/ / Language: Русский / Genre:detective / Series: Misterium

Запах соли, крики птиц

Камилла Лэкберг

Власти городка Танумсхеде, стремясь привлечь внимание СМИ и поток туристов, устроили съемки реалити-шоу. Вскоре одна из участниц, гламурная красотка с подходящим прозвищем Барби, была найдена мертвой. А за несколько дней до этого погибла ничем не примечательная сорокалетняя владелица магазинчика. Ну, почти ничем не примечательная — ведь у каждого найдется скелет в шкафу или старом сундуке, если поискать хорошенько… К этим смертям добавляются новые, но в чем же связь между ними — совершенными в разных городах Швеции и в разные годы? А главное, почему возле каждого из тел найден листок из книжки со сказкой про Гензеля и Гретель?..

Камилла Лэкберг

«Запах соли, крики птиц»

Посвящается Вилле и Мейе

~~~

Лучше всего он помнил ее духи. Те, что она хранила в ванной комнате. Сверкающий лиловый пузырек со сладковатым тяжелым ароматом. Повзрослев, он долго искал этот аромат в парфюмерных магазинах, пока точно не установил, что это были за духи. И посмеялся, увидев название: «Poison» — «Яд».

Обычно она брызгала духами на запястья, потом обтирала запястья о шею, а если надевала юбку, то и о щиколотки.

Ей это казалось очень красивым — ее нежные, тонкие запястья грациозно терлись друг о друга, аромат распространялся по комнате, а он с нетерпением ждал того мгновения, когда волна запаха приблизится вплотную, она склонится и поцелует его. Всегда в губы. Всегда таким легким касанием, что он иногда сомневался, был ли поцелуй в действительности или просто ему приснился.

— Позаботься о сестре, — всегда говорила она, прежде чем выйти или, скорее, выпорхнуть за дверь.

Позже он никак не мог припомнить, отвечал он ей или просто кивал.

~~~

Весеннее солнце светило в окна здания полиции городка Танумсхеде, нещадным образом обнажая грязь на стеклах. Их, словно пленкой, покрывала оставшаяся с зимы серость, и Патрику казалось, что такая же пленка покрывает и его самого. Зима выдалась непростой. Жить с ребенком оказалось гораздо веселее, но и гораздо труднее, чем он себе представлял. Хотя с Майей и стало теперь намного легче, чем поначалу, но Эрике по-прежнему не нравилась роль неработающей мамы. Сознание этого мучило Патрика каждую секунду и минуту, которые он проводил на службе. К тому же дополнительным бременем им на плечи легло случившееся с Анной.

Его мрачные мысли прервал стук в дверь.

— Патрик? Поступил сигнал о ДТП. На дороге в сторону Саннэса разбилась машина.

— О'кей, — откликнулся Патрик, вставая. — Послушай-ка, разве не сегодня должна прийти преемница Эрнста?

— Да. — Анника кивнула. — Но еще даже нет восьми часов.

— Тогда возьму Мартина, а то я собирался немного повозить ее с собой, пока не пообвыкнет.

— Да, вообще-то мне жаль бедняжку, — заметила Анника.

— Из-за того, что ей предстоит ездить со мной? — спросил Патрик, в шутку бросив на нее свирепый взгляд.

— Разумеется. Я ведь знаю, как ты водишь машину… Нет, если серьезно, то с Мельбергом ей придется нелегко.

— Прочитав ее резюме, я полагаю, что если кто и сможет с ним справиться, так это Ханна Крусе. Судя по ее послужному списку и отзывам, она, похоже, девушка крутая.

— Настораживает только то, что она при всем этом стремится в Танумсхеде….

— Да, может, ты и права, — сказал Патрик, натягивая куртку. — Придется мне, пожалуй, поинтересоваться у нее, почему она опускается до работы в тупиковом для карьеры месте, да еще с такими дилетантами, как мы…

Он подмигнул Аннике, легонько хлопнувшей его по плечу.

— Ну, ты же знаешь, что я имела в виду не это.

— Знаю, просто хотел тебя подразнить… Кстати, имеется еще какая-нибудь информация с места происшествия? Пострадавшие? Погибшие?

— По словам сообщившего об аварии, похоже, что в машине только один человек. И он мертв.

— Черт подери! Я заберу Мартина, мы съездим туда и посмотрим. Думаю, скоро вернемся. Можешь пока устроить для Ханны экскурсию по новому рабочему месту.

В тот же миг от входных дверей донесся женский голос: «Есть тут кто-нибудь?»

— Вероятно, это она, — сказала Анника и бросилась к дверям.

Патрик, которого очень занимала новая коллега, отправился следом. Увидев стоявшую в комнате дежурного женщину, он был поражен. Патрик толком не знал, чего, собственно, ожидал, но возможно, что она будет… немного покрупнее. И не столь красива… и не такой яркой блондинкой. Она протянула руку — сперва Патрику, затем Аннике — и сказала:

— Здравствуйте, я — Ханна Крусе и сегодня должна приступить здесь к работе.

Ее голос больше отвечал его ожиданиям — довольно глубокий и решительный. К тому же и рукопожатие свидетельствовало о многочасовых тренировках в спортзале — Патрик все больше корректировал первое впечатление.

— Патрик Хедстрём. А это Анника Янссон, главная опора нашего отделения…

Ханна улыбнулась.

— Аванпост женщин в чисто мужском коллективе, насколько я поняла. По крайней мере, до настоящего момента.

— Да, должна признаться, что меня радует прибавление еще одного противовеса царящему в этих стенах тестостерону, — засмеялась Анника.

— Девушки, вы сможете познакомиться поближе потом, — прервал их болтовню Патрик. — Ханна, нам только что сообщили о ДТП с участием одной машины, да еще со смертельным исходом. Если ты не против, можешь прямо сейчас поехать туда вместе со мной. Начать первый рабочий день с места в карьер.

— Я готова, — ответила Ханна. — Можно мне только где-нибудь поставить сумку?

— Я отнесу ее в твой кабинет, — предложила Анника. — А подробно осмотреть наше здание ты сможешь, когда вы вернетесь.

— Спасибо, — сказала Ханна и поспешила вслед за Патриком, который уже выходил на улицу.

— Ну как самочувствие? — спросил Патрик, когда они уселись в полицейскую машину и выехали по направлению к Саннэсу.

— Спасибо, нормально, но начинать на новой работе всегда немного волнительно.

— Судя по твоему резюме, ты уже успела сменить ряд мест, — заметил Патрик.

— Да, мне хотелось набраться как можно больше опыта, — кивнула Ханна, с любопытством глядя в окно. — Разные части Швеции, разный масштаб служебной деятельности и тому подобное. Все это расширяет опыт полицейского.

— А зачем? — продолжил расспрашивать Патрик. — В чем, так сказать, конечная цель?

Ханна снова улыбнулась: улыбка у нее была дружелюбной, но вместе с тем невероятно решительной.

— Разумеется, должность начальника в каком-нибудь крупном полицейском округе. Поэтому я хожу на всевозможные курсы, как могу, расширяю опыт и работаю изо всех сил.

— Звучит как рецепт успеха, — улыбнулся в ответ Патрик, однако от выплеснутой на него невероятной массы амбиций ему стало немного не по себе. Он к такому не привык.

— Надеюсь, — отозвалась Ханна, продолжая разглядывать проплывавший за окном пейзаж. — А ты, как давно ты работаешь в Танумсхеде?

К своей досаде, Патрик услышал, что в его ответе прозвучали нотки стыда.

— Э… вообще-то с окончания полицейской школы.

— Ой, я бы так не могла! Иными словами, тебе здесь, вероятно, нравится? Это предвещает мне тут приятную службу… — Она засмеялась и перевела взгляд на него.

— Да, это можно трактовать и так. Но многое — дело привычки и удобства. Я здесь вырос и знаю эти места как свои пять пальцев. Хотя вообще-то я в Танумсхеде больше не живу. Теперь мое местожительство Фьельбака.[1]

— Да, правильно, я слышала, что ты женат на Эрике Фальк! Обожаю ее книги! Те, в которых рассказывается об убийствах, биографий, должна признаться, я не читала…

— В этом нет ничего постыдного. Если судить по цифрам продаж, половина Швеции читала ее последнюю книгу, но подавляющее большинство даже не знает о том, что Эрика выпустила пять биографий шведских писательниц. Лучшая из них посвящена Карин Бойе, и, кажется, ее издали аж в двух тысячах экземпляров… Кстати, мы еще не женаты. Но скоро будем. Мы собираемся пожениться на Троицу!

— О, поздравляю! Свадьба на Троицу — это замечательно!

— Да, мы надеемся… Хотя, по правде говоря, я предпочел бы на это время улизнуть в Лас Вегас, чтобы избежать всей этой шумихи. Никак не думал, что женитьба является столь глобальным делом.

Ханна от души рассмеялась.

— Да, могу себе представить…

— Но я видел в бумагах, что ты тоже замужем. У вас разве не было грандиозной свадьбы в церкви?

На лицо Ханны набежала тень. Она поспешно отвела взгляд и пробормотала так тихо, что он едва расслышал:

— Мы обошлись гражданской регистрацией брака. Но эту историю мы обсудим как-нибудь в другой раз. Похоже, приехали.

Прямо перед ними в канаве лежала разбитая машина, и двое пожарных как раз разрезали крышу, пытаясь проникнуть внутрь. Они явно не торопились. Взглянув на переднее сиденье, Патрик понял почему.

Вовсе не случайно собрание проводилось не в здании местной администрации, а у него дома. После нескольких месяцев интенсивных ремонтных работ дом, который он любил называть жемчужиной, наконец оказался готов для демонстрации восхищенным посетителям. Это был один из самых старых и больших домов в Греббестаде, и потребовалось немало усилий для того, чтобы уговорить прежних владельцев выставить его на продажу. Они стенали по поводу «семейного наследия» и «передачи детям и внукам», но, по мере того как он поднимал цену, стенания стали переходить в ворчание, а затем в оживленное бормотание. Эти идиоты даже не поняли, что он предложил им значительно меньше, чем готов был заплатить. Вероятно, они никогда не делали ни шага за пределы окрестностей и ничего не знали об истинной стоимости вещей — как это знает только человек, поживший в Стокгольме и привыкший к условиям рынка недвижимости. Заключив сделку, он, не моргнув глазом, выложил еще два миллиона на ремонт дома и теперь с гордостью представил конечный результат глазам остальных членов местной администрации.

— А эту лестницу мы выписали из Англии. Ее декоративные детали замечательно отражают эпоху. Ну, обошлась она, разумеется, недешево — в год делают только пять подобных лестниц, — но за качество всегда приходится платить. Мы тесно сотрудничали с музеем Бухуслена,[2] чтобы сохранить дух здания. Мы с Вивекой придаем особое значение деликатной реставрации дома, не нарушающей его атмосферу, — особо подчеркнул он. — Кстати, у нас имеется несколько экземпляров прошлого номера журнала «Резиденция», где задокументированы результаты нашей реставрации, и фотограф, между прочим, сказал, что ему еще не доводилось видеть ремонта, выполненного с таким вкусом. Пожалуйста, когда будете уходить, возьмите по журналу, и дома сможете его спокойно полистать. Да, мне, вероятно, следует пояснить, что в «Резиденции» публикуются материалы только об эксклюзивных явлениях, а не как в «Красивых домах», где может продемонстрировать свое жилище любой простолюдин. — Он усмехнулся, показывая, сколь абсурдна сама мысль, что их с женой дом можно обнаружить в подобном издании. — Ну, давайте присядем и перейдем к делу!

Эрлинг В. Ларсон показал на большой столовый гарнитур, где все уже было готово для подачи кофе. Пока он демонстрировал дом, его жена незаметно накрыла на стол и теперь молча стояла, ожидая, пока присутствующие рассядутся. Эрлинг наградил ее благодарным кивком. Его маленькая Вивека — истинное сокровище: прекрасная хозяйка и знает свое место. Возможно, чуть молчалива и не слишком владеет искусством ведения беседы, но, как он обычно говорил, женщина, умеющая молчать, лучше той, что болтает, когда надо и не надо.

Все уселись за стол, и Вивека пошла по кругу, наливая кофе в хрупкие беленькие чашечки.

— Ну-с, какие у вас имеются соображения по поводу исторического события, на пороге которого мы стоим?

— Моя позиция тебе известна, — ответил Уно Брурссон, опуская в кофейную чашку четыре кусочка сахара.

Эрлинг посмотрел на него с отвращением: он не понимал мужчин, пренебрегающих своей фигурой и здоровьем. Сам он каждое утро совершал десятикилометровую пробежку и даже втихаря сделал себе несколько подтяжек. О последнем обстоятельстве знала только Вивека.

— Да, это уж точно, — сказал Эрлинг чуть резче, чем намеревался. — Но ты ведь получил возможность высказаться, а раз уж мы достигли коллективного решения, то я, во всяком случае, считаю, что нам разумнее всего объединиться и извлечь из этого дела максимальную пользу. Продолжать дебаты не имеет смысла. Телевизионщики заезжают сегодня, и мою точку зрения вы знаете: лично я полагаю, что для нашего края ничего лучше и быть не может. Только посмотрите, какого подъема достигли те регионы, где они снимали прошлые сезоны. Омоль привлек к себе довольно много внимания благодаря фильму Мудиссона,[3] но оно не идет ни в какое сравнение с той популярностью, которую потом принесло региону реалити-шоу. Шоу «Покажи мне Тёребуду» ведь обеспечило этому местечку широчайшую известность. Представьте себе, что большая часть Швеции усядется смотреть «Покажи мне Танум»![4] Нам предоставляется уникальная возможность показать наш провинциальный городок с самой лучшей стороны!

— С лучшей стороны, — фыркнул Уно. — Пьянство, секс и тупоумные девки из реалити-шоу. Неужели мы хотим показать Танумсхеде именно так?

— Ну, мне, во всяком случае, кажется, что это будет страшно увлекательно! — чуть слишком пронзительно, с восторгом воскликнула Гунилла Челлин, сверкнув глазами в сторону Эрлинга. Он ей очень нравился. Пожалуй, даже можно было сказать, что она в него влюблена, хотя сама она в этом ни за что бы не призналась. Эрлинг, однако, это сознавал и использовал данное обстоятельство для привлечения ее голоса, когда хотел протолкнуть какое-нибудь решение.

— Вот, послушайте Гуниллу! Именно в таком ключе нам всем и следует рассматривать предстоящий проект! Мы решаемся на увлекательное приключение и должны с благодарностью воспользоваться выпавшим случаем! — Эрлинг придал голосу максимум энтузиазма.

Такой тон очень помогал ему в те годы, когда он руководил крупной страховой компанией — благодаря этому и персонал, и правление всегда слушали его с большим интересом. Думая о годах, проведенных в гуще событий, Эрлинг всегда испытывал ностальгию. Но, слава богу, он вовремя унес ноги — забрал честно заработанные деньги и распрощался, прежде чем орава журналистов, почуяв запах крови, стала гоняться за его несчастными коллегами, как за добычей, которую следовало повалить наземь и разодрать на куски. Эрлинг очень страдал из-за решения после инфаркта уйти на досрочную пенсию, но оно оказалось лучшим из когда-либо принятых им.

— Ну-ка, попробуйте, пожалуйста, эти вкусные булочки. Они из кондитерской Эльга. — Он показал рукой на блюдо, наполненное венскими булочками и другими, с корицей.

Все послушно протянули руки и взяли по одной. Сам он воздержался. Инфаркт, случившийся несмотря на все его заботы о здоровье, только подкрепил стремление тщательно следить за питанием и моционом.

— Как мы поступим с возможным ущербом? Я слышал, что в Тёребуде за время съемок много всего перепортили. Телевизионная компания будет нести за это ответственность?

Эрлинг поспешно фыркнул в сторону, откуда прозвучал вопрос. Молодой руководитель экономического отдела вечно занимается подсчетом мелочей, вместо того чтобы видеть масштабную картину — the big picture, как обычно говорил Эрлинг. Да и, черт возьми, что он может понимать в экономике? Ему не больше тридцати и за всю жизнь едва ли доводилось иметь дело с такими суммами, по которым Эрлинг порой принимал решения за один-единственный день в удачные для компании годы. Нет, мелких биржевых клерков он недолюбливал.

— Этим нам сейчас заниматься незачем, — веско сказал он конкретному клерку, Эрику Булину. — На фоне увеличения туристского потока, которое нас ожидает, волноваться из-за нескольких разбитых окон явно не стоит. Кроме того, я надеюсь, что полиция приложит максимум усилий к тому, чтобы отрабатывать свою зарплату и держать ситуацию под контролем.

По несколько секунд Эрлинг остановил взгляд на каждом. Такой прием он раньше находил очень удачным, и сейчас тоже сработало: все опустили глаза и запрятали любые возражения поглубже, где им самое место. У них ведь имелась возможность протестовать раньше, а теперь решение принято, в истинно демократическом духе, и сегодня в Танумсхеде прибудут автобусы с телевизионщиками и участниками шоу.

— Наверное, все будет хорошо, — произнес Йорн Шустер. Он по-прежнему не мог прийти в себя от потрясения, что Эрлинг занял пост главы администрации, почти пятнадцать лет принадлежавший ему.

Эрлинг, в свою очередь, не понимал, зачем Йорн предпочел остаться в руководстве города. Сам он, потерпев такое позорное поражение при голосовании, убрался бы, поджав хвост. Но раз Йорну захотелось остаться после подобного унижения, ради бога. Присутствие старого лиса приносило определенные плюсы, хоть он теперь уже и сделался усталым и, образно говоря, беззубым. У него имелись преданные сторонники, которые вели себя тихо, видя, что Йорн по-прежнему играет в руководстве активную роль.

— Ну, тогда полный вперед. В час я лично поприветствую съемочную группу и, разумеется, приглашаю всех принять в этом участие. А так, встретимся на рядовом заседании в четверг. — Он встал, давая понять, что пора расходиться.

Уно, уходя, еще продолжал бурчать, но Эрлинг все равно считал, что ему замечательно удалось сплотить ряды. Он ощущал запах успеха.

Удовлетворенный, он вышел на веранду и закурил победную сигару. В столовой Вивека молча убирала посуду.

— Да-да-да-да. — Майя сидела в детском стульчике и лепетала, ловко уворачиваясь от ложки, которую Эрика пыталась засунуть ей в рот.

После нескольких попыток Эрике наконец удалось попасть ложкой с кашей в цель, но радость оказалась недолгой, поскольку Майя тут как раз решила продемонстрировать, что может рычать, как автомобиль. «Бррр» прозвучало с таким вдохновением, что каша равномерным слоем распространилась по лицу Эрики.

— Проклятая девчонка, — устало сказала та и сразу пожалела, что выбрала эти слова.

— Бррр, — весело повторила Майя, благополучно переместив остатки каши изо рта на стол.

— Клятая дечонка, — повторил Адриан, после чего старшая сестра Эмма сердито одернула его.

— Адриан, ругаться нельзя!

— Но Ика ведь лугалась.

— Ругаться все равно нельзя, ведь правда, тетя Эрика, ругаться же нельзя? — Эмма решительно уперла руки в боки и требовательно посмотрела на Эрику.

— Да, конечно нельзя. Я поступила очень глупо, Адриан.

Удовлетворившись таким ответом, Эмма продолжила есть простоквашу. Эрика посмотрела на нее ласково, но с беспокойством. Девочке пришлось слишком быстро повзрослеть. Иногда она вела себя по отношению к Адриану скорее как мама, а не как старшая сестра. Анна, похоже, не замечала этого, но Эрика видела слишком хорошо. Она по себе знала, каково это — взвалить на себя такую роль в столь юном возрасте.

И теперь она вновь оказалась в этой роли — матери собственной сестры. А одновременно мамой Майи и своего рода дополнительной мамой племянников Эммы и Адриана, в ожидании, пока Анна снова придет в себя. Очищая стол, Эрика бросила взгляд в сторону второго этажа, но там было тихо. Ее сестра редко просыпалась раньше одиннадцати, и Эрика ее не будила — так ей казалось проще.

— Я не хочу сегодня идти в садик, — заявил Адриан, и лицо его приняло такое выражение, которое со всей очевидностью говорило: «и попробуй только меня заставить, посмотрим, что у тебя получится».

— Ты все равно должен идти в садик, Адриан, — сказала Эмма, вновь уперев руки в боки.

Эрика прервала готовую разгореться ссору и, пытаясь по возможности отчистить восьмимесячную дочку, сказала:

— Эмма, иди надевай верхнюю одежду. Адриан, сегодня на такую дискуссию у меня нет сил. Ты пойдешь в садик вместе с Эммой, и обсуждению этот вопрос не подлежит.

Мальчик открыл рот, чтобы запротестовать, но что-то в лице тети подсказало ему, что именно в это утро лучше подчиниться, и он с несвойственной ему покорностью двинулся в прихожую.

— Давай-ка обувайся, — Эрика поставила перед Адрианом кроссовки, но тот решительно замотал головой.

— Я не умею, помоги мне.

— Конечно умеешь, ведь в садике ты обуваешься сам.

— Нет, не умею. Я маленький, — добавил он для верности.

Эрика вздохнула, опустила Майю на пол, и та поползла прочь еще прежде, чем ее руки и колени коснулись пола. Она начала ползать очень рано и теперь достигла в этом отношении вершин мастерства.

— Майя, малышка, остановись, — попросила Эрика, пытаясь натянуть на Адриана кроссовки.

Девочка, однако, предпочла проигнорировать упорные мольбы и радостно пустилась на поиски неизведанных мест. Эрика почувствовала, как на спине и под мышками выступил пот.

— Я могу принести Майю, — услужливо предложила Эмма и, не дождавшись ответа, восприняла это как поощрение.

Вернулась она, слегка пыхтя и неся малышку, которая извивалась у нее в руках, подобно строптивому котенку. Эрика увидела, что лицо дочки стало приобретать красноватый оттенок, обычно сигнализирующий о том, что она намеревается разразиться страшным воплем, и поспешила взять ее. Потом выгнала детей на улицу, к машине. Черт, как она ненавидит эти утренние сборы!

— Быстро в машину, у нас мало времени. Мы опять опоздаем, а вы знаете, что фрёкен Эва этого не любит.

— Не любит, — подтвердила Эмма, озабоченно покачав головой.

— Да, действительно не любит, — сказала Эрика, пристегивая Майю ремнями к детскому сиденью.

— Я хочу сидеть впереди, — заявил Адриан, сердито скрестив руки на груди и приготовившись к битве. Но тут терпению Эрики пришел конец.

— Садись на свой стульчик! — прорычала она и испытала некоторое удовлетворение, увидев, как малыш буквально вспорхнул на положенное место.

Эмма уселась на откинутую посредине заднего сиденья спинку и сама пристегнула ремень. Эрика принялась чуть резкими движениями пристегивать Адриана, но приостановилась, вдруг почувствовав, что ее щеки коснулась детская ручка.

— Я лю-ю-юблю тебя, Ика, — сказал Адриан, изо всех сил стараясь принять такой ласковый вид, как умел только он один. Это была явная попытка подлизнуться, но она каждый раз срабатывала.

Эрика почувствовала, что у нее разрывается сердце, наклонилась и крепко поцеловала мальчика.

Перед тем как тронуться с места, она бросила беспокойный взгляд на окно спальни Анны. Штора была по-прежнему опущена.

Йонна прислонилась лбом к прохладному окну автобуса и стала смотреть на мелькавший за ним пейзаж. Ее переполняло безразличие — как всегда. Она оттянула рукава свитера так, что они полностью скрыли кончики пальцев: с годами это стало навязчивой привычкой. Что она вообще тут делает? Как она во все это влипла? Почему за ее повседневной жизнью наблюдают с таким восхищением? Понять это Йонна не могла. Издерганная, чудаковатая, одинокая, дура-резальщица. Впрочем, возможно, именно поэтому за то, чтобы она оставалась в «Доме», и голосуют неделю за неделей. Ведь таких девчонок, как она, полным-полно по всей стране. Девчонок, с жадностью узнающих себя в ней, когда она постоянно вступает в противоборство с остальными участницами или сидит, рыдая, в ванной и кромсает себе руки бритвой; она излучает такое бессилие и отчаяние, что остальные обитатели «Дома» шарахаются от нее как от бешеной. Возможно, поэтому.

— Господи, как увлекательно! Представить только, что нам реально выпал шанс! — В голосе Барби Йонна слышала напряженное ожидание, но попросту ее игнорировала.

Само имя соседки вызывало у нее тошноту, однако газеты его обожали, и оно постоянно присутствовало на рекламных анонсах. По-настоящему девушку звали Лиллемур Перссон — до этого докопалось одно из вечерних изданий. Там также разыскали ее старые фотографии тех времен, когда она была еще тоненькой темноволосой девчушкой в слишком больших очках, не имевшей ничего общего с теперешней, накачанной силиконом белокурой красоткой. В «Дом» принесли экземпляр той газеты; увидев их, Йонна от души посмеялась, но Барби расплакалась, а потом сожгла газету.

— Посмотри, как много народу! — Барби возбужденно показала на толпу на том месте, куда, похоже, направлялся автобус. — Йонна, ты понимаешь, ведь они собрались ради нас, ты понимаешь? — Она просто не могла усидеть на месте, и Йонна бросила на нее презрительный взгляд. Потом надела наушники плеера и закрыла глаза.

Патрик медленно обошел вокруг машины. Она съехала с крутого откоса и под конец уткнулась в дерево. Передняя часть основательно смята, но в остальном машина не пострадала. Скорость явно была небольшой.

— Водителя, похоже, ударило о руль. Полагаю, это и стало причиной смерти, — заключила Ханна, сидя на корточках с водительской стороны.

— Давай предоставим это патологоанатому, — откликнулся Патрик и почувствовал, что реплика прозвучала чуть резче, чем хотелось. — Я просто имею в виду…

— Все нормально, — сказала Ханна, махнув рукой. — Это был глупый комментарий. Впредь ограничусь наблюдением, не делая выводов… пока, — добавила она.

Патрик еще раз обошел вокруг машины и уселся на корточки рядом с Ханной. Дверца с водительской стороны была распахнута, а угодивший в аварию человек так и сидел, пристегнутый ремнем, уронив голову на руль. Текшая по его лицу кровь кое-где закапала пол.

Вдруг они услышали, как один из сотрудников технической службы щелкает позади них фотоаппаратом, чтобы задокументировать место аварии.

— Мы мешаем? — спросил Патрик, оборачиваясь.

— Нет, мы уже засняли почти все, что надо. Теперь хотим распрямить жертву и сделать пару снимков. Можно? Вы уже все осмотрели?

— Как тебе кажется, Ханна? — спросил Патрик, стараясь подключить коллегу к работе. Новеньким всегда непросто, и ему хотелось облегчить ей задачу.

— Думаю, да.

Они с Патриком поднялись и отошли в сторону, пропуская техника вперед. Тот осторожно взял жертву за плечи и прислонил голову к подголовнику. Только тут они увидели, что перед ними женщина. Из-за коротких волос и нейтральной одежды они поначалу приняли ее за мужчину, но лицо не оставляло сомнений — в аварию попала женщина лет сорока.

— Это Марит, — сказал Патрик.

— Марит? — переспросила Ханна.

— Она держит маленький магазинчик на Афферсвеген. Торгует чаем, кофе, шоколадом и тому подобным.

— А семья у нее есть? — спросила Ханна немного странным голосом, и Патрик поспешно взглянул на нее, но ничего необычного не заметил и решил, что ему почудилось.

— Честно говоря, не знаю. Нам придется это выяснить.

Техник закончил съемку и отошел. Патрик шагнул вперед, и Ханна последовала за ним.

— Осторожно, ничего не трогай, — механически предупредил Патрик и продолжил, прежде чем коллега успела ответить: — Прости, я все время забываю, что ты новичок только у нас, а не в полиции. Тебе придется проявить ко мне некоторую снисходительность, — сказал он извиняющимся тоном.

— Излишней деликатности не требуется, — засмеялась новая сотрудница. — Я не настолько ранима.

Патрик тоже с облегчением рассмеялся. Он даже не представлял себе, насколько привык работать с людьми, которых хорошо знает и понимает все их действия. Вероятно, новая кровь пойдет на пользу. Кроме того, сам факт замены Эрнста кем-то другим — уже выигрыш. То, что того выгнали после, мягко говоря, самоуправства осенью, представлялось… да, просто чудом!

— Ну, что ты видишь? — спросил Патрик, склоняясь к лицу Марит.

— Я не столько вижу, сколько чувствую, — Ханна пару раз повела носом. — Откровенно воняет спиртным. Она явно была в стельку пьяна, когда съехала с дороги.

— Да, дело, безусловно, обстоит именно так, — сказал Патрик с некоторым сомнением в голосе.

Озабоченно наморщив лоб, он заглянул в машину, но ничего необычного не заметил. Пакетик от конфет на полу, пластиковая бутылка из-под кока-колы, страничка, вырванная из какой-то книги, и еще — в дальнем углу, с пассажирской стороны, на полу бутылка из-под водки.

— Кажется, ничего сложного. Просто разбился пьяный водитель. Ханна отступила на несколько шагов и, похоже, начала готовиться к отъезду. «Скорая помощь» уже стояла наготове, чтобы увезти труп, и делать им тут вроде больше было нечего.

Патрик еще ближе склонился к лицу жертвы и внимательно изучил полученные повреждения. Что-то не сходилось.

— Можно, я сотру с лица кровь? — спросил он одного из техников, упаковывавших оборудование.

— Да, у нас, пожалуй, вполне достаточно документации. Вот тебе тряпка. — Техник протянул ему кусок белой ткани, и Патрик благодарно кивнул.

Осторожно, почти с нежностью, он начал стирать кровь, вытекшую в основном из раны на лбу. Глаза у женщины были открыты, и, прежде чем продолжить, Патрик тихонько закрыл их указательными пальцами. Под кровью оказалось множество ран и синяков. Руль ударил по лицу со всей силы, поскольку машина была старой модели и не имела подушки безопасности.

— Можешь сделать еще парочку снимков? — спросил Патрик парня, давшего ему тряпку. Тот кивнул и взялся за фотоаппарат. Быстро щелкнув несколько раз, он вопросительно посмотрел на Патрика.

— Достаточно, — сказал тот и подошел к Ханне, смотревшей на него с некоторым недоумением.

— Что ты там увидел?

— Сам не знаю, — честно ответил Патрик. — Только что-то… не знаю… — Он махнул рукой, дескать, не обращай внимания. — Наверняка ничего особенного. Поехали обратно, не будем мешать им заканчивать работу.

Они сели в машину и двинулись в сторону Танумсхеде. Всю обратную дорогу в машине царила странная тишина. Что-то в этой тишине Патрика настораживало, однако, что именно, он не знал.

У Бертиля Мельберга было удивительно легко на душе. Так он чувствовал себя, только общаясь с Симоном — сыном, о существовании которого в течение пятнадцати лет даже не подозревал. Симон навещал его не слишком часто, к сожалению, но все-таки навещал, и им удалось установить хоть какие-то отношения — не задушевные, никак не проявлявшиеся внешне, а существовавшие как бы исподволь.

Такое труднообъяснимое состояние души имело непосредственную связь с удивительным событием, произошедшим в субботу. После нескольких месяцев нажима и приставаний со стороны Стена, его хорошего или, вернее, единственного друга, которого, пожалуй, правильнее было бы назвать просто знакомым, он согласился поехать с ним в Мункедаль, где устраивались танцы на гумне. Хотя Мельберг и считал себя вполне приличным танцором, но танцы на гумне — это отдавало каким-то фольклором. Однако Стен наведывался туда регулярно и сумел под конец убедить его в том, что сельские танцы не только отличаются приятной людям их поколения музыкой, но и являют собой замечательные охотничьи угодья. По словам Стена, «они сидят в рядок и только того и ждут, чтобы их подцепили». Привлекательность этого момента Мельберг отрицать не мог — в последние годы с женщинами дела у него обстояли неважно, и он чувствовал потребность немного поразмяться. Правда, испытывал известный скептицизм, прекрасно представляя себе, какой тип женщин ходит танцевать на гумно — отчаявшиеся старые страхолюдины, скорее мечтающие впиться когтями в старика с хорошей пенсией, чем покувыркаться на соломе. Однако он рассудил, что если в чем и преуспел, так это в умении увертываться от жаждущих брака старух, а потому все-таки решился поехать и попытать счастья в охоте. На всякий случай надел выходной костюм и немного побрызгался в разных местах «приятным ароматом». Стен зашел за ним, и они немного подкрепились перед дорогой, слегка залив за галстук. Поскольку Стен предусмотрительно договорился о том, что их подбросят, заботиться о трезвости не было необходимости. Не то чтобы Мельберг имел обыкновение излишне беспокоиться по этому поводу, однако попадаться в руки полиции в нетрезвом виде за рулем ему явно не стоило. После инцидента с Эрнстом начальство не спускало с него глаз, так что следовало вести себя примерно. Или, по крайней мере, создавать иллюзию примерного поведения. А если все шито-крыто, это никого не касается…

Однако, невзирая на все приготовления, Мельберг не питал особых надежд, когда переступил порог большого зала, где танцы уже были в полном разгаре. И конечно, его опасения подтвердились — куда ни глянь, одни тетки его возраста. Он полностью разделял мнение Уффе Лунделя:[5] кому, черт побери, нужно в постели старое, морщинистое, дряблое тело, когда за ее пределами имеется столько упругих, прекрасных и молодых. Правда, Мельберг вынужден был признать, что успехи Уффе Лунделя на данном фронте несколько превосходили его собственные — и все благодаря шумихе, поднятой вокруг рок-звезды. Проклятая несправедливость.

Он как раз собирался пойти еще немного поддать, но тут услышал, как к нему кто-то обращается:

— Что за место! Стоишь и чувствуешь себя старухой.

— Да, я здесь оказался не по доброй воле, — ответил Мельберг, устремив взгляд на остановившуюся возле него женщину.

— Я тоже. Меня притащила сюда Будиль, — сообщила женщина, указывая на одну из дам, уже обливавшихся потом на танцплощадке.

— А меня Стен, — пояснил Мельберг, тоже показав на танцплощадку.

— Меня зовут Роз-Мари, — представилась она и протянула руку.

— Бертиль, — ответил Мельберг.

И стоило его руке коснуться ее ладони, как жизнь его в ту же секунду переменилась. За свои шестьдесят три года он, случалось, испытывал по отношению к попадавшимся на пути женщинам желание, похоть и жажду обладания. Но влюбляться ему прежде не доводилось, что сделало удар еще более сокрушительным. Мельберг стал с изумлением разглядывать ее. Его объективное «я» отмечало женщину лет шестидесяти, примерно метр шестьдесят ростом, чуть полноватую, с короткими, выкрашенными в ярко-рыжий цвет волосами и веселой улыбкой. А субъективное «я» видело только ее глаза — голубые, рассматривающие его пристально и с любопытством. Он почувствовал, что тонет в них, как обычно пишется в плохих бульварных романах.

Остаток вечера пролетел чересчур быстро. Они танцевали и разговаривали, он принес ей попить и пододвинул стул — подобные действия были отнюдь не в его привычках, но в тот вечер все выходило за рамки обычного.

Когда они расстались, Мельберг сразу ощутил растерянность и опустошенность. Ему требовалось снова с ней встретиться. И вот, в понедельник утром, он сидел на работе, чувствуя себя как школьник. На письменном столе перед ним лежал листок бумаги с ее именем и приписанным снизу номером телефона.

Мельберг посмотрел на листок, глубоко вздохнул и набрал номер.

Они вновь поругались. В который по счету раз, она даже не знала. Слишком часто ссоры выливались у них в словесные перепалки. Каждая, как всегда, отстаивала свою позицию: Керстин считала, что им следует открыться, Марит хотела и дальше сохранять все в тайне.

— Ты стыдишься меня… нас? — кричала Керстин.

Марит же в очередной раз отводила взгляд, стараясь не смотреть ей в глаза, поскольку в этом-то и заключалась проблема: их связывали любовные отношения, и Марит этого стыдилась.

Поначалу Керстин убедила себя в том, что ей все равно — главное, что они встретились. После того как обеих изрядно побила жизнь и люди основательно изранили их души, им все-таки удалось обрести друг друга, а в таком случае какую роль может играть пол любимого человека? Какая разница, что говорят и думают окружающие? Но Марит смотрела на это по-другому. Она была не готова выслушивать предвзятые суждения посторонних и хотела, чтобы все оставалось так же, как в последние четыре года — чтобы они продолжали заниматься любовью, делая вид, будто являются просто подругами, которым по материальным соображениям удобнее жить в одной квартире.

— Как ты можешь придавать такое значение тому, что говорят люди? — добивалась Керстин во время вчерашней ссоры.

Марит плакала, как и всегда во время стычек. И гнев Керстин, как обычно, только нарастал — слезы действовали как своего рода горючее для злости, примостившейся за стеной, которую возвела тайна. Керстин ненавидела то, что ей приходится заставлять Марит плакать, что окружающий мир и обстоятельства вынуждают ее ранить самого любимого человека на свете.

— Представь, каково придется Софи, если все выйдет наружу!

— Софи куда сильнее, чем ты думаешь! Нечего прикрывать ею собственную трусость!

— Какая же, по-твоему, требуется сила, когда тебе пятнадцать лет, а тебя дразнят тем, что твоя мать лесбиянка? Ты хоть понимаешь, какой ад у нее начнется в школе? Я не могу ее так подставить! — Лицо Марит скривилось, превратившись от слез в уродливую маску.

— Неужели ты и вправду думаешь, что Софи до сих пор ничего не поняла? Неужели ты действительно считаешь, что нам удается провести ее тем, что ты переезжаешь в гостиную на те недели, когда она живет у нас и мы разыгрываем перед ней какой-то спектакль? Послушай, Софи давным-давно в курсе! И будь я на ее месте, я бы больше стыдилась мамаши, которая готова жить в этом проклятом вранье только ради того, чтобы «люди» не стали говорить! Вот чего я бы стыдилась!

К этому времени Керстин кричала уже так громко, что сама слышала, как у нее срывается голос. Марит смотрела на нее с обиженным выражением лица, которое Керстин с годами научилась ненавидеть, по опыту зная, что последует дальше. И действительно, Марит вскочила из-за стола и, всхлипывая, надела куртку.

— Ну и отправляйся к черту! Ты же всякий раз сбегаешь! Вали! И на этот раз можешь не возвращаться!

Когда дверь за Марит захлопнулась, Керстин опустилась за кухонный стол. Она глубоко и тяжело дышала, словно после бега. В каком-то смысле так оно и было — после погони за жизнью, о которой она для них мечтала, но которая из-за трусости Марит оказывалась недостижимой. И впервые Керстин произнесла последние слова на полном серьезе. Что-то изнутри подсказывало, что ее терпение на исходе.

Однако утром следующего дня это чувство сменилось глубокой и мучительной тревогой. Она не спала всю ночь. Ждала, что дверь откроется, надеялась услышать звук знакомых шагов, мечтала обнять, утешить и попросить прощения. Но Марит домой не вернулась. Ключей от машины на месте не было — это Керстин проверила еще ночью. Куда она, черт возьми, подевалась? Что-то случилось? Может, поехала домой, к бывшему мужу — отцу Софи? Или взяла и рванула к матери в Осло?

Дрожащей рукой Керстин подняла трубку, чтобы начать всех обзванивать.

— Какое, вы полагаете, значение это будет иметь для развития туристической отрасли в регионе Танума? — Репортер из местной газеты стоял с ручкой и блокнотом наготове, собираясь записывать ответы.

— Колоссальное. Просто-напросто колоссальное. В течение пяти недель по телевидению отсюда, из Танумсхеде, будут ежедневно передаваться получасовые серии — такого маркетинга наш край еще не видывал! — Эрлинг довольно улыбался.

В ожидании автобуса с участниками перед зданием старого краевого клуба собралось много народа — в основном тинейджеры, которые едва могли стоять спокойно, сгорая от нетерпения наконец увидеть своих идолов живьем.

— А не может ли получиться обратный эффект? Я хочу сказать, что в прошлые сезоны все это вылилось скорее в драки, секс и пьянство, а такое ведь едва ли может служить рекламой и приманкой для туристов?

Эрлинг взглянул на репортера с некоторым раздражением. Почему людям вечно надо выискивать всякую грязь? Он уже получил свою порцию от чиновников, а теперь еще местная пресса начинает гундосить на ту же тему.

— Да, но вы, вероятно, слышали выражение «черный пиар — тоже пиар». По правде говоря, ведь Танумсхеде влачит довольно жалкое существование — в масштабах страны. Теперь же благодаря шоу «Покажи мне Танум» все изменится.

— Разумеется, — начал репортер, но Эрлинг, уже теряющий терпение, не дал ему договорить.

— Для дальнейших комментариев у меня сейчас, к сожалению, нет времени, я должен приветствовать гостей. — Он развернулся и направился в сторону как раз подъехавшего автобуса.

Молодежь в нетерпении столпилась перед дверью, с горящими взорами ожидая, пока она откроется. Эрлингу было достаточно взглянуть на них, чтобы утвердиться во мнении, что его краю именно этого и недоставало. Теперь Танумсхеде наверняка получит широкую известность.

Когда дверь автобуса с шипением отъехала в сторону, первым из нее вышел мужчина лет сорока. Разочарованные взгляды тинейджеров свидетельствовали о том, что он не из числа участников. Эрлинг не смотрел ни одного реалити-шоу, а потому не имел ни малейшего представления, кого или чего ему следовало ждать.

— Эрлинг В. Ларсон, — представился он и протянул руку, одновременно включая самую обаятельную улыбку. Фотоаппараты защелкали.

— Фредрик Рен, — ответил мужчина, хватаясь за протянутую ладонь. — Мы общались по телефону. Я продюсер этого цирка. — Теперь они улыбались уже оба.

— Добро пожаловать в Танумсхеде! Я хочу от имени края сказать, что мы очень счастливы и горды тем, что принимаем вас у себя, и надеемся на очень увлекательный сезон.

— Большое спасибо. Да, у нас немалые надежды. После двух успешных сезонов мы чувствуем себя очень уверенно, мы знаем, что это перспективный формат, и надеемся на плодотворное сотрудничество. Однако думаю, нам не следует дольше томить молодежь, — сказал Фредрик, улыбаясь разгоряченной публике широкой и белоснежной улыбкой. — Вот они. Действующие лица шоу «Покажи мне Танум»: Барби из «Большого Брата», Йонна — «Большой Брат», Калле — «Робинзон», Тина — «Бар», Уффе — «Робинзон» и последний по очереди, но не по значению Мехмет из «Фермы».

Участники стали один за другим выскакивать из автобуса, и началась истерия. Люди кричали, показывали пальцами и пробивались вперед, чтобы прикоснуться к ним или попросить автограф. Операторы уже полностью включились в работу и усердно снимали. Эрлинг с удовлетворением, но несколько озадаченно наблюдал за восторженной реакцией, которую вызвало прибытие участников, невольно задумавшись над тем, что же представляет собой нынешняя молодежь. Почему это сборище сопляков и оборванцев вызывает такой ажиотаж? Впрочем, ему незачем в этом разбираться, главное — максимально использовать внимание, которое программа привлечет к Танумсхеде. Если потом, когда успех станет фактом, он предстанет великим благодетелем края, то это, разумеется, будет приятным побочным эффектом.

— Ну-ну, пора заканчивать. Вам еще представится много возможностей пообщаться с участниками — они ведь проведут здесь пять недель. — Фредрик принялся разгонять по-прежнему толпившуюся вокруг автобуса молодежь. — Участникам надо дать время устроиться и немного отдохнуть. Но вы ведь включите телевизор на следующей неделе? Понедельник, девятнадцать ноль-ноль, тогда все и начнется! — Он поднял вверх оба больших пальца и выдал еще одну неестественную улыбку.

Молодежь стала неохотно расходиться: большинство — по направлению к школе, а небольшая компания явно посчитала это прекрасным поводом наплевать на занятия и двинулась в сторону местного супермаркета.

— Ну, начало явно предвещает успех, — сказал Фредрик, приобняв за плечи Барби и Йонну. — Что скажете, детки, вы готовы к старту?

— Абсолютно, — отозвалась Барби, сверкнув глазами. Шумиха всегда подбрасывала ей адреналина, и она даже немного подпрыгивала.

— А ты, Йонна, как себя ощущаешь?

— Нормально, — пробормотала та. — Хорошо бы все-таки распаковать вещи.

— Это мы сейчас устроим, деточка, — пообещал Фредрик, еще сильнее сжав ее плечо. — Главное, знаешь ли, чтобы вы себя хорошо чувствовали. — Он обратился к Эрлингу: — Жилье готово?

— Ну разумеется. — Эрлинг указал на довольно старое красное здание всего в пятидесяти метрах от того места, где они находились. — Они будут жить в краевом клубе. Мы установили там кровати и все такое, и думаю, вам там понравится.

— Наплевать, главное, чтоб выпивка имелась, а спать, блин, можно где угодно, — высказался Мехмет, и за его комментарием последовали фырканье и согласные кивки остальных. Бесплатное спиртное ставилось условием их участия в программе. Помимо этого, все возможности для секса, к которому располагала их популярность.

— Успокойся, Мехмет, — с улыбкой сказал Фредрик. — У нас имеется основательный бар на все вкусы. Кроме того, пара ящиков пива, а если закончится, подвезут еще. Ты же знаешь, что мы о вас заботимся.

Он уже намеревался на этот раз обнять за плечи Мехмета и Уффе, но те увернулись. Они почти сразу наделили продюсера определением «отъявленный гомосек» и не имели ни малейшего желания нежничать с гомиком, пусть зарубит себе на носу. Правда, им следовало проявлять осторожность — с продюсером, как советовали участники предыдущих сезонов, надо быть в хороших отношениях. От него зависело, кто получит больше эфирного времени, а кто меньше, а засчитывалось только время, проведенное на экране. Будешь ты там блевать, или писать на пол, или оскандалишься каким-нибудь другим способом — никакого значения не имело.

Эрлинг о таком даже не подозревал. Он слыхом не слыхивал о разогреве звезд или о тяжелой работе во имя свинства, которое требовалась для того, чтобы удержаться в лучах рампы в качестве звезды реалити-шоу. Нет, его интересовал только будущий расцвет Танума. А также, чтобы о нем говорили как о человеке, который способствовал этому расцвету.

Когда Анна спустилась из спальни, Эрика уже успела пообедать. Но хотя часы показывали начало второго, выглядела Анна так, будто не смыкала глаз. Она всегда была стройной, но теперь настолько исхудала, что Эрике иногда с трудом удавалось не ахать при виде ее.

— Который час? — спросила Анна слегка дрожащим голосом. Она села за стол и взяла протянутую Эрикой чашку с кофе.

— Четверть второго.

— Та-та, — произнесла Майя и радостно помахала Анне рукой, пытаясь привлечь ее внимание, но та даже не заметила.

— Черт, неужели я проспала до начала второго? Почему ты меня не разбудила? — спросила она, маленькими глотками отпивая горячий кофе.

— Ну, я не знала, надо ли. Мне казалось, тебе стоит поспать, — осторожно ответила Эрика, тоже усаживаясь за кухонный стол.

Их отношения уже давно сложились таким образом, что Эрике всегда приходилось следить за своим языком, и произошедшее с Лукасом ничего в лучшую сторону не изменило. Сам факт, что они с Анной вновь оказались под одной крышей, постепенно вернул их к старой модели взаимоотношений, от которой они обе так старательно пытались уйти. Эрика автоматически опять стала играть по отношению к сестре привычную роль матери, а Анна, казалось, разрывалась между желанием, чтобы о ней заботились, и стремлением против этого восставать. В последние месяцы в доме царила гнетущая атмосфера, многое оставалось невысказанным и висело в воздухе в ожидании подходящего случая. Однако поскольку Анна по-прежнему пребывала в шоковом состоянии, из которого, похоже, никак не могла выбраться, Эрика ходила вокруг нее на цыпочках, смертельно боясь сделать или сказать что-нибудь не то.

— А дети? Они отправились в садик вовремя?

— Да, конечно, без проблем, — ответила Эрика, умышленно умолчав о маленьком демарше Адриана.

На детей у Анны теперь не хватало терпения. Большинство практических забот упало на Эрику, и стоило детям начать хоть слегка ссориться, как Анна устранялась, предоставляя разбираться с ними сестре. Она бессильно бродила по дому, похожая на выжатый лимон, и пыталась отыскать то, что когда-то держало ее на плаву. Эрика безумно за нее волновалась.

— Анна, постарайся успокоиться. Может быть, тебе с кем-нибудь поговорить? Нам порекомендовали психолога, который считается просто великолепным, и я думаю, что тебе…

Анна резко оборвала ее.

— Говорю тебе, нет. Я должна справиться сама. Это моя вина, я убила человека. Я не могу изливать душу постороннему, мне необходимо разобраться своими силами. — Рука, державшая чашку, сдавила ее с такой силой, что косточки пальцев побелели.

— Анна, я знаю, что мы говорили об этом уже тысячу раз, но я повторяю: ты не совершала убийства, это была самооборона. И ты защищала не только себя, но и детей. Никто в этом не усомнился, ведь тебя полностью оправдали. Лукас убил бы тебя, вопрос стоял так: либо ты, либо он.

От слов Эрики лицо Анны слегка задергалось, а сидевшая в детском стульчике Майя почувствовала напряжение в воздухе и захныкала.

— Я… не… в… силах… говорить… об… этом, — сжав зубы, произнесла Анна. — Я пойду обратно наверх и лягу. Ты заберешь детей? — Она встала и оставила Эрику на кухне в одиночестве.

— Конечно заберу, — ответила Эрика, чувствуя, как подступают слезы. Ей уже едва хватало сил. Кто-то должен что-либо предпринять.

Потом ей пришла в голову мысль. Она подняла трубку и по памяти набрала номер. Стоило хотя бы попробовать.

Ханна отправилась прямо в свой новый кабинет и начала обустраиваться. Патрик же дошел до каморки Мартина Мулина и осторожно постучал в дверь.

— Войдите.

Патрик зашел и привычно уселся на стул перед столом Мартина. Они много работали вместе и нередко сиживали друг у друга на стульях для посетителей.

— Я слышал, что вы выезжали на место ДТП. Жертвы есть?

— Да, водитель. Там разбилась одна машина. Жертву я опознал. Это Марит, хозяйка магазинчика на Афферсвеген.

— Вот дьявол, — вздохнул Мартин. — Какая нелепость. Она пыталась увернуться от косули или что-то в этом роде?

Патрик засомневался.

— На месте работали техники, и их отчет вместе с отчетом патологоанатомов, вероятно, даст окончательный ответ. Но вся машина буквально провоняла водкой.

— Вот дьявол, — повторил Мартин. — Иными словами, села за руль пьяной. Хотя мне кажется, что она в таком уличена еще не была. Возможно, поехала пьяной впервые или просто раньше не попадалась.

— Да-а, — медленно произнес Патрик. — Может, и так.

— Но? — сцепив руки за головой, спросил Мартин. На фоне белых ладоней его рыжие волосы казались особенно яркими. — По голосу слышу, ты чем-то смущен. Я тебя уже достаточно хорошо знаю, чтобы чувствовать, когда что-то не так.

— Эх, не знаю, — ответил Патрик. — У меня нет ничего конкретного. Просто что-то показалось мне… неправильным, но я толком не могу понять, что именно.

— Чутье тебя обычно не подводит, — озабоченно сказал Мартин, раскачиваясь на стуле. — Однако, пожалуй, нам лучше подождать результатов экспертизы. Как только техники и патологоанатом разберутся, мы будем знать больше. Может, им удастся найти объяснение тому, что показалось странным.

— Да, ты прав, — откликнулся Патрик, задумчиво почесывая голову. — Но… нет, ты прав, пока мы не узнаем побольше, строить предположения бессмысленно. Надо сконцентрироваться на том, что в наших силах. К сожалению, это означает, что сейчас надо ехать, извещать родных Марит. Ты не знаешь, у нее есть семья?

Мартин наморщил лоб.

— Насколько мне известно, у нее есть дочка подросткового возраста, а живет Марит с подругой. Об их совместном проживании немного шептались, но я не знаю…

Патрик вздохнул.

— Придется поехать к ней домой и разобраться.

Заглянув в телефонный справочник, они узнали, что Марит живет в высотном доме в нескольких сотнях метров от здания полиции, и через десять минут уже звонили в дверь квартиры. Оба тяжело дышали. Им предстояло выполнить самое ненавистное для полицейского задание. Только услышав за дверью шаги, они сообразили, что в такое время дня дома вполне могло никого и не оказаться.

Открывшая дверь женщина сразу поняла цель их визита: Мартин с Патриком увидели это по ее резко побледневшему лицу и по тому, как обреченно поникли у нее плечи.

— Ведь вы по поводу Марит, да? Что-то случилось? — Голос у нее дрожал, но она отступила в сторону, пропуская посетителей в прихожую.

— Да, к сожалению, у нас печальные новости. Марит Касперсен разбилась на машине. Она… погибла, — тихо сказал Патрик.

Женщина перед ними замерла на месте, словно ее сковало морозом и мозг не в силах посылать сигналы к мускулам. Ее сознание явно пыталось переварить полученную информацию.

— Хотите кофе? — наконец спросила она и, не дожидаясь ответа, двинулась подобно роботу в сторону кухни.

— Может, кому-нибудь позвонить? — спросил Мартин.

Женщина явно находилась в шоковом состоянии. Ее каштановые волосы были практично пострижены под пажа, и она непрерывно заправляла их за уши. Она была очень худенькой, одетой в джинсы и вязаную кофту типично норвежской модели, с красивым сложным узором и большими серебряными застежками с орнаментом.

Керстин помотала головой.

— Нет, у меня никого нет. Никого, кроме… Марит. И естественно, Софи. Но она у отца.

— Софи — это дочь Марит? — уточнил Патрик и знаком отказался, когда Керстин, налив в три чашки кофе, вопросительно подняла пакет молока.

— Да, ей пятнадцать лет. Сейчас неделя Улы. Софи живет неделю у нас с Марит, а неделю у Улы во Фьельбаке.

— Вы с Марит были близкими подругами? — Патрик чувствовал некоторую неловкость, задавая такой вопрос, но не знал, как лучше подойти к нужной теме. В ожидании ответа он глотнул кофе: тот оказался хорошим, крепким, как раз в его вкусе.

Кривая усмешка на лице Керстин показывала: она понимает, что его интересует. Когда она заговорила, глаза у нее наполнились слезами.

— Мы были подругами в те недели, когда Софи жила здесь, и любовницами, когда она жила у Улы. Из-за этого мы… — Ее голос оборвался, по щекам потекли слезы. Она немного поплакала, а затем волевым усилием вновь заставила голос подчиняться и продолжила: — Из-за этого мы и поссорились вчера вечером. В сотый раз. Марит хотела сохранить наши отношения в тайне, а я задыхалась и хотела открытости. Она ссылалась на Софи, но это было лишь отговоркой. Она сама была не готова к косым взглядам и пересудам. Я пыталась объяснить ей, что от этого все равно не уйти, ведь на нас уже и так косятся и сплетничают. Заяви мы открыто о наших отношениях, народ поначалу, конечно, немного бы посудачил, но я твердо уверена, что постепенно все бы улеглось. Но Марит не решалась прислушаться ко мне. Она много лет прожила как самая обычная шведка — с мужем и ребенком, собственным домом, поездками в отпуск на машине с автоприцепом и так далее, — и мысль о том, что она может испытывать чувства к женщинам, загонялась ею в самые потайные уголки души. Но когда мы встретились, ей показалось, что все встало на свои места. Во всяком случае, Марит описывала мне это именно так. Она смирилась с последствиями, оставила Улу и переехала ко мне. Однако отстаивать свою позицию не отваживалась. Из-за этого мы вчера и поругались. — Керстин потянулась за салфеткой и громко высморкалась.

— В котором часу она ушла? — спросил Патрик.

— Около восьми. Думаю, в четверть девятого. Я поняла, что с ней что-то произошло. Она не могла исчезнуть на всю ночь. Но звонок в полицию ведь всегда оттягиваешь. Я думала, она поехала к кому-нибудь или просто бродила всю ночь, или нет, я даже не знаю, что на самом деле и думала. Когда вы пришли, я как раз собиралась начать обзванивать больницы и, если бы не обнаружила ее там, позвонила бы вам.

От слез у нее снова потекло из носа, и ей опять пришлось сморкаться. Патрик видел, как к горю и боли у женщины примешивается самобичевание, и ему хотелось сказать что-нибудь такое, что избавило бы ее хотя бы от упреков по отношению к себе. Но вместо этого ему приходилось все только усугублять.

— Мы… — Он поколебался, откашлялся и продолжил: — мы подозреваем, что во время аварии она находилась под сильным воздействием алкоголя. У нее были… с этим проблемы?

Он отпил еще один глоток кофе, и на секунду ему захотелось оказаться где-нибудь в другом месте, подальше отсюда, от этой кухни с такими вопросами и горем. Керстин посмотрела на него с удивлением.

— Марит вообще не пила спиртного. Во всяком случае, с момента нашего знакомства, а это более четырех лет. Ей не нравился сам вкус алкоголя, она не пила даже сидра.

Патрик многозначительно посмотрел на Мартина. Еще одна странная деталь добавилась к тому неуловимому, что не давало ему покоя с тех пор, как он несколькими часами раньше осматривал место аварии.

— Вы совершенно уверены? — Вопрос прозвучал глупо, она ведь уже на него ответила, но нельзя было оставлять никаких неясностей.

— Да, абсолютно! Я никогда, никогда не видела, чтобы она пила водку, или вино, или пиво, или что-нибудь подобное, а представить, чтобы она выпила водки, а потом села за руль… нет, такого просто быть не может. Я не понимаю… — Керстин растерянно переводила взгляд с Патрика на Мартина. Сказанное ими было лишено всякого смысла — Марит не пила, и все тут.

— Где мы можем найти ее дочь? У вас есть адрес бывшего мужа Марит? — спросил Мартин, вынимая блокнот и ручку.

— Он живет во Фьельбаке, в районе Кулленомродет. Здесь у меня имеется точный адрес. — Она сняла с доски на стене листочек и протянула Мартину. Вид у нее по-прежнему был растерянный, и от удивления слезы на некоторое время прекратились.

— Вы точно не хотите, чтобы мы кому-нибудь позвонили? — спросил Патрик, поднимаясь из-за стола.

— Нет. Я… мне больше всего хочется побыть одной.

— Хорошо. Но если что, звоните. — Патрик оставил ей свою карточку.

Перед тем как вслед за Мартином покинуть квартиру и захлопнуть входную дверь, он обернулся. Керстин по-прежнему сидела за кухонным столом. Совершенно неподвижно.

— Анника! Новая девица уже появилась? — проревел Мельберг на весь коридор.

— Да! — откликнулась Анника, не покидая секретарского места.

— Где же она? — продолжил перекрикиваться Мельберг.

— Здесь, — ответил женский голос, и через секунду в коридоре появилась Ханна.

— Вот, значит, как, ну, если ты не слишком занята, может, у тебя есть желание зайти, представиться, — язвительным тоном сказал он. — Вообще-то принято заходить к новому начальнику и знакомиться. Обычно это первое, что делают на новом рабочем месте.

— Прошу прощения, — серьезно сказала Ханна, подходя к Мельбергу и протягивая руку. — Когда я пришла, Патрик Хедстрём сразу взял меня с собой на срочный выезд, и я только что вернулась. Разумеется, я как раз собиралась к вам зайти. Первым делом хочу сказать, что слышала чрезвычайно хорошие отзывы о работе вашего подразделения. В последние годы вы с таким успехом раскрываете убийства, и ходит много разговоров о том, какое тут, вероятно, прекрасное руководство, раз такое маленькое отделение сумело провести расследования столь идеальным образом.

Она крепко пожала ему руку, и Мельберг посмотрел на нее с подозрением, пытаясь определить, присутствует ли в сказанном какая-нибудь доля иронии. Однако взгляд у Ханны был серьезным, и он быстро решил проглотить похвалу целиком. Может, и неплохо, что у них появится женщина в форме. Да и выглядит она приятно. Немного худовата, на его вкус, но недурна, совсем недурна. Правда, после состоявшегося утром разговора со столь удачным исходом Мельберг вынужден был признать, что уже не испытывал прежнего волнения в груди при виде привлекательной женщины. К своему большому удивлению, он мысленно все время возвращался к теплому голосу Роз-Мари и радости, с которой та откликнулась на его приглашение поужинать вместе.

— Ладно, что же мы встали посреди коридора, — произнес он, нехотя отвлекаясь от мыслей о приятном телефонном разговоре. — Давай-ка зайдем ко мне в кабинет и немного побеседуем.

Ханна проследовала за ним и села на стул напротив кресла Мельберга.

— Значит, ты уже успела окунуться в работу?

— Да, комиссар Хедстрём, как я уже говорила, взял меня с собой на место ДТП. Там разбилась одна машина. К сожалению, со смертельным исходом.

— Да, такое иногда случается.

— По нашей предварительной оценке, там еще замешан алкоголь. От водителя буквально несло водкой.

— Вот черт. Патрик не говорил тебе, погиб кто-то из тех, с кем нам уже доводилось общаться по этому поводу?

— Кажется, нет. Правда, жертву он узнал. Какая-то женщина, владевшая магазином на Афферсвеген. По-моему, он назвал ее Марит.

