/ / Language: Русский / Genre:sci_history / Series: Историческая библиотека

Мария кровавая

Кэролли Эриксон

Мария Тюдор осталась в памяти людской под прозваниями простыми и страшными. Мария Кровавая и Мария Уродливая. В первой половине XVI века, печально известного в Англии царственными негодяями и маньяками-социопатами, не было королевы более ненавистной. И — более несчастной…

Мария кровавая АСТ Москва 2001 5-17-004357-0 Carolly Erickson Bloody Mary

Кэролли Эриксон

Мария кровавая

Посвящается Питеру

ПРЕДИСЛОВИЕ

В Англии нет ни одного памятника Марии Тюдор. В своем завещании она просила воздвигнуть мемориал, совместный для нее и ее матери, чтобы, как она писала, «сохранилась славная память о нас обеих», по воля покойной так и осталась неисполненной. 17 ноября, день ее смерти и одновременно день восшествия на престол Елизаветы, в течение двухсот лет считался в стране национальным праздником, и, прежде чем поколение, помнившее королеву Марию, исчезло с лица земли, в сознании людей прочно укоренилось, что правление Марии было «кратким, презренным и породило нищету», а правление ее сестры «длилось долго, было славным и процветающим». Все последующие годы ее звали не иначе как Мария Кровавая и представляли себе тогдашнюю жизнь по иллюстрациям в «Книге мучеников» Фокса, где палачи-католики пытают закованных в кандалы узников-протестантов. Те в ожидании казни молятся, и лица их озаряют экстатические видения рая.

Действительно, в период правления Марии Тюдор таких эпизодов случалось немало, но следовало бы помнить еще и о другом. Для того чтобы представить, каким было правление Марии, необходимо знать, какой была она сама, что у нее была за юность, какие болезни терзали ее всю жизнь, как страдала ее мать, как изощренно издевался над ними обеими отец. А после его смерти, в царствование Эдуарда, она вообще была на волоске от гибели — и, тем не менее стала королевой при практически полном отсутствии каких бы то ни было шансов на успех. То, что ей вообще удалось выжить, само пo себе было чудом. И еще большим чудом современникам виделось ее триумфальное восшествие на престол. Она сама долго не могла поверить, что ей суждено вернуть Англию в лоно католической церкви. Уже став королевой, она не переставала страдать. Страдать и бороться. Метаться между необходимостью подчиняться воле равнодушного супруга и ответственностью единоличной правительницы крупной державы. Глубочайшим потрясением для Марии стала ложная беременность.

Взвалив на себя непомерную ношу государственной власти, Мария Тюдор оказалась па высоте (особенно в первые годы правления), умело и мужественно сражаясь с тяжелейшим экономическим кризисом, бунтами и религиозными волнениями. Мужчин из ее окружения (как, впрочем, и почти всех остальных) человеческие качества Марии Тюдор неизменно восхищали. Причем настолько, что несколько из них, описывая ее, независимо друг от друга применили одну и ту же метафору. «Ее можно сравнить со свечой, — писали они, — которая продолжает гореть даже при порывистом ветре. И что самое главное — чем сильнее буря, тем ярче разгорается пламя».

В написании истории жизни Марии большую помощь и поддержку мне оказали: Питер Дрейер (при подготовке рукописи), Деннис Халак (он прочитал готовый материал), а также Хэл Эриксон и Роберта Филлипс (они всячески вдохновляли меня на этот труд). Я хочу также поблагодарить Майкла Оссиаса из издательства «Даблдэй», который оказал мне самую горячую поддержку, и Марту Мур, энергично и компетентно в течение многих месяцев помогавшую мне в работе с литературой. Рон Эриксон внимательно прочитывал каждую главу и напечатал большую часть рукописи. Всем им я очень признательна.

Беркли, Калифорния. 2 февраля 1977 г.

ЧАСТЬ 1

ПРИНЦЕССА

ГЛАВА 1

Как розы — алая с белой — в одну сплелись,

Так благородство и власть на троне слились;

То Гарри — наша надежда — на трон взошел,

Чтоб правдою ложь заменить, воссел на престол.

И с ним справедливости свет над землею расцвел.

Наш Гарри — король, как солнечный луч из тьмы;

Ликует народ — как сыном, горды им мы[1].

Ясным зимним февральским утром 1511 года арену для турниров Вестминстерского дворца короля Генриха VIII заполнили слуги, которые принялись украшать стены деревянного королевского павильона гобеленами и декоративной тканью, складывать рыцарские и конные доспехи и развешивать портьеры из золотой парчи. Через несколько часов должен был состояться торжественный турнир в честь рождения наследника престола — принца Генриха, герцога Ричмонда и Сомерсета, продолжателя династии Тюдоров.

Прошло несколько часов, и почетное место в павильоне под небольшим королевским балдахином из золотой парчи заняла королева Екатерина Арагонская. Она в темных одеждах, скрывающих полноту, однако рукава расцвечены золотой вышивкой. На шее — медальон в виде плода граната, символа Испании. Гранаты изображены также и на стенах павильона. Ее окружают, строго соблюдая придворный этикет, роскошно одетые фрейлины и вельможи в бархатных нарядах с тяжелыми золотыми цепями на груди. А напротив павильона теснятся лондонцы, собравшиеся на представление, — огромная толпа. Они не сводят глаз с Екатерины. Еще бы, ведь это ее первое появление на публике после очистительной молитвы роженицы! Она слегка улыбается, и ее обычно бледное лицо сейчас чуть порозовело. От гордости. Наконец-то она выполнила то, зачем ее прислали сюда из Испании десять лет назад, — произвела на свет наследника английского престола.

Конные герольды с гербами Англии протрубили в фанфары, объявив о начале состязания. В одном конце площадки для турниров, представляющей собой сравнительно небольшой прямоугольный участок двора, огороженный со всех сторон крепким деревянным барьером, выстроились в линию конюхи и гвардейцы в форме. Но вскоре им пришлось расступиться. Во двор медленно въехала гигантская праздничная колесница. Вернее, это была огромная сцена на колесах — с декорациями, актерами и реквизитом, шириной почти такая же, как площадка для состязаний, и достаточно высокая, чтобы возвышаться над королевским павильоном. Деревья, а их там был целый лес, зеленые травянистые холмы, скалистые утесы и цветы — все это изготовлено с помощью зеленой камчатной ткани, цветных шелков и атласа. На переднем плане среди деревьев были видны шесть лесничих в костюмах из ярко-зеленого бархата с деревянными турнирными копьями в руках, а чуть дальше в лесу возвышался прекрасный золотой замок. У его ворот, в зарослях шелкового папоротника, сидел нарядный молодой дворянин и сплетал венок из роз для младенца принца. В эту великолепную сцену-колесницу с помощью массивных позолоченных цепей были впряжены два огромных существа: лев из узорчатого золота и серебряная антилопа с золотыми рогами. Верхом на них ехали две красавицы, а под уздцы этих диковинных зверей вели одетые в зеленое дикие лесные жители.

Поравнявшись с тем местом, где сидела королева, процессия остановилась, лесничие задули в свои трубы, и из четырех пещер, расположенных в четырех холмах, на слегка покачивающиеся подмостки выехали четыре Рыцаря Дремучего Леса. Каждый в полном рыцарском облачении, с копьем в руке и в шлеме, украшенном плюмажем. Несмотря на то что их лица скрывали забрала, собравшиеся очень быстро выделили — в основном благодаря высокому росту — статного девятнадцатилетнего короля. На парадных попонах копей были начертаны рыцарские имена четырех участников турнира. Сэр Преданное Сердце, Сэр Неукротимая Страсть, Сэр Мужество и Сэр Приносящие Радость Помыслы. Толпа горожан радостно приветствовала благородных рыцарей, которые под звуки труб и барабанов съехали на площадку. Турнир начался.

Сэр Преданное Сердце — так назвал себя в этот день король — не проиграл ни одного поединка. Он побеждал своих соперников с необыкновенной легкостью, сломав больше копий, чем все остальные, и сменив четырех или пятерых коней. Сегодняшнее событие того стоило. Конечно, можно было бы заподозрить, что Генрих побеждал всех только потому, что был королем, однако те, кто так подумал, ошибались. Он действительно был очень умелым бойцом и к тому же превосходил своих соперников физически — и ростом и силой. По стандартам XVI века король Генрих VIII был очень высоким мужчиной. Взгляните на его личные доспехи, которые хранятся в лондонском Тауэре, и вы убедитесь, что они изготовлены для мужчины роста примерно метр девяносто, а размеры его турнирных доспехов заставляют предполагать, что он был еще выше. Генрих, как легендарный Ричард Львиное Сердце или его дед по матери, Эдуард IV, больше чем на голову возвышался над всеми своими придворными и гвардейцами. В любой толпе его всегда можно было легко узнать. Он отличался не только ростом, но также и очень крепким сложением — широкоплечий, с мускулистыми руками и ногами. В те времена было трудно даже вообразить, каким отвратительным толстяком он станет в конце жизни. «Он был очень хорош собой — высокий и стройный, — написал современник о двадцатидвухлетнем короле, — а когда он двигался, под ним дрожала земля».

Кроме отличных физических данных, Генрих обладал великолепной координацией движений и необычайной сноровкой. Дело в том, что искусство вести поединок в турнире (а этим он регулярно занимался не меньше двух раз в неделю) требовало, помимо умения точно прицеливаться, еще и необыкновенной выносливости. Попробуйте выдержать, не вылетев из седла, несколько десятков ударов деревянным копьем в голову и грудь, пусть даже и защищенные доспехами! А ведь чтобы победить в турнире, требовалось не просто сломать больше всех копий, а сломать их о шлемы соперников. Хуже, если копье ломалось о нижнюю часть доспехов или седло. И уж совсем недопустимо было попасть копьем в деревянный барьер, ограждающий турнирную площадку. Такой удар, сделанный более чем дважды, так же как, разумеется нечаянный (ибо поступок этот считался бесчестным) удар, нанесенный безоружному рыцарю либо в момент, когда тот повернулся спиной, — все это приводило к немедленному удалению с турнира.

В этот день состязания длились до наступления темноты. Рыцари Дремучего Леса победили всех своих соперников, включая графа Эссекса и лорда Томаса Говарда. Короля, когда он наконец съехал с площадки в одеянии Сэра Преданное Сердце, лондонцы приветствовали поощрительными выкриками. Это стало настоящим триумфом. Для своих подданных Генрих сейчас был не столько королем, сколько волшебным рыцарем, явившимся из таинственного леса и победившим всех благодаря своей силе и сноровке.

На следующий день турнир продолжился. Его открыла конная рыцарская процессия, предваряющая торжественный выезд Генриха в королевском одеянии под пышным балдахином. Королева и ее свита вновь заняли свои места, раздались звуки фанфар, и па поле появились участники состязаний. По периметру площадки для турниров в колонну по одному выстроились конные дворяне. Затем они начали медленное движение вдоль ограждения — сначала в одну сторону, а затем в противоположную, — сдерживая своих коней и демонстрируя доспехи и оружие. Наконец в противоположном конце площадки показалась группа конных лордов в золотисто-коричневых одеяниях из парчи, за ними отряд рыцарей с символикой такого же цвета. Затем возникла большая группа пеших дворян и дворцовых стражей, телохранителей короля, первые в шелковых одеяниях, вторые — в камчатных такого же цвета. Все — в алых рейтузах и желтых шляпах. Они несли подпорки великолепного, богато расшитого балдахина из золотой парчи и пурпурного бархата с бахромой из золотой проволоки, под которым ехал король. Сбоку балдахина, увенчанного королевской короной, была вделана монограмма королевы Екатерины — огромная буква «К», отлитая из чистого золота. Генрих в сверкающих доспехах гарцевал на жеребце, покрытом золотой попоной. На лбу у жеребца был приспособлен рог, делающий его похожим на единорога. Доспехи короля и попона его коня были испещрены золотыми буквами «К», символическими изображениями сердца и плодов граната. Генрих заставил коня сделать курбет и поклониться. При этом позолоченные блестки, которые свисали с плюмажа его шлема, закачались и засверкали на солнце.

Следом за королем на поле выехали три рыцаря, его вчерашние партнеры. Сегодня они были в масках, каждый под малиново-пурпурным балдахином, увенчанным большой золотой буквой «К», в сопровождении пятидесяти пеших оруженосцев. И наконец, чтобы напомнить собравшимся, что праздник этот посвящен рождению принца, королевскую процессию завершали двенадцать детей, своеобразная «свита короля», на больших боевых конях и в разнообразных одеждах.

Затем взгляды собравшихся обратились в ту сторону турнирной площадки, откуда должны были появиться соперники «команды» Генриха, предводимые его близким другом, Чарльзом Брэндоиом, герцогом Суффолком. Все затихли, и на арену выехал одинокий всадник в коричневом плаще с капюшоном — то ли монах, то ли отшельник, но уж никак не рыцарь. Он направлялся к павильону Екатерины. Остановив коня перед королевой, он обратился к ней с просьбой дать высочайшее разрешение на участие в турнире, добавив, что, если ее величество пожелает, то он мог бы приступить к состязаниям немедленно, если же нет, то он уедет туда, откуда явился. Когда та с улыбкой кивнула, он скинул накидку и подал слугам знак принести доспехи. Монах оказался не кем иным, как здоровяком Брэндоном, и зрители с восторгом наблюдали, как он облачается в латы, а затем надевает шлем и берет в руки копье. Сев на коня, также облаченного к тому времени в доспехи, Брэндон направился к назначенному месту. И почти сразу же на площадку выехала небольшая повозка с передвижной сценой для представления мистерий, на ней была воздвигнута сторожевая башня, из которой в коричнево-серебряном одеянии верхом на коне появился Генри Гилфорд, один из основных соперников «команды» короля в сегодняшнем состязании. Он и его оруженосцы в красочных костюмах также обратились к Екатерине с прошением разрешить им участвовать в турнире. Затем с такой же просьбой перед королевой предстали маркиз Дорсет и Томас Болейн, которые появились в одежде пилигримов, возвратившихся из паломничества к усыпальнице Святого Иакова в Компостеле[2]. В руках у них были посохи пилигримов и золотые щиты с символикой усыпальницы. Еще на одной повозке-сцене въехал граф Уилтшир. На ней был представлен «Дом спасения» под сенью большого гранатового дерева. Сам рыцарь был в серебряных доспехах.

Наконец все принявшие вызов участники заняли свои места, и турнир начался. Закончился он опять же сокрушительной победой короля и трех его партнеров. Генрих в этот раз не только сломал большую часть копий, но ему даже удалось повергнуть на землю рыцаря вместе с его конем — случай довольно редкий; такое ему посчастливилось повторить лишь однажды в турнире в 1515 году. Так что сегодня он по праву «снискал славу героя» и получил первый приз.

* * *

Турниры, пиры, празднества — все это было выражением (причем лишь малой толики) того безмерного ликования, которое охватило Генриха. Родился долгожданный наследник! Можно ли желать большего? Ведь ни одно королевство не может жить спокойно, и ни один правитель, какими бы исключительными качествами он ни обладал, никогда не будет иметь гарантии безусловной верности своих подданных, пока не произведет на свет наследника. И вот теперь, когда это произошло, Генрих мог торжествовать и даже позволить себе посмотреть вперед, в будущее. Со временем новорожденный принц станет королем Генрихом IX, третьим Генрихом в династии Тюдоров и девятым, если обратиться к прошлому. Пятьсот лет назад Англией начал править Генрих I, сын Вильгельма Завоевателя, после него был Генрих II Плантагенет, вначале друг, а потом убийца Беккета[3], он правил также и половиной Франции; затем Генрих III, праведник, покровитель образования и ремесел, строитель соборов; Генрих IV, авантюрист, основатель династии Ланкастеров, которую постигла печальная судьба; Генрих V, любимый народом принц Хэл[4], данный победитель битвы при Азенкуре[5]; Генрих VI, который в конце своего долгого правления сошел с ума и вверг страну в хаос войны Алой и Белой розы; Генрих VII Тюдор, который покончил с этой войной, победив при Босворте; и, наконец, наш неудержимый Генрих VIII, чья слава воина, дипломата и правителя еще впереди. Пока лишь он прослыл победителем рыцарских турниров.

В искусстве государственного управления Генрих был еще подмастерьем. Его «коллеги», правители государств на континенте, все были чуть ли не вдвое старше и относились к нему со снисходительным пренебрежением. Участия в европейской политике он пока еще не принимал, хотя тесть, Фердинанд Арагонский, убеждал его направить против французского засилья всю мощь английского оружия и денег. Папа, агрессивный Юлий II, также нуждался в поддержке Генриха в борьбе против французов в Италии. Девять месяцев назад он прислал Генриху традиционную золотую розу, миропомазанную святым маслом, которое используется при коронации, окропленную пряным мускусом, что символизировало долговечный и трогательный союз папства и английских королей.

С недалеким, разорившимся императором Максимилианом, которого все монархи Европы в насмешку называли «нищим», Генрих не имел практически никаких дел, а престарелый французский король Людовик XII в неопытном и молодом английском сопернике угрозы своим амбициям пока не видел. В начале 1511 года театром военных действий в Европе была Италия. Здесь уже второе (если не третье) поколение французских и испанских солдат сражалось между собой за господство в городах-государствах Возрождения. В данный момент победила Франция, но другой властитель полуострова, папа, был полон решимости изгнать французов. Даже теперь, в разгар зимы, Юлий направил своих солдат по снегу в бесполезное наступление на французов на севере Италии.

Что верно, то верно: политической, равно как и военной, репутацией Генрих не обладал. Но тем не менее у него на руках был весьма завидный дипломатический козырь — полпая казна. Великолепные костюмы, турниры, дворцовые празднества — все это стоило немалых денег, но пока расходы едва затронули то огромное состояние, которое оставил ему отец. Государства на континенте лишь способствовали увеличению его богатства. Генрих правил всего несколько лет, но уже не раз ссужал деньги под залог бриллиантов и других драгоценностей, а однажды даже под залог доспехов легендарного полководца XV века Карла Смелого, герцога Бургундского. Пять месяцев назад посол Венеции написал в донесении, что английский король согласился под залог драгоценностей ссудить синьории 150 000 дукатов.

А теперь вот появился младенец принц, который в самом ближайшем будущем сулил принести Генриху немалые дивиденды. Надо, чтобы английские дипломаты при всех европейских дворах как можно скорее начали переговоры о его помолвке. С помощью брачного союза с Францией, Португалией или австрийскими Габсбургами можно достичь немалых дипломатических преимуществ. Принц определенно вырастет красивым и способным, он наследник прочного трона, а если этого мало, то следует приплюсовать сюда и несметные богатства Генриха. Союз можно будет заключить замечательный. Дипломаты уже разослали вести о пышной церемонии крещения младенца Генриха и об учреждении его личного двора и Государственного совета. Теперь они также опишут турниры, устроенные в его честь, отметив их грандиозную зрелищность и выдающуюся королевскую доблесть.

Предаваться размышлениям по поводу ожидающего сына будущего Генриху было приятно еще и потому, что он уже начал было сомневаться, сможет ли жена подарить ему сына. Первый брак Екатерины был бездетным, к тому же она была слаба здоровьем, и все ее предыдущие беременности от Генриха заканчивались выкидышами.

Екатерина Арагонская прибыла в Англию десять лет назад (Генрих тогда еще был мальчиком), чтобы обвенчаться с его старшим братом Артуром[6]. Брак наследника Тюдоров с младшей дочерью испанского короля Фердинанда и королевы Изабеллы способствовал подъему престижа Англии среди европейских государств, но лишь временно. Екатерине так и не удалось забеременеть, и это неудивительно, поскольку у нее с мужем не было супружеских отношений. Артур был юношей болезненным, снедаемым чахоткой, и через год скончался, оставив ее молодой вдовой. Отец Екатерины к тому времени не успел полностью выплатить приданое, и ее задержали в Англии фактически в качестве заложницы. Но король Фердинанд, кажется, платить больше не собирался, и поэтому последующие восемь лет она провела в полной неопределенности. Кроме титула вдовствующей принцессы, у Екатерины в Англии не было ничего — ни денег, ни общества, за исключением небольшой свиты из приехавших с ней дворян-испанцев. Она являлась явной обузой как для свекра, Генриха VII, так и для отца, короля Фердинанда. Ее любимая матушка, отважная Изабелла, к тому времени уже умерла, сестра Иоанна, с которой когда-то она была так близка, вначале писала время от времени, а потом и вовсе прекратила.

Несчастной Екатерине ничего не оставалось, как обратиться к Богу. К двадцати годам она решила отречься от мирской суеты и предаться суровому аскетизму. Она изнуряла себя бесконечными постами и мессами. Кто-то из придворных, наблюдая это, видимо, обеспокоился и написал папе. От Юлия незамедлительно последовало указание, чтобы она прекратила самоистязание, поскольку это, помимо всего прочего, может в будущем воспрепятствовать ее способности к материнству. Следует отметить, что у Екатерины были к этому все предпосылки. После достижения половой зрелости ее постоянно мучили приступы малярии и нерегулярность менструальных циклов, из-за чего, уже будучи замужем за Генрихом, Екатерина постоянно ошибалась, принимая прекращение месячных за беременность.

По сути, те же самые государственные соображения, которые привели к браку Екатерины и Артура, вынудили и Генриха жениться на ней. Переговоры на эту тему начались еще при жизни Генриха VII, а когда тот умер в 1509 году, через два месяца после восшествия на престол Генрих обвенчался с Екатериной Арагонской, предварительно получив на это папскую диспенсацию (произволение), узаконивающую в глазах церкви брак с вдовой брата[7]. К радости Генриха, в июне, то есть вскоре после венчания, дуэньи Екатерины объявили о беременности королевы. Роды случились преждевременные, в январе. Екатерина родила мертвую девочку. Об этом несчастье никто не узнал, кроме короля, двух испанских фрейлин Екатерины, ее лекаря и лорд-канцлера. Генрих продолжал поддерживать слух о приближающихся родах королевы, которые должны были произойти в марте. С большим великолепием была оборудована королевская детская комната, королева, мучаясь сознанием, что обманывать грешно, пошла навстречу желанию супруга и торжественно удалилась для родов. Чтобы хоть как-то выйти из положения, она призналась на исповеди, что была беременна двойней; один малыш родился преждевременно, мертвым, но она надеется родить второго ребенка в срок. Вскоре испанский посол через своих осведомителей узнал, что у нее снова начались месячные. А затем, начиная примерно с февраля и по конец мая, к всеобщему смущению, одно за другим от него следовали сообщения то об увеличении размеров живота королевы, то об их сокращении, то о прекращении у нее месячных, то об их возобновлении. Надо ли говорить о том, насколько раздражен был всем этим Генрих. Его советники тоже гневались, правда, у них хватило ума в этих «ошибках» обвинять не Екатерину, а ее дуэний. Сам же посол сделал вывод, что «нерегулярное питание королевы да и сама пища определенным образом влияют так, что это приводит к задержке месячных».

