приду в замешательство. Профессиональная честь не позволит мне разгласить секреты трюка.

Так что в глазах публики чудо останется чудом.

Когда я делал первые шаги на эстраде, в моду вошло общение с духами, или «спиритизм». Иногда сеансы устраивались прямо в театрах, при большом скоплении публики, но чаще – негласно, в артистических студиях или частных домах. Все эти священнодействия объединяло нечто общее. Они якобы давали надежду престарелым и скорбящим, внушая им мысль о существовании загробной жизни. За такое внушение люди выкладывали немалые деньги.

С точки зрения иллюзиониста-профессионала, спиритические сеансы отличались двумя существенными особенностями. Во-первых, спиритисты использовали шаблонные сценические приемы. Во-вторых, они неизменно вещали о сверхъестественной природе своего действа. Иными словами, во время сеансов звучали ложные заявления о «потусторонних силах».

Это больше всего действовало мне на нервы. Поскольку такие трюки мог бы с легкостью исполнить любой иллюзионист, мне было по меньшей мере досадно слышать, что их относят к паранормальным явлениям, которые «доказывают», что загробный мир существует, что духи способны являться живым, что мертвые способны говорить и тому подобное. Все это ложь, но ее трудно опровергнуть.

Так вот, в 1874 году я приехал в Лондон. При содействии Джона-Генри Андерсона и под покровительством Невила Маскелайна я начал искать работу в эстрадных театрах и мюзик-холлах, которыми богат столичный город. Иллюзионные номера пользовались большим спросом, но и фокусников-профессионалов было в избытке, поэтому пробиться в их ряды оказалось нелегко. Подписав ряд скромных контрактов, я занял какое-никакое место в мире иллюзиона. Хотя публика всегда хорошо принимала мои номера, путь к вершине был долгим. До воплощения «Новой транспортации человека» было еще далеко, но, признаться честно, задумал я этот уникальный номер еще в Гастингсе, когда стучал молотком в отцовских мастерских.

Фокусники-спириты того времени обычно рекламировали свои услуги в газетах и журналах, и зачастую их деятельность получала широкий отклик. Спиритизм преподносился как более захватывающая, сильная и действенная форма магии по сравнению со сценической. Если артист достаточно искушен, чтобы ввести молодую женщину в транс и заставить ее парить в воздухе, читалось между строк, то почему бы не использовать эти умения с большей пользой – для общения с умершими? И правда, почему?


Глава 6

<p>Глава 6</p>

Имя Руперта Энджера было мне знакомо и прежде. Откуда-то из Северного Лондона он присылал самоуверенные и многоречивые письма в профессиональные журналы по иллюзионному искусству. Обычно он ставил своей целью заклеймить презрением «законодателей мод» (как он выражался) старой закваски, чью таинственность и куртуазность он занудно критиковал как пережиток ушедшей эпохи. Хотя я и сам выступал именно в такой манере, мне совершенно не хотелось с ним полемизировать, но некоторые мои собратья по артистическому цеху не устояли перед его провокациями.

Одна из его теорий, если взять весьма типичный пример, гласила: иллюзионист, во всеуслышание заявляющий о своем мастерстве, должен быть готов «выйти в круг». Иначе говоря, фокусник будет со всех сторон окружен зрителями и, следовательно, лишится защиты просцениума, который отделяет его от зала. Кто-то из моих именитых коллег в ответ деликатно указал на тот очевидный факт, что даже при самой тщательной подготовке номера среди зрителей всегда найдутся такие, кто раскусит секрет фокусника. Энджер обрушился на этого корреспондента с насмешками. Во-первых, писал он, сценический эффект только усиливается, если фокусника видно со всех сторон. Во-вторых, если горстка зрителей все равно разгадывает секрет, даже когда фокусника не видно со всех сторон, то их можно просто сбросить со счетов. Коль скоро удается заинтриговать пять сотен зрителей, говорил он, пятеро умников погоды не делают.

Профессионалы расценивали такие теории чуть ли не как ересь, но не потому, что считали сценические секреты неприкосновенными (именно на это намекал Энджер), а потому, что воззрения Энджера были слишком радикальными и безответственными с точки зрения устоявшихся традиций.

Вот таким способом Руперт Энджер добился известности, но, наверно, не самой желанной. Мне частенько доводилось слышать насмешливо-недоуменный вопрос: почему он сам крайне редко дает публичные представления и лишает коллег удовольствия лицезреть его новаторскую и, без сомнения, блестящую технику трюка?

Как уже говорилось, я не стал ввязываться в полемику и не проявлял особого интереса к Энджеру. Однако тут вмешалось само Провидение.

Случилось так, что одна из моих теток по отцовской линии, которая жила в Лондоне, потеряла мужа и решила от безысходности обратиться к спириту. Она вознамерилась устроить сеанс у себя дома. Мне стало об этом известно из письма матери, которая постоянно держала меня в курсе домашних дел, но на этот раз ее сообщение вызвало у меня профессиональное любопытство. Я тут же связался с тетушкой, принес ей запоздалые соболезнования и вызвался быть рядом с ней, когда она будет искать утешения.

В условленный день она пригласила меня к обеду, что оказалось большой удачей, потому что спиритист приехал на целый час раньше назначенного срока. В доме началась паника. По-видимому, он заранее спланировал такой эффект, чтобы под шумок совершить необходимые приготовления в комнате, отведенной для сеанса. С ним явились двое помощников, молодой человек и девушка; они сообща задрапировали окна черными шторами, сдвинули к стене лишнюю мебель, а на освободившееся место поставили ту, что привезли с собой; скатали ковер, обнажив половицы, и внесли деревянный ящик, вид и размеры которого недвусмысленно свидетельствовали о подготовке обычного сценического трюка. Я старался не попадаться на глаза спиритисту, чтобы тот не заподозрил неладное и, неровен час, меня не узнал. Всего неделю назад в газетах появилась пара благосклонных рецензий на мои выступления.

Спиритист был отнюдь не старым человеком, примерно моего возраста, и не отличался могучим телосложением; узкий лоб закрывали темные волосы. У него был настороженный взгляд, точно у зверя, идущего по следу. Движения его рук были точны, как у всякого опытного престидижитатора. Его ассистентку отличали стройность и грация (из-за ее внешних данных я решил – но, как выяснилось, ошибочно, – что она выступает с ним на сцене), а также волевое, привлекательное лицо. Она была одета в темное платье и почти все время молчала. Второй ассистент, совсем еще молодой, но атлетически сложенный парень, с копной соломенных волос и мрачной физиономией, без умолку чертыхался и брюзжал, ворочая громоздкую мебель.

К тому времени, когда все приглашенные были в сборе (тетка позвала человек восемь-девять знакомых – как я полагаю, для того, чтобы хоть немного облегчить бремя расходов), спиритист уже завершил подготовительную работу и вместе с помощниками молча сидел в той же комнате. У меня не было никакой возможности осмотреть их реквизит.

Сеанс в общей сложности – с преамбулой и драматическими паузами – длился более часа; он состоял из трех иллюзионных частей, тщательно рассчитанных на создание напряжения, нагнетание нервозности и повышение внушаемости.

Вначале спиритист устроил целый спектакль с вращением стола; означенный стол крутился сам по себе, а потом пугающе завалился набок, отчего почти все присутствующие оказались на голых половицах. Гостей затрясло – они уже были готовы ко всему. Тогда с помощью молодой сообщницы спиритист изобразил гипнотический транс. Ассистенты завязали ему глаза, заткнули рот кляпом и, стянув веревками по рукам и ногам, поместили его, совершенно беспомощного, в деревянный ящик, откуда вскоре начали исходить потусторонние сигналы, жуткие и необъяснимые: ослепительные вспышки света, вой трубы, звон цимбал и стук кастаньет. Наконец из недр ящика вырвалась зловещая «эктоплазменная материя», которая поплыла по комнате, озаряя все вокруг таинственным светом.

Освободившись от пут и выбравшись из ящика (впрочем, когда дверцы открыли, все веревки и узлы по-прежнему были у него на руках и ногах), непостижимым образом стряхнув с себя гипнотический транс, медиум приступил к своему главному делу. После краткой, но цветистой речи об опасностях сношений с миром духов он намекнул, что результат того стоит, и опять впал в транс, чтобы установить контакт с потусторонними силами. Прошло совсем немного времени, и он возвестил присутствующим о появлении духов умерших родственников; от одной стороны к другой были переданы слова утешения.


Как же молодой спиритист достиг такого эффекта? Я уже говорил, что меня сдерживают соображения профессиональной этики. В тот момент я раскрыл лишь самые общие черты этих явлений (и сейчас не смогу сказать большего), которые на поверку оказались иллюзионными трюками.

Вращение стола – даже не трюк (хотя при необходимости – как в том случае – и выполняется фокусниками). Существует малоизвестное физическое явление: десять-двенадцать человек, собравшись за круглым деревянным столом, тяжестью ладоней давят на столешницу; если им внушить, что стол вот-вот начнет вращаться, он через пару минут и впрямь станет подрагивать! Стоит людям ощутить это движение, как стол неизбежно накреняется то в одну сторону, то в другую. Остается только уловить момент, когда ножка стола оторвется от пола, умело подтолкнуть ее носком туфли – и стол с устрашающим грохотом завалится набок. Если повезет, он увлечет за собой едва ли не всех участников, что вызовет всеобщее смятение, но увечий не причинит.

Само собой разумеется, стол, находившийся в тетушкиной комнате, доставили в дом вместе с другим реквизитом. Там, где его ножки соединялись с центральной опорой, снизу был предусмотрительно оставлен небольшой зазор.

Работу с ящиком обрисую лишь в самых общих чертах: опытный иллюзионист без труда избавляется от пут, которые с виду кажутся прочными, особенно если узлы завязаны его же ассистентами. Оказавшись внутри ящика, он в считанные секунды ослабит веревку и начнет подавать самые замысловатые потусторонние сигналы.

Что же касается «загробных» контактов, ради которых и был устроен сеанс, то здесь также существуют стандартные приемы, доступные любому уважающему себя фокуснику.


Я напросился в дом к тетушке, чтобы удовлетворить профессиональное любопытство, но вместо этого, к своему стыду и разочарованию, ушел оттуда в праведном гневе. Весьма заурядные иллюзионные трюки были пущены в ход для обмана несчастных, обезумевших от горя людей. Хозяйка дома уверовала, что любимый муж послал ей слова ободрения из загробного мира; она сызнова пережила свою потерю и так разнервничалась, что вынуждена была удалиться к себе в спальню. Не меньшее потрясение испытал и кое-кто из родни, заслышав голоса покойных близких. Но я-то знал – остальные, конечно, не догадывались, – что это просто обман.

Меня согревала лишь одна мысль: теперь можно и нужно разоблачить этого шарлатана, дабы он прекратил сеять зло. У меня было сильное искушение поставить его на место еще во время сеанса, но я растерялся от его напористой манеры. Пока они вдвоем с помощницей собирали реквизит, мне удалось перекинуться парой слов с мрачным ассистентом и выманить у него визитную карточку спиритиста.

Так я узнал имя и методы работы человека, который впоследствии не упускал возможности отравить мне жизнь:


Руперт ЭнджерЯсновидящий, медиумСпиритические сеансыГарантия полной конфиденциальностиСев. Лондон, Идмистон-Виллас, дом 45

По молодости лет я был неопытен, слепо верил в высокие, как мне грезилось, идеалы (о чем по прошествии времени горько пожалел) и поэтому не сознавал, насколько лицемерна моя позиция. Я решил устроить засаду на мистера Энджера, чтобы разоблачить его мошенничество. Вскоре мне стало известно – не буду уточнять, каким именно образом, – где и когда назначен его следующий спиритический сеанс.

Как и в прошлый раз, сборище намечалось в частном доме на окраине Лондона, но теперь мне пришлось исхитриться, чтобы войти в доверие к родственникам (умершая была матерью семейства). Придя к ним накануне сеанса, я назвался компаньоном Энджера и представил дело так, будто «медиум» не сможет обойтись без моей помощи. Убитые горем домочадцы ничего не заподозрили.

На другой день, загодя притаившись вблизи их дома, я убедился, что досрочное прибытие Энджера, как и в день визита к моей тетушке, было не случайным; можно сказать, оно составляло важнейший предварительный этап. Я исподтишка наблюдал, как спиритист и его помощники выгружали из повозки реквизит и перетаскивали его в дом. Примерно через час, когда до сеанса оставалось совсем немного времени, вошел и я. В комнате царил полумрак; вся бутафория уже стояла на своих местах.

Сеанс, как и прежде, начался с вращения стола; волею судьбы я оказался рядом с Энджером, когда он готовился приступить к делу.

– Мы с вами, часом, не знакомы, сэр? – прошептал он с укоризной.

– Не припоминаю, – ответил я с напускным равнодушием.

– Повадились ходить на сеансы?

– Как и вы, – отрезал я.

Ответом мне стал испепеляющий взгляд, но, поскольку все уже были в сборе, ему ничего не оставалось, кроме как начать действо. Полагаю, он сразу догадался, что я намерен его разоблачить, но надо отдать ему должное: он работал с прежним блеском.

Я выжидал. Обнародовать секрет вращения стола было бы слишком мелко, но вот когда из ящика стали доноситься мистические сигналы, у меня возникло сильное искушение вскочить с места, распахнуть дверцу и показать, кто на самом деле издает эти звуки. Вне сомнения, всем бы стало ясно: мошенник, ослабив путы, сам дудит в трубу и стучит кастаньетами. Но спешить не следовало. Я рассудил, что лучше будет дождаться кульминации эмоционального напряжения, которая наступала в момент обмена так называемыми духовными посланиями. Энджер использовал клочки бумаги, свернутые шариками. Члены семьи заранее написали на них имена, названия предметов, семейные тайны и прочее; прижимая бумажные комочки ко лбу, он делал вид, будто читает эти «духовные послания».

Тут настал мой черед. Вскочив из-за стола, я разорвал цепь рук, которая призвана была создавать психическое поле, и сдернул драпировку с ближайшего окна. В комнату хлынул солнечный свет.

– Какого черта?.. – начал было Энджер.

– Дамы и господа! – вскричал я. – Он самозванец!

– А ну, сядьте на место, сэр! – Ко мне метнулся его помощник.

– Это не более чем ловкость пальцев! – с пафосом продолжал я. – Смотрите: у него одна рука под столом! Оттуда он и вытаскивает послания, которые вам читает!

Меня скрутил здоровяк-ассистент, но я успел заметить, как Энджер дернулся и виновато спрятал приготовленную для трюка бумажку. Тогда отец семейства тоже вскочил из-за стола и с перекошенным от горя и злобы лицом принялся честить меня на все лады. Кто-то из детей поднял рев, и к нему тут же присоединились остальные.

Пытаясь вырваться, я услышал жалобный голос старшего мальчика:

– Где же мама? Она ведь была тут! Она была тут!

– Это шарлатан, мошенник и лжец! – выкрикнул я от самой двери.

Меня выталкивали за порог спиной вперед. Краем глаза я видел, как девушка-ассистентка побежала к окну, чтобы водрузить на место драпировку. Неистово орудуя локтями, я чудом вырвался из железных ручищ, ринулся ей наперерез, грубо схватил ее за плечи и оттолкнул в сторону. Она растянулась на полу.

– Он не умеет говорить с усопшими! – закричал я. – Вашей матушки здесь нет!

В комнате начался бедлам.

– Задержите его! – вопль Энджера перекрыл все остальные голоса.

Верзила опять скрутил мне руки и развернул лицом к присутствующим. Девушка так и не смогла подняться; она смотрела на меня снизу вверх, не помня себя от злости. Энджер не отходил от стола; он держался прямо, уничтожая меня взглядом, но внешне сохранял присутствие духа.

– Я вас знаю, любезный, – отчеканил он. – Знаю даже ваше имя, будь оно проклято. Отныне я буду очень внимательно следить за вашими выступлениями. – Тут он обратился к своему помощнику. – Вышвырнуть его!

Не успел я опомниться, как вылетел за дверь и распластался на тротуаре. Пытаясь по возможности сохранять достоинство, я отряхнул костюм и под любопытными взглядами прохожих быстро зашагал прочь.

В течение нескольких дней меня согревало чувство собственной правоты: как-никак, у безутешных родственников хотели обманом вытянуть деньги, а искусство иллюзиониста использовали в неблаговидных целях. Впрочем, очень скоро в мою душу закрались неизбежные сомнения.

Мне пришло в голову, что на сеансах Энджера люди и вправду получали утешение, каковы бы ни были его истоки. У меня перед глазами всплывали невинные детские лица, на краткий миг озарившиеся верой, что покойная матушка шлет им слова ободрения. Я не мог забыть их улыбки и счастливые взгляды.

Так ли уж это отличалось от желанной мистификации, ради которой публика устремляется в мюзик-холл на выступления иллюзиониста? Если и отличалось, то в лучшую сторону. Разве честнее брать деньги за эстрадное представление, чем за такой вот номер?

С месяц я терзался чувством вины, и в конце концов меня так замучила совесть, что я решил действовать: написал покаянное письмо Энджеру, принеся ему нижайшие извинения.

Ответ не заставил себя ждать – мое собственное письмо вернулось ко мне изорванным в клочки; в конверте также лежала язвительная записка, предлагавшая соединить эти обрывки магическими средствами, подвластными только моей персоне.

Прошло всего два дня, и во время моего выступления в «Льюишем-Эмпайр» он вскочил с места в первом ряду бельэтажа и гаркнул на весь зал:

– Его ассистентка прячется за кулисой, слева от ящика!

Разумеется, так оно и было. У меня оставался выбор: либо дать занавес и ретироваться со сцены, либо продолжить номер, с помпой явить публике ассистентку и услышать жидкие хлопки. В первом ряду бельэтажа зияло пустое кресло, будто щербина от вырванного зуба.

Так началась вражда, которой не видно конца.

Оправданием мне могли служить только горячность молодости, ложно понятая профессиональная честь и незнание светских приличий. Но Энджер тоже не без греха: мои извинения, хотя и слегка запоздалые, были совершенно искренними, отвергнуть их мог только завзятый склочник. Впрочем, Энджер и сам был еще молод. Трудно разобраться в событиях того времени, тем более что наше противостояние длится уже много лет и принимает самые уродливые формы.

Если я тогда поступил опрометчиво, то сразу сделал и примирительный шаг, а вот Энджер все эти годы только разжигает вражду. Сколько раз, устав от его происков, я собирался заново начать и жизнь, и карьеру, но не тут-то было: Энджер каким-то образом добирается до моего реквизита, и номер идет наперекосяк. Однажды вода, которая у меня превращается в красное вино, так и осталась водой, в другой раз вместо гирлянды флажков я театральным жестом извлек из цилиндра голую веревку, а в третий – ассистентка, которой надлежало взмыть в воздух, так и осталась, к моему ужасу, бревном лежать на кушетке.

Был еще случай, когда у входа в театр на всех моих афишах намалевали: «У него меч из картона», «Он достанет из колоды даму пик», «Фокус с зеркалом: следите за его левой рукой» и что-то еще в том же духе. Зрители шли на представление мимо таких вот глумливых надписей.

Возможно, это следовало расценивать даже не как выпады, а как простые розыгрыши, но они могли нанести серьезный ущерб моей сценической репутации, о чем Энджер прекрасно знал.

Откуда мне известно, что это было делом его рук? Иногда он и сам обнаруживал свою причастность: когда мне срывали номер, Энджер неизменно оказывался в зале. При малейшей заминке он вскакивал с места, издавая негодующий возглас. Но главное в другом: провокатор исповедовал тот же взгляд на иллюзионное искусство, что и Энджер. Как мне стало известно, он ставил во главу угла секрет фокуса, или «обманку». Если для выполнения номера требовалась какая-нибудь потайная полочка, укрытая за рабочим столом фокусника, то Энджер сосредоточивался исключительно на ней, даже не допуская, что изобретательный артист может использовать реквизит как угодно. Каковы бы ни были истоки нашей взаимной неприязни, в основе всех разногласий лежало порочное и ограниченное понимание техники трюка, присущее Энджеру. Чудо заключается не в технике, а в искусстве фокусника.

По этой причине «Новая транспортация человека» осталась единственным номером, против которого Энджер ни разу не совершил публичного выпада. Эта иллюзия оказалась ему не по зубам. Он просто-напросто не понимал, как достигается такой эффект, отчасти потому, что я бережно хранил свою тайну, но главным образом из-за моей манеры исполнения.


Глава 7

<p>Глава 7</p>

Каждый номер состоит из трех этапов.

Первый этап – подготовка: зрителю намекают, объясняют, внушают, что ему предстоит увидеть. Реквизит уже стоит на сцене. Иногда в помощь артисту приглашаются добровольцы из публики. Во время подготовки фокусник всеми средствами отвлекает внимание зрителей.

Затем исполнение – сплав многолетнего опыта и артистического таланта фокусника.

Наконец, третий этап, так называемый «эффект», или «престиж», – это продукт магии. Если из шляпы достают кролика, которого раньше как бы не существовало в природе, то он и будет «престижем» этого фокуса.

Среди иллюзионных номеров «Новая транспортация человека» стоит особняком, потому что зрителей, критиков и моих собратьев по профессии интригуют в первую очередь подготовка и исполнение, тогда как меня, иллюзиониста, более всего занимает престиж.

Иллюзионные номера делятся на разные категории, или типы, и таких категорий всего шесть (не считая гипноза – это особая, специализированная область). Любой фокус, который когда-либо исполнялся, подпадает под одну или более из следующих категорий.


1. Возникновение: магическое сотворение предмета или живого существа из ничего.

2. Исчезновение: магическое обращение предмета или живого существа в ничто.

3. Трансформация: кажущееся превращение одного предмета в другой.

4. Перемещение: кажущееся изменение местонахождения двух или более предметов.

5. Опровержение физических законов: например, иллюзорное преодоление гравитации, продевание одного твердого тела через другое, извлечение большого числа предметов или людей из слишком малого на вид объема.

6. Скрытая движущая сила: создание иллюзии самостоятельного движения предметов, например, когда загаданная карта мистическим образом выдвигается из колоды.


Даже с этой точки зрения «Новая транспортация человека» – не очень типичная иллюзия, потому что подпадает по меньшей мере под четыре из вышеназванных категорий, тогда как большинство номеров принадлежит к одной или двум. Правда, в Европе мне довелось видеть замысловатый трюк, совмещавший в себе признаки целых пяти категорий.

Наконец, в арсенале фокусника есть еще различные иллюзионные приемы.

Их классифицировать труднее: когда дело доходит до техники, опытный иллюзионист не брезгует ничем. Техника трюка может быть совершенно примитивной: например, размещение одного предмета позади другого с целью сокрытия его от глаз публики; а может быть и чрезвычайно сложной, требующей предварительной подготовки сцены и участия целой команды ассистентов и «подсадных».

Некоторые приемы давно стали традиционными. Можно использовать «заряженную» колоду, из которой выдвигается одна или несколько нужных карт, или пестрый задник, на фоне которого незаметно проводятся многие манипуляции, или черный стол, который трудно разглядеть из зала; в ход идут и «куклы», и дублеры, и подсадки, и подмены, и обманки. А фокусник с богатой фантазией обязательно придумает что-нибудь оригинальное. Любое техническое изобретение, любое открытие, даже увиденная в магазине незнакомая игрушка обязательно рождают у него вопрос: «Может ли это пригодиться для нового фокуса?» Так, в последние годы для постановки номеров использовались поршневой двигатель, телефон, электричество, а также игрушечная дымовая шашка доктора Уорбла, с помощью которой был достигнут весьма памятный эффект.

Для фокусника магия не составляет тайны. Мы применяем варианты стандартных методов. Номер, который завораживает публику новизной, рассматривается профессионалами только с точки зрения техники. Если кто-то разработал новаторский иллюзион, его непременно переймут другие – это всего лишь вопрос времени.

Любая иллюзия объяснима: для ее достижения используется потайной отсек, умело развернутое зеркало, подсадка ассистента и выбор его в качестве «добровольца», а то и простой отвлекающий маневр.

А теперь я поднимаю руки – пальцы разведены веером, между ними явно ничего не спрятано – и говорю: иллюзион «Новая транспортация человека» похож на любой другой, его тоже можно объяснить. Однако, благодаря сочетанию простого, но тщательно охраняемого секрета, многолетнего опыта и пары отвлекающих маневров вкупе с традиционными приемами, этот номер стал краеугольным камнем моего искусства и всей сценической карьеры. А Энджер, как ни бился, не сумел его раскусить, о чем я и собираюсь поведать дальше.


Мы с Сарой и ребятишками немного отдохнули на Юж. побережье; я брал с собою эту тетрадь.

Сначала заехали в г. Гастингс, где я очень давно не бывал, но долго там не задержались. Город приходит в упадок; боюсь, этот процесс уже необратим. Мастерская отца, проданная после его смерти, опять сменила владельца. Теперь там пекарня. В долине за нашим домом выросло множество новых домов, а вскоре здесь пройдет ж./д. ветка на Эшфорд.

Из Гастингса поехали в Бексхилл. Потом в Истборн. Оттуда – в Брайтон. Наконец, в Богнор.

Первое, что я хочу сказать по поводу этих записей: это я пытался посрамить Энджера, а я был им посрамлен. Помимо этой детали, которая, по большому счету, несущественна, мой рассказ вроде бы точен, даже в иных деталях.

Я подробно комментирую свой секрет, тем самым придавая ему особое значение. В этом мне видится некоторая ирония – после всех моих рассуждений о тривиальности большинства иллюзионных секретов.

Однако мой секрет, как я считаю, отнюдь не тривиален. Разгадать его, м.б., несложно, и Энджеру это, скорее всего, удалось, вопреки всему, что тут написал я. Да и нек. другие, возможно, поняли.

Видимо, любой, кто читает эту историю [3], тоже сумеет додуматься.

Зато никто не догадается, как этот секрет влияет на мой престиж. В том-то и кроется истинная причина, по которой Энджер никогда не узнает всей тайны, если только я сам не подскажу ответ. Ему не дано представить, до какой степени вся моя жизнь определяется сохранением тайны. Вот в чем суть.

Поскольку процесс создания этих записей пока находится под моим контролем, я расскажу, каким видится этот иллюзион из зрительного зала.


«Новая транспортация» с годами видоизменяется, но техника трюка остается прежней.

Вначале я использовал два ящика, затем два шкафа, два стола и, наконец, две скамьи. Один предмет ставится на авансцене, второй – у задника. Точность их расположения роли не играет, на разных площадках реквизит устанавливается по-разному, в зависимости от формы и размеров сцены. Непреложно только одно: расстояние между этими парными предметами должно быть максимальным. Весь реквизит ярко освещен и хорошо просматривается из зала с первой минуты номера до последней.

Опишу первоначальный и, соответственно, самый простой вариант, когда я еще использовал закрытые ящики. В то время иллюзион назывался просто «Транспортация человека».

Как и ныне, этот номер был гвоздем всей программы; изменились только незначительные подробности. Поэтому рассказывать буду так, словно до сих пор показываю на сцене этот ранний вариант.

Либо униформисты, либо ассистенты, а то и волонтеры из публики выкатывают на сцену оба ящика и показывают, что они пусты. Волонтерам разрешается пройти сквозь них, открыв не только дверцы, но и задние стенки, которые крепятся на петлях, а также заглянуть снизу под днище. После этого каждый ящик устанавливается на свое место и закрывается.

После краткой шутливой преамбулы (излагаемой с моим коронным французским акцентом) о том, что иногда весьма желательно быть в двух местах одновременно, я подхожу к ближайшему ящику – будем считать его первым – и открываю дверцу.

Разумеется, внутри все так же пусто. Я беру со стола цветастый надувной мяч и пару раз стучу им об пол, чтобы продемонстрировать его прыгучесть. Вхожу в первый ящик и временно оставляю дверцу открытой.

Бросаю мяч об пол в сторону второго ящика.

Изнутри захлопываю дверцу первого ящика.

Изнутри распахиваю дверцу второго ящика, выхожу оттуда на сцену и ловлю прыгающий в мою сторону мяч.

Как только мяч оказывается у меня в руках, первый ящик эффектно раскрывается створками наружу и оседает на пол; все видят, что он пуст.

С мячом в руках я выхожу к рампе на поклоны.


Глава 8

<p>Глава 8</p>

Позвольте мне кратко суммировать историю моей жизни и карьеры вплоть до последних лет прошлого века.

К восемнадцати годам я стал жить самостоятельно, выступая с фокусами в мюзик-холлах. Но даже при содействии мистера Маскелайна найти работу было нелегко; прошло уже несколько лет, а я так и не добился ни славы, ни богатства, ни упоминания в афишах. В основном ассистировал другим фокусникам, а за квартиру расплачивался из тех денег, которые зарабатывал изготовлением ящиков и другого иллюзионного реквизита. Отцовские уроки столярного дела не пропали даром. Среди иллюзионистов я прослыл безотказным изобретателем и конструктором.

В 1879 году умерла моя матушка, а годом позже не стало и отца.

К концу 1880-х годов, когда мне было слегка за тридцать, я взял себе сценический псевдоним Le Professeur de la Magie и поставил собственную программу, включив в нее «Транспортацию человека» – один из ранних вариантов.

Хотя исполнение самого аттракциона давалось без труда, меня долгое время не удовлетворяли сценические эффекты. Мне не давало покоя, что закрытые ящики лишены таинственности: они не создают у публики ощущения опасности и непостижимости происходящего. Для целей иллюзии такой антураж слишком банален. Шаг за шагом я совершенствовал этот номер: сначала стал использовать шкафчики меньшего размера, в которые едва мог втиснуться; потом столы с маскирующими откидными досками; наконец, в период триумфального шествия «открытой» магии, которую всячески приветствовали в профессиональных кругах, задействовал плоские скамьи, откуда мое тело было хорошо видно из зала вплоть до момента трансформации.

Но в 1892 году у меня созрело решение, которое я столь долго искал. Оно пришло исподволь и словно посеяло семена, из которых впоследствии пробились долгожданные всходы.

В феврале означенного года в Лондон приехал уроженец какого-то балканского государства, изобретатель по имени Николай Тесла; он собирался представить общественности новые эффекты, открытые им в ходе изучения электричества. Не то серб, не то хорват по национальности, Тесла, по сообщениям прессы, говорил с чудовищным акцентом, но тем не менее готовился прочесть цикл лекций для представителей научных кругов. В Лондоне такие мероприятия – не редкость; как правило, они не привлекают моего внимания. Но тут оказалось, что в Америке господина Теслу считали весьма неоднозначной фигурой; без него не обходился ни один научный диспут о природе и использовании электричества, о чем охотно сообщали газеты. Из них-то я и почерпнул кое-какие идеи.

Моим выступлениям всегда недоставало зрелищных сценических эффектов, которые могли бы, с одной стороны, усилить впечатление от «Транспортации человека», а с другой – затушевать технику трюка. Как сообщалось в колонках новостей, Тесла умел генерировать высокое напряжение, которое давало безопасные искры и вспышки, не вызывающие ожогов.

Тесла уже вернулся в Соединенные Штаты, но его лекции оставили по себе заметный след. Очень скоро в Лондоне, а затем и в других городах состоятельные люди начали понемногу использовать электричество. Тогда оно еще было в диковинку и часто упоминалось в новостях: где-то с его помощью была решена некая задача, где-то выполнена определенная работа и так далее. Вскоре до меня дошли слухи, что Энджер пытается перенять мою «Транспортацию человека», и тогда я решил в очередной раз обновить аттракцион. Надумав использовать для этой цели электричество, я стал присматриваться к содержимому дальних полок в лондонских лавках механических товаров. Мой конструктор Томми Элборн в конце концов помог мне разработать аппаратуру. Потом мы ее долго совершенствовали, дополняя иллюзию новыми деталями, но так или иначе в 1896 году невиданный доселе эффект прочно вошел в программу, получившую название «Новая транспортация человека». Она произвела настоящий фурор, взвинтила кассовые сборы и породила множество бесплодных догадок по поводу моего секрета. Иллюзион сопровождался ослепительной электрической вспышкой.


Вернусь немного назад. В октябре 1891 года я женился на Саре Хендерсон, с которой познакомился на благотворительном вечере в ночлежке Армии Спасения. Эта девушка оказалась в числе добровольных помощниц, и в антракте по-свойски зашла ко мне на чашечку чаю. Ей запомнились карточные фокусы, которые я показывал в первом отделении, и она стала шутливо упрашивать меня повторить их для нее одной, надеясь разглядеть, как это делается. Она была так молода и хороша собой, что я уступил, а потом и сам получил огромное удовольствие от ее неподдельного изумления.

Тогда я показывал ей фокусы в первый и последний раз. Наше чувство крепло и затмевало собою мои карточные манипуляции. Мы стали встречаться регулярно и вскоре признались друг другу в любви. Сара прежде не имела никакого отношения ни к мюзик-холлу, ни к варьете; вообще говоря, она происходит из весьма благородного семейства. Ее преданность мне безгранична; когда отец стал грозить, что лишит ее наследства (и, разумеется, осуществил свои угрозы), она осталась со мною несмотря ни на что.

После свадьбы мы сняли меблированные комнаты в Бейсуотере, и вскоре ко мне пришел успех. В 1893 году мы купили просторный дом в Сент-Джонс-Вуд, где живем по сей день. Тогда же у нас родилась двойня, Грэм и Элена.

Я взял за правило не смешивать работу и семейную жизнь. В то время, о котором идет рассказ, я вел свои дела из конторы и мастерской на Элджин-авеню и никогда не брал Сару на гастроли. Когда же я выступал в Лондоне или готовил новую программу, мы жили вместе с нею дома, в тиши и покое.