— Вот как… — произнес Мельберг, задумчиво запустив руку в волосы, аккуратно зачесанные на лысину. — Марит? Вот бы никогда не подумал. — Он кашлянул. — Но тебя в первый рабочий день, надеюсь, хотя бы избавили от встречи с ее родственниками?

— Да. — Ханна опустила взгляд на туфли. — Туда отправились Патрик и еще один рыжеволосый парень помоложе.

— Это Мартин Мулин, — уточнил Бертиль. — Патрик тебя с ним не познакомил?

— Нет, вероятно, забыл. Подозреваю, что его мысли были заняты предстоящим делом.

— Хм, — отозвался Мельберг.

Повисла долгая пауза. Потом он кашлянул.

— Ну хорошо. Добро пожаловать в отделение полиции Танумсхеде. Надеюсь, тебе у нас понравится. Кстати, как ты устроилась с жильем?

— Мы, то есть я и мой муж Ларс, снимаем дом в квартале напротив церкви. Мы переехали неделю назад и по мере сил стараемся обустроиться. Уже взяли напрокат мебель, но нам хочется, чтобы у нас было по-настоящему уютно.

— И муж? А он чем занимается? Тоже нашел здесь работу?

— Пока нет, — ответила Ханна, опустив взгляд. Ее лежавшие на коленях руки нервно задвигались.

Мельберг усмехнулся про себя. Значит, вот за каким типом она замужем — за безработным дерьмом, допускающим, чтобы его содержала баба. Ну-ну, некоторые умеют устраиваться.

— Ларс — психолог, — пояснила Ханна, словно услышав мысли Мельберга. — Он ищет работу, но тут в окрестностях его профессия не слишком востребована. Пока ничего не подвернулось, он пишет книгу. По специальности. А еще будет работать по нескольку часов в неделю в качестве психолога для участников шоу «Покажи мне Танум».

— Вот как, — повторил Мельберг, и его тон ясно показывал, что он уже утратил интерес к роду деятельности ее мужа. — Ну, еще раз хочу сказать: добро пожаловать! — Он встал, подчеркивая, что формальные любезности соблюдены и она может удалиться.

— Спасибо, — сказала Ханна.

— Закрой за собой дверь, — попросил Мельберг.

На мгновение ему показалось, что на ее губах мелькнула усмешка, однако он, вероятно, ошибся. Похоже, она испытывает уважение к нему и его работе. Она ведь, в общем-то, так и сказала, а он, с его умением разбираться в людях, легко определял, откровенны они или нет. Ханна явно говорила откровенно.

— Ну как все прошло? — шепотом спросила Анника, зайдя через несколько секунд в кабинет Ханны.

— Нормально, — ответила та именно с такой усмешкой, какая привиделась Мельбергу. — Настоящий… характер, — добавила она и покачала головой.

— Характер. Пожалуй, можно это назвать и так, — со смехом сказала Анника. — Похоже, у тебя получается с ним управляться. Советую не обращать внимания на его дурацкие указания. Если он решит, что может тобой помыкать, ты пропала.

— Мне уже доводилось встречать таких Мельбергов, так что я знаю, как с ним надо общаться, — ответила Ханна, и Анника сразу поверила, что так оно и есть. — Немного лести, притвориться, будто в точности выполняешь его указания, и действовать, как находишь нужным сама. Если результат окажется удачным, он потом сделает вид, что идея изначально принадлежала ему. Я права?

— Ты в точности описала то, как народу удается работать под руководством Бертиля Мельберга, — подтвердила Анника и со смехом вернулась обратно к своему столу.

За эту девушку волноваться не стоит. Ловкая и уверенная, она себя в обиду не даст. Приятно будет посмотреть, как она возьмется за начальника.

Дан удрученно прибирался в комнатах дочерей — они, как обычно, оставили вещи в таком виде, будто тут взорвалась небольшая бомба. Он знал, что ему следовало заставлять девочек убирать за собой как следует, но слишком ценил время, которое проводил вместе с ними. Они жили у него каждые вторые выходные, и ему хотелось получше использовать эти дни, а не тратить их на нытье и ссоры. Дан понимал, что поступает неправильно, что должен не уклоняться от ответственности за воспитание дочерей и не перекладывать все на Перниллу, но выходные пролетали так быстро, да и годы, казалось, тоже проносились с пугающей скоростью. Белинде уже успело исполниться шестнадцать, и она почти взрослая, а десятилетняя Малин и семилетняя Лисен подрастали так быстро, что ему временами казалось, будто он за ними не поспевает. После развода прошло три года, а вина по-прежнему тяжелым камнем лежала у него на душе. Не соверши он той роковой ошибки, ему, возможно, не пришлось бы сейчас подбирать одежду и игрушки девочек в отзывающемся пустотой жилище. Ошибкой, вероятно, было и оставаться жить в Фалькелидене. Пернилла переехала в Мункедаль, поближе к своей семье. Но ему не хотелось, чтобы дочери лишились еще и дома, поэтому он работал, экономил деньги и боролся за то, чтобы каждые вторые выходные, приезжая к нему, девочки чувствовали себя у родного очага. Правда, долго ему так не протянуть. Расходы на дом уже становились непосильны, и максимум через полгода придется принимать решение. Он тяжело опустился на кровать Малин и подпер голову руками.

От размышлений его оторвал звонок телефона. Дан потянулся за трубкой, лежавшей на этой же кровати.

— Алло. О, привет, Эрика! Да, тяжеловато. Вчера вечером уехали девочки. Да, знаю, через неделю они приедут снова. Просто кажется, что до этого времени еще очень далеко. Ну а что у тебя приключилось?

Он напряженно слушал. Морщина, выдающая его озабоченность и появившаяся у него на лбу еще до звонка, углубилась.

— Все так плохо? Если я могу чем-то помочь, только скажи.

Он еще немного послушал Эрику, потом медленно произнес:

— Да, конечно, могу. Точно. А ты думаешь, это поможет? О'кей, тогда я сейчас приеду.

Дан положил трубку и еще некоторое время посидел в глубокой задумчивости. Он не знал, может ли оказаться полезен, но, когда о помощи просила Эрика, всегда откликался без колебаний. Когда-то давно они были вместе, но уже много лет как являлись просто близкими друзьями. Она помогала ему во время развода с Перниллой, и ради нее он был готов на все. Патрик тоже стал ему хорошим другом, и Дан часто бывал у них дома.

Он надел верхнюю одежду и вывел из гаража машину. Дорога до дома Эрики заняла всего несколько минут.

Она открыла, как только он постучал.

— Привет, заходи, — сказала Эрика, обнимая его.

— Привет, а где Майя? — Он стал быстро оглядываться в поисках своей любимицы. Ему очень хотелось думать, что Майя тоже питает к нему особые чувства.

— Она спит. Извини. — Эрика засмеялась. Она знала, что очаровательный троллёнок далеко ее обскакал.

— Ладно, придется постараться обойтись без того, чтобы понюхать ее затылочек.

— Не переживай, она, вероятно, скоро проснется. Ну, заходи в дом. Анна лежит у себя в спальне. — Эрика показала на верхний этаж.

— Ты думаешь, это хорошая идея? — обеспокоенно спросил Дан. — Может, ей не захочется. Может, она даже разозлится.

— Только не говори, что у такого большого и сильного мужчины, как ты, дрожат коленки при мысли о гневе женщины, — пошутила Эрика, поднимая взгляд на Дана, без сомнения являвшего собой весьма приятное зрелище. — Однако я не желаю только из-за того, что сейчас сказала, снова слушать о Марии, которая считает, будто ты похож на Дольфа Лундгрена. Учитывая, что она думала, будто Э-Типа[6] действительно зовут Э-Типом, я бы на твоем месте ее по доброй воле не цитировала.

— Но я довольно-таки похож на него, разве нет? — Дан принял театральную позу, но сразу рассмеялся. — Однако, пожалуй, ты права. Да и с «пупсиками» покончено раз и навсегда. Просто требовалось время, чтобы победить эту привычку…

— Да, мы с Патриком мечтаем увидеть возле тебя подругу, с которой будет о чем разговаривать.

— Ты хочешь сказать, учитывая высокий интеллектуальный уровень этого дома… Как, кстати, обстоят дела с «Отелем „Парадиз“»?[7] Твои любимцы еще на месте? Кто дойдет до финала? Как преданный зритель, ты могла бы сообщить мне последние новости об этой высококультурной программе, интригующей твой жаждущий знаний мозг. А Патрик мог бы немного рассказать о ситуации в первенстве Швеции по футболу. Там ведь прямо высшая математика.

— Ха-ха-ха… Согласна. — Эрика хлопнула его по руке. — А теперь пойди наверх и сделай доброе дело. Может, мне наконец удастся найти тебе хоть какое-то применение.

Дан начал подниматься по лестнице, продолжая беседу через плечо.

— Ты уверена, что Патрик понимает, что он делает? Думаю, мне надо поговорить с ним на тему о том, насколько целесообразно вести тебя к алтарю.

— Очень остроумно… Вали наверх!

Преодолевая последние ступеньки, Дан резко прекратил смеяться. Он почти не виделся с Анной с тех пор, как она вместе с детьми поселилась у Эрики с Патриком. Как и все остальные жители Швеции, Дан следил за ее трагедией по газетам, но каждый раз, когда он навещал Эрику, Анна уклонялась от встречи с ним. По словам сестры, она большую часть времени проводила, запершись в спальне.

Дан осторожно постучал в дверь. Ответа не последовало, и он снова постучал.

— Анна? Это Дан, можно мне войти?

Ему вновь не ответили. Он стоял перед дверью в нерешительности. От этой ситуации ему было несколько не по себе, но он обещал Эрике попытаться помочь и теперь должен сделать все, что в его силах. Дан вдохнул поглубже и открыл дверь. Анна лежала на кровати, но было ясно, что она не спит — ничего не видящие глаза устремлены в потолок, руки крепко сцеплены на животе. Когда он зашел, Анна даже не взглянула в его сторону. Дан присел на край кровати. По-прежнему никакой реакции.

— Как дела? Как ты себя чувствуешь?

— А как тебе кажется по моему виду? — спросила в ответ Анна, не отрывая глаз от потолка.

— Неважно. Эрика за тебя волнуется.

— Эрика всю жизнь за меня волнуется.

— Да, тут ты права. — Дан улыбнулся. — В ней есть что-то от наседки, правда?

— Это точно, — ответила Анна, переводя на него взгляд.

— Но она хочет тебе добра. И сейчас волнуется чуть больше обычного.

— Да, понимаю. — Анна вздохнула. Продолжительный глубокий вздох, казалось, выпустил из ее тела далеко не только воздух. — Я лишь не знаю, как мне из этого выбраться. Вся энергия словно исчезла. Я ничего не чувствую. Совсем ничего. Ни горя, ни радости. Просто ничего не чувствую.

— Ты с кем-нибудь разговаривала?

— Ты имеешь в виду психолога или что-то подобное? Эрика с этим ко мне тоже пристает. Но я не могу себя заставить. Сидеть и разговаривать с совершенно посторонним человеком. О Лукасе. О себе. Мне с этим просто не справиться.

— А что, если… — Дан засомневался и даже заерзал на месте. — А что, если тебе немного поговорить со мной? Конечно, нельзя сказать, что мы друг друга прекрасно знаем, но я ведь и не совсем посторонний.

Он умолк, напряженно ожидая ответа. Ему очень хотелось, чтобы она согласилась. Вид ее исхудавшего тела и загнанного выражения глаз вдруг пробудил в нем инстинкт защитника. Она так похожа на Эрику, хотя и не совсем — более боязливая и хрупкая.

— Даже… не знаю, — с сомнением сказала Анна. — Я не знаю, что говорить… с чего начать.

— Для начала мы можем пойти прогуляться. Если захочешь, будем разговаривать по пути. Не захочешь — просто пройдемся. Как тебе такая идея? — В его голосе слышалась заинтересованность.

Анна осторожно приподнялась и села. Немного посидев спиной к нему, она встала.

— Ладно, пройдемся. Но только пройдемся.

— О'кей, — кивнул в ответ Дан.

Он спустился вниз раньше Анны и бросил взгляд на кухню, где гремела посудой Эрика.

— Мы пойдем погуляем, — прокричал он и уголком глаза отметил, как Эрика напряглась, делая вид, что в этом нет ничего особенного.

— На улице немного прохладно, так что лучше надень куртку, — сказал он Анне, которая послушалась его совета, набросила бежевое полупальто с капюшоном и обмотала вокруг шеи большой платок цвета слоновой кости.

— Готова? — спросил он, сам чувствуя, что вопрос получился с подтекстом.

— Думаю, да, — тихо ответила Анна и вышла за ним на весеннее солнце.

— Послушай, неужели к этому можно привыкнуть? — спросил Мартин уже в машине, на пути во Фьельбаку.

— Нет, — коротко ответил Патрик. — Во всяком случае, я на это надеюсь. Иначе придется сменить работу.

Поворот в местечке Лонгшё он преодолел на слишком высокой скорости, и Мартин, как всегда, судорожно ухватился за поручень над окном. Он взял себе на заметку: надо будет предупредить новенькую, чтобы не садилась в машину к Патрику. Впрочем, уже слишком поздно. Она ведь утром выезжала с Патриком к месту ДТП и, вероятно, успела получить первую порцию ощущений близкой смерти.

— Как она тебе? — спросил Мартин.

— Кто? — Патрик казался немного более рассеянным, чем обычно.

— Новенькая. Ханна Крусе.

— Ну, вроде ничего…

— Но?

— В каком смысле? — Патрик повернулся к коллеге, что заставило того еще крепче ухватиться за поручень.

— Смотри на дорогу, черт возьми! Мне показалось, тебе хочется что-то добавить.

— Даже не знаю, — медленно произнес Патрик. К радости Мартина, на этот раз он не оторвал взгляда от дороги. — Я просто не привык к таким чертовски… амбициозным людям.

— И что, черт побери, ты хочешь этим сказать? — засмеялся Мартин, правда не сумев скрыть, что немного задет.

— А-а, не обижайся, я не имел в виду, что тебе недостает амбиций, но Ханна… даже не знаю, как описать… в ней амбиции хлещут через край!

— Через край, — скептически сказал Мартин. — Ты сомневаешься в ней, потому что она слишком амбициозна… Не можешь ли ты выразиться поточнее? И что, собственно, плохого в целеустремленных девушках? Надеюсь, ты не из тех, кто считает, что для нашей работы женщины не годятся?

— Ты что, плохо меня знаешь? — Патрик снова оторвался от дороги и устремил на Мартина в высшей степени недоверчивый взгляд. — Ты думаешь, что я какая-нибудь скотина антифеминистского толка? И это при том, что моя жена зарабатывает вдвое больше меня… Я только хотел сказать, что… э, наплюй, сам потом поймешь.

Мартин немного помолчал, а затем спросил:

— Ты серьезно? Неужели Эрика зарабатывает вдвое больше тебя?

Патрик захохотал.

— Я знал, чем тебя заткнуть. Хотя, по правде говоря, это только до вычета налога. Потом большая часть уходит государству. И слава богу. Богатеям живется чертовски скучно.

Мартин тоже засмеялся.

— Да, ужасная судьба. Никому такой не пожелаешь.

— А я что говорю? — Патрик улыбнулся, но вскоре к нему вернулась серьезность.

Они свернули в район Кулленомродет, где вплотную друг к другу расположились многоэтажные дома, и заехали на стоянку. Потом еще немного посидели в машине.

— Ну, пора. Опять.

— Да, — отозвался Мартин и умолк.

Ком в желудке разрастался с каждой минутой. Но отступать некуда, так что уж лучше покончить с этим поскорее.

— Ларс? — Ханна опустила сумку на пол возле двери, повесила куртку и поставила туфли на полочку для обуви. Никто не отозвался.

— Ларс? Ау! Ты дома? — Она почувствовала, как в голос закрадывается беспокойство. — Ларс?

Она обошла дом — всюду тишина. От ее движений стали подниматься мелкие пылинки, которые отчетливо виднелись в проникавших через окно лучах весеннего света. Владелец не стал излишне утруждать себя уборкой жилья, перед тем как сдать его, но сейчас у Ханны не было сил на уборку. Беспокойство отодвинуло все на задний план.

— Ларс? — уже в полный голос закричала она, но слышала только отдававшееся от стен эхо.

Ханна продолжила обход дома. На первом этаже никого не было, поэтому она побежала наверх. Дверь в спальню оказалась закрыта. Ханна осторожно приоткрыла ее.

— Ларс? — мягко позвала она.

Он лежал на кровати на боку, спиной к ней, поверх покрывала и полностью одетый. По ровному дыханию Ханна поняла, что он спит. Она осторожно заползла на кровать и улеглась рядом с ним. Они устроились вплотную друг к другу, как аккуратно уложенные ложки. Ханна прислушивалась к дыханию Ларса, чувствуя, что размеренный ритм постепенно убаюкивает и ее, погружает в сон, уносящий беспокойство.

— Эка чертова дыра, — сказал Уффе, бросаясь на одну из поставленных в большом зале застеленных кроватей.

— А я думаю, тут будет очень весело, — отозвалась Барби и немного подпрыгнула, сидя на своей кровати.

— Разве я говорил, что весело не будет? — возмутился Уффе и захохотал. — Я сказал только, что нас занесло в чертову дыру. Но мы ее расшевелим. Гляньте-ка на эти запасы. — Он сел и указал на заполненный до отказа бар. — Что скажете? Начнем гулять?

— Да-а! — Все, кроме Йонны, возликовали. На жужжащие вокруг камеры никто не смотрел — они были слишком опытны, чтобы совершать характерные для новичков ошибки.

— Тогда, блин, вперед! — провозгласил Уффе, приставляя ко рту горлышко первой бутылки пива.

— Вперед! — поднимая свои бутылки, вторили остальные.

Опять же все, кроме Йонны — она осталась сидеть на кровати и только посматривала на дружную пятерку, но не шевелилась.

— А с тобой, блин, что происходит? — недовольно крикнул ей Уффе. — Ты чего, не выпьешь с нами пива? Тебя что, не устраивает наша компания?

Все в ожидании обратили взгляды к Йонне. Они сразу сообразили, что конфликты работают на успех шоу, а всем очень хотелось, чтобы «Покажи мне Танум» имело успех.

— Просто сейчас не хочется, — сказала Йонна, стараясь не встретиться с Уффе взглядом.

— Не хочется… — фальцетом передразнил ее тот. Он огляделся, чтобы убедиться в том, что остальные его поддерживают, и, увидев в их глазах ожидание, продолжил: — Какого черта, ты чего, записалась в трезвенники? Я думал, мы сюда приперлись ради тус-совок! — Он поднял бутылку и сделал еще пару глотков.

— Она не трезвенница, — отважилась вставить Барби, но грозный взгляд Уффе заставил ее снова умолкнуть.

— Оставьте меня в покое, — сказала Йонна и раздраженно спустила ноги с кровати. — Я пойду немного погуляю, — сообщила она, натягивая большую бесформенную военную куртку, которую повесила на стоявший рядом стул.

— Ну и вали! — прокричал ей вслед Уффе. — Зануда проклятая! — Он с громким хохотом открыл еще одну бутылку пива, потом снова огляделся. — Какого черта вы тут расселись, у нас же праздник! Вперед!

После нескольких секунд натянутого молчания начал распространяться нервный смех. Остальные тоже подняли бутылки и пустились в загул. Непрерывное жужжание камер их только подогревало. Приятно, когда ты у всех на виду.

— Папа, звонят в дверь! — прокричала в глубь квартиры Софи, продолжая говорить по телефону. Потом вздохнула. — Отец так чертовски медлителен. Блин, у меня больше нет сил здесь торчать. Я считаю дни до того, как смогу вернуться обратно к маме с Керстин. Ну, как всегда — сиди тут, когда сегодня начинается «Покажи мне Танум». Все остальные пойдут смотреть, а я все пропущу. Типичная непруха! — жаловалась она. — Папа, открой же наконец, звонят в дверь! — снова крикнула она. — Пойми, я слишком взрослая, чтобы мотаться туда-сюда, как малолетка после развода родителей. Но они по-прежнему не могут помириться, и ни один не желает меня слушать. Прямо как дети!

Звонок громко разносился по всей квартире, и Софи резко вскочила.

— Тогда я открою сама! — крикнула она и несколько тише добавила в трубку: — Послушай, я тебе перезвоню. Старик, наверное, опять сидит в наушниках и слушает свою мерзкую попсу. Целую, зайка.

Софи вздохнула и пошла открывать.

— Да, уже иду! — Она с раздражением распахнула дверь, однако немного смутилась, увидев двух незнакомых мужчин в полицейской форме. — Здравствуйте.

— Тебя зовут Софи?

— Да. — Девушка лихорадочно перебирала в памяти, что могла натворить такое, из-за чего к ней явилась полиция.

Ничего на ум не приходило. Конечно, на последней школьной дискотеке она выпила пару бутылок крепкого пива, а еще несколько раз каталась с Улле на его подрегулированном мопеде, но трудно было представить, что полиция станет утруждаться из-за подобных проступков.

— Твой папа дома? — спросил полицейский постарше.

— Да-а, — медленно ответила Софи, еще больше озадачиваясь. Что, черт возьми, мог натворить папаша?

— Мы хотели бы поговорить с вами обоими, — вступил в разговор рыжеволосый полицейский помладше.

Софи не могла не отметить, что он недурен собой. Впрочем, и второй тоже, но этот слишком стар. Классный старик. Наверняка лет тридцать пять минимум.

— Заходите. — Она шагнула в сторону, пропуская их в прихожую.

Пока они снимали обувь, Софи пошла в гостиную. Отец действительно сидел, нацепив на уши огромные наушники. Наверняка у него там играет что-нибудь кошмарное, типа «Визекса», или «Викингов», или «Торлейфс». Она замахала руками, пытаясь привлечь его внимание. Отец лишь чуть приподнял наушники и вопросительно посмотрел на нее.

— Папа, с нами хотят поболтать несколько полицаев.

— Полицейские? Что? Кто?

Софи увидела, что и его мозг лихорадочно заработал, соображая, что такое она могла натворить, предоставив полицейским повод их навестить. Она предупредила его вопрос:

— Я ничего такого не сделала. Честно. Даю слово.

Отец посмотрел на нее с сомнением, но снял наушники, встал и пошел разбираться, что происходит. Софи последовала за ним.

— В чем дело? — спросил Ула Касперсен, явно несколько напуганный возможностью получить нежелательный ответ. Интонация обнаруживала его норвежское происхождение, но очень незначительно, и Патрику подумалось, что Ула покинул родину много лет назад.

— Мы можем где-нибудь присесть? Кстати, меня зовут Патрик Хедстрём, а это мой коллега Мартин Мулин.

— Вот как, — произнес Ула и поздоровался с обоими. В его голосе по-прежнему звучал вопрос. — Да, мы можем сесть вон там. — Он пригласил Мартина с Патриком на кухню, как поступили бы девять человек из десяти: кухня почему-то считалась самым подходящим местом в доме для общения с полицией.

— Ну, чем мы можем быть вам полезны? — Ула сел рядом с дочерью, а полицейские разместились напротив.

Хозяин тут же принялся поправлять бахрому на скатерти. Софи бросила на него сердитый взгляд: даже сейчас он не может прекратить все прибирать и раскладывать по местам!

— У нас…

Полицейский, представившийся Патриком Хедстрёмом, явно колебался, и у Софи возникло странное ощущение в желудке. Ей захотелось закрыть уши и затянуть какую-нибудь мелодию, как она поступала в детстве, когда родители ругались между собой, а она понимала, что бессильна им помешать. Однако она уже не маленькая.

— У нас, к сожалению, печальные новости. Марит Касперсен вчера вечером погибла в автомобильной аварии. Мы приносим вам свои соболезнования. — Патрик Хедстрём снова кашлянул, но глаз не отводил.

Неприятное ощущение в желудке усилилось и мешало Софи вникнуть в только что услышанное. Это не может быть правдой! Вероятно, произошла какая-то ошибка. Мама не могла умереть. Не могла, и все. Они ведь собирались в следующие выходные в Уддеваллу за покупками. Они же решили. Только вдвоем. Совместное дело матери и дочери, о чем так долго просила мать, а Софи делала вид, что не хочет, хотя на самом деле ждала его с радостью. А что, если мать не знала об этом — о том, что поездка ей в радость? В голове жужжало, а рядом слышалось прерывистое дыхание отца.

— Должно быть, это ошибка. — Слова Улы прозвучали будто эхо мыслей Софи. — Вероятно, произошло недоразумение. Марит не могла умереть! — Он задыхался, словно после быстрого бега.

— К сожалению, нет никаких сомнений. — Патрик умолк, но затем продолжил: — Я… я сам ее опознал. Я знал ее по магазину.

— Но, но… — Ула подыскивал слова, однако они, казалось, от него ускользали.

Софи смотрела на него с изумлением. Сколько она себя помнила, родители всегда ссорились. Она даже не представляла себе, что у отца остались еще какие-то чувства.

— Что… что произошло? — запинаясь, выговорил Ула.

— Она разбилась на машине, чуть севернее Саннэса.

— Разбилась? Сама? Как это? — спросила Софи, судорожно вцепившись руками в край стола. Казалось, сейчас только это и удерживало ее в реальности. — Она что, уворачивалась от косули? Да мама вообще выезжала на машине раза два в год. Зачем ей понадобилось куда-то ехать вчера вечером?

Она смотрела на полицейских через стол, чувствуя, как у нее колотится сердце. Их опущенные взгляды со всей очевидностью показывали — они что-то недоговаривают. Что же это может быть? Она молча ждала ответа.

— Мы думаем, что тут не обошлось без алкоголя. Похоже, она села за руль нетрезвой. Но мы точно не знаем, это покажет расследование. — Патрик Хедстрём смотрел девушке прямо в глаза.

Софи не верила своим ушам. Она перевела взгляд на отца, потом обратно на Патрика.

— Вы что, шутите? Это наверняка ошибка. Мама не брала в рот ни капли. Ни капли. Я никогда не видела, чтобы она выпила бокал вина. Она была противницей алкоголя. Скажи им! — Софи почувствовала, как у нее просыпается отчаянная надежда.

Это не может быть мама! Софи с надеждой посмотрела на отца. Тот откашлялся.

— Это верно. Марит никогда не пила. Ни в то время, пока мы были женаты, ни, насколько я знаю, потом.

Софи попыталась встретиться с ним взглядом, желая удостовериться в том, что отец ощущает ту же надежду, что и она, но он старался не смотреть на дочь. Он сказал то, что она и предполагала, и это подтверждало в ее глазах факт ошибки, но все-таки что-то казалось… неправильным… Потом Софи отбросила это ощущение и обратилась к Патрику с Мартином.

— Вы же слышали, вы явно в чем-то ошиблись. Это не может быть мама! Вы справлялись у Керстин… может, она дома?

Полицейские обменялись взглядами. Слово взял рыжеволосый.

— Мы побывали у Керстин. Они с Марит вчера вечером явно поссорились. Твоя мама выбежала на улицу, прихватив ключи от машины. И больше не появлялась. И… — Мартин посмотрел на коллегу.

— Я совершенно уверен в том, что это Марит, — вставил Патрик. — Я много раз видел ее, в том числе в магазине, и сразу узнал. А вот действительно ли она что-то выпила, мы не знаем. У нас сложилось такое впечатление лишь потому, что на водительском месте пахло спиртным. Однако точно пока неизвестно. Поэтому вполне возможно, что вы совершенно правы и существует какое-то иное объяснение. Но в том, что это твоя мама, никаких сомнений нет. Мне искренне жаль.

Неприятное ощущение в желудке вернулось. Оно все росло и росло, пока к горлу не подступила желчь. Тут появились и слезы. Софи почувствовала на плече руку отца, но резко стряхнула ее. Между ними стояли годы ссор — ругань и до, и после развода родителей, оскорбления, клевета, ненависть. От горя все это собралось в один жесткий комок. У нее больше не было сил слушать, и она выскочила за дверь, спиной чувствуя обращенные на нее три пары глаз.

За окном кухни послышались два веселых голоса. Входная дверь приглушала периодические смешки, пока ее не открыли и смех не распространился по дому. Эрика не верила своим глазам. Анна улыбалась, не натянуто и вымученно, как это бывало, когда она пыталась успокоить детей, а по-настоящему, во весь рот. Они с Даном оживленно болтали и к тому же раскраснелись от небольшой прогулки в прекрасную весеннюю погоду.

— Привет, хорошо прошлись? — осторожно спросила Эрика, включая кофеварку.

— Да, замечательно, — ответила Анна, улыбаясь Дану. — Как приятно немного размяться. Мы прогулялись до Брекке и обратно. Погода просто исключительная, и на деревьях уже начинают появляться почки, и… — Ей пришлось перевести дух, поскольку от быстрой ходьбы она запыхалась.

— И мы провели время просто чудесно, — добавил Дан, снимая куртку. — Ну, нам дадут кофе или ты приберегаешь его для каких-то других гостей?

— Не дури, я подумала, мы выпьем по чашечке все вместе, втроем. Если ты… в силах, — сказала Эрика и взглянула на Анну.

Разговаривая с сестрой, она по-прежнему чувствовала, что ступает по очень тонкому льду, и страшно боялась повредить облако радости, которое окутывало Анну.

— Да, такой бодрой я не чувствовала себя давно, — ответила сестра, усаживаясь за кухонный стол. Она взяла протянутую Эрикой чашку, долила себе немного молока и стала греть о чашку руки. — Все прямо как доктор прописал, — произнесла она с сияющим, разрумянившимся лицом.

При виде ее улыбки у Эрики защемило сердце. Как же давно она не видела сестру такой! Как давно глаза Анны не выражали ничего, кроме горя и отчаяния! Эрика посмотрела на Дана с благодарностью. Она вовсе не была уверена в том, что поступает правильно, когда просила его приехать, однако смутное ощущение подсказывало ей, что если кто и сможет найти к Анне подход, так это он. Эрика в течение нескольких месяцев пыталась помочь сестре справиться с проблемами, но под конец поняла, что добиться успеха не в силах.

— Дан спросил меня, как идет подготовка к свадьбе, и мне пришлось признаться, что я не в курсе. Ты наверняка рассказывала, но я, к сожалению, толком не вникла. Так на какой вы стадии? Все уже спланировано и заказано? — Анна отпила глоток кофе и с любопытством посмотрела на Эрику.

Она вдруг снова стала молодой и жизнерадостной — как до встречи с Лукасом. Эрика сразу попыталась отключиться от данной темы: не хотелось портить этот миг мыслями о таком мерзавце.

— Ну, с тем, что требуется заказать, мы, пожалуй, разобрались. С церковью все обговорено, мы внесли задаток в гранд-отель и… кажется, пока это все.

— Но Эрика, дорогая, до свадьбы ведь осталось всего шесть недель! А какое у тебя будет шитье? Что наденут дети? Ты придумала себе букет? Вы обговорили с отелем меню? Заказали для гостей номера? А план рассадки за столом готов?

Эрика со смехом замахала рукой. Майя радостно поглядывала на них из детского стульчика, не понимая, откуда взялось столь внезапное веселье.

— Успокойся, успокойся… Если ты будешь продолжать в том же духе, я скоро начну жалеть о том, что Дану удалось выдернуть тебя из постели. — Она улыбнулась и подмигнула, показывая, что шутит.

— Ладно, ладно, — отозвалась Анна. — Я не скажу больше ни слова! Да, только еще одно — вы позаботились о развлекательной программе?

— К сожалению, ответом на все твои вопросы будет: нет, нет и еще раз нет, — вздохнула Эрика. — Я просто еще… не успела.

Анна сразу посерьезнела.

— Ты не успела, потому что на тебе оказались трое детей. Прости, Эрика, тебе ведь в последние месяцы тоже досталось. Я бы хотела… — Она запнулась, и Эрика увидела, что на глаза сестры наворачиваются слезы.

— Ш-ш-ш, все в порядке. Адриан с Эммой вели себя как ангелы, да и днем они в садике, так что никаких особых хлопот мне не доставляли. Но им очень не хватало мамы…

Анна печально улыбнулась. Дан заигрывал с Майей, пытаясь не прислушиваться к их разговору — это касалось только самих сестер.

— Господи, садик! — Эрика вскочила со стула и посмотрела на большие кухонные часы. — Я страшно засиделась, их надо срочно забирать, Эва безумно разозлится, если я не потороплюсь.

— Сегодня их заберу я, — заявила Анна, вставая. — Дай мне ключи от машины, и я съезжу.

— Ты уверена?

— Да, уверена. Ты забирала их каждый день, а сегодня поеду я.

— Они страшно обрадуются, — сказала Эрика, снова усаживаясь за стол.

— Это точно, — с улыбкой подтвердила Анна и взяла со стола ключи от машины.

В прихожей она обернулась.

— Дан… Спасибо. Мне это было необходимо. Так хорошо получить возможность выговориться.

— Ах, пустяки, — ответил Дан. — Если позволит погода, можем завтра опять прогуляться. Я освобождаюсь без четверти три, так что как ты смотришь на часовую прогулку завтра, перед тем как поедешь забирать детей?

— Отлично! А сейчас мне надо спешить. Иначе Эва страшно разозлится, или как ты там сказала… — Улыбнувшись им в последний раз, Анна скрылась за дверью.

— Что вы там, черт возьми, делали на этой прогулке? — Эрика обернулась к Дану. — Курили гашиш?

— Ничего подобного. — Дан засмеялся. — Анне просто требовалось с кем-нибудь поговорить, и из нее словно бы вылетела какая-то пробка. Когда она начала, ее было уже не остановить.

— Я в течение нескольких месяцев пыталась вызвать ее на разговор, — заметила Эрика, все-таки чувствуя себя немного задетой.

— Эрика, ты же знаешь вашу ситуацию, — стал успокаивать ее Дан. — Между вами накопилось много невыясненного старого дерьма, поэтому Анне, возможно, не так легко с тобой общаться. Вы слишком близки, а это имеет свои плюсы и минусы. Но пока мы гуляли, она сказала, что безумно благодарна вам с Патриком за поддержку и особенно за потрясающую заботу о детях.

— Она так сказала? — переспросила Эрика, очень желая услышать подтверждение. Она привыкла заботиться об Анне и получала от этого удовольствие, но, как бы эгоистично это ни звучало, ей хотелось, чтобы Анна сознавала и ценила ее заботу.

— Да, — подтвердил Дан и накрыл рукой руку Эрики, испытав при этом привычное приятное чувство. — Но ситуация со свадьбой немного настораживает. Неужели вы успеете со всем управиться за шесть недель? Если тебе понадобится моя помощь, только скажи. — Он строил забавные гримасы Майе, которая заходилась от смеха.

— И что ты сделаешь? — фыркнула Эрика, наливая им еще кофе. — Выберешь мне свадебное платье?

Дан опять засмеялся.

— Уж я бы точно выбрал красивое. Нет, но я могу, например, если надо, предоставить вашим гостям несколько спальных мест. С местом у меня хорошо. — Его лицо внезапно омрачилось, и Эрика прекрасно знала, о чем он подумал.

— Послушай, все устроится, — сказала она. — Станет лучше.

— Ты полагаешь? — мрачно произнес он и отпил кофе. — Один черт знает. Я так отчаянно без них скучаю, что мне кажется, я не выдержу.

— Тебе недостает только детей или Перниллы и детей?

— Не знаю. И так и так, но с тем, что у Перниллы новая жизнь, я смирился. В то же время я просто умираю оттого, что лишен возможности видеть девочек ежедневно. Быть с ними, когда они просыпаются, когда отправляются в школу, садятся ужинать и рассказывают о том, как прошел день. И все такое. Вместо этого я каждую вторую неделю сижу в проклятом пустом доме. Мне хотелось сохранить его, чтобы они не лишились еще и родного угла, но сейчас я даже не знаю, как надолго у меня хватит средств. По всей видимости, мне придется продать его в ближайшие полгода.

— Уж поверь, been there, done that,[8] — заметила Эрика, намекая на то, что Лукасу чуть было не удалось продать дом, в котором они сидят, — тот, в котором прошло их с Анной детство.

— Я просто не знаю, как жить дальше, — сказал Дан, запуская руки в короткие светлые волосы.

— Что это за весельчаки тут собрались? — прервал их голос Патрика от входной двери.

— Мы просто обсуждаем, что Дану делать с домом, — ответила Эрика, вставая, чтобы пойти поцеловать будущего мужа. Майя тоже заметила, что в доме появился главный мужчина ее жизни, и отчаянно замахала ручками, чтобы ее вынули из детского стульчика.

Дан посмотрел на нее и театрально развел руками.

— Это еще что такое? Я-то думал, у нас с тобой тут что-то наметилось! А ты расплываешься в улыбке при виде первого попавшегося мужчины, который переступает через порог! Вот она, современная молодежь. Совсем не разбирается в качестве.

— Привет, Дан, — поздоровался Патрик, со смехом похлопывая его по плечу, потом поднял на руки Майю. — Да, эта девушка всем предпочитает папу, — сказал он, поцеловал Майю и потерся щетиной о ее шейку. Девочка тут же заверещала от радости с примесью испуга. — Кстати, Эрика, тебе не пора забирать детей из садика?

Эрика выдержат театральную паузу, а потом с широкой улыбкой ответила:

— За ними поехала Анна.

— Что ты сказала? Неужели Анна отправилась за детьми? — Патрик смотрел на нее с изумлением, но был явно обрадован.

— Да, тут один герой вывел Анну на прогулку, потом они вместе покурили гашиш, и…

— Мы вовсе не курили, прекрати! — засмеялся Дан и обратился к Патрику: — Дело было так: Эрика позвонила и спросила, не могу ли я попробовать вытащить Анну из дома, чтобы ее немного расшевелить. И представляешь, Анна согласилась, и мы с ней совершенно замечательно прошлись. Кажется, прогулка пошла ей на пользу.

— Да, это уж точно, — подхватила Эрика, взъерошивая Дану волосы. — Как насчет того, чтобы еще немного погреться в лучах славы и остаться с нами поужинать?

— Это зависит от того, чем ты собираешься кормить.

— Господи, до чего ж ты избалован, — засмеялась Эрика. — Ну да ладно. У нас будет тушеный цыпленок с авокадо и к нему рис.

— О'кей, пойдет.

— Приятно слышать, что мы способны удовлетворить ваши возвышенные запросы, мистер гурман.

— Ну, это мы еще посмотрим, надо сперва попробовать.

— А, прекрати, — сказала Эрика и встала, чтобы взяться за приготовление еды.

У нее было тепло на душе. День получился хорошим. По-настоящему хорошим. Она обернулась, чтобы спросить Патрика, как прошел день у него.

~~~

Добро перевесило зло. Или нет? Иногда, по ночам, когда его мучили кошмары, он был не до конца уверен. Однако днем, на свету, он не сомневался, что добро взяло верх. Зло представлялось лишь тенями, притаившимися в укромных уголках и не смевшими показывать свои отвратительные морды. Это его вполне устраивало.

Они оба любили ее. Со страшной силой. Однако, вероятно, он все-таки любил ее больше. Возможно, и она больше любила его. У них были совершенно особые отношения. Ничто не могло встать между ними. Отвратительное и грязное к ним не приставало.

Его сестра наблюдала за ними с завистью. Она понимала, что перед ней нечто уникальное — такое, с чем бессмысленно соперничать. И они включали ее в свою жизнь, окутывали любовью, позволяя почувствовать сопричастность. Для зависти не имелось причин. Мало кому дано испытать такую любовь.

Она настолько сильно любила их, что ограничивала их мир, и они с благодарностью принимали эти ограничения. Зачем им был нужен кто-то еще? К чему было сталкиваться со всем тем безобразным, что, как они знали, существовало за пределами их мира? Знали с ее слов. Да он бы там и не выжил. Она всегда это говорила. Он был неудачником. Постоянно ронял вещи, опрокидывал, разбивал. Выпусти она их во внешний мир — приключилось бы нечто ужасное. Неудачнику там не выдержать. Но она всегда говорила об этом так ласково. «Мой неудачник», — говорила она. «Мой неудачник».

Ее любви ему хватало. Хватало и его сестре. Во всяком случае, чаще всего.

~~~

Вся нынешняя программа — просто отстой. Йонна безразлично брала товары с ленты и считывала коды. По сравнению с этим «Большой Брат» казался прямо рок-фестивалем. А тут — ну полный отстой! Хотя чего, собственно, жаловаться? Она ведь видела предыдущие сезоны и знала, что в дыре, куда их засунут, им придется не только жить, но и работать. Но сидеть за кассой в идиотском супермаркете! На такое она никак не рассчитывала. Утешало лишь то, что сюда же попала и Барби. Она сидела за кассой позади Йонны, с трудом втиснув силиконовые груди в красный передник, и Йонне все утро приходилось слушать ее дурацкую болтовню и попытки всех, от писклявых малолеток до отвратительных стариков с распутными голосами, завязать с Барби беседу. Неужели они не соображают, что с такими, как Барби, не разговаривают — им просто выставляют море спиртного, и путь открыт. Идиоты.

— О, как приятно будет увидеть вас по телевидению. И разумеется, наш маленький городок. Я даже представить себе не могла, что мы тут, в Танумсхеде, станем известны на всю страну. — Нелепая маленькая тетка стояла перед кассой, жеманясь и периодически с радостной улыбкой поглядывая в сторону привинченной к потолку камеры. Она настолько тупа, что до нее не доходит: это и есть лучший способ не попасть ни в одну серию. Взгляды прямо в камеру — абсолютное табу.

— Триста пятьдесят крон и пятьдесят эре, — устало произнесла Йонна, глядя на тетку.

— Вот как, ну конечно, вот моя карточка, — залепетала жаждущая телевизионной известности тетка, прокатывая карточку Visa. — Ой, теперь главное вспомнить код, — прощебетала она.

Йонна вздохнула и задумалась: не отделаться ли ей от всего этого, начав прогуливать прямо сейчас? Ссоры с заведующими и тому подобное продюсеры обычно обожают, но сейчас, пожалуй, еще рановато. Придется потерпеть недельку-другую, а там, как правило, можно начинать артачиться.

Ее занимало, прильнут ли папа с мамой в понедельник к телевизору. Вероятно, нет. На такие тривиальные занятия, как сидение перед телевизором, у них обычно не хватает времени. Они оба врачи, поэтому их время ценится несколько выше. Время, которое они уделяли просмотру «Робинзона»[9] или, скажем, общению с дочерью, могло быть использовано для проведения коронарного шунтирования или операции по пересадке почки. Не понимать этого могла только законченная эгоистка. Отец даже брал ее с собой в больницу, и она присутствовала при операции на сердце у десятилетнего пациента. Отец говорил, что пытался объяснить Йонне, почему их работа столь важна и почему они не могут проводить с ней столько времени, как им бы хотелось. Они с матерью обладали даром — способностью помогать другим людям, и чувствовали себя обязанными максимально использовать этот дар.

Какая гнусная чушь! Зачем заводить детей, если у тебя нет на них времени? Почему бы просто не наплевать на продолжение рода? Ведь тогда появится возможность проводить все двадцать четыре часа в сутки, засунув руки в чью-нибудь грудную клетку.

На следующий день после посещения больницы Йонна начала наносить себе резаные раны. Это было классно. В первый же раз, надрезав ножом кожу, она почувствовала, как страх постепенно ослабевает. Он словно бы вытекал из раны на руке, исчезал вместе с медленно сочащейся кровью, красной и теплой. Йонна обожала вид крови, обожала ощущение, когда нож, бритвенное лезвие, скрепка или что угодно другое, оказавшееся под рукой, вырезало страх, глубоко укоренившийся у нее в груди.

К тому же это был единственный раз, когда родители ее заметили. Кровь заставила их обратить к дочери взгляды и действительно увидеть ее на самом деле. Но трепет с каждым разом убывал. С каждой раной, с каждым шрамом они все меньше пугались и уже больше не смотрели на нее с беспокойством, как вначале, в их глазах читалось лишь отчаяние. Они махнули на нее рукой и решили лучше спасать тех, кого могли спасти, — людей с износившимися сердцами, раком кишечника и отказавшими внутренними органами, которые требовалось заменить. Она же ничего подобного предъявить не могла. У нее надломилась душа, а справиться с этим при помощи скальпеля родители были не в силах, поэтому прекратили любые попытки.

Теперь ей оставалось рассчитывать только на любовь камер и людей, которые из вечера в вечер усаживались перед телевизором и смотрели на нее. Смотрели, чтобы видеть.

Йонна услышала, как позади нее какой-то парень спрашивает Барби, не разрешит ли та ему пощупать силикон. Публика пришла бы в восторг. Йонна старательно засучила рукава, чтобы стали видны шрамы — единственное, что она могла противопоставить.

— Послушай, Мартин, можно мне на секундочку зайти? Надо бы кое-что обсудить.

— Конечно, давай! Я просто заканчиваю несколько отчетов. — Мартин призывно махнул Патрику рукой. — В чем дело? У тебя какой-то озадаченный вид.

— Ну, я толком не знаю, что и думать. Мы утром получили результаты вскрытия Марит Касперсен, и кое-что кажется мне странным.

— Что именно? — Мартин с любопытством наклонился вперед. Ему вспомнилось, что Патрик бормотал нечто подобное уже в день аварии, но потом он, честно говоря, выбросил это из головы, да и товарищ больше о том не упоминал.

— Понимаешь, Педерсен описал все, что обнаружил, а я потом еще говорил с ним по телефону, но мы никак не можем разобраться.

— Рассказывай! — Любопытство Мартина возрастало с каждой секундой.

— Во-первых, Марит умерла не при аварии. Она к тому времени уже была мертва.

— Что ты, черт побери, говоришь? А как же? От чего? Инфаркт или нечто подобное?

— Не совсем. — Патрик, почесывая голову, изучал отчет. — Она умерла от отравления алкоголем. У нее в крови обнаружили шесть и одну десятую промилле.

— Ты шутишь! Шесть и одна десятая ведь способны прикончить лошадь.

— Точно. Педерсен утверждает, что она, вероятно, влила в себя количество, соответствующее бутылке водки. За довольно короткое время.

— А родственники говорят, что она вообще не пила.

— Именно. У нее к тому же не обнаружилось никаких признаков злоупотребления алкоголем, а это, по всей видимости, означает, что в организме отсутствовали навыки восприятия спиртного. И Педерсен предполагает, что реакция последовала довольно быстро.

— Значит, она по какой-то причине здорово надралась. Конечно, трагично, но такое случается, — заметил Мартин, удивленный явным беспокойством Патрика.

— Да, все выглядит именно так. Но Педерсен обнаружил одну закавыку, которая несколько усложняет дело. — Патрик положил ногу на ногу и стал просматривать отчет в поисках нужного места. — Вот. Попробую перевести на нормальный язык. Педерсен вечно пишет чертовски непонятно. Значит, так: у нее имеется странная синева вокруг губ. А еще некоторые признаки ран во рту и в горле.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Не знаю. — Патрик вздохнул. — Этого недостаточно, чтобы Педерсен мог сказать что-либо определенное. Он не может с полной уверенностью утверждать, что она не вылакала целую бутылку в машине, после чего умерла от алкоголя и съехала с дороги.

— Но она должна была оказаться в полубессознательном состоянии еще до того. К нам не поступало рапортов о том, что кто-либо в воскресенье вечером ехал странным образом?

— Я таковых не обнаружил. Но это только прибавляет ощущения, что тут что-то не так. С другой стороны, особого движения в тот момент не было, и, возможно, она патрульным просто не встретилась, — задумчиво произнес Патрик. — Однако Педерсен не может найти объяснения ранам во рту и вокруг него, поэтому я полагаю, что у нас есть основания разобраться поподробнее. Возможно, это обычный случай пьянства за рулем, а может, и нет. Как ты считаешь?

Мартин немного поразмыслил.

— У тебя ведь с самого начала имелись какие-то возражения. Думаешь, ты сумеешь убедить Мельберга?

Патрику было достаточно взглянуть на него, чтобы Мартин рассмеялся.

— Все зависит от того, как это подать.

— Ну разумеется, все зависит от того, как подать. — Патрик тоже засмеялся и встал. Затем он вновь обрел серьезность. — Ты считаешь, что я совершаю ошибку? Делаю из мухи слона? Ведь Педерсен не обнаружил никаких конкретных указаний на то, что это не просто несчастный случай. Но вместе с тем, — он замахал факсом с отчетом о вскрытии, — вместе с тем, что-то тут настораживает, только я никак не могу… — Он взлохматил рукой волосы.

— Давай поступим так, — сказал Мартин. — Начнем расспрашивать народ, постараемся узнать побольше деталей и посмотрим, к чему это нас приведет. Возможно, ты и наткнешься на то, что не дает тебе покоя.

— Да, ты прав. Послушай, я сейчас уломаю Мельберга, а потом давай поедем и поговорим поподробнее с сожительницей Марит.

— Идет, — отозвался Мартин, вновь возвращаясь к написанию отчетов. — Заходи за мной, как освободишься.

— О'кей. — Патрик уже шагнул за дверь, когда Мартин остановил его.

— Послушай… — нерешительно сказал он. — Я давно хотел спросить, как у тебя там дома? Со свояченицей?

Патрик улыбнулся в дверях.

— У нас появилась надежда. Анна, похоже, стала выбираться из глубочайшей ямы. Во многом благодаря Дану.

— Дану? — переспросил Мартин. — Эрикину Дану?

— Извини, как это — Эрикину Дану? Он теперь, с твоего позволения, наш Дан.

— Да-да, — засмеялся Мартин. — Вашему Дану. Но какое он имеет к этому отношение?

— В понедельник Эрику осенила гениальная мысль позвонить ему и попросить приехать, чтобы поговорить с Анной. И сработало. Они встречаются, совершают долгие прогулки, и, похоже, Анне только того и требовалось. Буквально за пару дней она стала совершенно другим человеком. Дети счастливы.

— Как здорово! — с теплотой произнес Мартин.

— Да, чертовски здорово, — отозвался Патрик, но затем ударил рукой о косяк двери. — Ладно, пойду к Мельбергу, чтобы покончить с этим. Мы сможем поговорить позже.

— О'кей, — согласился Мартин и предпринял новую попытку вернуться к отчетам. Они составляли вторую часть работы — часть, от которой он бы с удовольствием уклонился.

Дни просто ползли. Казалось, что пятница, на которую назначен ужин-свидание, никогда не наступит. Или, вернее, само свидание. Мыслить такими терминами в его возрасте казалось странным. Но ужин будет в любом случае. Он позвонил Роз-Мари, не имея никакого конкретного плана, поэтому сам чрезвычайно удивился, услышав, что предлагает поужинать в ресторане «Постоялый двор». А его бумажнику предстояло удивиться еще больше. Мельберг просто не понимал, что с ним происходит. Уже сама мысль о том, чтобы отправиться поесть в столь дорогое место, была ему решительно непривычна, а в довершение всего еще и готовность заплатить за двоих — нет, на него это абсолютно не похоже. Однако его это на удивление мало волновало. По правде говоря, он с нетерпением ждал возможности угостить Роз-Мари шикарным ужином и, пока им будут приносить изысканные блюда, в свете свечей смотреть на ее лицо по другую сторону стола.

Мельберг растерянно замотал головой с такой силой, что прикрывавшая лысину прядь свалилась на ухо. Он действительно не понимал, что с ним творится. Может, он заболел? Он снова закинул волосы на лысину и пощупал лоб — но нет, лоб холодный, и никаких признаков повышенной температуры. Но волнение не проходило — он просто-напросто чувствовал себя не в своей тарелке. Может, стоит немного поднять сахар?

Рука уже потянулась к лежавшему в нижнем ящике кокосовому печенью, когда Мельберг услышал стук в дверь и с раздражением произнес:

— Да?

В кабинет вошел Патрик.

— Извини, я не помешал?

— Нет, — ответил Мельберг и вздохнул про себя, бросив последний жадный взгляд на нижний ящик. — Проходи.

Он подождал, пока Патрик сядет. При виде очень юного (в его глазах) комиссара Мельберг, как всегда, испытал смешанные чувства. Того, что Патрику на самом деле было уже под сорок, он предпочитал не замечать. К плюсам сотрудника относилось то, что он очень разумно действовал во время расследования выпавших на их долю в последние годы убийств. Благодаря его блистательной работе о Мельберге довольно много писали в прессе. Однако у него имелись и минусы — Мельбергу вечно казалось, что Патрик поглядывает на него с чувством превосходства. Это никак особенно не проявлялось, тот вел себя почтительно, как и подобает подчиненному, но смутное ощущение не проходило. Впрочем, ладно, пока Хедстрём работает настолько хорошо, что Мельберг предстает в СМИ компетентным руководителем, он готов был закрывать на это глаза. Однако следовало не терять бдительности.

— Мы получили отчет о произошедшем в понедельник ДТП.

— И? — без всякого интереса спросил Мельберг. Автомобильные аварии относились к рутине.

— Ну… там, похоже, имеются кое-какие неясности.

— Неясности? — Тут уже у Мельберга проснулся интерес.

— Да, — ответил Патрик, глядя в бумаги, как и в кабинете Мартина. — У жертвы имеются отдельные повреждения, которые нельзя отнести на счет аварии. Кроме того, к моменту крушения Марит была уже мертва. Алкогольное отравление. Шесть и одна десятая промилле в крови.

— Шесть и одна десятая? Ты шутишь?

— К сожалению, нет.

— А что там за повреждения? — спросил Мельберг, наклоняясь вперед.

Патрик помедлил.

— У нее раны во рту и вокруг губ.

— Вокруг губ, — скептически произнес Мельберг.

— Да, — словно оправдываясь, ответил Патрик. — Это не много, я понимаю, однако, учитывая то, что все дружно заявляют, будто она вообще не пила, а у нее такое колоссальное содержание алкоголя в крови, мне это кажется подозрительным.

— Подозрительным? Ты хочешь, чтобы мы начали расследование только потому, что тебе мерещится нечто подозрительное?

Мельберг поднял бровь и посмотрел на Патрика. Ему это не нравилось, основание казалось слишком слабым. С другой стороны, если прежние странные идеи Патрика себя оправдывали, то, может, стоит ему не мешать. Под напряженным взглядом подчиненного он с минуту подумал и наконец сказал:

— Ладно. Потрать на это несколько часов. Если вы — ведь я полагаю, ты потащишь за собой Мулина — обнаружите какие-либо признаки того, что дело нечисто, валяйте, продолжайте. Но если ничего толкового с ходу не найдете, то я не желаю, чтобы вы попусту тратили время. О'кей?

— О'кей, — с явным облегчением согласился Патрик.

— Ладно, тогда отправляйся работать, — распорядился Мельберг, махнув правой рукой. Левая уже опускалась к нижнему ящику.

Софи осторожно вошла в квартиру.

— Ау! Керстин… ты дома?

В квартире стояла полная тишина. Софи уже успела проверить — на работе Керстин не было, она сказалась больной. Ничего удивительного — Софи саму, принимая во внимание обстоятельства, освободили от школы. Но где же она может быть? Софи стала обходить квартиру, но слезы хлынули потоком, и девушка, кинув рюкзак на пол, села прямо посреди ковра в гостиной. Она закрыла глаза, пытаясь не видеть того, что сейчас причиняло ей такую боль. Все вокруг напоминало о Марит. Сшитые ею занавески, купленная совместно для украшения новой квартиры картина, подушки, которые Софи, полежав на них, никогда не взбивала, чем вечно расстраивала мать. Как Софи с ней ссорилась! Кричала на нее и злилась, потому что та предъявляла требования, устанавливала правила. Но вместе с тем это доставляло Софи удовольствие. Ругань и ссоры приучили ее тянуться к стабильности и упорядоченности. И главное, несмотря на протест, провоцируемый ее подростковым организмом, Софи ощущала уверенность от сознания, что она здесь. Мама. Марит. Теперь остался только отец.

Почувствовав у себя на плече руку, Софи подскочила. Подняла взгляд.

— Керстин? Ты дома?

— Да, я спала, — ответила Керстин, опускаясь на корточки рядом. — Как ты?

— О, Керстин, — только и произнесла Софи, уткнувшись лицом ей в плечо.

Женщина неловко обняла ее. Они, как правило, обходились в общении без физического контакта — когда Марит переехала к Керстин, Софи уже вышла из того возраста, когда детишек принято обнимать и целовать. Однако вскоре ощущение неловкости стало исчезать. Софи жадно вдыхала запах кофты Керстин — это была одна из любимых кофт матери, еще хранившая аромат ее духов. От этого запаха слезы хлынули сильнее, и Софи почувствовала, что на плечо Керстин потекли сопли. Она отодвинулась.

— Прости, я вымазала тебя.

— Ничего, — сказала Керстин, смахивая большими пальцами слезы с лица Софи. — Сморкайся сколько угодно. Это… кофта твоей мамы.

— Я знаю, — ответила Софи и засмеялась. — Она бы убила меня, если бы увидела, что на ней образовались пятна от туши.

— Овечью шерсть нельзя стирать больше чем при тридцати градусах, — монотонно произнесли они хором, и обе рассмеялись.

— Пойдем на кухню, — предложила Керстин, помогая Софи подняться. Только тут Софи заметила, что лицо маминой подруги словно осунулось и выглядит намного бледнее обычного.

— А как ты сама? — с беспокойством спросила Софи.

Керстин всегда бывала такой… собранной. Девушка испугалась, увидев, как у нее задрожали руки, когда она стала наливать в электрический чайник воду.

— Да так себе, — ответила Керстин, не в силах сдержать подступившие к глазам слезы. Она столько плакала за последние дни, что ее удивило, как у нее еще остались слезы. Она приняла решение и собралась с духом. — Послушай, Софи, мы с твоей мамой… Я должна тебе кое-что…

Она умолкла, не зная, как продолжить, да и не зная, надо ли продолжать. Но к своему огромному удивлению, увидела, что Софи засмеялась.

— Милая Керстин, надеюсь, ты не собираешься рассказывать мне про вас с мамой как о великой новости?

— Что ты имеешь в виду: про нас с мамой? — осторожно спросила Керстин.

— Ну, что вы были вместе и тому подобное. Господи, неужели ты думаешь, что вы могли кого-нибудь провести? — Она снова засмеялась. — Что за дурацкий спектакль вы разыгрывали? Мама перетаскивала свои вещи взад и вперед, в зависимости от того, здесь я живу или нет, и вы потихоньку держались за руки, когда думали, что я не вижу. Бо-о-же, какая глупость, сейчас ведь все либо гомосексуалы, либо бисексуалы. Это же самый писк.

Керстин смотрела на нее совершенно обескураженно.

— Почему же ты ничего не говорила? Раз уж знала?

— Это было классно — смотреть, как вы разыгрываете театр. Самое прикольное развлечение.

— Вот чертовка! — воскликнула Керстин и от души рассмеялась. После скорби и рыданий минувших дней смех разнесся по кухне как знак освобождения. — Марит свернула бы тебе шею, узнай она, что ты в курсе и просто притворяешься.

— Наверняка, — подтвердила Софи, присоединяясь к смеху. — Вы бы только видели себя: крадутся на кухню, целуются и перетаскивают вещи, как только я съезжаю к отцу. Разве ты не понимаешь, какой это был классный фарс?

— Да, прекрасно понимаю. Но так хотела Марит. — Керстин мгновенно вновь обрела серьезность.

Электрический чайник щелкнул, показывая, что вода закипела, и Керстин благодарно воспользовалась этим как поводом, чтобы встать и повернуться к Софи спиной. Она достала две чашки, насыпала чаю в две заварочные ложки и залила их горячей водой.

— Вода должна сперва немного остынуть, — сказала Софи, и Керстин невольно снова рассмеялась.

— Я подумала о том же. Твоя мама хорошо нас выдрессировала.

Софи улыбнулась.

— Да, точно. Хотя ей, вероятно, хотелось выдрессировать меня чуть больше. — Ее печальная улыбка говорила обо всех обещаниях, которые ей теперь не удастся сдержать, обо всех надеждах, которым теперь не суждено сбыться.

— Знаешь, Марит так тобой гордилась! — Керстин снова села и протянула Софи чашку с чаем. — Ты бы только слышала, как она тобой хвасталась, и даже когда вы здорово ссорились, она могла сказать: «Ну и запал у этого чертенка».

— Правда? Ты меня не обманываешь? Она действительно мной гордилась? Но я ведь доставляла ей столько неприятностей.

— Э, Марит видела, что ты просто гнешь свою линию. А линия заключалась в том, что ты стремилась не зависеть от нее. И… — она поколебалась, — особенно учитывая произошедшее между ней и Улой, она считала чрезвычайно важным, чтобы ты могла постоять за себя. — Керстин глотнула чаю, но чуть не обожгла язык — тот был еще слишком горячим. — Знаешь, она очень боялась, что развод и все последующее как-то… травмируют тебя. Больше всего ее волновало, что ты можешь не понять. Не понять, почему ей пришлось все поломать. Она поступила так не только ради себя, но и ради тебя.

— Да, поначалу я этого не понимала, но потом, когда повзрослела, поняла.

— Ты хочешь сказать, когда тебе исполнилось целых пятнадцать лет? — с вызовом уточнила Керстин. — Значит, именно в пятнадцать лет получают инструкцию, со всеми ответами, со всеми сведениями о жизни, о бесконечности и вечности? Можно мне в таком случае как-нибудь ее у тебя одолжить?

