/ Language: Русский / Genre:home / Series: Лекарство от скуки

Электрические тела

Колин Харрисон

Джек Уитмен – тридцатипятилетний вице-президент могущественной мультимедийной корпорации. Он богат, честолюбив и страшно одинок: его беременная жена недавно погибла. Однажды вечером, возвращаясь домой в поезде подземки, Джек встречается взглядом с женщиной, которая производит на него неизгладимое впечатление своей экзотической красотой. Так начинается легкая интрижка с черноглазой Долорес. Но вскоре это приключение превращается для Джека в кошмар, угрожающий его карьере, благосостоянию и даже жизни.

Колин Харрисон

Электрические тела

Моим родителям, которые неизменно меня поддерживали

...Пройдя чуть дальше, мы встретили женщину, которая шла пешком. Под широкополой шляпой я не видел ее лица, но что-то в ее фигуре и походке говорило о горе, ужасе, лишениях. Она держала на руках завернутого в тряпицы истощенного младенца, сжимая в пальцах ручки нескольких корзин, которые, видимо, несла в соседний дом продавать... Мы остановились и, справившись о цене, купили пару корзин. Пока мы расплачивались, она прятала лицо под полями шляпы. Не успев отойти, мы остановились снова, Эл (в ком явно пробудилось сострадание) вернулся в лагерь, чтобы купить еще корзину. Он увидел ее лицо и немного с ней поговорил. Глаза, голос, поведение ее были как у трупа, оживленного электричеством. Она была совсем юной... Бедняжка – что именно в ее судьбе объясняло этот невыразимый испуг, эти стеклянные глаза, этот тусклый голос?

...Осторожнее ступайте по голым половицам, ибо здесь на койке боль и предсмертный хрип. Я видел лейтенанта, когда его только доставили сюда... Он был в неплохом состоянии до позапрошлой ночи, когда у него началось кровотечение, которое не удавалось остановить – и которое и сейчас время от времени возобновляется. Посмотрите на ведро рядом с его постелью, почти наполненное кровью и окровавленными кусками миткаля: оно все объясняет. Бедный молодой человек борется за каждый вздох, его большие темные глаза уже остекленели, а в горле слышатся тихие всхлипы. Служитель сидит рядом с ним и не отойдет от него до конца, однако ничего нельзя сделать. Он умрет здесь через час или два... Тем временем рядом идет повседневная жизнь. Некоторые больные смеются и шутят, другие играют в шашки или карты, кто-то читает и так далее.

Из «Памятных дней» Уолта Уитмена

Глава первая

Меня зовут Джек Уитмен, и мне не следовало с ней связываться. Мне не следовало давать воли себе – своему одиночеству и влечению к ней, – когда в Корпорации творилось такое. Но я так же беспомощен перед любовью и так же жаден до власти, как и любой другой, а может, и больше других. И мне безумно не хватало секса, – конечно, это тоже сыграло свою роль. Если бы тем вечером в понедельник я задержался в офисе чуть дольше или поехал прямо домой, если бы я просто ее не встретил...

Вместо этого я поехал на такси в центр, чтобы поесть в небольшом ресторанчике на Бродвее, и за едой выпил несколько рюмок. Я смотрел, как парочки склоняются друг к другу, а когда от их близости почувствовал себя одиноким, вышел на улицу. Это было в прошлом апреле, и вечерний город словно парил в облаке цветочной пыльцы: в такие моменты замечаешь, что весна снова пришла и что ты снова ее прозевал, прозевал огороженные клумбы тюльпанов перед благополучными многоквартирными домами и острые бледные плечи женщин, выходящих на ланч. У подземки я остановился, ища взглядом такси, но машин не было, и я спустился вниз. Этот выбор изменил все.

Сев в поезд, я открыл «Уолл-стрит джорнал» и погрузился в пьяную полудрему, когда вход и выход пассажиров, быстрые перегоны и хриплые объявления кондуктора расползались и сливались. Сгорбившись, я просматривал газету, ища новости о конкурентах Корпорации – информацию о квартальной прибыли, малозаметные детали, которые могли бы снизить стоимость наших акций: кто принят, кто уволен. А потом я перешел к разделу котировок, проверяя свой портфель акций. Деньги представляют чисто интеллектуальный интерес, если у вас их достаточно – а у меня их было более чем достаточно для одинокого тридцатипятилетнего мужчины, живущего в Нью-Йорке. Сколько? Всем становится любопытно, когда они узнают, что ты работаешь на Корпорацию. Люди бросают быстрые взгляды, рассматривают твой костюм и мысленно решают: «Он присосался к большим деньгам». Им хочется узнать точно, но спросить они не решаются. Ну что ж, я сразу же сниму этот вопрос: в тот момент мой годовой доход составлял 395 тысяч долларов, что, конечно, целая куча денег, равная заработку примерно тридцати мексиканских младших официантов в «Быке и Медведе». Когда мой отец услышал эту сумму, его передернуло: это чуть меньше 33 тысяч долларов в месяц. Конечно, налоги съедают немалую часть. Но это был пустяк по сравнению с суммами, которые получали Президент и Моррисон, наш главный администратор. Миллионы. Десятки миллионов. Вся дерзкая игра была затеяна ради их выгоды. Конечно, оба таких сумм не стоили. Никто таких сумм не стоит. Нас всех можно заменить. Мы – просто тела. Не так ли?

Поезд подземки скрежетал по темным туннелям, он был довольно пустым, все пассажиры сидели, и, пока я просматривал газету, что-то коснулось носка моего ботинка. Это оказался видавший виды красный карандаш «Крайола», катившийся по полу, – а напротив меня сидела темноволосая девочка лет четырех и протягивала за ним руку, нетерпеливо шевеля пальцами. Ее ноги болтались, не доставая до пола. На коленях у девочки лежала книжка-раскраска. Я поднял карандаш, протянул руку через проход и отдал ей, улыбнувшись ее матери с вежливостью незнакомых друг с другом людей.

– Ох, извините, – прошептала женщина с принятой в таких случаях смущенной благодарностью и запахнула потрепанное пальто. Я обратил внимание на ее губы, она умело пользовалась помадой. – Спасибо.

Я кивнул и вернулся к газете, но, как и большинство мужчин – одиноких или нет, – я замечаю привлекательных женщин. Я заглянул ей в лицо и увидел, как она поспешно опустила усталые глаза, избегая моего взгляда. Именно в тот момент я до спазмов в желудке почувствовал первый толчок влечения, который бывает чистой похотью – а порой и чем-то большим. Полюбил ли я ее сразу? Нет, конечно. Да – внезапно и неотвратимо, так что не смог отвести взгляда. Волосы и кожа у нее были того же цвета, что и у малышки. Я не смог точно определить ее расу, но белой она не была. Темные волосы стянуты заколками. Глаза цвета кока-колы. Бархатисто-коричневая кожа. Эту женщину можно одеть в длиннополую черную норковую шубу, подумал я, поместить ее в вестибюль с швейцаром в лучшем квартале Ист-Сайда, и никто не усомнится в том, что она – богатая венесуэльская или бразильская наследница с примесью негритянской или индейской крови, нечто необычное, нечто экзотическое для моего благопристойного вкуса. Она могла бы обучаться в лучших международных пансионах и обитать на Парк-авеню в стеклянном дворце, купленном на деньги владеющего несколькими языками отца, который перепродает нефть, компьютерные чипы или евродоллары. Но если бы эта женщина была одета в тесные джинсы и дешевые красные лодочки, то могла бы сойти за рожденную в Нью-Йорке пуэрториканскую шлюху, пристрастившуюся к наркотикам, которая носит сумочку, полную презервативов и мятых купюр, и продает себя любому у въезда в туннель Линкольна. Такая женщина, несмотря на тонкую от природы кость и большие глубокие глаза, вынуждена вести жизнь слишком тяжелую и опасную.

Но женщина, сидевшая напротив меня в вагоне подземки, не принадлежала ни к одной из этих категорий: за ней стояла какая-то другая история, и мне захотелось присмотреться к ней, изучить лицо незнакомки. Было ли это хорошо? Можно ли простить мне хотя бы это? Разве мы не запоминаем лица незнакомцев? Ее скулы резко изгибались кверху, губы были полными. Слишком полными, что выдавало в ней дерзость и страстность. У темнокожих женщин красные губы приобретают некую зловещую привлекательность. Она была красавица – усталая красавица.

Однако Нью-Йорк полон красивых женщин, их тысячи и тысячи, и большинство вполне обоснованно остерегаются внезапного внимания со стороны незнакомых мужчин. И я отвел глаза. Я ведь все-таки человек воспитанный и не склонен к агрессивным комплиментам. Я не обладаю самоуверенной бойкостью. И я никогда не оскорблял женщин, не произносил того, что произносят вслух некоторые мужчины. Конечно, я допускаю эти животные мысли. Мужчины полны животных мыслей.

Я тупо смотрел в «Джорнал», но спустя пару минут снова поднял глаза, гадая, как такая великолепная женщина могла оказаться на грани бездомности. Женщины, с которыми встречаешься в Корпорации и на публичных мероприятиях, обладают некой лощеностью, тратят небольшие состояния на одежду и украшения. Они очаровательно смотрятся с бокалом в руке, умеют мелодично и вежливо смеяться, а под шикарными платьями носят шелковые трусики цвета нефрита. Они умно высказываются о гостях «Ночного канала», вовремя делают маммограммы и так далее. Иногда такие женщины меня интересовали, иногда – нет. Мы с ними через все это прошли.

Я увидел, что девочка продолжает заниматься своей раскраской, тщательно выбирает каждый карандаш, радостно советуясь с матерью. Девочка была чистенькая, с аккуратно причесанными волосами. Если у нее не было старшей сестры, то скорее всего на ней были вещи, полученные в церкви или купленные в магазине «секонд-хенд». Ее мать была одета не лучше – или даже чуть хуже, но точно определить это не удавалось, потому что она куталась в покрытое пятнами старое пальто, которое было ей велико. Я решил, что этой женщине под тридцать. Среди последних замеченных мной вещей оказалось тонкое золотое обручальное кольцо на ее руке. То, что эта женщина замужем, показалось мне ужасной глупостью, поскольку она явно еле сводила концы с концами. Возможно, ее муж был безработным, возможно – наркоманом, возможно, он относился к той категории мужчин, за которых так отчаянно цепляются женщины. Конечно, я знал, что красота не является ни гарантией, ни необходимым условием любви и счастья, но мне было больно, что эта женщина столь очевидно не окружена должной заботой. Тем временем она посадила девочку себе на колени и чмокнула в макушку. Я внезапно влюбился и в малышку тоже. (Я был пьян, я расчувствовался, я тосковал по тому, чего лишился. Те, кто познали ужас, никогда о нем не забывают: человек меняется навсегда.) Женщина обнимала девочку обеими руками и тихо покачивала. Она не знала, что я за ней наблюдаю. Ее голова устало склонилась, и она, как мне показалось, по привычке, снова поцеловала темноволосую макушку. Я гадал, не живет ли она на конечной станции, на той окраине Бруклина, где арендная плата ниже – и социальный уровень жителей тоже. Ее замужество не стало для меня разочарованием: я уже сделал подсознательные выводы о ее расе, прошлом и образовании, так что, замужняя или нет, она не принадлежала к тем женщинам, с которыми я стал бы завязывать отношения.

Однако я продолжал наблюдать за ними. (Конечно, говорю я себе теперь, конечно, ты наблюдал за ними, как давно ни за кем не наблюдал. В своих похотливых подлых мыслишках ты видел, как мать ложится на тебя, губы у нее красные и огромные, а глаза подернуты влажной дымкой.) Сидя под рекламой средства против тараканов и центра помощи больным СПИДом, мать и дочь, казалось, жили только друг для друга, и я заметил, что девочке хочется доставить матери радость, а матери – оградить ее от неприветливой подземки. Она крепко обнимала дочку, словно черпала силы из ерзающего у нее на коленях тельца.

– Я умею рисовать! – объявила девочка, энергично водя карандашом по странице раскраски.

– Да, умеешь, – прошептала мать в крошечное ушко, которое оказалось рядом с ее губами.

И в этот момент из дальнего конца вагона послышались ритмичные крики: их издавала приближавшаяся к нам чернокожая женщина лет шестидесяти, одетая во все белое.

– Я здесь во имя Господа! – провозгласила она хриплым голосом, в котором не было и тени страха перед слушателями. Ее приземистая фигура была мускулистой, в руке она сжимала карманную Библию. – Вы должны просить спа-се-ния у Господа! Он не любит греха, но он любит грешника! – Она бросала эти слова в пассажиров, большинство из которых уже склонили головы к своим газетам и книгам. – Я здесь не для того, чтобы говорить о приятных вещах! Я здесь, чтобы говорить о лжи и о моральном разложении. О крэке, пьянстве и смертоубийстве! И о жадности до золотого тельца! И неверности! О вас, мужиках, которые говорят, что встречались с приятелями, а сами встречались с девчонками...

– Некоторые тетки тоже не прочь полакомиться! – выкрикнул мужской голос в противоположном конце вагона, вызвав смех и улыбки пассажиров.

– И это так! – откликнулась проповедующая. – Это верно! Они хотят этого, потому что думают, будто это даст им счастье. Но тело – немощный сосуд, оно сгниет и рассыплется в прах! И мужской член – он сгниет! И влагалище – оно сгниет! И рука, что держит золотого тельца! И все остальное тело! Здесь кто-то собрался жить вечно? – Она обвела всех обвиняющим взглядом. – Здесь кому-нибудь есть триста лет? Тело – это просто гниющее мясо! А вот душа – душа божественна! Здесь кому-нибудь есть сто два года? Так я и думала! А есть здесь кто-то, кто не грешен? – Женщина угрожающе огляделась, оскалив зубы. – Так я и думала! А без спасения душа сгниет! И те из вас, кто грешат и грешат, будут брошены в вечный огонь! – Женщина поворачивалась на своих массивных ногах, крича то в один конец вагона, то в другой. – Господь видит...

Подъезжая к Сорок второй улице, поезд начал тормозить, и я снова переключил внимание на мать и дочь, сидевших через проход. Мать убрала карандаши с заботливостью человека, который знает, сколько они стоят, с точностью до цента, и встала. Я увидел, что в книжке-раскраске были персонажи мультфильмов, хорошо знакомых всем детям и лицензируемых отделением анимации Корпорации. Мать запахнула пальто у горла, продолжая что-то тихо говорить дочери, а чуть дальше в вагоне старуха ревела:

– Детей по всему миру каждый день убивают, и никому до этого нет дела, кроме Господа! Ты! И ты! – Она наставила толстый палец в перчатке на нескольких пассажиров, читающих газеты или глядящих в окна на пролетающий темный туннель. – Вы стоите в стороне, пока маленьких детей Господа убивают грех и разврат!

– Закрой рот, старуха! – крикнул тот же мужчина, но на этот раз гневно и быстро.

– Если бы твоя мамаша закрыла утробу, когда тебя рожала, – откликнулась женщина, – то ты бы умер, грешник!

Она двигалась в мою сторону, бормоча себе под нос проклятья. На молодую мать и девочку она не обратила внимания, – возможно, ей они не показались грешницами. Но прежде чем перейти в соседний вагон, она устремила свой безумный, гневный взор на меня. В ее глазах кипела сумасшедшая, темная праведность. Казалось, они кричали: «А ты грешнее других, и не думай, будто я этого не вижу!» – и, глядя в сурово наморщенное блестящее черное лицо, я почему-то испугался.

Поезд выехал из туннеля и стал тормозить у заполненной людьми платформы. Женщина взяла девочку за руку, и я вдруг почувствовал внезапную необъяснимую тревогу при мысли о том, что больше их не увижу. Я вскочил.

– Извините меня, – быстро проговорил я, – я обратил внимание... – Поезд дернулся, так что мне пришлось проделать странное танцевальное па. – Я заметил, что вам, возможно, что-то нужно...

– Да? – откликнулась женщина ясным, сдержанным голосом. – И что, по-вашему, мне нужно?

– Ну... может быть, работа? – Я держался в нескольких шагах от них, чтобы она не почувствовала запаха спиртного у меня изо рта. Взгляд женщины оценивающе скользнул по мне, словно, несмотря на мой костюм, плащ и дорогие кожаные ботинки, я мог оказаться еще одним городским сумасшедшим, навязывающим ей неискреннюю дружбу или просто очередным белым парнем с дряблым животом. – Мне показалось, что вам, возможно, нужна работа, – продолжал лепетать я, – и подумал, не могу ли вам помочь. Я работаю в крупной компании... – Я вытащил бумажник и нашел в нем гравированную визитную карточку с крупным изображением знаменитого логотипа Корпорации. – Держите.

Пассажиры рассматривали меня со сдержанным, выжидательным любопытством, с которым ньюйоркцы глядят на попрошаек, мошенников и неумелых музыкантов подземки. Тормоза поезда завизжали, голос кондуктора, превращенный помехами в кашу, рявкнул из динамиков:

– Сорок вторая улица, пересадка на местную первую и девятую, кольцевую. Не задерживайтесь на выходе, смотрите под ноги, не держите двери, не держите двери.

– Вот, возьмите. – Двери вагона открылись, я подался вперед и вложил новенькую плотную визитку в руку женщины, постаравшись, чтобы наши пальцы не соприкоснулись. – Я не псих, понимаете? Не сумасшедший. Позвоните, если вам нужна работа.

Женщина с дочерью вышли из поезда. Двери закрылись – и я вдруг ощутил странную усталость. Другие пассажиры уставились на меня. Женщина оглянулась, почувствовав себя в безопасности на платформе, все такая же красивая даже в резком свете люминесцентных ламп, и взглянула на карточку, которую держала в руке. Девочка дожидалась реакции матери. Женщина посмотрела на меня, высоко подняв голову, ее лицо с крепко сжатыми губами оставалось непроницаемым.

Бруклин по-прежнему остается чудесным, романтическим районом. Я живу в квартале викторианских особняков на Парк-слоуп, недалеко от Гранд-Арми-Плаза, у парка Проспект. На площади возвышается огромная арка в честь юнионистов, погибших во время Гражданской войны; изваяния генералов, солдат и освобожденных рабов сгрудились в огне сражения. Арка увенчана бронзовой скульптурой Победы на колеснице. Фигуры покрыты яркой мраморной синевой, их лихорадочные предсмертные взгляды довлеют над площадью, где черные няньки, квохчущие на множестве карибских диалектов, возят в парк белых младенцев в колясочках. Этот район привлекает зажиточные семьи среднего класса и изобилует школами системы Монтессори, магазинами с видеокассетами, банкоматами, риелторскими конторами, хорошими книжными лавками, кафе и пекарнями, торгующими круассанами и дорогим кофе. Во время уикендов на затененных старыми кленами и дубами улицах дети рисуют цветными мелками на массивных гранитных плитах, которыми облицованы величественные здания девятнадцатого века, пока их матери или отцы сидят на крыльце с пухлым воскресным номером «Таймс». Я выбрал это место за спокойную атмосферу, за то, что поезд, проезжавший мимо моего офиса в Манхэттене, высаживал меня всего в нескольких кварталах от дома, и потому, что когда-то оно показалось мне идеальным уголком города, где можно было завести семью.

Мой дом – четырехэтажный особняк, в который надо было вложить еще много труда, прежде принадлежал некой миссис Кронистер, последней наследнице изобретателя пневматических шин, выпускаемых в Бруклине. В небольшом палисаднике цветущее персиковое дерево выгибалось над чугунной оградой, а крутые каменные ступени вели на первый этаж. Я жил на парадном этаже и двух верхних, медленно реставрируя комнату за комнатой и время от времени сдавая в аренду выходящий в сад нижний этаж, чтобы выплачивать взносы по закладной. За тройными парадными дверями стены были покрыты первоначальной старинной штукатуркой, гладкой, как стекло. Инкрустированный паркетный пол лежал надежно, комнаты были просторными и спокойными, а деревянные детали из красного дерева – причудливыми и нарядными. Во время уикендов я читал на солнечном заднем дворике, а каждую весну перекапывал землю, обнаруживая старые игрушечные шарики, осколки дутых бутылок, гнутые оловянные ложки, а один раз – серебряный доллар 1893 года. К июлю у меня начинали созревать несколько сортов помидоров и огурцы, вьющиеся по забору буйными плетями с желтыми цветками. Вечерами, когда мне было грустно и хотелось выпить, я сидел на крыше в розовом шезлонге и смотрел поверх темных силуэтов бруклинских крыш и церковных шпилей на удивительные, вечно сияющие очертания Манхэттена: две башни Центра международной торговли, возносящиеся к небу на краю острова, а дальше к северу – величественно-спокойный Эмпайр-стейт-билдинг, мягкий силуэт здания компании «Крайслер» и острый шип «Ситикорп». Я обожал этот дом – скошенные поверхности темного камня, старомодные окна, лестничные перила, тихо дребезжавшие, когда внизу проходил поезд подземки. Когда-то он, как и весь просторный Бруклин, казался мне прекрасным, романтическим местом, где можно растить детей. Теперь же дом стал моим темным, безмолвным напарником, мавзолеем одиночества.

Тем апрельским вечером, все еще ощущая легкое головокружение, я закрыл за собой входную дверь и, как делал это шесть раз в неделю, вынул и выбросил конверты, на которых стояло имя моей умершей жены. Ее имя продолжало существовать в компьютерных списках рассылки, несмотря на мои попытки положить этому конец. Оно существовало в бесконечно присылаемых каталогах одежды, домашней утвари, благотворительных организаций и так далее. Я понял, что выбрасывать почту, адресованную убитой жене, легче в пьяном виде, мне невыносимо было видеть ее имя, четко напечатанное над адресом дома, о котором она мечтала – и где так и не жила.

Мы с Лиз встретились после колледжа, пару лет жили вместе, а потом поженились. У нее было тяжелое детство, и позже, когда она достаточно отдалилась от этого кошмара и уже могла смеяться над тем, какими ужасными людьми были ее родители, она поддразнивала меня, говоря, что я женился на ней, потому что у меня слабость к несчастным женщинам. Мы оба были детьми разведенных родителей, и, по-моему, в каждом из нас был какой-то надлом, который другому удалось более или менее исправить. Или, возможно, дело было в чем-то еще, но меня причины не интересовали. Я был доволен своим браком и радовался – несколько примитивно и самоуверенно, как свойственно было в восьмидесятые годы и мне, и всем нам, что мне посчастливилось найти себе пару. Я только начинал работать в Корпорации и еще не имел больших денег. Дьявол, у меня еще даже не было повышенной кислотности и легких хрипов в горле. Не было даже сухого покашливания.

Как мне тогда жилось? Хорошо – лучше, чем я думал. Четыре года мы вели ничем не примечательную и в целом приятную жизнь. Джек и Лиз Уитмены, молодая супружеская пара. Секс, работа, еда, друзья и общие сплетни, спорт, книги, споры, кино, достаточно денег – основа жизни. Не стану притворяться, будто наша любовь была впечатляющей или особенной, и, наверное, позже я должен буду объяснить мои грешки по отношению к Лиз, но по большей части мы были счастливы. Мы были полны надежд и, когда Лиз забеременела, решили поискать дом, использовав деньги, которые ей достались по завещанию отца. Ее живот с каждой неделей увеличивался, и на экране УЗИ мы видели мерцающий комочек, в котором наш акушер разглядел ребенка, а в пять месяцев Лиз уже ощущала тихие толчки внутри («Он забивает мячи», – говорил я ей), а друзья начали дарить нам крошечные хлопчатые костюмчики с уточками, кроликами или клоунами, мечтательно парящими по крошечной груди и попке. Лиз демонстрировала их мне, изумляясь потрясающе чудненьким носочкам и тому, какими забавно просторными делают штанишки, чтобы в них помещались пухлые ножки и подгузники. Я, конечно, начал видеть в Лиз не только мою жену, но и мать – обладательницу особой материнской силы, которую мужчины способны только наблюдать со стороны, – и стал интересоваться прогулочными колясками и пеленальными столиками. Запаниковал я лишь однажды, когда Лиз упала в обморок на по-летнему жаркой станции Гранд-Сентрал. Ее, лежащую на облепленной жвачкой платформе, привел в чувство бывший пожарный. Но потом она окрепла и после первых трех месяцев стала полна энергии, – думаю, то была энергия надежды. Наша квартира была завалена книгами по питанию будущих матерей, деторождению и грудному вскармливанию. Мы знали, что у младенца сердце сокращается 130 раз в минуту, и каждый день, пока беременность Лиз шла нормально, а плод все быстрее набирал бесценные унции, я молча возносил благодарственную молитву (хотя, в отличие от моего отца, я не религиозен) и просил Бога дать нам здорового ребенка. Мы нашли особняк на Парк-слоуп. Бездетная миссис Кронистер, отвергшая хищных риелторов, сознавала, что переезжает в дом престарелых, а вскоре после этого – в могилу. При виде моей беременной жены она прослезилась и уменьшила цену на семьдесят пять тысяч долларов. Жизнь была прекрасна.

Через три дня после заключения сделки на покупку дома и подписания закладной в банке, через три дня после того, как мы отправили на почту уведомление о смене адреса, после того, как мы поднялись на крыльцо, выпили по паре бокалов шампанского в пустой гостиной и неловко любили друг друга на тощем матрасе, который я приволок в дом специально для этого, когда мне пришлось подлаживаться под великолепный тугой живот Лиз (два сердца бились возле меня, одно большое, второе размером с наперсток), – через три дня после этого великолепного и полного надежд эпизода и на тридцать пятой недели беременности Лиз вся эта пухленькая счастливая греза полетела к чертям.

Вот что случилось. После работы Лиз отправилась в Медицинский пресвитерианский центр Колумбийского университета навестить подругу после двусторонней мастэктомии и, возвращаясь из гулких больничных коридоров, приостановилась перед витриной корейского продуктового магазина, дожидаясь зеленого света. Сейчас я знаю каждую пядь тротуара между больницей и тем перекрестком, знаю, как Лиз стояла в отдалении от края тротуара, рядом с прилавком с яркими плодами. Корейцы, которым принадлежал магазинчик, протирали помидоры, желтые перцы и яблоки. Постоянно совершенствуясь в английском, они прокручивали пленку с уроком. Диктор с монотонной серьезностью твердил: «Я хочу купить телевизор. Ты хочешь... Он хочет... Мы хотим... Вы хотите... Они хотят... Они хотят купить телевизор. Я решил купить телевизор...» Лиз окружали огни и звуки Гарлема. На другой стороне улицы находился театр и танцевальный зал Одабона, где за двадцать лет до этого Малькольм Экс проповедовал черную революцию и был убит. Позади нее, как позже сказал мне полицейский следователь, стояла группа «молодых черных мужчин» – вездесущая горстка полуобразованных местных жителей в линялых джинсах, золотых цепях и больших куртках, из тех крутых парней, которых до смерти боятся белые представители среднего класса, которых до смерти боюсь я: ожесточенные убийцы со злыми голосами. Я постоянно твердил Лиз, чтобы она не возвращалась домой поздно. Она стояла на углу, незаметная в своем шерстяном плаще, и, возможно, мучилась одышкой и тяжестью внизу живота. И наверняка, зная доброту Лиз, думала о своей подруге, которая в этот момент лежала в больничной палате, глядя в потолок и гадая, не суждена ли ей медленная и мучительная смерть от рака. Точно известно, что, пока Лиз ждала сигнала светофора, серебристый «БМВ» с затемненными стеклами – в моих кошмарах он предстает как обтекаемая фантастическая машина смерти, бесшумно скользящая по мокрым пустынным улицам с разноцветными огнями, пробегающими по темному ветровому стеклу, – остановился у тротуара. Кто-то просунул в окно короткий металлический ствол полуавтоматического пистолета калибра девять миллиметров и начал стрелять. Такая сцена в нашем обществе перестала быть чем-то необычным: дети, пытающиеся укрыться, вопли, резкие хлопки выстрелов, разлетающееся стекло, приближающиеся звуки сирены. Лиз оказалась посреди всего этого.

Я миллион раз пытался представить себе выражение, которое появилось в ту секунду у Лиз на лице. Я воображал, как отважно заслоняю ее собой, я перебирал всевозможные варианты событий, в том числе и такой, когда она опускает голову, чтобы поискать в сумочке жетон подземки, наклоняет ее достаточно, чтобы пули пролетели в четверти дюйма от ее виска. Представлял я и такой вариант, когда она резко нагибалась, успешно пытаясь спасти ребенка, и такой, когда она, раненная, с поспешной практичностью успевала дать знать кому-то из свидетелей, что беременна и что ребенка надо спасать в первую очередь.

Но ни один из этих вариантов не осуществился. «Скорая помощь» доставила Лиз обратно в Медицинский центр. Однако близость больницы в итоге ничего не дала, и мне не хочется думать о том, что те пули сделали с ней и с плодом, который в возрасте почти восьми месяцев уже был способен выжить вне утробы. Я попросил, чтобы мне показали моего малыша. Две медсестры, а потом и врач мне отказали. Я умолял. Я плакал, рычал и истерически угрожал. Нет, сказали мне они, ни в коем случае. Я упомянул одну из адвокатских контор Корпорации. Это испугало врача. Он попросил меня подождать несколько минут. А потом появился один из больничных администраторов, усталый щуплый человечек с листком бумаги в руке, и усадил меня в своем кабинете.

– Вы должны понимать, что вы в шоке, мистер Уитмен.

Это не произвело на меня впечатления.

– Я хочу видеть моего ребенка, – сказал я.

– Я не могу этого допустить.

– Почему?

Он молча рассматривал меня.

– Почему? – повторил я.

– Мы просто не можем этого допустить.

– Почему? – не отступал я. – У вас должна быть какая-то причина.

Услышав это, больничный администратор кивнул и, отрешенно вздохнув, сказал:

– По мнению опытного хирурга отделения «Скорой помощи», были использованы разрывные пули. Они очень популярны среди некоторых слоев населения.

– Это была девочка, – добавил он, заглянув в листок, – безупречно сформированная, совершенно здоровая и примерно на шесть унций больше среднего веса для тридцати четырех недель. Она рано повернулась головкой вниз.

Словно спешила родиться, подумал я. Если бы этого не произошло, не исключено, что пуля прошла бы мимо или попала ей в ноги. Но, как сказал администратор, глядя мне прямо в глаза, поскольку ребенок в матке повернулся, пуля попала ему в голову. От нее почти ничего не осталось.

– Мне очень жаль, – закончил он.

Тем временем Лиз цеплялась за жизнь. Ее тело пыталось справиться с ранами и последствиями кесарева сечения. Она так и не пришла в сознание, и я счел это за благо: пусть я и не смог с ней попрощаться, но зато мне не пришлось говорить ей, что ребенок погиб. Она умерла через два дня после перестрелки, поздно ночью, когда я спал в комнате ожидания. Медсестры забыли меня разбудить, и утром я нашел в палате Лиз только пустую кровать без белья. Весь ужас случившегося навалился на меня, когда я стоял в больничном морге у ее тела. Рядом со мной без дела стояли два служителя в белых халатах. Я помню, вдали играло радио. Какая-то жесткая и гневная композиция «Роллинг Стоунз». На лице Лиз, повернутом кверху, застыла гримаса смерти, мутные глаза были полуоткрытыми, невидящими и не видели, как я склоняюсь над ней. Казалось, она говорила: «Я так устала, Джек». Воздух вокруг меня рычал.

Во время беременности на коже Лиз высыпали мелкие прыщики. Она дисциплинированно замазывала их какой-то жижей телесного цвета, и в морге я заметил, что кислородная маска стерла этот состав. И внезапно я испытал прилив нежности к этим прыщикам, и к первым морщинкам, отложениям жирка, которые уже появились у Лиз в ее тридцать один год, и чуть поплывшей фигуре. Я отодвинул край белого пластикового мешка и увидел одно из выходных отверстий в форме звезды, зашитое черными нитками. Ее нагота в присутствии служителей морга казалась неуместным оскорблением, и я задернул мешок. Кончик носа Лиз был холодным. Ее губы, когда я наклонился, чтобы в последний раз поцеловать ее, были каменно сжаты. Вот это и стало тем моментом, который изменил мои планы и устремления. Вот с этого, думаю, все и началось.

Я был переполнен чудовищным горем и убийственной жаждой мести. Конечно, я считал, что подобные вещи случаются с другими людьми: гангстерами, наркоманами, дураками, отбросами. И теперь мне казалось, что любые десять обкурившихся идиотов, болтающихся по улицам и терзающих английский язык или выпрашивающих мелочь на станциях подземки, не стоят жизни моей милой голубоглазой Лиз. Я смотрел на каждого выпендривающегося подростка с золотой цепью на шее, словно он был одним из тех, кто убил мою жену. «Может быть, этот парень – именно тот». Я подумывал, не купить ли пистолет и не поехать ли в Гарлем, выбрав объектом возмездия какого-нибудь – любого – несчастного ублюдка. А почему бы и нет? В бухгалтерском балансе воздаяния это представлялось уместным. Конечно, я был не в себе: я стал человеком, в котором горе разбудило дремавший расизм. Это были гадкие мысли, но я их лелеял, я в них верил: они казались истинными и справедливыми. Я не отставал от следователей, но все свидетели запомнили только серебристый «БМВ» («С этими долбаными темными стеклами, понимаешь?» – сказал один из них), в котором сидели нескольких молодых чернокожих, оглушающие звуки стерео и абсурдный хохот, когда над стеклом показалось дуло пистолета, открывшего огонь.

Буду честным, моя Лиз не была единственной жертвой. Одна из пуль прошла сквозь витрину магазина, срикошетила от кассового аппарата и, кувыркаясь в воздухе, порвала горло темнокожей старухе, которая выбирала зеленый лук. Она выжила. Еще одна пуля пролетела через весь магазин, попала в подсобку, прошила здоровое сердце тринадцатилетнего корейского мальчика, стоявшего на перевернутом деревянном ящике, и мгновенно его убила.

«Нью-Йорк таймс» напечатала пару статей о двойном убийстве, потому что одна из жертв оказалась белой беременной женщиной с высшим образованием, и случившееся с ней было тем, чего читатели «Таймс» боятся больше всего, постоянно сравнивая преимущества жизни в Нью-Йорке с тем фактом, что, чем дольше там остаешься, тем больше вероятность, что город заставит тебя платить. Журналист, человек по фамилии Уэбер, прилежно выслушал мои сетования. Желтая пресса тоже ухватилась за этот случай, и если вы в то время жили в Нью-Йорке и читали «Нью-Йорк пост», то могли видеть фотографию мужчины в плаще, сжимающего портфель и устремившего взгляд куда-то за пределы кадра. Фотовспышка выхватила стиснутые челюсти, но не затененные глазницы. Заголовок гласил: «Беременную жену застрелили из машины». Невозможно понять, смотрит ли мужчина в могилу своей жены или в глубины своей ненависти к ее убийце. Меня возмущали газеты, превратившие мою муку в мелкое развлечение публики.

Поскольку подозреваемых не было, а несколько дней спустя произошло очередное ужасающее преступление (когда череп и перешедшие в суп останки некой балерины были обнаружены в долго кипевшей кастрюле одной из квартир Ист-Виллидж), публика быстро забыла про убийство Лиз. Бойня в Нью-Йорке не прекращается никогда. Оно и к лучшему, потому что мне начали звонить психи, которые, возбужденно соболезнуя мне («Ах, какая трагедия!»), заявляли, что знают, кто это сделал, и готовы сообщить мне об этом за определенную плату, или что Лиз жива и что больничные бюрократы просто перепутали тела, а она в коме лежит в дальнем крыле больницы. Одна отчаявшаяся женщина прислала мне надушенную записку с вопросом, не хочу ли я снова жениться, и вложенную фотографию, которую я рассмотрел и вернул.

Я переехал в неухоженный, разваливающийся дом миссис Кронистер, чтобы спрятаться. Пустой дом, принадлежавший мне по закону, за который я должен был расплачиваться, давал мне призрачное утешение при мысли, что Лиз желала, чтобы мы здесь жили. Мне хотелось одного: уставать как можно сильнее, настолько сильно, чтобы не испытывать никаких чувств и ни о чем не вспоминать. Позже, когда до полиции с улиц стали доходить слухи об убийствах и у них появился подозреваемый, мне не удалось увидеть убийцу Лиз и понять мотивы тех, кто лишил ее жизни с такой меткой небрежностью. Подозреваемый, некий Ройнелл Уилкс, двадцатилетний парень, ничем не отличался от множества других таких же, включая наличие ранее совершенных правонарушений и двух золотых зубов, сверкавших во рту. Я предпочел ненавидеть его самым простым способом: представив его себе как недоучку, бросившего школу в девятом классе, тупоголового дурня в обвисшей кожаной куртке, покупавшего кассеты с мрачным рэпом, которые Корпорация продавала миллионами, подростком без совести, подонком, трусом в мешковатых брюках и кроссовках. Но все было не так просто. Позже я узнал, что в детстве Уилкса регулярно до полусмерти избивал отец, что привело к необучаемости и постоянному отставанию в школе. И если Лиз была убита случайно, то Уилкса убили потому, что хотели убить именно его. Его обнаружили на рассвете прикованным наручниками к рулю того самого «БМВ», припаркованного напротив цветочного магазина в Гарлеме. В коротко остриженный затылок выпустили две пули, а глубоко в глотку засунули десять новеньких стодолларовых купюр. В «Пост» напечатали и эту фотографию, было видно, что на голове у Уилкса выбрита дорожка в виде молнии, а лицо в смертельном покое казалось мягким и даже нежным. Мое сердце не было настолько большим, чтобы его простить, однако я не мог радоваться тому, что он умер. Нет, его смерть невольно меня опечалила: я понял, что в конечном итоге Уилкса убило то же, что убило Лиз. Их обоих убил город.

Итак, желание мстить испарилось, но горе осталось. Я замкнулся в себе, погрузившись с головой в работу в Корпорации. Я погряз в бумагах, звонках и встречах со рвением человека, которому нельзя много думать. Друзья советовали мне походить несколько месяцев к психотерапевту, специализирующемуся «на потерях», встречаться с кем-то или отправиться путешествовать. Вместо этого после похорон я вышел на работу. Я был в состоянии только работать. Моя склонность к воспоминаниям была уничтожена прессом работы. В Белый дом пришел Буш, великое золотое десятилетие потерпело крах, однако Корпорация процветала. Страна свалилась в трясину спада, ВВС США сожгли тысячи иракских солдат. Корпорация отправила в войска пять тысяч видеокассет с нашими фильмами. Их смотрели в армейских палатках. Это была моя идея. Мы были обременены крупными займами, но мы продолжали делать деньги. Корпорация – крупнейшая в стране компания средств массовой информации и развлечений – очень, очень хорошо умеет делать деньги.

В моем отделе на двадцатом этаже я прослыл странным, бесстрастным честолюбцем. По какому-то капризу судьбы после убийства Лиз удача повернулась ко мне лицом: ее смерть помогла мне проявить пугающую работоспособность. Моррисон, вторая по значимости персона в Корпорации, человек, которого все боялись, начал обращать на меня внимание, когда подразделение в результате моего плана маркетинга принесло 49 миллионов долларов дохода. В бытность морским десантником Моррисон потерял полноги и почти всю кисть во Вьетнаме. Выжив там, он приобрел уверенность, которой хватило бы на пятерых. Война показала ему, что мы – просто ходячие мешки мяса, а стоит человеку прийти к такому выводу, как он приобретает способность строить блестящие планы. Моррисону был свойствен некий подлый оппортунизм (я это сознавал даже тогда), и он понял, что моя потеря может пойти ему на пользу. Я подавал надежды. Он решительно повысил меня, переведя на тридцать девятый этаж, где кондиционированный воздух был прохладнее, а туалетная бумага – мягче и где двадцать пять человек вели все дела, управляя сорока шестью тысячами служащих Корпорации. Название новой должности представляло собой бессмысленную цепочку слов, начинавшуюся словами «вице-президент». Я начал получать ответственные задания, а потом – доступ к руководству, приглашения на обеды, повышение жалованья и право покупки акций. Я не делал ошибок, я перестал тревожиться о выплатах по закладной. Я привык, что прачечная забирает мои рубашки в стирку и доставляет их домой. Это произошло в течение нескольких лет. Мое имя не появлялось в ежегодных отчетах рядом с цветными фотографиями Президента, Моррисона и еще четырех или пяти главных лиц, застывших в неестественных позах, но я ездил в лимузинах, видел все бюджеты и ходил на закрытые совещания. Я не слишком нравился Моррисону как человек, но он видел, что я ему полезен. А именно это и ищут начальники, даже на столь высоком уровне, – полезность.

Придя домой, я думал о женщине из поезда подземки, вспоминал ее полные губы и темные глаза, когда Моррисон снова нашел меня. Его голос прогудел с моего автоответчика:

– Из Бонна позвонили сегодня вечером, Джек. Не знаю, чего они тянули. Они готовы начать переговоры. Конечно, у них есть вопросы: передача прав на имущество, да и номенклатурные номера издалека кажутся более привлекательными, но теперь мы...

Он заговорил о совещании, которое должно было состояться на следующий день. Мы начали наращивать темпы. Ускорение и замедление – это два главных умения любого главного администратора. За несколько месяцев до этого Моррисон тайно собрал всех преданных ему людей и сообщил им, что он планирует слияние Корпорации и «Фолкман-Сакуры», второй крупнейшей международной коммуникационной корпорации, возникшей в 1991 году, когда японский производитель электроники купил германский конгломерат средств массовой информации. По словам Моррисона, Президент не был в курсе сделки, но это обещало стать только одной из множества трудностей, которые у нас возникнут. С юридической точки зрения подобное слияние будет чрезвычайно непростым, но возможным. Юристы найдут способ обойти ограничения, наложенные Федеральной комиссией связи на продажу средств связи иностранцам. Некоторые владельцы акций будут шокированы и немедленно подадут судебные иски, но он рассчитывает на то, что скупщики приобретут большие пакеты акций, желая перевести часть средств в немецкие марки – валюту, которая на тот момент была значительно устойчивее американского доллара. Вашингтонская администрация будет снисходительна. Определенные заверения уже были сделаны, определенные связи установлены. Члены группы Моррисона должны будут разработать предложение по интеграции рынков и продукции двух компаний. Это была сложная задача. Стоимость сделки намного превышала сумму покупки «Эм-си-эй» компанией «Мацушита» за 6,1 миллиарда долларов в 1990 году. Мы были потрясены, а потом обрадованы и начали грезить о том, как сделаем на этом свои карьеры. За пределами тридцать девятого этажа о нашем плане никому не было известно.

– «Дойчебанк» теоретически одобрил финансирование при условии, что в среднем стоимость наших акций за тридцать дней не будет колебаться сильнее чем на три пункта, – продолжил Моррисон. – Так что это в порядке. – Он сделал паузу. – И еще одно, Джек. Почему бы нам с тобой немного не поговорить приватно у меня в кабинете после ланча? Маленький вопрос. Ненадолго. Увидимся завтра.

Про Корпорацию все знают. Все смотрят фильмы, которые производит отдел развлечений – сейчас уже по сорок лент в год. Это крупные картины с именами, которые известны всем и которые одновременно идут примерно в девяти тысячах премьерных кинотеатров по всей стране. Все читают то, что производит отдел журналов: новости, спорт, финансы, и смотрят каналы отдела кабельного телевидения, и покупают продукцию книжного отдела: поваренные книги, самоучители, биографии знаменитостей, романы и даже книжки-раскраски вроде той, что была у девочки в подземке. Люди во множестве приобретают компакт-диски и кассеты, производимые под эгидой отдела музыкальных развлечений. Корпорация – крупнейший в мире дистрибьютор телепрограмм, и по ее лицензиям идут более восемнадцати тысяч часов шоу в более чем ста странах на пятнадцати языках. Переключаются рычаги, и громадный содрогающийся колосс поп-культуры приходит в движение. Единственный вопрос заключается в том, будет ли продаваться продукт, будут ли им пользоваться, будут ли его покупать.

Среднему человеку не важно происхождение продукта, ему важен только сам продукт – новости, музыка, комедии, игровые шоу, мыльные оперы, кинофильмы, уродливо вылизанные тематические парки (Корпорация владеет уже шестнадцатью), журналы для фанов, бестселлеры, продолжения, новая доза информации, новая порция адреналина. Корпорация даже втихую приобретает информационные ночные программы. Корпорация живет в каждом из нас, это она решает, кто мы такие и как нам видеть мир. В эту минуту, пока вы делаете вдох, она растет, покупает дочерние предприятия, все, что стоит меньше ста миллионов долларов, не заслуживает даже мимолетной остановки. Независимые звукозаписывающие компании, многозальные кинотеатры в России, странные новые компьютерные исследовательские лаборатории в Калифорнии, бразильские телестудии, издательства новых популярных комиксов, неоперившиеся кинокомпании. Она растет словно толстуха, бесшабашно пожирающая конфеты, пока окружающие в ужасе шарахаются при виде такого аппетита. Если она рухнет, земля содрогнется – и только благодаря своему громадному весу она останется на ногах.

Корпорация – это именно та БОЛЬШАЯ американская корпорация средств массовой информации и развлечений, во много раз крупнее «Диснея» или «Парамаунта» и всех остальных. Ее акции считаются самыми надежными ценными бумагами следующего тысячелетия и потому покупаются японскими и германскими банками, университетами и другими учреждениями с огромными фондами, моей alma mater, Колумбийским университетом, Гарвардом, Фондом Форда, всеми крупными пенсионными фондами, громадными фондами взаимного страхования – всеми. Доход Корпорации за 1992 год составил 32,6 миллиарда долларов, ежегодная прибыль без учета процентов, налогов, снижения стоимости и амортизации – 4,6 миллиарда долларов. По рыночной стоимости она считается пятьдесят шестой по размеру компанией мира со свободным оборотом акций. И я обитал в самом ее сердце, высоко, на тридцать девятом этаже. Женщина с запоминающимися губами и чудесным невинным ребенком смотрела на меня и видела только лысеющего мужчину в дорогом костюме, от которого разит спиртным и одиночеством. Это казалось единственным понятным объяснением. Она дождалась, чтобы поезд подземки уехал, а потом улыбнулась дочери, улыбкой прогоняя со встревоженного детского личика смешного дяденьку с его смешной визиткой, и пошла к выходу, бросив визитку в урну. Через минуту женщина уже забыла обо мне. «Забудь о ней, – подумал я, – ты ее больше никогда не увидишь». Я почистил зубы и выпил таблетку низатидина – триста миллиграммов. Повышенная кислотность – серьезное заболевание и требует приема лекарств. В отличие от язвы, расположенной в нижней части желудка, моя болезнь находится в горле: «эрозивный гастроэзофагальный рефлюкс» – вот как она называется. Вы становитесь экспертом по этому заболеванию – то он тихо сидит в грудной клетке, на секунду вспыхивая как спичка, то потоком лавы извергается через сфинктер в верхней части желудка прямо в пищевод, заставляя вас каждую четверть часа сухо кашлять. Рвота тоже случается. Вы принимаете таблетки каждый вечер, но полностью болезнь не проходит, так что вам приходится проглатывать порцию ди-геля или маалокса в качестве буфера. Кисель со вкусом мела этот маалокс. Либо он, либо майлента. Я все перепробовал. Я заглатывал это дерьмо бочками. И ел таблетки – тамз, ролейд – по полудюжине за раз как минимум. Но изжога все равно возвращается, обжигает, застревает в горле.

В тот апрельский вечер, который сейчас кажется таким далеким, я поставил будильник на четыре утра и лег спать так, как ложился всегда: зная, что утром предстоит мучительное выползание из могилы сна, когда приливная волна дня поднимет меня с постели. Дымящаяся, шумная земля будет скрипуче двигаться на своей оси, и после душа я опять буду стоять голым перед комодом, глядя на безобразие, царящее в ящике для нижнего белья, дно которого усеяно монетами, неиспользованными презервативами и квитанциями из китайской прачечной. Я буду пытаться найти пару одинаковых носков и думать о том, что необходимо сделать в течение дня: получить смету по совместному проекту постройки пятидесяти многозальных комплексов в Японии, запланировать ланч, чтобы посплетничать с южноамериканскими распространителями кинофильмов Корпорации, или еще о каком-то сиюминутно важном деле, вытягивая один синий носок и сравнивая его с другим, ощущая усталость от работы, покупок, стирки и одиночества. Что за дурацкая жизнь! В детстве мы не представляем себе скуки и страданий взрослого существования, разрушительной беспросветности. Чашки кофе. Куда-то исчезающие годы. Я боялся, что постепенно становлюсь похожим на моего соседа, некого Боба, дважды разведенного продавца больничного оборудования, который в свои сорок с небольшим тихо встречал и провожал всевозможных одиноких женщин. На лице у этих женщин была гримаса тайной надежды: «Может быть! Может быть, это он!» – но неизбежно через неделю или через месяц Боб уже шел с другой. У него был понурый, виноватый вид, однако лицо его украшали тонкие усики, а походка была хвастливо-развязной. По утрам в выходные дни, сидя в саду, я иногда случайно видел Боба через окно его кухни: он стоял в черных плавках и варил кофе. Он выглядел нелепо в облегающих трусах, мужчина, распрощавшийся с молодостью уже лет двадцать назад: мясистая обвисшая задница в ямочках, тонкая сигара, свисающая изо рта. Он напоминал мне мужчин, которые никак не могут удачно жениться и часто обречены на медленное и очевидное дряхление.

Мне не хотелось стать одним из таких мужчин. Многие пары, с которыми были знакомы мы с Лиз, уже обзавелись детьми, и я поражался откровенной физической любви, которую они питали к детям и которая была взаимной: двухлетние мальчишки прижимались к ногам матерей, крошечные девочки плотоядно запускали зубы в отцовскую грудь. Я тосковал без этого – без той частицы естественной жизни, которую у меня украли. Каждый день, в течение которого я не находил женщины и не создавал семьи, был днем, прожитым во всё углубляющемся одиночестве. Мне кажется, что если нам удается представить себя умирающими в одиночестве, когда рядом нет тех, кто нас любит, то это заставляет взглянуть на жизнь другими глазами". Мы как бы проживаем нашу жизнь назад: от момента смерти до той секунды, когда мы ее представили. Вокруг меня в Корпорации было множество умных мужчин и женщин, которым предстояло умереть в одиночестве. Некоторые знали об этом, но большинство – нет.

Я лежал в темноте, глядя на движущиеся тени на потолке. Только теперь я понимаю, что все уже пришло в движение. Только теперь я вижу, что мне следовало бы заметить странное потрескивание в голосе Моррисона, когда он упомянул о «маленьком вопросе». Он бессовестно врал, и мне следовало это понять. И чего мне не нужно было делать ни в коем случае, даже при всем моем одиночестве, это проявлять бездумную благотворительность. А я сделал это в тот вечер в подземке, небрежно протянув свою визитку прекрасной незнакомке.

Глава вторая

Рассвет приходит непрошеным и бросает вас вперед. На следующее утро я стоял на углу Шестой авеню и Сорок девятой улицы, и солнце высвечивало немногочисленные дизайнерские деревца Рокфеллеровского центра. На противоположной стороне улицы бригада уборщиков в униформе Корпорации выгнала бездомных с уютных скамеек на площадке перед зданием и струей пара смывала мочу и мусор, накопившиеся за ночь. Мужчины двигались медленно – рабочие на повременной оплате, которым спешить некуда. Я перешел улицу на зеленый свет. В вестибюле еще один уборщик медленно возил полотер по блестящему мраморному полу, розовому, словно поверхность замороженного лососевого паштета. Я миновал компьютеризированную справочную здания и кивнул Фрэнки, сонному ночному дежурному, заканчивавшему смену. Он встал со своего табурета и вызвал лифт ограниченного доступа, который останавливался только на этажах с тридцать восьмого до сорок первого. Когда я зашел в него, тихо прозвенел сигнал и двери начали закрываться.

– Придержи его! – приказал женский голос. – Я уже здесь!

В узкой щели между дверцами лифта показалась рука – пять длинных пальцев с красными ногтями и рукав делового костюма. Дверцы автоматически открылись – и возникла высокая светловолосая фигура Саманты Пайпс.

– Доброе утро, Джек! – Саманта послала мне свою обычную влажную улыбку, которая намекала на огромное наслаждение, но обещала только неприятности, и шагнула в лифт, обдав меня запахом духов, косметики и кофе. – Ох, они будут сражаться с нами по всем вопросам! Такое перекрытие рынка! И по ценам на акции, и по преемственности администрации – абсолютно по всему, правда? Но нам необходимо это сделать! И им тоже! – радостно воскликнула она. – Это – самое логичное! – Она повернулась и яростно ткнула в кнопку лифта. – Ненавижу кого-либо ждать! Мы поедем наверх вдвоем.

Мы поднимались без остановок. За мягкими, почти детскими чертами лица Саманты скрывались ум и напористость. Никто бы не заподозрил, что она – специалист по корпоративному праву, которое практикуется в суде справедливости в Делавэре, где официально зарегистрированы большинство крупнейших компаний Америки. Мы с ней продвигались по службе одновременно, вместе с моим соперником Эдом Билзом. Когда Саманте необязательно было надевать деловой костюм, она выбирала обтягивающие шелковые платья, обычно темно-синие или зеленые, и, если не считать одной детали – или, возможно, благодаря ей, – она была необычайно запоминающейся женщиной. Дефект был в ее левом глазе. Радужка красивого синего цвета была повернута внутрь: она сильно косила.

– Вчера вечером я перечитала ваш план совместной работы, – сказала Саманта и проверила свой макияж, глядя в медную панель с кнопками. – Он такой хороший, такой хороший. Я совсем забыла, что у них четыре спутника над Африкой, над всеми крупными рынками. Нигерия огромная, сто двадцать миллионов людей. А Азия! Индонезия – сто девяносто пять миллионов! И прогнозы роста населения просто потрясают! Через двадцать лет эти рынки будут колоссальными, Джек.

– Как я это себе представляю, Саманта, либо мы заключаем эту сделку, либо это тотчас сделает кто-то другой.

– Знаю! – воскликнула она, поднимая брови. – Это – будущее! А когда это они успели закупить все эти кинотеатры в юго-восточном Китае? Китайцы становятся лучшими капиталистами на свете. И у них эксклюзивный контракт по сотовой связи в Польше! Ты уже пил кофе? Кажется, я сегодня утром с ним переборщила. Я вскочила и пробежала вокруг Центрального парка два раза!

– Двенадцать миль? – переспросил я.

– Я даже ни о чем не думала! Я просто бежала и бежала! Сейчас весь парк засыпали крысиным ядом. Конечно, наш знаменитый Президент будет не особенно счастлив, когда мы скажем ему, что задумали, – продолжила Саманта, и ее голос стал жестче, – но наступает такой момент... Он подозревает, я уверена. Только дурак не заподозрил бы! И теперь нам надо каким-то образом раскрутить бедного старикашку.

Она пристально посмотрела на меня. Для Саманты это было чем-то необычным, несмотря на то, что между нами существовала давняя привязанность, о которой я потом расскажу. Когда я только с ней познакомился, косоглазие было почти незаметным и даже довольно привлекательным, потому что казалось, что она сосредоточивает все внимание на том, на кого смотрит. Однако она обратилась к дорогому швейцарскому хирургу-офтальмологу в Ист-Сайде, а тот, вместо того чтобы исправить легкое косоглазие, сделал только хуже, так что теперь, когда Саманта волнуется или сердится, радужка уходит к самой переносице. Удачный иск Саманты по поводу преступной небрежности врача, основанный на заключениях нескольких врачебных экспертиз и утверждении, что достопочтенный врач выпил бокал вина за ланчем за два часа до операции, поставил крест на карьере хирурга и был описан в юридических журналах. Удивительно, но то, что глаз стал двигаться неуправляемо, пошло Саманте на пользу: в пылу дискуссии она вдруг становилась похожа на портрет Пикассо периода кубизма, что заставляло людей смущаться. Несоответствие ее страстных, четких аргументов и блуждающего взгляда сбивало с толку опытных консультантов и внушительных защитников, которые внезапно теряли уверенность в своих утверждениях. Они замолкали, они пытались решить, в какой глаз Саманты смотреть, они начинали мямлить, она вмешивалась – и они проигрывали. Саманта играла по-крупному: если у нее не было совершенно одинаковых глаз, то она намерена была получить все остальное.

Когда лифт со скрипом остановился на тридцать девятом этаже, мы с Самантой, как обычно, миновали большой холл с панелями из тикового дерева и стеклянными стенами и срезали путь, пройдя через дверь рядом с лифтом. Как всегда, на столике во внутренней приемной стоял поднос с разнообразными фруктами и выпечкой. Саманта радостно вскрикнула, подхватила крупную землянику и сунула ее в рот. Я прошел за стройными ногами в туфлях на шпильках по коридору, мимо заключенных в рамки мгновений из истории Корпорации. Как обычно, мы пришли на работу первыми.

Мы оба работали в небольших кабинетах вице-президентов, двери которых выходили в задний коридор, тянувшийся вдоль северного фасада здания. К огромной приемной Президента в северо-восточном крыле примыкала комната, принадлежавшая миссис Марш, которая единственная из всех секретарей имела кабинет с окном. Офис главного администратора, Моррисона, располагался в противоположном конце коридора, в северо-западном крыле. Все наши окна выходили на Центральный парк, простиравшийся в девяти кварталах от нашего здания, и я часто стоял у окна, глядя на миниатюрные клены и буки, команды софтбола и фигурки людей на парковых скамейках, и в эти минуты я почти всегда думал о Лиз. В парке мы гуляли и катались на велосипедах, ели сэндвичи с индейкой. И предложение я ей сделал тоже там. Задумчиво стоя у окна, я восстанавливал в памяти ее лицо. Иногда я не мог его вспомнить.

Сейчас сквозь стенку кабинета я слышал, как Саманта прослушивает сообщения на автоответчике.

– Саманта, – окликнул я ее через дверь, – сколько встреч ты запланировала на неделю?

– Слишком мало! – крикнула она в ответ.

– Давай встретимся за ланчем.

– Не могу, извини. Я занята.

– Молодой кандидат?

– Да, – отозвалась она. – Пока не проверенный.

После череды обычных связей Саманта презирала мужчин, которые пытались возместить угасающую половую активность энергией богатства – новыми машинами, горнолыжными курортами, экзотическими путешествиями. По-моему, она решила, что ее карьера несовместима с браком и детьми, однако их отсутствие можно компенсировать. Теперь Саманта отдавала предпочтение сильным рукам и широким плечам двадцатилетних парней из команды гребцов Колумбийского университета и даже смотрела их состязания из каюты собственного сорокафутового катера. Каждые пару лет она выбирала нового молодого человека и соблазняла его с жадной прямотой, которой лишены женщины помоложе. Первокурсник или старшекурсник неизменно был родом из какого-нибудь городка в Огайо или Коннектикуте и смущенно присутствовал на ежегодной рождественской вечеринке Саманты. «Это мой друг», – небрежно представляла его Саманта. Майк, или Том, или Ларри явно был польщен щедрым вниманием Саманты: дюжиной рубашек из «Блумингдейла», золотыми запонками или еще чем-то – и, вероятно, видел в ее страсти вызов собственному атлетизму. Несомненно и то, что юный здоровяк был успокоен уверениями Саманты, что он не должен считать, будто связан с ней какими-то обязательствами. Она нещадно злоупотребляла услугами автопарка Корпорации, чтобы доставлять своих парней с Морнингсайд-Хайтс в Ист-Сайд. Она являлась на работу с явным хладнокровием женщины, которой удалось превратить секс в платную услугу с максимальным удовольствием и минимальными хлопотами. Когда приходило время избавляться от очередного молодого человека, она была раздражительной, пока ему не находилась замена. Мы все знали об этой слабости Саманты Пайпс – и это немного нас пугало. Она понимала, что это ей на руку.

В тот день перед самым полуднем Хелен Ботстейн, мой референт, вошла ко мне в кабинет, закрыла дверь и села на стул напротив моего письменного стола.

– Охрана сообщила, что внизу в вестибюле вас спрашивают какие-то люди, – сказала она.

Я был поглощен несколькими отчетами, которые были нужны мне для подготовки к встрече во второй половине дня.

– Какие-то люди? – отозвался я. – А разве к нам постоянно не приходят какие-то люди? И притом довольно жалкие существа.

Хелен выдавила улыбку.

– Мне не хотелось вас беспокоить, поэтому я туда спустилась. Это женщина, – добавила она, – с ребенком.

– Женщина с ребенком? А что им...

И тут до меня дошло, о ком Хелен говорит.

– Она заявляет, что знакома с вами.

Я вспомнил лицо той женщины.

– Она говорит, что вы дали ей свою визитку. Джек, у этой женщины ужасный синяк под глазом. Я привела ее наверх и дала ее малышке молока, – объяснила Хелен. – Она настоящая красавица, как и ее мать.

– Они здесь?

– Да, – прошептала Хелен.

– А на женщине, наверное, довольно грязное...