Нужно особо ценить благодать домашнего очага в свете того, что случилось позже.

Мне продолжать?


Думаю, да; непременно. Полагаю, для меня не секрет, что я имею в виду.


Я дал в театральные журналы объявление о найме ассистентки, потому что моя постоянная помощница, Джорджина Харрис, собралась замуж. Мне всегда внушали ужас те перипетии, которые связаны с приходом нового члена труппы, тем более такого незаменимого, как сценический ассистент. Получив по почте заявление от Олив Уэнском, я не составил определенного мнения насчет ее способностей и поэтому не торопился с ответом.

В письме говорилось, что ей двадцать шесть лет; мне же хотелось нанять девушку помоложе. Далее она писала, что вначале работала профессиональной танцовщицей, а потом перешла в иллюзион. Известно, что многие иллюзионисты охотно берут в ассистентки танцовщиц, гибких и тренированных; что до меня, я всегда старался выбирать девушек, уже имеющих опыт иллюзионных выступлений, а не тех, кто уцепился за случайно подвернувшуюся работу. Так или иначе, письмо Олив Уэнском пришло в такой момент, когда найти подготовленную ассистентку было нелегко, и в конце концов я пригласил ее на просмотр.

Отнюдь не всякая девушка может стать ассистенткой иллюзиониста. Для этого необходимы определенные физические данные. Само собой разумеется, она должна быть молода; если она не наделена природной красотой, то, по крайней мере, в гриме ее лицо должно выглядеть привлекательным. Кроме того, у нее обязательно должно быть стройное, гибкое и сильное тело. Ей придется подолгу замирать без движения, сидеть на корточках, стоять на коленях или лежать скрючившись в тесном ящике, а при появлении на сцене выглядеть совершенно непринужденно и естественно. Но самое главное, от нее требуется беспрекословное повиновение самым причудливым требованиям и невероятным приказам своего патрона, который воплощает задуманную иллюзию.

Как было заведено, просмотр состоялся у меня в студии на Элджин-авеню. Здесь, среди распахнутых шкафчиков, зеркальных кубов и задрапированных ящиков, неизбежно выплывали на свет некоторые секреты моей профессии. Никогда не вдаваясь в объяснения того или иного трюка (разве что этого требовали особенности номера), я все же внушал своим помощникам, что для всего есть разумное обоснование и каждое мое действие вполне целесообразно. Во время исполнения некоторых иллюзий, в том числе и входивших в мой репертуар, использовались ножи, кинжалы или огнестрельное оружие; из зала это выглядело рискованно. К примеру, «Новая транспортация человека», сопровождаемая электрическими вспышками и клубами дыма, до смерти пугает зрителей первых шести рядов! Вместе с тем мои ассистенты должны были чувствовать себя в полной безопасности. Единственным номером, который держался в строжайшем секрете, оставалась «Новая транспортация человека»; даже ассистентка, находившаяся вместе со мною на сцене в начале номера, не была посвящена в тайну этой иллюзии.

Отсюда можно заключить, что я работаю не в одиночку; то же можно сказать и обо всех других современных фокусниках. Кроме сценических ассистентов у меня работал Томас Элборн, мой незаменимый конструктор, а также двое нанятых им юных подмастерьев, которые помогали изготавливать и содержать в порядке реквизит. Томас был со мной практически с самого начала. До этого он работал у Маскелайна в Египетском театре.

(Томас Элборн знал мой самый потаенный секрет; иначе он не смог бы работать. Но я ему доверял; иначе я не смог бы работать. Я умышленно выбираю однозначные слова – так легче передать мое однозначное доверие. Томас всю жизнь состоял при фокусниках и уже давно ничему не удивлялся. Всеми своими знаниями из области магии я так или иначе обязан ему. Но при этом за долгие годы нашего сотрудничества, прекратившегося только теперь, с его уходом на покой, он не выдал ни единого чужого секрета – ни мне, ни другим. Только умалишенный мог бы усомниться в его преданности. Томас был уроженцем Лондона – он появился на свет в Тоттенхеме. Состоял в браке, однако детей не нажил. По летам он годился мне в отцы, но я так и не узнал, какова же между нами разница в возрасте. Когда со мною начала выступать Олив Уэнском, ему, видимо, стукнуло семьдесят.)

Решение принять на работу Олив Уэнском созрело практически сразу. У нее была прелестная, точеная фигурка – не долговязая, не широкая в кости. Горделивая посадка головы подчеркивала правильный овал лица. Американка по происхождению, она так и не избавилась от акцента, типичного, по ее словам, для жителей Восточного побережья, хотя уже не первый год работала в Лондоне. Стараясь держаться как можно проще, я представил ее Томасу Элборну и Джорджине Харрис, а затем спросил, может ли она предъявить какие-нибудь рекомендации. При найме персонала это немаловажный момент; рекомендательное письмо от известного иллюзиониста почти всегда играло для меня решающую роль. Олив предъявила две рекомендации: одну дал неизвестный мне фокусник, выступавший на курортах Суссекса и Гемпшира, зато вторую – сам Жозеф Бюатье де Кольта, один из виднейших иллюзионистов того времени. Не скрою, это произвело на меня должное впечатление. Я передал рекомендацию де Кольта Томасу Элборну, чтобы посмотреть на его реакцию.

– И долго вы работали у мсье де Кольта? – спросил я.

– Всего пять месяцев, – ответила она. – У меня был контракт только на период гастролей по Европе.

– Так-так.

После этого вопрос о найме стал чистой формальностью, но мне все равно полагалось проверить ее навыки. Именно для этой цели на просмотр явилась Джорджина: было бы недопустимо требовать, чтобы претендентка, даже такая опытная, как Олив Уэнском, демонстрировала свои таланты в отсутствие «дуэньи».

– Вы принесли с собою балетное трико? – спросил я.

– Конечно, сэр.

– Тогда будьте любезны…

Через несколько минут Олив Уэнском, переодевшись в облегающее трико, подошла в сопровождении Томаса к нашему реквизиту, где ей предстояло показать, на что она способна. Появление цветущей девушки из якобы пустого шкафчика – это один из стандартных иллюзионных трюков. Ассистентка должна втиснуться в потайной отсек: чем меньше пространство, тем поразительнее результат. Для вящего эффекта девушку непременно облачают в пышное, яркое платье, расшитое блестками, которые сверкают в огнях рампы. Нам всем сразу стало ясно, что Олив прекрасно знает, что к чему. Сначала Томас подвел ее к «Паланкину» (от которого мы к тому времени практически отказались, ибо трюк получил слишком широкую известность), и нам даже не пришлось ей показывать, где расположен потайной отсек, – она с ходу забралась внутрь.

После этого мы с Томасом решили посмотреть, как она выполняет «Ярмарку тщеславия» – это иллюзия прохождения сквозь зеркало, трюк сам по себе несложный, но требующий от ассистентки значительной ловкости и координации движений. Олив сказала, что ей не доводилось исполнять его на сцене, но стоило нам продемонстрировать ей механизм, как она, ловко изогнувшись, прошла насквозь с похвальной быстротой.

Оставалось только проверить соответствие ее физических данных нашему основному трюку; впрочем, окажись она слишком рослой, мы с Томасом уже были готовы решиться на подгонку части аппаратуры. Но оказалось, что беспокоиться не о чем. Томас поместил ее внутрь ящика, который у нас использовался для номера «Казнь принцессы» (доставляющего массу неприятностей ассистентке, вынужденной надолго застывать без движения в крайне неудобной позе). Она входила и выходила без сучка без задоринки, заверив нас, что готова сидеть скорчившись, сколько потребуется.

Излишне говорить, что Олив Уэнском с честью выдержала и все остальные испытания, по окончании которых я объявил о своем решении и положил ей обычное в таких случаях жалованье. За одну неделю мы с ней отрепетировали все номера программы, которые требовали ее участия. Вскоре Джорджина, выйдя замуж, взяла расчет, и Олив стала моей постоянной ассистенткой.


Как гладко все выходит на бумаге, как бесстрастно и профессионально! Вот я изложил официальную версию, а теперь слово возьму я; согласно нашей Конвенции добавлю к этому, если позволите, пару непреложных истин, которые до сих пор скрывал от своих близких. Еще немного – и Олив сделала бы из меня полного идиота; т. обр., будет только справедливо, если я открою правду.

Разумеется, Джорджина не присутствовала при этих испытаниях. И я тоже. В студии был Томми Элборн, но он, как обычно, держался в сторонке. Мы с Олив сидели наедине у меня в кабинете.

Я спр., есть ли у нее с собою балетное трико, и она отв., что нет. Глядя на меня в упор, она держала красноречивую паузу, пока я соображал, к чему бы это и что у нее на уме. Все претендентки знают, что их будут обмерять и подвергать всяческим проверкам. Никто не приходит на просмотр без трикотажного костюма.

Ну, для Олив закон был не писан. Помолчав, она произнесла:

– Трико – это лишнее, милый мой.

– Но с нами нет дуэньи, дорогуша, – ответил я.

– Вот и славно!

Она проворно сбросила платье и предстала в таком виде, кот-й уместен только в будуаре: ее нижнее белье было весьма нескромным и никак не подходило для работы с аппаратурой. Я подвел ее к «Паланкину», и она, прекрасно зная, что именно от нее требуется и в каком отсеке ей положено спрятаться, попросила меня ее подсадить. Т. е., мне нужно было коснуться руками ее полуобнаж-го тела! Точно то же самое повторилось и при знакомстве с реквизитом для «Ярмарки тщеславия». Более того, выходя из потайной дверцы, она сделала вид, будто споткнулась, и упала прямо ко мне в объятья. Просмотр завершился на оттоманке в дальнем углу мастерской. Томми Элборн деликатно удалился; мы этого даже не заметили. Во всяком случае, потом его там не оказалось.

А в остальном события описаны верно. Я принял ее на работу, и она оч. хор. научилась управляться со всей аппаратурой, которая требовала ее участия.


Глава 9

<p>Глава 9</p>

Мои выступления традиционно открывал фокус с китайскими кольцами. Это несложный номер, исполнять его – одно удовольствие, да и зрителям нравится, даже если они видели его раньше. Кольца сверкают в огнях прожекторов, мелодично позвякивают; руки иллюзиониста совершают ритмичные движения, соединяя и разъединяя цепь; публика смотрит, как загипнотизированная. Этот трюк разгадать невозможно – разве что подойти к артисту на расстояние вытянутой руки и выхватить у него кольца. Такое зрелище неизменно завораживает, электризует зал, создает ощущение тайны и чуда.

После этого я выкатываю вперед ящик-модерн, который дожидался своей очереди в глубине сцены. Приблизительно в метре от рампы я его поворачиваю, чтобы из зала были видны боковые стенки и задняя панель. На глазах у всех я обхожу его кругом – мои ноги все время виднеются между сценой и днищем. Зрители уже убедились, что сзади никто не прячется; теперь они могут удостовериться, что и внизу тоже никого нет. Тогда я демонстрирую всем, что ящик пуст, захожу и отодвигаю засов, чтобы распахнулась задняя панель – ящик просматривается насквозь. Публика видит, как я прохожу туда-обратно и снова запираю заднюю панель. Дверца все время остается открытой; пока я вожусь с задней панелью, зрители вольны разглядывать ящик изнутри. Впрочем, там они не увидят ничего интересного: ящик, как ему и полагается, пуст. Затем я резко захлопываю дверцу, вращаю ящик на роликах и снова распахиваю дверцу. Внутри оказывается сияющая улыбкой девушка в пышном наряде; едва умещаясь в тесном ящике, она шлет публике воздушные поцелуи, выходит на авансцену, кланяется и удаляется под гром оваций.

Я откатываю ящик в сторону, и Томас Элборн без лишнего шума увозит его за кулисы.

Объявляется следующий номер. Он не такой зрелищный, но зато в нем участвуют два-три добровольца из публики. В каждой программе хоть раз да используется колода карт. Фокусник обязан продемонстрировать ловкость рук, иначе собратья по профессии могут объявить, что он только и способен нажимать на кнопки. Я подхожу к рампе; у меня за спиной опускается занавес. Это необходимо, с одной стороны, для создания более доверительной обстановки, которая требуется при показе карточных фокусов, а с другой – для того, чтобы Томас подготовил аппаратуру для «Новой транспортации человека».

Когда с карточными фокусами покончено, следует нарушить атмосферу сосредоточенности зала; для этого я быстро показываю целую серию захватывающих манипуляций. Флажки, гирлянды, веера, воздушные шары, шелковые платки – все это безостановочно мелькает у меня в руках, извлекается из-под манжет, из карманов и создает вокруг меня яркий, стремительный калейдоскоп.

Между тем у меня за спиной проходит ассистентка; зрителям кажется, будто она собирает гирлянды, а на самом деле я незаметно получаю от нее спрессованные материалы для продолжения номера. Дело кончается тем, что я стою по колено в цветных лоскутах бумаги и шелка. Зал аплодирует; я раскланиваюсь.

Под несмолкающие аплодисменты у меня за спиной поднимается занавес, и за ним в полумраке виднеется аппаратура для «Новой транспортации человека». Ассистенты, стремительно появившиеся из-за кулис, ловко подбирают цветные лоскуты.

Выйдя на авансцену, я заговариваю с публикой, прибегая к своему коронному французскому акценту. Я объясняю, что следующий номер сделался возможным только благодаря открытию электричества. Иллюзион черпает энергию из недр Земли; на него работают невообразимые силы, которые мне и самому не до конца понятны. Я сообщаю зрителям, что у них на глазах свершится настоящее чудо, в котором у жизни и смерти шансы равны – как бывало в истории, когда мои предки бросали жребий, чтобы решить, кому отправляться на гильотину.

В ходе этого монолога сценическое освещение делается все ярче, огни рампы отражаются в начищенных до блеска металлических опорах, в золотистых витках проводов, в сверкающих стеклянных сферах. Аппаратура – это воплощенная красота, но красота тревожная, ибо в наши дни всем известны опасности, которые таит в себе электричество. В газетах не раз описывались страшные ожоги, а то и смертельные случаи, вызванные этой невиданной силой, которая уже прижилась в больших городах.

Декорации сконструированы таким образом, чтобы еще раз напомнить об этих ужасах. Они светятся множеством мерцающих лампочек, которые поочередно вспыхивают во время монолога. Сбоку закреплен огромный стеклянный шар, внутри которого потрескивает и брызжет искрами электрическая дуга. Из зала кажется, что самое главное в этом нагромождении – длинная деревянная скамья, поднятая на три фута над сценой. Пространство сзади, по бокам и снизу хорошо просматривается. На одном краю сцены, возле шара с электрической дугой, имеется небольшой помост, грозно ощетинившийся голыми проводами. Над ним красуется расцвеченный огнями балдахин. На другом краю, в удалении от зала, блестит металлический конус, обвитый спиралью мерцающих огоньков. Он крепится на шарнирах, что позволяет ему вращаться в разных плоскостях. Вокруг скамьи, на стеллажах и в нишах, затаились оголенные клеммы. От этого устройства исходит гул, который наводит на мысль о колоссальной энергии, таящейся внутри.

Я сообщаю зрителям, что с радостью пригласил бы кого-нибудь из них на сцену для осмотра аппаратуры, не будь это сопряжено с огромным риском для жизни. Даю понять, что прежде имели место трагические случаи. Во избежание этого, говорю я, мне пришлось изобрести пару безобидных способов продемонстрировать мощность этого аппарата. Я сыплю щепотку магния на оголенные контакты, и зрителей в первых рядах на мгновение ослепляет ярчайшая белая вспышка! К потолку поднимаются клубы дыма, а я тем временем беру лист бумаги и опускаю его на полускрытую часть аппарата; бумагу тут же охватывает пламя, и дым от нее также устремляется вверх, к колосникам. Гул нарастает. Создается впечатление, что аппарат, словно живое существо, едва сдерживает грозные потаенные силы.

Из левой кулисы появляется моя ассистентка, толкающая перед собой ящик на колесах. Он сколочен из толстых досок, но легко поворачивается вокруг своей оси. Передняя дверца и боковые стенки распахиваются, и все видят, что внутри пусто.

Сделав скорбную мину, я подаю знак ассистентке; она выносит пару огромных коричневых перчаток, которые не отличить от кожаных. Я сую в них руки, девушка подводит меня к помосту и ставит так, чтобы я оказался позади него. Из зала хорошо виден мой торс; все убеждаются, что поблизости нет ни зеркала, ни ширмы. Мои руки в перчатках опускаются на помост, гул становится еще громче, а потом вспыхивает яркий электрический разряд. Я отшатываюсь, будто до смерти напуган.

Ассистентка в ужасе пятится назад. Прерывая свой монолог, я прошу ее в целях безопасности удалиться со сцены. Для виду она упрямится, но потом с явным облегчением убегает за кулисы.

Я приближаюсь к металлическому конусу, берусь за него руками в перчатках и с величайшей осторожностью поворачиваю верхушкой прямо в направлении ящика.

Близится кульминационный момент. Из оркестровой ямы звучит барабанная дробь. Я еще раз опускаю ладони на помост, и от моего прикосновения чудесным образом вспыхивают те лампы, которые дотоле ждали своего часа. Зловещий гул усиливается. Тогда я присаживаюсь на край помоста, поворачиваюсь боком, отрываю ноги от пола и, наконец, медленно растягиваюсь во весь рост посреди зримого неистовства электрических сил.

Подняв кверху сначала одну руку, затем другую, я плавно стягиваю перчатки. Потом руки опускаются вдоль туловища и свешиваются по бокам помоста. С той стороны, которая обращена к зрительному залу, пальцы словно невзначай попадают в углубление, где только что воспламенилась бумага. Вспыхивает слепящий свет, и тут же все огни вокруг моего помоста гаснут.

В этот миг… я исчезаю.

Тотчас распахиваются дверцы ящика – и за ними обнаруживается ваш покорный слуга, скрючившийся в три погибели.

Я неловко вываливаюсь из открытого ящика прямо на планшет сцены. Под лучами прожекторов мало-помалу прихожу в себя. Встаю, жмурясь от слепящих огней. Смотрю в зрительный зал. Поворачиваюсь к помосту, жестом напоминая публике, где только что находился. Поворачиваюсь к ящику, оставшемуся у меня за спиной, и жестом напоминаю публике, откуда появился.

Раскланиваюсь.

У всех на виду свершилось невероятное. Сила электричества перенесла меня из одного конца сцены в другой. Десять футов сквозь пустоту. А то бывает футов двадцать или даже тридцать – в зависимости от размеров сцены.

Это и есть транспортация человека. Чудо, непостижимость, иллюзия.

На сцене вновь появляется ассистентка. Опираясь на ее руку, я улыбаюсь и снова раскланиваюсь. Занавес опускается под бурю оваций.


Если ничего более я не скажу, все это будет приемлемо. Я больше вмешиваться не стану. А я могу спокойно рассказывать дальше, до самого конца.


Глава 10

<p>Глава 10</p>

Снятая мною квартира в Хорнси (это в северной части Лондона, на расстоянии нескольких миль от Сент-Джонс-Вуд) оставляла желать много лучшего. Я выбрал ее лишь потому, что этот заурядный доходный дом середины нынешнего века располагался в тихом безвестном переулке, и это меня вполне устраивало. Моя квартира была угловой и выходила окнами в небольшой дворик; с общей лестницы в нее вела неприметная дверь третьего этажа.

Не успел я там обосноваться, как пожалел о своем решении. Почти все квартиры (в общей сложности их насчитывалось десять) занимали люди скромного достатка, жившие сообразно своим доходам; у всех были дети; вдобавок по дому то и дело шныряла какая-то прислуга. Мое холостяцкое существование, да еще в такой просторной квартире, возбуждало всеобщее любопытство. Как я ни старался держаться особняком, какие-то соприкосновения были неизбежны, и вскоре я почувствовал, что сделался предметом досужих толков. Поначалу я даже собирался съехать, но успокаивал себя тем, что нашел пристанище для отдыха между выступлениями; да и кто бы мог поручиться, что в другом месте сплетницы оставят меня в покое? Соблюдая вежливый нейтралитет, я приходил и уходил без лишнего шума, чтобы избежать ненужных встреч, но вместе с тем не прятаться от соседей. Они же, по-видимому, вскоре утратили ко мне интерес. Англичане всегда проявляли терпимость к разного рода чудакам, поэтому мои возвращения заполночь, уединенный образ жизни, отсутствие слуг и тайные источники доходов не внушали опасения квартирантам, а потом и вовсе перестали их занимать.

Впрочем, здесь мне еще долго жилось крайне неуютно. Квартира сдавалась без мебели; на первых порах я смог приобрести лишь кое-что из дешевых мелочей, ибо все мои заработки уходили на содержание нашего семейного дома в Сент-Джонс-Вуд. Для обогрева мне служила дровяная печь; поленья приходилось таскать со двора. От топки веяло нестерпимым жаром, однако чуть поодаль никакого тепла не ощущалось вовсе. Ковры если и были, то лучше о них не вспоминать.

Но все же эта квартира служила мне прибежищем, и, бывало, подолгу; волей-неволей нужно было думать о создании хоть какого-то комфорта и сносных условий для отдыха.

Бытовые неудобства, конечно же, отступали по мере того, как росли мои заработки, что позволило обзавестись предметами первой необходимости; но меня по-прежнему угнетало бремя одиночества и разлуки с родными. Ни тогда, ни теперь никто еще не придумал лекарства от тоски. На первых порах, когда вдали от меня оставалась только, Сара, я и то не находил себе места, а уж после рождения двойняшек, Грэма и Элены, меня просто снедала тревога, особенно когда кто-нибудь из малышей болел. Я убеждал себя, что моя семья хорошо обеспечена и окружена заботой, что слуги добросовестны и надежны, что в случае болезни мы сможем позволить себе услуги лучших врачей, но это было мне слабым утешением, хотя и придавало некоторую долю уверенности.

Когда я еще только обдумывал «Новое чудо транспортации» и его современную версию, а также свою артистическую карьеру в целом, мне и в голову не приходило, что семейная жизнь может поставить под угрозу все остальное.

Желание бросить эстраду, никогда больше не исполнять этот номер и вообще отказаться от сценической магии посещало меня не раз и не два, причем именно в такие минуты, когда семейный долг, привязанность к милой жене и горячая любовь к детям ощущались наиболее остро.

Бесконечно тоскливые дни, проведенные в этой квартире, а иногда и целые недели театрального межсезонья оставляли мне предостаточно времени для размышлений.

Самое главное – это меня не сломило.

Я выдержал трудности первых лет. Выдержал бремя славы и богатства. Держусь по сей день, хотя от моего знаменитого иллюзиона только и осталось, что неразгаданная тайна.

Впрочем, теперь стало гораздо легче. Приняв на работу Олив Уэнском, я через пару недель случайно узнал, что она снимает комнату в какой-то заштатной привокзальной гостинице – адрес более чем сомнительный. Когда я призвал ее к ответу, она объяснила, что бывший работодатель из Гемпшира обеспечивал ей жилье, которое, естественно, пришлось освободить по расторжении контракта. К этому времени мы с Олив уже привычно пользовались оттоманкой в углу мастерской, и до меня дошло, что мне тоже нелишне было бы предложить ей квартиру.

Все решения такого рода диктовались Конвенцией, но в данном случае это было простой формальностью. Олив не замедлила перебраться ко мне в Хорнси. Там она и осталась, там живет и поныне.

До ее признания, которому суждено было изменить всю мою жизнь, оставались считанные недели.


В конце 1898 года у меня сорвался один ангажемент, поэтому между представлениями «Нового чуда транспортации» возник недельный перерыв. Я лишь однажды наведался в мастерскую, а все остальное время провел вместе с Олив в Хорнси, наслаждаясь домашним уютом и чувственными радостями. Мы начали отделывать квартиру и купили кое-что из хорошей мебели, благо успешные выступления в престижном мюзик-холле «Иллирия» принесли ощутимый доход.

Накануне окончания этого безоблачного отрезка жизни – через день нас ожидал эстрадный театр «Ипподром» в Брайтоне – Олив сообщила мне убийственную весть. Это произошло поздно ночью, когда мы умиротворенно лежали рядом, готовясь отойти ко сну.

– Послушай, милый, – заговорила она, – я вот о чем думаю: нужно тебе подыскать другую ассистентку.

У меня отнялся язык. До той минуты мне казалось, что жизнь наконец-то достигла желанного равновесия. Я обзавелся семьей. Обзавелся любовницей. С женою жил в доме, с любовницей – в квартире. Я не мог нарадоваться на детей, обожал жену, пылал страстью к любовнице. Моя жизнь разделилась на две части, которые никоим образом не пересекались; одна сторона не подозревала о существовании другой. Кроме всего прочего, моя возлюбленная работала у меня ассистенткой и была в этой роли совершенно прелестна и обворожительна. Она безупречно справлялась со своими сценическими обязанностями, а благодаря ее эффектной внешности мои представления, несомненно, приобрели еще большую популярность. Я, как говорится, своего не упускал. И вот одна-единственная фраза грозила перечеркнуть все достигнутое, ввергнув меня в бездну отчаяния.

Заметив мое состояние, Олив сказала:

– Мне давно пора снять камень с души. Но дело не так плохо, как тебе кажется.

– Думаю, хуже некуда.

– Ну, если ты услышишь только первую половину, то согласишься, что бывает и хуже, а если наберешься терпения и выслушаешь меня до конца, тебе сразу станет легче.

Вглядевшись в ее лицо, я упрекнул себя за невнимательность: Олив выглядела странно взволнованной. Дело явно принимало серьезный оборот.

Ее рассказ обрушился на меня лавиной и очень скоро подтвердил мои наихудшие опасения. От услышанного я похолодел.

Олив начала с того, что хочет уйти со сцены по двум причинам. Во-первых, она работала на подмостках не один год и просто-напросто устала. По ее словам, ей хотелось сидеть дома, оставаться моей возлюбленной и радоваться моим успехам со стороны. Она обещала повременить, покуда я не найду ей подходящую замену. Это еще полбеды. Но, как она предупреждала, имелась также вторая причина. И заключалась она в том, что Олив подослал ко мне некто, задумавший вызнать мои профессиональные тайны. Это был…

– Энджер! – вскричал я. – Тебя подослал Руперт Энджер?

Она не стала отпираться, но, увидев мою ярость, поспешно отодвинулась на безопасное расстояние, а потом разрыдалась. Я лихорадочно пытался вспомнить, о чем рассказывал ей сам, какую аппаратуру она видела за кулисами и на сцене, какие секреты могла вызнать или разгадать и что успела сообщить моему врагу.

На какое-то время я перестал воспринимать ее слова и утратил способность к объективному, логическому мышлению. Впрочем, Олив только всхлипывала и умоляла выслушать ее до конца.

Этот бессмысленный, удручающий разговор длился часа два, если не три. К полуночи мы окончательно зашли в тупик и нестерпимо захотели спать. Выключив свет, мы опустились на подушку рядом друг с другом; даже это страшное откровение не смогло в одночасье переломить наших привычек.

Но сон не приходил; лежа в темноте, я пытался найти решение, однако мысли бешено метались по замкнутому кругу. Потом из темноты прозвучал голос Олив, тихий, но настойчивый:

– Неужели ты не понимаешь, что, будь я шпионкой Руперта Энджера, ты бы не услышал от меня ни слова? Да, мы с ним были близки, но он мне осточертел, да еще начал ухлестывать за какой-то девицей, и это меня доконало. У него навязчивая идея – как бы тебе насолить; мне стало невтерпеж, и я сама затеяла всю эту историю. Но когда я познакомилась с тобой… все мои представления перевернулись. Ты совсем не такой, как Руперт. Дальше тебе известно; ведь у нас с тобой все было всерьез, правда? Руперт по-прежнему надеется, что я за тобой шпионю; правда, теперь до него наверняка дошло, что по доброй воле я не стану на тебя доносить. Но пока я работаю с тобой, он не оставит меня в покое. Поэтому я и хочу уйти со сцены, спокойно жить в этой квартире, жить с тобой, Альфред. Знаешь, я чувствую, что полюбила тебя…

И так далее, до утра.

Когда за окном сквозь унылый дождик забрезжил гнетущий серый рассвет, я сказал:

– Мое решение таково. Ты отправишься к Энджеру с отчетом. Я научу тебя, что ему сообщить, и ты повторишь все слово в слово. Скажешь, что это и есть тайна, которую он хотел выведать. Наговори ему чего угодно, лишь бы только он поверил, что ты выкрала мой секрет. А после этого, если ты вернешься сюда, если поклянешься, что никогда не будешь иметь никаких дел с Энджером, и если – только если – я тебе поверю, мы сможем попробовать начать все с начала. Ты на это готова?

– Сегодня же сделаю, как ты сказал, – пообещала она. – Я хочу раз и навсегда вычеркнуть Энджера из своей жизни!

– Прежде я должен сходить в мастерскую. Надо решить, что именно можно сообщить Энджеру без ущерба для дела.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, я оставил Олив дома, а сам вышел, вскочил на омнибус и поехал на Элджин-авеню. Заняв место наверху, я курил трубку и раздумывал, не ослеп ли я от любви и не пойдет ли прахом все, что у меня есть.

В мастерской эти вопросы подверглись серьезному обсуждению. Хотя дело приняло скверный оборот, в условиях многолетнего существования Конвенции такое случается; вот и на этот раз у меня не создалось ощущения, будто на моем пути возникла небывалая или непреодолимая трудность. Да, мне пришлось нелегко, но Конвенция не была нарушена – она осталась моим надежным оплотом. Более того, в качестве подтверждения безграничной веры в Конвенцию могу записать, что остался-то в мастерской именно я, тогда как я вернулся в квартиру.

Олив под мою диктовку написала своим почерком то, что нужно. Она явно нервничала, но все же намеревалась по мере сил выполнить эту миссию. Чтобы направить Энджера по ложному пути, сообщение должно было звучать правдоподобно и содержать нечто такое, до чего он бы сам не додумался.

В 14.25 Олив уехала из Хорнси, взяв с собой эту записку, а вернулась только в 23.00.

– Дело сделано! – воскликнула она с порога. – Он клюнул на эту удочку. Все идет к тому, что я его больше не увижу и, конечно, никому – включая его самого – не скажу о нем доброго слова.


Я никогда не спрашивал, что произошло за восемь с половиной часов ее отсутствия и почему ей понадобилось столько времени, чтобы всего лишь отвезти записку. Как рассказала сама Олив – возможно, это и правда, хотя бы потому, что без затей, – она, проехав через весь Лондон на омнибусе, не застала Энджера дома, зато узнала, что он выступает на другом конце города, – где уж тут было управиться быстрее. Но в тот вечер, вплоть до ее возвращения, меня час за часом одолевали убийственные мысли о том, что бывают двойные агенты, которые при встрече с бывшим хозяином позволяют еще раз себя перевербовать, а потом либо исчезают, либо возвращаются с новым подрывным заданием.

Впрочем, та история произошла в конце 1898 года, а эти строки пишутся в знаменательное время: сейчас январь 1901. (Не могу отрешиться от событий внешнего мира. Накануне того дня, когда я взялся за перо, наконец-то упокоилась душа ее величества королевы Виктории, и теперь страна выходит из траура.) Тогда, более двух лет тому назад, Олив сдержала слово и вернулась ко мне; она остается со мною до сих пор, послушная моим желаниям. Моя карьера складывается вполне удачно, я занимаю прочное положение на эстраде и не нуждаюсь в средствах, благополучно существуя на два дома. Руперт Энджер после получения ложных сведений, которые сообщила ему Олив, не совершил против меня ни единого выпада. Все вокруг спокойно; после бурно прожитых лет моя жизнь вошла в мирное русло.


Глава 11

<p>Глава 11</p>

Без всякой охоты пишу эти строки в 1903 году. Я не собирался больше открывать дневник, но жизнь спутала все мои планы.

Руперт Энджер внезапно скончался в возрасте сорока шести лет. Он был на год младше меня. По сообщению «Тайме», смерть наступила в результате осложнений после увечья, полученного в ходе выступления на сцене какого-то театра в Суффолке. Я зачитал до дыр сначала эту заметку, а потом еще одну, более скупую, напечатанную в «Морнинг Пост», пытаясь напоследок откопать хоть что-то доселе неизвестное, однако не нашел для себя ничего нового.

Я давно догадывался о его болезни. Когда я в последний раз видел его собственной персоной, он был совсем плох; похоже, его подтачивал какой-то хронический недуг.

Могу подытожить то, что говорилось в двух опубликованных некрологах – они сейчас лежат передо мной. Энджер родился в 1857 году в графстве Дербишир, но в юности перебрался в Лондон, где обосновался на долгие годы и достиг значительных творческих успехов. Объездил с гастролями всю Великобританию, а также Европу, трижды побывал в Новом Свете, причем в последний раз – в начале нынешнего года. Ему принадлежит идея создания нескольких иллюзионных номеров (среди них «Утренний свет», в ходе которого из якобы запаянного сосуда на глазах у публики появлялась девушка-ассистентка – этот номер переняли многие иллюзионисты). Последним его достижением стала иллюзия под названием «Яркий миг», которую он исполнял в тот роковой день. Репутация блестящего фокусника обеспечила ему большой успех среди устроителей домашних вечеров и небольших собраний. У него остались жена, сын и две дочери; с ними он жил в Лондоне до конца своих дней. Он регулярно выступал перед публикой, пока не стал жертвой несчастного случая.


Глава 12

<p>Глава 12</p>

О смерти Энджера я пишу без всякого злорадства. Она стала трагической развязкой целой череды событий, растянувшихся более чем на два года. Заносить их в дневник я не счел нужным, ибо, как ни прискорбно, они грозили возобновлением нашей вражды.