Ко всем прочим напастям королевы прибавилась и первая супружеская измена Генриха. По крайней мере первая, оказавшаяся зафиксированной для потомства. Его пассией стала сестра герцога Бакингема, которая с мужем жила в королевском дворце. Эту связь обнаружила вторая сестра герцога и поведала об этом и брату, и мужу сестры. После чего последовала сцена между герцогом Бакингемом и королем, в результате которой смертельно обиженный герцог покинул дворец, а королевская любовница была отправлена в монастырь, где должна была жить в полном затворничестве. Злость Генрих выместил на сплетнице-сестре, изгнав ее навечно из числа придворных. Это, в свою очередь, вывело из себя Екатерину (девушка была среди ее приближенных), что привело в горячему «обмену любезностями» между королем и королевой. Один из придворных писал, что в это время отношения между ними были очень напряженными и мир наступил не скоро.

Из всех житейских неприятностей больше всего Екатерина боялась навлечь на себя гнев отца. В конце мая она наконец набралась храбрости и написала ему, что родила мертвого ребенка. Сразу сообщить об этом она побоялась, потому что мертворожденный ребенок, писала она, «считается здесь дурным предзнаменованием». Екатерина умоляла Фердинанда не сердиться и считать ее несчастье «делом рук Господних», поспешив добавить, что у нее есть также и добрая весть. Кажется, она снова забеременела.

На этот раз ошибки не произошло. Ребенок появился точно в срок, и роды прошли нормально, без осложнений. Сомнения в способности королевы произвести на свет наследника рассеялись. В первый день нового года, когда дворцовый обычай предписывает обмениваться подарками» Екатерина подарила Генриху самый лучший подарок из всех возможных — сына, «новогоднего мальчика».

* * *

…И вот поединки закончились, призы розданы, рыцари удалились снять доспехи и переодеться. После вечерни состоялось пиршество. В трапезе с королем и королевой принял участие весь цвет английской аристократии, а также иностранные посланники. Потом гости поднялись из-за столов и перешли в другой зал, чтобы насладиться представлением. Причем здесь были установлены также специальные скамьи и подмостки для простого люда, которого собралось немало. Интерлюдию и несколько новых песен, сочиненных к торжеству, исполнил некий дворянин из певческой капеллы Генриха, чье пение современники называли ангельским. После выступления Генрих призвал ирландского лорда О'Доннела, чтобы в присутствии иностранных послов посвятить в рыцари. А затем по его сигналу музыканты взяли свои инструменты, и начались танцы.

Первый круг исполнил сам король. Поскольку королева танцевать еще не могла, он пригласил по очереди каждую из ее дуэний. Екатерина улыбалась, восхищаясь его подвижностью и азартом. Надо заметить, что в танцах, как и в турнирных поединках, Генрих был непревзойденным мастером. Особенно ему удавались подскоки, быстрые повороты и скользящие шаги в зажигательном итальянском танце сальтарелло. В разгар танца король ухитрился исчезнуть; об этом знали только Екатерина и еще несколько придворных. Это было его любимым развлечением — незаметно покинуть собравшихся, а затем возвратиться неузнанным во главе труппы актеров, музыкантов или в качестве главного персонажа костюмированной процессии. Ему нравилось появляться перед придворными в каком-нибудь карнавальном костюме и забавляться их замешательством, когда они пытались догадаться, под какой маской скрывается король. Между прочим, таким способом, вероятно немного по-детски, Генрих желал напомнить, что, несмотря на всю свою куртуазность, он всегда настороже. Все вроде бы происходило весело и непринужденно, но одновременно в этом чувствовался какой-то угрожающий намек, что выдавало заветную страсть Генриха к манипуляции людьми, своими подданными. Его переодевания всегда имели двойной смысл — шутки и угрозы.

В этих играх он не щадил и Екатерину. Когда она была на последних месяцах первой беременности, король с несколькими придворными (все одетые как разбойники Робин Гуда, с лицами, скрытыми под капюшонами грубых плащей) рано утром неожиданно вошел в ее опочивальню. Королева была напугана и смущена. Придворные дамы, которые в это время помогали ей одеваться и укладывать волосы, вначале тоже испугались — разбойники были вооружены длинными мечами и луками, — но вскоре успокоились, после того как королева поняла, что это очередной розыгрыш короля. Разбойники изъявили желание потанцевать с дамами, и королева позволила. Спустя полчаса Генрих наконец откинул капюшон своего плаща, и все танцующие облегченно рассмеялись.

На этот раз через несколько минут после исчезновения Генриха музыка в большом зале умолкла, и звуки труб возвестили о появлении передвижной сцены. Она въехала в зал не полностью, основная ее часть была скрыта за обширным гобеленом. Из глубины сада, который был устроен на сцене, появился богато одетый дворянин и объявил тему мистерии.

«Вон там, — он указал на пространство за гобеленом, — находится Обитель Наслаждений — увитая зеленью золотая беседка, в которой собрались лорды и леди, желающие выступить для королевы и ее фрейлин, если на то будет ее соизволение».

Екатерина ответила, что она и все присутствующие с нетерпением ждут представления в беседке. После чего повозка со сценой незамедлительно проехала вперед, а гобелен был удален.

У зрителей на мгновение захватило дух. При свете факелов все выглядело, как в волшебном сказочном мире рыцарского романа, который как будто ожил на этой сцене. Все пространство вокруг Обители Наслаждений представляло собой густой ковер из полевых цветов, среди которых росли кусты боярышника и шиповника. Там даже вилась цветущая виноградная лоза. Все это было изготовлено из зеленой камчатной ткани, шелка, атласа и парчи. В сияющей золотом беседке стояли шесть дам в серебристо-зеленых одеяниях с вышитыми золотыми нитями переплетенными буквами «Г» и «К» и их кавалеры. Одежда и высокие прически женщин, а также богатые накидки их шести партнеров были покрыты сверкающими блестками. Шляпы, камзолы и атласные пурпурные накидки мужчин также были с монограммами короля и королевы. Кроме того, на накидках золотом выделялись их имена: Преданное Сердце (король), Мужество, Добрая Надежда, Неукротимая Страсть, Верность и Любовь.

Через некоторое время, когда собравшиеся смогли в достаточной мере насладиться зрелищем, все двенадцать участников действа сошли с повозки, которая отъехала в угол, чтобы освободить место для танцев. Появились музыканты в красочных костюмах, заиграла музыка, и шесть пар прошлись в замысловатых па, которые разучивали несколько недель. Они еще не закончили представление, как вдруг с подмостков, где располагался простой люд, несколько десятков человек ринулись к повозке и начали срывать золотые и серебряные украшения. (Накануне, после турнира, сцена с лесом была ввезена в большой зал, где королевская стража и придворные разорвали все драгоценные декорации на памятные лоскуты. распорядитель празднеств позднее написал, что двум из тех, кого приставили все это охранять, разбили головы, остальных просто прогнали. «Так что для короля, — заметил далее распорядитель празднеств, — не осталось ничего, кроме голых деревяшек».) Лорд-камергер и его люди бросились к толпе и начали громко призывать стражу, по те, видимо, решили не ввязываться, и Обитель Наслаждений в течение нескольких минут растащили по кусочкам.

Генрих, который исчез из группы танцующих во время перерыва, сейчас наблюдал за суматохой из дальнего конца зала, приглашая почтенных дам и послов снять на память золотые буквы также и с его костюма. Но «простые люди сообразили быстрее, — написал хроникер. — Они бросились к королю и дерзко разорвали па нем камзол, равно как и на его партнерах». Один из танцоров, Томас Невет, попытался спастись от «грабителей», взобравшись на сцену, но они залезли вслед за ним, и он тоже «лишился наряда». Генрих позвал стражу, только когда «народ» начал подбираться к дамам. Толпа была мгновенно рассеяна и оттеснена назад, на достаточное расстояние, чтобы позволить Генриху и Екатерине с дуэньями удалиться через боковую дверь.

Наверху, в королевских покоях, Генрих приказал подать полуночный ужин всем пострадавшим от этого нападения. Скорее позабавленный случившимся, чем рассерженный, король «обратил все эти грубости в смех и игру» и посоветовал своим партнерам считать все потерянное пожертвованием, дарованным зрителям по законам чести. По-видимому, он сумел их убедить, поскольку ужин, завершающий два дня празднеств, прошел в необычном «веселье и радости».

«Простые люди», которые смогли унести золотые блестки и другие украшения, также порадовались. За несколькими исключениями все оказалось отлитым из чистого золота, хранящегося в королевской сокровищнице. Генрих приказал расплавить золотые слитки и передать в распоряжение церемониймейстера для изготовления декораций. Значительная часть украшений представляла большую ценность. Моряк, которому удалось сорвать несколько золотых букв с костюмов танцоров, потом продал их ювелиру почти за четыре фунта — сумма по тем временам огромная, если учесть, что капитан корабля зарабатывал в год три фунта.

Этот моряк и вместе с ним все побывавшие на празднестве «простые лондонцы», а также стражники, конюхи и придворные, наверное, надолго запомнили торжества и турниры в честь принца Генриха. Они, конечно, запомнили и короля, который был победителем в турнирных поединках, искусным танцором, артистом, а затем оказался беспомощной жертвой обожающей его алчной толпы. А вот самого младенца принца, в честь которого состоялись торжества, они скоро забыли. Он оказался слабеньким и, несмотря на уход огромного числа нянек в Ричмондском дворце, через восемь дней после окончания празднеств умер.

Екатерина, которая не видела младенца уже несколько недель, была безутешна. Ее дитя умерло, и с ним умерли возродившиеся было надежды на материнство. Убитый горем Генрих плакал, богохульствовал и орал на слуг. Его грандиозные планы, которые он уже построил для мальчика и для себя самого, сорвались. Он пытался утешить жену, а затем взмахивал рукой и уходил прочь, чтобы вскочить на коня.

ГЛАВА 2

Как часто юноша, устав

От детства радостных забав,

Искать на поле брани славы

Спешит в водоворот кровавый!

Через два года после смерти «новогоднего мальчика» Генрих VIII надумал воевать с французами, для чего собрал большую армию и пересек Ла-Манш. Уже давно миновал траур по трагедии, Генриху шел двадцать первый год, страной по-прежнему правили его советники, но и он сам начинал все заметнее проявлять волю. Взять хотя бы этот поход на Францию. Английская армия на памяти его современников еще ни разу не вторгалась на континент. Вся политика отца Генриха основывалась на дипломатических переговорах; больше всего на свете он страшился начать войну. Советники убеждали молодого короля не втягивать Англию в военную авантюру, но в их доводах он находил мало логики. Сердцу Генриха были ближе другие соображения.

Дело в том, что в начале XVI века главным и основным занятием рыцаря считалась война. С молоком матери Генрих впитал в себя, что» великий король — это прежде всего рыцарь, а уже потом государственный деятель. Тому примером могли служить почти все знаменитые предшественники Генриха — от Эдуарда I, воевавшего в Уэльсе, до Эдуарда III и его сыновей, принимавших участие в Столетней войне. Феодальное общество, породившее военную аристократию, распалось несколько поколений назад, но личные качества рыцарства: отвага и мужество в бою, неукротимая воля к победе, великодушие и благородство — одинаково по отношению как к союзникам, так и к врагам, — верность принципам кодекса чести — все это по-прежнему высоко ценилось, хотя военной пользы от рыцарства в его чистом виде становилось все меньше и меньше. И сейчас тоже, как и во времена Ричарда Львиное Сердце и Саладина, было достаточно героев-рыцарей, демонстрирующих необыкновенную личную доблесть, которые служили прекрасным примером для подражания. И главным среди них был знаменитый шевалье де Баярд, чьи подвиги в итальянских войнах были хорошо известны при дворе Генриха. Говорили, что однажды, обороняя мост, он один сражался против двух сотен испанских солдат, а в другой раз великодушно отказался от награды в двадцать пять сотен дукатов, предложенных благодарным вельможей, жену и дочь которого Баярд спас от бесчестья. Генриха вдохновляло стремление снискать себе похожую славу, и вот весной 1513 года он замыслил войну.

В июне были собраны и погружены на суда тысячи луков со стрелами, а также сотни бочонков с мукой и пивом. Из оружейных мастерских Северной Италии прибыли сделанные по заказу воинские доспехи. Были сшиты сотни шатров, причем на больших были начертаны имена: «Белый олень», «Борзая», «Перо», «Золотая чаша», «Гора», «Золотая олени ха», «Мир», «Цветок лилии». Малым, средним и тяжелым пушкам всем также были присвоены названия — «Корона», «Подвязка», «Роза», «Амазонка», «Восходящее солнце». Серпентины (полуфунтовые пушки) носили геральдические наименования: «Сирена», «Грифон», «Оливенит» и «Антилопа». Самые большие орудия, процесс заряжения которых девяностокилограммовыми железными ядрами длился так долго, что они могли выстрелить не больше тридцати раз в день, назывались «Двенадцать апостолов».

Было найдено подходящее название и для военной кампании Генриха — она была объявлена крестовым походом. Гнев папы Юлия II на французского короля был столь велик, что в конце концов он издал специальное послание, предписывающее отобрать королевство у Людовика и передать его Генриху. Разумеется, выполнить это можно было лишь в том случае, если Генрих сумеет завоевать Францию. В конце июля войска Генриха, за три недели до того занявшие плацдарм в районе принадлежавшего Англии города Кале, начали выдвижение на юго-восток. При отвратительных погодных условиях (то проливной дождь, то удушающая жара) они двинулись на Теруанн. Пушки и ядра везли в крытых повозках, движение которых определяло скорость передвижения всего войска. Следом под знаменем Троицы шел обоз с королевской охраной, за ним — герцог Бакинцем с четырьмя сотнями солдат, а дальше — три церковные роты под командованием епископов Дарэмского, Винчестерского и Вулси, который ведал при короле раздачей милостыни. Под стягом самого Генриха шли шесть сотен отборных гвардейцев, за которыми следовали священники и певчие из его капеллы (достаточно крупное подразделение численностью в 115 человек), потом королевские секретари, кухонная челядь, постельничьи и королевский лютнист. Позади всех шагало многочисленное войско под командованием лорд-гофмейстера и графа Нортумберленда.

Кроме неприятного случая, произошедшего с престарелым сварливым епископом Винчестерским, которого в пути лягнул мул, к стенам Теруанна армия прибыла без происшествий. Город был осажден, а вскоре появился и отряд бургундцев под командованием императора Максимилиана, который предложил Генриху помощь, если, конечно, тот заплатит солдатам. С прибытием габсбургского союзника армия Генриха приобрела характер объединенных международных сил, игнорировать которые Франция уже не могла себе позволить. Это выглядело совсем не так, как год назад, когда английские войска предприняли неудачный поход в Испанию, подорвав тем самым престиж державы.

Операция тогда задумывалась следующим образом: английские войска под командованием маркиза Дорсета направлялись на кораблях в Испанию, где, соединившись с силами Фердинанда Испанского, должны были предпринять поход на север, во Францию, чтобы возвратить потерянные Англией земли в районе города Гюйенн. Однако с самого начала это предприятие было безнадежным из-за бездарно составленного плана и пресловутой капризности Фердинанда. Не было палаток, не было пива да и другой провизии тоже не было. Жаркая погода подорвала силы англичан, а высокие цены на местные товары быстро опустошили карманы. Фердинанд неожиданно заявил, что желает идти не на Гюйенн, а на Наварру, и оставил англичан сражаться одних. В английской армии началась эпидемия, причем заболел и сам Дорсет, солдаты стали бунтовать, требуя увеличения жалованья. Бунт был вскоре подавлен, по боеспособность войска, и до того весьма сомнительная, была подорвана окончательно. Началось массовое дезертирство. К сентябрю разногласия среди командного состава достигли таких масштабов, что некоторые военачальники начали действовать самостоятельно. Они наняли корабли, напекли достаточно хлеба и уплыли домой. Узнав об этом, Генрих пришел в ярость, но к тому времени, когда его непокорная армия достигла родных берегов, он сделал вид, что этого позорного эпизода никогда не было.

Теперь же он сам командовал преданным, хорошо обеспеченным и уверенным в своих силах войском, успехи которого должны были компенсировать неудачу Дорсета. Первая возможность появилась на третью неделю осады Теруанyа. Отряд французских рыцарей попытался отбросить англичан от города. Пушки Генриха заставили французов отступить к деревне Гвингат, где их атаковали английские рыцари. Англичане потом похвалялись, что французы в панике растеряли свои шпоры, и эта короткая стычка в истории получила название «Сражение за шпоры». Французы действительно потерпели серьезное поражение. Они потеряли несколько знамен, много французских рыцарей было взято в плен. Среди них оказался и сам несравненный Баярд, который в знак победы англичан вручил свой меч удивленному английскому рыцарю. Не желая уступать в благородстве галантному Баярду, Генрих освободил его на следующий день после сражения.

Затем пришли и другие победы. Причем довольно быстро. Через несколько дней пал Теруанн. Генрих с триумфом въехал в город, а спустя короткое время передал его Максимилиану, по приказу которого здесь были разрушены все здания, кроме старой церкви. Турне продержался в осаде англичан только восемь дней. Этот трофей Генрих оставил для себя, решив на этом военную кампанию завершить. Он возвращался домой, взяв два города и захватив большое количество знатных французских пленников, за которых родственники должны были заплатить немалый выкуп, что могло существенно восполнить затраты на войну. Это был довольно выгодный и даже приятный поход — в перерывах между осадами городов Генрих на несколько недель останавливался, чтобы развлечься при дворе регентши Фландрии, а па обратном пути в Кале снова заехал туда. Самым важным тут было то, что этот поход создал Генриху репутацию воина, в которой тот сильно нуждался. Штандарты и шпоры французских рыцарей — для начала это было совсем неплохо. В следующий же раз корона па голове французского короля может и не удержаться.

Парадоксально, но самые убедительные победы англичан в 1513 году случились в отсутствие Генриха, под номинальным предводительством Екатерины. Отправляясь в июне на континент, он назначил ее регентшей, то есть главой своего правительства и оставшихся войск. Генрих знал, что его отъезд может вдохновить воинственных шотландцев на решительные действия, потому что уже в начале февраля лорд Дакр, охраняющий северную границу, предупредил Генриха, что король Шотландии Яков IV собирает силы для вторжения. Было известно, что шотландский король располагает современной осадной артиллерией; он едва не пострадал, когда в Эдинбургском замке при испытании взорвалась отлитая незадолго до этого пушка.

Во время осады Теруанна к Генриху прибыл Росс Геральд с вестью о новом осложнении обстановки на севере. Король тут же послал в Лондон епископа Дарэмского надзирать за организацией обороны северной границы, но главную ответственность возложил на Екатерину и наместника северных земель, лорд-казначея Суррея. Екатерина лично разработала большую часть плана обороны и усадила своих фрейлин шить знамена для рыцарских отрядов, которые формировались под командованием Суррея. Королева была очень умная и способная женщина, гордая тем, что ей довелось руководить военной кампанией. «Мое сердце очень расположено к этому», — писала она Генриху. 9 сентября вторгшиеся на территорию Англии шотландцы встретили войско Суррея на холмах под Флодденом и в течение трехчасового сражения были разбиты наголову. Бойня была ужасная. Предводители шотландского войска — графы, видные церковники и сам король, — сознавая, что безнадежно уступают англичанам, все же решили сражаться не на жизнь, а на смерть. К концу битвы все Флодденское поле было усеяно телами погибших; среди них был и король Яков, павший рядом со своим знаменем. Епископ Дарэмский наградил Суррея и его людей, приписав его триумф покровительству святого Гутберта, под чьим знаменем сражались воины епископа. Победа привела Екатерину в восторг. Вскоре супруг получил от нее подарок — военный трофей, окровавленную рубашку шотландского короля.

* * *

Через неделю после кровавой бойни при Флоддене Екатерина родила мертвого мальчика. Спустя год с небольшим она вновь родила мальчика, который умер через несколько дней. Отец Екатерины, терпение которого уже давно было на пределе, желая обеспечить жизнь будущим внукам, прислал в Англию своего лекаря и испанскую повивальную бабку. Как они пользовали королеву, нам неизвестно, но общие методы лечения бесплодия включали в себя питье мочи коз и овец, когда те находятся на сносях, а также лечение шейки матки паром, получаемым от медной лампы, который поступал в вагину через воронку. Народные средства лечения рекомендовали женщине носить травы с заклинаниями. Например, к руке привязывали семена щавеля с написанными па повязке магическими заклинаниями или молитвами. Пальцы и анус мертворожденного ребенка следовало подвешивать на поясе, надеваемом под одежду. Какие бы лечения ни предлагали лекари, Екатерина непременно добавляла к ним страстные молитвы Господу, чтобы он даровал ей сына. И Генрих, чья набожность была не столь ревностной, как у Екатерины, но не менее искренней, тоже молился, прося у Всевышнего долгожданного наследника.

Вся вина за потерю детей по привычке возлагалась на жену, но при желании Генрих мог обратить внимание на определенные ненормальности в этом плане и в его собственном роду. Из семерых детей короля Генриха VII (три мальчика и четыре девочки) трое умерли в младенчестве, а четвертый, принц Артур, едва дожил до юности. Конечно, младенцев в те времена теряли многие женщины, но Екатерина потеряла всех. А ей уже было в то время почти тридцать.

Беременность королевы в 1515 году по всем показателям проходила нормально. Роды ожидались на следующий год в феврале, и эта новость широко обсуждалась в дипломатических кругах. Новый король Франции Франциск I (Людовик XII к тому времени уже умер) чувствовал себя задетым тем, что Генрих пригласил его прислать представителя на крестины не лично, а через своего зятя, Суффолка. Франциск объявил, что не пошлет никого, и теперь уже оказался задетым Генрих. Венецианский посол Юстиниан, всегда заботившийся, чтобы между Генрихом и другими монархами сохранялись добрые отношения, в попытке смягчить обиду специально встречался с главным советником Генриха, Вулси.

Ребенок Екатерины был рожден на рассвете в понедельник, 18 февраля. На свет появилась девочка, но тут было не до разочарований — дитя не умерло немедленно, и то хорошо. Спустя три дня королевскую дочь окрестили в монастырской церкви близ дворца Гринвич. Для королевских крестин в церковь доставили серебряную купель. Крестные отец и мать были знатного рода, однако в остальном церемония была обычной. Грязную землю вначале покрыли толстым слоем гравия, а затем тростником; по обеим сторонам дорожки, по которой должна была двигаться процессия (от дворцовых ворот до самой церкви), устроили подмостки. Принцессу несла крестная мать. По причине холодной погоды младенец был так укутан, что никто из собравшихся не видел его лица. Перед церковной дверью специально возвели покрытый гобеленами деревянный низкий арочный вход. Под ним крестные родители остановились, после чего священник благословил девочку и дал ей имя. Она была наречена Марией в честь любимой сестры Генриха, прекрасной Розы Тюдоров[8].