Хелен яростно закивала головой, чуть не плача. Ее потребность в ребенке была почти такой же отчаянной, как потребность дышать. Она уже три года пыталась забеременеть и сейчас принимала лекарства от бесплодия.

– У малышки такие кудри...

– Да.

– Привести их? – спросила она.

– Да, пожалуйста.

Хелен встала и тихо открыла дверь.

Женщина вошла медленно, с таким же, как и в подземке, гордым самообладанием, ступая по персидскому ковру поношенными туфлями, крепко держа дочку за руку и не оглядываясь. Хелен вышла и закрыла дверь. Женщина была закутана в то же грязное пальто, которое я видел накануне. Те же роскошные губы, то же тело. Но я с внезапной тревогой сосредоточил внимание на синяке вокруг левого глаза: он был припухшим и болезненным – блестящий асимметричный отек. За те пятнадцать часов, которые прошли с того момента, когда я впервые ее увидел накануне вечером, кто-то подбил ей глаз. Малышка вырвалась из руки матери и бросилась к окну моего кабинета, прижала ручонки к стеклу и стала смотреть, как внизу по улице снуют желтые такси. Женщина остановилась в центре комнаты, опустив руки и временно игнорируя дочь, и устремила глаза на меня. Она подошла не настолько близко, чтобы можно было пожать мне руку, и, похоже, тревожилась, не совершила ли она большой ошибки.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал я.

– Спасибо.

Я ощущал запах духов женщины – цветочных, довольно дешевых, но приятных. Несмотря на свою одежду и даже на подбитый глаз, она оставалась невероятно привлекательной. Да, она была неухоженной, в грязной одежде и почти без косметики – только тонкий слой вишнево-красной помады, подчеркивавшей ее темные глаза и волосы. Но она была полна жизни – под грязным пальто угадывалось крепкое тело. Она присела на край стула, сжимая в руках сумочку. Мне казалось правильным, чтобы она заговорила первой: ведь это она пришла ко мне.

– Ваша... э-э... мисс Ботстейн сказала, что мне можно зайти и поговорить. Вы дали мне вашу визитку.

Она говорила с типичными нью-йоркскими интонациями, но в ее голосе была какая-то мягкая напевность, словно она росла, слыша вокруг себя совершенно иную речь. Мне показалось, что это не четкие гавайские гласные, какие слышишь в такси, и не резкий пуэрто-риканский акцент, – это было нечто другое.

– Безусловно, – ответил я. – В подземке я говорил совершенно искренне.

Она набрала в грудь воздуха.

– Меня зовут Долорес Салсинес, мистер Уитмен. А это – Мария. Когда вы дали мне свою визитку, я не думала... То есть я обычно не разговариваю с мужчинами в подземке, но я решила зайти и узнать, действительно ли вы здесь работаете, потому что... То есть... – Она сделала небольшую паузу. – Я узнала название компании и решила, что зайду вас повидать. – Она улыбнулась с вежливой сдержанностью, и мне показалось, что ее ушиб побаливает. – Я знаю человека, который прокладывает провода для кабельной компании.

– Вы имеете в виду кабельное телевидение «Большое Яблоко»? – переспросил я.

Она кивнула.

– Оно принадлежит вам, да?

– Корпорации.

Она говорила о местном кабельном телевидении Нью-Йорка, значительная часть которого принадлежала нашему отделению кабельного телевидения и составляла крошечную долю империи Корпорации. Белые фургоны с логотипом «Большого Яблока» на боку встречались во всех пяти районах города, а управляли им мужчины в полосатой униформе.

– Ну, я слышала об этой компании и подумала... мне показалось... – Долорес Салсинес бросила на меня робкий взгляд, – наверное, я решила, что раз у меня нет одежды – приличной одежды, – то я выгляжу словно бездомная. Охранники внизу смотрели на меня с подозрением, но, похоже, пропустили потому, что я показала им вашу визитку. – Она посмотрела на дочь, которая все еще прижимала лицо к оконному стеклу. – Вы не против, если она просто там постоит?

– Нисколько. – Я смотрел, как она судорожно сжимает свои смуглые пальцы. – Ничуть. Сколько ей лет?

– Через два месяца исполнится четыре.

– Какой красивый ребенок!

– Она ничего не испортит.

– Ничего страшного, – успокоил я ее. – Долорес, – начал я, не имея сил избежать этого вопроса, – кто-то ударил...

– Знаю. – Она поспешно кивнула, стыдясь случившегося, и стремительно подняла руку к ушибу. – Пожалуйста, не спрашивайте меня об этом. Сейчас это не важно. Это не ваша проблема, мистер Уитмен, поверьте, я это понимаю. Я вижу, что вы заняты, и судя по тому, где находится ваш кабинет... Ведь людей вроде меня сюда даже не пускают, правда?

– Обычно? Не пускают.

Она немного помолчала, не зная, как продолжить.

– Я подумала, знаете, может, вы могли бы мне помочь. Я не хочу рассказывать вам всю эту длинную историю, мистер Уитмен. Мне нужны деньги, нужна работа. Наверное, вы это увидели еще вчера.

– Судя по вашему виду, вам нужна была помощь, – согласился я. – Но прежде чем мы начнем говорить о работе, я могу заказать вам кофе и какой-нибудь еды?

– Нет, спасибо.

Однако она бросила взгляд на Марию, которая обнаружила стопку глянцевых журналов Корпорации, лежавшую на низком лакированном столике, который выбрал для моего кабинета «консультант по обстановке», работавший на Корпорацию. Она листала страницы, разглядывая рекламу бриллиантов, наручных часов и автомобилей за девяносто тысяч долларов. Я связался с Хелен и объяснил, что нам нужны сэндвичи, кофе и сок – все, что можно принести из ресторана немедленно.

– Я пришла не за милостыней, – сказала Долорес, когда я положил трубку. Она плотнее завернулась в пальто. – Я знаю, что выгляжу ужасно, но это нехарактерно для меня, обычно у меня не такой гадкий вид... Мне просто нужна работа.

– Вы живете здесь, в Манхэттене?

Она неопределенно кивнула, бессознательно крутя обручальное кольцо на пальце.

– У меня украли чемодан и деньги там, где я остановилась, – это гостиница... вроде как. Место, где можно пожить. Я искала квартиру, но они такие дорогие.

Я чуть было не спросил в тот момент про ее мужа – но удержался, потому что любой личный вопрос казался бы оскорбительным при ее беспомощности. Я предположил, что она не получила хорошего образования, и стал думать о работе, которую можно было бы найти в нашем здании для человека без квалификации и без опыта.

– Долорес, какая у вас подготовка?

– Я окончила католическую школу в Бруклине, – ответила она. – Мне хотелось стать медсестрой, но все разладилось. В последние несколько лет я не работала, только сидела с Марией. – Ее рука непроизвольно поднялась к ушибу. – Мне нужна ночная смена, чтобы можно было работать, пока Мария спит.

– Значит, у вас нет никого, кто бы мог за ней присматривать?

– Нет.

– Вы умеете печатать? Если умеете, то это все меняет.

– Да, – ответила Долорес с надеждой в голосе. – По крайней мере, раньше я умела печатать.

– Хорошо.

Я полистал справочник Корпорации и позвонил миссис Трискотт, бой-бабе, единственным деловым качеством которой была подлость. Она помыкала шестьюдесятью замотанными душами в отделе компьютерного набора текстов. Как-то я спускался туда. Это была громадная комната на пятом этаже с низким потолком – ярко освещенная темница с клетушками, в которых женщины стучали по клавишам, сидя перед мониторами. Отдел работал каждую минуту, круглый год, обрабатывая горы меморандумов, отчетов, рекламных брошюр, инструкций и тому подобного. Да, сказала мне миссис Трискотт с мрачным отвращением, люди постоянно увольняются, и у них есть две вакансии.

– У меня тут есть знакомая, которая, как мне кажется, сможет неплохо работать.

– Какие программы?

Я прикрыл трубку рукой:

– Знаете какие-нибудь текстовые программы?

Долорес покачала головой:

– Я раньше никогда не работала на компьютере...

У нее не было квалификации для работы в офисе.

– Но я могу научиться! – горячо сказала она, видимо почувствовав мою реакцию. – Я могу научиться чему угодно!

Я вернулся к разговору:

– Миссис Трискотт, она знает «Wordstar», «Xywright», «WordPerfect» и еще пару, но хуже.

– Слов? – ворчливо осведомилась миссис Трискотт.

– Слов? – переспросил я.

– В минуту.

Я спросил Долорес об этом.

– Может... тридцать? Я так давно не бралась...

– Сто пять в минуту, – сообщил я миссис Трискотт.

– Она должна пройти через отдел кадров, – скептически сказала она. – Наймом занимаются они.

Пришла Хелен с тарелкой сэндвичей, присланных из ресторана для правления на сороковом этаже. Она нервно улыбалась, а глаза у нее слезились.

Пока Долорес и Мария ели, я позвонил в отдел кадров и надавил на молодого заместителя начальника отдела, судя по всему, новичка. Я сказал, что прошу его внимательно отнестись к Долорес Салсинес, желающей устроиться на работу на вакантное место в бюро компьютерного набора текста, и принять во внимание мою активную поддержку ее приема на работу в компанию.

– У нас есть определенные порядки! – пискнул он. Видимо, он не знал моего имени. – Прежде всего, требуются сведения о предыдущей работе. Таким образом мы можем соотнести уровень умений кандидата с...

– Я прошу, чтобы вы ее взяли.

– Секундочку, – сказал он уже без прежней уверенности в голосе, – вы ведь не можете просто позвонить и...

– Нет, – оборвал я его, – могу.

– И на каком вы этаже? – напрямую спросил он.

Я ответил. Каждому этажу Корпорации соответствовал определенный уровень страха. Тридцать девятый внушал наибольший ужас. Он считался этажом гигантов. Работник отдела кадров залепетал обещания и заверения, и в голосе его появились истерические нотки.

– Завтра в восемь тридцать, пятый этаж, комната пятьсот сорок два, – сказал я Долорес, повесив трубку. – Вы начинаете работать в девять.

Ее глаза округлились.

– Так вот сразу?

– Работа не бог весть какая, но на жизнь хватает, где-то восемнадцать или девятнадцать тысяч, и, полагаю, приличная медицинская страховка. Может быть, спустя несколько месяцев откроется должность секретаря, а вы освежите свои умения и...

– Это прекрасно, мистер Уитмен, – откликнулась Долорес, собирая вещи, словно дальнейшая задержка могла бы поставить ее новую работу под угрозу. – Я очень, очень ценю это, хоть и не понимаю, почему вы это сделали для незнакомого человека.

– Не думайте об этом.

Я пожал плечами и позволил себе удержать ее взгляд, так что даже в эти первые минуты после нашей с Долорес встречи мы оба понимали, что все гораздо сложнее, чем кажется. Долорес на секунду остановилась в центре моего кабинета, словно дав волю желанию в последний раз все рассмотреть. Мария подошла ко мне, заинтересовавшись моими наручными часами, подарком Лиз.

– Можно мне их посмотреть? – спросила Мария.

– Мария! – сердито одернула ее Долорес. – Это так невежливо!

Я снял часы с запястья и вручил их девочке.

– Мария, немедленно их отдай.

Девочка выпятила губку, отдала мне часы и игриво скользнула обратно к окну, прижав пухлые пальчики к стеклу и бесстрашно глядя вниз. Мне захотелось встать рядом с ней на колени и показать лошадок и экипажи в Центральном парке. Мне захотелось купить этой малышке новую одежду, рожок с мороженым, университетское образование и миллион других вещей.

– Как высоко! – радостно воскликнула она. – Машинки как желтые жучки!

– Да. Пойдем, Мария, мы и так сильно помешали мистеру Уитмену. – Долорес взяла ребенка за руку. – Спасибо, – повторила она.

Мы неловко постояли, не пожимая друг другу рук.

– Я провожу вас к лифту.

Что я и сделал. Проходившая мимо Саманта с нескрываемым изумлением уставилась на Долорес и Марию, а потом, опомнившись, широко улыбнулась и проследовала дальше, не сказав ни слова. Мы добрались до приемной.

– Вы покажете глаз врачу? – спросил я, гадая, не нужны ли Долорес деньги.

– У нас все будет в порядке, мистер Уитмен. Вы были очень добры, но нам больше не нужна никакая помощь, – решительно ответила Долорес Салсинес. – Спасибо. До свидания.

После этого она вошла в лифт, напряженно подталкивая ладонью кудрявую головку Марии и протягивая другую руку к медной пластинке с кнопками. Мне хотелось сказать ей что-нибудь, но я не мог найти нужных слов. Я посмотрел прямо в ее большие темные глаза, но она беспокойно отвела взгляд.

– Ну что ж... – промямлил я.

Мы в последний раз вежливо кивнули друг другу. Я попытался успокоить себя тем, что положение Долорес и Марии улучшится, однако успокоение не приходило. Дверцы лифта закрылись.

Я вернулся к себе в кабинет. «Неплохое начало дня, – подумал я, – высокооплачиваемый молодой администратор с тридцать девятого этажа оказывает поддержку сексапильной латиноамериканке с подбитым глазом».

Мне хотелось бы поговорить с ней подольше. Однако они с дочерью ушли, и я решил, что мы больше не встретимся. Подойдя к окну, я посмотрел вниз, на улицы. Наступило время ланча. Тысячи служащих вытекали из зданий на тротуары – цветастые капельки, передвигающиеся по гигантской каменной сетке. Через минуту Долорес Салсинес и ее дочь Мария окажутся среди этого множества людей, спеша, сражаясь за пространство, свет и воздух. Я пытался убедить себя в том, что меня не касается, что с ними будет, что я за них не отвечаю.

Час спустя мы собрались в комнате для совещаний. На угловом столике стояла большая коробка с пончиками. Я занял свое место по левую руку Моррисона, пока входили остальные: Саманта, банкиры и консультанты, несколько финансистов Моррисона и, конечно, Билз, которому была присуща холодная развязность, всегда мне претившая.

– Привет, Джек.

Он улыбнулся – воплощенное дружелюбие.

– Эд.

Я сухо ему кивнул.

У Билза были правильные черты лица, благообразный прищур, почти двухметровый рост и пристрастие к тысячедолларовым костюмам, и я возненавидел его еще много лет назад, как только мы начали работать вместе. У него было нечто такое, чего я был лишен, – он обладал элегантностью. Он казался отстраненным и выглядел так, словно у него всегда было время для удовольствий и развлечений. Моррисон использовал Билза в представительских целях: для визитов в дочерние компании, встреч с инвесторами, присутствия на ежегодных конференциях по продажам и радостных приветствий на профессиональных теннисных турнирах, спонсируемых Корпорацией, включая открытый чемпионат США, где он перед камерами вручал победителю чек на крупную сумму. Голос у него был низкий, красивый – и это дарило ему незаслуженный авторитет. Он всегда смотрел на меня сверху вниз. (Я – трудяга, у меня вечно усталый вид, лицо у меня становится осунувшимся и недовольным, когда в пищеводе вскипает кислота... я безнадежен.) Билзу платили не за его ум, а за его умение держаться, как это часто бывает. После гибели Лиз он подошел ко мне, чтобы выразить свои соболезнования, и на секунду я поверил ему, но потом заглянул прямо в его немигающие глаза и понял, что он в это самое мгновение изучал меня, чтобы определить, не дает ли ему мое горе какое-нибудь преимущество, которое ему следует учесть. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало быть умнее в отношении Эда Билза.

Мы сидели и ждали Моррисона – десять усталых, раздраженных людей. Все темы разговоров были исчерпаны. Уже много месяцев мы жили по календарю Корпорации, где неделя могла равняться вечности, а эпоха могла смениться после телефонного звонка. На этаже работали и другие администраторы, в том числе Кэмпбелл, вице-президент правления. Но он сошел с дистанции, чтобы уже не вернуться. У его жены был рак легких – и она умирала уже полтора года. А в восточном крыле находились кабинеты исполнительного президента, старшего вице-президента и ревизора – пожилых мужчин, чья походка была неуверенно-мягкой. Они были на пять – восемь лет моложе того возраста, когда их можно будет насильственно отправить на покой, но слишком седыми и побитыми, чтобы рассчитывать на дальнейшее повышение. Они сознавали свое грядущее увольнение: Корпорация – это такой мир, где молодым людям лучше выглядеть старше, а старикам – моложе. Эти люди также были вне игры, хотя в их портфелях ценных бумаг имелись привилегированные акции Корпорации серии «Д» – очень весомые акции основного капитала. Меня они больше не волновали. Из семнадцати вице-президентов Корпорации только трое (Билз, Саманта и я) имели кабинеты на тридцать девятом этаже – остальные располагались ниже. Мы трое были людьми перспективными, продвигались вперед – и если кто-то этого не знал, то тем хуже для них. Мы проталкивали сделки и делали жесткие звонки, которых Моррисон хотел избежать. Я не давал распоряжений старикам, но я контролировал их доступ к Моррисону и мог смотреть им в глаза без страха. Это важный фактор – страх. Наряду с официальными каналами управления страх течет по непредсказуемым нитям человеческих взаимоотношений. В каждой организации существует ядро тех, кто владеет ресурсами страха.

– Ну ладно, начнем.

Моррисон с топотом зашел в зал, покалеченной рукой – той, на которой не хватало трех пальцев, – прижимая к боку портфель. Мы выпрямились на своих стульях и сосредоточились. Моррисон сел на свое обычное место. Я всегда сожалел о его ранениях, потому что он был человеком гордым, с той массивной грудной клеткой и привлекательным прессом, который бывает у мужчин за пятьдесят.

– Извините, что пришлось начать так поздно: я хотел убедиться, что Президент ушел домой, – сказал он. – Джек, можешь начать улыбаться. Я тревожусь, когда ты не улыбаешься. Я закурю гребаную сигару, пусть даже кое-кому это неприятно. Эд, если хочешь иметь хорошие кубинские сигары, покупай их в Швейцарии. Я разговаривал с парнем из магазина сигар. Кастро может уйти в любой момент. В любой. Вам, ребята, следовало бы первым делом читать международные новости, а не спортивные. Стоит на Кубе начаться гражданской войне, как все кубинцы поплывут сюда. Они будут в бассейне «Хилтона» в Майами, во рву в Дисней-Уорлд – повсюду. Как только Кастро уйдет, мы должны быть готовы к захвату рынка. Купить пару сотен кинотеатров на следующий же день. Господи, и отели тоже надо купить, прямо на берегу. Снести их и построить новые. Джек, запиши это, ладно? Пусть кто-нибудь произведет расчеты.

Я послушно кивнул.

– Дайте мне раскурить сигару, и мы быстренько по всему пройдемся. Все взяли пончики? Я их заказал. Я решил, что если вы, ребята, получите пончики, то я получу сигару. Саманта? Если у тебя нет возражений, то я начинаю.

– Мы готовы, – улыбнулась она с дальнего конца стола.

– Отлично. Вчера вечером мне позвонил тот тип, который занимается сделкой с их стороны, Отто Вальдхаузен. Человек номер два. Похоже, мы с ним друг друга понимаем. Он целиком «за». Но при этом он понимает, как все неустойчиво. – Моррисон сунул сигару в рот, но тут же ее вынул. – Он говорит, что в «Фолкман-Сакуре» готовы к разговору. Они знают наше положение, понимают, что Президенту идея слияния не понравится, и знают, что у нас пока нет поддержки совета директоров. Другими словами, они понимают, что мы – гребаные психи. – Моррисон зажег сигару. – Но Вальдхаузен знает, что рынки очень хорошо сочетаются. Я сказал, что ситуация динамичная, что у нас есть группа людей, поддерживающих эту идею. Мы работаем над этим уже несколько месяцев, сказал я ему. У меня гора отчетов в милю высотой, я знаю все о вашей компании, я знаю, сколько денег вы сделали в прошлом квартале за счет платных просмотров матчей по регби в Австралии, я знаю, сколько электролампочек у вас в женском туалете. Так? На него это произвело большое впечатление. Я сказал, что мы можем подавать или принимать. Но лучше делать это здесь. Ваши люди говорят по-английски, а наши не говорят по-немецки, если, конечно, не считать Джека, нашего интеллектуала. Но нам нужно действовать, сказал я. А еще нам нужно прийти к общему соглашению относительно того, как будет оформлена сделка, чтобы можно было убедить всех, кто не сидит за рулем. Я совершенно честно признался, что наш Президент делами не занимается и что мы стараемся рассказывать директорам как можно меньше. Он сказал, что знает о пассивности нашего совета директоров. Он спросил, не спустилась ли власть на одну ступень ниже. Я ответил, что да. Все важное, все новое делается людьми, которые находятся в этой комнате. С нами люди, генерирующие идеи, с нами люди, заключающие сделки. Вся команда. Они это понимают. Вальдхаузен сказал, что прилетит со своими людьми. Будет масса разговоров и рукопожатий. Может, теннис. Немцы обожают теннис, хотя Борис Беккер уже в прошлом. Он не в состоянии играть на земляных кортах – на земляном корте его и Эд смог бы обыграть. – Моррисон тепло улыбнулся Билзу, и я почувствовал привычный едкий спазм в желудке. – Мы друг друга прощупаем. Бродвейские шоу и все такое. Главное – это люди. Развлечения, игры – и удачные сделки. Думаю, мы сможем с ними договориться, в отличие от японцев. У них в компьютерном отделе есть солидные японцы, но это нас не волнует, это их внутреннее дело. Я сказал Вальдхаузену совершенно открыто: мы не знаем, как разговаривать с японцами. Мы вроде как их ненавидим и боимся, и мы не хотим с ними разговаривать. Они это понимают. Так что мы начнем переговоры и посмотрим, как все пойдет. Может, вам придется устроить маленький цирк. Думаю, они сейчас пытаются выяснить, как у нас дела с Президентом и наблюдательным советом. Они понимают, что здесь не все смотрят на это одинаково. Они понимают, что если эта штука рванет, то мы все – мертвые парни...

– Парни? – насмешливо возразила Саманта. – А я как же?

Моррисон снова зажег сигару, энергично посасывая ее.

– Саманта, у меня такое чувство, что ты не пропадешь. Не спрашивай почему. Если бы я тебе ответил, ты подала бы на меня в суд за сексуальные домогательства, и тогда я не смог бы дать тебе повышение, так? Ты подала бы на меня в суд, и мне пришлось бы доживать последние годы на железнодорожном складе. И ловить рыбу. – Моррисон задумчиво поднял брови. – А вообще-то это неплохо звучит. Короче, им будет интересно узнать, почему наш Президент не пожал пару рук. Я буду работать над этим вопросом. Им захочется знать, кто участвует в игре. Вальдхаузен якобы понимает, что здесь может завариться каша.

– А кто возглавит Корпорацию после слияния? – спросил Билз. – Вы об этом не говорили?

– Может, их человек, а может, и нет, – неопределенно ответил Моррисон. – Ты, я, кто угодно. Мадонна. Не знаю. Многое может случиться.

Конечно, Моррисон считал себя наиболее вероятным преемником власти в Корпорации. Открыто преемника не готовили, Президент планировал править Корпорацией до самой смерти. Моррисон нравился совету директоров Корпорации, но это ничего не гарантировало: несмотря на свою пассивность, они сохраняли полную юридическую власть в Корпорации и могли вынудить уйти любого, даже второго человека в пирамиде власти, если бы от него вдруг стало плохо пахнуть. Несколько директоров были главными администраторами ста ведущих компаний, которые были выпотрошены в лихорадке скупки обесцененных облигаций в восьмидесятые. Они терпеть не могли необеспеченных долгов, они ненавидели скупщиков контрольных пакетов и смены руководства, и, более того, они вполне могли отвергнуть мысль о том, что германско-японская компания будет участвовать в руководстве Корпорацией. Так что весь фокус заключался в том, чтобы убедить их в выгодности этой сделки и для Корпорации, и для держателей акций. Это могло оказаться практически неосуществимым, поскольку директора хранили верность Президенту. Они продолжали верить, даже сейчас, что он – волшебник.

Президент был одним из тридцати с лишним людей, восседавших в пантеоне корпоративных богов. Его загорелое лицо мелькало на всех торжественных мероприятиях, куда он являлся в сопровождении своей новой жены, в должной степени привлекательной женщины на двадцать пять лет моложе его, почти ровесницы его детей от первого брака. У нее были красивые лодыжки, и, по слухам, она делала инъекции эстрогена, чтобы сохранить молодость. Конечно, когда-то Президент был прекрасным предпринимателем, наделенным даром предвидения. Перед 1985 годом он одобрил девять из двадцати самых доходных голливудских кинофильмов всех времен. По его инициативе были созданы три самых доходных журнала Корпорации. В дни зарождения кабельного телевидения Президент бросил вызов конкурентам, начав создавать кабельную сеть с нуля. Сейчас отдел кабельного телевидения Корпорации предлагал подписчикам восемнадцать различных национальных каналов: новости, спорт, кино, детские программы, деловые новости, научно-популярные фильмы, программы на испанском языке, что угодно – и Корпорация владела оптовыми дистрибьюторными фирмами на большинстве крупных рынков страны. Общая доля зрительской аудитории Корпорации составляла внушительные 19 процентов. Валовая прибыль одного только этого подразделения превышала сейчас 600 миллионов долларов в год. Президент железной рукой добился этого процветания, и в годы его создания он бесцеремонно увольнял каждого, кто не разделял его видения будущего. Он был жесток – и он был прав.

Но сейчас мы все были убеждены в том, что для расширения и процветания Корпорации Президента необходимо сместить. Возникали новые мультимедийные технологии, основанные на усовершенствовании микрочипов, и по сравнению с ними привычные развлечения блекли. Восточная Европа была подобна Дикому Западу прошлого: громадная, открытая для освоения – хотя в том регионе у Германии было преимущество. Наша интернациональная экспансия была немалой, но пока состояла из разномастных союзов и маркетинговых сделок. Нам необходимо было более значительное присутствие. «Наполеоновских масштабов», как говорил Моррисон. «Мы должны стремиться к преобразующим победам».

У нас появилась возможность охватить нашей продукцией народы, которым она была совершенно незнакома – людей без банковских счетов и кредитных карточек. Все знали, что мировой рынок нестабилен. Мы рассчитывали, что Корпорация обретет второе дыхание в двадцать первом веке. Население бывшего Советского Союза и Восточного блока превышало по численности население Европы, Японии или Соединенных Штатов. Оборот нового рынка развлечений легко мог достичь сотен миллиардов долларов. Черный рынок и пиратская продукция отступали перед традиционными правилами западной торговли. Юго-Восточная Азия также начинала открываться. И Южная Америка становилась стабильнее в политическом отношении – эти рынки тоже открывались. Корпорация могла оказаться повсюду, предлагая готовые продукты. Но это могли сделать и наши традиционные конкуренты – «Дисней», «Бертелсманн», «Парамаунт», – а также новые игроки, обладавшие масштабами, деньгами и опытом, позволяющими соединять компьютеры, бытовую электронику и средства массовой информации, – «А.Т.Т.», «Сони», «Мацушита», «Майкрософт». Это был хаос творческого разрушения. Той компании, которая одержит верх, предстояло стать одной из самых влиятельных компаний двадцать первого века.

– Они приедут в отель «Плаза» в начале следующей недели, – продолжил Моррисон. – Первая встреча состоится через день-другой. Когда мы разработаем предложения по оценке акций и организации рынка, то можно будет выйти с ними к Президенту и совету директоров, пусть они проникнутся этой идеей...

И так далее. Мы продолжали говорить. Подробное обсуждение перешло на анализ цифр, формул и крупных денежных сумм: биржевой климат недели, уровень задолженности и планируемые доходы Корпорации, динамика учетных ставок, поведение Федерального резервного управления, то, что способен вытворить нестабильный японский рынок ценных бумаг в ближайшее время, и еще по крайней мере двадцать других факторов. Время от времени я бросал взгляды на Эда Билза, судя по выражению его лица, он находился в зрительской ложе, а не на игровом поле. Встретившись со мной взглядом, он чуть прищурил свои красивые глаза, словно он знал какую-то шутку, которой не знал я.

Моя встреча с Моррисоном была отодвинута на пять часов вечера, и в назначенное время я стоял в западном крыле рядом с его кабинетом. Коридор был увешан выполненными маслом портретами основателя (он умер двадцать лет назад, упустив шанс по дешевке купить в 1957 году Си-би-эс, а в 1964-м – «Парамаунт пикчерз»), предыдущих президентов Корпорации и горстки уважаемых редакторов и издателей журналов, благодаря которым Корпорация стала тем, чем является. Все эти люди – удачливые, талантливые или просто прирожденные продавцы – сейчас уже никакой роли не играли. Крупные доходы теперь поступали не от печатной продукции. Наши пять лучших видеоклипов с рэпом приносили больше прибыли, чем наши знаменитые журналы новостей, издававшиеся в течение восьмидесяти лет, но таковы уж были современные тенденции массовой культуры. Корпорация стала в сто раз крупнее, чем в 1950 году, в двадцать пять – чем в 1970-м. Наши зарубежные продажи давали 40 процентов годовой выручки, что было неудивительно, если учесть, что главной статьей американского экспорта стала поп-культура, а ее главным экспортером – Корпорация. Среди портретов, мимо которых каждый день проходил Моррисон, был и портрет Президента, написанный много лет назад, когда ему было пятьдесят пять лет, – намеренно мужественное изображение, полное ярко-синих, белых и желтых тонов.

– У мертвецов ничему не научишься, Джек, – заявил Моррисон, хромая по коридору. – Начнем с того, что они даже не знают, что умерли. Можешь мне поверить.

Он прошел мимо меня, сдергивая пальто. Я проследовал за ним в его кабинет, где полированные стенные панели из вишневого дерева украшала пестрая картина Де Кунинга. Его секретарша, миссис Комбер, налила нам чаю.

– Предполагается, что я сегодня буду слушать выступление вице-президента. – Он рассеянно рассматривал ложечку. – Хочешь пойти?

На таких мероприятиях я обычно слишком много пил.

– Перед выступлением будет обед. Нужно, чтобы кто-то от нас пошел. Это же вице-президент Соединенных Штатов, побойся Бога!

– Я видел, как он выступает. Меня это не увлекает.

– Меня тоже. – Моррисон улыбнулся. – Шутки неудачные, и я никак не могу понять, что дают на закуску. Она лежит на моей тарелке – и может оказаться устрицей, огурцом, свиным яйцом. – Здоровой рукой, крупной и мясистой, Моррисон перелистывал какие-то бумаги. – Но было бы хорошо, если бы кто-нибудь там присутствовал. Мы заплатили за место что-то порядка пяти тысяч и обещали, что придем.

Я пожал плечами:

– Если вам нужно, чтобы кто-то пошел, я пойду.

– Я видел имена других приглашенных. Список удачный. Там будет тип из Госдепартамента, с которым мы могли бы поговорить о Китае. И может быть, о том, что можно сделать на Кубе, когда она сдвинется, – как быстро туда попасть.

– Ясно.

– Значит, ты пойдешь?

Я кивнул. Моррисон заранее знал, что я соглашусь.

– Миссис Комбер позвонит и скажет, чтобы имя заменили.

– Ясно.

– Значит, эти ребята от «Фолкман-Сакуры» приедут на следующей неделе. Необходимо, чтобы тут он согласился с нами, – сказал Моррисон, имея в виду Президента. – У него свои акции и право управлять теми, что принадлежат его фонду...

Телефон издал тихий стон, и Моррисон снял трубку. Я наблюдал за ним. Его невезение не закончилось боевыми ранениями: ему и его жене ужасно не посчастливилось с двумя умственно отсталыми детьми (обоим мальчикам было уже около двадцати). Я часто гадал, лежит ли он ночами без сна, думая о том, не было ли у него или его жены каких-то отклонений и могли ли они иметь здоровых сыновей. Конечно, я никогда его об этом не спрашивал. Он не отдал их в специальные заведения, и оба жили дома, в Скарсдейле, под круглосуточным присмотром. Это меня восхищало. Фотографии детей стояли у него на столе, оба даже выглядели умственно отсталыми. Моррисон прошел трудный путь наверх: он работал в отделах продаж, планирования, финансовом и других, вылизывая каждую ступеньку лестницы. Конечно, теперь он получал четыре миллиона долларов в год, не считая бонусов и права покупки акций.

– Ну вот, как я говорил, на это мы бросили достаточно людей, – вернулся к разговору Моррисон, успев забыть, на чем он остановился. – Цифры сами о себе позаботятся, так или иначе. Все будут решать люди. Мы можем смазать каждый винтик «Фолкман-Сакуры», но ничего не произойдет, если он не даст добро совету директоров. По крайней мере, будет нелегко. Если он не согласится, то совет вынужден будет принимать решение, что, конечно, очень неудобно. – Моррисон с отвращением покачал головой. – Тогда мне придется сначала обхаживать каждого члена, потом говорить речь, а затем начнется большая драка. Единственный способ провести это легко - это поручить кому-то изложить ему все, – кому-то, от кого он этого не ожидает. Меня он терпеть не может, так что у меня ничего не получится. Это должен быть человек, который понимает всю сложность плана, саму идею и все ее аспекты, и к тому же может это изложить. Саманта сказала мне, что скорее всего он понимает тенденцию. Но кто-то должен поговорить с ним об этом открыто, прощупать его по этому вопросу. Вот почему ты здесь, Джек. Я хочу вывести тебя из группы переговорщиков... Нет, постой/ – Он увидел, как изменилось мое лицо. – Не прерывай меня, пока я не закончу. Билз и Саманта возьмут на себя вопросы маркетинга – все твои планы расписаны, так что мы сможем с ними справиться. Ты вернешься на переговоры позже...

– Ни за что, – заявил я Моррисону. – Я ни в коем случае не брошу все эти... тысячи часов работы...

– Ради Христа, Джек, просто выслушай меня, – не отступал Моррисон. – Ладно? Значит, человек Президента... как его там...

– Фрикер.

– Тот тип, у которого вечно голова болит. Он в ближайшее время не вернется. – Нам сказали, что у Фрикера начались сильные головные боли и головокружения, он даже просыпался по ночам. Он исчез с нашего этажа два месяца назад. – Миссис Марш сказала мне, что Президенту некогда проводить собеседования с кем бы то ни было. Но ему нужен человек, который появлялся бы с ним на встречах, носил бы его портфель и все такое прочее.

– А я даже не знал, что Президент вообще ходит на встречи.

– Иногда. Чтобы показываться на людях, – презрительно заявил Моррисон. – По мелочам. Чтобы ему было приятно.

– Он меня не знает, – продолжал возражать я. – Он захочет взять кого-то, кто...

– Ему все равно, кто это будет, лишь бы парень был сообразительный.

– Я много месяцев занимался этими вопросами. – «Фолкман-Сакуре» принадлежали значительные части рынков Европы, Японии, Южной Америки и Африки. У двух корпораций были громадные взаимопересекающиеся механизмы производства, продаж и маркетинга. – Это – лучшая работа за всю мою карьеру. Это все равно что соединить два мозга, каждый синапс и капилляр или что там еще не работает в голове у Фрикера, все сведения по маркетингу...

Моррисон кивнул, передвигая по письменному столу старинный манок в виде дикой утки. Он утверждал, что способен прицелиться и выстрелить из дробовика одной рукой.

– Все это знают. Вот почему мы дошли до этой стадии. Ты видел, как это можно сделать.

Билз пожнет все лавры, займет мое место, будет произносить глубокомысленные банальности...

– Вы отдадите все...

Моррисон выставил перед собой руки ладонями наружу, словно толкая стену.

– Но ты лучше других способен спорить с Президентом. И ты любишь спорить, Джек. Ты и сейчас это делаешь, Господи! Я не разговаривал с ним уже много недель. По мне, он просто старик в кепке для гольфа. На заседании совета директоров в прошлом месяце он вообще не сказал ни слова. Все пришлось делать мне. Честно. Он ничего не сказал! Ситуация меняется. Куба вот-вот взорвется, а жизнь Президента близится к закату. Ты в курсе всех дел, Джек. У всех нас есть своя роль, свое дело. Мы можем это провернуть, можем взобраться наверх. Я вообще не уверен, читает ли он хоть что-то – меморандумы, отчеты. Он постоянно летает на вертолете. Куда – я не знаю. Миссис Марш отказывается говорить. Так что ты должен оказаться там. Говорить. Я знаю только общую картину, остальные – фрагменты. Ты – единственный, у кого такая хорошая память, ты всю сделку держишь в голове...

Я чувствовал, что на моем лице застыла гримаса отвращения.

– Это мог бы сделать Билз. Он идеально для этого подходит.

– Нет, не подходит. И он мне нужен для другого: сопровождать Вальдхаузена и остальных. И, черт подери, ты еще даже не слышал, чего я от тебя хочу, Джек.

– Ладно.

– Дело в том, что нам не нужно, чтобы члены совета волновались. Идею о слиянии надо подать им так, чтобы в случае необходимости они могли отбросить возражения Президента и чувствовать себя гениальными, чудесными и хитрыми. Собранием мудрецов. Они должны сами увидеть ее логичность.

– Чтобы назавтра глядеть в зеркало и не чувствовать себя виноватыми, – сказал я.

– Верно. Но если совет узнает, что мы сделали это втайне от Президента, они начистят мне физиономию кухонным ершиком. – Это было правдой. Средний возраст членов совета директоров составлял шестьдесят два года: это были мужчины с несколькими домами, женами и бывшими женами и дорогостоящими хобби вроде ловли рыбы на блесну в обществе своих любовниц на Аляске, куда они отправлялись с проводниками. По их лицам было видно, что они знают – с животной уверенностью, о которой человек моего возраста мог только догадываться, – что через пять – десять лет им предстоит играть в новую игру и эта игра называется «рак предстательной железы», «инфаркт» или «болезнь» Альцгеймера. Они не были настроены прощать дешевые дрязги на тридцать девятом этаже. – Так что я постараюсь этого избежать, – заявил Моррисон. – Я намерен добиться этого более простым путем: поручить тебе приклеиться к Президенту. Ходить на встречи, которые он еще...

– Я решительно не хочу это делать.

– ... У него что-то назначено в Вашингтоне на следующий понедельник, – продолжил Моррисон. – Поезжай с ним. Выясни его мысли. Настроение. Подспудное настроение. Тут нужен особый подход. Насколько агрессивно нам нужно действовать. Следует ли нам навязать конфронтацию в присутствии членов совета или подкинуть ему идею, что ему самому следует объявить им о сделке? Может, он ищет лебединую песню, возможность принести победные очки в последней игре международного первенства, а потом уйти на покой. Прощупай его, Джек. Походи на приемы. Он любит поддать. Посмотри, что он говорит тогда. Напомни ему, какое сейчас десятилетие. Ладно? Это займет самое большее пару недель.

Я видел Президента только изредка: у него был собственный лифт, на котором он поднимался прямо из подземного гаража. Большую часть времени он проводил вне офиса, давая возможность Моррисону самому заниматься повседневной работой. Изредка он пренебрегал своим лимузином или даже такси и приезжал на работу, самостоятельно управляя старым «Мерседесом» абрикосового цвета, но теперь он садился за руль редко. Работники стоянки Корпорации завели баночку фирменной краски, и после его приезда можно было видеть, как они закрашивают кисточками новые вмятины и царапины. Иногда я проходил мимо кабинета миссис Марш, когда она печатала, используя диктофон с ножным управлением, и монотонный голос Президента звучал и замолкал, звучал и замолкал, снова, и снова, и снова. Его отсутствие создавало некое таинственное присутствие. Оно говорило о его власти. Президент наверняка будет возражать против плана слияния. Даже если мне удастся втиснуться в его расписание, у него не будет оснований ко мне прислушиваться, за свою жизнь он видел десятки Джеков Уитменов. Тем временем Билз будет втайне обхаживать администраторов «Ф.-С.». Мне это не нравилось. Меня от этого воротило.

Но что я мог сказать? За окном обрывок бумаги летел в восходящем потоке воздуха в безупречной синеве – белый листок лениво поднимался и кувыркался, снова и снова. Над зданиями, машинами и шумными улицами по горизонту ползли облака, презирая жалкие усилия людишек вроде меня. И людишек вроде Моррисона, мысленно передвигавших других людей по игровой доске.

– Вы знаете, что я не хочу это делать, – проговорил я наконец, чувствуя, как кислота дерет мне горло.

Моррисон посмотрел на меня, а потом скользнул взглядом по списку оставшихся на сегодня дел. Мне предлагалось уйти.

– Я говорю серьезно: я решительно не хочу это делать, – твердо сказал я.

– Да. – Моррисон поднял глаза. Он видел, как разлетаются головы людей. – Но мне наплевать.

«На хрен его, – думал я. – На хрен его уверенность, что я сделаю то, что он мне скажет. И на хрен меня, раз я это сделаю».

Глава третья

Какие события произошли в последующие дни, когда мы ждали представителей «Фолкман-Сакуры», события, приблизившие трагедию? Да никаких – ничего явного. Президента в городе не было, ему удаляли злокачественную опухоль на коже, так что мне предстояло ждать и его возвращения тоже. Обыденное течение времени говорило о постоянстве, надежности и порядке. Никто не мог предположить, какие невероятные назревают события. В моей аптеке подскочила цена на бутылочку маалокса-плюс с усиленным эффектом и вкусом мяты: теперь она стоила $4,99. Лежа в постели, я думал о Долорес Салсинес. Мой маклер позвонил мне, чтобы порекомендовать акции компании, выпускающей крошечные телекамеры, похожие на глаз на конце провода. Хирурги вставляют это устройство в задний проход, и оно попадает в нижние отделы желудочно-кишечного тракта. «Америка стареет! – воскликнул мой маклер. – Они всем понадобятся!» Я купил двести акций. Мы с Самантой вдвоем провели небольшую сделку для Корпорации – на пятьдесят миллионов долларов. Кто-то рылся в мусорном баке перед моим домом и оставил обглоданные куриные косточки. Билз много времени проводил в кабинете Моррисона, что меня тревожило. Шел дождь, я читал газеты. В моем саду покрылся листвой платановидный клен. Время от времени Моррисон тяжело шагал мимо двери моего кабинета, громко отдавая приказы. Я увидел привлекательную женщину и шел за ней один квартал – просто из озорства. Она перешла на другую сторону улицы. Я снова читал газеты. В город приехал цирк. А потом, в пятницу, когда я стоял у своего большого окна в кабинете и говорил по телефону с кем-то из отдела маркетинга, я заметил несколько отпечатков маленьких ручек, слабо видневшихся на стекле: пересекающиеся прозрачные полоски, похожие на буквы из какого-то неизвестного алфавита. Уборщица, не привыкшая видеть у меня в кабине детей, не заметила их. В этих отпечатках была некая призрачность – я почувствовал их притяжение. Я быстро закончил разговор и позвонил миссис Трискотт.

– Как дела у Долорес Салсинес? – спросил я.

– Уволила ее, – отозвался раздраженный голос. – Не может сосредоточиться. Пришлось ее работу переделывать. Она слишком устает и не справляется со стрессом. Я сегодня утром велела ей уходить домой. Не могу заниматься с кем-то одним, мне сегодня надо ввести тысячу страниц...

– Вы ее уволили?

– Я же сказала.

Миссис Трискотт не ведала страха.

– У этой женщины ребенок, – сказал я.

– У многих людей дети, мистер Уитмен.

– Вам следовало позвонить мне, прежде чем ее увольнять. У этой женщины нет никакой поддержки, никаких денег...

– Послушайте, мистер Уитмен, вы должны кое-что понять. – Она говорила гнусавым, полным досады голосом женщины, которая выживает в глубинах бюрократической корпорации, ненавидя каждую минуту своей работы. – Я просто делаю свое дело. Вы там высоко, на тридцать девятом, и вам все едино. Наши девушки должны работать быстро. Быстро и без ошибок. Я каждую неделю получаю приказ повысить производительность. Мне нужны хорошие работники. Вы бы не стали брать на работу безнадежно плохого человека, так почему это должна делать я?

Она дала мне телефон Долорес Салсинес и повесила трубку. Я не знал, следует ли мне звонить Долорес: она может стыдиться того, что ее уволили. Но я решил, что раз я устроил ее на работу, с которой она не могла справиться, то теперь мне следует перед ней извиниться. Я набрал номер. На пятом гудке мне ответил мужской голос, и я позвал Долорес.

– Ну, может, она и здесь, и опять-таки, может, и не здесь, – как-то неопределенно ответил мужчина.

– В смысле?

– Я не знаю всех, кто тут живет, приятель. Я и сам-то здесь всего две недели.

– Что это за место? – спросил я.

– Гостиница, приятель, – усмехнулся мужчина. – По крайней мере, так говорят.

– А как она называется?

– Не знаю. Как-то называется.

– Где она находится?

– Дайте-ка подумать... – Я услышал бульканье подносимой к губам бутылки. – Ага, так... Верно. Я почти уверен, что мы примерно рядом с углом Сорок третьей и Восьмой авеню.

Недалеко от Таймс-сквер. Наверняка это один из разрушающихся домов, где находят пристанище постоянно сменяющие друг друга бродяги, пьяницы, беглецы, солдаты в увольнении и так далее. Большие сверкающие «кадиллаки» и лимузины в нерабочие часы плывут по этим улицам, а двумя-тремя авеню восточнее ночами неплохо зарабатывают проститутки, и лучи утреннего света падают на смятые прозрачные презервативы, усеивающие тротуары. Многие из них посередине обведены кольцом помады.

– Послушайте, – сказал я ему, – вы бы вспомнили эту женщину, если бы видели. С ней ребенок.

– Она черная?

– Похожа на латиноамериканку, но, может, немного и черная. Точно не знаю.

– Так она красотка, парень? – Голос квохчуще засмеялся. – Здесь много траханых красоток, парень. Сиськи так и трясутся. А уж сосочки бы я так и трогал...

Мужчина захохотал и закашлялся. Я услышал, как вошла Хелен и положила передо мной несколько писем на подпись.

– Я просто спросил, не видели ли вы ее.

Смех резко оборвался.

– Кто, на хрен, знает?

– А вы не могли бы посмотреть? Поспрашивать?

Хелен изумленно посмотрела на меня и ушла.

– Если тебе кто-то здесь нужен, то придется самому идти спрашивать. Хрен я стану колотить в чужие двери – так и пристрелить могут.

Голос исчез, и связь оборвалась. Я позвонил снова. Ответа не было. Я встал, взял пальто из стенного шкафа и сказал Хелен, что буду какое-то время отсутствовать.

– Куда вы идете? – спросила она.

– Просто на улицу. Похожу, поговорю с Богом.

Она посмотрела на меня с терпением, которое было одной из причин, по которой я взял ее на работу.

– Миссис Марш прислала вам бумаги, чтобы вы подготовились к поездке в Вашингтон в понедельник.

– Я этим займусь, – пообещал я.

– Джек, разве у вас есть время...

– Черт, сколько их?

Она протянула мне папку в пять пальцев толщиной – не меньше шести или семи сотен страниц меморандумов, писем и отчетов.

– За кого Моррисон меня принимает? – спросил я.

Хелен смотрела на меня, и глаза у нее чуть слезились, словно она знала что-то такое, чего не знал я. Она была женщиной умной, она видела надвигающиеся перемены, она обедала с другими референтами. У них была своя система распространения сплетен, они печатали конфиденциальные письма и важные документы, они знали, кто с кем разговаривает.

– Миссис Марш сказала, что за вами приедет его машина. Она сказала, что вам ни в коем случае не следует рассчитывать на то, что он прочтет бумаги.

– Я прикрываю его задницу?

– Она только сказала, что это – все бумаги и...

– Ясно, хорошо, – прервал я ее. – Вы знаете, что Моррисон сорвал меня с переговоров?

Она кивнула. Я спрятал папку в портфель.

– Хелен, у вас есть какие-то соображения о том, что они со мной делают?

– Нет. – Она посмотрела на меня. – Извините.

– Дайте мне знать, если выясните, – попросил я ее. – Мне нужны интересные теории.

В коридоре я увидел Азада Ру Аду, нашего консультанта по инвестициям. Порой его жирное тело можно было заметить спешащим в дальний кабинет на тридцать девятом этаже с двумя дипломатами из змеиной кожи двойного размера, с цифровыми замками и его именем, вытесненным причудливым шрифтом. Он носил темно-синий тюрбан и имел огромный живот, который он толкал впереди себя, словно тачку, полную золота. И он настолько важничал, что почти ни с кем не разговаривал.

– Привет, Азад, – сказал я, когда он прошел мимо меня.

– Да, да, – мрачно пробормотал он себе в бороду, не глядя на меня. – Спасибо.

Ему платили что-то около миллиона долларов в год за то, что он играл деньгами Корпорации против доллара, покупая и продавая немецкие марки, иены, гонконгские доллары, фунты, евродоллары, швейцарские франки – ту валюту, которая обещала наибольшую прибыль. Но никто точно не знал, что именно он делает, – только что он допоздна сидит у себя в кабинете, ведя переговоры с Токио, Нью-Дели, Кувейтом, Гонконгом, Сеулом. Ходили слухи, будто он чуть ли не совершил нападение на тихую секретаршу, работавшую этажом ниже, когда она отказалась с ним встречаться. Работавшие внизу секретарши, некоторые из которых были с улиц Гарлема и кое-что знали о мужском самолюбии, прозвали его «Ду-ду», и стоило ему прошествовать мимо них, распространяя вонючий шлейф французского одеколона, как они начинали шататься на своих шпильках и смеяться до слез. Я не сомневался в том, что Аду каким-то образом вовлечен в махинации Моррисона и ищет способы, с помощью которых в случае необходимости можно было бы путем тайных сделок спрятать пару сотен миллионов долларов от «Фолкман-Сакуры». И я откровенно подозревал, что Моррисон слишком доверяет хвастовству и таинственному акценту Аду, этого Киссинджера Корпорации. С ним было что-то не так – как и с другими, как и со мной, наверное: только в этом случае и можно было работать на тридцать девятом этаже. Очередной урод. Этаж был ими полон – и я был одним из них.

Я прошел прямо через Таймс-сквер, мимо скрытых порнодворцов, где положительные, деловитые мужчины в костюмах и с обручальными кольцами кончали в отдельных кабинках, мимо роскошного убожества, религиозных психов и расистов с громкоговорителями, донимающих толпы белых туристов, мимо угольно-черных нигерийцев, торгующих поддельными часами и фрагментами африканской культуры промышленного производства. Мимо перуанцев в традиционных черных шляпах и ярких домотканых одеяниях, только что спустившихся с облаченных в тучи гор и все еще казавшихся невинными. Один Бог знает, зачем им понадобилось приезжать в Манхэттен. Над Сорок четвертой улицей висел гигантский телеэкран, показывавший какого-то голого по пояс черного парня в разорванных джинсах, танцевавшего дикий танец. Его девичья задница и сильная спина изгибались в противоположных направлениях. Кажется, он был одним из восьми музыкальных логотипов Корпорации. Половина наших музыкальных талантов не способны петь в обычной звукозаписывающей студии, а некоторые – просто хорошие синхронисты. Но выглядят они отлично. Их так много и они настолько быстро меняются, что я не в состоянии их запомнить. Их первый альбом становится платиновым, приносит им миллионы, дом в престижном Бел-Эйр, может, даже сезон в телешоу, волну нездоровой популярности – а завтра никто уже не помнит их имен. Корпорация действует умно: приобретает талант на пике его популярности и избавляется от него до падения. Кажется, отделу музыкальных развлечений даже удалось создать формулу расчета роста и падения в американской поп-музыке, и с помощью этих цифр они оценивают положение исполнителя на кривой его карьеры. И этот метод работает. Музыкальный отдел зарабатывает примерно 250 миллионов долларов в год. Парень, который его возглавляет, итальянец из Нью-Джерси, прошедший через Голливуд, совершенно не разбирается в музыке, но умеет находить таланты. Очень хорошо разбирается в людях, знает в Лос-Анджелесе всех. Совершенно безжалостен. Сейчас мы радуемся тому, что несколько лет назад не подписали контракт с Майклом Джексоном: годы больших денег у него уже позади, а впереди – годы дури. Когда-нибудь над ним будут смеяться, как сейчас смеются над Джоном Траволтой. И с Мадонной то же самое. Очень скоро она станет жалкой старой шлюхой сорока лет, и когда она будет мастурбировать, это будет мерзко.

Я остановился на углу Восьмой авеню и Сорок третьей улицы, неподалеку от здания «Нью-Йорк таймс», перед приземистой шестиэтажной гостиницей-развалюхой, кирпичная кладка которой давно нуждалась в реставрации. Викторианские украшения над входом были изъедены кислотными дождями, но, судя по узорчатому кафельному полу и ионическим колоннам, вестибюль когда-то был роскошным местом, где подавали прохладительные напитки, стояли пальмы в кадках и появлялись дамы с мундштуками. Но прежняя красота гостиницы была скрыта под многочисленными слоями краски, последний из которых имел ядовито-желтый цвет и свисал с потолка хлопьями, похожими на готовую опасть листву. Одной этой детали было достаточно, чтобы понять трагический ход истории Нью-Йорка. Роскошь постоянно распадается. Несколько черных ребятишек без присмотра играли на лестнице, бросаясь друг в друга зажженными спичками. Дети были такими грязными, какими бывают только дети бедняков: замаранная одежда, сопливые носы. Один из них кашлял – хрипло и натужно. Я ненавижу, когда дети страдают. Мне от этого тошно. А еще мне от этого стыдно, потому что я не делаю ничего, чтобы им помочь. Я – задница. Настоящий ублюдок. Дети заметили меня и прекратили игру. Мне пришло в голову, что, возможно, Мария играла с ними и они ее знают.

– Ребята, никто из вас не знает маленькую девочку по имени Мария? – беззаботно спросил я.

Никто не ответил. Они смотрели на меня с любопытством и страхом. Белый мужчина в костюме, – возможно, будут неприятности. Один маленький мальчик сунул три грязных пальца в рот и начал беспокойно их сосать.

– Я никого такого не знаю, – сказал маленький мальчик.

– Нет, кажется, она – это та, кого убили полицейские, – предположил другой мальчишка пронзительным голосом, и дети засмеялись.

Стойка администратора была похожа на крепость: коробка с запертой дверью и пуленепробиваемым стеклом с маленькой щелью, сквозь которую можно было передавать деньги, ключи или что-то еще. Внутри была небольшая гравированная медная пластинка: «Мартин Клэммерс, управляющий». Там съежившись сидел морщинистый мужчина в костюме из лавсана, напоминая обезьяну на цирковой тумбе. Огрызком карандаша он делал какие-то подсчеты на полях бланка тотализатора, слушая по радио результаты утренних скачек «Белмонт». У него были несоразмерно большие, словно увеличившиеся из-за ежедневной работы с наличностью, кисти рук. Я тихо постучал по стеклу.

– Чем могу служить?

Он слез с табурета и шагнул вперед, чтобы лучше меня рассмотреть. Возможно, из-за моего костюма он принял меня за пришедшего его донимать городского служащего.

– Я ищу женщину и ребенка. Женщину зовут Долорес Салсинес.

– Да? – отозвался он.

– Они здесь?

– Ты – такой же, как тот тип, который искал ее в прошлый раз?

Я вгляделся в его лицо, пытаясь понять, кого он имел в виду. У него слезились глаза.

– Нет, – ответил я.

– Ты здесь, чтобы оплатить ее счет?

Он с надеждой взглянул на меня.

– Нет. Я просто гость.

– Она должна сегодня оплатить счет или выселиться.

Я кивнул в знак понимания.

– Слушай, парень, если ты ее приятель, то лучше бы ты помог ей заплатить. Мы здесь благотворительностью не занимаемся, – заявил старик, уменьшая громкость радиоприемника. – Я давно работаю, очень давно, и только потому, что не даю уровню посетителей упасть. Не могу держать тех, кто не платит. – Он нашел платок и вытер глаза. – Я не вредничаю, а просто говорю, чтобы ты знал – на тот случай, если решишь помочь этой Салсинес.

– Сколько вы берете за неделю?

– Если у них вид надежный, то беру сто шестьдесят два. Это двадцать три доллара четырнадцать центов за ночь – дешевле не бывает.

– Она задолжала за неделю?

– Ага. И если не заплатит, то сегодня выселяется.

Я протянул ему кредитку:

– Занесите на счет. Не можете назвать мне номер комнаты?

Он покачал головой:

– Я никого наверх не пускаю.

– Боитесь, что я подожгу заведение?

– Нельзя, чтобы люди ходили туда-сюда.

– А исключение сделать нельзя? – спросил я, подписывая квитанцию.

Он вернул мне кредитку и прилежно уставился на свой бланк тотализатора. У него были сделаны все ставки.

– Нет, сэр, не могу.

– А за пятьдесят долларов наличными можно сделать исключение?

– Да, сэр, наверное, можно.

Я вручил ему деньги – на пару новых ставок. Он вытащил скоросшиватель и провел узловатым пальцем по длинному списку имен, а потом поперек листа, чтобы найти номер комнаты.

– Она знает, что ты пришел?

– Нет, – ответил я, – вряд ли.

Мистер Клэммерс набрал какой-то номер, подождал минуту, промямлил что-то в трубку, выслушал ответ, а потом посмотрел на меня:

– Она спрашивает, чего ты хочешь.

– Скажите ей, что я всего на несколько минут.

Он так и сделал, искоса поглядывая на меня – как мне показалось, с растущим подозрением.

– Она говорит, что не виновата, что ее уволили.

– Да. Я это знаю.

Управляющий гостиницей повесил трубку.

– Четыре – шестьдесят шесть.

Шаткие деревянные перила помогли мне подняться на четвертый этаж, я оказался в длинном коридоре без окон, вдоль которого под потолком были проложены проржавевшие трубы противопожарной системы, а пол устилала анилиново-красная дорожка, усеянная комочками жвачки. В коридоре пахло инсектицидом и застоявшимся сигаретным дымом. Мне вдруг пришло в голову, что в комнате с Марией и Долорес может оказаться ее муж, и тогда... И тогда я не знал бы, что мне делать. Двери были крепкими, деревянными, на некоторых остались многочисленные дырки от предыдущих замков, и на каждой – аккуратно покрашенный золотой краской номер комнаты. Я шел по коридору мимо номеров, миновав мусорный бак с бутылками из-под вина и виски. Если не считать тихого плача за одной из дверей, в темном коридоре было тихо, как в склепе. Гостиница была если и не самая плохая, то близко к этому: здесь в анонимной тишине кончались жизни, и трупы обнаруживали только по прошествии нескольких дней.

Я услышал, как позади меня открылась дверь.

– Ты здесь новый? - вопросил странно высокий голос.

Я обернулся и увидел худую длинную фигуру в халате и чулках: волосы шокирующе рыжие, лицо – яркая маска косметики. Это был мужчина. Кружевной черный бюстгальтер украшал жалкое тесто его сисек. Волосы на торсе были выбриты.

– Я спросил, ты здесь новенький, милок?

Он распахнул халат, демонстрируя чулки с подвязками, выбритый пах и пенис с полудюжиной золотых колечек. Я посмотрел ему в лицо. Он облизал губы влажным языком, проткнутым английской булавкой.

Я покачал головой:

– Вы не к тому обращаетесь.

– Ты уверен? – промурлыкал он. – Можно продегустировать.

Я не знал, что это означает, но звучало не слишком приятно.

– Ни за что, – сказал я ему.

– Тогда желаю очень приятного дня.

Он улыбнулся и закрыл дверь.

Дальше по коридору оказался телефон-автомат. Я задержался и сверил его номер с тем, по которому звонил сюда. Номер совпал. Комната Долорес была дальше по коридору, я нашел ее и остановился. Внутри радио играло сальсу: мелодия была чувственной и страстной, изобилующей летящими нотами трубы. Я постучал. Радио стало тише.

– Не заперто.

Я толкнул дверь. Долорес сидела в потрепанном кресле, одетая в футболку с оторванными рукавами. Волосы у нее были стянуты на макушке и падали растрепанными локонами, руки она скрестила на груди. Глаз у нее был уже не таким опухшим, но синяк потемнел и растекся под кожей, словно смазанная тушь для ресниц.

– Старик за конторкой сказал, что мне можно подняться.

– Что вам нужно?

Лицо ее было жестким.

Я поискал взглядом место, чтобы сесть. Комната была невыносимо душной и тесной – в ней было место только для кресла, раковины и кровати. В углу, несмотря на теплый апрельский день, шипел радиатор. Мусорная корзина была набита картонками из-под обедов на вынос, в воздухе пахло фасолью и чесноком.

– Осторожнее! – резко сказала Долорес, указывая пальцем.

На кровати, почти спрятавшись под одеялом, спала Мария. Она дышала со свистом.

– Она больна?

– Простуда, – ответила Долорес. – Небольшой жар.

– Судя по звуку, у нее застойные явления.

– Всё будет нормально. Ей просто надо поспать. – Долорес смотрела, как медленно поднимается и опускается спина ее дочери. – Здесь так шумно, что она не может спать. Днем тихо, а ночью – шумно.

– Здесь адски жарко.