Как уже говорилось, моя жизнь, личная и артистическая, вошла в спокойное и приятное русло; о большем я и не мечтал. У меня сложилось искреннее убеждение, что в случае очередной нападки или каверзы Энджера я смогу просто отмахнуться от него, как от мухи. Более того, направив его – с помощью записки, которую отвезла Олив – по ложному следу, я с полным основанием считал, что сделал завершающий ход. Я рассчитывал сбить его с толку, заставив искать отгадку несуществующей тайны. Поскольку он исчез с моего горизонта на целых два года, естественно было предположить, что план удался.

Однако не успел я завершить первую часть этого повествования, как на глаза мне попался журнальный обзор представления, которое шло на подмостках театра «Эмпайр» в Финсбери-Парк. Там упоминалось имя Руперта Энджера, причем, судя по всему, его номер вовсе не считался гвоздем программы. В журнале вскользь говорилось: «…отрадно, что его талант не померк». Одно это наводило на мысль, что в карьере Энджера наступил затяжной кризис.

Но через пару месяцев положение резко изменилось. В одном из профессиональных изданий, посвященных иллюзионному жанру, было помещено интервью с Энджером, а рядом – его фотография. Какая-то ежедневная газета в редакционной колонке упомянула «возрождение искусства престидижитации», отметив, что выступления фокусников снова обеспечивают полные сборы в мюзик-холлах. Среди немногих, кого назвали поименно, был и Руперт Энджер.

А еще через небольшой промежуток времени, который потребовался для подготовки материала, один из специализированных журналов, распространяемый только по подписке, подробно рассказал о творчестве Энджера. Его нынешнюю программу назвали триумфальным достижением в области сценической магии. Критик особо выделил новую иллюзию под названием «Яркий миг». В рецензии говорилось, что уровень артистической техники здесь поднят на недосягаемую высоту и в обозримом будущем никто не сможет повторить этот номер, если господин Энджер сам не раскроет своих секретов. Далее было сказано, что «Яркий миг» выгодно отличается от «прежних опытов» в области иллюзии перемещения – при этом в уничижительном ключе упоминалось не только «Новое чудо транспортации», но и мое собственное имя.

Я старался, честно старался не придавать значения подобным уколам, но эта рецензия оказалась далеко не последней. Бесспорно, Руперт Энджер вознесся к вершинам профессии.

Естественно, я не мог с этим мириться. В последние месяцы я много ездил по стране, не чураясь малоизвестных клубов и провинциальных площадок. Теперь у меня созрело решение вновь заявить о себе в столице, продемонстрировать свое мастерство на какой-нибудь известной лондонской сцене в разгар театрального сезона. В то время сценическая магия вызывала огромный интерес, поэтому мой импресарио с легкостью устроил мне ангажемент, суливший шумный успех. Местом недельных выступлений был выбран «Лирик-театр» на Стрэнде; мое имя, выделенное среди прочих аршинными буквами, красовалось на афишах эстрадного ревю, намеченного на сентябрь 1902 года.

В день премьеры нас встретил полупустой зал; упоминания в прессе можно было пересчитать по пальцам. Мое имя появилось лишь в трех газетах, и, что самое неприятное, меня назвали «приверженцем такого стиля эстрадной магии, который не столько поражает новизной, сколько вызывает ностальгические чувства». На двух последующих выступлениях публика практически отсутствовала, и ангажемент пришлось отменить.


Я решил своими глазами увидеть новый иллюзион Энджера. Когда стало известно, что в конце октября он будет две недели выступать в мюзик-холле «Хэкни Эмпайр», я преспокойно купил билет в партер. Этот зал вытянут в длину, проходы узкие и неудобные, во время представлений зрительские места освещены слабо – все это меня вполне устраивало. Мне было прекрасно видно сцену, но в то же время я сидел не настолько близко, чтобы Руперт Энджер мог меня узнать.

Основная часть программы не вызвала у меня никаких нареканий: он чисто отработал стандартный набор фокусов. Его отличали забавные репризы и элегантная сценическая манера, а профессиональное мастерство превосходило средний уровень. Ему ассистировала миловидная девушка. Фрак Энджера был неплохо подогнан по фигуре, а напомаженные волосы уложены по последней моде. Однако я сразу отметил, что у него землистое лицо: какая-то хворь подтачивала его изнутри. Он держался неестественно прямо и вдобавок щадил левую руку, будто она была слабее правой.

После претендующего на остроумие номера, когда Энджер попросил кого-то из зала написать записку, а потом извлек ее из запечатанного конверта, настало время заключительной иллюзии. Ей предшествовала выспренняя речь, которую я сумел записать в блокнот. Вот что было сказано со сцены:


Дамы и господа! Наступивший век стремительно шагает по земле, принося с собою новые открытия, которые уверенно входят в нашу жизнь. Изо дня в день множатся чудеса науки. Какое же достижение будет признано самым значительным, когда нынешнее столетие подойдет к концу? Немногие из нас доживут до этого времени, однако можно представить, что люди научатся летать, переговариваться через океан, совершать путешествия по просторам Вселенной. Но любые чудеса науки меркнут перед самым удивительным чудом… имя которому – человеческий разум и человеческое тело.

Сегодня, дамы и господа, я попытаюсь исполнить магический номер, в котором соединились достижения науки и достижения человеческого разума. Ни один артист в мире не способен повторить то, что сейчас произойдет на ваших глазах.


С этими словами он театральным жестом вскинул здоровую руку, давая сигнал к открытию занавеса. На сцене, в свете прожекторов, стоял аппарат, интерес к которому, собственно, и привел меня на это выступление.

Я не ожидал увидеть такую громаду. Обычно иллюзионисты стараются использовать как можно более компактную аппаратуру, чтобы принцип ее работы остался для зрителя загадкой; а здесь аппаратура занимала чуть ли не всю сцену.

В центре размещалась металлическая тренога, а над ней – блестящий металлический шар, диаметром около полутора футов, поднятый на высоту человеческого роста. Между вершиной треноги и этим шаром крепилось какое-то хитрое цилиндрическое приспособление из металла и дерева. Сам цилиндр был изготовлен из деревянных дощечек, меж которых виднелись просветы; его опоясывали сотни витков тонкой проволоки. Глядя на этот цилиндр со своего места, я прикинул, что его высота, равно как и диаметр, составляет не менее четырех футов. Он медленно вращался вокруг своей оси, бросая в зал яркие отблески света. По стенам хищно ползли слепящие блики.

В радиусе десяти футов или около того треногу с цилиндром огораживало кольцо из восьми обмотанных проводами железных пластин, которые крепились прямо к планшету сцены через равные и довольно значительные промежутки, не заслоняя от зрителей центральную часть агрегата.

Моему изумлению не было предела: я ожидал увидеть очередной иллюзионный ящик стандартного размера, наподобие тех, какими пользовался сам. Аппаратура Энджера оказалась столь громоздкой, что на сцене просто не оставалось места для второго ящика, где можно было бы спрятаться.

У меня в уме замелькали догадки относительно содержания этого номера, тайных принципов, лежащих в его основе, и отличий от моего собственного. Впечатление первое: внушительные габариты аппаратуры. Впечатление второе: полное отсутствие внешних эффектов. Если не считать вращающегося цилиндра, укрепленного на треноге, здесь не было отвлекающих источников света, ярких или, наоборот, затемненных участков. В конструкции преимущественно использовалось неполированное дерево и тусклый металл. В разные стороны тянулись электрические кабели и провода. Впечатление третье: отсутствие каких бы то ни было намеков на предстоящее чудо. Не берусь утверждать, что именно так и было задумано, но фокусники часто придают аппаратуре заурядный вид, чтобы она не привлекала внимания. Например, ее маскируют под обыкновенный стол, дорожный кофр или тумбу со ступеньками; однако Энджер не снизошел до этих банальных уловок.

Итак, представление началось.

Зеркал на сцене, судя по всему, не было. Каждая деталь реквизита хорошо просматривалась. На стадии подготовки Энджер мерил шагами сцену, проходя в каждый зазор между железными пластинами, нигде не замедляя ход и не исчезая из поля зрения. Я внимательно следил за его ногами: когда иллюзионист приближается к своей аппаратуре и особенно когда он обходит ее сзади, любое неестественное движение ног может выдать наличие зеркала или какого-то другого приспособления. Походка Энджера оставалась непринужденной и естественной. Я нигде не заметил ни люка, ни дверцы. Дощатый пол устилало сплошное резиновое покрытие, сквозь которое весьма затруднительно было бы спуститься в трюм под сценой.

Но, что самое любопытное, оборудование не давало ни намека на предстоящую иллюзию. Магическая аппаратура обычно проектируется с таким расчетом, чтобы привлечь или, наоборот, отвлечь внимание зала. Это может быть ящик – заведомо слишком маленький, чтобы в него мог втиснуться человек (который тем не менее там помещается), стальной лист, сквозь который никак нельзя пройти, или же запертый сундук, откуда невозможно выбраться. В любом случае иллюзионист опровергает именно те предположения, которые возникли у зрителей при взгляде на сцену. Аппаратура Энджера не вызывала никаких ассоциаций; ее внешний вид ровным счетом ничего не говорил о ее назначении.

Между тем Энджер все так же ходил взад-вперед, распинаясь о тайнах науки и жизни.

В очередной раз оказавшись посреди сцены, он остановился лицом к залу:

– Милостивые дамы и господа, мне нужен добровольный помощник. Бояться не надо. Все, что от него потребуется, – это поставить, а затем проверить несложные метки.

Он застыл в свете рампы, призывно подавшись всем корпусом к первым рядам партера. Мне стоило немалых трудов побороть в себе инстинктивное желание вскочить с кресла и предложить свои услуги, чтобы рассмотреть агрегат с близкого расстояния, но я понимал, что Энджер сразу меня узнает и, чего доброго, прекратит выступление.

Через пару минут обычного в таких случаях нервного замешательства один из зрителей встал с места и поднялся на сцену по боковым ступеням. Тогда из-за кулис появилась ассистентка, держа в руках поднос с какими-то предметами, назначение которых вскоре стало понятным: это были средства для маркировки и последующей проверки. Среди них оказалось несколько пузырьков с разноцветными чернилами, плошка с мешочком муки, а также мел и куски угля. Энджер предложил волонтеру любое из этих средств на выбор и, когда тот указал на плошку, повернулся спиной к залу, распорядившись пометить мукой свой фрак. Зритель так и сделал; в огнях сцены живописно взвилось белое облачко.

Энджер снова повернулся лицом к публике и попросил своего добровольного помощника выбрать какие-нибудь чернила. Тот предпочел красные. Энджер вытянул припорошенные мукой руки, и на них были незамедлительно поставлены чернильные кляксы.

Сочтя такие метки достаточными, Энджер отпустил волонтера. Огни рампы стали тускнеть; их сменил мощный луч прожектора.

Вдруг раздался адский треск, будто пространство раскололось вдребезги, и, к моему изумлению, из сверкающего шара вырвалась бело-голубая дуга электрического разряда. Она с бешеной скоростью заплясала по арене, обнесенной железными пластинами, и тогда в этот круг ступил Энджер. Электрическая молния потрескивала и полыхала, словно ожившая злая сила.

Внезапно дуга разделилась на две, потом на три, а вокруг зазмеились новые разряды, обшаривая замкнутую арену. Один из них нащупал Энджера и обвился вокруг его туловища, да так, что голубоватое сияние не только окутало человеческую фигуру, но и пронзило ее насквозь. Энджер, казалось, только этого и ждал: он поднял здоровую руку и закружился на месте, подчиняясь воле огненной змеи, которая с шипением сжимала вокруг него свои кольца.

Кругом в бешеной пляске дергались новые и новые электрические дуги, но он не сдавался; они пикировали на него, как растревоженные пчелы; одна отскакивала, будто кнут после удара, а на ее месте появлялось сразу несколько других, которые обжигали и секли его кручеными огненными хлыстами.

Очень скоро от этих разрядов по зрительному залу поплыл какой-то потусторонний запах. Я втягивал его вместе со всеми и содрогался от мысли о его происхождении. В воздухе веяло первозданной стихией, словно на свободу вырвалась безудержная мощь доселе запретной энергии.

В живом клубке огненных спиралей Энджер двинулся в самый центр этого ада, к металлической треноге, находившейся прямо под источником разрядов. Казалось, там он нашел укрытие. То ли от бессилия, то ли для разнообразия слепящие змеи оставили его в покое и свирепо набросились на металлическую ограду. Силы уравнялись: над каждой пластиной билась одна-единственная дуга, которая злобно шипела и неистово плевалась искрами, но цепко держалась за свое место.

Эти восемь сверкающих лент образовали подобие шатра над тем местом, где стояла одинокая фигура. Огни рампы давно погасли, а теперь отключился и прожектор. Энджера освещали только электрические разряды. Он застыл в неподвижности, подняв руку и едва не касаясь головой металлического цилиндра, из которого вырывалось электричество. С его губ слетали какие-то тирады, обращенные к залу, но из-за шума и треска я не мог разобрать ни слова.

Опустив руки, он две-три секунды простоял в молчании, будто смирившись с тем, что явил публике жуткое зрелище.

А потом исчез.

Только что на сцене был человек – и вдруг пропал без следа. Агрегат издал душераздирающий, пронзительный скрип и, как мне показалось, заходил ходуном, но в отсутствие Энджера всполохи энергии быстро утихли. Напоследок стайка огненных спиралей с шипением и треском взметнулась кверху, словно прощальный фейерверк. Сцена погрузилась в темноту.

Я сам не заметил, как вскочил с места. Другие зрители, охваченные ужасом, тоже не усидели в креслах. У всех на виду бесследно растворился человек.

За моей спиной в проходе возникла какая-то сумятица, и я вместе со всеми обернулся посмотреть, что там происходит. Головы и спины заслоняли от меня происходящее, я почти ничего не видел, но во мраке уловил какое-то движение! К счастью, в зале зажглись люстры, да к тому же осветитель направил вниз мощный прожектор.

Там стоял Энджер!

К нему бросились служители, а за ними и кое-кто из зрителей, но он их оттолкнул и удержался на ногах без посторонней помощи.

Едва передвигая ноги и пошатываясь, он двинулся по центральному проходу к сцене.

Оправившись от первого потрясения, я наскоро сделал в уме кое-какие подсчеты. Между исчезновением Энджера со сцены и появлением в другом месте прошло секунды полторы-две. Я попытался на глаз определить расстояние, которое он преодолел. От моего кресла до просцениума было не менее шестидесяти футов, а ведь Энджер возник в самом конце прохода, у двери, ведущей в фойе. До этой точки оставалось еще футов сорок.

Реально ли под покровом темноты преодолеть сто футов за одну секунду?

Вопрос сугубо риторический. Конечно же, нереально, если только на помощь не придут методы сценической магии.

Спрашивается: какие?

Спускаясь по ступеням амфитеатра к сцене, Энджер на миг поравнялся со мной и споткнулся. Я понимал, что он меня не заметил – совершенно очевидно, ему было не до зрителей. По его виду нетрудно было догадаться: каждое движение причиняло ему боль. На лице отражалось мучение, каждый шаг давался с трудом. Энджер волочил ноги, как пьяный или больной, а может, как старик, бесконечно уставший от жизни. От меня не укрылось, что левая рука, которую он щадил, бессильно повисла вдоль туловища, мучная метка на ней потемнела, а красная чернильная клякса расплылась в бурое пятно. Фрак хранил все те же причудливые следы мучной пыли, которые оставил приглашенный из публики доброволец считанные секунды назад, в сотне футов отсюда.

Под гром наших аплодисментов, крики «браво» и одобрительный свист Энджер устало поднялся на сцену, сопровождаемый лучом второго прожектора, и только здесь, насколько можно было судить по его виду, немного пришел в себя. При полном свете рампы он раскланялся, послал в зал несколько воздушных поцелуев и расцвел в торжествующей улыбке. Как и все остальные, я испытал неподдельное восхищение.

За спиной Энджера как-то незаметно опустился занавес, спрятав его аппаратуру.


Я не мог понять, как это делается! А ведь я видел представление собственными глазами, с пристрастием наблюдал за исполнением номера, наметанным взглядом искал отвлекающие приемы. На выходе из мюзик-холла «Эмпайр» меня охватила жгучая зло; ба. Я негодовал, что кто-то скопировал мой коронный номер; я был в ярости, что меня обошли. Но убило меня другое – я не мог взять в толк, как это делается.

Передо мною был один и тот же человек. Он находился в определенном месте. И тут же возник в другом. У него не было ни дублера, ни подсадного ассистента; но так же верно и то, что невозможно с такой скоростью переместиться из одного места в другое.

От зависти я злился еще сильнее. «Яркий миг» – так Энджер в расчете на невзыскательную публику окрестил свою версию, усовершенствованную, черт бы его побрал, версию «Новой транспортации человека» – стал выдающимся событием, которое подняло наше искусство, часто страдающее от непонимания и насмешек, на совершенно иной уровень. За это нужно отдать ему должное, как бы я к нему ни относился. Точно так же, как, наверно, и большинство зрителей, я получил истинное удовольствие, наблюдая за его работой. Выйдя из здания мюзик-холла, я пересек узкую дорожку, которая вела к служебному подъезду, и подумал, что хорошо бы послать Энджеру мою визитную карточку, чтобы затем наведаться к нему лично и поздравить с успехом.

Впрочем, я тут же подавил это желание. Если он чисто исполнил одну-единственную иллюзию – это еще не повод перед ним заискивать после стольких лет непримиримой вражды.

По возвращении в Хорнси – в то время я проживал именно там – мне предстояла бессонная ночь. До рассвета я метался и ворочался рядом с Олив.

Наутро я принялся всерьез обдумывать увиденное, пытаясь вникнуть в самую суть.

Вынужден еще раз повторить: ума не приложу, как Энджер это делал. Сидя в зале во время представления, я так и не смог догадаться, в чем заключается его секрет; даже поразмыслив и примерив к его исполнению все известные мне принципы магии, я нисколько не приблизился к разгадке.

В основе его номера лежали три – ну, может быть, четыре фундаментальных типа сценической иллюзии: сначала он продемонстрировал собственное исчезновение, затем возникновение в другом месте, с элементами перемещения – и все это сводилось к опровержению физических законов.

Выступать на сцене с иллюзией исчезновения относительно просто: надо соответствующим образом расположить зеркала или полузеркала, выставить свет, подготовить атрибуты сценической «черной магии» или обманки, применить отвлекающие приемы, использовать опускные двери и так далее. Для показа этой иллюзии вне сцены обычно требуется заранее расположить в нужном месте конкретный предмет или его точную копию… если же речь идет о человеке, то организовать не вызывающую сомнений подсадку. Сочетание этих двух типов иллюзии порождает видимость третьего: изумленная публика пребывает в полной уверенности, что засвидетельствовала опровержение физических законов.

Вот и у меня создалось впечатление, что тогда в Хэкни я видел опровержение физических законов.

Мое обращение к традиционным принципам иллюзионизма оказалось безуспешным; как я ни бился, как ни ломал голову, сколько-нибудь удовлетворительного объяснения этой тайны найти так и не удалось.

Меня преследовала мысль, что секрет, лежащий в основе этой блистательной иллюзии, до обидного прост. Главное правило магии непреложно: то, что видится, и то, что делается, – это разные вещи.

Тайна от меня ускользала. Я нашел для себя только два весьма слабых утешения.

Во-первых, при всем своем блеске Энджер пока еще оставался в неведении относительно моего собственного секрета. Он работал номер не так, как я, – до меня ему далеко.

Во-вторых, Энджер, при всех своих тайнах, проигрывал мне в скорости. Его иллюзия исполнялась в более медленном темпе. Мое тело перемещается из одного ящика в другой практически мгновенно. Необходимо подчеркнуть: не перемещение происходит мгновенно, а иллюзия перемещения создается мгновенно. Без малейшей заминки. У Энджера выходит куда медленнее. В тот вечер, по моим расчетам, ему потребовалось две секунды, ну, пусть одна, а это означало, что он отстает от меня на секунду, а то и на целых две.

Пытаясь в очередной раз приблизиться к разгадке, я стал восстанавливать в памяти время и расстояние. В театре все мои подсчеты делались на глаз, потому что я был застигнут врасплох и не имел при себе измерительных приборов.

Такова неотъемлемая часть иллюзионного метода: использовать эффект неожиданности, чтобы замести следы. Большинство публики не сможет произвести точные подсчеты и затруднится ответить, сколько времени заняла сама иллюзия. Существует немало трюков, которые основаны именно на этом принципе: иллюзионист совершает свои манипуляции настолько быстро, что неискушенные зрители потом клянутся: ничего такого не происходило, ведь для этого просто не было времени.

Памятуя об этом, я заставил себя мысленно вернуться к увиденному, прокрутить в памяти всю иллюзию целиком и попытаться оценить, сколько же времени прошло на самом деле между, скажем так, исчезновением Энджера и его материализацией в другом месте. В конце концов я пришел к выводу, что на это потребовалось даже не одна-две секунды, а как минимум пять. За пять секунд неожиданной темноты опытный фокусник может выполнить огромное количество невидимых манипуляций!

Этот временной отрезок явно служил ключом к разгадке тайны, но все равно за считанные секунды Энджер никак не успел бы промчаться через весь партер.

Двумя неделями позже я договорился со старшим капельдинером мюзик-холла, что приеду в Хэкни и произведу некоторые замеры – под тем предлогом, что репетирую новую программу. Фокусники так поступают довольно часто, потому что при подготовке номеров приходится учитывать особенности каждого зала. Ввиду этого моя просьба не вызвала подозрений, и помощник старшего капельдинера, учтиво поклонившись, оказал мне помощь в измерениях.

Я нашел кресло, где сидел во время представления, и установил, что от него до сцены чуть более пятидесяти футов. Отыскать в партере точку, где материализовался Энджер, было труднее; я мог полагаться только на собственную память. Остановившись у своего кресла, я произвел триангуляцию, для чего пришлось вспомнить, под каким углом я повернул голову, чтобы его увидеть. В результате я отвел ему место на последнем отрезке длинного ступенчатого прохода; от ближнего края до сцены оставалось не менее семидесяти футов, от дальнего – даже не сто футов, а куда больше.

Остановившись в центре сцены, примерно там, где раньше находилась тренога, я пробежал глазами всю длину центрального прохода и задал себе вопрос: а что бы сделал я сам, задумав перенестись из одной точки в другую, в кромешной тьме, при большом скоплении публики, менее чем за пять секунд?


Я поехал к Томми Элборну, который отошел от дел и по-стариковски жил в Уокинге. Описав виденную мной иллюзию, я спросил, как, по его мнению, достигается подобный результат.

– Мне бы самому взглянуть, сэр, – ответил он после мучительных раздумий и уточняющих вопросов.

Тогда я решил зайти с другой стороны и намекнул, что не прочь приспособить этот номер для себя. В прежние времена мы частенько действовали следующим образом: я излагал задуманный эффект, и мы с Томми, так сказать, прорабатывали все этапы в обратном порядке.

– Вам-то это раз плюнуть, мистер Борден, верно?

– Да ведь я – не он! Хорошо, поставим вопрос иначе: как бы мы с тобой скопировали этот номер для другого фокусника?

– Почем я знаю, – ответил он. – Тут двойник нужен: посадить его в зале – и дело с концом, да только вы говорите…

– У Энджера не так. Он работает в одиночку.

– Ну, извините, сэр.


Я вынашивал новые и новые планы. Например, в течение следующего сезона ходить на все выступления Энджера, пока тайное не станет явным. Брать с собой Томми Элборна. До последнего сохранять свое достоинство, но, если представится возможность похитить секрет, не вызвав подозрений, это будет идеальным вариантом. Если же до конца сезона тайна останется нераскрытой, я забуду вражду и соперничество прежних лет и обращусь к нему напрямую, чтобы, раз уж без этого не обойтись, вымолить хоть какой-то намек на объяснение. Иначе я просто сойду с ума.

Пишу об этом без тени смущения. Тайны – это хлеб иллюзиониста, и я считал делом чести выяснить, как исполняется эта иллюзия. Если ради этого придется пойти на унижения, на открытое признание превосходства Энджера – так тому и быть.

Однако судьба распорядилась иначе. После затянувшихся рождественских праздников Энджер в конце января отправился на гастроли в Америку, оставив меня терзаться от досады.

В апреле, через неделю после его возвращения (о котором даже писала «Тайме»), я отправился к нему домой, в сторону Хайгейт-Филдс, с твердым намерением заключить мир, но из этого ничего не вышло. Его дом, большой, но в меру скромный, сжатый с боков двумя другими, был заперт и наглухо закрыт ставнями. Расспросив соседей, я понял, что о хозяевах им ничего не известно. По-видимому, Энджер старательно прятал свою жизнь от посторонних глаз – так же, как и я.

Разыскав его агента, Хескета Анвина, я опять потерпел неудачу. Анвин обещал передать Энджеру из рук в руки записку с просьбой безотлагательно со мною связаться, но ответа не последовало.

Тогда я, уже без посредников, отправил Энджеру письмо с предложением забыть вражду и старые обиды и выразил готовность принести ему извинения в любой приемлемой для него форме или же каким-то иным способом содействовать нашему примирению.

Он не ответил, и тут я наконец осознал, что надо действовать другими методами.

Желая наказать его за упрямство, я, увы, преступил черту.


Глава 13

<p>Глава 13</p>

В двадцатых числах мая поезд увез меня в Лоустофт, рыболовецкий порт и курортный городок в графстве Суффолк, где у Энджера был недельный ангажемент. Я отправился туда из Лондона с единственной целью – пробраться за кулисы и вызнать секрет его номера.

Как правило, доступ в служебные помещения театра ограничен; за этим следит персонал, специально нанятый дирекцией, но любой, кто не чужд театрального мира или знаком с определенной сценой, всегда найдет способ проникнуть внутрь. Энджер давал представления в театре «Павильон», внушительном и хорошо оборудованном здании на морской набережной, где мне и самому доводилось выступать в прошлые годы. Я не предвидел никаких затруднений.

Но не тут-то было. О том, чтобы пройти через актерский подъезд, не могло быть и речи: у дверей, на самом видном месте, висело рукописное объявление, которое гласило, что впуск посетителей осуществляется через проходную, причем только по предварительной записи и при наличии пропуска. Чтобы не привлекать внимания, пришлось ретироваться без лишнего шума.

Не повезло мне и на складе декораций. Как уже было сказано, у сведущего человека есть немало способов проникнуть за сцену, но Энджер, как я вскоре убедился, принял все меры предосторожности.

В дальнем углу одного из цехов мне попался паренек-рабочий, который возился с задником какой-то декорации. Моя визитная карточка вызвала у него вполне уважительное отношение. Перекинувшись с ним парой общих фраз, я перешел к делу:

– Очень бы хотелось посмотреть это представление вблизи.

– Нам и самим страсть как охота!

– Может, как-нибудь проведешь меня за кулисы?

– Нет, сэр, даже не надейтесь; да и без толку это. Главный-то наш, который эту неделю выступает, взял да и поставил загородку. Ничего не видать, ей-богу!

– И что ты по этому поводу скажешь?

– Мое дело маленькое, а за работу он меня отблагодарил…

Я опять остался ни с чем. Возводить вокруг сцены коробку – это крайняя мера, на которую идут отдельные фокусники, боясь, как бы машинисты сцены и рабочие постановочных цехов не прознали их секреты. У обслуживающего персонала это, как правило, вызывает досаду и заметно усложняет отношения артиста с теми, от кого зависит выступление; помочь делу могут только щедрые чаевые. Уже одно то, что Энджер пошел на такой шаг, лишний раз доказывало, как ревностно он хранил свою тайну.

Оставалось только три способа проникнуть в театр, и каждый был сопряжен с трудностями.

Во-первых, можно было пробраться в зрительный зал и оттуда проскользнуть за кулисы через служебный ход в партере. (Но в «Павильоне» все двери, ведущие в зрительный зал из фойе, запирались на ключ, а служители неусыпно следили за каждым посторонним.)

Во-вторых, можно было попробовать наняться в театр на временную работу. (Но в течение той недели вакансий не предвиделось.)

В-третьих, можно было прийти на представление, смешаться с толпой и попробовать каким-то образом подняться на сцену. Поскольку другие варианты отпали, я пошел в кассу и взял по одному билету в партер на те дни, которые еще были доступны. (Кроме всего прочего, меня страшно уязвило, что на выступлениях Энджера почти всегда был аншлаг, что желающие записывались в очередь, надеясь на возврат билетов, и что в кассе, конечно же, оставались только самые дорогие места.)


На втором представлении, которое я посетил, у меня оказалось кресло в первом ряду. Вскоре после выхода на сцену Энджер скользнул по мне взглядом, но я искусно замаскировался и был уверен, что ему меня не узнать. Как свидетельствовал мой опыт, чутье артиста нередко подсказывает, кто из зрителей вызовется быть добровольным ассистентом, поэтому фокусники исподволь разглядывают публику в первых рядах партера. Когда Энджер приступил к стандартным карточным фокусам и обратился к помощи зада, я поднялся со своего места, изобразив неуверенность, – и, конечно же, был приглашен на сцену. Подойдя к Энджеру, я сразу ощутил, как он нервничает; пока мы демонстрировали занимательный процесс угадывания и нахождения спрятанных карт, он едва удостоил меня взгляда. Я честно отработал свою роль; в мои планы не входило срывать его представление.

Как только эта часть программы завершилась, сзади подбежала девушка-ассистентка, которая вежливо, но твердо взяла меня под руку и повела в сторону кулис. В прошлый раз доброволец сам спустился по боковому пандусу, тогда как ассистентка поспешила возвратиться на середину сцены, так как была занята в следующем номере.

Памятуя об этом, я не мог упустить такой случай. Не дожидаясь, пока умолкнут аплодисменты, я сказал ей с простонародным говорком:

– Не трудись, голубушка. Дальше я сам.

Она с благодарной улыбкой похлопала меня по руке и вернулась к Энджеру. В этот момент он как раз выдвигал столик для реквизита; овация стихла. Ни фокусник, ни его ассистентка не посмотрели в мою сторону. Взгляды зрителей были прикованы к Энджеру.

Я сделал шаг назад и скользнул в кулису. Там пришлось протискиваться в узкую щель под откидным клапаном из тяжелого брезента, обтягивающего сцену-коробку.

Выросший как из-под земли рабочий преградил мне путь.

– Постойте, сэр, – сказал он в полный голос. – За кулисы нельзя.

В нескольких метрах от меня Энджер приступил к исполнению очередного номера. Начни я препираться, он бы сразу это услышал и догадался, что дело неладно. Вдохновленный первой удачей, я сорвал с головы шляпу и парик, в которых явился на представление.

– Так задумано, болван! – вполголоса отрезал я, переходя при этом на свою обычную манеру речи. – Прочь с дороги!

Рабочий в замешательстве пробормотал извинение и отступил. Я проскочил мимо него. Меня давно мучил вопрос, где следует искать ключ к разгадке. Поскольку сцена была обнесена загородкой, мне подумалось, что интересующие меня предметы находятся уровнем ниже. Пройдя по небольшому коридору, я оказался у лестницы, ведущей в трюм под сценой.

Наряду со складом оборудования и колосниками, трюм представляет собой средоточие технического оснащения театра; здесь я увидел несколько люков и подъемно-опускных площадок, а также лебедки, приводящие в движение декорации. В разобранном виде тут хранилось несколько больших задников – видимо, для будущего спектакля. Я торопливо ступил в проход между какими-то механизмами. Когда в театре идет драматическая постановка, требующая частой смены картин и декораций, в трюме снуют машинисты сцены; что же касается эстрадного иллюзиона, тут все необходимое обеспечивает сам фокусник, а его технические требования, как правило, касаются только занавеса и освещения. Поэтому я ничуть не удивился, а лишь испытал облегчение от того, что под сценой не было ни души.

В дальнем конце трюма я нашел то, что искал, но не сразу это понял. Мне на глаза попадись два больших, крепко сколоченных контейнера с множеством скоб для переноски и кантовки; на каждом читалась отчетливая надпись: «Великий Дантон. Личное имущество». Рядом высился громоздкий трансформатор неизвестного мне образца. В моем собственном иллюзионе подобное устройство приводило в действие «электрическую скамью», но размерами оно было куда скромнее и не отличалось особой сложностью. От трансформатора, принадлежавшего Дантону, веяло необузданной мощью. Вблизи чувствовалось исходившее от него тепло, а откуда-то из его недр доносился низкий гул.

Я нагнулся, чтобы определить принцип его действия. Над головой раздавались шаги Энджера и звучал его громкий, хорошо поставленный голос. Нетрудно было представить, как он расхаживает по сцене и вещает о чудесах науки.

Внезапно из трансформатора вырвался громкий стук, а потом, к моему беспокойству, из какой-то решетки на верхней панели поплыл едкий голубоватый дым. Гудение усилилось. Я было отскочил назад, но растущее чувство тревоги заставило меня снова подойти ближе.

Сверху по-прежнему доносились размеренные шаги Энджера, который явно не подозревал, что происходит под сценой.

Стук возобновился с новой силой, а затем раздался дикий скрежет, будто внутри пилили металл. Дым повалил еще гуще; обойдя прибор с другой стороны, я обнаружил, что несколько металлических проводов раскалилось докрасна.

Вокруг, как всегда бывает в трюме сцены, царил хаос. Здесь во множестве громоздились сухие доски, обильно смазанные подъемники, мотки каната, обрывки бумаги и горы старого картона, а также огромные задники декораций, расписанные масляными красками. Внутри этой пороховой бочки вот-вот могло вспыхнуть пламя. Терзаясь сомнениями, я пытался сообразить: известно ли Энджеру или его ассистентам, что творится внизу?