— А-а, — засмеялась Софи. — Я не то имела в виду. Я только хотела сказать, что, возможно, начала смотреть на отца с матерью больше как на людей, а не просто как на «папу с мамой». И я, пожалуй, уже больше не папина дочка, — грустно добавила она.

На мгновение Керстин задумалась, не рассказать ли Софи обо всем остальном — о том, от чего они пытались ее уберечь. Но порыв прошел, и она не стала возвращаться к этой мысли.

Они пили чай и разговаривали о Марит. Смеялись и плакали. Но говорили они прежде всего о женщине, которую обе любили, каждая по-своему.

— Привет, девчонки, что вам сегодня угодно? Может, маленький багетик от Уффе?

Веселое хихиканье девушек, толпившихся в пекарне, показывало, что комментарий достиг нужного эффекта. Это вдохновило Уффе на дальнейшие подвиги — он взял один из багетов и попытался продемонстрировать свои возможности, размахивая им перед собой на уровне бедер. Хихиканье перешло в несколько испуганные восклицания, что побудило Уффе начать делать в их сторону непристойные жесты.

Мехмет вздохнул: Уффе ему осточертел. Мехмет явно угодил в ловушку, когда ему выпало работать в пекарне вместе с этим типом. Против самого рабочего места он ничего не имел — готовить ему нравилось, и он мечтал побольше узнать о пекарском искусстве, но просто не представлял себе, как выдержит пять недель в обществе идиота Уффе.

— Эй, Мехмет, а ты не хочешь показать багетик? Думаю, девчонкам захочется посмотреть на действительно крутой багет мигрантика.

— Прекрати, — отозвался Мехмет, продолжая выкладывать шоколадные рулетики рядом с бисквитами.

— А что такого? Ты же у нас любимец девушек. А они тут наверняка еще не видали ни одного черномазого. Как, девчонки? Вы когда-нибудь видали мигранта? — Уффе театрально развел руками в сторону Мехмета, словно желая представить его на сцене.

Мехмет начал не на шутку злиться. Он скорее чувствовал, чем видел, как привинченные к потолку камеры стали брать его крупным планом. Они ждали, страстно желали его реакции. Каждый нюанс будет транслироваться прямо в гостиные по всей стране, а нет реакций, нет чувств, значит, нет и зрителей. Мехмет это понимал — после благополучно пройденного пути до самого финала в «Ферме» правила игры ему были знакомы. Однако он их как-то забыл, вытеснил. Иначе разве он согласился бы на это? Правда, Мехмет сознавал, что это бегство. В течение пяти недель ему предоставлялась возможность жить в неком защищенном пространстве, в пузыре во времени. Никакой ответственности, никаких требований — только существовать и реагировать на внешние раздражители. Не надо вкалывать на какой-нибудь смертельно скучной работе, чтобы наскрести на оплату проклятой жалкой квартирки. Никаких будней, день за днем укорачивавших его жизнь, причем без каких-либо особых событий, никакого разочарования из-за того, что он не оправдывает ожиданий. От этого-то он в основном и бежал — от разочарования, которое постоянно видел в глазах родителей. Они возлагали на него огромные надежды. Образование, образование и еще раз образование — это заклинание ему приходилось выслушивать все детство. «Мехмет, ты должен получить образование. Ты обязан использовать шанс в этой прекрасной стране. В Швеции учиться могут все. Ты должен учиться». Отец снова и снова наставлял его с самых первых лет жизни. И он пытался. Действительно пытался. Однако способностями к наукам Мехмет не отличался, буквы и цифры не желали застревать у него в голове. Но уж врачом-то он станет, или инженером, или, на худой конец, экономистом. На это его родители твердо рассчитывали, потому что в Швеции у него ведь имелся шанс. В каком-то смысле их мечты осуществились: его четыре старшие сестры охватили все три профессии. Две стали врачами, третья — инженером, а четвертая — экономистом. Ему же — младшенькому — каким-то образом удалось занять в семье место паршивой овцы. Ни «Ферма», ни «Покажи мне Танум» нисколько не повысили его акций в глазах родных. Да он на это и не надеялся: напиваться перед камерой никогда не считалось достойной альтернативой профессии врача.

— Покажи-ка багетик мигранта, покажи, — продолжал Уффе, пытаясь увлечь за собой хихикающих малолетних зрительниц.

Мехмет чувствовал, что начинает свирепеть. Он бросил свое дело и подошел к Уффе.

— Прекрати немедленно! — Из внутренних помещений пекарни появился Симон с большим противнем теплых булочек в руках.

Уффе с вызовом посмотрел на него, прикидывая, стоит ли подчиняться. Симон передал ему противень:

— Вот, лучше угости девочек свежими булочками.

Уффе, посомневавшись, все-таки взял противень. Скривившиеся губы показывали, что его руки не столь привычны держать горячее железо, как у Симона, но ему оставалось только сжать зубы и протянуть противень девушкам.

— Ну, вы слышали. Уффе угощает булочками. Не полагается ли в знак признательности чмокнуть меня в щечку?

Симон закатил глаза, обернувшись к Мехмету, который благодарно улыбнулся в ответ. Симон ему нравился. Он владел пекарней, и контакт у них установился с первого рабочего дня: хозяин обладал каким-то особым качеством, благодаря которому они понимали друг друга с одного взгляда. Прикольно.

Когда Симон отправился дальше месить тесто и выпекать булочки, Мехмет проводил его долгим взглядом.

От вида появляющейся на ветке за окном зелени у Йосты начинало щемить в груди: каждая почка несла в себе предвестие восемнадцати лунок и клюшки «Биг Берта». Вскоре уже ничто не сможет встать между человеком и его клюшками.

— Тебе еще не удалось пройти пятую лунку? — послышался от двери женский голос, и Йоста поспешно и с ощущением неловкости свернул игру. Черт, ведь обычно он успевал услышать, если кто-то приближался. Во время игры он всегда сидел, навострив уши, что порой, к сожалению, пагубно сказывалось на концентрации.

— Я… я просто решил немного передохнуть, — смущенно пробормотал Йоста. Он знал, что остальные коллеги теперь не слишком-то верят в его работоспособность, но Ханна ему нравилась, и он надеялся заручиться ее доверием, пусть и на короткое время.

— А-а, не переживай, — засмеялась та, усаживаясь рядом с ним. — Я обожаю гольф. Мой муж, Ларс, тоже, и мы иногда деремся за место у компьютера. Но пятая лунка коварная. Тебе удалось с ней справиться? А то я могу показать, в чем хитрость. Мне потребовалось много часов, чтобы до этого додуматься.

Не дожидаясь ответа, она пододвинула стул поближе. Йоста едва верил своим ушам, но снова развернул игру и с благоговением сказал:

— Я бьюсь над пятой лункой с прошлой недели, но что ни делаю, шар уходит либо слишком далеко вправо, либо слишком далеко влево. Ума не приложу, в чем ошибка!

— Сейчас я тебе покажу, — сказала Ханна, забирая у него мышь.

Она привычно добралась до нужного места в игре, совершила несколько маневров, и… шар полетел и приземлился на зеленое поле, расположившись в идеально удобной позиции для того, чтобы Йоста мог следующим ударом загнать его в лунку.

— Bay, значит, вот как надо? Спасибо! — Йоста находился под большим впечатлением. Глаза у него засверкали так, как не сверкали уже много лет.

— Да, эта игра не для детей, — засмеялась Ханна, отодвигая стул и перемещаясь немного подальше.

— А вы с мужем в настоящий гольф тоже играете? — на волне энтузиазма спросил он. — Тогда в перспективе можно будет объединиться.

— К сожалению, нет, — ответила Ханна с явным огорчением, что очень понравилось Йосте. Лично ему то обстоятельство, что не все столь горячо любят гольф, как он сам, представлялось одной из величайших загадок жизни. — Правда, мы уже давно подумываем начать. Только вечно не находится времени, — сказала она, пожав плечами.

С каждой минутой Ханна нравилась Йосте все больше. Он был вынужден сознаться, что, как и Мельберг, несколько скептически отнесся к появлению новой коллеги противоположного пола. Сочетание груди с полицейской формой представлялось ему… ну, мягко говоря, странноватым. Однако Ханна Крусе действительно развеяла все его предубеждения. Похоже, она по-настоящему толковая женщина, и он надеялся, что Мельберг тоже оценит ее по достоинству и не станет излишне усложнять ей жизнь.

— Чем занимается твой муж? — с любопытством спросил Йоста. — Ему удалось найти здесь работу?

— И да и нет, — ответила Ханна, снимая с форменной рубашки невидимые пушинки. — Во всяком случае, ему повезло найти хотя бы временную работу, а там посмотрим.

Йоста вопросительно поднял брови. Ханна засмеялась.

— Да, я не сказала, он психолог. И будет работать с участниками, пока идут съемки реалити-шоу.

Йоста покачал головой.

— Я, вероятно, слишком стар, чтобы понять прелесть этого цирка. Перепихиваться под одеялом, напиваться в стельку и позориться перед всем шведским народом — и к тому же добровольно. Нет, мне такого не понять. В мое время хорошими развлечениями считались «Уголок Хюланда»[10] и театральные постановки Нильса Поппе.[11] Вещи, если можно так выразиться, почище.

— Какого Нильса? — переспросила Ханна, отчего Йоста помрачнел и вздохнул.

— Нильса Поппе, — повторил он, — он в летнее время ставил театральные спектакли, которые… — Он умолк, увидев, что Ханна смеется.

— Йоста, я знаю, кто такой Нильс Поппе. И Леннарт Хюланд тоже. Тебе незачем впадать в уныние.

— Спасибо, что сказала. А то я вдруг почувствовал себя столетним стариком. Прямо реликвией.

— Йоста, уж тебе-то до реликвии далеко, — опять засмеялась Ханна, вставая. — Продолжай играть, раз уж я показала тебе, как пройти пятую лунку. Ты вполне можешь позволить себе немного расслабиться.

Йоста тепло и благодарно улыбнулся ей. Какая женщина!

Затем он вернулся к попыткам одолеть шестую лунку. Пара-тройка лунок — это же пустяк.

— Эрика, ты обсудила с гостиницей меню? Когда мы поедем пробовать блюда? — Анна сидела, качая Майю на коленке, и строго смотрела на сестру.

— Дьявол, об этом я совсем забыла. — Эрика ударила себя по лбу.

— А платье? Может, ты собираешься выходить замуж в спортивном костюме? А Патрик пойдет на свадьбу в пиджаке для выпускного экзамена? Тогда понадобится вставить клинья по бокам и перебросить резинку между пуговицами. — Анна от души рассмеялась.

— Ха-ха, как смешно, — сказала Эрика, которая в то же время не могла нарадоваться, глядя на сестру. Анна стала прямо новым человеком — она разговаривала, смеялась, ела с хорошим аппетитом и даже дразнила Эрику. — Я все это знаю, но откуда же взять время?

— Послушай, сейчас перед тобой лучшая няня Фьельбаки! Я хочу сказать, что Эмма с Адрианом днем в садике, и я спокойно могу присматривать за этой юной особой, так что пользуйся моментом.

— Хм, ты права, — согласилась Эрика, чувствуя себя немного глупо. — Я как-то не подумала… — Она осеклась.

— Тебе незачем чувствовать себя дурочкой. Я понимаю. Некоторое время ты не могла на меня рассчитывать, но теперь я снова в игре. Шайба вброшена. Я оторвалась от бортика.

— Послушай, кажется, кто-то проводит слишком много времени с Даном… — Эрика от души рассмеялась и поняла, что именно этого Анна и добивалась.

Она за последние месяцы тоже слишком ушла в себя: под давлением стресса ходила, прижав плечи к ушам, и только теперь почувствовала, что можно начинать расслабляться. Мешало этому только осознание того факта, что до свадьбы остается не более шести недель, а они с Патриком безнадежно затянули с подготовкой. И это внушало ей все нарастающий ужас.

— Мы поступим так, — решительно заявила Анна, спустив Майю на пол. — Составим список того, что надо сделать, потом разделим задания между тобой, Патриком и мной. Может, нам с чем-нибудь поможет Кристина? — Анна вопросительно посмотрела на Эрику, но, увидев ее испуганное лицо, добавила: — Или не стоит?

— Ради бога, не надо, свекровь мы стараемся к этому не подпускать. Дай ей волю, она устроит из свадьбы собственную частную вечеринку, «из лучших побуждений», как она упорно добавляет при каждом удобном случае. Знаешь, как она отреагировала, когда мы сообщили ей о свадьбе?

— Нет, а как? — с любопытством спросила Анна.

— Она даже не сказала для начала «как здорово, поздравляю» или что-нибудь подобное, а сразу перечислила пять пунктов, почему эта затея — ошибка.

— Отлично, — засмеялась Анна, — узнаю Кристину. Ну и что ей не понравилось?

Эрика подошла и вернула на место Майю, которая начала целеустремленно карабкаться вверх по лестнице. Установить загородку они все еще не собрались.

— Ну, во-первых, назначать свадьбу уже на Троицу слишком рано, требуется не меньше года, чтобы все спланировать. Потом ей не понравилось, что мы захотели сделать торжество довольно скромным и пригласить не более шестидесяти гостей, потому что тогда в нем не смогут участвовать тетя Агда, тетя Берта и тетя Рут, или как их там всех зовут. Причем заметь, это всё тетушки не Патрика, а самой Кристины. Патрик видел их раз в жизни, когда ему было лет пять.

Анна уже так хохотала, что ей пришлось схватиться за живот. Майя переводила взгляд с одной на другую с таким видом, будто пыталась понять, что же тут такого веселого. И наверняка действительно пыталась, но потом явно решила, что не так уж важно, почему они смеются, и просто присоединилась, залившись громким радостным хохотом.

— Это два пункта, а дальше? — едва выговорила Анна между приступами веселья.

— Потом она принялась обсуждать рассадку гостей и волноваться из-за того, насколько близко посадят Биттан: допускать ее до почетного стола, разумеется, ни в коем случае нельзя, и вообще, обязательно ли ее приглашать, ведь родителями Патрика все-таки являются Кристина и Ларс, и поэтому, раз уж список гостей будет так урезан, отдавать предпочтение случайным знакомым явно не следует.

Теперь Анна уже просто легла от смеха.

— А под случайной знакомой, стало быть, подразумевается женщина, с которой Ларс живет уже двадцать лет, — с трудом сумела выговорить она.

— Именно, — ответила Эрика, вытирая выступившие от смеха слезы. — Претензия номер четыре состояла в том, что я не хочу брать ее свадебное платье.

— А разве вы вообще когда-нибудь говорили о ее свадебном платье? — прервала ее Анна и изумленно посмотрела на сестру.

— Мы даже близко не касались ее платья в разговорах. Но я видела его на старой свадебной фотографии Кристины и Ларса, и, учитывая, что это типичный образец моды шестидесятых годов, из какого-то гипюра и едва прикрывает задницу, пожалуй, имелись причины предположить, что меня оно не слишком заинтересует. Не больше, чем Патрика воодушевит идея отрастить пышные бакенбарды и бороду, как у отца на той же фотографии.

— Она просто ненормальная, — заключила Анна, которая уже отсмеялась, и теперь ее лицо выражало в основном изумление.

— И наконец, номер пять, та-та-та-а-а, — Эрика сымитировала трубные звуки фанфар, — она потребовала, чтобы за программу развлечений отвечал ее племянник. То есть кузен Патрика.

— И? — спросила Анна. — Что ты имеешь против?

Эрика выдержала небольшую паузу.

— Он играет на нюкельхарпе.[12]

— Ты шутишь, — произнесла Анна, похоже по-настоящему испугавшись. — Ты это серьезно? — Ее снова разобрал смех. — О, я прямо вижу эту картину. Грандиозная свадьба: все тетушки Кристины с роллаторами, ты в коротеньком кружевном платьице, Патрик в выпускном костюме и с бакенбардами и последний штрих — весь вечер сопровождается музыкой нюкельхарпы. Боже, как здорово. Я бы отдала что угодно, лишь бы такое увидеть.

— Тебе хорошо смеяться, — с улыбкой сказала Эрика. — Но на сегодняшний день, похоже, свадьбы вообще не будет, принимая во внимание то, насколько мы запустили дела.

— Значит, так, — решительно заявила Анна и села за кухонный стол, держа наготове бумагу и ручку. — Сейчас мы составим список и сразу примемся за дело. И пусть Патрик не думает, что ему удастся уклониться. Кто у нас женится, одна ты или вы с Патриком?

— Пожалуй, второе, — ответила Эрика, скептически относившаяся к идее вывести Патрика из заблуждения, что в вопросе планирования и проведения свадьбы она является руководителем и исполнителем в одном лице. Он, похоже, уверовал в то, что его практические обязанности закончились на сватовстве и теперь от него требуется только вовремя явиться в церковь.

— Организовать оркестр для празднования, хм, сейчас подумаем… Патрик, — удовлетворенно записывала Анна.

Эрика с недоверием подняла брови, но Анна не дала себя отвлечь и продолжила составлять список.

— Организовать фрак для жениха… Патрик. — Она писала очень сосредоточенно, и Эрика наслаждалась возможностью, в виде исключения, не стоять у руля. — Обговорить время, чтобы попробовать блюда свадебного меню… Патрик.

— Послушай, из этого ничего не… — начала Эрика, но Анна притворилась, будто даже не слышит ее.

— Платье невесты — ну, тут уж, пожалуй, придется подключиться тебе. Что скажешь, если мы, три девушки, рванем завтра в Уддеваллу и посмотрим, что там имеется?

— Да… — с сомнением произнесла Эрика.

Примерять платья — это последнее, чего ей сейчас хотелось. Лишние килограммы, набранные ею, пока она вынашивала Майю, по-прежнему выпирали, как гора, а она еще кое-что добавила к ним, поскольку стресс последних месяцев лишил ее возможности следить за тем, что она сует в рот. Эрика застыла, держа в руке булочку, от которой как раз собиралась откусить, и вернула ее обратно на блюдо. Анна оторвала взгляд от списка.

— Знаешь, если ты до свадьбы будешь воздерживаться от углеводов, то легко сбросишь лишние килограммы.

— Послушай, мне и раньше никогда не удавалось быстро сбросить вес, — мрачно сказала Эрика.

Одно дело, когда ты думаешь об этом сам, и совсем иное, когда на необходимость похудеть тебе указывает кто-то со стороны. Но в то же время Анна права. Если ей хочется хорошо выглядеть на свадьбе, надо что-то предпринимать.

— Ладно, попробую, — неохотно согласилась она. — Никаких булочек и пирожных, никаких конфет, хлеба и макарон, сделанных из белой муки, и так далее.

— Но платье все равно надо начинать искать сейчас. Если потребуется, его нам ушьют прямо перед свадьбой.

— Поживем — увидим, — глухо отозвалась Эрика. — Но ты права, мы можем завтра отправиться в Уддеваллу, как только завезем Эмму и Адриана в садик. И посмотрим. Иначе мне, пожалуй, придется выходить замуж в тренировочном костюме, — добавила она, осматривая себя с мрачным видом. — Что там еще? — со вздохом спросила она, кивнув в сторону списка.

Анна продолжала усердно писать и раздавать задания налево и направо. На Эрику вдруг навалилась страшная усталость. Из этого все равно ничего не получится.

Переходя улицу, они не спешили. Прошло четыре дня с тех пор, как Патрик с Мартином проделали тот же путь, и они не знали, что их ждет. Четыре дня Керстин прожила с известием о смерти своей сожительницы. Наверняка эти четыре дня показались ей бесконечно долгими.

Вопросительно взглянув на Мартина, Патрик нажал на кнопку звонка. Они оба, словно сговорившись, сделали глубокий вдох и затем выпустили часть накопившегося в теле напряжения. В каком-то смысле так терзаться, встречаясь с людьми в горе, казалось эгоистичным. Эгоистично испытывать даже малейшие мучения, когда тебе несравнимо легче, чем тому, кто переживает потерю близкого человека. Но мучиться заставляла боязнь употребить неправильное слово, совершить неверный шаг и навредить, хотя, по логике, что бы они ни сказали или ни сделали, — это не могло усугубить неотступную и неизбывную боль.

Они услышали приближающиеся шаги, и дверь открылась. За ней оказалась не Керстин, как они того ожидали, а Софи.

— Здравствуйте, — слабым голосом произнесла она, и они увидели явные следы многодневных слез. Девушка не двигалась с места, и Патрик кашлянул.

— Здравствуй, Софи. — Он умолк, но затем продолжил: — Ты, вероятно, помнишь нас, мы — Патрик Хедстрём и Мартин Мулин. — Он посмотрел на товарища, но затем вновь перевел взгляд на Софи. — А… Керстин дома? Нам бы хотелось с ней немного поговорить.

Софи отступила в сторону, потом, оставив гостей ждать в прихожей, зашла в глубь квартиры и прокричала:

— Керстин, тут полицейские! Они хотят с тобой поговорить!

Из комнаты появилась Керстин — тоже с красными от слез глазами. Она остановилась немного поодаль, в полном молчании, и ни Патрик, ни Мартин не знали, как им подступиться к тому разговору, с которым они пришли. Под конец Керстин спросила:

— Вы не хотите зайти?

Они кивнули, сняли обувь и прошли за ней на кухню. Софи, похоже, собиралась последовать за ними, но Керстин, вероятно, инстинктивно почувствовала, что разговор будет не предназначен для ее ушей, поскольку едва заметно помотала головой. На секунду показалось, что Софи хотела проигнорировать этот жест, но потом пожала плечами, пошла к себе в комнату и закрыла дверь. Со временем она узнает, о чем шла речь, но в данный момент Патрику с Мартином хотелось, чтобы их беседе с Керстин никто не мешал.

Как только они расселись, Патрик перешел прямо к делу:

— Мы обнаружили кое-какие… неясности относительно аварии Марит.

— Неясности? — произнесла Керстин, вопросительно глядя на обоих гостей по очереди.

— Да… — вступил в разговор Мартин. — Имеются отдельные… повреждения, которые, возможно, нельзя приписать аварии.

— Возможно? — переспросила Керстин. — Вы не знаете точно?

— Да, мы пока не уверены, — признался Патрик. — Мы будем знать больше, когда получим окончательное заключение судмедэксперта. Однако имеется достаточно вопросительных знаков, чтобы у нас возникло желание поговорить с вами немного подробнее. Узнать, есть ли основания полагать, что кто-то хотел причинить Марит вред.

Патрик увидел, что Керстин вздрогнула. Он скорее почувствовал, чем заметил, что в ее голове промелькнула мысль, которую она с той же быстротой отогнала. Но именно эту мысль ему предстояло вернуть обратно и вытащить наружу.

— Если вам известен кто-то, кто мог хотеть причинить Марит вред, вы обязаны нам сказать. Хотя бы для того, чтобы мы могли исключить данного человека.

Оба полицейских напряженно всматривались в лицо хозяйки. Она, казалось, вела какую-то внутреннюю борьбу, и они сидели молча, давая ей возможность собраться с мыслями.

— Мы получали кое-какие письма, — наконец медленно и неохотно выговорила она.

— Письма? — переспросил Мартин, желая услышать продолжение.

— Да-а… — Керстин покрутила золотое кольцо на безымянном пальце левой руки. — Мы получали письма в течение четырех лет.

— Что они содержали?

— Угрозы, грязь, разные вещи о наших с Марит отношениях.

— Кто-то угрожал из-за… — Патрик колебался, не зная, как лучше сформулировать, — из-за природы ваших отношений?

— Да, — неохотно ответила Керстин. — Кто-то, подозревавший, что мы больше чем подруги, и кого это… — теперь настала ее очередь подбирать слова, — задевало, — под конец решилась она.

— В чем заключались угрозы? Насколько они были серьезны? — Мартин начал записывать все, что говорилось. В любом случае это открытие не противоречило фактам, указывавшим на то, что смерть Марит явилась не результатом несчастного случая.

— Они были очень серьезными. Там было сказано, что такие, как мы, омерзительны, что мы извращенки. Что таких надо убивать.

— Как часто приходили подобные письма?

Керстин задумалась, продолжая нервно крутить кольцо.

— Пожалуй, мы получали по три-четыре штуки в год. Иногда больше, иногда меньше. Никакой системы вроде не было. Скорее, кто-то отправлял их, когда у него бывало соответствующее настроение, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Почему вы ни разу не заявили в полицию? — Мартин оторвал взгляд от записей.

Керстин улыбнулась кривой улыбкой.

— Марит не хотела. Она боялась, что станет только хуже. Что из этого раздуют целое дело и наши… отношения выйдут наружу.

— А этого ей не хотелось? — спросил Патрик, но потом вспомнил рассказ Керстин о том, что именно по этому поводу они поссорились перед тем, как Марит ушла из дома в тот вечер — когда она так и не вернулась.

— Да, она не хотела, — тихо сказала Керстин и встала. — Но мы сохранили письма. На всякий случай.

Патрик с Мартином изумленно посмотрели друг на друга. Они и не думали об этом спрашивать, даже не смея надеяться на такую удачу. А теперь у них, возможно, появится вещественное доказательство, которое приведет их к человеку, угрожавшему Марит.

Керстин вернулась с толстой пачкой писем в пластиковом пакете и высыпала их на стол перед полицейскими. Боясь попортить улики больше, чем их уже испортили почта и руки получательниц, Патрик только осторожно пошевелил послания шариковой ручкой. Они по-прежнему находились в конвертах, и он почувствовал, как у него сильнее забилось сердце при мысли о том, что под приклеенными к ним марками, возможно, имеется прекрасный доказательный материал в форме ДНК.

— Можно нам взять их с собой? — спросил Мартин, тоже с надеждой глядя на кучу писем.

— Да, берите, — устало согласилась Керстин. — Уносите, а потом сожгите это дерьмо.

— А кроме писем вам никаких угроз не поступало?

Керстин снова села и напряженно задумалась.

— Даже не знаю, — с сомнением сказала она. — Нам иногда кто-то звонил, но, когда мы поднимали трубку, там ничего не говорили, а просто молчали, пока мы ее не клали. Однажды мы даже попытались проследить номер, но явно вышли на мобильный телефон с предоплатной картой. Поэтому узнать, кто звонил, не удалось.

— Когда был последний из этих звонков? — Мартин напряженно ждал, занеся ручку над блокнотом.

Керстин задумалась.

— Ну-у… когда же это могло быть? Может, недели две назад? — Ее пальцы вновь нервно завертели кольцо.

— И это все? Больше никто не мог хотеть причинить Марит вред? Какие у нее, кстати, были отношения с бывшим мужем?

Керстин долго медлила с ответом. Бросив взгляд в прихожую и убедившись, что дверь в комнату Софи закрыта, она наконец сказала:

— Поначалу было тяжело, в общем-то, довольно долгое время. Но последний год прошел спокойнее.

— В каком смысле тяжело? — спросил Патрик, а Мартин продолжил записывать.

— Он не мог смириться с тем, что Марит его оставила. Они ведь жили вместе с самой юности, правда, по словам Марит, их отношения уже много лет как оставляли желать лучшего, если вообще когда-нибудь и были хорошими. Честно говоря, ее немного удивила столь сильная реакция Улы, когда она сообщила, что хочет переехать. Но Ула… — она поколебалась. — Ула испытывает некую потребность в контроле за ситуацией. Все должно быть чинно и размеренно, а уход Марит нарушил установленный порядок. Пожалуй, больше всего его задело именно это, а не то, что он ее потерял.

— Он когда-либо применял против нее физическую силу?

— Нет, — с сомнением произнесла Керстин и вновь с беспокойством взглянула на дверь Софи. — Вообще-то смотря что считать применением силы. Думаю, бить он ее никогда не бил, но мне известно, что в некоторых случаях хватал за руки, отпихивал, ну и вроде того.

— А как им удалось договориться относительно Софи?

— Это как раз одна из тех вещей, по поводу которых они поначалу много ругались. Марит сразу переехала ко мне, и хотя прямо о наших отношениях не говорилось, он, вероятно, догадывался. Он был категорически против того, чтобы Софи здесь жила, пытался всячески препятствовать — приезжал и забирал ее намного раньше условленного времени и так далее.

— Но потом все устроилось? — спросил Мартин.

— Да, слава богу, в этом вопросе Марит стояла на своем, и он под конец понял, что сопротивляться бесполезно. Она стала угрожать, что заявит во все возможные инстанции, и Ула уступил. Однако его никогда особо не радовало то, что Софи приходит сюда.

— А Марит кому-нибудь рассказывала о том, какие у вас были отношения?

— Нет. — Керстин решительно замотала головой. — Тут она проявляла страшное упрямство. Считала, что это никого, кроме нас, не касается. Не хотела говорить даже Софи. — Керстин улыбнулась и снова покачала головой, правда, значительно медленнее. — Хотя Софи оказалась сообразительнее, чем думала Марит. Она сегодня рассказала, что ни на секунду не попалась на наши уловки и попытки все скрыть. Господи, мы перетаскивали пожитки и пытались потихоньку целоваться на кухне, как последние школьницы. — Она засмеялась, и Патрик поразился тому, насколько улыбка смягчала ее лицо.

Потом она вновь посерьезнела.

— Но мне тем не менее трудно поверить в то, что Ула имеет отношение к смерти Марит. Ведь сильнее всего они ругались довольно давно, и… ну, не знаю. Просто это кажется невероятным.

— А у вас нет никаких предположений относительно того, кто мог писать письма и звонить? Она не говорила о том, что кто-нибудь из покупателей магазина вел себя странно, или о чем-либо подобном?

Керстин долго и обстоятельно думала, но потом медленно помотала головой.

— Нет, я ничего не могу припомнить. Может, тут вам повезет больше. — Она кивнула в сторону кучи писем.

— Да, будем надеяться, — сказал Патрик, аккуратно засовывая послания обратно в пакет. Они с Мартином встали. — Значит, мы можем это забрать?

— Да, черт возьми, я не желаю их больше видеть. — Керстин проводила полицейских до двери и протянула на прощание руку. — Вы сообщите, когда точно будете знать… — Она не договорила.

Патрик кивнул.

— Да, я обещаю дать вам знать, как только у нас появится более точная информация. Спасибо, что уделили нам время и поговорили с нами в такой… тяжелый момент.

Она лишь кивнула и закрыла за ними дверь. Патрик посмотрел на пакет, который держал в руках.

— Как насчет того, чтобы отправить сегодня небольшую посылочку в Государственную криминалистическую лабораторию?

— Прекрасная идея, — отозвался Мартин и двинулся в направлении здания полиции. Теперь им, по крайней мере, есть с чего начинать.

— Мы действительно возлагаем на этот проект большие надежды. Вы ведь начнете трансляцию в понедельник?

— Да-да, всенепременно, и тогда уже погоним сплошняком, — ответил Фредрик и широко улыбнулся Эрлингу.

Они сидели в большом офисе главы администрации, в маленьком отсеке, где вокруг стола стояло несколько мягких кресел. Одним из первых шагов Эрлинга на новом месте стала замена скучной чиновничьей мебели на настоящие вещи — экстра-класса и отменного качества. Подсунуть счет в бухгалтерские книги не составило особого труда — ведь покупать офисную мебель все равно необходимо.

Кожа слегка заскрипела, когда Фредрик сменил положение в кресле и продолжил:

— Мы пока чрезвычайно довольны проведенной съемкой. Может, маловато действия, но хороший материал, чтобы представить участников и как бы задать тон. Теперь уже от нас зависит, чтобы возникла интрига и в прессе появились классные заголовки. Тут ведь завтра вечером планируется какое-то увеселительное мероприятие, оно может стать отличным поводом для начала настоящего шоу. Насколько я знаю участников, они сильно оживят вашу вечеринку.

— Да, нам ведь хочется, чтобы в прессе о Тануме сообщалось по меньшей мере столько же, сколько об Омоле и Тёребуде. — Эрлинг раскурил сигару и посмотрел на продюсера сквозь дым. — Вы точно не хотите, чтобы я угостил вас сигарой? — Он кивнул в сторону стоящей на столе шкатулки — хьюмидора,[13] как обычно говорил Эрлинг, делая ударение на «о». Такие вещи важны. Только любители хранят сигары в фабричных дурацких коробках, а у настоящих знатоков имеется хьюмидор.

Фредрик Рен помотал головой.

— Нет, спасибо, я придерживаюсь простых ядовитых палочек. — Он достал из кармана пачку «Мальборо» и закурил. Дым начал плотно окутывать стол.

— Не могу не подчеркнуть, как важно, чтобы в ближайшие недели о нас действительно заговорили. — Эрлинг сделал еще одну затяжку. — Омоль ведь во время съемок попадал на первые страницы газет не реже чем раз в неделю, и Тёребуда от него не намного отставала. Я надеюсь, что в нашем случае будет по меньшей мере так же. — Он помахивал сигарой, как указкой.

Продюсер не дал себя запугать — он привык управляться с самоуверенными телевизионными начальниками и не боялся бывшего руководителя, а теперь мелкой шишки в стране лилипутов.

— Заголовки появятся, не сомневайтесь. Если дело пойдет туго, придется просто поддать жару. Поверьте, мы точно знаем, на какие кнопки надо нажимать. Наши подопечные не семи пядей во лбу. — Он засмеялся, и Эрлинг присоединился. — Уравнение на самом деле чертовски просто. Мы собираем несколько тупых и жаждущих медийной известности молодых людей, снабжаем их кучей спиртного и расставляем вокруг них постоянно включенные камеры. Они регулярно недосыпают, паршиво едят и все время испытывают давление с нашей стороны и со стороны телезрителей, сознавая, что должны что-то создавать, демонстрировать. Если у них не получится, им придется распрощаться с посещениями баров, проходами без очереди в ночные клубы, обилием девиц и денег за фотки для журналов. Не сомневайтесь, они заинтересованы в газетных заголовках и телерейтингах, а у нас имеются необходимые инструменты, чтобы направить их энергию в нужное русло.

— Похоже, что вы свое дело знаете. — Эрлинг склонился над столом и стряхнул длинный столбик пепла в пепельницу. — Хотя должен признаться, что сам я прелести таких программ не понимаю. Мне бы и в голову не пришло смотреть подобное, не будь у нас особой заинтересованности в данном шоу. Слава богу, я знаю, какие программы показывали раньше. То было качественное телевидение. «Это твоя жизнь», «Безмолвные гости», «Гость Хагге»…[14] Таких ведущих, как Лассе Хольмквист и Хагге Йейгерт, теперь уже больше нет.

Фредрик Рен с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. Вечно эти старикашки ноют по поводу того, что телевидение раньше было лучше. Но посади их перед серией с таким Хагге, или как его там, они уснут в течение десяти секунд. Снотворное, блин, а не программы. Но он лишь улыбнулся Эрлингу, словно был с ним полностью согласен. С этим мужиком надо поддерживать хорошие отношения.

— Только мы, разумеется, не хотим, чтобы кто-нибудь пострадал, — продолжил Эрлинг с озабоченной морщиной на лбу.

Будучи руководителем компании, он с успехом пользовался этой морщиной, и в результате долгих тренировок она получалась почти естественной.

— Конечно же нет, — вторил ему продюсер, тоже попытавшийся изобразить на лице озабоченность и заинтересованность. — Мы тщательно следим за самочувствием участников и даже организовали им на время съемок поддержку профессионального психолога.

— Кого же вы наняли? — спросил Эрлинг, откладывая сигару, от которой уже почти ничего не осталось.

— Нам очень повезло, нас познакомили с психологом, который только что переехал в Танум. Его жена получила должность в местной полиции. У него солидный профессиональный опыт, поэтому мы очень рады, что нашли его. Он будет беседовать с участниками индивидуально и со всеми вместе раза два в неделю.

— Отлично, отлично, — закивал Эрлинг. — Нам ведь чрезвычайно важно, чтобы все хорошо себя чувствовали. — Он отечески улыбнулся Фредрику.

— В этом вопросе у нас с вами полное единодушие. — Продюсер улыбнулся в ответ. Правда, не столь по-отечески.

Калле Шернфельт стоял в нерешительности, держа в одной руке мундштук, а в другой тарелку, и с отвращением смотрел на остатки еды.

— Тьфу, какой, блин, бардак, — сказал Калле, будучи не в силах оторвать взгляд от смешавшихся в одну кашу мяса, соуса и кусочков картошки. — Эй, Тина, когда мы наконец поменяемся? — раздраженно спросил он, уставившись на проплывавшую мимо девушку, державшую две тарелки с аккуратно разложенной на кухне едой.

— Что до меня, так никогда, — огрызнулась та, открывая бедром дверь.

— Дьявол, как я это ненавижу! — прорычал Калле и скинул тарелки в мойку. Раздавшийся сзади голос заставил его вздрогнуть.

— Послушай, если ты что-нибудь разобьешь, мы вычтем у тебя из зарплаты. — На него сурово смотрел Гюнтер, шеф-повар ресторана «Постоялый двор».

— Если ты думаешь, что я тут из-за денег, ты жестоко ошибаешься, — нагло ответил Калле. — К твоему сведению, дома, в Стокгольме, я трачу за вечер больше, чем ты зарабатываешь за месяц!

Он взял еще одну тарелку и демонстративно швырнул ее в мойку. Тарелка разбилась, а его дерзкий взгляд явно подстрекал Гюнтера к каким-либо действиям. На секунду показалось, что шеф-повар уже открывает рот, чтобы выругаться, но потом он взглянул на камеры и, что-то бормоча, пошел обратно на кухню — размешивать булькающую на конфорках еду.

Калле криво усмехнулся. Всё одно, где ни находись — в Танумсхеде или в центре Стокгольма. Реально. Кто платит, тот и заказывает музыку. Все тянутся к деньгам. С этим он вырос, научившись так жить и ценить такой уклад. Почему бы и нет? Ведь ему от этого одна польза. Он же не виноват, что родился в мире, где деньги швыряют на ветер. Только однажды — на острове — ему довелось ощутить, что эти правила не работают. От одной мысли об этом он помрачнел.

Калле согласился участвовать в «Робинзоне», полный радужных надежд. Он привык побеждать и был уверен, что ему не составит труда на голову разбить кучку тупых провинциалов. Он ведь знал, что за народ участвует в программе — безработные, грузчики и парикмахерши. Для такого парня, как он, победить их — раз плюнуть. Однако реальность обернулась для него шоком. При отсутствии возможности вытащить бумажник и блеснуть важными оказались совершенно иные вещи. Когда еда закончилась и кругом осталось одно дерьмо и песчаные блохи, его достоинства свелись к нулю. Он испытал жгучую боль. При голосовании его поставили пятым, он даже не пошел на последнюю тусовку. Ему внезапно пришлось осознать, что люди не питают к нему теплых чувств. Не то чтобы он был самым популярным парнем в Стокгольме, но там к нему, по крайней мере, относились с уважением и восхищением. Перед ним часто и с удовольствием заискивали, чтобы не упустить момента, когда шампанское льется рекой и вокруг вьются девицы. На острове этот мир казался бесконечно далеким, и победу одержал какой-то полный ноль из Смоланда[15] — кретин столяр, вокруг которого все ахали, потому что он такой подлинный, такой честный, такой простой. Проклятые идиоты. Да, остров оставил впечатление, которое Калле постарался забыть как можно скорее.

Но тут все будет по-другому. Здесь он куда больше в своей стихии. Допустим, не возле мойки, но у него есть шанс показать, на что он способен. Его характерный для престижного стокгольмского района выговор, классически зачесанные назад волосы и дорогая фирменная одежда тут кое-что значат. Ему не придется носиться полуголым, подобно безмозглому дикарю, пытаясь полагаться на какого-то великого засранца. Здесь он сможет взять верх.

Калле нехотя достал из мойки грязную тарелку и начал ее споласкивать. Надо поговорить с продюсерами, чтобы их с Тиной поменяли местами. Это уж всяко не соответствует его имиджу.

Словно в ответ на его мысли, из распахивающейся в обе стороны двери вновь появилась Тина. Она прислонилась к стене, сняла туфли и закурила сигарету.

— Хочешь? — Тина протянула ему пачку.

— Да, блин, — ответил Калле и тоже прислонился к стене.

— Нам ведь нельзя тут курить? — спросила Тина, выпустив кольцо дыма.

— Да, — снова отозвался он и выпустил кольцо, устремившееся следом.

— Что ты думаешь насчет сегодняшнего вечера? — Она посмотрела на него.

— Ты имеешь в виду дискотеку, или как они это там, блин, называют?

— Именно. — Тина засмеялась. — Думаю, я не бывала на «диско» с середины школы. — Она немного пошевелила пальцами ног, болевшими оттого, что они в течение нескольких часов были сжаты туфлями на высоком каблуке.

— А, ежу ясно, там будет прикольно. Ведь бал правим мы. Народ соберется ради нас. Разве может получиться не прикольно?

— Да, я, во всяком случае, собираюсь попросить Фредрика устроить так, чтобы мне дали спеть.

Калле захохотал.

— Ты чего, серьезно?

— А ты думаешь, я полезла в это дело из-за того, что тут так классно? — Тина посмотрела на него с обидой. — Мне надо ловить момент. Я несколько месяцев брала уроки пения, и после «Бара» записывающие конторы прямо с ума посходили.

— Так у тебя уже есть контакты в музыкальном мире? — подзадорил ее Калле, глубоко затягиваясь.

— Нет… Все как бы сорвалось. Но мой менеджер говорит, что всему виной был тайминг. Нам надо найти крутую мелодию, чтобы создать мне имидж. А еще он попробует устроить, чтобы меня пофоткал Бинго Ример.[16]

— Тебя? — дико захохотал Калле. — Знаешь, тогда, пожалуй, у Барби больше шансов… У тебя же нет таких… — он скользнул взглядом по ее телу, — достоинств.

— Что? Да у меня не менее красивое тело, чем у этой чертовой куклы. Только сиськи чуть поменьше. — Тина бросила сигарету на пол и сердито загасила ее каблуком туфли, которую держала в руке. — Но я коплю деньги на новую грудь, — добавила она, с вызовом глядя на Калле. — Еще десять тысяч крон, и я смогу заполучить классную чашечку Д.

— Ну, успехов, — сказал Калле и тоже раздавил сигарету на полу.

Именно в этот момент вернулся Гюнтер. Его лицо, уже и так раскрасневшееся на кухне от горячих паров, покраснело еще больше.

— Вы здесь курите! Это запрещено, абсолютно запрещено, совершенно запрещено. — Он возмущенно замахал руками, а Тина с Калле переглянулись и захохотали. У него был чертовски карикатурный вид.

С неохотой они вернулись к своим занятиям. Камеры все запечатлели.

~~~

Самыми лучшими были мгновения, когда они сидели вплотную друг к другу. Когда она брала в руки книгу. Шелест аккуратно переворачиваемых страниц, запах ее духов, прикосновение щеки к мягкой ткани ее блузки. Тени в такие мгновения держались поодаль. Все, что пугало и манило извне, становилось неважным. Ее голос, поднимавшийся и понижавшийся мягкими волнами. Иногда, если они уставали, один из них, а порой и оба засыпали, уронив голову ей на колени. Последним, что им запоминалось перед тем, как сон брал верх, были история, голос, шелест бумаги и ее пальцы, ласкающие волосы.

Историю эту они слышали множество раз. Знали ее от и до. Тем не менее она каждый раз казалась им новой. Иногда во время чтения он наблюдал за сестрой. Рот слегка приоткрыт. Глаза прикованы к страницам книги. Волосы разлетелись по спине поверх ночной рубашки. Он обычно каждый вечер расчесывал ей волосы. Это считалось его обязанностью.

Когда она читала, желание выбраться за закрытые двери исчезало. Существовал лишь красочный мир приключений, полный драконов, принцев и принцесс. Никаких закрытых дверей.

Ему смутно припоминалось, что поначалу он боялся. А потом уже нет. Потому что от нее так прекрасно пахло, ему было так мягко, и ее голос столь ритмично поднимался и понижался. Ведь он знал, что она его защитит. Хоть и сознавал, что он — ее неудачник.

~~~

В ожидании, пока Ула вернется домой с работы, Патрик с Мартином несколько часов занимались другими делами. Поначалу они собирались поехать к вдовцу сразу и поговорить с ним прямо в компании «Инвентинг», но решили подождать до пяти часов, когда закончится рабочий день. У них не было причин вынуждать его потом отвечать на многочисленные вопросы коллег. Во всяком случае, пока. Керстин ведь полагала, что Ула не имеет никакого отношения к анонимным письмам и звонкам. Патрик, правда, не был в этом убежден — ему требовалось железное подтверждение ее правоты. Пачку писем во второй половине дня отправили в криминалистическую лабораторию, и Патрик уже подал запрос на получение доступа к регистру абонентов, звонивших Керстин и Марит в периоды поступления анонимных звонков.

Ула открыл им дверь, похоже только что выйдя из-под душа. Одеться он успел, но волосы были еще мокрыми.

— Я вас слушаю, — нетерпеливо сказал он. На его лице уже не осталось следов горя, навалившегося на него в понедельник, когда ему сообщили о смерти бывшей жены. Во всяком случае, таких, как у Керстин.

— Нам бы хотелось с вами еще немного поговорить.

— Вот как? — Ула по-прежнему проявлял нетерпение, правда, теперь с оттенком вопроса.

— Да, речь идет о некоторых вещах, связанных со смертью Марит, — ответил Патрик и призывно посмотрел на него.

Ула явно уловил сигнал — он шагнул в сторону и показал рукой, куда им пройти.

— Ну, даже хорошо, что вы пришли, поскольку я все равно собирался вам позвонить.

— Надо же, — сказал Патрик, усаживаясь на диван. На этот раз Ула не повел их на кухню, а указал на мягкую мебель в гостиной.

— Да, я хотел узнать, можно ли оформить запрет на посещение. — Ула сел в большое кожаное кресло и положил ногу на ногу.

— Вот как, — произнес Мартин, бросив испытующий взгляд на Патрика. — Кому же вам бы хотелось оформить запрет?

— Софи. На посещение Керстин. — В глазах Улы вспыхнула искра.

Гости не проявили удивления.

— Разрешите спросить — почему? — Патрик говорил обманчиво спокойным тоном.

— Софи теперь незачем ездить к этой… к этой… тетке! — Ула ответил с такой ненавистью, что даже брызнул слюной. Он наклонился вперед и, опершись локтями о колени, продолжил: — Она сегодня отправилась туда. Когда я приходил домой обедать, рюкзака не было, и я обзвонил ее подруг. Наверняка поехала к этой… лесби. Неужели этому нельзя как-то воспрепятствовать? Я, разумеется, серьезно поговорю с Софи, когда она вернется домой, но ведь должен существовать какой-нибудь законный способ положить этому конец? — Ула переводил требовательный взгляд с Мартина на Патрика.

— Ну, это может оказаться непросто, — ответил Патрик, с каждой минутой все больше утверждаясь в своих предчувствиях. То, о чем они собирались поговорить с Улой, представлялось теперь не просто возможным, а вполне вероятным. — Запрет на посещение — очень строгая мера, и я не думаю, что она применима в данном случае. — Он посмотрел на Улу, который заметно разволновался.

— Но, но, — забормотал тот. — Что же мне тогда, черт возьми, делать? Софи пятнадцать лет, и я не могу запереть ее, если она откажется прислушаться, а эта проклятая… — он с трудом проглотил слово, — она наверняка не захочет пойти навстречу. При жизни Марит я был вынужден терпеть… это, но продолжать сидеть в таком дерьме и дальше, нет, черт побери, увольте! — Он с такой силой ударил кулаком по стеклянной поверхности стола, что Патрик с Мартином оба подпрыгнули.

— Значит, вы не одобряете образ жизни, который избрала ваша бывшая жена?

— Избрала? Образ жизни? — Ула фыркнул. — Если бы не эта чертова сука, вбившая Марит в голову массу бреда, ничего бы не произошло. Мы с Марит и Софи продолжали бы жить вместе. Марит не только разрушила семью, предала меня и Софи, но и выставила нас на всеобщее посмешище! — Он помотал головой, словно по-прежнему отказываясь этому верить.

— А вы как-нибудь проявляли свое недовольство? — с подвохом спросил Патрик.

— Что вы имеете в виду? — Ула посмотрел на него с подозрением. — Конечно, я никогда не скрывал своего отношения к тому, что Марит нас оставила, но всячески умалчивал о причине. Кому захочется распространяться о том, что твоя жена перешла в другой лагерь. Если тебя бросили ради бабы, хвастаться тут особенно нечем. — Он попытался усмехнуться, но горечь превратила усмешку в нечто гораздо более зловещее.

— Но вы ничего не предпринимали против бывшей жены и Керстин?

— Я не понимаю, на что вы намекаете, — сказал Ула, и его глаза сузились.

— Мы говорим о письмах и телефонных звонках, содержащих угрозы, — пояснил Мартин.

— Я? — Ула вытаращил глаза. Определить, искренен он или просто играет, было трудно. — Да и какое это имеет значение? Я хочу сказать, Марит ведь погибла в результате несчастного случая.

Патрик на некоторое время проигнорировал его утверждение. Ему не хотелось открывать все карты сразу, он предпочел делать это шаг за шагом.

— Кто-то посылал Марит с Керстин анонимные письма и звонил им по телефону.

— Меня это не удивляет, — усмехнувшись, заметил Ула. — Подобное обычно провоцирует такого рода внимание. Возможно, в крупных городах и проявляют терпимость, но в наших местах нет.

Патрик чуть не задохнулся от обилия предрассудков, которое излучал мужчина в кресле, и с огромным трудом подавил желание приподнять его за рубашку и высказать пару теплых слов. Утешало лишь то, что каждой фразой Ула все глубже и глубже закапывал себя в дерьмо.

— Значит, вы не имеете отношения к письмам и звонкам? — спросил Мартин с таким же плохо скрываемым отвращением на лице.

— Да, я бы до такого никогда не опустился. — Ула высокомерно улыбнулся им.

Он чувствовал такую уверенность в себе, и дом у него так сверкал, был столь безупречен и прибран. Патрику очень захотелось пошатнуть его отлаженный мирок.

— Тогда вы не будете возражать, если мы возьмем у вас отпечатки пальцев? И сравним их с отпечатками, которые обнаружит на конвертах техническая лаборатория?

— Отпечатки пальцев? — Улыбка внезапно исчезла, теперь его лицо излучало беспокойство. — Я не понимаю! Зачем сейчас в этом копаться?

Патрик внутренне посмеивался, и брошенный на Мартина взгляд убедил его в том, что коллега разделяет эти чувства.

— Сперва ответьте на вопрос. Считать ли мне, что вы готовы предоставить отпечатки пальцев, чтобы мы могли вас исключить?

Тут Ула заерзал в кожаном кресле. Глядя по сторонам, он принялся передвигать стоявшие на стеклянной поверхности стола предметы. Патрику с Мартином казалось, что вещи и так уже выстроены идеальными рядами, но хозяин явно не разделял их мнения, поскольку перемещал предметы по миллиметру в разные стороны, пока они не выстроились достаточно ровно, чтобы успокоить его нервы.

— Да-а, — медленно произнес он. — Пожалуй, придется сознаться. — Улыбка вновь вернулась. Он откинулся на спинку кресла и, похоже, опять обрел равновесие, которое мгновение назад, казалось, утратил. — Да, лучше уж рассказать все как есть. Я действительно несколько раз посылал письма и звонил Керстин и Марит. Конечно, это было глупо, но я надеялся, что Марит поймет несостоятельность подобной связи и образумится. У нас ведь все было прекрасно. И мы могли бы снова зажить хорошо, если бы только она выбросила эту дурь из головы и перестала позорить себя и нас. Прежде всего ради Софи. Представляете, каково девочке ходить в школу с таким «багажом». Когда из тебя сделали мишень для издевок приятелей. Марит должна была образумиться. Из этого никогда бы ничего не получилось, не получилось бы, и все.

— Но ведь получалось в течение четырех лет, так что, похоже, она не спешила к вам вернуться. — Патрик изобразил на лице притворную доброжелательность.

— Это был лишь вопрос времени, лишь вопрос времени. — Ула вновь начал переставлять на столе предметы, потом резко обернулся к сидевшим на диване полицейским. — Но я не понимаю, какое это теперь имеет значение! Марит больше нет, и если только мы с Софи отделаемся от этой бабы, то сможем начать новую жизнь. Зачем теперь в этом копаться?

— Кое-что указывает на то, что смерть Марит не была несчастным случаем.

В маленькой гостиной повисла зловещая тишина. Ула уставился на полицейских.

— Не… несчастным случаем? — Он переводил взгляд с одного на другого. — Что вы хотите сказать? Кто-то…

Он не договорил. Если его изумление не было искренним, то играл он великолепно. Патрик дорого бы дал, чтобы узнать, что именно творилось в этот момент в голове Улы.

— Да, мы полагаем, что в смерти Марит мог быть замешан кто-то другой. Вскоре у нас появятся более точные данные. А пока вы у нас… первейший кандидат.

— Я? — с недоверием спросил Ула. — Но я бы никогда не смог причинить Марит вред! Я же ее любил! Я хотел, чтобы мы снова зажили семьей!

— Значит, угрожать ей и ее подруге вас заставила великая любовь. — В голосе Патрика сквозил сарказм.

При слове «подруга» лицо Улы передернулось.

— Но она же просто не понимала! У нее, вероятно, случился этот чертов кризис сорокалетнего возраста, забурлили гормоны, как-то повлияли на мозги, вот она и наплевала на все. Мы ведь прожили вместе двадцать лет, можете вы это понять? Мы познакомились в Норвегии, когда нам было по шестнадцать, и я думал, что это навсегда. В молодые годы мы вместе выдержали массу… — он посомневался, но потом продолжил: — дерьма, и у нас ведь было все, чего нам хотелось. А потом просто… — Ула повысил голос и развел руками, показывая, что по-прежнему не понимает, что, собственно, случилось четыре года назад.

— Где вы находились в воскресенье вечером? — Патрик серьезно смотрел на него, ожидая ответа.

Ула с подозрением взглянул ему в глаза.

— Вы спрашиваете меня об алиби? Ведь так? Вас интересует мое чертово алиби на воскресный вечер, я прав?

— Да, правы, — спокойно ответил Патрик.

Ула, казалось, потерял самообладание, но взял себя в руки.

— Я весь вечер был дома. Один. Софи ночевала у подруги, так что подтвердить это никто не может. Но это так. — В его взгляде чувствовался вызов.

— Может, вы говорили с кем-то по телефону? Или к вам заходил кто-нибудь из соседей? — спросил Мартин.

— Нет.

— Да, нехорошо, — лаконично прокомментировал Патрик. — Это означает, что вы остаетесь подозреваемым, если окажется, что смерть Марит не была несчастным случаем.

— Вы даже не уверены, — горько усмехнулся Ула. — И тем не менее являетесь сюда и требуете от меня алиби. — Он покачал головой. — Черт подери, да вы просто не в своем уме. — Он встал. — Мне кажется, вам лучше уйти.

Патрик с Мартином тоже поднялись.

— Мы все равно уже закончили. Но мы, возможно, еще вернемся.

Ула снова засмеялся.

— Не сомневаюсь. — Он пошел на кухню, даже не попрощавшись.

Полицейские покинули квартиру и, выйдя из парадной, остановились.

— Ну что скажешь? — спросил Мартин, застегивая молнию куртки повыше. Настоящее весеннее тепло еще не наступило, и ветер по-прежнему оставался холодным.

— Даже не представляю, — вздохнул Патрик. — Если бы мы точно знали, что расследуем убийство, было бы легче, а так… — Он снова вздохнул. — Никак не могу понять, почему этот сценарий кажется мне таким знакомым. Что-то… — Он умолк и мрачно помотал головой. — Нет, не могу сообразить, в чем тут дело. Придется снова пообщаться с Педерсеном и посмотреть, не удастся ли найти чего-нибудь еще. Возможно, техники уже что-нибудь выискали.

— Да, остается надеяться, что так, — согласился Мартин и двинулся к машине.

— Знаешь, я, пожалуй, пройдусь домой пешком, — сказал Патрик.

— А как же ты доберешься до работы завтра?

— Что-нибудь придумаю. Может, попрошу Эрику подкинуть меня на машине Анны.

— Ну ладно. Тогда я возьму машину и тоже двину домой. Пия себя неважно чувствовала, так что мне бы надо уделить ей вечером побольше внимания.

— Надеюсь, ничего серьезного? — поинтересовался Патрик.

— Нет, просто она в последнее время немного киснет, и ее слегка подташнивает.

— Она что… — начал Патрик, но Мартин взглядом остановил его.

О'кей, значит, сейчас такой вопрос неуместен. Он усмехнулся и помахал садившемуся в машину Мартину рукой. Приятно, что можно наконец пойти домой.

Ларс массировал Ханне плечи. Она сидела за кухонным столом, закрыв глаза и свесив расслабленные руки по бокам. Но плечи оставались сильно напряженными, и Ларс пытался с величайшей осторожностью снять напряжение массажем.

— Черт, тебе необходимо обратиться к мануальному терапевту, у тебя тут полно мышечных узлов.

— Мм, я знаю, — отозвалась Ханна, немного скривив лицо, когда он добрался до одного из узлов и начал его обрабатывать. — Ай! — воскликнула она.

Ларс сразу убрал руки.

— Тебе больно? Перестать?

— Нет, продолжай, — ответила она с искаженным от боли лицом. Но такая боль доставляла удовольствие. Ведь когда мускул расслабляется и распрямляется, испытываешь изумительное ощущение.

— Как тебе на новой работе? — Его руки продолжали усиленно массировать.

— В целом нравится. Только там довольно сонно. Никто из них не отличается особой остротой ума. За исключением разве что Патрика Хедстрёма. И одного молодого парня, Мартина, из него тоже может выйти толк. Но Йоста и Мельберг… — Ханна засмеялась. — Йоста целыми днями только играет на компьютере, а Мельберга я почти не вижу. Он просто торчит целыми днями у себя в кабинете без всякого дела. Да, тут будет к чему приложить руки.

Ненадолго в комнате воцарилось приподнятое настроение, но вскоре снова проступили обычные старые тени, и атмосфера сгустилась. Стоило бы о многом поговорить, много всего сделать. Но ничего не получалось. Прошлое лежало между ними гигантским препятствием, через которое никак не удавалось переступить. Они смирились. Вопрос заключался лишь в том, хотелось ли им через него переступать.

Массирующая рука Ларса начала ласкать Ханне затылок. Она тихонько застонала, по-прежнему не открывая глаз.

— Кончится ли это когда-нибудь, Ларс? — прошептала она, а его руки все продолжали ласкать ее, по плечам, ключицам и под футболкой. Его губы вплотную приблизились к ее уху, и она почувствовала тепло его дыхания.

— Не знаю. Не знаю, Ханна.

— Но нам необходимо об этом поговорить. Когда-нибудь мы все равно должны поговорить. — Она сама слышала просительные, отчаянные нотки, появляющиеся в голосе всякий раз, как они об этом упоминали.

— Нет, мы вовсе не должны. — Язык Ларса коснулся мочки ее уха. Ханна попыталась воспротивиться, но внутри, как и всегда, стало просыпаться желание.

— Но что же нам делать? — Теперь к отчаянию примешивалось возбуждение, и она резко обернулась к нему.

— Вести нормальную жизнь, — сказал он, стоя лицом к лицу с ней. — День за днем, час за часом. Заниматься работой, улыбаться, делать то, что от нас ожидается. Любить друг друга.

— Но…

Протесты Ханны прервали прижавшиеся к ее губам губы. Последовавшая за этим капитуляция была ей слишком хорошо знакома. Ее попытки поговорить всегда заканчивались одинаково. Ханна ощущала его руки по всему телу. Они оставляли после себя пылающие следы, и она почувствовала, что у нее выступают слезы. В них содержались все годы напряжения, стыда и страсти. Ларс стал жадно слизывать слезы, его язык оставлял на ее щеках влажные пятна. Она попыталась отвернуться, но его любовь, его голод были повсюду и не давали ей высвободиться. Под конец она сдалась. Очистила голову от всех мыслей, от всего прошлого, стала отвечать на его поцелуи, повисла на нем, прижалась к нему всем телом. Они сорвали друг с друга одежду и рухнули на кухонный пол. Откуда-то издалека до нее донесся собственный крик.

Вслед за этим она всегда чувствовала себя одинаково опустошенной. И потерянной.

— Патрик казался ужасно подавленным, когда вчера пришел домой. — Анна испытующе посмотрела на Эрику, которая старалась сконцентрироваться на дороге.

Эрика вздохнула.

— Да, он не в лучшей форме. Я попыталась поговорить с ним, когда отвозила его утром на работу, но он был не особо разговорчив. Мне уже доводилось видеть у него такое выражение лица. Он над чем-то бьется, что-то на работе не дает ему покоя. Остается только дать ему время, рано или поздно он расскажет.

— Мужчины, — произнесла Анна, и на ее лицо набежала тень.

Эрика заметила это уголком глаза и сразу почувствовала тяжесть в желудке. Она жила в постоянном страхе, что сестра вновь впадет в апатию, утратит проснувшийся интерес к жизни. Однако на этот раз Анне удалось отделаться от мыслей о пережитом аде, от воспоминания, которое часто и упорно пыталось завладеть ее мыслями.

— Это связано с той аварией? — спросила она.

— Думаю, да, — ответила Эрика, осматриваясь перед тем, как выехать на кольцевую развязку. — Он, во всяком случае, сказал, что они разбираются с какими-то неясностями, связанными с этой аварией, и что она ему о чем-то напоминает.