– Отопление работает. Не отключается. – Она недоверчиво посмотрела на меня. – Так зачем вы пришли?

Конечно, ведь мы были незнакомы.

– Я позвонил миссис Трискотт, а она сказала, что уволила вас.

– Да, – раздраженно отозвалась Долорес. – И что?

– Она сказала, что вы слишком переутомлены, чтобы работать.

– Да, я устала, но я думала и о Марии. Мне приходилось оставлять ее здесь, а мне это не нравилось. Послушайте, я ценю, что вы обо мне беспокоитесь, но... – Долорес обожгла меня взглядом темных глаз, – но мне ваша помощь не нужна.

Радиатор прерывисто шипел. Я согласно кивнул.

– Глаз у вас проходит.

– Я долго держала на нем лед. К тому же на мне все быстро заживает, – саркастически добавила она.

– Где ваш муж?

– Какое вам, к черту, дело?

– На вас обручальное кольцо, Долорес. Где этот человек? Почему его нет рядом с вами?

– Это очень личные вопросы, вам не кажется?

Конечно. Я сошел с ума. Я не знаю этой женщины, а она не знает меня. Но я сидел и смотрел в смуглую гладь ее лица. А ее дочь лежала на кровати и спала.

– Я ведь не спрашиваю вас, на ком вы женаты, как ее зовут и хорошенькая ли она, так? – гневно спросила Долорес. – Она положила ногу на ногу. – Я хочу сказать – где ваша жена?

– По правде говоря, это долгая история.

– Ну конечно! - Она возмущенно рассмеялась.

Ее реакция, столь неожиданная и яркая, была прекрасна. Это говорило о том, что Долорес сильная. Меня восхитило то, насколько она уверена в себе. Она знала себя, она себе нравилась. Лиз была такой же. Сильные женщины всегда самые привлекательные.

– Это всегда долгая история! – продолжала Долорес. – Вы приходите сюда, а потом говорите, что это...

– Я был женат, – прервал я ее. – Мою жену убили. Какой-то тип подъехал к перекрестку, где она стояла, и стал стрелять в других типов, а она оказалась рядом.

– О господи! Извините, – быстро сказала Долорес, широко распахнув глаза. – Я понятия не имела. Я просто сказала так, потому что...

Она не договорила. Наклонившись, она стала растирать Марии спину.

– Я понимаю, почему вы это сказали, – отозвался я. – Вы не знаете, почему я пришел сюда. И я толком не знаю почему.

Долорес взвесила мои слова.

– Я просто хочу, чтобы вы знали: я не свободна. То есть я все еще связана...

Я ничего не ответил. Вместо этого я пытался представить себе, как сон, хорошая еда и новая одежда могли бы преобразить Долорес. Она встала, чтобы пощупать Марии лоб. Ее футболка, приподнятая грудью, доходила до пупка, так что я увидел полоску ее живота и представил себе, как веду большим пальцем по изгибу ее талии. Гладкость ее кожи. Интересно будет видеть мою белую руку на фоне смуглой плоти ее живота, бедра, еще где-то... Или мой член у нее во рту. Об этом я тоже думал. Подобные мысли приходят мне в голову.

Теперь Долорес наклонилась и поправила на дочке пижамку.

– Между мною и мужем все пошло наперекосяк, ясно? И он невероятно ревнивый... – Она посмотрела на меня, ожидая моей реакции. – Я пытаюсь держаться подальше от него, понимаете? – Она посмотрела на часы. – Он хочет, чтобы я вернулась домой. А еще он знает, что я здесь, в этом месте. Мне надо найти на эту ночь какое-то новое пристанище...

– Откуда он узнал?

– Там, где я жила, у меня осталось слишком много подружек, которым вроде как его жалко. Нам с Марией надо переехать.

– Это он вас ударил?

Долорес закрыла глаза и отбросила голову назад, протяжно вздохнув. У нее была гладкая шея. Потом она опустила голову и открыла темные глаза.

– Знаете, если не считать того, что я знаю, где вы работаете, я не знаю, кто вы и чего хотите, хотя насчет вот этого догадываюсь. Может, оно и хорошо, что меня уволили из вашей большой компании, где компьютер замечает, сколько ударов по клавишам ты делаешь за час. Вы это знали? Он говорит вам, когда вы можете сделать перерыв и на сколько минут можно уйти в туалет. А миссис Бисквит...

– Миссис Трискотт...

– Ага, она обращается со всеми как с дурочками, ясно? Она довела одну из девушек – славную такую китаяночку – до того, что та при всех заплакала. Кричала на нее за то, что она не знала, как надо писать «фидуциарные экстраполяции». – Долорес подошла к шкафу и вытащила оттуда пальто, которое было на ней в тот вечер, когда я впервые увидел ее в метро. – Я хочу, чтобы вы отсюда ушли.

Я встал, чтобы уйти.

– Насколько я могу видеть, вы в тупике, Долорес.

Она плотно закуталась в пальто, несмотря на удушающий жар от радиатора.

– Вот как?

– Тот тип внизу надеялся, что я заплачу за вашу комнату.

Она закрыла глаза и с досадой вздохнула:

– Ладно, у меня нет денег. Вы были очень добры и дали мне вашу визитку. Потом я пришла к вам на работу, и вы нашли мне место. Потом меня уволили. Я чувствую себя довольно глупо, понимаете? Что я должна делать? Попросить у вас другую работу?

– Я бы постарался найти ее вам, – сказал я. – Это крупная компания. Я уверен, что там есть другие...

– Послушайте, – прервала меня Долорес, – похоже, вы действительно славный человек. Глупый славный человек, понятно? Моя жизнь сейчас просто хреновая. Я ценю ваши хлопоты. Но у меня проблемы, ясно?

Темные глаза Долорес обжигали меня. Казалось, они требовали, чтобы я ушел – ради моего же блага.

– Если я смогу найти безопасное место для вас и Марии, вы им воспользуетесь, чтобы бесплатно пожить там какое-то время?

Она чуть заметно улыбнулась моей бесстыдной готовности давить на нее: это была не жалость, а что-то более неуловимое.

– Не там, где я живу, – продолжил я, – в другом месте, здесь, в Манхэттене. Совершенно бесплатно, неделю или две.

Долорес посмотрела на Марию. Я понял, что она прежде всего учитывает интересы дочери.

– Надо подумать. На самом деле – спасибо, нет.

– Почему?

– Просто – спасибо, нет. Господи!

– Ладно.

Она нерешительно смотрела на меня: она не была готова закрыть эту тему.

– Вы просто ищете такую, которая бы вам дала.

Мне следовало бы прекратить это, и немедленно. Но я не смог. Мы с Долорес уже были чем-то связаны. Она бросала мне вызов, проверяла, насколько серьезно мое желание ей помочь.

– Да или нет, Долорес, – сказал я. – Место, где можно жить, бесплатно. Безопасное. Я могу его проверить и позвонить вам сюда в пять часов. Сделайте радио потише, чтобы услышать телефон. Кстати, я оплатил ваш счет здесь. Можете принять мое предложение, можете отказаться. Если откажетесь – хорошо. Счастливой вам жизни. И удачи в поиске приютов. Вы окажетесь в огромной комнате с пятью или шестью сотнями людей. Половина – душевнобольные, преступники или безнадежно опустившиеся. Они украдут у вас все, что у вас есть, – и у них будут все заразные болезни, какие вы только можете себе представить: СПИД, туберкулез, гепатит, все на свете, и вам придется постоянно бояться за Марию. Мне не хотелось бы знать, что Мария окажется в подобном месте. Я говорю это серьезно, хоть вы и считаете меня каким-то психованным дурнем. Так что счастливой вам жизни, Долорес. Надеюсь, она станет счастливее.

Она встревоженно посмотрела на Марию, а потом, как ни странно, на небольшую стеклянную банку, стоявшую на тумбочке. Она была наполовину наполнена водой. Долорес рассматривала банку, словно ожидала увидеть внутри что-то. А потом снова повернулась ко мне.

– Вы не извращенец? – Она наклонила голову. На лице ее отражались сомнения и страх – и желание поверить. – Вы не больной, который будет мучить меня и мою девочку?

– Разве я таким кажусь? – спросил я, поднимая открытые ладони (кстати, это – прием продавца).

– Вы кажетесь славным человеком. – Она нахмурилась. – Вот этого-то я и не понимаю.

– Я и есть славный человек, черт подери! – запротестовал я. – Я славный, скучный человек с хорошей работой. Я ношу костюм, хожу на службу, оплачиваю счета. Я славный человек, ясно? Мой отец – ушедший на покой пастор, бога ради!

– Такие люди – самые страшные. – Она улыбнулась. – С такими отцами.

Я почувствовал, что самое трудное осталось позади.

– Вы действительно за нас тревожитесь? – спросила она.

– Я услышал, что вас уволили, узнал ваш телефон от старой суки и решил, что зайду и посмотрю, что с вами, ясно? Я даже не знал, не окажется ли здесь ваш муж и что он сделает, – может, поколотит меня как следует.

Ее губы многозначительно изогнулись.

– И вы не ищете чего-то простенького?

– Если ищу, то вы пошлете меня подальше и тем дело кончится, верно?

– Конечно.

– Значит, договорились? – настаивал я.

Долорес ничего не ответила. Но она пожала плечами, и я истолковал это как «да».

Уходя из гостиницы, я постучал в стекло старика Клэммерса.

– Она останется здесь чуть позже пяти часов, – сообщил я ему. – Ясно?

Не обращая на меня внимания, он продолжал водить пальцем по списку скаковых лошадей.

– Ей позвонят наверх, – продолжил я. – Я заплатил и не хочу, чтобы вы выставили ее на улицу, пока она не дождется моего звонка.

Он покачал головой:

– Не устраивай себе проблем, парень.

– О чем вы?

– Я о том, что все всегда поворачивается не так, как ты рассчитываешь. – Его старые глаза рассматривали мое лицо. – Ты ждешь одного, а получаешь другое. Не стоит оно того. Слишком часто я это видел.

Ахмеду Неджеду предстояло мне помочь, хотя он еще об этом не знал. Мы с ним оба играли в футбол за команду Колумбийского университета и объездили все университеты из «Лиги плюща»: Пенсильванский, Гарвардский, Йельский. Семья Ахмеда бежала из Ирана незадолго до падения шаха, сумев переместить свой клан и миллионы долларов в Нью-Йорк. Все его родственники были умеренными мусульманами-космополитами и предвидели, что приход к власти аятоллы Хомейни не принесет ничего хорошего семейству, ведущему торговлю с Западом. Ахмед был темпераментным игроком, и ему очень подходила роль нападающего, которому положено прорываться через защиту и забивать мяч в ворота. Игра Ахмеда основывалась на расчетливом риске и почти пиратском желании прорваться сквозь заслоны игроков из команды противника. Его массивные волосатые ноги били и травмировали ноги противников. Благовоспитанность «Лиги плюща» ничего для него не значила, и его главным недостатком была вспыльчивость, в последней четверти матча он неизменно получал желтую карточку за нарушения. По дороге в Нью-Хейвен, Кембридж или Филадельфию он обычно играл в покер с теми, кому хватало глупости бросить ему вызов. Никто не понимал особенностей его акцента настолько хорошо, чтобы угадывать, когда он лжет.

С той поры он добился немалых успехов: теперь он вел игру против постоянно меняющейся стоимости городской собственности. В колледже нас объединял интерес к реставрации старых домов, но он решил сделать это своей профессией. Он модернизировал дома с энергичной решимостью человека, намеренного хорошо заработать на перепродаже, несмотря на глубокий спад на рынке недвижимости. Я знал, что сейчас он работает в шестиэтажном кирпичном здании бывшей фабрики в одном квартале от Бродвея, в Сохо. У Ахмеда был амбициозный план: превратить заброшенное, покрытое сажей здание в современный урбанистический шедевр с разноцветным фасадом, светлыми офисными помещениями на пяти верхних этажах и модными магазинами и галереями внизу. В планы входил и пентхаус, который, как я знал, был почти закончен. Именно там я и надеялся на время устроить Долорес и Марию.

Но связаться с Ахмедом я мог, только отыскав его на стройке, – так что я поймал такси и велел шоферу ехать в центр, к дому Ахмеда. Мы остановились перед огромными грузовыми дверями, откуда летела колкая пыль, вихрем поднимавшаяся вверх. Рабочие выкатывали из здания мусорные контейнеры размером с холодильник. Каждый был доверху наполнен деревом, железом, штукатуркой и бетоном. Запыленные рабочие моргали глазами, появляясь из сумрачных недр здания, где висели длинные гирлянды ламп рабочего освещения, словно это был вход в шахту. Я нашел Ахмеда, который, как всегда, был одет в подогнанный по фигуре европейский костюм. Он стоял в дальнем конце здания рядом с маленьким сморщенным пакистанцем или индусом. Они смотрели на пятерых мексиканцев, стоявших на лесах на высоте двадцати метров. Ахмед посовещался со стариком, после чего тот на ломаном испанском выкрикнул какие-то указания мексиканцам, один из которых что-то проговорил в ответ, кивая головой. Затем старик перевел ответ Ахмеду, ответившему ему на фарси. Потом старик с мелодичным британским выговором закричал двум рабочим из Бангладеш, которые находились еще выше, почти у крыши, дожидаясь распоряжений. Их черные волосы сияли на солнце, робкие голоса неслись вниз. Они приводили в порядок фасад здания, обрабатывая пескоструйным аппаратом покрытый сажей кирпич, приобретавший благородный розовый цвет. Тут Ахмед увидел меня:

– Мой друг!

Он подошел ко мне и протянул руку.

– Ахмед, – сказал я, здороваясь, а потом указал на его спутника: – Переводчик?

– Санджей – мой бригадир. Он знает шесть языков, не считая романских. Более талантливого человека у меня еще не было. – Ахмед помахал Санджею, который продолжал передавать указания двум бригадам.

– И ты хорошо ему платишь?

Ахмед снова повернулся ко мне:

– Он так считает.

– Ты берешь только недавно приехавших?

Ахмед нахмурился:

– Только эти люди и знают, как надо работать. Они не требуют медицинской страховки. Они не требуют пенсионных отчислений – они на это не рассчитывают. Они хотят только работы и наличных, которыми я и плачу им. – Пока он говорил, на нас сыпалась мелкая пудра из кирпичной пыли. Внутри здания слышен был пронзительный визг шлифовальных установок и дрелей. – Это относится и к тебе, Джек. Ты тоже умеешь только работать. – Он улыбнулся, открывая зубы, в красоте которых не сомневался. – И теперь тебе что-то от меня надо, я прав? Американцы приходят к иранцам, только когда им что-то нужно.

Пока мы шли ко входу в здание, я рассказал ему, какое одолжение прошу мне сделать, объяснив, что это совсем ненадолго и что Долорес и Марии совершенно негде жить.

– Эта женщина и ее дочь, они совсем без денег, да? – спросил Ахмед. – Они не будут мне платить?

Я кивнул.

– Что они делают?

– Пытаются вырваться, изменить свою жизнь.

– Но это – неподходящее место.

– А разве твоя семья приехала сюда не для того, чтобы изменить свою жизнь? – спросил я. – И как насчет этих людей?

Я указал на его рабочих.

– Я делаю вывод, что она очень привлекательная. – Ахмед снова продемонстрировал свои красивые зубы. – Это несомненно.

Он специально меня дразнил, чтобы я не считал, что он разлетится мне помогать. Но все было не так просто, мы оба не упомянули о том, что я нашел работу в нашем кинематографическом отделе в Голливуде для его кузины, единственной из членов многочисленной и талантливой семьи Ахмеда, кто целиком принял американскую культуру. Ахмед сказал мне, что ее желание стать третьеразрядным работником студии было воспринято семьей как предательство, но что молодая женщина, похоже, стала типичной американкой, радостно отбросив свое иранское наследие. Однако это касалось только их семьи, а в наших отношениях важно было то, что он обратился ко мне и я выполнил его просьбу, и теперь пришла его очередь сделать то же самое для меня.

– Там пока почти нет освещения, но электричество есть, – сказал Ахмед. – У нее будет горячая вода, но стиральная и посудомоечная машины пока не установлены.

– Это не страшно, – заверил я его. – Ей просто надо пожить тут неделю, максимум – две.

– И все? Ты уверен?

Я не был в этом уверен, но все равно кивнул. Мы прошли по улице к старому ресторану, где висели портреты знаменитых боксеров последних семидесяти лет, и сели за длинную стойку бара. Мохаммед Али, еще бывший Кассиусом Клеем, возвышался над нами с поднятыми кулаками, яростный, потный и великолепный.

– У тебя большой дом, – заметил Ахмед. – Почему бы ей не пожить у тебя?

– Она на это не пойдет.

– Она слишком разборчива для женщины, которой некуда идти.

– Ты прав, – согласился я, – но у нас не те отношения, чтобы я мог просто пригласить ее пожить. Какой-то тип – приятель, или муж, или еще кто-то – ее ищет, и...

– Прошу, мой друг, больше ни слова. – Ахмед помахал перед собой обеими руками, не желая слушать о столь неприятных вещах. – Пусть только платит за все звонки, которые будет делать, и съедет через десять дней. Потом туда придут маляры и циклевщики.

– Там есть телефон?

– Конечно. – Ахмед достал из нагрудного кармана французские сигареты. – Установили на прошлой неделе.

Я записал номер телефона.

– А какая-нибудь мебель там есть?

– Несколько стульев и кровать, а кухонной плиты нет. Есть холодильник. Мы пока не можем жечь мазут внизу, в котельной, – добавил Ахмед, – но установили несколько комнатных электрообогревателей для парней, которым нужно делать тонкую работу. Я распоряжусь, чтобы пару обогревателей поставили в квартиру на случай холодных ночей.

– Это отлично, Ахмед, честно.

– Когда она здесь поселится, она не должна будет выходить до шести утра. В это время из псарни приезжают за собаками.

– За собаками?

– Я держу в доме двух собак. Немецкую овчарку и ротвейлера. – Ахмед посмотрел на меня. – Каждое утро мы находим какого-нибудь бомжа, режем на куски и скармливаем собакам, которые как раз успевают проголодаться. – Он угрожающе захохотал. – Ладно, тебе не смешно. У нас там на полмиллиона долларов оборудования, инструментов и готовой работы. Это стоит больших денег. Так что ей придется подчиняться правилам.

Я кивнул:

– Это справедливо.

– И мы наняли сторожа, который остается снаружи. Пусть она его не тревожит.

– Ясно.

Он встал из-за стойки, готовясь уходить:

– Я велю Санджею приготовить квартиру.

– Спасибо, Ахмед, – сказал я.

– Надеюсь, что она стоит этих хлопот.

– Возможно, – отозвался я.

– Ты пытаешься ее заполучить?

– Не знаю, – ответил я ему. И это была правда.

Я позвонил Долорес в пять часов. Она взяла трубку после первого гудка. Я объяснил ей, что это за место и какие условия ее пребывания там выдвинул Ахмед.

– Это бесплатное жилье? – Ее голос снова стал настороженным. – Совершенно бесплатное?

– Да.

– Э-э... Вы, случайно, не платите за меня?

– Нет.

– Владелец этого дома сделал одолжение?

– Да.

– А ему что надо?

– Ничего. Он был мне должен.

– И там больше никто не живет? – с подозрением спросила она.

– Никто.

– Это как-то странно.

– Не спорю.

– Но там безопасно, – сказала она. – Так?

– Никто не знает, что сейчас там кто-то может жить.

– А вы где живете?

– В Бруклине.

– Где именно?

– На Парк-слоуп.

– Там живут богачи.

– Там живут самые разные люди.

– Мы с Марией будем одни в целом доме?

– Одни.

– У вас будут ключи от дома?

– Нет.

В таком духе разговор продолжался еще несколько минут. Мне это показалось вполне естественным: Долорес должна была думать о Марии, и ей предстояло довериться не только мне, но и другим незнакомым людям. Но в конце концов она согласилась поехать, и я сказал ей адрес. После этого я позвонил Хелен. Миссис Марш подтвердила расписание поездки в Вашингтон с Президентом в понедельник. Я начал читать толстую папку с документами, которую мне дала моя помощница. Они оказались гораздо более техническими, чем я ожидал, и были полны деталей. Мне придется постараться запомнить как можно больше. Ко мне подошел бармен, протирая бокал, и я заказал навынос два полных обеда с бифштексами.

Когда подъехало такси, из него вышла Долорес с Марией и одним очень большим чемоданом. Я заплатил водителю. Санджей, у которого, похоже, были стерты ноги, проковылял к нам и поволок чемодан к дому. Такси отъехало. Мария вытянула пальчик:

– Дяденька его уносит, мама.

– Это не страшно. – Долорес наклонилась и проверила, застегнута ли верхняя пуговица на пальто Марии. – Он несет его к нам в комнату. – Она вытащила из сумочки бумажный платок и приложила его к носу девочки. – Сморкайся.

– Нет!

Долорес прижала платок к лицу Марии, и та послушалась. Долорес посмотрела на меня. Вечернее солнце освещало ее лицо, подчеркивая сочные краски, сверкая на копне непослушных темных волос и зажигая глаза. Я протянул ей теплую еду в коробках.

– Это необязательно было делать. – Ее пальцы едва заметно скользнули по рукаву моего костюма. – Спасибо вам.

Санджей вернулся и почтительно кивнул мне:

– Мы готовы, сэр.

– Там, наверху, есть телефон, – сказал я, прежде чем уйти. – Я бы хотел вам позвонить, ладно?

– Конечно, – ответила Долорес с едва заметной улыбкой – улыбкой, которая признавала, что моя непринужденность не была естественной. А потом они с Марией исчезли в пыльной дымке, нырнув в сумрак здания Ахмеда, и я ощутил какое-то мелочное, коварное удовлетворение.

Тем вечером я несколько часов корпел над толстой папкой, понимая, что отвечаю за все, что в ней содержится, за каждый глупый фактик, типа мощности передатчиков на спутниках Корпорации. Люди вроде Президента уже давно не читают бумаг внимательно: они рассчитывают на то, что подчиненные знают ответы на любые мелкие вопросы. А потом я поднялся на крышу моего дома на Парк-слоуп с переносным телефоном в одной руке и номером телефона Долорес в другой. Я набрал номер и подождал. Телефон был занят. Ветер с шорохом гнал цветки кленов по крыше, а вдалеке виднелись голубые и красные огни Эмпайр-Стейт-билдинг. Сидя в выгоревшем розовом шезлонге, я пытался понять, что меня так привлекает в Долорес Салсинес: ведь я с детства и отрочества был приучен знакомиться с девочками, а потом – с женщинами определенного типа. Они носили свитера из шотландской шерсти и отлично учились. Они посещали один из двадцати – тридцати престижных колледжей или университетов страны. Они была хорошими девушками – или если не хорошими, то, по крайней мере, они никогда не были плохими. Может быть, пару раз подростками они совершали мелкие кражи в универсамах, может, спали с малознакомыми парнями или пробовали стимуляторы. Я снова набрал номер – занято. Их предназначением всегда были карьера, семейная жизнь и дети. Можно было легко начертить график жизни этих женщин: они бывали в Европе, на них можно было полагаться, они были в курсе последних событий, у них в шкафу стояло слишком много пар обуви, они принимали витамины, они были способны испытывать много оргазмов, они, как правило, редко смотрели телевизор, они любили читать, они были привлекательными, они разбирались в кофе. Они были белыми. Я любил этих женщин. Моя мать принадлежала к таким – в духе своего поколения, и Лиз определенно была из таких. Долорес Салсинес такой не была.

На одной из ближних авеню раздался звук сирен, перекликаясь с другими сиренами, которые то звучали близко, то завывали вдали, создавая ощущение нескончаемой спешки во всех уголках ночного города. Мы очень редко используем оборотную сторону своего «я», другие возможности. Я снова нажал кнопку повторного набора. Телефон прозвенел двадцать раз – и только потом я повесил трубку. Долорес не должна была уходить – но она ушла из дома.

Глава четвертая

Утром в понедельник блестящий черный лимузин Корпорации, похожий на громадное опасное насекомое, скользнул в сумрак и подъехал к моему дому. Он ждал меня с ярко горящими стоп-сигналами. Усевшись в него, я положил портфель на колени и продолжил зубрежку данных из папки: теперь я заучивал частоты спутниковой связи и диаграммы направленности. Машина ехала по Бруклину к аэропорту Ла Гуардия мимо чернокожих мальчишек, торгующих на перекрестках розами, освежителями воздуха и бандажами для утягивания грыжи. Десятилетние ребятишки, целыми днями глотающие выхлопные газы. Я видел такое и в Зона-Роса в Мехико, и у отеля «Гранд-Истерн» в Калькутте. При красном сигнале светофора они возбужденно прижимали лица к затемненному стеклу машины, надеясь увидеть какую-нибудь знаменитость. Шофер опустил стекло на три пальца и сказал им что-то резкое. На их лицах уже лежала печать трудов и лишений. На них была написана их обреченность. Я посмотрел – и отвел взгляд.

В самолете я жевал таблетки от изжоги и продолжал читать про спутники. Из самолета я позвонил Хелен и обговорил кое-какие вопросы. От Долорес известий не было, так что я набрал ее номер. К телефону подошел один из рабочих Ахмеда и сказал, что Долорес ушла. Я надеялся, что она ищет работу и не ищет неприятностей. Я просмотрел газету. А потом я смотрел в иллюминатор и проверял, помню ли я лицо Лиз. Я помнил.

Перед посадкой я проверил в туалете свою улыбку, приблизив лицо к зеркалу и состроив гримасу, убеждаясь, что на зубах не осталось кусочков завтрака. Такие вещи важны. Люди выносят о вас суждения. Людям нравится злобствовать. Один раз мы приняли решение не брать на работу помощника вице-президента по информационным системам потому, что он не контролировал слюноотделение. Очень умный тип, с самыми лучшими рекомендациями, с множеством дипломов, галстук подобран со вкусом, масса деловых связей – но слишком много слюны блестело на нижней губе. Это не понравилось слишком многим, в особенности Саманте. Я шире открыл рот перед зеркалом и заглянул себе в глотку. Хроническая повышенная кислотность в пищеводе может привести к появлению «абнормальных» клеток. Мой терапевт сказал мне об этом, настаивая, чтобы я пил меньше кофе и спиртного: они вызывают расслабление сфинктера в конце пищевода и позволяют содержимому желудка подниматься вверх. Он уговаривал меня изменить образ жизни, уменьшить стрессы. «Что значит «аб-нормальные»?» – спросил я у него. Он ответил: «Предраковые. Мы проводим гастроскопию, берем для исследования немного клеток». Он добавил, что мог бы назначить мне метоклопрамид или омепразол, но принимать эти лекарства нежелательно: они вызывают серьезные побочные явления. Я встревоженно спросил, что делать, если будет ухудшение. Он ответил, что у меня может развиться так называемый синдром Баррета, когда слизистая пищевода становится такой же, как слизистая желудка. Обычно в этом случае прибегают к хирургической операции, называемой пликацией по Ниссену. Специалист делает разрез на желудке, а потом пришивает часть желудка к основанию пищевода, чтобы сделать его туже. «Это звучит неприятно», – сказал я. Он согласился, что это действительно неприятно.

В Национальном аэропорту меня встретила машина. Шофер открыл мне дверь, и я уселся, рассчитывая встретить Президента где-нибудь в округе Колумбия, но он оказался в салоне и повернул ко мне загорелое лицо.

– Доброе утро, – проговорил он. Я никогда не видел его яркие голубые глаза и кожу в старческих пятнах на таком близком расстоянии. – Мы встречались?

– Мимолетно, – ответил я.

Машина тронулась.

– Мистер Моррисон уверил меня, что вы – именно тот, кто мне нужен, – сказал он, закуривая сигарету.

– Я прочел бумаги.

– Хорошо. Я не читал. Я буду включаться время от времени. – Он повернул бронзовое колесико на стенке салона, и тесное пространство наполнилось завораживающими звуками грегорианского хорала. – Ну вот.

Его взгляд устремился в окно. Он закончил разговор. Мраморные памятники вздымались в синее небо. Мы пересекли Потомак и оказались в округе Колумбия. Президент извлек из портфеля какую-то книгу: это оказался роман Троллопа «Как мы теперь живем» – и чопорно пристроил на нос бифокальные очки. Мужской хор печально пел нам на латыни. Президент перевернул страницу. Вот он – человек, обладающий состоянием примерно в девятьсот миллионов долларов. Он уже забыл обо мне.

Мы провели день в разъездах по столице, останавливаясь на зарезервированных площадках под правительственными зданиями или позади них. Каждый раз нас дисциплинированно дожидался служащий и провожал в нужный кабинет. Вопросы были различными, встречи – недолгими. Каждый раз делались попытки заставить правительство принять решение или указ в интересах Корпорации. Я извергал из себя соответствующие отрывки документов, а Президент слушал и рассматривал кусочек пластыря на тыльной стороне руки. Рак кожи. Было множество почтительных кивков. Я не мог понять, доволен ли он моей работой или нет, потому что в машине мы почти не разговаривали друг с другом. Похоже, ему не нужно было, чтобы его развлекали – в отличие от некоторых начальников. Он ответил на несколько звонков. Короткие фразы, после которых он тихо опускал трубку. Он выкуривал по две сигареты в час и игнорировал инструкции и отчеты, предоставленные его сотрудниками, а также свежие газеты. Читая книгу, он поджимал и покусывал губы и время от времени сглатывал, словно получал информацию не глазами, а в виде глотков бульона по невидимой соломинке. Меня наполняло разочарование, Президент казался мне всего лишь хорошо одетым обывателем, а не таинственным титаном, заставлявшим Моррисона скрежетать зубами так, что они стерлись чуть ли не до десен. Напротив меня сидел ушедший на покой почтальон, вежливый краснощекий старикан в вязаном кардигане из публичной библиотеки, чей-то дедушка, увлекающийся рыбной ловлей на блесну. Меня явно подставили! Я пришел к убеждению, что Билз уговорил Моррисона выдернуть меня из команды переговорщиков.

Люди делают такое, они интригуют, они годами ждут удобного момента. Билз сообразил, что, если я не буду участвовать в переговорах с «Фолкман-Сакурой», у него появится возможность наладить с немцами отношения, которые позже окажутся полезными. Конечно, он знал, что я немного говорю по-немецки. Я бы смог умасливать служащих «Ф.-С.» на их родном языке. Это его тревожило. И вот почему. В 1974 году моя мать вычитала в «Уолл-стрит джорнал», что испанский, японский, китайский и немецкий – это языки будущего. Но, по мнению моей матери, испанский был языком уборщиц, а японский и китайский были просто невозможными – «лапшовыми» языками. Оставался немецкий. Ее первенец будет учить немецкий. У него оказался плохой слух, но хорошая память, так что он действительно выучил этот неуклюжий язык. Немецкий обладал немузыкальным зверством, который я со временем научился ценить. В колледже я даже продрался сквозь «Волшебную гору» Томаса Манна в оригинале. И теперь Билз наказывал меня за это.

Новые встречи. В конце дня мы переговорили с председателем сенатского Комитета по международным отношениям и моим двойником, начальником его администрации. Помощник провел нас по натертому паркету коридоров в один из дальних кабинетов офисного сенатского здания. Пока мы дожидались появления сенатора, я изучал убранство кабинета: рамки с ручками, которыми предыдущие президенты подписывали законы, внесенные сенаторами, непрослушиваемый телефон для прямой связи с Белым домом и руководителем большинства в Сенате, тома «Отчетов Конгресса США» в кожаных переплетах и особые часы на стене, которые с помощью специальных лампочек и звоночков показывали, находится ли Сенат на каникулах, собирается ли голосовать и есть ли там кворум.

– Через двадцать минут сенатор должен быть в зале, – отметил помощник, как только сенатор закончил обмен рукопожатиями.

Мы расселись по креслам. Я уже успел выучить протокол.

– Как вы помните, – начал я, – в прошлом июне мы получили от «Бразилсат» окончательное разрешение на размещение одного из наших телевещательных спутников над Бразилией.

– Да.

– Этот рынок быстро приобретает все большее значение для американских продуктов индустрии развлечений.

– Да.

– В нем использована новая технология никелево-водородных батарей, которые продлевают срок работы спутника. Его батареи имеют меньший размер и вес, – сказал я, словно зачитывая проспект. Помощник сенатора посмотрел на меня – мы оба понимали, что сенатор ни черта не смыслит в спутниках. – Нам хотелось провести проверку трансляции на определенных зонах обслуживания в Бразилии, и мы проделали большую подготовительную работу, планируя вывести спутник на околоземную орбиту к северу от Бразилиа.

Этот спутник был большим сверкающим жуком с хрупкими крыльями солнечных батарей, смотревших на солнце. В записке из моей папки говорилось, что на его создание и запуск на высоту 35,7 километра над Землей ушло 289 миллионов долларов. Эту сумму оплатили улыбающиеся инвесторы, которые в 1986 году купили облигации Корпорации во время капитализации спутникового проекта. Большинство коммуникативных компаний не имели собственных спутников, а покупали время непосредственно у спутниковых компаний. Но часто выгоднее быть не арендатором, а владельцем, так что мы приобрели несколько собственных спутников. Приближается время, когда их нельзя будет запускать. Цена трансляций возрастет, и нашим конкурентам придется платить, тогда как у Корпорации будет собственная техника.

– А потом, – продолжил я, – военно-воздушные силы Бразилии почти сразу же стали жаловаться, что сигнал со спутника Корпорации создает помехи их связи. Но диаграмма направленности нашей антенны была согласована. Видите ли, каждый спутник строится с заранее определенной трансляционной способностью, которая основана на его положении на орбите и с учетом зоны обслуживания на земле. Когда мы отказались изменить положение спутника, их военно-воздушные силы стали глушить его сигналы.

– Все это звучит очень знакомо, – сказал помощник сенатора.

– Я это понимаю, но мне необходимо напомнить ключевые моменты. – Мы ядовито улыбнулись друг другу. Я взглянул на сенатора. Его лицо было расслаблено, он явно о чем-то мечтал: о воскресных проповедях, оральном сексе, потерянном детстве – о чем угодно, только не о спутниках. – Помехи отразились на передаче данных со спутника на наземные объекты. Позвольте я это поясню. Чтобы избежать наложения сигналов, передатчики спутника переводят частоты получаемых сигналов в частоты отправляемых, и изменение частот передачи привело к тому, что спутник перестал направлять испытательные программы Корпорации...

– Это правда? – спросил сенатор, чьи мысли отстали от разговора на тридцать секунд. – Сигнал спутника создавал помехи?

Да. В папке говорилось, что зона охвата трансляции оказалась на 30 процентов больше разрешенной, чтобы обеспечить максимальный охват рынка. Однако об этом никогда не говорилось даже десяти постоянным лоббистам Корпорации, высказавшим свою «озабоченность» по поводу проблемы со спутником различным представителям президентской администрации, Администрации национальных телекоммуникаций и информации, Федеральной комиссии по средствам коммуникаций и Государственному департаменту.

– Нет, – сказал я. – Их информация ошибочна. Мы не выходим за пределы пятнадцати миль трансляционной полосы, оговоренной в соглашении.

– Тогда в чем дело?

Я ответил, что, по нашему мнению, бразильское спутниковое агентство «Бразилсат» дало задний ход. Возможно, местные инвесторы купили кого-то из руководителей «Бразилсат».

– Но, право, если бразильцы не хотят иметь ваш спутник у себя над столицей, они не обязаны его иметь, – заметил помощник сенатора, нарочито складывая руки.

– Для нас это очень большой рынок, – сказал я ему. – Мы хотим иметь к нему доступ. Сто шестьдесят миллионов человек. И мы могли бы купить этот спутник кое-где еще... – Я не стал добавлять, что сборка спутника проходила в собственном штате сенатора. Крупный оборонный подрядчик, большие деньги для Комитета политических действий. – К тому же мы собираемся в будущем году провести конкурс еще на два новых спутника.

Президент и сенатор слушали с отсутствующим видом.

– Нам необходимо, чтобы что-то было сделано в ближайшие несколько недель, – продолжил я. – Было бы очень удачно, если...

– Нет-нет, обещать что бы то ни было рано, – сказал помощник сенатора. – Я хочу сказать, что это требует времени. Нужно связаться с определенными людьми, узнать их позицию...

Он зажужжал о телеграмме американскому посольству в Бразилиа относительно неофициального запроса, страхуя своего босса от каких-либо обязательств и одновременно намекая, что какие-то действия будут предприняты. Он мне не понравился. Он был из тех людей, которые дважды в месяц стригут волосы: угодливый трутень, преданный пресс-агент, честолюбивый продажный умник. Государственная политическая система битком набита такими мужчинами и женщинами.

– ...или, если бы времени было больше, – продолжал помощник сенатора, – мы могли бы подумать о расследовании...

– Нам не нужно расследование, – вежливо перебил его Президент, наклоняясь вперед, словно ловя ухом какую-то ускользающую ноту, – нам нужно давление.

В комнате стало тихо. Потом сенатор и Президент переглянулись и кивнули. Каждый оценил реальные масштабы разговора, влияния и подоплеки. Они встали и пожали друг другу руки, покрытые старческими пятнами.

– Позвоните мне, если выберетесь этим летом на остров. – Президент дружески подмигнул сенатору. – Сыграем партию.

В коридоре Президент повернулся ко мне:

– Вы были слишком резки. Такие вещи делаются тонко.

– Мне следовало быть осмотрительнее.

– Вы полны желания добиться цели, – заметил он.

– Наверное.

Он спокойно смотрел на меня:

– Вас поэтому ко мне направили?

Я задумался над ответом.

– Вы хотели, чтобы вас ко мне направили? – спросил Президент прежде, чем я успел ответить.

– Нет, – сказал я. – Не хотел.

Я думал, что тут он что-нибудь скажет, но мы шли к машине молча. Тем не менее я взглянул на его лицо. Президент смотрел прямо перед собой, но в морщинках у его глаз появилась заметная складочка улыбки.

Мы не полетели регулярным рейсом на Нью-Йорк. Предания Корпорации гласили, что много лет назад в деловом полете Моррисон и Президент сидели в обычном салоне самолета, когда оторвался двигатель на крыле за иллюминатором Президента. Просто взял и отвалился. По рассказу Моррисона, Президент, смотревший в окно, видел, как это произошло. Он наблюдал за тем, как гигантский сверкающий турбореактивный двигатель падает, оторвав от крыла полосу металлической обшивки и оставив под крылом только исковерканное крепление. Президент посмотрел на часы, хладнокровно отметил время, повернулся к Моррисону и сказал:

– Если до сообщения капитана пройдет больше тридцати секунд, я больше никогда не буду летать.

Безымянный капитан сообщил об экстренной посадке только через четыре минуты, так что лимузин Президента доставил нас к «Метролайнеру», где мы прошли через таинственный боковой вход в задней части Юнион-Стейшн; минуя всех остальных пассажиров, стоявших за стеклянными дверями, мы попали прямо на платформу. Я догадался, что, конечно, «Амтрак» предусмотрел тайные входы для президентов, глав государств, крупных игроков. К тому времени, когда остальные начали посадку, мы уже заняли места.

– А почему не на вертолете? – спросил я. – Вы иногда им пользуетесь.

– Не люблю летать на них ночью, – объяснил Президент, морщась. – Большой риск. Вспомните, что случилось с сенатором Хайнцем и теми, кто работал на Трампа.

Мы устроились в полупустом вагоне с баром. Президент закурил и налил себе две мини-бутылочки шотландского виски, не разбавляя. Он дожидался этого целый день, и после первого глотка его лицо удовлетворенно размякло. Вокруг нас сидели другие пассажиры – в основном мужчины в костюмах. Некоторые пили и смеялись, другие негромко говорили что-то в телефоны, кое-кто смотрел в ноутбуки. В каждой группе я моментально находил лидера. Обычно он был самым старшим, и часто один из более молодых мужчин наблюдал за ним с пристальным вниманием. Такое иногда происходит среди мужчин. Столь многим из нас втайне отчаянно нужны отцы – даже когда мы достигаем среднего возраста. И часто мы находим их на работе.

– А мы действительно сможем заставить этих бразильских полковников не трогать наш чертов спутник? – спросил Президент.

Но, не дав мне времени на ответ, он пожал плечами. Это не имело значения. Кто-нибудь другой отыщет для Корпорации выход: я, Билз, Саманта, лоббисты, отдел по связям с общественностью – кто-то из нижестоящих. Президенту достаточно было только упомянуть о партии в гольф в разговоре с председателем сенатского Комитета по международным отношениям. Сейчас вся его работа, в сущности, заключалась именно в этом.

– Ну, Джек, расскажите мне о себе, – сказал Президент, ослабляя галстук и глядя в окно. – Кто вы, черт возьми, такой?

– Ну, – начал я, польщенный этим вопросом, – вы, наверное, знаете, что моя должность – вице-президент...

– Нет! Пожалуйста, не надо. Расскажите мне что-нибудь интересное, ради бога! – сказал Президент, помахав рукой. – Скажите, почему такой видный мужчина не женился снова.

Я повернулся к нему:

– Вы знаете о...

Он кивнул:

– Конечно.

– Вы знаете, что случилось с Лиз?

– Да. Мне сказали на следующий же день.

– На следующий день? – изумленно переспросил я.

– Я все еще кое-что знаю о том, что происходит в моей компании. – Он многозначительно улыбнулся. – Ну, так вернемся к моему вопросу: скажите, почему такой видный мужчина не женился снова.

– Не нашел подходящей женщины.

– Значит, у вас есть интрижки, – решил он. – Отличное старое слово «интрижки». Девица, комната в гостинице, сигарета у окна, закуски в номер.

Я попытался угадать, что в эту минуту делает Долорес. Может быть, укладывает Марию в кровать. А может – что-нибудь еще.

– У меня сейчас слишком много работы, – осмотрительно отозвался я.

– О, это не годится! – воскликнул Президент. – Жизнь коротка. Как-нибудь я изложу вам мою теорию интрижек. – Он негромко рассмеялся. – Как-нибудь. Однако я из вас ничего не могу вытянуть. Расскажите мне о вашем отце. Такие люди, как вы, любят говорить о своих отцах.

– Это неприятная тема.

Он поднял стакан и встряхнул виски, разглядывая его на свет.

– Почти все темы такие.

Выпивка привела его в приятное расположение духа, и ему хотелось, чтобы его развлекли. Позабавили. И я рассказал ему о моем отце, который уже больше двадцати пяти лет жил в одном и том же маленьком, обветшавшем, обшитом досками доме на севере штата Нью-Йорк – несчастный, склонный к самокопанию мужчина. Он не старался привлечь внимание посторонних к своему одиночеству и заброшенности, но эта аура окружала его, словно мешковатая куртка. Когда ему было двадцать лет, моя мать из-за аккуратного пробора в его волосах решила, что перед ней – мужчина с будущим. Так она мне рассказывала. Когда мне было четыре года, она попросила у моего отца развод.

– Она вышла замуж снова? – спросил Президент.

– Тут же.

Моя мать, рассказал я ему, была достаточно молодой, чтобы изменить свою жизнь. Она взяла меня с собой в большой дом своего нового мужа Гарри Маккоу, толстопузого мужчины, который безоговорочно полюбил меня. Мой отец, который в тот момент учился в семинарии, согласился на развод с одним условием: фамилия его сына останется прежней.

– Мой отец, Чарльз Уитмен, был прямым потомком Уолта Уитмена, – сказал я. – Он назвал меня в честь первого Уитмена, появившегося в Америке, – Джона Уитмена, жившего с 1602-го до 1692 года и приплывшего из Англии в 1640 году на корабле под названием «Истинная любовь».

Бородатый великий поэт был гомосексуалистом и не оставил потомства, по крайней мере такого, которое носило бы фамилию Уитмен. И это имя было единственной собственностью моего отца, имевшей хоть какое-то отношение к величию поэта. Больше ничего он мне дать не мог. Когда мне было лет семь, он показал мне полку, на которой хранил различные издания «Листьев травы», основных биографий и толстый томик «Карманного Уитмена». Позже он зачитывал мне сделанное поэтом трогательное описание старинного кладбища Уитменов на Лонг-Айленде. («Вот откуда ты родом, Джек, – сказал мне отец, – и ты должен всегда об этом помнить».) Читал он мне и рассказы Уитмена о выхаживании солдат, раненных во время Гражданской войны. Позднее отец настоял, чтобы я прочел длинные стихотворения. Только тогда я понял, почему отец потребовал, чтобы я сохранил имя предков: хотя, как мне казалось, Уитмен был больше репортером, чем поэтом, он обладал великим и верным сердцем – и мой отец это видел. Уолт Уитмен чувствовал чаяния и стремления народных масс. Моя мать хотела свободы, и ради того, чтобы избавиться от отца, готова была уступить его гордости. Так я остался Уитменом. Конечно, это – просто фамилия, которая ничего не значит, если вы не решите дать волю воображению и сказать, что по рождению я являюсь истинным американцем.

– Как чудесно! – сказал Президент. – Просто поразительно.

– Что именно?

– Что дальний потомок родни Уолта Уитмена оказался в числе руководителей крупнейшей медиакомпании Америки. Это такая чудесная ирония!

– Мой отец сказал нечто похожее. Он сказал, что это «подтверждает гибель почтенной республики».

– Ну, не надо слишком на него сердиться, – отозвался Президент. – Становясь старше, замечаешь такие вещи, видишь, как история формировала современность и как настоящее переходит в будущее. После пятидесяти лет постоянно ощущаешь движение времени – сквозь пальцы, так сказать. Я не ответил.

– Значит, ваша мать знала, что ваш отец будет неудачником, – размышлял вслух Президент, снова возвращаясь к моему происхождению.

– Да.

– Несмотря на его славное имя.

– Да, несмотря на это.

Я замолчал. Я знаю, что мать спасла нас обоих от жалкого и печального существования рядом с моим отцом. Позже он едва сводил концы с концами, будучи пастором в небольшой методистской церкви на севере штата, где ценилась не риторика во время воскресных проповедей, а бесконечное терпение, с которым всю неделю он выслушивал горести прихожан. Напротив, Гарри Маккоу был человеком без каких бы то ни было горестей, и если это означало, что его характер не был закален сомнениями в себе, то мою мать это не смущало: ей пришлось выслушать слишком много мучительных монологов моего отца. Мое первое воспоминание о Гарри – это как он трет надутый воздушный шар о свой свитер, после чего тот чудесным образом прилипает к потолку. Гарри с его большим пузом и большим членом все время смешил мою мать, зарабатывал хорошие деньги в своей страховой конторе, расположенной в центре Филадельфии, на углу Семнадцатой и Рыночной, и отправил меня и моих младших сводных брата и сестру в хорошие квакерские платные школы. Я легко принимал щедрые дары Гарри: уроки игры на фортепьяно, большой задний двор, где весной мы играли в мяч, когда он приходил домой с работы, многочисленные поездки в летний лагерь в пенсильванских горах Эндлесс, заметки с новостями, аккуратно вырезанные из «Нью-Йорк таймс» и положенные мне на прикроватный столик, на тот случай, если мне вздумается их прочитать. Каждую осень мне покупали новую школьную форму, которую моя мать выбирала в универмаге Джона Уонамейкера в центре Филадельфии, и пару футбольных бутс, которые я очень берег. На тринадцатилетие я получил велосипед с десятью скоростями, поездку в Европу со школьным оркестром, брекеты, доброжелательную, но твердую лекцию о том, что не следует делать девушке ребенка и садиться в машину с пьяным водителем, первую летнюю работу, подготовку к университету – все. Мне не на что жаловаться, у меня было достаточно счастливое детство, гораздо счастливее, чем у большинства. Гораздо лучше, чем у Лиз. Или у Долорес, если уж на то пошло.

Моя мать всегда говорила, что заключила «лучшую сделку в своей жизни». Удача не покидает ее и по сей день. Гарри обладал благожелательной хваткой, полезной для работника страховой компании, и предугадал, что эпоха Рейгана будет для него благоприятной. В течение пяти лет он вкладывал все свои деньги в акции, затем продал их и, выручив громадную сумму в августе 1987-го, снова вложил деньги в акции в следующем ноябре, заработав чуть ли не столько же. Потом он снова изъял деньги год спустя и вложил в ноябре 1991-го, оказавшись одним из немногих жителей Америки, идеально рассчитавших повышение котировок Рейгана – Буша. В 1988 году, когда рынок недвижимости был на пике, они с моей матерью продали большой дом в Мэйн-Лайн и переехали на американское кладбище слонов – в поселок пенсионеров во Флориде на берегу Мексиканского залива. Они были бездумно счастливы, достаточно богаты, чтобы жить в поселке с частной охраной, где самыми важными темами разговоров были гольф и отсутствие дождя. Моей матери никогда особенно не нравилась моя жена, она считала, что Лиз заключила удачный брак и не испытывала должной благодарности. Сейчас я редко звонил матери.

– Надо бы еще выпить.

Президент внезапно встал. Вид у него был разгоряченный, и он снял пиджак. Плечи у него были от природы прямыми, для своего возраста он держался очень уверенно. Никто не удивился бы, услышав, что он недурно танцует на балах. Через несколько секунд он уже возвращался по проходу между креслами, держа в руке новый стакан и ни на кого не обращая внимания. Он сел. Колеса поезда продолжали стучать, и спустя минуту я увидел, что Президент закрыл глаза и повернул голову к окну, за которым в сумерках проносились сельские пейзажи Мэриленда: городки, горы ржавых автомобилей и стиральных машин и безмолвно застывшие густые леса. Ветер от мчащегося поезда выворачивал наизнанку молодую листву. Начался дождь. Я мельком увидел мальчишку, сидящего на капоте пикапа: таким мальчишкой был бы и я, если бы остался жить с родным отцом. Присутствие отца в моем детстве было довольно призрачным, время от времени я ездил к нему в гости на автобусе, всегда без матери. И эти визиты напоминали мне о том, что моя жизнь могла сложиться иначе, я мог бы стать Джеком Уитменом, отличавшимся от меня худобой и более длинными волосами, а в остальном выглядевшим точно как я. Только жил бы он в маленьком городке штата Нью-Йорк, курил травку и работал на одной из крупных бензоколонок на шоссе между штатами. На его футболке было бы машинное масло, изо рта пахло бы табачным дымом, он любил бы мотоциклы и ни на что особенное не рассчитывал бы. Потому что, когда я навещал отца, именно такими были местные парни одного со мной возраста. То же самое произошло бы и со мной. В четырнадцать в них уже была горечь и грубость, и они все обо мне узнавали по тому, как я разговариваю и какие дорогие кроссовки ношу. Я участвовал в нескольких драках и побеждал примерно столько же раз, сколько проигрывал. Во мне присутствует тонкая, крепкая жилка подлости и рациональности – и именно там я ее приобрел. Я понимаю, что моя судьба изменилась навсегда.

Однако моя мать не доверяла судьбе и приложила все силы, чтобы я не стал таким, как мой отец. Я носил брекеты, меня научили читать страницы с котировками акций и пытались сделать практичным. В двенадцать лет мне удалили довольно крупную родинку с мочки уха, «потому что важно, каким тебя будут видеть люди», объяснила мать мне совершенно спокойно. Делалось все, чтобы отдалить меня от отца. Возможно, именно поэтому я все еще искал себе его – мой родной отец почти не заполнял этой ниши. Например, ноготь на ноге, похоже, лучше всего характеризовал его. Согласен, что это звучит странно. Но когда мой отец был мальчишкой, ноготь на большом пальце его левой ноги был каким-то образом изуродован, то ли прищемлен дверцей машины, то ли расплющен упавшим молотком – я причины не помню. После этого ноготь усох, стал коричневым, толстым, и отец ежемесячно состригал его с раздражающей аккуратностью. Он походил на кусок носорожьего рога размером с почтовую марку. В моей памяти осталась картина и из детства: мой отец в ванной нагибается над своим ногтем с дорогими швейцарскими кусачками для ногтей из нержавеющей стали, возможно единственным принадлежавшим ему предметом роскоши. Сказать, что он отстригал этот ноготь, было бы неверно, это слово подразумевает быстрое и небрежное действие, разлетающиеся повсюду кусочки ногтя. Он тщательно обрезал этот ороговевший кусочек и придавал ему форму, учитывая фасон своих ботинок и таинственные «нежные местечки», которые только он сам способен был отыскать. Он не любил, чтобы я за этим наблюдал, словно взглядом можно было повредить этот ноготь, и конечно же мне не разрешалось к нему прикасаться, настолько болезненными были расположенные под ним нервные окончания. Этот палец причинял ему боль каждый день в течение всей его жизни. Он больше не женился и даже, по-моему, не занимался сексом после того, как моя мать от него ушла. Казалось, будто этот палец предопределил неуверенные шаги моего отца по усохшей, несчастливой жизни.

Вот почему женитьба на Лиз, по моему мнению, навсегда сделала меня непохожим на отца. Он полюбил Лиз как дочь, которой у него никогда не было. В день свадьбы он отвел меня в сторонку и поздравил с тем, что на мои чувства не повлиял его катастрофически неудачный брак с моей матерью. У меня не хватило духа сказать ему, что я вообще не помню его брака с матерью и, больше того, именно ее неизменное счастье с Гарри Маккоу сформировало мой оптимистический взгляд на отношения мужчин и женщин.

Как единственный сын своего отца, я был обязан присматривать за ним, особенно когда как-то после церковной конференции мне позвонил епископ и спросил, каким мне представляется психическое здоровье отца. Его попросили уйти на покой досрочно, поскольку его проповеди не дарили прихожанам утешения или воодушевления. При этом епископ смог назначить ему весьма жалкую пенсию, пастыри обычно умирают бедными. Конечно, я был готов удовлетворить его потребности в деньгах, что и делал в течение последних десяти лет. Это не приносило мне особой радости, поскольку говорило только о том, что мой отец настолько неудачно распорядился своими финансами, что теперь зависит от кошелька сына. Когда Лиз убили, отец совсем сник, теперь он подозревал, что у него не будет внуков, что его великий род Уитменов исчезнет и что, кроме меня, о нем больше некому будет заботиться. Меня мало интересовали эгоистические причины горя моего отца. На похоронах я с ним почти не разговаривал. Это событие дало ему возможность на один день вернуться к исполнению своих профессиональных обязанностей, и он исполнил роль пастора, донимая друзей Лиз и моих знакомых своими соболезнованиями. Он не был мне ненавистен. Мне было ненавистно то, во что он превратился.

Дождь хлестал по окнам поезда. Дряблая кожа на шее заснувшего Президента свисала на воротник. Я подумывал о том, не позвонить ли Моррисону с одного из телефонных аппаратов в конце вагона, но не стал – на тот случай, если Президент проснется и догадается, кому я звонил. Эти двое мужчин уже много лет кружились в полном безмолвной ненависти танце. Дряхлеющему Президенту был уже семьдесят один год, а Моррисон в свои пятьдесят три был полон здоровья и энергии. Президенту нужны были деловая хватка и энергия Моррисона, чтобы продвигать новые идеи, тогда как Моррисону нужен был Президент, чтобы совет директоров одобрил его новые проекты. Президент посадил на места независимых членов совета своих старинных друзей и предусмотрительно блокировал избрание представителей от крупных пенсионных фондов, которые пытались пробиться в совет и донимали руководителей компании требованиями думать в первую очередь об акционерах, а не о себе. Если бы Президент пал в кровавой схватке, на Уолл-стрит узнали бы, что Корпорация находится в шатком состоянии и цены на акции могут обвалиться. Президент возглавлял Корпорацию очень долго, и на протяжении всего этого времени существовали всевозможные Моррисоны – гении статистики, генералы, продавцы мирового класса, дворцовые Распутины. Он использовал их, возвышал, высасывал их таланты и силы, а потом, когда они становились настолько влиятельными, что начинались разговоры о смене руководства, устранял. В конце семидесятых он заставил большую часть членов совета директоров подать в отставку, узнав, что они тайно обхаживали нового руководителя, который незадолго до назначения умер от инфаркта. Он создал и уничтожил полдюжины Моррисонов. И если Моррисон проиграет, то тридцать девятый этаж будет выпотрошен.

Сидя в поезде, я внимательно изучал Президента, как часто служащие изучают отцов своих корпораций. Все лица, особенно стариковские, имеют нечто гротескное. Глаза Президента демонически вращались под опущенными веками. Капилляры безумными красными зигзагами тянулись по его ноздрям, по обвисшим от старости щекам. Его рот приоткрылся. На потрескавшейся эмали зубов виднелись табачные пятна. Странно, но я испытывал к нему нежные чувства.

Позже, когда поезд пронесся мимо трущоб Северной Филадельфии, Президент открыл глаза, он все еще не протрезвел.

– Закончили? Правильно? – Он ждал, чтобы я ответил, но я не стал отвечать. – Те, кто позаботился о ликвидности и может перемещать свои ценные бумаги, будут в порядке... В ближайшие два года самые большие деньги будут в Гонконге... А вот остальные... Хмм... – Он посмотрел сквозь залитые дождем окна на резкий свет промышленных районов Нью-Джерси. – Столько народу... так и не получат и даже не узнают, что случилось... Почему чернокожие – такой страдающий народ? Я спрашиваю себя уже тридцать лет... Почему мы, как общество, так их ненавидим? Столько тревоги... это... хмм... у меня самого есть внуки... Все будет гораздо хуже, чем казалось. – Он повернул голову и посмотрел на меня. – Правительство мертво, вы это понимаете, – все те люди, с которыми мы сегодня разговаривали? Они плывут по реке брюхом вверх, им нельзя доверять... Эти люди, хмм... Простите, бывает, когда я пью... Силы слишком большие, почему британский фунт и был раньше валютой всех торговых наций. А-хм! – Разрозненные лучики света скользили по складкам его обвисших щек. – Люди говорили, что фунт будет безраздельно править пятьсот лет. Он продержался пятьдесят. Потом доллар. Никто не думает о китайцах, на что они способны...

Он снова замолчал. Шли минуты. Наконец поезд скользнул под землю, в Манхэттен, остановился, и мы сошли. Эскалатор был сломан, так что пассажиры в изнеможении тащились вверх как паралитики, с бессознательной четкостью обходя вонючую женщину лет пятидесяти с несколькими болячками на щеке, лежавшую на цементе. Ее не сочетающиеся между собой юбки задрались, открывая отвратительную картину.

– Вот она, Америка сегодня, – проворчал Президент.

Я замедлил шаги, подстраиваясь под него. Мы нашли его личный автомобиль, дожидавшийся его у вокзала. Оказавшись в полумраке, Президент взял пульт и включил экран. Он прокрутил алфавитный список компаний, добрался до Корпорации, проверил цену ее акций на момент закрытия биржи. Она увеличилась на три пункта, что было заметным скачком. Любой владелец, скажем, тысячи акций Корпорации сегодня лег спать, став богаче на три тысячи долларов, ничего не сделав. Возможно, кто-то скупал акции, ожидая сделки с «Фолкман-Сакурой». Или просто какой-то крупный официальный инвестор решил, что наступил удачный момент, чтобы сыграть на акциях Корпорации. Однако Президента это, похоже, не заинтересовало, и, отключив экран, он нагнулся к водителю, чтобы сказать ему несколько слов.

– Сейчас будем, сэр, – ответил тот, исполнительно кивнув.

Большой автомобиль свернул к центру города на одну из авеню, набрал скорость и был подхвачен яркой рекой такси. Мы мчались мимо корейских лавок, мимо витрины зоомагазина, где щенята отчаянно царапали стекло, мимо служащих из офисов, припозднившихся с возвращением домой, и длинной очереди в кинотеатр, стоящей под яркими огнями козырька.

– Это – наш, – пробормотал Президент, указывая на рекламу фильма.

А потом мы остановились у частного клуба и вышли. Президент оставил плащ в машине. Водитель отъедет чуть дальше, запрет двери и будет дремать.

– Лэкли устроил вечер, – сказал Президент, имея в виду нашего представителя в Ситибанке, которому Корпорация была должна восемьсот миллионов долларов. – Кое-какие ритуалы положено соблюдать.

Войдя в мраморный вестибюль, он стряхнул с себя усталую сонливость и снова ожил, игриво улыбаясь хозяйке вечера, яркой женщине лет шестидесяти, которая, по слухам, когда-то спала с Джоном Кеннеди. Президент вежливо прошел в зал, раздавая улыбки и обмениваясь рукопожатиями. На женщинах были яркие камни, на мужчинах – дорогие ботинки, но богатство не так бросалось в глаза, как пять лет назад. Несмотря на веяния времени, присутствующие много пили. Мне не хватало Лиз. Будь она здесь, она взяла бы меня за руку. Лиз провела юность, разделывая живых омаров в отцовском ресторане. Она прошептала бы мне: «Джек, давай сбежим отсюда, пока не стало страшно», – и мы бы пошли благодарить хозяина дома. А потом, в такси, сплетничали бы всю дорогу домой и моя рука лежала бы под пальто у нее в промежности. Я взял с бара бокал, а когда обернулся, Президент уже сидел среди гостей на ампирном диване ценой в шестьдесят тысяч долларов – с резными ручками, толстыми, как стволы деревьев, и подушками, мягкость которых была сравнима с крабовым суфле, подававшимся на серебряном подносе. Я изобразил на лице должную степень удовольствия и начал вести обычные разговоры. Женщины были красивыми и удивительно неинтересными, и я выскользнул в поисках телефона, надеясь, что Долорес позвонила и оставила мне сообщение. Я набрал свой номер и ввел код для считывания сообщений с автоответчика. Я не услышал ничего, а мне хотелось услышать голос Долорес, хотелось... Мне хотелось ее трахнуть. Наверное, это правда.