По окончании первой части церемонии для продолжения ритуала процессия направилась в церковь, стены которой были задрапированы дорогими вышитыми тканями, украшенными жемчугом и драгоценными камнями. Знатные аристократы и пэры Англии торжественно прошли к высокому алтарю, где было собрано все необходимое для крещения: купель, тонкие восковые свечи, соль и елей. Над принцессой, которую в тот момент держала графиня Суррей, четыре рыцаря несли золотой королевский балдахин. Все ее восприемники и крестные родители были королевской крови или ранга герцога: тетя Генриха VIII, Екатерина Плантагенет, последняя из отпрысков Эдуарда IV; племянница Эдуарда IV, Маргарет Планта-генет, графиня Солсбери; дядя ребенка, супруг Розы Тюдоров, Чарльз Брэндон, герцог Суффолк, а также герцог и герцогиня Норфолк. Сразу же после крещения прошла церемония посвящения, или конфирмации. В заключение перед церковью собрались герольды и громко объявили титул Марии и ее звание:

Господь вдохнул добрую и долгую жизнь в истинно возвышешгую, истинно благородную и истинно непревзойденную принцессу Марию, принцессу Англии и дочь короля, нашего верховного повелителя.

Венецианский посол Юстиниан позднее поздравил отца новорожденной от имени венецианского дожа. «Будь это сын, — писал он дожу, — поздравления были бы более уместными». Дочь — другое дело. Спустя неделю после рождения Марии посол испросил у Генриха аудиенции и пожелал доброго здоровья ее величеству королеве и принцессе. Одновременно он намекнул, что дож был бы счастливее, если бы у его величества родился принц, добавив заранее заготовленную серию трогательных выражений в том смысле, что Генрих, наверное, и сам был бы больше удовлетворен появлением на свет сына, но следует примириться с непостижимой волей Господней. Генрих прервал его витиеватую речь замечанием, что поскольку он и королева еще молоды (в отношении Екатерины такое утверждение было явно сомнительным), то еще есть надежда.

— На сей раз Господь подарил нам дочь, но за ней, по его воле, последует и сын, — закончил король и тут же перешел к обсуждению вопросов, которые волновали венецианца, касающихся отношений Англии с Францией и «Священной Римской империей».

Мария Тюдор явилась в мир во время траура. Болевший некоторое время король Фердинанд в конце января умер. Это известие достигло Англии как раз перед родами Екатерины. До появления на свет Марии о смерти отца королеве не сообщали, а потом она безутешно горевала, что он так и не узнал о рождении принцессы. Екатерина отца не любила. Она не видела его двадцать лет, и он относился к ней скорее не как к дочери, а как к предмету купли-продажи. Но Екатерина была человеком долга и ко всему прочему его боялась. Кроме того, смерть Фердинанда разорвала ее связи с Испанией, которая воплощала светлую память о матери. Надо заметить, что последняя болезнь Фердинанда Испанского явилась событием в известной мере трагикомическим и хотя бы поэтому ее последствия глубокой скорби вызвать не могли. Несколько лет назад он вознамерился завести сына от своей второй жены, Жермены де Фуа. К тому времени ему было уже за шестьдесят, а подобная задача, понятное дело, требовала значительного напряжения сил. И вот, чтобы прибавить ему этих сил, супруга добавляла в пищу королю Фердинанду средство, усиливающее потенцию. От этого у него случались судороги и слабел рассудок. Прошло два года. Жермена по-прежнему была бездетной, а вот Фердинанд все слабел и слабел, не прекращая, однако, своего любимого занятия — охоты, мобилизуя для этого все оставшиеся силы. Наконец в январе 1516 года «он угас, — как написал гуманист Питер Мученик, — от охоты и супружества, а занятия эти для большинства мужчин в возрасте за шестьдесят являются фатальными».

Фердинанд был последним дедушкой Марии, которого она еще могла увидеть. Такой шанс существовал, по крайней мере теоретически. Второй дедушка и две бабушки давно умерли Но она никогда не забывала о своих предках. Ее испанские дедушка с бабушкой были самыми романтичными и самыми знаменитыми. Фердинанд, наследник средиземноморского Арагонского королевства, провел молодость рядом с отцом в сражениях гражданской войны против восставших каталонцев. В восемнадцать лет он женился на наследнице кастильского престола Изабелле и опять начал воевать, помогая ей прийти к власти. Хотя Фердинанд был весьма способным воином и правителем, всю жизнь ему было суждено пребывать в тени своей необыкновенной супруги. Воительница, победительница мавров, неутомимая правительница, покровительница культуры и науки (причем большую часть знаний она получила, занимаясь самостоятельно), Изабелла Кастильская обладала интеллектом феодального короля. Она воплощала в себе квинтэссенцию самых высокочтимых испанских идеалов, которые коротко можно определить как традиции крестоносцев. Ее брат, Генрих IV, умер, не оставив законных наследников. Изабелла отказалась признать права его племянника на престол и упорно сражалась с ним, пока не изгнала из страны. Ее брак с Фердинандом не давал последнему права управлять ее королевством. Она и после замужества оставалась независимой королевой и смело правила, подавляя мятежи, умиротворяя гордую кастильскую аристократию и занимаясь ежедневной рутиной. Когда Изабелла не воевала, то принимала посланников, заседала в Совете, с утра до вечера решая вопросы войны и мира, а большую часть ночи проводила, диктуя секретарям. Хотя ее никогда не обучали управлению государством, со своими обязанностями она справлялась великолепно. Правда, ее латинский был не лишен недостатков, и в свободное время она его упорно совершенствовала. Особо глубокими познаниями Изабелла отнюдь не обладала, однако ученость очень уважала и всегда была готова ее поддержать. Например, купила много рукописей в дар монастырской библиотеке в Толедо.

Возможно, для самой Изабеллы эта благотворительность и представлялась важной, однако ее окружение практически не придавало этому значения, потому что для них она прежде всего была воительницей в доспехах, победительницей мавров. Начиная со средневековья христианские королевства Испании вели непрерывную борьбу с засильем мавров на Пиренейском полуострове, и постепенно ими были отвоеваны почти все земли. На долю Изабеллы осталась только Гранада. Десять лет осад и штурмов под знаменем королевы — с единственным перерывом на роды четвертого ребенка, Екатерины, — наконец закончились в 1492 году падением Гранады. Образовав брачный союз, «католические короли» (так назвали Фердинанда и Изабеллу) создали единую Испанию, причем полностью католическую. Здесь нужно только добавить, что оба они были весьма склонны к фундаментализму. Именно Фердинанд и Изабелла, чтобы сокрушить ересь, породили инквизицию и изгнали евреев.

В последние годы жизни Изабелла превратилась из легендарной героини в меланхоличную затворницу. Она стала медлительной и угрюмой. Часто плакала, то ли от избытка религиозных чувств, то ли из-за супружеской неверности Фердинанда. Поверх грубой монашеской одежды послушницы Третьего Ордена францисканцев она теперь надевала только черные одеяния. Из четырех ее дочерей старшая умерла, младшая была далеко в Англии, третья — в Португалии. Четвертой дочери, Иоанне, самой красивой и одухотворенной, вскоре было суждено сойти с ума.

Дедушка Марии по отцу, Генрих VII, разговаривая с Фердинандом и Изабеллой, в знак уважения никогда не забывал касаться рукой шляпы. После женитьбы Артура па Екатерине он любил повторять, что он и его супруга теперь стали с Фердинандом и Изабеллой «братом и сестрой», а в присутствии испанского посла торжественно поклялся, положив руку на сердце: «Если я услышу от любого из приближенных какие-то слова против католических королей, то всем сердцем ручаюсь — больше такого человека никогда уважать не буду». Маловероятно, чтобы в своем неимоверном восхищении Фердинандом и Изабеллой Генрих был совершенно искренним, но, будучи королем-выскочкой, к тому же из маленькой страны, он остро чувствовал разницу в положении.

Когда в 1485 году Генрих завладел английским престолом, на нем еще сохранялось клеймо отверженного — ведь совсем недавно он был лишен всех титулов и земель. На корону Генрих претендовал благодаря династической линии, идущей от матери, но у него не было ни денег, ни поддержки. Изгнанный на континент узурпатором, Генрих (ему тогда было двадцать восемь лет) долго собирал силы для сражения с королем Ричардом III, которое наконец состоялось при Босвор-те. Справедливость как будто бы восторжествовала, Генрих был коронован, и парламент объявил, что все, кто воевал против него при Босворте, предатели, но все равно его положение было пока ненадежным. Чтобы сохранить титул, нужно было победить главную угрозу, исходящую от Перкина Уор-бека[9], который осаждал большинство правителей Европы, утверждая, что он младший из двух умерщвленных сыновей Эдуарда IV, и сокрушить меньшую, исходящую от ирландского претендента на престол, Ламберта Симнела, который называл себя Эдуардом VI. Необходимо было также ухитриться уцелеть среди разнообразных интриг, какие плели разного рода заговорщики. Они дошли до того, что наносили на стены коридоров дворца мазь, полученную от римского астролога, что должно было привести к неминуемой смерти короля «от руки тех, кто его больше всего любит». И помимо всего прочего, в Англии необходимо было создать новый образ монархии.

Вот к этому Генрих был вполне готов. Он был пригож, статен, с выражением вдохновенной уверенности на лице. У него был бесценный дар — умение завоевывать сердца воинов, советников и простых людей, которые, чтобы увидеть его выезд, толпами собирались на улицах и залезали на крыши домов. «Вид у него веселый и бравый, волосы рыжие, сияют, как золото, а серые глаза живые и светятся» — так написал о нем хронист Холл в день битвы при Босворте. А когда он скакал через Йорк вскоре после коронации, «огромная толпа жителей», радуясь его восхождению на престол, осыпала своего любимца лепешками и засахаренными фруктами, крича: «Король Генрих! Король Генрих! Боже, храни нашего прекрасного короля!» Новый образ монарха, как его представлял себе Генрих, должен был основываться на символах королевской власти и великолепии облика. На убранство и наряды для коронации потратили свыше полутора тысяч фунтов. В течение трех педель двадцать один портной и пятнадцать скорняков не покладая рук работали, создавая наряды для рыцарей и оруженосцев. Генрих образовал свою личную гвардию лучников и завел при дворе изысканные церемонии по примеру тех, что наблюдал во Франции. К концу правления он создал наконец видимость порядка и крепкой руки, завещая сыну все это хранить наряду с полной казной. За умелое правление, популярность в народе и личную смелость его прозвали «чудом среди мудрецов».

Супруга Генриха VII, Елизавета Йоркская, вела строгую жизнь средневековой королевы, исправно вынашивая детей. Ее знатность (она была дочерью Эдуарда IV) играла существенную роль в деле повышения престижа супруга. На церемонию коронации она ехала в паланкине, отделанном золотой парчой, в богатом наряде и с драгоценной диадемой, увенчивающей «прекрасные рыжие волосы, спадающие сзади на спи-ну». Правда, потом почти сразу же она выбрала для себя девиз «Смирение и послушание», удалившись в добровольное заточение королевских покоев. Двое ее детей умерли в младенчестве, а при родах последнего ребенка — крошечной, слабенькой принцессы, которой суждено было прожить меньше года, — королева умерла сама.

Из всех детей Генриха VII и Елизаветы.Йоркской самым крепким оказался второй мальчик, которого в детстве прозвали принц Хэл. Когда этому круглолицему румяному ребенку был всего год от роду, он уже имел титулы Правителя Пяти портов[10] и Коменданта Дуврского замка, а в три года принц Хэл был произведен в рыцари Бани и кавалеры ордена Подвязки. К четырем годам он уже мог достаточно уверенно сидеть в седле, чтобы проскакать на коне до Вестминстерского аббатства, где его произвели в герцоги Йоркские, как раз в то время, когда Перкин Уорбек, претендовавший на этот же титул, готовил свой мятеж. Эразм Роттердамский, видевший юного принца в возрасте восьми лет, признавал, что этот мальчик достоин быть королем, и считал, что у него большое будущее. Но Генрих был младшим сыном и потому наследником не являлся. В каком-то смысле это было для пего даже хорошо, потому что он с младенчества не испытывал того морального гнета, которому всегда подвергается наследный принц, однако судьба распорядилась иначе. Старший брат умер, когда Генриху исполнилось десять с половиной лет, и все резко изменилось. Генрих стал принцем Уэльским. С этого момента он начинает овладевать рыцарскими навыками и готовится стать королем. В шестнадцать лет принц Хэл уже перерос отца, а «конечности у него, — как писали современники, — были гигантских размеров». Испанский посол утверждал, что «принц Уэльский был самым красивым юношей во всем мире». А другой наблюдатель писал о нем так: «Из всех принцев приятной наружности Генриха следовало бы поставить на первое место». Люди, любившие Генриха VII, обожали и его сына. Сочинялись баллады (в те времена они были очень популярны), повествовавшие о том, как принц Хэл, нарядившись в скромную одежду, отправлялся искать компании простых людей; конечно, его сразу же узнавали, воздавали всяческие почести, а затем он, окруженный верными подданными, торжественно возвращался во дворец. Крепкий мальчик стал энергичным, живым и привлекательным юношей. Он подавал большие надежды на то, чтобы стать незаурядным королем.

Сестры Генрика — тетки Марии — были разительно не похожи одна на другую. Маргарет (она была на два года старше Генриха) отличалась завидным здоровьем и острым умом. Отец выдал ее за Якова IV Шотландского, когда девочке едва исполнилось четырнадцать лет. Якову было двадцать восемь, и он не пропускал пи одну хорошенькую женщину, с которыми не очень церемонился. (Во время переговоров по поводу его женитьбы на Маргарет Тюдор его любовница, прекрасная леди Маргарет Драммонд, умерла при невыясненных обстоятельствах.) Маргарет с трудом смирилась со своим замужеством. Скучая по дому и унижаемая мужем, она писала жалобные письма отцу в Англию. Гибель Якова IV в битве при Флоддене освободила ее от этого тягостного брака, но во время ее второго замужества, за графом Энгюсом, конфликт между Англией и Шотландией усугубился и в конце концов привел к гражданской войне. К этому времени Маргарет, став женщиной независимой, превратилась в дородную матрону внушительных размеров. В придачу к супругу, графу Энгюсу, она постоянно имела несколько любовников, один из которых, лорд-канцлер Генрих Стюарт, впоследствии стал ее третьим мужем.

Если Маргарет в личной жизни, по крайней мере поначалу, очень не везло, то младшая сестра Генриха, Мария, наверное, была в семье самой счастливой женщиной. Ее портреты подтверждают единодушное мнение современников о необыкновенной красоте Марии: высокий лоб и правильные, утонченные черты лица, великолепная фигура. Правда, она была несколько бледновата, но это ее не портило. В отличие от Генриха глаза и волосы у Марии были темные. Девочкой она была послушной и с приятным, легким характером, однако волю имела сильную, а сознание того, что она является одной из самых привлекательных принцесс в Европе, придавало ей уверенности. Мария согласилась выйти за престарелого французского короля Людовика XII (после того как была расторгнута заключенная ранее помолвка с Карлом Кастильским, будущим Карлом V), но поставила условие, что следующим ее мужем будет тот, кого она выберет сама. Было хорошо известно, что выбор Марии падет на Чарльза Брэндона, близкого друга Генриха, и, когда вскоре после свадьбы Людовик Умер, утешить вдову во Францию послали именно Брэндона. Там они с Марией тайно обвенчались. Узнав об этом, Генрих пришел в ярость, но он слишком любил их обоих, и Марию, и Брэпдона, и потому позволил им вернуться ко двору. Однако в качестве компенсации он завладел золотой и серебряной посудой Марии и ее драгоценностями, а также потребовал вернуть расходы на приданое, которое она получила, выходя замуж за французского короля. Чуть ли не до самой смерти ей пришлось выплачивать в казну огромный долг — по тысяче фунтов в год.

Английские и испанские предки Марии Тюдор (как мужчины, так и женщины) были в избытке наделены инициативой, смелостью, воинственностью и независимостью. Кое-что из этого досталось и ей. Несмотря на то что Мария воспитывалась как англичанка, в ее характере было много испанского, чем она, несомненно, гордилась. Это случилось, видимо, потому, что в раннем детстве ее воспитывала мать, на которую Англия так и не оказала серьезного влияния и которая всю жизнь молилась только по-испански. В личности и духовном облике Марии можно было обнаружить и черты ее бабушки Изабеллы. Она унаследовала ее целеустремленность, храбрость, работоспособность, как и ее склонность к меланхолии. У Марии также было что-то от религиозного фанатизма Изабеллы, стремления очистить веру от еретической скверны, но в этом смысле их не стоит даже сравнивать, потому что обстановка, в которой выросла Мария, очень сильно отличалась от Испании XV века. Возможно, если бы Мария жила среди рыцарской куртуазности и законов чести, набожности и религиозного идеализма средневековой Испании, она бы подобно бабушке стала выдающейся героиней своего времени, но в гнилостном климате предательства, шатаний и религиозных потрясений Англии периода правления Тюдоров на ее пути были такие препятствия, которые не смогла бы преодолеть даже Изабелла.

ГЛАВА 3

Господь, людское горе утоли,

В счастливый край детей своих пошли,

Час смерти и несчастья отдали…

Зимой 1517 года, в середине января, в Лондоне случился сильный мороз. Все улицы были обледенелыми, а на Темзе образовался толстый лед. Мужчины, чтобы добраться во дворец, могли не переплывать реку на лодках, как обычно, а переходить из Лондона в Вестминстер пешком. Потом, видя, что лед на реке достаточно крепкий, и все остальные горожане протоптали по нему дорожку, вернее, большую дорогу. В феврале погода не улучшилась. Юстиниан, которому нужно было поехать в Гринвич на аудиенцию к королю, жаловался, что переплыть реку на лодке пока все еще невозможно и что «эта опасная дорога по льду» делает путешествие весьма рискованным. Морозы наступили после большой засухи. С сентября по май на всем юго-западе Англии не пролилось ни капли дождя. Сочные зеленые луга стали коричневыми, небольшие ручейки высохли, и крестьянам приходилось гнать свой скот на водопой за три-четыре мили. И вскоре после первого долгожданного дождя по Лондону распространилась потница.

С точки зрения наших теперешних понятий потница — это скорее всего особая форма гриппа с осложнением на легкие. Она поражала своих жертв «обильной потливостью, от них начинало смердеть, а лицо и все тело становились крас-ными; и была постоянная жажда, сопровождаемая сильным жаром и головной болью». На голове и теле появлялась сыпь, иногда в виде обширных струпьев. Больной умирал прежде, чем осознавал, что следует обратиться к лекарю. Эта безжалостная внезапность смерти от потницы ужасала тех, кто пока еще оставался здоровым. Люди падали на улицах, во время работы, в церкви, некоторые успевали добрести до дома, чтобы рухнуть бездыханными там. Внимательно изучивший болезнь лекарь писал, что она убивала «некоторых в тот момент, когда они открывали окно, других, когда те играли с детьми у дома; одних болезнь уничтожала часа за два, другим хватало и часа… Кое к кому смерть приходила во сие, к иным в момент пробуждения, одни умирали в веселье, другие в заботе, некоторые голодные, а иные сытые, некоторые занятые, другие же праздные; в одном доме иногда погибали трое, иной раз пятеро и больше, а порой и все». Часто не было времени ни составить завещание, ни послать за священником, а ведь тех, кто умер без завещания или без соборования, на освященной земле хоронить запрещалось.

Все, кто смог, из города сразу же сбежали, но большинство осталось — чтобы похоронить своих мертвых, сторожить имущество и зарабатывать на жизнь. А вскоре и бежать-то стало некуда, потому что зараза распространилась повсюду. В середине лета лондонцы начали привыкать к смерти — к заколоченным дверям и окнам, самозваным лекарям, продающим на улицах снадобья и профилактические средства, и к панике, которая охватывала людей, когда прохожий со стоном хватался за голову и на заплетающихся ногах тащился умирать. Французский посол в Лондоне писал домой, что при появлении заболевшего любая улица мгновенно пустела; «при малейшем признаке опасности они разлетались, как мухи». Летом 1517 года умерло десять тысяч человек. Это был кошмар, сравнимый с ужасами средневековой чумы. А многие считали, что чума лучше, потому что по крайней мере как-то предупреждала свои жертвы и позволяла им задержаться на этом свете хотя бы на несколько дней, а иногда и недель. Народ прозвал потницу Христово наказание, или Кара Господня. В ходу был черный юмор по поводу тех, кто «веселился за обедом и умер за ужином». Люди пили профилактические снадобья, которые присылали друзья и знакомые, чьи усадьбы избежали заразы, и при погребальных звуках колокола бормотали молитвы.

Эпидемия потницы 1517 года не была первой. Эта же самая загадочная болезнь прокатилась по Южной Англии летом 1485 года и вновь появилась в 1508 году. Говорили, что гнев Божий навлекло суровое правление Генриха VII. И вот эпидемия возвратилась уже во время правления его сына. Стало казаться, что, пока в стране будут править Тюдоры, эта зараза ее не оставит. Очень скоро появилось огромное количество укрепляющих средств, методов лечения и предупреждения болезни. Одно лекарство было составлено из цикория, осота, календулы, листьев пролески и паслена, другое требовало «смешать три большие ложки слюны дракона с половиной ложки измельченного рога единорога» или режущего плавника меч-рыбы, который в Англии, как и рог единорога, благоговейно почитался. Ходили слухи, что в это смертоносное лето последнее снадобье спасло жизнь лорду Дарси и тридцати его домочадцам; никто из них не заболел, хотя все они подвергались воздействию заразы. Третье профилакти. ческое снадобье называлось «философским яйцом» и изготовлялось из сырых яиц. Извлекали белок, смешивали с измельченной скорлупой, а затем с шафраном, семенами горчицы и пряностями. К этому, разумеется, добавляли порошок из рога единорога. Этот лекарственный состав мог храниться в стеклянных сосудах двадцать или тридцать лет, и со временем его качество только улучшалось.

Ну и конечно, самое основательное лечение и самые серьезные лекарства от потницы принадлежали самому королю. Возможно, из-за своего маниакального страха перед болезнями вообще и данной эпидемией в частности Генрих стал любителем-фармацевтом. Ему нравилось посылать родственникам и приближенным лекарства от всех болезней. Первая стадия королевского лечения была профилактической и изготовлялась из руты (король называл ее «корнем силы»), смешанной с бузиной, листьями шиповника и имбиря. Все это рекомендовалось залить белым вином и девять дней подряд пить в малых количествах, но снадобье держать «Божьей милостью готовым круглый год». Если же потница все-таки поразила вас прежде, чем наступил девятый день лечения, то следовало пить микстуру, составленную из экстракта скабиозы, буковицы и кварты[11] патоки. Если, несмотря на это, болезнь все же достигла критической стадии и появилась сыпь, то в этом случае ингредиенты, входящие в первое снадобье, следовало нанести на кожу и заклеить пластырем. После чего можно было быть уверенным, что «все яды из тела будут изгнаны» и здоровье возвратится.