— О чем же? — с любопытством спросила Анна. — О чем может напоминать автомобильная авария?

— Не знаю. Больше он ничего не сказал. Но сегодня он собирается продолжить расследование, хочет попробовать докопаться до сути.

— Подозреваю, что тебе не представилось случая показать ему наш список?

Эрика засмеялась.

— Да, у меня рука не поднялась показывать ему список, когда он в таком настроении. Попробую как-нибудь аккуратно подсунуть на выходных.

— Отлично, — одобрила Анна, которая без особого приглашения взяла на себя роль основного распорядителя и руководителя свадебной церемонии. — Главный пункт, на который ты должна ему указать, это его одежда. Мы, конечно, сегодня посмотрим, и ты сможешь отобрать то, что захочешь, чтобы он померил, но саму примерку без него будет осуществить довольно трудно.

— Да, но с одеждой Патрика все как-нибудь устроится. Меня гораздо больше беспокоит моя собственная, — мрачно сказала Эрика. — Ты думаешь, в магазине для новобрачных имеется отдел с размерами XL?

Она свернула на парковку возле автобусного вокзала Кампенхоф и отстегнула ремень. Анна проделала то же самое и повернулась к Эрике:

— Не волнуйся, ты будешь выглядеть потрясающе. Мы сейчас это организуем! А за шесть недель ты успеешь сбросить массу килограммов. Все будет просто супер!

— Поверю, когда увижу это своими глазами, — отозвалась Эрика. — Подготовься к тому, что тебя ожидает не самое приятное развлечение.

Она заперла машину и вместе с сидящей в коляске Майей двинулась по направлению к торговой улице. Магазин свадебной одежды располагался на одной из маленьких поперечных улочек, и Эрика заранее позвонила туда, чтобы удостовериться, что он открыт.

До самого магазина Анна больше ничего не говорила. При входе она стиснула руку Эрики, пытаясь вселить в ту немного энтузиазма. Они ведь шли искать свадебное платье!

Закрыв за собой дверь, Эрика сделала глубокий вдох. Кругом белым-бело — тюль, кружева и паетки. К ним вышла маленькая, сильно накрашенная дама лет шестидесяти.

— Пожалуйста, проходите, — защебетала она, всплеснув руками от умиления.

Эрика цинично подумала, что, судя по тому, как им обрадовалась хозяйка магазина, здесь явно бывает не так уж много покупателей.

Анна вышла вперед и взяла командование в свои руки.

— Мы ищем свадебное платье для моей сестры. — Она указала на Эрику, и дама вновь всплеснула руками.

— О, как замечательно, вы выходите замуж?

«Нет, мне просто хочется иметь свадебное платье. Для собственного удовольствия», — сердито подумала Эрика, но оставила комментарий при себе.

— Они женятся на Троицу, — поспешно вступила в разговор Анна, словно услышавшая мысли Эрики.

— Ой, неужели? — испуганно произнесла дама. — Тогда надо торопиться, торопиться. Осталось чуть больше месяца, ой, ой, нельзя сказать, что вы побеспокоились заблаговременно.

Эрика снова проглотила язвительный комментарий и почувствовала, как на руку легла успокаивающая рука Анны. Дама помахала им, приглашая зайти в глубь магазина, и Эрика с сомнением последовала за ней. Ситуация казалась ей такой… странной. Правда, она раньше никогда не заглядывала в магазины свадебной одежды, и непривычное ощущение вполне могло объясняться именно этим. Эрика стала осматриваться, и у нее буквально закружилась голова. Как, скажите на милость, она сможет найти себе платье среди этого белоснежного царства?!

Анна вновь почувствовала ее настроение. Она указала на кресло и велела Эрике в него сесть. Майю пристроили на полу.

— Может быть, вы покажете сестре несколько разных вариантов, — предложила Анна солидным голосом. — Только без множества всяких рюшечек. Что-нибудь простое и классическое. Правда, желательно с какой-нибудь оригинальной деталью. Я права? — Она вопросительно взглянула на Эрику, которая не смогла сдержать улыбку. Анна знала ее вкусы чуть ли не лучше ее самой.

Одно за другим стали выезжать платья. Эрика то мотала головой, то кивала. Под конец на вешалке оказалось пять платьев, которые предстояло примерить. В примерочную Эрика зашла с тяжелым сердцем. Как она ненавидит это занятие! От вида собственного тела в трех ракурсах одновременно, да еще в лучах безжалостных ламп, высвечивавших все, что тщательно скрывалось под зимней одеждой, у нее встали дыбом волосы. В прямом и в переносном смысле, подумала Эрика, отметив, что следовало бы кое-где пройтись бритвой. Ладно, теперь уже поздно. Она осторожно надела первый наряд — платье-чехол без бретелек. Пытаясь застегнуть молнию, Эрика поняла, что ничего хорошего ждать не стоит.

— Как дела? — прокричала из-за занавески дама голосом, полным энтузиазма. — Вам помочь с молнией?

— Пожалуй, да, — ответила Эрика, неохотно выходя из примерочной.

Она повернулась к ним спиной, чтобы дама могла застегнуть молнию, а потом сделала глубокий вдох и посмотрела на себя в большое зеркало. Безнадежно, совершенно безнадежно. На глазах выступили слезы. Не такой она видела себя в роли невесты. В мечтах она всегда представала изумительно стройной, с упругим бюстом и сверкающей кожей. Фигура, смотревшая на нее из зеркала, походила на женский вариант Бибендума:[17] на талии отчетливо выделялись складки жира, кожа была по-зимнему поблекшей и уж никак не сверкала. Лиф платья к тому же выдавил под мышками какие-то странные колбаски из жира под кожей. Вид был чудовищный. Она проглотила слезы и вернулась в примерочную.

Каким-то образом ей удалось расстегнуть молнию без посторонней помощи и выбраться из платья. Следующее. Его Эрика надела совершенно самостоятельно и вышла к Анне и хозяйке магазина. На этот раз она не сумела скрыть свои чувства и отчетливо увидела в зеркале, как у нее подрагивает нижняя губа. Эрика раздраженно смахнула выступившие слезинки тыльной стороной ладони. Ей не хотелось публично плакать и позориться, но сдержать свою реакцию она не могла. Это платье тоже выглядело на ней плохо. Оно было, как и первое, простого кроя, но с большим воротником, что, по крайней мере, прикрывало складки под мышками. Однако главную проблему составлял живот. Она просто ума не могла приложить, как настолько обрести форму, чтобы чувствовать себя в день свадьбы красивой. Ведь это должен быть праздник. Она ждала его всю жизнь. Ей представлялось, как она будет перебирать, отвергать и примерять одно за другим великолепные свадебные платья, как к ней обратятся восхищенные взгляды, когда жених поведет ее к алтарю. В мечтах она всегда выглядела в день свадьбы как принцесса. По щекам скатилось еще несколько слезинок, Анна подошла к ней и положила руку ей на плечо.

— Деточка, что с тобой?

— Я, я… такая толстая. — Эрика всхлипнула. — На мне все сидит ужасно.

— Ты вовсе не выглядишь толстой. Просто осталось немного лишнего веса после беременности, но к свадьбе мы с этим справимся. У тебя замечательные формы. Посмотри, например, на декольте. Я бы дорого дала, чтобы иметь такое, когда выходила замуж! — Анна показала на зеркало, и Эрика неохотно посмотрела туда.

Сперва она увидела только расстроенное лицо с текущими по щекам слезами и красный, распухший нос. Потом перевела взгляд пониже. Да, возможно, Анна права — там действительно просматривалась очень красивая ложбинка.

— Платье сидит прекрасно, вам просто не хватает соответствующего белья, — вставила дама. — Если вы попробуете надеть под низ боди или корсет, то ваш маленький животик исчезнет как по взмаху волшебной палочки! Это же пустяк! Я видывала значительно худшее. Ваша сестра права — у вас великолепные линии, и надо только найти платье, которое бы их подчеркивало. Ну-ну, возьмите примерьте вот это, и вы увидите, что оно придаст вам оптимизма. Оно представит вас в еще более выгодном свете.

Она достала из примерочной очередное платье и с энтузиазмом протянула его Эрике. Та неохотно пошла обратно в кабинку, где со скептической усмешкой натянула предложенное и вернулась в торговый зал. Сделала глубокий вдох, потом выпустила воздух и стоически встала перед большим зеркалом, как солдат, вновь бросающийся в бой. По ее лицу расползлось изумление. Это было совсем другое дело. Платье сидело… великолепно! То, что раньше казалось кошмаром, в нем обернулось преимуществами. Живот по-прежнему немного выпирал, но не больше, чем способен убрать хороший корсет. Эрика потрясенно посмотрела на сестру и даму: Анна только радостно кивнула, а хозяйка магазина восторженно всплеснула руками.

— Вот это невеста! Что я говорила! Платье идеально подходит к вашему росту и вашим прекрасным формам!

Эрика еще раз посмотрела в зеркало, по-прежнему с некоторым скепсисом, но ей оставалось лишь согласиться. Она чувствовала себя красивой — как принцесса. Если только ей удастся сбросить за оставшиеся недели несколько лишних килограммов, платье будет сидеть идеально! Она обернулась к Анне:

— Больше примерять не надо. Я беру это!

— Замечательно! — просияла дама. — Да, думаю, вы останетесь более чем довольны. Если хотите, платье может повисеть до свадьбы тут, и мы примерим его еще раз за неделю. Если, например, потребуется ушить, у нас будет достаточно времени.

— Спасибо, Анна, — прошептала Эрика и сжала руку сестры. Анна ответила ей тем же.

— Ты великолепна, — сказала она, и Эрике показалось, что у сестры тоже глаза на мокром месте.

Это было прекрасное мгновение. И они заслужили это — после всего, что им пришлось пережить.

— Ну, как вы на данный момент себя ощущаете? — Ларс оглядел собравшийся вокруг него кружок.

Все молчали. Большинство разглядывало собственную обувь — все, кроме Барби, которая смотрела на него во все глаза.

— Кто хотел бы начать? — Он призывно посмотрел на них и увидел, что кое-кто все же оторвал взгляд от обуви.

Под конец слово взял Мехмет.

— Ну, все идет нормально. — На этом он умолк.

— Ты не мог бы развить свою мысль? — Голос Ларса звучал мягко и ненавязчиво.

— Ну, я имею в виду, что пока все классно. Работа вполне нормальная и тому подобное… — Он вновь умолк.

— А как остальным, нравятся доставшиеся вам профессиональные роли?

— Профессиональные роли, — фыркнул Калле. — Я целыми днями мою засранные тарелки. Но я сегодня вечером поговорю с Фредриком. Постараюсь добиться кое-каких перемен на данном фронте. — Он многозначительно посмотрел на Тину, которая только сверкнула на него глазами.

— Йонна, а как прошла неделя у тебя?

Йонна оставалась единственной, кому собственные туфли, похоже, по-прежнему казались интересным объектом. Она что-то пробормотала в ответ, не поднимая глаз. Все члены кружка, устроившегося посреди большого зала краевого клуба, наклонились вперед, пытаясь разобрать ее слова.

— Извини, Йонна, мы не расслышали. Ты можешь повторить? И мне бы очень хотелось, чтобы ты проявила к нам уважение и разговаривала с нами, глядя в глаза. Иначе складывается впечатление, что ты относишься к нам с пренебрежением. Разве это так, Йонна?

— Да, так ли это? — подхватил Уффе, поддав ей по ноге. — Ты что, считаешь себя лучше нас?

— Это не слишком конструктивно, Уффе, — укоризненно сказал Ларс. — Мы хотим создать здесь теплую и дружескую атмосферу, в которой вы сможете рассказывать о своих чувствах и впечатлениях, будучи уверенными в поддержке.

— Для Уффе вы, пожалуй, употребляете слишком длинные слова, — насмешливо улыбнулась Тина. — Чтобы до него дошло, надо говорить немного яснее.

— Заткнись, б…! — красноречиво ответил парень и злобно уставился на нее.

— Вот именно об этом я и говорю. — В голосе Ларса зазвучали более резкие нотки. — Мы ни к чему не придем, если будем так клевать друг друга. Вы все находитесь в экстремальной ситуации, которая может оказывать сильное давление на психику, а здесь у вас появляется шанс ослабить его весьма благотворным образом.

Он оглядел кружок, серьезно всматриваясь в каждого. Некоторые кивали. Барби подняла руку.

— Да, Лиллемур?

Она опустила руку.

— Прежде всего, не называйте меня Лиллемур, меня теперь зовут Барби, — заявила она, сердито надув губки, но потом улыбнулась. — Я просто хочу сказать, что это чудесно! Раз у нас есть возможность посидеть всем вместе и выговориться. На «Большом Брате» ничего подобного нам не устраивали.

— Эй, угомонись. — Уффе, развалившись на стуле, посмотрел на Барби в упор. Улыбка потухла, и девушка опустила глаза.

— Я считаю, что ты сказала просто замечательно, — поддержал ее Ларс. — Помимо групповой терапии вам предлагаются еще индивидуальные сеансы. Думаю, на этом мы общую часть закончим, а, например, с тобой… Барби, мы можем начать индивидуальную терапию.

Барби подняла взгляд и снова улыбнулась.

— С удовольствием! Мне так многое надо выплеснуть!

— Ну и отлично, — сказал Ларс, улыбаясь в ответ. — Тогда я предлагаю пройти за сцену и сесть в дальней комнате, чтобы нам никто не мешал разговаривать. А затем вы пойдете ко мне по очереди, как сидите. То есть после Барби зайдет Тина, потом Уффе и так далее. Хорошо?

Никто не ответил, и Ларс воспринял это как согласие.

Как только за Барби и психологом закрылась дверь, все вдруг разговорились — кроме Йонны, которая, по обыкновению, предпочитала молчать.

— Ну и дерьмо! — захохотал Уффе, ударив себя по коленям.

Мехмет посмотрел на него с раздражением.

— Это еще почему? Мне нравится. Ты же знаешь, как чертовски заводишься через пару недель такой жизни. По-моему, классно, что они в виде исключения хоть немного заботятся о нашем самочувствии.

— О нашем самочувствии, — писклявым голосом передразнил его Уффе. — Знаешь, Мехмет, ты, блин, просто баба. Тебе бы поставить оздоровительную программку по телику, чтоб ты сидел там такой, в тайтсах и занимался йогой, или как это там, блин, называется.

— Не обращай на него внимания, он просто дурак. — Тина злобно уставилась на Уффе, который сразу переключился на нее.

— Чего это ты там лопочешь, корова несчастная. Думаешь, ты такая крутая? Хвастаешь тем, какие у тебя хорошие оценки, какие длинные слова ты знаешь, и считаешь себя лучше нас. А теперь еще решила, что из тебя выйдет поп-звезда. — Презрительно захохотав, он оглядел собравшихся в поисках поддержки. Никто не откликнулся на его взгляд. Впрочем, никто и не запротестовал, поэтому он радостно продолжил: — Неужели ты сама в это веришь? Только позоришь себя и всех нас. Я слышал, как ты там лебезила, чтобы тебе разрешили спеть сегодня вечером твою дурацкую патетическую песенку, и мне не терпится посмотреть, как народ закидает тебя тухлыми помидорами. Блин, да я сам встану поближе и присоединюсь.

— Прекрати, Уффе, — прервал его Мехмет, глядя на него в упор. — Ты злобный дурак и завидуешь тому, что у Тины есть талант, а тебе светит только недолгая карьера в качестве кретина из реалити-шоу, а потом ты вернешься обратно на склад и будешь надрывать себе задницу.

Уффе снова захохотал, но на этот раз нервно и вымученно. В словах Мехмета присутствовала доля правды, и это будило в нем беспокойство. Однако он быстро подавил в себе это чувство.

— Не хотите, можете мне не верить. Вечером сами услышите. Местные крестьяне подохнут со смеху.

— Я тебя ненавижу, Уффе, так и знай. — Тина встала и со слезами на глазах покинула группу.

Один из операторов последовал за ней. Она побежала, чтобы уклониться, но скрыться от камер было невозможно. Они настойчиво сопровождали ее повсюду.

Патрик не мог сконцентрироваться ни на чем другом. Его постоянно преследовали мысли о ДТП. Если бы только он мог сообразить, что в этом смертельном случае кажется ему таким знакомым! Он достал папку со всеми бумагами, относящимися к расследованию, и уселся их снова пересматривать, сам не зная, в который уже раз по счету. Напряженно думая, Патрик всегда бормотал про себя.

«Посинения вокруг рта, колоссальное содержание алкоголя у человека, который, по сведениям родственников, вообще не пил». Он водил пальцем по протоколу вскрытия в поисках чего-нибудь, упущенного при прошлых прочтениях. Ничего странного вроде не выплывало. Патрик поднял трубку и набрал номер, который знал наизусть.

— Привет, Педерсен, это Патрик Хедстрём из полиции Танумсхеде. Я тут сижу с протоколом вскрытия, и меня интересует, нет ли у тебя пяти минут, чтобы еще разок разобрать его вместе со мной.

Педерсен ответил утвердительно, и Патрик продолжил.

— Эти синяки вокруг рта, можно ли сказать, когда они у нее появились? О'кей… — Он попутно делал заметки на полях. — А алкоголь, можно ли установить, в течение какого временного промежутка она его выпила? Я имею в виду не точное время, хотя и его тоже, а пила ли она долго, или сразу опустошила бутылку из горла, или… ну, ты меня понимаешь. — Он внимательно слушал, параллельно работая ручкой. — Любопытно, любопытно. Не обнаружил ли ты при вскрытии еще чего-нибудь странного?

Патрик ненадолго отложил ручку и только слушал. При этом поймал себя на том, что так крепко прижимает трубку к уху, что оно начало болеть, и немного расслабил руку.

— Остатки скотча вокруг рта? Да, это, безусловно, важная информация. А больше ты ничего мне дать не можешь?

Не услышав больше ничего полезного, он вздохнул и разочарованно потер брови большим и указательным пальцами свободной руки.

— Ладно, придется довольствоваться этим.

Патрик неохотно положил трубку. Он определенно надеялся на большее. Достав фотографии с места аварии, он принялся изучать их в поисках чего-нибудь, чего угодно, способного встряхнуть сопротивляющуюся память. Больше всего раздражала неуверенность: да есть ли что вспоминать? Может, он просто себе что-то вообразил. Может, это какая-то странная форма дежавю, навеянная чем-то, виденным по телевизору или в кино, или он только слышал о чем-то похожем, а теперь мозг упрямо заставляет его искать нечто несуществующее.

Но как раз в тот миг, когда Патрик был готов с раздражением отбросить бумаги, между синапсами у него в мозгу кое-что мелькнуло. Он наклонился, чтобы повнимательнее рассмотреть зажатую в руке фотографию, и постепенно стало возникать ощущение триумфа. Возможно, он все-таки не ошибается. Похоже, самые темные уголки его памяти все время хранили нечто конкретное.

В один прыжок он оказался у двери. Теперь — скорее в архив.

Она безразлично пропускала движущиеся по ленте товары, считывая с них штрих-коды. Слезы скапливались под веками, но Барби упрямо моргала и не давала им вырваться наружу. Ей не хотелось позориться и плакать, сидя за кассой.

Утренний разговор всколыхнул так много чувств. Так много грязи, долгое время лежавшей глубоко на дне, сейчас поднялось на поверхность. Барби посмотрела на сидевшую за кассой перед ней Йонну — в каком-то смысле она ей завидовала. Пожалуй, не ее депрессивному состоянию и бесконечному резанию: сама Барби никогда не смогла бы таким образом вонзить в свою плоть нож. Она завидовала явному безразличию Йонны к тому, что говорят и думают окружающие. Для Барби же то, как она выглядит и какой предстает в глазах остальных, играло исключительно важную роль. Правда, так было не всегда. Об этом свидетельствовали школьные фотографии, которые раскопала проклятая вечерняя газета. На них она маленькая, худенькая, с огромной зубной пластиной, с почти незаметной грудью и темными волосами. Когда эти снимки появились в газете, Барби пришла в отчаяние, однако не по той причине, которая лежала на поверхности. Ее не слишком волновало раскрытие «тайны», что у нее фальшивые сиськи и ненатуральный цвет волос. Уж не такая она тупая. Просто ей было больно смотреть на то, чего больше нет, — на радостную улыбку, излучавшую уверенность и оптимизм. В былое время ей нравилось быть самой собой — уверенной и довольной собственной жизнью. Но в тот день все изменилось. В день, когда умер отец.

Они с отцом так хорошо жили. Ее мать умерла от рака, когда она была совсем маленькой, но отцу тем не менее каким-то образом удалось создать у дочери ощущение полноценности, и она никогда не чувствовала, будто ей чего-то не хватает. Барби знала, что в доме какое-то время царила неразбериха — когда она была в грудном возрасте, а мать только что умерла, и произошло то ужасное событие. Ей об этом подробно рассказывали, но отец заплатил по счетам, извлек урок, начал новую жизнь и нежно заботился о дочке. Вплоть до того дня в октябре.

Произошедшее казалось нереальным. В один миг вся ее жизнь рухнула, и она лишилась всего. Родителей больше не было, родственников тоже, поэтому ее выбросило в мир приемных семей и временных жизненных обстоятельств, научило вещам, которых она предпочла бы не знать. Одновременно пропало и прежнее ощущение надежного тыла. Друзья никак не понимали, что произошедшее изменило ее изнутри. Тот день что-то в ней надломил и навсегда сделал другой. Какое-то время они пытались с ней общаться, но потом бросили на произвол судьбы.

Тогда-то и началась погоня за признанием старших парней и крутых девчонок. Обыденная внешность и мальчишеское поведение больше не годились. Имя Лиллемур тоже не подходило. Она начала с того, что было ей по силам и средствам: выкрасилась в блондинку в ванной комнате у одного из череды старших приятелей, прошедших через ее жизнь, всю старую одежду заменила на новую — покороче, посексуальнее, поскольку поняла, что сможет вытащить ее из нищеты — секс. Он мог купить ей внимание и вещи, дать возможность выделиться из толпы. У одного приятеля было хорошо с деньгами — он и оплатил грудь. Ей бы хотелось иметь формы чуть поменьше, но, поскольку платил он, последнее слово осталось за ним. Он хотел размер Е, так и сделали. Когда внешнее преображение свершилось, оставался лишь вопрос упаковки. Приятель, профинансировавший грудь, называл ее своей куколкой Барби, тем самым решив вопрос имени. Дальше требовалось лишь определить, где ей лучше раскручивать свой новый имидж. Начало положили несколько мелких подработок в модельном бизнесе — в полуобнаженном или обнаженном виде. Но крупный успех ждал ее в «Большом Брате» — она стала звездой сериала. Ее совершенно не волновало то, что весь шведский народ получил возможность прямо из своих гостиных наблюдать за ее сексуальной жизнью. Кого это могло огорчить? У нее не было семьи, которая возмущалась бы тем, что она их позорит. Она была одна в целом мире.

Чаще всего ей удавалось не думать о жизни, предшествовавшей рождению Барби. Она загнала Лиллемур в самую глубь сознания, и той уже почти больше не существовало. Так же она поступила и с воспоминаниями об отце — ей пришлось запретить себе думать о нем. Чтобы выжить, требовалось исключить из новой жизни звук его смеха или ощущение прикосновения его руки к ее щеке. Это причиняло боль. Но утренний разговор с психологом задел струны, которые продолжали упорно вибрировать в ее груди. Правда, похоже, не только у нее одной. После того как они один за другим побывали в маленькой комнатке за сценой и посидели напротив него, атмосфера стала гнетущей. Иногда ей казалось, что весь негатив был обращен лично на нее, и порой даже возникало чувство, будто кто-то из участников бросает на нее недобрые взгляды. Но каждый раз, когда она оборачивалась, чтобы посмотреть, откуда исходит это ощущение, мгновение оказывалось упущенным.

Вместе с тем ее не оставляло какое-то внутреннее беспокойство. Словно Лиллемур пыталась привлечь к чему-то ее внимание. Но Барби загоняла это чувство обратно. Некоторые вещи она не могла себе позволить выпустить наружу.

Перед ней по движущейся ленте продолжали ползти товары. И конца им видно не было.

Поиски в архиве, как всегда, оказались скучной и трудоемкой работой. Ничего не лежало на отведенных местах. Патрик сидел на полу, скрестив ноги, посреди множества ящиков. Он знал, какого типа документы разыскивает, и явно по наивности полагал, что они окажутся в ящике с надписью «Учебные материалы». Но не тут-то было.

На лестнице послышались шаги, и он поднял взгляд. Появился Мартин.

— Привет, Анника сказала, что видела, как ты спускался сюда. Чем ты занимаешься? — Мартин с изумлением разглядывал стоявшие вокруг Патрика ящики.

— Ищу записи с конференции в Хальмстаде, на которую ездил пару лет назад. Всегда ведь думаешь, что в устройстве архива должна присутствовать логика. Ан нет, какой-то идиот все переставил, и теперь ничего не найти. — Он бросил в ящик еще одну кипу бумаг, которые тоже хранились не на месте.

— Анника давно ругает нас за то, что мы не раскладываем тут бумаги по порядку. Она уверяет, что расставляет все по местам, а потом у документов словно вырастают ноги.

— Да, не понимаю, почему люди просто не в силах класть вещи туда, откуда их взяли. Я знаю, что положил записи в папку, которую заархивировал в этом ящике, — он указал на ящик с надписью «Учебные материалы», — но теперь их совершенно точно здесь нет. Возникает вопрос, в каком из этих дурацких ящиков они находятся. «Исчезнувшие люди», «Законченные расследования», «Незаконченные расследования», и так далее, и так далее… Можешь гадать с таким же успехом, как и я. — Он обвел рукой маленькое подвальное помещение, от пола до потолка заполненное ящиками.

— Меня больше всего восхищает то, что ты архивируешь свои записи с конференций. Мои по-прежнему валяются у меня в кабинете в живописном беспорядке.

— Теперь я понимаю, что мне следовало поступать так же. Но я по наивности полагал, что они могут принести пользу кому-нибудь из коллег…

Патрик вздохнул, схватил еще кипу документов и начал их перелистывать. Мартин уселся на полу рядом с ним и тоже взялся за один из ящиков.

— Я тебе помогу, тогда дело пойдет побыстрее. Что мне искать? Что это была за конференция? И зачем тебе понадобились те записи?

— Если мне не изменяет память, это была конференция в Хальмстаде в две тысячи втором году. Там речь шла о разных странных случаях со многими вопросительными знаками, которые так и не удалось снять, — не отрывая глаз от бумаг, ответил Патрик.

— О'кей? — вопросительно произнес Мартин, ожидая продолжения.

— Расскажу больше, когда мы найдем записи. У меня пока есть только смутная идея, поэтому я хочу освежить память, прежде чем что-либо говорить.

— О'кей, — теперь уже без вопросительной интонации повторил Мартин. Любопытство его, однако, не покидало, но он достаточно хорошо знал Патрика, чтобы понимать, что давить на него не имеет смысла.

Внезапно Патрик поднял взгляд и лукаво улыбнулся.

— Но я расскажу, если ты расскажешь…

— Расскажу что? — удивленно переспросил Мартин, но, увидев улыбку товарища, понял, на что тот намекает. Он засмеялся. — Ладно, договорились. Когда ты расскажешь, я тоже расскажу.

После часа бесплодного перелистывания Патрик вдруг возликовал.

— Вот они! — Он выдернул бумаги из пластиковой папочки.

Мартин узнал почерк Патрика и попытался прочесть текст вверх ногами. Получалось неважно, и он, разочарованный, принялся ждать, пока тот сам просмотрит записи. Прочтя три страницы, Патрик вдруг остановил указательный палец посередине листа. Между бровями у него образовалась глубокая морщина, и Мартин попытался мысленно призвать его читать побыстрее. Через несколько минут, показавшихся вечностью, Патрик торжествующе поднял взгляд.

— О'кей, выкладывай сперва твою тайну, — потребовал он.

— Э, прекрати, я просто умираю от любопытства. — Мартин засмеялся и попробовал вырвать бумаги из рук Патрика. Однако коллега, похоже, оказался готов к маневру, поскольку быстро отдернул их, подняв в воздух.

— И не думай, сперва ты, потом я.

— Любишь ты, паразит, задираться… — Мартин вздохнул. — Ну да, ты правильно думаешь. У нас с Пией будет ребенок. В конце ноября. — Он предостерегающе поднял указательный палец. — Но не смей пока никому говорить! У нас еще только восьмая неделя, и мы хотим хотя бы до тринадцатой сохранить это в тайне.

Патрик поднял вверх обе руки. Бумаги, которые он держал в правой, разлетелись.

— Обещаю молчать как камень. Но, черт возьми, поздравляю!

Лицо Мартина расплылось в улыбке. Ему не терпелось поделиться замечательной новостью, и он уже несколько раз чуть было не поведал ее Патрику, однако Пия хотела подождать, пока пройдет первая критическая треть, и он подчинился. Но теперь, хоть кому-то рассказав, получил большое удовольствие.

— Ну вот, ты все знаешь. Говори, зачем мы последний час просидели тут, копаясь в пыли.

Патрик сразу обрел серьезность и протянул Мартину документ, указав пальцем, откуда следует начинать читать, а сам стал ждать. Вскоре Мартин с удивлением поднял взгляд.

— Теперь нет никаких сомнений в том, что Марит действительно убили, — заявил Патрик.

— Да, ты прав.

Один ответ они получили. Но этот ответ только увеличил количество вопросов. Им предстояла огромная работа.

Он гремел противнями так, что слышно было даже в магазине. Мехмет сунул голову во внутреннее помещение пекарни.

— Чем ты, черт подери, занимаешься? Громишь заведение?

— Не твое дело! — Уффе демонстративно вновь громыхнул железными листами.

— Сорри… — Мехмет поднял руки, приготовившись отразить удар. — Встал не с той ноги или…

Уффе не ответил. Он сосредоточенно покидал противни один на другой, а затем тяжело опустился на стул. Все это начинало ему чертовски надоедать. «Покажи мне Танум» не отвечал его ожиданиям, во всяком случае, пока. До него только теперь дошло, что ему действительно придется работать по-настоящему. Явный недочет в протоколе. Уффе еще никогда не пробовал честно отпахать целый рабочий день. До сих пор кое-какие взломы квартир, скромный грабеж и тому подобные делишки давали средства к существованию неработающему человеку — разумеется, не особо шикарному, он ведь отваживался только на мелкие преступления — но вполне удовлетворительному, поэтому можно было не вкалывать. И вот он угодил сюда. Даже жизнь на острове была легче — там он мог целыми днями валяться на солнце и трепаться с другими участниками. Периодически возникали какие-то соревнования и конкурс на роль Робинзона, а в остальном — чистая халява. Конечно, блин, ему все время хотелось жрать, но переносить голод оказалось куда легче, чем он предполагал.

Остальные участники шоу «Покажи мне Танум» тоже не оправдывали его ожиданий. Сплошные придурки. Этот чертовски примерный Мехмет, который совершенно добровольно вкалывает в пекарне как зверь. Калле, участвующий в шоу только для того, чтобы продолжать оставаться королем дорогих кабаков Стокгольма. Тина — такая высокомерная и надменная, что ее все время хочется поставить на место. А Йонна — чертова неудачница. Ее стремления резаться он просто не понимал. И в довершение всего — Барби. Лицо Уффе помрачнело. С этой сукой он еще разберется. Если она думает, что ей что-либо сойдет с рук, то здорово ошибается. Услышанное сегодня утром утвердило его в мысли о необходимости перекинуться парой слов с этой напыщенной силиконовой телкой.

— Уффе, ты сегодня собираешься работать? — Симон смотрел на него с вызовом, и Уффе со вздохом поднялся со стула.

Он ухмыльнулся в сторону висящей камеры и вышел в магазин. Придется принести себя в жертву и немного повкалывать. Но вечером… вечером он задаст Барби жару.

Уходя с работы, Мельберг задержался возле кабинета Хедстрёма. У Патрика сидел Мартин, и, казалось, они оба были очень заняты. По всему столу валялись бумаги, и Мартин что-то записывал в блокнот, Патрик разговаривал по телефону, прижав трубку к уху плечом, чтобы иметь возможность одновременно рыться в лежавших перед ним листах. Какое-то мгновение Мельберг обдумывал, не зайти ли узнать, что их так занимает, но по зрелом размышлении решил, что не стоит. У него есть дела поважнее, а именно пойти домой и привести себя в порядок перед свиданием с Роз-Мари. Они встречаются в ресторане «Постоялый двор» в семь часов, значит, на то, чтобы приобрести максимально презентабельный вид, у него есть два часа.

После короткой прогулки до дома Мельберг тяжело дышал — приходилось признать, что его физическая форма далека от желаемой. Войдя в квартиру, он на мгновение окинул ее взглядом стороннего наблюдателя. Он и сам видел, что это никуда не годится. Если предположить, что удастся организовать тут небольшое ночное свиданьице, то необходимо что-то предпринять. Все его тело и голова решительно возражали против идеи уборки, но, с другой стороны, у него редко бывал такой хороший стимул. Ему казалось на удивление важным произвести на женщину, с которой он сегодня встречается, хорошее впечатление.

Часом позже он, тяжело дыша, опустился на диван, подушки которого были выбиты впервые с момента попадания к нему в квартиру. Мельберг прекрасно понимал, почему уборки производились так редко: это просто-напросто требовало слишком больших усилий. Однако, оглядев квартиру, он смог лишь констатировать, что они не пропали даром и почти сотворили чудо. Теперь жилье выглядело вполне пристойно. У него имелась кое-какая приятная мебель, унаследованная из родительского дома, и, когда ее освободили от обычного слоя пыли, у нее оказалась недурная отделка. Затхлый запах, шедший от давно немытой посуды и прочих залежей, который буквально бил в нос, Мельбергу удалось изгнать проветриванием, а мойка, обыкновенно забитая посудой, сияла, как весеннее солнце. Теперь можно с чистой совестью пригласить сюда женщину.

Посмотрев на часы, Мельберг поспешно встал. До встречи с Роз-Мари оставался час, а он весь в поту и покрыт пылью. Придется действовать быстро. Он достал одежду, которую собирался надеть. Выбор был не так велик, как ему бы того хотелось, а при ближайшем рассмотрении и вовсе оказалось, что большинство рубашек и брюк покрыты разного рода пятнами и уже давно не видели утюга. Под конец он методом исключения выбрал рубашку в синюю и белую полоску, черные брюки и красный галстук с Дональдом Даком, который находил весьма пикантным. И красный цвет, на его взгляд, был ему к лицу. Брюки, однако, принадлежали к категории неглаженых, и Мельберг ненадолго задумался над тем, как эту проблему решить. Он обыскал всю квартиру, но утюг блистал своим отсутствием. Взгляд упал на диван, и тут его посетила гениальная идея. Он быстро скинул подушки-сиденья на пол и аккуратно разложил брюки как можно ровнее. Конечно, под подушками оказалось не слишком чисто, но этот вопрос вполне мог подождать. Основная масса пыли, похоже, потом уберется щеткой. Он положил диванные подушки обратно и пять минут на них посидел. Если посидеть еще пять минут после душа, то брюки наверняка будут как свежевыглаженные. Мельберг с удовлетворением отметил, что, к счастью, не превратился в беспомощного холостяка и еще умеет найти выход из положения.

Народ начинал стекаться к краевому клубу, где должна была состояться дискотека. Кровати участников шоу вынесли, а личные вещи заперли в отдельном помещении. В зал пока никого не пускали, и очередь все дальше растягивалась по парковке. Девушки стояли, подпрыгивая на месте, чтобы не замерзнуть, а холодный весенний ветер изо всех сил старался заставить их пожалеть о том, что они надели самые коротенькие юбки и майки с самыми большими вырезами. Всех стоявших в очереди объединяло написанное на лице предвкушение: ведь предстояло самое крутое за все последнее время мероприятие. Молодежь съехалась со всего округа и даже из городков, лежащих за его пределами, — из Стрёмстада и Уддеваллы. Все с нетерпением смотрели на дверь, ожидая, что она вот-вот откроется. А за ней — их герои, их идолы, те, кому удалось достичь того, о чем мечтал каждый, — стать знаменитостью, получать приглашения на вечеринки с участием других знаменитостей, засветиться по телевизору. Может, им самим сегодня вечером выпадет шанс оттянуть на себя немного звездного блеска, как-нибудь привлечь к себе внимание камер, как той девице в шоу «Покажи мне Тёребуду». Ей удалось закрутить роман с Андреасом из «Бара», и потом ее показывали в нескольких сериях. А что, если вдруг выпадет такая удача? Девушки нервно поправляли одежду, вынимали из сумочек блеск для губ и накладывали еще один слой. Они взъерошивали и поливали лаком волосы, пытаясь разглядеть результат в маленькие зеркальца. Все пребывали в напряжении.

Увидев выстроившуюся за окном очередь, Фредрик Рен рассмеялся.

— Гляньте-ка, ребята! А вот и статисты. Из этого вечера надо извлечь максимум, о'кей? Не сдерживайте себя, пейте и зажигайте на полную катушку, делайте все, что душе угодно. — Его глаза сузились. — Только следите за тем, чтобы все происходило перед камерами. Чтоб никто у меня не сваливал и не пытался развлечься самостоятельно. Иначе может встать вопрос о разрыве контракта.

— Блин, ты вещаешь прямо как Дринкеншерна,[18] — сказал Калле.

Многие согласно захохотали. Только Йонна еще ни разу не участвовала в его печально известных турне по барам.

Фредрик улыбнулся, но его глаза сохраняли полную серьезность.

— Ладно, не буду вдаваться в подробности, но мне, во всяком случае, совершенно ясно, чего мы хотим тут достичь, а именно веселья. Вас выбрали потому, что вы знаете, как зажигают, в этом и состоит ваша задача. Смотрите не забывайте! Мы швыряем кучу денег на подобную продукцию не исключительно ради того, чтобы вы шестеро могли немного повеселиться, выпить на халяву и увеличить счет своих сексуальных побед. Вы здесь для того, чтобы работать…

— Какого же хрена среди нас торчит Йонна? — Уффе захохотал и оглядел группу в поисках поддержки. — Она не смогла бы зажечь даже дом для престарелых…

Остальные к его дикому хохоту уже успели привыкнуть, а Йонну он совершенно не волновал. Она не отрывала взгляда от собственных коленей.

— Йонна невероятно популярна среди девочек в возрасте от четырнадцати до девятнадцати. Многие ее узнают, поэтому мы решили включить ее в группу.

Фредрик обращался ко всем, хотя в глубине души не мог не признать правоту Уффе. Среди прочих она представляет собой черную дыру и просто вгоняет в депрессию. Но решение о ее участии в шоу принималось поверх его головы, так что оставалось терпеть.

— Ладно, все поняли, что от вас требуется? Вечеринка, вечеринка и еще раз вечеринка! — Он приглашающе указал на приготовленный стол с напитками. — И еще: давайте дружно поддержим Тину, когда она станет представлять свою песню. Согласны? — Он пристально посмотрел на Уффе, который только фыркнул.

— Да, да, как же иначе. Можно наконец начинать пить?

— Пожалуйста, — с улыбкой ответил Фредрик. Его зубы сверкнули белизной. — Так постараемся же, чтобы шоу получилось классным! — Он поднял вверх оба больших пальца.

Разрозненное бормотание подтвердило, что его услышали. Затем молодежь накинулась на стол с напитками.

Стоящих в очереди начали впускать внутрь.

Когда Патрик вернулся домой, Анна готовила ужин, а Эрика сидела с детьми в гостиной и смотрела по телевизору детскую программу. Майя радостно взмахивала руками каждый раз, как в кадре появлялся медведь, а Эмма и Адриан, казалось, пребывали в трансе. У Эрики громко забурчало в животе, и она жадно принюхалась. Из кухни пахло тайской едой. Анна пообещала приготовить что-нибудь вкусное и некалорийное, и, судя по запаху, во всяком случае в отношении первого обязательства, она слово сдержала.

— Привет, дорогой, — сказала Эрика, улыбаясь заглянувшему в гостиную Патрику. Вид у него был усталый, а когда она присмотрелась повнимательнее, оказалось, что он умудрился еще и где-то испачкаться. — Чем ты сегодня занимался? Ты выглядишь немного… потрепанным, — поинтересовалась она, указывая на его рубашку.

Патрик посмотрел на свою грязную одежду, вздохнул и начал расстегивать пуговицы.

— Я копался в нашем пыльном архиве. Пойду быстренько приму душ и переоденусь, а потом расскажу подробнее.

Эрика увидела, что он поднимается по лестнице в спальню, и пошла на кухню к Анне.

— Патрик пришел? Мне показалось, что дверь хлопнула, — спросила та, не отрывая взгляда от кастрюль.

— Да, Патрик. Но он отправился наверх, чтобы принять душ и переодеться. Похоже, ему сегодня пришлось здорово попотеть на работе.

Тут Анна подняла взгляд.

— Тогда помоги мне накрыть на стол. Когда он вернется, все будет как раз готово.

Расчет оказался верен. Патрик спустился с лестницы, с мокрыми волосами и в домашней одежде, как раз когда Анна ставила на стол кастрюлю.

— Мм, как вкусно пахнет, — сказал он, улыбаясь свояченице. Теперь, когда она вернулась к жизни, атмосфера в доме полностью переменилась.

— Это тайское жаркое, приготовленное на обезжиренном кокосовом молоке. А к нему рис-сырец и овощи, поджаренные на сковородке вок.

— Откуда такое рвение к здоровой пище? — скептически поинтересовался Патрик, который уже засомневался в том, что еда окажется такой же вкусной, как шедший от нее запах.

— Твоей будущей жене захотелось, чтобы вы оба великолепно выглядели, когда пойдете к алтарю. «План фантастик» вступает в действие.

— Ну, что-то в этом есть, — согласился Патрик, немного подтянув футболку, чтобы скрыть наметившийся в последние годы животик. — А дети? Они с нами есть не будут?

— Нет, им вполне хорошо у телевизора, — ответила Анна. — Зато у нас будет шанс посидеть спокойно.

— А Майя? Она там справится сама?

— Какая же ты наседка, — засмеялась Эрика. — Она вполне в силах немного посидеть самостоятельно. Можешь не сомневаться: если Майя что-нибудь натворит, Эмма сейчас же пожалуется.

Будто в ответ на ее слова, из гостиной послышался тоненький голос:

— Эрика-а-а, Майя трогает видео!

Патрик со смехом встал.

— Я разберусь. Садитесь и начинайте есть.

Они услышали, как он ругает Майю, но затем, воспользовавшись случаем, целует ее. Старшим детям тоже досталось по поцелую, и когда Патрик вернулся и снова сел за стол, на душе у него вроде стало легче.

— Ну, над чем же ты мучился весь день?

Когда Патрик кратко рассказал о случившемся, Анна с Эрикой обе опустили вилки и посмотрели на него с восхищением.

— Но какую ты видишь связь? — Эрика заговорила первой. — И что вы будете делать дальше?

— Всю вторую половину дня мы с Мартином звонили в разные места и собирали информацию, — прожевав, ответил Патрик. — В понедельник мы собираемся заняться этим вплотную.

— А в выходные ты свободен? — с радостным удивлением спросила Эрика. Слишком уж многие выходные дни сводились на нет рабочим графиком Патрика.

— В виде исключения — да. Те, с кем мне надо поговорить, до понедельника, все равно недоступны. Так что, девушки, в эти выходные я в вашем распоряжении! — Он широко улыбнулся, и Эрика не могла не улыбнуться в ответ.

Как быстро на самом деле все произошло. Казалось, что они зажили вместе только вчера, и в то же время будто так всегда и было. Порой она забывала о том, что когда-то жила без Патрика. А через несколько недель они поженятся. Из гостиной доносится воркование их маленькой дочки. Теперь, когда Анна начинает вставать на ноги, она опять могла всему этому радоваться.

Она уже сидела за столиком, когда он вошел, опоздав на десять минут: брюки, которые он разглаживал при помощи диванных подушек, оказалось не так легко отчистить. В частности, сзади приклеился большой кусок использованной жевательной резинки, и ему потребовалось привлечь всю свою целеустремленность и очень острый кухонный нож, чтобы ее отодрать. После того как по ткани прошелся нож, она, конечно, выглядела несколько потрепанной, но если хорошенько потянуть вниз пиджак, то, пожалуй, ничего видно не будет. Он кинул последний взгляд на сверкающую поверхность вставленного в раму зеркала и убедился, что все в порядке. В этот вечер он особенно тщательно уложил на лысине прядь волос: нельзя было допустить, чтобы просвечивал хоть малейший кусочек сверкающей голой черепной коробки. В итоге Мельберг мог с удовлетворением констатировать, что с честью вышел из борьбы со своим возрастом и потерями по части волос.

При виде ее сердце забилось чаще, и это его вновь удивило. По правде говоря, у него давненько так не стучало в груди. Что же в облике этой немолодой полноватой женщины оказывало на него такое воздействие? В голову приходили только глаза — самые голубые из всех, какие ему доводилось видеть, оттененные подкрашенными в рыжеватый цвет волосами, они буквально светились. Он смотрел на нее как зачарованный и поначалу даже не среагировал на протянутую ему руку. Но потом пришел в себя и, словно со стороны, увидел, как на старинный манер склоняется, берет руку и запечатлевает на ней поцелуй. На мгновение он почувствовал себя идиотом и не мог понять, как ему такое пришло в голову. Однако затем он увидел, что приглашенная дама, похоже, оценила его жест, и в животе распространилось теплое и приятное ощущение. Все-таки навыки этикета никуда не делись. Он еще знает, за какой конец тянуть веревочку.

— Как здесь мило. Я тут впервые, — мягко сказала она, пока они тщательно изучали меню.

— Заведение первоклассное, можешь не сомневаться, — заявил Мельберг, выпятив грудь, словно «Постоялый двор» являлся его собственностью.

— Да, это сразу видно. — Ее глаза скользили по означенным в меню лакомствам.

Мельберг тоже взглянул на ассортимент и на мгновение ощутил панику, увидев цены. Но потом он встретился взглядом с Роз-Мари, и беспокойство в желудке улеглось. В такой вечер деньги значения не имеют.

Она посмотрела в окно на краевой клуб.

— Кажется, там сегодня намечается большое веселье?

— Да, все из-за этого реалити-шоу. Обычно нас такие сборища минуют. Окрестная молодежь, как правило, развлекается в Стрёмстаде. С основными последствиями в виде пьянства и прочей мерзости разбираться приходится тамошним коллегам.

— Вы ожидаете, что возникнут проблемы? Тебе правда не надо работать этим вечером? — с озабоченным видом спросила Роз-Мари.

Мельберг приосанился и чуть больше выпятил грудь. Приятно ощущать свою важность в присутствии красивой женщины. С тех пор как его незаслуженно перевели в Танумсхеде, такое случалось слишком редко. Здешний народ почему-то никак не мог оценить его по достоинству.

— Я отправил двух человек приглядывать за этим цирком, — сказал он. — Так что мы спокойно можем поесть и пообщаться. Хороший начальник знает, как распределить обязанности, а я смею утверждать, что это одна из моих сильных сторон.

Улыбка на лице Роз-Мари показывала: она не сомневается в том, что он прекрасный начальник. Вечер обещал быть действительно очень приятным.

Мельберг еще раз взглянул на здание клуба, но потом выбросил тамошнее мероприятие из головы. Пусть им занимаются Мартин с Ханной, а у него есть более приятное занятие.

Перед тем как выйти на сцену, она, насколько позволяли обстоятельства, порепетировала. Конечно, петь ей предстояло под фонограмму, и достаточно было открывать рот, держа в руках микрофон. Но кто знает, как все пойдет: однажды в Эребру фонограмма внезапно остановилась, а поскольку Тина как следует не распелась, пришлось петь вживую хриплым голосом. Попадать в такую ситуацию снова ей не хотелось.

Тина знала, что остальные над ней украдкой посмеиваются. Честно говоря, ей это здорово мешало, но, с другой стороны, большого выбора у нее не было — оставалось только выйти на сцену и показать, на что она способна. Ведь это ее шанс, открывавший путь к карьере певицы, а певицей она мечтала стать с детства: долгими часами простаивала перед зеркалом, подпевая популярным певцам, со скакалкой или тем, что имелось под рукой, вместо микрофона. Благодаря «Бару» она получила возможность доказать, чего стоит. Перед тем как попытать счастья в «Баре», Тина пошла на прослушивание для «Идола», но воспоминание об этом по-прежнему причиняло ей боль. Идиоты из жюри ее безжалостно зарезали, и этот провал вновь и вновь демонстрировался по телевизору. Они, в частности, сказали, что она умеет петь так же плохо, как Свеннис[19] хранить верность. Поначалу она толком не поняла, что они имеют в виду, и продолжала стоять с проклятой нелепой улыбкой. Потом этот старикашка Клаббе[20] заржал и заявил, что ей следует устыдиться, отправляться домой и не чирикать. Не слишком остроумно, но она, по крайней мере, поняла, что он хочет сказать. Унижение продолжилось, когда она, едва не плача, упорно смотрела на них, пытаясь заставить их взять свои слова обратно, объяснить им, что до этого все только и говорили, что у нее прекрасный певческий голос. Ведь папа с мамой всегда слушали ее со слезами на глазах. Они так ею гордились. Вся ее прежняя жизнь никак не предвещала полного провала. Она так радовалась, стоя в очереди тем ранним утром, победоносно посматривала по сторонам, уверенная в том, что непременно окажется среди отобранных, одной из тех, чья песня до глубины души растрогает члена жюри Кишти.[21] Она так старательно выбирала песню — «Без тебя» своего главного идола Мэрайи Кэрри, — чтобы произвести на них впечатление. Она споет ее так, что члены жюри просто описаются от восторга, и потом у нее начнется новая жизнь. Она так ясно себе ее представляла: тусовки знаменитостей и истерия вокруг «Идола», летние гастроли и клипы на MTV в точности как у Дарина.[22] Ей требовалось только прийти на прослушивание и показать свое превосходство над остальными. А получилось наоборот: ее раз за разом подвергали унижению и осмеянию. Приглашение продюсеров «Бара» показалось просто даром свыше — оно давало ей шанс, который она не намеревалась упускать. Со временем ей удалось также выведать, что послужило причиной провала с «Идолом» — разумеется, грудь! Ее пение им понравилось, но они не захотели включать ее в группу, потому что понимали — она не добьется успеха, раз у нее нет остального, что требуется, а в случае девушек это чаще всего означало большие сиськи. Поэтому, едва начав сниматься в «Баре», она решила копить деньги, откладывать каждую попадавшую ей в руки монету до тех пор, пока не накопит на увеличение груди. Как только у нее будет размер Д, ничто уже не сможет ей помешать.

Но краситься в блондинку Тина не собиралась. Всему есть предел. Она ведь все-таки девушка с головой.

Вылезая из кабины мусороуборочной машины, Лейф тихонько напевал. Обычно он ездил только в районе Фьельбаки, но из-за эпидемии желудочного гриппа ему приходилось заменять коллег, работать большее количество часов и расширять радиус действия. Правда, его это не особенно расстраивало. Свою работу он любил, а мусор есть мусор, где его ни подбирай. Даже к запаху Лейф с годами привык, и мало что теперь заставляло его морщить нос. К сожалению, притупившееся обоняние не давало ему возможности с прежней остротой чувствовать и запах теплых булочек с корицей или духов красивой женщины, но с этими лишениями приходилось мириться. Он ходил на работу с удовольствием, а похвастаться этим могут не многие.

Лейф натянул большие рабочие рукавицы и нажал кнопку на панели управления. Зеленая мусороуборочная машина с пыхтением и сопением стала опускать плечо рычага, чтобы затем поднять в воздух мусорный контейнер и сбросить его содержимое прямо под пресс. Обычно Лейф проделывал данный маневр, не выходя из машины, но этот контейнер немного неудачно стоял, поэтому пришлось вылезти и переместить его в удобное положение. Оставаясь снаружи, Лейф наблюдал за тем, как машина поднимает контейнер. Было по-прежнему очень рано, и на него напала зевота. Обычно он не засиживался вечером допоздна, но накануне его оставили присмотреть за мальчишками — обожаемыми внуками, — и он позволил им чуть слишком долго проказничать. Но это того стоило — роль дедушки очень украшала его жизнь.

Он выдохнул и понаблюдал за тоненькой струйкой белого пара, устремившейся в небо. Черт, как холодно, хоть уже и апрель. Однако погода может быстро перемениться. Лейф оглядел окрестности, в основном заполненные дачными домиками. Скоро тут закипит жизнь. Придется опорожнять каждый контейнер, а из них, как всегда, повалятся очистки от креветок и бутылки из-под белого вина, которые народ окажется не в силах дотащить до пунктов приема стеклотары. Всегда одно и то же. Кажинное лето.

Снова зевнув, он посмотрел на поднятый в воздух контейнер — тот как раз повернулся и вывалил содержимое в машину. Лейф застыл на месте. Черт возьми!

Бросившись к кнопке, он заставил пресс остановиться, а затем достал мобильный телефон.

Патрик тяжело вздохнул. Суббота приняла не совсем такой оборот, как он рассчитывал. Он опять вздохнул, еще тяжелее, и обреченно огляделся. Платья, платья и снова платья. Тюль, банты, паетки и черт знает что еще. Слегка вспотев, Патрик потянул за воротник напяленного одеяния, явно предназначенного для пыток. Оно кусалось, слишком обтягивало в странных местах, и в нем было жарко, как в портативной сауне.

— Ну? — критически оглядывая его, спросила Эрика. — Как тебе? Сидит нормально? — Она обернулась к даме, которая владела магазином и явно очень обрадовалась, когда Эрика появилась там, волоча его за собой. — Надо немного укоротить, брюки, похоже, длинноваты, — сказала будущая супруга и снова повернулась к нему.

— Мы это устроим, никаких проблем. — Дама наклонилась и начала втыкать в подгиб булавки.

— Он должен быть таким… облегающим? — Патрик немного скривился и снова потянул за воротник. Ему казалось, что его лишили воздуха.

— Фрак сидит отлично, — прощебетала дама, проявив при этом чудеса ловкости, поскольку в уголке рта у нее были зажаты две булавки.

— Мне только кажется, что он чуть слишком обтягивает, — сказал Патрик, умоляюще глядя на Эрику в поисках хоть какой-то поддержки.

Но пощады явно ждать не приходилось. Она улыбнулась, как ему показалось, дьявольской усмешкой и лишь изрекла:

— Ты великолепен! Ты же хочешь выглядеть на нашей свадьбе самым лучшим образом?

Патрик задумчиво посмотрел на будущую новобрачную: сейчас в ней проявилось нечто, заставившее его насторожиться. Возможно, на женщин так влияет магазин свадебной одежды. Самому ему хотелось бежать отсюда как можно дальше. Он обреченно понял, что быстро выбраться из магазина ему может помочь только одно, и, приложив максимум усилий, выдавил из себя улыбку, не обращенную ни к кому конкретно.

— Да, — подтвердил он, — мне кажется, что я действительно начинаю чувствовать себя в нем прекрасно! Значит, берем!

Эрика радостно всплеснула руками. Патрик в тысячный раз задался вопросом, почему свадьба так влияет на женщин, что они начинают прямо сиять. Конечно, ему тоже очень хотелось жениться, но он предпочел бы сделать это как-то попроще. Хотя и не мог отрицать, что обращенный к нему счастливый взгляд Эрики грел ему сердце. Ведь главное в его жизни все-таки видеть Эрику счастливой, и если для этого требуется, чтобы он ходил в теплом, кусающемся костюме пингвина, так тому и быть. Патрик наклонился и поцеловал ее в губы.

— Ты думаешь, с Майей все в порядке?

— У Анны все-таки есть двое собственных детей, так что она, уж наверное, способна присмотреть еще за одним, — засмеялась Эрика.

— Но ведь ей сейчас приходится смотреть за тремя детьми. А что, если ей понадобится побежать за Адрианом или Эммой и Майя выскользнет на улицу…

— Прекрати, — перебила его Эрика. — Я присматривала за всеми троими целую зиму, и ничего не случилось. Кроме того, Анна говорила, что собирался заглянуть Дан. Тебе явно не о чем беспокоиться.

Патрик расслабился. Эрика права. Но он вечно боялся, что с дочкой что-нибудь случится, — возможно, из-за всего того, на что нагляделся на работе. Ему было слишком хорошо известно, в какие ужасные ситуации могут попадать люди, и в частности дети. Он где-то читал, что после появления собственного ребенка человек живет, будто с приставленным к виску заряженным пистолетом. Это во многом справедливо. Тебя все время не отпускает страх, повсюду видятся опасности. Но сейчас надо постараться выбросить эту мысль из головы. С Майей все в порядке, а им с Эрикой выдался редкий случай побыть вдвоем.

— Может, пообедаем где-нибудь? — предложил он, когда они расплатились и распрощались с хозяйкой. На улице их лица сразу ощутили тепло весеннего солнца.

— Прекрасная идея! — отозвалась Эрика и радостно взяла его под руку.

Они не спеша двинулись по торговой улице Уддеваллы, присматриваясь к имевшимся там заведениям, и под конец выбор пал на тайский ресторанчик, расположенный на одной из поперечных улиц. Они как раз собрались зайти в помещение, откуда веяло запахом карри, когда у Патрика зазвонил телефон. Патрик посмотрел на дисплей. Черт, с работы.

— Только не говори… — начала было Эрика, устало замотав головой. По выражению его лица она сразу поняла, откуда ему звонят.

— Я должен ответить, — сказал он. — Ты пока заходи, наверняка ничего серьезного.

Эрика что-то скептически забормотала, но все-таки подчинилась. Патрик остался снаружи и, отвечая, сам услышал в своем голосе недовольство.

— Да, это Хедстрём. — Раздражение на его лице быстро сменилось недоверием. — Черт возьми, Анника, что ты такое говоришь? В мусорном контейнере? Кто-то уже выехал? Мартин? О'кей. Сейчас буду. Но я в Уддевалле, так что мне потребуется некоторое время. Дай мне точный адрес. — Он покопался в кармане в поисках ручки, нашел ее, но за неимением бумаги записал адрес на ладони.

Потом нажал кнопку отбоя и глубоко вздохнул. Ему очень не хотелось сообщать Эрике о том, что обед отменяется и они едут прямо домой.

~~~

Иногда ему вроде бы вспоминалась другая, та, что была не столь мягкой и красивой, как она. Другая, обладавшая таким холодным и непреклонным голосом. Словно твердое и острое стекло. Как ни странно, иногда ему этого голоса не хватало. Он спрашивал сестру, помнит ли она ее, но та лишь мотала головой. А потом брала свое одеяло — мягкое, с маленькими розовыми мишками — и крепко прижимала к себе. И он видел, что сестра, конечно же, помнит, тоже помнит. Воспоминание таилось где-то глубоко — в груди, не в голове.

Однажды он попытался спросить об этом голосе. Где он сейчас? Кому принадлежал? Но она страшно рассердилась. Сказала, что у них есть только она. И все. Никого с твердым и резким голосом никогда не существовало. Только она. Всегда лишь она. Потом она обняла их с сестрой. Шелк ее блузки коснулся его щеки, аромат духов проник в ноздри. Прядь длинных светлых волос сестры щекотала ему ухо, но он не осмеливался пошевелиться. Не осмеливался нарушить магию. Больше он никогда не спрашивал. Слышать ее сердитый голос было столь непривычно, столь жутко, что он не отваживался рисковать.

Обычно она сердилась на него лишь тогда, когда он просился посмотреть, что скрывается снаружи. Говорить об этом он не хотел, знал, что спрашивать бесполезно, но иногда просто не мог удержаться. Сестра всегда смотрела на него большими испуганными глазами, когда он, запинаясь, задавал свой вопрос. Ее страх заставлял его внутренне сжиматься, но промолчать не удавалось. Вопрос всегда возникал, словно стихийная сила — бурлил и поднимался откуда-то изнутри, рвался наружу.

Ответ бывал одинаков. Сперва разочарованный взгляд ее глаз. Огорчение по поводу того, что хоть она и давала ему так много, давала все, а ему тем не менее хотелось большего. Чего-то другого. Затем неторопливый ответ. Иногда при ответе у нее в глазах появлялись слезы. Это было страшнее всего. Часто она опускалась на колени, обхватывала его лицо руками. Далее то же заверение — что это во имя их же блага. Неудачнику туда путь заказан. Выпусти она их из дома, им с сестрой придется плохо.

Потом она тщательно запирала перед уходом дверь. И он оставался сидеть со своими вопросами, а сестра подползала к нему поближе.

~~~

Мехмет свесился с кровати, и его вырвало. Он смутно сознавал, что все течет на пол, а не в какую-нибудь посудину, но ему было слишком плохо, чтобы переживать по этому поводу.

— Тьфу, блин, Мехмет, какая мерзость. — Голос Йонны доносился откуда-то издали, и, чуть приоткрыв глаза, Мехмет увидел, как она выбегает из комнаты.