Когда прошел требуемый правилами вежливости час, Президент сделал мне знак, что готов уйти. Когда мы вернулись в лимузин, он проинструктировал водителя так быстро и небрежно, что я понял: он назвал адрес, который водителю был хорошо знаком. Пять минут спустя мы остановились перед многоквартирным домом и вышли.

– Когда-нибудь здесь бывали? – спросил он, шагая впереди меня.

– Нет.

– Но адрес вы узнали.

Я посмотрел на номер на полосатом навесе:

– Нет.

– Вы правда не знали об этом месте?

– Не знал.

Похоже, он остался этим доволен.

– Ну, тогда позвольте старику кое-что вам показать.

В доме швейцар кивнул Президенту, и мы поднялись на десятый этаж. Когда двери лифта открылись, мы вышли в небольшой и малопримечательный холл и остановились напротив закрытой двери.

– Обычно нужна минута или две, – сказал Президент.

– Для чего? – обеспокоенно спросил я.

Он посмотрел на меня. «Не говори глупостей», – подумал я.

– Чтобы нас впустили.

– А откуда там узнают, что мы здесь? Им снизу позвонят?

Его глаза смеялись.

– Узнают.

В эту секунду дверь открылась, и нас встретила привлекательная рыжеволосая женщина в шелковом халате. Она провела нас в небольшую гостиную, которая своим дорогим и элегантным убранством напоминала комнату для ожидания в закрытых банковских отделениях на Парк-авеню. Старинные английские часы пробили одиннадцать. Президент чуть заметно покачивался, а на его лице я прочел нетерпеливую жажду. Он закурил, не потрудившись найти пепельницу.

– Мне нравится ваш сегодняшний галстук, – сказала женщина с британским выговором. Они улыбнулись друг другу, а потом она нажала несколько кнопок на телефоне, что-то прошептала в трубку, выслушала ответ и спросила: – Вы хотели бы, чтобы к вам сегодня присоединилась мисс Наджибулла или мисс Чунхавен?

– Мисс Чунхавен.

– А джентльмену, сэр?

– Я предположил бы, что мисс Наджибулла скрасит его вечер.

– У него есть какие-нибудь... пожелания?

Президент повернулся ко мне:

– Какие-то пристрастия, которые вам хотелось бы удовлетворить, Джек?

Я все еще пытался сообразить, что происходит.

– Нет, – ответил я, чтобы не рисковать.

– На ваш счет? – спросила женщина.

– Безусловно, он мой гость.

– Он новый гость?

– Уверен, что все будет нормально.

– Мы будем следовать обычному порядку, конечно. – Она тепло улыбнулась мне, а затем повернулась к Президенту. – Обычный конверт в комнате?

– А-а-а, да, – ответил Президент. – И я примерно час назад переключился на ром, так что лучше пусть будет и он.

Женщина исчезла. Теперь я понял.

– Всех новеньких проверяют, – объяснил Президент. – А девочек проверяют каждую неделю. Но они в порядке.

Его отношение вызвало у меня раздражение. Я сомневался в том, чтобы кто-то из его знакомых умер от СПИДа, для него это была абстракция. Но не для меня. Я потерял уже полдюжины однокурсников. И больные СПИДом заполнили подземку, прося милостыню.

– Как я могу быть уверен? – спросил я. – Я хочу сказать, всем известно, что проститутки...

– Можете быть уверены.

– Почему?

– Потому что, – ответил он с гордостью богача, – это, наверное, самый дорогой бордель Америки.

Нас провели в устланную ковром раздевалку, где оказалось около тридцати широких шкафчиков с двумя отделениями, вроде тех, которые устанавливают в раздевалках для спортсменов-профессионалов. На каждом была небольшая медная табличка с выгравированными инициалами, и в каждом, помимо одеколонов, туалетных принадлежностей, гребней и щеток для волос, находились еще махровый халат и несколько полотенец, все – густого красно-коричневого цвета. Напротив каждой кабинки стояло кожаное кресло. В нескольких шкафчиках были аккуратно развешаны деловые костюмы. Появился служащий в белом халате. Президент ободряюще кивнул мне. Служащий увел меня в небольшой кабинет, где попросил закатать левый рукав рубашки. Он протер мне сгиб локтя спиртом и умело набрал в пробирку немного крови, после чего попросил меня подписать бланк согласия на проведение анализа.

– Сколько времени нужно для получения результата? – спросил я у него.

– Десять минут. У нас лаборатория рядом.

Я с трудом мог этому поверить. Когда еще была жива Лиз, я застраховал свою жизнь и сдавал анализ на СПИД. Результата пришлось ждать несколько дней.

– Я не слышал, чтобы анализ делали настолько быстро...

– Обычный анализ – это ТИФА. Если он оказывается положительным, то проводится перепроверка методом «иммунного блота», – ответил лаборант. – Но мы ушли вперед. Мы применяем новый метод, которым пока пользуются только некоторые частнопрактикующие врачи.

– А кто проверяет кровь? Кто смотрит в микроскоп или что там еще?

– Я.

– А какая у вас подготовка? – недоверчиво спросил я.

– Защитив диссертацию, – ответил он, отрывая взгляд от пробирки с кровью, – я пять лет работал в Центре контроля заболеваний в Атланте. Если хотите, я могу рассказать подробно.

Пока мы ожидали результатов, Президент показал мне парную и сауну.

– У многих нет времени на любовниц, – объяснил Президент. – И им... гм... ни к чему обуза. А они создают такие неудобства! Один раз у меня была девочка, которая... ну, это долгая история. Но любовница – это сплошные проблемы. Господи, надо бы выпить рому. Мы ограничили число членов двадцатью пятью. Тут так спокойно. А-кхм! Прошу прощения. По правилам стать членом можно только после пятидесяти, но гости могут быть моложе. Некоторые хотели приводить сюда сыновей, так что мы записали это в правилах. Ежегодный взнос составляет примерно сто тысяч. Сюда не включена плата за услуги. Каждый год освобождается несколько вакансий, обычно если кто-то умирает. Новых членов принимают только по рекомендации. Мы все друг друга знаем.

Он показал мне небольшой плавательный бассейн и тренажерный зал. В дальнем конце сидели несколько мужчин со стаканами. Когда они посмотрели в нашу сторону, Президент кивнул им. Повсюду царила чистота, как в операционной. Потом он указал мне на коридор с дверями:

– Там находятся комнаты. Я доволен управляющими клубом. Каждый год они берут десять новых девочек. Каждая девочка работает по нескольку вечеров в неделю. Они не переутомляются. Им очень неплохо платят, так что им не нужна другая работа. Они нас изучили, знают, что нам нужно. Иногда – только массаж или купанье... А тем, кто постарше, нужна только помощь, чтобы забраться в сауну. – Он засмеялся, показывая, что не похож на них. – На большее они в свои годы уже не способны. Одному члену у нас почти девяносто. Поразительно.

Служащий нашел нас и кивнул мне.

– У вас все в порядке, сэр, – сказал он, словно служащий, паркующий машины у ресторана.

Мы с Президентом вернулись в раздевалку, и он показал мне шкафчики для гостей. Мне дали понять, что я должен переодеться в чистый халат. Я это сделал, хотя и не без обычных опасений и смущения. Мне было неловко оказаться голым перед какой-то незнакомой женщиной. И, словно мы были в общественной пляжной раздевалке на Лонг-Айленде, я тревожно спрятал часы и бумажник в вонючие носки, как всегда подумав, что возможный вор может побрезговать в них копаться.

Спустя минуту появился Президент, завернувшийся в полотенце. Загар у него был свежий, а на плечах и груди видны были полоски пластыря: несомненно, новые следы от удаления раковых опухолей кожи. На спине у него были заросли седых волос, ноги искривились, как это бывает у стариков.

В этот момент вошла удивительно красивая азиатка в белом халате и взяла Президента за руку. Ее невозмутимость меня поразила. У нее была худенькая фигурка, почти детская, и она могла быть тайкой, филиппинкой или плодом какого-то редкого смешения рас. Она кокетливо прошептала что-то Президенту на ухо. Было совершенно ясно, что они знакомы. Она повела его по коридору.

Я остался в раздевалке, но почти сразу же появилась мисс Наджибулла, тоже необычайно привлекательная, со смуглой кожей, очень длинными черными волосами и четкими линиями носа и лба. Я решил, что ей не больше двадцати двух лет. Она привела меня в одну из комнат и закрыла за нами дверь. В комнате был бар с напитками и огромный стол для массажа, высоту которого можно было менять.

– Откуда вы? – спросил я, чтобы нарушить молчание.

– Я родом из Афганистана.

Она говорила с очень сильным акцентом. Видимо, она прожила в Соединенных Штатах всего несколько месяцев и ее внешность уготовила ей такую долю.

– Мне надоела война, и я приехала сюда. Пожалуйста, – она изящно взмахнула рукой, – сначала вы ложитесь сюда.

Я лег на живот, и она стала разминать мне плечи.

– Большое напряжение, – сказала она. – Вы очень напряжены.

– Да.

– А теперь здесь, – прошептала женщина, и ее волосы упали мне на шею.

Она перевернула меня на спину и стала пристально изучать. Сначала я решил, что не стану этого делать. Она держалась чуть отстраненно. Это была работа. Несомненно, Президент выбрал не случайно другую женщину. Но я передумал. Она была мне доступна. И это сулило большие перспективы. Она делала то, что я ей говорил. Одно, потом другое. Я не свинья, но я воспользовался случаем. Лиз была бы возмущена, но в то же время поняла бы. У женщины были великолепные упругие ягодицы и плоский живот.

Позже мисс Наджибулла спросила, может ли она сделать для меня еще что-нибудь, а я поблагодарил ее и отказался. Она ушла. Несомненно, чаевые были включены в счет. Я надел халат, выскользнул из комнаты в коридор и осмотрелся. Хромированные ручки комнат не имели запоров, возможно, для того, чтобы женщины не могли оказаться там в ловушке с одним из клиентов. В коридоре я увидел голого мужчину за пятьдесят, на котором были только сандалии и запотевшие очки. Я узнал в нем младшего сына самого богатого владельца недвижимости в городе, маразматического девяностолетнего старика. Он был довольно низким и толстым, с кожей цвета вареного окорока и пеной рыжеватых волос внизу живота. Под крошечной пуговицей его члена между ляжками обвисшим маятником болталась пара бычьих яиц, что характерно для стареющих мужчин.

– Мисс Перл! – позвал он растерянным детским голосом, не замечая, что я прошел мимо. – Мисс Перл!

Я пошел дальше по коридору.

– Пониже, лапочка, – послышался голос Президента из-за какой-то двери. Гортанный голос довольного мужчины, лежащего на спине. – Угу, спасибо, лапочка, очень приятно. Еще ниже. Да, так... Это очень... очень приятно... Не хочу пролить ром. Да, вот так, сделай это для папочки. – Он лихорадочно засмеялся. – Так... ммм, ммм! Вот тебе сотня. А потом... Дай-ка я еще... а-а... да! Так, ммм, ммм. Вот и еще сотня. Две сотни за десять секунд, сможешь купить хорошие туфельки.

Она ответила вполголоса, слишком тихо, чтобы я смог что-нибудь разобрать.

– А теперь здесь, – прохрипел Президент. – Я... эй, я это потрогаю. Крепче, лапочка, сделай это папочке, сделай! Хорошо!.. Чуть-чуть... мммн, ммммн, ха, ммм... Очень, очень славно, и сколько получилось? Восемнадцать сотен? Мы можем... ух! хорошо... моя рюмка, спасибо... Славная, славная ночка, приятный вечер, просто прелесть... А теперь давай-ка...

Они что-то делали с сотенными купюрами. Завернутый в полотенце, я прошел на цыпочках в раздевалку и долго стоял под горячим душем. Спустя несколько минут я был уже почти одет – и тут вернулся Президент. Я повернул голову и увидел его у писсуара в красно-коричневом халате. Он стоял перед белым фарфором, думая, что находится в одиночестве, и терпеливо дожидался, когда польется моча, зажав во рту сигарету. Он стоял ко мне спиной, говорил сам с собой и напевал, не пытаясь передать мелодии, не меняя тона – просто производя странную вибрацию, словно кто-то пропустил через пломбы в стариковских разрушенных зубах низкочастотный ток.

– ... Ааа, ублюдки, резвые ублюдки, хрррмммм... не подлежащие досрочному выкупу облигации всех нас убьют, хммм, и еще мммхрммм... – По его взгляду я понял, что он обследует свой член, оценивает его с интересом, словно надеясь, что тот все сделает. Или может быть, он смотрел на него с благодарностью за недавние достижения. Струйка синего дыма от его сигареты поднималась вверх, а губы продолжали двигаться. -...о, хммм, эта женщина любит красивые туфли, пару сммм... Греки были гении, слали вестников с сообщением о войне... хмммгрммм... Гении тактики...

Тут он инстинктивно поднял голову, словно почувствовав холодное прикосновение сквозняка, и обернулся. И увидел меня, молодого мужчину, завязывающего галстук.

– Что? Вы? - спросил он с неожиданным испугом, словно увидел нечто страшное, и его голос гулко разнесся по отделанному мрамором туалету. – Что? Так быстро закончили, а?

Я ничего не ответил. С того момента, когда несколько часов назад мы с ним сошли с поезда, он выпил десять или пятнадцать стаканов. Я не понимал, как он вообще стоит на ногах.

– Ахх, конечно, это все совершенно... Они выбрали вас, решили, что вы – вестник! – пьяно воскликнул Президент. Его глаза были красными и остекленевшими. – Я это вижу, ааахммм... Они считают, что вы сможете сказать мне что-то такое, что остальные не смогут... Не надо думать, будто я это не знаю, не увидел в ту же минуту... Моментально заметил опасность. – Он качнулся вперед, чуть не упав. – Ну, это все хорошо... хммм... я знаю новости, то есть я их знаю, так?.. Вы кажетесь приличным парнем, говорили с сенатором довольно... но этого я и ожидал... такое... они могут послать хоть сотню парней! Это не сработает. Это слишком масштабно, никогда не делали... Различия языков, компьютеры, долговое бремя. Ужасно. Сплошной кошмар. Я потратил почти пятьдесят лет... Молодежь вроде вас не знает страха. Они могут дурить вас, парней, вы об этом не задумывались? – Он замолчал. Он сверлил меня своими глазами. – А что, если у них за кулисами ждут японские банки? Например, «Дай-Ичи Каньо»? С активами в полтриллиона долларов? Или банк «Сумимото» или «Санва»? Вы знаете, что семь крупнейших банков мира – все как один японские? Не думайте, будто у них нет денег... Умники ушли до обвала рынков в Токио. Они сидят на миллиардах и просто купят нашу компанию, мистер Джек Уитмен, человек без страхов... эти гаденыши найдут пятьдесят миллиардов и просто купят нас, меня и... так что. – Он нелепо пошатнулся и выпрямился. – Так что доставайте свои крылатые сандалии, потому что я... не... – Президент споткнулся и ухватился за писсуар, чтобы не упасть. – Не пытайтесь даже... даже не пытайтесь уговорить меня на что-то... Я могу быть гадким сукиным... я задолбаю вас, я задолбаю Моррисона, я... Вот! - Он снова посмотрел в писсуар и понял, что мочится. – Вот она!

Президент запахнул халат, выплюнул окурок на пол, словно юный бандит, и, прихрамывая, вышел из раздевалки. Я стоял на влажном мраморном полу, стараясь вспомнить его гневные, пьяные предостережения. Он не потрудился спустить воду, словно его золотистая жидкость была отметиной слишком ценной для того, чтобы ее смывать.

Глава пятая

Я не способен думать без кофе, и на следующий день рано утром я стоял перед своим домом в синем костюме и зеленом галстуке и пил третью чашку, безуспешно пытаясь осознать то, что происходило накануне вечером с Президентом. От недосыпания у меня болела голова, и я стоял отупевший и слегка встревоженный. Только-только, торжествуя, распустились тюльпаны – красные как кровь. Несколько чистеньких пятиклассников пробежали мимо, спеша в «Беркли-Кэрролл», частную школу по соседству, обучение в которой стоило около десяти тысяч баксов в год. В нее пошла бы и моя дочь. Мне пришло в голову, что Президент намеренно привез меня в свой клуб. Но для чего? Чтобы продемонстрировать свою потенцию? Чтобы запугать? Мне придется предусматривать его попытки управлять мною. По улице шла троица бездомных. Один из них вез тележку, нагруженную жестяными банками, обрывками бумаги и кучей других вещей. Они знали расписание мусороуборочных машин и ходили за добычей, пока мусор еще не увезли. В доме зазвонил телефон.

– Кто эта женщина? – заорал Ахмед, когда я поднял трубку. – Нет! Я не хочу знать, нет времени на разговоры. Мне просто надо, чтобы ты немедленно приехал. Кто-то разнес к чертям мое здание! Мой бригадир позвонил мне две минуты назад и сказал, что дверь дома открыта...

– Подожди, подожди! А где Долорес и Мария? – прервал я его, ничего не понимая.

– Не знаю! Что-то случилось. Они могут быть здесь! Здание очень большое...

– Вы не можете их найти? Наступила пауза.

– Если есть проблема, мой друг, – проговорил Ахмед медленно, с угрозой в голосе, – то решать ее будешь ты, а не я.

– Подожди минуту, Ахмед...

– Просто приезжай как можно... – Он повесил трубку, оборвав самого себя.

Когда я приехал, Ахмед в переливающемся итальянском костюме яростно расхаживал перед домом, держа в руке женскую туфлю. Туфлю Долорес. Его рабочие стояли в стороне: было ясно, что работа не начиналась и что рабочие не смели обратиться к нему, когда он в такой ярости.

– Наконец-то! – прорычал он, и в эту секунду я понял, что дружбы, длившейся более пятнадцати лет, больше не существует, несмотря на то, что мы с Ахмедом носили друг друга на закорках во время выматывающих футбольных тренировок, которые придумывали для нас тренеры. Внезапно мы резко и навсегда стали друг для друга чужими.

Он схватил меня за воротник пиджака и отбросил к стене.

– Слушай, траханый ублюдок! Я только что обнаружил, что дверь моего здания была открыта ночью на пять часов! Любой траханый ублюдок мог украсть мое оборудование! У меня тут крутятся миллионы долларов, принадлежащих инвесторам! – Мне в лицо летели брызги слюны. – Если что-нибудь случилось, виноват будешь ты! Я не знаю, где эта баба и жива ли она. Но лучше бы ее в доме не было! Если она там лежит мертвая, то найдут ее тело не там. Ты это понял, Джек? Тебе ясно? – Он приблизил свое лицо к моему, и я разглядел тонкую паутину розовых вен в его глазах. – Так что сейчас мы с тобой немедленно займемся именно этим, и клал я на твои важные деловые совещания! Мы пойдем туда, наверх, и посмотрим, что случилось. Только ты и я.

И с этими словами он впихнул меня в железный проем, закрыл калитку и повернул ключ. Я оказался запертым. Он повернулся к своим людям:

– Санджей и Бокту, идите сюда.

Низкий смуглый переводчик с угольно-черными глазами и волосами, которого я уже видел, и еще один человек – тощий сутулый мужчина лет сорока с сосредоточенным выражением лица и с тревожными морщинами вокруг глаз – отделились от группы рабочих. Я смотрел на них из-за калитки.

– Нам нужно найти Долорес и Марию, – обеспокоенно воскликнул я. – Пошли!

Но парадом командовал Ахмед. Заставив Санджея переводить, судя по всему, с какого-то индийского диалекта, он стал допрашивать второго мужчину.

– Что случилось? – спросил он.

– Мистер Ахмед, Бокту говорит, что делал свое дело, каждый час обходил все этажи. Он вышел на улицу покурить и запер калитку, а какой-то мужчина подошел к нему и начал говорить... – Второй мужчина встревоженно перебил его, размахивая смуглыми высохшими руками. – И он говорит, что они перешли улицу, чтобы выпить стаканчик джина. Мужчина платил за выпивку...

Ахмед швырнул кусок доски в стену.

– Спроси его, почему бедняк пьет джин в баре, когда ему платят за то, чтобы охранять мое имущество!

Последовали какие-то настойчивые объяснения и уточнения, но тут сторож несколько утратил ход событий, потому что, по его словам, в следующий момент он уже лежал в соседнем переулке со связанными за спиной руками. Ключи у него пропали, а утренний грузовик с хлебом гудел ему в лучах рассвета, требуя освободить дорогу. Мужчина пролепетал еще что-то.

– Ему очень жаль, – объяснил Санджей. – Он дает слово...

– Ты скажешь ему, что он уволен и что я не заплачу ему за последнюю неделю, – немедленно заявил Ахмед, с отвращением взмахнув руками.

Переводчик передал его слова, и второй мужчина тут же упал к ногам Ахмеда и стал умолять его, в смертельном ужасе обхватив его колени. Он хватал горсти пыли и совал их себе в рот. Он плакал.

Я ощущал только ярость.

– Ахмед! – завопил я. – Нам нужно искать Долорес и Марию. Их могли ранить, их могли...

Санджей продолжал переводить Ахмеду с певучим индийским акцентом:

– Бокту говорит, что у него нет денег и что у него пять маленьких детей. Он умоляет вас сжалиться над ним. Он говорит, что не знал, что в здании мадам.

Ахмед освободил свои ноги из объятий сторожа.

– Ты скажешь ему, что его мольбы – позор для него как отца и мужчины.

– Вы – хозяин, – сказал Санджей, – но я думаю, что он слишком сильно наказан.

– Ты передашь ему мои слова, иначе тоже будешь уволен.

Санджей перевел, и Бокту, секунду поколебавшись, выпрямился и быстро зашагал прочь. Тем временем Ахмед открыл железную калитку, которая преграждала мне путь.

– Заприте за мной и не давайте никому войти или выйти, пока мы снова не вернемся, – приказал Ахмед рабочим. – Если приедет полиция, скажете им, что у вас нет ключа и что вы должны позвонить мне, чтобы я его привез. Потом вы позвоните мне домой, а меня там не будет, и вы скажете, что не знаете, что делать. Санджей, ты идешь с нами.

А потом, затащив меня в пыльный полумрак здания, он добавил:

– Это ты виноват, что мужчина остался без работы, Джек, а не я! У него не было ни одного плохого дежурства. Я увольняю его, потому что должен, это урок для остальных, но устроил это ты. – Мы нырнули в узкий коридор. Громадные чугунные трубы отопления шли по одной стороне, их асбестовая изоляция была порвана и растрепана, и опасные для здоровья волокна горками лежали на полу. – Ты знаешь, насколько большое у меня здание?

Ахмед возмущенно смотрел на меня.

– Какое это, к черту, имеет сейчас значение, Ахмед? – гневно ответил я. – Мы ищем...

– Нет, конечно, ты не знаешь, Джек. Ты ведь только перекладываешь у себя в кабинете гребаные бумажки! Такие, как ты, понятия не имеют о реальности. Это не один из твоих журналов с продажной женщиной на обложке. Это – девяносто пять тысяч квадратных футов, и мы осмотрим каждый, если понадобится. Ты не понимаешь, сколько мне пришлось работать. – Он уставился на меня, и на секунду его гнев испарился, и его лицо показалось мне усталым почти до изможденности. – У меня три японских банкира, и они ставят жесткие условия, соглашаются только на аннулируемый заклад. Они хотят перевести свои деньги обратно в Токио, купить землю, пока она там дешевая. Может, ищут более выгодные вложения. Мне каждую неделю приходится лизать им задницы. Вежливо так лизать. Мне нельзя терять время, нельзя терять деньги.

В конце коридора Ахмед открыл огромный распределительный щит и включил свет во всем доме. Мы обошли первый этаж, поспешно заглядывая под брезент, в недостроенные чуланы и вентиляционные ходы. По рассказу сторожа, нарушитель вошел в здание через заднюю дверь. Он наткнулся на меньшую из двух собак на площадке второго этажа, на внутренней пожарной лестнице. Ахмед решил, что ротвейлер просунул голову между стальными прутьями решетки, облаивая нарушителя. Поднимаясь по лестнице, нарушитель нанес собаке один или несколько ударов, работая руками, словно теннисист, производящий подачу. Рядом валялся кусок трубы, один конец которой был липким от крови. Собака упала, свесив лапы и нос с края лестницы. Капающая кровь собралась внизу небольшой липкой лужицей. Потускневшие глаза псины смотрели на меня, словно глаза химеры, как будто она просила прощения за то, что не помешала мужчине напасть на Долорес. Что это за человек, с ужасом думал я, который способен убить обученного ротвейлера?

– Это была отличная сторожевая собака и стоила не меньше тысячи долларов, – сказал Ахмед. – Так ты знаешь, кто этот человек? Человек, который хочет эту женщину? Он должен очень сильно ее хотеть, – уязвил он меня. – Все мои люди говорят, что она очень красивая. О да, она должна быть очень красивой. Отличная любовница. Мягкая, как масло, горячая, как... – Он повернулся ко мне и с горьким сарказмом спросил: – Ты хотя бы ее трахнул, а, Джек?

Он не стал дожидаться ответа. Следом за переводчиком мы взбегали на каждый этаж, поспешно проверяли все комнаты и ниши, метались мимо прожилок штукатурки на стенах и электрических проводов, вившихся по потолку. Мы не находили ничего – только распахнутые двери. Ахмед хватал меня за плечо, словно обезумевший учитель, требуя, чтобы я засвидетельствовал ущерб, нанесенный его драгоценному ремонту, но я вырывался и бежал дальше, зовя Долорес. Ответа не было. А потом, на верхнем этаже, ступени закончились, и я остановился перед рядом полукруглых десятифутовых окон с видом на север, на Вашингтон-сквер, на башни Центра международной торговли, всегда внушительные и великолепные. Все окна были разбиты.

– Ох, нет! – сказал у меня за спиной Ахмед. – Каждое по тысяче долларов!

А потом мы вбежали в пентхаус, где ночевали Мария и Долорес. Дверь была открыта, а стена рядом с ней была разрушена. В ней была дыра размером с тыкву, достаточно большая, чтобы сквозь нее мог протиснуться мужчина. Ковер был усеян белыми кусками отбитой штукатурки.

– Он не смог открыть гребаного замка «Медеко» и пробил стену, чтобы зайти! – сделал вывод Ахмед. – Пятьсот долларов ущерба от одной только дыры.

Мы открыли дверь. Я до тошноты боялся, что мы найдем труп. Женская щетка для волос валялась в центре комнаты рядом с парой розовых трусиков-бикини с обычными пятнами, вывернутых наизнанку. Где они? Я скользнул взглядом по матрасу, стоявшему в углу, телефону, немногочисленным мелочам. Десяток цветных карандашей – словно яркие палочки были рассыпаны по ковровому покрытию. Некоторые из них были сломаны, раздавлены ногами. А потом я увидел нечто, заставившее меня замереть: такая же наполовину заполненная банка воды, какую я видел в жалком гостиничном номере Долорес, бережно поставленная на перевернутую коробку. Я ничего не понимал.

– Квартира пуста, – сказал Ахмед, толкая меня перед собой.

И тут мы услышали оклик Санджея:

– Мистер Ax-мед! Мистер Ах-мед!

– Он на лестнице, которая ведет на крышу, – сообщил мне Ахмед.

Мы поспешно поднялись по лестнице на покрытую толем крышу, вынырнув под яркое утреннее небо. Ахмед подобрал женскую туфлю без каблука: она была парой той, которую он нашел чуть раньше на улице.

– Я не понимаю, – сказал я. – Где они?

Мы быстро осмотрели большую крышу. Рабочие Ахмеда уже начали отдирать дюжину слоев ветхого толя, потрескивающего под ногами, заменяя его новым прочным толем, который они закрепляли на месте горячим битумом. Среди больших металлических банок и рыхлых рулонов материала, кистей, лопаток для битума, рабочих рукавиц, лопат и канистр стоял огромный котел на колесах, густо облепленный дорожками засохшего битума.

– Вот! – воскликнул Санджей, демонстрируя нам, что огромный котел выпускает облачка сернистого дыма. – Большой котел немного горячий. Совсем немного! – возбужденно сказал он. – Смотрите, нет топлива, мистер Ахмед. Не осталось топлива. – Он указал на волнистую поверхность битума в котле. У меня задрожали пальцы. – Смотрите! Это мадам. Или ее дочь.

На маслянистой черной поверхности мы увидели волосы, густо вымазанные битумом.

– Вытаскивай ее! – приказал Ахмед.

Санджей тут же в ужасе отпрянул назад, словно его самого обвинили в преступлении.

– Нет! – возразил я, не желая видеть то, что таилось внутри. – Это должна сделать полиция.

– Вытаскивай ее! Санджей! Вытаскивай ее из битума! – завопил Ахмед. – Мы должны убрать ее из здания!

Тщедушный человек мотал головой, не помня себя от ужаса. Ахмед указал на меня.

– Ты это сделаешь! – сказал он. – Ты должен это сделать.

Санджей решился дотронуться пальцем до черной поверхности и тут же отдернул его.

– Битум слишком холодный, мистер Ахмед! – воскликнул Санджей. – Слишком холодный!

– Тогда тащи газ, Санджей.

Тот подбежал к краю крыши и свистнул, привлекая внимание тех, кто стоял внизу. Затем он спустил вдоль стены тяжелую веревку и набросил ее на блок. Ахмед возбужденно расхаживал по крыше, высматривая новые разрушения. Я смотрел на слипшиеся черные волосы на поверхности застывшего битума. Котел был достаточно большой, чтобы вместить женщину и ребенка.

Я не мог этого вынести.

– Ахмед, ты не можешь так делать! – закричал я на него. – Это неправильно!

Он подошел ко мне:

– Японские банкиры очень осторожные. У них в договоре много мелких пунктов. Если найдут тело, все доллары с моего счета вернутся в Токио. Они делают один звонок – и через десять минут...

– Есть! – раздался голос Санджея, и мы оба повернулись к нему.

Перебирая руками веревку, Санджей вытягивал баллон пропана. Он установил его под горелкой, повозился с вентилем, поднес спичку к тонкой трубке, еще немного подкрутил вентиль – и горелка вспыхнула. Голубое пламя горело с шумом. Я завороженно смотрел на этот процесс, но не мог его остановить. Битум быстро разогрелся, тусклая пленка на поверхности начала испускать спирали дыма, а потом растеклась глянцевой черной жидкостью. Масса жирных волос погрузилась в глубину котла.

– Ты вытащишь женщину? – спросил Ахмед, обращаясь ко мне.

– Нет. Я вызываю полицию. Не трогай ее.

Санджей смотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого.

– Я не могу никого сюда пускать, нам надо работать.

– Это твоя проблема, Ахмед, – твердо заявил я. – Все должна делать полиция.

Я не собирался ему помогать, но и не был настолько глуп, чтобы ему мешать. Он это понял.

– Дерьмо! – заорал Ахмед, отталкивая меня. – Ладно!

И тут, прямо в костюме от Армани и кожаных ботинках, он гневно запрыгнул на устройство, балансируя на двухдюймовом краю котла. Он снял огромные золотые часы «Ролекс» и спрятал в брючный карман.

– Подай-ка мне это, – приказал он Санджею и надел толстые кожаные перчатки, доходившие почти до локтя.

Приготовившись, Ахмед осторожно присел на корточки, готовясь пустить в ход свои сильные ноги. А потом он запустил руки в вязкую черную массу и стал слепо шарить там, пока его пальцы не натолкнулись на что-то. Его брови недоуменно выгнулись. Он напряг руки и стал тащить, преодолевая густое сопротивление битума. А потом единым напряженным усилием Ахмед медленно выпрямил ноги и спину и вытащил из битума длинноногое туловище пропавшей немецкой овчарки. А потом он поднял в воздух всю собаку целиком: с нелепо свернутой набок головой, с залепленными битумом глазами и мертвой пастью, застывшей во влажной черной ухмылке.

Мы втроем несколько секунд потрясенно смотрели на находку.

– Смотри на это, Джек! Смотри на это! – завопил Ахмед яростно, безумно. Он кинул собаку, и она с отвратительным стуком упала на крышу. Ахмед спрыгнул с котла, протягивая липкие, почерневшие перчатки к моему горлу. – Смотри на меня, Джек! Изволь смотреть мне в глаза! Ты понятия не имеешь, с кем связался, так? Ни хрена не знаешь! – Черный битум обжигал мне кожу. Я увидел, что неожиданная тайна случившегося напугала его. – Эта женщина чего-то тебе не рассказала! Ты много чего не знаешь! Так?

Глава шестая

Следующие несколько дней были пыткой. Долорес не звонила. Я с тревогой вспоминал яркие карандаши, разбросанные и растоптанные на полу пентхауса. Мой желудок был в очень плохом состоянии, и я слишком много времени проводил, глядя, как солнечный луч движется по моему рабочему столу и как тени перерезают края бумаг. Во время ланча я добредал до газетной стойки в вестибюле здания Корпорации и листал пачкающие пальцы страницы «Дейли Ньюз» в поисках сообщения об избиении или убийстве женщины и ее маленькой дочери, но таких сообщений не было, хотя в городе постоянно совершались всевозможные преступления. Например, ребенка выбросили из окна и он напоролся на ограду. Я ни с кем не мог поделиться своей тревогой, даже с Хелен. Если выяснится, что я тесно связан с гибелью какой-то несчастной бездомной женщины – если, например, Долорес найдут убитой с моей визиткой в сумочке, – мне придется долго объясняться в Корпорации. Однако, хотя судьба Долорес и Марии была не моей заботой, мне казалось вполне возможным, что только я знал об их проблемах. И это не давало мне покоя. Я подумывал пойти в полицию и заявить об исчезновении молодой женщины и ее маленькой дочери, но что бы я смог там сказать? В Нью-Йорке, где и так много катастроф. Я не мог доказать, что Долорес и Мария пропали. Но я все же позвонил администратору гостиницы, старому мистеру Клэммерсу, которому я запомнился из-за пятидесяти долларов, полученных от меня. Она не возвращалась, сказал он мне. Нет, она не оставила ему телефона.

– Эй, парень, послушай старика, который много повидал, – сказал он мне. – Я много чего видел. Ты порядочный парень, и ты дал мне пятьдесят баксов, так что вот тебе пятидесятибаксовый совет. Держись подальше от этой женщины. Она не твоего круга, понимаешь? Она не для тебя.

Мне не понравилась его бесцеремонность, однако эмоциональное самосохранение требовало, чтобы я постарался забыть Долорес Салсинес и ее дочь. «Забудь о них, – сказал я себе, – ты с ними не был знаком». Может, мне даже повезло, что я потерял ее след, может, прошлая неделя станет просто небольшим отклонением от обычно спокойной жизни Джека Уитмена.

Тем временем теплым дождливым майским днем из Бонна прибыли представители «Фолкман-Сакуры» – пять немцев в хорошо пошитых костюмах, говоривших на безупречном английском, – и поселились на пятом этаже, в деловых апартаментах отеля «Плаза». Президент снова исчез (на этот раз, по сведениям миссис Марш, он уехал в свое карибское поместье), и потому я потребовал от Моррисона права присутствовать на первом заседании во вторник утром.

– Чем он там занимается – загорает? – раздраженно спросил Моррисон. – Тебе надо по возможности встречаться с ним каждый день. Меня не интересует, как ты к нему попадешь. Тебе надо довести ваши отношения до такого уровня, чтобы ты мог по-настоящему надавить.

– По-моему, вам надо иметь в виду, что он в курсе происходящего. В тот вечер все говорило о том, что он пронюхал о сделке и не хочет о ней слышать.

– Он бы так себя вел, даже если бы на самом деле ему эта мысль нравилась. Как только он вернется, наращивай темп.

– Хорошо. – Меня удивило, что Моррисон считает Президента совершенно беспомощным. – Но парни из «Фолкман-Сакуры» уже здесь, и я хочу присутствовать на этом заседании.

Моррисон обдумал мою просьбу.

– Не вижу причин, по которым мне не следовало бы там присутствовать.

– Джек...

– Не вижу ни одной веской причины, – заявил я ему. – Если только...

– Сегодня, – перебил меня Моррисон. – Но только сегодня. Завтра Президент возвращается, так что на этом все.

И в результате ближе к полудню я отправился в «Плазу», слушая, как дождь хлещет по окнам моего такси. Представители Корпорации приезжали по двое-трое, заботясь о том, чтобы представители средств массовой информации не узнали о переговорах слишком рано. Мы собрались на пятом этаже перед номером 565: банкиры, адвокаты, Саманта, Билз, Моррисон, еще несколько человек. К нам вышла секретарша, поздоровалась и провела нас в комнаты. Представители «Фолкман-Сакуры» устроили здесь настоящий офис: телефоны, факсы, ксероксы. Она провела нас в шикарную комнату для совещаний с большим столом. Отто Вальдхаузен стоял в дверях и приветствовал каждого из нас с отстраненной вежливостью. Он оказался неожиданно низеньким, заметно ниже среднего роста. Странно, чтобы такой невысокий человек имел столько власти. Волосы у него были жидкие и плотно прилегали к голове. Когда мы расселись, нас познакомили с другими представителями «Фолкман-Сакуры». Кивки и нервные улыбки.

– Мы очень рады, что находимся здесь, – внезапно объявил Моррисон своим самым жизнерадостным дипломатическим голосом, стараясь придать началу переговоров энергию, – и мне представляется, что самым уместным началом, Отто, было бы выражение нашего искреннего восхищения вашей компанией. Мы много месяцев изучали вашу работу, ваши рынки и продукты, и я должен сказать, что мы полны восторга. Просто полны. – Он одарил всех присутствующих самой приятной улыбкой. Моррисон вошел в тот период второй молодости, который часто приходит к богатым мужчинам, проработавшим лет двадцать или тридцать: подтянутый, подстриженный и выбритый, в новом костюме. Он казался, как никогда, моложавым – хотя, конечно, не молодым. – Кажется, я недавно говорил вам об этом по телефону: мы очень ждали этих переговоров. Мое ощущение того, как нам нужно действовать, основано на понимании, что ваша компания многое делает очень и очень хорошо, как и наша, и что эти факторы ценны. – Он начал определять формат переговоров. – Возьмем, к примеру, ваше кабельное телевидение в Австралии. Или наш музыкальный отдел. Что угодно. У нас есть определенные оценки...

– Возможно, сначала нам следует обсудить структуру управления, – перебил его Вальдхаузен. Он поджал губы, и я почувствовал, что добродушная шутливость Моррисона его раздражает. – Это – вопрос принципов управления, нет? Нам следует начать с этого важного вопроса. Давайте рассмотрим ценность подразделений позднее. Сейчас я хотел бы обсудить нашу точку зрения, наш ход мысли. Американцы и немцы во многих отношениях думают по-разному. – Он сделал паузу, чтобы продемонстрировать свою неуступчивость. – Это надо будет обсудить в первую очередь, потому что без этого не может быть соглашения по частным вопросам. Я предлагаю добиться совпадения воли и желания сторон, так, кажется, принято говорить в Америке?

– Абсолютно так, Отто, – сказал Моррисон. – И я, безусловно, уважаю ваше мнение о том, что принципы управления жизненно важны. Они действительно важны. Но...

С этого момента все пошло скверно. Мы пытались начать разговор. К нему подключались другие. Пять представителей «Ф.-С.» отличались британскими интонациями и европейской сдержанностью, в которой американцы склонны подозревать высокомерие. Моррисон попытался выделить аспекты, по которым мы могли прийти к согласию. Вальдхаузен потребовал представить подробный план совместной работы, который можно было бы рассмотреть. Но мы не были готовы дать им такой план, не составив мнения об их намерениях, поскольку в этом плане содержалась ценная информация по маркетингу – ключи к царству Корпорации. Немцы казались чопорными, неуважительными, не заинтересованными в поисках точек соприкосновения. Я гадал, не выманил ли их Моррисон из-за океана, не оценив степени их интереса. Я гадал, не обманываем ли мы себя.

Скоро стало ясно, что две компании начинают с нуля. Казалось, Вальдхаузену интереснее посетить последние представления на Бродвее, а не слушать, как кучка специалистов по инвестициям бубнит что-то о прибыли второго квартала, независимой стоимости лицензирования старых телекомедий, планах погашения задолженностей и тому подобном. Когда мы сидели за ланчем, я заметил, как Моррисон раздраженно втыкает тяжелую серебряную вилку в мелкие креветки.

– Видишь, что получается, – сказал он мне, быстро перемалывая розовые кусочки креветок своими мелкими зубами, – они прислали нам отряд убийц.

– Они тянут время.

– Конечно, – согласился Моррисон. – Его здесь нет (он имел в виду Президента), и они не знают, чем мы занимаемся: бьем китов или копаем червяков. – Он обвел взглядом комнату. – Пора громче стучать Президенту в дверь, Джек.

Во время ланча Вальдхаузен сидел рядом с Самантой, и, после того, как подали кофе, он неожиданно попросил закончить переговоры пораньше, извинившись и сказав, что его спутники устали с дороги и предпочтут встретиться с нами на следующее утро. Моррисон великодушно согласился.

– Конечно, – сказал он, – мы будем более чем рады это сделать.

Однако он едва заметно кивнул Саманте.

Итак, после трехчасовых безрезультатных переговоров команда Корпорации ушла из «Плазы», опять по двое-трое, оставив Саманту продолжать разговор с Вальдхаузеном. Она подалась вперед, скрестив ноги, а он утонул в мягком кресле. Дождь прекратился, сквозь тяжелые облака пробивалось солнце. Мне хотелось пройтись до здания пешком, но Моррисону было больно идти на протезе больше двух кварталов. Поэтому мы с Билзом и Моррисоном сели в такси.

– Вам не следовало оставлять ее с ним, – сказал Билз с переднего сиденья, раздраженно одергивая манжеты рубашки. – Это может оскорбить остальных. Это с самого начала задает неверный тон! Все будет нестабильно по определению. Мы запланировали десять – четырнадцать дней переговоров, так? Нужно несколько дней на то, чтобы разогреться, притереться и так далее. И мы должны садиться за стол все вместе, а не Саманта и...

– Если Вальдхаузен доволен, то остальные парни из «Ф.-С.» тоже будут довольны, – прервал его я.

– Да, но что она делает? - возразил Билз.

Такси застряло в пробке, и водитель начал нервничать.

– Ты ведешь себя так, словно они сейчас трахаются в номере гостиницы, – с отвращением бросил я.

– Они вполне способны на это, о чем я и говорю.

– А вот и нет, – сказал я ему, доставая из кармана таблетки, нейтрализующие кислоту. – Саманта прекрасно знает, что делает. Я ее знаю лучше, чем ты. Ей в миллион раз интереснее провести эту сделку, а не трахаться с каким-то немцем. Она ищет пути к разговору, Эд. Неужели это не очевидно? Она быстро поняла, что атмосфера не очень благоприятная. Может, нас просто собралось слишком много. Больше никому не удалось наладить с ними контакт. Нам нужно установить дружеские связи, Эд. Так что если есть какие-то преимущества...

– Я совершенно не согласен, – прервал меня Билз, и его изрезанное складками лицо покраснело. – Это заставляет нас выглядеть мелкими, недисциплинированными...

– Водитель! – заорал Моррисон, хлопнув здоровой рукой по сиденью. – Останови машину!

Машина резко подъехала к тротуару.

– Эд! – яростно выплюнул Моррисон через спинку переднего сиденья. – Если бы у тебя был зад, как у Саманты, ты делал бы то же самое, и мы все это знаем, – при условии, что я это одобрил бы. Так что нечего пыжиться. – А ты, – тут он повернулся ко мне, – тебе надо нашептывать на ушко Президенту, что нам необходима эта сделка, а не разъезжать в такси, споря с Эдом. – Он обвел взглядом нас обоих. – А теперь оба выкатывайтесь из этого долбаного такси и оставьте меня в покое!

И мы послушались – немедленно, не сказав ни слова. Моррисон выбросил из окна мой зонтик, и такси умчалось. Мы с Билзом посмотрели друг на друга. Я бросил в рот пару таблеток.

– Слишком большое напряжение, Джек? – ухмыльнулся Билз.

Если ваши враги считают, что могут безнаказанно вас оскорблять, значит, они начали действовать против вас.

– Да, Эд, – ответил я ему. – Я напрягаюсь. Меня напрягают люди. Но по крайней мере я знаю, где у меня напряжение, – в желудке. Не в голове, не в грудной клетке, не в пояснице, и, к счастью – ты ведь согласишься, Эд? – не в заднице.

Он начал было что-то говорить, но передумал – и резко свернул к зданию Корпорации. Я поднял зонтик и с чувством добродетельного удовлетворения стал смотреть ему вслед. Но сейчас я понимаю, что просто совершил ошибку, не распознав врагов. Не из-за Билза у меня начались неприятности.

Позже в тот же день, когда я писал записку для аналитического отдела, запросившего сведения о том, во что может обойтись постройка пятидесяти кинотеатров на Кубе, Хелен сказала мне, что звонит некая миссис Розенблют и настаивает на разговоре со мной.

– Я не знаю никакой миссис Розенблют.

– Она говорит... Ох, я не понимаю, что именно она говорит.

– Соедини меня с ней.

– Я говорю с мистером Джоном Уитменом? – прозвучал немолодой голос, когда Хелен переключила звонок.

– Да.

– И это – ваше место службы, мистер Уитмен? Вы здесь работаете?

– Да. Могу я узнать, почему вас это интересует?

– Вы можете мне сказать адрес, по которому находится ваше место работы? – продолжала она недоверчиво.

Я дал его ей.

– Да, это верно. А теперь, мистер Джон Уитмен, могу я спросить, сколько вам лет?

– Мне тридцать пять, – ответил я.

– Могу я узнать, женаты ли вы? Есть ли у вас дети, мистер Уитмен?

– Это очень личные вопросы.

– Ну, – протянула она, гнусавя, как стареющая еврейская матрона, прекрасно знающая свое место в мироздании, – у меня есть причина их задавать.

– Моя жена погибла примерно четыре года назад, – ответил я, слыша свой голос словно издалека. Всякий раз, когда я говорил это, я видел серое лицо Лиз в морге и вспоминал откровенную наготу ее тела, лежащего в стальном ящике для трупов. – У нас не было детей, – добавил я. Телефон несколько секунд молчал. – Миссис Розенблют, я не понимаю, зачем вы мне позвонили. Чем я могу быть вам полезен?

– У меня здесь молодая женщина с дочерью...

– Долорес и Мария?

– Да, их зовут именно так.

– У них все в порядке? – встревоженно спросил я.

– Пока – да.

– Где они?

– А зачем вам это знать? – спросила она настороженно.

Я быстро рассказал ей, как впервые увидел Долорес и Марию в подземке, потом упомянул о своей попытке найти Долорес работу и временное жилье. Я объяснил, что произошло в здании Ахмеда – как я это понимал, – и добавил, что с тех пор я не знал, где находятся Долорес и Мария.

– Так я понимаю, что не вы причина их бед?

– Решительно нет. Это Долорес попросила вас мне позвонить?

– Нет.

Я секунду подумал.

– Тогда это значит, что у нее осталась моя визитная карточка.

Тут миссис Розенблют с огромным облегчением решила, что может мне доверять.

– Да, это так. Она – Долорес, мать, – очень утомлена, кажется. Она почти ничего не сказала, когда я разрешила ей лечь на свободную кровать. И я стала искать какую-то информацию о ней и нашла вашу карточку. Девочка кашляет, но в остальном кажется здоровой. Но им нельзя здесь оставаться, понимаете ли. Мне очень жаль, что я не могу их оставить у себя. Я должна сегодня ехать в гости к сестре. Но я не могу просто выгнать их обратно на улицу. Я – социалистка, я считаю, что человек обязан заниматься проблемами общества. Они – не уличные люди, если вы понимаете, о чем я. – Она говорила быстро и взволнованно. – Я нашла бедную девочку сегодня утром на Вашингтон-сквер, где гуляю каждый день в восемь. Она подошла ко мне. Ее мать спала на соседней скамейке. Я просто взяла их домой, просто решила, что сделаю это. Но мне нужно найти какого-то человека, которому можно доверять. Долорес ничего не говорит о семье или друзьях. Она и о вас не сказала...

– Миссис Розенблют...

– Сейчас они обе спят. Они поели, а потом заснули. – В ее голосе появились истерические нотки. – Я не могу взять на себя ответственность за них. У меня сердце разрывается. Я гуляла в парке, и малышка ко мне подошла. Она такая милая. Детям нужна любовь. Я не знаю, что делать, я взяла их, потому что... Но я не могу их оставить, понимаете, я живу одна...

– Миссис Розенблют, – твердо прервал я ее, – скажите, пожалуйста, ваш адрес.

У меня был выбор: ждать до конца дня, когда мне можно будет не беспокоиться о делах, или ехать немедленно. Моррисон вызвал меня к себе ближе к концу дня, но я решил, что могу ускользнуть на час без особых проблем. Если я не потороплюсь, то, возможно, Долорес и Мария снова исчезнут в пасти города. Подземка доставила меня почти к нужному мне зданию довоенной постройки в нескольких кварталах от Университета. Когда я нажал кнопку звонка, в квартире завозились с цепочкой, а потом мне открыла дверь женщина, которой я дал бы семьдесят с лишним. Она грозно всматривалась в мое лицо.

– Миссис Розенблют?

Она прижала к губам костлявый палец:

– Обе еще спят. Мне пришлось искупать малышку. Она была послушная и тихая...

Я прошел за женщиной в гостиную городской интеллектуалки, обставленную примерно в 1958 году. На стенах висели несколько дипломов в рамочках и книжные полки с устаревшими трактатами левого толка об американской политике и ранними изданиями Рота, Мейлера и Беллоу в твердых обложках. Повсюду валялись пачки писем от всевозможных либеральных организаций. На каминной полке стояли пожелтевшие школьные фотографии троих сыновей и дочери – все прыщавые, в мантиях выпускников средней школы. Несомненно, сейчас они уже были взрослыми людьми и добились успеха во всем, что делали. Рядом стояли фотографии старшеклассников, скорее всего внуков. На стене в рамке висела фотография высокого мужчины в очках, пожимающего руку молодому доктору Мартину Лютеру Кингу.

– Да, – сказала она, – это мой муж.

Мы направились на кухню.

– Я осмотрела все ее тело, каждый дюйм. Я искала царапины, синяки или вшей, или... – миссис Розенблют устремила на меня выразительный взгляд, – или следы дурного обращения, если вы понимаете, о чем я. – Она взмахнула искореженной артритом рукой. – Прошу вас, устраивайтесь на кухне. Хотите чашку кофе? Малышка была голодная, но это мы поправили. У нее простуда, застойные явления, но ингаляция паром, бульон и хороший сон должны помочь. И вот я подумала... О, вода уже закипела. Сливки и сахар?

– Да, – ответил я, устраиваясь на деревянном стуле в старомодной кухне миссис Розенблют, где обнаружил холодильник, облепленный магнитами с изображениями кошек, настенные часы в форме петуха, потрепанные поваренные книги из серии «Хорошая хозяйка» и банку с печеньем на столе. В этой квартире когда-то росли дети. На холодильнике я увидел расписание работы добровольцев в бесплатной кухне при местной синагоге. Пусть социализм давно поблек вместе со старыми американскими левыми, но миссис Розенблют явно продолжала вносить свой вклад. Я ощутил прилив радости из-за того, что Долорес и Мария нашли такую безопасную гавань. Миссис Розенблют сновала по старому Пожелтевшему линолеуму на своих отекших ногах, ставя передо мной кофе и печенье на тарелочке.

– Вот, – продолжила она. – Это настоящие сливки. Свежие. Так на чем я остановилась? Э-э... Да, бедная девочка ведет себя ужасно вежливо, но, похоже, чувствует, что ее мир перевернулся. Я не могу винить ее мать, потому что не знаю фактов. Подобные вещи бывают очень щекотливыми... некоторые семейные обстоятельства. Но когда это касается детей... это просто рвет сердце на части! Я увидела эту грязную красивую девочку и готова была расплакаться. Я вырастила четверых детей, мистер Уитмен. Мой муж был очень известным профессором социологии здесь, в университете. Теперь я одна и...

В этот момент мы услышали топот ножек, и в кухню заглянула темноволосая кудрявая головка Марии. На ней были только трусики, в руках она держала подушку. Волосы растрепались во сне.

– Мария?

Я ощутил внезапный прилив любви к сонному невинному ребенку.

Она молчала, переводя взгляд с миссис Розенблют на меня.

– Мария, я рад, что у вас с матерью все в порядке. Ты можешь мне рассказать, что случилось?

Девочка смотрела на меня и молчала.

– Помнишь большой дом, где вы с матерью спали? Вас там кто-то нашел?

Миссис Розенблют подошла к девочке и рассеянно пригладила ей волосы.

– По-моему, они спали в парке, или в ночлежке, или еще в каком-то ужасном месте.

А потом в дверях появилась Долорес, завернутая в купальный халат, который был ей слишком мал. Лицо у нее было осунувшееся и безнадежное. За те дни, пока я ее не видел, она похудела. Но даже без косметики, даже измученная, она была совершенна и излучала сияние.

– Пошли, Мария. – Она протянула руку. – Извините, миссис Розенблют, вы постирали наши вещи?

– Да, конечно, – отозвалась миссис Розенблют.

– Долорес?

Она недоуменно посмотрела на меня:

– Почему... постойте, почему вы здесь?

– Я нашла его визитку в вещах, которые готовила к стирке, – быстро сказала миссис Розенблют. – И я не знала, кому... Вы понимаете, мне надо было позвонить кому-то, кто бы мог вам помочь...

– Но я его даже не знаю. Он просто...

– Милая, похоже, он беспокоится о вас и вашей дочери. Он ушел со своей работы сразу же, как я ему позвонила.

Долорес неуверенно смотрела на меня, ее лицо было безжизненным.

– Вы знаете о квартире?

Я кивнул:

– Это сделал ваш муж?

Казалось, перед ее взглядом повторяется картина происшедшего.

– Да. Гектор.

– Знаете, он убил двух сторожевых собак?

– Бедняжки! – проговорила миссис Розенблют.

– Вы их слышали? – продолжил я. – Я хочу сказать... Господи, я видел собак, видел, что...

– Они лаяли! – сказала Мария с неожиданным возбуждением. – А мы понеслись по лестнице и выбежали на крышу.

– Вы спустились по пожарной лестнице? – спросил я у Долорес.

Она устало кивнула:

– Лай разбудил меня в середине ночи. Он пошел по лестнице, а я взяла кое-какие вещи и Марию и поднялась на крышу. Мы успели уйти, когда он был еще далеко. Я слышала, как он бьет окна в квартире под нами, и остальное. Было темно. Мне повезло, что я добралась до пожарной лестницы. Та собака, что крупнее, его остановила. Кажется, она на него бросалась. Он выбежал на крышу, преследуемый собакой, и больше я ничего не видела.

Долорес пристально посмотрела на меня, и лицо ее вдруг стало совершенно беззащитным. Ее неприступность исчезла: теперь она была просто испуганной и измученной и пыталась понять, кто я, черт возьми, такой.

– Нам надо вас обеих одеть, – подсказала ей миссис Розенблют.

Когда все трое скрылись в комнате для стирки, я позвонил Хелен. Моррисон хотел видеть меня через тридцать пять минут.

– А нельзя отложить встречу? – спросил я. – Хотя бы на полчаса?

– Нет, в шесть у него авиарейс. Похоже, это важно. Попробуйте прийти вовремя, – добавила Хелен. – На самом деле он кажется очень напряженным.

– Скажите ему, что он – жопа. Вы это для меня сделаете, Хелен?

– Полно, Джек. Вы просто...

– Скажите ему, что я не желаю получать новые дерьмовые задания, хоть это вы для меня можете сделать? Я честно работаю много лет, а он устраивает мне такое?

– Джек!

– Скажите ему, что я уволился, – сказал я. – Я уволюсь и пару месяцев поезжу по стране на машине, Хелен. Я пришлю вам открытку откуда-нибудь из Южной Дакоты, например, из Уолл-Драг.

– Джек.

– Это – реальный город, Хелен.

Она засмеялась:

– Жду вас в четыре, так?

Я повесил трубку.

– Вам надо уезжать, да? – спросил я у миссис Розенблют.

– Я обещала сестре, что приеду к вечеру.

Долорес и Мария появились в дверях уже одетые.

– Послушайте, – сказал я Долорес, – мне через полчаса нужно быть на работе, в центре, это за добрых шестьдесят кварталов отсюда. Мне нужно скоро уходить. Так что нам нужно что-то решить. Скажите, Долорес, – я правильно понял, что у вас нет денег?

– Есть несколько долларов. Я оставила их на еду. Но я не могу вернуться в наш район. Гектор, мой муж... – Она посмотрела на Марию. – Это не получится, он знает там всех моих знакомых. Там сообщество, понимаете, и в доме все всех знают. Ему известно, где искать.

– Родня?

Она покачала головой:

– У меня нет родных.

– Мистер Уитмен, – сказала миссис Розенблют, – как я уже сказала вам и Долорес, я просто не могу взять на себя заботу о них. Моя сестра живет на Лонг-Айленде, в Манхассете, и я слишком старая, чтобы садиться на поезд в час пик. Мне постоянно наступают на ноги.

– Может, вы меня просто подвезете к хорошей ночлежке, – предложила Долорес. – Нам надо выспаться, иначе Мария заболеет.

– Ни в коем случае, – заявила миссис Розенблют. – Ребенку в ночлежке не место.

Старуха укоризненно посмотрела на меня, и ее покрасневшие глаза застыли в молчаливом ожидании.

– Ладно. – Я вытащил ключи от дома. – Долорес, вам некуда идти, а мне нужно ехать. Я уже слишком хорошо вас знаю, чтобы отправить в ночлежку или на улицу. Но я совершенно не знаю, кто вы, к черту, такая. Я не знаю – может, вы наркоманка или алкоголичка или ваш муж ждет за углом, чтобы меня убить или еще что. Он порядком разгромил здание моего друга. Так? Ваше положение на этот раз стало еще более отчаянным. Так что я собираюсь отправить вас к себе домой. Я не говорю, что вы можете оставаться там сколько угодно, но на время – по крайней мере сейчас.

Она внимательно наблюдала за мной.

– Если я дам вам этот ключ от моего дома и деньги на такси, чтобы туда доехать, я об этом не пожалею?

Долорес покачала головой:

– Я обещаю.

Я записал мой адрес на Парк-слоуп в Бруклине и отдал ей:

– Если я вернусь домой и обнаружу, что мой дом сгорел или еще что-то...

– Нет-нет. Мы просто посидим. Ни до чего не дотронемся.

Я нашел в бумажнике двадцатку на такси и вручил ей. Она вежливо взяла купюру.

– Кстати, а как ваш муж вас нашел? – спросил я. – Мне казалось, вы стараетесь его избегать.

– Я позвонила моей подруге Тине пару дней назад, и она приехала из Бруклина, чтобы со мной встретиться, – объяснила Долорес. – Наверное, Гектор об этом услышал и попросил мужа Тины узнать от нее, где я. Больше я ничего придумать не могу.

– Ну, так мне не хотелось бы, чтобы Гектор узнал, куда вы уехали на этот раз.

– Вы можете в этом не сомневаться.

– Мне не нужны неприятности, – твердо сказал я. – Вы это поняли.

– У вас уже были из-за меня неприятности. Вам не следовало давать мне вашу визитку.

Я невольно улыбнулся.

– Вы правы, – сказал я. – От вас сплошные неприятности.

Через минуту, когда Долорес собрала оставшиеся у нее немногочисленные вещи, миссис Розенблют заперла три замка своей двери, и все мы спустились в тесной клетке лифта вниз. Я поймал миссис Розенблют такси, и она в него села. Потом, к счастью, подъехало еще одно.

– Я поеду на этом такси, потому что опаздываю, – сказал я Долорес, пытаясь найти на ее лице какой-нибудь знак того, что мы больше не чужие, что я ей доверяю. – Вы берите следующее. Но вы поняли, что это – мой собственный дом?

– Конечно, – устало отозвалась Долорес, кивая головой и протягивая руку Марии. – Я готова обещать что угодно.

Двадцать пять минут спустя Моррисон следом за мной зашел в свой в кабинет и закрыл дверь здоровой рукой. Там уже были двое мужчин, один постарше – тощий как жердь, а второй – с непослушной черной бородой и жутко толстый – был почти мальчишкой и, похоже, чувствовал себя в костюме неловко.