Впрочем, лекарства Генриха не помогли избежать заразы его домочадцам. Секретарь-латинист короля, Аммониус, умер за день до переезда в загородный дом, куда не распространилась эпидемия потницы. Во дворце Вулси умерло много слуг, а он сам едва избежал смерти. Заболели епископ Винчестерский, посол Юстиниан и его сын. А когда один за другим начали умирать пажи, ночевавшие в апартаментах Генриха, король в панике распустил двор. Сам же с Екатериной, маленькой Марией, тремя доверенными приближенными и любимым органистом, Дионисом Мемо, отправился переждать эпидемию «в удаленное и тихое жилище». Но инфекция гналась за ним по пятам. Вести о смерти от потницы заставляли его бежать от гибельной эпидемии, переезжая из одного загородного дворца в другой. Его придворные в надежде избежать опасности тоже переезжали с места на место, однако к весне 1518 года королевские пажи снова начали умирать. Потница вновь набрала силу, причем смертность возросла неимоверно, потому что на этот раз ее сопровождали корь и оспа. Теперь каждому мужчине и каждой женщине, потерявшим в эпидемии родственника или слугу, запрещалось выходить из дома без белого посоха, который символизировал заразу. Кроме того, они должны были над дверью своего дома повесить пучок соломы, предупреждающий людей, чтобы они держались от этого места подальше.

Разумеется, эти примитивные меры по созданию карантина сдержать инфекцию не могли, потому что пища и вода горожан кишели микробами и вообще тогдашние условия жизни, выражаясь современным языком, были абсолютно антисанитарными. В начале XVI века Лондон был городом средних размеров, сильно перенаселенным, с большим количеством трущоб. Каждое новое десятилетие в столицу переезжали тысячи разорившихся крестьян. Они селились в пригородах, в ветхих домах и существенно увеличивали потребности города в питьевой воде; воду со времен средневековья лондонцы брали из старинных каменных резервуаров, которые каждый год с соблюдением определенного ритуала проверял сам лорд-мэр. Однако по мере роста населения Лондона жители окраин были вынуждены покупать воду у профессиональных водовозов, число которых постоянно увеличивалось. Они продавали воду в емкостях вместимостью в три галлона[12]. Этого было достаточно для питья, приготовления пищи и, может быть, еще для полоскания ночных горшков. О влажной уборке и мытье не было и речи, это было роскошью даже в больших богатых домах. Блохи и вши были распространены повсеместно — в деревянных частях зданий, полах, постелях и платяных шкафах. В продуктовых складах и складах одежды (особенно шерстяной) водились разнообразные насекомые. Каждую весну город подвергался нашествию пауков, а каждое лето его одолевали мухи. Чтобы помыться, существовали общественные бани (являвшиеся также борделями), а особо привередливые время от времени мылись в деревянных бадьях, которые ставили дома перед камином. Одежда была по-настоящему чистой только новая, особенно у бывших крестьян, которые, переехав в Лондон, продолжали стирать белье так, как это делали всегда, то есть с помощью коровьего навоза, цикуты, крапивы и обмылков, и их выстиранная одежда смердела хуже, чем грязная. Бедному люду одежды вообще всегда недоставало, поэтому нищим потница была на руку — можно было воспользоваться платьем и обувью умерших.

Если в домах лондонцев эпохи Тюдоров отсутствовала элементарная гигиена, то улицы города, все сплошь немощеные и изрытые колеями, были настоящими клоаками. В сырую погоду (особенно весной и осенью) там было по колено грязи, а в сушь стояла пыль столбом. Ко всему прочему они были полны всевозможными помоями, мусором и экскрементами. Сор, пищевые отходы и жидкость из красильных чанов смешивались здесь с тем, что оставляли лошади, собаки и домашняя птица. Каждое утро жильцы опорожняли ночные горшки прямо из выходящих на улицу парадных дверей домов либо из окон над ними. Когда груды отходов вырастали до неимоверных пределов, их сгребали в кучу на углах улиц и время от времени сваливали в реку или вдоль тракта, ведущего из города, но не прежде, чем они становились немыслимо зловонными. Крепкие и устойчивые пахучие парфюмерные средства были созданы в том числе и для того, чтобы заглушить смрад улиц и возвести приятно пахнущий барьер между владельцем такого средства и окружающей средой. Утонченнный Вулси никогда не покидал дворца без флакона с ароматическими шариками, который постоянно прикладывал к носу.

Разумеется, такие условия некоторым не правились, особенно тем, которые считали, что грязь способствует распространению болезней. Среди этих некоторых был и король. Он пытался сделать так, чтобы место, где жил он сам, и особенно где находилась его дочь, было чистым, по для своих подданных подобных условий он, конечно, создать не мог. Самым известным противником антисанитарного английского образа жизни был знаменитый голландский гуманист Эразм Роттердамский. В письмах друзьям он осторожно замечал, что английские дома построены так, чтобы в них была тяга (для каминов и очагов), но там катастрофически не хватает свежего воздуха и солнца. «Улицы, — говорил он, — должны быть очищепы от грязи и нечистот, а что еще важнее — им бы следовало отказаться от неряшливого обычая устилать глиняный пол в домах тростником, на котором собираются остатки пищи, пролитый эль и кости». «Тростник — писал Эразм, — меняют, только когда он начинает нестерпимо вонять, но то, что под ним, накрепко прилипает к полу и сохраняется там десятилетиями. Это плевки, рвота и собачьи выделения». Он писал и о других обычаях, исходя из того, что они способствуют распространению болезней: переполненные, плохо проветриваемые гостиницы, редко меняемое постельное белье, общие чашки для питья и пристрастие англичан целоваться друг с другом при встречах. Суждения Эразма были встречены с определенной симпатией, но и с известной иронией. «Он слишком далеко зашел, — считали некоторые. — Подумать только, он говорит, что распространению заразы способствуют даже такие освященные веками религиозные обряды, как исповедь, использование для крестин общественных купелей и паломничество к дальним гробницам! А кроме того, его ипохондрия общеизвестна; на предмет своего здоровья он переписывается с большим количеством докторов, посылая им ежедневные отчеты о состоянии своей мочи».

Большинство людей болезни связывали не с антисанитарными условиями жизни, а божественным Провидением. На каждого лекаря, который пытался исцелить пораженных потницей кровопусканием из вен или помещая больных (обычно с летальным исходом) в жарко натопленную комнату, завернув в одеяла, приходилась дюжина самозванцев. Был издан специальный акт парламента, в котором выражалось недовольство тем, что повсюду развелось «огромное множество шарлатанов», включая «кузнецов, ткачей и женщин», которые, «не боясь навлечь на себя гнев Божий», берутся лечить разными хитроумными способами, в том числе используя колдовские ритуалы и черную магию и давая больным лекарства сомнительного свойства. Эти самозваные лекари в качестве заклинаний часто использовали церковные молитвы и оперировали священными догматами, взывая к Христову распятию, его «сакральным именам» — Иисус из Назарета, Царь Иудейский, — христианскому мистическому знаку в виде греческой буквы «тау» и даже осмеливались оценивать точные «размеры» (скорее всего рост) Марии и Иисуса. При произнесении одного из подобного рода предупреждающих заклинаний лекарь читал Отче наш и Аве Мария сначала в правое ухо пациента, затем в левое, потом по очереди в обе подмышечные впадины, затем в заднюю часть бедер и, наконец, в область сердца. Считалось также, что магическим исцеляющим свойством обладают произнесенные в обратном порядке библейские или каббалистические слова, особенно если они написаны определенным образом. «Напиши эти слова на листе лавра» — и сразу же начнется таинство прекращения лихорадки. «Исма-ил, Исмаил, Исмаил, заклинаю тебя ангелами, чтобы ты вылечил этого человека». Вписывали имя страждущего и клали лист ему под голову. Если к тому же это сопровождалось еще и диетой, состоящей из салата-латука и размолотых и смешанных с элем зерен злаков, то должна была пройти любая лихорадка, даже ужасный жар от Кары Господней.

В основе всего этого оккультного знахарства лежало фундаментальное представление о том, что жизнь человеческая определяется Провидением. Люди эпохи Тюдоров воспринимали такую напасть, как потница (так же, впрочем, как и неурожай, и массовый падеж скота) как часть обширного, неведомого человеческому разуму замысла. Автором этого замысла, разумеется, был Бог, а раз так, то, хотя появление потницы, конечно, никто не приветствовал, но все же любой мог «утешиться» тем, что напасть ниспослана высшими силами не просто так, а с определенной целью.

Впрочем, логика этих высших сил была какой-то странной. Дело в том, что потница поражала сильнее всего именно тех, кто, казалось бы, должен был быть больше всего от нее защищен. Лихоманка забирала «юных и красивых», а также «полных жизни мужчин среднего возраста». Как это ни парадоксально, по шанс выжить имели беднейшие и слабейшие из всех. Детей, женщин в возрасте материнства, а также чрезвычайно худых мужчин, в особенности занимающихся физическим трудом, болезнь либо вообще обходила, либо, если они и заболевали, то быстро проходили кризисную фазу и в конце концов выздоравливали. А вот состоятельные мужчины среднего возраста гибли в больших количествах.

Тот факт, что жертвами коварной болезни в первую очередь становились самые богатые и привилегированные члены общества (те, кто лучше всех питался), нарушал общепринятую веру в порядок вещей. Он возбуждал лишающие спокойствия размышления о том, что, вполне возможно, победа порядка над хаосом (благодаря Божьей воле) не такая уж основательная и что будущее непредсказуемо и таит в себе много неожиданного. Людей XVI века терзал подспудный страх, что весь заведенный порядок может внезапно рухнуть. Во время второй волны потницы этот страх среди англичан обострился еще сильнее. Но зимой 1518 года, с приходом холодов, эпидемия стихла и, к всеобщему безмерному облегчению, весной не возобновилась.

* * *

Именно среди этой паники, когда королевские резиденции сменяли одна другую, принцесса Мария и провела первые месяцы жизни. Вначале уход за ней был поручен кормилице, Екатерине Поул, невестке графини Солсбери. Позднее Екатерину Поул сменила леди Маргарет Брайан с титулом леди-наставница. В подчинении у леди Брайан была небольшая группа слуг: четыре няньки (Марджери Паркер, Анна Брайт, Эллен Хаттон и Марджери Кузен), прачка, Эвис Вуд, а также капеллан и постельничий, сэр Генри Роут. Принцесса имела и штат придворных, возглавляемый графиней Солсбери, который включал постельничего, казначея и камеристку. Все были одеты в костюмы цветов Марии, то есть голубое и зеленое. Впрочем, когда к дворцу начала подступать эпидемия, эти формальности были забыты. Король с семьей и несколькими приближенными пустился в бегство от потницы. О лондонских резиденциях — покоях в Тауэре и великолепном замке Бейнард на Темз-стрит — не могло быть и речи. Любимая резиденция короля — дворец из красного кирпича в Гринвиче на берегу Темзы с прекрасными лужайками и цветущим садом — слишком близко располагалась к центру города, чтобы во время эпидемии можно было чувствовать себя в безопасности. Вначале Генрих принял решение поселиться в королевских апартаментах, расположенных в башне Ричмондского замка в графстве Суррей, но очень скоро пришла весть, что в соседней деревне начался мор от потницы. Через час король был снова в пути. Пришлось расположиться в великолепном средневековом замке в Виндзоре, хотя он Генриху решительно не нравился. Ему в нем было тесно до клаустрофобии, к тому же обстановка здесь была слишком уж аскетической. Королю нравилось, когда дворец расположен в большом парке и чтобы поблизости обязательно была река. Как, например, в Гринвиче, где он имел возможность прогуляться до доков, чтобы проинспектировать корабли и поговорить с моряками и комендорами. В Виндзоре же имелся небольшой двор с часовней Гарт, где находились склепы и памятники рыцарям ордена Подвязки, а также военные реликвии королей династии Плантагенетов. Чем дальше в глубь страны, тем королевские резиденции становились меньше, а в некоторых случаях здания были довольно обветшалыми. Например, Эйлам в Кенте мог вместить существенно меньше домочадцев, а поместье Вудсток в Оксфордшире, построенное еще в норманнские времена для летней охоты короля и свиданий, было тесным и неказистым и для того, чтобы находиться там долгое время, не годилось.

К осени 1518 года, когда Марии исполнилось два с половиной года, двор начал возвращаться к своей обычной жизни. Конечно, по-прежнему имели место периодические «переезды» из одного дворца в другой. Королевская семья жила полукочевой жизнью и редко проводила больше нескольких недель в каком-нибудь одном дворце, но при нормальном ходе вещей смена резиденции планировалась заранее и проходила по заведенному порядку. Вот к этому порядку двор Генриха теперь и вернулся.

Марии в это время было суждено в первый раз сыграть важную роль в государственных делах. Отношения между Англией и Францией были, как всегда, напряженными. Именно для ослабления этой напряженности Генрих и решил использовать свою дочь. Незадолго до того вступившему на французский престол королю Франциску I не терпелось доказать свою силу и силу Франции. Было ясно, что удовлетворить его сможет либо война, либо по-настоящему дружеский, скорее даже братский жест со стороны Генриха. У Франциска имелся сын, у Генриха — дочь, так что очевидной альтернативой войне был брачный союз.

Переговоры завершились к сентябрю 1518 года. Договор о всеобъемлющем мире, связывающий Англию и Францию, должен был быть скреплен браком дофина и апглийской принцессы, который состоится, как только дофину исполнится четырнадцать лет. Среди условий, касающихся приданого принцессы, была записана одна весьма существенная оговорка: если у Генриха так и не появится сын, то корону наследует Мария. Это самое первое по времени установление ее прав на престол. При тогдашних переговорах это условие было чисто формальным и несущественным. Генрих пока еще возлагал большие надежды на появление сына — Екатерина снова была беременна и почти что на сносях, — да и в любом случае в те времена казалось немыслимым, чтобы женщина по праву наследования стала королевой Англии. Но, как мы знаем, именно эта, тогда весьма маловероятная возможность и оказалась реализованной.

В середине сентября в Англию для подписания договора прибыли посланники французского двора. Это была довольно живописная процессия. Французы в шелковых камзолах верхом на конях скакали по Лондону, окруженные гвардией французского короля, целиком состоящей из шотландцев, и в сопровождении хозяев, английских вельмож, и стражи. Всего кавалькада насчитывала четырнадцать сотен всадников. В последующие дни на каждой из церемоний и во время пиршеств французы потрясали английских придворных, появляясь всякий раз в новых шелковых одеяниях с какими-то чудными прорезями. Казалось, кошельки посланников были столь же неисчерпаемы, как и их гардеробы. Они играли только по-крупному, причем ни один дворцовый прием не завершался без игры в карты или кости, которые так любил король. На щедром пиру в честь подписания мирного договора, устроенном Вулси, самым могущественным человеком в Англии после короля (теперь он уже был кардиналом и папским легатом), сразу же после трапезы на стол были выставлены золотые кувшины, полные дукатов, и кости. После полуночи, когда большинство гостей разошлись, Генрих остался «с некоторыми французами, решившимися играть по-крупному».

Соглашение о договоре было подкреплено торжественными клятвами с обеих сторон у главного престола собора Святого Павла. Затем прошла церемония помолвки, которая состоялась в восемь утра 5 октября в большом зале Гринвичского замка. Епископ Дарэмский произнес длинную торжественную речь во славу предстоящего высочайшего брака. С момента приезда французских гостей это была по крайней мере третья речь такого рода. Генрих стоял у своего тропа, с одной стороны — Екатерина, а с другой — его сестра Мария, кардинал Вулси и еще один папский легат, кардинал Кампед-жио. Рядом с Екатериной находилась нянька Марии, держа на руках принцессу. На Марии было одеяние из золотой парчи, а на золотистых кудрях украшенная драгоценностями бархатная шапочка. Для своего возраста она была некрупным ребенком, худенькая, с унаследованной от отца нежной кожей и светлыми глазами. В общем, симпатичный ребенок с правильными чертами лица и приятным румянцем. Во время длинной церемонии она улыбалась и вела себя спокойно, тем самым подтверждая горделивое утверждение Генриха, что его дочь «никогда не плачет». Когда епископ закончил, посланники попросили Генриха и Екатерину дать согласие на брак, а от имени дофина такое согласие дал французский адмирал Бонниве. Затем Вулси надел на безымянный пальчик принцессы крошечное колечко. Играя роль отсутствующего жениха, адмирал поправил колечко, укрепив его на пальчике, на чем торжественный ритуал закончился, и все присутствующие двинулись в великолепно украшенную часовню, где была отслужена торжественная месса. Празднества завершил еще один пышный пир, а танцы в этот вечер продолжались до трех утра, в то время как невеста уже давно спала в своей кроватке.

Визит французских посланников в Англию был первой частью церемонии подписания мирного договора и помолвки. Второй акт этого действа должен был состояться в Париже, где английским посланникам предстояло подписать договор и повторить ритуал помолвки «по доверенности принцессы». В Париж английская делегация прибыла в начале декабря, а через несколько дней король дал им торжественную аудиенцию. Он принял их в большом тронном зале, высокие потолки которого были украшены французскими лилиями, а стены увешаны гобеленами. Половину зала занимала площадка, приподнятая над полом на несколько футов. На этой площадке была установлена другая, в самом конце которой стоял трон — кресло, покрытое золотой парчой, под балдахином тоже из золотой парчи. На троне сидел король Франциск, одетый в роскошное одеяние из серебряной парчи, вышитое цветами и украшенное перьями испанской цапли. Его ноги покоились на парчовой золотой подушечке, а балдахин над троном был изготовлен из украшенного лилиями фиолетового бархата. На помосте, ниже короля, стояли несколько рядов вельмож и служителей церкви самого высокого ранга, а также папский нунций и иностранные послы при французском дворе. В отдалении, слева от короля, на нижней площадке, находились королева Клод и матушка короля, Луиза Савойская, с придворными дамами, спрятанные от присутствующих за ширмами.

Английские посланники, надевшие по этому торжественному случаю свои самые богатые камзолы, золотые цепи и усыпанные драгоценностями пояса, были препровождены в тронный зал в сопровождении двухсот дворян, несущих боевые топоры. Посланники взошли по ступеням на первую площадку и низко поклонились королю. Франциск, застывший в величественной позе, любезно улыбнулся, а затем поднялся с трона и спустился к ним. Приветствуя посланников, он назвал каждого по имени, они же вручили королю верительные грамоты, а затем обе стороны обменялись теплыми речами. В конце аудиенции Франциск снова поднялся с трона, чтобы обнять каждого из гостей по очереди, точно так же, как двумя месяцами ранее Генрих обнимал французских посланников в Лондоне.

Через несколько дней в соборе Нотр-Дам была отслужена торжественная месса, где обе стороны поклялись свято соблюдать заключенный договор. Затем прошла церемония помолвки, на которой своего сына представляли Франциск и Клод, а принцессу Марию — граф Вустер. Франциск изо всех сил старался предстать перед английскими гостями, с одной стороны, величественным монархом, а с другой — радушным и приветливым хозяином. Он устроил в их честь сначала медвежью, а потом оленью охоту, состязался с ними в турнирных поединках, а пиршествами и развлечениями надеялся превзойти великолепие и пышность празднеств, устроенных Генрихом. Главное торжество состоялось во дворе Бастилии, где под открытым небом был сооружен деревянный настил для обеденных столов, а по бокам с каждой стороны — по три галереи для зрителей. Вокруг этой конструкции был воздвигнут холщовый павильон с голубым потолком и стенами королевских цветов — белое с темно-желтым. Франциск сидел под золотым балдахином, окруженный родственниками и придворными, располагавшимися с соблюдением правил придворного этикета. Англичане послали Генриху подробный отчет о празднестве, описав чудесное впечатление, которое произвели па них огромные канделябры с шестнадцатью факелами в каждом, освещавшие голубой потолок, усыпанный золотыми звездами, планетами и знаками Зодиака. Еду подавали на тарелках из чистого золота и серебра, а некоторые блюда удивляли пирующих тем, что «испускали огонь и пламя». Подача блюд сопровождалась ритуалом, соблюдаемым только для самых именитых гостей. Вначале в сопровождении стражи и шести слуг появлялись фанфаристы и подавали торжественный сигнал. Затем пять герольдов объявляли выход главного королевского камергера, свита которого, состоящая из восьми сенешалей королевского двора, двадцати четырех придворных пажей и двухсот стражников, вносила очередное блюдо — мясо, рыбу или дичь.

Затем столы убрали, и начался бал-маскарад. По очереди танцевали шесть групп участников: юноши в белых атласных одеждах, мужчины в длинных черных атласных накидках, белых париках и с накладными бородами, а также группа в «длинных одеяниях, столь же длинных чулках и коротких бриджах». В разгар бала-маскарада появился Франциск в костюме, который превосходно раскрывал его таинственный, скорее даже мистический образ. На нем был длинный, плотно облегающий костюм из белого атласа — одеяние, чем-то похожее на одежды Христа на картинах с религиозным сюжетом. Его молодость, темные волосы и борода еще больше подчеркивали сходство со знакомым обликом Спасителя, а красивое лицо и манера держаться производили глубоковолнующее впечатление. К белому одеянию были прикреплены какие-то «циркули и циферблаты» — видимо, некие оккультные символы, значение которых собравшимся было непонятно, что добавляло его образу таинственности. Появление группы девушек, одетых «по итальянской моде» в короткие тупики, обносящих всех вином и сладостями, несколько разрядило торжественную атмосферу, и вечер закончился танцами и возлияниями. Ближе к ночи начался проливной дождь, но, как написали своему королю посланники, «к счастью, холщовый потолок был хорошо натерт воском, так что на головы гостей упало всего лишь несколько капель». На этот прием Франциск затратил огромную сумму, которую они оценили в 450 000 крои.

* * *

В промежутке между обменом делегациями Екатерина в последний раз разрешилась от бремени. И опять неудачно. На этого ребенка возлагались большие надежды. «Господь милостив, и Ее Величество, может быть, наконец разрешится сыном, — писал Юстиниан в Венецию в последний месяц ее беременности, — а имея наследника, король будет чувствовать себя свободнее в любых своих начинаниях». Появление на свет сына означало бы, что корона не перейдет к Марии, а от нее к будущему мужу, дофину. Сын — это продолжение династии, спокойствие короля, а стало быть, и его подданных.