Расстраиваться из-за этого сил тоже не было. Его мозг заполняло лишь ощущение стука и боли в висках. Во рту пересохло, и привкус выпитого спиртного отвратительным образом смешивался с блевотиной. О том, что происходило накануне вечером, Мехмет имел лишь смутное представление. Ему припоминались музыка и танцы, помнились почти обнаженные девицы, которые прижимались к нему — жадно, отчаянно и омерзительно. Он прикрыл глаза, чтобы отгородиться от этих воспоминаний, но они лишь усилились. Тошнота снова подступила, и он опять свесился с кровати. Теперь уже осталась только желчь. Мехмет услышал, как где-то поблизости, словно шмель, зажужжала камера. В голове пронеслись лица родственников. Мысль о том, что они увидят его в таком состоянии, в сотни раз усилила головную боль, но единственное, что он был способен предпринять, это натянуть на голову одеяло.

Периодически возникали обрывки слов. Они проносились туда-сюда у него в памяти, но как только он пытался соединить их вместе, они тут же растворялись. Явно было что-то такое, что ему следовало вспомнить, уловить. Сердитые, злобные слова, пущенные в кого-то, как стрелы. В каких-то людей? В него самого? Черт, не вспомнить. Он свернулся, как эмбрион, прижал кулаки ко рту. Снова возникли слова — ругательства, обвинения, грубости, рассчитанные на то, чтобы оскорбить. Если он правильно помнил — а уверенности не было, — то они достигли цели. Кто-то плакал, протестовал, но это не помогло, голоса лишь повышались, звучали громче и громче. Потом звук удара — явственный звук прикосновения кожи к коже со скоростью, рассчитанной на причинение боли. И это удалось: сквозь пелену к нему проник вой, душераздирающие рыдания. Он еще больше сжался под одеялом, пытаясь отогнать все эти бессвязные обрывки, мельтешащие в голове. Ничего не получилось. Фрагменты были настолько раздражающими и сильными, что их не остановить. Они чего-то от него добиваются. Он должен что-то вспомнить. И в то же время ему это вспоминать не хотелось — так, во всяком случае, казалось. Все было как в тумане. Потом снова подступила тошнота, и он перегнулся через край кровати.

Мельберг лежал в постели и смотрел в потолок. У него было такое чувство… Он не мог точно определить, что это за чувство. Во всяком случае, давненько он не испытывал подобного. Вероятно, лучше всего определить его как… удовлетворение. Впрочем, у него вроде не имелось для этого причин, принимая во внимание то, что он и лег спать, и проснулся в одиночестве. А с удачными свиданиями у него обычно связывалось нечто иное. Но после знакомства с Роз-Мари в его жизни все переменилось. Действительно переменилось. Изменился он сам.

Вчерашний вечер выдался таким приятным. Беседа шла с невероятной легкостью, и они разговаривали обо всем на свете. Он слушал ее с неподдельным интересом, стремился узнать о ней все: где она выросла, как проходили ее детские годы, чем она всю жизнь занималась, о чем мечтает, какую любит еду, какие смотрит передачи по телевизору. Все-все. В какой-то миг он замер, посмотрел на их отражение в оконном стекле — смеющихся, поднимающих бокалы, болтающих — и едва узнал себя. Прежде ему не доводилось видеть у себя такой улыбки, и он был вынужден признать, что она ему идет. То, что Роз-Мари идет улыбка, он уже знал.

Мельберг сцепил руки за головой и потянулся. Сквозь окно проникало весеннее солнце, и он отметил, что ему давно следовало постирать занавески.

У дверей ресторана они на прощание поцеловались — робко, осторожно. При этом Мельберг очень бережно взял ее за плечи, и прикосновение кончиков пальцев к скользкой, прохладной поверхности ткани в сочетании с ароматом духов Роз-Мари стало самым сильным эротическим переживанием, когда-либо им испытанным. Как могло получиться, что она оказывает на него такое воздействие? И ведь прошло так мало времени.

Роз-Мари… Роз-Мари… Он смаковал ее имя. Прикрыл глаза и попытался представить себе ее лицо. Они договорились, что скоро снова встретятся. Он задумался над тем, в котором часу ей уже можно позвонить. Однако вдруг это покажется слишком назойливым? Чересчур поспешным? Но, черт возьми, будь что будет, он не в силах затевать с Роз-Мари какую-то сложную игру. Мельберг посмотрел на наручные часы. Ранним утром это уже никак не назовешь. Она наверняка проснулась. Он потянулся за телефоном, но не успел поднять трубку, как тот зазвонил сам. На дисплее высветилась фамилия Хедстрём. Ничего хорошего это не предвещало.

Патрик прибыл к месту находки одновременно с техниками. Вероятно, они выехали из Уддеваллы примерно тогда же, когда он сел в машину, чтобы отвезти Эрику домой. Обратная дорога во Фьельбаку прошла довольно мрачно. Эрика в основном смотрела в окно — не сердито, просто огорченно и разочарованно, и он ее понимал: сам он тоже был расстроен и разочарован. В последние месяцы им так редко удавалось побыть наедине. Патрик едва мог припомнить, когда они в последний раз сидели, разговаривали и общались только вдвоем. Временами он ненавидел свою работу и в такие минуты всерьез задавался вопросом, почему выбрал профессию, которая на практике полностью лишала его выходных дней. Его могли вызвать в любой момент — отдых от работы постоянно отделял лишь один телефонный звонок. Но в то же время она ему так много давала — прежде всего, удовлетворение, возможность почувствовать, что от него действительно что-то зависит, по крайней мере иногда. Он никогда бы не вынес работы по специальности, где требовалось бы целыми днями копаться в бумагах и менять цифры. Профессия полицейского наполняла его жизнь смыслом, создавала ощущение нужности. Проблема или, скорее, дилемма заключалась в том, что в нем нуждались и дома.

Черт, почему так трудно все совмещать, думал Патрик, заворачивая на парковку и останавливаясь неподалеку от зеленой мусороуборочной машины. Вокруг толпилось много народу, но техники обтянули довольно большое пространство позади нее заградительной лентой, чтобы там никто не топтался и не портил важных следов. Руководитель технической бригады, Турбьёрн Рюд, подошел к Патрику, протягивая руку.

— Привет, Хедстрём. Зрелище, доложу, не из приятных.

— Да, я слышал, что к Лейфу в кузов попало кое-что непредвиденное. — Патрик кивнул в направлении сборщика мусора, удрученно стоявшего чуть поодаль.

— Да, он получил сильный шок. Зрелище еще то. Она по-прежнему лежит на месте, мы не хотели ее пока перемещать. Пойдем, глянешь, только смотри, куда ступаешь. Кстати, возьми. — Турбьёрн протянул ему две полоски резины.

Патрик наклонился и обмотал ими ботинки, чтобы отпечатки его ног можно было легко отличить от возможных следов преступника или преступников, после чего они вместе перешагнули через бело-голубую оградительную ленту. Как только они приблизились к машине, Патрик почувствовал беспокойство в желудке и с трудом подавил желание развернуться и уйти подальше. Эту часть работы он по-настоящему ненавидел. Перед тем как встать на цыпочки и заглянуть в последний резервуар мусороуборочной машины, ему, как всегда, пришлось сделать над собой усилие.

Посреди отвратительной, дурно пахнущей мешанины из старых пищевых отходов, консервных банок, банановой кожуры и всего прочего лежала обнаженная девушка — согнувшись пополам и закинув ноги за голову, словно собираясь выполнить какой-то сложный акробатический элемент. Патрик вопросительно посмотрел на Турбьёрна Рюда.

— Rigor mortis,[23] — сухо пояснил тот. — Мышцы застыли в такой позиции после того, как ее сложили вдвое, чтобы засунуть в мусорный контейнер.

Патрик скривился. Не просто убить девушку, а еще избавиться от тела, как от обычных отходов, засунув в мусорный контейнер, — это свидетельствовало о невероятном хладнокровии и сильнейшем презрении к человеку как таковому. Просто омерзительно. Он отвернулся.

— Сколько времени займет обследование места преступления?

— Пару часов, — ответил Турбьёрн. — Полагаю, вы пока начнете опрашивать народ в поисках свидетелей. Боюсь, что с этим тут дело обстоит неважно. — Он кивнул в сторону пустых и заброшенных домов, еще только ожидающих появления дачников. Правда, кое-где люди жили круглый год, так что оставалось надеяться на удачу.

— Что тут произошло? — послышался голос Мельберга, раздраженный, как всегда.

Обернувшись, Патрик с Турбьёрном увидели мчавшегося к ним на всех парах начальника.

— В этом мусорном контейнере лежала женщина, — ответил Патрик, указывая на стоящий возле дороги железный ящик. Двое техников как раз натягивали перчатки, собираясь им заняться. — Ее обнаружили, когда Лейф, — теперь он показал на обладателя этого имени, — опорожнял контейнер. Поэтому она лежит в мусороуборочной машине.

Мельберг воспринял это как призыв перелезть через заграждение, подойти к машине и посмотреть. Турбьёрн даже не попытался заставить его обмотать обувь резиновой лентой. Это не имело значения: им уже доводилось исключать обувь Мельберга при обследованиях мест преступления, поэтому отпечатки его подошв имелись в регистре.

— Тьфу, дьявол, — произнес начальник, зажимая нос. — Какая омерзительная вонь.

Он отошел, казалось удрученный больше запахом из мусороуборочной машины, чем видом трупа девушки. Патрик мысленно вздохнул. Все как всегда. Можно было не сомневаться в том, что Мельберг обязательно поведет себя неподобающим образом.

— Вы знаете, кто она такая? — Шеф посмотрел на них испытующе, и Патрик помотал головой.

— Нет, нам пока ничего не известно. Я собираюсь позвонить Ханне и попросить ее проверить, не поступало ли вчера сообщений о том, что какая-нибудь девушка не вернулась домой. Мартин уже едет, и я подумал, что мы с ним пока сможем начать обходить те немногие участки, где кто-то живет.

Мельберг мрачно кивнул.

— Да, звучит разумно. Я как раз собирался это предложить.

Патрик с Турбьёрном переглянулись: начальник, как обычно, приписывал себе чужие идеи, редко предлагая какие-нибудь собственные.

— Ну и где же наш доблестный Мулин? — спросил тот, недовольно оглядываясь по сторонам.

— Он должен быть здесь с минуты на минуту, — ответил Патрик.

Словно по договоренности, именно в это мгновение появилась машина Мартина. На обочине узкой гравиевой дороги уже не хватало мест для парковки, и ему пришлось немного сдать назад, чтобы отыскать свободный «карман». Когда Мартин подошел к ним, вид у него был усталый, рыжие волосы стояли дыбом, а на лице виднелся отпечаток подушки.

— В этом контейнере была девушка, сейчас она лежит в мусороуборочной машине, — кратко проинформировал его Патрик.

Мартин лишь кивнул, не порываясь подойти и посмотреть. При виде мертвых тел его обычно выворачивало наизнанку.

— Ведь это вы с Ханной работали вчера вечером? — спросил Патрик.

Мартин кивнул:

— Да, мы присматривали за вечеринкой в клубе. И не напрасно. Там творилось черт-те что, и я вернулся домой только в четыре.

— Что там происходило? — Патрик наморщил лоб.

— Отчасти самые обычные дела: несколько человек перебрали, были кое-какие разборки на почве ревности, два парня по пьяни подрались. Но это не шло ни в какое сравнение с перепалкой, устроенной участниками шоу. Нам с Ханной пришлось несколько раз их разнимать.

— Вот как! — Патрик навострил уши. — Из-за чего? Что послужило поводом?

— Они явно все разозлились на одну из своих девиц — на ту, у которой огромная силиконовая грудь. Ей пару раз здорово вмазали, прежде чем нам удалось положить этому конец. — Мартин устало потер глаза.

У Патрика закралось подозрение.

— Будь добр, пойди и посмотри на девушку в машине.

Мартин скривился.

— Это необходимо? Ты же знаешь, как я… — Он умолк и покорно кивнул. — Конечно посмотрю, но зачем?

— Ты только взгляни, — попросил Патрик, пока не хотевший раскрывать свои соображения. — Потом объясню.

— О'кей, — с удрученным видом согласился Мартин и взял протянутые Патриком резиновые ленты. Обмотав ими ботинки, он с поникшими плечами перелез через ограждение и медленно двинулся к задней части мусороуборочной машины. В последний раз глубоко вдохнув, он заглянул внутрь, после чего поспешно повернулся к Патрику. На лице его отразилось удивление. — Но это же…

Патрик кивнул.

— Девушка из «Покажи мне Танум». Я понял, как только ты о ней заговорил. К тому же по телу видно, что ей крепко досталось.

Мартин осторожно отступил от машины. Лицо у него было мертвенно-бледным, и Патрик видел, что он всеми силами пытается удержать завтрак внутри. После нескольких минут борьбы Мартин признал свое поражение и бросился к ближайшему кусту.

Патрик направился к Мельбергу, который, активно жестикулируя, разговаривал с Турбьёрном Рюдом.

— Жертву опознали, — прервал он их беседу. — Это одна из участниц реалити-шоу. У них вчера была дискотека в клубе, и, по словам Мартина, девушка в течение вечера неоднократно оказывалась в центре разборок.

— Разборок? — переспросил Мельберг, нахмурив брови. — Ты хочешь сказать, что ее забили до смерти?

— Этого я не знаю, — ответил Патрик, стараясь подавить раздражение в голосе. Иногда он просто не выдерживал идиотских вопросов Мельберга. — Причину смерти может установить только судмедэксперт, когда проведет вскрытие. — «Что тебе следовало бы знать самому», — мысленно добавил он, но сдержался. — Однако нам явно необходимо побеседовать с остальными членами группы. И позаботиться о доступе ко всем сделанным вечером видеозаписям. В порядке исключения, у нас, кажется, имеется абсолютно надежный свидетель.

— Да, я как раз собирался сказать, что камеры, возможно, зафиксировали что-нибудь полезное. — Мельберг надулся, уверенный, что идея изначально принадлежала ему.

Патрик сосчитал до десяти — это становилось довольно утомительным. Он играл в такую игру уже несколько лет, и его терпение подходило к концу.

— Тогда мы поступим так, — сказал он с напускным спокойствием. — Я сейчас позвоню Ханне, чтобы узнать о ее наблюдениях. Нам надо также переговорить с продюсерами шоу, а затем, вероятно, стоит проинформировать руководство округа. Я уверен, все согласятся с тем, что съемки необходимо немедленно прекратить.

— Это еще почему? — с удивлением спросил Мельберг.

Патрик бросил на начальника изумленный взгляд.

— Это же очевидно! Ведь убили одну из участниц! Едва ли они смогут продолжать съемки!

— Я вовсе не так уверен, — возразил Мельберг. — Насколько я знаю Эрлинга, то он сделает все для того, чтобы они гнали дальше. Для него этот проект дело престижа.

У Патрика на мгновение возникло леденящее и в высшей степени необычное ощущение, что Мельберг прав. Но поверить его словам все-таки было трудно. Ведь не могут же они оказаться столь циничными!

Ханна и Ларс сидели за столом в гробовом молчании. Их апатичный и усталый вид полностью отвечал самочувствию, и все то, что висело между ними в воздухе, только усугубляло тягостное ощущение. Им следовало так о многом поговорить, но они, как всегда, молчали. Ханна чувствовала знакомое беспокойство в желудке, из-за чего яйцо, которое она ела, на вкус казалось большим куском картона. Она с усилием заставляла себя жевать и проглатывать, жевать и проглатывать.

— Ларс, — начала она, но тут же пожалела об этом. Произнесенное в тишине имя показалось таким мрачным и чужим. Она сглотнула и предприняла новую попытку. — Ларс, нам необходимо поговорить. Так больше продолжаться не может.

Он не смотрел в ее сторону. Все его усилия были направлены на приготовление бутерброда. Она с восхищением наблюдала за тем, как он водит ножом с маслом — взад и вперед, взад и вперед, — пока масло идеально не распределяется по всему куску хлеба. В этом движении было что-то гипнотическое, и, когда Ларс воткнул нож обратно в масленку, Ханна вздрогнула.

— Ларс, милый, поговори со мной, — снова попыталась она. — Просто поговори. Так продолжаться больше не может. — Она сама слышала отчаяние и молящие нотки в собственном голосе.

Ей казалось, будто ее заперли в поезде, мчащемся со скоростью двести километров в час, и ей никак не выбраться, а пропасть с каждой секундой приближается. Хотелось наклониться вперед, схватить его за плечи, встряхнуть и заставить разговаривать, но в то же время она понимала, что это бессмысленно. Он находился там, куда ей путь заказан, куда ее никогда не впустят.

Ханна смотрела на него, ощущая страшную тяжесть в груди, в сердце. Она умолкла, снова капитулировала. Далеко не в первый раз. Но ведь она его так любит. Всего целиком — каштановые волосы, по-прежнему растрепанные после сна, морщины, появившиеся слишком рано, но придававшие его лицу характер, щетину, своим прикосновением напоминавшую тонкую наждачную бумагу.

Должен ведь быть какой-то способ. Она его просто не знает. Нельзя же допустить, чтобы они рухнули в черную преисподнюю — вместе, но тем не менее по отдельности. Ханна импульсивно наклонилась вперед и взяла его за руку. Почувствовала, как он вздрогнул — легонько, как осиновый лист. Она заставила его руку успокоиться, прижав ее к столу, заставила его посмотреть ей в глаза. Возникло одно из тех мгновений, что выпадают в жизни всего несколько раз. Мгновение, когда можно говорить только правду — правду об их союзе, об их жизни, о прошлом.

Она открыла рот — и тут зазвонил телефон. Ларс вздрогнул и высвободил руку, затем опять потянулся за ножом для масла. Мгновение было упущено.

— Как ты думаешь, что теперь будет? — тихо спросила Тина у Уффе, когда они, стоя перед зданием клуба, глубоко затягивались каждый своей сигаретой.

— Откуда мне знать, — засмеялся тот. — Думаю, ни хрена.

— Но после вчерашнего… — Не в силах подобрать слова, она уставилась на носки сапог.

— Вчерашнее ни хрена не значит, — заявил Уффе, выпустив в неподвижный весенний воздух белое кольцо дыма. — Ни хрена не значит, поверь мне. Такие программы стоят массу денег, черта с два они свернутся и потеряют все, что уже вложили. Даже не думай.

— Я не так в этом уверена, — мрачно сказала Тина, не поднимая глаз. Выросший на ее сигарете длинный столбик пепла упал прямо на замшевые сапоги. — Блин, — выругалась она и, поспешно наклонившись, принялась счищать пепел. — Теперь сапоги испорчены! А ведь они чертовски дорогие! Бли-ин!

— Так тебе и надо, — усмехнулся Уффе. — Ты ведь чертовски избалована!

— Избалована? — прошипела Тина, поднимая на него глаза. — Если мои родители не сидели всю жизнь на социалке, а работали и скопили немного денег, то это еще не значит, что я избалована.

— Слушай, кончай трепаться о моих родителях! Ты о них ни хрена не знаешь! — Уффе угрожающе помахал у нее перед носом сигаретой.

Но Тина не дала себя запугать, а, напротив, шагнула поближе.

— Я вижу тебя насквозь! Не надо иметь ума палату, чтобы просчитать, что за люди твои родители!

Уффе сжал кулаки, у него на лбу запульсировала жилка. Тина поняла, что совершила ошибку. Вспомнив вчерашний вечер, она отступила на шаг назад. Пожалуй, не стоило это говорить. Как раз когда Тина открыла рот, чтобы попытаться сгладить ситуацию, к ним подошел Калле, с удивлением переводящий взгляд с одного на другого.

— Чем вы тут, черт подери, занимаетесь? Драться, что ли, собрались? — Он засмеялся. — Ну, Уффе, ты у нас мастер лупить телок, так что давай! Устрой-ка нам маленький повтор.

Уффе только фыркнул и опустил руки, но продолжал сверлить Тину мрачным взглядом, и та отступила еще на шаг. Уффе явно был не в себе. Вновь возникли отрывочные картинки и звуки вчерашнего вечера. Тина нервно развернулась и пошла в дом. Последнее, что до нее донеслось, прежде чем дверь захлопнулась, была фраза, которую тихо произнес Уффе, обращаясь к Калле:

— Ты ведь у нас на этот счет тоже не дурак.

Ответа Калле она уже не уловила.

Бросив взгляд на зеркало в прихожей, Эрика убедилась, что вид у нее такой же унылый, как настроение. Она медленно сняла куртку и платок, а потом с любопытством прислушалась. Среди оглушительных, правда, слава богу, веселых детских криков можно было различить, помимо принадлежащего Анне, еще один взрослый голос. Когда она вошла в гостиную, посреди комнаты по полу большой кучей катались трое детей и двое взрослых. Они боролись и кричали, во все стороны торчали руки и ноги, и куча напоминала какое-то страшное чудовище.

— Что тут такое происходит? — спросила Эрика, придав голосу максимальную солидность.

Анна с удивлением подняла глаза. Ее обычно аккуратно причесанные волосы были сильно взъерошены.

— Привет! — воскликнул Дан, который тоже глянул было на хозяйку, но затем сразу вернулся к борьбе с Эммой и Адрианом. Майя заливалась смехом так, что даже вскрикивала, и старалась помочь ребятам, изо всех сил дергая Дана за ноги.

Анна встала и отряхнула колени. Через окно струился мягкий весенний свет, образуя ореол вокруг ее светлых волос, и Эрику поразило, до чего младшая сестра красива. Кроме того, она впервые заметила, как Анна похожа на мать. От этой мысли снова запульсировала постоянно таившаяся в сердце боль. Сразу возник вечный вопрос: почему? Почему мать их не любила? Почему им никогда не удавалось дождаться от Эльси доброго слова, ласкового прикосновения или хоть чего-нибудь подобного? Они видели от нее лишь равнодушие и холод. Отец был полной противоположностью: там, где она действовала жестко, он проявлял мягкость, если она обдавала их холодом, то он согревал, пытался объяснить, простить, вознаградить. Отчасти у него это получалось, но полностью заменить ее он не мог. В душе по-прежнему зияла пустота, хотя прошло уже четыре года с тех пор, как Туре и Эльси вместе погибли в автомобильной аварии.

Анна смотрела на нее с удивлением, и Эрика поняла, что стоит и пялится на сестру. Она попыталась принять невозмутимый вид и улыбнулась.

— Где Патрик? — спросила Анна и, бросив последний веселый взгляд на кучу на полу, направилась в кухню. Эрика пошла следом, так и не ответив. — Я как раз поставила кофе. — сообщила Анна и начала разливать его по трем чашкам. — И мы с детьми испекли булочки. — Только тут Эрика почувствовала висевший в воздухе заманчивый запах корицы. — Но тебе лучше придерживаться этого, — сказала Анна, поставив перед Эрикой тарелку с чем-то маленьким и сухим.

— Что это? — разочарованно спросила та, осторожно щупая лежавшее на тарелке.

— Печенье из цельного зерна, — ответила Анна, повернулась спиной к сестре и начала перекладывать в корзинку остывавшие на столе возле плиты свежеиспеченные булочки.

— Но… — слабым голосом произнесла Эрика, почувствовав, как у нее потекли слюнки при виде больших, пышных булочек с сахарной крошкой.

— Я же думала, что вас долго не будет, и собиралась пощадить тебя и убрать их в морозилку до твоего возвращения. Теперь пеняй на себя. И если тебе требуется мотивация, думай о платье.

Эрика взяла одно печенье и скептически сунула в рот. Ее опасения оправдались: с таким же успехом можно было жевать кусок древесно-стружечной плиты.

— Ну где же Патрик? И почему вы так рано вернулись? Я думала, вы воспользуетесь случаем и немного расслабитесь, погуляете по городу, пообедаете и так далее. — Анна уселась за кухонный стол и прокричала в гостиную: — Кофе на столе!

— Патрика вызвали на работу, — ответила Эрика и, сдавшись, опустила печенье обратно на тарелку — она все еще разжевывала первый и единственный кусочек.

— На работу? — с удивлением переспросила Анна. — Но его же обещали не занимать в эти выходные?

— Да, обещали, — с горечью подтвердила Эрика. — Но ему действительно надо было ехать. — Она помедлила, обдумывая, как лучше сформулировать дальнейшее. Потом сказала как отрезала: — Мусорщик Лейф сегодня утром обнаружил у себя в мусороуборочной машине труп.

— В мусороуборочной машине? — изумилась Анна. — Как он туда попал?

— Очевидно, первоначально лежал в мусорном контейнере, и когда Лейф стал его опорожнять, то…

— Господи, какой ужас! — воскликнула Анна, уставившись на Эрику. — Но кто это? Это убийство? Вероятно, да, — сама ответила она на свой вопрос. — Как иначе кто-то мог угодить в мусорный контейнер? Господи, какой ужас, — повторила она.

Дан, который как раз зашел в кухню, посмотрел на них вопросительно и уселся рядом с Эрикой.

— Что у вас тут такого ужасного?

— Патрику пришлось поехать на работу, Лейф обнаружил у себя в мусороуборочной машине труп, — опередив Эрику, объяснила Анна.

— Ты шутишь? — с таким же озабоченным видом произнес Дан.

— К сожалению, нет, — мрачно сказала Эрика. — Но я буду признательна, если вы не станете об этом распространяться. Со временем все выйдет наружу, но нам незачем подкидывать сплетницам больше пищи, чем следует.

— Разумеется, мы никому не скажем, — пообещала Анна.

— Не понимаю, как Патрик выдерживает на своей работе, — заметил Дан, принимаясь за булочку. — Я бы никогда с таким не справился. По мне, так учить четырнадцатилетних школьников грамматике уже достаточно страшно.

— Я бы тоже не выдержала, — согласилась с ним Анна, глядя прямо перед собой пустыми глазами.

Дан с Эрикой выругались про себя: трупы и убийства, вероятно, не самая удачная тема для разговора при Анне.

— Не беспокойтесь за меня, — словно прочитав их мысли, сказала та. — Можете говорить об этом сколько угодно. — Она слабо улыбнулась, и Эрика представила себе, какие картины завертелись у нее в голове. — Ребята, тут есть булочки! — еще раз прокричала Анна, нарушив тягостную атмосферу.

Они услышали, как по полу застучали две пары ног, а также по паре рук и коленей, и уже через несколько секунд из-за угла показался первый любитель булочек.

— Булочка, я хочу булочку! — заголосил Адриан, ловко забираясь на свой стул.

Следом появилась Эмма, и под конец приползла Майя, которая быстро усвоила значение слова «булочка». Эрика стала вставать, но Дан ее опередил: он поднял Майю, не удержавшись, поцеловал ее в щечку, осторожно посадил в детский стульчик, отломал от булочки несколько маленьких кусочков и дал ей. Появление перед ней такого количества сахара вызвало у девочки широкую улыбку, обнажившую две маленькие рисинки, уже успевшие вылезти на нижней челюсти. Взрослые просто не могли не заулыбаться — малышка была само очарование.

О трупах и убийствах никто больше не говорил. Однако всех не покидала мысль о том, что предстояло Патрику.

В маленькой кухне здания полиции все сидели с довольно рассеянным видом. Лицо Мартина по-прежнему оставалось неестественно бледным, и он выглядел таким же усталым, как и Ханна. Патрик стоял, прислонившись к мойке, и ждал, пока коллеги нальют себе кофе. Потом, получив одобрительный кивок от Мельберга, заговорил.

— Сегодня утром Лейф Кристенссон — владелец уборочной фирмы, обнаружил у себя в машине труп. Собственно говоря, труп лежал засунутым в мусорный контейнер и угодил в машину, когда Лейф стал его опорожнять. Должен заметить, что Лейф получил сильный шок. — Патрик сделал паузу, глотнул кофе из стоявшей рядом кружки, после чего заговорил далее. — Мы быстро прибыли на место и смогли констатировать, что речь идет о мертвой женщине. Анализ ситуации позволил нам сделать предварительный вывод о том, что мы имеем дело с убийством. На теле женщины присутствуют некоторые повреждения, свидетельствующие о применении насилия, что подтверждает наш вывод. Однако точно мы все узнаем только после получения результатов вскрытия. Пока же мы, следовательно, работаем, исходя из предположения о том, что ее убили.

— А нам известно, кто… — спросил Йоста, но Патрик прервал его кивком.

— Да, женщина опознана. — Патрик повернулся к Мартину, которому вновь пришлось бороться с тошнотой, когда у него перед глазами встала недавно виденная картина. Казалось, он был все еще не в силах членораздельно высказываться, поэтому Патрик продолжил сам: — Похоже, что это одна из участниц шоу «Покажи мне Танум». Девушка, которую все зовут Барби. Мы скоро получим сведения о ее настоящем имени. В сложившихся обстоятельствах представляется несколько непристойным называть ее Барби.

— Мы… мы с Мартином… видели ее вчера… — произнесла Ханна. Она переводила взгляд с Патрика на Мартина, и на лице ее явно читалось напряжение.

— Я об этом слышал, — подтвердил Патрик, кивнув в сторону товарища. — Мартин ее и опознал. Там были какие-то разборки? — поинтересовался он, вопросительно подняв брови и призывая Ханну продолжать.

— Да-а… — медленно ответила она, будто подбирая слова. — Да, в какой-то момент страсти накалились. Другие участники накинулись на нее, но я видела только словесную перебранку и несколько толчков, не более. Мы, — она кивнула в сторону Мартина, — мы вмешались и разняли их, и последнее, что я видела, это как Барби, плача, побежала в сторону селения.

— Да, верно, — Мартин согласно кивнул. — Ругань и крики действительно были, но ничего такого, что могло бы привести к подобным повреждениям.

— Нам придется побеседовать с этой компанией, — сказал Патрик. — Узнать, в чем, собственно, было дело. И видел ли кто-нибудь, — ему не хотелось вновь произносить это имя, но другого он пока не знал, — куда… Барби побежала. Нам надо также поговорить со съемочной группой, забрать то, что они вчера наснимали, и просмотреть пленку.

Анника записывала за Патриком перечень заданий. Он на несколько секунд задумался, потом кивнул ей и добавил:

— Еще нам надо проследить за тем, чтобы оповестили ее семью. И узнать, не заметили ли что-нибудь местные участники вечеринки. — Он опять умолк, а затем продолжил уже более суровым голосом: — Когда информация распространится, а речь идет максимум о паре часов, поднимется страшная шумиха. Это новость государственного масштаба, поэтому нам надо быть готовыми к тому, что в течение всего расследования нас станут усиленно осаждать. Внимательно следите за тем, с кем разговариваете и что говорите. Я не хочу, чтобы в СМИ просочилась масса информации, не санкционированной мною. — Тут он поколебался, но затем добавил: — И Мельбергом.

По правде говоря, его беспокоило в основном то, чтобы лишнего не сболтнул сам Мельберг. Их начальник обожал находиться в центре внимания, и ловкий журналист вполне мог вытянуть из него всю имевшуюся информацию о деле. Однако Патрик не мог на это повлиять. Мельберг являлся, по крайней мере на бумаге, начальником отделения, и вставить ему кляп в рот Патрик не имел возможности. Ему оставалось просто-напросто держать кулачки и надеяться на то, что у шефа в голове присутствует хоть капля разума, хотя за это он отнюдь не поручился бы.

— Мы поступим следующим образом. Я поеду и поговорю с этим парнем, продюсером… — Он пощелкал пальцами, пытаясь вспомнить имя.

— Реном, Фредриком Реном, — подсказал Мельберг, и Патрик с удивлением благодарно кивнул — шеф крайне редко помогал нужной информацией.

— Именно с Фредриком Реном, — повторил Патрик. — Мартин и Ханна, вы сядете и составите отчет о том, что видели прошлым вечером. А Йоста… — Он судорожно искал какое-нибудь разумное задание для Йосты, и под конец ему пришла в голову мысль: — Йоста, узнай побольше о хозяевах дома, которому принадлежит этот мусорный контейнер. Я сомневаюсь в том, что тут имеется какая-то связь, но ведь никогда нельзя быть уверенным.

Йоста устало кивнул. При мысли о конкретном задании у него сразу возникло ощущение тяжести в груди.

— Ну хорошо, — подытожил Патрик, хлопнув в ладоши в знак того, что совещание окончено. — Значит, всем есть чем заняться.

Все что-то пробормотали в ответ и встали. Патрик смотрел на спины удалявшихся коллег. Его интересовало, до конца ли они понимают, какая стихия на них обрушится. Скоро все прожектора Швеции обратятся к Танумсхеде. Нет никаких сомнений в том, что им всем придется привыкать к регулярному появлению названия их городка на страницах газет.

— Черт, как классно это будет смотреться! Дело попахивает продолжительным успехом! — Фредрик Рен хлопнул монтажера по спине.

Они сидели в тесном закутке автобуса-студии и, просмотрев вчерашний материал, начинали его монтировать. Увиденное Фредрику понравилось, однако всегда ведь можно что-то улучшить.

— Нельзя ли добавить немного недовольных возгласов во время пения Тины? На пленке это звучит несколько жидковато, а мне думается, что такое паршивое выступление заслуживает более сильного проявления эмоций.

Он засмеялся, и монтажер с энтузиазмом закивал. Добавить возгласов труда не составляло: стоит лишь слегка наложить звук на нескольких каналах, и создастся впечатление, будто кричит вся собравшаяся публика.

— Отличная подобралась группка, — радовался Фредрик, откинувшись на спинку стула и положив ногу на ногу. — Они полные идиоты, но сами этого не понимают. Взять, например, Тину. Она всерьез воображает, что станет новой Каролой,[24] а сама не может взять ни одной верной ноты! Я разговаривал с парнем, продюсировавшим ее сингл, так тот сказал, что извелся, пока добился хоть сколько-нибудь приличного звучания. По его словам, девка так чертовски фальшивила, что динамики едва не развалились. — Фредрик засмеялся и склонился к столу, снабженному множеством кнопок и регуляторов. Он повернул тот, на котором значилось «Громкость». — Послушай. Дико смешно! — Фредрик захохотал так, что у него потекли слезы, и монтажер тоже не смог сдержать усмешку, услышав новую версию песни «I Want to Be Your Little Bunny»,[25] которая вполне могла бы сделать исполнительницу председателем шведского союза людей, которым медведь наступил на ухо. Ничего удивительного, что жюри «Идола» ее завалило.

Их смех прервал решительный стук в дверь автобуса.

— Входите, — крикнул Фредрик, оборачиваясь, чтобы посмотреть, кто там.

Открывшего дверь мужчину он видел впервые.

— Да? Чем могу быть полезен?

При виде полицейского жетона продюсер почувствовал неприятное ощущение в желудке. Ничего хорошего это не предвещало. Или же предвещало, в зависимости от того, что произошло и может ли это сгодиться для ТВ-показа.

— Ну что они там еще натворили? — Он усмехнулся и встал, чтобы подойти поздороваться.

Полицейский вошел, с некоторым трудом отыскал среди всех шнуров и кабелей сидячее место и с любопытством огляделся.

— Да, вот тут все и происходит, — с гордостью пояснил Фредрик. — Трудно поверить, что нам удается делать здесь программы, которые возглавляют зрительские рейтинги. Ну разумеется, еще происходит кое-какая централизованная обработка, — нехотя признался он. — Но грубая работа делается тут.

Полицейский, представившийся как Патрик Хедстрём, вежливо кивнул. Потом кашлянул.

— Дело в том, что у нас печальные новости, — сказал он. — Речь идет об одном из ваших участников.

Фредрик закатил глаза.

— И о ком же из них? — спросил он со вздохом. — Позвольте мне угадать… вероятно, что-нибудь выкинул Уффе. — Он обратился к монтажеру: — Я же говорил, что Уффе первым внесет некий элемент драматизма!

Фредрик снова обернулся к полицейскому, испытывая все большее любопытство. Он уже прокручивал в голове возможности включения инцидента в программу, что бы там ни произошло, и смотрел на полицейского с явным нетерпением.

Патрик вновь кашлянул и тихо сообщил:

— Я сожалею, но одного из участников нашли мертвым.

В маленьком помещении словно разорвалась бомба. Все замерло. Слышалось только жужжание аппаратуры.

— Что вы сказали? — переспросил наконец Фредрик, понемногу приходя в себя. — Одного из них нашли мертвым? Кого же? Где? Как?

Он чувствовал, что мысли вертятся у него в голове с бешеной скоростью. Что произошло? В какой-то части мозга уже начала выстраиваться медийная стратегия. Во время съемок реалити-шоу такого еще не приключалось. Секс — разумеется, теперь уже вчерашний день, беременность — тут первооткрывателем стал норвежский «Большой Брат», сватовство — здесь с Оливером и Каролиной в десятку попал шведский «Большой Брат». Ну, драка с железными трубами в «Баре» несколько недель не сходила со страниц газет. Но смерть! Это нечто совершенно новое, уникальное. Он напряженно ждал, пока полицейский ответит на заданные вопросы; впрочем, ждать ему пришлось всего несколько секунд.

— Речь о девушке, которую называют Барби. Ее обнаружили сегодня утром в… — Патрик поколебался и, собравшись с духом, продолжил: — В мусорном контейнере. Все указывает на то, что ее лишили жизни.

— Лишили жизни? — повторил это старомодное выражение Фредрик. — Убили? Ее убили? Вы это хотите сказать? Кто же?

Его растерянный вид, вероятно, полностью соответствовал внутреннему ощущению. Такое развитие событий никак не вписывалось в перечень вариантов, возникший было у него в голове.

— На данный момент подозреваемого у нас нет. Но мы очень скоро начнем допрашивать участников шоу. Следившие за порядком на вчерашней вечеринке полицейские сообщили, что между убитой и остальными участниками происходили конфликты.

— Да, там имело место немного толчков, крепких выражений и тому подобного, — подтвердил Фредрик, припомнив только что просмотренные сцены. — Но ничего настолько серьезного, чтобы… — Он не закончил фразу, да этого и не требовалось.

— Мы также хотим получить отснятые вчера пленки. — Патрик говорил сухо, глядя продюсеру прямо в глаза.

Тот взгляда не отвел.

— Я не уполномочен выдавать какие-либо пленки, — спокойно ответил он. — Пока мне не предъявят юридический документ, где бы говорилось, что я обязан выдать материал, он останется здесь. Любые другие варианты неприемлемы.

— Разве вы не понимаете, что мы расследуем убийство? — сердито, но без всякого удивления спросил Патрик. Конечно, он надеялся, но иного ответа не ожидал.

— Понимаю, но мы не имеем права выдавать материал просто так. Тут замешано много этических принципов. — Он мягко, но с сожалением улыбнулся Патрику, который лишь фыркнул в ответ. Они оба знали, что причиной отказа является отнюдь не этика.

— Но я исхожу из того, что, учитывая произошедшее, вы немедленно прекратите съемки, — полуутвердительно произнес Патрик.

Фредрик с сожалением покачал головой.

— Об этом не может быть и речи. У нас забронировано телевизионное время на ближайшие четыре недели, и прекратить производство… Нет, это просто-напросто невозможно. И думаю, Барби бы этого не захотела, она бы, вероятно, настаивала на том, чтобы мы продолжали.

Взглянув на Патрика, он понял, что зашел слишком далеко. Лицо полицейского сильно покраснело, и ему, похоже, стоило немалых усилий сдержать пару крепких выражений.

— Не хотите же вы сказать, что продолжите съемки, невзирая на… — Он раздраженно запнулся и вставил: — Как ее на самом деле зовут? Я не могу продолжать называть девушку Барби, это звучит унизительно! И мне, кстати, понадобятся все ее данные и сведения о ближайших родственниках. Вы можете допустить выдачу подобной информации или это тоже вопрос этики?

В последнем слове чувствовался сарказм, но злость Патрика на Фредрика не действовала. Он привык разбираться с враждебными чувствами, которые почему-то столь часто вызывали реалити-шоу, и спокойно ответил:

— Ее зовут Лиллемур Перссон. Она выросла в приемной семье, поэтому никакие ближайшие родственники у нас не значатся. Но мы предоставим вам все имеющиеся у нас сведения. Никаких проблем. — Он вежливо улыбнулся. — Когда вы начнете допросы? Есть ли у нас какой-нибудь шанс их поснимать? — Это была лишь попытка, но убийственный взгляд Патрика пресек надежды на корню.

— Допросы мы начнем незамедлительно, — коротко ответил Патрик и поднялся, чтобы выбраться из автобуса. Он даже не стал прощаться, а просто громко захлопнул за собой дверь.

— Вот это класс, — затаив дыхание, произнес Фредрик, а монтажер смог лишь кивнуть.

Фредрик пытался переварить выпавшую на их долю удачу. Какую потрясающую драму они смогут донести прямо в дома телезрителей! Смотреть будет вся Швеция. На секунду он подумал о Барби, потом снял трубку. Об этом надо сообщить начальству. «Покажи мне Танум» пойдет как CSI.[26] Супер, вот это будет успех!

— Как мы поступим? — спросил Мартин. Они с Ханной решили остаться работать на кухне, и он потянулся к кофеварке, чтобы долить им кофе. Ханна добавила немного молока и размешала. — Сперва напишем каждый свой отчет или будем сразу сочинять вместе?

Ханна на секунду задумалась.

— Думаю, картина получится наиболее полной, если мы будем писать общий отчет, попутно сравнивая наши воспоминания.

— Пожалуй, ты права. — Мартин открыл и подключил ноутбук. — Кто будет писать, ты или я?

— Пиши ты. Я по-прежнему печатаю одним пальцем, и мне никогда не удается добиться приличной скорости.

— О'кей, тогда писать буду я, — засмеялся Мартин, вводя пароль. Он открыл вордовский документ и приготовился заполнять его словами. — Я обратил внимание на ссору, только когда услышал громкие голоса позади дома. У тебя такое же впечатление?

Ханна кивнула.

— Да, согласна. До этого нам пришлось вмешаться только раз, когда та девица напилась настолько, что не держалась на ногах. Который это мог быть час? Двенадцать? — Пока Ханна говорила, Мартин записывал. — Потом — думаю, где-то около часа — я услышала, что два человека ругаются. Я позвала тебя, мы зашли за дом и увидели Барби и Уффе.

— Мм, — произнес Мартин, продолжая писать. — Я взглянул на часы, было без десяти час. Я завернул за угол первым и увидел, как Уффе сильно трясет Барби за плечи. Мы с тобой подбежали, я схватил Уффе и оттащил в сторону, а ты занялась Барби.

— Да, все верно, — сказала Ханна, отпивая кофе. — Запиши еще: Уффе проявлял такую агрессию, что пытался ударить ее ногой, даже когда ты его уже держал.

— Точно, — подтвердил Мартин. Документ постепенно все больше заполнялся текстом. — Мы разрядили обстановку, — прочел он вслух, — и развели участников в разные стороны. Я побеседовал с Уффе, объяснив, что, если он не сбавит обороты, ему придется прокатиться до отделения полиции.

— Надеюсь, ты не напишешь «сбавит обороты», — засмеялась Ханна.

— Потом не напишу. Не волнуйся, я еще переработаю текст и переведу на канцелярский язык, а сейчас главное ничего не забыть.

— О'кей, — согласилась Ханна и улыбнулась, затем она вновь обрела серьезность. — Я поговорила с Барби и попыталась узнать, что послужило причиной ссоры. Девушка была очень взволнована и сказала лишь, что Уффе чертовски разозлился, поскольку думал, будто она наболтала о нем разной фигни, но она не понимала, о чем идет речь. Через некоторое время она успокоилась и, казалось, пришла в себя.

— Потом мы их отпустили, — добавил Мартин, отрывая взгляд от экрана. Он дважды нажал на «Ввод», перейдя к новому абзацу, глотнул кофе и продолжил: — Следующий инцидент произошел… пожалуй, около половины третьего.

— Да, точно, — кивнула Ханна. — Примерно в половине третьего или без четверти три.

— Тогда один из участников вечеринки привлек наше внимание к перепалке, происходившей на спуске к школе. Мы направились туда и увидели, что несколько человек с криками толкают и пинают кого-то одного. Выяснилось, что участники шоу Мехмет, Тина и Уффе нападают на Барби, мы вмешиваемся и заставляем их прекратить драку. Эмоции накалены до предела, ругательства сыплются градом. Барби рыдает, волосы у нее растрепаны, макияж потек, она явно в отчаянии. Я разговариваю с остальными участниками и пытаюсь понять, что произошло. Они отвечают то же, что раньше сказал Уффе: «Барби несет разную фигню», но большего мне добиться не удается.

— Тем временем я немного поодаль разговариваю с Барби, — заметно разволновавшись, добавила Ханна. — Она расстроена и напугана, я спрашиваю, не хочет ли она на них заявить, но она решительно отказывается. Я пробую ее успокоить, пытаюсь выяснить, в чем дело, но она утверждает, что не имеет представления. Через несколько минут я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как обстоят дела у тебя. Когда я снова поворачиваюсь к ней, то вижу, что она мчится в сторону селения, но затем почему-то бежит не к улице Афферсвеген, а сворачивает направо. Я обдумываю, не броситься ли за ней, но потом решаю, что ей просто надо побыть одной и успокоиться. — Голос у Ханы немного дрожит. — Больше я ее не видела.

Мартин оторвался от компьютера и улыбнулся, стараясь ее подбодрить.

— Мы не могли действовать иначе. Ты не могла действовать иначе. Мы знали лишь, что произошла бурная разборка. Не было никаких оснований предполагать, что все закончится… — он поколебался, — как закончилось.

— Ты думаешь, ее убил кто-то из участников шоу? — Голос Ханны по-прежнему дрожал.

— Не знаю, — ответил Мартин, просматривая написанный текст. — Однако такое подозрение, вероятно, не лишено основания. Посмотрим, что покажут допросы.

Он сохранил документ и закрыл компьютер. Потом поднялся, прихватив ноутбук с собой.

— Пойду к себе и займусь обработкой текста. Если вспомнишь что-нибудь еще, заглядывай.

Ханна только кивнула. Когда Мартин ушел, она так и осталась сидеть. Державшие чашку руки немного дрожали.

Калле отправился пройтись по городку. Дома, в Стокгольме, он обычно тренировался в спортзале минимум пять раз в неделю, а здесь ему приходилось довольствоваться прогулками, чтобы окончательно не раздаться от пива. Надеясь обеспечить сжигание жира, он немного ускорил шаг. Пренебрегать внешним видом нельзя, и Калле презирал людей, не занимавшихся своим телом. Он испытывал истинное наслаждение, рассматривая себя в зеркале и видя, как мышцы рядами расходятся по животу, как напрягаются бицепсы, когда он сгибает руки, как красиво у него выдается грудь. Прогуливаясь по площади Стуреплан ближе к полуночи, он обычно небрежно расстегивал рубашку. Девицы это обожали; они просто не могли удержаться, чтобы не протянуть руку и не пощупать его грудь, не провести ногтями по клеточкам на животе. После этого было a piece of cake[27] заполучить какую-нибудь телку домой.

Иногда он задумывался над тем, как должна выглядеть жизнь при отсутствии кучи денег. Каково это — жить как Уффе или Мехмет, торчать в какой-то занюханной норе в пригороде и бороться за существование. Уффе хвастался ему квартирными кражами и другими делишками, в которых участвовал, но Калле с трудом сдержал смех, услышав о том, какие это приносит прибыли. Черт возьми, папаша больше подкидывал ему каждую неделю на карманные расходы.

Тем не менее ему почему-то никак не удавалось заполнить пустоту в области сердца, хотя в последние годы он усиленно искал способ это сделать. Больше шампанского, больше вечеринок, больше телок, больше порошка в нос, больше всего. Каждый раз больше и больше. Он постоянно увеличивал свои траты, хотя сам ничего не зарабатывал. Все деньги происходили от папаши. Калле непрерывно думал, что вот сейчас — сейчас этому все же будет положен конец. Но деньги продолжали поступать. Папаша оплачивал один счет за другим, без звука купил квартиру в престижном районе, заплатил той девке, что состряпала историю об изнасиловании — разумеется, на ровном месте, она же сама пошла с ним и Лудде домой, хотя не могла не понимать, что это подразумевало. Его кошелек постоянно пополнялся, словно волшебное портмоне, где деньги никогда не иссякают. Казалось, не существует никаких границ, никаких требований. И Калле знал почему. Он знал, почему папаша никогда ему не откажет. Платить его заставляет нечистая совесть. Папаша сыпал деньги в дыру у Калле в груди, но они просто исчезали, так ничего и не заполнив.

Каждый из них по-своему пытался компенсировать деньгами утраченное. Папаша — давая, а Калле — принимая.

Нахлынувшие воспоминания усилили боль в том месте, где находилась дыра. Калле все ускорял шаг, напрягался, пытаясь их изгнать. Но от воспоминаний не удавалось даже убежать. Заглушить их могла лишь смесь шампанского с кокаином, а при отсутствии одного из компонентов ему приходилось с этим жить. Он еще больше ускорил шаг.

Йоста вздыхал, сидя у себя в кабинете. С каждым годом ему становилось все труднее мобилизоваться. Ежедневная дорога на работу отнимала у него последние силы, и пытаться после этого делать что-либо путное оказывалось почти невозможным. Когда он пробовал работать, все его члены словно наливались свинцовой тяжестью. У него не было сил за что-либо браться, и он мог целыми днями мучиться над простейшим заданием. Йоста не понимал, как так получилось. Постепенно сложилось с годами, само собой. Начиная со смерти Майбритт одиночество грызло его изнутри и отнимало остатки прежней радости от работы. Конечно, он никогда не считался в своей профессии звездой и первым готов был это признать, но тем не менее выполнял все, что от него требовалось, и временами даже получал от этого удовлетворение. Теперь же постоянно возникал вопрос, какой во всем этом смысл. Детей, которым можно было бы что-то передать, у него не имелось, поскольку их единственный ребенок — сын — умер всего через несколько дней после рождения. Не к кому было приходить по вечерам домой, нечем заполнять выходные, кроме, разумеется, гольфа. Ему хватало соображения, чтобы понимать, что гольф из хобби уже превратился скорее в манию. Будь его воля, он играл бы сутки напролет. Но это не приносило денег на квартплату, и ему приходилось продолжать работать, дожидаясь пенсии как освобождения, до которого он считал дни.

Йоста уставился в компьютер. Подключаться к Интернету им запрещали из соображений безопасности, поэтому узнавать имя обладателя адреса пришлось по телефону. В результате короткой беседы со справочной службой он выяснил, кто владеет домом, к которому приписан мусорный контейнер. Йоста вздохнул. Задание изначально казалось ему бессмысленным. Его скептическое отношение нашло подтверждение, когда ему выдали домашний адрес владельцев в Гётеборге. Стало очевидно, что они не имеют к убийству никакого отношения. Им просто не повезло, поскольку убийца избрал последним пристанищем для девочки их мусорный бак.

Его мысли перенеслись к девушке. Отсутствие желания работать не лишило его сострадания. Он сочувствовал жертве и ее близким и был благодарен за то, что ему, по крайней мере, не пришлось на девушку смотреть. Когда ему в коридоре встретился Мартин, тот был все еще несколько бледен.

Йоста чувствовал, что за прошедшие годы выбрал свою квоту покойников. После сорока лет работы полицейским он по-прежнему помнил всех до единого. Большинство из них были жертвами несчастных случаев и самоубийств, убитые являлись исключениями. Но каждый смертный случай оставлял отметину в памяти, и Йоста мог вызывать оттуда картины, четкие, словно фотографии. Ему многократно приходилось ходить оповещать родственников, видеть слезы, отчаяние, шок и ужас. Возможно, его подавленность просто-напросто объяснялась тем, что горе в бокале его жизни достигло краев. Быть может, каждый смертный случай, каждая человеческая боль и несчастье добавляли в бокал совсем понемногу, по чуть-чуть, и теперь там уже не осталось места ни для единой капли. Это его не оправдывало, но могло служить объяснением.

Йоста со вздохом поднял трубку, чтобы позвонить владельцам дома и сообщить им, что у них в мусорном контейнере обнаружили труп. Набрал номер. Лучше уж с этим покончить.

— В чем, собственно, дело?

Сидевший в комнате для допросов Уффе выглядел усталым и раздраженным. Патрик помедлил с ответом. Вместо этого они с Мартином принялись приводить в порядок бумаги. Они сидели напротив парня за шатким столом, который вместе с четырьмя стульями составлял всю меблировку помещения. Патрик отметил, что Уффе кажется не слишком обеспокоенным, но с годами он усвоил, что внешний вид допрашиваемого еще ничего не говорит о его или ее внутреннем состоянии. Он откашлялся, сцепил руки, положив их поверх бумаг, и наклонился вперед.

— Кажется, вчера вечером имели место кое-какие стычки? — Патрик внимательно изучал реакцию парня, но увидел лишь кривую усмешку: посмеиваясь, тот небрежно откинулся на спинку стула.

— Ах вот оно что. Да, если вдуматься, то вот он, — Уффе кивнул в сторону Мартина, — действовал довольно грубо. Пожалуй, стоит подумать над заявлением о применении насилия. — Он опять засмеялся, и Патрик почувствовал, что начинает сердиться.

— Ну, — спокойно сказал он, — мы уже получили рапорт от присутствующего здесь Мартина и второго полицейского, дежурившего вчера, а теперь нам хочется услышать твою версию.

— Мою версию. — Уффе вытянул ноги вперед и в результате полулежал на стуле. Едва ли ему было удобно. — Моя версия состоит в том, что мы просто немного поссорились. По пьяни. И все. И что из того? — Его глаза сузились, и Патрик увидел, что пропитанный алкоголем мозг собеседника отчаянно работает.

— Здесь вопросы задаем мы, а не ты, — строго сказал Патрик. — Вчера без десяти час двое наших полицейских видели, как ты нападал на одну из участниц шоу, на Лиллемур Перссон.

— Вы имеете в виду Барби? — прервал его Уффе и рассмеялся. — Лиллемур… тьфу, блин, шутить изволите!

Патрик с усилием сдержал желание отвесить сидевшему напротив парню крепкую оплеуху. Мартин явно это почувствовал, потому что вступил в разговор, давая коллеге возможность немного собраться.

— Мы стали свидетелями того, как ты набросился на Лиллемур с кулаками. Что послужило причиной ссоры?

— Ну, я вообще не понимаю, чего вы к этому прицепились? Ничего такого ведь не было! Мы просто… немного поссорились! Я до нее едва дотронулся! — Беспечность стала исчезать с лица Уффе, сменившись некоторым беспокойством.

— Из-за чего вы поссорились? — продолжил Мартин.

— Просто так! Или, ну, она наплела обо мне разной фигни, а я об этом узнал. Мне только хотелось, чтобы она созналась. И извинилась! Нельзя же просто так нести всякую чушь. Мне только хотелось заставить ее это понять!

— Именно это ты позже ночью вместе с другими участниками и пытался ей внушить? — спросил Патрик, глядя в лежавший перед ним отчет.

— Да-а, — с расстановкой произнес Уффе. Теперь он уже сидел на стуле ровнее. Прилипшая к лицу усмешка поблекла. — Вы можете, черт подери, поговорить об этом с Барби. Уверен, она меня поддержит. Мы просто немного повздорили, и полиции незачем совать в это нос.

Патрик на мгновение переглянулся с Мартином, потом спокойно посмотрел на Уффе и сказал:

— Лиллемур не сможет нам особенно много рассказать. Ее утром нашли мертвой. Убитой.

В комнате для допросов воцарилась полная тишина. Уффе еще больше побледнел. Мартин с Патриком выжидали.

— Ты… вы… шутите?.. — произнес он наконец.

Полицейские никак не отреагировали. До него медленно доходило сказанное Патриком, и от улыбки не осталось и следа.

— Какого черта? Вы думаете, что я… Но я… Мы просто немного повздорили! Я бы не… Я не… — Он запинался и хлопал глазами.

— Нам нужно взять у тебя образец ДНК на анализ, — сообщил Патрик, доставая все необходимое. — Ты ведь не будешь возражать?

Уффе поколебался.

— Нет, блин, — под конец изрек он. — Берите, какого хрена вам надо. Я ничего не сделал.

Патрик наклонился вперед и с помощью обмотанной ватой палочки взял образец с внутренней стороны щеки Уффе. На мгновение показалось, что парень передумал, но, когда палочку опустили в конверт и запечатали, было уже поздно. Уффе не сводил взгляда с конверта. Он сглотнул и, широко раскрыв глаза, посмотрел на Патрика.

— Вы ведь не закроете сериал? Вы ведь не можете это сделать? Я хочу сказать, вы просто не имеете права! — Его голос был полон отчаяния, и Патрик почувствовал нарастающее презрение к происходящему спектаклю. Неужели какая-то дурацкая телепрограмма может значить больше, чем смерть человека?

— Это решать не нам, — сухо сказал он. — Решает компания-продюсер. Будь моя воля, я заткнул бы это дерьмо в ноль минут, но… — Он развел руками и увидел, как по лицу Уффе распространилось выражение облегчения.

— Можешь идти, — коротко распорядился Патрик.

У него перед глазами по-прежнему стояла картина обнаженного мертвого тела Барби, и при мысли о том, что из ее смерти устроят развлечение, у него появился кисловатый привкус во рту. Что же все-таки происходит с людьми?

День начался так хорошо. Пожалуй, он мог бы даже сказать, что поистине великолепно. Сперва он совершил долгую пробежку на холодном весеннем воздухе. Вообще-то любовь к природе ему свойственна не была, но в это утро он, к собственному удивлению, радовался, наблюдая, как лучи солнца просачиваются сквозь кроны деревьев. Приятное чувство в груди сохранялось на протяжении всей дороги домой и привело к некоторым любовным утехам с Вивекой, которая, в виде исключения, проявила сговорчивость. Обычно же это обстоятельство являлось одним из немногих, омрачавших жизнь Эрлинга. После свадьбы Вивека более или менее утратила интерес к данной стороне брака, а ведь трудно отделаться от ощущения, что довольно бессмысленно заводить себе молоденькую и свеженькую жену, если она оказывается недоступной. Нет, ситуацию необходимо менять. Утренние занятия еще больше утвердили его в намерении серьезно поговорить с малышкой Вивекой на данную тему, объяснить ей, что брак состоит из взаимных услуг, из отдачи и принятия. И если она хочет и в дальнейшем оказываться принимающей стороной, когда речь идет об одежде, украшениях, развлечениях и красивых вещах для дома, то ей придется проявлять немного больше энтузиазма, отдавая в тех областях, где он требует от нее как супруг. До женитьбы никаких проблем не возникало — когда она жила в приятной трехкомнатной квартире, которую оплачивал он, и ей приходилось соперничать с женой, имеющей тридцатилетний стаж. Тогда ее объятия раскрывались в любое время и в самых причудливых местах. Эрлинг почувствовал, что от воспоминаний в нем просыпается жажда жизни. Может быть, уже настало время ей напомнить. Ему все-таки надо кое-что наверстать.

Эрлинг как раз сделал первый шаг к лестнице на второй этаж, где находилась Вивека, когда его отвлек телефонный звонок. На какое-то мгновение он задумался, не послать ли звонившего к черту, но потом развернулся и пошел к переносному телефону, стоявшему на столе в гостиной. Ведь это могло быть что-то важное.

Пятью минутами позже он сидел, онемев, с телефонной трубкой в руках. Последствия услышанного вертелись у него в голове, и мозг уже пытался сформулировать возможные выходы. Эрлинг решительно встал и прокричал на второй этаж:

— Вивека, я поехал в офис. Произошло кое-что, и мне необходимо разобраться.

Донесшееся сверху невнятное бормотание подтвердило, что жена его услышала. Он поспешно натянул куртку и взял висевшие на крючке возле входной двери ключи от машины. На такое он никак не рассчитывал. Что же, черт возьми, теперь делать?

Быть в такой день Мельбергом казалось прекрасным. Он напомнил себе о причине того, почему находится там, где находится, и с трудом изменил выражение лица, чтобы скрыть чувство удовлетворения и изобразить сочетание сочувствия и решительности. Пребывание в центре внимания его почему-то красило, просто-напросто ему шло. Его непрерывно занимала мысль о том, как отреагирует Роз-Мари, увидев его во всех утренних и вечерних газетах в роли главного действующего лица отделения полиции. Он выпятил грудь, развернул плечи, встав в эффектную, по его мнению, позу. Вспышки фотоаппаратов прямо-таки слепили, но позу он все-таки держал. Упускать такой случай нельзя.

— Можете еще минуту поснимать, а потом вам придется ненадолго угомониться. — Он убедился, что голос звучит очень солидно, и подавил возникшую дрожь наслаждения. Вот в чем его предназначение.

Вспышки еще немного пощелкали, после чего он успокаивающе поднял руку и оглядел собравшихся представителей прессы.

— Как вам уже известно, сегодня утром мы обнаружили труп Лиллемур Перссон. — В воздух взметнулось множество рук, и он милостиво кивнул представителю газеты «Экспрессен».

— Уже установлено, что ее убили? — Все с нетерпением ждали ответа, держа ручки наготове в нескольких миллиметрах от блокнотов. Мельберг откашлялся.

— Пока не закончится судебно-медицинское обследование, мы ничего не можем утверждать с уверенностью. Однако все указывает на то, что ее лишили жизни. — Ответ сопровождался бормотанием и звуком скрипящих по бумаге ручек. Телевизионные камеры с символами редакций новостей и каналов, которым они принадлежат, жужжали, направив на него яркие лампы. Мельберг задумался над тем, кому отдать предпочтение, и по трезвом размышлении повернулся наиболее привлекательной стороной к камере четвертого канала. Его засыпали вопросами, и он кивнул еще одному журналисту из вечерней газеты.

— У вас уже имеется подозреваемый?