– Джек, это мистер Шевески и мистер Ди Франческо.

Мы обменялись рукопожатиями и сели. Я гадал, что сейчас делают Долорес и Мария, действительно ли они поехали на такси ко мне домой. Такая возможность казалась невероятной, она одновременно и радовала меня, и пугала. Больше всего мне хотелось немедленно отправиться домой, к ним. Но я был обязан сосредоточиться на происходящем.

– Откуда вы, ребята? – спросил я. Шевески, более старший из них, подался вперед, и его лицо осветила быстрая улыбка.

– СКО, Служба корпоративных оценок.

– Я пригласил их сюда для того, чтобы мы могли кое-что обсудить. – Моррисон рассматривал чучело утки у себя на столе. – Думаю, будет полезно знать, чем именно, – тут он сделал паузу, – занимаются некоторые компании, кто о чем думает. – Он пристально посмотрел на меня, чтобы убедиться, не стану ли я задавать нелепых вопросов, например, насколько законно то, что он планирует сделать. – Эти люди сказали мне, что знают, как получать информацию, отправленную по факсу.

– Вы, ребята, умеете красть факсы? – изумленно спросил я.

– Мы можем их восстанавливать, – уточнил мистер Шевески.

– Поразительно.

– Мы выполняем и другую работу. Контрольные проверки и тому подобное.

– Мне надо уехать в аэропорт через двадцать пять минут, – объявил Моррисон. – Так что вы, парни, не тяните. Сценарий такой: сейчас в деловых апартаментах на пятом этаже отеля «Плаза» поселилась некая группа. Они обмениваются факсами с Германией. Вы можете раздобыть нам копии этих факсов? Каков риск?

– Пусть расскажет Майк.

Ди Франческо уже расслабился в кресле, словно мальчишка, скучающий на уроке. Он презрительно посмотрел на меня, потом устремил взгляд в окно. Шевески явно был агентом, а Майк Ди Франческо – гением. Он сохранял полное спокойствие, зная, что только он может сделать это.

– Ну, при обычном перехвате факсов, – начал Ди Франческо, глядя в потолок, – есть две проблемы. – Он сложил руки, словно собираясь молиться, по-прежнему устремив взгляд вверх. – Первая заключается в том, чтобы получить доступ к сигналу факса, а это значит... ну, квантобогальный принцип динамики...

– Майк, – прервал его Шевески, – говори по-английски, на нормальном английском.

– Теоретически принцип действия факса заключается в том, что он сканирует документ и превращает узкую полоску бумаги в ее описание в виде единиц и нулей...

– Аппарат переводит документ в цифровую форму, – сказал я.

– Да, он переводит темные и светлые участки в координатной сетке в единицы и нули, которые кодируются в определенной форме и переводятся в тональную форму. Тональный режим работает так, чтобы соответствовать передаче голоса, заложенной в телефонную систему. И чтобы перехватить такой сигнал, нам нужно получить доступ к этим тональным звукам, а для этого нам необходим какой-то доступ к проводам, по которым передаются сигналы. Так что, имея экзекудроидизированные гостиничные апартаменты, получаем пару осложнений. Я вернусь...

– Нам действительно нужна университетская лекция? – спросил Моррисон. – Я хочу сказать – избавьте меня.

– Так он работает, – заверил нас Шевески с кроличьей улыбкой. – Он слышит задачу, проговаривает ее один раз и ничего не забывает.

Ди Франческо пальцами перебирал густую черную бороду, словно искал вшей.

– Во-первых, необходимо получить доступ к самой тональной передаче, во-вторых, записать эту передачу и расшифровать ее. В этом отеле работает два поставщика: «Нью-Йорк телефон», работники которой имеют доступ в здание для установки и снятия телефонных кабелей, и какая-то другая компания, например «Норзерн Телеком» или еще кто-нибудь. Проблема в том, что сигнал факса вырабатывается и принимается на добавочном номере телефонной системы. Точно так же, как все телефоны какого-то офиса обычно имеют один общий номер.

Ди Франческо начал бессознательно раздвигать и сдвигать ноги, словно получал от этого удовольствие. Швы его брюк были сильно потерты на внутренней стороне в тех местах, где ноги терлись друг о друга.

– И для этих добавочных номеров на телефонном щите есть дополнительная коробка, там, где главный кабель выходит на пятый этаж. Оттуда ответвления пойдут во все стороны, в номера к телефонным разъемам. И к одному из них будет подключен нужный нам факс. Но этого дополнительного номера не существует в сети «Нью-Йорк телефон», потому что, когда передают факс, номер, набранный на аппарате факсимильной связи, уходит на ТСЧП...

– ТСЧП? – переспросил Моррисон.

Он провел языком по зубам: жаргон его раздражал.

– Это местный коммутатор или система...

– Чертова телефонная коробка на каждом этаже? – спросил Моррисон. – Вы об этом говорите?

– Да, – подтвердил Ди Франческо, по-прежнему глядя вверх, словно читая ответы на следах, оставленных мухами на потолке. Его толстые ляжки вибрировали. – Когда на аппарате факсимильной связи набирают номер, вызов идет на ТСПЧ данного этажа. ТСЧП рассматривает набранный телефонный номер и решает, куда посылать сигнал дальше. Обычно имеются линии, по которым идут местные звонки, и линии, по которым идут звонки междугородные и международные. Весь процесс длится примерно микроквартал...

– Что такое микроквартал? – спросил я.

– Примерно одна целая две десятые секунды, – ответил Ди Франческо таким тоном, словно я был самым глупым человеком на свете. – Я бы сказал, что физический доступ легче обнаружить с наименьшей потенциальной пессимальностью. Я бы снял номер на том же этаже, попытался получить доступ к коробке и...

– Нет, нет! - Моррисон покачал головой. – Я не хочу, чтобы вы или еще кто-то проникали в отель, изображая постояльца, телефониста, Дональда Трампа или какого-нибудь ремонтника. – Он повернулся к Шевески. – Вы сказали мне, что это можно сделать на расстоянии, что ваш человек будет сидеть перед экраном и как по волшебству получать на него факсы. Это не...

– Погодите, это возможно сделать. Он просто перечисляет варианты.

– К ТСЧП также присоединяется модем, – продолжал Ди Франческо, словно не слыша слов окружающих. – Он нужен для того, чтобы обслуживающая организация могла подключаться и дистанционно вводить изменения инструкций. Когда играешь с ТСЧП, то получаешь дополнительную задержку в виде кодов доступа. На разные ТСЧП обслуживающий персонал устанавливает разные коды доступа. Может показаться, что это трудно. – В его глазах загорелась дьявольская радость: он владел тайной. – Но дело в том, что существует код производителя, который используют заводские техники и который отменяет любой запрограммированный код доступа. У меня есть список этих заводских кодов. Скорее всего, я смогу подключиться к любому ТСЧП на пятом этаже отеля «Плаза». У них должен стоять аппарат крупных производителей. Однако в крупном отеле изменения, которые вы делаете на одном терминале, отражаются в нескольких местах. При нормальной установке есть ряд соединений, так что, когда параллельное устройство, вроде нашего, подключенного к факсу, делает звонок, его цифры анализируются и направляются на фильтр, который называется классом услуг. Он решает, имеет ли параллельное устройство право на такой звонок. Если имеет, то его переключают на другую штуку, которая называется автоматическим селектором трассировки. ACT определяет, как будет обработан звонок, какую линию выбрать, есть ли свободная линия, а если свободной линии нет, то надо ли перевести его на другую группу линий или оставить дожидаться, пока линия освободится. А потом ACT превращает это в правила набора, которые говорят: вот, конкретная линия выбрана, и нам может понадобиться изменение цифр. Скажем, много звонков идет в Нью-Джерси и организация установила прямую связь с Нью-Джерси. Но звонящий набрал перед номером цифры 201. Но раз теперь звонок идет по прямой связи на Нью-Джерси, то 201 нужно убрать. Правила набора говорят: сделай то, сделай это, оставь первые три цифры, сделай паузу, подключи абонента, прекрати процедуру, когда связь установлена, и так далее. А сейчас надо сообразить вот что... В моем доме находилась прекрасная, истерзанная женщина, которой нужно было не только пристанище, но и нечто большее, и я мог ей это дать. Но я был вынужден выслушивать фантазии жирного компьютерного онаниста. Я посмотрел на Моррисона и едва заметно покачал головой: «Давайте не будем связываться с этими психами».

– Так что в такой ситуации нам нужно создать параллельную систему инструкций трассировки. Когда аппарат факсимильной связи совершает звонок, то нам нужно, чтобы... Стойте, вот что мне надо знать: те факсы, которые вы пытаетесь перехватить, – они пойдут в одну определенную страну или компанию или у них будет один местный код?

– А что? – настороженно спросил Моррисон.

– Потому что нам нужно создать инструкции трассировки, которые отфильтровывали бы нужные вам факсы – если только вы не хотите перехватить их все, что потребует много лишней работы.

– Большая часть факсов будет идти отсюда в Германию и обратно, – спокойно ответил Моррисон. – Нам нужны именно они.

– Хорошо. – Теперь Ди Франческо закручивал свою бороду в сальную черную спираль. – Это облегчает дело. Мы возьмем этот звонок и, скажем, отследим его прохождение, выберем местную линию, и вместо того, чтобы идти в Германию, звонок будет направлен на номер из семи цифр, на одну из моих линий здесь, в городе. Но поскольку я не хочу, чтобы меня обнаружили, он придет на номер, который переправит его на другой номер, а тот другой будет установлен для передачи на мое устройство. Он пройдет по паре звеньев связи, так что его труднее будет определить. И вот звонок прошел, мое оборудование включилось. И тогда правила набора скажут, теперь соединяем с первым набранным номером, международным кодом 011, потом с кодом Германии, потом с номером в Германии – именно с тем, который был с самого начала набран...

– Это слишком сложно, – сказал я Моррисону. – По-моему...

– Мы за вашей мыслью не уследили, – сказал Моррисон, обращаясь к Ди Франческа.

– Он – гений. – Шевески кивнул мне. – Гений.

– ...и тогда мое оборудование становится звеном связи. Только в процессе создания этой системы мне надо очень осторожно установить цифровые фильтры, потому что отель будет отправлять в номер счета за эти звонки, и мне надо позаботиться о том, чтобы ни один из местных номеров не был зарегистрирован как часть звонка. Нельзя, чтобы им выставили счет за местный разговор. На счете звонок должен выглядеть как международный. Так, значит, факс приходит на мое оборудование, а тем временем я делаю запись всего тонального кода, для надежности... Так что теперь мы перехватили звонок. А потом нам надо расшифровать факс, и для этого мало просто подсоединить факсимильный аппарат и ввести в него запись.

– Я этого не понимаю, – сказал Моррисон.

– Когда вы отправляете факс, факсимильные аппараты ведут долгие переговоры между собой: они спрашивают, относитесь ли вы к факсимильным аппаратам первой группы, второй группы или третьей группы – у них разные протоколы. А потом он может спросить: «Это аппарат фирмы «Шарп»? – «Нет, я «Рико» или «Тошиба». Знаете, у каждой марки свои правила. Это осложняет процесс расшифровки.

Ди Франческо глубоко вздохнул.

Шевески посмотрел на меня.

– Гений, – повторил он.

– Это безумие, – сказал я Моррисону.

– Значит, нам нужно что-то, что слушало бы факс, – продолжил Ди Франческо. – Я беру компьютерную факс-карту, которая, по сути, просто особый модем, и вместо того, чтобы ставить на компьютер программное обеспечение производителя, я могу войти и написать код, который переведет управление факс-модемом на плату. Тогда я могу приказать ему слушать, а не передавать. И на основе этого я переведу тональный набор обратно в цифровые обозначения темных и светлых участков на полоске документа. Затем эти полоски превратятся у меня на экране в документ. Эти полоски не будут точными. Информация по вводу, виду страницы и разделению на страницы будет неточной. Куда-нибудь может затесаться пара багов. Но текст у вас будет. Он может немного раздуться, точки разойдутся, и мне придется поработать с ним на экране, но текст вы получите.

– Ладно, – вмешался я. – Думаю, мы слышали достаточно, чтобы...

– Ну вот, – продолжил он. – Это все хорошо, но две вещи могут испортить все дело. Если два факсимильных аппарата говорят на нестандартном протоколе, мы пропали. Скорее всего, этого не будет, потому что аппарат предоставляет отель, и, скорее всего, мы получим две разные торговые марки, которым придется разговаривать на самом обычном языке факсов, который называется «универсальный третьей группы». Вторая проблема – это то, что, если они посылают туда и обратно не только текст, если это картинка, если она ориентирована на пиксели, тогда степень искажения...

– О нет, только текст, – тихо проговорил Моррисон, и его тон стал совершенно иным, это был тон человека, наблюдающего за красивым восходом солнца.

– Отлично.

– Мы сможем читать текст и переводить его с немецкого? – спросил он.

Моррисон посмотрел на меня: мы оба знали, кто именно будет делать переводы.

– А как насчет факсов, приходящих к ним из Германии?

Массивное лицо Ди Франческо застыло, казалось, мысли роем носились в его голове.

– Вам надо перехватить поступающий звонок прежде, чем он попадет на факс в номере и начнет выдавать информацию. Так что вы создаете добавочный номер. Когда звонок из Германии поступает в ТСЧП на этом этаже отеля, его обнаруживают и перекидывают на новый номер, где он превращается в номер быстрого набора, отправляемый наружу через автоматизированную систему трассировки к моему устройству, как мы это делали со звонками, делавшимися из отеля. Я пропускаю звонок через мою систему, а моя система звонит обратно и вызывает тот номер, на который с самого начала шел факс, но по местной линии. Поскольку это местный звонок, то программа ТСЧП на этот раз его пропускает, и он приходит как будто из Германии.

– Да! - воскликнул Моррисон. – Я начинаю понимать.

– Но я не сказал вам о том, что может пойти не так.

– Скажите, – попросил я огорченно.

– Обслуживающая компания может обнаружить изменение конфигурации и известить об этом отель. Кроме того, скорость передачи международных факсов составляет девять тысяч шестьсот бодов в секунду, и, хотя связь с Германией довольно хорошая, пересылка звонков в город по дополнительным линиям и прочее – все это ухудшает объем соединения. Вы ухудшаете качество связи, так что появляется новый риск: если девять тысяч шестьсот работает плохо, факсимильный аппарат автоматически перейдет на четыре тысячи восемьсот бодов, так что передача замедлится. Они могут не придать этому значения. Они могут решить, что просто факс медленно печатается из-за международной передачи или некачественных линий в Нью-Йорке или еще почему-то. Но есть и еще одна проблема. Вся эта пересылка сообщений в город и через мою систему и прочее может добавить примерно пятнадцать секунд на прохождение звонков. Может быть, этого не заметят, потому что звонки международные и люди ожидают, что они проходят медленно... Но это заметный факт, это слабое звено...

– Пятнадцать секунд? – спросил Моррисон.

– Примерно. Я хочу сказать, что все эти вещи создают ситуацию, в которой, если они что-нибудь заподозрят, можно будет найти всяческие улики.

– Мы не станем думать о таких вещах, – заявил Моррисон.

Теперь я понял, зачем меня вызвали на это совещание. Мне предстояло стать посредником между Моррисоном с его грязными уловками и Ди Франческо. Он повернулся ко мне.

– Я хочу, чтобы ты устроил Майка где-нибудь, чтобы он начал работать, – сказал он.

– Я работаю только в своем помещении, – поспешно заявил Майк.

– А как мы будем держать связь?

– Вот. – Шевески выскочил вперед и выдал нам пару визиток. – Связывайтесь со мной.

– Ладно, – продолжил Моррисон, – пусть Майк работает.

– Это слишком рискованно, – сказал я. – Это может рикошетом ударить по всем нам. Это чертовски глупо. Нам этого не нужно.

Моррисон задумался. Фотографии его дебильных сыновей смотрели на него из рамочек – два чистых улыбающихся лица. Если бы у него было два нормальных сына, был бы он сейчас именно таким? Я понял, что он уверен: нужный листок бумаги может сказать нам, какую именно информацию группа переговорщиков «Ф.-С.» передает своим боссам. А если Саманта что-нибудь вытянет из Вальдхаузена, то у нас появится возможность проверить правдивость того, что он будет ей говорить.

– Сколько вам нужно, чтобы все наладить? – спросил Моррисон.

– Несколько дней, – ответил Ди Франческо.

Моррисон многозначительно посмотрел на Шевески и кивнул:

– Мы с вами уже обсудили оплату, так что на этом пока все. Мы будем держать связь, и вы будете ежедневно докладывать Джеку, что у вас для нас есть.

У лифтов Ди Франческо спросил меня, где мужской туалет.

– Я вас провожу, – предложил я, оставив Шевески у столика дежурной. В туалете я спросил: – Послушайте, вы можете дать мне ваш собственный номер телефона?

Он записал его на визитке, которую мне дал Шевески.

– А какая у вас квалификация?

Он задумался, вяло разглаживая свою бороду.

– В прошлом месяце меня отпустили до апелляционных слушаний после осуждения в федеральном суде за взлом компьютерной сети. Преступление средней тяжести.

– А кто этот Шевески?

Он рывком ослабил галстук.

– А, просто тип, который находит мне работу.

Он рассмеялся, глядя в зеркало. Он довольно давно не чистил зубы. Когда мы вернулись, Шевески нервно ковырял панель из красного дерева вокруг дверей лифта. Я улыбнулся ему:

– Мы свяжемся с вами.

Я вернулся в кабинет Моррисона.

– Знаю, что ты собираешься сказать, Джек! – воскликнул он. – Но можешь не трудиться. Если сделка пройдет раньше, чем они заметят слежку, тогда это в худшем случае будет внутренним разбирательством. А если нет – это будет мелкий иск, который мы урегулируем, не доводя дела до судебных слушаний.

Я вынужден был ему возразить:

– Хотите знать мое мнение? Хотя, конечно, не хотите. Это полная хрень. Лучшие юристы и банкиры Нью-Йорка с ног сбиваются, стараясь отработать деньги, которые мы им платим, у нас целый этаж исследовательских отделов. Нам не нужна эта дерьмовая мишура.

– Может понадобиться. Это может нам помочь.

– И ради этого стоит рисковать? Если каким-то образом об этом узнают и обнародуют? Корпорация будет публично опозорена. Федеральное расследование, шумиха в прессе здесь и за границей. Писаки оппозиции будут читать морали до бесконечности. Другие компании, с которыми мы вели дела, начнут проверять, не нарушалась ли тайна их связи. Держатели акций пойдут в наступление. Комиссия по ценным бумагам моментально начнет расследование. Цены на акции рухнут. Все, кто будет уличен в краже факсов «Ф.-С.», больше работать не смогут.

Я не стал добавлять, что обычно всю вину сваливают на исполнителей вроде меня. Моррисон защищен. У него железный контракт. Его могут уволить, он может изнасиловать десятилетнего мальчика в прямом эфире – и все равно Корпорация должна будет платить ему по два миллиона долларов в год, пока ему не исполнится девяносто. А я – просто тип в деловом костюме.

– Это неправильно, – сказал я.

Указательным пальцем здоровой руки Моррисон чертил на крышке стола невидимые клеточки.

– Ты знаешь, что биржевые маклеры говорят, когда пытаются заставить старушек обменять их надежные сберегательные облигации на акции новых компаний? – спросил он.

– Нет.

– Не рисковать очень рискованно.

Я покачал головой:

– Я этого делать не стану. Я уже подготавливаю Президента. Вы хоть посмотрели на этого Ди Франческо? Этот тип – просто молокосос. Он обязательно что-нибудь запорет...

Из ящика стола Моррисон достал перочинный ножик с ручками, инкрустированными бирюзой, и начал лезвием ковырять ногти на оставшихся пальцах искалеченной руки. На другом краю земли были разбросаны кости вьетконговских мальчишек, которых он убил четверть века назад.

– Мне сказали, что он – лучший.

– Я этого делать не буду.

– Я хочу, чтобы ты это сделал. Я буду очень разочарован, если ты откажешься.

Он продолжал спокойно ковырять ногти ножом, словно меня тут не было. Возможно, он знал что-то такое, чего не знал я. Возможно, тут были другие игроки – внушающие страх японские банкиры, о которых предупреждал Президент.

Тут Моррисон поднял на меня глаза:

– Ну?

– Я уверен, что это в конце концов будет оценено как глупая и дорогостоящая ошибка.

Он не скрывал своего раздражения.

– Эй, Джек, – хмыкнул он. – Разве ты не понимаешь, что мне насрать на твои предсказания?

Когда мы внезапно замечаем, что оказались на крутом и опасном склоне? Я добрался до своего кабинета и закрылся там, гадая, что Моррисон со мной делает. Он меня оттеснял, отталкивал, готовился подставить. Именно таких стрессов мне велел избегать мой терапевт. И вдобавок к этому бездомная женщина со своим ребенком в это мгновение находилось в моем доме и вытворяла там бог весть что. Я извлек очередной пластиковый пакетик и баллончик с освежителем воздуха. Никто не знал, что я это делаю, – даже Саманта. Я хотел, чтобы это произошло. А потом я ощутил жжение в горле – дракона, – и меня стошнило в пакет горькой желчью. А потом еще раз. Это всегда больно, я так и не смог привыкнуть к этому. Я обрызгал маслянистую желчь освежителем, завязал пакетик и бросил его в мусорную корзину. Надо мной гудел и вибрировал кондиционер, издавая звуки котлов и многих миль труб, словно Корпорация была огромным океанским лайнером, на верхней палубе которого под звездами идет веселье, но рано или поздно кого-то из празднующих выкинут за борт.

Глава седьмая

Она могла забрать мои двадцать долларов и исчезнуть. В тот вечер я вернулся домой на подземке и остановился под японским кленом, нервно гадая, окажутся ли Долорес и ее дочь внутри – и хочется ли мне, чтобы они там оказались. Старая миссис Кронистер, ныне покойная, показала мне место, где держала запасные ключи – в щели между двумя камнями кладки. Я извлек оттуда ключ и вошел в парадную дверь.

Долорес и Мария сидели на диване в гостиной, лицом к высоким окнам, выходящим на улицу. Их вещи лежали рядом с лестницей. В комнате все было как всегда – ничего не тронуто, не сдвинуто, но, как только я их увидел, все стало другим. Они были в моем доме. Я не знал, как их приветствовать. Пожимать руки казалось глупым. Каким-то образом наши отношения стали выше подобных формальностей.

– Вы добрались нормально?

Мои слова гулко разнеслись по комнате. Я не привык слышать дома свой голос.

– Да. Я заперла дверь, как только мы вошли, и мы просто сидели здесь. Я дала ей немного молока из холодильника...

– Это нормально... – Мария прижалась к матери и наблюдала за мной. – Конечно. – Я снял пиджак и ослабил галстук, оттягивая время, чтобы собраться с мыслями. – Ну...

Невысказанный вопрос повис в воздухе между нами. Долорес подняла на меня свои темные глаза, они, казалось, смотрели прямо в меня – и в то же время куда-то дальше. Заглянув в них, я ничего не узнал, только снова почувствовал такую же слабость, как и в тот момент, когда впервые увидел Долорес в подземке: она была невообразимо прекрасна. Как она может не замечать моих чувств? А потом я увидел тот самый отвратительный синяк у ее глаза, уже бледнеющий, и понял, что сейчас Долорес думает только о выживании. Из-за света, падавшего из окон, я увидел тени, которые тревога и усталость бросили на ее лицо. Ее губы были полуоткрыты, словно она собиралась что-то сказать.

– Ну, – снова начал я, – насколько я понимаю, вам сегодня негде ночевать.

– Да, мистер Уитмен.

– Джек, – поправил я ее.

– Ладно.

Наши слова эхом отражались от высокого потолка с пышной лепниной.

– Вы можете пожить здесь... остаться на пару дней, – промямлил я, стараясь говорить непринужденно, – или подольше...

У нее вырвался короткий, напряженный вздох облегчения.

– Я очень за это благодарна... Не знаю, как это я так запуталась. Я сама могу выдержать что угодно, но она еще совсем малышка, понимаете?

Я молча кивнул. Медный термометр тихо задребезжал – под землей прошел поезд. Мария взяла мать за руку и стала перебирать ее пальцы, вполголоса их пересчитывая. При виде этой трогательной картины я понял: что бы ни случилось позже, я все-таки даю этому ребенку пристанище на ночь.

Долорес обвела глазами комнату, остановив взгляд на раздвижных стеклянных дверях, ведущих в столовую.

– Я никогда не видела таких домов.

– Ну, их принято было отделывать красным деревом.

– Я всегда жила в квартирах, – продолжила Долорес. – Я всю жизнь жила в тесных квартирках.

Я смотрел на ее глаза, нос и губы. И молчал.

– А эта мебель? – спросила она.

– Большую часть купила моя жена.

Мария спрыгнула с колен матери:

– Мне тут нравится!

– Мы заглянули в другие комнаты, знаете, чтобы посмотреть, – призналась Долорес, слегка улыбнувшись. – Только на этом этаже. Он такой большой! В этом доме легко можно поместить три или четыре квартиры!

Я вдруг понял, что время позднее, а они, наверное, не ели. Я заказал нам еду в китайском ресторане, а потом повел Долорес и Марию вниз, ощущая спиной ее взгляд. Квартира еще требовала ремонта, но краска была достаточно свежая, спальня выходила на мощенный кирпичом дворик и клумбы, где уже появились заросли ипомеи.

– Я сдавал ее внаем, – сказал я Долорес. – Но когда мой последний жилец потерял работу и уехал из города, я так и не собрался снова ее сдать. Здесь есть кровать, стол и прочее. Мне эти комнаты не нужны. Они пустовали, тут никто не жил.

Долорес посмотрела на меня так, словно я пытался оправдываться. Небо уже потемнело, но мы вышли на двор и стояли рядом друг с другом под темными кленами. Мария пошла в сад, прикасаясь к цветам, казавшимся в сумерках полупрозрачными.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов, – негромко сказал я Долорес. – Я задал бы их сегодня днем, но у меня совсем не было времени. Я хочу узнать про вашего мужа, что там за история.

Она кивнула:

– Гектор очень зол из-за того, что я от него ушла, понимаете? Мы были семьей, но я ушла от него с Марией – все стало слишком дико.

– Что случилось? – инстинктивно спросил я.

– Ничего не случилось, – ответила Долорес. – Я просто... Все стало дико, мы все время ссорились, и все такое. – Она отвела от меня взгляд. – У нас не было денег, жить всегда было трудно, понимаете?

– Он может прийти сюда, искать вас здесь?

– Нет, потому что он не знает, что мы здесь, – сказала она. – Он никому не причинит вреда, на самом деле.

И это было сказано о мужчине, расправившемся с двумя собаками. Я должен был узнать все про этого Гектора, понять, с кем мне, возможно, придется иметь дело. Так что я настаивал на объяснении.

– Чем он зарабатывает на жизнь? – спросил я.

– Сколько у вас вопросов? – раздраженно спросила Долорес.

Я напомнил себе, что она измучена и напугана, хотя и рада тому, что ей есть где ночевать.

– Послушайте, Долорес, – мягко проговорил я, – ваш муж – его, кажется, зовут Гектором? – он к чертям разнес здание моего друга Ахмеда. Он расколотил окна, пробил дыру в стене и убил двух собак, пока вас искал. Я имею право это знать. Просто скажите мне: Гектор ревнует или...

– Он никому не причинит вреда.

– Просто расскажите мне что-нибудь об этом парне, ладно? Чтобы я знал, во что влип.

Долорес смотрела, как Мария прикасается к цветам.

– Гектор всегда брался за разную работу, – безжизненно произнесла она, словно стараясь передать одну только информацию, не позволяя себе никаких воспоминаний. – Понимаете, чтобы заработать деньги. Он раньше убирался в квартирах богатых людей, пылесосил, полировал. А года четыре назад он держал магазин, где продавался линолеум и другие материалы. А сейчас он тянет кабель. А по выходным продает машины. Он много работает.

– Тянет кабель? – переспросил я.

– Кабельное телевидение. Сейчас кабель прокладывают по Бруклину и Куинзу. Он протягивает провод от главного кабеля в дом. А еще они устанавливают на крыше «тарелки».

– Значит, он работает в кабельной компании «Большое Яблоко»? – догадался я.

Долорес кивнула:

– Когда вы дали мне свою карточку, я уже знала о вашей компании. Помните, у вас в кабинете? Я сказала, что знаю человека, работающего в кабельной компании. Это Гектор.

– Вы сказали, что он еще продает машины?

– По выходным. На Пятой авеню, рядом с тем местом, где мы жили, есть площадка.

– Где это?

– Сансет-парк.

Я смутно знал этот район. Рабочие кварталы Бруклина с многоквартирными домами и скромными особняками, где жили в основном латиноамериканцы и китайцы. С севера он граничил с обширным кладбищем Гринвуд, где похоронено около полумиллиона душ. Я один раз заблудился на Сансет-парк, когда съехал с шоссе Бруклин – Куинз не в том месте.

– Новые машины?

– Подержанные, – ответила Долорес. – Он мало там работает – только в те смены, которые не хотят брать другие продавцы, типа вечер пятницы или утро воскресенья.

– Он много на этом зарабатывает?

Она пожала плечами, наблюдая за Марией.

– Раз в пару месяцев он продает какую-нибудь машину и получает приличные комиссионные.

– А как это место называется? – спросил я как бы между прочим.

– Называется?

– Да.

– Зачем вам?

– Не знаю. Просто так.

– Постойте-ка. Я больше о нем говорить не стану.

– Ладно.

Это не имело значения. Сколько мест торговли подержанными автомобилями может оказаться поблизости от Сансет-парка? Самое большее три или четыре. Я знаю достаточно, чтобы в случае необходимости разыскать мужа Долорес, не прибегая к помощи Корпорации.

– Ладно, а теперь мне нужно кое о чем поговорить. – Темные глаза Долорес следили за мной, пытаясь уловить признаки недовольства. – Мне противно принимать благотворительность, но у меня нет денег даже на еду.

– Ешьте все, что у меня есть, – сказал я ей. – Конечно. Все, что найдется в доме.

– Спасибо. А еще мне нужны кое-какие вещи для Марии. Знаете, совсем дешевые, вроде пластмассовой расчески, может, на пару долларов...

– Можете купить ей завтра. Я позабочусь, чтобы у вас были деньги. Все, что ей нужно. Одежду и прочее.

– Наверное... наверное, я не знаю, что у нас за договоренность, – сказала Долорес, пристально глядя на меня.

– Я буду рад в разумных пределах заплатить за все, что нужно для Марии, – объяснил я ей. – И для вас тоже.

– Но никто не просил вас платить, – нахмурилась Долорес.

– Верно.

– Я хочу сказать – вы не это имели в виду, когда дали мне в поезде свою карточку, так?

Я пожал плечами:

– Я не ожидал такого. На самом деле я вообще ничего не ждал. Хотел ли я, чтобы это случилось? Наверное, нет. Возражаю ли я против этого? Нет. Это странно? Да.

– Это называется «мох»? – раздался голос Марии.

Она пригнулась над кирпичами. Долорес перевела взгляд на дочь:

– Да, доченька. – Она снова повернулась ко мне. – Я не какая-нибудь бездомная, ясно? Я всегда жила в квартире, и у нас в холодильнике была еда и все такое. Мы оплачивали счета, ясно? Вы поняли, о чем я? Мой отец работал до самой своей смерти, вот какое у меня прошлое. Я не какая-нибудь ленивая дура...

– Долорес, вам не нужно этого говорить.

– Нет, мне нужно это сказать. Я хочу, чтобы вы знали: я не с улицы пришла. Просто... с мужем у меня все испортилось. И у меня нет денег.

– Хорошо, я понял. – Я услышал звонок в дверь. – Нам принесли еду.

– Что же мне делать дальше? – продолжала Долорес по дороге в дом. – Пошли, Мария, мы поедим. Просто попрошайничать? Мне это не нравится.

Я заглянул в ее прекрасные встревоженные глаза. Та небольшая сумма, в которую могут обойтись Долорес и Мария, была для меня бесконечно более значимой, чем горы наличности, задолженностей и прибылей, которыми мы небрежно оперировали в Корпорации. Но мне было ясно, что нам с Долорес следует прийти к какому-то официальному соглашению. Она хотела знать, чего ей ждать. У нее была своя гордость.

– В сущности, Долорес, вам с Марией некуда идти, так? И я, возможно вопреки здравому смыслу, взял вас к себе в дом. Если вы хотите уйти, то свободны сделать это в любой момент. – Я подошел к парадной двери и расплатился с разносчиком. Он приехал на велосипеде. – Но пока вы с ней находитесь здесь, я буду о вас заботиться, а это значит, что я в меру своих возможностей буду платить за еду, необходимую одежду – все в рамках разумного. Насколько долго, я не знаю. В течение нескольких дней, недели, больше – посмотрим. Я не жду, что вы останетесь, и не жду, что вы уйдете. Я ничего не жду. У меня нет каких-то планов. Пусть будет так, как получится. Я делаю это, потому что мне этого хочется. И я ничего не жду. Вы не должны думать, будто... Я хочу сказать, что вы ничего мне не должны. Ясно?

Она молча смотрела на меня.

– Если вы хотите, чтобы я что-то купил в супермаркете...

– Постойте, – прервала меня Долорес, качая головой. – Погодите минутку.

– Что?

– Мне просто нужна уверенность. Если у вас нет ожиданий, это еще не значит, что их нет у меня. Теперь я задам несколько вопросов, ладно?

Я кивнул.

Она бросила взгляд в сторону лестницы:

– Прежде всего – кто еще живет в этом доме?

– Никто. – Я поставил на стол картонки, от которых поднимался пар. В кухонном шкафу оставалось несколько разрозненных тарелок и приборов, и я их достал.

– Во всем этом доме?

– Только я.

– Вы пьете? – спросила она, скрещивая руки. – Я имею в виду – вы напиваетесь?

– Редко. Я с помощью этого расслабляюсь, знаете ли.

– У вас в доме есть наркотики? Я не допущу, чтобы Мария была рядом с людьми, которые употребляют крэк.

– Я никогда не стал бы употреблять крэк, Долорес, даже если бы мне предстояло прожить миллион лет, – сказал я ей, вспомнив Ройнелла Уилкса, который его действительно употреблял. – Я пробовал наркотики много лет назад, но с тех пор – нет. А как насчет вас? Вы наркотики употребляете?

– Клянусь могилой отца, нет!

– Хорошо.

– Вы не станете трогать Марию?

Я уставился на Долорес, потрясенный тем, что она задала мне такой вопрос. Но ведь некоторые мужчины могли бы воспользоваться случаем.

– Я не сделаю ничего...

– Потому что я не хочу однажды прийти домой и увидеть, что вы что-то делаете, ясно? Вы понимаете, о чем я. И потом слышать, что это просто по-дружески, ясно?

– Да, – раздраженно начал я, – но...

– Потому что если вы до нее дотронетесь, я вас убью.

Долорес посмотрела на меня, взмахнув рукой и плотно сжав губы.

– Мы должны уважать друг друга, Долорес.

– Я не люблю креветки! – заявила Мария, указывая на одну из коробок с китайской едой. – Я хочу курочку.

Долорес положила еду Марии на тарелку.

– Мария, съешь это. Это вкусно. – Она снова посмотрела на меня. – У меня осталась только она. Думаю, мы договоримся так: вы доверяете мне ваш дом, а я доверяю вам мою дочь.

– Ладно.

– И еще, – сказала Долорес. – Я не уборщица. Я буду убирать за собой и за Марией, и все такое, но я не собираюсь застилать вам кровать или мыть ваш туалет.

– Конечно нет, – ответил я ей.

– Я хочу сказать, что как только я немного отдохну, то пойду искать себе работу. А потом я отсюда перееду. Я очень скоро отсюда уеду.

– Можете не спешить, что касается...

– И еще, – прервала меня Долорес, у которой, похоже, в голове был целый список. – Вы лучше не рассчитывайте на секс. – Она издала презрительный смешок, почти фыркнула. – Потому что это в договор не входит. То есть мы пошутили там, в гостинице, но это была только шутка, так что я хочу внести ясность. Может, вы думаете, что я буду таким образом расплачиваться, понимаете? Так вот – ни за что.

– Слушайте, – сказал я, – если бы я сказал, что вы непривлекательная женщина, это была бы неправда. Но помните, Долорес, я не планировал приглашать вас жить с...

– Ну, я не вижу здесь новой жены или подруги или даже какого-то намека на них, так что если вы решили, что я стану с вами трахаться за стол и ночлег, то не рассчитывайте. Тогда можете рассчитывать на кое-что другое, и это будет очень неприятно.

– Я понимаю...

– Потому что от этого у меня одни только неприятности. – Долорес презрительно взмахнула изящной смуглой рукой. – Этого с меня хватит.

Мы доели ужин в неловком молчании, а потом я ушел от них, чтобы пройтись по улице и обдумать сложившуюся ситуацию. Выйдя на крыльцо, я посмотрел в окна первого этажа и увидел, что Долорес уже начала приводить квартиру в порядок. «Она устала, испугана и напряжена, – сказал я себе, – но, с другой стороны, возможно, все это – огромная ошибка». Я подобрал их на улице и взамен получил одни только неприятности. Конечно, я мог просто передумать и выкинуть их обеих из своего дома. Но я не стал бы этого делать – в тот момент. Малышка, похоже, была рада пожить здесь. Наверное, будет даже интересно оставить их у себя дома. Я никогда еще ничем не жертвовал ради своих ближних, в отличие от моего отца, который тратил кучу времени на то, чтобы тихо выслушивать жалобы своих прихожан – смерти, разводы, разорения. Его сын был не из тех, кто кормит голодных или одевает нагих. И конечно, я действовал из эгоистических побуждений – мне хотелось наполнить дом чьей-то жизнью, помимо моей собственной. Мы с Лиз планировали превратить две пустые спальни на верхнем этаже в детские, теперь они пустовали. Гулкое эхо и темная пустота этих комнат была насмешкой над моим прежним намерением быть мужем и отцом. Там не было детской кроватки, коробки для игрушек, шкафчика с детской одеждой, кукол или книжек. Когда Лиз погибла, мы как раз собирались купить кроватку и пеленальный столик. На самом деле у меня до сих пор сохранились одежда, обувь и книги Лиз, ее бумаги и щетки для волос – все. Что следует делать с вещами умерших? Их следует перебрать, сложить в коробку и пожертвовать церкви. Я это знал, но я этого не сделал.

Проходя по темной улице, я видел служащих из Манхэттена, выныривающих из подземки и направляющихся домой. Среди них попадались пары, некоторые даже держались за руки. Я подумал, что если город мог отнять у меня женщину и ребенка, то не может ли он совершенно необъяснимо вернуть их обратно, другую женщину и другого ребенка?

Когда я вернулся домой, то услышал, как внизу по медным трубам наливается в старую ванну вода. Я прошел через кухню, в которой Долорес убрала тарелки, оставшиеся после ужина. Дверь в ванную комнату была закрыта, и я прокрался к ней.

– Моя рыбка! – донесся до меня голос Долорес. – Она плавает!

Мария захихикала. Я услышал плеск воды.

– Осторожнее. Не надо лить воду на пол.

– Мне нравится, когда я мокренькая! – воскликнула Мария.

– Ты хочешь стать рыбкой, – откликнулась Долорес. – Ну, хватит, mi vida, дай я поставлю ноги под горячую воду.

Я пригнулся у двери и посмотрел в медную замочную скважину. Долорес с Марией вместе в глубокой ванной спиной ко мне. Мне мало что было видно – только немного воды на полу, белый край эмалевой ванны и изгиб обнаженной смуглой спины Долорес.

– Мы теперь живем здесь? – спросила Мария.

– Не знаю, – устало ответила Долорес. – Этот дядя разрешил нам недолго здесь ночевать, а потом мама придумает, что делать дальше. Вот все, что я знаю, Мария.

– Мама придумывает, что делать дальше, – повторила Мария.

– Да.

– Ах, не тревожься, ласточка, – сказала Мария, подражая матери.

– Давай я намылю тебе голову. – Я увидел, как вытянулась рука. – Подвинься немного.

– У меня большой палец на ноге такой, как твой мизинчик, – отозвалась Мария на фоне льющейся воды.

И они продолжали болтать. Счастливая ерунда о том, почему мыло скользкое, и что вода такая теплая, и что надо почистить под ногтями. И о больших и маленьких коленках. Это был задушевный напевный разговор, и Долорес казалась легкомысленной и непринужденной, какой я ее еще не видел. Возможно, она просто успокоилась, пока намыливала голую дочурку, а та прикасалась к ней. Я пригнулся, надеясь увидеть еще что-нибудь, но опасаясь, что пол заскрипит. Долорес услышит меня, резко обернется и поймет, что за ней наблюдают. И это подкрепит ее недоверие ко мне. Но я все равно прильнул к замочной скважине, но не разглядел почти ничего нового, кроме пухлой ручки Марии, перевесившейся через край ванны. Долорес нагнулась, чтобы выключить воду, и, когда трубы завизжали и завибрировали, я воспользовался возможностью и незаметно ускользнул.

Я прошелся по полупустой квартире, соображая, что им может понадобиться, и гадая, как поведет себя Долорес, когда отдохнет и будет нормально питаться. Я включил холодильник, а потом открыл дверцу – пластмассовые полки были покрыты плесенью. На кухонном столе я заметил крошечный пакет. Одна его сторона была матерчатая, а вторая – из прозрачного пластика. Я знал, что мой прежний жилец его не оставлял. В пакете оказались крошечная позолоченная рука, держащая крест, и несколько маленьких кусочков дерева, какие-то фасолины и семена, ореховая скорлупка, камешки, несколько бусин, маленький кристалл кварца. Если не считать позолоченной руки, содержимое было непримечательным: обычные вещи, которые могут накопиться у ребенка в кармане. Но пакет был сшит с явной любовью, а на листочке была напечатана короткая молитва. Я пошарил в карманах в поисках бумаги. За те несколько минут, пока Долорес и Мария заканчивали мыться, я поспешно переписал молитву на квитанцию от банкомата:

Oh potentose amuleto
Por la virtud que tu
Tienes у la que Dios
Te dio dame suerte, paz
Armonia, tranquilidad
Salud, empleo у propiedad
Para mi у para los mios.
Que saiga ei mal у que
Entre ei bien como entro
Jesucristo a la casa santa.

Долорес вышла из ванной одетая, неся закутанную в полотенце Марию. Ее влажные волосы были зачесаны назад. Я притворился, будто не видел пакета, и занялся проверкой деревянных ставен на окнах гостиной. Долорес небрежно смахнула пакет к себе в сумку и спросила, есть ли у меня чистые простыни. Я забыл, что ей с Марией они понадобятся.

– Все это в шкафу в прихожей. Одеяла и прочее, – ответил я, пытаясь помочь им освоиться. – Сейчас здесь нет продуктов, так что просто берите на кухне наверху все, что вам нужно. И завтракайте там. У меня есть хлопья, сок и тосты. Я не стану запирать дверь на лестницу.

– Ладно. Спасибо.

Она вытащила из сумки чистую пижамку для Марии.

– У вас есть для нее одежда?

– Миссис Розенблют дала ее нам. Это вещи ее внука.

Я понял, что Долорес не в чем спать. В шкафу наверху лежала дюжина старых ночных рубашек, принадлежавших Лиз, и все они были достаточно скромными, но мне показалось неуместным их предлагать.

– Спасибо за ужин. – Долорес помогла Марии продеть ноги в пижамные штанишки. – Немного странно говорить такое, знаете.

– Мне это так же странно, как вам.

– Мы хотим лечь. Она будет спать со мной. Мы устали.

– У меня есть лишний телевизор. Могу принести его вам.

– Было бы неплохо.

Я повернулся, чтобы уйти.

– Ой, можно попросить у вас об одолжении? – спросила Долорес.

– Конечно.

– У вас не найдется небольшой стеклянной банки?

Мне не хотелось спрашивать, зачем ей она.

– Под раковиной, – ответил я.

Я спал отвратительно, прислушиваясь к темноте. В какой-то момент я услышал, как заплакала Мария и как Долорес ее успокаивает. Звук поднялся по лестничному пролету на два этажа. Почему она плачет? Эти звуки рвали мне сердце. Потом стало тихо. Я ощущал пустоту моей большой кровати и возбужденно перекатывался по простыням, чувствуя себя отвратительно, думая о Долорес, беспокоясь из-за Вальдхаузена и Билза и пытаясь сообразить, что я могу сделать, чтобы убедить Президента одобрить сделку с «Фолкман-Сакурой». Когда я в постели, кислоте легче подниматься в горло – и я лежал, чувствуя, как она жгуче ползет вверх. Может, это была первая стадия синдрома Беррета. Я потянулся к прикроватному столику за очередной таблеткой низатидина. Из открытого окна доносился приглушенный ночной шум: машины, далекие сирены, гул подземки... От этих звуков еле слышно позвякивали оконные стекла. Мои мысли вернулись к спору с Моррисоном об услугах Ди Франческо по добыванию факсов «Ф.-С.». Как это ни странно, но Моррисон всегда знал: я сделаю то, что он мне прикажет. Он знал мой возраст, мои амбиции. Он знал, что в жизни молодых администраторов всегда наступает такой момент, когда они решают – словно эта свежая мысль пришла в голову им первым, и больше никому, – что усердная работа (я имею в виду черновую работу, перекладывание бумаг и бланков, тщательная подготовка отчетов, которые будут неделями лежать нечитаными, а потом бегло просматриваться начальством, скрупулезное составление расписания повышений и премий, хитроумное изображение заинтересованности банальными проектами, погоня за похвалами недовольных жизнью и зачастую садистски настроенных начальников) принесет им все желаемое. Деньги, конечно, но что еще важнее, понимание собственной сущности. Он сам через это прошел. Он знал, что я одержим.

И за это мне следовало благодарить мою мать. Когда я был ребенком, она постоянно твердила мне, что нельзя останавливаться на достигнутом. Она была любящей матерью, но никогда не была мною довольна. Я получал хорошие отметки, я делал то, чего от меня ждали, – но этого было мало. Она не одобряла мои поступки, словно похвала могла меня удовлетворить и тогда я не пошел бы дальше, стал бы похож на отца. Конечно, она делала это бессознательно, и разумом я уже простил ее, как подобает взрослому человеку. Сейчас моя мать встает рано и принимает душ, пока Гарри спит сном праведного пенсионера. Их дом на берегу залива стоит $ 920000. Ей шестьдесят один год. Она думает о разных вещах, но меня в ее мыслях нет. Если в жизни ее сына случатся неприятности, то это ее не коснется. Она тревожится о том, что станет с Гарри, если она умрет первой. Конечно, если он умрет первым, то это не страшно. Она предвкушает первый удар в партии гольфа. Вот что ее интересует. Для своего возраста она прекрасно играет в гольф, выиграла несколько женских региональных турниров. Она пьет кофе в машине. Здание гольф-клуба находится рядом с ее домом, она могла бы дойти туда пешком, но ее женская четверка любит по утрам первой начинать партию. Площадки, размякшие от ночной росы, смягчают удары и гасят скорость мяча, катящегося в лунку. При этом счет снимается, а моя мать всегда следит за счетом. Однако ее внутренний мир остается закрытым. Возможно, она каждую ночь грезит об оргиях с местной футбольной командой «Дельфины», но никто этого не заподозрит. Моя мать держит в машине темные очки и мажет губы солнцезащитным бальзамом. Ее зубы стесаны до пеньков и закрыты коронками, новая улыбка прекрасна и нелепа своей моложавостью, она агрессивно предостерегает вдовушек из гольф-клуба от излишнего дружелюбия в разговорах с Гарри. Ее волосы умело подкрашены и уложены в прическу преуспевающей пожилой дамы. Ее обручальное кольцо с четырьмя бриллиантами, каждый размером с кукурузное зерно, лежит в шкатулке на туалетном столике, оно мешает правильно держать клюшку для гольфа. Она держит кофе в одной руке, а другой ведет большой «Мерседес». Что у нее в голове? Я этого не знаю – и, наверное, никогда не знал. Она не звонила мне уже три года. Это – моя обязанность, я звоню ей примерно раз в месяц. Разговор кончается тем, что я обсуждаю с Гарри рынок ценных бумаг. Он спрашивает меня о ценах на акции Корпорации, а я напоминаю ему о том, что федеральный закон запрещает мне обсуждать с ним эти вопросы. Откуда мне знать, он может взять и купить пакет акций, а потом начать советовать своим приятелям в клубе сделать то же самое. Стоит мужчинам вроде Гарри достичь определенного возраста, и они рассчитывают на то, что им простятся мелкие махинации, они заслужили это право, платя налоги в течение сорока лет. Вот почему Гарри неизменно задает мне этот вопрос. Мою мать возмущает то, что я ему не отвечаю. «И это после всего, что он для тебя сделал!» – говорит она. Крыша над головой, уроки тенниса, оплата школьного обучения, первая машина. «Тебе следовало бы проявить благодарность», – ругает она меня. «Приезжайте в Нью-Йорк, мам, – отвечаю я. – Я свожу вас на какое-нибудь шоу. Походим в хорошие рестораны. Это доставит мне большое удовольствие». – «Не могу, – отвечает она, – я сейчас ужасно занята». Конечно, она не занята, но я не настаиваю. Я скучаю по матери, мне ее не хватает, но я не знаю, что тут можно сделать.

И какой это абсурд, что когда-то она была замужем за моим отцом, который каждое утро ставит свои корявые, больные ноги на холодный деревянный пол. Одинокий священник, который больше не может служить, сутулый мужчина, настолько бедный, что покупает в супермаркете развесные макароны, мужчина, который слишком доверчиво относится к увиденному по телевизору. Как только я занял достаточно высокое место в Корпорации, я выплатил взносы за его домик за последние шесть лет и позаботился о том, чтобы с моего депозитного счета на его счет до востребования ежемесячно перечислялось три тысячи долларов. Я посылал бы ему больше, но он этого не хотел – он и так раздавал половину того, что я ему посылал. Я предлагал ему переехать ко мне. Нет-нет, он никак не может бросить свой сад. И некоторые пожилые прихожане по-прежнему приходят за утешением. Он признался мне, что у него начались проблемы с предстательной железой, – и я видел, как он стремительно дряхлеет. Он был худой, бледной развалиной, обмылком мужчины. Его неудачи питали мой успех. Странно, что у меня были такие родители, – но не менее странно и то, что моя жена погибла от случайного выстрела и что я в своем одиночестве пригласил к себе в дом незнакомых людей. Но так уж вышло.

Утро началось с того, что кто-то стал хлопать мне по плечу. А потом крошечный палец уткнулся в мою в руку. Я открыл глаза: Мария, стоя у моей кровати, ждала, чтобы я на нее посмотрел.

– «Улица Сезам» идет?

– Ох, доброе утро, – прохрипел я.

– Доброе утро, Джек.

Я зажмурился:

– А как тебя зовут?

– Мария!

Она толкнула меня, заставляя перевернуться на бок. Волосы у нее были расчесаны и собраны сзади двумя красными пластмассовыми заколками.

– Мария... а дальше?

– Мария Салсинес.

– Ты хочешь смотреть «Улицу Сезам»? – спросил я.

– Нет!

– Мне нравятся твои сережки. Крошечные золотые гвоздики.

– А мне нравятся... нравятся... нравятся твои смешные волосы!

У нее на футболке остались крошки хлопьев.

– Ты на завтрак ела оладьи?

– Нет! – ответила она весело, сцепив за спиной руки и раскачиваясь на одной ножке.

– Ты ела шоколадное мороженое?

– Нет!

– Мария! – окликнула ее Долорес снизу. – Спускайся!

– Все в порядке! – крикнул я в открытую дверь.

– Ей не следует вас беспокоить.

Я повернулся к Марии:

– Вы надоили себе молока на завтрак?

– Нет, не надо говорить глупости!

Она попыталась взобраться на кровать, и я ей помог.

– Почему ты спишь как большой пес? – спросила Мария, усевшись на кровать и чуть подпрыгивая.

– Потому что устаю.

– Почему?

– Потому что хожу на работу.

– Мария! – возмущенно крикнула Долорес. – Немедленно спускайся!

Мария не реагировала на приказ матери.

– А что ты на работе делаешь?

– Корчу всем страшные рожи.

– А вот и нет! Ты говоришь по телефону.

– Правда.

– Ты женишься на маме?

Я не знал, как на это ответить.

– Она уже замужем за твоим папой, – сказал я.

При мысли об этом Мария нахмурилась. Ее темные глаза затуманились, словно она пыталась что-то понять.

– Он... он был... Мы ушли, потому что он очень плохой, - сказала она себе.

Ее недоумение и желание объяснить себе случившееся меня смутили. Я вспомнил собственную растерянность, когда я ребенком понял, что мои родители расстались.

– Как ты думаешь, мне стоит съесть завтрак? – спросил я, надеясь ее отвлечь.

Личико Марии посветлело.

– Нет! Он слишком горячий!

– Но я устану, если не позавтракаю. – Я вылез из-под одеяла, встретив утро в странном костюме – пятнистой футболке и тренировочных брюках. – Ты ела на завтрак овсяные хлопья?

– Да! – сказала она. – А как ты узнал?

– Мне рассказал крошечный жучок.

– Неправда!

– У тебя в хлопьях были изюминки, так?

– Да, – медленно ответила она.

– Ну так одна была не изюминка: это был жучок, который за тобой наблюдал. А когда ты отвернулась, он вылетел из тарелки, поднялся ко мне и рассказал, что ты делаешь.

Мария поискала на моем лице улыбку.

– Это правда? – спросила она.

– Возможно.

– У тебя мохнатый живот! – воскликнула она.

– Это потому, что мой дедушка – старый мохнатый медведь.

– Нет! – восторженно воскликнула она.

– Мне надо принять душ и одеться, – сказал я. – Ты скажешь своей маме, что я через несколько минут спущусь вниз?

– Нет! – Ее взгляд был открытым и счастливым. – Ладно.

Когда я через четверть часа спустился по лестнице, Долорес была на кухне, а девочка стояла на табурете у мойки.

Мария посмотрела на мать:

– Мама, у меня в овсянке ведь не было жука?

Я почувствовал запах яичницы.

– Нет, – ответила она. – Кто тебе сказал такую смешную вещь?

– Джек.

Она посмотрела на меня и улыбнулась взрослой улыбкой.

– Он шутит. Он все это придумал.

– Садитесь, – велела она, махнув лопаточкой.

– Разве у меня в холодильнике были яйца?

– Нет. Мы с Марией выходили, пока вы спали. Они здесь дорогие.

– Кореец-бакалейщик знает, что люди готовы платить.

– И я позаимствовала двадцать долларов, которые лежали в блюдце, – сказала она. – Вам нужна еда. У вас было так мало...

– Отлично.

– Я на все взяла чеки! – яростно заявила она.

Она вручила мне бумажку. Я смял ее и бросил в мусор.

– Я уже несколько месяцев не ел яичницу, – сказал я ей. – Я по ней соскучился.

Она поставила передо мной тарелку.

– У вас было четыре коробки хлопьев. Несвежих. Нельзя каждый день есть холодные хлопья.

– Почему нельзя?

Я взял вилку.

– Потому что это нелепо!

Я заметил, что она чуть заметно улыбнулась.

– Ах да. Но, видите ли, я – человек нелепый.

– Нет, – сказала Долорес, ставя передо мной стакан апельсинового сока. – Не думаю.

Спустя час в книжном магазине подземного перехода на площади Рокфеллера, который вел в здание Корпорации, я купил испанский словарь и учебник грамматики. Испанский – легкий язык по сравнению с немецким. Глагольные окончания проще, слова больше похожи на английские. В перерывах между ранними звонками я переводил переписанное послание. Я как раз занимался этим, когда в мой кабинет завернула Саманта на своих высоких каблуках.

– Вот и я! – объявила она, поднимая чашку кофе.

– Ну и как там герр Вальдхаузен? – спросил я.

– О, мы просто выпили. - Саманта кокетливо взмахнула рукой. Она, как всегда, отлично выглядела в своем аккуратном деловом костюме, с безупречным маникюром и приглаженными волосами. – Он совершенно не такой мужчина, каким кажется. Не такой, как на встрече. Мы очень долго разговаривали. У него неудачный брак, его жена изменила ему с мужчиной, который возит их детей в школу, и он очень расстроен. Я его выслушала.

– Выслушала?

– Не глупи. Мы просто выпили.

– Мне пришлось защищать твою репутацию.

– М-м-м? – спросила она, отпивая кофе.

– Билз расписал, как вы будете развлекаться в парке ночью.

– Это было совершенно не так. Отто – настоящий джентльмен.

Тут взгляд Саманты едва заметно скосил.

– Он что-нибудь сказал про встречу? – спросил я.

– Он говорит, что у них принято несколько дней не торопиться, разогреваться. Он сказал, что не надо тревожиться.

– Ты сказала об этом Моррисону?

– Да, когда он вчера в одиннадцать вечера позвонил мне домой.

– Саманта.

– М-м?

– Я просто хочу, чтобы ты знала, я вступился за твою репутацию. Это было трудно, но кто-то должен был это сделать.

– Думаю, все уже достаточно хорошо меня знают, чтобы не сомневаться.

– Да, Саманта.

– Ах, прекрати! – Она повернула голову, чтобы осмотреть мой стол. – А это что? Испанский словарь?

– Как видишь.

– Ты учишь испанский?

Я не хотел, чтобы Саманта узнала, что Долорес живет у меня дома.

– Да.

Она лукаво посмотрела на меня:

– Звучит как секрет.

– У всех нас есть свои секреты, Саманта, даже у тебя.

По моему лицу она поняла, что не сможет ничего узнать.

– Ну, наверное!

А потом она вскочила и ушла. Ее светлые волосы подпрыгивали у нее за спиной. Я продолжил переводить слова, которые Долорес носила с собой. И когда я закончил перевод, то вспомнил, как мой отец благословлял скромные трапезы, за которые мы с ним садились, когда я был мальчишкой, – только он и я, в его тесном хлипком домике в штате Нью-Йорк. Молитва Долорес звучала примерно так:

О, сильные чары
истины, которая есть
у вас и у Бога,
я прошу дать мне удачу, мир,
гармонию, спокойствие,
здоровье, работу, имущество
мне и моим близким.
Чтобы зло ушло и чтобы
добро вошло,
как Иисус вошел в священный дом.

Мой отец – служитель Бога, но я никогда не верил в молитвы, хотя и хотел бы.

Днем по коридору протопал Моррисон, открывая двери кабинетов и указывая пальцем в сторону зала заседаний:

– Собрание. Общее.

Его глаза были широко раскрыты, и, несмотря на мощные кондиционеры на тридцать девятом этаже, на висках блестел пот. По-моему, он за всю жизнь выпил такое количество кофе, что это изменило его метаболизм. Люди быстро шли по застеленному ковром коридору и молчали. В зале заседаний не было времени выбрать выгодные места. Моррисон, вошедший последним, закрыл за собой дверь и заговорил:

– У нас есть сведения, что в ближайшие день-два «Осада холдингс компани» займет ведущую позицию в «Чукадо электроникс корпорейшн». Сделка примерно на три миллиарда долларов. «Чукадо» в девяносто первом году перекупила компанию «Эм-е-си системз», потому что там шла работа над усовершенствованным чипом. Мне сказали, что конкурирующий чип был примерно на пятнадцать процентов лучше и они его доработали. Может, вы о нем слышали, это чип «УЭКС». Он особенно хорош для интеграции программного обеспечения и цифровых изображений. Ранняя его версия использовалась для... э-э... Саманта, подскажи мне.

Обведя взглядом всех присутствующих, она без запинки продолжила его фразу:

– Он использовался для компьютерной анимации. Компьютер брал два изображения одного и того же предмета в движении – например, мужчины, бросающего мяч, – и создавал все изображения между ними, используя занесенные на CD-ROM сведения обо всех позах, которые может принимать человек, анатомию плечевого сустава и так далее. Немалая часть этой работы отражена в мультимедийных ROM-продуктах, которые сейчас находятся в продаже и работают преимущественно на DOS-системах. Понятно? Этот чип сэкономил массу анимационного времени. Это было в девяностые годы. Один парень...

– Психованный гений, – прервал ее Моррисон, скосив глаз. – В таких историях всегда бывает гений...

– Точно, никому не известный японец, который долго гулял в одиночестве, раскладывал веточки, рыбьи кости и травинки, а потом выдал блестящую идею нового чипа, – сообщила Саманта, на которую явно не произвели впечатления эти ритуалы озарения. – Или что-то в этом духе. Он ушел на покой после создания первого чипа, но они его вернули, и теперь у «Чукадо» почти готов его новый чип. И теперь «Осада» собирается проглотить немалый кусок – контрольный пакет, а может, процентов сорок пять.

Я подумал, не спала ли она с Моррисоном. Всегда гадаешь, не делают ли это люди, с которыми ты работаешь, – и порой они это делают. Когда Моррисон и Саманта разговаривали друг с другом, ощущалась некая непринужденность, нотки близости в их голосах. С другой стороны, это было маловероятно. Но ведь у нас с Самантой был роман, о нем я еще расскажу.