Однако на восьмом месяце беременности Екатерина родила мертвую девочку. Юстиниан назвал эту неудачу «досадной и огорчительной». «Никогда и никого еще в этом королевстве не желали так сильно и с таким нетерпением, как принца, — писал он. — Если бы Его Величество оставил после себя наследника, государство находилось бы в большей безопасности, это здесь ясно почти каждому. А сейчас положение прямо противоположное». Екатерина была убита горем, Генрих как туча мрачен. Ведь помолвка принцессы была рассчитанным риском. Генрих поставил па то, что, пока дофин достигнет брачного возраста, его претензии на английский престол через жену будут аннулированы появлением у короля сына или даже нескольких сыновей. И вот сейчас он проиграл. Юстиниан не сомневался, что если бы результаты беременности Екатерины были известны до подписания договора и церемонии помолвки, то вся эта дипломатическая процедура не состоялась бы. «В королевстве опасаются, — замечал он, — что посредством брака оно может перейти под владычество Франции».

ГЛАВА 4

Пусть я красой не богата,

Есть краше меня без числа, —

За все английское злато

Чинить бы не стала я зла.

Итак, Екатерина родила мертвого ребенка. Это означало, что Мария вовсе не отходит на задний план, как надеялся отец, а, напротив, ее положение приобретает еще большую государственную важность. К здоровью принцессы при французском дворе относились с глубочайшим вниманием. Еще бы, ведь ее помолвка с дофином была залогом мира между Англией и Францией — вот почему было важно, чтобы Мария оставалась здоровой. При каждой встрече с английским послом Томасом Болейном королева Клод не забывала осведомиться о здоровье Марии, а дипломаты и придворные различными способами пытались выведать друг у друга, «не больна ли сейчас принцесса». Спустя несколько месяцев после обручения по Парижу поползли слухи о смерти невесты, что вызвало непродолжительную панику, которую очень скоро развеял Болейн, заверив расстроенных придворных, что Мария пребывает в добром здравии.

Размер свиты Марии и затраты на содержание ее двора теперь соответствовали ее государственному значению. Ей не исполнилось еще и трех лет, а стоимость содержания увеличилась до тысячи четырехсот фунтов, причем опись предметов ее обихода включала набор драпировок, постельных принадлежностей и прочее, чего хватило бы на апартаменты дворца значительных размеров. Наряду с гобеленами, коврами, перинами, бельем, медной посудой и оловянными тазами в хозяйстве принцессы в постоянном ходу были пять тысяч крючков, две тысячи приспособлений для навешивания и снятия гобеленов, молотки для вбивания крюков в стены и забивания гвоздями крышек шкафов и сундуков, десятки метров холста для покрытия груженых повозок. Сюда же следует причислить и миниатюрный трои — маленькое кресло, обитое золотой парчой и бархатом, — с золотым балдахинчиком и маленькой золотой подушечкой, подкладываемой под ножки принцессы.

К трем годам Мария стала любимицей родственников и придворных Генриха. Под новый, 1519 год ее завалили подарками. От леди Девоншир, близкой приятельницы Екатерины, золотая ложечка, от тети Марии — золотая шкатулка с ароматическими шариками, две блузочки от супруги камергера Екатерины, леди Маунтджой, а от Вулси — красивая золотая чашка. Теперь она уже начала принимать участие в дворцовой жизни. Ее одевали и выводили по разного рода торжественным случаям. Наряду с членами семьи она присутствовала на всех церемониях, а когда летом родилась кузина, Франсес Брэндои, Мария была назначена ее крестной матерью.

Тот факт, что король в это время уделял пристальное внимание дочери, становится очевидным из писем его секретаря, Ричарда Пейса, к кардиналу Вулси в июле 1518 года. Это лето Генрих и Екатерина провели в Мор, поместье Вулси. В основном охотились, а иногда просто совершали верховые прогулки. Бывали времена, когда королева отправлялась одна в небольшой охотничий парк в поместье сэра Джона Печи (ее любимое место), примерно в четырех милях от дворца Вулси. В любом случае ни Генрих, ни Екатерина не возвращались во дворец до позднего вечера. Марию они с собой не взяли, но поместье Мор располагалось всего в двух днях езды от королевской резиденци и Генрих с Екатериной регулярно получали сообщения от ее свиты. Больше всего короля беспокоило, не возобновилась ли эпидемия потницы, поэтому когда ближе к ночи 17 июля он получил известие, что одна из служанок Марии заболела острой «болотной лихорадкой», то сильно взволновался, не потница ли эта острая «болотная лихорадка», и сразу же приказал своему секретарю послать слуге Марии, Ричарду Сайднору, предписание привезти принцессу в Мор, по только через аббатство Бишем, то есть в обход опасных районов. Он поручил Пейсу также написать и Вул-си, который был ответственным за все дела при дворе, чтобы тот разработал на остаток лета безопасные маршруты для Генриха и Марии и дал свои предложения.

В те годы Генрих заботился о дочери постоянно, хотя видел ее лишь время от времени. Принцесса вообще редко общалась с родителями, совсем не так, как это принято в семьях менее высокого положения. Визиты короля и королевы были нерегулярными, все больше подарки, деньги, письма и записочки, которые возили туда и обратно слуги из свиты. Большую часть раннего детства Мария провела в окружении фрейлин. Самым близким ей человеком стала Маргарет Поул, графиня Солсбери, некрасивая женщина с длинным лицом, которую Мария любила всю жизнь и почитала как близкого человека.

Родители представлялись Марии как красочные видения из приятного короткого сна. Екатерина в пепельном парадном платье или охотничьих юбках, со всегда веселым, смеющимся лицом, и Генрих, высокий, сильный, в украшенной драгоценностями бархатной шляпе. Свое второе и третье лето (когда все боялись потницы) Мария провела с ними, но даже и тогда она видела их не по своему желанию, а когда за ней посылали. Чаще всего она наблюдала за ними из дальнего конца пиршественного зала или в окно по время турниров. Возможно, ей было позволено посмотреть пышное праздничное представление по случаю заключения мирного договора с Францией в октябре 1518 года, на котором рыцари, наряженные турками и христианами, сражались в потешном бою за овладение «утесом мира», символизирующим мир и дружбу между европейскими странами, однако письменных свидетельств того, что она там присутствовала, не сохранилось. Скорее всего в тот вечер Генрих приказал одеть принцессу в самый лучший наряд и украсить драгоценностями, взял на руки и пронес по залу, после чего передал дочь прислуживающей камеристке, чтобы та уложила ребенка в постель.

Нет никаких сомнений в том, что Генрих восхищался своей дочерью и лелеял ее — правда, когда вспоминал о ее существовании, — и эти вспышки любви повторялись время от времени в течение всей его жизни. Свои отцовские обязанности он считал выполненными после того, как, побыв с дочерью (демонстративно и шумно) несколько минут, передавал ее затем в другие руки. Важным для него было только одно: чтобы уход за ней был хорошим. Убедившись в этом, он успокаивался и не делал никаких попыток узнать ее поближе или принять какое-то участие в ее жизни, когда она повзрослела. В отношениях между Генрихом и Марией не было никакой доверительности. Потому что сына он хотел, а не дочь.

Молоденькая Елизавета Блаунт, племянница лорда Ма-уитджоя, появилась при дворе Генриха где-то вскоре после появления па свет «новогоднего мальчика» и стала фрейлиной королевы на весь период, когда Екатерина тщетно пыталась произвести на свет наследника. Светловолосая и очень привлекательная, Елизавета вначале стала фавориткой Чарльза Брэндопа, а затем и самого короля. Он и его приближенные называли ее просто Бесси. Она была украшением всех дворцовых празднеств, где всегда ценились грациозные танцоры и чистые голоса, а Бесси Блауит танцевала и пела исключительно хорошо.

Бесси стала любовницей Генриха, когда ей не было еще и двадцати. Конечно, она не была у него первой. Следует вспомнить о существовании упомянутой выше сестры герцога Бакингема, после чего ходили слухи о фламандской любовнице, ее Генрих завел во время кампании 1513 года, и дюжине непродолжительных флиртов, которые скорее можно было бы назвать рыцарскими, — то есть там была одна лишь галантность и больше ничего. А вот с Бесси у него было совсем иначе. Она определенно была самой красивой девушкой при его дворе, к тому же, наверное, и самой умной. Их связь продолжалась не каких-то там несколько дней или даже недель, а несколько лет. И, что более важно, она родила ему сына.

Мальчик родился в 1519 году, когда Марии было три года. При появлении заметных признаков беременности Бесси перестала служить фрейлиной Екатерины (которая, как и все остальные, прекрасно знала, кто отец ребенка) и удалилась в монастырь для родов. Ребенку было дано имя Генри и почетная фамилия Фитцрой. Самой Бесси был дарован неофициальный титул «мать королевского сына», король организовал для нее брак с солидным дворянином, сэром Гилбертом Тол-бойсом, а ее ребенок был почитаем, как имеющий королевское происхождение. Многие современники в тот период пришли к выводу, что если Екатерина так и не родит наследника, то Англией будет править не законная дочь, а королевский бастард. И, чтобы внести окончательную ясность, Генрих даровал своему младенцу сыну свиту, как принцу, и титулы, соответствующие наследнику престола.

* * *

Раннее детство Марии пришлось на пик популярности Генриха VIII. Он вполне соответствовал идеалам рыцарской монархии, подняв ее на вершины, немыслимые для его средневековых предков: победил во Франции, успешно правил беспокойными, но обожающими своего короля подданными и, наконец, зарекомендовал себя одним из самых богатых и наиболее щедрых правителей Европы. Завидев его, смеющегося, в шлеме с красным плюмажем и в золотых доспехах, покрытых маленькими золотыми колокольчиками (этими колокольчиками он кидался в воинов Максимилиана во время осады Теруанна), или скачущего на охоту в сопровождении всего двора, невозможно было отвести взгляд. Генрих привлекал внимание и вызывал восхищение своих современников, как ни один король до него. Его правление представлялось грандиозным театральным действом, в котором он играл главную роль. Всех, кто находился рядом, восхищали его любовь к переодеванию и сюрпризам (когда он появлялся в образах различных персонажей), а также его вкус к театральным представлениям и его непредсказуемость — как в личных, так и в государственных делах. На протяжении всей жизни Генрих никогда не забывал о своем возрасте и всегда вел себя соответственно. Он воссоздал английскую монархию, сотворив ее по своему образу и подобию, причем с выдающимся мастерством.

Детство Мария провела в гигантской тени Генриха. В общественном сознании дочь была неотделима от отца, но ее представляли как любимую игрушку короля, еще одно украшение подобно массивному, усыпанному драгоценностями адмиральскому свистку или накладному воротнику с огромными бриллиантами. Он называл ее жемчужиной, «самой большой жемчужиной королевства». В глазах Генриха она была сокровищем, которое нужно защищать, хранить и… выгодно сбыть, когда придет время. А то, что она когда-нибудь сможет наследовать престол отца, казалось просто невероятным. Таким образом, в детстве за ней ухаживали, воспитывали и учили не тому, как править Англией, а как наиболее успешно превратиться из дочери в жену, то есть из сокровищницы отца перекочевать в сокровищницу супруга. Все образование Марии было направлено на то, чтобы сформировать ее слабым, подчиненным существом, которое может искупить свою врожденную греховность только путем раболепного и неусыпного самоотречения. Личность Марии складывалась под влиянием этого контраста, когда, с одной стороны, существовал славный величественный отец, а с другой — она, которой все восхищаются, но от которой одновременно постоянно требуют подавления в себе любых проявлений индивидуальности.

Контраст этот усиливался тем фактом, что, как правило, отца она видела только по праздникам. Начиная с трехлетнего возраста Мария видела родителей только на Пасху и Рождество. В остальное время она переезжала в своем паланкине из Виндзора в Хэнворс, затем в Ричмонд, потом в Гринвич, где по приказу Вулси стелили свежий тростник и «освежали» комнаты для принцессы. Рождество для нее было самым ярким событием года. Во-первых, она навещала отца с матерью, а во-вторых, этот праздник длился целых двенадцать дней — с представлениями, танцами, маскарадами, вершиной которых была раздача новогодних подарков. На четвертое Рождество Марии группа детей под руководством королевского драматурга Джона Хейвуда показала в ее честь представление. На следующий год у нее появился собственный «владыка буянов»[13] — Джон Тергуд, один из камердинеров свиты, который задумал и поставил представление с шуточными народными танцами в костюмах героев легенды о Робин Гуде, конями-качалками и исполнением мелодий па колокольчиках. На шестое Рождество Марии Тергуд превзошел самого себя. Рождество в тот год принцесса проводила с Генрихом в Дитоне, близ Виндзора, и ее праздник был миниатюрным повторением большого королевского празднества. У нее, как и у Генриха, главным на представлении была позолоченная и раскрашенная кабанья голова, участники ее рождественской пантомимы появились в шлемах с опущенными забралами и в доспехах, увешанных шкурками кроликов с хвостами. Каждый из девяти ее танцоров имел десять дюжин позвякивающих колокольчиков, а маскарадный костюм одного из участников паптомимы потребовал «такого количества соломы, что ею можно было покрыть двенадцать человек». Вторым представлением была кровопролитная потешная битва, причем реквизит артистов включал двенадцать арбалетов, черный порох, четыре пушки и две дюжины копий для тапцоров в костюмах разбойников Робин Гуда. За кулисами ожидал «специальный человек, чтобы в нужный момент зарезать теленка». Ее рождественские подарки с каждым годом становились все дороже: золотой крест от графини Девоншир, двенадцать пар обуви от Ричарда Уэстона, высокая золотая солонка, украшенная жемчужинами, от Вулси, а от Генриха — посеребренный кубок с высокой ножкой, полный монет. От одной «бедной женщины из Гринвича» Мария получила в подарок увешанный золотыми блестками куст розмарина — один из символов Тюдоров.

Нам почти ничего не известно о том, что это такое — провести детство в эпоху Тюдоров. Для Марии это означало, по-видимому, шумные торжества и сверкающие залы больших дворцов, а также тихие небольшие особняки и зеленые аллеи, свет от свечей, свет от факелов и черную тьму. Это означало поездки по окрестностям во все времена года, плавание на королевской барке из Ричмонда в Гринвич и обратно, знакомство с разными животными, внезапные ливни и сладкий запах черешни и земляники в садах Хэнворса и Виндзора. А также молитвы священников, музыку, украшения и маленький троп. Однако в любом случае мир детства эпохи Тюдоров не был миром добрых воспитателей и снисходительных родителей, потакающих своим детям. Все посещавшие Англию в конце XV века были поражены тем, какой страх испытывали дети в присутствии родителей. Даже взрослые англичане нервно замолкали, когда в комнату входили их родители, и, пока говорили те, сами заговаривать не смели. Дети росли в страхе, и как бы само собой разумелось, что за малейшее непослушание их нещадно наказывали. Известный своей мягкостью Томас Мор с гордостью писал, что если и порол своих детей, то только павлиньими перьями, однако более типичным для того времени было поведение его друга, Ричарда Уайтфорда, сочинившего для детей маленькую молитву, с которой они должны были каждое утро обращаться к своим матерям:

Коль украду иль поленюсь,
Солгу, сгрублю иль побранюсь —
За эту тяжкую вину
Задайте порку шалуну!
Сумей меня ты наказать
Со всею строгостшо, мать,
Без жалости нещадно бей
И хлесткой розги не жалей.
Совет ослушнику не впрок —
Примерный дай ему урок!

Не меньше, чем последствий непослушания, дети страшились всего неведомого. Считалось, что в присутствии опасности необходимо «удвоить число больших пальцев на руке», то есть спрятать большие пальцы в сжатых ладонях, поскольку такая форма руки напоминает написание имени Бога на иврите. Детское воображение было переполнено полчищами невидимых зловещих существ, которые бродят по ночам и таятся в лесу. Список этих страшил был огромным: духи, ведьмы, колдуньи, сатиры, лесные черти, сирены, тритоны, кентавры, карлики, великаны, бесенята, упыри, нимфы, демоны, лешие, домовые-проказники, злые кобылы, человек, живущий на дубе, дьявольская колесница, огнедышащий дракон, эльф и ужасный «дух без костей». И всеми ими правило самое ужасное существо, состоящее из частей животных, которых дети боялись больше всего. Это дьявол, «с рогами на голове, извергающий из пасти огонь, с хвостом, глазами, как у змеи, кабаньими клыками, медвежьими когтями, кожей, как у негра, и рыкающим голосом, как у льва; когда мы слышим его страшный крик „Оооуу!“, мы замираем и очень боимся».

Эти страхи были как бы компенсацией за удовольствие от верховой езды и соколиной охоты. В шесть лет Мария хорошо держалась в седле, так что лорд Эбергавени подарил ей собственного копя. Генрих прислал ей большого ястреба, и почти все лето 1522 года она училась с ним охотиться. Однажды в августе Мария и ее слуги весь день провели в лесу близ замка Виндзор, питаясь только хлебом и элем. К началу 1520-х годов у принцессы была уже довольно солидная свита. В шесть лет она имела семь придворных дворян, десять камердинеров и шестнадцать пажей плюс помощники конюхов, кухонные мальчики, прачки и истопники. Список запасов в ее пекарне, буфетной и кухне с каждым годом становился все длиннее, а ее питание стоило королю почти тысячу двести фунтов в год. Среди членов увеличившейся свиты Марии появились двое, которые будут у нее служить несколько десятков лет. Это Беатрис ап Райс, которая обстирывала принцессу и умащала ее лавандовым маслом, и Дэвид ап Райс, который вначале был пажом, но скоро стал ее личным стражем. Чаще всего в ее свите менялись музыканты, редко кто задерживался больше четырех месяцев сряду. В большинстве своем это были англичане и французы, но встречались также и выходцы из Уэльса, как, например, Эландон, который появился в свите Марии, когда ей исполнилось девять лет.

Больше, чем все остальное, Генриха и Марию объединяла музыка. Среди многочисленных талантов Генриха музыкальные способности выделялись наиболее явно. Разумеется, он был любителем, но довольно одаренным, и мог играть на многих музыкальных инструментах, среди которых были гитарон, лютня, корнет и верджинел (разновидность клавесина). Генрих очень любил после напряженных турнирных поединков вечером устроить экспромтом концерт, в котором выступал с профессиональными придворными музыкантами, и очевидцы утверждали, что играл он почти так же хорошо, как и они. Король коллекционировал музыкальные инструменты разнообразного оформления и звучания, в его коллекции был механический верджинел с каким-то «колесом, без которого нельзя играть». Занимался он и композицией, причем сочинял как серьезные вещи — песнопения и мессы, так и легкие песенки. Среди популярных мелодий детства Марии, таких, как «Веселый хэй», «Чайки», «Красотка», была и сочиненная королем песенка «О мое сердце».

Точно так же, как инструменты, Генрих коллекционировал музыкантов. В 1519 году он держал при дворе по крайней мере трех выдающихся солистов. Это были француз-клавикордист, другой исполнитель на клавишных из Германии, который так нравился королю, что он взял его с собой на летний отдых, чтобы тот развлекал его в Вудстоке, и знаменитый венецианский органист Дионис Мемо. Мемо служил органистом в соборе Святого Марка и прибыл ко двору Генриха вместе с группой виртуозов и со своим органом, который «привез с большими трудами и затратами». Король быстро сделал его главным среди своих музыкантов и капелланом личной часовни. Со всей определенностью можно считать, что Мемо был учителем Марии, поскольку его пребывание при английском дворе совпало с ее ранним детством, а к четырем годам она уже играла для гостей на верджипеле. Мария унаследовала от Генриха и его любовь к музыке, и его одаренность. Она еще толком не умела ходить, а уже узнавала Мемо в огромном зале, заполненном придворными, и громко просила его сыграть для нее. Сама она очень быстро овладела искусством игры на клавишных инструментах, с необыкновенной легкостью исполняя быстрые и замысловатые пассажи, а когда подросла, обучала игре дам из своей свиты.

Помимо белокурых волос и музыкальных способностей, Мария унаследовала от отца и многое другое, однако ее учили подавлять в себе любые проявления индивидуальности. Ей, как, впрочем, и всем сколько-нибудь талантливым женщинам того времени, всю жизнь предстояло жестоко бороться с искушением и слабостью, и в борьбе этой будущей королеве было суждено потерпеть поражение.

Сохранилось достаточно много свидетельств, чему и как учили Марию в детстве. План ее обучения по предложению Екатерины составил испанский гуманист Вивес. Этот план он изложил в нескольких трактатах. В первом рекомендовалась методика, с помощью которой принцесса должна была научиться правильно говорить и освоить грамматику, затем читать простые тексты по-гречески и латыни, с тем чтобы потом перейти к Платону, Плутарху, Цицерону и Сенеке. Первостепенное значение придавалось изучению творчества христианских поэтов, писавших на латыни, и произведений отцов церкви, и, конечно же, утром и вечером она должна была читать отрывки из Священного писания. В качестве развлекательного чтения рекомендовались рассказы о женщинах, пожертвовавших собой. В частности, Вивес предлагал сказание Ливия о добродетельной римской матроне Лукреции, которая, будучи изнасилована сыном Тарквиния Гордого, закололась кинжалом, и рассказ о покорной Гризельде, чей муж, чтобы убедиться в преданности супруги, подвергал ее бесконечным испытаниям. Эти женщины должны были стать для принцессы образцами для подражания в дополнение к святым женщинам-мученицам, чью жизнь и страдания она подробно изучала, читая жизнеописания святых.

Однако для Вивеса более важным было не обучение Марии греческому и латинскому, а ее нравственное воспитание.

В своей работе «Наставление женщине-христианке» он писал, что каждая девушка должна постоянно помнить, что от природы она «инструмент не Христа, а дьявола». Образование женщины, по Вивесу (и с ним были согласны большинство гуманистов того времени), должно строиться прежде всего с учетом ее природной греховности. Этот постулат и лежал в основе воспитания Марии. Главное, чему ее учили, это каким образом преуменьшить, смягчить или скрыть фатальную порочность своей натуры. Предложив Вивесу составить план образования Марии, Екатерина прежде всего имела в виду, что это образование должно будет защитить девочку, предохранить ее «более надежно, чем любой копьеносец и лучник».

В первую очередь защита требовалась девственности Марии. Эразм Роттердамский, который вначале вообще считал ненужным давать женщинам в Англии какое-то образование, позднее все же пришел к выводу, что образование поможет девушке «лучше сохранить скромность», потому что без него «многие, по неопытности запутавшись, теряют свое целомудрие раньше, чем осознают, что их бесценное сокровище в опасности». Он писал, что там, где об образовании девушек не думают (разумеется, имелись в виду девушки из аристократических семей), они проводят утро в расчесывании волос и умащении лица и тела мазями, пропуская мессы и сплетничая. Днем в хорошую погоду они посиживают на траве, хихикая и флиртуя «с мужчинами, которые лежат рядом, склонившись на их колени». Свои дни они проводят среди «пресыщенных и ленивых слуг, с очень убогой и нечистой моралью». В такой атмосфере скромность расцвести не в состоянии, а добродетель значит очень мало. Вивес надеялся удержать Марию от этих влияний и потому очень большое значение придавал ее окружению.