В ожидании ответа вновь возникла напряженная тишина. Мельберг немного сощурился в лучах прожекторов.

— Мы вызвали нескольких человек для допроса, но конкретного подозреваемого у нас на сегодняшний день нет.

— Съемки шоу «Покажи мне Танум» теперь придется прекратить?

На этот раз вопрос удалось задать представителю программы новостей «Актуэльт», и все напряженно слушали.

— На данный момент у нас нет полномочий и оснований воздействовать на этот вопрос. Решение должны принимать продюсеры программы и руководство канала.

— Неужели развлекательная программа действительно может продолжаться после убийства одного из ее участников? — спросил тот же телерепортер.

— Как я уже сказал, мы не имеем возможности влиять на данный вопрос, — с явным раздражением ответил Мельберг. — Спросите об этом телеканал.

— Ее изнасиловали? — Кивков Мельберга никто уже больше не ждал, и вопросы летели в него, словно мелкие снаряды.

— Это покажет вскрытие.

— Но имеются ли какие-нибудь признаки?

— Ее обнаружили обнаженной, а дальнейшие выводы можете делать сами.

Сказав это, Мельберг сразу понял, что, выдавая подобную информацию, поступил не слишком обдуманно. Но его просто подавлял напор журналистов, а радость и возбуждение по поводу пресс-конференции стали понемногу уходить. Это не то что стоять и отвечать на вопросы местной прессы.

— Место, где ее обнаружили, как-то связано с преступлением? — На этот раз местному репортеру удалось вставить вопрос в борьбе с журналистами столичных газет и ТВ, у которых локти, похоже, были значительно крепче.

Теперь Мельберг тщательно обдумывал ответ — ему не хотелось снова сболтнуть лишнее.

— На данный момент ничто на это не указывает, — наконец сказал он.

— А где ее нашли? — не упустила возможности прицепиться вечерняя пресса. — Ходят слухи, что ее обнаружили в мусороуборочной машине, это верно?

Все взгляды вновь оказались прикованы к губам Мельберга, и он нервно их облизнул.

— Без комментариев.

Дьявол, они не так глупы и наверняка восприняли ответ как подтверждение слухов. Возможно, ему следовало прислушаться к Хедстрёму, который перед самой пресс-конференцией предлагал взять участие в ней на себя. Но, черт возьми, разве он мог упустить случай покрасоваться в лучах прожекторов? Воспоминание об испытанном при разговоре с Хедстрёмом раздражении заставило Мельберга вновь распрямить плечи и набраться смелости.

— Да? — Он указал на журналистку, давно махавшую рукой, но никак не получавшую слова.

— Кого-нибудь из участников реалити-шоу уже допрашивали?

Мельберг кивнул. Эти люди все равно с удовольствием выставляют себя напоказ, поэтому вопрос о выдаче подобной информации его не волновал.

— Да, мы их допрашивали.

— Кого-нибудь из них подозревают в убийстве? — Камера про граммы новостей «Раппорт» снимала, а репортер выставил микрофон, чтобы уловить ответ.

— Во-первых, пока еще не установлено, что это убийство, и на данный момент мы не располагаем сведениями, указывающими на кого-то конкретного.

Это была ложь: он читал отчет Мулина и Крусе и уже составил себе четкое представление о том, кто виновен. Однако он не такой дурак, чтобы делиться крупицей золота, пока не выяснит все до конца.

Теперь вопросы пошли вхолостую, Мельберг сам слышал, что раз за разом повторяет один и тот же ответ. Под конец ему это надоело, он объявил пресс-конференцию оконченной и под стрекотание вспышек фотоаппаратов покинул помещение, приняв максимально важный вид. Ему хотелось, чтобы Роз-Мари, включив вечером новости, увидела сильного мужчину.

В течение дней, прошедших после смерти Барби, она неоднократно замечала, как люди останавливаются, шепчутся и показывают на нее пальцем. К тому, что на нее пялятся, она привыкла еще со времен «Большого Брата», однако теперь все было по-другому. Ими двигало не любопытство или восхищение тем фактом, что ее показывают по телевизору. Ей претила горевшая в их взглядах жажда сенсации и публичных кровопролитий.

Едва они услышали про Барби, Йонна хотела сразу уехать домой. Ее первым побуждением было бежать, укрыться в единственном доступном месте. При этом она понимала, что это едва ли хороший выход. Дома ее встретит лишь та же пустота, то же одиночество. Никто там ее не обнимет, не погладит по волосам. Все ее тело жаждало этих маленьких утешительных прикосновений, но ждать их было не от кого, никто не откликнется на ее потребность. Ни дома, ни здесь. Значит, с таким же успехом можно и остаться.

Касса позади нее словно бы опустела. Теперь там сидела другая девушка, одна из обычных кассирш, тем не менее казалось, что за кассой никого нет. Йонну удивляло то, какую пустоту оставила после себя Барби. Она ведь насмехалась над ней, отвергала ее, почти не считала за человека. Однако задним числом, теперь, когда ее не было, Йонна почувствовала, какую радость та излучала, невзирая на неуверенность, наивные голубые глаза и вечное стремление привлечь внимание. Барби всегда пребывала в хорошем настроении: смеялась, радовалась тому, что выпадало на их долю, и пыталась подбадривать остальных. В благодарность они насмехались над ней, окрестили ее глупой куклой, не заслуживающей уважения. Только теперь стало видно, какой вклад она на самом деле вносила.

Йонна спустила рукав пониже. Сегодня ей не хотелось странных взглядов, сострадания и омерзительного восхищения. Раны были глубже обычных. После смерти Барби она резалась каждый день, более сильно и жестоко, чем когда-либо. Глубже проникая в мясо, до тех пор, пока кожа не раскрывалась и не выплевывала кровь. Однако виду красной пульсирующей крови больше не удавалось заглушить ее страх. Казалось, он теперь проник так глубоко, что ничто его не брало.

Иногда у нее в голове слышались взволнованные голоса, будто на магнитофонной записи. Йонна могла слышать то, что говорилось как бы снаружи и где-то сверху. Это было ужасно. Все пошло наперекосяк. Просто кошмар. Изнутри ее заполоняла темнота, а она никак не могла этому помешать. Темнота, которую она пыталась удалить вместе с кровью, вытекающей из ран, врывалась обратно в виде безудержной ярости.

Йонна чувствовала, как к ощущению пустоты за кассой позади нее постепенно примешивается стыд. И страх. Пульсирует в резаных ранах. Кровь опять просится наружу.

— Черт подери, теперь мы просто обязаны положить конец этому цирку! — Уно Брурссон ударил кулаком по большому столу для заседаний и с вызовом уставился на Эрлинга. На Фредрика Рена, приглашенного обсудить произошедшее и сообщить точку зрения компании-продюсера, он даже не взглянул.

— Полагаю, тебе следует немного успокоиться, — предостерегающе сказал Эрлинг. На самом деле ему больше всего хотелось взять Уно за ухо и вывести из конференц-зала, как непослушного ребенка, но демократия есть демократия, и ему пришлось подавить свое желание. — Случившееся невероятно трагично, но это не означает, что мы должны принимать поспешные и эмоциональные решения. Мы собрались для того, чтобы обсудить проект взвешенно. Я пригласил Фредрика, чтобы он немного рассказал нам о том, как они смотрят на судьбу проекта, и рекомендую всем послушать, что он скажет. У Фредрика все-таки есть опыт работы в подобном производстве, и, хотя произошедшее является чем-то совершенно новым и, как я уже сказал, трагическим, у Фредрика наверняка имеются разумные соображения относительно того, как нам следует действовать.

— Чертов стокгольмский гомосек, — пробормотал Уно себе под нос, но достаточно громко, чтобы это достигло ушей Фредрика.

Однако продюсер предпочел проигнорировать этот комментарий и встал позади своего стула, опершись руками о спинку.

— Я понимаю, что событие всколыхнуло много чувств. Мы, разумеется, глубоко скорбим о Барби… Лиллемур, мы со всей продюсерской командой, включая стокгольмское руководство, глубоко сожалеем о случившемся. — Он кашлянул и печально опустил взгляд. После некоторого неловкого молчания он вновь посмотрел на собравшихся. — Но как говорят в Америке, the show must go on.[28] Так же как вы не смогли бы прекратить работу, если бы с кем-нибудь из вас, не дай бог, что-нибудь случилось, не можем прекратить ее и мы. К тому же я совершенно уверен в том, что Барби… Лиллемур хотела бы, чтобы мы продолжали. — Вновь молчание и опущенный печальный взгляд.

С дальнего конца большого сверкающего стола послышалось всхлипывание.

— Бедная девочка. — Гунилла Челлин осторожно промокнула слезу салфеткой.

На мгновение у Фредрика сделался озабоченный вид. Потом он продолжил:

— Нельзя также не принимать во внимание реальное положение вещей. А реальность такова, что мы вложили в «Покажи мне Танум» значительные средства, которые, как мы надеемся, должны принести и нам, и вам существенные дивиденды. Нам в форме увеличения числа зрителей и доходов от рекламы, а вам в форме возрастания туристического потока и доходов от него. Очень простое уравнение.

Руководитель экономического отдела Эрик Булин приподнял руку, показывая, что у него есть вопрос, но поскольку Эрлинг опасался того, что вопрос может увести дискуссию в нежелательное русло, он суровым взглядом заставил молодого экономиста сидеть смирно.

— Но как это теперь сможет привлечь сюда туристов? Убийства ведь обычно приводят к некоторому… спаду туризма… — Бывший глава администрации Йорн Шустер смотрел на Фредрика Рена, нахмурив брови и явно ожидая получить ответ на свой вопрос.

Эрлинг почувствовал, как у него начинает повышаться давление, и сосчитал про себя до десяти. Вечно всем надо проявлять такое чертовски негативное отношение. Прямо бич какой-то сидеть здесь и притворяться, что прислушиваешься к этим… людям, которые и дня не выдержали бы в гуще событий той жизни, к которой он привык за годы руководства компанией. С ледяным спокойствием он обратился к Йорну.

— Должен признаться, твоя позиция, Йорн, меня невероятно разочаровывает. Уж в чью способность видеть большие перспективы я действительно верил, так это в твою. Человеку с твоим опытом не следовало бы цепляться к деталям. Мы должны содействовать благу края, а не тормозить любое движение вперед, будто сборище унылых бюрократов.

Он видел, как укор, прикрытый лестью, зажег робкую искру в глазах бывшего главы администрации. Йорну больше всего хотелось по-прежнему представать властным человеком, как будто он добровольно оставил свой пост, чтобы выступать своего рода ментором по отношению к новичку. Йорн с Эрлингом оба знали, что это не так, но Эрлинг был готов поддерживать эту игру, если ему не станут мешать добиваться желаемого эффекта. Вопрос заключался в том, готов ли Йорн проявить такую же сговорчивость.

Эрлинг терпеливо ждал. В комнате повисла гнетущая тишина, все с напряжением смотрели на Йорна, чтобы увидеть его реакцию. Когда тот после продолжительной паузы обратился к собеседнику с отеческой улыбкой, его густая белая борода подрагивала.

— Разумеется, ты прав, Эрлинг. Я сам в годы руководства городом проводил в жизнь большие идеи, невзирая на скептиков и разные детали.

Он с удовлетворением кивнул и окинул собравшихся взглядом. Остальные пребывали в растерянности и тщетно пытались сообразить, какие большие идеи Йорн имеет в виду.

Но Эрлинг одобрительно кивнул: старый лис принял правильное решение. Он знает, на какую лошадь надо ставить. Получив поддержку, Эрлинг наконец ответил на вопрос.

— Что касается туризма, то сейчас мы оказались в уникальной ситуации, когда название нашего городка крупными буквами печатается в каждой газете страны. Конечно, это связано с трагедией, но факт остается фактом — название городка теперь вбито в сознание почти каждого шведа. Мы можем извлечь из этого пользу. Вне всяких сомнений. Я даже собирался предложить подключить какую-нибудь пиар-фирму, которая помогла бы нам определиться с тем, как лучше использовать интерес СМИ.

Эрик Булин забормотал что-то о бюджете, но Эрлинг отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

— Сейчас разговор не об этом, Эрик. То, что я упомянул, всего лишь детали. Сейчас нам надо мыслить масштабно, остальное приложится. — Он обратился к Фредрику Рену, который не без удовольствия следил за обменом репликами. — «Покажи мне Танум» будет продолжаться при нашей полной поддержке. — Эрлинг повернулся к прочим и пристально посмотрел на каждого.

— Разумеется, — пропищала Гунилла Челлин, обратив к нему восхищенный взгляд.

— Ну и черт с ним, пусть это дерьмо продолжается, — сердито буркнул Уно Брурссон. — Хуже, чем есть, уже не будет.

— Да, — произнес Эрик Булин кратко, но с намеком на миллион повисших в воздухе вопросов.

— Отлично, отлично, — констатировал Йорн Шустер, взявшись за бороду. — Приятно слышать, что все видят the big picture[29] в точности как мы с Эрлингом.

И он широко улыбнулся Эрлингу, который выдавил из себя ответную улыбку. Старик сам не знает, о чем говорит, подумал он, но лишь еще шире растянул губы. Все прошло куда легче, чем ожидалось. Черт, до чего же он ловок!

— Рыба или мясо?

— Нечто среднее, — со смехом ответила Анна.

— Прекрати, — сказала Эрика и показала сестре язык.

Они сидели на террасе, завернувшись в пледы, и пили кофе. На коленях у Эрики лежали варианты меню из гранд-отеля, и она чувствовала, как у нее увлажнилось во рту. Строгая диета последних недель усилила действие ее вкусовых луковиц и разожгла чувство голода, и ей показалось, что у нее скоро действительно потекут слюни.

— А что ты скажешь, например, об этом? — Она стала читать Анне вслух: — Раковые шейки на листьях салата, приправленные лаймовым уксусом, — на закуску, палтус с базиликовым ризотто и обжаренной в меду морковью — на горячее, а потом чизкейк в малиновом соусе — на десерт?

— Господи, как вкусно! — воскликнула Анна, которой вроде бы тоже пришлось сглотнуть слюнки. — Особенно великолепно звучит палтус! — Она отпила кофе, поплотнее замоталась в плед и посмотрела на простиравшееся перед ними море.

Эрика не переставала удивляться тому, как сильно изменилась за последнее время сестра. Она взглянула на профиль Анны и увидела на ее лице такое спокойствие, какого просто не могла припомнить. Она всегда волновалась за Анну. Приятно, что теперь можно немного расслабиться.

— Представляешь, как бы порадовался папа, если бы увидел, что мы с тобой сидим и болтаем, — сказала Эрика. — Он всегда старался внушить нам, что мы должны сблизиться как сестры. Считал, что я понапрасну опекаю тебя, будто мать.

— Я знаю, — с улыбкой отозвалась Анна, повернувшись лицом к Эрике. — Со мной он тоже беседовал, пытаясь заставить брать на себя больше ответственности, стать более взрослой, не перекладывать все решения на тебя. Ведь я именно так и поступала. Сколько бы я ни протестовала против твоей опеки, она мне в каком-то смысле нравилась. Мне казалось естественным, что сильной и заботливой из нас двоих должна быть ты.

— Интересно, как бы все получилось, если бы эту роль взяла на себя Эльси. Ведь это было ее делом, а не моим. — Эрика почувствовала, что в груди у нее что-то сжалось при мысли о матери, которая все их детство присутствовала рядом лишь телом, но не душой.

— Строить предположения не имеет смысла, — задумчиво сказала Анна, натягивая плед до подбородка. Они сидели на солнце, но ветер был холодным и пытался проникнуть во все щелочки. — Что мы знаем о ее прошлом? Если вдуматься, я не могу припомнить, чтобы она когда-нибудь рассказывала о своем детстве или о жизни до встречи с папой. Разве это не странно? — озадаченно заметила она. Раньше она об этом как-то не задумывалась — просто принимала как данное.

— Мне кажется, она вообще была странной, — откликнулась Эрика и засмеялась, чувствуя в собственном смехе вкус горечи.

— Нет, я серьезно, — запротестовала Анна. — Ты можешь припомнить, чтобы Эльси рассказывала о своем детстве, о родителях, о том, как встретила папу, о чем угодно? Я не могу вспомнить ни единого слова. И у нее полностью отсутствовали фотографии. Помню, я однажды попросила ее показать фотографии бабушки и дедушки, а она страшно рассердилась и сказала, что те умерли слишком давно и она представления не имеет, куда подевала подобное старье. Разве это не странно? Ведь все хранят старые фотографии или, по крайней мере, знают, где они лежат.

Эрика вдруг осознала, что Анна права. Ей тоже ничего не известно о прошлом Эльси. Будто бы их мать появилась на свет только в тот миг, когда делали их с Туре свадебную фотографию. До этого… ничего.

— Ну, ты со временем могла бы провести кое-какое расследование, — предложила Анна, которая явно не хотела оставлять данную тему. — Ты ведь это умеешь. Но сейчас, думаю, нам стоит вернуться к меню. Ты решила остановиться на последнем варианте? По-моему, звучит великолепно!

— Надо сперва узнать у Патрика, подойдет ли это ему. Правда, должна признаться, мне кажется несколько тривиальным терзать его такими вещами, когда он вовсю занимается расследованием убийства. Как-то это… несерьезно, что ли.

Она опустила меню на колени и мрачно посмотрела на горизонт. В последние дни она Патрика почти не видела, и ей его не хватало. Разумеется, она понимала, что он вынужден работать с полной отдачей. Ведь произошел такой кошмар, как убийство девушки, и Эрика знала, что больше всего на свете Патрику хочется поймать виновного. Вместе с тем то, что он так интенсивно работает и делает нечто столь важное, еще больше подчеркивало отсутствие серьезного занятия у нее. Конечно, ее задача тоже важна — ведь роль матери, само собой, важнее любой другой, она знала это и ощущала. Однако все-таки не переставала мечтать делать что-то… серьезное, что дало бы ей возможность чувствовать себя Эрикой, а не мамой Майи. Теперь, когда Анна начала возвращаться к жизни, у нее появилась надежда попытаться хоть по нескольку часов в день писать. Она поделилась этой мыслью с Анной, и та с энтузиазмом согласилась забирать на это время Майю.

Поэтому Эрика начала поиски новых идей, реального убийства, интересного с психологической точки зрения, из которого, как ей казалось, сможет вырасти хорошая книга. После двух предыдущих романов ей несколько досталось от прессы. Кое-кто из критиков утверждал, что она избирает реальные убийства исключительно в погоне за сенсационными деталями частной жизни. Сама Эрика так не считала. Она всегда тщательно следила за тем, чтобы предоставить слово всем участникам драмы, изо всех сил пыталась нарисовать максимально объективную и многогранную картину произошедшего. Ей думалось также, что книги не стали бы так хорошо продаваться, не будь они проникнуты сочувствием и сопереживанием. Правда, она не могла не признать, что ей легче далась вторая книга, где лично ее с произошедшим ничего не связывало, в отличие от первой, где шла речь об убийстве Алекса Викнера. Было гораздо труднее сохранять дистанцию, когда все, что она писала, окрашивалось личными переживаниями.

От мыслей о книгах у нее проснулась жажда деятельности.

— Пойду немного поползаю по Сети, — сказала она, вставая. — Мне хочется выудить какое-нибудь новое дело, о котором можно написать. Ты присмотришь за Майей, если она проснется?

— Майю я беру на себя, работай спокойно. Удачной рыбалки! — с улыбкой ответила Анна.

Эрика засмеялась и пошла в кабинет. В последнее время жизнь дома стала значительно легче. Ей хотелось только, чтобы и у Патрика в делах поскорее появился просвет.

~~~

Запах соли. И воды. Кричащие птицы в небе и простирающаяся во все стороны голубизна. Ощущение раскачивающейся лодки. Ощущение какой-то перемены. Кто-то исчез. Что-то, бывшее прежде теплым и мягким, стало твердым и острым. Его обнимают руки с резким, отвратительным запахом, идущим от одежды и кожи, но прежде всего изо рта женщины. Но кто она такая, он не помнил. И не знал, почему пытается вспомнить. Словно бы ему ночью приснилось что-то страшное, отвратительное, но все же знакомое. Что-то, о чем ему хотелось знать больше.

И он не мог удержаться от расспросов. Сам не понимая почему. Почему-то он не мог просто принимать все, как сестра. Когда он задавал вопросы, у нее всегда делался такой испуганный вид. Ему очень хотелось промолчать. Но не получалось. Особенно когда он чувствовал запах соленой воды и вспоминал, как треплет волосы ветер. И мужчину, который любил подбрасывать их с сестрой в воздух, пока та, другая, с голосом, который был сперва мягким, а потом сделался твердым, стояла рядом и наблюдала. Иногда в воспоминаниях ему казалось, что он видит, как она улыбается.

Но может, все обстояло так, как говорила она — реальная, красивая и любящая их. То был просто сон. Зловещий сон, который она способна заменить прекрасными, чудесными снами. Он не возражал. Правда, иногда ловил себя на том, что тоскует по соли. И кричащим птицам. Даже по твердому голосу. Но говорить об этом он не осмеливался…

~~~

— Мартин, чем мы, черт возьми, занимаемся? — Патрик раздраженно бросил ручку на письменный стол.

Она проехала по столу и упала на пол. Мартин спокойно поднял ее и воткнул в подставку.

— Патрик, прошла всего неделя. Ты же знаешь, требуется время.

— Я знаю только, что, по статистике, чем больше времени занимает раскрытие преступления, тем меньше шансов, что оно будет раскрыто.

— Но мы делаем все, что можем. В сутках ведь только двадцать четыре часа. — Мартин испытующе посмотрел на Патрика. — Кстати, не стоит ли тебе провести хоть одно утро дома, подольше постоять под душем, немного поспать? У тебя довольно измотанный вид.

— Отдыхать посреди этого цирка? Едва ли. — Патрик запустил руку в волосы, которые уже и так были настолько растрепаны, что стояли дыбом.

Внезапно пронзительно зазвонил телефон, и Мартин с Патриком оба подпрыгнули. Патрик сердито поднял трубку и сразу положил обратно. После минутной тишины телефон зазвонил снова. Патрик с раздражением вышел в коридор и закричал:

— Черт подери, Анника, я же велел отключить мой телефон!

Он вернулся обратно в кабинет, с шумом захлопнув за собой дверь. Несколько других аппаратов полицейского участка непрерывно звонили, но при закрытой двери их было почти не слышно.

— Послушай, Патрик, так продолжаться не может. Ты уже просто на грани срыва. Тебе необходимо отдыхать. Ты должен есть. А сейчас тебе лучше пойти и попросить у Анники прощения, иначе тебе угрожает сглаз. Или семь лет несчастий. Или тебя лишат возможности лакомиться по пятницам Анникиными домашними кексами.

Патрик тяжело опустился обратно на стул, но не смог сдержать улыбку.

— Кексами, говоришь… Думаешь, она проявит такую беспощадность, что откажет мне в кексе…

— Может, даже не подпустит перед Рождеством к корзинке с домашними карамелями и помадкой… — Мартин кивнул с напускной серьезностью.

Патрик поддержал игру и широко раскрыл глаза.

— Нет, только не помадка, так подло Анника поступить не сможет!

— Думаю, сможет. Так что лучше сбегай и попроси прощения.

Патрик засмеялся.

— Ладно, я понимаю, попрошу. — Он еще раз запустил руку в волосы. — Я просто никак не ожидал такой… осады. Газетчики и телевизионщики просто с ума посходили. Похоже, у них совсем нет совести! Неужели они не понимают, что, атакуя нас таким образом, тормозят расследование! Ведь просто ничего невозможно делать!

— Я считаю, что за неделю мы успели очень многое, — спокойно ответил Мартин. — Мы опросили всех соратников Лиллемур, просмотрели все видеозаписи с того вечера, когда она исчезла, и проверяем каждую полученную наводку. Я считаю, что мы очень хорошо поработали. А с тем, что вокруг преступления возникла кое-какая дополнительная шумиха, связанная с шоу «Покажи мне Танум», мы ничего поделать не можем.

— А как тебе то, что они продолжают транслировать это дерьмо? — Патрик взмахнул руками. — Девушку убили, а они используют это как развлечение в лучшее эфирное время. А остальная часть Швеции сидит, прильнув к ящику, и пялится! Я считаю это жутким… — он запнулся, подыскивая подходящее слово, — неуважением!

— Ты снова прав, — сказал Мартин, теперь уже резче. — Но что мы, черт возьми, можем поделать? Мельберг и этот проклятый Эрлинг В. Ларсон пребывают в таком возбуждении от внимания СМИ, что их даже не посещает мысль закрыть программу, а следовательно, нам приходится работать, исходя из предлагаемых обстоятельств. Что есть, то есть. И я по-прежнему настаиваю: нам с тобой и расследованию пойдет на пользу, если ты немного передохнешь.

— Если ты думаешь, что я поеду домой, так не жди. На это у меня времени нет. Но мы можем пообедать в «Постоялом дворе». Это сойдет за краткий отдых? — Он бросил на Мартина сердитый взгляд, вместе с тем сознавая, что слова коллеги не лишены смысла.

— Ладно, сойдет, — согласился Мартин, вставая. — И заодно по пути ты сможешь попросить у Анники прощения.

— Да, мамочка, — сказал Патрик, взял куртку и вышел вслед за Мартином в коридор. Только тут он понял, насколько на самом деле проголодался.

Вокруг них, не переставая, звонили телефоны.

Она не могла заставить себя ходить на работу. Да этого и не требовалось — она по-прежнему пребывала на больничном, и врач советовал ей не торопиться. Но она выросла с сознанием того, что человек обязан работать, чего бы это ни стоило. По мнению ее отца, единственным приемлемым оправданием невыхода на работу было, если ты лежишь при смерти. Впрочем, сейчас именно так она себя и чувствовала. Ее тело функционировало — шевелилось, поглощало еду, мылось и механически делало все, что положено. А изнутри она словно бы умерла. Ей все было безразлично. Ничто не вызывало чувства радости или даже интереса. Все промерзло и омертвело. Внутри ее осталась лишь боль, становившаяся порой настолько сильной, что приходилось ходить, согнувшись пополам.

С тех пор как в дверь позвонили полицейские, прошло две недели. Едва услышав звонок, она каким-то непостижимым образом поняла, что он изменит ее жизнь. Каждый вечер, когда она ложилась, чтобы попытаться заснуть, у нее в голове проигрывалась роковая ссора. Она никак не могла отделаться от мысли о том, что их последний разговор вылился в ругань. Керстин безумно хотелось взять обратно хотя бы часть тех жестоких слов, которые она бросила в лицо Марит. Какое это теперь имеет значение? Почему она не могла просто оставить подругу в покое? Почему ей так упорно хотелось, чтобы та решилась открыто заявить об их отношениях? Почему это казалось ей таким важным? Ведь самым важным было то, что они обрели друг друга. То, что знают, думают или говорят посторонние, вдруг стало для нее настолько несущественным, что она даже не могла понять, почему когда-то, в далеком прошлом, которое вообще-то отделяли от настоящего всего две недели, считала это основополагающим.

Не в силах решить, чем себя занять, Керстин улеглась на диван и включила пультиком телевизор, потом натянула на себя плед, который Марит купила во время одной из своих немногочисленных поездок домой, в Норвегию. От него веяло причудливой смесью запаха шерсти и духов Марит. Керстин уткнулась лицом в плед и несколько раз глубоко вдохнула в надежде, что запах сможет заполнить все пустоты тела. Несколько шерстинок угодили в нос, и она чихнула.

Ей вдруг ужасно захотелось увидеть Софи. Девочку, в которой было так много от Марит и так мало от Улы. Софи приходила к ней дважды и изо всех сил пыталась утешить Керстин, хотя сама, казалось, вот-вот сломается. За эти дни Софи разом повзрослела, что сказалось даже на ее внешности, придав ей вид какой-то болезненной зрелости. Керстин хотелось бы сделать ее вновь юной, стереть эту взрослость, перекрутить часы назад, вернуть щенячью незрелость, положенную пятнадцатилетним девочкам. Но она исчезла навсегда. Керстин также знала, что теперь лишится Софи. Девочка этого еще не понимала и явно намеревалась держаться за подругу матери, но жизнь этого не допустит. С одной стороны, ее потянет ко многому другому, к тому, что возьмет верх, когда уляжется горе, — к друзьям, мальчикам, вечеринкам, к школе, ко всему тому, чему положено присутствовать в жизни подростка. С другой стороны, Ула сделает все, чтобы помешать им поддерживать отношения, и со временем Софи устанет бороться. Ее визиты постепенно будут становиться все более редкими, а потом прекратятся вовсе. Через год или два они станут здороваться при случайной встрече на улице, возможно, обмениваться несколькими словами, а потом отводить взгляды и разбегаться в разные стороны. Останутся лишь воспоминания о другой, совместной, жизни, воспоминания, которые, подобно тонкому туману, будут рассеиваться, если они попытаются их удержать. Софи она потеряет. Это неизбежно.

Керстин рассеянно переключала каналы: в основном шли передачи, куда можно было звонить за большие деньги и угадывать слова. Страшно неинтересно. Мысли вновь вернулись туда, где часто блуждали в последние две недели. Кто мог желать Марит зла? Кто подловил ее в состоянии отчаяния из-за ссоры, в приступе гнева? Испугалась ли она? Все произошло быстро или медленно? Было ли ей больно? Знала ли она, что ей предстоит умереть? Вопросы крутились в голове, оставаясь безответными. Из газет и телепрограмм Керстин узнала об убийстве девушки из реалити-шоу, но осталась на удивление равнодушной — ее до краев заполняла собственная боль. Вместе с тем ее не переставало беспокоить то, что это убийство отвлекает ресурсы от расследования смерти Марит. Ведь из-за внимания СМИ полиция бросила все силы на расследование убийства девушки, и гибель Марит больше никого не волновала.

Керстин села на диване и потянулась за лежавшим на столе телефоном. Если остальные бездействуют, то придется ей проследить за соблюдением интересов Марит. Это ее долг перед подругой.

После смерти Барби они стали собираться в кружок в зале клуба каждый день. Поначалу не обошлось без протестов. Угрюмое молчание нарушалось лишь язвительными замечаниями, но после того, как Фредрик объяснил, что иначе съемки продолжаться не будут, участники нехотя пошли на сотрудничество. Спустя примерно неделю они даже каким-то непостижимым образом начали ждать встреч с Ларсом. Он не разговаривал с ними свысока, слушал, высказывал соображения, не казавшиеся неуместными, и говорил с ними на одном языке. Даже Уффе, сам того не желая, начал относиться к психологу с некоторой симпатией, хотя скорее бы умер, чем открыто признал это. Групповые встречи перемежались индивидуальными беседами, что больше ни у кого не вызывало никаких возражений. Особых восторгов, правда, никто не высказывал, но все вроде бы смирились.

— Как вы пережили последнее время, учитывая все, что произошло? — Ларс одного за другим оглядел всех членов кружка, ожидая, что кто-нибудь возьмет слово. Под конец его взгляд остановился на Мехмете.

— Я считаю, нормально, — ответил тот, немного подумав. — Все так закрутилось, что я вроде как и не успевал задумываться.

— Задумываться о чем? — спросил Ларс, призывая его продолжить и развить свою мысль.

— О том, что произошло. О Барби. — Парень замолчал и опустил взгляд на руки.

Ларс оставил его в покое и оглядел прочих.

— По-вашему, это хорошо? Когда не надо задумываться? Вы тоже считаете, что шумиха сыграла положительную роль?

Снова непродолжительное молчание.

— Я нет, — мрачно ответила Йонна. — Я считаю, что было тяжело. Чертовски тяжело.

— В каком смысле? Что именно показалось тебе тяжелым? — Ларс склонил голову набок.

— Представлять себе, что с ней произошло. Когда перед глазами картины. Как она умерла, ну и все такое. И как она лежала в этом… мусорном контейнере. Омерзительно, блин.

— А другие тоже видят картины? — Взгляд Ларса остановился на Калле.

— Ежу ясно, что видим. Только об этом лучше не думать. Я хочу сказать, что это даст? Барби все равно не вернешь.

— А ты не думаешь, что тебе станет легче, если разобраться с этими картинами?

— Эх, полегчает, только если взять еще пивка! Правда, Калле? — Уффе стукнул приятеля по ноге и засмеялся, но, увидев, что никто его не поддерживает, снова помрачнел.

Ларс переключил внимание на него, отчего Уффе неловко заерзал на стуле: он единственный по-прежнему отказывался полностью включаться в процесс, как это обычно называл Ларс.

— Уффе, ты всегда изображаешь крутизну. А что творится у тебя в голове, когда ты думаешь о Барби? Какие возникают воспоминания?

Уффе огляделся по сторонам, словно не веря собственным ушам. Какие у него воспоминания о Барби? Он захохотал и посмотрел на Ларса.

— Смею утверждать, что если кто и говорит, будто первым делом вспоминает не ее сиськи, то он просто врет! Так что главное — силиконовые бомбы! — Он поднял руки, показывая размер, и вновь огляделся в поисках поддержки. Однако и на этот раз никто не засмеялся.

— Уффе, блин, очухайся, — раздраженно сказал Мехмет. — Ты что, совсем дурак или только прикидываешься?

— Откуда ты, блин, такой взялся! — Тот угрожающе наклонился к Мехмету, но где-то в глубине своего куриного мозга осознал, что его комментарий оказался, может, и не слишком в тему, и нехотя вновь угрюмо замолчал. Он просто ни черта не понимал. При жизни никто ее не любил, а теперь все сидят тут, как последние слезливые слюнтяи, и говорят о ней так, будто умерла их лучшая подруга.

— Тина, ты пока в основном молчишь. Как повлияла смерть Лиллемур на тебя?

— Я считаю это жуткой трагедией. — Она замотала головой, в глазах у нее стояли слезы. — Я хочу сказать, у нее ведь вся жизнь была впереди. И крутая карьера. По окончании сериала ее собирались фоткать для «Слица»,[30] уже была договоренность, а еще она общалась с каким-то парнем на тему поездки в Штаты, чтобы попробовать пробиться в «Плейбой». То есть она могла стать новой Викторией Сильверстедт.[31] Виктория уже почти старуха, а тут появляется Барби и занимает ее место. Мы с ней об этом много болтали, она ведь была с такими амбициями. Такая крутая. Тьфу, блин, какая трагедия. — Слезы полились из глаз, и она стала осторожно вытирать их рукой, чтобы не потекла тушь.

— Да, блин, трагедия, — сказал Уффе. — Что мир лишился новой Виктории Сильверстедт. И что ж теперь миру прикажете делать? — Он засмеялся, но, увидев обращенные к нему злобные взгляды, поднял руки. — Ладно, ладно, молчу. Можете спокойно рыдать, лицемерные идиоты.

— Тебя, похоже, все это очень раздражает, Ульф, — мягко заметил Ларс.

— Да не то что раздражает. Я просто считаю, что они чертовски лицемерят. Развели тут сопли по поводу Барби, хотя плевать на нее хотели, пока она была жива. Я, по крайней мере, честен. — Он развел руками.

— Ты не честен, — пробормотала Йонна. — Ты просто идиот.

— Смотрите-ка, психопатка заговорила. Засучи-ка рукава и покажи мне последнее произведение искусства. Совсем чокнутая. — Он опять засмеялся, и Ларс встал.

— Думаю, сегодня нам дальше не продвинуться. Ульф, а с тобой мне, пожалуй, стоит сейчас провести индивидуальную беседу.

— Ладно, валяй. Но не рассчитывай, что я там расплачусь. Этим успешно занимаются другие придурки. — Он встал и хлопнул по затылку Тину, которая повернулась и попыталась ударить его. Уффе только засмеялся и поплелся за Ларсом. Остальные смотрели ему вслед.

Она приехала в Танумсхеде на обед. После ужина в «Постоялом дворе» им пока больше не удалось встретиться, и Мельберг ждал двенадцати часов, сгорая от нетерпения. Он посмотрел на часы, которые неумолимо показывали «без десяти», и продолжил топтаться перед входом. Стрелки медленно ползли вперед, и он поглядывал то на циферблат, то на машины, периодически сворачивающие на парковку. В этот раз он снова предложил «Постоялый двор». Ему хотелось романтической обстановки, а лучшего места было просто не найти.

Через пять минут Мельберг увидел, что на парковку въезжает ее маленький красный «фиат». Сердце как-то странно заколотилось, и он почувствовал сухость во рту. Машинально проверил, хорошо ли лежат волосы, вытер руки о штаны и пошел ее встречать. Увидев его, она просияла, и он подавил желание повалить ее и выдать ей настоящую порцию секса прямо посреди парковки. Сила нахлынувших чувств его поразила — он снова ощущал себя зеленым юнцом. Они обнялись и поздоровались. Мельберг пропустил ее в двери первой, и, когда на секунду коснулся ее спины, рука задрожала.

Зайдя в зал ресторана, Мельберг испытал настоящее потрясение. За одним из столиков возле окна сидели Хедстрём с Мулином и смотрели на него с изумлением. Роз-Мари переводила любопытный взгляд с него на коллег, и Мельберг с неохотой осознал, что придется их познакомить. Мартин и Патрик пожали Роз-Мари руку и широко улыбнулись. Мельберг вздохнул про себя: теперь в полиции сразу начнутся пересуды. С другой стороны… Он распрямил плечи. Показаться с Роз-Мари уж точно не стыдно.

— Не хотите присесть с нами? — Патрик показал рукой на два свободных стула за их столиком.

Мельберг только собрался отказаться, как услышал, что Роз-Мари радостно соглашается, и молча выругался. Ему хотелось немного побыть с нею наедине, а совместный обед с Хедстрёмом и Мулином явно не сулил романтической интимности, о которой он мечтал, однако ему оставалось только стиснуть зубы. За спиной Роз-Мари он бросил сердитый взгляд на Патрика, но покорно отодвинул ей стул. На лицах Хедстрёма и Мулина читалось, что они не верят своим глазам. Ничего удивительного — сопляки их возраста, вероятно, даже не слышали слова «джентльмен».

— Приятно познакомиться… Роз-Мари, — сказал Патрик, с любопытством разглядывая женщину через стол.

Она улыбнулась, и морщинки вокруг глаз углубились. Мельберг едва мог оторвать от нее взгляд. В том, как сверкали ее глаза, как открывались в улыбке губы, было что-то… нет, он даже не мог подобрать слов.

— Где же вы познакомились? — В голосе Мулина слышались едва уловимые веселые нотки, и Мельберг посмотрел на него, нахмурив брови. Он очень надеялся, что парни не решили, будто смогут поразвлечься за его счет. И за счет Роз-Мари.

— На сельских танцах. В Мункедале. — Глаза Роз-Мари сверкали. Нас с Бертилем обоих затащили туда друзья, что не вызвало у нас большого восторга. Но судьба порой избирает нам причудливые пути. — Она посмотрела на Мельберга с улыбкой, и тот почувствовал, что покраснел от счастья. Значит, не он один такой сентиментальный дурак. Роз-Мари тоже ощутила особое значение их встречи уже тем первым вечером.

К их столику подошла официантка, чтобы принять заказ.

— Выбирайте что хотите, я угощаю! — Мельберг с изумлением услышал, как произносит эти слова. На мгновение он пожалел о них, но восхищенный взгляд Роз-Мари укрепил его решимость, и он впервые в жизни осознал истинную цену денег. Что такое пара сотен крон в сравнении с восхищением в глазах красивой женщины? Хедстрём с Мулином посмотрели на него растерянно, и он сердито фыркнул: — Ну, заказывайте, пока я не передумал и не вычел обед из ваших зарплат.

По-прежнему пребывая в шоковом состоянии, Патрик выдавил из себя: «Длинную камбалу», а Мулин, столь же онемевший, сумел лишь кивнуть, показывая, что хочет то же самое.

— Я возьму рагу, — заявил Мельберг и посмотрел на Роз-Мари. — А что хотела бы вкусить сегодня моя прекрасная дама?

Хедстрём закашлялся, поперхнувшись водой, и Мельберг взглянул на него с укоризной, подумав, как неловко, когда взрослые мужчины не умеют себя вести. У современной молодежи и впрямь имеются большие пробелы в воспитании.

— Я бы с удовольствием съела свиное филе, — сказала Роз-Мари, развернула салфетку и положила ее себе на колени.

— Вы живете в Мункедале? — вежливо спросил Мартин, подливая ей воды.

— Я временно живу в Дингле, — ответила она, отпив глоток воды перед тем, как продолжить. — Мне предложили выгодные условия досрочного выхода на пенсию, и я не смогла отказаться, а потом решила переехать поближе к семье. Поэтому меня временно приютила сестра, пока я не найду собственного жилья. Я так долго жила на восточном побережье, что хочу хорошенько поосмотреться, прежде чем осесть окончательно. Если уж я пущу корни, то меня вынесут оттуда только вперед ногами. — Она засмеялась заливистым смехом, от которого сердце Мельберга забилось чаще. Словно услышав это, она продолжила, скромно опустив глаза: — Посмотрим, что получится. Это несколько связано с тем, каких людей встречаешь на пути.

Она подняла глаза и в напряженной тишине встретилась с Мельбергом взглядом. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо был так счастлив. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но тут пришла официантка с заказом. Роз-Мари переключила внимание на Патрика:

— Как все-таки обстоит дело с этим жутким убийством? Насколько я поняла Бертиля, это просто какой-то кошмар.

Патрик усиленно пытался донести до рта вилку, нагруженную рыбой, картошкой, соусом и овощами.

— Да, кошмар, пожалуй, самое подходящее слово, — ответил он, прожевав. — И нам отнюдь не облегчает работу весь этот цирк, устроенный СМИ. — Он взглянул в окно на здание клуба.

— М-да, я просто не понимаю, как людям может нравиться сидеть и смотреть эту чушь. — Роз-Мари покачала головой. — Особенно после такого трагического события. Нет, люди прямо какие-то стервятники!

— Не могу с вами не согласиться, — мрачно сказал Мартин. — Думаю, проблема в том, что они не воспринимают тех, кого показывают по телевизору, как настоящих людей. Это единственное объяснение. Они просто не в силах увидеть в них людей, иначе как бы они могли получать от этого удовольствие!

— Вы подозреваете, что в убийстве замешан кто-то из остальных участников? — Роз-Мари таинственно понизила голос.

Патрик бросил взгляд на начальника. Он чувствовал себя не в своей тарелке, обсуждая вопросы, связанные с расследованием, с гражданскими лицами. Но Мельберг молчал.

— Мы рассматриваем преступление под всеми возможными углами, — осторожно сказал Патрик. — И у нас пока еще не сформировалось какой-либо конкретной версии. — Он твердо решил ничего больше не говорить.

Некоторое время они ели молча. Еда была вкусной, а странному квартету нелегко было найти общую тему для беседы. Внезапно тишину нарушил пронзительный звонок телефона. Патрик порылся в карманах в поисках мобильника, а затем быстро двинулся в холл, отвечая на ходу, чтобы не мешать остальным посетителям ресторана. Через несколько минут он вернулся, но садиться не стал, а сразу обратился к Мельбергу.

— Это Педерсен. Результаты вскрытия Лиллемур Перссон готовы. У нас могут появиться какие-нибудь дополнительные зацепки.

Глаза у него были серьезными.

Ханна наслаждалась тишиной. Она решила поехать обедать домой — на машине дорога занимала всего несколько минут. После нервной обстановки прошедших дней было приятно дать ушам отдохнуть от телефонных звонков. Сюда же доносился только звук шедшего по дороге транспорта, и то как отдаленный шум ветра.

Она села за кухонный стол и принялась дуть на еду, которую несколько минут подержала в микроволновке. Бефстроганов из колбасы, оставшийся от вчерашнего ужина, казался ей блюдом, которое становится вкуснее на следующий день после приготовления.

Приятно побыть дома одной. Ларса она любила больше всего на свете, но, когда он находился дома, в воздухе все время висело напряжение, ощущение недосказанности. Ханна чувствовала, что постоянное пребывание в поле напряжения дается ей все тяжелее.

Она прекрасно знала, что им никогда не удастся изменить то, что подтачивает их отношения. Прошлое словно накрыло их жизнь влажным, тяжелым пледом. Иногда она пыталась заставить Ларса понять, что необходимо совместными усилиями попробовать приподнять этот плед, впустить немного воздуха и света. Но он не знал другого способа жить, кроме пребывания в этой темноте и влаге, которая, несмотря на тяжесть, казалась, по крайней мере, хорошо знакомой.

Иногда ей страшно хотелось чего-то другого, хотелось вырваться из злосчастного замкнутого круга, в который они угодили. В последние годы она все чаще чувствовала, что стереть их прошлое смог бы ребенок — осветить их темноту, облегчить тяжесть и дать возможность дышать. Но Ларс отказывался, даже не хотел обсуждать эту тему. Он говорил, что у него есть работа, у нее тоже, и достаточно. Проблема же заключалась в том, что Ханна понимала — им этого вовсе не достаточно. Все время требовалось нечто большее, и так без конца. Ребенок же мог бы все остановить, прекратить. В отчаянии она опустила вилку на тарелку. Есть больше не хотелось.

— Как ты сегодня? — Симон озабоченно посмотрел на Мехмета, сидевшего напротив него в маленьком закутке пекарни, где персонал пил кофе. Они хорошо поработали и теперь могли позволить себе немного передохнуть. Это, однако, означало, что командовать в магазине остался Уффе, поэтому Симон постоянно бросал туда беспокойные взгляды.

— За пять минут он ничего не успеет разгромить. Мне, во всяком случае, так кажется… — со смехом сказал Мехмет. Симон расслабился и тоже засмеялся.

— К сожалению, я полностью утратил иллюзии в отношении именно этого, так сказать, прибавления к моему персоналу, — посетовал он и отпил кофе. — Вероятно, я вытянул несчастливый билет, когда участников распределяли по рабочим местам.

— И да и нет, — отозвался Мехмет, тоже сделав глоток. — Тебе ведь достался и выигрышный билет, — пояснил он с довольной ухмылкой. — Я! Если ты сложишь меня с Уффе, то получишь одного посредственного работника.

— Ты прав, — засмеялся Симон. — Я получил еще и тебя!

Он вновь посерьезнел и посмотрел на Мехмета долгим взглядом, от которого Мехмет предпочел уклониться. Этот взгляд содержал так много вопросов и невысказанных слов, что он не чувствовал себя в силах на него ответить, во всяком случае, сейчас. А может быть, и вообще.

— Ну так что — как ты себя ощущаешь? — Симон не спускал с него глаз.

Мехмет почувствовал, что у него нервно подрагивают руки, и попытался отмахнуться:

— А, нормально. Я ее не особенно-то и знал. Просто вокруг всего этого поднялась такая чертова шумиха. Но канал доволен — число зрителей бьет все рекорды.

— Да, мне же до того надоедает изо дня в день видеть ваши физиономии, что я еще не смог заставить себя посмотреть ни единой серии. — Взгляд Симона стал менее пристальным, и Мехмет позволил себе расслабиться. Он откусил большой кусок свежеиспеченной булочки и наслаждался вкусом и запахом теплой корицы. — Как все прошло? На допросе в полиции? — Симон тоже потянулся за булочкой и сразу откусил целую треть.

— Не так страшно. — Мехмет не чувствовал желания обсуждать это с Симоном. К тому же он врал — не хотел рассказывать правду о том, насколько унизительным ему показалось сидеть там, в маленькой комнатке, как на него сыпались градом вопросы, а его ответы явно их все время не удовлетворяли. — Полицейские действовали классно. Думаю, они никого из нас всерьез не подозревают.

Он избегал смотреть Симону в глаза. Всплыло несколько отрывочных воспоминаний, но он вытеснил их, отказываясь принимать то, что они хотели заставить его вспомнить.

— Этот психолог, с которым вы болтаете, — от него есть толк или как? — Симон наклонился вперед и в ожидании ответа откусил еще огромный кусок булочки.

— Ларс классный. Болтовня с ним нам на пользу.

— А как это воспринимает Уффе? — Симон кивнул на магазин, где как раз мимо двери проносился означенный сотрудник, играя на багете, будто на гитаре.

Мехмет не смог сдержать смех.

— А ты как думаешь? Уффе… верен себе. Правда, могло быть и хуже. Даже он не осмеливается выкидывать при Ларсе все свои фокусы. Нет, он молодец.

В магазин зашла пожилая дама, и Мехмет увидел, как она отпрянула от дико отплясывающего Уффе.

— Пожалуй, пора спасать покупателей.

Симон повернул голову и тоже поспешно встал.

— Иначе фру Йертен хватит инфаркт.

Когда они входили в магазин, рука Симона случайно коснулась руки Мехмета. Тот быстро отдернул свою, словно обжегшись.

— Эрика, мне придется сегодня смотаться в Гётеборг, поэтому я приеду домой попозже. Думаю, около восьми.

Вслушиваясь в ее ответ на другом конце провода, он уловил, как на заднем плане гулит Майя, и его сразу со страшной силой потянуло к ним. Он отдал бы все, что угодно, лишь бы получить возможность наплевать на все и поехать домой, броситься на пол и повозиться с дочкой. Эмма и Адриан тоже стали ему за последние месяцы очень дороги, и хотелось бы проводить побольше времени и с ними. К тому же его мучила совесть из-за того, что вся подготовка свадьбы упала на Эрику, но в данных обстоятельствах выбора у него не было. Расследование вступило в самую интенсивную фазу, и ему приходилось делать все, что в его силах.

Какое счастье, что Эрика все понимает, подумал Патрик, садясь в машину. Поначалу он обдумывал, не попросить ли Мартина составить ему компанию, но вообще-то ехать вдвоем на встречу с Педерсеном было совсем не обязательно, а Мартин заслужил возможность отправиться домой к Пие немного пораньше. Он ведь тоже в последнее время очень много работал. Как раз когда Патрик нажал на газ и приготовился тронуться с места, у него снова зазвонил телефон.

— Да, Хедстрём, — с некоторым раздражением ответил он, ожидая, что это снова звонит какой-нибудь приставучий журналист. Однако, услышав, кто это, он пожалел о своем недовольном тоне.

— Здравствуйте, Керстин, — сказал он, заглушив мотор.

Муки совести, потихоньку тлевшие уже больше недели, вспыхнули в полную силу. Он забросил расследование смерти Марит, погрузившись в дело об убийстве Лиллемур. Разумеется, не специально, просто так получилось, ведь после гибели девушки на них очень сильно давила пресса. С виноватым лицом он выслушал то, что хотела сказать Керстин, а потом ответил:

— Мы… Мы, к сожалению, пока не успели особо продвинуться.

— Да, у вас в последнее время было довольно много дел.

— Нет, мы, конечно, не потеряли к делу Марит интерес. — Его лицо скривилось от недовольства самим собой и тем, что приходится врать. Но единственное, что ему оставалось, это попытаться наверстать упущенное время.

Положив трубку, Патрик немного посидел в задумчивости, потом набрал другой номер и посвятил последующие пять минут разговору с человеком, который явно пришел от его слов в замешательство. Затем, уже с более легким сердцем, он двинулся в сторону Гётеборга.

Двумя часами позже Патрик подъехал к судебно-медицинской лаборатории Гётеборга. Он быстро нашел кабинет Педерсена и осторожно постучался. Чаще всего они общались по факсу или телефону, но на этот раз Педерсен настоял на личной встрече. Патрик подозревал, что из-за пристального внимания прессы начальники хотели обезопасить себя от случайностей.

— Привет, давненько не виделись, — сказал Педерсен, когда Патрик открыл дверь, и встал, протягивая руку.

— Да, давно. Беседуем-то мы часто. К сожалению, если так можно выразиться… — ответил Патрик, усаживаясь в кресло для посетителей, установленное перед огромным письменным столом хозяина.

— Да, я обычно сообщаю не самые веселые новости.

— Но важные, — заметил Патрик.

Педерсен улыбнулся ему. Это был крупный, высокий человек, обладавший мягким характером, который составлял резкий контраст с той жестокостью, что неотделима от его профессии. Сидевшие на кончике носа очки и постоянно больше или меньше растрепанные, чуть тронутые сединой волосы могли ошибочно навести наблюдателя на мысль, что он рассеян и неаккуратен, но дело обстояло как раз наоборот. Бумаги на его столе лежали ровными кипами, стоявшие на полках папки были тщательно снабжены этикетками. Деталями Педерсен не пренебрегал. Прежде чем обратить взгляд к Патрику и заговорить, он достал пачку бумаг и просмотрел их.

— Девочку, несомненно, задушили — можно увидеть переломы подъязычной кости и верхнего рожка щитовидного хряща. У нее, однако, нет никаких следов от веревки, только посинения с обеих сторон шеи, что как раз характерно при мануальном удушении. — Он положил перед Патриком крупный снимок и показал, какие посинения имеет в виду.

— То есть ты хочешь сказать, что ее задушили руками.

— Да, — сухо подтвердил Педерсен. Он всегда испытывал большое сочувствие к попадавшей к нему на стол жертве, но редко показывал это своим тоном. — Еще одним признаком удушения являются петехии, то есть точечные кровоизлияния на конъюнктиве глаз и коже вокруг.

— Чтобы так задушить, требуется большая сила? — Патрик с трудом оторвал взгляд от фотографии голубовато-бледного лица Лиллемур.

— Большая, чем обычно думают. Чтобы кого-нибудь задушить, нужно довольно много времени, и необходимо, не переставая, сильно давить на шею. Но в данном случае… — Он закашлялся и на секунду отвернулся, а потом продолжил: — В данном случае преступник несколько облегчил себе задачу.

— Что ты имеешь в виду? — Патрик с интересом наклонился ближе. Педерсен перелистывал лежавшие перед ним бумаги, пока не нашел нужное место.

— Вот: мы обнаружили у нее в организме остатки снотворного. По всей видимости, ее сперва усыпили, а потом задушили.

— Черт, — произнес Патрик и снова посмотрел на фотографию Лиллемур. — Удалось ли установить, как в нее попало снотворное? Я хочу сказать, его во что-то подмешали?

Педерсен покачал головой.

— Содержимое ее желудка напоминало дьявольский коктейль. Я представления не имею, что она пила, но запах алкоголя присутствовал со всей очевидностью. В момент смерти девушка, вне всяких сомнений, была очень сильно пьяна.

— Да, нам говорили, что она основательно набралась тем вечером. Ты думаешь, ей подмешали снотворное в какой-нибудь напиток?

Педерсен развел руками:

— Невозможно сказать. Но такое вполне вероятно.

— О'кей, значит, ее усыпили, а потом задушили. Это мы теперь знаем. Есть ли еще какие-нибудь зацепки?

Педерсен снова принялся просматривать бумаги.

— Ну, имеется еще ряд повреждений. Похоже, ей нанесли несколько ударов по телу, и на одной щеке есть кровоизлияние под кожей и в мышце, как будто ей дали сильную пощечину.

— Вполне соответствует нашей информации о том вечере, — угрюмо подтвердил Патрик.

— У нее также имелось несколько основательных резаных ран на запястьях. Они, вероятно, обильно кровоточили.

— Резаных ран, — повторил Патрик. Этого он не заметил, когда смотрел на нее в мусороуборочной машине. Правда, он не смог заставить себя осмотреть тело как следует: только взглянул и поспешно отвернулся. Сведения, безусловно, интересные. — Что ты можешь сказать об этих ранах?

— Не много. — Педерсен еще больше взлохматил рукой волосы, и у Патрика возникло ощущение дежавю: ведь в последние дни его в зеркале встречала точно такая же картина. — Правда, располагаются они так, что едва ли она могла нанести их себе сама. А то сейчас популярно, особенно среди молодых девушек, резать себе эти места.

У Патрика перед глазами сразу возник образ Йонны в комнате для допросов, ее руки, изрезанные от запястий до локтей. Стала созревать мысль. Но ее придется додумать попозже.

— А время? — спросил Патрик. — Можно ли примерно сказать, когда она умерла?

— Как тебе известно, я занимаюсь не точными науками, но температура тела на момент обнаружения показывает, что она умерла где-то в течение ночи. По опыту я бы предположил, что часа в три-четыре утра.

— О'кей, — с задумчивым видом произнес Патрик. Записывать он ничего не стал, поскольку знал, что перед уходом получит копию результатов вскрытия. — Что-нибудь еще?

Он сам слышал у себя в голосе надежду. В последние недели они блуждали вслепую, не имея ничего конкретного, что бы продвинуло расследование вперед, и он надеялся хоть на какую-нибудь соломинку.

— Да, нам удалось извлечь из ее руки несколько интересных волосков. Я предполагаю, что преступник раздел ее, чтобы удалить возможные следы, но не заметил, что в последние мгновения она за что-то схватилась.

— А эти волоски не могут происходить из мусорного контейнера?

— Нет, учитывая их расположение в сжатой руке.

— Ну и? — Патрик почувствовал, что у него от нетерпения прямо поднимается температура. По лицу Педерсена он видел, что они наконец получат нечто полезное. — Что это за волоски?

— Ну, сказав «волоски», я выразился несколько небрежно. Это собачья шерсть. От испанской борзой, чтобы быть точным. Сведения Государственной лаборатории судебной экспертизы. — Он положил перед Патриком бумагу с результатами, которая милосердно закрыла фотографию Лиллемур.

— Можно ли установить, какой конкретно собаке принадлежат волоски?

— И да и нет, — ответил Педерсен, с некоторым сожалением покачав головой. — ДНК собаки столь же индивидуальна и определима, как у человека. Но как и с человеком, для выделения ДНК требуется, чтобы сохранилась луковица волоса, а когда собака теряет волоски, они чаще всего оказываются без луковиц. В данном случае никаких луковиц не сохранилось. С другой стороны, вам повезло, потому что испанская борзая — это очень необычная порода. Во всей Швеции найдется только порядка двухсот экземпляров.

Патрик смотрел на него с восхищением.

— Ты можешь это с ходу сказать? Насколько же широкое образование вы получаете?

— Ну, после сериала «CSI: Место преступления» наша профессия действительно шагнула вперед, — засмеялся Педерсен. — Публика думает, что мы знаем все на свете! К сожалению, вынужден тебя разочаровать. Просто мой тесть случайно является одним из двухсот владельцев испанских борзых, и при каждой встрече мне приходится выслушивать массу сведений об этой злосчастной собаке.

— Знакомо. Не по семье моей теперешней невесты — ее родители, к сожалению, несколько лет назад погибли в ДТП, а по отцу моей бывшей жены. В его случае главной темой для обсуждения всегда были машины.

— Да, родители жен часто имеют свои минусы, но нам тоже со временем придется оказаться в этой роли. — Педерсен засмеялся, но потом вновь обрел серьезность.

— Если у тебя возникнут вопросы по поводу собачьей шерсти, обращайся прямо в лабораторию. Мне известно не больше, чем написано в этих бумагах, и ты можешь получить копии.

— Замечательно, — сказал Патрик. — У меня есть только еще один вопрос. Не связана ли смерть Лиллемур с какими-либо сексуальными посягательствами? Нет ли признаков изнасилования или чего-то подобного?

Педерсен помотал головой.

— Никаких. Правда, это еще не означает, что убийство не было вызвано сексуальными посягательствами, но никаких доказательств, указывающих на это, не имеется.

— Тогда спасибо, — поблагодарил Патрик и уже начал вставать с кресла.

— А как продвигается другое дело? — вдруг спросил Педерсен, и Патрик тяжело плюхнулся обратно в кресло. На его лице явно читалось чувство вины.

— Оно… оно, к сожалению, немного отошло на задний план, — мрачно ответил он. — Поднялась такая чертова шумиха с телевидением, газетчиками и начальниками, которые непрерывно названивают, спрашивая, удалось ли нам сдвинуться с мертвой точки, что… то дело, к сожалению, практически лежит без движения. Но так больше продолжаться не будет. Я немедленно берусь за него всерьез.

— М-да, кто бы ни совершил это преступление, полиции необходимо его безотлагательно поймать. Я ничего подобного еще не видел, и чтобы убить таким образом, требуется изрядная доля хладнокровия.

— Да, знаю, — угрюмо произнес Патрик. Ему вспомнился голос Керстин, звонившей пару часов назад, и то, как безжизненно и безнадежно он звучал. Патрик не мог простить себе, что забросил расследование смерти Марит. — Но, как я уже сказал, теперь приоритеты будут расставлены по-другому. Я надеюсь получить кое-какие ответы уже сегодня. — Он встал, взял протянутую Педерсеном пачку бумаг, пожал ему руку и поблагодарил.

Вернувшись к машине, он поехал в сторону того места, где надеялся найти некоторые ответы. Или, по крайней мере, новые вопросы.

— Ты узнал у Педерсена что-нибудь полезное?

Мартин слушал и записывал, пока Патрик кратко пересказывал ему результаты беседы.

— Про собачьи волоски — это чертовски интересно. Дает нам кое-что конкретное для движения вперед. — Он продолжал слушать. — Резаные раны? Понимаю, о чем ты подумал. Кое-кто становится более интересным. Новый допрос? Да, непременно. Я могу взять с собой Ханну, и мы ее обработаем. Нет проблем.

После короткого «пока» он положил трубку и немного посидел молча. Потом встал и отправился на поиски Ханны.

Ровно через полчаса напротив них в комнате для допросов сидела Йонна. Далеко ходить, чтобы ее забрать, не пришлось — она находилась на своем рабочем месте, в универсаме, напротив здания полиции.

— Послушай, Йонна, мы уже беседовали с тобой по поводу вечера пятницы. Может, тебе есть что добавить?