Трансформатор опять заскрежетал, изрыгая клубы удушливого дыма. Я заметался в поисках пожарного шланга.

Только теперь мне на глаза попался толстый изолированный кабель, который тянулся от трансформатора к большому распределительному щиту, укрепленному на дальней стене. Бросившись туда, я нашел аварийный рубильник и что есть мочи рванул его вниз.

Адские силы, клокотавшие внутри трансформатора, мгновенно присмирели. Только едкий голубоватый дымок все еще выбивался из-под решетки, но и он редел на глазах.

Над головой послышался глухой стук падения чего-то тяжелого, а потом наступила тишина.

Я тут же пожалел о содеянном и застыл на месте, глядя наверх – туда, где находился планшет сцены.

До меня донесся гневный возглас Энджера и бешеный топот. Публика тоже зашумела, но ни аплодисментов, ни криков «браво» я не услышал. Испуганные вопли и торопливые шаги становились все громче. Своими действиями я помешал Энджеру довести номер до конца.

В тот вечер я пришел в театр, чтобы найти разгадку тайны, а вовсе не для того, чтобы сорвать представление; первого я так и не добился, зато невольно преуспел во втором. Попутно обнаружилось, что трансформатор Энджера не в пример мощнее моего, но чрезвычайно пожароопасен.

Сознавая, что меня вот-вот обнаружат, я устремился к выходу, прочь от быстро остывающего трансформатора. В груди жгло от дыма, голова кружилась. Наверху – как на сцене, так и за кулисами – слышалась беготня множества людей. Сумятица была мне только на руку. Где-то неподалеку раздавались душераздирающие вопли. Нужно было уносить ноги, пользуясь этой паникой.

Перепрыгивая через две ступеньки, я твердо решил не останавливаться несмотря ни на что, но какое зрелище открылось моему взору!

Наверно, у меня затуманился разум – то ли от угара, то ли от напряжения, а скорее, от страха быть пойманным. Я плохо соображал, что происходит. На верхней площадке лестницы, гневно воздев руки, меня караулил Энджер. Однако мне померещилось, что он явился в обличье призрака! Сзади горели огни, которые почему-то просвечивали сквозь его туловище. Меня осенила вереница догадок: это особый костюм для исполнения номера! Ткань с какой-то пропиткой! Светопроницаемый состав! Микстура невидимости! Не в этом ли кроется тайна?

Разогнавшись, я не сумел вовремя остановиться и налетел прямо на него; мы оба рухнули на пол. Он старался пригвоздить меня к месту, но маслянистое зелье, покрывавшее его с ног до головы, не давало ему возможности вцепиться в меня покрепче. Мне удалось вырваться и откатиться в сторону.

– Борден! – прохрипел он, задыхаясь от злости. – Тебе не уйти!

– Я не виноват! – вырвалось у меня. – Не подходи!

Вскочив на ноги, я ринулся прочь, а он так и остался лежать на полу. Мои шаги эхом отдавались от голых кирпичных стен; я пробежал по коридору, свернул за угол, слетел вниз по ступенькам, преодолел еще один коридор с голыми стенами и пронесся мимо конторки привратника. Тот удивленно проводил меня глазами, но задержать не успел.

Пулей выскочив из служебного подъезда, я торопливо зашагал по тускло освещенной аллее в сторону набережной.

Чтобы перевести дух, я остановился лицом к морю и нагнулся, упершись руками в колени. Мне хотелось проветрить легкие: кашель болью отдавался в груди. Стоял безоблачный и теплый вечер в преддверии лета. Только что зашло солнце, и вдоль набережной зажигались гирлянды цветных огней. Волны прилива мягко набегали на гранитную стену.

Зрители с недовольным видом покидали театр «Павильон»: вечер был испорчен. Смешавшись с толпой, я дошел до главной торговой улицы, свернул за угол и направился в сторону вокзала.

Когда я переступил порог своего лондонского дома, было уже далеко за полночь. Дети спали, Сара прильнула ко мне, и я долго лежал в темноте, размышляя, чем же закончился минувший вечер.


А через полтора месяца Руперт Энджер скончался. Сказать, что я чувствовал за собой вину, было бы слишком мягко, тем более что в обеих газетах, поместивших некрологи, его смерть связывалась с «увечьями», полученными в ходе выступления. В газетах не упоминалось, когда именно произошел несчастный случай, но я-то знал почти наверняка, что по времени он совпал с моей поездкой в Лоустофт.

Я установил, что Энджер тогда отменил оставшиеся представления в «Павильоне» и, по моим сведениям, после того случая вообще прекратил выходить на эстраду – ума не приложу почему.

Теперь стало ясно, что как раз в тот вечер он и получил смертельную травму. Но кое-что я так до конца и не понял: после моей нечаянной диверсии не прошло и минуты, как мы с Энджером столкнулись у лестницы. Он вовсе не производил впечатления смертельно раненного или хотя бы пострадавшего. Напротив, он был полон сил, поскольку не задумываясь ринулся в драку. Мы с ним сцепились и катались по полу, пока я не вырвался. Единственное показалось мне странным – это маслянистое зелье, которым был вымазан то ли он сам, то ли его костюм; я еще подумал, что это связано с исполнением его иллюзии или с подготовкой к исчезновению. Вот в чем была настоящая загадка; отдышавшись после угара, я точно восстановил в памяти все, что вместили в себя те считанные секунды. В какое-то мгновение я увидел Энджера «насквозь», как будто отдельные части его тела сделались совсем прозрачными, а может, все тело целиком стало отчасти прозрачным.

У этой загадки была и другая сторона: во время драки на меня не попало ни капли того маслянистого вещества. Руки Энджера сомкнулись у меня на запястьях, я не мог забыть ощущения чего-то склизкого, но никаких следов не осталось. Помню, в вагоне лондонского поезда, по пути домой, я поднял руку к свету, думая увидеть ее «насквозь».

Невзирая на определенные сомнения, я терзался угрызениями совести. Более того, ощутив трагичность этой потери, я понял, что не смогу жить спокойно, пока хоть как-то не искуплю свою вину.

К сожалению, газетные некрологи увидели свет не сразу, а лишь через несколько дней после похорон. Поэтому я упустил случай начать примирение с его родными и близкими. Траурный венок, а то и просто лист почтовой бумаги с выражениями соболезнования мог бы сослужить мне хорошую службу, но время было упущено.

После долгих раздумий я решил обратиться непосредственно к вдове и написал ей прочувствованное письмо.

В нем объяснялось, кто я такой и как вышло, что в молодые годы мы с ее мужем, к моему великому сожалению, повздорили. Далее говорилось, что меня поразила и опечалила весть о его безвременной кончине и что наше профессиональное сообщество долго не сможет оправиться от этой потери. Я отдал должное его исполнительскому мастерству и отметил созданные им выдающиеся иллюзионные номера.

Наконец я приступил к главному, ради чего и задумал письмо с соболезнованиями, но понадеялся, что вдова расценит нижесказанное как внезапный душевный порыв. В случае кончины иллюзиониста, писал я, его собратья по артистическому цеху обычно предлагают семье покойного, что приобретут оставшийся после него реквизит, который простаивает без дела. Я добавил, что ввиду многолетних и подчас непростых отношений, которые связывали нас при жизни Руперта, считаю своим долгом сделать его семье такое предложение, не считаясь с затратами.

Отправив это письмо и предвидя, что вдова вряд ли захочет пойти мне навстречу, я навел кое-какие справки через знакомых артистов. Здесь тоже требовалось быть начеку, потому что коллеги-иллюзионисты могли сами положить глаз на оборудование Энджера. Да и то сказать, многие, наверно, к нему уже присматривались – трудно вообразить, чтобы профессионалы оставили без внимания такой незаурядный иллюзион. На всякий случай я осторожно дал понять, что распродажа имущества Энджера может представлять для меня некоторый интерес.

Через две недели мне пришел ответ – это было письмо из какой-то адвокатской конторы на Чансери-лейн. Воспроизвожу его дословно.


Дело о наследстве:

Руперт Дэвид Энджер, эсквайр.


Многоуважаемый сэр,

В ответ на Ваш запрос, направленный в адрес нашего клиента, довожу до Вашего сведения, что все необходимые распоряжения, касающиеся движимого и недвижимого имущества покойного Руперта Дэвида Энджера, были сделаны своевременно, вследствие чего просим Вас не трудиться наводить справки о назначении указанного имущества и о пользовании правом собственности на оное.

В настоящее время мы ожидаем поручения от наследников нашего бывшего клиента в связи с предстоящей распродажей некоторых второстепенных предметов, находившихся в его собственности. Распродажа произойдет в форме открытого аукциона, о месте и времени проведения которого будет объявлено в газетах.

Засим остаемся, сэр, Ваши покорные слуги,

Кендал, Кендал и Оуэн(адвокаты и присяжные поверенные)

Глава 14

<p>Глава 14</p>

Я делаю шаг вперед и в слепящем свете огней рампы останавливаюсь к вам лицом.

Я говорю:

– Посмотрите на мои руки. В них ничего нет.

Я поднимаю ладони кверху, чтобы вам было лучше видно, и развожу пальцы в стороны, показывая, что между ними ничего не припрятано. Теперь я выполняю последний фокус: у меня в руках, которые, как вам известно, пусты, возникает поблекший букет бумажных цветов.


Глава 15

<p>Глава 15</p>

Сегодня, 1 сентября 1903 года, я заявляю, что моя карьера фактически завершилась со смертью Энджера. Не будучи стесненным в средствах, я содержал семью и вел достаточно беспорядочную жизнь, что требует немалых расходов. Связанный определенными обязательствами, я вынужден был соглашаться на любой ангажемент. В этом смысле я еще не полностью отошел от дел, но честолюбие молодости, желание поражать и удивлять, удовольствие придумывать невозможное – все это ушло. Мои пальцы не утратили ловкости, я не растерял профессиональные навыки и в отсутствие Энджера снова сделался единственным исполнителем «Новой транспортации человека», но этого мне было мало.

Меня охватило неизбывное одиночество, о котором Конвенция пока не позволяет рассказывать подробно; могу только сказать, что я был единственным другом, которого для себя желал. Но при этом я, конечно же, был единственным другом, с которым не мог встретиться.

Моя жизнь полна секретов и противоречий, которые я никогда не смогу раскрыть.

За кого вышла замуж Сара? За меня или же за меня? У меня двое детей, которых я обожаю. Это мои любимые дети, и только мои… действительно мои? Каким образом мне это узнать, кроме как полагаясь на привязанность и чутье? И если уж на то пошло, которого из двоих – меня или меня – полюбила Олив, с кем она жила в квартире, снятой в Хорнси? Не я первым лег с нею в постель, не я привел ее в ту квартиру, но я пользовался ее присутствием, зная, что и я делаю то же самое.

Кто из двоих – я или я – пытался разоблачить Энджера? Кто из двоих впервые разработал «Новую транспортацию человека» и кто впервые подвергся транспортации?

Даже мне самому начинает казаться, что эти речи бессвязны, но нет, каждое написанное здесь слово связано с другими и точно отражает смысл. Вот в чем главная дилемма моего существования.

Вчера я выступал в Бэлеме, что в юго-западной части Лондона. Между дневным и вечерним представлениями у меня был двухчасовой перерыв. Как обычно, я заперся у себя в гримерной, включил ночник, задернул шторы, прилег на кушетку и заснул.

Когда я проснулся…

Или не проснулся? Может, мне это померещилось? Или приснилось?

Когда я проснулся, передо мной стоял призрак Руперта Энджера с длинным кинжалом в руках. Не успел я пошевелиться или позвать на помощь, как он метнулся ко мне, очутился на краю кушетки и через мгновение уже сидел на мне верхом. Занеся кинжал, он направил лезвие прямо мне в сердце.

– Готовься к смерти, Борден, – прохрипел он свирепым шепотом.

Во время этой адской сцены мне показалось, что он ничего не весит, что его можно запросто стряхнуть на пол, но я обессилел от ужаса. Схватив его за предплечья, чтобы не дать ему проткнуть меня кинжалом, я с изумлением обнаружил, что он покрыт все тем же маслянистым зельем. Чем яростнее было мое сопротивление, тем быстрее выскальзывала из-под моих пальцев его омерзительная плоть. На меня веяло зловонным дыханием, затхлостью, мертвечиной.

Я в ужасе ахнул, ощутив острое лезвие.

– Ну! Признавайся, Борден! Ты кто? Который из двоих?

Меня душил страх, что кинжал в любую секунду пронзит мне грудь и вопьется в сердце.

– Говори правду, или тебе не будет пощады! – Острие жалило все сильнее.

– Мне нечего сказать, Энджер! Теперь я и сам не знаю!

Все завершилось так же внезапно, как и началось. Его лицо было в нескольких дюймах от моего, я видел перед собою злобный оскал, ощущал тошнотворное дыхание. Острие кинжала уже вспороло мне кожу! Страх за свою жизнь придал мне храбрости. Размахнувшись, я ударил его по лицу, потом еще и еще. Не жалея кулаков, я молотил его до тех пор, пока он не откинулся назад. Дьявольская сила, давившая мне на сердце, ослабла. Почувствовав свой перевес, я сцепил руки в замок и что есть мочи ткнул куда попало. Враг с воплем отпрянул, и кинжал взметнулся в воздух. Однако Энджер все еще сидел на мне верхом. Тогда я вложил в удар всю свою силу и при этом дернулся, чтобы враг потерял равновесие. К моему несказанному облегчению, маневр удался. Смертоносный клинок, отскочив от стены, упал на пол, а призрак откатился в сторону.

Тем не менее он проворно вскочил, но держался поодаль и не сводил с меня настороженного взгляда, опасаясь новой атаки. Я сел, не спуская ног, и приготовился держать удар. Передо мной маячил фантом ужаса, дух злейшего врага всей моей жизни.

Сквозь его полупрозрачное туловище просвечивал огонек ночника.

– Убирайся, – прохрипел я. – Ты мертвец! Тебе со мной нечего делить!

– Равно как и тебе со мной, Борден! Но я не стану тебя убивать: моя месть будет куда страшнее. Ты будешь вечно жалеть о содеянном! Вечно!

Призрак Руперта Энджера шагнул к запертой двери и легко прошел ее насквозь. Теперь о нем не напоминало ничто, кроме отвратительного трупного зловония.

Это наваждение сковало меня страхом; я так и остался неподвижно сидеть на кушетке, пока не услышал гонг к началу представления. Вскоре явился мой костюмер, который обнаружил, что дверь заперта; его настойчивый стук вывел меня из оцепенения.

Кинжал Энджера я нашел на полу в гримерной; он хранится у меня по сей день. Это настоящий кинжал. Он побывал в руках призрака.

Все потеряло смысл. Больно дышать, больно двигаться; я до сих пор чувствую, как острие клинка упирается мне в сердце. Я сижу в своей квартире и не знаю, что делать и кто же я такой.

Каждое написанное здесь слово истинно, в каждом – правда моей жизни. Мои руки пусты, я честным взглядом смотрю вам в глаза. Вот так я живу, но это ни о чем не говорит.

В одиночку я пойду до конца.


Часть третья.

Кейт Энджер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

<p>Часть третья.</p> <p>Кейт Энджер</p>
<p>Глава 1</p>

В то время мне было всего пять лет, но я ничуть не сомневаюсь, что эти события произошли на самом деле. Знаю, что детская память может сыграть злую шутку, особенно ночью, после ужасного потрясения. Знаю: люди нередко составляют мозаику воспоминаний из фрагментов реальности, из собственных впечатлений или из рассказов других, нередко выдавая желаемое за действительное. В этом смысле я такая же, как все, поэтому мне понадобились долгие годы, чтобы восстановить истинную картину происшедшего.

А произошло нечто жестокое, необъяснимое – почти наверняка это был преступный акт. Он поломал судьбы большинства из тех, кто был к нему причастен. Мне самой он тоже разбил жизнь.

Сейчас я готова описать те события, которые видела своими глазами, но это будет взгляд с расстояния прожитых лет.


Мой отец – лорд Колдердейл в шестнадцатом поколении. Это титул, а по фамилии мы – Энджеры. Моего отца звали Виктор Эдмунд; он был сыном Эдварда, единственного сына Руперта Энджера. Таким образом, Руперт Энджер, он же Великий Дантон, он же 14-й граф Колдердейл, приходится мне прадедом.

Моя мать носила имя Дженнифер, хотя дома отец всегда называл ее Дженни. Они познакомились, когда он работал в министерстве иностранных дел, где провел все годы Второй мировой войны. Отец не был профессиональным дипломатом: когда началась война, он по состоянию здоровья пошел не в армию, а на гражданскую службу. В университете он изучал немецкую литературу, а в тридцатые годы жил какое-то время в Лейпциге, поэтому британское правительство сочло его знания полезными для военного времени. В его обязанности, очевидно, входил, среди прочего, перевод добытых разведкой приказов верховного командования Германии. Родители познакомились в 1946 году, когда ехали поездом из Берлина в Лондон. Молодому дипломату приглянулась медсестра, которая возвращалась в Англию по окончании срока службы в западной зоне оккупации в столице Германии.

Поженились они в 1947 году, и примерно в то же время отец был освобожден от работы в Форин-офисе. Они осели здесь, в Колдлоу, где впоследствии родились и мы с сестрой. Мне почти ничего не известно о том отрезке времени, что предшествовал нашему рождению, равно как и о причинах, по которым они так долго не обзаводились детьми. Родители много путешествовали, но двигало ими, мне кажется, не столько похвальное желание увидеть мир, сколько стремление избежать скуки. Их брак оказался далеко не безоблачным. Мама на какое-то непродолжительное время уходила от отца в конце 50-х годов; я об этом узнала много лет спустя, ненароком подслушав ее разговор с Каролиной, моей тетушкой по материнской линии. Моя сестра Розали появилась на свет в 1962 году, а я – следом за ней, в 1965-м. Отцу тогда было почти пятьдесят, а матери под сорок.

Как и большинство людей, я плохо помню свое раннее детство. Память подсказывает, что в доме у нас всегда было холодно: на постели могла лежать целая кипа одеял, а под ними – горячая грелка, но я вечно мерзла. Может быть, мне припоминается только одна зима или один месяц, а то и неделя одной зимы, но даже сейчас кажется, что так было всегда. Зимой наш дом протопить невозможно; ветер гуляет по долине с октября до середины апреля. Снег не сходит по три месяца кряду. Мы всегда сжигали много поленьев; на дрова пускали деревья, растущие в поместье. То же самое делаем и сейчас, хотя дрова, в отличие от угля или электричества, – топливо малоэффективное. Жили мы в обособленном небольшом флигеле, так что в детстве я не догадывалась об истинных размерах дома.

Восьми лет от роду меня отправили в школу-интернат для девочек неподалеку от Конглтона, но раннее детство я провела дома, с матерью. В четыре года меня стали водить в детский сад, расположенный в прилегающей к поместью деревне Колдлоу, а позже определили в начальную школу в соседней деревне под названием Болдон, что по дороге в Чепэл. В школу и обратно меня возили в черном отцовском «стандарте», которым с предельной осторожностью управлял мистер Стимпсон. Он сам да его жена составляли всю нашу прислугу. В довоенное время родители держали многочисленную челядь, но с войной все переменилось. С 1939 по 1940 год в имении разместили беженцев из Манчестера, Шеффилда и Лидса, а также устроили школу для их детей. В 1941 году главная часть здания была реквизирована Королевскими ВВС, и с тех пор наша семья там не живет. Сейчас я занимаю в доме лишь один флигель – тот, в котором прошло мое детство.


Если к этому посещению и велась какая-то подготовка, то мы с Розали об этом не догадывались; но вот у главных ворот остановился незнакомый автомобиль, и Стимпсон пошел вниз, чтобы впустить визитеров. Это было в те времена, когда в доме размещался Совет графства Дербишир; по его требованию, на субботу и воскресенье ворота запирались.

К дому подъехала машина «мини». Краска ее кузова утратила блеск, передний бампер пострадал от какого-то столкновения, а вокруг окон желтела ржавчина. Непривычно было видеть такое транспортное средство на въезде в наш дом. Видимо, круг знакомств моих родителей составляли люди со средствами или с положением, хотя в то время для нашей семьи настали довольно трудные времена.

Сидевший за рулем мужчина обернулся и взял на руки маленького мальчика, который спал на заднем сиденье, а когда тот проснулся, прижал его к плечу. Мы с Розали видели, как Стимпсон вернулся к машине за их багажом, но тут нам велели спуститься из детской и поздороваться. Все собрались в главной гостиной. Родители наши были нарядно одеты, как будто по торжественному случаю, а приехавшие выглядели куда скромнее.

Нас представили официальным образом; в нашей семье светским манерам придавалось большое значение, и мы с сестрой были воспитаны в соответствующем духе. Посетителя звали Клайв Борден, а его маленького сына – Николас, или Ники. Ребенку было года два; иными словами, он оказался на три года младше меня и на пять лет младше моей сестры. Похоже, матери у него не было; во всяком случае, отсутствие миссис Борден с нами не обсуждалось.

В результате собственных розысков я впоследствии узнала кое-какие подробности об этой семье. Так, например, мне стало известно, что жена Клайва Бордена умерла вскоре после рождения сына. В девичестве ее звали Диана Руфь Эллингтон, она происходила из Хэтфилда в графстве Хартфордшир. Николас был ее единственным ребенком. Сам Клайв Борден был сыном Грэма, а тот – сыном известного иллюзиониста Альфреда Бордена. Следовательно, Клайв Борден приходился внуком злейшему врагу Руперта Энджера, а Ники, почти мой ровесник, ему же приходился правнуком.

Естественно, в то время мы с сестрой ничего об этом не знали; через несколько минут мама предложила, чтобы мы отвели Ники в детскую и показали ему наши игрушки. Мы смиренно подчинились, как диктовало наше воспитание; при этом безотказная миссис Стимпсон неотступно находилась рядом и держала нас под присмотром.

Что происходило в это время между взрослыми, можно только гадать, но они были чем-то заняты до самого вечера. Клайв Борден приехал вскоре после ленча, а мы, дети, играли втроем, не прерываясь, чуть ли не до темноты. Миссис Стимпсон без устали нас занимала: поощряла к совместным играм, пока нам было интересно, а когда игры надоедали, читала вслух книжки или придумывала новые забавы. Она отводила нас в туалет, давала что-то перекусить и попить. Мы с сестрой росли в окружении дорогих игрушек; при всей детской неопытности, нам было ясно, что Ники не привык к таким роскошествам. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что игрушки девочек были не так уж интересны двухлетнему мальчугану. Так или иначе, длинный день мы благополучно скоротали, и, насколько мне помнится, ни разу не повздорили.

О чем же шел разговор внизу?

Полагаю, эта встреча была задумана как очередная попытка обеих семей уладить вражду, начатую нашими предками. Не знаю, почему они, то есть мы, никак не могли похоронить прошлое, но похоже, в плоть и кровь обеих сторон глубоко вошла привычка устраивать возню вокруг той давней склоки. Разве хоть когда-нибудь – теперь или прежде – кому-то было дело до двух иллюзионистов, готовых вцепиться друг другу в глотки? Сколь ни сильна была взаимная злоба, ненависть и зависть этих двух стариков, какое это могло иметь отношение к их потомкам, живущим совсем другими заботами, совсем иной жизнью? Наверно, с точки зрения здравого смысла, ответ ясен, но кровавые и кровные страсти не подчиняются законам разума.

Что же касается Клайва Бордена, следование законам здравого смысла, похоже, не было его отличительной чертой, вне зависимости от судеб его предков. Мне с трудом удалось собрать о нем хоть какие-то сведения. Я установила, что он родился в западной части Лондона. Детство у него было совершенно заурядное, если не считать спортивных успехов. После школы он поступил в колледж в Лоуборо, но бросил учебу после первого курса. В последующие десять лет он зачастую не имел крыши над головой и жил, по-видимому, у родственников и знакомых. Несколько раз в нетрезвом виде задерживался полицией за нарушение общественного порядка, но ухитрился ни разу не попасть под суд. Причисляя себя к актерам, перебивался, как мог, скудными заработками на киносъемках, но не поднимался выше статиста или дублера, а в промежутках сидел на пособии по безработице. В его жизни был только один непродолжительный период душевного и физического спокойствия, когда он познакомился с Дианой Эллингтон и женился на ней. Они поселились в Твикенхэме, в графстве Миддлсекс, но брак оказался трагически коротким. После смерти Дианы Клайв Борден не стал менять квартиру и сумел заручиться помощью своей замужней сестры, жившей неподалеку, в воспитании маленького сына. Он продолжал работать в кино и вернулся к безалаберному существованию, но его ребенок, судя по всему, не голодал. Таковы, в общем и целом, были обстоятельства его жизни во время визита к моим родителям.

(После этого визита он съехал с квартиры в Твикенхэме и, очевидно, опять перебрался в центр Лондона, а зимой 1971 года уехал за границу. Вначале его путь лежал в США, но потом он отправился то ли в Канаду, то ли в Австралию. По словам его сестры, он сменил фамилию и сознательно порвал все связи с прошлым. Мои посильные розыски не дали ничего: не удалось даже установить, жив ли он или нет.)


Теперь я вернусь к визиту Клайва Бордена в Колдлоу-Хаус и попытаюсь восстановить картину того, что происходило в гостиной, пока мы, дети, играли наверху.

Скорее всего, отец всячески старался выказать гостеприимство: откупорил по такому поводу бутылку редкого вина и наполнил бокалы. Закуски, надо думать, были обильными. Потом он вежливо осведомился у мистера Бордена, как прошла его поездка на автомобиле, спросил мнение гостя по поводу текущих событий или просто осведомился, как у того идут дела. Именно так вел себя наш отец в тех ситуациях, исход которых был либо непредсказуем, либо неподконтролен. Это была фальшиво-приятная видимость, которую создавал благонравный английский джентльмен, видимость, которая не таила ничего дурного, но в данном случае оказалась совершенно неуместной. Как мне представляется, она лишь осложняла любые попытки примирения.

Мама между тем играла более утонченную роль. Она гораздо лучше, чем любой из двоих мужчин, понимала напряженность в отношениях обеих сторон, но ее сдерживало то, что в этом деле она, в общем-то, лицо постороннее. Думаю, она больше помалкивала – по крайней мере, в течение первого часа, но сознавала, что нужно сосредоточиться на том единственном предмете, который касался их всех. Скорее всего, она пыталась тонко и ненавязчиво направлять разговор в определенное русло.

Мне труднее говорить о Клайве Бордене, так как его я совсем не знала, но он, возможно, выступил инициатором этой встречи. Уверена, мои родители не стали бы этим заниматься. Не исключено, что визиту предшествовал обмен письмами, результатом которого и стало приглашение Бордена в наш дом. Учитывая известное мне теперь его финансовое положение, можно допустить, что в результате примирения он надеялся поправить свои дела. Или, скажем, разыскал какие-нибудь фамильные мемуары, объясняющие или оправдывающие поведение Альфреда Бордена. (Книга Бордена в то время, конечно, уже была опубликована, но о ней едва ли было известно людям, не причастным к миру магии.) С другой стороны, он, возможно, узнал о существовании личного дневника Руперта Энджера; естественно было предположить – в силу его маниакальной привычки фиксировать все даты, цифры и подробности, – что он и вправду вел дневник, но либо спрятал, либо уничтожил его перед смертью.

Не сомневаюсь, что мотивом встречи, кто бы ее ни предложил, было желание прекратить распри. Судя по тому, что я тогда увидела и помню сейчас, атмосфера была достаточно теплой, по крайней мере вначале. Ведь это была встреча лицом к лицу – их собственные родители, несмотря на все старания, до этого так и не дошли.

Как бы то ни было, за встречей стояла какая-то старая вражда. Ни один другой предмет не сближал наши семьи столь тесно и не разделял их с такой неизбежностью. Любезность моего отца, равно как и нервозность Бордена, в конце концов должна была сойти на нет. Один из них, по-видимому, произнес: ну, что нового вы можете сказать о случившемся?

Когда я обращаюсь мыслями к прошлому, идиотизм этой безвыходной ситуации меня просто удручает. Любая профессиональная тайна, сдерживавшая когда-то наших прадедов, должна была кануть в небытие вместе с ними. Никто из их потомков не стал фокусником и не обнаружил никаких склонностей к магии. Если кто-то проявил хоть малейший интерес к данному предмету, то это я – да и то лишь по необходимости, в результате некоторых попыток разобраться в происшедшем. Я прочла кое-какие книги по иллюзионному искусству и несколько биографий знаменитых фокусников. По большей части это были публикации нашего времени, а самая старая книга из всех, мною прочитанных, написана Альфредом Борденом. Как я узнала, с конца прошлого века искусство магии продвинулось далеко вперед, тогдашние популярные фокусы давно вышли из моды, а им на смену пришел более современный иллюзионизм. Например, во времена наших прадедов еще не был известен трюк с распиливанием человека. Этот знакомый всем фокус был изобретен лишь в двадцатых годах нашего века, когда ни Дантона, ни Профессора уже давно не было в живых. Магия и держится на том, чтобы иллюзионисты придумывали все более загадочные способы осуществления своих фокусов. Сейчас выступления Профессора показались бы странными, неостроумными, затянутыми, а главное – лишенными загадочности. Принесший ему известность и богатство трюк выглядел бы музейной реликвией, и любой уважающий себя соперник смог бы без труда воспроизвести этот номер и придать ему еще большую загадочность.

Несмотря на это, вражда продолжается почти сто лет.

В день визита Клайва Бордена нас, детей, в конце концов привели из детской в столовую и усадили за стол со взрослыми. Ники нам понравился, и мы обрадовались, что нам позволили сидеть рядком по одну сторону стола. Мне хорошо запомнился этот ужин, но лишь потому, что с нами был Ники. Мы с сестрой думали, что он дурачится, чтобы нас посмешить, но теперь я понимаю, что он прежде не видел накрытого по всем правилам стола и за едой ему никто никогда не прислуживал. Он просто не знал, как себя вести. Его отец время от времени одергивал мальчика, делая ему замечания или пытаясь утихомирить, но мы с Розали подначивали малыша. Отец и мать нам ничего не говорили, потому что это было не принято. Дисциплина, основанная на родительском диктате, не была в чести у нас дома; родителям и в голову не приходило ругать нас в присутствии посторонних.

Сами того не сознавая, мы своим шумным озорством, несомненно, провоцировали растущую напряженность между взрослыми. В громком голосе Клайва Бордена зазвучали повелительные и вздорные нотки, которые резали мне слух. Наши родители отвечали ему неприязненно, отбросив всякую видимость любезности. Вспыхнул какой-то спор, и отец заговорил таким тоном, которым при нас в ресторанах отчитывал официантов за нерасторопность. Когда ужин подошел к концу, отец был полупьян, полувзбешен, мать бледна и молчалива, а Клайв Борден (очевидно, тоже далеко не трезвый) без конца сетовал на свои беды. Миссис Стимпсон увела нас троих в соседнюю комнату, нашу гостиную.

Ники почему-то заплакал и стал проситься домой. Стоило нам с Розали начать его успокаивать, как он внезапно набросился на нас, колотя руками и ногами.

Что же до нашего отца, нам случалось видеть его в таком настроении и раньше.

– Мне страшно, – сказала я сестре.

– Мне тоже, – ответила Розали.

Мы стали прислушиваться. Из-за двойных дверей, отделяющих столовую от гостиной, доносились громкие голоса, прерываемые длительными паузами. Отец расхаживал по комнате, и каблуки его нетерпеливо щелкали по натертому паркету.

<p>Глава 2</p>

Существовала одна часть дома, куда нам, детям, ходить запрещалось. В нее вела неказистая, выкрашенная в коричневый цвет дверь, прорубленная в треугольнике стены под лестницей черного хода. Дверь эта была всегда заперта, и до приезда Клайва Бордена я ни разу не видела, чтобы туда входил хоть кто-нибудь из домашних, будь то прислуга или члены семьи.

Розали когда-то сказала, что за дверью живут привидения. Она выдумывала устрашающие образы, а потом описывала их мне или оставляла дорисовывать моему воображению. В ее рассказах присутствовали изувеченные жертвы, заточенные в подземелье, треск, грохот и скрежет при попытках бегства, безутешные заблудшие души, не находящие умиротворения, лапы и когти, готовые сцапать нас в темноте, если мы пройдем слишком близко от двери; не забывала она и о призраках, замышляющих страшную месть всем, кто живет наверху при свете солнца. У Розали было преимущество – три года разницы в возрасте, и она знала, чем меня напугать.

В детстве я постоянно испытывала страх. Наш дом – не для слабонервных. Тихими зимними вечерами усадьбу обволакивает странное безмолвие. Иногда его нарушают едва слышные, необъяснимые звуки: какие-то звери и птицы вдруг начинают двигаться, чтобы согреться; деревья и кусты шуршат ветвями; отдаленные голоса усиливаются и искажаются в узкой долине; вдоль дороги, огибающей наше поместье, тянутся жители ближней деревни. Иной раз по долине проносится северный ветер, который шелестит на вересковой пустоши, воет в скалах и заброшенных выгонах, свистит в прорезях ставней и карнизов. А дом уже очень стар, он хранит память о множестве судеб и несет на себе шрамы множества смертей. Неподходящее место для впечатлительного ребенка.