Он настаивал, чтобы она с самого раннего детства держалась подальше от мужского общества, «дабы не привыкать к мужскому полу». А поскольку «женщина, размышляющая в одиночестве, размышляет по указке дьявола», она денно и нощно должна быть окружена «грустными, бледными и скромными» слугами, а после занятий учиться вязать и прясть. Вязание Вивес рекомендовал как «безусловно» испытанный метод расхолаживания чувственных размышлений, свойственных всем существам женского пола. Девушка ничего не должна знать об «отвратительных непристойностях» популярных песенок и книг, а всяких там влюбленностей остерегаться, как «удавов и ядовитых змей». Он советовал внушать принцессе страх оставаться одной (чтобы отбить привычку полагаться па себя); Марию следовало приучить к тому, чтобы ей все время требовалось общество других и чтобы во всем она полагалась именно на других. Иными словами, Вивес рекомендовал привить принцессе комплекс неполноценности и беспомощности. Неизменной спутницей этого должна была стать постоянная меланхолия.

Некоторые из мер, которые Вивес предлагал для сдерживания чувственности, были довольно суровыми. Он писал, что за ребенком все время должно быть наблюдение, чтобы предотвратить «непристойные жесты и телодвижения». К столу должна подаваться только самая легкая пища, которая не «воспламеняет тело». Он рекомендовал юной Марии поститься, чтобы «обуздать и подавить плоть и погасить жар юности». Пост, универсальный символ аскетизма, в начале XVI века стал основным критерием святости молодой девушки. В памфлетах, популярпых в то время, рассказывалось о Еве Флиген, девушке из Нидерландов, которая отказалась от всякой пищи и питья и несколько лет существовала, питаясь исключительно ароматом роз. Вивес считал, что слабое вино позволительно, но вода много лучше, поскольку «пусть лучше болит живот, чем разум». Все украшения, конечно, были недопустимыми. Так же, как и взгляды мужчин, ароматические воды и притирания, «сжигающие девушку опасным жаром». Всего этого следовало избегать, потому что, как внушали Марии, привлекательная женщина — это «яд и меч» для всех, кто ее видит.

Таким образом, воспитание Марии имело целью снабдить ее неким своеобразным поясом целомудрия, создав необходимое представление о себе и об опасностях, угрожающих всем женщинам, чтобы удержать от поступков, которые могут привести к потере добродетели. Лучше всего сидеть дома, потому что общественная жизнь в любой форме для женщин все равно невозможна, ибо означает риск потерять целомудрие и добрую репутацию. Модель женского поведения, по Вивесу, — это сидеть дома и молчать, общаясь «лишь с немногими, кто может тебя видеть». Каждый выход из дома полон опасностей. Если уж он так необходим, то следует «подготовить сознание и желудок, что ты отправляешься на битву». Вивес настаивал на том, что на улицах и в публичных местах «всюду летают стрелы дьявола» и единственная от них защита — это добрые образцы для подражания, которым девушку следует научить, а также ее решимость оставаться целомудренной, «дабы разум ее всегда был направлен к Христу». Уберегая себя от любопытных взоров, девушке следует закрыть шею и закутать лицо, «оставив открытыми только глаза, чтобы видеть дорогу».

Образовательная доктрина Вивеса прививала девушкам замкнутость и культивировала ханжеский, преувеличенный ужас перед чувственностью в любой форме. Такой подход к воспитанию женщин был в основном характерен для Испании и Англии, но многое в своих наставлениях Вивес взял из писаний Святого Иеронима, чьи взгляды на женское образование с древних времен формировали христианскую культуру. Тот факт, что женщина должна быть морально подчинена мужчине, в этой идеологии было общим местом, и средневековые схоласты измыслили десятки аргументов, направленных против женщин. По традиции исходным моментом здесь была христианская притча о создании человека, в соответствии с которой Адам был сотворен непосредственно Богом, а Ева — с помощью ребра Адама. Таким образом, только Адам было создан по образу и подобию Божьему, а Ева, стало быть, стоит много ниже его. И далее: ведь именно Ева соблазнил? Адама, уговорив нарушить запрет Бога, и, значит, на ней одной лежит ответственность за первородный грех. К этому схоласты-теологи добавляли учение Аристотеля о том, что все женские существа — это «неудавшиеся мужчины», результат биологической ошибки. Нормой человеческой породы представлялся только мужчина, в то время как женщина являла собой досадное исключение. Некоторые христианские теологи всерьез задавались вопросом, восстанут ли на Страшном суде женщины в своем женском обличье или предстанут перед Всевышним мужчинами, то есть будет восстановлена норма.

Прочный авторитет этим учениям придавало их библейское происхождение, как и тот факт, что они полностью соотносились со многими другими доктринами церкви. Святой Павел писал, что «так же, как Христос глава церкви, так и муж над женой главный», и запрещал женщинам говорить на собраниях христианских общин. Он учил, что женщины должны почитать мужчин и быть в их подчинении. В Новом Завете можно найти места, где говорится, что подобно тому, как Христос служит посредником между человеком и Богом, так и мужчины призваны быть посредниками между своими женами и Христом. Мужское превосходство было важным фактором в деле спасения души — одной из основ христианства, — и сомневаться в этом (то есть хотя бы в малейшей степени допускать полноценность женщины) означало сомневаться в самой возможности спасения души.

Такой взгляд па женщину поддерживали и социальные доктрины. Англичане эпохи Тюдоров верили, что общество держится на сложной системе взаимоотношений между «довлеющими и подчиненными». В этой системе любой человек занимал свое заранее определенное место, и социальный порядок мог быть обеспечен только в том случае, если каждый будет оставаться на своем месте. В такой социальной иерархии женщине было предписано подчиняться вначале отцу, а затем мужу, а если она осмеливалась оспорить свою зависимую роль, то, стало быть, восставала против всей социальной структуры общества.

Конечно, Марии, чтобы убедиться в обратном, стоило только оглянуться по сторонам и почитать кое-какие книжки. Какая там женская неполноценность и слабость! В средние века женщины носили доспехи и командовали феодальными армиями, они руководили осадами и организовывали оборону городов и замков. Первое известное в XV веке сражение в Англии получило название Битва женщин, и вообще хроники того времени полны рассказов о женщинах-воительницах. Это было во Фландрии во времена правления деда Марии, Генриха VII, когда небольшой группе английских воинов, среди которых большинство были больные и раненые, пришлось оборонять от французов город Нипорт. Французы уже проникли за городские ворота, когда в порту Кале причалил корабль с английскими лучниками. К ним присоединились женщины города, и они совместно отбросили противника назад. При этом женщины, вооружившись ножами, с криками «Англичане, на помощь!» ринулись на французов и начали резать им глотки с такой же быстротой, с какой лучники выпускали свои стрелы.

В равной степени многочисленными были примеры женщин-ученых. Прабабушка Марии, Маргарет Бофор, перевела на английский работы французов и была объявлена «самой ученой» женщиной с «редкой памятью»; она имела в Кембридже свои апартаменты и основала там Колледж Христа.

Учеными женщинами славились дворы итальянских правителей, а дочери немецкого гуманиста Пиркхаймера своей образованностью были знамениты по всей Европе. В Англии дочь Томаса Мора, Маргарет, обладала столь обширными знаниями, что ее трактат «Четыре новшества» Мор ставил выше своих работ.

При дворе Генриха самым очевидным примером женской незаурядности могла служить мужественная и умная королева Екатерина. Она родилась в военном лагере, когда воины матери осаждали Гранаду, а ее горькая юность прошла на чужбине. Первый супруг умер совсем молодым, а затем погибли все дети от второго брака, кроме одной дочери. И теперь, живя в унижении, переживая измены супруга, она не пала духом и не отказалась от борьбы. В ней текла кровь благородных предков, ее способности как правительницы, которые она проявила в отсутствие Генриха, ее хладнокровие и достоинство, ее добрая улыбка были общеизвестны. Екатерина могла также гордиться и своей ученостью, за что англичане называли ее «чудом среди женщин». Вивес с этим соглашался, но от своих взглядов относительно женской неполноценности не отказывался. «То, что она не мужчина — это просто какая-то ошибка природы», — говорил он, и в его устах это было высшей похвалой. «В ее женском теле бьется мужское сердце», — настаивал он. «Но как женщина, — сказал позднее о Екатерине Томас Кромвель, — она превзошла всех героинь истории».

Итак, все, что узнавала Мария от своих наставников, и то, что она сама наблюдала вокруг себя в детстве, приучило ее к тому, что ей следует страшиться своего женского естества, потому что оно слабое и склонно к греху. Да, говорили учителя, вполне возможно, ты умна, да только на ум твой нельзя положиться. Ей предписывалось бояться думать, судить о чем-нибудь или действовать по своему собственному разумению. Все свои устремления женщине следовало ограничить скромной жизнью в тихой покорности супругу, которого для нее выберут другие. Самое большее, чего она могла добиться, — так это что ее сравнят с мужчиной (как Екатерину): мол, очень жаль, что при таких способностях ей довелось родиться в женском обличье.

ГЛАВА 5

О Ересь, поступь твоя все мощней,

Твой глас — все злей и надменней.

Подобная хвори, косящей детей,

Ты Церкви несешь перемены.

Исчезнет молитва во мраке ночей,

Погублена новой изменой.

17 апреля 1521 года в Германии перед членами Вормсского парламента предстал толстый молодой монах с грубым лицом крестьянина. Наряду с ведущими иерархами германской церкви там присутствовал также и император Карл V со свитой. Молодого монаха звали Мартин Лютер. Он был весьма самоуверен, однако испытывал перед собравшимися благоговейный страх. На Вормсский парламент его призвали в надежде, что, возможно, он откажется от своей ереси. А ересь, которую распространял этот монах, была довольно вредная. Он проповедовал, что папа — всего лишь обычный человек с присущими ему слабостями, что Семь Церковных Таинств к спасению души не ведут, и так далее.

Папа, видевший в Лютере всего лишь очередного еретика, отлучил его от церкви, но было поздно — в империи он уже стал популярным героем. В Германии писания еретика с интересом воспринимали все слои общества, тяготившегося политическим и экономическим засильем Рима. Лютер был опасным человеком на всей территории империи севернее Альп. Карл V предпочел не провоцировать еретика на открытый бунт и решил пока папскую буллу об отлучении его от церкви не обнародовать. Вместо этого император призвал его в Вормс. Здесь он показал еретику стопку книг. Его книг.

«Станешь ли ты, Лютер, настаивать сейчас на всем том, что написал? — спросил он. — Ведь ты выступаешь против вековых традиций церкви. Как можешь ты заявлять со всей уверенностью, что прав, а все остальные, кто был до тебя, не правы?»

Лютера торжественная обстановка несколько подавляла. Он как будто бы заколебался и попросил дать ему время, чтобы подготовиться к ответу. Затем возвратился к себе в холодную мансарду — единственное жилище, которое он смог найти в этом городе, — и принялся размышлять, не допустил ли прежде в своих рассуждениях ошибок. На следующий день он вновь предстал перед парламентом, заявив, что в написанном ничего изменить не может. Его вновь принялись убеждать. «Отступись, — говорили ему, — иначе германские земли ждут раскол и гражданская война». Но Лютер оставался непреклонным. «Я буду следовать своим убеждениям и ничему больше», — заявил он. Возмущенный император покинул зал. Было принято решение изгнать Лютера из страны, и тот покинул Вормс, видимо, удивляясь, как это его оставили в живых. На следующий год прокатилась первая волна кровавых бунтов, которые сотрясали германское общество все двадцатые годы XVI века.

В тот день, когда закрыли Вормсский парламент, Ричард Пейс, секретарь Генриха VIII, застал короля в его апартаментах читающим одну из книг Лютера. Это был его новый трактат «О вавилонском пленении церкви», в котором утверждалось, что должно быть только два таинства: причастие и крещение, а не семь, как определено Римом. Трактат навел Генриха на мысль, которая уже довольно давно витала в воздухе. В 1515 году он начал работать над теологическим трактатом, который так и не закончил, хотя периодически к нему возвращался. Теперь он этот трактат закончит, подвергнув Лютера уничтожающей критике. А благодарный папа вознаградит его, присовокупив к королевскому титулу одно важное дополнение. В средние века папа даровал династии французских королей титул Христианнейшие. Генрих хотел такого же для себя и своих наследников.

Атаку на учение Лютера Генрих и Вулси решили начать с официального разоблачения. Лично принять участие в этом король не имел возможности — он лежал в постели с малярией, но кардинал постарался за двоих. Он организовал впечатляющее торжественное действо. Во дворе собора Святого Павла было воздвигнуто возвышение, на котором под золотым балдахином в кресле сидел кардинал. По признаниям очевидцев, он выглядел достойнее самого папы. С речью к собравшимся — это были церковники, дворяне и простые люди — обратился Джон Фишер, епископ Рочестерский. Он говорил около двух часов, восхваляя Вулси и объявив, что Генрих работает над теологическим трактатом, направленным против ереси Лютера. Затем поднялся Вулси. Он огласил папскую буллу об отлучении Лютера от церкви и проклял еретика и всех его последователей. В этот момент во дворе собора подожгли сложенные в кучу книги Лютера. Вулси продолжал говорить, а над помостом поднимался дым от горящих книг и памфлетов еретика.

Как это часто бывало в истории, учение Лютера раздражало церковников большей частью потому, что его критика папства была справедливой. Английская церковь, как и германская, пребывала в глубоком кризисе веры. Да, отдельные священнослужители действительно были благочестивыми и жертвенными, но много больше было таких, которые позорили свой сан. Они, как миряне, носили роскошные яркие одежды и серебряные пояса, завивали волосы, как дворяне; богатые епископы покрывали своих коней попонами из дорогих мехов, а на шляпах носили золотые украшения. «Встретишь священника, — писал один из критиков католической церкви, — и думаешь: да ведь это же павлин, распустивший хвост в брачном танце перед самкой». В то время как многие приходские священники были так бедны, что едва могли прокормиться, некоторые из церковных иерархов обладали невероятным богатством. Например, епископ Дарэмский, Рутал, очень крупный землевладелец и Вулси, самый богатый священнослужитель в Англии, оба имели личные доходы большие, чем у короля.

Богатство к Вулси пришло путем эксплуатации одного из пороков церкви, осуждаемых Лютером. Имя ему плюрализм. По законам церкви каждый священнослужитель мог иметь только один приход: церковный округ, епархию или митрополию. В 1521 году Вулси имел по крайней мере две такие епархии. Он был архиепископом Йоркским и епископом Бата и Уэллса, а в дополнение к этому имел доходы от Вустерского епископата, где епископом был итальянец, который в стране не жил. Кроме многочисленных епархий, Вулси получал доход от церковных владений своего незаконнорожденного сына, Томаса Уинтера. В подростковом возрасте его произвели в сан настоятеля собора города Уэллса, в графстве Сомерсет, позднее он стал настоятелем соборов Биверли, архиепископом Йорка и Ричмонда и канцлером Солсбери с общим доходом в две тысячи семьсот фунтов в год.

Кардинал Вулси, богатейший человек страны, сконцентрировал в своих руках как церковную, так и светскую власть. Разумеется, он властвовал от имени короля, и перед ним трепетали все без исключения, даже иностранные сановники, с которыми он не церемонился, если они угрожали интересам Англии. В 1516 году он приказал посадить папского нунция Кирегато под домашний арест и, «наложив на него руки», требовал ответить, шпионил ли тот в пользу Франции и Венеции. Говоря с ним «грубым и свирепым языком», не выбирая выражений, Вулси дал понять нунцию, что если тот не признается добровольно, его вздернут на дыбу. До этого, правда, не дошло, но Кирегато не позволили покинуть королевство, пока не обшарили весь его дом и не просмотрели все бумаги и шифры. В другой раз Вулси призвал к себе Юстиниана и в самых грубых выражениях предупредил, чтобы посол без его личного позволения не смел посылать за границу никаких сообщений «под страхом королевского негодования». Во время своей речи Вулси все больше и больше распалялся, пока не дошел до такого состояния, что начал грызть трость, которую держал в руке.

Если Вулси дальше угроз не шел, то другие отцы церкви совершали самые настоящие преступления. В 1514 году по приказу епископа Вустерского (позднее он сам в этом признался) в Риме был отравлен кардинал Бейнбридж, архиепископ Йоркский. Убедительных доказательств против епископа найдено не было, но ходил слух, что на самом деле все это организовал Вулси, который наследовал епархию Бейнбриджа, а позднее Вустер помог стать Вулси кардиналом.

Почти всем было ясно, что английская церковь заражена пороками, погрязла в злоупотреблениях и мирской суете, но несмотря на это, идея фундаментальных изменений религиозных отношений в стране поддержки не находила. В Германии у Лютера сразу же появилось много последователей, а вот для англичан его учение оказалось чуждым. Лютеране уже вовсю подвергали осмеянию преклонение перед святынями, а англичане все еще шагали по дорогам, весной и летом совершая паломничества к гробницам Святого Катберта в Дарэме, двух Хыозов в Линкольне, Святого Этельреда Саксонского на острове Или, Святого Иосифа Ариматейского в святой гробнице в Гластонбери и к самой излюбленной из всех, украшенной драгоценностями усыпальнице Святого Томаса Бекета в Кентербери. Лютеранская доктрина порицала продажу индульгенций (папские отпущения грехов, которые гарантировали сокращение времени пребывания в чистилище), англичане же по-прежнему были склонны покупать их для себя и покойных родственников. Здесь постарался и Томас Мор, который в своих трактатах ярко изобразил мучения душ в чистилище, приговоренных неумолимым судом Божьим к терзаниям в огне, жарче любого земного, которым суждено «без сна и отдыха гореть и кипеть в темном пламени долгую ночь, что будет длиться много дней», и все это время их будут терзать «жестокие эльфы, отвратительные, завистливые и злобные». И чтобы хоть как-то облегчить эти немыслимые страдания, англичане были рады заплатить за индульгенцию, которая обещала им отпущение грехов от года до пятисот лет. А одна из индульгенций, купленная в Солсбери, давала отпущение грехов на 32 755 лет. В двадцатые годы XVI века для большинства англичан любовь к святыням, страх наказания за грехи и церковные праздники (особенно связанные с разного рода сельскохозяйственными работами) были не предметом теологических диспутов, а собственно говоря, и составляли саму веру.

Безразличие подданных к новому религиозному учению, идущему из Германии, энтузиазма короля Генриха не ослабило. В мае — июне 1521 года он наконец закончил свой трактат, назвав его «В защиту Семи Таинств». На экземпляре, который предназначался для папы, он собственноручно написал стихотворное посвящение. К августу трактат был окончательно оформлен. Английскому послу в Риме, Джону Кларку, было отправлено двадцать восемь экземпляров, которые тот передал папе Льву. Папа немедленно раскрыл свой личный экземпляр, который был завернут в золотую парчу, и принялся читать, все время одобрительно кивая. Кларк покорно ждал, пока понтифик прочтет первые пять страниц. Оторвавшись от чтения, папа заметил, что «король Генрих умен, и у него красивый почерк», а затем одарил короля высокими похвалами, милостиво заявив, что «для создания подобной работы иным и жизни бы не хватило». Когда папа Лев обратил внимание на стихотворное посвящение Генриха, его взор и вовсе затуманился. Он перечитал его несколько раз, а затем принялся хвалить короля в самых восторженных выражениях.

В этот же день понтифик представил трактат своей личной консистории, а на следующий объявил о намерении даровать Генриху титул, которого тот так жаждал. Он провозгласил английского короля «Защитником Веры». Папа роздал по экземпляру трактата своим кардиналам, рекомендуя использовать его против Лютера, однако через год, оказавшись в папской библиотеке, Кларк обнаружил там все двадцать восемь экземпляров. Они были покрыты пылью и, по всей вероятности, так и не прочитаны. И все же некоторые отцы церкви работу Генриха приветствовали, назвав трактат «В защиту Семи Таинств» «золотой книгой», а ее автора «существом, скорее близким к ангелу, нежели к человеку». За пределами Рима трактат Генриха прочли и перевели с латыни на немецкий и английский. Разумеется, то, что сам английский король объявил себя противником Лютера, было на руку папе, особенно если учесть, что большинство гуманистов того времени не выступали с осуждением учения Лютера, а германские рыцари бунтовали с его именем на устах. Один из противников Лютера воскликнул, что работу Генриха следует «размножить тысячекратно», что она «наполнила весь христианский мир радостью и восхищением», а другой заявил, что «если короли такие умные, то нам, философам, больше нечем заниматься».

Конечно, нашлись и такие, которые утверждали, что в написании своей книги Генрих не обошелся без помощи. Некоторые приписывали авторство трактата Томасу Мору или Эразму Роттердамскому, а другие, в том числе и сам Лютер, считали, что истинным автором трактата был враг Эразма, Эдуард Ли. Ученые того времени с одинаковым единодушием отказывались верить, что король сам написал «В защиту Семи Таинств», хотя один из них высказался в том смысле, что в пользу авторства короля свидетельствует посредственность трактата. Генрих к тому же сам признавался, что не очень-то любит водить пером по бумаге. Правда, он мог надиктовать трактат своему секретарю. Если ему и помогали в выборе аргументации, то идея трактата, несомненно, его собственная. Следует учитывать, что Генрих редко доверял кому-либо творческую работу, если мог ее сделать сам. Вероятнее всего, трактат «В защиту Семи Таинств» был написан самим королем.

Об этом можно судить хотя бы по тому, что такую брань, которой Генрих осыпал реформатора церкви в этом трактате, кроме него самого, вряд ли кто-нибудь другой мог измыслить. Он называл Лютера «злобной ядовитой змеей, пагубной чумой, хищным волком, порожденным дьяволом… растленной душонкой, мерзким глашатаем гордыни, клеветы и схизмы (ереси), имеющим гнусные мысли и отвратный грязный язык». Лютер отвечал ему тем же — грубо, не выказывая никакого почтения монарху. Для него «кавалер Харри» был не кем иным, кроме как «питающимся тухлятиной гнуснейшим червем». В общем, и Генрих, и Лютер — оба показали себя мастерами сквернословия, а не теологических аргументов. После первых «обменов любезностями» король прекратил полемику, предоставив право защиты своего трактата другим. В борьбу против «грязного Лютера» вступил Томас Мор (правда, под псевдонимом), а Генрих переместил свои атаки на реформатора из религиозной сферы в дипломатическую.