– Они увидели этот чип – и у них тут же разгорелся аппетит, – добавил Моррисон. – То есть – раз! – и все, как рыба глотает наживку. Никто ничего не подозревал. Три миллиарда! Это показывает, что капиталы имеются, ребята. «Осада» уже владеет где-то семнадцатью или восемнадцатью процентами «Фолкман-Сакуры»?

– Восемнадцать целых шесть десятых, – ответила Саманта. – Из них двенадцать процентов – с правом голоса. А «Фолкман-Сакура» владеет двадцатью девятью процентами акций «Осады», приобретенных еще до слияния «Фолкмана» и «Сакуры». Моррисон вытащил из нагрудного кармана сигару, сунул ее в рот и, взяв в здоровую руку серебряную зажигалку, закурил.

– Ладно, – пропыхтел он. – Ясно, что все эти японцы, которые пятьдесят лет назад вместе служили на флоте, сейчас по-прежнему играют в гольф, или сидят в бане, или что там еще старики делают в Японии. «Осада» сможет получить технологию от «Чукадо», особенно этот новый чип, и передать ее прямо «Ф.-С.».

– Все говорили, что вертикальная интеграция не будет работать, особенно после разногласий, которые возникли у «Мицубиси» и «Сони», – заметил Билз.

– Знаю, – отозвался Моррисон. – Ты прав. Но немалая часть этих разногласий возникла после спада в мировой экономике. Виновата не идея. Причина могла заключаться в неподходящем моменте. А сейчас идет смена цикла.

– Но погодите, я все равно не вижу, откуда у японских компаний взялись деньги на такие сделки, – продолжил Билз. – Япония все еще еле жива после обвала биржи. Рынок недвижимости сократился примерно на сорок процентов.

– Парни, которые играли на понижение, получили миллиарды, Эд, – сказал я. – Сообразительные парни.

– Да, но эти парни – не те, которые...

– Откуда ты это знаешь?

Билз поднял руки вверх, это был жест разумного человека, оказавшегося перед вооруженным психом. Словно актер, занятый в убогом телеспектакле Корпорации, он бросил на Моррисона выразительный взгляд, но Моррисон не собирался помогать Билзу: он решил столкнуть нас лбами.

– Я не знаю этого определенно, – ответил Билз, – но я просто хочу показать, что нам не следует чрезмерно тревожиться по этому поводу.

– Мы совершенно не знаем, у кого там есть свободные деньги, Эд, – сказал я. – Не забывай, кто-то ведь начал тот обвал, кто-то, за кем все следили, продал акции по самой высокой цене и дал всем сигнал. Готов спорить, что один или два банка продали свою токийскую недвижимость, а потом прекратили давать кредиты. Когда произойдет полный обвал, они скупят банкротов. И поэтому...

– Я не могу согласиться с... – начал Билз.

– И поэтому свободные деньги там есть. И в любом случае многие японские компании по-прежнему делают хорошие деньги в Южной Корее и Индонезии. Это – компании с планами на ближайшие сто лет. Мы не имеем права предполагать, что кто-то из наших конкурентов слаб. – Я уже говорил об этом всем присутствующим. – И, глядя в будущее, я бы хотел, чтобы мы подумали: чего эти компании хотят добиться? В чем их цели расходятся с нашими? И, честно говоря, ответы на эти вопросы меня пугают. По-настоящему пугают. Они хотят того же, что и мы. У них свои методы, но в конечном счете им нужно то же, что и нам: рынки, технологии. И они начинают скупать таланты. У нас были хорошие перспективы, но наши позиции могут пошатнуться. А этот новый чип обеспечит возможность быстрее манипулировать изображениями...

– Они вырвутся вперед в программировании развлечений с использованием виртуальной реальности – шлемов, с помощью которых можно получить полноту ощущений, – сказала Саманта. – Большая часть существующего сейчас оборудования довольно примитивна. Но оно постоянно совершенствуется. Джек, ты об этом много знаешь.

– Да, – начал я. – Технологии развиваются настолько быстро, что...

– Погодите, сейчас нам нельзя разбрасываться, – сказал Моррисон. – Это огромный шаг, по крайней мере в масштабе ближайшего полугода. Вот как я вижу нашу задачу. Эта информация облетит мир за день. «Ф.-С.» получит технологические возможности, которые позволят им за короткое время вырваться вперед, не покупая тонну наших акций при слиянии. Думаю, что нам следует активнее пробивать нашу сделку. Нам надо активнее продвигать наши технологии. Нам нужно разобраться, о чем они думают. – Собирался ли Моррисон упоминать о Ди Франческо? Я надеялся, что нет. Мне было неловко, что я этим занимаюсь. – Нам нужно, чтобы они прекратили тянуть время. Надо их заинтересовать. Нельзя допустить, чтобы они вышли из переговоров. А это может случиться. Сделки срываются. И сотрудники «Ф.-С.» могут больше доверять своим новым продуктам, а не тому, что им можем дать мы. А еще, если они будут дальше заниматься этим чипом, это съест немало средств...

В дверь комнаты совещаний тихо постучали. В щели появилась голова Хелен: она искала меня.

– Да? – раздраженно спросил Моррисон.

– Извините, – начала Хелен.

– Что у вас? Важные новости? – спросил Моррисон. – Лос-Анджелес затоплен? Нет, не отвечайте. Пакистан нанес ядерный удар по Индии? Китай продал Гонконг?

– Джека просят к телефону, – ответила она извиняющимся тоном.

– Хелен, – сказал я, – разве нельзя сказать...

– Что это, чрезвычайная ситуация? – прервал меня Моррисон. – У нас чрезвычайная ситуация здесь, здесь вот-вот взорвется шаровая молния.

– Извините. Он настаивает, - запротестовала Хелен. – Я пыталась...

Задержка раздражала всех присутствующих. Я встал и вышел.

– Я сказала ему, что вы на совещании, – объясняла Хелен, пока мы шли в мой кабинет. – Он так хамил. Я сказала ему, что вас нельзя тревожить, но он ответил, что вы просто перекладываете туалетную бумагу с одного края стола на другой. Прямо так и сказал.

Я взял трубку.

– Джек, когда я избавлюсь от проблем, которые ты мне создаешь? – Ахмед говорил с убийственным спокойствием. – Сегодня в мое здание приходил мужчина и требовал, чтобы ему сказали, где женщина. Я сказал, что не знаю, о какой женщине он говорит, а он нахамил мне при подчиненных.

– Его зовут Гектор?

– Он не сказал, что у него есть имя, – сказал Ахмед. – И я решил, что позвоню тебе, мой друг, хотя ты и не заслуживаешь, чтобы тебе помогали.

– Спасибо. Он...

– Не перебивай, иначе я не смогу все четко вспомнить. Потом... потом мы немного об этом поговорили. Он не хотел уходить из офиса. Я сказал, что я очень занятой человек и он должен уйти. Он может оставить свой телефон. Он рассказал еще много интересных вещей. Санджей попросил его уйти. Мужчина сказал, что он знает, что нам известно, где женщина, а я говорю ему, что я не знаю. Санджей велел ему убираться, а он очень сильно ударил Сан-джея по лицу. И тут я понял, что это очень опасный человек, и решил, что это он разгромил верхний этаж и убил собак, каждая из которых стоила тысячу долларов. Думаю, что хотя я сильнее его, но не хотел бы с ним драться. – Ахмед помолчал. – Мой отец учил меня, что самый сильный человек знает, когда не надо драться. А потом я понял еще кое-что, Джек. Я понял, что это не моя проблема, а твоя.

Я тяжело сел в кресло.

– Ты ведь не сказал ему, где меня найти?

– Нет, Джек, сказал.

– О боже, Ахмед...

– У меня семеро детей. У Санджея трое детей. Если у этого человека в кармане пистолет и он хочет знать только имя и телефон, то я должен их ему сказать. Я подумал: у этого человека может быть пистолет. Мне не нужны новые неприятности. Я не могу решать твои проблемы, Джек. Так что я назвал ему твое имя и рабочий телефон. Я сказал: «Позвоните по этому телефону и спросите человека по имени Джек». Он попросил у меня ручку и записал.

– Ты это сделал?

– Да.

– Сегодня?

– Да.

– Это все?

– Я спросил, муж ли он ей. И он сказал, что да. Когда я дал ему телефон, он успокоился. Он сказал, что хочет вернуть жену и ребенка. Я сказал ему, что, если бы пропали моя жена и дети, я перерыл бы все комнаты во всех зданиях Нью-Йорка, чтобы их найти. Я сказал, что в моей стране только бесчестный человек бросает семью. Этот мужчина пожал мне руку. Я говорю тебе все это, потому что хочу, чтобы ты понял: в этом человеке есть что-то хорошее. А потом я отдал ему ее вещи.

– О чем ты?

– Вещи, которые остались в квартире. Санджей собрал их в пакет. Одежда, мелочи, детские карандаши. Кажется, немного косметики.

– Он забрал их с собой?

– Он держал их и нюхал.

– Нюхал?

– Да. Думаю, он тебе позвонит, – ответил Ахмед и повесил трубку.

День начался ужасно, но ему предстояло стать еще хуже. Я выпил лекарство прямо из бутылочки, что тоже не слишком полезно для желудка. Меня от него тошнило. Оказалось, что Моррисон ошибся. Информация о «Чукадо электронике» распространилась по всему миру всего за час, а не за день, и стоимость иностранных инвестиций «Осады» поднялась на шестнадцать процентов, увеличив стоимость акций «Ф.-С.» на четыре процента. Фотокопии подробного отчета, переданного информационной сетью «Рейтер», лежали у нас на столах уже в час. Позже Моррисон зашел ко мне в кабинет, где я с тревогой ждал звонков от Президента или Гектора.

– Почему тебя вызвали? – спросил Моррисон.

– По личному вопросу, – ответил я.

– А мне казалось, у тебя нет личной жизни.

– У всех есть личная жизнь, – негромко сказал я.

Моррисон посмотрел на меня как на сумасшедшего, но решил сменить тему и перейти к более важным проблемам:

– Где сегодня Президент?

– Еще на островах.

– Ты поручил этому жирному парнишке заниматься факсами?

– Да.

Я все еще не мог прийти в себя после звонка Ахмеда.

– Эта история с «Чукадо» еще больше ухудшает наше положение. Будет жарко. «Ф.-С.» есть чем на нас давить.

Он хотел сказать, что «Ф.-С.» могли нас бросить и начать охоту на одного из небольших, легче перевариваемых американских конкурентов Корпорации, таких, как «Дисней» или «Парамаунт», обе эти компании были весьма привлекательны.

Моррисон подошел к моему столу.

– Джек, сделка похожа на приземление военного транспортного самолета Си-5, самого крупного в мире. Я видел много посадок и одно крушение. И запомнилось мне крушение. Мы отрабатывали действия с бомбами на футбольных мячах в пустых грузовых отсеках. Если ты хорошо посадил Си-5, все получают, что хотят. Все на этом этаже из кожи вон лезут, чтобы мы совершили удачное приземление. – Искалеченная рука Моррисона лежала на моем столе и дергалась. – Но одно должно произойти. Должно, должно, должно! Президент должен сделать то, что мы ему велим. Я хочу сказать – Господи, он ведь старик, которому на все насрать. Он больше не ведет игру, не заключает сделок, не заставляет совет принимать решения, ни над чем не задумывается... Он уже десять лет как отошел от дел. У него дряблые яйца, он просто ходит навещать старых приятелей в сенате.

– У него еще остались силы, – сказал я, вспоминая наш долгий совместный вечер. – И он по-прежнему может пить, это определенно.

– Не понимаю, почему так трудно перетянуть его на нашу сторону! – посетовал Моррисон. – Дерьмо, он же заработает на этой сделке! Все эти старые сорокадолларовые опции придется учесть. Но без его согласия нам не приземлиться. Мы рухнем. У нас нет шасси. Ты наше шасси, Джек. Тебе надо взяться за него и как следует оттрахать.

Позже ко мне заглянула Саманта. На ней были белые с голубыми вставками туфли на шпильках. Я любовался ее походкой.

– Где женщин учат так ходить? – поддразнил ее я.

– Это как? – улыбнулась она.

– Так, что ноги вроде как перекрещиваются.

– Мы это осваиваем в четырнадцать лет, когда тренируемся перед зеркалом после школы. – Саманта села напротив меня. – Мы осваиваем это, а потом осваиваем и другие вещи.

Она была мне симпатична. Я только не знал, разумно ли это.

– Только что – леденцы и куклы, а на следующий день – управляющие миллиардными немецкими компаниями?

– В жизни всегда одно следует за другим, разве не так? – Она одернула платье длинными пальцами. – Послушай, Джек, у тебя все в порядке? Я хочу сказать – все эти штуки.

– Штуки?

– Какая-то женщина с ребенком у тебя в кабинете на прошлой неделе, а потом испанские словари, тебя вызывают с совещания...

– Не спрашивай, Саманта, – сказал я ей.

– Не спрашивать?

– Нет, если ты мне друг.

Она с обиженным видом всматривалась в мое лицо, думая, не шучу ли я. Но я не шутил, и она с досадой сказала:

– Тогда не буду спрашивать.

– Послушай, – добавил я уже мягче, – Моррисон порядком на меня давит, чтобы я неким мистическим способом заставил Президента прозреть. Я провел с ним день в Вашингтоне, но он только напился в поезде и говорил под конец нечто странное.

– Ты не имел возможности сказать ему, что Моррисон планирует насильно отправить его на покой? – спросила она.

– Не совсем.

– Тебе надо пробиться через миссис Марш, – заметила она задумчиво.

– Я боялся, что ты скажешь это.

К Президенту можно было попасть только по одной дороге, через миссис Марш, его широкобедрую секретаршу с двадцатипятилетним стажем. Влиятельные и известные люди вопреки своему имиджу часто бывают почти патологически беспомощными. Жизнью Президента управляла миссис Марш. Никто не мог вспомнить ее имя. У нее были две собственные секретарши, исполнительные и некрасивые (чтобы не отвлекали Президента). Они занимались почти всей работой Президента в Корпорации, тогда как миссис Марш в одиночку вела его личные дела. Она любила Президента глубокой и безусловной секретарской любовью, которую, конечно, никогда не демонстрировала. Благодаря этой любви она прощала все его причуды и слабости – и в этом она отличалась от его жены и детей, да и от всех остальных, за исключением его покойной матери. Я слышал, что только миссис Марш имела доступ к счету, с которого он оплачивал своих любовниц (и, наверное, упражнения в клубе, куда он меня водил), и что он поручал миссис Марш самой решать, какие суммы им следует получить. Было известно, что некая статистка, которой тридцать лет назад удалось соблазнить Президента, сейчас жила почти в нищете и получала ежемесячное пособие из личного фонда Президента, нарушая тем самым федеральный закон, регулирующий деятельность некоммерческих организаций. Преданность миссис Марш была нерушима, а за ее сдержанностью скрывались безжалостность, с которой она защищала Президента.

– И потом, – добавила Саманта, – Моррисон не стал бы поручать тебе это, если бы не считал, что у тебя это получится.

– Я чертовски разозлился, когда он мне это поручил. Весь план совместной работы был моим.

– Знаю.

– Это Билз предложил такое Моррисону, – решился сказать я, видя, что дверь закрыта. – Он хочет, чтобы меня среди переговорщиков не было. И меня среди них нет.

– Мне кажется, тут ты дал волю паранойе, Джек, – возразила Саманта. – Правда. Моррисон просто пытается прикинуть, как лучше использовать людей. Он знает, что ты любишь хорошую драчку и умеешь импровизировать при разговоре с людьми. По-моему, он решил, что ты начнешь обсуждать с Президентом весь план и склонишь его на нашу сторону. Ему приходится так действовать, потому что сам он с Президентом не ладит и потому что члены совета директоров капризничают. Ему нельзя действовать через совет: они могут понять, в чем дело, и встать на защиту Президента.

– Билз...

– Не беспокойся о том, что движет другими, Джек, – ответила она. – Просто делай, что говорит Моррисон, и добейся результатов. Вот мой совет. Пошли. Тебе надо повидаться с миссис Марш.

И я потащился по длинному коридору в северо-восточное крыло, где находились помещения Президента. Говорили, что, когда в 1974 году проектировали наше здание, он выбрал это крыло потому, что из окон открывался вид на шесть тридцатифутовых китайских магнолий, которые росли в саду его пентхауса в пятнадцати кварталах от нас. А чем тогда занимался я? Следил за результатами Майка Шмидта и думал, не отпустить ли бороду. Миссис Марш оказалась на месте.

– У вас есть минутка? – спросил я.

– Да, конечно, мистер Уитмен.

Она принадлежала к числу тех женщин, которые, толстея, становятся внушительнее. Ее мясистая шея, толстые лодыжки и ежедневная униформа в виде белой блузки и клетчатой юбки до середины икры говорили о порядке, благовоспитанности и учебе в католической школе. Единственным потворством ее желаниям была вазочка с леденцами на столе. Она постоянно сосала их чопорно и сосредоточенно.

– Вы должны были слышать, что мне поручили отрабатывать с Президентом некоторые вопросы, и я хотел узнать, нельзя ли мне назначить встречу с...

Она покачала головой.

– Мы с ним это обсуждали, – сказала она. – Он вызовет вас, когда вы ему понадобитесь. Он не поручал мне назначать встречи.

– Нам надо обсудить несколько важных вопросов.

Миссис Марш рассматривала лак на своих ногтях с оскорбительной сосредоточенностью.

– Обычно я в курсе всего, над чем он работает, – сказала она.

Она совещалась от его имени с адвокатами и банкирами, выписывала и подписывала чеки, точно копируя его подпись, и, по слухам, у нее была генеральная доверенность на ведение его дел. Я не сомневался в том, что, если бы Президент неожиданно скончался, она в качестве душеприказчика распределяла бы его собственность.

– Я должен встретиться с ним, ненадолго, – сказал я наконец.

– Он говорит мне, с кем у него будут встречи.

– Да, я это понимаю, – не отступал я, – но мне нужно совсем немного времени на следующей неделе. Всего пятнадцать минут, чтобы обговорить...

– Боюсь, что сначала мне придется спросить об этом его, – сказала она, глядя мне в глаза. – Видите ли, его расписание еще не составлено.

– Но он вернется в офис в понедельник?

– Это неясно.

– В понедельник не вернется. А как насчет вторника?

– Возможно, – сказала она. – Но, как правило, его расписание – это дело личное. Я отмечу, что вам хотелось бы встретиться, и если это будет согласовываться...

Ее идиотская официальность была чистым тиранством.

– Не желаю слушать это вежливое дерьмо, – заявил я ей. – Вы – привратница, миссис Марш, и не более того. В понедельник утром к десяти часам я хочу знать, когда я смогу его увидеть. Мистер Моррисон попросил... нет, он потребовал, он приказал мне обсудить с Президентом некоторые вопросы, и я настаиваю на своем праве это сделать.

Миссис Марш удивленно вдохнула, но она работала уже давно и имела дело со всевозможными идиотами и грубиянами.

– Я не потерплю такой грубости в этом кабинете...

– Я не потерплю такого нежелания секретарши идти навстречу вице-президенту компании! – Тут я понизил голос и подошел настолько близко к ее столу, чтобы ей стало неудобно. – В интересах вашего начальника, миссис Марш, вам следует позаботиться о том, чтобы люди имели возможность с ним разговаривать.

В конце дня Фредди Робинсон, старый негр, который чистил ботинки служащим Корпорации, вкатил свою тележку ко мне в кабинет.

– Я запоздал, – сказал он.

Я сидел в своем рабочем кресле, злой и напряженный, ожидая телефонного звонка с плохими новостями. Робинсон молча подсунул скамеечку под мой левый ботинок. Он чистил ботинки в Корпорации более пятидесяти лет, пережив множество изменений в руководстве. Хотя формально он не был работником Корпорации, у него был собственный уголок в мужском туалете на тридцать восьмом этаже, где он держал свои принадлежности. Он чистил ботинки только мужчинам, но чинил и женские туфли и каждый день начинал работу на новом этаже. Таким образом, он примерно за неделю проходил всю штаб-квартиру, безнаказанно заглядывая в любой кабинет с вопросом: «Почистить?» Он был пережитком прошлого – и в то же время никого, откровенно говоря, не смущало, что старый негр склоняется к его ногам, счищая уличную грязь, пыль и собачье дерьмо. Более старые мужчины обращались с Робинсоном довольно тепло, словно с домашним любимцем, тогда как молодые, которые в его присутствии, возможно, испытывали чувство вины, говорили с ним с холодным равнодушием. Неужели меня одного это смущало? Надо полагать, что мой стыд говорил о том, что я не избавился от чувства превосходства. Похоже, Робинсон не обращал на это внимания: он тосковал по прошлому и порой качал головой со словами: «А вот во времена мистера Л...» – имея в виду прославленного основателя Корпорации, умершего несколько десятков лет назад.

– Что слышно в кабинетах? – спросил я у Робинсона, пока он мазал мой ботинок кремом для обуви.

– Ах-ха! – Он покачал головой. – Вы ведь знаете, что я не понимаю абракадабры, о которой вы говорите.

– Вы знаете, что я знаю, что вы знаете.

Он посмотрел на меня и подмигнул:

– Я знаю, что вы поумнее остальных.

Было просто удивительно, что Робинсон продолжал ежедневно проходить милю за милей по застеленным коврами коридорам, ныряя в лифты и выныривая из них. Он был худым жилистым стариком в неизменных подтяжках и белой рубашке. Когда он работал, на его затылке можно было увидеть узор из курчавых седых волос. Порой, весной или летом, он ставил на свою тележку маленький радиоприемник с наушником для одного уха и слушал трансляцию футбольного матча со стадиона «Шей». Из-за того, что он всю жизнь работал согнувшись, у него развился артрит позвоночника, и он какое-то время не работал, а потом мы узнавали: у него так болела спина, что он не мог прийти. Иногда я улавливал исходящий от него травяной запах обезболивающего бальзама. Минуты четыре он автоматически с усердием полировал мои ботинки бархоткой, а потом щелкнул по каблуку костлявыми пальцами, подавая сигнал переменить ногу, и сказал: «Готово, босс», – словно такая фраза его совершенно не унижала, даже когда он обращался к двадцатиоднолетнему помощнику, только что окончившему колледж.

– Так вы слышали о том, что происходят важные события? – снова спросил я.

– Ну конечно. Это легко. Я здесь давно, мистер Уитмен, давно. Подождите минутку.

Робинсон потянулся к старой деревянной тележке за бархоткой. Казалось, у него было чутье на то, когда в кабинет входить нельзя: никто не мог вспомнить случая, когда бы он вошел не вовремя. Он настолько давно работал в Корпорации, что просто выучил ритмы и схемы ежедневной работы и всегда знал, когда и куда идти. Но с другой стороны, никто не обращал внимания на то, что он заходит в кабинет, как не обращают внимания на уборщика, который в конце дня освобождает мусорные корзины. Мужчины продолжали говорить по телефону, пока он обходил их письменный стол, ставил скамеечку и начинал работать. Люди вынимали из бумажника несколько долларов, клали деньги на стол, чтобы Робинсон мог их забрать, и продолжали разговор, возможно делая при этом ручкой какие-нибудь пометки. Они могли даже не заметить, что ботинки вычищены и Робинсон ушел.

– Ну, – напомнил я ему. – Происходит что-то важное?

– Конечно, – ответил он своим гортанным старческим голосом.

– Откуда вы знаете?

– Потому что для столовой заказали много черной икры. Билл, мой приятель, который заправляет на кухне, сказал мне. А парни в гараже отгородили веревками место для больших машин – у самого пандуса. Я видел, как они опять это делали. И всегда есть верный признак.

– Какой? – спросил я, чувствуя его пальцы на моей ноге.

– Все, – тут он театрально повернул голову сначала влево, а потом вправо, словно его кто-то подслушивал, – все говорят: «Робинсон, что ты слышал в кабинетах?» – Он рассмеялся бархатным смехом старика, не понимающего тревог молодежи. – «Что происходит, Робинсон?», «Что ты слышал на тридцать девятом?», «Что говорят на шестнадцатом?»

– Вы опять меня поймали.

– Не-а. Вы еще не женились?

– Ну, у меня, похоже, есть небольшая проблема.

– Какая? – спросил он, развеселившись.

Он был единственным надежным человеком во всей Корпорации.

– Она у меня дома, но ее ищет муж.

– Да, сэр, это плохо. Со мной было такое когда-то... – Робинсон посмотрел вверх, вспоминая прошлое, и на его лице заиграла мягкая улыбка. – Лет этак тридцать пять назад у меня такое было. Она больше не хотела жить с мужем и пришла жить ко мне. У нее еще был мальчуган.

– У этой – маленькая дочка.

– Когда у них дети, все еще хуже, – сказал Робинсон.

– Что мне делать? – спросил я.

– Идти в церковь и молиться, чтобы он оказался милым и добрым парнем. – Он постучал меня по каблуку. – Все, босс.

Я вручил ему деньги. Работа стоила три доллара, но он за свои хлопоты получал четыре. Я однажды подсчитал, что чистка примерно четырех пар ботинок в час в течение пяти часов в день могла принести ему вполне приличный доход, особенно с учетом того, что он – необразованный чернокожий мужчина, которому за семьдесят.

– До свидания, мистер Уитмен.

Робинсон улыбнулся. Мы нравились друг другу. Или по крайней мере, он мне нравился. Возможно, сам он просто притворялся ради денег. Он повез свою тележку к двери.

– Погодите. У меня есть еще один вопрос.

Робинсон остановился и повернулся ко мне с мягкой улыбкой на лице:

– М-м?

– Вы чистите ботинки Президенту?

– Да, сэр. Два раза в неделю.

– На следующей неделе будете?

– В понедельник утром, в восемь часов.

– Это – обычное время?

– Как всегда.

– Но может быть, его в понедельник на работе не будет.

– Нет, я уточнил у миз Марш, понимаете ли. Как раз сегодня и уточнил.

Вот они, сведения, которыми я могу воспользоваться.

– Вы когда-нибудь слышали, что говорят обо мне, Робинсон?

– Вы же знаете, что я ничего не слышу, – ответил он спокойно, шаркающей походкой выходя из кабинета. – Такой старик, как я, едва будильник может услышать.

Глава восьмая

«Сделал дело – уезжай», – гласил плакат у бруклинского магазина подержанных автомобилей, где по выходным работал Гектор Салсинес. Воскресным утром я стоял с зонтом под обильным весенним дождем. На мне были надеты джинсы и футболка, и я гордился собственной сообразительностью. Сев на телефон, я за двадцать минут нашел это место с помощью «Желтых страниц» и схемы улиц Бруклина. Я выбрал полдюжины мест торговли подержанными машинами, которые находились недалеко от района Сансет-парк, где жила Долорес, а потом позвонил в каждое, прося позвать Гектора Салсинеса. Просто. Мужчина, который подошел к телефону в четвертом месте, сказал, что Гектор работает по выходным. «Может, я сам тебе что подскажу, парень?» Я ответил ему, что ищу Гектора: видите ли, он показал мне одну машину... «Тогда приходи в воскресенье утром». Торговая площадка была расположена на треугольном, ни на что другое не годном участке у Пятой авеню и Двадцать пятой улицы, за шестиметровым забором. Машины – многие недавно выкрашенные дешевой краской – стояли плотными рядами, с ценами, намалеванными крупными белыми цифрами на ветровых стеклах, некоторые – с короткими посланиями: «$300 Поезжайте на Кони-Айленд. $1250 Сядьте за руль. $1800 Ей нужна хорошая машина. $3650 Побережье Джерси этим летом». Веревки с вылинявшими красными, белыми и синими флажками были подвешены высоко над стоянкой и сходились у офиса продаж, который оказался просто старым металлическим фургоном, установленным на бетонные блоки. Я стоял на бордюре, покашливая из-за повышенной кислотности и опасаясь, что вот-вот совершу огромную глупость.

Прошло три дня с тех пор, как Долорес и Мария переехали ко мне. Долорес вставала раньше меня и каждое утро готовила мне яичницу. Яйца мне даже немного надоели, но я ничего не говорил, боясь ее смутить. Долорес ухаживала за Марией и больше почти ничего не делала: она рано ложилась спать, и я решил, что она восстанавливает силы. Ее лицо уже не было таким усталым и осунувшимся, а вид и голос стали энергичнее. Я дал ей сто долларов на покупку одежды для Марии и других необходимых вещей.

– Потратьте всё, – сказал я Долорес.

И после пары минут протестов она так и сделала. Спустя всего несколько дней они обе начали вести себя раскованнее, что мне нравилось. Мария обследовала дом: открывала ящик с моим нижним бельем, лазила в кухонные ящики, поработала ножницами над старыми номерами «Уолл-стрит джорнал», превратив их в кривые длинные полоски. Долорес немного украсила их спальню, поставила в столовой вазу с несколькими желтыми нарциссами из сада. Теперь их кухня сияла чистотой, а холодильник был заполнен продуктами. Иногда Долорес готовила мне блюдо, которое она называла «тостонес»: размятые бананы, которые жарились и подавались с чесноком. Я думал, что оно мне не понравится, но мне понравилось. Я пока не задавал вопроса относительно банки с водой, которую Долорес поставила в гостиной на низкий столик у окна. И каждый вечер по дороге домой я что-нибудь покупал для Марии: книжки, акварельные краски, марионетку из «Улицы Сезам».

Но в те первые дни, несмотря на приятный характер общения, мы с Долорес разговаривали очень мало, и наше молчание не было непринужденным. Я был уверен, что она думает про мужа, думает о том, что он делает, что ей удалось от него вырваться, или о том, что ей делать дальше. Гектор был невидимым игроком, мужчиной, который убил двух собак, чтобы добраться до Долорес и Марии. Мне хотелось увидеть, что это за человек. И, как мне казалось, я мог это сделать без риска: хотя Гектор и знал мое имя, но он не знал, как я выгляжу и где живу.

В то утро я сказал Долорес, что собираюсь уйти. А когда я пошел попрощаться с Марией, то увидел, что она сидит в моей кровати и смотрит утренние мультфильмы, которые шли по одному из кабельных каналов телевидения «Большое Яблоко». Все администраторы Корпорации в Нью-Йорке пользовались им бесплатно. Было странно, что именно отец Марии установил аппаратуру для приема этого канала – если не в моем доме, то в других домах города. Но это было всего лишь началом, и я на минуту задержался, наблюдая за Марией и размышляя над иронией судьбы. Мультфильмы шли по детскому кабельному каналу, десять процентов акций которого принадлежали Корпорации. Мы получили эту собственность – стоимостью приблизительно в двадцать три миллиона долларов, насколько я помнил, – просто в обмен на предоставление каналу права пятилетнего использования части обширной целлулоидной коллекции Корпорации, многие экспонаты которой были созданы в 1950-е годы. Я занимался этой сделкой четыре года назад. Это была небольшая сделка, но я провел ее с неким изяществом, чем очень гордился. Большинство владельцев детского канала были довольны соглашением, поскольку они получили материалы для программ, да и престиж Корпорации работал на них. Но и Корпорация получала реальную выгоду. В обмен на ворох старых мультфильмов мы получили ежегодные дивиденды в размере примерно трех миллионов долларов, не говоря уже о постоянном повышении стоимости акций, которые можно было использовать в качестве обеспечения для банковского финансирования других проектов Корпорации. Была и еще одна выгода: постоянное повторение старых мультфильмов на детском канале служило бесплатной рекламой наших полнометражных анимационных лент с использованием тех же персонажей (мы выпускали их раз в три-четыре года, неизменно получая прибыль в двадцать – тридцать миллионов), а также лицензионных вторичных товаров: игрушек, одежды, плюшевых животных, спальных мешков, детских наручных часов и прочего. Маленькая Мария Салсинес, сидящая на моей кровати перед телевизором, поглощала результат моего труда.

А я пришел на работу ее отца и стоял под мокрым серым небом. Других покупателей на площадке не было, и торговля явно была не из бойких. Я прошел к офису и поднялся по ступенькам. Гектор никак не мог узнать, что Долорес и Мария живут у меня, но все же мое сердце забилось тревожно: я понимал, что напасть на крупную собаку гораздо страшнее, чем на человека.

– Здесь есть кто-нибудь?

– Заходите! – ответили мне.

Внутри три латиноамериканца смотрели, как «Янки» играют с «Оклендом»: два грузных, а один чуть моложе, Гектор. Я в этом не сомневался. Он оказался ниже ростом и гораздо красивее, чем я ожидал. На нем был шелковый галстук с чуть ослабленным узлом и золотая цепочка на шее. Этим утром он не брился. Он посмотрел на меня, возможно почувствовав мой взгляд. Похоже, он был полон презрения к глупцам. Я протиснулся в фургон со скучающим видом не слишком заинтересованного покупателя и сосредоточил свое внимание на всех троих мужчинах, поглядывая на Гектора только изредка. Немолодой мужчина, сидевший за столом, вытащил изо рта сигару и влажно сплюнул в жестянку из-под кофе.

– Чем-то могу тебе помочь, парень? – спросил он.

– Хочу посмотреть, какие у вас машины.

– В такой дождь?

Я пожал плечами.

Казалось, он вслушивается в мой голос.

– Ты звонил пару дней назад или, может, вчера?

Я действительно звонил, разыскивая Гектора. Но я покачал головой.

– Нет, – ответил я. – Просто пришел посмотреть.

– Я тебя проведу.

Мне хотелось остаться с Гектором наедине.

– Знаете что, – сказал я. – Меня интересует мнение молодого человека, если не возражаете. Без обид.

Старик кивнул, радуясь тому, что не придется впустую тратить время.

– Конечно. Гектор вас проводит.

Гектор взглянул на меня, а потом повернулся к телевизору:

– Постойте-ка. Смотрите, Макгуайр сейчас вдарит по этой хрени.

Мы все стали смотреть на экран, где высокий, мощный бейсболист занял позицию с олимпийским спокойствием. Два мяча он взял, третий пропустил. Я заметил на шее Гектора чистую аккуратную повязку. Волосы у него были приглажены. При виде промаха Макгуайра он тихо хмыкнул.

– Гектор, ты бы показал мужчине товар. Он пришел сюда смотреть машины, а не то, как ты смотришь телевизор.

– Постойте-ка. Это я должен увидеть.

Мужчина повернулся ко мне и улыбнулся:

– У нас тут работают настоящие профессионалы, а? Но наши цены вам должны понравиться. Просто у нас сегодня не слишком много покупателей, вот мы и расслабились.

Я кивнул:

– Нет проблем.

Макгуайр запорол еще два. Вылет. На третьем ударе он расплющил мяч, его торс развернулся с непринужденной грацией, так что бита оказалась за спиной. Центральный принимающий «Янки» ждал мяч, инстинктивно постукивая кулаком по перчатке. Гектор наклонился вперед, пристально наблюдая за ним. Принимающий попятился и прижал перчатку к стенке, ловя мяч.

– О господи! – сказал Гектор, выпрямляясь. – Три гребаных дюйма.

– Черт, нет, он даже не прыгнул, - возразил второй. – Он же мог подпрыгнуть фута на два. Еще далеко было.

– Какая машина нужна? – быстро спросил Гектор, покончив с бейсболом и оценивая меня как покупателя.

– Что-нибудь надежное, – ответил я. – Комфортабельная и все такое.

– Ясно, – выдохнул он без особого энтузиазма. – Посмотрим, что у нас есть.

Он встал, и мы оценивающе посмотрели друг на друга. Я был выше на целых четыре дюйма, но у Гектора рубашка плотно обтягивала грудь. В нем чувствовалась сила и выносливость, какую видишь у боксеров полусреднего веса: мускулистые руки, тонкая талия – гораздо больше силы, чем можно ожидать при таком росте. Он был крепкий, быстрый и слишком самоуверенный. Он протянул руку:

– Меня звать Гектор, и я готов вам помочь. Если увидите что-то, что вам понравится, попробуем договориться, ладно? – В его голосе слышалась типичная бруклинская самоуверенность, слова он произносил грубо и энергично. В нем ощущалась некая поэтичность. Гектор покрутил золотое кольцо на мизинце левой руки. – Вы договариваетесь со мной насчет машины – я договариваюсь с вами насчет цены.

Дождь прекратился, и мы спустились по деревянным ступенькам.

– Сколько вы собираетесь потратить? – спросил он у меня.

– Где-то пару тысяч или две с половиной.

– Значит, ищете подержанную. Очень подержанную. Я подумал, вам нужна новая. У нас найдется пара таких, практически новых.

– Я что, похож на человека, который может купить новую машину?

Он взмахнул руками:

– Любой может купить что угодно. Никогда нельзя знать. На прошлой неделе у меня был тип, с виду крепко подсевший на крэк. То есть пахло от него гадко... понимаете, о чем я, гадко. Он пришел сюда, и я спросил, что ему нужно, и он сказал, я беру вон тот «Таун». И не успел я даже заговорить о цене, как он вытащил пачку денег толщиной чуть ли не в четыре пальца.

– Ну, что до меня, то я могу потратить не больше двух с половиной тысяч.

– Понятно.

Мы подошли к ряду машин. Поскольку цены были обозначены на ветровых стеклах, говорить было не о чем. Он наблюдал за тем, как я осматриваю машины.

– Вы из этих мест? – спросил Гектор. – Я имею в виду, из нашего района, или из Бэй-Риджа, или еще откуда?

Вопрос, конечно, означал: «Вы – белый, не итальянец и не рабочий-ирландец и говорите не как те, кто покупает подержанные машины».

Я даже не посмотрел на него:

– Живу довольно близко.

– Есть нормальная работа?

Я кивнул.

– Кредит не кончился?

– Конечно.

– Я понимаю, что вопросы слишком личные, – сказал Гектор, – но вы не поверите, что у нас за покупатели. Нам приходится проверять кредитоспособность каждого, понимаете, просто на всякий случай. Хочу предупредить заранее.

– Нет проблем.

– Одна девица пришла сюда пару месяцев назад и купила старую «Импалу». Выглядела нормально, на руках бриллианты и прочее дерьмо. Взяли у нее чек. Его оплатили, но потом был звонок. – Гектор хохотнул. – Оказалась, что месяца три назад она рассталась со своим стариком и у нее остались его старые чеки.

Я осматривал одну машину за другой.

– Будете ездить на работу или это на выходные?

– На выходные. – Мы посмотрели в сторону пары старых «шеви» и «тойот». – Эти маловаты. Я хотел нормального размера.

– Там, дальше, есть славный старый «Кадди». Насколько большую вы хотите? У вас семья?

Его вопрос стал удобным предлогом. Я уставился в землю, надеясь, что выгляжу достаточно мрачно.

– Нет... Я больше не женат.

– Угу, я вас понял.

– Жена сбежала пару месяцев назад, – сказал я. – Ушла и забрала машину, поэтому я здесь.

– Какую машину?

– Это был «Таурус» девяностого года выпуска. Я был им доволен. Но теперь придется взять что-нибудь похуже. Мне еще приходится платить за ту машину, да еще ей и детям.

У лжи, как проповедовал мой отец, короткие ноги. Но я лгал совершенно без усилий. Гектор стал искать нужный ключ среди пары дюжин, которые были у него на цепочке.

– Моя старуха бросила меня, парень. Взяла и ушла, и дочку забрала, так что я тебя понимаю. Хотел бы я знать, где они.

– Собираешься их искать?

– Честно говоря, собираюсь что-то сделать, когда снова увижу жену.

Я посмотрел на белый бинт у него на шее.

– Не знаю, что мне делать, – сказал я. – То есть я совершенно охренел, понимаешь?

Он вдруг непринужденно рассмеялся, и мне показалось, что его не интересует судьба его жены и дочери.

– Дерьмо! В море полным-полно рыбы, парень. Одиноких баб полно, понимаешь? Вокруг разгуливает столько одиноких баб. Полно рыбы. Надо стать акулой и шевелиться, если хочешь выжить. Я просто шевелюсь. – Но тут его голос потускнел. – Но когда было хорошо, то было хорошо, понимаешь? То есть... – Он не закончил фразу и отпер «Кадиллак». Мы сели в него. – Вот отличная машина. Могу сразу сказать. Тяжелая, мощная. На трансмиссию даже гарантия не кончилась, кстати. И шины в порядке.

– А почему цена такая низкая?

– Заднее сиденье порвано.

Так оно и было. Внутри машина была в идеальном состоянии, если не считать того, что заднее сиденье было вспорото до пружин и каркаса.

– А почему ее просто не отремонтировали?

– Парень, который был владельцем, помер. – Гектор пожал плечами. – Так что сам он это сделать не может. А здесь никто этим заниматься не хочет. Замена обивки стоит дорого.

– А что случилось?

– Как я слышал, кто-то на кого-то разозлился и прошелся по нему резаком. По мне, так бросить поверх старое одеяло, да и все. Снаружи выглядит отлично и едет хорошо. Хочешь прокатиться?

– Почему бы и нет?

Он дал мне ключ, и я вставил его в зажигание.

– Не обижайся, но, может, пристегнешь ремень, парень? – сказал Гектор. – Это не мое дело, но я всем говорю. Мой папа, он ремень не закрепил, и его подрезали какие-то олухи в бандитском мусоровозе. Его только чуть задело по касательной, он пролетел сквозь гребаное стекло. Это было семь лет назад. Адвокат сказал, не пытайтесь с ними судиться, а моя мамка до сих пор каждый день плачет...

– Мне очень жаль, – сказал я, пораженный его заботой о моей безопасности.

– А! – Гектор махнул рукой. – Это просто одна из... Ну, ладно. Эта штука, – он указал на машину, – тяжелее, но ход у нее плавный. Если поднять окна, то ни хрена не услышишь.

Я выехал на влажную и жаркую Пятую авеню. Дождь прекратился, и ветер с залива начал подсушивать улицы и крыши машин. Мы ехали мимо приземистых двухэтажных кирпичных домов, мимо старух итальянок, сидящих на своих низких крылечках на газетах, водя языком по вставным зубам и наблюдая за улицей. Потом я свернул на Четвертую авеню, эту безумную автостраду, которая проходит через Южный Бруклин как изогнутая длинная игла. Мы проехали двадцать или тридцать кварталов, скользя между стенами, исписанными граффити. С грузовика рядом со складом продавали виноград в деревянных ящиках.

– Будут делать вино. Эти старые итальяшки почти все сами делают вино, – прокомментировал Гектор, глядя в сторону. Казалось, что яркие черные глаза устремлены в самые глубины его мыслей, лицо было спокойным – он не ожидал неприятностей. И вдруг я увидел его таким, каким он был раньше, – молодое лицо, милое и наивное, которое, несомненно, любила Долорес.

А потом он повернулся ко мне и снова приступил к работе – продаже подержанного «Кадиллака» со вспоротым задним сиденьем.

– Ну, нравится? – рявкнул он с дружелюбной агрессивностью. – Плавный ход, правда?

– Ага.

Мы ехали дальше. Я начал кружить по узким Сороковым улицам, где приходилось следить, чтобы не ударить ребятишек или мужчин, ковыряющихся в своих машинах под громкие звуки радио, работающего от аккумулятора или от удлинителя, вытянутого из дома. Мужчины под машинами с гаечными ключами и пивом. Опять граффити, пестрыми петлями и зигзагами протянувшиеся по стенам. Типичный бруклинский квартал: газетный киоск, парикмахерская, магазин игрушек, винный погребок, видеомагазин. И в большинстве из них Корпорация так или иначе делала деньги – даже в парикмахерской, чьи клиенты потом смогут купить кассеты с мелодиями, услышанными во время стрижки, песни, записанные исполнителями в различных музыкальных подразделениях Корпорации. Выехав на Восьмую авеню, я заглянул в какие-то китайские мастерские, где десятки женщин работали при свете люминесцентных ламп за швейными машинами рядом с горами лоскутов. Рабский труд. Почему классовые различия кажутся всем столь извращенно привлекательными? Бедные, конечно, изучают богатых, в нашей культуре этого избежать невозможно, но богатые, зажиточные и «средний класс» тоже изучают бедных, пусть просто ради утешения или из болезненного любопытства. Всевозможные публикации Корпорации содержат бесконечные статьи о бедных, что они склонны к насилию, насколько чаще умирают их младенцы и как оружие и наркотики стремительно уничтожают их, – полный набор. Ну и вот я здесь. Люди выглядят не так уж плохо. На улице не чувствуется такой напряженности, как в Манхэттене. Они кажутся спокойнее тех, с кем я знаком.

– Сейчас трудно заработать приличные деньги, – подумал я вслух.

– Парень, я тебя понял. Я это знаю. Мужик, которому принадлежит магазин, чертов гвинеец, ни черта не платит, – отозвался Гектор. – Мне и нужно-то всего несколько цифр, правильных цифр. Как-то угадал четыре и выиграл пятьдесят семь баксов. А я хочу выиграть миллион. Скажу тебе прямо. Верну жену, позабочусь обо всех, остальное вложу.

– Вот как?

– Вот так. Куплю в хорошем районе прачечную и завезу туда китайцев. – Он засмеялся. – И поручу мамке ими командовать. У меня один раз было свое дело, полы стелил. Но эта гребаная мафия меня прижала. Ненавижу этих ублюдков. Ага, здесь направо, и поедем обратно. Хорошо идет, правда? Нет, моя мамка не знает, что я играю в лотерею. Я часто играю, но это же не азартная игра. Но мне снилось, что я выигрываю. У меня получалось, понимаешь?

Я посмеялся вместе с ним, надеясь, что кажусь спокойным. Мы проехали мимо стены, где согнувшись, лицом к кирпичной кладке, стоял подросток, а три других парнишки по очереди кидали ему в зад резиновый мяч.

– Что это? – спросил я.

– Это? – переспросил Гектор. – Это «пуки». Знаете пуки? Он проиграл в гандбол, и теперь они пытаются попасть ему в задницу.

Мы поехали дальше.

– Видите те четыре двери гаража? – указал Гектор. – Зеленые.

Это оказался неприметный склад с опускающимися дверями. Возле него никого не было.

– Кажется, он закрыт.

– В нем машин на миллион баксов. «Мерседесы», «лексусы», «БМВ». Машины из Джерси, Коннектикута, Лонг-Айленда... – Он повернулся, проверяя мою реакцию. – Краденые. Тут им перебивают заводские номера. Эти двери почти всегда закрыты, кроме примерно с трех до трех тридцати утра. Иногда машины увозят куда-то на корабле.

– Тут крутятся серьезные деньги, – заметил я. – Большие деньги.

– Ага. Я усвоил, что с большими деньгами лучше не связываться.

– О?

– Ага, но это другая история.

Машина проехала еще квартал.

– По правде говоря, парень, я упустил шанс поиметь большие деньги, – продолжил Гектор доверительным тоном, продолжая смотреть вперед. – Я мог их иметь.

– Как?

Он улыбнулся, как мне показалось, с искренней грустью. Я вдруг с изумлением понял, что он мне нравится.

– Я был в армии, парень. На юге, в Джорджии. Я пошел туда, понимаешь, чтобы заработать на институт, хотел учиться на компьютерщика. Один парень ударил меня ножом, а я не подал на него в суд. А мог подать, и все такое.

Я намеренно попал на несколько красных сигналов светофора, чтобы продлить разговор. По моей просьбе Гектор поведал свою историю, периодически прикладываясь к небольшой фляжке, которую он извлек из кармана пиджака. В Джорджии, в первые недели начальной подготовки на военной базе, название которой он успел забыть, Гектор и еще один новобранец, местный парень, подрались у склада. Его противник вытащил из заднего кармана брюк длинный нож для рыбы и попытался ударить Гектора в сердце. У одного из светофоров он продемонстрировал мне, как пригнулся и вскинул руку, чтобы защититься, и нож для рыбы – плохое оружие для прямого удара – соскользнул с подушечки большого пальца Гектора и застрял во внутренней стороне запястья. Острое зубчатое лезвие, которым обычно перепиливают хребет тридцатифутовым желтохвостым тунцам, перерезало Гектору сухожилия и артерии на запястье под кистью. Кровотечение было очень сильным, и, когда он очнулся, армейский хирург рассказал ему о возможностях микрохирургии.

– Я мог подать на них в суд, но я был молод и глуп. Это произошло между двумя парнями, а не между мной и армией. Мне сказали, что я могу вылечить руку и уволиться из армии, если захочу, потому что я пробыл там всего две недели. И я ушел.

– И как она работает? – спросил я, думая о том, что прокладка кабеля – это физический труд.

– Суди сам.

Он стремительно протянул руку, захватил мою чуть выше локтя и на секунду стиснул.

– Господи! – Мне было немного больно. – С этим все в порядке.

Я был потрясен тем, что он до меня дотронулся. Казалось, это доказывало, что мы связаны тем, что его жена и ребенок спят под моей крышей.

– Угу, – продолжил Гектор, потирая руки. – Я получал чек каждый месяц. Не слишком крупный, понимаешь, просто небольшая сумма, которую я всегда отдавал мамке. А потом пришла бумага – и денег больше не присылали.

Я покрутил ручку настройки, проверяя, работает ли радио. Шел репортаж бейсбольного матча. Я послушал минуту, а потом мне пришла в голову идея.

– Та игра в офисе шла по кабельному? – спросил я невинно.

– Ты имеешь в виду телевизор в фургоне?

– Ага.

– Нет, это простая станция, – ответил Гектор.

– Я подумывал, не установить ли его. Кабель. Похоже, сейчас он уже у всех есть.

– Стоило бы. Он вполне приличный.

– Но приходится покупать сразу много каналов, так?

– Но они хорошие, – сказал Гектор. – Получаешь «Синемакс», канал «Диснея», «Хоум бокс оффис», спортивный канал и Си-эн-эн, который лично я никогда не смотрю, и еще кучу всего. А в Манхэттене есть еще канал «Джей», там девчонки вытворяют всякие гадости. – Гектор захохотал. – Знаешь, я тут на днях его включил, а там беременная девка лежит на спине, а какой-то парень на нее ссыт. А потом она называет номер, по которому с ней можно поговорить. Видно было только, как ей на лицо льется, понимаешь? Настоящая хрень. Я устанавливаю линии.

– Кабельные линии?

– Точно.

– Правда?

– Угу, протягиваю их в дома.

– И как работа?

Он пожал плечами:

– Работы хватает, обычно получаю пару заказов в день. Но нас покупают корейцы.

– Ого, – неопределенно отозвался я. – А я и не знал.

– Всю гребаную контору. – Гектор с отвращением сплюнул в окно. – Корейцы. У нас в профсоюзе парни знают все, что там делается. Они видели все главные документы, говорят нам, что происходит, понимаешь, о чем я? Кажется, это Северная Корея или что-то в этом роде. Скупят все на хрен. Хотел бы я посмотреть, как они попробуют подключить долбаный многоквартирный дом. Скачешь по нему целый день, как чертова обезьяна. А жильцы пытаются стащить у тебя инструменты и прочее дерьмо. Неправильно это.

Я пробормотал что-то в знак согласия, глядя на его руки. Я пытался понять, как он мог ударить по прелестному лицу Долорес, – и при этой мысли мое настроение испортилось.

– Будешь брать машину? – спросил Гектор.

Я промолчал, словно обдумывая его вопрос.

– Нет, наверное.

– Но мы в ней ездили.

– И я почти уверен, что она мне не подходит.

– Но у нее хороший ход. Мощный двигатель.

– Она мне не подходит.

– Тогда какого черта ты заставил меня тратить время?

Я посмотрел на него. Какой же я все-таки подонок.

– Я что-то не заметил у вас толпы покупателей.

– Ага, потому что дождь шел. Никто не покупает машины в дождь, паразит ты хренов. Какого черта ты потратил мое время? Дерьмо. – Гектор скрестил руки на груди. – Мне надо было понять, что тебе просто захотелось поездить на дармовщину.

– Нет, – ответил я, подыскивая наилучшее объяснение. – Я ищу машину. Мне понравился продавец, но не понравилась машина.

Мне стало неловко.

– Честно, – сказал я.

– Я пропустил два периода игры, так что нечего подсовывать мне это дерьмо. – Гектор смотрел вперед через ветровое стекло машины. – Не нужны мне проблемы, мне их и так хватает с женой и прочим.

Я завел машину обратно на торговую площадку. А потом сказал:

– Не обижайся, но что у тебя с горлом?

Пальцы Гектора прикоснулись к повязке.

– А, дерьмо, на меня собака бросилась.

Я протянул ему ключи от машины.

– Вцепилась в горло?

– Угу. – Мы вылезли из машины. – Но ей не удалось меня загрызть. Раньше собак боялся до одури, но теперь – нет. Ненавижу крупных, овчарок. Сукины дети. Сказать по правде, если бы за это хорошо платили, то я нанялся бы их убивать.

Я узнал более чем достаточно. Гектор был озлоблен и опасен, и мне следовало его остерегаться. Когда у тебя застрелили жену, то начинаешь понимать непредсказуемость бытия. И ты постоянно напряжен. Так что в тот воскресный вечер, пытаясь успокоиться и подумать о предстоящей рабочей неделе, я пожелал Долорес и Марии спокойной ночи и пошел на крышу, прихватив стакан, лед и бутылки джина и тоника. Спиртное очень вредно при моем состоянии. По словам моего врача, оно расслабляет сфинктер у основания пищевода и там рождается боль. Но я решил: какого хрена, мне нужно расслабиться.

Солнце закатилось, передо мной простирался темный массив Бруклина, и где-то там, южнее, был Гектор, гадавший, куда делись его жена и дочь. Я глотал это чувство так же жадно, как принесенный с собой алкоголь. Я уже говорил, что Бруклин – место чудесное, романтическое. Его неоднозначность поражает: это струящееся, странное место. Его история, как правило, незнакома иммигрантам, которые постоянно приезжают сюда. Они видят перед собой церковные шпили и бесконечные кварталы домов – места, названные в честь умерших. Сами названия – это английская версия слов, которыми пользовались голландские поселенцы, захватившие зеленый кусок земли, где Гудзон встречается с Атлантическим океаном. В течение долгих столетий индейцы канарзи, ветвь прибрежных алонквинов, вели здесь обособленную жизнь. Позже здесь высадились британцы, заставившие Джорджа Вашингтона отступить на низком деревянном пароме в туманы Ист-Ривер. Тут мой знаменитый предок стоял на берегу, и ветер рвал его непослушные бороду и шевелюру, пока он пел свою элегическую хвалебную песнь Америке и трахал юных матросиков на верхних этажах салунов. Здесь тысячи итальянских пареньков, только что переправившихся с Эллис-Айленда, учились заостренным мастерком класть аккуратную полоску цемента на ряд кирпичей.

Бесконечные кварталы невысоких кирпичных домов окутаны свинцовой дымкой, улицы устланы коврами солнечного света, поток машин течет и останавливается, словно клетки крови в огромном сердце. Деревья постоянно умирают, в том числе и старые, завезенные из Лондона платаны, которые раскидывают по тротуарам свою морщинистую кору, похожую на расплавленный воск. Поблизости играют дети – пока еще просто дети, – а за ними сосредоточенно наблюдают старухи, чьи животы давно заплыли жиром, а бедра утратили форму.

А на глубине сорока футов под землей сидит продавец жетонов, раскладывающий за стеклом кассы потерянные пассажирами вещи: школьный пропуск, связку ключей, дешевенькое обручальное кольцо. Кассир кивает молоденькому полисмену, который носит с собой ламинированную фотографию своей девушки, приклеивая ее ко внутренней стороне полицейской фуражки. Две дюжины чернокожих мужчин стучат в барабаны и трясут выдолбленными тыквами на ямайкском берегу парка Проспект – пульсирующий круг, обступленный несколькими сотнями зевак и тремя десятками возбужденных танцоров в кипящем водовороте звука, где рядом с тележек продают жареную курятину в фольге.

В Бруклине никто не извиняется за свои желания. Я видел очередь, выстроившуюся у машины с только что украденным сотовым телефоном, десять баксов за десять минут разговора с любой частью света. И громадное здание дома престарелых в Форт-Грин, где старые китаянки с реденькими волосами щурятся на солнце, пока закрепленные над их колясками капельницы понемногу заполняют их вены, а мешочки катетеров внизу наполняются мочой.

В какой-то момент я видел все эти вещи, я их знаю, пусть даже и не помню: астматического специалиста по ущербу здоровью, рисующего перед присяжными гражданского суда ужасы автокатастрофы, сальвадорского беженца с сомнительным статусом, полного ужасных воспоминаний (расчлененное тело брата, неглубокая могила), безмолвно сдирающего свинцовую краску с украшенных резьбой деревянных панелей в доме декамиллионера в Бруклин-Хайтс, – беженец одинок и стремится к этому одиночеству, даже не включая радио, он успокаивается в комнате, полной ядовитых испарений. И грабителя, наблюдающего за тем, как намеченная жертва копается в сумочке, разыскивая ключи от подъезда, наблюдающего и ждущего, когда внутренний голос прикажет ему вытащить нож и действовать, и бывшего водителя автобуса, устанавливающего столик для канасты на балконе своей квартирки на девятнадцатом этаже в Бей-Ридже с видом на океан. Профсоюзная пенсия ему обеспечена, когда-то он видел, как тот самый бруклинский Джеки Глисон выходил из белого «Кадиллака» с откидывающимся верхом, и до сих пор любит об этом рассказывать. Он включает телевизор, а потом, закашлявшись, падает замертво, и карты выскальзывают у него из рук и слетают с балкона, красно-белые, красно-белые...

Все это – мрачный дух Бруклина! Священник, осторожно бреющийся перед утренней воскресной мессой, прощает себе мастурбацию (и с такой бесстыдной увлеченностью). И отделение диабетиков в больнице – комната, полная толстых черных женщин за шестьдесят лет, лежащих в постелях, смеющихся, сплетничающих, призывающих Господа, ожидающих ампутации ног. И корейский лавочник, показывающий своему новому родственнику, как пожимать плечами, когда покупатель утверждает, что его обсчитали на дайм. И мексиканец, каждый день поправляющий срезанные перед магазинчиком цветы, вспоминая о своей матери, живущей в Мехико над пекарней. И продавщица рекламных площадей, плавающая в бассейне клуба в пять утра, прокручивая в уме двадцатиминутную речь, которую она должна произнести, чтобы получить заказ на рекламу японских автомобилей. И мужчина из Бангладеш, сидящий на корточках на солнце у кирпичной стены и вспоминающий навозные лепешки, сушащиеся на стене его родного дома под жарким солнцем Азии. И младший управляющей «Чейз Манхэттен», заметивший капельку крови в своем стуле и забывший об этом, отводя сына во второй класс «Сент-Энн». И судья в центре Бруклина, смотрящий, как муха исследует уголок восьмисотстраничного иска, который утверждает, что профсоюз мойщиков окон принадлежит мафии: он думает, что мудрость и мздоимство часто могут сосуществовать. И пьяный парень, в ужасе и восторге танцующий на крыше своего особняка на Парк-слоуп, когда под ним, под тремя слоями столетних балок и полов, темноволосая женщина с неукротимым и прекрасным лицом пытается понять, почему она сейчас живет в доме у незнакомца и думает о муже, который, она это знает, по-прежнему очень любит ее, и она не может этого понять. Каждый день ее муж просверливает дырки, через которые потекут дешевые электронные развлечения, гадая, где его жена, мечтая, что в какое-то воскресенье ему удастся продать пару машин тем задницам и идиотам, которые приходят на их стоянку. Он чувствует, что время работает против него – как работает оно против всех нас. Против всех: его, их, нас, Долорес, Марии, Гектора и меня, живых чешуек на тяжелой суровой душе Бруклина.

Я проснулся примерно в четыре утра у себя на крыше, дрожащий, одеревеневший, больной. Пустая бутылка и стакан закатились в сток. Я медленно спустился по лестнице, ведущей с крыши. «Стресс тебя достал, – думал я. – Ты слишком много пьешь и странно себя ведешь». Я выпил четверть пузырька маалокса и заснул на несколько часов, а потом Мария поднялась ко мне в спальню смотреть «Улицу Сезам», а я тем временем преобразился в мужчину в деловом костюме, каковым себя воспринимаю. Позавтракав, я сказал Долорес, как когда-то говорил Лиз:

– Я вернусь домой часов в девять.

Долорес расчесывала Марии волосы.

– Ладно.

– Просто чтобы вы знали, вот и все.

– Что-то надо? – спросила она, имея в виду продукты.

– Нет. Да. Вы не против, чтобы мы как-нибудь позавтракали овсяной кашей?

– Вы хотите каши? – спросила она.

– Честно говоря, да. В детстве я ее всегда ел.

Мария подавала матери маленькие пластмассовые заколки. Я заметил, что на ней надеты те же брючки, что и накануне. Долорес поведет Марию в парк. Мне пришло в голову, что остальные дети будут наряжены в яркие дорогие вещи из хороших магазинов.

– У вас для нее достаточно одежды? – спросил я у Долорес.