Внутри дома все вызывало у меня гнетущее чувство тревоги: мрачные коридоры и лестничные колодцы, потайные закутки и ниши, темные настенные украшения и суровые старинные портреты. В наших жилых комнатах стояла современная мебель, горел яркий свет, но за пределами их уютного мирка повсюду витали мрачные напоминания о глухих сумерках, усопших предках и древних трагедиях. Я научилась проходить по некоторым закоулкам, ускорив шаг и глядя прямо перед собой, чтобы не видеть теней этого жуткого прошлого, карауливших меня днем и ночью. Одним из таких мест был нижний коридор, рядом с лестницей черного хода, где находилась та самая выкрашенная коричневым дверь. Иногда я невольно замечала, что она слегка смещается, как будто изнутри на нее что-то давит. Происходило это, должно быть, из-за сквозняков, но, если мне случалось уловить такое движение, я непременно представляла себе коварное чудище, не оставлявшее тайных попыток открыть эту дверь.

Все свое детство – и до, и после приезда Клайва Бордена – я старалась побыстрее миновать эту дверь в дальнем конце коридора и не глядела в ее сторону, разве что случайно. У меня никогда не возникало желания остановиться и прислушаться к доносящимся оттуда звукам. Я лишь ускоряла шаги, стараясь полностью от нее отрешиться и сделать вид, будто ее не существует вовсе.

Нас троих, Розали, меня и маленького Ники Бордена, оставили сидеть в гостиной, через стену от столовой, где взрослые все еще были заняты своими непонятными нам раздорами. Обе эти комнаты выходили в коридор, где находилась коричневая дверь.

Голоса опять зазвучали громче. За кем-то хлопнула дверь. Я услышала голос матери – похоже, она была расстроена.

Потом через гостиную торопливо прошагал Стимпсон, который тут же скрылся в столовой. Он открыл и закрыл дверь очень быстро, но мы успели заметить всех троих взрослых; они еще не отошли от стола, однако уже поднялись со своих мест. Мелькнувшее передо мной лицо матери было искажено страданием и гневом. Симпсон мгновенно захлопнул дверь, не дав нам прошмыгнуть следом, и, видимо, прислонился к ней с другой стороны, чтобы мы, чего доброго, не вошли в столовую.

Зазвучал властный голос отца. Такой тон всегда сулил неприятности. Потом что-то произнес Клайв Борден, и отец ответил ему раздраженно и громко, так что до нас донеслось каждое слово.

– Непременно сможете, мистер Борден! – выкрикнул он, и от волнения голос его зазвучал фальцетом. – Уж теперь-то сможете! Сможете, черт побери!

Мы услышали, как открывается дверь из столовой в коридор. Борден опять что-то возразил, но все так же невнятно.

И тут Розали шепнула мне на ухо:

– По-моему, папа сейчас откроет коричневую дверь!

Мы обе затаили дыхание, и я в панике прижалась к Розали. Заразившись нашими страхами, Ники зашелся воплем. Я и сама взвыла, чтобы не слышать, что делают взрослые.

Розали на меня шикнула:

– Тише ты!

– Не хочу, чтобы они открывали эту дверь! – закричала я.

Вдруг из коридора в гостиную влетел Клайв Борден, высокий и стремительный, и увидел нас троих, сжавшихся от страха. Не берусь гадать, как он воспринял эту сцену, но на него тоже каким-то образом подействовал тот ужас, символом которого была коричневая дверь. Шагнув к нам, Борден нагнулся и подхватил Ники на руки.

Он пробормотал что-то мальчику на ухо, но это не были слова утешения. Я же была слишком поглощена собственными страхами, чтобы прислушиваться. Так и не знаю, что он сказал. Из гостиной в другом конце коридора был виден зияющий четырехугольник – на месте коричневой двери. Где-то рядом горел свет, и я заметила две ступени, ведущие вниз, а за ними поворот и опять ступеньки.

Борден уносил Ники из комнаты. Мальчик обхватил отца за шею, глядя назад, а отец прикрыл рукой голову малыша, чтобы тот не ударился о притолоку, потом шагнул через порог и стал спускаться по ступеням.


Мы с Розали остались перед трудным выбором. Можно было и дальше сидеть в уюте нашей гостиной, а можно было прокрасться следом за взрослыми. Я прижалась к старшей сестре, обхватив ее обеими руками за ногу. Миссис Стимпсон куда-то подевалась.

– Пойдешь с ними? – спросила Розали.

– Нет! Иди ты! Посмотришь, что они будут делать, а потом мне расскажешь.

– Я возвращаюсь в детскую, – заявила она.

– Не бросай меня! – крикнула я. – Мне тут страшно. Не уходи!

– Тогда иди со мной.

– Нет. Что они хотят сделать с Ники?

Но Розали стала вырываться, с размаху шлепнула меня по плечу и оттолкнула. Она побледнела и сощурилась. Ее била дрожь.

– Делай, как знаешь! – выкрикнула она и, хотя я попыталась снова в нее вцепиться, ускользнула и выбежала из комнаты. Она пронеслась вперед по страшному коридору, мимо открытой двери, затем свернула на каменные плиты у подножия лестницы и стремглав бросилась наверх. В то время я думала, что она презирает меня за трусость, но теперь, с позиций взрослого человека, подозреваю, что она запугала саму себя еще сильнее, чем меня.

Как бы то ни было, я осталась в полном одиночестве, но принять следующее решение оказалось легче, так как оно было навязано сестрой. На меня снизошло равнодушие, сковавшее мое воображение. Это была просто иная форма страха, но она не лишила меня способности двигаться. Я чувствовала, что не смогу сидеть в гостиной одна, но понимала, что у меня не хватит духу добежать до лестницы и подняться вслед за Розали. Оставалось только одно. Я преодолела небольшое расстояние до открытой коричневой двери и поглядела на ступеньки, ведущие вниз.

В потолке горели две лампочки, освещавшие путь, а внизу, где сбоку виднелась еще одна дверь, ступени заливал еще более яркий свет. Лестница была самая обыкновенная, без ковровой дорожки, на удивление чистая и совсем не страшная; ничто не предвещало загробной или какой бы то ни было другой опасности. Снизу доносились голоса.

Я начала крадучись спускаться по ступенькам, опасаясь, как бы меня не заметили, но, дойдя до самого низа и заглянув в подвал, поняла, что таиться нет нужды. Взрослые были поглощены своим делом.

Будучи достаточно большой девочкой, я понимала почти все, что происходит, но сейчас не смогу дословно воспроизвести речи взрослых. Когда я ступила с лестницы на пол, наш отец и Клайв Борден опять спорили, причем на этот раз говорил в основном Борден. Мама стояла в стороне, как и дворецкий Стимпсон. Ники все еще был на руках у своего отца.

Подвал изумил меня своими размерами и чистотой. Я и не догадывалась, что под нашей частью дома находится такое гигантское подземелье. На мой детский взгляд, своды казались очень высокими; они простирались во все стороны к побеленным стенам, а стены эти были где-то совсем далеко. (Хотя взрослый человек может здесь выпрямиться в полный рост, потолок в подвале далеко не такой высокий, как в жилых комнатах наверху, а размеры этого подземелья не больше площади первого этажа.)

Значительная часть подвала была заполнена вещами, перенесенными сюда на хранение: здесь еще со времен войны стояла старая мебель, закрытая от пыли белыми чехлами. К одной из стен были прислонены картины в рамах, изображениями внутрь. Рядом с лестницей, за кирпичной перегородкой, располагался винный погреб. В дальнем конце подвала, который был плохо виден с того места, где я стояла, громоздился огромный штабель аккуратно сложенных ящиков и коробок.

В целом это место давало ощущение простора, чистоты и прохлады. Подвал служил хозяйственным целям и при этом содержался в полном порядке. Впрочем, такие подробности были мне невдомек. Мой нынешний рассказ преломляется через призму памяти и основывается на том, что я теперь знаю из опыта.

Но в тот день, когда я впервые спустилась в подвал, меня захватило совсем другое – непонятное устройство в середине подземелья.

Первой моей мыслью было то, что передо мной какая-то невысокая клетка: мне бросился в глаза круг из восьми крепких деревянных досок. Потом я поняла, что сооружение утоплено в пол. Чтобы в него войти, нужно было шагнуть вниз, значит, на самом деле оно было куда больше, чем казалось. Наш отец, спустившийся в центр круга, был виден лишь выше пояса. Сверху нависали провода, а по центральной оси вращался предмет непонятной формы, сверкавший и блестевший при свете ламп. Отец углубился в какое-то занятие: по-видимому, ниже моей линии зрения находилась некая рукоять, и он, взявшись за нее, раскачивался, будто качал воду насосом.

Мать стояла чуть поодаль, напряженно следя за отцом, а Стимпсон замер подле нее. Они молчали.

Клайв Борден замер у одной из деревянных планок. Ники сидел у него на руках и, как мог извернувшись, тоже смотрел вниз. Борден твердил что-то свое, тогда как отец, не переставая раскачиваться над невидимой помпой, отзывался в резком тоне, а то и просто отмахивался, разрубая воздух свободной рукой. Кто-кто, а мы с сестрой слишком хорошо знали: такой жест сулит беду. Когда мы не проявляли должного послушания, отец всякий раз начинал нам доказывать свое, распалялся и давал волю рукам.

Мне было ясно, что Борден его злит, и, может быть, даже намеренно. Я шагнула вперед, но не к кому-то из взрослых, а к Ники. Этот малыш оказался в водовороте совершенно непонятных ему событий, и моим инстинктивным желанием было броситься к нему, взять за руку и увести подальше от этой опасной игры взрослых.

Никем не замеченная, я была уже на полпути к ним, когда отец вдруг выкрикнул:

– Все назад!

Мама и Стимпсон, знавшие, очевидно, что произойдет, тут же отступили на несколько шагов. Странно громким для нее голосом мама произнесла какую-то фразу, утонувшую в неожиданном шуме: устройство грозно взвыло и зашипело. Клайв Борден не сдвинулся с места, оставаясь в паре футов от края ямы. Меня так никто и не заметил.

Вдруг из верхней части аппарата раздалось несколько хлопков, каждый из которых сопровождался белым электрическим разрядом в виде длинного, изломанного бича. При каждом хлопке он плотоядно извивался, как щупальце осьминога. Шум стоял такой, что хотелось заткнуть уши; рождение каждого волокна неукротимой энергии сопровождалось вспышкой, шипением и оглушительным треском. Отец посмотрел на Бордена снизу вверх, и я увидела на его лице знакомое победное выражение.

– Теперь видите? – гаркнул отец.

– Отключи, Виктор! – взмолилась мама.

– Мистер Борден сам этого хотел! Вот, полюбуйтесь, мистер Борден. Удостоверились?

Борден все так же неподвижно стоял в двух шагах от извивающегося электрического разряда. Мальчик по-прежнему был у него на руках. Я видела искаженное гримасой лицо Ники и знала, что он напуган не меньше меня.

– Это ничего не доказывает! – выкрикнул Борден.

В ответ отец дернул большой железный рубильник, прикрепленный к стойке внутри агрегата. Электрические щупальца выросли вдвое и с новой силой заплясали вокруг деревянной ограды.

– Спускайтесь ко мне, Борден! – позвал мой отец. – Спускайтесь и убедитесь сами!

К моему изумлению, отец вылез из ямы и шагнул в промежуток между досками. С ужасным шипением к нему мгновенно устремилось несколько сверкающих волокон, которые оцепили его, словно огненные змеи, а может, тонкие языки пламени. Казалось, он слился с электричеством и даже сам начал светиться изнутри, стал похож на жуткого огнедышащего дракона. Сделав еще один шаг, он выбрался из деревянной клетки.

– Да вы никак струсили, Борден? – прохрипел он.

Я находилась так близко от отца, что видела, как волосы у него на голове неестественно торчат вверх и даже выбивающаяся из-под манжет растительность тоже стоит дыбом. Костюм на нем странно вздулся, как рвущийся к небу воздушный шар, а кожа после купания в электричестве излучала – так мне показалось от ужаса – ровное голубое свечение.

– Будьте вы прокляты! – вырвалось у Бордена.

Он повернулся к нашему отцу и сунул ему в руки объятого ужасом ребенка, который понапрасну цеплялся за родительскую одежду. Наш отец без всякого желания принял мальчика в охапку. Ники завизжал и стал вырываться.

– Прыгайте немедленно! – заорал отец Бордену. – Остались считанные секунды!

Борден шагнул вперед и остановился у кромки электрической зоны. Наш отец оказался рядом с ним; ребенок тянулся к своему родителю с истошными криками. Синие змейки разрядов мельтешили в ничтожной доле дюйма от Бордена. Волосы у него взъерошились; кулики сжимались и разжимались. На миг он уронил голову – и тут же одна из змеек бросилась на него, пробежала по шее, плечам и спине, а потом с шипением и треском ушла в пол между его ступнями.

Он в страхе отскочил, и на меня нахлынула жалость.

– Не могу! – простонал он. – Отключите эту чертову штуку!

– Но вы же сами этого добивались, не так ли?

Распалившись, отец ринулся в смертоносную гущу электричества. И его, и маленького Ники тут же обвил десяток щупалец, заряжая обоих мертвенно-голубоватым свечением. Волосы у отца вздыбились, придавая ему дьявольский вид. Таким я его еще не знала.

Он разжал руки – и ребенок полетел в яму.

А наш отец отступил назад от зловещего огненного вала.

Ники отчаянно барахтался в воздухе; он издал последний крик – вопль ужаса. Это был выплеск чистейшего страха, неизбывной муки и полной обреченности.

Прежде чем дитя ударилось о землю, аппарат изрыгнул ослепительную вспышку. Над проводами взвились языки пламени; от грохота у меня заложило уши. Деревянную клетку будто вспучило, и щупальца электрических разрядов, отступая, заскрежетали, словно железом по стеклу.

Все было кончено. Только тяжелый голубой дым лениво расползался под сводами подвала. Аппарат умолк и застыл. Под ним, на бетонном полу, недвижно лежал Ники.

А где-то вдали, слышалось мне, все еще отдавался эхом его душераздирающий крик.

<p>Глава 3</p>

От нестерпимого блеска электрических разрядов у меня перед глазами плыли темные пятна; в ушах звенело от невыносимого грохота; рассудок помутился от шока.

Я устремилась к дымящейся яме. Треск и скрежет умолкли, осталась только затаенная угроза, но меня все равно неотвратимо тянуло к адскому зеву. Вскоре я уже стояла у кромки, рядом с мамой. Рука моя сама собой потянулась вверх и привычно ухватилась за материнские пальцы. Мама тоже безотрывно смотрела вниз, содрогаясь и не веря своим глазам.

Ники был мертв. Смерть заморозила его рот в крике; ручки неестественно выгнулись, будто все еще цеплялись за воздух. Это зрелище представилось мне как фотография, запечатлевшая его последние мгновения. Младенец лежал на спине. Наэлектризованные волосы торчали пучками вокруг окаменевшего личика.

Вне себя от горя, злости и отчаяния, Клайв Борден с нечеловеческим воплем спрыгнул в яму. Он обнял безжизненное тельце сына, попытался осторожно распрямить его крошечные конечности, повернул ладонями голову и прижался лицом к детской щечке, сотрясаясь от безудержных рыданий.

А мама только сейчас опомнилась: сперва развернула меня за плечи, так что я уткнулась лицом в ее юбку, а затем подхватила на руки и быстро понесла к выходу, прочь с места трагедии.

Через ее плечо я смотрела назад; последнее, что я увидела уже от самой лестницы – это лицо моего отца. В его взгляде сверкало такое животное самодовольство, что даже сегодня, двадцать лет спустя, при этих воспоминаниях меня трясет от омерзения.

О грядущей беде отец знал наперед; он ее допустил; он ее подстроил. Выражение его лица и вся его поза словно говорили: я доказал свое.

Мне также было видно, как Стимпсон, наш дворецкий, осел на корточки, оперся руками об пол и бессильно склонил голову.


Я утратила, а может быть, сознательно подавила в себе память о последующих событиях. Помню только, что вскоре пошла в первый класс, а затем сменила несколько школ и вереницу школьных подруг, постепенно вырастая из детства. Словно в порядке стыдливой компенсации за ту страшную трагедию, которая разыгралась у меня на глазах, судьба избавила меня от других потрясений.

Теперь мне даже не припомнить, как от нас ушел отец. Я знаю дату этого события, потому что обнаружила ее в дневнике, который мать стала вести в последние годы жизни, но мои собственные воспоминания об этом времени утрачены. Из того же самого дневника я узнала кое-какие обстоятельства семейного раскола и позицию матери. Со своей стороны, я сохранила общее детское ощущение, что отец у меня все-таки был: вспыльчивый и непредсказуемый человек, который, слава богу, не вмешивался в жизнь своих дочерей. Помню также, как мы стали жить без него; вспоминаю явное ощущение его отсутствия и воцарившуюся атмосферу покоя, которую мы с Розали ценили больше всего и храним по сей день.

Поначалу уход отца из семьи меня нисколько не огорчил. Только став старше, я стала по нему скучать. Думаю, он жив-здоров, иначе нам бы сообщили. Вести дела нашего поместья сложно, и до сих пор за это отвечает отец. Адвокаты из Дерби распоряжаются нашим семейным фондом по управлению имуществом; через них, очевидно, и поддерживаются необходимые связи. Дом, земля и титул по-прежнему остаются за отцом. Многие прямые сборы, такие как налоги, оформляются и оплачиваются через фонд, а мы с сестрой все так же получаем от него деньги.

Наш последний контакт с отцом состоялся лет пять назад, когда он прислал письмо из Южной Африки. Проездом, отметил он, но не пояснил, откуда и куда. Сейчас ему за семьдесят, и он, наверное, коротает время с другими иммигрантами-британцами, не распространяясь о своем прошлом. Этакий безобидный, немного чудаковатый, в чем-то скрытный отставной служака из Форин-офиса. Мне не дано его забыть. По прошествии многих лет я неизменно вспоминаю его как человека с печатью жестокости на лице, который бросил ребенка в электрический зев, не сомневаясь, что мальчик погибнет.


Клайв Борден покинул наш дом в тот же вечер. Не знаю, что сделали с тельцем Ники; впрочем, я всегда полагала, что Борден увез его с собой.

В детстве авторитет родителей был для меня непререкаем, и, когда они мне сказали, что полиция не станет расследовать смерть мальчика, я им поверила. В данном случае они, наверно, оказались правы.

Много лет спустя, когда до меня дошло, насколько это несправедливо, я попыталась расспросить мать, что же все-таки тогда случилось. Этот разговор состоялся уже после того, как от нас ушел отец, года за два до ее смерти.

У меня было чувство, что настало время развеять тайны и отделаться от мрачных призраков прошлого; я казалась себе очень взрослой. Мне хотелось, чтобы мама была во всем откровенна и обращалась со мной как с равной. В начале той недели она, насколько я знала, получила письмо от отца, что и послужило для меня поводом затронуть наболевшую тему.

– Почему полиция так и не приехала? Почему не было расследования? – спросила я, предупредив, что хочу обсудить те далекие события.

Она ответила:

– У нас в доме об этом не говорят, Кэтрин.

– Это ты никогда об этом не говоришь, – поправила я. – А почему папа нас бросил?

– Об этом нужно спросить у него.

– Ты же знаешь, это невозможно, – возразила я. – Но ведь тебе ответ известен. Отец тогда сделал что-то ужасное, но не могу понять, зачем и каким образом. Его разыскивает полиция?

– У нас никогда не было никаких дел с полицией.

– Но почему? – не унималась я. – Разве папа не убил того мальчика? Разве это не преступление?

– Все меры были приняты своевременно. Нам нечего скрывать и не в чем себя винить. Мы дорого заплатили за то, что случилось. Конечно, больше всех пострадал мистер Борден, но подумай, как это переменило и наши судьбы. Я не могу рассказать того, о чем ты спрашиваешь. Ты же видела, что произошло.

– Не может быть, чтобы все на этом закончилось.

– Кэтрин, не задавай лишних вопросов. Ты сама там присутствовала. На тебе лежит такая же вина, как и на всех остальных.

– Да ведь мне было пять лет! – воскликнула я. – Какая на мне может быть вина?

– Если сомневаешься, обратись в полицию.

Эта ледяная неприступность быстро охладила мой пыл. Мистер Стимпсон и его жена все еще работали у нас, и, немного выждав, я обратилась с теми же вопросами к старому дворецкому. Он вежливо, сухо и немногословно заявил, что впервые слышит о таком происшествии.

<p>Глава 4</p>

Мама умерла, когда мне исполнилось восемнадцать лет. Розали и я были почти уверены, что скорбное известие заставит нашего отца вернуться в Англию, но этого не произошло. Оставшись жить в родовом имении, мы постепенно осознали, что теперь оно принадлежит нам. К этому мы с сестрой отнеслись по-разному. Розали все больше отчуждалась от родных стен и в конце концов уехала. Я же застряла здесь, как в ловушке, и все так же обретаюсь в отчем доме. Удерживало меня главным образом неизгладимое чувство вины за ту трагедию. Все сосредоточилось вокруг одной беды, и в конце концов я поняла, что мне необходимо каким-то образом очиститься от скверны.

Как-то раз, собравшись с духом, я спустилась в подвал посмотреть, сохранилось ли там хоть что-нибудь от того происшествия.

Я решила сделать это летним днем, когда у меня гостили друзья из Шеффилда: в доме гремела рок-музыка, звучали шутки и смех. Не посвящая никого в свой план, я просто ускользнула от гостей, болтающих в саду, и вернулась в дом. Для храбрости выпила три бокала вина.

Замок на двери подвала сменили вскоре после визита Бордена, а когда умерла мама, я опять заказала новый, хотя так и не осмелилась войти внутрь. Мистера Стимпсона и его жены давно уже здесь не было, но и они, и те, кто пришел им на смену, использовали подвал в качестве кладовой. Мне страшно было даже подойти к верхним ступеням.

Но в тот день меня ничто не могло удержать. Я мысленно подготовилась к этому шагу. Оказавшись за дверью, я заперла ее изнутри на засов (это одно из моих новшеств), включила свет и спустилась в подвал.

Первым делом я стала искать глазами аппарат, убивший Ники Бордена, но его там уже не было – что, впрочем, неудивительно. Зато в центре сохранилось круглое углубление, и я захотела рассмотреть его повнимательнее. Похоже, оно появилось уже после того, как зацементировали пол, и служило определенной цели, поскольку в цементе виднелись просверленные через равные интервалы отверстия, а в них – металлические опоры, которые, судя по всему, некогда держали деревянные рейки. Прямо над этим углублением к потолку крепился большой распределительный щит. Толстый кабель тянулся от него к стоявшему у стенки трансформатору, но сам щит уже зарос грязью и ржавчиной.

Я заметила, что от щита во все стороны расходятся многочисленные подпалины; кто-то замазал их слоем белой водоэмульсионной краски, и все же они были видны невооруженным глазом.

Но больше ничто не напоминало о том, что здесь когда-либо стоял злополучный аппарат.

Его я обнаружила чуть позже, когда стала обследовать расставленные чуть ли не по всей длине одной из стен ящики, коробки и большие упаковки непонятного назначения. Вскоре мне стало ясно, что здесь хранится иллюзионный реквизит моего прадеда – очевидно, с момента его смерти. Впереди стояли, ничем особенным не выделяясь, два громоздких деревянных ящика, такие тяжелые, что мне оказалось не под силу даже сдвинуть их с места, не говоря уже о том, чтобы вынести из подвала. На одном из них были нанесены черной краской, сильно помутневшей от времени, точки маршрута: Денвер, Чикаго, Бостон, Ливерпуль (Англия). Сбоку все еще держалась таможенная декларация, но такая ветхая, что она осталась у меня в руке, стоило только к ней прикоснуться. Поднеся ее к свету, я увидела выведенное каллиграфическим почерком описание: «Содержимое – научные приборы». По всем сторонам обоих ящиков виднелись кольца и скобы для переноски.

Я попыталась вскрыть ближайший ко мне ящик, шаря руками по его поверхности, как вдруг крышка сама собой легко поднялась под действием какого-то внутреннего механизма. Мне сразу стало ясно, что это и есть составные части электроаппарата, который я видела в тот вечер, но, поскольку он находился в разобранном виде, никакой опасности я не ощутила.

На внутренней стороне крышки были наклеены листы ватмана, даже не пожелтевшие и не покоробившиеся от времени, несмотря на почтенный возраст, а на них четким почерком, правда, мелко и витиевато, были написаны инструкции. Я просмотрела первые строки:


1. Найдите, проверьте и испытайте контур заземления в помещении. При несоответствии нормативам аппаратуру не включать. См. ниже пункт 27, где даны подробные указания по монтажу, проверке и испытанию контура заземления. Необходимо, сверять цвет проводов по прилагаемой схеме.

2. (При использовании за пределами США и Великобритании.) Найдите, проверьте и испытайте местный источник тока. Используйте для этого измерительные приборы, находящиеся в специальном контейнере № 4.5.1, и определите вид тока, напряжение и частоту. Регулировка режима главного трансформатора описана в п. 15.

3. При сборке аппарата проверяйте надежность местного электроснабжения. Запрещается использовать аппарат при отклонении ± 25 В.

4. При обращении с компонентами всегда надевайте защитные перчатки, находящиеся в специальном контейнере № 3.19.1 (запасная пара в № 3.19.2).


И так далее, подробнейшие инструкции по сборке. (Впоследствии мне сделали копию, которую я храню дома.) На последнем листе стояла подпись «Ф. К. Э.».

Под крышкой второго ящика я нашла аналогичный список инструкций по безопасному демонтажу и разборке аппарата, а также по правильной упаковке компонентов в соответствующие контейнеры.

Именно тогда я начала понимать, что за человек был мой прадед. Я имею в виду сущность его занятий, размах дарования, масштабы достижений. До этого он был для меня просто «предок», дедушка, чьи вещи остались храниться в доме. Теперь я впервые осознала его как личность. Эти ящики с тщательно расписанными инструкциями принадлежали ему, да и сами инструкции были написаны им самим или, что еще вероятнее, для него. Я долго стояла неподвижно, воображая, как он со своими помощниками быстро распаковывает аппарат, чтобы успеть собрать его к первому представлению. Почти ничего о нем не зная, я все же составила определенное мнение о его занятиях и в некоторой степени – о его отношении к делу.

(В том же году, но позднее, я разобрала все его вещи, и это тоже помогло мне ощутить его натуру. В бывшем его кабинете хранилась масса подшитых в папки бумаг: корреспонденция, счета, журналы, бланки заказов, дорожные документы, афиши, театральные программы. В этих папках была отражена значительная часть его жизни, но ведь еще кое-что хранилось в подвале, а именно сценические костюмы и реквизит. Большинство костюмов истлело от времени, их пришлось выбросить, зато все оборудование для фокусов было исправно или легко восстановимо, и, поскольку мне нужны были деньги, я продала лучшие экземпляры коллекционерам. Я также избавилась от его собрания книг по магии. От заезжих покупателей я узнала, что материалы Руперта Энджера если и представляют некоторую ценность, то лишь в денежном отношении. С профессиональной же точки зрения, они могут вызвать разве что любопытство. Великий Дантон выполнял преимущественно трюки бытового характера, которыми нынче не удивишь ни специалистов, ни коллекционеров. Электроаппарат я не продала; он до сих пор стоит в упакованном виде у меня в подвале.)

Каким-то незапланированным образом этот спуск в подвал положил конец моим детским страхам. Наверно, за прошедшие с того времени годы я просто повзрослела, а может, причина в том, что в отсутствие родни я, по сути, превратилась в главу дома. Как бы то ни было, заперев за собой старую коричневую дверь, я сбросила какую-то тяжесть, что прежде отравляла мне жизнь.


Однако этого оказалось недостаточно. Как мне думалось, ничто не может оправдать моего присутствия при жестоком детоубийстве, тем более что убийцей был мой родной отец.

Тайна эта, как червь – яблоко, подтачивает мою жизнь, косвенно воздействуя на все мои поступки, порождает всяческие комплексы и затрудняет общение. Я отрезана от мира. Редко завожу новые знакомства, не нуждаюсь в поклонниках, не стремлюсь делать карьеру. С тех пор как Розали вышла замуж и уехала, я живу здесь одна и, подобно моим родителям, ощущаю себя заложницей тех событий.

Я хочу отгородиться от безумия, привнесенного в нашу семью старинной враждой, но с возрастом укрепляюсь в своем намерении во что бы то ни стало узнать правду. Я не смогу жить дальше, пока не дознаюсь, как и почему погиб Ники Борден.

Смерть его не дает мне покоя. Это наваждение не отпустит меня до тех пор, пока я не выясню, что это был за ребенок и что именно произошло с ним в ту ночь. Исследуя прошлое своей семьи, я неизбежно узнавала что-то новое и о семье Борденов. Я разыскала тебя, Эндрю, по той причине, что мы с тобой, как мне кажется, составляем ключ к разгадке: ты единственный оставшийся Борден, а я фактически единственная представительница рода Энджеров.

Вопреки всякой логике, я знаю, что Ники Борден – это был ты, Эндрю, и каким-то чудом ты пережил это испытание.

<p>Глава 5</p>

Дождь перешел в снег, а снег падал и падал в течение всего вечера, пока Эндрю Уэстли и Кейт Энджер сидели у нее в доме, продолжая затянувшийся ужин. Вначале ее рассказ, казалось, не вызвал у него никакой реакции, потому что он лишь спокойно смотрел на свою кофейную чашку и вертел пальцами лежащую на блюдце ложечку. Потом он сказал, что ему нужно размяться. Пройдясь по комнате, он приблизился к окну и стал неотрывно смотреть в сад, сцепив руки на затылке и покачивая головой. За окном царила непроглядная тьма, сквозь которую – Кейт это знала – не было видно ровным счетом ничего. Главная дорога проходила ниже, причем по другую сторону дома; а по эту сторону простиралась лужайка, дальше – лес и холм, и за всем этим высился скалистый утес Кербар-Эдж. Некоторое время Эндрю не менял позы, но Кейт, сидя у него за спиной, чувствовала, что он либо закрыл глаза, либо просто уставился в темноту невидящим взором.

Наконец он сказал:

– Расскажу то, что знаю. Я потерял связь со своим братом-близнецом примерно в том возрасте, о котором вы говорите. Возможно, это объясняется теми событиями. Однако его рождение не было зарегистрировано, так что я не могу доказать его существование. Но я знаю, что он есть. Слышали, наверное, что между близнецами поддерживается некая особая связь? Это и придает мне уверенности в своей правоте. И еще я знаю, что он как-то связан с этим домом. С самой первой минуты я почувствовал здесь его присутствие. Не знаю, каким образом, и объяснить это ощущение не могу.

– Я тоже изучала архивы, – сказала она. – Брата у вас никогда не было.

– А не мог ли кто-нибудь подделать акты гражданского состояния? Такое возможно?

– Об этом я тоже думала. Если мальчик был убит, не подтолкнуло ли кого-нибудь это преступление к подделке документов?

– Не исключено. Единственное, что могу сказать определенно, – у меня не осталось никаких воспоминаний. Полная пустота. Я даже не помню своего отца, Клайва Бордена. Совершенно очевидно, что тот ребенок не имел ко мне никакого отношения. Это невозможно, и нелепо даже думать, что это был я. Должно быть, произошло какое-то недоразумение.

– Но ведь это ваш отец… Ники был его единственным ребенком.

Повернувшись к окну спиной, Эндрю прошел назад к своему стулу, стоявшему напротив ее места, по другую сторону широкого стола.

– Послушайте, – сказал он, – существует не так уж много версий. Например: этот мальчик был я, меня убили, а теперь я воскрес. Это бред, как ни крути. Другой вариант: погибший мальчик был мне братом-близнецом, и его убийца – очевидно, ваш отец – впоследствии сумел подделать официальные записи. Честно говоря, в это тоже верится с трудом. Наконец, вы могли ошибиться: ребенок вовсе не умер, и, возможно, это был я, а может, и нет. Или… все это ваши фантазии.

– Нет. Это не фантазии. Я все видела своими глазами. Кроме того, и моя мать фактически это признала. – Она взяла в руки свой экземпляр книги Бордена и открыла на странице, предусмотрительно заложенной клочком бумаги. – Есть еще одно объяснение, хотя оно столь же нелогично, как и другие. Если в тот вечер вас не убили, то, возможно, там был исполнен какой-то трюк. Штуковина, которую я видела в действии, – это сценическая аппаратура.

Она протянула книгу Эндрю, но он жестом отказался.

– Смех да и только, – заявил он.

– Но я сама это видела.

– Либо вы чего-то недоглядели, либо это произошло с кем-то другим. – Он опять взглянул на окна с незадернутыми шторами, а затем устало посмотрел на часы. – Не возражаете, если я сделаю пару звонков по мобильнику? Нужно предупредить родителей, что я задержусь. Да и в лондонскую квартиру хотелось бы позвонить.

– Мне кажется, вам лучше остаться на ночь. – По его легкой усмешке Кейт поняла, что выразилась неудачно. Ее привлекала его безобидно-грубоватая манера, но, очевидно, он был из тех мужчин, что зациклены на сексе. – Я хочу сказать, миссис Мэйкин приготовит вам гостевую комнату.

– Если потребуется.

Неловкость возникла еще до ужина. Возможно, она налила ему слишком много виски или слишком часто повторяла, что расхождения между их семьями непримиримы. А может, одно наложилось на другое. Поначалу ей было приятно, что он то и дело посматривает на нее с неприкрытым желанием, но полтора часа назад, как раз перед тем, как они сели ужинать, он недвусмысленно показал, что хотел бы достичь какого-то сближения между двумя семьями. В лице представителей последнего поколения. В каком-то смысле ей это было лестно, но она сама имела в виду совсем не то сближение. Тогда с максимальной деликатностью, на какую была способна, Кейт поставила его на место.

– Вы не боитесь садиться за руль в такой снегопад, да еще после выпитого? – спросила она.

– Нисколько.