Уголком глаза Мартин заметил, что Ханна впилась в девушку взглядом. Она обладала способностью делать настолько строгий вид, что даже ему хотелось сразу выложить все возможные прегрешения без остатка. Он надеялся, что она окажет такое же воздействие на сидевшую перед ними девушку. Но Йонна отвела взгляд, уставилась в стол и лишь пробормотала нечто нечленораздельное.

— Что ты сказала, Йонна? Говори отчетливее, мы тебя не слышим! — потребовала Ханна.

Мартин увидел, что резкость в ее голосе заставила ту поднять взгляд. Не подчиниться требованиям Ханны было невозможно.

— Я рассказала о пятнице все, что знаю, — тихо, но все-таки четко произнесла Йонна.

— А я так не думаю. — Голос Ханны разрезал воздух, как одно из лезвий, которые Йонна использовала для терзания собственных рук. — Я полагаю, что ты не рассказала и толики того, что знаешь!

— Я не понимаю, о чем вы говорите. — Йонна подтянула рукава кофты, инстинктивно и нервно.

Мартин различил под кофтой шрамы и вздрогнул. Он просто не понимал этого. У него не укладывалось в голове, как можно добровольно наносить себе такие увечья.

— Не лги нам! — Ханна повысила голос, и Мартин почувствовал, что тоже подпрыгнул. Черт, до чего она крута. — Мы знаем, что ты лжешь, Йонна, — продолжала Ханна, теперь коварно понизив голос. — У нас имеются доказательства того, что ты лжешь. Смотри не упусти шанс рассказать обо всем, что случилось.

Лицо Йонны накрыла тень неуверенности. Она непрерывно щупала большую вязаную кофту, в которую была одета, и, немного поколебавшись, сказала:

— Я не понимаю, о чем вы.

Ханна ударила рукой по столу.

— Кончай нести ерунду! Мы знаем, что ты ее резала.

Девушка нервно пыталась заглянуть в глаза Мартину, и тот более спокойным голосом сказал:

— Йонна, если тебе известно большее, нам необходимо это знать. Рано или поздно правда все равно выйдет наружу, и тебе гораздо выгоднее самой дать нам объяснения.

— Но я… — Она испуганно посмотрела на Мартина, но потом сдалась и тихо сообщила: — Да, я резала ее бритвенным лезвием. Когда мы ругались, до того, как она убежала.

— Зачем ты это делала? — спокойно спросил Мартин, взглядом призывая ее продолжить.

— Я… я… даже не знаю. Просто я страшно разозлилась. Она натрепала обо мне кучу гадостей, из-за того что я режусь и все такое, и мне хотелось, чтобы она почувствовала, каково это.

Она переводила взгляд с Мартина на Ханну и обратно.

— Не понимаю почему… я хочу сказать, что обычно так не злюсь, но я прилично выпила и…

Она замолчала и уставилась в стол; при этом казалась такой поникшей и расстроенной, что Мартину пришлось сдерживаться, чтобы не подойти к ней и не обнять. Однако он напомнил себе, что девушку допрашивают по делу об убийстве и что если он начнет внезапно обнимать подозреваемых, это может произвести неправильное впечатление. Он покосился на Ханну, но ее лицо казалось застывшим и непроницаемым — она, похоже, не испытывала к девушке никакого сочувствия.

— Что произошло потом? — сурово спросила она.

— Тут как раз появились вы. — Йонна не отрывала взгляда от стола. — Вы говорили с остальными, а вы — с Барби. — Она подняла глаза на Ханну.

Мартин обратился к коллеге.

— Ты видела, чтобы у нее текла кровь?

Ханна, казалось, задумалась, но потом медленно помотала головой.

— Нет, должна признаться, я это упустила. Было темно, а она стояла, обхватив себя руками, поэтому увидеть было трудно. А потом она убежала.

— Может, ты нам еще что-нибудь не рассказала? — Голос Мартина звучал мягко, и Йонна отблагодарила его взглядом преданной собаки.

— Больше ничего. Честное слово. — Она отчаянно замотала головой, и длинные волосы упали ей на лицо.

Когда она стала их отбрасывать, полицейским открылась полная картина резаных ран на предплечье. Мартин не удержался и ахнул. Черт подери, какую же боль это, должно быть, ей причиняло. Сам он едва мог сдернуть с раны пластырь, и мысль о том, чтобы резать собственное тело, — нет, на такое он никогда бы не решился.

Бросив взгляд на Ханну и получив в ответ легкий кивок, он собрал бумаги.

— Нам, вероятно, потребуется поговорить с тобой еще, Йонна, — сказал он. — Мне, наверное, нет необходимости добавлять, что скрывать информацию при расследовании убийства нехорошо. Я полагаюсь на то, что ты добровольно придешь к нам и расскажешь, если вспомнишь или услышишь что-нибудь еще.

Она медленно кивнула.

— Теперь я могу идти?

— Да, можешь, — ответил Мартин. — Я тебя провожу.

Выходя из комнаты для допросов, он обернулся и посмотрел на Ханну, которая осталась сидеть за столом и разбираться с магнитофоном. Лицо у нее было ожесточенным.

Пришлось немного покрутиться, прежде чем он нашел в Буросе нужный адрес. Ему устно объяснили, как добраться до здания полиции, но, приехав в Бурос, Патрик обнаружил, что все как-то не соответствует описанию. Однако с помощью нескольких местных жителей ему наконец удалось отыскать участок и припарковаться. Он буквально несколько минут подождал у дежурного, а затем появился комиссар Ян Градениус и провел его к себе в кабинет. С благодарностью согласившись выпить чашечку кофе, Патрик опустился в одно из кресел для посетителей, а комиссар уселся за письменный стол и посмотрел на него с любопытством.

— М-да, — произнес Патрик, отпивая еще один глоток отличного кофе. — Мы, в Танумсхеде, разбираемся с одним несколько странным делом.

— Ты имеешь в виду убийство девицы из реалити-шоу?

— Нет. — Патрик помотал головой. — За неделю до убийства Лиллемур Перссон нам сообщили об одном ДТП: женщина съехала с дороги по крутому склону и врезалась в дерево. Поначалу все предстало так, будто это просто авария с участием одной машины и смертельным исходом, и это подтверждалось тем обстоятельством, что женщина выглядела здорово набравшейся.

— Но потом оказалось, что это не так? — Комиссар Градениус с интересом склонился вперед.

На вид ему было под шестьдесят, высокий, спортивный, с основательной копной волос, теперь уже поседевших, но бывших, по всей видимости, когда-то светлыми. Патрик, у которого уже начинало появляться брюшко, не мог не позавидовать полному отсутствию такового у Градениуса и подумал, что если так пойдет дальше, то к соответствующему возрасту он будет выглядеть скорее как Мельберг, а не как Градениус. Вздохнув про себя, Патрик отпил еще глоток кофе, а потом ответил на вопрос комиссара.

— Да, все окружение жертвы дружно твердило, что она никогда не притрагивалась к спиртному, и это нас насторожило. — Он отметил, что у Градениуса почему-то поднялись брови, но продолжил свой рассказ — со временем комиссар ему все объяснит. — А когда и при вскрытии обнаружились некоторые странные моменты, то… ну, тогда мы сделали вывод, что жертву лишили жизни. — Патрик сам слышал, как сухо и формально звучит полицейский язык, хотя ему приходится описывать то, что на самом деле является трагедией. Но именно этим языком они оба владели и улавливали его нюансы.

— И что же показало вскрытие? — спросил Ян Градениус, не отрывая от Патрика взгляда. По его виду казалось, что он уже знает ответ.

— Что в крови у жертвы было шесть и одна десятая промилле, но большая часть алкоголя находилась в легких. Имелись также повреждения и синяки вокруг губ и в горле плюс остатки скотча возле рта. Еще имелись отметины на запястьях и голеностопах, то есть похоже, что жертву каким-то образом связывали.

— Мне все это знакомо, — сказал Градениус и взял лежавшую на письменном столе папку с бумагами. — Но как же ты вышел на меня?

— Тому причиной излишняя любовь к документации, как утверждает один мой коллега, — засмеялся Патрик. — Пару лет назад мы оба были на конференции в Хальмстаде. Нам тогда велели разбиться по группам и обсудить какое-нибудь сложное дело, где бы остались не снятые вопросительные знаки, не позволившие двинуться дальше. Вы тогда представили дело, которое связалось у меня в голове с нашим. К тому же я сохранил записи, поэтому смог проверить свои воспоминания перед тем, как позвонить вам.

— Да, припомнить такое — это весьма недурно. Значит, тебе повезло, да и нам тоже. Это дело не дает мне покоя уже несколько лет, но расследование окончательно зашло в тупик. Ты можешь воспользоваться имеющейся у нас информацией, тогда, вероятно, и вы поделитесь с нами своей?

Патрик знаком показал, что согласен, и взял протянутую ему пачку бумаг.

— Я могу взять это с собой?

— Конечно, это копии, — кивнув, ответил Градениус. — Хочешь, посмотрим их вместе?

— Я бы хотел сперва изучить их сам. Мы ведь сможем потом поговорить по телефону? У меня наверняка появится масса вопросов. И я прослежу за тем, чтобы вам выслали копии нашего материала в самые кратчайшие сроки. Постараюсь отправить их в течение завтрашнего дня.

— Отлично, — сказал Градениус, вставая. — Хорошо бы покончить с этим. Мать жертвы была… совсем сломлена и, пожалуй, все еще толком не оправилась. Она периодически позванивает мне. Хотелось бы дать ей какой-то ответ.

— Мы приложим все усилия, — произнес Патрик, пожал коллеге руку и, прижимая папку к груди, направился к выходу.

Ему не терпелось оказаться дома и взяться за чтение бумаг: Патрик предчувствовал, что все идет к переломному моменту. Иначе просто быть не может.

Ларс рухнул на диван и положил ноги на журнальный столик. За последнее время он страшно вымотался. Постоянное ощущение парализующей усталости никак не отпускало, головные боли тоже участились. Они словно порождали друг друга — усталость и головные боли — в бесконечной спирали, тянувшей его все глубже и глубже. Ларс осторожно помассировал виски, и нажим немного ослабил боль. Почувствовав на своих руках холодные пальцы Ханны, он опустил кисти на колени, прислонил голову к подголовнику и закрыл глаза. Ее пальцы продолжали массировать и разминать. Она точно знала, что нужно делать. В последнее время ей приходилось много упражняться.

— Как ты себя чувствуешь? — мягко спросила она, осторожно водя пальцами взад и вперед.

— Хорошо, — ответил Ларс, ощущая, как ее волнение передается ему и переходит в раздражение. Ему не хотелось волновать ее. Он ненавидел, когда она беспокоится.

— Твой вид говорит об обратном. — Она провела рукой по его лбу.

Само движение казалось бесконечно приятным, но Ларс не мог расслабиться, когда чувствовал ее невысказанные вопросы. Он с раздражением отодвинул ее руки и встал.

— Я ведь сказал, что со мной все в порядке. Просто немного устал. Вероятно, дело в весне.

— Весна… — повторила Ханна, горько и в то же время иронично усмехнувшись. — Ты во всем винишь весну? — спросила она, продолжая стоять за диваном.

— Да, а что, черт возьми, мне еще винить? Ну, возможно, то, что я в последнее время работал как законченный идиот. И с книгой, и в клубе, с этими проклятыми кретинами, которых я пытаюсь держать в рамках.

— Как уважительно ты высказываешься о своих клиентах или пациентах. Им ты тоже говоришь, что считаешь их кретинами? На мой взгляд, это явно должно облегчать терапию.

Ее голос звучал резко — она, несомненно, стремилась его поддеть. Ларс не понимал, зачем ей это. Почему она не может просто оставить его в покое? Он потянулся за пультиком и снова сел на диван, спиной к Ханне. Немного попереключав каналы, Ларс остановился на «Своей игре» и стал молча мериться знаниями с игроками. Пока что он знал ответы на все вопросы.

— Ты обязательно должен так много работать? Да еще с ними? — добавила она, и то, о чем умалчивалось, накалило атмосферу.

— Я ничего никому не должен, — ответил Ларс, мечтая, чтобы она замолчала. Иногда его интересовало, способна ли она вообще его понять, оценить все, что он для нее делает. Он обернулся и посмотрел на нее. — Я делаю то, что обязан делать, Ханна. Как и всегда. Ты же знаешь.

Они на секунду впились друг в друга взглядами, потом Ханна развернулась и вышла. Он посмотрел ей вслед и через мгновение услышал, как хлопнула входная дверь.

По телевизору «Своя игра» продолжала выдавать ответы.

— Что такое «Старик и море»? — произнес он в воздух. Вопросы были чересчур простыми.

— Ну как вам пока наша программа? — Уффе открыл девушкам по бутылке пива, и те, хихикая, их у него взяли.

— Прикольно, — ответила блондинка.

— Круто, — откликнулась брюнетка.

Предстоящий вечер вызывал у Калле крайне мало энтузиазма. Уффе приволок двух телок, торчавших за дверьми клуба, и теперь всячески пытался их очаровать, насколько это было в его силах, а очарование этого типа, надо сказать, оставляло желать лучшего.

— И кто вам кажется самым крутым? — Уффе приобнял блондинку и придвинулся чуть поближе. — Наверное, я? — Он со смехом ущипнул ее за бок, услышал в ответ восхищенное хихиканье и, приободрившись, продолжил: — Ну, особой конкуренции у нас нет. Я тут единственный стоящий мужик. — Он глотнул пива прямо из бутылки и потом указал ею на Калле. — Возьмем, к примеру, его. Типичный стокгольмский щеголь с котлетой на голове и прочим прикидом. Ничто для таких классных девушек, как вы. Да будет вам известно, такие способны только вытаскивать папашины кредитки. — Девушки снова захихикали. — С другой стороны, Мехмет. — Уффе указал на Мехмета, лежавшего на кровати с книгой. — Он у нас, блин, настолько далек от щеголя, что дальше некуда. Настоящий трудяга-мигрант в натуре. Этот парень знает, как приклеиться. Но шведская-то плоть всяко лучше, тут уж ничего не поделать.

Он напряг плечи и попытался засунуть руку блондинке под кофту, однако та сразу разгадала маневр и, бросив испуганный взгляд на направленную на них камеру, тихонько оттолкнула дерзкую конечность. Уффе, казалось, на мгновение огорчился, но быстро оправился от неудачи. Девчонкам просто нужно время, чтобы забыть о присутствии камер, а потом путь будет открыт. В эти недели он поставил себе целью немного — а еще лучше побольше — покувыркаться под одеялом в прямом эфире. От такого, блин, становятся легендой. Он ведь был чертовски близок к этому на острове, и наберись та недоделанная телка из Йокмокка чуток побольше, все бы сработало. Его это по-прежнему злило, и он рвался к реваншу.

— Уффе, блин, дай нам немного покоя. — Калле чувствовал, как раздражение нарастает все больше.

— Что значит, покоя? — Уффе вновь попытался просунуть руку и на этот раз продвинулся чуть подальше. — Мы здесь не ради того, чтобы сидеть спокойно. А я-то думал, ты у нас главный любитель вечеринок! Форму, что ли, потерял или можешь тусоваться только в стокгольмских кабаках? — В голосе Уффе слышался сарказм.

Калле посмотрел на Мехмета в поисках поддержки, но тот, казалось, полностью погрузился в чтение фэнтези. Калле вновь почувствовал, как его достало это дерьмо. Он никак не мог понять, зачем вообще в это ввязался. «Робинзон», разумеется, совсем другое дело, но это! Сидеть взаперти с такими придурками! Он демонстративно надел наушники, улегся на спину и стал слушать музыку в своем плеере. Громкий звук милосердно заглушал болтовню Уффе, и Калле дал волю мыслям. Они неумолимо возвращали его назад. Сперва шли самые ранние воспоминания — картинки из детства, зернистые и скачущие, словно фильм, снятый на восьмимиллиметровой пленке «супер». Он бежит прямо в объятия мамы. Запах ее волос смешивается с ароматом травы и лета. Обнимающие его руки создают ощущение полной защищенности. Вот смеется отец. Смотрит на них с любовью, но вечно куда-то торопится, бежит. У него никогда нет времени, чтобы остановиться, тоже обнять их. Никогда нет времени вдохнуть запах маминых волос. Этот аромат летней травы по-прежнему стоит у Калле в носу.

Потом пленка закрутилась дальше. Остановилась. Картинка сразу сделалась четкой, резкой. Он открывает дверь к маме в спальню и первым делом видит ее ноги. Ему тринадцать. С тех пор как он бежал в ее объятия, прошло много лет. Очень многое успело произойти. Очень многое изменилось.

Он помнит, что закричал. Довольно сердито. Спросил, почему она не отвечает. А когда он распахнул дверь полностью и его оглушило тишиной, в желудке возникло первое леденящее предчувствие: что-то не так. Он медленно подошел к ней. Казалось, она спит. Лежит на спине, волосы, бывшие в его детстве длинными, теперь короткие. На лице застыло выражение усталости, горечи. На какую-то долю секунды ему подумалось, что она все-таки спит. Очень крепко. Потом он заметил на полу пустую баночку от таблеток, выпавшую у нее из рук, когда таблетки начали действовать и ей удалось убежать от действительности, которую она была больше не в силах выносить.

С того дня они с отцом жили бок о бок, в молчаливой вражде. Об этом никогда не говорилось. Никогда не упоминалось о том, что новая женщина отца переехала к ним через неделю после похорон матери. Никто не добивался правды, не вспоминал о жестоких словах, послуживших последней каплей. Никто не обсуждал того, как его мать отбросили в сторону, отмахнулись от нее с легкостью, уже не напускной, а настоящей. Как от старого зимнего пальто, которое заменили новым.

Зато заговорили деньги. За прошедшие годы они выросли в огромный долг, в долг совести, который, казалось, навсегда останется неоплатным. Калле принимал деньги молча, нередко даже требовал, ни словом не упоминая известный им обоим источник всего этого. Тот день, когда в доме эхом отдавалась тишина. Когда его крик так и остался без ответа.

Пленка стала перекручиваться обратно. Она влекла его назад, все быстрее и быстрее, пока в памяти опять не всплыла зернистая, скачущая картинка. Он вновь бежал навстречу распростертым объятиям мамы.

— Я бы хотел в девять часов собрать совещание. Узнай, пожалуйста, подходит ли это остальным. В кабинете Мельберга.

— У тебя усталый вид, ты что, всю ночь кутил? — Анника посмотрела на него поверх компьютерных очков.

Патрик улыбнулся, но до его уставших глаз улыбка не дошла.

— Если бы. Нет, я просидел полночи за чтением бумаг и документов. Поэтому нам и надо собраться.

Он отправился к себе в кабинет и посмотрел на часы. Десять минут девятого. Он смертельно устал, глаза плохо видели от долгого чтения и недосыпа. Но у него оставалось пятьдесят минут, чтобы собраться с мыслями, после чего предстояло доложить о том, что он обнаружил.

Пятьдесят минут пролетели слишком быстро. Когда он вошел в кабинет Мельберга, все уже собрались. По пути на работу Патрик по телефону кратко ввел начальника в курс дела, так что тот приблизительно представлял, о чем пойдет речь. Остальные смотрели на него с интересом и некоторой надеждой.

— В последние дни мы бросили все силы на расследование смерти Лиллемур Перссон, в ущерб расследованию дела Марит Касперсен.

Он стоял возле флипчарта,[32] спиной к письменному столу Мельберга, окидывая собравшихся серьезным взглядом. Все были в сборе. Анника, как всегда, сидела с бумагой и ручкой и конспектировала. Возле нее виднелась рыжая копна волос Мартина; веснушки ярко выделялись на его еще по-зимнему бледном лице, и он с нетерпением ждал того, что скажет Патрик. Рядом сидела Ханна, спокойная, невозмутимая и собранная — такой они и привыкли видеть ее за те две недели, что она у них проработала. Патрик бегло отметил, как удачно она вписалась в коллектив, казалось даже, что она пробыла у них гораздо дольше, чем на самом деле. Йоста, по обыкновению, сидел немного ссутулившись, его взгляд особого интереса не выражал, и весь вид говорил о том, что он предпочел бы находиться где угодно, только не здесь. Впрочем, за пределами площадки для гольфа Йоста выглядит так всегда, с раздражением подумал Патрик. Зато Мельберг подался всем своим грузным телом вперед, демонстрируя, что проявляет к сообщению Патрика большой интерес. Ему ведь было известно, к чему Патрик клонит, и даже он не мог не признать важности обнаруженных им связей. Теперь оставалось только все четко изложить, чтобы потом продолжать расследование совместными усилиями.

— Как вы знаете, поначалу мы считали смерть Марит результатом несчастного случая. Однако техническое обследование и вскрытие показали, что это не так. Ее связали, засунули ей через рот какой-то предмет в горло, а потом влили большое количество спиртного. Это, кстати, и стало причиной смерти. Далее преступник или преступники посадили ее в машину и постарались представить все как ДТП. Больше нам почти ничего не известно. Правда, мы и не прилагали особых усилий к тому, чтобы раздобыть новые сведения, поскольку более… — Патрик подбирал слово, — интересное публике расследование потребовало от нас всех сил и вынудило распределить ресурсы, как мне теперь представляется, далеко не самым удачным образом. Однако лить запоздалые слезы бессмысленно, нам надо просто-напросто браться за дело заново и пытаться наверстать упущенное время.

— Ты ведь напал на какой-то возможный след… — начал было Мартин.

— Именно, — нетерпеливо оборвал его Патрик. — У меня возникла идея возможной привязки, и вчера я ее развил. — Он обернулся и взял пачку бумаг, которую положил на письменном столе Мельберга. — Вчера я съездил в Бурос и пообщался с коллегой, Яном Градениусом. Мы два года назад были вместе на конференции в Хальмстаде. Он тогда рассказывал о деле, которым когда-то занимался, где он подозревал, что жертву лишили жизни, но не имел достаточных доказательств. Я получил доступ ко всем данным по этому делу, и… — Патрик сделал театральную паузу и оглядел маленький коллектив, — оно до ужаса похоже на смерть Марит Касперсен. У жертвы тоже обнаружили невероятное количество алкоголя, в том числе в легких. И это несмотря на то, что, по свидетельству родственников, погибший вообще не брал в рот спиртного.

— Имеются ли там те же физические доказательства? — спросила Ханна, наморщив лоб. — Синяки вокруг рта, клей от скотча и так далее.

Патрик несколько растерянно почесал голову.

— Такая информация, к сожалению, отсутствует. Там посчитали, что погибший — мужчина тридцати одного года по имени Расмус Ульссон — совершил самоубийство, выпив бутылку водки, а потом спрыгнув с моста. Соответственно, при расследовании это и взяли за отправную точку и проявили недостаточную тщательность при сборе доказательств. Однако имеются снимки вскрытия, и мне их предоставили. Конечно, я не профессионал, но мне кажется, что там можно увидеть посинение вокруг запястий и рта, и я отправил снимки Педерсену, чтобы он высказал свое мнение. За вчерашний вечер и ночь я изучил весь полученный материал, и наличие связи не вызывает сомнений.

— То есть ты утверждаешь, — скептически сказал Йоста, — что кто-то сперва два года назад убил парня в Буросе, а теперь еще Марит Касперсен в Танумсхеде. Мне что-то в это мало верится. А какая между жертвами связь?

Патрик понимал скептицизм Йосты, но тем не менее рассердился. Идущее из самого низа живота чувство убедило его в том, что некая связь существует и что оба расследования непременно сомкнутся.

— Это нам и надо узнать, — ответил Патрик. — Я хотел для начала выписать то немногое, что нам известно, тогда мы, возможно, совместными усилиями придумаем, как двигаться дальше. — Он снял колпачок с фломастера и прочертил посередине листа вертикальную линию. Над одной колонкой он написал «Марит», над другой — «Расмус». — Так, что мы знаем о жертвах? Или, вернее, что нам известно о Марит, а потом я дополню информацию о смерти Расмуса Ульссона, поскольку, кроме меня, с материалами расследования никто не знакомился. Но вы все получите копии, — добавил он.

— Сорок три года, — начал Мартин. — Дочь пятнадцати лет, частный предприниматель, имеется сожительница.

Патрик записал все названное Мартином, а потом обернулся с фломастером в руке в ожидании продолжения.

— Трезвенница, — добавил Йоста, на мгновение, казалось, проявивший неподдельный интерес.

Патрик многозначительно указал на него и крупными буквами записал «трезвенница». Затем он быстро заполнил соответствующими данными колонку Расмуса: тридцать один год, одинок, детей нет, работал в зоомагазине. Трезвенник.

— Любопытно, — произнес Мельберг и многозначительно кивнул, скрестив руки на груди.

— Еще?

— Родилась в Норвегии, разведена, враждует с бывшим мужем, прилежная… — Ханна развела руками, давая понять, что ее сведения иссякли.

Патрик записал все сказанное. Колонка Марит все удлинялась, а у Расмуса оставалась значительно короче. Патрик добавил «прилежный» и в его колонку — эти сведения полиция извлекла из разговора с родственниками. Немного подумав, он написал «несчастный случай?» на стороне Марит и «самоубийство?» на стороне Расмуса. Общее молчание подтверждало, что на данный момент больше почти ничего не выудить.

— Мы имеем две на первый взгляд совершенно разные жертвы, убитые одинаковым необычным способом. У них разный возраст, разный пол, разные профессии, разное гражданское состояние, да, похоже, что единственным общим у них является то, что они трезвенники.

— Трезвенники, — повторила Анника. — Для меня в этом есть какой-то религиозный призвук. Насколько я понимаю, Марит особой религиозностью не отличалась, просто не пила спиртного.

— Да, нам надо установить, как обстояло дело с Расмусом. Поскольку это у нас единственный общий знаменатель, то он, пожалуй, вполне сойдет за отправную точку. Я подумал, что мы с Мартином можем поехать поговорить с матерью Расмуса, а, скажем, ты, Йоста, возьмешь с собой Ханну, и вы побеседуете с сожительницей и бывшим мужем Марит. Узнайте как можно больше о той стороне ее жизни, которая связана с отказом от алкоголя. Имелась ли какая-то особая причина? Состояла ли Марит в какой-нибудь организации? Ну, сами понимаете, все, что может вывести нас на ее связь с тридцатиоднолетним одиноким парнем из Буроса. Например, где она раньше жила? Проживала ли она когда-либо в окрестностях Буроса?

Йоста устало, но вопросительно посмотрел на Ханну.

— Ну, мы, пожалуй, можем заняться этим прямо сейчас.

— Конечно, — подтвердила Ханна, вид которой явно показывал, что она далеко не в восторге от задания.

— Тебе что-нибудь не нравится в распределении обязанностей? — недовольно буркнул Патрик, о чем тут же пожалел. Просто он чертовски устал.

— Отнюдь нет, — с раздражением ответила Ханна, прежде чем он успел сгладить неловкость. — Просто мне это кажется немного зыбким, хотелось бы иметь побольше информации, чтобы не рисковать угодить в тупик. Я имею в виду, есть ли у нас в действительности веские основания для того, чтобы делать вывод о наличии связи? Может быть, то, что они умерли сходным образом, простая случайность. Поскольку явная связь между жертвами отсутствует, все это кажется слабоватым. Впрочем, это всего лишь мое мнение. — И она развела руками так, словно давая понять, что это не просто мнение.

Патрик ответил коротко и таким холодным тоном, который показался отчужденным даже ему самому:

— Тогда, думаю, будет лучше, если ты оставишь его при себе и отправишься выполнять то, что тебе поручили.

Выходя из кабинета Мельберга, он спиной чувствовал изумленные взгляды остальных. Они имели все основания удивиться — обычно он так не взрывается. Но Ханна угодила прямо в болевую точку. А что, если внутреннее чувство ведет его по ложному следу? Однако что-то укрепляло Патрика в убеждении, что связь между этими случаями имеется. Теперь оставалось только ее найти.

— Вот как? — вопросительно произнесла Кристина, с недовольным лицом потягивая чай.

К великому изумлению Эрики, она заявила, что больше не пьет кофе из-за «животика», и со вздохом сожаления похлопала себя по диафрагме. Сколько Эрика ее знала, Кристина всегда потребляла кофе в огромных количествах, так что будет интересно посмотреть, как долго это решение продержится. Прослушав длинную лекцию о том, как именно желудок свекрови реагирует на кофе, Эрика потихоньку закатила глаза, глядя на Анну, когда Кристина отвернулась от них, чтобы приласкать Майю. Эрика с Патриком никогда прежде не слышали о «чувствительном желудке», но Кристина недавно прочла об этом статью в дамском журнале и сразу нашла у себя все перечисленные симптомы.

— Ты любимое золотко бабушки? Да, ты любимое золотко бабушки, маленькая моя лапулечка, — сюсюкала Кристина, а Майя смотрела на нее с удивлением.

Эрике иногда казалось, что дочка уже соображает лучше бабушки, и ей с трудом удалось удержаться, чтобы не изложить эту теорию Патрику. Словно услышав мысли Эрики, Кристина повернулась к невестке и впилась в нее взглядом.

— Ну а как обстоят дела с этой… свадьбой? — спросила она далеко не сюсюкающим голосом.

Она произнесла слово «свадьба» таким тоном, будто сказала «собачье дерьмо». Этот тон появился у нее, как только она поняла, что ей не дадут всем заправлять.

— Спасибо, все идет отлично, — с наилюбезнейшей улыбкой ответила Эрика, про себя перебирая самые жуткие и грубые ругательства, какие только могла припомнить. Ее словарному запасу позавидовал бы даже матрос.

— Вот как, — недовольно произнесла Кристина. Эрика подозревала, что будущая свекровь задала вопрос в надежде учуять хоть какие-нибудь признаки катастрофы.

Анна, сидевшая сбоку и с улыбкой наблюдавшая за сестрой и Кристиной, решила прийти на помощь.

— Да, все действительно идет замечательно, — сказала она. — Мы даже опережаем график подготовки, правда, Эрика?

Та с нескрываемой гордостью кивнула, однако про себя заменила ругательства большим вопросительным знаком. Какой еще график? Анна явно взяла его с потолка. Но Кристине Эрика своей растерянности не показала. Она научилась трюку — воспринимать свекровь, как акулу: если дать ей почуять хоть малейший запах крови, рано или поздно лишишься руки или ноги.

— А как с музыкой? — с отчаянием в голосе спросила Кристина, предприняв новую попытку притронуться к чаю.

Эрика демонстративно отпила большой глоток черного кофе и чуть сильнее обычного помахала чашкой, чтобы аромат распространился на Кристинину сторону стола.

— Мы наняли местную группу, из Фьельбаки. Ребята именуют себя «Гараж» и классно играют.

— Вот как, — недовольно повторила Кристина. — Значит, скорее всего, будет только такая популярная музыка, что предназначена для ушей молодежи. А тем, кто постарше, вероятно, придется уйти пораньше.

Эрика почувствовала, как Анна ударила ее по щиколотке ногой, и не осмеливалась взглянуть на сестру, боясь рассмеяться. Не то чтобы ей это казалось действительно смешным, но все-таки довольно комичным.

— Ну, надеюсь, вы хотя бы передумаете относительно списка приглашенных. Я просто не смогу показаться на люди, если не будут приглашены тетя Йота и тетя Рут.

— Вот как? — невинно отозвалась Анна. — Вероятно, Патрик с ними очень близок. Он проводил с ними много времени в детстве?

Такого коварного выпада с другой стороны Кристина не ожидала, поэтому ей потребовалось несколько секунд на то, чтобы перегруппировать свои войска для обороны.

— Ну, нет, этого, пожалуй, не скажешь…

— А когда Патрик виделся с ними в последний раз? — прервала ее Анна тем же невинным голосом. — Не помню, чтобы он хоть раз их упоминал. — И замолчала в ожидании ответа.

Кристина мрачно наморщила лоб, чувствуя, что приходится отступать.

— Пожалуй, довольно давно. Патрику было около… десяти, насколько мне помнится.

— Но тогда, может быть, нам стоит оставить это место в списке приглашенных для кого-нибудь, с кем Патрик встречался в последние двадцать семь лет, — предложила Эрика, подавив желание дать «пять» сестре.

— Вы ведь все равно поступите, как захотите, — сердито ответила Кристина, сознавая, что данный раунд следует считать проигранным. Однако позор сдающемуся. Отпив еще глоток омерзительного чая, она сделала решающий выпад, не отрывая глаз от Эрики. — Надеюсь, по крайней мере, Лотта сможет быть подружкой невесты!

Эрика с отчаянием посмотрела на Анну. Такая атака на свадебные планы оказалась неожиданной: Эрика даже не рассматривала возможность пригласить сестру Патрика в качестве подружки, в этой роли ей, естественно, хотелось видеть собственную сестру. Она немного помолчала, размышляя над тем, как отразить последний выпад Кристины, но потом решила играть в открытую.

— Подружкой невесты будет Анна, — спокойно сказала она. — Что до остальных деталей торжества, мелких или крупных, то пусть они останутся сюрпризом до дня свадьбы.

Кристина с оскорбленным выражением лица уже открыла рот, чтобы дать достойный ответ, но, увидев в глазах Эрики металл, удержалась и ограничилась лишь тем, что пробормотала:

— Ну, я просто хотела помочь. Только и всего. Но если вам моя помощь не нужна, то…

Эрика ничего не ответила — лишь улыбнулась и отпила глоток кофе.

Всю дорогу до Буроса Патрик проспал. События последних недель и бессонная ночь, проведенная за чтением документов Градениуса, его вконец вымотали. Когда он проснулся, как раз при въезде в Бурос, у него дико болела шея, поскольку он уснул, прислонив голову к окну. Пытаясь заставить глаза привыкнуть к свету, он с гримасой на лице массировал больное место.

— Через пять минут приедем, — сказал Мартин. — Я только что разговаривал с Эвой Ульссон и получил описание дороги. Похоже, мы уже подъезжаем.

— Хорошо, — коротко отозвался Патрик, пытаясь собраться с мыслями перед предстоящим разговором.

Мать Расмуса Ульссона, похоже, очень оживилась, когда они позвонили и попросили разрешения приехать, чтобы немного побеседовать.

— Наконец-то, — сказала она, — наконец кто-то ко мне прислушался.

Патрик очень надеялся, что они ее не разочаруют.

Описание дороги, которым она снабдила Мартина, оказалось хорошим, и буквально через несколько минут они нашли многоквартирный дом, где она жила. Они позвонили в домофон, и их тут же впустили. Не успели они ступить на третий этаж, как там открылась дверь. На пороге их поджидала маленькая темноволосая женщина. Они поздоровались, и она провела их в гостиную. На столе с кружевной скатертью все уже было накрыто для кофе: маленькие чашечки, явно из хорошего сервиза, салфетки и миниатюрные вилочки. Тут же стояли изящный кувшинчик с молоком и сахарница с серебряными щипцами. Все казалось таким хрупким и изящным, словно предназначенным для кукольного кофепития. На фарфоровом блюде с тем же рисунком, что у чашек, лежало пять сортов печенья.

— Присаживайтесь, — сказала хозяйка, указывая на диван с рисунком в мелкий цветочек.

В квартире было очень тихо. Тройные окна полностью оставляли снаружи уличный шум, и слышалось лишь тиканье старинных часов на стене. Патрик узнал позолоченный орнамент и форму часов — у его бабушки были такие же.

— Вы оба пьете кофе? А то у меня есть и чай. — Она посмотрела на них с беспокойством. Ей так хотелось им угодить, что у Патрика защемило в груди. Он догадался, что гости здесь бывают нечасто, и с улыбкой ответил:

— Мы с удовольствием выпьем кофе.

Пока женщина осторожно наливала напиток в их чашки, ему подумалось, что она выглядит такой же маленькой и хрупкой, как сервиз. Ей едва ли можно дать шестьдесят один год, скорее между пятьюдесятью и шестьюдесятью, прикинул он, впрочем, трудно сказать, поскольку на всем ее облике лежит какой-то отпечаток безвременья и скорби. Словно бы время остановилось. Странно, но она будто услышала его мысли.

— Со смерти Расмуса прошло уже почти три с половиной года, — сказала она.

Ее взгляд скользнул к фотографиям, выставленным на большом комоде, что виднелся возле короткой стены гостиной. Патрик присмотрелся и узнал мужчину со снимков из папки, полученной от Градениуса. Правда, те снимки имели мало общего со стоящими здесь.

— Можно взять печенье? — спросил Мартин.

Эва оживленно закивала, оторвав взгляд от фотографий.

— Да, пожалуйста, угощайтесь.

Мартин потянулся за печеньем и положил несколько штук на стоявшую перед ним тарелочку. Потом вопросительно посмотрел на Патрика, который набрал воздуха, чтобы собраться с силами.

— Как вы уже знаете из телефонного разговора, мы начали разбираться в смерти Расмуса, — сказал он.

— Да, я это поняла, — отозвалась Эва, и в ее печальных глазах вспыхнул огонек. — Я только не понимаю, почему этим занимается полиция из… кажется, Танумсхеде? Разве дело не должна вести полиция Буроса?

— С чисто формальной точки зрения вы правы. Но здесь расследование прекратили, а мы усматриваем некую связь с преступлением, совершенным в нашем районе.

— С другим преступлением? — озадаченно переспросила Эва, задержав чашку на полпути ко рту.

— Ну, вдаваться в детали я сейчас не могу, — продолжал Патрик. — Но вы бы нам очень помогли, если бы рассказали обо всем, связанном со смертью Расмуса.

— Да-а, — медленно произнесла она, и Патрик почувствовал: как бы ее ни радовало то, что они собираются разобраться в смерти сына, восстанавливать в памяти события тех дней ей страшно.

Он дал ей время собраться с мыслями и терпеливо ждал. Постепенно она дрожащим голосом начала свой рассказ.

— Было второе октября три года назад, да, прошло почти три с половиной года с тех пор, как… Расмус… да, он жил вместе со мной. Управляться с собственным домом ему было тяжеловато, поэтому приходилось жить у меня. Он каждый день ходил на работу. Из дома выходил в восемь часов. Расмус проработал там восемь лет, и ему очень нравилось. К нему там очень тепло относились. — Она улыбнулась воспоминаниям. — Домой он возвращался в три. Никогда не задерживался больше чем на десять минут. Никогда. Поэтому… — голос ее срывался, но она взяла себя в руки, — поэтому, когда на часах стало четверть четвертого, потом половина и наконец четыре… я поняла: что-то не так. Знала: что-то произошло. И сразу позвонила в полицию, но они даже не захотели меня выслушать. Только сказали, что он, наверное, скоро придет домой, что он взрослый человек и они не могут на таких слабых основаниях объявлять его в розыск. Именно так и сказали, «на таких слабых основаниях». Сама-то я считаю, что не существует более веских оснований, чем интуиция матери, но откуда мне знать… — Она слабо улыбнулась.

— Насколько… — Мартин подыскивал нужные слова, — насколько Расмус нуждался в помощи в быту?

— Вы имеете в виду, насколько он отставал в развитии? — спросила Эва напрямую, и Мартин нехотя кивнул.

— Поначалу совсем не отставал. У него были прекрасные оценки почти по всем предметам, и он очень много помогал мне по дому. Мы все делали вместе, сначала. — На ее губах вновь появилась улыбка, на этот раз полная такой любви и печали, что Патрик отвел взгляд. — А после автомобильной аварии, когда ему было восемнадцать, Расмус… изменился. Он получил черепную травму и так и не оправился. Не мог сам себя обслуживать, вести полноценную жизнь, съехать из дома, как все ребята его возраста. Он остался здесь, у меня. И мы создали некую совместную жизнь. Думаю, мы оба считали ее хорошей. Во всяком случае, лучшей при данных обстоятельствах. Конечно, у него бывали мрачные минуты, но мы преодолевали их вместе.

— Вероятно, в частности из-за этих… мрачных минут полиция и не стала расследовать дело как убийство?

— Да. Расмус однажды пытался лишить себя жизни. Через два года после аварии. Когда понял, насколько он изменился. И что возврата к нормальной жизни не будет. Но я вовремя нашла его. И он пообещал мне, что это никогда не повторится. Я знаю, что он сдержал обещание. — Она переводила взгляд с Патрика на Мартина, останавливая его на каждом по несколько секунд.

— Хорошо, что произошло потом, в день, когда его нашли мертвым? — спросил Патрик и потянулся за ореховым печеньем. У него урчало в животе, сигнализируя о том, что время обеда давно миновало, но немного сахару могло помочь противостоять голоду.

— Они позвонили в дверь. Около восьми. Я сразу все поняла, как только их увидела. — Она взяла салфетку и осторожно промокнула катившуюся по щеке слезинку. — Они сказали, что нашли Расмуса. Что он спрыгнул с моста. Это… показалось… чистым абсурдом. Он никогда бы так не поступил. Еще они сказали, что он, похоже, перед тем изрядно выпил. Такого быть просто не могло. Расмус не брал в рот ни капли. Не мог пить после аварии. Я сразу сказала, что они ошибаются. Но мне никто не поверил. — Она опустила взгляд и вытерла еще одну слезинку. — Через некоторое время расследование закрыли, списали все на самоубийство. Но я периодически звоню комиссару Градениусу, просто чтобы он не забывал. Мне кажется, он мне поверил. Хотя бы частично. А теперь появились вы.

— Да, — с задумчивым видом произнес Патрик. — Теперь появились мы.

Он слишком хорошо знал, как трудно родственникам смириться с мыслью о самоубийстве, о том, что любимый человек решил добровольно покинуть их и причинить им так много боли, и как упорно они ищут любое другое объяснение. Часто в глубине души они все-таки сознают, что это правда. Однако в данном случае Патрик был склонен верить убежденности Эвы. Ее рассказ порождал те же вопросительные знаки, что и смерть Марит, и его внутреннее чувство относительно взаимосвязи только укрепилось.

— Комната Расмуса сохранилась? — автоматически спросил он.

— Конечно, — ответила Эва, вставая. Казалось, она испытывала благодарность за то, что ее прервали. — Я там ничего не трогала. Вам это может показаться… сентиментальным, но комната — единственное, что у меня осталось от Расмуса. Я обычно захожу туда, сажусь на край кровати и разговариваю с ним. Рассказываю, как прошел день, какая стоит погода, что происходит в мире. Ненормальная старуха, правда? — сказала она и засмеялась.

При этом лицо ее словно наконец раскрылось, и Патрик решил, что в молодости она, вероятно, была очень хорошенькой. Не красивой, но хорошенькой. Фотография в коридоре, мимо которой они прошли, подтвердила его догадку. Молодая Эва с ребенком на руках — лицо светится счастьем, несмотря на то что одной с ребенком ей наверняка жилось не просто. Особенно в то время.

— Вот, — сказала хозяйка, приглашая их в комнату, расположенную в самом конце коридора.

В комнате Расмуса было так же красиво и прибрано, как в остальной квартире. Впрочем, она имела свое «лицо» — он явно обставлял ее сам.

— Расмус любил животных, — прокомментировала Эва, садясь на кровать.

— Да, это заметно, — ответил Патрик и усмехнулся. Повсюду висели изображения животных. На подушках и покрывале тоже присутствовали разные звери, а на полу лежал большой ковер с тиграми.

— Он мечтал ухаживать за животными в зоопарке. Остальные ребята собирались стать пожарными или космонавтами, а Расмус хотел работать в зоопарке. Я думала, что с возрастом это пройдет, но он был целеустремленным. Вплоть до… — Голос изменил ей. Она откашлялась и осторожно провела рукой по покрывалу. — После аварии интерес к животным все-таки сохранился. Возможность работать в зоомагазине ему словно… Бог послал. Расмус обожал свою работу и так ловко все делал. Он отвечал за кормление животных, следил за чистотой клеток и аквариумов. И исключительно хорошо справлялся.

— Можно нам тут немного поосмотреться? — мягко спросил Патрик.

Эва встала.

— Смотрите сколько угодно, задавайте любые вопросы, но только сделайте все, чтобы успокоить душу, мою и Расмуса.

Она вышла из комнаты. Полицейские переглянулись: слов не требовалось. Оба чувствовали лежавший на плечах груз ответственности. Они не хотели обманывать надежды матери Расмуса, но не имели никакой возможности обещать, что их изыскания к чему-либо приведут. Правда, они намеревались сделать все, что в их силах.

— Я посмотрю в ящиках, а ты займись шкафом, — предложил Патрик, выдвигая верхний ящик комода.

— Хорошо, — отозвался Мартин и направился к стене с простым белым шкафом. — Мы ищем что-нибудь конкретное?

— По правде говоря, представления не имею, — ответил Патрик. — Что угодно, способное вывести нас на связь между Расмусом и Марит.

— О'кей, — вздохнул Мартин. Он знал, как трудно найти, даже когда знаешь, что ищешь, а искать нечто неопределенное и неизвестное почти невозможно.

За час они аккуратно перебрали все находившиеся в комнате предметы и не нашли ничего, что вызвало бы у них интерес. Абсолютно ничего. Подавленные, они вышли к Эве, которая с чем-то возилась на кухне, и остановились в дверях.

— Спасибо за то, что разрешили нам осмотреть комнату Расмуса.

— Не стоит благодарности, — ответила Эва, обернувшись с полным надежд лицом. — Нашли что-нибудь? — Их молчание подсказало ей ответ, и надежда сменилась унынием.

— Мы ищем какую-нибудь связь с жертвой из нашего района. С женщиной, которую зовут Марит Касперсен. Вам это что-нибудь говорит? Мог ли Расмус почему-либо с ней встречаться?

Эва задумалась, но помотала головой.

— Нет, не думаю. Ее имя мне незнакомо.

— Единственная явная связь, которую мы обнаружили, состоит в том, что Марит тоже не пила спиртного, но в момент смерти находилась в состоянии сильного опьянения. Расмус, случайно, не был членом какого-нибудь общества трезвенников или чего-то вроде этого? — поинтересовался Мартин.

Эва вновь помотала головой.

— Нет, ничего подобного. — Она секунду поколебалась, потом повторила: — Нет, ни в каких обществах он не состоял.

— Хорошо, — сказал Патрик. — Тогда разрешите нам пока откланяться, но мы вам еще позвоним и наверняка с новыми вопросами.

— Если понадобится, звоните хоть среди ночи. Я всегда здесь, — ответила Эва.

Патрик подавил импульс подойти к этой маленькой женщине с печальными темно-карими глазами и крепко ее обнять.

Когда они уже собирались покинуть квартиру, Эва их вдруг остановила.

— Подождите, у меня есть одна вещь, которая может вас заинтересовать. — Она пошла к себе в спальню и вскоре вернулась. — Это рюкзак Расмуса. Он всегда носил его с собой. Рюкзак был с ним, когда он… — Голос оборвался. — Я не смогла заставить себя вынуть рюкзак из пакета, в котором получила его из полиции. — Эва протянула Патрику прозрачный пакет с рюкзаком. — Возьмите его и посмотрите, может, найдете там что-нибудь полезное.

Когда дверь за ними закрылась, Патрик остановился с рюкзаком в руках. Потом посмотрел на него. Рюкзак был ему знаком по фотографиям, снятым на месте смерти Расмуса. Однако на сделанных в вечернее время снимках не было видно множества темных пятен. Патрик понял, что это засохшая кровь. Кровь Расмуса.

Она разговаривала по мобильному телефону, нетерпеливо перелистывая книжечку.

— Да, но он у меня с собой. А сколько вы заплатите? И всего-то? — Она разочарованно нахмурила брови. — Но тут масса классного материала. Потянет на историю с продолжением. Нет, тогда я лучше позвоню в какой-нибудь журнал. О'кей, тысяча пойдет. Я могу передать его завтра. Но деньги должны быть уже на моем счете, иначе вы ничего не получите.

Тина удовлетворенно сложила мобильный телефон, потом отошла подальше от здания клуба, села на камень и принялась читать. Она так толком и не познакомилась с Барби, да и не стремилась. Но проникать задним числом в ее мысли казалось немного жутковатым. Тина переворачивала страницы дневника и жадно вчитывалась. Она уже видела перед собой отрывки на развороте вечерней газеты с подчеркнутыми наиболее интересными местами. Больше всего дневник удивил ее тем, что Барби оказалась не такой тупой, как ей представлялось. Мысли и впечатления, порой довольно неглупые, были хорошо сформулированы. Однако Тина нахмурила брови, когда дошла до абзаца, заставившего ее решиться продать это дерьмо газетчикам. Разумеется, после того, как вырвет эту страницу. Там было написано:

«Вчера я слушала, как Тина репетирует песню. Она собирается исполнить ее сегодня вечером в клубе. Бедняжка Тина. Она даже не понимает, насколько ужасно поет. Интересно, как одно и то же может так жутко звучать для окружающих и при этом казаться приятным самому исполнителю? Хотя, с другой стороны, на этом строится вся концепция „Идола“, так что тут, вероятно, нет ничего необычного. Мысль о том, что она может стать певицей, ей явно внушила мама. Должно быть, мать Тины совсем лишена музыкального слуха. Других объяснений я найти не могу. Но у меня не хватает духу сказать об этом Тине. Поэтому я ей подыгрываю, хотя и думаю, что по большому счету оказываю ей медвежью услугу. Я обсуждаю с ней ее музыкальную карьеру, ожидающий ее успех, разные концерты и турне. Но чувствую себя дрянью, поскольку вру ей прямо в лицо. Бедная Тина».

Тина со злостью вырвала страницу и разорвала ее на малюсенькие кусочки. Вот сука! Если раньше смерть Барби ее все-таки немного расстраивала, то теперь уж точно нисколечко. Эта дрянь просто получила по заслугам! Она ведь, блин, представления не имеет, о чем болтает. Каблуком Тина вдавила клочки бумаги в гравий. Потом пролистала дальше, до озадачившего ее места. На одной из страниц, написанных вскоре после прибытия в Танум, Барби записала:

«В нем есть что-то знакомое. Не пойму, что именно. Кажется, будто мозг изо всех сил пытается отыскать что-то глубоко спрятанное. Только не знаю что. Что-то в том, как он двигается. В его манере говорить. Я знаю, что уже видела это, но не пойму где. Только чувствую все большую и большую неприязнь. Словно что-то все время крутится в животе, а я никак не могу положить этому конец. Пока не узнаю.

В последнее время я так много думаю о папе. Не знаю почему. Мне казалось, что я давно отключила эту часть памяти. Слишком больно вспоминать. Слишком больно видеть его улыбку, слышать громоподобный голос и ощущать на лбу его пальцы, когда он нежно отодвигает волосы, чтобы поцеловать меня перед сном. Каждый вечер. Всегда поцелуй в лоб и в кончик носа. Теперь мне это вспомнилось. Впервые за многие годы. И вижу себя как бы со стороны. Вижу, что сотворила с собой сама, что позволила сотворить с собой другим. Я чувствую, как папа смотрит на меня. Вижу его растерянность и разочарование. Его Лиллемур теперь так далеко. Она скрыта где-то за всем этим ужасом, перекисью водорода, страхом и силиконом. Я надела маскарадный костюм, за которым могу спрятаться. Чтобы папины глаза не нашли меня, не могли на меня смотреть. Слишком больно было вспоминать, как он на меня смотрел, как мы много лет жили вдвоем. Надежно и тепло. Единственным способом пережить наступивший затем холод было забыть тепло. Но сейчас я его вновь ощущаю. Помню. Чувствую. Мне что-то кричат. Папа пытается мне что-то сказать. Если бы я знала что. Но это как-то связано с ним. Это я знаю точно».

Тина перечитала это место несколько раз. О чем, скажите на милость, Барби говорит? Она узнала кого-то здесь, в Тануме? У Тины проснулось любопытство. Закрутив свои длинные волосы, она перебросила их через плечо, потом, положив дневник на колени, закурила сигарету, несколько раз с удовольствием затянулась и продолжила его перелистывать. Помимо только что прочитанного куска, ничего особенно интересного ей обнаружить не удалось. Немного о том, что Барби думала о других участниках, немного мыслей о будущем, та же скука, какую начинали ощущать и остальные. На мгновение Тина подумала, что дневником, вероятно, заинтересовалась бы полиция. Но тут ее взгляд упал на кусочки разорванной страницы, и она эту идею отбросила. Как приятно будет видеть сокровенные мысли Барби крупно напечатанными в вечерней прессе. Она это заслужила, фальшивая, лицемерная сука.

Краем глаза Тина увидела направляющегося к ней Уффе. Наверняка хочет стрельнуть сигарету. Она поспешно сунула дневник под куртку и приняла невозмутимый вид. Это ее добыча, и она, блин, не намерена ею делиться.

~~~

Тоска по внешнему миру становилась все сильнее. Иногда им позволялось побегать по траве, правда, недолго. И это всегда сопровождалось появлением в ее глазах страха, отчего он постоянно озирался по сторонам, опасаясь чудовищ, которые, по ее словам, прятались где-то снаружи и от которых лишь она могла их с сестрой защитить.

Но, несмотря на страх, это было чудесно — чувствовать, как солнце согревает кожу, а трава щекочет ступни. Они с сестрой будто с цепи срывались, и порой ей самой не удавалось удержаться от смеха, глядя на то, как они скачут. Однажды она даже поиграла с ними в салки и покаталась по траве. В этот миг он ощущал чистое и неподдельное счастье. Но, заслышав вдалеке машину, она вскочила и с перепуганным видом закричала, чтобы они немедленно возвращались в дом. Быстрее, бегом, бегом. Подгоняемые безымянной опасностью, они бросились к дверям и помчались к себе в комнату. Она прибежала следом, заперев все двери в доме. Потом они, сбившись в кучу и обхватив друг друга руками, сидели на полу и дрожали. Она вновь и вновь обещала, что никого к ним не подпустит, что никто никогда не сможет причинить им зла.

Он верил ей. Испытывал благодарность за то, что она защищает их, как последний аванпост против всех, кто хочет им зла. Но вместе с тем его все-таки тянуло обратно. К солнечному свету. К траве под ногами. К свободе.

~~~

Пока они шли к дому Керстин, Йоста потихоньку поглядывал на Ханну. Его удивляло, что за столь короткое время он так привязался к Ханне Крусе — не как заглядывающийся на молоденьких девочек старик, а скорее по-отцовски. В то же время она очень напоминала ему покойную жену в молодости: такие же светлые волосы, голубые глаза, тоже маленькая, но сильная. Правда, беседа с родственниками явно не принадлежала к числу любимых заданий Ханны. Краем глаза Йоста видел, как у нее двигаются челюсти, и едва сдерживался, чтобы не попытаться успокоить ее, положив руку на плечо. Что-то подсказывало ему, что Ханна этого не оценит — пожалуй, он скорее рискует получить боксерский удар правой.

Они заранее позвонили и предупредили о своем визите, и когда Керстин открыла дверь, Йоста отметил, что перед их приходом она успела наскоро принять душ. Ее лицо без косметики выражало смирение, которое ему уже столько раз доводилось видеть, — оно появлялось у родственников, когда самый страшный шок отступал и со всей остротой обнажалась скорбь. Когда до их сознания полностью доходило, что все кончено.

— Заходите, — пригласила она, и Йоста отметил, что кожа у нее имеет зеленоватый оттенок, как у человека, который слишком долго не выходил на улицу.

Ханна села рядом с ним за кухонный стол, все с тем же мрачным видом. Квартира выглядела чистой и прибранной, но воздух казался немного спертым, подтверждая предположение Йосты, что после смерти Марит Керстин, вероятно, отсюда не выходила. Его заинтересовало, откуда же она берет еду, есть ли у нее кто-то, кого она может послать в магазин. Словно отвечая на его вопрос, Керстин открыла холодильник, чтобы достать молоко для кофе, и ему хватило беглого взгляда, чтобы удостовериться: холодильник полон. Она также выложила несколько булочек, явно принесенных из пекарни, — значит, с покупками ей кто-то помогает.

— Вы узнали что-нибудь новое? — устало спросила она, усаживаясь за стол.

Казалось, она задала вопрос в основном потому, что от нее это ожидалось, а не потому, что он ее волновал. Еще один эффект осознания суровой действительности. До нее дошло, что Марит больше нет, навсегда, и теперь сам этот суровый факт на некоторое время заслонил желание получить ответ, объяснение случившемуся. Впрочем, почти за сорок лет службы Йоста смог убедиться в том, что бывает по-разному. Для некоторых родственников поиски объяснения оказываются важнее всего остального, но чаще это лишь способ отсрочить осознание произошедшего. Впрочем, ему встречались и родственники, отказывавшиеся смириться в течение многих лет, иногда вплоть до собственного ухода в могилу. Но Керстин не из таких. Она встретила смерть Марит лицом к лицу, и эта встреча, похоже, отняла у нее всю энергию, все силы. Она медленными движениями налила им кофе и только потом растерянно произнесла:

— Извините, возможно, кто-то из вас предпочел бы чай?

Оба гостя отрицательно замотали головами и с минуту просидели молча, прежде чем Йоста наконец ответил на заданный Керстин вопрос.

— Ну, у нас появились кое-какие зацепки для продолжения расследования. — Он снова умолк, сомневаясь, насколько много ей можно рассказывать.

Вместо него беседу продолжила Ханна:

— Мы получили некоторые сведения, указывающие на связь с другим убийством. В Буросе.

— В Буросе? — повторила Керстин, и впервые со времени их прихода у нее в глазах мелькнул интерес. — Но… я не понимаю… Бурос?

— Да, мы тоже несколько озадачены, — сказал Йоста и потянулся за булочкой. — Поэтому мы здесь — чтобы узнать, не известна ли вам какая-либо связь между Марит и жертвой из Буроса.

— Что… кто? — Заправляя с правой стороны прямые, стриженные под пажа волосы за ухо, Керстин смотрела на них непонимающим взглядом.

— Это мужчина, ему тридцать один год. Его зовут Расмус Ульссон. Умер три с половиной года назад.

— И преступление так и не раскрыли?

Йоста обменялся с Ханной взглядом.

— Да, полиция расценила его как самоубийство. Имелись определенные признаки, и… — Он развел руками.

— Но Марит никогда не жила в Буросе. Во всяком случае, насколько мне известно. Хотя спросите еще у Улы.

— Разумеется, мы побеседуем с Улой, — сказала Ханна. — Стало быть, вы не знаете ничего такого, что можно было бы расценить как возможную связь? Одна из вещей, объединяющих смерть Расмуса и Марит, заключается в том, что в… — она посомневалась, — в момент смерти у них в организмах оказалось большое количество алкоголя, хотя оба никогда не пили. Может, Марит состояла в обществе трезвенников? Или являлась членом какой-нибудь религиозной общины?

Керстин засмеялась, и улыбка несколько оживила ее лицо.

— Марит? Религиозная? Нет, я бы об этом наверняка знала. Мы каждый год посещали рождественскую заутреню, но больше Марит порога церкви не переступала. Она была такой же, как я, — не верующей в полном смысле слова, но сохранившей своего рода детскую веру, убежденность в существовании чего-то еще. Во всяком случае, я на это надеюсь сейчас больше, чем когда-либо, — добавила она тихо.

Сотрудники полиции молчали. Ханна уперлась взглядом в стол, и Йосте показалось, что он заметил, как в ее глазах блеснуло нечто влажное. Он ее прекрасно понимал, несмотря на то что сам уже давно не плакал в присутствии скорбящих. Однако они пришли сюда по заданию, поэтому он осторожно продолжил:

— А имя Расмус Ульссон вам ничего не говорит?

Керстин покачала головой, согревая руки о чашку.

— Нет, я этого имени никогда не слышала.

— Тогда, пожалуй, на данный момент у нас все. Мы, естественно, поговорим и с Улой. Если вдруг что-либо вспомните, пожалуйста, позвоните нам. — Йоста поднялся, и Ханна последовала его примеру. Она, похоже, испытала облегчение.

— Обязательно позвоню, — отозвалась Керстин, продолжая сидеть на месте и явно не собираясь их провожать.

Уже в дверях Йоста не выдержал, обернулся и сказал:

— Керстин, пойдите прогуляйтесь. Сегодня очень хорошая погода. Вам надо выходить и дышать свежим воздухом.

— Вы говорите как Софи, — ответила хозяйка, и ее лицо вновь озарила улыбка. — Но я знаю, что вы правы. Возможно, я после обеда немного пройдусь.

— Отлично, — коротко сказал Йоста и закрыл дверь.

Ханна на него даже не взглянула. Она уже шла на несколько шагов впереди, направляясь к зданию полиции.

Патрик аккуратно положил пакет с рюкзаком на письменный стол. Он не знал, так ли это необходимо — ведь полиция уже все обследовала три с половиной года назад, — но на всякий случай надел перчатки. Не только из чисто профессиональных соображений — ему не нравилась мысль прикасаться голыми руками к засохшей на рюкзаке крови.

— Надо же, какая одинокая жизнь. Чертовски трагично, — сказал Мартин, стоявший рядом и наблюдавший за действиями товарища.

— Да, похоже, сын был у нее единственной радостью, — со вздохом отозвался тот, осторожно расстегивая молнию.

— Ей здорово досталось. Воспитывать ребенка одной. А потом авария… — Мартин поколебался, — и убийство.

— А еще ей не захотели поверить, — добавил Патрик, доставая из рюкзака первый предмет.