– Я купила новые вещи, но обычно приходится их стирать.

– Я хотел бы купить Марии кое-какую одежду, – сказал я. – Весь гардероб.

– Ей пригодились бы носочки и...

– Нет, я имел в виду все. Носки, туфли, платьица, колготки – все, что нужно маленьким девочкам. Десять платьиц, всего по десять. Я хочу, чтобы вы пошли в «Мэйси» в Манхэттене...

– «Мэйси» обойдется слишком дорого, Джек, – нахмурилась Долорес.

– Насколько?

– Эти вещи стоят дорого, особенно обувь. Детская обувь дорогая.

– Тратьте, – велел я ей. – Купите все, что ей нужно, черт побери. Покупайте приличные вещи, а не уцененное дерьмо. Купите Марии все самое лучшее. – Я вытащил бумажник. – Вот моя карточка.

– Ее не примут. – Долорес покачала головой. – Я ведь вам не жена или еще кто-то...

– Тогда возьмите эту. – Я вручил ей золотую карточку «Американ экспресс». – Там вопросов не задают. Это считается оскорблением клиента.

Она взяла карточку и посмотрела на нее:

– Я не могу это сделать.

– Почему?

Долорес посмотрела на меня.

– Я просто хочу позаботиться о Марии, Долорес.

– Это большие деньги.

– Это всего лишь деньги. У меня много денег. Марии нужна одежда. Мне хочется, чтобы она у нее была. Мне это будет приятно.

– Так может, я куплю немного вещей? – решилась спросить Долорес. – Знаете, купить немного того, что мне нужно...

– Вам самой? Покупайте. Покупайте все. Отправляйтесь по магазинам. Возвращайтесь на такси. Я это серьезно. Доставьте себе удовольствие.

– Счет будет слишком большим, – запротестовала она. – Правда. Он будет слишком большим, Джек.

В то самое утро, в тот самый момент у меня на депозитном счете было больше $ 79400. Но я не стал ей об этом говорить.

– А Мария разве не должна ходить в какую-нибудь школу или дошкольную группу? – спросил я. – В нашем районе много таких программ.

– Она могла бы, раза два в неделю, чтобы учиться общаться и читать, ну, вы знаете. Но на это тоже нужны деньги.

– Знаете что, запишите ее куда-нибудь, – сказал я. – Поблизости их найдется штук пять. Просто выберите ту, которая вам понравится, и пусть ходит.

Долорес взглянула на меня, а потом отвела глаза. Я решился и положил руку ей на плечо, чтобы посмотреть ей в лицо. Она не убрала моей руки.

– Вы не понимаете, Долорес. Деньги – не проблема. Счет не может оказаться слишком большим.

– Почему? Почему вы так говорите? – проговорила она, озадаченно морща лоб.

Тут мне вспомнилась Лиз в морге Медицинского пресвитерианского центра, ее плоть, серая, холодная и твердая. И я вспомнил об ее убийце Ройнелле Уилксе с новенькими долларами, засунутыми ему в рот.

– Почему, Долорес? – сказал я, открывая входную дверь, чтобы уйти. – Потому что счет уже давно оплачен.

Позже, у себя в кабинете, я вспомнил слова Гектора: «Раньше я собак боялся до одури, но теперь – нет. Если бы за это хорошо платили, то я нанялся бы их убивать», – и попросил Хелен связать меня с вице-президентом подразделения кабельного телевидения «Большое Яблоко», пятидесятилетним улыбчивым мужчиной по имени Гарри Джэнклоу, с которым я сталкивался на ежегодном собрании акционеров, представлявшем собой настоящую машину для облапошивания. Джэнклоу понимал, что ему уже не подняться выше, и при нашей первой встрече он всматривался в меня, пытаясь разглядеть качества, которых ему не хватало. По телефону я объяснил ему, что мне следует прислать личное дело одного из его работников, Гектора Салсинеса. Естественно, он захотел узнать зачем.

– Да так, ерунда, – пожаловался я. – У нас сейчас работают консультанты, которые проверяют, насколько хорошо в организации проходит информация. Не только важные сведения, но и мелочи. Они говорят, что мы слишком бюрократизировались, и хотят убирать подразделения. Моррисон сказал им, что они могут получить сведения о компании в течение суток.

– Он так сказал? Это же полное дерьмо.

– Да, но он так сказал. На собрании на прошлой неделе.

Я прекрасно понимал, что Джэнклоу понятия не имеет о том, что происходит на тридцать девятом этаже, – за исключением того, что читает в деловом разделе утренней газеты и что слышит от сплетников, часто в искаженном виде, когда новость успевает пройти через двадцать рук. Он находился слишком низко.

– А что еще там было? – спросил он.

– Всякие глупости. Типа полные сведения о продажах музыкальных записей в Южной Каролине за прошлую пятницу.

– Личные дела быстро получить невозможно.

Я услышал в голосе Джэнклоу неуверенность, он боялся согласиться на такое странное нарушение правил. Конечно, его не интересовал Гектор Салсинес – ему просто не хотелось неприятностей. Так что я закинул крючок глубже.

– И к тому же, – добавил я, – проверяют не только вас. Проверяют все подразделения. Моррисон хочет, чтобы я доложил ему, насколько быстро можно получить информацию. Он решил, что сможет выделить слабые звенья – я имею в виду, информационно слабые – и сильные.

– Понимаю, – отозвался Джэнклоу, радуясь полученным сведениям. – Так что он хотел?

– Они наугад выбрали имя из большого списка служащих. Тот тип открыл его, словно это телефонный справочник, и выбрал... сейчас еще раз проверю... да, вот, Гектора Салсинеса.

– И как быстро вам это нужно?

– Завтра утром.

– Нет проблем. Я скажу секретарше, чтобы дело вам переслали.

– Ладно.

– А что конкретно? Какую-то часть?

– Нет, просто все дело. Анкету, заполненную при поступлении, и что там еще окажется в личном деле этого Салсинеса.

– Считайте, что все сделано.

Я так и считал. Как и большинство людей, он должен угождать начальству.

В восемь часов я пошел в другое крыло нашего этажа: миссис Марш поливала цветок у себя на столе.

– Мне бы хотелось ненадолго увидеться с Президентом, – сказал я.

– Боюсь, что он занят, – мило проговорила она, словно не помнила нашего последнего разговора в прошлую пятницу. – У него встреча.

Я посмотрел на нее:

– Неужели?

– Он на переговорах.

На этот раз мне не хотелось говорить гадости.

– Я точно знаю, с кем именно у него встреча, и поэтому уверен, что мне можно с ним переговорить.

Миссис Марш выгнула брови:

– Я в этом сомневаюсь.

– Ему чистят ботинки.

Красные губы миссис Марш приоткрылись, и я воспользовался моментом, чтобы пройти мимо нее в кабинет Президента. Он сидел там, читая все тот же переплетенный томик Троллопа, а Робинсон чистил ему ботинки.

– Доброе утро, – поздоровался я. – Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

Президент повернул голову.

– Отлично! – воскликнул он так, словно это была его собственная идея. – Давайте поговорим. О чем? О чем угодно. Не знаю, как вам удалось пройти мимо миссис Марш. Наверное, она хорошего о вас мнения.

Робинсон встал, закончив чистку, и кивнул.

– Спасибо, Фредди.

Наверняка Робинсон помнил наш разговор в прошлую пятницу. Не глядя на меня, он ушел.

– Итак, – начал Президент.

Миссис Марш вошла в кабинет в своих удобных туфлях, посмотрела на меня с приторной вежливостью и положила перед Президентом какие-то бумаги.

– Это – согласие адвоката, – пояснила она свистящим шепотом, – надо подписать в трех местах... так... И письмо профессору Заксу...

– Тому историку?

– Да.

– Мы пожертвовали те книги, которые он просил?

– Да.

Президент посмотрел на меня:

– Поразительный тип. Двадцать лет назад я купил в Лондоне редкую книгу о парижских куртизанках восемнадцатого века – и он меня разыскал.

– Вот письмо с отказом мистеру Хитту, – тихо продолжила миссис Марш.

Она стояла рядом с Президентом в своей отбеленной блузке, от нее пахло мылом.

– Этот парень, – пояснил Президент, – ведет шоу на некоммерческом телевидении, сплошные разговоры. Я не могу в нем участвовать. Он для меня слишком умен. – Он снова вернулся к разложенным перед ним письмам. – А это – президенту университета?

– Да.

– Здесь? – спросил он.

– Да. – Он подписался там, куда она показала. Она управляла его жизнью. – Машина уже внизу, – сказала она.

– Я забыл, что мне надо уходить, Джек. Почему бы вам не поехать со мной до вертолетной площадки? – Он взял свой портфель. – Я буду рад компании.

– Куда вы направляетесь? – дружелюбно спросил я.

– Я буду говорить речь в колледже моей внучки.

– Какая тема?

– Еще не прочел, что мне приготовили. Глобализация, меняющаяся экономика Америки, как обычно, знаете ли. Сиюминутная мудрость. Хорошо испеченная.

Мы спустились на лифте в гараж. Президент молчал.

– Вы понимаете мою задачу? – решился я спросить. – Почему мне нужно с вами поговорить?

Он смотрел, как мелькают красные цифры с обозначением этажей.

– Нет, не думаю.

– Мне поручили представить вам некую тему. Мы начали разговор тем вечером.

– Не помню, – сказал он.

Возможно, он действительно не помнил. В тот вечер он чертовски много выпил – и, возможно, продолжил пить после моего отъезда. Его машина уже ждала у лифта со включенным двигателем, и мы сели в нее лицом друг к другу. Через минуту мы уже ползли среди машин в сторону Ист-Сайда.

– Как вы, конечно, знаете, – начал я, – в мире появилось много новых потенциальных рынков. Некоторые из этих рынков уже широко открыты, другие – нет. Несколько других международных компаний имеют хорошие дополнительные рынки. Я имею в виду – дополняющие наши.

– Мы об этом говорили?

– Да.

– Не помню.

– На самом деле вы начали говорить, что...

Веки Президента опустились, и я не знал, не пытается ли он ввести меня в заблуждение.

– Я ничего не говорил о терроре? – спросил он спокойно. – Чего-то в этом роде?

Машина проползла мимо Третьей авеню и остановилась на светофоре. Мы смотрели на женщин, которым ветер раздувал юбки и приклеивал их к ногам. Я обожаю у женщин эту лощинку внизу живота. Президент тоже разглядывал женщин. Я решил действовать.

– Мне нужно поговорить с вами о предполагаемом слиянии нашей компании с «Фолкман-Сакурой», – сказал я. – Вот почему меня направили к вам. Вы это знаете. Но по-моему, вы не хотите об этом говорить...

– Знаете, – прервал меня Президент, – я кое-что сегодня понял. Я понял, что неопределенность тоже подчиняется физическим законам. – Он придерживал меня, как боксер, который входит в клинч, чтобы противник не мог наносить сильные удары. – Неопределенность – назовем это риском – переходит от одного организма к другому. Это – основа страхования, но у нее есть... есть некая трудноуловимая пластичность. Мы можем переносить риск от одного человека к другому, мы управляем другими людьми так, чтобы они взяли на себя наш риск... – Он разглядывал пешеходов на тротуаре. – Мы...

– Я прошу, чтобы вы уделили мне час, – не отступал я. – Максимум полтора. На этой неделе. Я приведу вам мои аргументы. Мне поручили сделать это.

– Нет, – холодно возразил он. – Вам надо делать то, что я вам скажу. Говорить, если потребуется. Молчать, если потребуется.

Разозленный и пристыженный, я отвернулся к окну. Машина ползла к Ист-Ривер. Мы подъехали к вертолетной площадке, Президент ждал, когда его багаж занесут в вертолет. Он достал сигарету и сунул ее в рот. Вертолетные двигатели завыли. Его холодные голубые глаза встретились с моими.

– Вам нравится так меня дергать? – выпалил я.

– Нет, – ответил он. – Это очень неприятно. Но ваш мистер Моррисон пытается, как вы выражаетесь, дергать меня. - Он пригнулся за открытой дверцей машины и прикурил сигарету. – Я бы предпочел сказать «трахать». Это было бы более правильным выражением. Мистер Моррисон хочет трахнуть меня. Это гораздо важнее, вам не кажется?

Мне стало страшно.

– Один час, – сказал я. – Всего один час, вы и я, без миссис Марш.

– Вы произвели на нее очень плохое впечатление.

– Один час.

Президент посмотрел на свою сигарету и глубоко затянулся, щурясь от дыма, который он резко выпустил после затяжки. Он сказал:

– Вам уже назначено. Во вторник вечером, в шесть. А тем временем я бы сказал, что понял, почему вас направили ко мне, а вам, мой перепуганный друг, следовало бы сообразить, почему ко мне направили вас.

Итак, вот как все происходило. В течение двух недель Моррисон натравил меня на «Фолкман-Сакуру», чьи представители, пересмотрев все бродвейские шоу и поев в лучших ресторанах – и, несомненно, воспользовавшись услугами лучших фирм, предоставляющих девушек по вызову, – начали серьезные переговоры, а Президент позволил Моррисону натравить меня на него, а я сам натравил себя на Гектора Салсинеса, который, как это ни странно, пока не воспользовался полученным от Ахмеда телефоном. А тем временем его красивая жена, расставшись с ним, привыкала к жизни в моем бруклинском особняке.

Поводов для беспокойства было множество. Но погода стояла прекрасная, «Метс» неплохо играли, и, что самое важное, деревья на улице покрылись листвой. Долорес и Мария быстро освоились на новом месте и, казалось, забыли о проблемах, которые привели их к моим дверям. Я начал спотыкаться о мелкие игрушки, разбросанные по всему дому, и обнаружил, что днем Мария брала некоторые мои вещи и перекладывала их: я обнаружил свои лучшие кожаные полуботинки на плюшевом мишке, а мои накрахмаленные рубашки были вынуты из комода и разложены на моей кровати, словно игральные карты. Долорес тоже переставляла вещи: тостер на кухне оказался подключен к другой розетке, вилки, ложки и ножи были в кои-то веки разделены. Я ничего не говорил, и она приняла мое молчание за одобрение. С каждым днем она казалась все спокойнее, счастливее. Усталая бледность окончательно исчезла с ее лица, синяк пропал, она немного прибавила в весе, что было особенно заметно по ее груди и бедрам и увеличивало ее привлекательность. Трудно было не пялиться на нее. Конечно, я постоянно думал о том, как бы с ней переспать, но заставлял себя помнить слова, сказанные ею в первый вечер у меня дома. И было мгновенье, когда я понял, насколько положение взрывоопасно. Мария помогала ставить тарелки на обеденный стол – и взяла с кухонного столика не три, а четыре. Она аккуратно расставила их и сказала:

– Может, если я поставлю здесь тарелку, папа придет.

Она с надеждой посмотрела на мать, но Долорес только ответила:

– Мария, мы с тобой уже об этом говорили.

Больше ничего сказано не было. Мы не смотрели друг на друга. Мария не заплакала. У меня за нее болело сердце.

Но то был единственный печальный миг среди бурной деятельности, из которой возникал новый семейный уклад. Долорес спросила меня, нельзя ли ей взять на себя покупки, поскольку у нее нет дел, только прогулки с Марией в парке. Так что я дал ей свою кредитную карточку, и вскоре на кухне появились запасы новых продуктов из ближайшего супермаркета, разительно отличавшихся от скучных покупок, которые обычно делал я. Она теперь готовила самые разнообразные блюда: тостонес, рохас (красные бобы) и нечто, названное ею «мофонго», пуэрто-риканское блюдо, состоящее из жареных бананов, фасоли и свинины, залитых куриным бульоном. В доме запахло по-другому, приятнее. Каждое утро в шесть тридцать по лестнице топали ножки Марии.

– Джек, вставай! – радостно приказывала она.

Она дожидалась меня в спальне, пока я принимал душ и одевался в ванной, а затем я просил ее выбрать мне галстук. А потом я бережно относил ее вниз. И пока по радио в кухне звучала сальса и маримба, я ел упругие ямайкские тосты с хлопьями или яичницу, которую Долорес по-прежнему мне готовила. Лиз умерла так давно, что я забыл, что такое семейная жизнь: звук воды, льющейся в дальней комнате, дверь, закрывающаяся на другом этаже, необходимость выносить мусор чаще одного раза в неделю. Плата за электричество выросла в три раза, потому что холодильник открывали и закрывали чаще, телевизор включали днем, Долорес пользовалась на кухне блендером, а Мария включала свет, забывая потом его выключить. Плата за газ тоже выросла: плитой и горячей водой в ванной стали пользоваться чаще. Мне все это страшно нравилось. Куда все это приведет – я не знал. Но я был счастлив – таким счастливым я не был уже давно.

Но это было не все, далеко не все. Я заметил, что в доме становится жарко, как это всегда бывало в начале мая. Старая миссис Кронистер объяснила, что этот недостаток вызван тем, что клены посажены на заднем дворе слишком далеко от дома. Солнце теперь поднималось достаточно высоко и почти весь день нагревало заднюю стену дома. В доме не было кондиционеров, но в системе отопления был электровентилятор, который должен был прогонять воздух через вентиляционные решетки в стенах. Однако вентилятор не работал. Как-то вечером, когда я работал допоздна и вернулся домой около полуночи, я спустился в подвал, чтобы посмотреть, что с ним случилось. Как я и ожидал, дверь в квартиру Долорес и Марии была закрыта. В подвале было прохладно и темно. Если наклониться в полумраке и провести пальцами по крошащемуся столетнему бетону, можно было найти кусочки угля, оставшиеся с того времени, когда углевозы доставляли топливо, сгружая его в желоб у фасада дома. Я так и не выгреб остатки угля, мне нравилось его уютное присутствие, свидетельство истории. Я повозился с вентилятором, но никак не мог его запустить. Проводка была древней и крошилась – и я проследил ее по потолку до главного провода: она шла поверх водопроводных труб и недействующего телефонного кабеля. Идя вдоль нее с поднятой головой, устремив взгляд на балки и перекрытия первого этажа, я оказался прямо под комнатой Долорес и услышал, как она сказала: «Ну, давай!» Потом стало тихо. В комнате Долорес телефона не было. Голос донесся из ее комнаты по открытому крану отключенной алюминиевой системы отопления, которая великолепно проводила звуки. Я услышал, как она снова заговорила – это был отрывистый возглас, в котором слышались досада и нетерпение, почти стон, словно она поранилась. Потом наступила тишина и послышался тихий скрип матраса. Потом – снова стон и тихий, гортанный звук, голос, которого я ни разу у нее не слышал: «Ну, давай!»

Долорес ублажала себя. Я был в этом уверен. И снова пружины кровати чуть слышно скрипели. Кто присутствовал в ее фантазиях? Гектор? Кто-то другой? Из-за того, что я стоял задрав голову вверх, у меня заболела шея. Я старался дышать тихо, боясь, что она меня услышит. Я понял, что Долорес Салсинес возвращается к жизни.

Глава девятая

– Хотите посмотреть, что я получил? – спросил меня Ди Франческо по телефону с тихим сопением. – Я все устроил и уже кое-что перехватил.

– По-немецки?

– Похоже на то. Захватите с собой немецкий словарь.

– Отправьте материалы с курьером.

– Нет. Курьеры ведут аккуратные записи.

Ди Франческо настаивал, что я могу получить перехваченные факсы только лично. Вопрос безопасности. Так что я записал его адрес и проехал на такси до Кэнал-стрит в Китайском квартале, где на улице можно купить все или почти все. Я видел, как там продавали новые двигатели, коробки со стоматологическими инструментами, ружейные гильзы без пуль, гидролокаторы для катеров и пластмассовые пуговицы по тысяче дюжин. На карточке было написано «Ди Франческо Энтерпрайзиз, 568А, Кэнал-стрит». Номер 568 оказался глухой металлической дверью рядом с рыбным магазином. Дверь оказалась запертой. Я увидел звонок и пару раз нажал на него. Дверь приоткрылась на полпальца, не больше.

– Чего надо?

Из щели на меня с опаской смотрел глаз. Я был одет слишком хорошо для детектива и слишком консервативно – для мафиози.

– Я ищу этого человека.

Я прижал карточку к щели. Дверь приоткрылась еще на пару дюймов, из нее высунулась рука и схватила карточку. После этого дверь снова закрылась, и я услышал щелчок задвижки. Я начал стучать в дверь. Ничего. Повсюду пахло рыбой. Я отошел от двери и посмотрел наверх, на окна второго и третьего этажей. Одно из них было забито досками, и из него торчал самодельный дымоход, из которого каждые несколько минут вырывался беловатый дым. В таких зданиях обычно находились всевозможные подпольные производства. То, что я здесь находился, было абсурдом: международные корпорации не вели дел подобным образом. И что еще хуже, пока я находился здесь, Билз был в «Плазе» на переговорах.

– Эй! Мистер сэр! – раздался голос.

Китаянка лет пятидесяти поманила меня, и я следом за ней вошел в магазин рядом с металлической дверью, пробрался мимо воздушных компрессоров, ящиков лука и шезлонгов, а потом через небольшой офис, в котором играли несколько детей. Она остановилась у лестницы и указала наверх. Это не выглядело многообещающим, по такой лестнице лоху в добротном деловом костюме и с бумажником, полным кредиток, подниматься ни в коем случае не следовало. Однако в этот момент она настойчиво закивала и извлекла из складок своего платья визитную карточку, которую я только что просунул в приоткрытую дверь. И я поднялся по лестнице, тяжело ступая по истертым ступеням. Наверху была небольшая дверь, обклеенная стикерами «Благодарных мертвецов». Я постучал.

– Открыто!

Это был голос Ди Франческо.

Я прошел внутрь. Сгорбившись перед одним из дюжины компьютеров, Ди Франческо что-то лихорадочно печатал. На нем были только громадные черные спортивные трусы с надписью «Университет соколиных глаз Айовы». Резинка стягивала его бороду в конский хвост. На громадном шарообразном брюхе висели золотые четки. Комната была усеяна чуть ли не сотней банок пепси.

– Итак, вас принесло сюда за плодами хакерства, – просипел он, не отрывая глаз от экрана.

– Это – ваш настоящий облик, надо понимать.

Он рассмеялся:

– Точно.

– И вы здесь работаете?

– Моя святая без света.

– Обслуживаете интернациональные корпорации всего мира?

– Угу.

– Что вы делаете?

– Опциоэктомию для избавления от пессимальной ситуации.

Он яростно застучал по клавиатуре.

– Вы хотите сказать, что у вас возникла какая-то проблема?

– Гребаная жестянка с червями не может работать в Китайском квартале. Слишком много грязной энергии.

Кажется, он говорил о своем компьютере.

– А почему вы вообще очутились в Китайском квартале?

– Потому что эти китаезы могут кого угодно где угодно спрятать, – ответил он, нажал какую-то клавишу на клавиатуре и развернулся ко мне. – Китаезы – самый сообразительный народ в мире, если вы еще этого не знаете, не считая телефонных маньяков и наркоманов. Я совсем не такой сообразительный. Если не считать компьютеров, то глупее меня я еще никого не встречал. Так что я поручил китаезам меня прятать. – Он стал возиться с каким-то кабелем. – И они умеют быть злобными, когда хотят. Местные банды – самые жестокие в мире.

– Я все равно не понимаю, – сказал я. – Вы работаете на такие компании, как моя, вот здесь?

– Нет, фактически не здесь. Ну... фактически да. Но на бумаге - нет. – Ди Франческо пожал массивными плечами. – Тут все – квантовая бугодинамика, – добавил он. – Когда вы это ухватили, то вы ухватили практически все.

– И как же вы спрятаны? Я нашел вас довольно легко.

– Видите все эти бледные тостеры и каучуковые клавиатуры? – Он указал на пирамиду из компьютеров. – В месяц они потребляют что-то около шестисот киловатт электричества. Я не плачу по счету – счета не существует. Я подключен к городской системе. Китаезы умеют это делать, хотя немалая часть энергии краденая. Что очень плохо для хакинтоша. Они выкопали долбаную дорогу Хошимина, так что с Нью-Йорком они могут вытворять все, что им вздумается.

– Дорогу Хошимина построили вьетнамцы и вьетконговцы, а не китайцы, – уточнил я.

Он не отреагировал.

– Видите вот этот кабель? Который идет к факсу? Телефонная сеть Нью-Йорка считает, что это – таксофон.

– А что будет, когда они пошлют человека вынуть деньги?

– Они его не пошлют, потому что я могу взломать их расписание обслуживания этого района и сказать компьютеру, что деньги уже вынули. – Он встал с кресла и перешел к другому столу. Я последовал за ним. – Только не надо смотреть, что лежит на столе, иначе вы будете плохо ко мне относиться, – сказал Ди Франческо.

Естественно, я посмотрел – и увидел стопку порнографических видеокассет в глянцевых коробках.

– А, я так и знал, что вы посмотрите.

– Поверьте, мне нет до этого дела, – сказал я.

– Я знаю, что это нехорошо, но ничего не могу поделать. Я человек одинокий. Одиноким парням вечно приходится мастурбировать.

– Кстати, а как мы вам платим? – спросил я.

– С помощью неких магических манипуляций.

– Например?

Он пожал плечами:

– У вас на шестом этаже огромная столовая или что-то вроде того, так?

Там ежедневно обедали примерно двести служащих. Я посмотрел на часы:

– Да.

– И у вас есть администроидная столовая на пятисотом этаже, верно? – Конечно, зданий такой высоты не бывает. – И может, они каждую неделю покупают много рыбы. Меч-рыбу для самых административно администрирующих администроидов и какую-нибудь мусорную рыбу – треску или хреску для всех остальных, так? Может, они покупают рыбу у кого-то из моих здешних друзей-китаезов. Или может, они только делают вид, будто покупают китаезную рыбу по бланкам заказов и прочему, а большая часть денег уходит мне.

Я не верил, что Моррисон пошел бы на такую нелепую уловку.

– Это сплошное дерьмо.

– Нет, это вы попали в область потенциальной дерьмозности. Думаете, то, что я сказал, исключено? В любой гребаной дроидной корпорации находится какой-то пиджак, который сидит у себя в кабинете и приказывает компьютеру оплачивать счета. Эти старые махины отправляют чеки круглые сутки, по паре сотен в час. Достаточно только, чтобы кто-то отправил в расчетный центр счет с чьей-то подписью. Пустяки. В рыботорговле никто не ведет точного учета...

– Хорошо, – прервал я его. – Как начет факсов?

Он протянул мне папку с факсами. Все они были отправлены из отеля за последние несколько дней. У «Фолкман-Сакуры» было в отеле свое оборудование для обработки текстов, и факсы отправлялись на более длинной европейской бумаге. Я достаточно хорошо знал немецкий, чтобы понять основное содержание посланий. Большая часть факсов, судя по всему продиктованных Вальдхаузеном, была адресована «Дойчебанку», гигантскому национальному банку, осуществляющему финансирование германских корпораций. Это указывало на то, что у «Ф.-С.» есть источник капиталов, но это мы и так знали. В факсах говорилось, что после первых нескольких дней переговоры «пошли, как ожидалось, и мы будем действовать или тянуть время в соответствии с вашими указаниями».

Зачем группе «Ф.-С.» тянуть время? Я не мог понять причины. Если сделка по слиянию кажется им невыгодной, они всегда могут прервать переговоры, но из-за отсрочки мы бы только теряли время и деньги. Единственным объяснением могло быть ожидание какой-то информации или решения. Остальные факсы содержали копии рыночных прогнозов, которые Моррисон и остальные предоставили «Ф.-С.», и корреспонденцию, относящуюся к повседневной работе «Ф.-С.». Однако среди нее оказались два любопытных послания. Во-первых, напечатанное на пишущей машинке письмо Вальдхаузена жене: «Liebe Gretchen, Ich vermisse dich sehr mein Schatz. Wir arbeiten schwer und sonst gibt es nicht viel zu tun. Gib Lotte einen kuB fiir mich...» «Дорогая Гретхен, – перевел я. – Очень по тебе скучаю, милая. Мы тут усердно работаем, заняться нечем. Поцелуй за меня Лотту. И пусть кровельщики оставят копию счета». Во-вторых, там была собственноручная записка Вальдхаузена: «Cornelia, Es ist spat und sicherlich schlafst du also werde ich dich nicht mit einem Anruf wecken...» Это выглядело интригующе. «Корнелия, сейчас поздно, и, конечно, ты спишь, так что я не стану будить тебя звонком. Возможно, ты прочтешь это письмо за завтраком. Я сейчас в своем номере. Внизу шумят улицы Нью-Йорка. Великолепный отель. Мне одиноко. Я скучаю по тебе и нашим тихим вечерам. Прошлой ночью мне приснилось, будто я приседаю со штангой, как я это делал в университете. Я делал это голым. Поднял килограммов сто. Ты знаешь меня только как немолодого мужчину, а тогда я мог делать это, ты лежала подо мной с открытым ртом. И каждый раз, когда я приседал, Корнелия, твои губы были открыты...» И так далее. Типичные вещи, которые мужчины не могут говорить своим пятидесятилетним женам. Несомненно, это письмо было адресовано любовнице Вальдхаузена.

– У вас есть для меня еще работа? – спросил Ди Франческо. – Потому что если есть, то говорите, а если нет, то у меня найдутся другие дела. Я наладил эту систему, она работает автоматически.

– Еще работа?

– Конечно. Другие номера факсов и прочее.

Я секунду подумал. Моррисон хотел, чтобы я добился успеха с Президентом. Я вытащил свою электронную записную книжку и начал просматривать все номера Корпорации.

– Вот этот. – Я показал его Ди Франческо – номер факса в кабинете Президента. – Взломайте его и посмотрите, что удастся получить.

– Ладно. Где он?

– В нашем здании, на тридцать девятом этаже.

Он посмотрел на меня:

– Вы уверены?

– Да. Вам нужен доступ к коммутатору?

– У вас «Норзерн телеком», – сказал он...

– Откуда вы знаете?

– Заметил в вестибюле.

– Вам нужен какой-нибудь номер, чтобы получить доступ?

Он немного подумал:

– Я могу это сделать. Надо будет идти через...

– Нет-нет. Мне не нужны объяснения.

– Ладно.

– Так, что еще...

Я продолжил просматривать номера. Домашний телефон Саманты, телефон на ее яхте, домашний телефон Билза, рабочий телефон Моррисона, номер его факса, его домашний телефон в Коннектикуте и на дачах, его личный домашний факс...

– Вы можете взломать факсимильный аппарат в частном доме в Коннектикуте? – спросил я Ди Франческо, предусмотрительно не показывая ему, что этот дом принадлежит Моррисону.

Ди Франческо крепко зажмурился:

– «Нью ингланд телефон»... очень трудно.

– Если это невозможно, то...

– Нет! Да! У меня есть знакомый, который занимается «Нью ингланд тел».

– Точно?

– Понадобится время, но – да.

Я собрал факсы, собираясь уходить.

– Еще один вопрос, – сказал Ди Франческо.

– Какой?

– Предполагается, что я все расписываю Шевески. Докладываю ему об этом дерьме.

– Не делайте этого.

– Просто звонить вам?

– Да, – подтвердил я.

Ди Франческо посмотрел на меня – пристально, понимающе. Я знал, что он исключительно умен.

– Хотите сами решать, какая информация попадет к вашему боссу, Моррисону?

Я кивнул:

– Шевески показался мне типичным хитрожопым купчишкой.

На массивном лице Ди Франческо появилась широкая улыбка.

– Глиста-посредник.

– Он сделает все, что ему прикажет Моррисон, так?

– Даже если ему придется подставить собственный зад.

– Так что мы договорились, что вы просто звоните мне, в любое время. – Я дал ему свой домашний телефон. – Если Шевески позвонит и будет спрашивать, где мои документы, скажите ему, что я приказал не составлять отчетов по факсам. Валите все на меня. Он не станет жаловаться Моррисону, потому что боится его. А если пожалуется, я скажу, что велел не составлять отчетов. И последнее. Ни при каких обстоятельствах не говорите Шевески о тех двух номерах, которые я вам дал. Ладно?

Ди Франческо улыбнулся:

– Вы живете в гадком мире, мистер Уитмен.

Я кивнул:

– И с каждым днем он становится все гаже.

Вернувшись к себе в кабинет, я сидел и думал о том, почему мои окна настолько грязные снаружи. В этот момент Хелен вызвала меня и сказала, что звонит некий Гектор Салсинес.

– Скажите ему, что я на совещании.

– В ваше отсутствие он звонил три раза.

Я вцепился в край стола.

– На совещании, – повторил я ей.

– Хорошо.

– Да, Хелен, – спросил я, – как вы обычно отвечаете по телефону?

– «Кабинет мистера Уитмена».

– Так я и думал. Как этот Гектор Салсинес позвал меня в первый раз?

– Он спросил Джека.

– А потом спрашивал Джека Уитмена?

– Да.

– Ладно. Если он снова позвонит, то я не могу подойти к телефону.

– Вы его избегаете?

– Мне не хотелось бы даже жить на одной планете с ним.

Видимо, в выходные Гектор Салсинес решил со мной связаться. Теперь благодаря Ахмеду он знал, что человека, который нашел жилье для его жены и ребенка, зовут Джек Уитмен. И у него есть мой рабочий телефон. Я могу также предположить, что Гектор знает, что я работаю в Корпорации, потому что если он хоть раз позвонил, когда Хелен выходила, звонок переадресовывался дежурной, которая приветствовала всех звонящих от имени Корпорации. Конечно, он не знает, где я живу – и, следовательно, где находятся Долорес и Мария. Если он захочет продолжить поиски, он будет звонить в справочную службу всех пяти районов Нью-Йорка и даже пригородов и обзванивать всех Дж. или Джонов Уитменов, которые там значатся. Но это ему не поможет, после смерти Лиз я поменял номер, и его не было в справочниках. И теперь я считал это удачей, потому что мне не нужны были новые проблемы с Гектором Салсинесом. Было неприятно уже то, что он знает, где я работаю.

В тот вечер я пришел домой поздно, когда Мария уже давно заснула, и застал Долорес сидящей на ковре в гостиной с альбомами, где были наши с Лиз фотографии. Мы с ней много фотографировали: дружеские обеды, отпуска и т.д. Джек Уитмен с талией в тридцать два дюйма в менее сильных очках. Фотографии показывали, что в старости я буду некрасивым: лицо у меня осунется, как у моего отца. Я повесил пиджак.

– Это было давно, – сказал я, указывая на стопку альбомов.

– Мне они нравятся, – негромко проговорила Долорес, переворачивая страницу. – Вы были такими молодыми. Вы оба. Она была красивая.

– Да.

– Она была очень богатая?

– Нет, нисколько. Пока она росла, летом ей приходилось работать на омаровых садках.

Я рассказал Долорес, как Лиз училась ресторанному делу у своего отца, вдовца с красным недовольным лицом. Ему принадлежали несколько омаровых ресторанчиков на берегах Массачусетса и Мэна, которые разорились вскоре после того, как он умер от обширного инфаркта, толкая газонокосилку. Оглядываясь назад, я думаю, что врач задолго до этого предупреждал его о том, что сердце у него никуда не годится. И когда ему отказались страховать жизнь, он начал выкачивать деньги из ресторанного бизнеса, возможно даже обманывая компаньонов, чтобы оплатить обучение Лиз в Гарварде. Он был никудышным отцом, слишком помыкал женой и дочерью, но после смерти жены он думал только о Лиз. Он завещал ей все, что у него еще оставалось на тот момент, но это было немного: деньги от продажи дома и холодильник, полный пива. Она страшно о нем горевала и несколько месяцев ходила за мной по пятам. Но отец хорошо ее натаскал, и вскоре после его смерти Лиз пригласили управлять крупным рестораном, который обслуживал почти исключительно бизнесменов. Она обожала приходить туда пораньше, проверяя, привезли ли заказанное на этот день, пропылесосили ли ночью полы, есть ли свежий хлеб, доставили ли из прачечной салфетки и скатерти. Все знают, как трудно делать карьеру в ресторанном бизнесе, но Лиз окунулась в него с той же безрассудной уверенностью, которая привела ее поздно вечером на Сто шестьдесят восьмую улицу в тот день, когда она погибла.

– Я так и знала, что она много работала, – сказала Долорес. – Это видно по ее лицу. – Она сидела над альбомами достаточно долго, рассматривая каждую фотографию, изучая мое прошлое, мою семейную жизнь с Лиз. – Я все их посмотрела, – добавила она немного лукаво.

– Все? О! Там была пара...

– Угу. – Она вытащила одну из конверта. – Вы об этом подумали?

Я посмотрел на снимок и застыл: я сфотографировал Лиз на третьем месяце. У нее сильно набухла грудь, и она была озадачена и несколько смущена своими новыми формами. Я восхищался этим новым подарком, заявляя ей, что намерен воспользоваться возможностью целовать и гладить ее груди, пока меня не вытеснит следующее поколение. Этот разговор часто повторялся, пока она была беременна, потому что мне эта тема нравилась. Мои руки пробирались к ее соскам, и она шутливо шлепала меня по пальцам, говоря, что грудь у нее слишком большая, и жалуясь, что бюстгальтеры стали ей малы. Я возражал ей: когда еще у меня снова будет возможность оценить такие великолепные груди? Тугие, полные, плодоносные и тяжелые? Я со стоном заявлял ей, что она не понимает: у нее внезапно появились потрясающие сиськи! «Они – как бушприты китобойных судов! Как эротические скульптуры Индии! – восклицал я. – На них следует обращать внимание сейчас, потому что когда-нибудь, в далеком будущем, я превращусь в старую развалину с гнилыми яйцами и бесполезным шлангом между ногами, а ты станешь ведьмой с кожистыми отвислыми мешками!» – «Нельзя говорить такие ужасы беременной жене», – отвечала Лиз, которой тем не менее мои слова были приятны. «Человеку, – торжественно заявлял я, – нужно запастись воспоминаниями перед неумолимым натиском времени».

И я попросил, чтобы она разрешила мне сфотографировать ее обнаженной выше пояса, на память. Моя жена, страстная в постели, но в остальном скромная, согласилась. И одним воскресеньем утром она встала на колени на постели, в потоке утреннего света, лившегося из окна, и я навел на нее тридцатипятимиллиметровую камеру. Она была сонная, веселая и только что расчесала волосы. Ее груди были светлыми и тугими, с едва заметными бледными линиями вен. Соски во время беременности увеличились и потемнели. На фотографии Лиз смотрит на меня из-под иронично выгнутых бровей, ее губы изогнулись в улыбке, рука скромно касается плеча – и ее кисть в солнечном свете тоже прекрасна, – словно она собирается прикрыть грудь. И ее кольцо едва заметно поблескивает на свету.

Картина счастья. Однако я не мог смотреть на этот снимок, не вспоминая самого последнего разговора с Лиз, который, по странной случайности, касался грудей, принадлежавших другой женщине. Очень неприятный разговор, характеризующий меня не с лучшей стороны. Я уже говорил об основных, тяжелых подробностях гибели Лиз, но здесь был еще один аспект, о котором необходимо рассказать. В день ее гибели, всего за несколько часов до нее, мы с Лиз разговаривали по телефону: Лиз собиралась навестить в больнице свою подругу Сьюзи. Я был этим недоволен. С моей точки зрения, Сьюзи была вечно недовольной шлюшкой, которая жила за счет трастового фонда, постоянно говорила, как ей хочется детей, а тем временем вовсю спала с женатыми мужчинами: дневные встречи в гостиницах, никаких обязательств. По ее вине разрушились по меньшей мере два брака. Мне не было жалко ее, когда у нее обнаружили рак молочной железы.

– Ты слишком утомлена, чтобы ехать в центр, – сказал я Лиз. – Правда, почему бы тебе не отложить это до уикенда? Сьюзи никуда не денется.

– Я хочу пойти сегодня, потому что Сьюзи только что прооперировали, – ответила Лиз. – Ты бы мог зайти за мной в больницу, и мы поехали бы домой на подземке.

– У меня дела.

– У тебя всегда дела, – ответила она, и по ее тону чувствовалось, что она едва сдерживается. – У тебя впереди много десятилетий работы, Джек. А она – наш друг, и у нее рак.

– Знаю. Но мне надо закончить одну штуку. Если все получится хорошо, есть шанс, что это увидит тот тип, Моррисон.

– Мне очень важно, чтобы ты пошел повидаться со Сьюзи, – настаивала Лиз. – Ей очень плохо. Она вся в трубках и очень, очень подавлена. Ее мать сказала, что ей удалили обе груди. У нее нет никого, кроме родителей. Тот подонок, как-его-там, с которым она спала, не желает ее навещать.

– Я не могу пойти, – сказал я жене. – Понятно?

– Ты ведешь себя просто дерьмово, – ответила Лиз. – Как последняя скотина.

– Мне нужно закончить эту работу, Лиз.

– Ты ни разу не навестил Сьюзи.

– Извини.

Лиз вздохнула:

– Я вернусь домой примерно в девять тридцать.

– Ладно, – отозвался я, решив, что ее гнев прошел.

– И знаешь что, Джек?

– Да? – ответил я жене, надеясь, что она смягчилась.

– Иди на хрен.

Она повесила трубку. Это были последние слова, которые Лиз мне сказала. «Иди на хрен». Она говорила это и раньше и сказала бы снова: вспышка гнева, типичная для нормального брака. Мы пережили немало таких моментов. Некоторые требовали обсуждения и переговоров, но в основном мы быстро о них забывали. Как я сказал, у нас был хороший брак. Но мой промах, за который я не смог попросить прощения, постоянно давил на меня, наполнял мой рот горечью, а душу – отвращением к себе. Дело было не только в том, что мои последние слова, обращенные к Лиз, были не слишком доброжелательны, но и в том, что если бы я проявил большее милосердие, если бы все-таки согласился приехать в центр и встретиться с ней, то, возможно, все сложилось бы иначе. И скорее всего, мы поехали бы домой на такси, потому что мне неприятно было смотреть, как ей тяжело спускаться и подниматься по ступеням подземки. Я чувствовал себя виновным в гибели Лиз и от этого страдал еще сильнее. То, что Сьюзи полностью выздоровела, получила новые, более пышные и неестественно высокие груди (спасибо управляющему ее фондом), продолжала ухлестывать за женатыми мужчинами и даже имела наглость пару раз похотливо мне улыбнуться, подтверждало бессмысленность смерти Лиз. Я провел немало вечеров дома, думая: «Что было бы, если...» Я обещал себе, что если только я снова найду себе жену, то стану другим, что никогда больше не повторю такой эгоистической ошибки.

Я вложил фотографию обратно в мягкую смуглую руку Долорес.

– В чем дело? – спросила она.

– Я просто думал.

– О чем?

Мне было трудно это сказать. Теперь я уже ни с кем об этом не говорил.

– Видите ли, в этот момент моя жена была беременна.

– Она была беременна? – Долорес настороженно взглянула на меня своими темными глазами. – А что стало с ребенком?

– Лиз была беременна, когда погибла. Ребенку было восемь месяцев...

– А его не могли спасти?..

– Нет. Это была девочка. Маленькая девочка.

– Вы потеряли и ребенка?

Голос Долорес прервался. Она повернула голову к открытому окну, через которое в комнату влетал ветерок. Я снова был охвачен горем. И мне казалось, что Долорес тоже находится в смятении. По улице стремительно проехали машины с включенными сиренами. В тот момент мне хотелось подойти к Долорес. Мне хотелось, чтобы она разрешила мне положить голову ей на колени, закрыть глаза и чтобы ее прохладная рука заботливо легла мне на лоб. Уже несколько лет моего лба не касалась женская рука. Долорес смотрела на меня, и ее лицо было мягким и задумчивым. Мы оба знали, что она сейчас находится между той жизнью, что осталась позади нее, и, возможно, чем-то совершенно иным. Но затем это мгновение прошло. Я устал на работе и был расстроен воспоминаниями о Лиз и поэтому направился к лестнице.

– Ваша жена... – проговорила Долорес мне вслед. – На этих фотографиях она счастливая. Она выглядит так, словно вы хорошо о ней заботились.

– Это так, – многозначительно ответил я. – Я очень хорошо о ней заботился.

Ночью я беспокойно ворочался в полудреме. За окном моей спальни в полутьме шуршали кривые грушевые деревья, светясь бумажно-белыми цветами, лепестки которых были с ноготок Марии. Информация перемещалась по всему миру. Вы почти ощущали это: невидимые импульсы и байты, летящие по воздуху, беззвучные клеточки света, пульсирующие через континенты. Можно было почувствовать, как меняется мировой рынок: производители компьютеров – «А.Т.Т.», «Мацушита», «Ксерокс», «Ай-би-эм», «Майкрософт», «Эппл» – объединяли технологии, давили на Корпорацию. При всей своей самоуверенности Моррисон это понимал, зная, что для выживания Корпорации нельзя допустить, чтобы Президент оставался ее руководителем. Я лежал в темноте, ощущая во рту привкус мела от лекарства, понижающего кислотность, и гадал, окажется ли завтрашняя встреча с Президентом хоть сколько-то результативной.

А потом я услышал шаги на темной лестнице и проснулся. Дверь заскрипела на старых медных петлях. Я повернулся – рядом с кроватью стояла Долорес. Она была обнажена, ее живот был на уровне моих глаз, а тяжелые груди с их печальной смертельной красотой – прямо надо мной. Волосы на лобке были темными и пышными. Она наклонилась и крепко обхватила мое лицо обеими руками. Я почувствовал, что она пила на кухне вино. Она всматривалась в мое лицо очень серьезно: по-моему, ей хотелось убедиться, что между нами все будет честно, а потом откинула одеяло и легла в кровать. Моя голова была горячей от сна, а дыхание стало зловонным. Я колебался, а она – нет. Мои мысли быстро прояснились. Внезапно появилась какая-то жадная энергия. «Не надо пока ничего ей говорить». Я гадал, не пошла ли она на это, потому что чувствует себя обязанной. Я давно не занимался сексом, и мне хотелось действовать медленно, чтобы все вспомнить. Но Долорес была настойчива и стремительна, она легла на меня, с силой толкая меня в грудь. И снова все стремительно вернулось: влажное движение туда и обратно, напряжение и дыхание. Сладковато-едкий запах Долорес наполнил комнату.

Когда мы перекатились, она схватила меня за ягодицы, навязывая свой ритм. Люди, которые только что встретились, редко трахаются изо всей силы. Для этого нужны стремление к забвению и определенная отвага со стороны женщины. А если вы мужчина, то никогда не можете быть уверены в том, что не начнете двигаться слишком мощно, не упретесь сильной рукой женщине в ключицу, чтобы сильнее приподняться, не повернете бедра под таким углом, чтобы она ни при каких условиях не смогла сдвинуть ноги. Мужчинам хочется вести себя именно так. Все мужчины в душе это знают. А Долорес позволила мне это, сама подтолкнула, не боялась. Она высоко подняла согнутые ноги, ее шершавые пятки царапали мою кожу, а я трахал ее с отчаянным жаром, и мое сердце готово было выпрыгнуть из груди.

А потом мы лежали молча. Пот у меня на груди высох, ноги и руки приятно отяжелели. Я обнимал Долорес и ощущал, как поднимаются и опадают ее ребра.

– У меня смешной вопрос, – сказала она в темноту. – Он не романтический, понимаешь, но я просто об этом подумала.

– Ясно.

– Что это за штука...

– «Штука»? – Я рассмеялся. – Ты не знаешь, что это за штука?

– Не эта, - весело отозвалась она. – Дай мне договорить до конца, ладно?

– Безусловно.

– Что это за странное место на лестнице, где вырезана стена? Я раньше никогда такого не видела.

– Ты о том месте, где ступени поворачивают направо, а в стене большое углубление, словно в ней вырезали небольшую изогнутую полку?

– Да.

– Это называется «гробовой поворот», – сказал я. – Эти дома строились в то время, когда большинство людей еще умирали дома, у себя в спальне. Никто не ложился в больницу, чтобы там дожидаться смерти, как сейчас. Тогда покойник лежал в постели. И надо было иметь возможность снести гроб вниз по лестнице, чтобы не оббить штукатурку и не ставить его на попа.

– Так ты думаешь, что люди умирали в этом доме?

– Ему сто десять лет. Так что возможно.

Долорес секунду это обдумывала, а потом свесила ногу с кровати.

– Мне страшно, я хочу взглянуть на Марию. – В ее голосе слышалась тревога. – Ладно?

Я смотрел, как ее нагой силуэт движется в темноте. Она со скрипом спустились по ступенькам. Долорес выказала желание, которое, как я решил, не имело ко мне никакого отношения. Ее страсть была сконцентрирована на другом – на ней самой. Спустя несколько минут она вернулась в спальню и шепотом сообщила, что Мария по-прежнему спит. Она остановилась передо мной.

– Я знала, что что-то не так! – прошептала она с восторженным удивлением.

Я смотрел на нее снизу вверх.

– Что?

– Кровать – она кривая! Изголовье выше. – Она наклонилась и посмотрела на ножки. – У тебя там что-то... телефонные справочники!

– Под ножками изголовья.

– Зачем?

– У меня проблема с желудком. И если один конец кровати выше, это помогает.

– Как это?

– Кислота попадает мне в пищевод, соляная кислота из желудка. Она проходит через такой сфинктер, небольшое отверстие в конце пищевода, обжигает слизистую оболочку и повреждает так называемые пищеводные клетки.

– Ты поэтому все время кашляешь? – спросила она. – Я давно хотела спросить об этом.

– Да.

– Это больно? – спросила она сочувствующе.

– Иногда.

– Тебя рвет?

– Бывает, если кислоты очень много.

– Ты к врачу ходил? – спросила она, снова забираясь в постель.

– К целой куче.

– А от секса тебе не хуже? – поддразнила она меня.

– Нет.

– Вот и хорошо.

Она прижала пальцы мне к губам, очень крепко, и одновременно другая ее рука легла мне на пах. Я решил, что она чересчур оптимистична. Но она поплевала себе на ладонь и терпеливо занялась моим членом, с откровенной решимостью, которая не имела никакого отношения к моему возбуждению, но самое прямое – к ее собственному. Она двигалась на мне резко – резче, чем это было удобно мне. Ее ладони лежали у меня на плечах, ногти впивались мне в кожу. Потом ее правая рука скользнула к ее собственному паху и задрожала: пальцы умело стимулировали клитор, двигаясь с электрической стремительностью. И она кончила, откинувшись назад. Ее левая рука на секунду оторвалась от моего плеча и упала мне на лицо, тяжело давя на переносицу, царапая ногтями мой лоб. Мои мысли вдруг улетели назад, к прошедшему дню, и мне пришло в голову, что Долорес ничего не знает про компьютеры, войны между средствами массовой информации и структуру и хитросплетения капитализма. Она была здесь - женщина в спальне, занимающаяся сексом с мужчиной. Самодостаточная. В сером полумраке ее глаза были закрыты, нижняя губа сосредоточенно прикушена. Комната была полна ее запахом. Когда ей надоела эта поза, она упала на простыни и быстро встала на четвереньки, высоко подняв зад, чтобы я смог войти в нее сзади. Я притягивал к себе ее бедра и наслаждался узостью влагалища, которое мужчина чувствует, оказавшись сзади, и животной грубостью совокупления. И одна ее рука снова поползла назад, чтобы она могла трогать себя. Она застонала и остановилась, чтобы передохнуть. Пот тек с ложбинки на ее спине вниз по ребрам.

– А сейчас, – шумно выдохнула она. – Сейчас тебе. Будет хорошо.

Она опустила голову вниз, чтобы перенести на нее свой вес, и просунула под себя обе руки, откровенно служа моему наслаждению. Одна рука обхватила меня снизу, легонько поглаживая и теребя, а пальцы другой руки обхватили мой член тугим кольцом и стали скользить вперед и назад в ритме моих движений.

– Господи! – воскликнул я.

– Давай! – сказала она.

И я дал жару.

Потом мы несколько минут лежали, прислушиваясь к шуму ветра и машин на улицах. Долорес пробормотала что-то насчет того, что хочет быть с Марией, когда та проснется. Она откинула одеяло и исчезла в темном проеме двери. Она не стала наклоняться, чтобы меня поцеловать, и той ночью больше не возвращалась.

– Зачем ты носишь галстук? – спросила Мария следующим утром, пока я одевался.

Стоя под душем, я ощущал сладкую боль в паху от прошлой ночи. Но я уже – глупо и нервически – тревожился из-за предстоявшей мне встречи с Президентом. Моррисон будет смотреть на меня с застывшей на лице гримасой, словно вот-вот будет вынужден сделать что-то отвратительное. Я чувствовал, что он старается успокоить представителей «Ф.-С.». Мы неуклонно двигались к тому моменту, когда придется сделать какое-то публичное заявление о переговорах – в соответствии с требованиями закона о госбезопасности. Если я не выведу на поле Президента, Моррисон начнет жесткие действия в отношении совета директоров. И где я при этом окажусь, предсказать было невозможно.

– Зачем? – повторила Мария, указывая на мой галстук.

– Потому что я иду на работу, и там такое правило, – ответил я ей.

– Зачем? – спросила Мария, взяв мою электробритву.

– Зачем приняли такое правило? Потому что так все выглядят готовыми к работе. По правде говоря, это глупое правило.

– Тогда зачем оно тебе?

– Потому что взрослые любят создавать правила.

– Мы сегодня пойдем на детскую площадку поиграть с ребятами.

– В парке?

Я стал спускаться вниз. Мария шла передо мной.

– Мария, ты не принесешь мне газету?

– Да!

Она протопала по лестнице на нижний этаж, откуда выходила дверь под крыльцом.

Мы с Долорес еще не разговаривали, и я гадал, как она поведет себя после вчерашней ночи. По моему опыту, когда утром смотришь на женщину, то тут же понимаешь, была ли прошедшая ночь ошибкой или подарком. Долорес стояла на кухне и готовила завтрак. Ее волосы были стянуты сзади. Я заметил в мусорном ведре бутылку из-под вина. На ней была одна из моих фланелевых рубашек для работы в саду.

– Доброе утро.

– Аппетит хороший? – улыбнулась она.

– Безусловно.

– Хорошо. – Она положила мне в тарелку овсянки. – Если захочешь, проси еще.

– Еще?

– Если захочешь еще, – проговорила она с многозначительной улыбкой, – то получишь еще. Ты понял, о чем я?

Тем утром, когда я встал из-за стола, чтобы отправиться к Президенту, Хелен открыла дверь и протянула мне листок цветной бумаги.

– Какой-то мужчина внизу просил передать вот это. Тот мужчина, который вчера звонил. – Она смотрела на меня без всякого сочувствия. – Записка на той стороне.

Это была реклама магазина мужской одежды, расположенного в нескольких кварталах отсюда. На обратной стороне очень аккуратными печатными буквами были выведены слова:

«Дорогой Джек Уитмен!

Ваш друг из офиса в центре сказал мне, что вы знаете, где живут мои жена и малышка. Пожалуйста, ответьте на мой звонок, сэр, пожалуйста! Мой домашний номер – 718-555-4640. Вы можете оставить сообщение на автоответчике. Или вы можете спуститься вниз и поговорить со мной здесь, я буду здесь до двенадцати дня.

Искренне Ваш, Гектор Салсинес».

Он стоял в вестибюле Корпорации, предъявляя свои права. Видимо, он отпросился с работы. Но Долорес ушла от него. Что я был ему должен, чего он заслуживал? Она ни разу не заговорила о том, чтобы вернуться к нему, и это она пришла ко мне в постель. Я убрал записку в стол и решил ничего не предпринимать. Хочется думать, что это было разумное решение.

Президент сидел у себя за столом, рядом с ним стоял серебряный чайник, от которого шел пар.

– Ну, так говорите, черт подери, – сказал он мне, когда я вошел. – Просто говорите, что должны сказать.

От двери до его стола было не меньше двадцати шагов. Я взял себе стул.

– Я уже пытался пару раз, но вы уклонялись, – сказал я.

– Почему, как вы думаете?

– Хотите, чтобы я сказал честно?

– Да, – ответил он, не моргая своими голубыми глазами.

– Хорошо. – Это обещало быть неприятным. – Я считаю, что вы отклоняли мои попытки откровенно поговорить с вами, потому что не хотите примириться с реальностью. Возможно, вы боитесь смерти. Это не страшно – вы следуете давней традиции. Вам кажется, что смерть Корпорации – такой, какой вы ее знаете, какой вы ее создали, – метафорически предрекает вашу собственную.

Ну вот, я наконец решился высказать ему все. Передо мной был бледный труп Президента: сморщенный мешок из кожи, костей и волос, с провалившимися закрытыми глазами. Пустой рот зиял смертельным оскалом. Покрасневшие глаза Президента яростно заслезились.

– Убирайтесь, – приказал он.

Я не сдвинулся со стула – даже не пошевелился.

– Почему бы вам не выслушать то, что я собираюсь сказать?

Он размешал чай, ничего не ответив, поэтому я продолжал говорить, сотрясая воздух:

– Послушайте, вы первым должны были бы видеть, что Корпорация постоянно меняется. Нам остается только пытаться управлять этими изменениями. Все сводится к четырем-пяти крупным компаниям, большим мировым компаниям, и нескольким десяткам очень агрессивных и умных компаний поменьше. Если мы не будем расти, мы начнем уменьшаться.

– Отлично. Вы только что осветили мне положение дел в 1978 году.

– Только теоретически. А сейчас речь идет о технологиях.

– Это я слышал. Мне все об этом говорят. Все в этой чертовой компании поют гимн технологиям, но идея совместимости продуктов не работает.

– Пока не работает. – Я ощущал его сопротивление. – Если все сделать правильно, то Корпорация и «Ф.-С.» смогут получить огромные рынки по всей планете. Огромные. Подумайте об этом. Мы могли бы придавить «Дисней» и «Парамаунт». Они очень быстро развиваются, и на некоторых из этих рынков нам придется агрессивно против них выступать. Кроме того, укрепляются региональные телефонные компании, которые теперь могут передавать телевизионные сигналы по своим телефонным кабелям. Осуществив слияние с «Ф.-С.», мы себя обезопасим. «Бертелсманн», «Сони» – никто из них не сможет объединить столько узлов механизма. С нами конкурируют «Филипс», «Тошиба» и «Эм-си-эй». Но мы сможем их переиграть. Это же очевидно!..

– Что очевидно, – сказал Президент, отхлебнув чаю, – так это то, что вы и остальные мудрецы с вашего этажа страдаете очередным жалким увлечением. Сплошная болтология, как бы ее ни назвал автор заголовков. Я за свои годы повидал немало теорий, Джек. Мы все должны были ездить на реактивных автомобилях к 1980 году. Честно. Мне семьдесят один год. Жизнь... у жизни есть свои ограничения. Существуют человеческие истины, которые важнее всего технического прогресса. Вы слишком молоды, чтобы это понимать. Нельзя свести вместе две вещи, которые никогда не предназначались друг для друга. Кто-то теряет, кому-то достаются все шишки. Поверьте мне, я понимаю вашу позицию, я сам когда-то был такой. Когда я был молод, у меня были великие планы...

– До сих пор все слияния в области средств массовой информации проходили в рамках одной страны или между промышленными гигантами и мелкими организациями, – продолжил я. – У «Ф.-С.» есть много того, что нам нужно. У них есть телефонные системы в развивающихся странах, кабельные системы по всей Европе, спутниковая система, доступ к японским исследованиям в области новых чипов и новых плазменных экранов...

– Новые экраны! - недовольно проговорил Президент. – Почему я вечно о них слышу? Кому они нужны? Мы – компания, которая занимается кино, журналами, кабельным телевидением и звукозаписью. Мы с этим неплохо справляемся. Мы за прошлый год получили абсолютную прибыль в размере восьмисот девяноста двух миллионов, так? У нас есть умные люди, которые работают над всеми теми вещами, о которых вы упомянули, так? Почему нам нужно жать руки каким-то немцам и японцам?

Он с отвращением покачал головой и, похоже, принял решение. По его виду я понял: он считает, что разговор окончен.

– Хорошо, – сказал я ему. – Просто выслушайте то, что я должен сказать. Выслушайте это так, как не слушали еще ничего в жизни, потому что я собираюсь описать, что произойдет – с вами или без вас, здесь, в Корпорации, или где-то еще. Но это произойдет везде.

Президент молчал. Я посмотрел в его светло-голубые глаза. Глубоко утонув в складках сухой, слишком загорелой кожи, они оставались яркими. В них не было страха, он не боялся ни меня, ни смерти, о которой я ему напомнил. Он был полон желания править как можно большей частью мира, играть в шахматы со мной, юным придворным шутом, присланным, чтобы временно его развлекать. Может, только им я и был – придворным шутом в деловом костюме.