Но Эндрю даже не поднялся со стула. Тогда она перевернула открытую книгу Бордена и положила ее на стол.

– Чего вы от меня хотите, Кейт?

– Теперь не знаю. Наверно, и раньше не знала. Думаю, когда Клайв Борден приехал к моему отцу, между ними возникла похожая ситуация. Они оба полагали, что должны уладить конфликт, даже внешне пытались что-то сделать, но так и не смогли переступить через старые распри.

– Меня интересует только одно. Мой брат-близнец где-то здесь. В этом доме. Он не идет у меня из головы с того момента, как вы показали мне дедовы записки. Он просит меня не уезжать, подойти поближе, отыскать его. Я никогда так сильно не ощущал его присутствие. Что бы вы ни говорили, что бы ни было записано в документах, я чувствую, что не кто иной, как мой брат, был привезен в этот дом в семидесятом году, и, сдается мне, он все еще здесь.

– Хотя на самом деле его не существует.

– Вот именно. Хотя его не существует. При этом мы оба знаем, что в ту ночь произошло нечто странное. Во всяком случае, так вы утверждаете.

У нее не нашлось ответа: она зашла в тупик. Это было все то же неразрешимое противоречие – несомненная смерть маленького мальчика, который, как потом выяснилось, остался в живых. Встреча с этим мужчиной, в которого вырос погибший мальчик, ничего не изменила. Перед ней сидел он самый, но прежде, в детстве, это был не он.

Она налила себе еще немного бренди, и Эндрю спросил:

– Куда мне можно пойти, чтобы позвонить?

– Оставайтесь здесь. Зимой это самое теплое место в доме. Мне все равно надо кое-что проверить.

Выходя из комнаты, она слышала, как он защелкал кнопками своего мобильного телефона. Она спустилась в главный холл и выглянула из входной двери. Снаружи лежал снежный покров толщиной с ладонь. Здесь, на защищенной деревьями аллее, снег всегда ложился гладко, но дальше, в долине, где проходила главная дорога, уже намело сугробы. Привычных звуков транспорта не было слышно. Она перешла в заднюю часть дома и увидела, что у дровяного сарая образовался снежный занос. Найдя на кухне миссис Мэйкин, Кейт попросила ее приготовить гостевую комнату.

После того как миссис Мэйкин убрала со стола, Кейт и Эндрю остались в столовой; сидя по обе стороны от горящего камина, они беседовали о том о сем: как у Эндрю случилась размолвка с подругой, как у Кейт вышел конфликт с местными властями, которые норовили оттяпать у нее кусок земли под застройку. Впрочем, особого интереса к таким разговорам она не испытывала, да и усталость давала о себе знать. Когда пробило одиннадцать, она предложила прерваться до утра.

Проводив Эндрю в гостевую спальню, она объяснила, где находится его ванная. К некоторому ее удивлению, новых предложений с его стороны не последовало. Он поблагодарил ее за проявленную заботу, пожелал спокойной ночи – и все.

Кейт вернулась в столовую, где оставила кое-какие бумаги прадеда. Они уже были аккуратно сложены в стопку – наверное, сказывалась наследственная черта, не позволяющая ей разбрасывать документы как попало. Нередко ей хотелось сделаться беспечной, небрежно-свободной, но это было противно ее природе.

Подвинув кресло поближе к камину, она подставила ноги ровному теплу и подбросила в огонь еще одно полено. Теперь, когда Эндрю отправился на ночлег, ей почему-то расхотелось спать. Взбудоражил ее не столько сам гость, сколько долгий разговор, перетряхивание всех этих воспоминаний детства. Но, дав им выход, она словно очистилась, выпустила накопившиеся ядовитые пары, и ей стало легче.

Сидя у огня, она думала об этой давней истории и, по многолетней привычке, старалась постичь ее смысл. В душе по-прежнему гнездился страх. Но все заслонял собою тот маленький мальчик, заложник прошлого, которого Эндрю называл своим братом.

Эти размышления прервало появление миссис Мэйкин, и Кейт попросила заварить ей на ночь кофе без кофеина. Потягивая горячий напиток, она прослушала ночные новости на Радио-4, потом передачу Всемирной службы Би-Би-Си. Бессонница не отступала. Гостевая спальня, отведенная Эндрю, располагалась прямо у нее над головой. Ей было слышно, как он беспокойно ворочается на старой кровати. Кейт знала, какой там холод. В детстве это была ее спальня.


Глава 1

<p>Глава 1</p>

В то время мне было всего пять лет, но я ничуть не сомневаюсь, что эти события произошли на самом деле. Знаю, что детская память может сыграть злую шутку, особенно ночью, после ужасного потрясения. Знаю: люди нередко составляют мозаику воспоминаний из фрагментов реальности, из собственных впечатлений или из рассказов других, нередко выдавая желаемое за действительное. В этом смысле я такая же, как все, поэтому мне понадобились долгие годы, чтобы восстановить истинную картину происшедшего.

А произошло нечто жестокое, необъяснимое – почти наверняка это был преступный акт. Он поломал судьбы большинства из тех, кто был к нему причастен. Мне самой он тоже разбил жизнь.

Сейчас я готова описать те события, которые видела своими глазами, но это будет взгляд с расстояния прожитых лет.


Мой отец – лорд Колдердейл в шестнадцатом поколении. Это титул, а по фамилии мы – Энджеры. Моего отца звали Виктор Эдмунд; он был сыном Эдварда, единственного сына Руперта Энджера. Таким образом, Руперт Энджер, он же Великий Дантон, он же 14-й граф Колдердейл, приходится мне прадедом.

Моя мать носила имя Дженнифер, хотя дома отец всегда называл ее Дженни. Они познакомились, когда он работал в министерстве иностранных дел, где провел все годы Второй мировой войны. Отец не был профессиональным дипломатом: когда началась война, он по состоянию здоровья пошел не в армию, а на гражданскую службу. В университете он изучал немецкую литературу, а в тридцатые годы жил какое-то время в Лейпциге, поэтому британское правительство сочло его знания полезными для военного времени. В его обязанности, очевидно, входил, среди прочего, перевод добытых разведкой приказов верховного командования Германии. Родители познакомились в 1946 году, когда ехали поездом из Берлина в Лондон. Молодому дипломату приглянулась медсестра, которая возвращалась в Англию по окончании срока службы в западной зоне оккупации в столице Германии.

Поженились они в 1947 году, и примерно в то же время отец был освобожден от работы в Форин-офисе. Они осели здесь, в Колдлоу, где впоследствии родились и мы с сестрой. Мне почти ничего не известно о том отрезке времени, что предшествовал нашему рождению, равно как и о причинах, по которым они так долго не обзаводились детьми. Родители много путешествовали, но двигало ими, мне кажется, не столько похвальное желание увидеть мир, сколько стремление избежать скуки. Их брак оказался далеко не безоблачным. Мама на какое-то непродолжительное время уходила от отца в конце 50-х годов; я об этом узнала много лет спустя, ненароком подслушав ее разговор с Каролиной, моей тетушкой по материнской линии. Моя сестра Розали появилась на свет в 1962 году, а я – следом за ней, в 1965-м. Отцу тогда было почти пятьдесят, а матери под сорок.

Как и большинство людей, я плохо помню свое раннее детство. Память подсказывает, что в доме у нас всегда было холодно: на постели могла лежать целая кипа одеял, а под ними – горячая грелка, но я вечно мерзла. Может быть, мне припоминается только одна зима или один месяц, а то и неделя одной зимы, но даже сейчас кажется, что так было всегда. Зимой наш дом протопить невозможно; ветер гуляет по долине с октября до середины апреля. Снег не сходит по три месяца кряду. Мы всегда сжигали много поленьев; на дрова пускали деревья, растущие в поместье. То же самое делаем и сейчас, хотя дрова, в отличие от угля или электричества, – топливо малоэффективное. Жили мы в обособленном небольшом флигеле, так что в детстве я не догадывалась об истинных размерах дома.

Восьми лет от роду меня отправили в школу-интернат для девочек неподалеку от Конглтона, но раннее детство я провела дома, с матерью. В четыре года меня стали водить в детский сад, расположенный в прилегающей к поместью деревне Колдлоу, а позже определили в начальную школу в соседней деревне под названием Болдон, что по дороге в Чепэл. В школу и обратно меня возили в черном отцовском «стандарте», которым с предельной осторожностью управлял мистер Стимпсон. Он сам да его жена составляли всю нашу прислугу. В довоенное время родители держали многочисленную челядь, но с войной все переменилось. С 1939 по 1940 год в имении разместили беженцев из Манчестера, Шеффилда и Лидса, а также устроили школу для их детей. В 1941 году главная часть здания была реквизирована Королевскими ВВС, и с тех пор наша семья там не живет. Сейчас я занимаю в доме лишь один флигель – тот, в котором прошло мое детство.


Если к этому посещению и велась какая-то подготовка, то мы с Розали об этом не догадывались; но вот у главных ворот остановился незнакомый автомобиль, и Стимпсон пошел вниз, чтобы впустить визитеров. Это было в те времена, когда в доме размещался Совет графства Дербишир; по его требованию, на субботу и воскресенье ворота запирались.

К дому подъехала машина «мини». Краска ее кузова утратила блеск, передний бампер пострадал от какого-то столкновения, а вокруг окон желтела ржавчина. Непривычно было видеть такое транспортное средство на въезде в наш дом. Видимо, круг знакомств моих родителей составляли люди со средствами или с положением, хотя в то время для нашей семьи настали довольно трудные времена.

Сидевший за рулем мужчина обернулся и взял на руки маленького мальчика, который спал на заднем сиденье, а когда тот проснулся, прижал его к плечу. Мы с Розали видели, как Стимпсон вернулся к машине за их багажом, но тут нам велели спуститься из детской и поздороваться. Все собрались в главной гостиной. Родители наши были нарядно одеты, как будто по торжественному случаю, а приехавшие выглядели куда скромнее.

Нас представили официальным образом; в нашей семье светским манерам придавалось большое значение, и мы с сестрой были воспитаны в соответствующем духе. Посетителя звали Клайв Борден, а его маленького сына – Николас, или Ники. Ребенку было года два; иными словами, он оказался на три года младше меня и на пять лет младше моей сестры. Похоже, матери у него не было; во всяком случае, отсутствие миссис Борден с нами не обсуждалось.

В результате собственных розысков я впоследствии узнала кое-какие подробности об этой семье. Так, например, мне стало известно, что жена Клайва Бордена умерла вскоре после рождения сына. В девичестве ее звали Диана Руфь Эллингтон, она происходила из Хэтфилда в графстве Хартфордшир. Николас был ее единственным ребенком. Сам Клайв Борден был сыном Грэма, а тот – сыном известного иллюзиониста Альфреда Бордена. Следовательно, Клайв Борден приходился внуком злейшему врагу Руперта Энджера, а Ники, почти мой ровесник, ему же приходился правнуком.

Естественно, в то время мы с сестрой ничего об этом не знали; через несколько минут мама предложила, чтобы мы отвели Ники в детскую и показали ему наши игрушки. Мы смиренно подчинились, как диктовало наше воспитание; при этом безотказная миссис Стимпсон неотступно находилась рядом и держала нас под присмотром.

Что происходило в это время между взрослыми, можно только гадать, но они были чем-то заняты до самого вечера. Клайв Борден приехал вскоре после ленча, а мы, дети, играли втроем, не прерываясь, чуть ли не до темноты. Миссис Стимпсон без устали нас занимала: поощряла к совместным играм, пока нам было интересно, а когда игры надоедали, читала вслух книжки или придумывала новые забавы. Она отводила нас в туалет, давала что-то перекусить и попить. Мы с сестрой росли в окружении дорогих игрушек; при всей детской неопытности, нам было ясно, что Ники не привык к таким роскошествам. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что игрушки девочек были не так уж интересны двухлетнему мальчугану. Так или иначе, длинный день мы благополучно скоротали, и, насколько мне помнится, ни разу не повздорили.

О чем же шел разговор внизу?

Полагаю, эта встреча была задумана как очередная попытка обеих семей уладить вражду, начатую нашими предками. Не знаю, почему они, то есть мы, никак не могли похоронить прошлое, но похоже, в плоть и кровь обеих сторон глубоко вошла привычка устраивать возню вокруг той давней склоки. Разве хоть когда-нибудь – теперь или прежде – кому-то было дело до двух иллюзионистов, готовых вцепиться друг другу в глотки? Сколь ни сильна была взаимная злоба, ненависть и зависть этих двух стариков, какое это могло иметь отношение к их потомкам, живущим совсем другими заботами, совсем иной жизнью? Наверно, с точки зрения здравого смысла, ответ ясен, но кровавые и кровные страсти не подчиняются законам разума.

Что же касается Клайва Бордена, следование законам здравого смысла, похоже, не было его отличительной чертой, вне зависимости от судеб его предков. Мне с трудом удалось собрать о нем хоть какие-то сведения. Я установила, что он родился в западной части Лондона. Детство у него было совершенно заурядное, если не считать спортивных успехов. После школы он поступил в колледж в Лоуборо, но бросил учебу после первого курса. В последующие десять лет он зачастую не имел крыши над головой и жил, по-видимому, у родственников и знакомых. Несколько раз в нетрезвом виде задерживался полицией за нарушение общественного порядка, но ухитрился ни разу не попасть под суд. Причисляя себя к актерам, перебивался, как мог, скудными заработками на киносъемках, но не поднимался выше статиста или дублера, а в промежутках сидел на пособии по безработице. В его жизни был только один непродолжительный период душевного и физического спокойствия, когда он познакомился с Дианой Эллингтон и женился на ней. Они поселились в Твикенхэме, в графстве Миддлсекс, но брак оказался трагически коротким. После смерти Дианы Клайв Борден не стал менять квартиру и сумел заручиться помощью своей замужней сестры, жившей неподалеку, в воспитании маленького сына. Он продолжал работать в кино и вернулся к безалаберному существованию, но его ребенок, судя по всему, не голодал. Таковы, в общем и целом, были обстоятельства его жизни во время визита к моим родителям.

(После этого визита он съехал с квартиры в Твикенхэме и, очевидно, опять перебрался в центр Лондона, а зимой 1971 года уехал за границу. Вначале его путь лежал в США, но потом он отправился то ли в Канаду, то ли в Австралию. По словам его сестры, он сменил фамилию и сознательно порвал все связи с прошлым. Мои посильные розыски не дали ничего: не удалось даже установить, жив ли он или нет.)


Теперь я вернусь к визиту Клайва Бордена в Колдлоу-Хаус и попытаюсь восстановить картину того, что происходило в гостиной, пока мы, дети, играли наверху.

Скорее всего, отец всячески старался выказать гостеприимство: откупорил по такому поводу бутылку редкого вина и наполнил бокалы. Закуски, надо думать, были обильными. Потом он вежливо осведомился у мистера Бордена, как прошла его поездка на автомобиле, спросил мнение гостя по поводу текущих событий или просто осведомился, как у того идут дела. Именно так вел себя наш отец в тех ситуациях, исход которых был либо непредсказуем, либо неподконтролен. Это была фальшиво-приятная видимость, которую создавал благонравный английский джентльмен, видимость, которая не таила ничего дурного, но в данном случае оказалась совершенно неуместной. Как мне представляется, она лишь осложняла любые попытки примирения.

Мама между тем играла более утонченную роль. Она гораздо лучше, чем любой из двоих мужчин, понимала напряженность в отношениях обеих сторон, но ее сдерживало то, что в этом деле она, в общем-то, лицо постороннее. Думаю, она больше помалкивала – по крайней мере, в течение первого часа, но сознавала, что нужно сосредоточиться на том единственном предмете, который касался их всех. Скорее всего, она пыталась тонко и ненавязчиво направлять разговор в определенное русло.

Мне труднее говорить о Клайве Бордене, так как его я совсем не знала, но он, возможно, выступил инициатором этой встречи. Уверена, мои родители не стали бы этим заниматься. Не исключено, что визиту предшествовал обмен письмами, результатом которого и стало приглашение Бордена в наш дом. Учитывая известное мне теперь его финансовое положение, можно допустить, что в результате примирения он надеялся поправить свои дела. Или, скажем, разыскал какие-нибудь фамильные мемуары, объясняющие или оправдывающие поведение Альфреда Бордена. (Книга Бордена в то время, конечно, уже была опубликована, но о ней едва ли было известно людям, не причастным к миру магии.) С другой стороны, он, возможно, узнал о существовании личного дневника Руперта Энджера; естественно было предположить – в силу его маниакальной привычки фиксировать все даты, цифры и подробности, – что он и вправду вел дневник, но либо спрятал, либо уничтожил его перед смертью.

Не сомневаюсь, что мотивом встречи, кто бы ее ни предложил, было желание прекратить распри. Судя по тому, что я тогда увидела и помню сейчас, атмосфера была достаточно теплой, по крайней мере вначале. Ведь это была встреча лицом к лицу – их собственные родители, несмотря на все старания, до этого так и не дошли.

Как бы то ни было, за встречей стояла какая-то старая вражда. Ни один другой предмет не сближал наши семьи столь тесно и не разделял их с такой неизбежностью. Любезность моего отца, равно как и нервозность Бордена, в конце концов должна была сойти на нет. Один из них, по-видимому, произнес: ну, что нового вы можете сказать о случившемся?

Когда я обращаюсь мыслями к прошлому, идиотизм этой безвыходной ситуации меня просто удручает. Любая профессиональная тайна, сдерживавшая когда-то наших прадедов, должна была кануть в небытие вместе с ними. Никто из их потомков не стал фокусником и не обнаружил никаких склонностей к магии. Если кто-то проявил хоть малейший интерес к данному предмету, то это я – да и то лишь по необходимости, в результате некоторых попыток разобраться в происшедшем. Я прочла кое-какие книги по иллюзионному искусству и несколько биографий знаменитых фокусников. По большей части это были публикации нашего времени, а самая старая книга из всех, мною прочитанных, написана Альфредом Борденом. Как я узнала, с конца прошлого века искусство магии продвинулось далеко вперед, тогдашние популярные фокусы давно вышли из моды, а им на смену пришел более современный иллюзионизм. Например, во времена наших прадедов еще не был известен трюк с распиливанием человека. Этот знакомый всем фокус был изобретен лишь в двадцатых годах нашего века, когда ни Дантона, ни Профессора уже давно не было в живых. Магия и держится на том, чтобы иллюзионисты придумывали все более загадочные способы осуществления своих фокусов. Сейчас выступления Профессора показались бы странными, неостроумными, затянутыми, а главное – лишенными загадочности. Принесший ему известность и богатство трюк выглядел бы музейной реликвией, и любой уважающий себя соперник смог бы без труда воспроизвести этот номер и придать ему еще большую загадочность.

Несмотря на это, вражда продолжается почти сто лет.

В день визита Клайва Бордена нас, детей, в конце концов привели из детской в столовую и усадили за стол со взрослыми. Ники нам понравился, и мы обрадовались, что нам позволили сидеть рядком по одну сторону стола. Мне хорошо запомнился этот ужин, но лишь потому, что с нами был Ники. Мы с сестрой думали, что он дурачится, чтобы нас посмешить, но теперь я понимаю, что он прежде не видел накрытого по всем правилам стола и за едой ему никто никогда не прислуживал. Он просто не знал, как себя вести. Его отец время от времени одергивал мальчика, делая ему замечания или пытаясь утихомирить, но мы с Розали подначивали малыша. Отец и мать нам ничего не говорили, потому что это было не принято. Дисциплина, основанная на родительском диктате, не была в чести у нас дома; родителям и в голову не приходило ругать нас в присутствии посторонних.

Сами того не сознавая, мы своим шумным озорством, несомненно, провоцировали растущую напряженность между взрослыми. В громком голосе Клайва Бордена зазвучали повелительные и вздорные нотки, которые резали мне слух. Наши родители отвечали ему неприязненно, отбросив всякую видимость любезности. Вспыхнул какой-то спор, и отец заговорил таким тоном, которым при нас в ресторанах отчитывал официантов за нерасторопность. Когда ужин подошел к концу, отец был полупьян, полувзбешен, мать бледна и молчалива, а Клайв Борден (очевидно, тоже далеко не трезвый) без конца сетовал на свои беды. Миссис Стимпсон увела нас троих в соседнюю комнату, нашу гостиную.

Ники почему-то заплакал и стал проситься домой. Стоило нам с Розали начать его успокаивать, как он внезапно набросился на нас, колотя руками и ногами.

Что же до нашего отца, нам случалось видеть его в таком настроении и раньше.

– Мне страшно, – сказала я сестре.

– Мне тоже, – ответила Розали.

Мы стали прислушиваться. Из-за двойных дверей, отделяющих столовую от гостиной, доносились громкие голоса, прерываемые длительными паузами. Отец расхаживал по комнате, и каблуки его нетерпеливо щелкали по натертому паркету.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

Существовала одна часть дома, куда нам, детям, ходить запрещалось. В нее вела неказистая, выкрашенная в коричневый цвет дверь, прорубленная в треугольнике стены под лестницей черного хода. Дверь эта была всегда заперта, и до приезда Клайва Бордена я ни разу не видела, чтобы туда входил хоть кто-нибудь из домашних, будь то прислуга или члены семьи.

Розали когда-то сказала, что за дверью живут привидения. Она выдумывала устрашающие образы, а потом описывала их мне или оставляла дорисовывать моему воображению. В ее рассказах присутствовали изувеченные жертвы, заточенные в подземелье, треск, грохот и скрежет при попытках бегства, безутешные заблудшие души, не находящие умиротворения, лапы и когти, готовые сцапать нас в темноте, если мы пройдем слишком близко от двери; не забывала она и о призраках, замышляющих страшную месть всем, кто живет наверху при свете солнца. У Розали было преимущество – три года разницы в возрасте, и она знала, чем меня напугать.

В детстве я постоянно испытывала страх. Наш дом – не для слабонервных. Тихими зимними вечерами усадьбу обволакивает странное безмолвие. Иногда его нарушают едва слышные, необъяснимые звуки: какие-то звери и птицы вдруг начинают двигаться, чтобы согреться; деревья и кусты шуршат ветвями; отдаленные голоса усиливаются и искажаются в узкой долине; вдоль дороги, огибающей наше поместье, тянутся жители ближней деревни. Иной раз по долине проносится северный ветер, который шелестит на вересковой пустоши, воет в скалах и заброшенных выгонах, свистит в прорезях ставней и карнизов. А дом уже очень стар, он хранит память о множестве судеб и несет на себе шрамы множества смертей. Неподходящее место для впечатлительного ребенка.

Внутри дома все вызывало у меня гнетущее чувство тревоги: мрачные коридоры и лестничные колодцы, потайные закутки и ниши, темные настенные украшения и суровые старинные портреты. В наших жилых комнатах стояла современная мебель, горел яркий свет, но за пределами их уютного мирка повсюду витали мрачные напоминания о глухих сумерках, усопших предках и древних трагедиях. Я научилась проходить по некоторым закоулкам, ускорив шаг и глядя прямо перед собой, чтобы не видеть теней этого жуткого прошлого, карауливших меня днем и ночью. Одним из таких мест был нижний коридор, рядом с лестницей черного хода, где находилась та самая выкрашенная коричневым дверь. Иногда я невольно замечала, что она слегка смещается, как будто изнутри на нее что-то давит. Происходило это, должно быть, из-за сквозняков, но, если мне случалось уловить такое движение, я непременно представляла себе коварное чудище, не оставлявшее тайных попыток открыть эту дверь.

Все свое детство – и до, и после приезда Клайва Бордена – я старалась побыстрее миновать эту дверь в дальнем конце коридора и не глядела в ее сторону, разве что случайно. У меня никогда не возникало желания остановиться и прислушаться к доносящимся оттуда звукам. Я лишь ускоряла шаги, стараясь полностью от нее отрешиться и сделать вид, будто ее не существует вовсе.

Нас троих, Розали, меня и маленького Ники Бордена, оставили сидеть в гостиной, через стену от столовой, где взрослые все еще были заняты своими непонятными нам раздорами. Обе эти комнаты выходили в коридор, где находилась коричневая дверь.

Голоса опять зазвучали громче. За кем-то хлопнула дверь. Я услышала голос матери – похоже, она была расстроена.

Потом через гостиную торопливо прошагал Стимпсон, который тут же скрылся в столовой. Он открыл и закрыл дверь очень быстро, но мы успели заметить всех троих взрослых; они еще не отошли от стола, однако уже поднялись со своих мест. Мелькнувшее передо мной лицо матери было искажено страданием и гневом. Симпсон мгновенно захлопнул дверь, не дав нам прошмыгнуть следом, и, видимо, прислонился к ней с другой стороны, чтобы мы, чего доброго, не вошли в столовую.

Зазвучал властный голос отца. Такой тон всегда сулил неприятности. Потом что-то произнес Клайв Борден, и отец ответил ему раздраженно и громко, так что до нас донеслось каждое слово.

– Непременно сможете, мистер Борден! – выкрикнул он, и от волнения голос его зазвучал фальцетом. – Уж теперь-то сможете! Сможете, черт побери!

Мы услышали, как открывается дверь из столовой в коридор. Борден опять что-то возразил, но все так же невнятно.

И тут Розали шепнула мне на ухо:

– По-моему, папа сейчас откроет коричневую дверь!

Мы обе затаили дыхание, и я в панике прижалась к Розали. Заразившись нашими страхами, Ники зашелся воплем. Я и сама взвыла, чтобы не слышать, что делают взрослые.

Розали на меня шикнула:

– Тише ты!

– Не хочу, чтобы они открывали эту дверь! – закричала я.

Вдруг из коридора в гостиную влетел Клайв Борден, высокий и стремительный, и увидел нас троих, сжавшихся от страха. Не берусь гадать, как он воспринял эту сцену, но на него тоже каким-то образом подействовал тот ужас, символом которого была коричневая дверь. Шагнув к нам, Борден нагнулся и подхватил Ники на руки.

Он пробормотал что-то мальчику на ухо, но это не были слова утешения. Я же была слишком поглощена собственными страхами, чтобы прислушиваться. Так и не знаю, что он сказал. Из гостиной в другом конце коридора был виден зияющий четырехугольник – на месте коричневой двери. Где-то рядом горел свет, и я заметила две ступени, ведущие вниз, а за ними поворот и опять ступеньки.

Борден уносил Ники из комнаты. Мальчик обхватил отца за шею, глядя назад, а отец прикрыл рукой голову малыша, чтобы тот не ударился о притолоку, потом шагнул через порог и стал спускаться по ступеням.


Мы с Розали остались перед трудным выбором. Можно было и дальше сидеть в уюте нашей гостиной, а можно было прокрасться следом за взрослыми. Я прижалась к старшей сестре, обхватив ее обеими руками за ногу. Миссис Стимпсон куда-то подевалась.

– Пойдешь с ними? – спросила Розали.

– Нет! Иди ты! Посмотришь, что они будут делать, а потом мне расскажешь.

– Я возвращаюсь в детскую, – заявила она.

– Не бросай меня! – крикнула я. – Мне тут страшно. Не уходи!

– Тогда иди со мной.

– Нет. Что они хотят сделать с Ники?

Но Розали стала вырываться, с размаху шлепнула меня по плечу и оттолкнула. Она побледнела и сощурилась. Ее била дрожь.

– Делай, как знаешь! – выкрикнула она и, хотя я попыталась снова в нее вцепиться, ускользнула и выбежала из комнаты. Она пронеслась вперед по страшному коридору, мимо открытой двери, затем свернула на каменные плиты у подножия лестницы и стремглав бросилась наверх. В то время я думала, что она презирает меня за трусость, но теперь, с позиций взрослого человека, подозреваю, что она запугала саму себя еще сильнее, чем меня.

Как бы то ни было, я осталась в полном одиночестве, но принять следующее решение оказалось легче, так как оно было навязано сестрой. На меня снизошло равнодушие, сковавшее мое воображение. Это была просто иная форма страха, но она не лишила меня способности двигаться. Я чувствовала, что не смогу сидеть в гостиной одна, но понимала, что у меня не хватит духу добежать до лестницы и подняться вслед за Розали. Оставалось только одно. Я преодолела небольшое расстояние до открытой коричневой двери и поглядела на ступеньки, ведущие вниз.

В потолке горели две лампочки, освещавшие путь, а внизу, где сбоку виднелась еще одна дверь, ступени заливал еще более яркий свет. Лестница была самая обыкновенная, без ковровой дорожки, на удивление чистая и совсем не страшная; ничто не предвещало загробной или какой бы то ни было другой опасности. Снизу доносились голоса.

Я начала крадучись спускаться по ступенькам, опасаясь, как бы меня не заметили, но, дойдя до самого низа и заглянув в подвал, поняла, что таиться нет нужды. Взрослые были поглощены своим делом.

Будучи достаточно большой девочкой, я понимала почти все, что происходит, но сейчас не смогу дословно воспроизвести речи взрослых. Когда я ступила с лестницы на пол, наш отец и Клайв Борден опять спорили, причем на этот раз говорил в основном Борден. Мама стояла в стороне, как и дворецкий Стимпсон. Ники все еще был на руках у своего отца.

Подвал изумил меня своими размерами и чистотой. Я и не догадывалась, что под нашей частью дома находится такое гигантское подземелье. На мой детский взгляд, своды казались очень высокими; они простирались во все стороны к побеленным стенам, а стены эти были где-то совсем далеко. (Хотя взрослый человек может здесь выпрямиться в полный рост, потолок в подвале далеко не такой высокий, как в жилых комнатах наверху, а размеры этого подземелья не больше площади первого этажа.)

Значительная часть подвала была заполнена вещами, перенесенными сюда на хранение: здесь еще со времен войны стояла старая мебель, закрытая от пыли белыми чехлами. К одной из стен были прислонены картины в рамах, изображениями внутрь. Рядом с лестницей, за кирпичной перегородкой, располагался винный погреб. В дальнем конце подвала, который был плохо виден с того места, где я стояла, громоздился огромный штабель аккуратно сложенных ящиков и коробок.

В целом это место давало ощущение простора, чистоты и прохлады. Подвал служил хозяйственным целям и при этом содержался в полном порядке. Впрочем, такие подробности были мне невдомек. Мой нынешний рассказ преломляется через призму памяти и основывается на том, что я теперь знаю из опыта.

Но в тот день, когда я впервые спустилась в подвал, меня захватило совсем другое – непонятное устройство в середине подземелья.

Первой моей мыслью было то, что передо мной какая-то невысокая клетка: мне бросился в глаза круг из восьми крепких деревянных досок. Потом я поняла, что сооружение утоплено в пол. Чтобы в него войти, нужно было шагнуть вниз, значит, на самом деле оно было куда больше, чем казалось. Наш отец, спустившийся в центр круга, был виден лишь выше пояса. Сверху нависали провода, а по центральной оси вращался предмет непонятной формы, сверкавший и блестевший при свете ламп. Отец углубился в какое-то занятие: по-видимому, ниже моей линии зрения находилась некая рукоять, и он, взявшись за нее, раскачивался, будто качал воду насосом.

Мать стояла чуть поодаль, напряженно следя за отцом, а Стимпсон замер подле нее. Они молчали.

Клайв Борден замер у одной из деревянных планок. Ники сидел у него на руках и, как мог извернувшись, тоже смотрел вниз. Борден твердил что-то свое, тогда как отец, не переставая раскачиваться над невидимой помпой, отзывался в резком тоне, а то и просто отмахивался, разрубая воздух свободной рукой. Кто-кто, а мы с сестрой слишком хорошо знали: такой жест сулит беду. Когда мы не проявляли должного послушания, отец всякий раз начинал нам доказывать свое, распалялся и давал волю рукам.

Мне было ясно, что Борден его злит, и, может быть, даже намеренно. Я шагнула вперед, но не к кому-то из взрослых, а к Ники. Этот малыш оказался в водовороте совершенно непонятных ему событий, и моим инстинктивным желанием было броситься к нему, взять за руку и увести подальше от этой опасной игры взрослых.

Никем не замеченная, я была уже на полпути к ним, когда отец вдруг выкрикнул:

– Все назад!

Мама и Стимпсон, знавшие, очевидно, что произойдет, тут же отступили на несколько шагов. Странно громким для нее голосом мама произнесла какую-то фразу, утонувшую в неожиданном шуме: устройство грозно взвыло и зашипело. Клайв Борден не сдвинулся с места, оставаясь в паре футов от края ямы. Меня так никто и не заметил.

Вдруг из верхней части аппарата раздалось несколько хлопков, каждый из которых сопровождался белым электрическим разрядом в виде длинного, изломанного бича. При каждом хлопке он плотоядно извивался, как щупальце осьминога. Шум стоял такой, что хотелось заткнуть уши; рождение каждого волокна неукротимой энергии сопровождалось вспышкой, шипением и оглушительным треском. Отец посмотрел на Бордена снизу вверх, и я увидела на его лице знакомое победное выражение.

– Теперь видите? – гаркнул отец.

– Отключи, Виктор! – взмолилась мама.

– Мистер Борден сам этого хотел! Вот, полюбуйтесь, мистер Борден. Удостоверились?

Борден все так же неподвижно стоял в двух шагах от извивающегося электрического разряда. Мальчик по-прежнему был у него на руках. Я видела искаженное гримасой лицо Ники и знала, что он напуган не меньше меня.

– Это ничего не доказывает! – выкрикнул Борден.

В ответ отец дернул большой железный рубильник, прикрепленный к стойке внутри агрегата. Электрические щупальца выросли вдвое и с новой силой заплясали вокруг деревянной ограды.

– Спускайтесь ко мне, Борден! – позвал мой отец. – Спускайтесь и убедитесь сами!