Про себя он обозначил его как «фристайл», хотя и подозревал, что виной тому его собственный возраст и недостаток интереса к технике. Он знал, что теперь вещицу называют иначе, но не имел представления как. Во всяком случае, перед ним был маленький музыкальный механизм с прилагавшимися наушниками. Правда, он сомневался в том, что вещица работает — похоже, ей крепко досталось при падении с моста, и она жалобно звякнула, когда Патрик ее поднял.

— С какой высоты он упал? — спросил Мартин, пододвигая стул и подсаживаясь к письменному столу.

— С десяти метров. — Патрик продолжал опустошать рюкзак.

— Ой, — скорчив гримасу, произнес Мартин. — Зрелище, вероятно, было не из приятных.

— Да уж, — коротко ответил Патрик. У него перед глазами замелькали фотографии с места происшествия, и он переменил тему: — Меня немного волнует, как нам распределить ресурсы, если надо параллельно заниматься двумя расследованиями.

— Понимаю. И знаю, что ты думаешь. Мы совершили ошибку, позволив СМИ загнать нас в ситуацию, когда нам пришлось забросить расследование смерти Марит. Так оно и есть, но сделанного не воротишь. Единственное, что мы сейчас можем, это распределить наши силы поумнее.

— Я знаю, что ты прав, — отозвался Патрик, вынул бумажник и положил его на стол. — Но все-таки не могу отделаться от мысли, что нам следовало действовать иначе. А еще я не знаю, что нам дальше делать с расследованием гибели Лиллемур Перссон.

Мартин ненадолго задумался.

— Мне кажется, что на данный момент нам надо сконцентрироваться на собачьих волосах и пленке, которую мы получили от компании-продюсера.

Патрик открыл бумажник и начал изучать его содержимое.

— Я мыслю примерно так же. Собачьи волосы — это в высшей степени интересный след, и его необходимо разрабатывать дальше. По словам Педерсена, порода довольно необычная. Возможно, у них есть регистр, перечень владельцев, какие-нибудь общества, что угодно, способное вывести нас на владельца. При наличии двух сотен собак во всей Швеции установить владельца, живущего в наших краях, должно быть довольно легко.

— Звучит разумно, — согласился Мартин. — Хочешь, я этим займусь?

— Нет, я собирался поручить это Мельбергу. Чтобы все было сделано на совесть. — Мартин посмотрел на него с обидой, и Патрик рассмеялся. — А ты как думал? Конечно, я хочу, чтобы этим занялся ты!

— Ха-ха, как смешно, — сказал Мартин. Потом он вновь посерьезнел и склонился над столом. — Что там у тебя?

— Ничего особенно увлекательного. Две купюры по двадцать крон, монетка в десять крон, удостоверение личности и бумажка с его адресом и телефонами матери, домашним и мобильным.

— И больше ничего?

— Нет, или хотя… — он улыбнулся, — его фотография вместе с Эвой.

Патрик показал снимок Мартину: молодой Расмус обнимает мать за плечи и широко улыбается в камеру. Сын на две головы выше, и в жесте угадывается элемент защиты. Вероятно, снято до аварии. После нее они поменялись ролями, и защищать пришлось Эве. Патрик аккуратно положил фотографию обратно в бумажник.

— Как много у нас одиноких людей, — произнес Мартин, задумчиво глядя куда-то вдаль.

— Да, хватает, — согласился Патрик. — Ты думаешь о чем-то конкретном?

— М-да… Я думаю отчасти об Эве Ульссон, но и о Лиллемур. Представляешь, когда человека некому оплакивать. Родители умерли, других родственников нет. Даже сообщить некому. Единственное, что после нее останется, это пленки с записями на несколько сотен часов телевизионного времени, которые будут валяться и пылиться в каком-нибудь архиве.

— Живи она поближе, я бы пошел на похороны, — тихо сказал Патрик. — Никто не заслуживает того, чтобы уходить никем не провожаемым. Но хоронить ее, вероятно, будут в Эскильстуне, а туда я при всем желании поехать не смогу.

Они немного посидели молча, живо представляя себе гроб, который опускают в могилу, — а рядом ни родных, ни друзей. Невыразимо печально.

— Записная книжка! — воскликнул Патрик, нарушив молчание.

Книжка, которую он достал, оказалась довольно толстой, черной, с позолоченным обрезом. Расмус явно ее очень берег.

— Что в ней? — с любопытством спросил Мартин. Патрик немного полистал исписанные страницы.

— Думаю, здесь записи о животных из магазина, — наконец сказал он. — Смотри: «Геркулес, три раза в день, часто доливать свежую воду, каждый день чистить клетку. Гудрун, одна мышь в неделю, террариум чистится один день в неделю».

— Похоже, что Геркулес — это кролик или морская свинка, а Гудрун, вероятно, змея. — Мартин улыбнулся.

— Да, Расмус был очень аккуратным. В точности как говорила его мама. — Патрик осторожно перелистал все страницы записной книжки. Речь, похоже, везде шла о животных. Ничего такого, что могло бы их заинтересовать. — Кажется, все.

Мартин вздохнул:

— Я, собственно, и не ожидал, что мы обнаружим что-нибудь эпохальное. Ведь полиция Буроса уже все пересмотрела. Однако всегда хочется надеяться.

Патрик аккуратно укладывал записную книжку на дно рюкзака, когда его насторожил какой-то звук.

— Подожди, тут есть что-то еще.

Он снова вынул записную книжку, положил ее на стол и запустил руку в рюкзак. Когда он вытащил то, что лежало на самом дне, они с Мартином недоверчиво посмотрели друг на друга. Это было совсем не то, что они ожидали найти. Но теперь у них имелось неопровержимое доказательство наличия связи между смертями Расмуса и Марит.

Судя по голосу, Ула не слишком обрадовался, когда Йоста позвонил ему на мобильный. Он находился на работе и считал, что они вполне могут отложить разговор на вечер. Йоста, которого задел снисходительный тон Улы, пребывал не в самом благодушном настроении и спокойно заявил, что они появятся в компании «Инвентинг» в течение получаса. Ула что-то пробормотал о «государственной власти» на певучем шведско-норвежском наречии, но сообразил, что лучше не протестовать.

Когда они сели в машину и двинулись в сторону Фьельбаки, Ханна, казалось, по-прежнему пребывала в плохом настроении, и Йоста задумался над тем, что с ней такое. У него возникло ощущение, будто у нее какие-то проблемы на домашнем фронте, но он знал ее не настолько хорошо, чтобы спрашивать, только надеялся, что ничего серьезного. Она, похоже, вообще не стремилась к общению, и он дал ей возможность посидеть молча. Когда они проезжали поле для гольфа возле Анроса, она посмотрела в окно и спросила:

— Это хорошее поле?

Йоста более чем охотно ухватился за эту трубку мира.

— Замечательное! Особенно заковыриста лунка номер семь. Мне как-то удалось даже послать мяч в лунку одним ударом, правда, не в седьмую.

— Настолько-то я уже разбираюсь в гольфе, чтобы знать, что послать мяч в лунку одним ударом — это хорошо, — отозвалась Ханна, впервые за день улыбнувшись. — Клуб угостил тебя шампанским? — спросила она. — Кажется, так положено?

— А то как же, — ответил Йоста и просиял при воспоминании. — Разумеется, угостил, да и вообще заход получился удачным. Честно говоря, пока что самым лучшим.

Ханна засмеялась.

— Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что ты заражен вирусом гольфа…

Йоста посмотрел на нее и улыбнулся, но был вынужден вновь перевести взгляд на дорогу, поскольку возле Мёрхульта шоссе сужалось.

— Да, у меня ведь почти ничего больше нет, — произнес он, и улыбка сошла с его губ.

— Насколько я понимаю, ты вдовец, — мягко сказала Ханна. — Детей нет?

— Нет. — Он не стал развивать тему. Не захотел рассказывать о сыне, который мог бы сейчас быть уже взрослым мужчиной, но прожил лишь несколько дней.

Ханна больше ничего не спросила, и оставшуюся часть пути они проехали молча. Выйдя из машины, они увидели много обращенных на них любопытных глаз. Рассерженный Ула встретил их, как только они вошли в здание.

— Надеюсь, дело у вас действительно важное, раз вы отрываете меня от работы. Об этом теперь будут болтать неделями.

Йоста понимал, что он имеет в виду, и на самом деле они вполне могли подождать часок-другой. Но что-то в бывшем муже Марит вызывало у Йосты желание гладить его против шерсти. Это, вероятно, было не благородно и не профессионально, но он ничего не мог с собой поделать.

— Пройдемте ко мне в кабинет, — мрачно предложил Ула.

Йоста слышал рассказы Патрика с Мартином об исключительной педантичности этого господина в быту, поэтому вид кабинета его не удивил. Ханна же эту информацию упустила и теперь в изумлении подняла брови: письменный стол сверкал чистотой, как в больнице, — ни единой ручки, ни единой скрепки, только зеленая подкладка для письма, уложенная точно посередине. Вдоль стены стоял стеллаж с папками, установленными ровными рядами и снабженными аккуратно написанными этикетками. Ничего не торчит, все в полном порядке.

— Садитесь. — Ула указал на кресла для посетителей. Сам он сел за письменный стол и оперся о него локтями. Йоста невольно подумал, уж не останутся ли на пиджаке пятна от воска, который, вероятно, пришлось нанести на стол в немыслимых количествах, чтобы довести его поверхность до такого блеска, что в нее можно было смотреться как в зеркало. — В чем состоит ваше дело?

— Мы исследуем возможную связь смерти вашей бывшей жены с другим убийством.

— С другим убийством? — переспросил Ула и, казалось, на мгновение обронил маску сдержанности, но секунду спустя вернул ее на место.

— Что это за убийство? Едва ли убийство этой фифы?

— Вы имеете в виду Лиллемур Перссон? — спросила Ханна. Выражение ее лица со всей очевидностью показывало, как она относится к тому, что Ула так пренебрежительно говорит об убитой девушке.

— Ну да. — Тот махнул рукой, столь же откровенно демонстрируя, что его не слишком волнует мнение Ханны о том, как он выражается.

Йоста почувствовал, что ему хочется действительно насолить этому типу. Возникло горячее желание достать ключи от машины и оставить здоровую царапину на сверкающем письменном столе — это доставило бы ему ни с чем не сравнимое наслаждение. Или сделать что-нибудь другое, лишь бы нарушить тошнотворное совершенство Улы.

— Нет, речь идет не об убийстве Лиллемур, — ледяным тоном произнес Йоста. — Мы имеем в виду убийство в Буросе. Молодого человека по имени Расмус Ульссон. Вам это что-нибудь говорит?

У Улы сделался откровенно растерянный вид. Впрочем, это еще ничего не значило. За свою карьеру Йоста повидал множество артистических талантов, и некоторые их них сгодились бы даже для Королевского драматического театра.

— Бурос? Расмус Ульссон? — Его слова звучали как эхо недавнего разговора с Керстин. — Нет, представления не имею. Марит никогда не жила в Буросе. И она не знала никакого Расмуса Ульссона. Ну разумеется, пока мы жили вместе. После этого я понятия не имею, чем она занималась. Учитывая то, до чего она впоследствии докатилась, могу допустить все, что угодно. — В его голосе так и сквозило отвращение.

Йоста сунул руку в карман и пощупал ключи от машины. У него прямо чесались руки.

— Значит, вам неизвестно о какой-либо связи между Марит и Буросом или данным человеком? — Ханна повторила вопрос Йосты, и Ула перевел взгляд на нее.

— Я что, неясно выражаюсь? Вместо того чтобы заставлять меня повторять уже сказанное, вы могли бы вести записи…

Йоста еще крепче сжал ключи. Однако Ханну язвительный тон Улы, похоже, не задел, и она спокойно продолжила:

— Расмус тоже был трезвенником. Может быть, здесь имеется какая-то связь? Какое-нибудь общество или что-то подобное?

— Нет, — коротко ответил он. — Такой связи тоже нет, и я вообще не понимаю, почему вы так зациклились на том, что Марит не пила. Ее это просто-напросто не интересовало. — Он встал. — Если у вас нет больше ничего существенного, полагаю, вам стоит вновь прийти, когда что-то появится. Только я бы предпочел, чтобы вы посещали меня дома.

За неимением других вопросов Йоста с Ханной поднялись, испытывая жгучее желание уйти из кабинета и как можно подальше от Улы. Они не стали пожимать ему руку или прощаться — подобные любезности казались излишними.

Никакой новой информации этот визит не прибавил, тем не менее что-то не давало Йосте покоя, когда они с Ханной ехали в Танумсхеде. Какая-то реакция Улы, что-то из сказанного или несказанного все время вертелось у него в голове, настоятельно требуя внимания. Но он никак не мог сообразить, что именно.

Ханна тоже сидела молча. Она смотрела на пейзаж за окном и казалась погруженной в собственный мир. Йосте хотелось протянуть руку, сказать какие-то слова утешения, но он удержался. Он ведь даже не знал, есть ли причина ее утешать.

Когда отец уходил на работу, в квартире становилось спокойно и приятно. Софи предпочитала находиться дома в одиночестве. Отец вечно приставал к ней с уроками, спрашивал, где она была, куда собирается, с кем разговаривала по телефону и сколько проговорила денег. Одно сплошное нытье. К тому же ей все время приходилось следить за тем, чтобы в доме был полный порядок. Никаких следов от стаканов на столе в гостиной, никаких оставленных в мойке тарелок, обувь должна стоять рядами на специальной подставке, в ванне не должно оставаться волос после того, как она приняла душ… Перечню не было видно конца. Софи знала, что это стало одной из причин ухода Марит, она слышала их ссоры и в десятилетнем возрасте уже прекрасно разбиралась во всех нюансах взаимных претензий. Но мать имела возможность уйти, и пока она была жива, Софи каждую вторую неделю удавалось передохнуть, вдали от строгости и идеального порядка. У Керстин с Марит она могла закидывать ноги на журнальный столик, ставить горчицу посреди холодильника, а не в специальное отделение на дверце и оставлять бахрому ковра в живописном беспорядке, а не расчесывать ее прямыми рядами. Это было великолепно и позволяло ей потом выдерживать неделю строгой дисциплины. Теперь же свободе и отговоркам пришел конец. Она оказалась в плену чистоты и блеска, где ее постоянно допрашивали, доставали расспросами. Свободно вздохнуть она могла, только если приходила из школы пораньше. Тогда Софи позволяла себе мелкие бунтарские выходки. Например, усаживалась на белый диван и пила какао, заводила поп-музыку на CD-проигрывателе Улы и разбрасывала диванные подушки. Правда, к его приходу она всегда приводила все в порядок. Когда отец переступал порог дома, от ее бесчинств не оставалось и следа. Она ужасно боялась того, что однажды он вернется с работы пораньше и засечет ее. Впрочем, такое было крайне маловероятно: только смертельная болезнь могла заставить отца хотя бы подумать о том, чтобы уйти со службы на минуту раньше. Занимая руководящий пост в компании «Инвентинг», он считал, что обязан показывать пример, не допускал опозданий, краткосрочных больничных и преждевременных уходов домой и требовал того же от подчиненных.

Тепло в дом привносила Марит — теперь Софи ощущала это со всей очевидностью. Ула воплощал собой четкость, чистоту и холод, а Марит — надежность, теплоту, небольшой хаос и счастье. Софи часто задумывалась над тем, что могло изначально привлечь их друг в друге. Как два столь непохожих человека могли встретиться, влюбиться, сочетаться браком и произвести на свет общего ребенка? Сколько Софи себя помнила, это было для нее загадкой.

У нее родилась идея. До прихода отца с работы оставалось чуть больше часа. Софи зашла в спальню Улы, которую прежде он делил с Марит. Она знала, где все находится — в гардеробе, в самом дальнем углу. Большая коробка с тем, что Ула называл «сентиментальной чепухой Марит», но которую пока еще не выбросил. Софи удивляло то, что мама не забрала коробку при переезде, — возможно, ей просто не хотелось ничего брать с собой в новую жизнь. Она хотела забрать лишь Софи, и этого ей бы хватило.

Софи уселась на пол и открыла коробку. Там лежало множество фотографий и вырезок, младенческий локон Софи и пластиковые браслеты, которые им с Марит надели на руки в роддоме в доказательство того, что они принадлежат друг другу. В маленькой баночке что-то бряцало, и, открыв ее, Софи с отвращением обнаружила там два зуба — наверняка ее собственных, но все равно отвратительно.

В течение получаса Софи медленно разбирала содержимое коробки, раскладывая тщательно изученные вещи по полу в аккуратные кучки. Она с изумлением констатировала, что со старых фотографий молоденькой Марит на нее смотрела девочка, как две капли воды похожая на нее саму. Ей никогда не приходило в голову, что они настолько похожи, и это ее обрадовало. Она внимательно всматривалась в свадебную фотографию Марит и Улы, пытаясь отыскать намек на те проблемы, которые ждали их в будущем. Может, они уже тогда знали, что у них ничего не получится? Софи даже подумалось, что, вероятно, так оно и было. Ула выглядел строгим, но довольным, а лицо Марит казалось почти безразличным, словно она подавила в себе все эмоции. Она явно не походила на сияющую от счастья невесту. Газетные вырезки сильно пожелтели и сухо зашуршали, когда Софи за них взялась. Извещение о свадьбе, сообщение о рождении Софи, руководство, как вязать крючком детские носочки, рецепты для праздничных ужинов, статьи о детских болезнях. Софи казалось, будто она держит в руках саму Марит. Она прямо ощущала, как мать сидит рядом с ней и смеется над вырезанными когда-то статьями о том, как лучше чистить плиту и как следует готовить идеальный рождественский окорок. Софи чувствовала, как Марит коснулась ее плеча, когда она достала фотографию матери в роддоме со свертком на руках, из которого виднелось красное сморщенное личико. Марит выглядела на ней такой счастливой. Софи положила руку на плечо, представляя, что накрыла материнскую руку, от которой ей передалось тепло. Но тут в мечты вторглась действительность — Софи ощутила под ладонью лишь ткань своей футболки, а сама рука оказалась холодной как лед. Ула всегда держал температуру в доме на нижнем пределе, чтобы экономить на электричестве.

Дойдя до вырезки, лежавшей на самом дне, она сперва подумала, что этот листок попал сюда по ошибке. Заголовок явно не вписывался в общую тему, и Софи перевернула статью, чтобы посмотреть, нет ли там чего-то более близкого к остальному, но там оказалась только реклама мыла. Софи начала рассеянно читать вступление, и уже через предложение ее пробрало холодом. Не веря своим глазам, она стала читать дальше, пока не проглотила каждую строчку, каждую букву. Этого не может быть. Просто не может.

Софи медленно сложила все обратно в коробку и поставила ее на место в гардероб. Мысли вертелись в голове со страшной скоростью.

— Анника, ты можешь помочь мне с одним делом? — Патрик тяжело опустился на стул.

— Конечно могу, — ответила хозяйка кабинета, глядя на него с беспокойством. — Ты похож на руину, — заметила она, и Патрик не удержался от смеха.

— Спасибо, мне сразу стало гораздо лучше…

Анника, не обращая внимания на его саркастический тон, продолжила воспитывать:

— Поезжай домой и отдохни. Ты в последнее время работаешь просто в нечеловеческом темпе.

— Спасибо, я знаю, — со вздохом отозвался Патрик. — А что прикажешь делать? Два параллельных расследования убийств, журналисты, атакующие нас, как чертова стая волков, да еще одно из расследований указывает на связь, тянущуюся за пределы нашего района. Собственно, с этим я и хочу попросить тебя мне помочь. Не могла бы ты связаться с остальными полицейскими районами страны и поискать либо нераскрытые убийства, либо расследования несчастных случаев или самоубийств, имеющие ряд отличительных особенностей?

Он протянул Аннике список из нескольких пунктов. Та принялась их внимательно изучать, вздрогнула, прочитав последний, и посмотрела на Патрика.

— Ты полагаешь, имеются еще?

— Не знаю, — ответил он, закрыл глаза и помассировал основание носа. — Но мы никак не найдем связи между смертью Марит Касперсен и случаем в Буросе, и я просто хочу удостовериться, нет ли еще подобных дел.

— Ты думаешь о серийном убийце? — спросила Анника с некоторым недоверием.

— Пожалуй, нет. Пока, — ответил Патрик. — Мы вполне могли упустить очевидную связь между жертвами. Хотя, с другой стороны, убийца считается серийным при наличии двух или более однотипных жертв, так что с формальной точки зрения уже можно говорить о том, что мы ищем серийного убийцу. — Он криво усмехнулся. — Только не сообщай этого прессе. Представляешь, какой шум поднимется в нашей дыре. И какие заголовки. «В Танумсхеде орудует серийный убийца». — Он засмеялся, но Аннике, похоже, было не до смеха.

— Я пошлю запрос, — сказала она. — А ты сейчас же поедешь домой. Немедленно!

— Еще только четыре часа, — запротестовал Патрик, хотя больше всего ему хотелось послушаться Анники.

Она обладала такими материнскими качествами, что не только детям, но и взрослым мужчинам хотелось залезть к ней на колени и подставить голову для ласки. Патрик считал колоссальным упущением то, что у нее нет собственных детей. Он знал, что они с мужем на протяжении очень многих лет пытались завести ребенка, но безрезультатно.

— В таком состоянии от тебя все равно нет никакого толка, поезжай домой, отдохни и возвращайся завтра с новыми силами. А с этим я справлюсь, ты же знаешь.

Патрик с минуту поборолся с собой и с лютеранским чувством ответственности, но потом решил, что Анника права. Он чувствовал себя как выжатый лимон и был явно ни к чему не пригоден.

Эрика взяла Патрика за руку и взглянула на него. Когда они проходили вдоль площади Ингрид Бергман, она посмотрела на воду и сделала глубокий вдох. Воздух был холодным, но по-весеннему свежим, и сумерки окрасили горизонт в красный цвет.

— Как замечательно, что тебе удалось сегодня выбраться домой пораньше. У тебя такой усталый вид, — сказала она, прислоняясь щекой к его плечу. Патрик погладил ее по лицу и притянул поближе.

— Я тоже рад, что ушел домой. Собственно, у меня не было выбора, Анника практически выставила меня за дверь.

— Напомни мне при первом удобном случае поблагодарить ее.

Эрика ощущала на душе легкость, однако ее походка легкостью не отличалась. Они поднялись только до середины горы Лонгбаккен, но оба уже слегка пыхтели.

— В настоящий момент мы не являем собой пример отличной физической формы, — заметила она и по-собачьи высунула язык, чтобы показать, насколько запыхалась.

— Да, это было бы смелым утверждением, — ответил Патрик, тоже с трудом переводя дух. — Тебе еще простительно, ведь при твоей работе ты можешь целыми днями сидеть на заднице, а я просто позорю свою профессию.

— Ничего подобного, — возразила Эрика, ущипнув его за щеку. — Лучше тебя у них никого нет…

— В таком случае да поможет Господь жителям Танумсхеде, — со смехом отозвался он. — Правда, должен признать, что от диеты твоей сестрицы, похоже, есть кое-какой толк. Сегодня утром мне показалось, что брюки сидят чуть свободнее.

— Согласна. Но ты ведь понимаешь, осталось всего несколько недель, так что придется немного потерпеть.

— А потом мы сможем объедаться и вместе жиреть, — подхватил Патрик, сворачивая налево.

— И стариться. Мы сможем стареть вместе.

Он притянул ее еще ближе и серьезно сказал:

— И стареть вместе. Ты и я. В доме для престарелых. А Майя будет приезжать нас навещать примерно раз в год. Потому что иначе мы пригрозим лишить ее наследства…

— Фу, какой ты противный! — воскликнула Эрика и со смехом ударила его по плечу. — Мы непременно будем жить с Майей, когда состаримся, улавливаешь? Нам ведь придется отгонять будущих женихов.

— Никаких проблем, — сказал Патрик. — У меня есть лицензия на ношение оружия.

Они дошли до церкви и ненадолго остановились, дружно подняв взгляды к возвышавшейся над ними колокольне. Церковь представляла собой основательное гранитное сооружение, расположенное высоко над селением Фьельбака, и от нее открывался бескрайний вид на воду.

— Когда я была маленькой, я мечтала о том, как буду здесь выходить замуж, — произнесла Эрика. — Это казалось таким далеким. И вот я здесь. Уже взрослая, с ребенком и собираюсь венчаться. Иногда это кажется абсурдным, правда?

— Абсурдным, это мягко сказано, — отозвался Патрик. — Не забывай, что я еще к тому же разведен. Вот в чем главный признак взрослости.

— Да, как же я могла забыть о Карин? И Лейфе, — засмеялась Эрика.

Тем не менее в ее голосе послышались нотки недовольства, как и всегда, когда она заговаривала о бывшей жене Патрика. Не то чтобы она особенно ревновала к обстоятельствам, и ей уж точно не хотелось бы, чтобы к моменту встречи с ней Патрик оказался тридцатипятилетним девственником, но мысль о нем вместе с другой женщиной была не слишком приятной.

— Давай посмотрим, вдруг не заперто? — предложил Патрик и направился к дверям церкви.

Они открыли дверь и осторожно вошли, не зная, не нарушают ли какого-нибудь неписаного правила. Стоявший возле алтаря человек обернулся.

— О, здравствуйте. — Пастор Фьельбаки Харальд Спьют был, как всегда, приветлив. Патрик с Эрикой слышали о нем только хорошее и радовались тому, что венчать их будет именно он. — Хотите немного порепетировать? — спросил он, подходя к ним.

— Нет, мы просто гуляли, и нам взбрело в голову зайти, — ответил Патрик и поздоровался с пастором за руку.

— Ну, не буду мешать, — сказал Харальд. — Я тут просто слегка навожу порядок, так что чувствуйте себя как дома. Если у вас есть вопросы по поводу свадьбы, пожалуйста. Правда, я предполагал, что мы с вами все обсудим где-нибудь за неделю.

— Прекрасная мысль, — согласилась Эрика.

Пастор с каждой минутой делался ей все более симпатичен. Из сельских сплетен она знала, что он нашел свою любовь в зрелом возрасте и теперь обитает в пасторской усадьбе уже не в одиночестве, и Эрике это нравилось. Даже самые старшие и наиболее религиозные дамы ничего не имели против того, что он все еще не женился на своей Маргарете, которую, по слухам, нашел по объявлению в разделе «Знакомства», а живет «в грехе». А это многое говорило о его популярности.

— Я думаю, нам стоит взять для украшения красные и розовые розы. Как ты считаешь? — спросила Эрика, оглядываясь по сторонам.

— Это будет замечательно, — рассеянно ответил Патрик. Увидев выражение ее лица, он почувствовал угрызения совести. — Послушай, — сказал он, — мне ужасно жаль, что все свалилось на тебя. Я бы хотел больше поучаствовать в свадебных делах, но… — Он развел руками.

— Я знаю, Патрик. — Эрика сжала его пальцы. — И тебе незачем извиняться. Мне помогает Анна. Мы все устроим. Я хочу сказать, ведь свадьба будет маленькой, что ж тут трудного?

Патрик поднял брови, и она засмеялась:

— О'кей, это довольно трудно, даже тяжело. Самое кошмарное — это противостоять твоей матери. Но в то же время хлопоты доставляют мне большую радость. Уверяю тебя.

— Тогда ладно, — произнес Патрик с некоторым облегчением.

Когда они вышли из церкви, сумерки сменились вечером. Они пошли обратно той же дорогой — вниз с горы Лонгбаккен и в сторону залива Сельвик. Прогулка и возможность поговорить доставили обоим удовольствие, но они заторопились домой, чтобы успеть уложить спать Майю.

Впервые за долгое время Патрик чувствовал, что жизнь хороша. Слава богу, есть вещи, перевешивающие любое зло и наполняющие его достаточным светом и энергией, чтобы хватило сил на дальнейшее.

Позади них Фьельбака все больше погружалась в вечернюю тьму. Церковь возвышалась над селением — словно охраняя и защищая.

С исступлением умалишенного Мельберг прибирался в своей маленькой квартирке в Танумсхеде. Задним числом стало, разумеется, ясно, что приглашать Роз-Мари на ужин, имея так мало времени на подготовку, было проявлением чистого идиотизма. Но он чертовски тосковал: ему хотелось услышать ее голос, поговорить с ней, узнать, как прошел ее день и о чем она думает. Он взял и позвонил ей. И вдруг услышал, как спрашивает ее, не хочет ли она около восьми приехать к нему поужинать.

В результате сейчас Мельберг пребывал в полной панике. Он выскочил с работы около пяти и долго стоял в нерешительности посреди универсама «Консум». В голове не шевелилось ни единой мысли. Ни одно блюдо не желало приходить на ум, правда, учитывая его ограниченные познания в области кулинарии, этому едва ли стоило удивляться. Мельберг обладал достаточным инстинктом самосохранения, чтобы понимать — на что-нибудь из области высшего кухонного пилотажа ему замахиваться не стоит, скорее следует делать ставку на полуфабрикаты. Он беспомощно кружил по рядам, пока работавшая там любезная маленькая Мона не подошла и не спросила, что именно он ищет. Он внезапно изложил ей свою дилемму, и она спокойно подвела его к мясному отделу. Взяв за основу цыпленка гриль, она помогла Мельбергу отыскать картофельный салат, овощи, свежие багеты и мороженое для десерта. Возможно, из этого не сделаешь пиршество гурманов, но, по крайней мере, такое не мог испортить даже он. Придя домой, Мельберг в течение часа метался по квартире, пытаясь восстановить порядок, которого достиг в пятницу, а теперь уже стоял на кухне и пытался разложить еду покрасивее. Это оказалось куда более сложной задачей, чем представлялось. С липкими руками он злобно смотрел на цыпленка гриль, который, казалось, насмешливо на него таращился, — что можно было считать подвигом, принимая во внимание то, что голову цыпленку уже давным-давно отсекли.

— Как, мать твою… — выругался Мельберг, осторожно потянув за крыло.

Как же можно придать лежащему на блюде аппетитный вид? К тому же этот мерзавец скользкий, как угорь. Под конец Мельбергу надоело бороться за красоту, и он просто оторвал по грудке и ножке для каждого и положил на блюдо. Сойдет. Потом плюхнул рядом солидную порцию картофельного салата и принялся за овощи. Нарезать немного огурцов и помидоров оказалось, по крайней мере, ему по силам. Выкладывать овощной салат на блюдо он не стал, а скинул его в большую пластиковую миску. Она была красной и немного потертой, но выбирать не приходилось. Главное все-таки вино. Мельберг открыл бутылку красного и поставил на стол. В шкафу у него имелось еще две резервные бутылки — полагаться на волю случая он не намеревался. В предвкушении приятной ночи он удовлетворенно насвистывал. Пожаловаться на недостаточные усилия с его стороны она всяко не сможет. Так сильно ради женщины он еще не напрягался. Никогда. Даже в общей сложности.

Оставалось только организовать последнюю маленькую деталь для настроения — музыку. Выбор дисков у него был довольно ограниченный, однако записи лучших песен Синатры все же имелись — Мельберг купил их по дешевке на бензоколонке. В последнюю секунду он сообразил, что надо еще зажечь свечи, а потом отступил на шаг, оценил свое творение и остался очень доволен собой. Теперь никто не посмеет усомниться в том, что он знает толк в романтике.

Едва Мельберг успел сменить рубашку, как раздался звонок в дверь. Взглянув на часы, он увидел, что дама явилась на десять минут раньше времени, и попытался быстро засунуть рубашку в брюки. «Дьявол», — выругался он, когда уложенная на лысине прядь волос свалилась, и под звук повторного звонка помчался в ванную, чтобы попытаться наспех пристроить ее обратно. Дело было привычным, и он мгновенно тщательно закамуфлировал лысину. Бросив последний взгляд в зеркало, Мельберг убедился, что смотрится действительно отлично.

Когда он открыл дверь, то по восхищению в глазах Роз-Мари понял, что она разделяет его мнение. Сам он при виде ее чуть не задохнулся: на ней был ярко-красный костюм и в качестве единственного украшения на шее сверкала массивная золотая цепочка. Принимая у нее пальто, он почувствовал запах ее духов и на секунду прикрыл глаза. Мельберг не понимал, почему эта женщина так на него действует. Когда он вешал пальто на плечики, руки у него дрожали и ему пришлось заставить себя несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы обрести душевное равновесие. Нельзя же вести себя как взволнованный тинейджер.

Разговор за ужином шел легко. Глаза Роз-Мари блестели в свете свечей, и Мельберг, подбадриваемый ее откровенным восхищением, рассказывал бесчисленные истории из своей полицейской карьеры. Когда две бутылки вина опустели, горячее было съедено и десерт тоже, они переместились на диван в гостиной, чтобы выпить кофе с коньяком. Мельберг ощущал в воздухе напряжение и все более утверждался в мысли, что уж сегодня-то наверняка оторвется. Роз-Мари смотрела на него взглядом, который мог означать только одно. Но он не хотел рисковать, пойдя на приступ в неподходящий момент, — женщины ведь так чувствительны к этим мелочам. Однако под конец Мельберг уже больше не мог сдерживаться. Он посмотрел в блестящие глаза Роз-Мари, глотнул коньяку и бросился вперед.

И действительно оторвался по полной… Временами Мельбергу казалось, что он умер и попал на небеса. Ближе к ночи он заснул с улыбкой на губах и сразу погрузился в прекрасный сон о Роз-Мари. Впервые в жизни он чувствовал себя в объятиях женщины счастливым. Он перевернулся на спину и захрапел. В темноте рядом с ним лежала Роз-Мари и смотрела в потолок. Она тоже улыбалась.

— Черт возьми, это еще что такое! — В здание полиции Мельберг ворвался около десяти. Он и вообще-то не относился к жаворонкам, но сегодня выглядел более усталым, чем обычно. — Нет, вы видели? — Размахивая газетой, он пронесся мимо Анники и распахнул дверь в кабинет Патрика, даже не постучав.

— В чем дело? — спокойно спросил Патрик, когда начальник наконец перестал извергать ругательства, и жестом предложил ему сесть.

У Мельберга был такой вид, будто его в любой момент может хватить инфаркт, и хотя Патрик в минуты слабости желал дорогому шефу отправиться на тот свет, на самом деле ему не хотелось, чтобы тот рухнул замертво прямо у него в кабинете.

— Ты видел?! Проклятые…

Мельберг был настолько взбешен, что даже не мог говорить и просто швырнул Патрику на письменный стол газету. Толком не зная, что ему предстоит увидеть, но уже полный недобрых предчувствий, тот развернул лист так, чтобы иметь возможность прочесть напечатанное на первой странице. Увидев черные заголовки, он сам почувствовал, как в нем закипает злость.

— Что за черт? — произнес он, а Мельберг смог лишь кивнуть и тяжело плюхнулся в кресло напротив.

— Откуда, черт подери, они это взяли? — воскликнул Патрик и тоже замахал газетой.

— Не знаю. Но когда я доберусь до этой сволочи, то…

— Что там еще написано? Надо посмотреть на развороте. — Патрик дрожащими руками пролистал газету до середины и стал читать. Его лицо делалось все более озлобленным. — Вот… вот… сволочи…

— Третья государственная власть — чудесная штука, — заметил Мельберг, качая головой.

— Это надо показать Мартину, — сказал Патрик и встал. Потом подошел к двери, громко позвал товарища и вернулся на место.

Через несколько секунд в дверях появился Мартин.

— Да? — спросил он.

Не говоря ни слова, Патрик протянул ему первую страницу газеты.

— «Сегодня: Эксклюзивно — отрывки из дневника убитой. Знала ли она своего убийцу?» — прочел Мартин вслух, после чего лишился дара речи и недоверчиво посмотрел на двоих коллег.

— На развороте имеются отрывки из дневника, — мрачно сказал Патрик. — Вот, прочти. — Он протянул Мартину остальную часть газеты. Пока тот читал, прочие молчали.

— Неужели такое возможно? — спросил Мартин, дочитав до конца. — Вы думаете, это правда? У нее действительно был дневник? Или газета все просто сфабриковала?

— Это мы сейчас узнаем. Незамедлительно, — сказал Патрик, вставая. — Бертиль, ты с нами? — по необходимости спросил он.

Мельберг, казалось, на секунду задумался, но затем помотал головой.

— Ну, у меня тут имеются дела. Так что отправляйтесь без меня.

Патрик подумал, что, судя по усталому виду начальника, важные дела заключаются в необходимости часок вздремнуть, однако возможность не брать его с собой Патрика обрадовала.

— Тогда идем, — сказал он Мартину.

Полиция располагалась на одном конце короткой торговой улицы Танумсхеде, а краевой клуб — на другом, поэтому дорога туда заняла не более пяти минут. Первым делом они постучали в постоянно стоявший возле клуба автобус: если повезет, продюсер окажется там, иначе придется его вызывать.

Удача была на их стороне, поскольку голос, пригласивший их зайти, несомненно, принадлежал Фредрику Рену. Он сидел и просматривал с одним из техников завтрашнюю серию и раздраженно обернулся, когда они вошли.

— Что вам еще надо? — спросил он, отнюдь не скрывая, что, по его мнению, полицейское расследование только мешает работе. Или, вернее, ему нравилось внимание, которое расследование привлекает к сериалу, но он ненавидел моменты, когда полиция активно отнимала у них с участниками время.

— Мы хотим поговорить с вами. И с участниками. Созовите всю группу и велите им собраться в клубе. Немедленно. — Терпение Патрика явно подходило к концу, и он не намеревался тратить время на любезности.

Фредрик Рен, не уловивший всей серьезности злобы, с которой столкнулся, начал визгливым тоном протестовать:

— Но они же на рабочих местах. И мы ведем запись. Вы не можете просто…

— Немедленно!!! — рявкнул Патрик, и Рен с техником испуганно подскочили.

Что-то бурча, продюсер взял мобильный телефон и начал обзванивать выданные участникам номера. После пяти разговоров он обернулся к Патрику с Мартином и обиженно сказал:

— Задание выполнено. Они будут здесь через несколько минут. Можно полюбопытствовать, что же является столь чертовски важным, раз вы вторгаетесь и срываете миллионный проект, который к тому же поддерживается руководством края, поскольку приносит вашему городу большую выгоду?

— Я расскажу об этом через несколько минут, когда мы увидимся в клубе, — ответил Патрик и вместе с Мартином покинул автобус. Краем глаза он заметил, как Фредрик Рен снова схватился за телефон.

Один за другим стали появляться участники шоу: некоторые казались сердитыми из-за внезапного вызова, другие же, например Уффе и Калле, похоже, только радовались перерыву.

— В чем дело? — спросил Уффе, усаживаясь на край большой сцены.

Он достал пачку сигарет и уже собрался закурить, но Патрик помешал ему, выдернув у него изо рта еще не зажженную сигарету и бросив ее в корзину для бумаг.

— В клубе курить запрещено.

— Какого черта! — злобно воскликнул Уффе, но на более серьезные протесты не отважился. Что-то в поведении Патрика и Мартина подсказывало: они здесь не для того, чтобы разъяснять правила пожарной безопасности.

Ровно через восемь минут после того, как Патрик постучался в автобус, в дверь вошел последний участник.

— Что еще случилось? У вас тут такое похоронное настроение! — со смехом произнесла Тина, усаживаясь на одну из кроватей.

— Заткнись, Тина, — велел Фредрик Рен и, скрестив на груди руки, прислонился к стене.

Продюсер собирался проследить за тем, чтобы перерыв получился как можно короче. Он уже успел позвонить кое-кому, поскольку терпеть разные идиотские полицейские преследования он не намеревался. Он ведь не какой-нибудь нищий.

— Мы здесь для того, чтобы прояснить одну-единственную вещь. — Патрик огляделся и приковал к себе взгляды всех участников. — Я хочу знать, кто нашел дневник Лиллемур. И кто продал его вечерней газете?!

Фредрик Рен нахмурил брови. Вид у него был озадаченный.

— Дневник? Что еще за чертов дневник?

— Дневник, выдержки из которого опубликовала сегодня вечерняя газета, — не глядя на него, пояснил Патрик. — Тот, о котором говорится в анонсах сегодняшней газеты.

— Мы что, сегодня попали в газетную рекламу? — спросил Рен и просиял. — Черт, как здорово, это я должен посмотреть…

Взгляд Мартина заставил его умолкнуть, но сдержать улыбку продюсер просто не мог. В его отрасли такая реклама ценится на вес золота, поскольку ничто не дает такого зрительского рейтинга.

Все участники сидели молча. На полицейских смотрели только Уффе и Тина. Йонна, Калле и Мехмет с подавленным видом уставились в пол.

— Если я не узнаю, где этот дневник находился, — продолжал Патрик, — кто его нашел и где он находится сейчас, я сделаю все, что в моей власти, чтобы закрыть эту игротеку. Вы получили возможность продолжать только потому, что мы дали на это согласие, но если вы сейчас не расскажете… — Он не стал договаривать.

— Черт, выкладывайте, — нервно призвал Фредрик Рен. — Если вам что-нибудь известно, говорите. Если кто-то из вас что-то знает и не скажет, я вытрясу из него последние мозги и прослежу за тем, чтобы он или она больше близко не подошли к телевидению. — Он понизил голос и прошипел: — Тому, кто сейчас промолчит, конец, усекли?

Все беспокойно зашевелились. Тишина эхом отдавалась в стенах большого зала клуба. В конце концов Мехмет кашлянул.

— Это Тина. Я видел, как она его забрала. Барби держала его под матрасом.

— Заткнись! Заткнись, дерьмо заезжее! — прошипела Тина и устремила на Мехмета взгляд, полный ненависти. — Разве ты не понимаешь, они же ничего не могут нам сделать! О, ты полный идиот, от тебя требовалось только держать рот на замке!

— Ну-ка, замолчи! — рявкнул Патрик, подходя к Тине. Та умолкла, как было велено, и, похоже, впервые немного напугалась.

— Кому ты отдала дневник?

— Источники не выдают, — пробормотала Тина в последней попытке сохранить самоуверенность.

— Ведь ты и есть источник, — со вздохом произнесла Йонна. Она по-прежнему смотрела в пол и, казалось, не обратила внимания на то, что Тина обернулась и злобно сверкнула на нее глазами.

Патрик повторил вопрос, делая акцент на каждом слове, будто разговаривает с ребенком.

— Кому — ты — отдала — дневник?

Тина нехотя назвала имя журналиста, и Патрик развернулся, больше не тратя на нее слов. Он боялся, что если начнет говорить, то уже не сможет остановиться.

Когда они с Мартином проносились мимо Фредрика Рена, продюсер жалобно спросил:

— Что… что… теперь будет? Вы ведь не всерьез говорили, что… То есть мы можем продолжать? Мои руководители, они… — Рен понял, что его не слушают, и умолк.

В дверях Патрик обернулся.

— Продолжайте, позорьтесь по телевидению дальше. Но если вы хоть как-то попробуете помешать расследованию, то…

Неоконченная угроза повисла в воздухе, и с этими словами он покинул молчавшую и явно подавленную компанию. Тина казалась убитой, однако бросила на Мехмета взгляд, показывавший, что она еще с ним разберется.

— Все по рабочим местам! Нам надо наверстать съемочное время. — Фредрик Рен замахал руками, выгоняя участников из клуба.

Они поплелись в сторону торговой улицы. The show must go on.[33]

— Что там у вас произошло? — Симон с беспокойством посмотрел на Мехмета, снова натягивавшего фартук.

— Ничего. Просто мелкое дерьмо.

— Неужели вы действительно находите это нормальным? Продолжать съемки после того, как одна девушка умерла? Это кажется несколько…

— Каким? — спросил Мехмет. — Несколько неделикатным? Несколько безвкусным? — Он повысил голос. — А мы — безмозглые идиоты, способные только напиваться и трахаться по телевидению и добровольно выставлять себя на позор. Правильно? Ведь именно так ты и думаешь! А тебе не приходило в голову, что это, возможно, все-таки лучше нашей жизни дома? Может, для нас это шанс убежать от того, что под конец все равно настигнет.

Голос ему изменил, и Симон мягко толкнул Мехмета на стул в конце пекарни.

— Какой же, собственно, во всем этом смысл? Для тебя? — спросил Симон, усаживаясь напротив него.

— Для меня? — В голосе Мехмета сквозила горечь. — Смысл в бунте. В попытке растоптать все сколько-нибудь ценное. Растоптать настолько, чтобы им больше не пришло в голову заставлять меня склеивать осколки.

Он закрыл лицо руками и всхлипнул. Симон мягкими ритмичными движениями стал гладить его по спине.

— Ты не хочешь жить так, как тебя заставляют?

— И да и нет. — Мехмет поднял взгляд и посмотрел на товарища. — Дело не в том, что они заставляют меня, или угрожают отослать на родину, или в чем-то таком, в чем вы, шведы, всегда подозреваете всех иностранцев. Это скорее вопрос надежд. И жертв. Мама и папа так многим пожертвовали ради нас, ради меня. Чтобы у нас, их детей, была хорошая жизнь, с большими возможностями. Они оставили все — свой дом, семьи, уважение, которым пользовались среди себе подобных, работу. Только ради того, чтобы нам жилось лучше. Самим им стало хуже. Я вижу это. Вижу в их глазах тоску. Вижу в их глазах Турцию. Для меня она не имеет того значения, я родился уже здесь. Турция — это место, куда мы ездим на лето, но моему сердцу она ничего не говорит. Но здесь я тоже не чувствую себя дома. Здесь, в стране, где я должен осуществить их мечты, их надежды. У меня нет способностей к учебе. У сестер они есть, по иронии судьбы способностей нет именно у меня, у сына. Носителя имени отца, у того, кто должен передать его дальше. Я хочу просто работать. Руками. У меня нет никаких особых амбиций. Я иду домой с сознанием, что сделал нечто своими руками, и этого мне вполне хватает. Я не могу учиться, но они не хотят этого понять. Поэтому мне надо разбить их мечту. Раз и навсегда. Растоптать ее. Чтобы остались одни осколки.

Слезы лились у него по щекам, а исходившее от рук Симона тепло только усиливало боль. Он так устал от всего этого — устал чувствовать свою недостаточность, лгать о том, кто он на самом деле.

Мехмет медленно поднял голову. Лицо Симона оказалось всего в нескольких сантиметрах от его собственного. Симон вопросительно посмотрел ему в глаза и теплыми руками, от которых исходил аромат свежих булочек, смахнул со щек Мехмета слезы. Затем осторожно коснулся губами его рта. Мехмета поразило, насколько правильным ему показалось прикосновение этих мягких губ. А потом он растворился в реальности, о которой раньше имел лишь смутное представление, которую просто не осмеливался видеть.

— Я хотел бы немного побеседовать с Бертилем. Он у себя? — спросил Эрлинг, подмигивая Аннике.

— Впускаю, — коротко ответила она. — Вы ведь знаете, где он сидит.

— Благодарю, — сказал Эрлинг, снова подмигнув. Он никак не мог понять, почему его шарм на Аннику не действует, но утешался мыслью, что это вопрос времени.

Быстрым шагом пройдя до нужного кабинета, он постучал в дверь. Не получив ответа, постучал еще раз. Теперь за дверью послышались слабое бормотание и какие-то таинственные звуки. Эрлинга заинтересовало, чем же начальник полиции там занимается. Объяснение нашлось, когда Мельберг наконец открыл дверь. Вид у него был явно заспанный, а на диване позади него лежали плед и подушка, отпечаток которой отчетливо виднелся на лице хозяина кабинета.

— Черт возьми, Бертиль, что это ты решил прикорнуть посреди дня?

Эрлинг тщательно продумал, как ему лучше держаться, и решил для начала избрать легкий, дружеский тон, а затем перейти к серьезности. Обычно он справлялся с Мельбергом без особых проблем. В вопросах местного управления, попадавших к нему на стол и требовавших вмешательства полиции, он с помощью лести и взяток, состоявших из пары бутылок хорошего виски, совершенно безболезненно добивался успешного сотрудничества. И не видел причин для того, чтобы на этот раз вышло по-другому.

— Ну, знаешь ли, — с некоторым смущением ответил Мельберг, — в последнее время так много всего навалилось, что силы на исходе.

— Да, понимаю, вам приходится тяжело, — согласился Эрлинг, с удивлением заметив, что лицо комиссара сильно покраснело.

— Чем могу быть полезен? — спросил Мельберг, указывая на кресло.

Эрлинг уселся и с глубоко озабоченным лицом изрек:

— Дело в том, что мне только что позвонил продюсер шоу «Покажи мне Танум» Фредрик Рен. Похоже, кто-то из твоих полицейских побывал в краевом клубе и наделал изрядного шума. Они даже грозили запретить съемки. Должен признаться, я очень удивлен и несколько разочарован. Я полагал, что мы достигли по этому вопросу согласия и благополучно сотрудничаем. Да, Бертиль, я действительно разочарован. Можешь ли ты дать мне какие-то объяснения?

Он посмотрел на Мельберга, наморщив лоб, что на протяжении его карьеры многократно наводило на собеседников страх. Однако на комиссара это, похоже в виде исключения, не подействовало: он просто смотрел на Эрлинга, молча и не делая попыток оправдываться, и тот ощутил легкое беспокойство. Вероятно, стоило прихватить с собой бутылку виски. На всякий случай.

— Эрлинг… — произнес Мельберг, и по его тону Эрлингу В. Ларсону показалось, что на этот раз он, очевидно, зашел несколько далековато.

— Эрлинг… — повторил Мельберг, и глава администрации заерзал на кресле. Разрешится он когда-нибудь? Ведь ему задали очень простой вопрос. Во имя защиты блага города. Что тут такого страшного?

— Мы проводим расследование убийства, — сказал Бертиль Мельберг, пристально глядя на мужчину напротив него. — Кто-то из участников шоу не только скрыл от нас важный доказательственный материал, но и продал его прессе. Поэтому в данный момент я склонен согласиться с коллегами, что будет лучше, если мы прикроем это дерьмо.

Эрлинг почувствовал, что покрывается потом. Фредрик Рен не позаботился о том, чтобы сообщить ему эту мелкую деталь. Некрасиво с его стороны. Очень некрасиво. Запинаясь, гость пробормотал:

— Он… Он есть в сегодняшней газете?

— Да. На первой странице и еще на развороте. Выдержки из дневника, который, очевидно, вела убитая девушка и о существовании которого мы не знали. Кто-то скрыл его от нас и предпочел продать вечерней газете. И сейчас мои сотрудники, Хедстрём и Мулин, пытаются заполучить этот дневник, чтобы установить, может ли — или мог ли бы — он помочь нам в поисках убийцы.

— Я ничего не знал… — произнес Эрлинг В. Ларсон, проигрывая в голове слова, которые выскажет Рену, как только выйдет отсюда.

Отправляться на деловую встречу, не имея в руках полной информации, все равно что бросаться в бой безоружным, это известно любому новичку. Проклятый идиот. Пусть не думает, что сможет водить за нос главу администрации Танумсхеде.

— Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен немедленно перекрыть кислород этому проекту.

Эрлинг молчал. В голове не шевелилось ни единой мысли, все аргументы улетучились. Он посмотрел на Мельберга и увидел, что тот усмехается.

— Вот ты и беззащитен. Черт, никак не думал, что такое возможно. Но я рассужу по справедливости. Мне известно, что многим нравится пялиться на это дерьмо. Поэтому пусть пока продолжают. Но малейшая проблема, и…

Он погрозил пальцем, и Эрлинг благодарно кивнул. Ему повезло. Он содрогался при мысли о том, как унизительно было бы стоять перед членами администрации, признавая, что довести проект до конца невозможно. От такого удара по престижу ему бы никогда не оправиться.

Уже в дверях Эрлинг услышал, что Мельберг что-то говорит. Он обернулся.

— Послушай-ка… мой домашний запас виски начал иссякать. У тебя случайно не найдется лишней бутылки?

Мельберг подмигнул, и Эрлинг натянуто улыбнулся. Больше всего ему хотелось запихнуть бутылку Мельбергу в глотку. Вместо этого он услышал, как произносит:

— Конечно, Бертиль, организуем.

Последним, что он видел, закрывая за собой дверь, была довольная усмешка хозяина кабинета.

— Какая гнусная низость, — сказал Калле, глядя на Тину, которая нагружала поднос бутылками, чтобы вынести их в зал.

— Можно подумать, ты у нас чертовски примерный. Легко говорить, когда купаешься в папашиных бабках! — прошипела та, чуть не опрокинув бокал с пивом, который только что поставила на поднос.

— Послушай, некоторые вещи не делают даже ради денег.

— Некоторые вещи не делают даже ради денег, — передразнила Тина фальцетом, скорчив гримасу. — И будешь до тошноты доволен собой, блин. А эта сволочь Мехмет! Убью, блин!

— Э, охолони, — сказал Калле, прислоняясь к мойке. — Они ведь угрожали запретить съемки, если все промолчат. А тебе, похоже, больше всего хотелось спасти собственную шкуру. Ты не имеешь права тащить в дерьмо остальных.

— Ты что, не сечешь, они же только блефовали! Да в жизни бы они не закрыли единственное, что привлекает к ним хоть чуточку внимания. Они, блин, живут этим!

— В любом случае, я не считаю Мехмета виноватым. Если бы я видел, как ты брала дневник, я бы тоже сказал.

— Не сомневаюсь, жалкий трусишка, — ответила Тина. Она так разозлилась, что державшие поднос руки дрожали. — Твоя беда в том, что ты все время болтаешься по дорогим кабакам Стокгольма и думаешь, что это и есть жизнь — размахивать папашиными кредитками, ни хрена не делать и только паразитировать на всех остальных. Сплошная патетика, блин! И ты еще смеешь объяснять мне, что правильно, а что нет! Я, по крайней мере, хоть чем-то занимаюсь, куда-то стремлюсь, пытаюсь чего-то добиться в жизни! У меня есть талант, что бы там ни говорила эта проклятая Барби!

— Ах вот где больная мозоль, — усмехнулся Калле. — Она написала что-то о твоей так называемой карьере певицы, а ты такая мелочная дрянь, что решила раскрыть ее душу прессе. Она сказала то, что думают все, и ты не смогла этого пережить.

— Она все время врала, проклятая сука! Сказала мне, что не говорила остальным, будто из меня ничего не получится и я совершенно бесталанна. Она наврала мне, что никому такого не говорила, клялась, что это чья-то злобная выдумка, уверяла меня, что это ложь, кто бы ее ни распространил. А потом я увидела, что она так и написала в дневнике, значит, все было правдой! Она, конечно же, так считала и наверняка натрепала всякой мерзости про меня остальным.

Один из бокалов опрокинулся и скатился с подноса на пол: осколки стекла разлетелись на несколько метров.

— Блин, — прошипела Тина и поставила поднос с оставшимися бокалами, потом взяла веник и стала сметать осколки в кучу. — Да пошли вы все!

— Послушай, — спокойно сказал Калле. — Я никогда не слышал от Барби про тебя ни одного дурного слова. Насколько я знаю, она тебя только подбадривала, да ты и сама говорила об этом на последний встрече с Ларсом. Помнится, даже пускала крокодиловы слезы.

— Думаешь, я такая идиотка, что просто так поливаю грязью покойницу? — спросила она, подметая последние осколки.

— Что бы она там ни написала в дневнике, тебе не стоит ее за это осуждать. Она ведь написала чистую правду. Ты поешь отвратительно, и на твоем месте я бы уже начал составлять заявление в «Макдоналдс». — Он засмеялся и бросил беглый взгляд на камеру.

Тина швырнула веник на пол и быстро подскочила к нему.

— Ты бы лучше попридержал язык, Калле, — прошипела она, оказавшись с ним лицом к лицу. — Ведь не только ты один слышал то, что говорилось тем вечером, когда она умерла. Ты с ней тоже обошелся довольно круто. На тему о том, что она натрепала, будто твоя мать покончила с собой из-за папаши. Она тогда тоже утверждала, что не говорила этого. На твоем месте я бы лучше заткнулась.

Она взяла поднос и вышла с ним в ресторанный зал. Калле остался стоять с мертвенно-бледным лицом. Он прокручивал в голове обвинения и ругательства, которыми осыпал Барби в тот вечер. Ему вспомнился ее непонимающий взгляд, полные слез глаза и заверения в том, что она не говорила и никогда бы не могла сказать ничего подобного. И самое ужасное, он не мог отделаться от ощущения, что ее заверения были искренними.

— Патрик, у тебя есть минутка? — Анника умолкла, увидев, что он разговаривает по телефону.

Он поднял палец в знак того, чтобы она подождала. Разговор, похоже, подходил к концу.

— О'кей, договорились, — сердито сказал Патрик. — Мы получаем доступ к дневнику, а вы первыми получаете информацию, когда поймаем преступника. Если поймаем.

Он швырнул трубку и повернул к Аннике измученное лицо.

— Проклятые кретины, — выразительно произнес он и вздохнул.

— Журналисты из вечерней газеты? — спросила Анника, садясь.

— Так точно. Я официально заключил договор с дьяволом. Вероятно, дневник можно было заполучить и без этого, но тогда потребовалось бы слишком много времени. Мы с ними торгуемся уже три дня. Пусть уж лучше будет так. Придется выдать им то, что причитается.

— Да, — произнесла Анника, и Патрик только тут заметил, что она с нетерпением ждет возможности что-то сказать.

— А что у тебя?

— Запрос, который я разослала в понедельник, дал результаты, — ответила она, не в силах скрыть удовлетворение.

— Уже? — удивился Патрик.

— Да, вероятно, внимание прессы, в данный момент прикованное к Танумсхеде, сыграло нам на руку.

— Что же ты получила? — В его голосе появились нотки волнения.

— Возможно, еще два случая, — ответила она, просматривая свои бумаги. — По крайней мере, то, как они умерли, совпадает на сто процентов. И… — она помедлила, — в обоих случаях обнаружили ту же вещь, что вы нашли у Расмуса и Марит.

— Вот черт, — произнес Патрик, откидываясь на спинку кресла. — Рассказывай дальше, выкладывай все, что у тебя есть.

— В первом случае дело происходило в Лунде. Шесть лет назад там умер мужчина лет пятидесяти. Он был алкоголиком, и, хотя у них остались некоторые вопросы относительно его ран, было решено, что он просто допился до смерти. — Анника посмотрела на Патрика, и тот показал, чтобы она продолжала. — Вторая смерть случилась десять лет назад. На этот раз в Нючёпинге. Женщина лет семидесяти. Ее смерть расценили как убийство, но раскрыть его так и не смогли.

— Значит, еще два убийства, — заключил Патрик, чувствуя, что начинает осознавать масштаб предстоящей работы. — Следовательно, мы имеем четыре убийства, которые, судя по всему, связаны между собой.

— Да, похоже на то, — согласилась Анника, сняла очки и стала крутить их в руках.

— Четыре убийства, — обессиленным голосом повторил Патрик. На его лице серой пеленой лежала печать усталости.

— Четыре плюс убийство Лиллемур Перссон. Я считаю, что мы достигли предела наших возможностей, — серьезно заметила Анника.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Патрик. — Ты полагаешь, что мы не справимся с расследованием? Считаешь, что надо обращаться в государственную уголовную полицию?

Он задумчиво посмотрел на нее, в глубине души сознавая, что она, возможно, права. С другой стороны, ведь они имеют полный обзор и могут соединить все кусочки пазла. Конечно, потребуется сотрудничество между регионами, но ему все-таки верилось в то, что они достаточно компетентны, чтобы держать все ниточки в своих руках.

— Начнем разбираться, а там увидим, понадобится нам помощь или нет, — решил он, и Анника кивнула. Как Патрик сказал, так тому и быть.

— Когда ты собираешься изложить все это Мельбергу? — спросила она, помахав своими записями.

— Как только поговорю с теми, кто отвечал за расследования в Лунде и Нючёпинге. Координаты у тебя с собой?

Анника кивнула:

— Я оставлю записи у тебя. Там есть все, что тебе потребуется.

Он посмотрел на нее с благодарностью. Уже в дверях она задержалась.

— Значит, серийный убийца? — спросила она, едва веря собственным ушам.

— Похоже, что так, — ответил Патрик. Потом поднял трубку и начал звонить.

— Как у тебя тут симпатично, — сказала Анна, осматривая первый этаж дома.

— Ну, пожалуй, чуть пустовато. Пернилла забрала с собой половину вещей, и я… я еще не успел их заменить. А теперь в этом, похоже, нет особого смысла. Мне все равно придется продавать дом, а в квартиру особенно много не втиснешь.

Анна посмотрела на него с сочувствием.

— Это тяжело, — сказала она, и он кивнул.

— Да, тяжело. Хотя по сравнению с тем, что пришлось пережить тебе….

Анна улыбнулась.

— Не волнуйся, я не жду, что все теперь будут сравнивать свои неприятности с моими. У каждого свои проблемы, и вовсе незачем делать из меня мерило того, на что можно жаловаться, а на что нет. Я это прекрасно понимаю.

— Спасибо, — отозвался Дан и широко улыбнулся. — Иными словами, ты разрешаешь мне ныть сколько угодно?

— Ну, может быть, не совсем сколько угодно, — со смехом ответила Анна.

Она подошла к лестнице и вопросительно показала на нее.

— Конечно, пожалуйста, пойди посмотри. Я сегодня даже застелил постель и подобрал с пола грязное белье, так что ты не рискуешь подвергнуться нападению несвежих подштанников.

Анна скорчила гримасу, а затем снова рассмеялась. В последнее время она много смеялась, словно пыталась наверстать упущенное за несколько месяцев. Да отчасти так оно и было.

Когда она спустилась обратно, Дан уже усп