Трактат «В защиту Семи Таинств» появился на свет не случайно. Дело в том, что главным врагом Лютера после папы был человек, которого Генрих с Вулси уже давно и старательно обхаживали. А именно император «Священной Римской империи» Карл V. Когда Генрих в письмах Карлу осыпал Лютера проклятиями, называя его «этот сорняк, эта паршивая овца дьявола», то этим самым он давал понять, что Англия готова поддержать императора в борьбе против мятежников Лютера. Карл был племянником Екатерины, сыном ее душевнобольной сестры Иоанны. То есть он был племянником Генриха по жене, а в последнее время английский король преисполнился намерениями как можно сильнее закрепить родственные связи. В своих письмах он неизменно изображал себя этаким добрым дядей и приглашал Карла в Англию развлечься. И не важно, что по темпераменту и внешности Карл был далек от рыцарского идеала монарха, столь дорогого сердцу Генриха, потому что его богатство и мощь в достаточной мере уравновешивали этот недостаток.

Карл был некрасив. Узкие, как щелочки, голубые глаза, блеклая белая кожа и огромная уродливая челюсть делали его несколько похожим на слабоумного. К тому же у него были плохие зубы и дурное пищеварение. Несмотря на это, Карл почти на всю жизнь сохранил привычку отвратительно обжираться, поэтому страдал вечным расстройством желудка, и выражение лица у него было соответствующим. Лучше всего он выглядел в седле, в строгой простой одежде, которая ему очень шла. В этот момент он был похож на героя. Верилось, что это действительно настоящий правитель европейских земель, существенно больших, чем Франция, и почти в пять раз обширнее Англии. Он контролировал важный финансовый центр Европы, имел сильнейшую армию и флот, а его владения в Новом Свете и связанные с ними несметные богатства пока еще просто не поддавались никакой оценке. Короче, это был хозяин континента. Особыми талантами и чутьем Карл не обладал, но был добросовестным и практичным. Вспышки активности у него перемежались долгими периодами вялой депрессии, когда вся жизнь при дворе замирала, а иностранные послы начинали серьезно беспокоиться, не пошел ли монарх по стопам своей матушки. Но затем неожиданно в его тело возвращалась энергия, прорезался голос, и вспыхивали «жадные до пищи глаза» (слова венецианского посланника), и император вновь возвращался к управлению своей огромной империей.

Осенью 1521 года вся энергия Карла была направлена на войну с Францией, и Генрих его в этом поддерживал. Франциск, как всегда, пытался превзойти Генриха, теперь на ниве кораблестроения — по его приказу строили военный корабль водоизмещением в тысячу тонн, то есть больший, чем «Великий Харри». А Вулси в это время был занят переговорами, которые длились уже довольно долго, о помолвке молодого императора с Марией. (Помолвка с французским дофином была расторгнута.) То, что армия императора одержит победу над французами, у Генриха сомнений не вызывало, однако пока новости не были радостными. Английский посол во Франции писал королю, что французы вторглись на территорию империи, сжигая все на своем пути и отрубая пальцы у детей, предупреждая тем самым, что впереди всех ждут беспощадные жестокости.

В июне 1522 года, в разгар этой войны, Карл посетил Англию во второй раз. Лондон приготовился к его прибытию, как к коронации монарха. Здания по всему маршруту его следования были покрашены и задрапированы, а па площадях установлены подвижные сцены для представления мистерий. Карла приветствовали лорд-мэр и члены Совета графства. Затем Томас Мор произнес речь на латыни. Священнослужители графства Мидлсекс собрались вместе, чтобы кадить ему ладаном, а ремесленники всех профессий также приветствовали его, наряженные в свои лучшие одежды. На одной из площадей Лондона процессию встретили два великана, адресуясь к «Генриху как защитнику веры, а к Карлу как защитнику церкви». В большинстве живых картин и представлений обыгрывались темы английского ордена Подвязки, императорского ордена Золотого Руна, а также генеалогические связи двух правителей. На одной из передвижных сцен был воздвигнут «британский остров», окруженный скалами и омываемый серебряными волнами. Там были горы и леса, полные зверей, и реки, полные рыбы, а также множество цветов и кустов. При появлении императора животные начали двигаться, рыбы выпрыгивать из воды, а механические птицы запели. Потом две фигуры в доспехах, похожие на Карла и Генриха, отбросили мечи и обнялись. В этот момент над островом возник «весь сияющий золотом образ Отца Небесного» под знаменем с надписью «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими».

Во время визита Карла два рыцаря верхом на конях играли в теннис, а английские рыцари встретились в турнирных поединках с приближенными императора, принцем Оранским и маркизом Брандепбургским. Генрих и Карл приняли участие в другом великолепном турнире, изображая «рыцарей, оседлавших золотые горы» (доспехи их коней были отделаны желтовато-коричневым бархатом). В большом зале Виндзорского дворца было устроено представление, в котором прославлялась мощь Англии и «Священной Римской империи» и высмеивался Франциск. Францию изображал неукрощенный конь, который беспорядочно носился по сцене, пока король и император в дружбе и согласии не послали своих гонцов Благоразумие и Прозорливость, чтобы его приручить, а затем появился их посланник Сила и взнуздал коня раз и навсегда.

Разумеется, во время императорского визита было много пиров, где царили любезность и дружелюбие, но у этой встречи монархов была вполне серьезная подоплека. Несмотря на молодость, Карл умело руководил своей важной дипломатической миссией. Он совершенно точно знал, чего можно достичь в Англии и чего от него ждут взамен. Встреча тщательно готовилась несколько месяцев. Были обсуждены наиболее важные вопросы и достигнуто соглашение относительно помолвки (центральная проблема в переговорах), после которой Англия должна была незамедлительно объявить войну Франции. Договориться о помолвке было довольно трудно. Представители Карла вначале настаивали, чтобы Мария прибыла ко двору императора, как только достигнет возраста семи лет, с тем чтобы иметь возможность до свадьбы получить соответствующее воспитание. Вулси не соглашался, утверждая, что опасается, как бы принцесса по прибытии в Брюссель не оказалась каким-либо образом, «отвергнутой, оскорбленной или униженной». Затем было отклонено предложение Вулси по вдовьей части наследства — земли во Фландрии и Испании стоимостью двадцать тысяч марок[14], — которую императорская сторона сочла непомерно большой, а Вулси, в свою очередь, не согласился, чтобы Англия объявила войну Франции до заключения договора о помолвке. Наконец по всем этим вопросам были найдены компромиссы: Мария не переедет в Брюссель до двенадцати лет, ее вдовья часть наследства в виде земель будет оцениваться в десять тысяч фунтов, а объявление войны откладывается до визита Карла. Приданое Марии в восемьдесят тысяч фунтов было принято, но неохотно. Представители императора на переговорах указывали, что это меньше того, что предлагает за свою дочь король Португалии.

Через несколько месяцев после этих переговоров в Ричмонд прибыл посол Испании, и Екатерина настояла, чтобы он увидел будущую невесту императора. Марию великолепно нарядили и вывели к нему. Он попросил ее потанцевать, и она с радостью согласилась, станцевав вначале медленный танец, причем «кружилась так мило, что лучше не могла бы сделать ни одна женщина», а затем, когда заиграли гальярд, запрыгала, «держа себя изумительно хорошо». Кроме того, она сыграла на верджинеле, восхитив этим посла. Позднее он написал, что принцессе могла бы позавидовать в мастерстве и двадцатилетняя женщина. Он объявил также, что она хорошенькая и на удивление рослая для своего возраста, наверное, подразумевая, что она выше испанских шестилетних девочек.

После нескольких недель развлечений Карл, Генрих и Вулси уединились, чтобы закрепить союз документально. Планы были такие: вторгнуться во Францию с двух сторон и потом разделить французские земли между двумя монархами. 16 июня Англия объявила войну Франции, а в Виндзоре был подписан договор о помолвке. Так что, когда Мария на прощание поцеловала Карла (он отправлялся в обратный путь в Брюссель), это был уже поцелуй не кузины, а обрученной невесты. Свадьба должна была состояться через шесть лет, и тогда принцессе суждено стать императрицей Марией, соправительницей половины мира, который был к тому времени известен европейцам.

Эта волнующая перспектива доминировала в жизни Марии в течение следующих четырех лет. Ей следовало как можно скорее превратиться в испанскую даму. Для начала ее стали одевать «в соответствии с модой и манерами тех мест». Материал прислали от императора, а процесс кройки платьев контролировала регентша Фландрии, Маргарита. Она «придумывала фасон», а после одежда неоднократно пересылалась из Англии во Фландрию и обратно. Мария и прежде говорила с матерью по-испански, но теперь ее учили испанским манерам и обычаям. Настоятельно рекомендовалось послать Марию в Испанию, по крайней мере на время, по это в намерения Генриха не входило. Он считал, что Екатерина может здесь научить дочь всему, что той нужно знать, а после свадьбы Карл продолжит ее образование по своему желанию.

В письмах Карла, которые он отсылал к английскому двору в эти годы, редко можно встретить упоминание о Марии. Для императора помолвка была всего лишь незначительной деталью в дипломатической игре. В письме к Вулси в 1523 году он осведомлялся «о своей возлюбленной принцессе, будущей императрице», но сколько-нибудь значительного места в его мыслях скорее всего она не занимала. Что же касается Марии, то она, вероятно, должна была питать к Карлу какие-то романтические чувства как-никак будущий супруг, и дамы из ее свиты побуждали принцессу имитировать поведение, свойственное влюбленной невесте. Когда Марии было девять лет, она послала Карлу кольцо с изумрудом вместе с трогательным посланием, в котором «Ее Высочество заявляла, что подарок этот на память, чтобы Его Величество хранил его до тех времен, когда Господь пошлет им милость соединиться; также Ее Высочество выражала уверенность, что Его Величество хранит по отношению к пей целомудрие, как и она с Божьей милостью хранит свое по отношению к нему». Посланникам, которые должны были доставить императору кольцо с изумрудом, следовало добавить, что любовь Марии к Карлу столь страстная, что принцесса испытывает даже ревность, «одно из самых значительных проявлений любви». Вероятно, эту затею с кольцом придумала не Мария. В средние века было принято, чтобы принцесса таким образом проверяла верность своего рыцаря. Это была своего рода игра. Однако есть все основания полагать, что Мария, которая в течение всей жизни все принимала очень близко к сердцу, была искренней и в беспокойстве по поводу верности будущего супруга.

Карл, весьма далекий в то время от целомудрия и подумывающий, не подыскать ли ему еще где-нибудь невесту, тем не менее ответил посланникам, как настоящий рыцарь. Он справился о здоровье Марии, ее образовании, увлечениях, а затем, улыбаясь, надел кольцо с изумрудом на мизинец и приказал послам передать принцессе, что «он будет носить это кольцо в ее честь».

ГЛАВА 6

Мой славный лорд меня спасал:

Шесть раз по кругу проскакал,

Четыре — жизнью рисковал.

Душой его благодарю,

Лишь одного его люблю —

Любовь ему дарю!

Вполне вероятно, что именно в тот период, когда Мария была помолвлена с Карлом V, Генрих решил серьезно обдумать вопрос о правах ее будущего супруга на английский престол. Он собрал своих главных законников во главе со Стивеном Гардинером, епископом Винчестерским и герольдмейстером ордена Подвязки, и предложил им для начала определить: «может ли мужчина, пользуясь пожизненным правом вдовца на имущество жены, по закону получить титул или другие почести?»

По этому вопросу сомнений никаких не возникло. Согласно английским законам, когда женщина выходит замуж, то к супругу переходит не только ее имущество (кроме приданого), но также титулы и доходы. Этот феодальный закон, поддержанный каноническими установлениями церкви, вошел в силу в XII веке, и при решении вопросов наследования, когда отсутствовал наследник мужского пола, в Англии им по-прежнему руководствовались. Однако с монархами прежде подобных проблем не возникало, поэтому на следующий вопрос Генриха законники должны были ответить, не располагая прецедентами. Он спросил: «Если корона должна будет перейти по наследству к Марии, получит ли ее супруг звания и титулы короля Англии?» Тут главные законники страны вынесли следующий вердикт: поскольку в феодальном законе насчет королей ничего не сказано, то супруг Марии не может претендовать на титулы короля; она, если пожелает, может даровать ему любые звания и титулы, в том числе и королевские.

Ясно, что, вынося эти вопросы на обсуждение в официальном порядке, Генрих, во-первых, не допускал и мысли, что Мария будет править страной, так как через несколько лет она станет замужней женщиной и, значит, реальным правителем будет ее супруг. Мария призвана лишь династически связать Генриха со своим внуком. Королю и в голову не приходило как-то подготовить Марию к управлению государством. Ее образование, впрочем, достаточно широкое, было направлено исключительно на то, чтобы она могла успешно управлять собой, а не другими.

А во-вторых, это означало, что Генрих уже практически смирился с тем, что скорее всего Мария останется его единственной законной наследницей. К 1525 году стало совершенно ясно — Екатерина больше не сможет иметь детей. Ей исполнилось сорок лет, и она все еще пользовалась благосклонностью Генриха. Порой он был с ней довольно нежен, по не более того. Очень сомнительно, чтобы они к тому времени делили брачное ложе. Место королевской любовницы, принадлежавшее прежде Бесси Блаунт, теперь заняла Мария Кэри, старшая дочь Томаса Болейна, дворянина из свиты Генриха. Болейн служил при короле довольно давно, всегда добросовестно выполняя различные обязанности, от держателя балдахина па крестинах Марии до посланника при французском дворе. За что и был удостоен чести: Генрих сделал его Дочь своей любовницей, хотя она и являлась замужней дамой. Мария Кэри была услужливой и доброй женщиной, правда, довольно бесцветной и потому никакого следа в памяти современников не оставила. Она не была такой красоткой, как Бесси, а также ни образованной, ни умной. Ей ничего не нужно было скрывать от мужа, который все знал с самого начала и не меньше жены суетился, чтобы угодить королю.

От супруги у короля дети больше не появятся — значит, их народят ему любовницы. Подтверждением тому служило Дальнейшее выдвижение единственного сына Генриха, Генри Фитцроя. Фитцрой был красивым и способным мальчиком, белокурым, как его родители. Было очевидно (хотя Генрих никогда не говорил такого вслух), что его готовят в наследники, если со временем это будет соответствовать планам короля. В шесть лет Фитцроя посвятили в рыцари Подвязки, а позднее в длинной утомительной церемонии, при которой его память подверглась серьезному испытанию, ему был присвоен и титул графа Ноттингема, а также герцога Ричмонда и Сомерсета. Эти титулы традиционно предназначались для наследника престола. Генрих VII, до того, как стать королем, носил титул герцога Ричмонда, который потом передал Генриху VIII перед восшествием того на престол. Титул герцога Сомерсета имели только легитимные наследники Джона Гонта, герцога Ланкастера. Графство Ноттингем принадлежало Ричарду, герцогу Йоркскому, младшему сыну Эдуарда IV. Более знаменательным был тот факт, что эти титулы возвышали Фитцроя над любым самым знатным вельможей при дворе, даже над принцессой Марией. Но тут Екатерина, которая редко пыталась обсуждать действия Генриха, запротестовала. «Разве может быть так, чтобы ваш отпрыск-бастард возвысился над дочерью королевы?» В ярости Генрих отослал из числа придворных трех испанских фрейлин Екатерины, к которым она чаще всего обращалась за советом. Королева была обижена и оскорблена, но промолчала.

Окружение Фитцроя, его свита и образование были такими, каким и надлежало быть у принца. Как и Мария, он имел маленький трон с балдахином из золотой парчи, отороченной красным шелком. Он учился ездить верхом на резвом пони и обращаться с луком, а на шестое лето в одном из королевских охотничьих парков убил своего первого оленя. Учитель Фитцроя, Ричард Крок, преподавал ему греческий и латынь, а также помогал писать короткие письма, которыми тот заваливал своего отца. Грамотностью мальчика Крок очень гордился Достаточно сказать, что тот в восемь лет уже самостоятельно переводил Цезаря. Его старания объяснялись частично и тем, что Генрих обещал Фитцрою полные рыцарские доспехи, копию своих, когда тот одолеет часть «Записок о Галльской войне» Юлия Цезаря. С девяти лет мальчик часто откладывал занятия, чтобы поохотиться или поупражняться с копьем. Крок писал Генриху тревожные письма, жалуясь, что свита Фитцроя отвлекает мальчика от книг и насмехается над его учителем, что они транжирят королевские деньги на дорогую пищу и вино. В конце концов Генрих приказал перевезти фитцроя ближе ко двору.

Конечно, Генрих пока был сравнительно молод, здоров и полон сил, поэтому вопрос о наследовании если и обсуждался, то исключительно в теоретическом плане. В любом случае предполагалось, что это случится еще очень не скоро. Но едва королю перевалило за тридцать, как произошли два инцидента, которые напомнили ему и его напуганным придворным, что он не бессмертен и что любой несчастный случай совершенно неожиданно может сделать наследование престола самой животрепещущей проблемой в стране.

Весной 1524 года Генрих принял участие в турнире, устроенном с целью испытать его новое изобретение — доспехи, «сделанные по собственному фасону короля», которые сильно отличались от доспехов для турнирных поединков, использовавшихся в Англии. Какие там были введены новшества, об этом упоминаний не сохранилось. Известно только, что шлем у Генриха был обычной конструкции, потому что, когда он перед началом поединка занимал позицию в конце площадки для турниров, его внимание было обращено на что угодно, но только не на голову. Его противником был Чарльз Брэндон, и все слышали замечание Брэндона, когда тот брал свое копье и двигал коня на позицию в противоположном конце арены, что он не видит короля. Если на шлеме рыцаря забрало поднято, то видеть он может только то, что расположено непосредственно перед ним. А Генрих по невнимательности (своей или слуг) забрало своего шлема не поднял. Это заметили только тогда, когда два противника направили своих коней навстречу друг другу.

Увидев, что королю угрожает опасность («его лицо было совершенно открытым»), зрители начали кричать, но Генрих и Брэндон продолжали скакать. Копье Брэндона ударило в шлем короля, причем в самое слабое место, пластинку у лба, — ее никогда не делали достаточно прочной, потому что все равно она прикрывалась нижним забралом. После удара копье сломалось, и множество острых деревянных щепок обрушилось на незащищенное лицо короля. Если бы копье угодило чуть ниже или даже небольшая щепочка попала в глаз, он был бы наверняка мгновенно убит. Это просто чудо, что король избежал смерти. Слуги были в ужасе, Брэндон бледен как мел, а Генрих снял забитый щепками смятый шлем и заверил потрясенных приближенных, что не ранен и что «ему некого винить, кроме себя». Чтобы успокоить собравшихся, он быстро прошелся по площадке, приказал оруженосцам «собрать все обломки», а затем снова сел в седло и провел еще шесть поединков (на сей раз без инцидентов), «дабы все могли убедиться, что он не пострадал».

Другой случай был менее живописным, но в равной степени опасным. Генрих был на соколиной охоте, и ему нужно было пересечь ров, полный воды. Король попытался перепрыгнуть, используя шест, но тот под тяжестью его веса сломался, и он упал в грязный поток, причем головой вниз. К счастью, рядом оказался один из слуг, Эдмунд Муди, который прыгнул в воду и помог Генриху выбраться на поверхность. Хронист написал, что без помощи Муди король бы определенно захлебнулся.

Эти столкновения со смертью произошли с интервалом в месяц и, должно быть, убедили Генриха в том, как все в этом мире ненадежно. И скорее всего именно после этого он решил возвысить свою дочь. В тот же год, когда Генри Фитцрою были дарованы его титулы, Марию официально провозгласили принцессой Уэльской. Она оказалась первой девочкой, имеющей такой титул. В раннем детстве Генриха, когда его брат, Артур, был принцем Уэльским, его отец, Генрих VII, послал Артура в Ладлоу, район на границе с Уэльсом, для чего замок Ладлоу отремонтировали и расширили под резиденцию принца. Теперь туда собирались отправить Марию вместе с «достойными и рассудительными советниками», чтобы возглавить двор королевского наместника. Это должно было призвать независимый Уэльс подчиняться власти английских законов.

В двадцатые годы XVI века Уэльс для англичан был чем-то неведомым и враждебным. Там жили чужаки, непохожие на них во всех отношениях. Их язык был непонятным, обычаи варварскими, а порядок, который установили там вожди-правители, передающийся из поколения в поколение, казался англичанам хаосом. Самая высокая преступность в Англии была на границе с Уэльсом. В одном из официальных донесений говорилось, что в пограничной области совершаются «многочисленные разбои, убийства, кражи, нарушения прав владений, бунты, мятежи и подкуп; при судебных разбирательствах имеет место поддержка одной из тяжущихся сторон в корыстных целях, а также всякого рода волнения и много других дурных проявлений, в то время как местное население упорно отказывается принять правление из Лондона как панацею от всех этих болезней».

В те времена Уэльс еще не был частью Англии, а только зависимой территорией. Валлийцы, жители Уэльса, считали англичан завоевателями и ненавидели их, полагая, что те вмешиваются в их жизнь, даже не делая попыток ее понять. Обстановка была напряженная, и по этой причине свита Марии и ее Совет на всякий случай расположились прямо у английской границы. Совет был призван образовать в приграничной области двор принцессы; судьи привезли с собой в Уэльс огромный сундук с тремя замками, наполненный книгами записей о землевладении и другими документами. Их миссия состояла в том, чтобы проверить поместья, расположенные в приграничной полосе, в соответствии с этими записями и связать каждого владельца договором по закону, а также священнослужителей и всех прочих, чтобы подтвердить условия землевладения, установленные еще Генрихом VII.

Поскольку Уэльс изобиловал местами, не подлежащими королевской юрисдикции, судьям следовало пристально рассмотреть каждый из таких анклавов и аннулировать привилегии, которые нельзя было подтвердить королевским предписанием или грамотой. Такие места были раем для грабителей, убийц и всех остальных, кто ставил себя вне закона. Всем им надлежало обязательно предстать перед судом, и их следовало либо осудить, либо помиловать. «Среди имущества Совета была железная клетка для содержания узников», — отмечается в записях тех лет. Народ, живущий в горах Уэльса, в течение столетий сопротивлялся английскому владычеству, и судьи надеялись привнести в этот непокорный регион некоторый порядок и уважение к английским законам. Их охраняла только сравнительно небольшая стража и два канонира с пушками, незначительным количеством ядер и прочих запасов. Еще в их распоряжении имелся склад доспехов далеко на юге, в Кардиффе, по в Ладлоу толку от этих доспехов не было никакого. В общем, это было довольно рискованное предприятие. Когда Совет только начал разворачивать свою работу, к его членам обратился с речью архидиакон графства Шропшир. Он заявил, что рад приветствовать эту миссию, потому что в последний раз судей в Уэльс присылали много лет назад. «И да поможет вам Бог, — закончил он, — потому что жить здесь опасно».