К моему изумлению, отец вылез из ямы и шагнул в промежуток между досками. С ужасным шипением к нему мгновенно устремилось несколько сверкающих волокон, которые оцепили его, словно огненные змеи, а может, тонкие языки пламени. Казалось, он слился с электричеством и даже сам начал светиться изнутри, стал похож на жуткого огнедышащего дракона. Сделав еще один шаг, он выбрался из деревянной клетки.

– Да вы никак струсили, Борден? – прохрипел он.

Я находилась так близко от отца, что видела, как волосы у него на голове неестественно торчат вверх и даже выбивающаяся из-под манжет растительность тоже стоит дыбом. Костюм на нем странно вздулся, как рвущийся к небу воздушный шар, а кожа после купания в электричестве излучала – так мне показалось от ужаса – ровное голубое свечение.

– Будьте вы прокляты! – вырвалось у Бордена.

Он повернулся к нашему отцу и сунул ему в руки объятого ужасом ребенка, который понапрасну цеплялся за родительскую одежду. Наш отец без всякого желания принял мальчика в охапку. Ники завизжал и стал вырываться.

– Прыгайте немедленно! – заорал отец Бордену. – Остались считанные секунды!

Борден шагнул вперед и остановился у кромки электрической зоны. Наш отец оказался рядом с ним; ребенок тянулся к своему родителю с истошными криками. Синие змейки разрядов мельтешили в ничтожной доле дюйма от Бордена. Волосы у него взъерошились; кулики сжимались и разжимались. На миг он уронил голову – и тут же одна из змеек бросилась на него, пробежала по шее, плечам и спине, а потом с шипением и треском ушла в пол между его ступнями.

Он в страхе отскочил, и на меня нахлынула жалость.

– Не могу! – простонал он. – Отключите эту чертову штуку!

– Но вы же сами этого добивались, не так ли?

Распалившись, отец ринулся в смертоносную гущу электричества. И его, и маленького Ники тут же обвил десяток щупалец, заряжая обоих мертвенно-голубоватым свечением. Волосы у отца вздыбились, придавая ему дьявольский вид. Таким я его еще не знала.

Он разжал руки – и ребенок полетел в яму.

А наш отец отступил назад от зловещего огненного вала.

Ники отчаянно барахтался в воздухе; он издал последний крик – вопль ужаса. Это был выплеск чистейшего страха, неизбывной муки и полной обреченности.

Прежде чем дитя ударилось о землю, аппарат изрыгнул ослепительную вспышку. Над проводами взвились языки пламени; от грохота у меня заложило уши. Деревянную клетку будто вспучило, и щупальца электрических разрядов, отступая, заскрежетали, словно железом по стеклу.

Все было кончено. Только тяжелый голубой дым лениво расползался под сводами подвала. Аппарат умолк и застыл. Под ним, на бетонном полу, недвижно лежал Ники.

А где-то вдали, слышалось мне, все еще отдавался эхом его душераздирающий крик.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

От нестерпимого блеска электрических разрядов у меня перед глазами плыли темные пятна; в ушах звенело от невыносимого грохота; рассудок помутился от шока.

Я устремилась к дымящейся яме. Треск и скрежет умолкли, осталась только затаенная угроза, но меня все равно неотвратимо тянуло к адскому зеву. Вскоре я уже стояла у кромки, рядом с мамой. Рука моя сама собой потянулась вверх и привычно ухватилась за материнские пальцы. Мама тоже безотрывно смотрела вниз, содрогаясь и не веря своим глазам.

Ники был мертв. Смерть заморозила его рот в крике; ручки неестественно выгнулись, будто все еще цеплялись за воздух. Это зрелище представилось мне как фотография, запечатлевшая его последние мгновения. Младенец лежал на спине. Наэлектризованные волосы торчали пучками вокруг окаменевшего личика.

Вне себя от горя, злости и отчаяния, Клайв Борден с нечеловеческим воплем спрыгнул в яму. Он обнял безжизненное тельце сына, попытался осторожно распрямить его крошечные конечности, повернул ладонями голову и прижался лицом к детской щечке, сотрясаясь от безудержных рыданий.

А мама только сейчас опомнилась: сперва развернула меня за плечи, так что я уткнулась лицом в ее юбку, а затем подхватила на руки и быстро понесла к выходу, прочь с места трагедии.

Через ее плечо я смотрела назад; последнее, что я увидела уже от самой лестницы – это лицо моего отца. В его взгляде сверкало такое животное самодовольство, что даже сегодня, двадцать лет спустя, при этих воспоминаниях меня трясет от омерзения.

О грядущей беде отец знал наперед; он ее допустил; он ее подстроил. Выражение его лица и вся его поза словно говорили: я доказал свое.

Мне также было видно, как Стимпсон, наш дворецкий, осел на корточки, оперся руками об пол и бессильно склонил голову.


Я утратила, а может быть, сознательно подавила в себе память о последующих событиях. Помню только, что вскоре пошла в первый класс, а затем сменила несколько школ и вереницу школьных подруг, постепенно вырастая из детства. Словно в порядке стыдливой компенсации за ту страшную трагедию, которая разыгралась у меня на глазах, судьба избавила меня от других потрясений.

Теперь мне даже не припомнить, как от нас ушел отец. Я знаю дату этого события, потому что обнаружила ее в дневнике, который мать стала вести в последние годы жизни, но мои собственные воспоминания об этом времени утрачены. Из того же самого дневника я узнала кое-какие обстоятельства семейного раскола и позицию матери. Со своей стороны, я сохранила общее детское ощущение, что отец у меня все-таки был: вспыльчивый и непредсказуемый человек, который, слава богу, не вмешивался в жизнь своих дочерей. Помню также, как мы стали жить без него; вспоминаю явное ощущение его отсутствия и воцарившуюся атмосферу покоя, которую мы с Розали ценили больше всего и храним по сей день.

Поначалу уход отца из семьи меня нисколько не огорчил. Только став старше, я стала по нему скучать. Думаю, он жив-здоров, иначе нам бы сообщили. Вести дела нашего поместья сложно, и до сих пор за это отвечает отец. Адвокаты из Дерби распоряжаются нашим семейным фондом по управлению имуществом; через них, очевидно, и поддерживаются необходимые связи. Дом, земля и титул по-прежнему остаются за отцом. Многие прямые сборы, такие как налоги, оформляются и оплачиваются через фонд, а мы с сестрой все так же получаем от него деньги.

Наш последний контакт с отцом состоялся лет пять назад, когда он прислал письмо из Южной Африки. Проездом, отметил он, но не пояснил, откуда и куда. Сейчас ему за семьдесят, и он, наверное, коротает время с другими иммигрантами-британцами, не распространяясь о своем прошлом. Этакий безобидный, немного чудаковатый, в чем-то скрытный отставной служака из Форин-офиса. Мне не дано его забыть. По прошествии многих лет я неизменно вспоминаю его как человека с печатью жестокости на лице, который бросил ребенка в электрический зев, не сомневаясь, что мальчик погибнет.


Клайв Борден покинул наш дом в тот же вечер. Не знаю, что сделали с тельцем Ники; впрочем, я всегда полагала, что Борден увез его с собой.

В детстве авторитет родителей был для меня непререкаем, и, когда они мне сказали, что полиция не станет расследовать смерть мальчика, я им поверила. В данном случае они, наверно, оказались правы.

Много лет спустя, когда до меня дошло, насколько это несправедливо, я попыталась расспросить мать, что же все-таки тогда случилось. Этот разговор состоялся уже после того, как от нас ушел отец, года за два до ее смерти.

У меня было чувство, что настало время развеять тайны и отделаться от мрачных призраков прошлого; я казалась себе очень взрослой. Мне хотелось, чтобы мама была во всем откровенна и обращалась со мной как с равной. В начале той недели она, насколько я знала, получила письмо от отца, что и послужило для меня поводом затронуть наболевшую тему.

– Почему полиция так и не приехала? Почему не было расследования? – спросила я, предупредив, что хочу обсудить те далекие события.

Она ответила:

– У нас в доме об этом не говорят, Кэтрин.

– Это ты никогда об этом не говоришь, – поправила я. – А почему папа нас бросил?

– Об этом нужно спросить у него.

– Ты же знаешь, это невозможно, – возразила я. – Но ведь тебе ответ известен. Отец тогда сделал что-то ужасное, но не могу понять, зачем и каким образом. Его разыскивает полиция?

– У нас никогда не было никаких дел с полицией.

– Но почему? – не унималась я. – Разве папа не убил того мальчика? Разве это не преступление?

– Все меры были приняты своевременно. Нам нечего скрывать и не в чем себя винить. Мы дорого заплатили за то, что случилось. Конечно, больше всех пострадал мистер Борден, но подумай, как это переменило и наши судьбы. Я не могу рассказать того, о чем ты спрашиваешь. Ты же видела, что произошло.

– Не может быть, чтобы все на этом закончилось.

– Кэтрин, не задавай лишних вопросов. Ты сама там присутствовала. На тебе лежит такая же вина, как и на всех остальных.

– Да ведь мне было пять лет! – воскликнула я. – Какая на мне может быть вина?

– Если сомневаешься, обратись в полицию.

Эта ледяная неприступность быстро охладила мой пыл. Мистер Стимпсон и его жена все еще работали у нас, и, немного выждав, я обратилась с теми же вопросами к старому дворецкому. Он вежливо, сухо и немногословно заявил, что впервые слышит о таком происшествии.


Глава 4

<p>Глава 4</p>

Мама умерла, когда мне исполнилось восемнадцать лет. Розали и я были почти уверены, что скорбное известие заставит нашего отца вернуться в Англию, но этого не произошло. Оставшись жить в родовом имении, мы постепенно осознали, что теперь оно принадлежит нам. К этому мы с сестрой отнеслись по-разному. Розали все больше отчуждалась от родных стен и в конце концов уехала. Я же застряла здесь, как в ловушке, и все так же обретаюсь в отчем доме. Удерживало меня главным образом неизгладимое чувство вины за ту трагедию. Все сосредоточилось вокруг одной беды, и в конце концов я поняла, что мне необходимо каким-то образом очиститься от скверны.

Как-то раз, собравшись с духом, я спустилась в подвал посмотреть, сохранилось ли там хоть что-нибудь от того происшествия.

Я решила сделать это летним днем, когда у меня гостили друзья из Шеффилда: в доме гремела рок-музыка, звучали шутки и смех. Не посвящая никого в свой план, я просто ускользнула от гостей, болтающих в саду, и вернулась в дом. Для храбрости выпила три бокала вина.

Замок на двери подвала сменили вскоре после визита Бордена, а когда умерла мама, я опять заказала новый, хотя так и не осмелилась войти внутрь. Мистера Стимпсона и его жены давно уже здесь не было, но и они, и те, кто пришел им на смену, использовали подвал в качестве кладовой. Мне страшно было даже подойти к верхним ступеням.

Но в тот день меня ничто не могло удержать. Я мысленно подготовилась к этому шагу. Оказавшись за дверью, я заперла ее изнутри на засов (это одно из моих новшеств), включила свет и спустилась в подвал.

Первым делом я стала искать глазами аппарат, убивший Ники Бордена, но его там уже не было – что, впрочем, неудивительно. Зато в центре сохранилось круглое углубление, и я захотела рассмотреть его повнимательнее. Похоже, оно появилось уже после того, как зацементировали пол, и служило определенной цели, поскольку в цементе виднелись просверленные через равные интервалы отверстия, а в них – металлические опоры, которые, судя по всему, некогда держали деревянные рейки. Прямо над этим углублением к потолку крепился большой распределительный щит. Толстый кабель тянулся от него к стоявшему у стенки трансформатору, но сам щит уже зарос грязью и ржавчиной.

Я заметила, что от щита во все стороны расходятся многочисленные подпалины; кто-то замазал их слоем белой водоэмульсионной краски, и все же они были видны невооруженным глазом.

Но больше ничто не напоминало о том, что здесь когда-либо стоял злополучный аппарат.

Его я обнаружила чуть позже, когда стала обследовать расставленные чуть ли не по всей длине одной из стен ящики, коробки и большие упаковки непонятного назначения. Вскоре мне стало ясно, что здесь хранится иллюзионный реквизит моего прадеда – очевидно, с момента его смерти. Впереди стояли, ничем особенным не выделяясь, два громоздких деревянных ящика, такие тяжелые, что мне оказалось не под силу даже сдвинуть их с места, не говоря уже о том, чтобы вынести из подвала. На одном из них были нанесены черной краской, сильно помутневшей от времени, точки маршрута: Денвер, Чикаго, Бостон, Ливерпуль (Англия). Сбоку все еще держалась таможенная декларация, но такая ветхая, что она осталась у меня в руке, стоило только к ней прикоснуться. Поднеся ее к свету, я увидела выведенное каллиграфическим почерком описание: «Содержимое – научные приборы». По всем сторонам обоих ящиков виднелись кольца и скобы для переноски.

Я попыталась вскрыть ближайший ко мне ящик, шаря руками по его поверхности, как вдруг крышка сама собой легко поднялась под действием какого-то внутреннего механизма. Мне сразу стало ясно, что это и есть составные части электроаппарата, который я видела в тот вечер, но, поскольку он находился в разобранном виде, никакой опасности я не ощутила.

На внутренней стороне крышки были наклеены листы ватмана, даже не пожелтевшие и не покоробившиеся от времени, несмотря на почтенный возраст, а на них четким почерком, правда, мелко и витиевато, были написаны инструкции. Я просмотрела первые строки:


1. Найдите, проверьте и испытайте контур заземления в помещении. При несоответствии нормативам аппаратуру не включать. См. ниже пункт 27, где даны подробные указания по монтажу, проверке и испытанию контура заземления. Необходимо, сверять цвет проводов по прилагаемой схеме.

2. (При использовании за пределами США и Великобритании.) Найдите, проверьте и испытайте местный источник тока. Используйте для этого измерительные приборы, находящиеся в специальном контейнере № 4.5.1, и определите вид тока, напряжение и частоту. Регулировка режима главного трансформатора описана в п. 15.

3. При сборке аппарата проверяйте надежность местного электроснабжения. Запрещается использовать аппарат при отклонении ± 25 В.

4. При обращении с компонентами всегда надевайте защитные перчатки, находящиеся в специальном контейнере № 3.19.1 (запасная пара в № 3.19.2).


И так далее, подробнейшие инструкции по сборке. (Впоследствии мне сделали копию, которую я храню дома.) На последнем листе стояла подпись «Ф. К. Э.».

Под крышкой второго ящика я нашла аналогичный список инструкций по безопасному демонтажу и разборке аппарата, а также по правильной упаковке компонентов в соответствующие контейнеры.

Именно тогда я начала понимать, что за человек был мой прадед. Я имею в виду сущность его занятий, размах дарования, масштабы достижений. До этого он был для меня просто «предок», дедушка, чьи вещи остались храниться в доме. Теперь я впервые осознала его как личность. Эти ящики с тщательно расписанными инструкциями принадлежали ему, да и сами инструкции были написаны им самим или, что еще вероятнее, для него. Я долго стояла неподвижно, воображая, как он со своими помощниками быстро распаковывает аппарат, чтобы успеть собрать его к первому представлению. Почти ничего о нем не зная, я все же составила определенное мнение о его занятиях и в некоторой степени – о его отношении к делу.

(В том же году, но позднее, я разобрала все его вещи, и это тоже помогло мне ощутить его натуру. В бывшем его кабинете хранилась масса подшитых в папки бумаг: корреспонденция, счета, журналы, бланки заказов, дорожные документы, афиши, театральные программы. В этих папках была отражена значительная часть его жизни, но ведь еще кое-что хранилось в подвале, а именно сценические костюмы и реквизит. Большинство костюмов истлело от времени, их пришлось выбросить, зато все оборудование для фокусов было исправно или легко восстановимо, и, поскольку мне нужны были деньги, я продала лучшие экземпляры коллекционерам. Я также избавилась от его собрания книг по магии. От заезжих покупателей я узнала, что материалы Руперта Энджера если и представляют некоторую ценность, то лишь в денежном отношении. С профессиональной же точки зрения, они могут вызвать разве что любопытство. Великий Дантон выполнял преимущественно трюки бытового характера, которыми нынче не удивишь ни специалистов, ни коллекционеров. Электроаппарат я не продала; он до сих пор стоит в упакованном виде у меня в подвале.)

Каким-то незапланированным образом этот спуск в подвал положил конец моим детским страхам. Наверно, за прошедшие с того времени годы я просто повзрослела, а может, причина в том, что в отсутствие родни я, по сути, превратилась в главу дома. Как бы то ни было, заперев за собой старую коричневую дверь, я сбросила какую-то тяжесть, что прежде отравляла мне жизнь.


Однако этого оказалось недостаточно. Как мне думалось, ничто не может оправдать моего присутствия при жестоком детоубийстве, тем более что убийцей был мой родной отец.

Тайна эта, как червь – яблоко, подтачивает мою жизнь, косвенно воздействуя на все мои поступки, порождает всяческие комплексы и затрудняет общение. Я отрезана от мира. Редко завожу новые знакомства, не нуждаюсь в поклонниках, не стремлюсь делать карьеру. С тех пор как Розали вышла замуж и уехала, я живу здесь одна и, подобно моим родителям, ощущаю себя заложницей тех событий.

Я хочу отгородиться от безумия, привнесенного в нашу семью старинной враждой, но с возрастом укрепляюсь в своем намерении во что бы то ни стало узнать правду. Я не смогу жить дальше, пока не дознаюсь, как и почему погиб Ники Борден.

Смерть его не дает мне покоя. Это наваждение не отпустит меня до тех пор, пока я не выясню, что это был за ребенок и что именно произошло с ним в ту ночь. Исследуя прошлое своей семьи, я неизбежно узнавала что-то новое и о семье Борденов. Я разыскала тебя, Эндрю, по той причине, что мы с тобой, как мне кажется, составляем ключ к разгадке: ты единственный оставшийся Борден, а я фактически единственная представительница рода Энджеров.

Вопреки всякой логике, я знаю, что Ники Борден – это был ты, Эндрю, и каким-то чудом ты пережил это испытание.


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Дождь перешел в снег, а снег падал и падал в течение всего вечера, пока Эндрю Уэстли и Кейт Энджер сидели у нее в доме, продолжая затянувшийся ужин. Вначале ее рассказ, казалось, не вызвал у него никакой реакции, потому что он лишь спокойно смотрел на свою кофейную чашку и вертел пальцами лежащую на блюдце ложечку. Потом он сказал, что ему нужно размяться. Пройдясь по комнате, он приблизился к окну и стал неотрывно смотреть в сад, сцепив руки на затылке и покачивая головой. За окном царила непроглядная тьма, сквозь которую – Кейт это знала – не было видно ровным счетом ничего. Главная дорога проходила ниже, причем по другую сторону дома; а по эту сторону простиралась лужайка, дальше – лес и холм, и за всем этим высился скалистый утес Кербар-Эдж. Некоторое время Эндрю не менял позы, но Кейт, сидя у него за спиной, чувствовала, что он либо закрыл глаза, либо просто уставился в темноту невидящим взором.

Наконец он сказал:

– Расскажу то, что знаю. Я потерял связь со своим братом-близнецом примерно в том возрасте, о котором вы говорите. Возможно, это объясняется теми событиями. Однако его рождение не было зарегистрировано, так что я не могу доказать его существование. Но я знаю, что он есть. Слышали, наверное, что между близнецами поддерживается некая особая связь? Это и придает мне уверенности в своей правоте. И еще я знаю, что он как-то связан с этим домом. С самой первой минуты я почувствовал здесь его присутствие. Не знаю, каким образом, и объяснить это ощущение не могу.

– Я тоже изучала архивы, – сказала она. – Брата у вас никогда не было.

– А не мог ли кто-нибудь подделать акты гражданского состояния? Такое возможно?

– Об этом я тоже думала. Если мальчик был убит, не подтолкнуло ли кого-нибудь это преступление к подделке документов?

– Не исключено. Единственное, что могу сказать определенно, – у меня не осталось никаких воспоминаний. Полная пустота. Я даже не помню своего отца, Клайва Бордена. Совершенно очевидно, что тот ребенок не имел ко мне никакого отношения. Это невозможно, и нелепо даже думать, что это был я. Должно быть, произошло какое-то недоразумение.

– Но ведь это ваш отец… Ники был его единственным ребенком.

Повернувшись к окну спиной, Эндрю прошел назад к своему стулу, стоявшему напротив ее места, по другую сторону широкого стола.

– Послушайте, – сказал он, – существует не так уж много версий. Например: этот мальчик был я, меня убили, а теперь я воскрес. Это бред, как ни крути. Другой вариант: погибший мальчик был мне братом-близнецом, и его убийца – очевидно, ваш отец – впоследствии сумел подделать официальные записи. Честно говоря, в это тоже верится с трудом. Наконец, вы могли ошибиться: ребенок вовсе не умер, и, возможно, это был я, а может, и нет. Или… все это ваши фантазии.

– Нет. Это не фантазии. Я все видела своими глазами. Кроме того, и моя мать фактически это признала. – Она взяла в руки свой экземпляр книги Бордена и открыла на странице, предусмотрительно заложенной клочком бумаги. – Есть еще одно объяснение, хотя оно столь же нелогично, как и другие. Если в тот вечер вас не убили, то, возможно, там был исполнен какой-то трюк. Штуковина, которую я видела в действии, – это сценическая аппаратура.

Она протянула книгу Эндрю, но он жестом отказался.

– Смех да и только, – заявил он.

– Но я сама это видела.

– Либо вы чего-то недоглядели, либо это произошло с кем-то другим. – Он опять взглянул на окна с незадернутыми шторами, а затем устало посмотрел на часы. – Не возражаете, если я сделаю пару звонков по мобильнику? Нужно предупредить родителей, что я задержусь. Да и в лондонскую квартиру хотелось бы позвонить.

– Мне кажется, вам лучше остаться на ночь. – По его легкой усмешке Кейт поняла, что выразилась неудачно. Ее привлекала его безобидно-грубоватая манера, но, очевидно, он был из тех мужчин, что зациклены на сексе. – Я хочу сказать, миссис Мэйкин приготовит вам гостевую комнату.

– Если потребуется.

Неловкость возникла еще до ужина. Возможно, она налила ему слишком много виски или слишком часто повторяла, что расхождения между их семьями непримиримы. А может, одно наложилось на другое. Поначалу ей было приятно, что он то и дело посматривает на нее с неприкрытым желанием, но полтора часа назад, как раз перед тем, как они сели ужинать, он недвусмысленно показал, что хотел бы достичь какого-то сближения между двумя семьями. В лице представителей последнего поколения. В каком-то смысле ей это было лестно, но она сама имела в виду совсем не то сближение. Тогда с максимальной деликатностью, на какую была способна, Кейт поставила его на место.

– Вы не боитесь садиться за руль в такой снегопад, да еще после выпитого? – спросила она.

– Нисколько.

Но Эндрю даже не поднялся со стула. Тогда она перевернула открытую книгу Бордена и положила ее на стол.

– Чего вы от меня хотите, Кейт?

– Теперь не знаю. Наверно, и раньше не знала. Думаю, когда Клайв Борден приехал к моему отцу, между ними возникла похожая ситуация. Они оба полагали, что должны уладить конфликт, даже внешне пытались что-то сделать, но так и не смогли переступить через старые распри.

– Меня интересует только одно. Мой брат-близнец где-то здесь. В этом доме. Он не идет у меня из головы с того момента, как вы показали мне дедовы записки. Он просит меня не уезжать, подойти поближе, отыскать его. Я никогда так сильно не ощущал его присутствие. Что бы вы ни говорили, что бы ни было записано в документах, я чувствую, что не кто иной, как мой брат, был привезен в этот дом в семидесятом году, и, сдается мне, он все еще здесь.

– Хотя на самом деле его не существует.

– Вот именно. Хотя его не существует. При этом мы оба знаем, что в ту ночь произошло нечто странное. Во всяком случае, так вы утверждаете.

У нее не нашлось ответа: она зашла в тупик. Это было все то же неразрешимое противоречие – несомненная смерть маленького мальчика, который, как потом выяснилось, остался в живых. Встреча с этим мужчиной, в которого вырос погибший мальчик, ничего не изменила. Перед ней сидел он самый, но прежде, в детстве, это был не он.

Она налила себе еще немного бренди, и Эндрю спросил:

– Куда мне можно пойти, чтобы позвонить?

– Оставайтесь здесь. Зимой это самое теплое место в доме. Мне все равно надо кое-что проверить.

Выходя из комнаты, она слышала, как он защелкал кнопками своего мобильного телефона. Она спустилась в главный холл и выглянула из входной двери. Снаружи лежал снежный покров толщиной с ладонь. Здесь, на защищенной деревьями аллее, снег всегда ложился гладко, но дальше, в долине, где проходила главная дорога, уже намело сугробы. Привычных звуков транспорта не было слышно. Она перешла в заднюю часть дома и увидела, что у дровяного сарая образовался снежный занос. Найдя на кухне миссис Мэйкин, Кейт попросила ее приготовить гостевую комнату.

После того как миссис Мэйкин убрала со стола, Кейт и Эндрю остались в столовой; сидя по обе стороны от горящего камина, они беседовали о том о сем: как у Эндрю случилась размолвка с подругой, как у Кейт вышел конфликт с местными властями, которые норовили оттяпать у нее кусок земли под застройку. Впрочем, особого интереса к таким разговорам она не испытывала, да и усталость давала о себе знать. Когда пробило одиннадцать, она предложила прерваться до утра.

Проводив Эндрю в гостевую спальню, она объяснила, где находится его ванная. К некоторому ее удивлению, новых предложений с его стороны не последовало. Он поблагодарил ее за проявленную заботу, пожелал спокойной ночи – и все.

Кейт вернулась в столовую, где оставила кое-какие бумаги прадеда. Они уже были аккуратно сложены в стопку – наверное, сказывалась наследственная черта, не позволяющая ей разбрасывать документы как попало. Нередко ей хотелось сделаться беспечной, небрежно-свободной, но это было противно ее природе.

Подвинув кресло поближе к камину, она подставила ноги ровному теплу и подбросила в огонь еще одно полено. Теперь, когда Эндрю отправился на ночлег, ей почему-то расхотелось спать. Взбудоражил ее не столько сам гость, сколько долгий разговор, перетряхивание всех этих воспоминаний детства. Но, дав им выход, она словно очистилась, выпустила накопившиеся ядовитые пары, и ей стало легче.

Сидя у огня, она думала об этой давней истории и, по многолетней привычке, старалась постичь ее смысл. В душе по-прежнему гнездился страх. Но все заслонял собою тот маленький мальчик, заложник прошлого, которого Эндрю называл своим братом.

Эти размышления прервало появление миссис Мэйкин, и Кейт попросила заварить ей на ночь кофе без кофеина. Потягивая горячий напиток, она прослушала ночные новости на Радио-4, потом передачу Всемирной службы Би-Би-Си. Бессонница не отступала. Гостевая спальня, отведенная Эндрю, располагалась прямо у нее над головой. Ей было слышно, как он беспокойно ворочается на старой кровати. Кейт знала, какой там холод. В детстве это была ее спальня.


Часть четвертая.

Руперт Энджер

21 сентября 1866

22 сентября 1866

23 сентября 1866

22 декабря 1867

17 февраля 1871

31 марта 1873

1 апреля 1873

2 апреля 1873

3 апреля 1873

3 апреля 1874

31 декабря 1876

1 января 1877

3 февраля 1877

16 апреля 1877

13 июня 1877

19 июня 1877

20 июня 1877

14 июля 1877

10 октября 1877

15 октября 1877

22 декабря 1877

31 декабря 1877

3 января 1878

12 января 1878

26 января 1878

1 февраля 1878

3 февраля 1878

4 февраля 1878

28 февраля 1878

4 марта 1878

12 июля 1878

15 июля 1878

31 августа 1878

9 сентября 1878

20 сентября 1878

2 ноября 1878

15 ноября 1878

20 ноября 1878

23 ноября 1878

24 ноября 1878

27 ноября 1878

3 декабря 1878

11 декабря 1878

31 декабря 1878

12 января 1879

13 января 1879

15 января 1879

19 января 1879

31 декабря 1879

31 декабря 1880

31 декабря 1881

2 февраля 1891

4 февраля 1892

14 апреля 1892

15 сентября 1892

21 сентября 1892

14 октября 1892

16 октября 1892

25 октября 1892

13 ноября 1892

14 ноября 1892

30 ноября 1892

9 декабря 1892

10 декабря 1892

11 декабря 1892

17 января 1893

21 января 1893

24 января 1893

27 января 1893

13 сентября 1893

14 сентября 1893

1 декабря 1893

14 декабря 1893

20 декабря 1893

23 декабря 1893

4 января 1894

6 января 1894

10 января 1894

12 января 1894

18 января 1894

20 января 1894

21 января 1894

30 июня 1895

7 июля 1895

19 августа 1895

24 августа 1895

25 августа 1895

14 ноября 1895

12 февраля 1896

18 февраля 1896

20 февраля 1896

27 февраля 1896

5 марта 1896

31 марта 1896

17 мая 1896

16 июля 1896

4 августа 1896

3 февраля 1897

18 апреля 1897

13 мая 1897

1 июня 1897

5 марта 1898

31 июля 1898

7 августа 1898

14 августа 1898

18 августа 1898

19 августа 1898

20 августа 1898

21 августа 1898

27 августа 1898

3 сентября 1898

4 сентября 1898

6 сентября 1898

12 сентября 1898

18 сентября 1898

4 декабря 1898

3 июля 1900 года

4 июля 1900 года

5 июля 1900 года

7 июля 1900 года

8 июля 1900 года

10 июля 1900 года

12 июля 1900 года

13 июля 1900 года

14 июля 1900 года

21 июля 1900 года

4 августа 1900 года

8 августа 1900 года

12 августа 1900 года

18 августа 1900 года

19 августа 1900 года

20 августа 1900 года

11 октября 1900 года

12 ноября 1900 года

14 ноября 1900 года

15 ноября 1900 года

17 ноября 1900 года

19 ноября 1900 года

20 ноября 1900 года

21 ноября 1900 года

22 ноября 1900 года

15 декабря 1900 года

29 декабря 1900 года

31 декабря 1900 года

1 января 1901 года

15 января 1901 года

2 февраля 1901 года

14 февраля 1901 года

16 февраля 1901 года

17 февраля 1901 года

23 февраля 1901 года

2 марта 1901 года

10 июля 1901 года

14 июня 1902 года

3 сентября 1902 года

7 сентября 1902 года

27 ноября 1902 года

1 января 1903 года

30 апреля 1903 года

15 мая 1903 года

20 мая 1903 года

22 мая 1903 года

29 мая 1903 года

18 июля 1903 года

19 сентября 1903 года

3 ноября 1903 года

30 ноября 1903 года

15 декабря 1903 года

19 декабря 1903 года

25 декабря 1903 года

31 декабря 1903 года

1 января 1904 года

26 марта 1904 года

6 апреля 1904 года

25 апреля 1904 года

18 мая 1904 года

2 июля 1904 года

4 июля 1904 года

5 июля 1904 года

6 июля 1904 года

7 июля 1904 года

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

8 июля 1904 года

<p>Часть четвертая.</p> <p>Руперт Энджер</p>
<p>21 сентября 1866</p>

История моей жизни

1. Моя Биография: меня зовут РОББИ (Руперт) ДЭВИД ЭНДЖЕР, у меня сегодня день рожденья 9 лет. Мне сказали вести дневник каждый день до самой старости.

2. Мои Предки: у меня много предков, но главные это папа и мама. У меня есть брат ГЕНРИ РИЧАРД ЭНГУС СЕНТ-ДЖОН ЭНДЖЕР, ему 15 лет, он учится в городе, в частной школе.

3. Мой адрес: Колдлоу-Хаус, деревня Колдлоу, графство Дербишир. У меня болит горло, долго непроходит.

4. Наши Домашние: у меня есть Няня, еще есть Грирсон и еще горничная, она вечером меняется с другой горничной, только я не знаю как ее зовут.

5. Все что напишу нужно показать папе. Конец. Подпись Руперт Дэвид Энджер.

<p>22 сентября 1866</p>

История моей жизни

Сегодня опять был доктор, я иду на поправку. Сегодня пришло письмо от Генри это мой брат, он говорит, что мне теперь положено называть его Сэр, потому что он ученик старшего класса и назначен следить за дисциплиной.

2. Папа поехал в Лондон заседать в Палате. Он сказал я остаюсь за старшего. Значит Генри должен говорить мне сэр, только его тут нету.

3. Написал письмо Генри чтобы он знал.

4. Ходил гулять, поговорил с Няней, потом Грирсон стал мне читать книжку и как всегда задремал.

Папе теперь можно не показывать, надо только делать записи.

<p>23 сентября 1866</p>

Горло на много лучше. Сегодня ездил кататься с Грирсоном, он все молчал, а потом сказал, что дом перейдет к Генри и тогда он сразу от него избавится. Нет не так. Дом перейдет к Генри и тогда он сразу избавится от Грирсона. Грирсон сказал, чему быть того не миновать, но до этого еще дожить надо.

Я жду маму, а она не идет.

<p>22 декабря 1867</p>

Вчера вечером у меня была елка, пришли ребята из деревни, их пустили в дом потому что скоро Рождество. Генри был дома но из-за них на елку не пошел. И зря, потому что к нам приезжал фокусник!

Его звали мистер А. Престо и он показывал всякие удивительные фокусы, я таких еще не видел. Сначала он вытаскивал не знаю откуда разные ленты и флажки и зонтики, а потом воздушные шары и гирлянды. Потом он показывал карточные фокусы, мы вытаскивали карты, а он угадывал. У него очень здорово получалось. Он у одного мальчика вынул из носа бильярдный шар, а одну девочку взял за ухо и оттуда посыпались монеты. Еще он разрезал пополам бечевку и она у него срослась, а самое интересное он нам показал пустой стеклянный ларчик, а потом взял да и вытащил из него белую птичку!