– Сейчас, когда я это говорю, в Америке, скорее всего, найдется не больше тысячи человек, которые понимают, что должно произойти. В1981 году в Америке было четыре миллиона персональных компьютеров. К 1991 году их число составило восемьдесят пять миллионов. К 2001 году их станет сто сорок миллионов. Это – часть культуры. Даже не очень богатый рабочий класс покупает своим детям компьютеры. А почему бы им их не покупать? Цены постоянно снижаются. В то же время зрители бесплатного телевещания вымирают, как вы знаете. К 2000 году их останется сорок пять процентов от исторического максимума. Так вот, персональный компьютер как метафора, как образ, кончился. Их век миновал, как миновал век пишущих машинок. Движение идет в сторону интерактивного, переносного и специализированного. Еще несколько лет – и конгресс будет решать, кому какие провода использовать: кабельным компаниям, телефонным компаниям и так далее. Как я уже сказал, Федеральная комиссия связи разрешит местным телефонным компаниям передавать телесигнал по оптическим волокнам. Не меньше десяти лет уйдет на то, чтобы полностью перевести страну на оптические волокна. Но это – всего лишь средство передачи. У нас будут продукты, которые могут идти по любым средствам передачи: кабелям, оптическим волокнам, радио, телевидению, спутникам прямого вещания – любым. Какого черта, по-вашему, вы были в Вашингтоне несколько недель назад? Договориться с сенатором о долбаной партии в гольф? Нет. Потому что наша компания, есть вам до этого дело или нет, движется к будущему. Этот спутник важен. У нас там хорошие позиции. С телефонной связи постепенно начинают снимать ограничения, так что мы могли бы постепенно начать ее скупку. Будут различные системы и типы коммутаторов. Никто не может сказать, каким будет полный спектр услуг. Есть многочисленные способы передачи сигналов. Все будет меняться. Кое-что будет развиваться успешно, а потом сменяться чем-то еще. Некоторые будут отброшены меняющимися промышленными стандартами, как это было с пленкой бета и домашними видеосистемами...

– Вы проповедуете все ту же старую религию, – устало сказал президент. – Не думаю...

– Идея, черт подери, в том, что будут меняться сами возможности! Люди будут получать информацию и развлечения по-новому – и смогут пользоваться ими по-новому. У нас хорошая позиция по всем этим технологиям – на внутреннем рынке. Наш валовой доход от телешоу и кинофильмов за 1992 год должен составить примерно два миллиарда. Приток средств стабилен, долг в основном регулируется, и аналитики нас любят – по крайней мере, на этой неделе. Сейчас подходящее время для сделки. А «Фолкман-Сакура» хочет потеснить в Европе «Филипс», а в Японии – «Тошибу», у них есть стимул. У «Ф.-С.» хорошие позиции в Европе и Японии. Они могут получить оптико-волоконный контракт в России. Подумайте об этом, - сказал я ему. – Подумайте, какие там открываются рынки. Их системы связи безнадежно устарели. Им придется все списать и купить пару сотен миллионов миль оптико-волоконных кабелей в «Оуэнс – Корнинг». И они это сделают, как только их экономика стабилизируется. И что им понадобится? Им понадобится то, что мы производим, наша поп-культура. И у них будут не только видеомагнитофоны, у них будут те же волшебные установки, что и у нас. Масштабы этих перемен будут гигантскими. Весь мир в конечном счете будет взаимодействовать с мощнейшими глобальными компьютерными системами развлечений. Показатель затрат и эффективности каждый год удваивается. У «Интел» появился новый чип, который на восемьдесят процентов быстрее пятого «Пентиума», представленного ими в прошлом году, – и на тридцать процентов дешевле. Они объявили об этом на прошлой неделе. При таком прогрессе...

– Религия... сплошная религия. – Президент раздраженно пролистал лежавшие перед ним бумаги. – Мы и так потеряли кучу времени на оптических дисках, журналах по телевидению и прочих Франкенштейнах, которые обходятся в сотни миллионов долларов, потраченных на исследования и разработки...

– Нет-нет, подождите, – перебил его я. – У нас действительно были огромные и дорогостоящие ошибки. Но удачный продукт обязательно появится. То есть года через полтора-два я смогу повесить себе на стену телевизор высокой четкости, который будет похож на плакат, толщиной примерно в дюйм, но только размером с дверь. А потом я вставлю диск – и Мадонна будет петь свой новый сингл и танцевать прямо передо мной. MTV по сравнению с этим покажется старым кинофильмом, а звук будет лучше, чем в любом CD-плейере, который сейчас можно купить. Но надо понять, что это будет лучше всех мультимедийных программ, которые сейчас есть на рынке. Сейчас это просто качественные видеоигры. А как только технология придет в соответствие с продуктом, вы сможете подойти к экрану, заглянуть Мадонне в глаза – и увидеть тоненькие кровеносные сосуды! А когда она откроет рот, вы сможете заглянуть ей в горло. Вы сможете окликнуть ее – и она будет с вами разговаривать! Она назовет вас по имени и разденется, если вы ее об этом попросите. Это будет лучше всего того, что у нас есть сейчас, – и в некотором отношении лучше, чем реальность, потому что вы сможете ее остановить или прокрутить обратно. А в случае с Мадонной вы сможете подкрутить регулировку и смотреть, как она поворачивается, пока не окажется к вам спиной, – не прекращая петь.

Президент сощурил глаза:

– Боже, производители порнографии сойдут с ума.

– Да, это так, – согласился я. – Вы сможете вставить диск и с любой точки смотреть за тем, как трахаются люди в натуральную величину, и сможете управлять тем, что они делают. Больше того: вы сможете решать, насколько большими будут у женщины груди, сделать мужчине член длиной пятнадцать дюймов – ввести все то, от чего вы заводитесь. Но самое важное – это то, что такая технология невероятно захватывает. Люди привыкли к домашним компьютерам. Пассивно смотреть телевизор – это скучно...

– Но американская публика – это тупая, бессмысленная толпа, которая с каждым годом становится все глупее, – сказал Президент. – Мы глупеем как нация, как культура. Я искренне так считаю. – Судя по его тону, он был по-настоящему этим расстроен. – Мы не голосуем, не читаем книг.

– Отчасти это верно. Но эти новые технологии создадут некую электронную реальность, перед которой невозможно будет устоять.

Он прижал ложечкой пакетик с заваркой. Прошло десять секунд.

– Звучит дьявольски.

– Это не так. Это – обычные склонности, которые можно будет удовлетворять в новой форме. Это – неизбежный результат человеческой изобретательности. Картинки со стен пещеры теперь будут записаны на лазерном диске. Но чтобы Корпорация могла остаться конкурентоспособной, нам нужна глобальная система. Получив доступ к японскому микрочипу «Ф.-С.», мы смогли бы добиться интеграции с основными моделями компьютеров и опередить конкурентов на полгода. Продукты пройдут определенную технологическую переработку, и каждый новый интерактивный продукт будет совместим со всеми другими. Например, рано или поздно все CD и видеодиски станут размером с монетку, а информации при этом будут содержать в тысячи раз больше, чем сейчас. Люди смогут покупать целые библиотеки информации или ловить их в эфире. У нас будет спутник, который будет заниматься исключительно регулярной передачей пяти тысяч самых популярных кинолент Америки. Домашний приемник будет принимать и записывать эти фильмы, хотя права будут принадлежать различным компаниям. При наличии нескольких крупных корпоративных игроков другим компаниям придется идти на уступки, чтобы получать доступ к потребителю. Вся технология будет индексирована и совместима. Скажем, к примеру, мне нужен фильм «Касабланка». Я его заказываю и получаю оригинальный черно-белый вариант. Вы следите за моей мыслью?

Президент кивнул, не выказывая никаких эмоций.

– Ладно. Теперь, шутки ради, я решаю включить туда один из монологов из «Гамлета» с Лоренсом Оливье – в том месте, где мне это захочется, причем так, чтобы Богарт произносил все слова безупречно: чтобы его губы двигались и произносили слова Шекспира голосом Оливье. А потом я могу сделать его губы цветными, если мне захочется, или остановить картинку, увеличить ее и поместить в зрачки Богарта изображение президента Соединенных Штатов. А потом я могу снова уменьшить картинку до нормальных размеров и смотреть фильм дальше. И это можно будет делать либо голосовыми командами, либо с помощью мыши, подсоединенной к компьютеру и перемещающейся по меню на полях экрана. А потом я могу заставить появиться над головой Ингрид Бергман утенка Даффи, который будет плавать в крошечной рамке. И я смогу делать все это свободно, не планируя заранее, не проходя специальной подготовки и не имея сверхдорогого оборудования – просто импровизируя. А потом я могу вызвать Терминатора – крошечного, размером с муху – и заставить его подстрелить утенка Даффи, после чего оба исчезнут с экрана. А фильм будет идти дальше, только у Богарта и Бергман будут красные губы. А потом я могу заставить компьютер просканировать память постоянного запоминающего устройства и найти пару страниц, скажем из Библии, или первую страницу газеты от этого числа и заставить Ингрид Бергман прочесть этот материал – причем на любом языке, имеющем письменность, заметьте, с произношением и с интонациями, которые покажутся идеально правильными человеку, для которого этот язык родной. И конечно, я мог бы включить в качестве фоновой музыки Вивальди. А потом я могу записать все это, весь свой экзерсис, и отправить по оптико-волоконному кабелю своему другу в Гонконг, чтобы он мог поиграть с ним, изменить, а потом отправить обратно мне, и я смогу это посмотреть – и больше никто. Вот как выглядит будущее. Вы это можете понять?

Президент долго смотрел на меня. Он забыл зажечь сигарету.

– Итак, – продолжил я, – вы просто вносите ежемесячную абонентскую плату местному лицензированному поставщику услуг, вроде нынешнего кабельного телевидения, плюс плату за просмотр оригинального фильма, гонорар за использование утенка Даффи и Терминатора, которые подсчитываются на основе цифрового эквивалента покадрового использования, и плату за использование программ для манипулирования всеми этими изображениями. Программное обеспечение будет разрабатываться централизованно и предоставляться местным поставщицам по лицензиям. И еще будет плата за первую покупку или использование в режиме онлайн музыки Вивальди и плата за использование линии для передачи всего этого в Гонконг – и небольшая плата за пользование спутником при обратной передаче. Деньги можно будет делать на каждом этапе.

– Но есть еще и политическая составляющая...

– Конечно. Она просто гигантская, – согласился я. – Давайте представим себе, что вы – президент Соединенных Штатов, а я – один из ваших спичрайтеров. Вы приказали мне написать речь, скажем, об экономических проблемах в Соединенных Штатах. Вы хотите, чтобы я хорошо сделал свою работу, я сам хочу хорошо сделать свою работу. Я иду в пресс-центр Белого дома, сажусь за свой компьютер. Открываю файл. Там, на экране, оказываетесь вы, президент. Ваше лицо, цветное, застывшее. Вы сидите за рабочим столом в Овальном кабинете, словно перед телекамерами. Я говорю в микрофончик: «Мои сограждане-американцы...» И как только я это говорю, вы – изображение президента – произносите это вашим голосом, с вашими интонациями. Ваши губы двигаются с идеальной артикуляцией. Я работаю над речью, говорю что-то, потом выбираю другую фразу и рано или поздно решаю, что все правильно. Я показываю результат своему начальству. Вы, президент, можете его просмотреть, а можете и не просматривать. В записи вы говорите двадцать минут. Мы передаем запись агентствам – тем, которые остались, – и все.

– Ясно.

Президент так и не зажег свою сигарету. Его взгляд теперь был устремлен куда-то вдаль. «Он понял, – подумал я. – Наконец-то он все понял».

Я продолжил, стараясь закрепить тот успех, которого мне уже удалось достичь.

– И со временем в рамках той же технологии – когда она будет достаточно хорошо развита – можно будет отсканировать фотографии кого-то, кого уже нет в живых, и интерактивно с ним общаться. Например, отсканировать десять или двадцать фотографий вашей покойной матери и, скажем, запись ее голоса... – Я застыл: я смог бы это сделать с фотографией Лиз! – Такой информации было бы достаточно. Вы просто смогли бы снова с ней видеться. Или с любым человеком, который умер и которого фотографировали в течение жизни. Представьте себе возможность вести разговор с Мэрилин Монро. Как это было бы великолепно: ее глаза полны чувственности и полузакрыты, ее губы произносят ваше имя, ее мягкий голос отвечает на ваши вопросы.

– Ее тело превратили в товар, вот что я вам скажу. – Президент покачал головой. – Я был там, когда она пела «С днем рождения» президенту Кеннеди в Медисон-сквер-гарден, – задумчиво добавил он. – Я был в зале. – Его стариковские голубые глаза затуманились. – Я понял в тот самый вечер... понял, что мы живем в языческом обществе. Мужчины вокруг меня видели, как богиня поет богу. По-моему, сила ее образа чересчур велика. Языческие идолы. Мы им поклоняемся. И кстати, именно в этом тайна бизнеса развлечений, Джек. Монотеизм – привычка благоприобретенная. Язычество – гораздо более животный инстинкт.

– Тогда вы понимаете, как технология играет на человеческую психику.

– Знаете, – сказал Президент, меняя тему разговора, – вы чертовски много кашляете. Но не похоже, чтобы вы были простужены, и вы не курите. Я заметил это, когда мы были в Вашингтоне.

– Это из-за желудка, – объяснил я ему. – У меня проблема с кислотностью. Сегодня, честно говоря, у меня обострение.

– Что-нибудь пьете? Таблетки?

Я кивнул.

– Это язва или рефлюкс?

У него была стариковская эрудиция в области заболеваний.

– Рефлюкс, – ответил я.

– Господи, – сказал он самому себе. – При этом делают фундопликацию Ниссена.

– Откуда вы знаете?

Я был изумлен.

– Потому что мне ее сделали тридцать лет назад.

– Это тяжело? – спросил я испуганно.

Президент не ответил. Ему в голову пришла какая-то новая мысль, и я вдруг почувствовал непонятный страх.

– Чертовски странно, когда молодой человек с больным желудком смеется над стариком, который все ближе к смерти. – Он допил свой чай. – Это...

– Это мое единственное преимущество, – нервно перебил я его, пытаясь обратить все в шутку.

– Убирайтесь, – сказал он и резко взмахнул рукой. На этот раз он говорил серьезно. – Убирайтесь.

Я убрался с постыдной поспешностью. Сейчас мне не было дела до того, лишится ли Президент контроля над Корпорацией в кровавой внутренней схватке. Он был богатым старым подонком, которому, наверное, каждое утро горничная помогает надеть носки. Когда он умрет и превратится в кожаные подметки в ящике, мне еще останется сорок лет жизни. Пусть его публично унизят, что мне до этого? Я плыл по сильному течению перемен. Моррисон был прав: Президент всего лишь старый пьяница в новом костюме. Он слишком осторожен для нашего дела, он тугодум. Я решил сказать остальным, что им следует просто идти дальше и смести его с пути. Пусть совет откупится крупными пакетами акций. Пусть Моррисон отправляет десант со схемами и докладами и сверхлогичными аргументами. Пусть мельницы общественного мнения набирают обороты. На хрен Президента.

Я вернулся к себе в кабинет и встал у окна, наблюдая за странной муравьиной возней внизу и думая об отце – о том, что бы он сказал мне, если бы узнал, чем я только что занимался.

«Ты занимаешься тем, – сказал бы он мне, опуская саженец помидора в землю, – что впустую тратишь свой ум и сердце. Не забывай этого: ты опустошаешь свое сердце».

Было уже шесть вечера – достаточно позднее время, офисные здания расплывались на фоне пасмурного, облачного неба. В этот час Манхэттен обладал мрачной меланхоличностью, а я стоял у окна своего кабинета и пытался понять, как получилось, что мальчишка превратился в мужчину в костюме и стоит в освещенной коробке. Я медленно прошел к своему столу, чтобы собрать кое-какие бумаги. Хелен, которая ушла в пять тридцать, что-то положила на стул, чтобы я это увидел, и приклеила желтую бумажку, в которой говорилось, что это принесли в конце дня. Там было написано:

«Мистер Уитмен.

Я ждал целый день. Вы должны мне сказать. Это мои жена и малышка. Гектор Салсинес.

P.S. Я не шучу».

Я положил записку в тот же ящик, что и первую, и в эту минуту в кабинете Хелен зазвонил телефон. Я взял трубку.

– Джек Уитмен, – сказал я как обычно.

Ответа не было – только далекое жужжание телефонного кабеля, возможно – звуки дорожного движения. Таксофон.

– Кто это? – спросил я.

– Где она?

«Пытайся изменить голос», – подумал я.

– Похоже, ты не туда попал, парень.

– Послушайте, мистер Уитмен, постойте. - Голос Гектора, печальный и безнадежный, казалось, принадлежал не тому человеку, которого я встретил в магазине подержанных машин. – Вы должны понять. У меня ничего нет. У меня всегда была только моя семья. И теперь, теперь у меня ничего не осталось. Вы не можете этого понять... – Он не узнал моего голоса. – Мы с Долорес все уладим. И я скучаю по ней, скучаю по моей малышке. Нельзя отнимать это у человека, вы не имеете права отнимать это у меня, это неправильно. Я хочу, чтобы вы мне сказали, как мне можно связаться с женой. Дайте мне поговорить с женой.

Разговор с Президентом привел меня в зверское состояние. Гектор меня не напугал. Я ничего не ответил.

– Я должен увидеться с моей женой!

– Боюсь, что не могу этого сделать.

– Почему? Какого хрена?

Я повесил трубку – бережно, как будто это имело значение.

Глава десятая

Мне хотелось, чтобы ее тело забыло Гектора, приспособилось ко мне. Долорес вернулась в мою постель в ту ночь и возвращалась в последующие ночи, и я был внимателен и энергичен – не только потому, что после долгого одиночества наслаждался этим новым сокровищем плоти и тепла, но и потому, что, когда ты делаешь это снова и снова, появляется некая телесная верность. Ожидание партнера. Звуков, запахов, веса. В наших отношениях уже появились первые признаки привыкания и некий распорядок. Каждый вечер в девять часов Долорес подогревала для Марии бутылочку молока, которое ее успокаивало. А когда Мария засыпала, обняв своих кукол из «Улицы Сезам», Долорес поднималась по лестнице ко мне в спальню.

– Мария спит? – спрашивал я.

– Все в порядке. Мне надо отучать ее от бутылочки.

– Но ей это нравится.

– Ну, может, скоро, – говорила Долорес. – Ей почти четыре.

А потом, пока я смотрел на нее с кровати, она снимала с себя одежду и становилась перед зеркалом в лифчике и трусиках, чтобы расчесать волосы. Ее тело было упругим, пышным в груди и бедрах. Но больше всего меня поражали ее сильные плечи, спина и ноги. Я решил, что либо ее отец, либо мать были физически сильными. Взяв щетку для волос, Долорес наклоняла голову, открывая нежную шею, и расчесывала темную массу волос. Я смотрел, как мышцы ее руки и плеча сжимаются и расслабляются, сжимаются и расслабляются, пока она расчесывает волосы. Взгляд ее был устремлен в пол, она о чем-то думала, зная, что за ней наблюдают, и наслаждаясь демонстрацией своего тела. А потом она откидывала волосы назад и расчесывала их в другом направлении.

Позже, после всего, мы лежали в постели. В конце концов кто-то из нас вставал. Меня не смущало то, что Долорес видит, как я глотаю гадкие лекарства от повышенной кислотности, меня не смущало, что, стоя в нижнем белье, я уже не выгляжу таким молодым, каким был раньше. С годами это проходит. И, к моему облегчению, похоже, у Долорес не было потребности что-то из себя изображать: я понял это в тот момент, когда она как-то ночью босиком прошлепала в туалет и забыла закрыть дверь. Я услышал знакомое тихое и когда-то бывшее таким привычным женское журчанье, звук которого был приглушенным, потом шорох разматывающейся туалетной бумаги – и улыбнулся. Почему-то это меня успокоило: это было реальным. И мы говорили о предохранении: она пила таблетки и купила новую пачку. Вскоре мы уже перестали делать вид, будто Долорес с Марией живут в нижней квартире. Я переставил кроватку Марии, заказанную по детскому каталогу, в спальню с окнами на улицу.

Но многое оставалось невысказанным. Вопрос о том, кем на самом деле была Долорес Салсинес, маячил передо мной словно соблазнительный плод. Как странно, мужчина и женщина могут быть вместе, обнажившись, но не открывать свои тайны. Я понимал, что ее уход от мужа не означал, будто она не оплакивает конец их брака. И до сих пор она хранила тайну своей жизни с Гектором, старалась не говорить о ней, сообщала мне только разрозненные факты. Он продавал машины, он тянул кабель, он очень любил Марию и так далее.

Однако я не давил на Долорес и оправдывал себя тем, что мой дом и моя жизнь вдруг стали теплее, наполнились жизнью. Похоже, Мария свыклась с тем, что мы с ее матерью теперь спим вместе. Каждое утро она вбегала в мою спальню – в нашу спальню – и бросалась на постель, крутясь, хихикая и щедро обнимая меня, как когда-то делала это каждое утро у себя дома, словно вся ее детская любовь и потребность в отце нашла выход во мне. Моя дочь родилась бы примерно в одно время с Марией, и, когда Мария кидалась мне на шею, я испытывал сладко-горькое смятение. «Вот что я имел бы, если бы Лиз не убили, – думал я, проникая сквозь завесу времени и судьбы, чтобы увидеть себя в постели рядом со спящей Лиз и нашей маленькой дочкой между нами. – Это было бы почти так же». Крыша, свет раннего утра, запах сна, теплые тела в постели. Я уверен, люди похожи друг на друга больше, чем кажется, если преодолеть национальные, временные и другие различия. И теперь мне была понятна мука Гектора: то, что было у меня сейчас, эта плоть, которую я прижимал обеими руками, когда-то принадлежало ему. Я испытывал странную, несвойственную мне грусть. Однако мое чувство вины не было настолько сильным, чтобы я признался Долорес, что видел Гектора на площадке с подержанными машинами или что он пытался поговорить со мной, чтобы найти ее. Изменилось бы что-нибудь, если бы я ей об этом рассказал? Не знаю.

Вечером после моего разговора с Президентом Долорес укладывала Марию в постель, пока я готовил какие-то заметки для следующего дня. А потом она постучала в дверь моего кабинета и вошла с пустой бутылочкой в руках.

– Она хотела, чтобы ты пожелал ей спокойной ночи. Она хотела, чтобы ты ей спел.

– Я могу спеть только «Возьми меня с собой на бейсбольный матч», и все.

– Ей все равно, что поют. Спой ей завтра вечером.

– Как насчет «Тихой ночи»?

– Все, что угодно, Джек, – сказала Долорес. – Она от тебя без ума.

Я повернулся к ней. В ее голосе появилось нечто новое. Долорес провела пальцами по бумагам, разложенным на моем столе. Я понял, что дело не в сексе. Я предложил ей подняться на крышу. Воздух там был прохладнее, ночь стояла ясная. Мы поднялись туда с бутылкой вина, хлебом, сыром и фруктами. Я наполнил рюмки, и мы какое-то время сидели в темноте.

– Ты этого ожидал? – внезапно спросила у меня Долорес.

– Чего?

– Того, что произошло между нами, – пояснила она.

– Нет, – ответил я. – Я не слышал ничего более нелепого, чем это «между нами». Я надеялся, что это случится, но не позволял себе ждать.

– А я знала, – засмеялась она. – Я каким-то образом знала с самого начала.

– Ты знала, что мне хочется?

– Ну конечно же. Но я имею в виду – я знала, что у нас это будет. Ты должен понять: я была очень измучена и больна. Но я подумала об этом уже в первую ночь. В чистой постели было что-то такое, из-за чего мне захотелось твоей близости. И у тебя столько денег.

Я ощутил укол досады:

– Столько, что...

– Нет-нет. Ты не понимаешь, Джек. Я никогда не трахалась с мужчиной, который был бы настолько богат, так что мне это нужно было именно поэтому. У меня нет ничего, кроме меня самой, понимаешь? А у тебя так много всего, и мне хотелось посмотреть, как это будет. А еще потому, что мне было жаль тебя, что ты потерял жену.

Я засмеялся:

– Тебе было меня жаль, и тебе понравились мои деньги. Отлично.

Мягкая ладонь игриво шлепнула меня в темноте.

– Мне хотелось бы, чтобы у тебя были причины получше этих, – сказал я.

– Знаешь, – проговорила Долорес, – я ведь не ищу любви, если честно.

– Вот как?

– Я ищу жизнь. Жизнь после Гектора.

Похоже было, что Долорес готова к разговору. Она впервые заговорила о муже.

– Почему он так сильно ревнует? – спросил я.

– Потому что любит меня, почему же еще?

– Ну, многие мужчины не сходили бы с ума вот так.

– Многим мужчинам не приходилось иметь дела со мной. - Она засмеялась, допивая вино. – Он знает, что я умею. Он знает, что я это сделаю. Моим tias – моим теткам он никогда не нравился. Я не говорила тебе, что у меня две тетки? Старшие сестры моего отца. Они были santera...

– Это какая-то смесь католицизма и вуду?

– Santeria – это католические святые с другими именами, старинными африканскими именами, – объяснила Долорес. – И мои тетки приходили к babalawo, священнику santeria, и каждый день ходили в ботанический сад, может, чтобы собрать немного incienso – анис, или sal de mar, mostasa, ajonjol, linaja, травы и прочее, я никогда не могла запомнить все правильно...

– Погоди, – прервал я ее. – Теперь ты должна рассказать мне про банку с водой.

– О, это просто так! – запротестовала Долорес, слишком поспешно захихикав.

– Я тебе не верю.

– Это просто так.

– Она стояла у тебя в той дерьмовой гостинице и в квартире в здании Ахмеда и теперь стоит. Я ведь ее видел, Долорес.

– Просто так.

– Зачем она?

Она вздохнула:

– Ее ставят, чтобы собирать злых духов.

– Ты в это веришь?

– Ну, нет, но... Мне так спокойнее, – сказала Долорес. – Это приносит удачу. Со мной случалось слишком много дурного.

И конечно, я не мог не спросить:

– Что именно?

– Так, всякое.

Она затихла, превратившись в темную тень. Я слышал ее дыхание. «Ты понятия не имеешь, кто она», – подумал я.

– Ничего дурного не случится, – проговорил я наконец.

Прошла минута. Мы оба молчали, погрузившись в свои мысли.

– Короче, – продолжила Долорес, – как я сказала, моим tias Гектор не нравился. Он был слишком темный. Они говорили, что я могла бы найти мужчину с более светлой кожей. Они хотели, чтобы я родила детей, которые были бы светлее. В Доминиканской Республике так положено делать. Если ты рожаешь более темного ребенка, то это un paso antrós, вроде как шаг назад. А еще он им не нравился потому, что не мог говорить на хорошем испанском. Он знает очень немного, говорить по-настоящему не может. Кухонный испанский, понимаешь?

– Он – пуэрториканец?

– Да.

– Но родился здесь?

– Да.

– Ну, я могу понять, почему его испанский был не таким уж хорошим.

– Я понимаю, но мои тетки не могли понять. Они говорили, что Гектор слишком горячий. Монахини в католической школе всегда говорили, что santeria – это нехорошо, что это глупо, что, если ты в это веришь, значит, ты невежественный человек. Но у большинства из них не было теток, которые вечно варили что-то безумное, заглядывали в свои книжечки, и все такое. Гектор этого понять не мог. Пуэрториканцы считают, что все доминиканцы – jibaros. Деревенщины. Его родные меня не признавали, они считают, что доминиканцы ничего не стоят. Всегда... Для этого есть слово, chinchorreando, сплетники. Они как клопы – сумасшедшие и все время скачут. Если ты пуэрториканец, ты считаешь себя американцем и считаешь доминиканцев отбросами, типа, они только что сюда приехали. Гектор как-то попробовал выдать мне это дерьмо, а я ему сказала: «Сначала ты говоришь мне, сколько у тебя двоюродных братьев сидят на пособии, а потом смеешься над моим papi». Если бы он хоть раз видел моего papi, он бы понял. Он бы понял, что смеяться не надо. Мой отец был сильный человек, его ноги выглядели так, словно в них спрятаны мячики. Он работал на фабрике по производству роялей. Гектору не удавалось навязать мне это дерьмо. Но была и другая причина. Видишь, я же сказала, что я немного светлее его, совсем чуть-чуть. Ему это нравится. Я знаю, что ему всегда хотелось белую женщину, и он был рад, что я светлее.

– Мне ты кажешься очень смуглой.

– Потому что ты всю жизнь провел среди белых девушек! – засмеялась Долорес. – Я увидела фотографию твоей жены и знаешь, что подумала? Я сказала себе: вот она, девушка, о которой мечтает Гектор, вот она. У него никогда не было белой женщины с голубыми глазами и прочим таким. Наверное, на самом деле ему хотелось бы настоящую блондинку, девушку с волосами как у калифорниек. Перед тем как мы поженились, он сказал мне, что этого ему всегда хотелось, но у него никогда таких не было. То есть у него были девушки со светлой кожей, которые похожи на пуэрториканок – итальянки, да? Таких в Бэй-Ридж много. Но блондинок, то есть настоящих блондинок, нет. Я сказала ему, что если только он хотя бы посмотрит на какую-нибудь девушку с настоящими светлыми волосами, то я заставлю его об этом пожалеть. Ему хотелось кое-что у меня спросить, но, наверное, ему не хотелось слышать ответы. Он всегда боялся, что я хочу черных парней. Может, и хотела. Я, бывало, говорила, «дайте мне Лоренса Тейлора, пожалуйста».

– Это тот парень, который играл полусредним у «Гигантов»?

– Ну да, пожалуйста! - Она рассмеялась, закинув голову. Городские огни ярко сияли в ее удлиненных глазах. – Мы с подругами все время говорили, какой он огромный, и все такое. Каково это, типа, оказаться под ним. Типа – он ведь может тебя просто убить. Но, короче, я никогда не рассказывала Гектору о таких вещах, потому что он просто разозлился бы. Видишь ли, Гектор – романтик. Ты тоже романтик. Ты видишь нас с Марией в романтическом свете, на самом деле мы другие, так? – Долорес посмотрела на меня, проверяя, слушаю ли я ее. – Но у меня нет проблем с этим, ясно? Мой papi сказал мне: доминиканцы, они свободны уже, типа, пятьсот лет и все в них перемешано. У меня с этим нет проблем.

– Ясно.

– Я хочу сказать, я была и с белыми парнями, со всякими. Важно, что внутри.

– Да. – Долорес не хотелось больше говорить о наших расовых различиях, но она явно была настроена на разговор. – А твои тетки живы? – спросил я.

– Нет. Вторая умерла года три назад. Она жила в доме престарелых. Это было так грустно... Она приехала сюда с моим papi, когда моя мать умерла.

Мы сидели молча.

– Уже поздно, – сказала Долорес. – Хочешь спать?

Ее голос был глух и полон тоски. Я понял, что из-за простого упоминания о своей матери, отце и умерших тетках Долорес почувствовала себя ранимой и одинокой. Ее близкие умерли.

– Эй, – тихо сказал я. – Долорес.

– Да?

– Расскажи мне.

– Что? – спросила она, почти плача.

– Расскажи мне, кто ты. Расскажи все.

Она опустила голову:

– Джек, если я это сделаю, то не знаю зачем, понимаешь? Не знаю, почему я тебе это рассказываю. Всего так много...

Я обхватил руками ее прелестное лицо и повернул к себе. Огни города отражались в ее влажных глазах. Она смотрела мне в лицо, утонув во внезапном ощущении непредсказуемости бытия. Я почувствовал, что она пережила большую потерю, и попытался ласково дать ей понять, что она может рассказать мне все, что я буду слушать ее сколь угодно долго, что мне больше всего хотелось бы, чтобы она открылась мне.

– Расскажи мне, Долорес, – повторил я снова.

Мы сидели на крыше, окутанные ночью, и Долорес заговорила. Она рассказала, что родилась в 1965 году в Санто-Доминго. В тот год правительство было свергнуто, школы закрылись, а на берег высадились войска США. Это все, что рассказали ей тетки, сестры ее отца, которые были на много лет ее старше. Ее мать была крупной женщиной с великолепной грудью и губами, которые нравились мужчинам. Но при этом она была разумной женщиной. Мать Долорес Палома Мартинес, крепкая дочь рыбака, вынашивала Долорес, как казалось, без всяких усилий. Как узнала Долорес, роды принимала повивальная бабка, пришедшая после других родов и не успевшая как следует вымыть руки. Повивальные бабки, как правило, проводят пальцами по входу во влагалище роженицы, чтобы растянуть плоть и чтобы ребенок вышел, не разорвав родовые пути. Но в конце концов ей пришлось сделать небольшой надрез, потому что Долорес оказалась крупным младенцем, с большой, как у отца, головой. Плоть была повреждена, и была занесена зараза. Через четыре дня после родов у матери Долорес развилась гнойная инфекция, и молоко у нее так и не появилось. Тетки поговорили с местным babalawo, который посоветовал, чтобы Долорес выкармливала сестра ее матери, у которой был годовалый сын.

Мать Долорес умерла от септицемии, когда Долорес было две недели. Ее отец был убит горем и поклялся, что вырастит дочь в стране, у которой есть будущее, где здоровые двадцатилетние женщины не умирают из-за того, что Бог на минуту отвернулся. Там, где есть врачи, а не какие-то старухи, которые не читают газет и забывают вымыть руки. Санто-Доминго был жарким, нищим городом и напоминал ему о жене, которая у него на глазах превратилась из пышущей здоровьем беременной женщины в усохшую тень, за которой ухаживали ее сестры, распевавшие молитвы и возжигавшие ладан у нее в комнате, пока она тихо угасала. Единственное, о чем он жалел, – это о любительской бейсбольной команде, где он был защитником.

По профессии он был ювелиром, каждый день надевал крахмальную белую рубашку и читал газеты. Его друзья советовали ему не уезжать. Но две его старших сестры уговаривали его ехать. Он будет их содержать, а они станут заботиться о Долорес. Одна сестра так и не вышла замуж, вторая потеряла мужа, а детей у нее не было. Однако когда в 1965 году он на автобусе из Майами приехал на север, в Нью-Йорк, с маленькой дочерью и двумя сестрами, то быстро убедился, что работать ювелиром не сможет. Впервые в жизни Роберто Мартинес понял, что он – чернокожий, по крайней мере в глазах Америки. В ювелирном деле по-прежнему заправляли евреи. Чтобы создать собственную мастерскую, ему нужны были как минимум несколько тысяч долларов, которые взять было негде. Каждый доллар – потрепанный доллар бедноты – пересчитывался и складывался, снова пересчитывался и откладывался на покупку самого необходимого. Местными банками в то время управляли ирландцы, которые заселили Сансет-парк в начале столетия, и мало кто из них был готов давать ссуды населению, которое вытесняло ирландцев даже из римской католической церкви Святого Михаила на Четвертой авеню – огромного, величественного здания, построенного на доллары ирландских вдов и ирландских полисменов. И вот теперь – так реагировали на просьбы отца Долорес о деловом займе, – теперь гребаные латиносы из Пуэрто-Рико или еще из какой-то чертовой дыры приезжают целыми самолетами.

Отец Долорес понял, что ему нужно искать работу, любую работу, и что ему посчастливилось иметь крепкое сложение – сильную спину и широкие плечи. Какое-то время он работал на огромном бруклинском военном складе на Пятьдесят девятой улице и Второй авеню, откуда армия отправляла боеприпасы и танки в Европу для укрепления Западной Германии во время холодной войны. Работа оплачивалась неплохо, но ему нужно было кормить трех нахлебников. По словам Долорес, он копил каждый грош, став настолько скупым, что ставил банку фасоли на запал отопительной установки, где она медленно разогревалась.

А потом кто-то из друзей сказал ему, что фабрика по производству роялей «Стейнвей и сыновья» на Лонг-Айленде берет на работу мужчин, которые строили корабли, потому что они разбираются в тонкостях обработки древесины. Волокна и свили. Клеи и распорки. По словам друга, им нужно только прийти туда и заявить, что они строили корабли в гавани Санто-Доминго. Откуда они узнают, что это неправда? Они приехали на фабрику, и отца Марии взяли на работу сразу же, как только управляющий увидел его широкие плечи. Его друга отправили ни с чем. Отцу Долорес приходилось долго добираться до работы, но она была постоянной и приносила достаточно денег. В 1966 году в Америке было как никогда много детей, и школы и семьи покупали рояли. В течение первых нескольких месяцев Роберто Мартинес работал в низком темном помещении, похожем на пещеру, в бригаде других крепко сложенных молодых мужчин. Стоя попарно, они выгибали длинные многослойные проклеенные полосы американского клена и вставляли их в пресс. Когда дерево высыхало и затвердевало, оно превращалось в корпус рояля и двигалось по огромной фабрике, где его постепенно доводили до готовности. Когда Долорес подросла, отец, шаркая по опилкам и стружкам, провел ее по фабрике после окончания работы и показал ей все этапы создания рояля. Он рассказал ей, что в каждом рояле тринадцать тысяч деталей. Как ювелир, он понимал тонкую работу и считал, что способен ее выполнять. Когда он упомянул о своей прежней профессии, один из управляющих, который сам был украинским иммигрантом и со знанием дела раздавал должности по способностям, не обращая внимания на цвет кожи, нашел Роберто Мартинесу новую работу. Теперь он сидел за столом в сборочном цеху, собирая чуткие молоточки, изготавливавшиеся из дерева и зеленого войлока и ударявшие по струнам рояля внутри инструмента.

Вполне возможно, что Роберто Мартинеса повысили просто благодаря его спокойному, бескорыстному достоинству. Долорес помнила, что ночами он спал на кухне на продавленной раскладушке за ширмой. Теткам нужно было ночью находиться рядом с туалетом, а вторая комната, где он мог бы спать, была отдана Долорес. Рядом с постелью ее отца стояла маленькая тумбочка, которую он нашел во дворе дома, и ее маленький ящик стал единственным личным пространством, которое было у Роберто Мартинеса. Но Долорес знала, что там находится: набор ювелирных инструментов, неработающие часы его отца, скромная шкатулка, инкрустированная перламутром, в которой хранились немногие украшения его жены и конверт с его дипломом об окончании средней школы, сертификатом ювелира и пожелтевшей вырезкой из доминиканской газеты с объявлением о его свадьбе. Все это было накрыто кусочком муслина. На тумбочке стояли распятие и рамка с черно-белой фотографией его жены.

Воспоминания о жене были для Роберто Мартинеса чистыми и святыми, но изредка он грешил и приводил домой на обед какую-нибудь подружку. У него была своя жизнь, которой он не делился с дочерью и сестрами, и Долорес не знала, хотел ли он снова жениться. Ее тетки были устрашающей парочкой и открыто набрасывались на женщин, которых их младший брат приводил домой. Появление жены означало бы более просторную квартиру и уменьшение их власти. Со временем Роберто Мартинес перестал приводить домой редких подруг. Казалось, его вполне устраивало проводить вечера дома и просить Долорес подать ему газету или каталог универмага. Они листали его вместе, выискивая рекламу ювелирных изделий. Он указывал на фотографию с бриллиантовым кольцом и говорил: «Вот здесь, mi corazyn, настоящий бриллиант. Видишь, как свет на краях идет вверх и вниз? Когда ты окончишь школу, – обещал он ей, – я сделаю тебе кольцо». Это она живо помнила.

Когда Роберто Мартинеса перестали интересовать ювелирные каталоги, Долорес поняла, что он слепнет. Он сходил к нескольким бруклинским офтальмологам. Спустя год, когда он стал допускать в работе все больше ошибок, его перевели в отдел доставки «Стейнвея» в качестве бригадира: в этой должности зрение не так важно, как рассудительность, терпеливость и порой спина, которая у него по-прежнему оставалась сильной. Он наблюдал за погрузкой роялей в черные фургоны «Мерседес» и выгрузкой их в школах, музыкальных магазинах и частных домах. Продавцы компании обычно говорили, что если собранный рояль поместится в комнате – любой комнате, – то компания сможет доставить в нее рояль. В любую комнату. Так было легче продавать рояли – и труднее их доставлять. По словам Долорес, это случилось летом 1972 года, за неделю до его сорокалетия, а самой Долорес было семь. Джульярдская школа заказала пятнадцать новых концертных роялей с отделкой из эбенового дерева. Их погрузили по два в грузовик, и колонна из восьми стейнвеевских фургонов въехала в Вест-Сайд. В тот день было очень жарко, температура приближалась к сорока градусам и, как потом узнала Долорес от теток, ее отец несколько часов простоял на горячем тротуаре, отдавая распоряжения водителям и грузчикам, координируя вызов грузовых лифтов и, несомненно, прислушиваясь к вздохам и скрипам гигантских инструментов, каждый из которых стоил двадцать три тысячи долларов. Их следовало бережно поставить на деревянные тележки – и со свойственной ему добросовестностью он относился к этому процессу очень серьезно.

И последний день Роберто Мартинеса был его печальным триумфом: он закончил доставку роялей ценой в треть миллиона долларов – свою самую ответственную работу за все время. Он отправился домой на подземке, вместо того, чтобы возвратиться в пустом фургоне к своей машине, оставшейся в Лонг-Айленде, а в подземке в тот вечер было ужасно жарко. Долорес запомнила бледное, измученное лицо отца, когда тот вошел в их квартиру на Сансет-парк и нетвердыми шагами проковылял на кухню за водой. Ей было всего семь, но она смогла понять, что он сам не свой: вокруг шеи и под мышками у него были огромные круги от пота. Вместо того чтобы пройти к холодильнику, ее отец тяжело рухнул на кухонный стул, купленный в местном мебельном магазине на распродаже, и тихим, неуверенным голосом сказал ей свои последние слова: «Долорес, mi corazon, donde esta tu mami?» Где твоя мать? И тут его сердце разорвалось, и он упал на линолеум.

– Когда papi умер, – объяснила мне Долорес, – у нас совсем не стало денег, и нам пришлось переехать. Мы жили на пособие тети Лусинды и пенсию ее покойного мужа от армии Доминиканской Республики.

Это, несомненно, была бедная жизнь: в обшарпанной квартирке, выходившей на бруклинскую Восьмую авеню, где по ночам дребезжали стекла и тараканы прибегали сквозь половицы из винного ресторанчика внизу. Но ее тетя Лусинда была доброй, хоть и слегка заторможенной, и у Долорес было больше свободы, чем у других девочек. Скудную страховку ее отца – четырнадцать тысяч долларов – пришлось потратить на приходскую школу.

Через несколько лет, рассказывала Долорес, она превратилась в темноволосую девчушку в форме школы Святого Антония: белой блузке с зеленым галстуком, клетчатой юбке и зеленых гольфах. Ее тетки думали было вернуться в Доминиканскую Республику, но тогда Долорес не стала бы американкой. Чтобы уйти от реальности, они все больше полагались на santeria, и порой, возвращаясь домой из школы, Долорес заставала квартиру полной горящих свечей, а ее теток – тихо поющими по-испански перед алтарем. Они ходили к мессе почти каждый день, и, оглядываясь назад, она понимала, что это были всего лишь две необразованные доминиканки пятидесяти с лишним лет, которые рассчитывали на то, что их крепкий младший брат будет заботиться о них до самой их смерти. Теперь они жили в страхе перед постоянно меняющейся и сложной американской культурой. Они чувствовали, что теряют Долорес, проигрывая Америке. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Она взрослела и все больше походила на молодую женщину. В ее лице ощущалась сила, почти жестокость – и это, как они знали, Долорес унаследовала от своей матери. Долорес окончила девятый класс. Им не нравилось то, как она одевается, что показывают по телевизору и как ведут себя юноши. Им особенно не нравился тот молодой человек, который заходил за ней каждый вечер. Ей было всего четырнадцать, она была высокой для своих лет, но это не означало, что она доросла до Микки О'Ши, рослого ирландского паренька, работавшего в гараже на Четвертой авеню.

– Они терпеть его не могли, – сказала Долорес. – Он был такой грязный. Они говорили, что у него даже зубы в машинном масле. Он мне на самом деле не нравился, но внимание так возбуждает, когда ты такая юная. А он был не из нашего района и сразу стал тратить на меня много денег, типа, мы смотрели кино в Манхэттене, и он покупал мне тоненькие такие браслеты. А потом как-то вечером он предложил мне пройтись по Бруклинскому мосту. Было очень поздно – это-то я помню – и все было очень романтично, и я устала, а потом он вроде как швырнул меня на землю, а когда я опомнилась, то поняла, что смотрю на всякие там кабели и провода, а он меня насилует, а под нами проезжают легковушки и грузовики. Все так и гудит! А я, типа, девственница, а он трахает меня вовсю, так что моя голова все время стучит о доски, по которым там ходят. А его подмышка у самого моего лица – он сунул мою голову себе под мышку. А я думаю, что тетки меня просто убьют, всем все расскажут, будут вопить, метаться и все такое прочее... Так это случилось, и он все что-то объяснял. И я помню, что он сбросил мои трусики с моста, потому что они порвались, и отвез меня домой и высадил перед самым домом. Он собирался сказать, типа, чтобы я никому не рассказывала, но я уже и так знала, что не стану рассказывать. Я знала, что со мной все будет нормально... – Долорес смотрела вдаль. Далекие небоскребы Манхэттена и ночной воздух почему-то способствовали воспоминаниям. – Мне было четырнадцать, и со мной все должно было быть нормально. Не знаю. У меня больше никого не было. Ни братьев, ни сестер, ни родителей, понятно? Так что после этого я стала совсем непослушной. Шаталась по улицам, понимаешь, все вроде как меня знали, и я кое-что с разными парнями делала. Но я учила уроки, и все такое прочее, это я помню. А потом все изменилось. Мои тетки начали болеть. А денег у нас не было. Хозяин ресторанчика сказал, что закрывает для меня кредит, потому что мои тетки уже, типа, два месяца ничего ему не платят. Кто-то из церкви – какой-то молодой священник – пришел поговорить с нами. Все стало разваливаться.

В восемнадцать лет, познавшая нужду, Долорес нашла работу в парикмахерском салоне на углу Сорок третьей улицы и Седьмой авеню в Бруклине. Ей нравилось стричь волосы, но у нее не было денег, чтобы пойти учиться на парикмахера, так что она спросила владелицу салона, Кармеллу Квинтано, нельзя ли ей мыть головы и изредка брать клиентов, когда работы много. Кармелла, грузная женщина, которой больше нравилось читать журналы о кино, чем делать стрижки, получала бы от нее большие проценты, нежели от мастеров с лицензией. И она поняла, что привлекательная восемнадцатилетняя Долорес может быть ей полезна. Итак, Долорес наняли мыть головы, и она сидела на табурете в глубине салона, пока не появлялся клиент. Тогда она усаживала клиента в специальное откидывающееся кресло рядом с раковиной, споласкивала волосы, намыливала, а потом снова промывала, следя за тем, чтобы смыть все мыло и не намочить клиенту лицо. Это было особенно важно с женщинами, которым не хотелось портить макияж.

Салон был людным и шумным. По телевизору транслировали мыльные оперы на испанском языке, и люди громко переговаривались, перекрикивая шум фенов. Долорес часто сидела одна в дальнем углу, остальные парикмахеры порой о ней забывали, им интереснее было пойти покурить или посплетничать с клиентами, чтобы получить побольше чаевых. Им было не до разговоров с юной Долорес. Но она получала какие-то деньги – с чаевыми ей удавалось зарабатывать от семидесяти пяти до ста долларов в неделю. Иногда женщины постарше – пуэрториканки и кубинки, чьи понятия о моде остались в пятидесятых годах, с сильно выщипанными бровями и слишком яркими румянами и тенями, – жаловались, что она дергает их за волосы или напускает им мыла в глаза. Немолодые мужчины, которые были достаточно тщеславными, чтобы стричься в парикмахерской, говорили ей, что она похожа ни их дочек или внучек, и извинялись за то, что у них осталось мало волос. Порой они откровенно пялились на нее, когда она низко наклонялась, чтобы ополоснуть им голову, и она чувствовала исходящую от них сентиментальную похоть. Они давали чаевые прямо ей, за ее красоту. Им было столько же лет, сколько было бы ее отцу, если бы он остался в живых, и она мысленно молилась о них Деве Марии, когда глаза у них были закрыты и их усталость становилась заметнее.

Как-то во второй половине дня она сидела и читала один из журналов Кармеллы, когда заметила ожидающего клиента. Он был молод, невысокого роста, но тело у него было стройное и мускулистое. Он оказался пуэрториканцем.

– Садитесь сюда, пожалуйста, – сказала она по-испански.

Он сел в кресло и откинул голову. Глаза у него оказались темными и ясными, и она вдруг заметила, что, разглядывая его, забыла включить воду.

– Сегодня у меня большие дела, – заговорил он по-английски, как будто они уже давно вели разговор. Казалось, его не волнует, хочет ли она его слушать. – Так что эта стрижка очень важна.

– Да? – отозвалась Долорес.

– Она должна быть хорошая. Я должен получить работу в Манхэттене, так что работайте как следует.

– Я всегда так работаю, – заявила ему Долорес.

– Я мог бы пойти в гребаную цирюльню, но там не умеют стричь как следует. Там одни старики, понимаете?

– Вам обещали работу или вы только думаете, что ее получите?

– Она моя, – ответил он, холодно глядя на нее и вытягивая мускулистую шею. – Она точно моя.

Она намочила ему голову, ощутив, какие у него густые волосы, и наклонилась над ним чуть ниже, чем обычно. Она мыла ему волосы медленно, массируя голову, а он закрыл глаза и продолжал говорить:

– Место просто отличное. Я буду получать одиннадцать или даже двенадцать долларов в час, починю машину и отложу деньги на что-нибудь, а потом, может, заведу свое дело...

Долорес решила, что для столь молодого парня – а на вид ему было не больше двадцати – он ужасно уверен в себе. Ее взгляд упал на маленький золотой крестик среди темных завитков волос под открытым воротом рубашки. В их районе очень многие люди были лишены уверенности в себе, особенно мужчины. Когда она начала промывать ему волосы, то вдруг почувствовала, как его рука легла на ее икру. Она стояла между креслом и стеной, так что никто в салоне ничего не видел. Она была не из тех женщин, которые визжат. Но потом его рука, теплая и решительная, заползла ей под юбку и стала подниматься выше, а молодой человек продолжал говорить:

– ...так что я возьму на работу много людей и стану расширять дело, чтобы заработать по-настоящему большие деньги...

Его рука умело ласкала ее бедро. Долорес была не испугана, а возбуждена, и потому подалась вперед, чтобы ее юбка немного расправилась и прикрыла его руку. После такого молчаливого согласия рука продолжила движение вверх, пока не нашла резинку на трусах, а потом со змеиной легкостью скользнула под ткань и стала водить там средним пальцем. Тут молодой человек открыл глаза и замолчал. Они посмотрели друг на друга. Его палец дернулся, и по ее телу пробежала дрожь. А потом так же стремительно он убрал руку.

Она хотела ударить его кулаком, но он успел поймать ее руку. Она взмахнула другой рукой и ударила его ладонью по губам. Он даже не поморщился, а глаза его весело сощурились.

– Я следил за вами почти три дня, Долорес Мартинес. – После этого он медленно притянул ее к себе, очень близко, и прошептал совсем взрослым, очень серьезным голосом, таким, каким читают католическую мессу, на отрепетированном испанском, прижимая зубами кончик языка: – Я знал, что вы работаете здесь, я спросил ваше имя. Простите, если я вас оскорбил. Это потому, что я желаю вас больше всех женщин на свете.

После этого у Долорес с Гектором Салсинесом стал стремительно развиваться роман. Она сказала, что ее привлекала его уверенность в себе. Он убедил ее в том, что с ним ее жизнь станет лучше. Она напомнила себе, что она – сирота и о ней некому позаботиться. Ее тетки были совершенно беспомощными. Старшая, tia Мария, лежала в респираторе в благотворительном католическом доме для престарелых. Она не могла вставать, на попе у нее образовался гнойный пролежень размером с блюдце, и у нее постоянно сохли губы, что было побочным эффектом от принимаемых лекарств. Долорес терпеть не могла навещать ее из-за множества полумертвых людей в инвалидных креслах-каталках. В один из визитов она застала тетку уснувшей с бумажной соломинкой, торчащей изо рта наподобие длиннющей сигареты, с разлившимся по коленям молоком...

Он, этот юноша, олицетворял собой жизнь. Настоящую жизнь. После того, что случилось с Микки на Бруклинском мосту, она спала с восьмью или девятью парнями – поспешными и неловкими, как все подростки. Так что она подарила Гектору Салсинесу не невинность, а нечто более важное: она подарила ему себя, свое будущее. Очень скоро они стали трахаться у него в квартирке каждую ночь. Гектор был энергичен, как это свойственно двадцатилетним. Он по нескольку раз кончал, учил ее брать член в рот, кладя крепкую руку ей на затылок и заставляя вобрать его целиком. И все это заставило ее внезапно почувствовать себя старше, понимая, что конечно же такое было запрещено церковью, потому что это muy fuerte, так сильно. Ей было не важно, что тетки видят ее с Гектором: они не имели на нее никакого влияния, они были уже старухи, их тела одряхлели и усохли. Она знала, что скоро они умрут – и они скоро умерли.

– Мы с Гектором часто просто лежали в постели и разговаривали обо всем, – сказала Долорес охрипшим от воспоминаний голосом. – Он жалел, что не был знаком с моим papi. Его собственный отец не слишком его любил. Его отец и мать, они боялись, понимаешь? Они приехали сюда из Сан-Хуана где-то в пятидесятые и только все время работали. И Гектор тоже все время работал, с четырнадцати лет. Только работал. Он верил в то, что говорят: если работаешь, то можешь разбогатеть. Он всегда говорил, что разбогатеет и отправит отца и мамку на покой. Но его отец умер, когда в его машину врезался мусоровоз, а его мамке пришлось переехать куда-то в Куинз. Он раньше по воскресеньям ходил к ней в гости с Марией. Но в последние пару лет – все реже. Она собиралась вернуться в Сан-Хуан и подолгу там гостила, кажется. Гектор всегда любил свою мамку.

Потом Долорес стала рассказывать, что Гектор вырос в многоквартирном доме в Киунзе, где улицы переплетаются и ведут к международному аэропорту Джона Ф. Кеннеди. Его отец руководил бригадой рабочих, которые подстригали бесконечные акры травы вокруг взлетно-посадочных полос. В летние месяцы траву приходилось подстригать почти непрерывно: она должна была оставаться низкой на тот случай, если машинам аварийной помощи придется по ней мчаться, и для того, чтобы в ней не гнездились чайки. Зимой они подкрашивали разметку полос. А еще в покрытии взлетно-посадочных полос постоянно появлялись бесчисленные трещины и участки, которые надо было ремонтировать. Как-то летом Гектор работал в бригаде косильщиков, надевая защитные наушники против рева реактивных двигателей. Долорес не могла вспомнить какого-нибудь эпизода из детства Гектора, который говорил бы о явной психической травме. Он был умным, хорошим пуэрто-риканским парнишкой с красивой внешностью, который болел за «Янки» и собирался пойти в армию. Отец Гектора запомнился Долорес добрым, усталым мужчиной, со слабым здоровьем из-за того, что на него летели брызги реактивного топлива. Мать Гектора так толком и не выучила английский язык, и ее пристрастиями были разведение черепашек и пуэрто-риканская музыка. По словам Долорес, родители Гектора были людьми тихими, не желавшими неприятностей, и не понимали, что Гектора ранила их незначительность. Мечты его отца не шли дальше выложенной плиткой веранды в тесном заднем дворе дома.

Ничто так не воодушевляет мужчину, как внимание умной и красивой женщины. Мир открыл одну возможность – и, следовательно, могут прийти и другие. К тому моменту, когда в 1985 году Гектор и Долорес поженились, у него был план, как сказала она. Спрос на недвижимость рос. Рыночная цена повышалась на все: на громадные каменные особняки на Парк-слоуп и Бруклин-Хайтс, где жили молодые состоятельные белые, на четырехэтажные дома, которые легко приносили до полумиллиона, на приземистые трехэтажные кирпичные дома, в которых жили итальянцы, и на двенадцатиквартирные дома вроде того, в котором жили они с Долорес. Банки раздавали кредитные карточки. Спекулянты затопили Бруклин, покупая и перепродавая дома даже в таких неблагополучных районах, как Сансет-парк. Стоимость восьмиквартирных домов дошла до 230 – 240 тысяч.

Гектор наблюдал за этим. Ему хотелось заработать настоящие деньги. У него не было средств, чтобы купить собственность, стать игроком. Но он обратил внимание на то, что при каждой перепродаже дома новые владельцы вкладывали в него деньги. Это можно было понять по мусору, заполнявшему контейнеры рядом с домами, которые требовали ремонта. Новым владельцам нужно было циклевать полы, менять крыши и рамы, им нужны были инструменты, краски и материалы для ремонта. Пока Гектор учился в старших классах, он подрабатывал в магазине, торгующем покрытиями для пола. Он разбирался в материалах, он клал кафель, линолеум, паркет и всевозможные мягкие полы. Он сказал Долорес, что в этом и состоит его идея: он арендует магазин, который выходит на Пятую авеню между Сорок восьмой и Сорок девятой улицами в Сансет-парке. Три тысячи квадратных футов помещений на первом этаже и пятьсот – в подвале, достаточно, чтобы набрать нужный ассортимент товаров. Он сменит проводку, чтобы светилась вывеска. Магазин находится в трех кварталах от станции метро, так что идущие в подземку станут его клиентами. А что до уличного транспорта, то авеню забита машинами, а по вечерам в субботу превращается в настоящую автостоянку. Сзади у магазина был подъезд для грузовиков, что идеально подходило, чтобы получать товар в рабочее время, не мешая покупателям. Владельцем был милый старый еврей, которому просто хотелось пару лет получать арендную плату перед тем, как уйти на покой и все продать, так что он был готов пойти навстречу молодому человеку. Старик запросил две тысячи в месяц, что было чуть ниже рыночной цены, плюс залог за три месяца. Гектору надо было взять на работу троих мужчин, чтобы обслуживать клиентов и выполнять работы по настилке, и девушку на кассу. С учетом коммунальных услуг, страховки и зарплаты его ежемесячные расходы должны были составить пять тысяч в месяц. К этому нужно было добавить пятнадцать тысяч для начальной закупки товара. Чтобы продержаться шесть месяцев, нужны было сорок пять – пятьдесят тысяч наличными. У Гектора было девять тысяч накоплений. Ему было всего двадцать четыре, у него не было кредитной истории в виде выплаченных ссуд, не было образования, не было залога. Даже щедрые на кредиты банки не желали иметь с ним дела.

Несмотря на то что Долорес тревожило то, как они будут выплачивать деньги, Гектор изложил свой план некому бизнесмену-китайцу, который подсчитывал суммы на абаке. Почему китаец вообще рассматривал вопрос о даче денег взаймы человеку другой национальности, было тайной. Гектор предположил, что его кредитор рассчитывал дешево получить дело, если он сам пойдет ко дну. Долорес возразила, что не видела ни одного китайского магазина с материалами для настилки полов. Это выглядело странно, но делец все-таки одолжил Гектору тридцать тысяч, так что ему не хватало всего шести тысяч. Он постоянно тревожился и говорил Долорес, что магазин вот-вот уйдет к кому-то другому. Но ему не хотелось начинать дело, не имея полной суммы. Гектор объяснял Долорес, что большинство предприятий малого бизнеса идут ко дну из-за недостатка капитала. Владелец не мог снизить арендную плату, старый китаец отказывался расстаться с большей суммой, да и Гектору не хотелось без необходимости увеличивать долг: он платил китайцу двадцать один процент – грабительские условия.

И он связался со своим приятелем Альберто, которого после окончания школы арестовывали уже шестнадцать раз, и они заключили договор. «Маленькая сделка между нами, и кто о ней что узнает?» По словам Долорес, Гектор согласился перевозить кокаин, чтобы заработать недостающие шесть тысяч. Кокаин перевозили из Филадельфии в Нью-Йорк по пять сотен за рейс. После первого рейса Гектор понял, что полисменам, работающим под прикрытием, положено ловить по нескольку человек ежедневно, у них был план. Но они были усталые и ленивые и довольствовались поимкой только самых тупых. Так что Гектор решил подстраховаться и ездить через Питсбург. Нью-Йорк – Питсбург – Филадельфия, а потом снова Питсбург и Нью-Йорк. Так получалось гораздо дольше, но шансы быть пойманным снижались. Он сделал двенадцать ездок. Ты просто подвешиваешь водонепроницаемый сверток с кокаином на леске к креплению для дезодоранта, установленному на обратной стороне унитаза в туалете автобуса. Набиваешь унитаз бумагой. Потом гадишь. Никто на это особого внимания не обращает. Каждый раз Гектор выбирал разные рейсы. Он выходил у служебного здания станции и в квартале от автовокзала встречался с каким-то типом. Двенадцать ездок. Шесть тысяч, последние шесть тысяч.

И когда Гектор открыл магазин, гордо объяснила мне Долорес, он начал зарабатывать деньги. Он работал по пятнадцать часов семь дней в неделю, надрывался, старался сделать как можно больше, сам грузил товары, мыл витрины, протирал образцы, чтобы они блестели, устанавливал стопками коробки с силиконовым герметиком и