Я его очень-очень просил рассказать, как он это делает, но он не сказал. Когда все разошлись, я опять стал просить, но он ни за что.

Утром я придумал, я попросил Грирсона съездить в Шеффилд и купить мне разные наборы для фокусов и еще книжки про фокусы. Грирсон уехал на целый день, но к вечеру привез. Теперь у меня есть особый стеклянный ларчик, в котором можно заранее спрятать птичку, а потом показать фокус. (Там двойное дно, как же я сразу не догадался.) Другие фокусы потруднее, нужно учиться. Но я уже научился показывать такой фокус, когда человек вытаскивает карту, а я угадываю. Я упражняюсь на Грирсоне.

<p>17 февраля 1871</p>

Впервые за много месяцев удалось побеседовать с отцом наедине; выяснилось, что дела обстоят примерно так, как говорит Генри. Похоже, изменить ничего нельзя, придется стиснуть зубы.

Задушил бы Генри своими руками.

<p>31 марта 1873</p>

Сегодня вырвал и уничтожил страницы с записями за последние два года. Это первое, что я сделал, приехав на каникулы.

<p>1 апреля 1873</p>

У меня каникулы. Можно уединиться и продолжить этот дневник.

Три дня назад, 29 марта 1873 года, скончался мой отец, 12-й граф Колдердейл. Мой брат Генри наследует его титул, земли и состояние. Что теперь ожидает нас с мамой и всех домочадцев, от мала до велика, – одному Богу известно. Даже нашему дому будущее не сулит ничего хорошего: Генри не скрывает, что намерен его полностью перестроить. Нам остается только ждать, но пока все заняты приготовлениями к похоронам.

Завтра отец будет погребен в фамильном склепе.

Сегодня я не так мрачно смотрю в будущее. С утра не выхожу из комнаты: репетирую фокусы. Рассказ о моих первых шагах на этом пути безвозвратно утерян при уничтожении вырванных страниц дневника, а ведь я с самого начала вел подробные записи о тренировке ловкости рук… но эти страницы постигла участь всех прочих. Могу сказать, что я, видимо, достиг такого уровня, который требуется для выступлений перед публикой. До этого пока не дошло, но каждый новый фокус я проверяю на своих одноклассниках. Они делают вид, что магия их совершенно не волнует, а кое-кто заявляет, что моим секретам грош цена, но пару раз случались приятные моменты, когда их лица выражали полную растерянность.

Торопиться не следует. Во всех книгах по сценической магии новичкам советуют не спешить и готовиться как можно тщательнее, чтобы добиться не только легкости исполнения, но и эффекта загадочности. Если зрители о тебе ничего не знают, то на сцене вокруг тебя самого и твоего номера создается ореол тайны.

Считается именно так.

У меня есть несбыточное желание, и это единственное мое желание в эти печальные дни: чтобы можно было при помощи магии воскресить отца. Возможно, я эгоист и мне просто хочется, чтобы моя собственная жизнь вернулась на три дня назад; но это совершенно искреннее желание, потому что я очень любил отца; я уже по нему скучаю, не могу поверить, что его больше нет. Ему было сорок девять лет; по-моему, это еще не тот возраст, когда можно ожидать смерти от сердечного приступа.

<p>2 апреля 1873</p>

Сегодня были похороны, и прах моего отца упокоился в мире. После отпевания в часовне его тело отнесли в фамильный склеп, который находится под Восточным пригорком. Все, кто провожал его в последний путь, вереницей дошли до входа, а дальше мы с Генри, распорядитель похорон и нанятые им могильщики понесли гроб в подземелье.

Я был совершенно не готов к тому, что ожидало меня внизу. Склеп, как мне кажется, расположен в природной расщелине, которая уходит далеко в глубь холма, но ее дополнительно расширили, чтобы превратить в фамильную гробницу. Там темно – хоть глаз выколи, под ногами сплошные камни и выбоины, среди них шныряют крысы, воздух затхлый, из стен торчат щербатые уступы и полки, о которые больно стукаешься на ходу. Каждый из нас взял с собою фонарь, но на дне пещеры, куда не проникает дневной свет, от этих фонарей не было никакого проку. Могильщики держались с профессиональным спокойствием, хотя им тоже пришлось нелегко, но для нас с братом этот короткий путь был сущим мучением. Найдя подходящий уступ, мы водрузили на него фоб, распорядитель пробубнил положенные строки из Священного писания, и все поспешили выбраться на свет. Мы отсутствовали совсем недолго; нас встретили все те же яркие лучи весеннего солнца, стайки нарциссов на Восточном лугу, готовые зацвести яблони, но надо мной до самой ночи неотступно витала тень этого жуткого подземелья. Я содрогнулся, когда закрылись тяжелые дубовые двери, и еще долго не мог отделаться от зрелища развалившихся старых гробов, от запахов пыли и гнили, от чувства смертельной безысходности.


Вечером

Примерно час назад завершилась церемония – это слово наиболее точно передает смысл того, что я имею в виду, – церемония, вокруг которой развивались сегодняшние события. Сегодня было оглашено завещание моего отца; похороны оказались лишь вступлением.

Мы собрались в холле под главной лестницей. Поверенный моего отца, сэр Джефри Фьюзел-Хант, призвал к тишине, привычно-неторопливым движением вскрыл плотный желтый конверт, хранивший роковой документ, и вытащил на свет сложенные листы гербовой бумаги. Я обвел глазами присутствующих. На похороны приехали отцовские братья и сестры со своими женами и мужьями, а некоторые еще и с детьми. Поодаль, сбившись в кучку, теснились работники, которые содержали в порядке поместье, берегли от потравы луговые и охотничьи угодья, охраняли фермы и пруды. Другую группу образовали фермеры-арендаторы, с надеждой глядевшие на стряпчего. Родня выстроилась полукругом, в центре которого, через стол от сэра Джефри, стояли мы с мамой, а за нами – домашняя прислуга. Впереди всех, сложив руки на груди, застыл главный персонаж этой сцены: Генри.

Неожиданностей не произошло. Наследником первой очереди, независимо от воли отца, становится Генри; он же наследует титул. Однако, помимо этого, существуют пакеты акций, недвижимость, некоторое количество наличных денег и драгоценностей, но что самое главное – права на проживание и аренду.

Маме предоставлен выбор: она может до конца своих дней проживать либо в главном крыле дома, либо во флигеле у ворот. Мне позволено оставаться в тех комнатах, которые я занимаю в настоящее время, до завершения образования или достижения совершеннолетия; затем моей судьбой распорядится Генри. Личная прислуга останется с нами; другие либо останутся, либо получат расчет, – как распорядится Генри.

В нашей жизни теперь возможны всякие повороты.

Счастливчики из числа любимых слуг отца получили некоторые суммы наличными, но основная часть состояния, конечно, досталась Генри. Когда огласили завещание, он и бровью не повел. Я поцеловал маму, а потом пожал руки кое-кому из работников и фермеров.

Завтра обдумаю, как мне жить дальше, и попытаюсь принять решение, прежде чем за меня это сделает Генри.

<p>3 апреля 1873</p>

Как быть дальше? До отъезда в школу еще неделя с лишним; учиться мне осталось один последний семестр.

<p>3 апреля 1874</p>

Знаменательно, что я возвращаюсь к этому дневнику ровно через год. Как и прежде, я живу в Колдлоу – во-первых, потому, что Генри до моего совершеннолетия остается по закону моим опекуном, а во-вторых, потому, что этого хочет мама.

Мне прислуживает Грирсон. Генри обосновался в Лондоне и, по слухам, ежедневно ходит в Палату лордов. Мама пребывает в добром здравии; по утрам – это для нее лучшее время суток – я наведываюсь к ней во флигель, и мы безрезультатно обсуждаем, что станется со мною по достижении двадцати одного года.

После смерти отца я на какое-то время забросил занятия престидижитацией, но несколько месяцев назад решил к ним вернуться. С тех пор я упражняюсь с удвоенной энергией и регулярно бываю на выступлениях фокусников. Ради них езжу в Шеффилд и Манчестер. Уровень мастерства артистов неодинаков, но мне интересно смотреть самые разные номера иллюзионных жанров. Многие для меня не новы, однако в каждом представлении я непременно нахожу хоть одну оригинальную или непонятную особенность. Вслед за этим начинается поиск разгадки. Мы с Грирсоном давно проторили дорожку к лавкам и складам, где торгуют принадлежностями для сценической магии, и мало-помалу приобретаем все, что требуется.

Грирсон – единственный из немногих оставшихся домочадцев, кому известно о моих занятиях. Когда мама начинает обреченно рассуждать о будущем, у меня не поворачивается язык открыть ей свои планы, но в глубине души я твердо верю, что приобрел неплохую профессию, которой смогу посвятить себя по истечении срока этого полусонного существования в Дербишире. Я подписался сразу на несколько профессиональных журналов и читал о баснословных гонорарах звезд иллюзионного жанра, не говоря уже о славе, которая окружает их имена.

Впрочем, я уже играю роль. Младший брат лорда, не получивший ни наследства, ни титула, не избалованный везеньем, живущий на подачки опекуна, я влачу жалкое существование в дождливом, холмистом Дербишире.

Сейчас я ожидаю за кулисами; но, как только мне стукнет двадцать один год, настанет мой выход!

<p>31 декабря 1876</p>

Идмистон-Виллас, Сев. Лондон

Долго не мог получить багаж – коробки и ящики; Рождество провел в унынии, перебирая свое немудреное имущество, откладывая в одну сторону вещи, которые больше не понадобятся, а в другую – те, что считал потерянными, но, к своей радости, обрел снова. Во второй стопке оказался и этот дневник; решил его полистать.

Помню, когда-то я начал записывать все этапы овладения магией; теперь, когда я взялся за перо, мне захотелось к этому вернуться. Впрочем, восстановить утраченные записи, наверно, уже невозможно. Из дневника вырваны все страницы, касающиеся наших скандалов с Генри, а вместе с ними пропали и рассказы о шагах ученичества. Мне сейчас невмоготу ворошить прошлое, чтобы свести воедино воспоминания о трюках, манипуляциях и движениях, которые я разучивал и тренировал в те дни.

Последняя запись также напомнила, что два с половиной года назад я пребывал в угнетенном бездействии, страшась, что Генри выставит меня из дому, как только настанет день моего совершеннолетия. Впрочем, я не стал этого дожидаться и взял свою судьбу в собственные руки.

Вот так и вышло, что сейчас, в возрасте девятнадцати лет, я снимаю комнаты в респектабельном предместье Лондона; я свободен от прошлого и, по крайней мере еще на два года, – от материальных забот (независимо от моего места жительства, Генри обязан выплачивать мне денежное содержание). Однажды я уже выступал перед зрителями, правда, безвозмездно. (Чем меньше будет сказано о моем позоре, тем лучше.)

Теперь я просто мистер Руперт Энджер, таковым и останусь. В этой новой жизни никто и никогда не узнает правду о моем происхождении.

Завтра, в первый день нового года, я обдумаю свои устремления и, возможно, набросаю некоторые планы.

<p>1 января 1877</p>

С утренней почтой принесли долгожданную бандероль из Нью-Йорка; сегодня просматривал эти книжки, чтобы почерпнуть новые идеи.

Выступления – моя страсть. Я осваиваю законы сцены и законы оригинального жанра, учусь развлекать публику каскадом легких и остроумных ремарок… мечтаю услышать смех, удивленные возгласы и гром оваций. Уверен, что сумею подняться к вершинам профессии исключительно за счет артистизма.

Но у меня есть одно слабое место: я не могу с ходу догадаться, как выполняются магические трюки. Впервые увиденный фокус поражает меня ничуть не меньше, чем рядового зрителя. Мне не хватает профессионального воображения, подчас я не понимаю, как можно использовать широко известные общие принципы для достижения нужного эффекта. Наблюдая за выступлениями лучших иллюзионистов, я любуюсь внешним блеском и досадую от непонимания сути.

Как-то раз в манчестерском мюзик-холле «Ипподром» фокусник продемонстрировал зрителям стеклянный графин, поднес его к лицу, чтобы мы убедились в прозрачности стекла, простукал его металлическим стержнем, чтобы у нас не оставалось сомнений в целости и равномерной толщине сосуда, и, наконец, перевернул его вверх дном, доказав, что внутри пусто. Затем артист вернулся к своему столику, на котором среди прочего реквизита стоял медный кувшин. Из него в стеклянный графин на наших глазах было перелито с пол-пинты обычной воды. После этого фокусник без лишних слов направился к стоявшему где-то сбоку подносу с рюмками и в каждую налил красного вина!

К чему я веду речь: в то время у меня уже имелось приспособление, позволявшее наливать воду в свернутый из газеты фунтик и тут же выливать из него обратно стакан молока (газета, на удивление, оставалась сухой).

Здесь иллюзионист применил тот же самый трюк, но исполнение было другим; я увлекся вторым и потерял из виду первое.

Большая часть моего денежного содержания оседает в театральных лавках, где я приобретаю брошюры и устройства, позволяющие мне методично расширять свой репертуар. Но как чертовски трудно разгадывать секреты, которые не продаются за деньги! Даже когда мне это удается, проблема решается лишь отчасти, потому что конкуренция среди фокусников постоянно возрастает и каждый вынужден придумывать свои собственные трюки. Просмотр очередного иллюзиона приносит мне новые терзания и в то же время подталкивает к соперничеству.

Вот тут-то маги-профессионалы встают плечом к плечу, чтобы новичку было не пробиться в их ряды. Надеюсь, со временем я все-таки войду в эту когорту и сам буду оттеснять новичков, но, пока этого не произошло, меня страшно злят фокусники старой школы, которые ревниво охраняют свои тайны. Сегодня после обеда я даже написал письмо в ежемесячный профессиональный журнал «Иллюзионный вестник», чтобы высказать свое мнение о всеобщей и совершенно нелепой одержимости секретностью.

<p>3 февраля 1877</p>

По будним дням, с 9.00 до полудня, обхожу привычным маршрутом четыре крупнейших театральных агентства, которые специализируются на иллюзионном и оригинальном жанрах. Перед входной дверью я собираюсь с духом, готовясь к неизбежному отказу, а потом напускаю на себя решительный вид, подхожу к администратору и светским тоном осведомляюсь, не поступила ли к ним соответствующая заявка.

До сих пор все ответы неизменно оказывались отрицательными. Администраторы могут пребывать в каком угодно расположении духа, но все же по большей части они со мною любезны, хотя без обиняков произносят «нет».

Понятно, что им сверх всякой меры надоели такие, как я: ведь тем же маршрутом ежедневно тянутся буквально толпы безработных артистов. Во время своих обходов я вижу одни и те же лица и, естественно, кое с кем познакомился. В отличие от многих, мне не приходится сидеть без гроша (как-никак, еще пару лет можно рассчитывать на денежное содержание), поэтому, когда в обеденное время мы сталкиваемся в тавернах Холборна или Сохо, я могу им поставить стаканчик-другой. Тем самым я, конечно, снискал их расположение, но вовсе не тешу себя надеждой, что для этого есть какие-то другие причины. Я ничего не имею против их общества и втайне надеюсь, что через кого-нибудь из своих новых приятелей выйду на делового человека, который составит мне протекцию, а то и предложит работу.

Такое существование не лишено некоторых преимуществ: каждый день у меня остается много времени для постоянных упражнений.

Хватает времени и на письма. Я веду регулярную, причем полемическую, переписку по вопросам магии. Взял за правило писать в каждый номер доступных мне специализированных журналов и стараюсь непременно затрагивать острые, неоднозначные и даже провокационные темы. Мною движет, с одной стороны, искреннее убеждение, что мир магии пора избавить от дешевого мишурного блеска, а с другой – ощущение, что я должен постоянно заявлять о себе, причем таким образом, чтобы мое имя стало узнаваемым.

Письма я подписываю то своей настоящей фамилией, то псевдонимом, который выбрал для эстрадной карьеры: Дантон. Использование двух фамилий позволяет мне более гибко вести дискуссию.

Впрочем, это еще только начало, и мои письма крайне редко появляются на журнальных страницах. Но я надеюсь, что со временем их станут публиковать чаще, и тогда мое имя будет на слуху.

<p>16 апреля 1877</p>

Я официально приговорен к финансовой смерти! Генри – через своих поверенных – сообщил, что выплата денежного содержания будет прекращена в день моего совершеннолетия. За мной сохраняется право жить в Колдлоу-Хаус, но при этом занимать только те комнаты, которые в свое время были мне отведены.

В каком-то смысле я даже рад, что он в конце концов сделал открытое заявление. Теперь не нужно терзаться неопределенностью. У меня в запасе есть время до сентября следующего года. Один год и пять месяцев, чтобы разорвать порочный круг: у меня нет работы, поэтому нет известности, поэтому нет публики, поэтому нет работы.

Я постоянно обиваю пороги театральных агентств, а с завтрашнего дня возьмусь за дело с удвоенной энергией.

<p>13 июня 1877</p>

В начале лета для меня наступила запоздалая весна! Наконец-то мне предложили работу!

Это, конечно, не бог весть что: в одном из лондонских отелей развлекать участников конференции карточными фокусами, причем всего за полгинеи, но это знаменательный день!

Десять шиллингов и шесть пенсов! Квартирная плата более чем за неделю! Настоящее богатство!

<p>19 июня 1877</p>

Как-то я штудировал книгу индийского мага по имени Гупта Гилель. Он дает советы иллюзионисту, у которого не заладился фокус. Гилель предлагает несколько рецептов, большинство из которых сводится к переключению внимания. Но вместе с тем в его рассуждениях присутствует фатализм. Творческий путь фокусника полон разочарований, нужно быть к этому готовым и стоически переносить неудачи.

Стоически описываю начало карьеры Дантона. Первый же фокус (элементарное передергивание карт) не заладился, меня охватила паника, и все выступление пошло насмарку.

Из обещанного гонорара вычли половину, пять шиллингов и три пенса, причем распорядитель советовал мне хорошенько подучиться, прежде чем снова выходить с этим номером. То же самое советует и г-н Гилель.

<p>20 июня 1877</p>

От полной безнадежности принял решение оставить карьеру фокусника.

<p>14 июля 1877</p>

Съездил в Дербишир проведать матушку и вот вернулся в еще более мрачном настроении, чем прежде. Вдобавок ко всему, квартирная плата со следующего месяца повышается до десяти шиллингов в неделю.

Осталось чуть больше года, чтобы научиться зарабатывать на жизнь.

<p>10 октября 1877</p>

Я влюблен! Ее зовут Друзилла Макэвой.

<p>15 октября 1877</p>

Рано радовался! Эта дамочка, Макэвой, – птица не моего полета. Хочу покончить с собой, и, если остальные страницы дневника окажутся пустыми, значит, мне это удалось.

<p>22 декабря 1877</p>

Наконец-то я нашел девушку моей мечты! Никогда еще не был так счастлив. Ее зовут Джулия Фенселл, она всего лишь на два месяца младше меня; ее лицо обрамляют струящиеся каскадом блестящие рыжевато-каштановые волосы. У нее голубые глаза, удлиненный прямой нос, на подбородке маленькая ямочка, губы, с которых не сходит улыбка, и точеные ножки, при виде которых я теряю рассудок от любви и страсти! Мне еще не встречалась такая прелестная девушка; она говорит, что отвечает мне взаимностью.

Просто не могу поверить, что мне выпало такое счастье. Рядом с ней я забываю все свои тревоги, страхи, обиды, поражения и амбиции. Она заполнила всю мою жизнь. Я даже боюсь о ней писать, чтобы снова не спугнуть удачу!

<p>31 декабря 1877</p>

Все еще не могу без душевного трепета писать о Джулии, да и своей жизни в целом. Год подошел к концу, и сегодня вечером, в 23.00, я встречаюсь с Джулией, чтобы вместе с нею отметить наступление Нового года.

Общая сумма дохода за 1877 год: 5 шиллингов и 3 пенса.

<p>3 января 1878</p>

С середины прошлого месяца каждый день встречаюсь с Джулией. Она стала мне самым близким и дорогим другом. Нужно описать ее как можно подробнее, потому что после знакомства с нею мне улыбнулась удача.

Начну с того, что после жуткого провала в отеле на меня вот уже несколько месяцев не поступало ни единой заявки. В какой-то момент я совсем пал духом и даже не сумел изобразить на лице притворный оптимизм, когда совершал привычный обход театральных агентств. В один из таких невеселых дней я и познакомился с Джулией. Она встречалась мне и раньше, как, собственно, и все остальные, кто регулярно ходил этим же маршрутом, но ее поразительная красота меня останавливала. Как-то мы все же разговорились, пока ожидали в приемной агентства на Грейт-Портленд-стрит. Это была нетопленая каморка с голыми дощатыми полами и мрачно-серыми стенами. Всю обстановку составляли грубо сколоченные деревянные скамьи. Оказавшись с нею наедине, я уже не мог притворяться, будто ее не замечаю, набрался храбрости и заговорил. Она представилась как актриса; я представился как иллюзионист. Поскольку спрос на нее, как я узнал чуть позже, оказался совсем невелик, ее, как и меня самого, лишь гипотетически можно было причислить к указанной профессии. Нас позабавила эта взаимная уловка, и мы подружились.

Джулия – первый человек, не считая Грирсона, кому я показывал свои фокусы в домашней обстановке. Но в отличие от Грирсона, который всегда меня хвалил, даже если мое исполнение оказывалось топорным или откровенно неудачным, Джулия высказывала как похвалу, так и критику. Она меня поддерживала, но могла и разнести в пух и прах, если видела слабину. Ни от кого другого я бы не стал терпеть подобных нападок, но когда ее неодобрение становилось сверх меры беспощадным, за ним неизменно следовали слова любви, ободрения или совета.

Я начал с показа простых манипуляций с монетами – это были самые первые трюки, которые я разучил. Затем последовали карточные фокусы, номера с платком, со шляпой, с бильярдными шарами. Меня подстегивал проявленный ею интерес. Постепенно я показал ей весь свой репертуар, вплоть до иллюзий, которые еще полностью не освоил.

Джулия, в свою очередь, иногда декламировала мне стихи и прозу, сочинения великих поэтов и драматургов, которые были для меня внове. Меня поразило, как можно столько выучить наизусть, но она объяснила, что это дело техники. Вот что свойственно Джулии: искусство и техника. Вдохновение и профессионализм.

Вскоре Джулия начала заниматься со мной актерским мастерством, что всегда было близко моему сердцу. Наши отношения сделались еще прочнее.

Во время рождественских праздников, когда весь Лондон предавался веселью, мы с Джулией, уединившись у меня в комнате, целомудренно обучали друг друга артистическим навыкам, которые каждый из нас освоил прежде. Она приходила ко мне утром и оставалась до сумерек, а потом я провожал ее в Килбурн, где она тоже снимала комнату. Вечера и ночи я проводил один, с восторгом думая о ней и перебирая в памяти ее уроки.

Мне кажется, Джулия медленно, но верно пробуждает дремавший во мне талант.

<p>12 января 1878</p>

– Не придумать ли нам с тобой номер для двоих, что-нибудь оригинальное?

С такими словами обратилась ко мне Джулия на следующий день после того, как я сделал предыдущую запись.

Такие простые слова! Такая перемена в моей жизни, замкнувшейся в круге безнадежного отчаянья! Мы начали репетировать мнемонические трюки. Джулия обучает меня технике развития памяти. Я осваиваю мнемонику – приемы, облегчающие запоминание.

Джулия всегда поражала меня необычайным объемом памяти. Вскоре после нашего знакомства, когда я показал ей сложные карточные фокусы, она в ответ предложила мне назвать ряд любых двузначных чисел, в любой последовательности, при этом записывая их так, чтобы ей не было видно. Я испещрил целую страницу записной книжки, и Джулия преспокойно, без запинки повторила все числа… не успел я прийти в себя, как она повторила их еще раз, но уже в обратном порядке!

Я заподозрил, что это черная магия, что Джулия оказала на меня какое-то воздействие, чтобы я назвал числа, которые она выучила заранее; а может быть, она каким-то образом подсмотрела записи, которые я старательно загораживал. Ничего подобного, сказала она. Тут нет никакой хитрости или уловки. В противоположность методу фокусника, она делала именно то, что было очевидно: запоминала цифры!

Теперь она открыла мне этот мнемонический секрет. Я еще не достиг ее уровня, но моя память уже способна на такие достижения, о которых я раньше и не подозревал.

<p>26 января 1878</p>

Мы готовы! Представьте такую картину: я сижу на эстраде с завязанными глазами. Добровольцы из публики проверили повязку и убедились, что сквозь нее ничего не видно. Джулия ходит между рядами и берет у зрителей разные предметы, предъявляя их всему залу.

– Что у меня в руках? – кричит она.

– Мужское портмоне, – отвечаю я. Публика ахает.

– А теперь я держу?.. – говорит Джулия.

– Золотое обручальное кольцо.

– Мужское или женское?

– Женское, – убежденно отзываюсь я.

(Если бы она спросила: «Мужское? Женское?», я бы столь же убежденно ответил: «Мужское».)

– Сейчас я взяла?..

– Мужские часы.

И так далее. Обмен заранее подготовленными вопросами и ответами выполняется с такой непринужденной уверенностью, что публика не успевает опомниться и без тени сомнения полагает, будто наш номер основан на ментальном контакте между двумя артистами.

Принцип очень прост, но освоить его нелегко. Я пока только начинаю овладевать мнемоникой, а она, как и любой вид сценической магии, требует напряженных тренировок.

Пока мы репетируем, можно не думать о самом трудном: как получить ангажемент.

<p>1 февраля 1878</p>

Завтра начинаем! Две недели ушло впустую, пока мы пытались заключить контракт с каким-нибудь театром или мюзик-холлом, но сегодня, когда мы в унынии брели по Хэмпстед-Хит, Джулия сказала, что надо рассчитывать только на самих себя.

Сейчас полночь; я только что вернулся после предварительной рекогносцировки. Мы с Джулией побывали в шести тавернах, переходя пешком из одной в другую, и выбрали, с нашей точки зрения, наиболее подходящую. Это «Агнец и младенец», что на углу Килбурн-Хай-роуд и Милл-лейн. Зал, где находится стойка бара, достаточно просторен, освещение приличное, у стенки имеется небольшая эстрада (сейчас на ней стоит пианино, к которому в нашем присутствии никто так и не подошел). Между столиками есть проходы, так что Джулия сможет легко перемещаться по залу, беседуя со зрителями. Но мы не раскрыли своих намерений ни хозяину, ни официантам. Джулия вернулась к себе; надо и мне отходить ко сну. Завтра весь день будем репетировать, а вечером – в бой!

<p>3 февраля 1878</p>

На двоих у нас 2 фунта 4 шиллинга и 9 пенсов; такую сумму мелочью набросали нам благодарные зрители в «Агнце и младенце». На самом деле было еще больше, но подозреваю, что часть монет у нас выкрали, а часть мы растеряли, когда хозяин, потеряв терпение, вытолкал нас на улицу.

Но мы были на высоте! Да к тому же извлекли полезный опыт: как подготовиться, как себя объявить, как привлечь внимание и даже – что, по-нашему, немаловажно – как подольститься к хозяину.

Сегодня наведаемся в Айлингтон, в «Герб моряка», на достаточном расстоянии от Килбурна, где сделаем вторую попытку. Учитывая опыт субботнего выступления, мы внесли в наш номер кое-какие поправки.

<p>4 февраля 1878</p>

Всего 15 шиллингов 9 пенсов на двоих, но опять же, скромные доходы компенсируются приобретенным опытом.

<p>28 февраля 1878</p>

Подводя итоги прошедшего месяца, могу записать следующее: мнемонический номер принес нам с Джулией в общей сложности 11 фунтов 18 шиллингов 3 пенса; мы падаем с ног от усталости, но успех нас окрылил; мы допустили ряд просчетов и будем учиться на ошибках, и, наконец, ходят слухи (верный признак успеха!), что у нас появились конкуренты: парочка, выступающая в трактирах Южного Лондона.

Более того, 3-го числа следующего месяца нам с Джулией предстоит полноценное выступление в мюзик-холле Хескера в Пондерс-Энд; на афише имя Дантона стоит седьмым, после вокального трио. Мы временно приостановили выступления с мнемоническим трюком, чтобы тщательно отрепетировать предстоящий выход. После треволнений нашего безумного турне по злачным местам Лондона это знаменательное событие уже кажется нам немного пресным, но это настоящая работа в настоящем мюзик-холле – то, к чему я стремился все эти годы.

<p>4 марта 1878</p>

Получено: 3 фунта 3 шиллинга 0 пенсов. Мистер Хескер сказал, что хочет пригласить нас еще раз, в апреле. Фокус с цветными лентами был принят на «ура».

<p>12 июля 1878</p>

Смена курса. Моя жена (я давно не раскрывал дневник, но мы с Джулией обвенчались 11 мая и теперь благополучно живем вместе у меня в Идмистон-Виллас) считает, что нам следует расширить поле деятельности. Я согласен. Наш мнемонический номер, хотя и производит большое впечатление на тех, кто видит его впервые, утомил нас своим однообразием и непредсказуемой реакцией публики. Пока я сижу с завязанными глазами, Джулия расхаживает среди пьяных мужланов; а как-то меня раз обчистили прямо на сцене.

Несмотря на стабильные заработки, мы не сговариваясь решили, что пора идти дальше. Прожить на эти средства все равно нельзя, а уже через два с лишним месяца я лишусь денежного содержания.

С эстрадными ангажементами дело пошло на лад; от сегодняшнего дня до Рождества у меня их намечено целых шесть. Пока позволяют финансы, я решил, с прицелом на будущее, вложить средства в создание крупномасштабного иллюзиона. У меня в студии (приобретенной в прошлом месяце) запасено все необходимое, чтобы за короткий срок подготовить реквизит и аппаратуру для новой оригинальной программы.

Ангажементы, конечно, приносят неплохой доход, но не обеспечивают постоянной занятости. Каждый приводит в тупик. Я исполняю свой номер, выхожу на поклоны, получаю гонорар – но это вовсе не значит, что меня пригласят снова. Упоминания в прессе скупы и небрежны. Например, после выступления в клэпемском мюзик-холле «Эмпайр», которое на сегодняшний день я считаю лучшим, газета «Ивнинг Стар» сообщила: «…вслед за субреткой выступил фокусник Данфорд». Вот так выражается официальное признание, и сквозь эти мелкие шипы я вынужден идти к вершинам профессии!

Мысль об очередной смене курса посетила меня (вернее сказать, Джулию), когда я просматривал какую-то ежедневную газету. В одной из заметок говорилось, что за последнее время найдены дополнительные факты, подтверждающие жизнь, или некую форму жизни, после смерти. Медиумы научились устанавливать контакт с покойными и передавать скорбящим родственникам сообщения из загробного мира. Я прочел это Джулии вслух. Она молча уставилась на меня; у нее, судя по всему, зрела мысль.

– Надеюсь, ты в это не веришь? – спросила она после паузы.

– Это не пустяк, – сказал я. – Сейчас множится число людей, которые вступали в контакт с недавно умершими. Этому есть подтверждения. Нельзя сбрасывать со счетов то, что говорят другие.

– Руперт, ты шутишь! – воскликнула она.

Я упрямо продолжал:

– Спиритические сеансы были исследованы учеными самой высокой пробы.

– Я не ослышалась? И это говоришь ты, профессиональный обманщик?

Только тут до меня стал доходить смысл ее слов, но я не мог отрешиться от свидетельств (взять хотя бы один пример) сэра Энгуса Джонса, чье мнение в поддержку спиритизма было напечатано в газете.

– Ты же сам утверждаешь, – продолжала моя дорогая Джулия, – что легче всего обманывать самых просвещенных зрителей. Их образованность заслоняет от них простоту фокуса.

Мне нечего было возразить.

– Ты хочешь сказать, что спиритические сеансы… это обыкновенные иллюзии?

– Ну разумеется, что же еще? – торжествующе произнесла она. – Это новое поле деятельности, милый мой. Давай-ка его распахивать.

Итак, нас ожидает смена курса в направлении спиритизма. Записывая наш разговор, я прекрасно понимаю, что выгляжу форменным глупцом – так туго доходили до меня слова Джулии, но это иллюстрирует мой извечный недостаток. Мне всегда бывает трудно понять секрет фокуса, пока кто-нибудь его не объяснит.

<p>15 июля 1878</p>

По стечению обстоятельств на этой неделе были опубликованы сразу два письма из числа отправленных мною в профессиональные журналы еще в конце минувшего года. Я слегка обескуражен! За прошедшие месяцы в моей жизни многое изменилось. Помню, одно из тех писем я сочинил на следующий день после разрыва с Друзиллой Макэвой; перечитывая собственные фразы, вспоминаю тот унылый декабрь, холодную квартиру и себя самого, изливающего желчь на безвестного фокусника, который, как загадочно сообщалось в журнале, предложил создать некое подобие банка, где под надежной защитой хранились бы секреты магии. Теперь я понимаю, что это была полушутка, но мое письмо обрушило на беднягу поток занудливых нравоучений.

Второе письмо оказалось ничуть не лучше; даже не могу припомнить смягчающих обстоятельств, которые оправдали бы его написание.

Невольно вспомнилось чувство ожесточенности, которое преследовало меня до тех пор, пока я не встретил мою милую Джулию.

<p>31 августа 1878</p>

Мы побывали на четырех сеансах и выяснили, как они организуются. Обычно это простое