Принцесса выехала в Ладлоу в конце лета 1525 года. Для перевозки вещей потребовалось несколько десятков повозок, которые взяли в Бьюдли, Торибери и окрестных поместьях. Ее собственные вещи, мебель, перины и гардероб, а также гардеробы и личные вещи ее фрейлин и членов Совета составляли лишь небольшую часть груза. Много места, например, занимали ткани. В Уэльс везли около шестнадцати сотен ярдов парчи и менее дорогой материи на пошив ливрей (все цветов принцессы, то есть голубые и зеленые), а также десятки ярдов брюссельских тканей для скатертей, полотенец и салфеток. Все это вместе с черным бархатом для платьев фрейлин и ткани для облачения священников было набито в сундуки и погружено на повозки. Еще там были принадлежности для часовни: высокие канделябры, тяжелые массивные книги в золотых переплетах и резные подставки под них, подушки для преклонения коленей и молитвенные скамейки, а также три алтаря для часовни и четвертый, который должны были установить в спальне Марии.

Перед тем как Мария с кортежем отправилась в путешествие, в Ладлоу начался ремонт. Главный управляющий двора принцессы, Ричард Сиднор, нанял бригаду уэльских рабочих, чтобы перестроить апартаменты для графини Солсбери, а также большую гостиную. Требовалось подремонтировать платяные шкафы, кроме того, были приглашены и мастера по замкам, чтобы изготовить ключи для калитки в больших воротах. В лес неподалеку от замка послали бригаду дровосеков, плотники восстанавливали стенные панели, ремонтировали сломанные лестницы и половицы.

Мария не спеша двигалась на север. Она остановилась в Ковентри, торжественно въехав в город, где в ее честь была воздвигнута передвижная сцепа для приветствий. Когда она покидала город, ей подарили головной платок и еще подарков на сто марок. По пути в Ладлоу была сделана еще одна остановка, в Торнбери, изысканном дворце, который был главной резиденцией герцога Бакингема до его казни четыре года назад, когда он поплатился за государственное преступление. Во дворце Торнбери были готические окна и стены с башенками. Марии там очень понравилось, но вскоре снова начали грузить повозки — для последнего переезда в Ладлоу.

На ближайшие полтора года домом Марии стал «красивый, расположенный в центре прекрасного парка, на самой вершине холма» замок Ладлоу, к западу от города Бьюдли. Она приехала сюда в девятилетнем возрасте и отпраздновала здесь свои десятый и одиннадцатый дни рождения. В Ладлоу Мария почувствовала себя совсем по-другому. Она была здесь полномочной представительницей дома Тюдоров и, несмотря на то что являлась на самом деле номинальной фигурой, видимо, была преисполнена гордости. Гуляя по большим галереям или восседая на пиршествах в Ладлоу, она, возможно, размышляла о том, что Генри Фитцрой теперь имеет титулы герцога Ричмонда и Сомерсета и что существуют люди, которые ставят под сомнение право женщины на престол. Мария уже основательно подросла, чтобы осознать свое положение: она понимала, что хотя отец и считает ее сокровищем, но все равно хотел бы, чтобы она родилась мальчиком. Она понимала также, что, сделав ее принцессой Уэльской, он нарушил известные правила и признал дочь своей наследницей. Мария сидела в зале приемов замка Ладлоу, окруженная стражниками и церемониймейстерами, одетыми в ее ливреи, она теперь обладала властью издавать предписания от имени короля, и то, что он, кажется, признал наследником и Фитцроя, теперь ее волновало гораздо меньше.

Двор Марии в Уэльсе повторял в миниатюре королевский. Главными лицами ее свиты были: лорд Феррерс — дворецкий, лорд Дадли — камергер, который потом забудет о своей преданности принцессе Марии и попытается не допустить ее восшествия на престол, Филип Калтроп — вице-камергер, чья жена была одной из фрейлин Марии, Ральф Игертон — казначей, Джайлс Гревил — управляющий, чей родственник, Томас Гре-вил, был гофмаршалом, и Питер Барнел — раздающий милостыню. Все они были членами Совета и управляли обширным штатом низших чинов и массой слуг. Работами по хозяйству занимались три придворных церемониймейстера, шесть придворных кавалеров, два мажордома для апартаментов и один Для зала, герольд, помощник герольда и два придворных пристава с дюжиной чиновников, а также многочисленный персонал конюшен, винного погреба и кухни.

Леди-воспитательница, графиня Солсбери, командовала четырнадцатью фрейлинами, включая Екатерину Монтегю, Элизабет и Констанцию Поул (они были ее племянницами) и Екатерину Грей. Все фрейлины были замужем, и им было наказано одеваться в спокойные черные платья. Девиц среди придворных не было, чтобы не искушать мужчин и не возмущать благопристойность принцессы. Ко двору были также присланы: Баттс, лекарь Генриха, которого он отдал Марии на время ее пребывания в Уэльсе, а кроме того, его помощник и аптекарь, школьный учитель принцессы, Ричард Фезерстоун, водонос, землекоп, музыкант по имени Клодьен и Томас, «ухаживающий за пони принцессы». Всего в ее окружении насчитывалось триста четыре человека, и вскоре обнаружилось, что основная польза от двора принцессы, обосновавшегося в приграничной области, состоит не в установлении порядка, а в обеспечении местного населения работой. В списке слуг, работавших в апартаментах, на конюшнях и на кухне, много уэльских фамилий, а на каждого человека, служившего при дворе, были еще несколько, которые получали прибыль от продажи поставщикам двора принцессы быков, коров, овец и яиц.

Кроме задачи творить правосудие, у двора принцессы имелись и церемониальные функции. В зале приемов был установлен трон. Сами приемы постоянно обслуживали по крайней мере двадцать церемониймейстеров, придворных и конюхов. Мария принимала просителей и местных чиновников; засвидетельствовать почтение принцессе прибывали заезжие аристократы. После приезда в Ладлоу жизнь Марии сильно изменилась. Теперь эта жизнь шла в соответствии с заведенной рутиной, связанной с обязанностями наместницы короля. Ее часто отрывали от занятий с Фезерстоуном или от полуденной верховой прогулки, чтобы в парадных покоях принимать благоговеющих местных землевладельцев, которые никогда прежде не находились в обществе особ королевской крови. Постепенно она к этому привыкла — быть вежливой и любезной с визитерами, с достоинством представлять отца, играя роль королевы, которой, возможно, ей когда-нибудь суждено будет стать. Мария приехала в Уэльс беззаботной девятилетней девочкой, а покинула его в одиннадцать лет осознающей свой долг дочерью короля. Управлению скорее всего она здесь не научилась, зато осознала, что личная иобщественная жизнь — это совершенно разные вещи, что то, кем она является вообще, и то, кем она становится, появляясь в зале приемов, — не одно и то же. Теперь она хорошо поняла, чем отличается от остальных людей, осознала, что у нее особое положение, дарованное происхождением. Мария никогда уже не станет снова милым ребенком, отныне она будет ожидать такого обращения, какого заслуживает наследница английского престола.

Письменные свидетельства о жизни Марии в Ладлоу, сохранившиеся до нашего времени, об этой трансформации ее личности могут дать только отрывочные сведения. Вот она через председателя своего Совета, епископа Эксетера, посылает благодарность Вулси за то, что он занимается ее делами (какими, не указано), пока она пребывает в Уэльсе. По крайней мере раз в месяц она с помощью леди-воспитательницы выступает перед Советом и отчитывается в своих успехах в учебе. Ее постоянно одолевают просители и придворные интриганы. В Уэльсе было много замков, лесов и парков, за всем этим следовало присматривать. Лесничие, смотрители замков и парков назначались королем, и всегда было много желающих занять теплое местечко.

По одному вопросу Мария вообще имела право отдавать собственные распоряжения. Генрих повелел, чтобы она имела . «власть в любом лесу и парке по своему желанию убивать оленей или одаривать этим правом любого» в пределах территории, находящейся под юрисдикцией ее Совета. За время ее пребывания в должности наместницы короля один раз эта власть была поставлена под сомнение. Мария позволила убить оленя, кролика или другое животное в Шотвик-парке своему секретарю, Джону Расселу. Смотрителем парка Шотвик был камердинер королевских покоев, Уильям Брертон, а его делами в Честере занимался его родственник, Рандолф Брертон. И вот этот Рандолф, получив грамоту принцессы, вначале не хотел дать возможность Расселу заниматься охотой. Он собирался запросить разрешение Уильяма, но потом передумал, справедливо решив, что если он не примет грамоту принцессы, то может «последовать неудовольствие». По-видимому, Рассел в тот день поохотился в Шотвик-парке на славу.

Шли месяцы, а Совет испытывал определенные трудности с выполнением своей миссии в приграничной области. Дело в том, что Совет рассматривал дела как апелляционная инстанция, после решения местных «управителей и чиновников», и его дискредитировали противоречивые приказы королевских судей Англии. Лорд Феррерс писал, например, епископу Эксетерскому, что истцов и ответчиков вызывали в суд из Кармартена и Кардигана прямо в Вестминстер, в об-ход Совета.

Хуже было другое. В ответ на эти вызовы из Вестминстера уэльские графства отказались платить налоги. «В этих графствах заявили, — писал Феррерс, — что они не станут платить даже четыре пенса ни на приближающееся Сретенье, ни после… а скорее уйдут в леса». Было ясно, что власть англичан в Уэльсе держится на волоске. Феррерс считал ситуацию «самой серьезной» за все время, что он «знаком с Уэльсом». Опасность широкомасштабного бунта в конце концов сократила продолжительность миссии Совета и положила конец первому опыту Марии по вкушению плодов власти. Преступность как процветала, так и продолжала процветать, даже на заднем дворе Совета. Всего в нескольких милях от Ладлоу, в городе Быодли, жители отказались выдать суду убийцу. Этот злодей убил родителей жены и должен был предстать перед судом Северного Уэльса, а жители Быодли объявили, что город имеет привилегию давать убежище всем преступникам. После чего начался спор по поводу правомерности такой привилегии.

Все это привело к тому, что в начале 1527 года двор в Ладлоу прекратил свое существование. Снова нагрузили повозки и двинулись на юг, в Лондон. Оставляя эти гористые места, прекрасные, но враждебные, Мария, наверное, не очень сожалела. Придворные и члены Совета в последнее время были раздражены, постоянно жалуясь, что соскучились по дому, семьям и веселью двора Генриха. Кроме всего прочего, у Марии была весьма важная причина покинуть Уэльс — недавно закончились переговоры о ее новой помолвке.

Генрих заметно поостыл в своей любви к Карлу V, сердечности в их отношениях поубавилось. Теперь на повестке дня стоял союз с Францией, переговоры о котором завершались. Руку Марии можно было предложить либо самому Франциску I, который к этому времени уже овдовел, либо одному из его сыновей. Заключение союза должны были праздновать в Гринвиче несколько недель подряд, а Мария теперь уже достаточно подросла, чтобы принять участие в маскараде и других празднествах. Ее ждали новые наряды, обувь и украшения. Нужно было примерить маскарадные костюмы и выучиться новым танцам. Так что дел было много. Полтора года Мария провела в замке на холме, где правила по-королевски. Теперь ей предстояло попробовать свои силы, чтобы блистать при дворе.

ГЛАВА 7

Тот радостный и светлый день

Запомню навсегда.

Господь, его не скроет тень

В грядущие года.

С принцессой танцевал король,

Как бог младой — с богиней,

Ее изящно в танце вел —

Храни их Бог отныне!

В начале 1527 года — к моменту возвращения Марии из Уэльса — король Генрих находился в полном расцвете сил. Ему уже минуло тридцать шесть, но выглядел он на десять лет моложе. «Таких красивых и элегантных мужчин мне прежде видеть не доводилось, — написал после встречи с ним один из иностранных гостей. — Сложение у короля великолепное, лицо — кровь с молоком, белокурый, высокий и статный, подвижный и любезный во всех своих движениях и жестах». Генрих правил Англией уже почти двадцать лет и все еще сохранил какой-то чуть ли не мальчишеский задор и молодость души. За все его правление, которому было суждено стать по-настоящему долгим, Генрих всего лишь два раза подвергся более или менее серьезному риску для жизни, и уже тогда в Англии можно было заметить два основных преимущества долгого правления — стабильность и поступательное развитие.

Как никогда прежде власть в стране была сосредоточена в руках одного человека. И этим человеком был всемогущий король, Генрих VIII. А править ему помогал всемогущий первый министр, Вулси. Сама личность короля становилась все помпезнее и великолепнее. Дипломаты, сановники и просители состязались друг с другом в описании его величия, называя короля «выдающимся светочем благородства» и сравнивая его с солнцем и звездами. Один из королевских придворных, Клемент Ормстон, ведающий во дворце канделябрами и «освещением танцев и пиров», был уверен, что сверхъестественной силой обладает не только сам король, но и его печать, с помощью которой можно изменить ход событий. Правда, при дворе никто его разглагольствования всерьез не принимал. Вскоре после возвращения Марии Генрих повелел, чтобы вместо традиционного «Ваша Светлость» к нему обращались «Ваше Величество».

Его величие признавали во всех европейских дворах, откуда нескончаемым потоком шли сердечные приветствия и подарки. Замечательных лошадей в конюшни Генриха прислал маркиз Мантуа, а Франциск I направил в Англию корабль, нагруженный кабанами, чтобы их разводили для стола короля. Канцлер Польши, Кристофер Шидлович, подарил ему крупного кречета редкой породы и четырех птенцов сокола, выведенных в Данциге, а еще от одного правителя был привезен в подарок ручной леопард. Король Дании, Кристиан II, прислал на службу Генриху своего советника, Георга Менке-вица, знаменитого авантюриста и воина.

Но позволить себе затеять войну Генрих уже не мог, потому что она требовала больших денег; их можно было добыть, побуждая дворян и церковников делать «дружеские полюбовные пожертвования», которые и без того уже были непомерными, и их дальнейшее увеличение могло привести к бунтам и смуте. Генрих предпочитал разыгрывать бутафорские войны на передвижных сценах, где выступал в главной роли, сражаясь как верхом на коне, так и в рукопашном бою. Он продолжал заниматься конструированием оружия. Однажды для турнира с рыцарями маркиза Эксетера король и его свита надели новые доспехи «странной формы, которых никто прежде не видел». «Тогда сражение длилось до тех пор, пока не сломали почти три сотни копий», — отмечает современник.

Генрих был настоящей звездой первой величины, и чем бы ни занимался, неизменно притягивал к себе всеобщее вниманиe. Сходился ли король с противниками в турнирном по-единке, ехал ли верхом или просто гулял по саду, дворец каждый раз пустел, а толпа придворных и гостей неотступно следовала за ним по пятам, приветствуя каждое его движение. Днем он блистал в разного рода атлетических занятиях, вечерами — на танцах. Генрих был очень искусным и неутомимым танцором. Он обучил своих придворных сложным и замысловатым па гальярда. Мария теперь была достаточно большой, чтобы участвовать в танцах, и время от времени, к восторгу всего двора, Генрих брал ее себе в партнерши. Па принцессы были не такими широкими, как у отца, однако не менее ловкими. Это была красивая пара, к тому же они были очень похожи — и цветом волос, и чертами лица. В своих трактатах Вивес предостерегал Марию от безумия танцев, которые осуждали также все отцы церкви. «Разве это пристойно — в полночь без устали трястись в танце?» — неодобрительно вопрошал он. Но в то время, очевидно, для принцессы эти предупреждения мало что значили, а Екатерина, теперь уже почти всегда находящаяся на празднествах на заднем плане, когда видела Генриха и Марию вместе, забывала свои тревоги по поводу ухудшающихся отношений с королем и просто была счастлива.

А уж когда прибыли французские послы для завершения переговоров о помолвке, танцев во дворце, надо полагать, было предостаточно. Помолвка с Карлом V была расторгнута незадолго до отъезда Марии в Уэльс, и с тех пор в течение почти двух лет Вулси предпринимал попытки найти для принцессы жениха во Франции. Франциск I был свободен, но он обещал жениться на любимой сестре Карла V, Элеоноре, тридцатилетней вдове короля Португалии. Сам Франциск отдавал предпочтение Марии, осведомленный о ее красоте и добродетелях, и признавался представителям Вулси, что «у него по отношению к принцессе очень серьезные намерения, как к никакой другой женщине». В сравнении с Элеонорой Мария «перевешивала в свою сторону на много унций», но она пока еще была ребенком, хотя портрет принцессы, который прислал Генрих (вместе со своим), ему понравился. Франциск не то-ропился говорить «да» ни Марии, ни Элеоноре. Он писал Марии любезные письма, называя ее «благородной и славной ринцессой», и заверял в своей преданности, как «добрый брат, кузен и союзник», но в действительности был далек от того, чтобы претендовать на ее руку. Франциск I был настолько унижен императором, что пока не мог распоряжаться собственной судьбой. По его словам, он бы охотно женился на ком угодно, даже на муле Карла V, лишь бы это означало возвращение достоинства.

Смятение Франциска было понятным. Дело в том, что за время пребывания Марии в Уэльсе па континенте произошли события, изменившие расстановку сил в Европе. В основном это было связано с происходящим в Италии, где в 1525 году вторгшаяся французская армия была наголову разбита при Павии войском Карла V, а сам Франциск был захвачен в плен. Карл как мог использовал затруднительное положение Франциска. Французского короля поместили в тюрьму в Мадриде и заставили выкупить свободу. Он согласился отдать Карлу герцогство Бургундское и контроль над французскими землями во Фландрии и Артуа. Он поклялся также в вечной верности. Но коварный император оставил у себя двух сыновей Франциска: дофина и герцога Орлеанского — в качестве заложников, чтобы гарантировать соблюдение этой клятвы.

Возвратившись во Францию, Франциск немедленно отказался от обещаний, данных Карлу, заявив, что клятва по принуждению ни к чему не обязывает. Папа согласился, что при таких обстоятельствах нарушение клятвы допустимо, но заставить Карла освободить заложников не мог. Франциску сейчас очень нужна была помощь, откуда угодно. И он обратился к Англии, где помолвка Марии с Карлом была официально расторгнута. Эмиссары императора сообщили Генриху, что «он может принять леди принцессу в свои руки и беречь надежнее, чем самую драгоценную жемчужину». Генрих и Вул-си незамедлительно вступили в переговоры с французским королем. Насчет него самого все было более или менее ясно. Франциск будет вынужден жениться на Элеоноре, чтобы умиротворить императора и освободить сыновей, но вполне вероятно обручить принцессу с герцогом Орлеанским.

Вот при таких обстоятельствах на седьмой день после одиннадцатого дня рождения Марии в Дувр прибыли четыре французских посланника. Это были: председатель парламента Тулузы, епископ Тарбский, виконт Тюренн и председатель парламента Парижа Ла Вист. За этим последовали два месяца упорной торговли. У англичан имелись преимущества, потому что было известно: для Франциска жизнь сыновей важнее его собственной, а для войны с Карлом ему очень нужны и английские деньги, и английская военная помощь. Он стоял перед сложной дилеммой. Жениться на Элеоноре означало связать себя с императором династическими узами, его дети будут претендовать и на французские, и на габсбургские земли. У Карла до сих пор не было наследника, а его беременная жена была больна. Если же Франциск не женится на Элеоноре, то никто не сможет поручиться за жизнь его сыновей-заложников. Вулси сам постоянно напоминал французским дипломатам, что «в мире пет страшнее злобы, чем злоба женщины», и что обойденная предпочтением короля вдова может замыслить жестокую месть. Франциск дал своим посланникам два комплекта инструкций. В первом он поручал им противиться всем требованиям англичан и настаивать, чтобы Мария была доставлена к нему во Францию как можно скорее. Во второй, тайной инструкции он приказывал им соглашаться с любыми предложениями, которые ускорят процесс переговоров и приведут к заключению соглашений.

Вулси и Генрих работали на этих переговорах очень слаженно. Кардинал встречался с посланниками почти каждый день и чередовал сердечность и теплоту с холодной сдержанностью. Улыбаясь, он убеждал французов соглашаться со всеми его предложениями, напоминая, что именно он удержал Генриха от вторжения в их страну, когда Франциск был пленником императора. А при малейшем их несогласии становился враждебным и неуступчивым. Они добивались аудиенции у короля, который приводил их в замешательство своей приветливостью. Одним взмахом руки король, разрешал все их проблемы, и, обняв Тюренна за плечи, проникновенно говорил, как ему дорог Франциск.

«Если бы мы с ним были не королями, а простыми дворянами, — задумчиво размышлял он, — я бы постоянно искал общества достойнейшего Франциска».

В следующий же раз Генрих вдруг становился холодным и замкнутым, и французы поспешно возвращались от него к Вулси, надеясь договориться с кардиналом.

Важнейшим вопросом в переговорах было требование англичан, чтобы французская сторона ежегодно платила в английскую казну 50 000 французских крон. Вначале французы наотрез отказались, по позднее согласились на 15 000 крон Вулси на это отреагировал так, как будто ему «предложили пару перчаток», а Генрих заметил, что он больше проигрывает за ночь в карты. Когда переговоры зашли в тупик, Вулси в первый раз предложил, чтобы Франциск не сам женился на Марии, а женил на ней своего младшего сына, добавив в качестве приманки, что в будущем герцог Ричмонд может обручиться с дочерью Франциска. Когда стало очевидным, что в течение ближайших нескольких лет Марии не будет позволено приехать во Францию, эта альтернатива начала казаться все более желаемой, и в конце концов 5 мая, после того как все пункты договора о вечном мире, военном союзе и помолвке были просмотрены и пересмотрены по нескольку раз, Генрих договор подписал.

У короля никогда не было никаких сомнений, что в конце концов участники переговоров сдадутся. За шесть недель до прибытия французов он приказал начать работы в пиршественном зале и по устройству театральной сцены, располагающейся со стороны арены для турниров Гринвичского замка Здесь должны были проходить главные празднества и представления по случаю подписания договора. Двум группам ремесленников и подсобных рабочих приказали закончить все до завершения переговоров. Плотники свою работу сделали быстро, а вот оформление интерьеров затянулось. Над лепными украшениями высоких окон пиршественного зала и устройством резных орнаментов гербовых щитов круглые сутки работали четыре итальянских живописца и позолотчика со своими помощниками. В расписанные и позолоченные багеты были вделаны «отполированные, как янтарь», старинные канделябры, подставки которых украшали пятьсот «лепных золоченых листьев».

Огромная триумфальная арка соединяла пиршественный зал с импровизированным Домом празднеств, орнаментированным фигурами фантастических животных, змеями и разного рода геральдикой. На видном месте наряду со многими девизами, «гербами и эмблемами» красовался девиз Генриха «Бог — мое право». По обе стороны располагались шесть бюстов римских императоров. На позолоту, краски и оплату гравировщикам и живописцам ушло больше трехсот фунтов На задней стороне арки была изображена панорама битвы при Теруанне — напоминание о победе Генриха над французами четырнадцать лет назад — работы Ханса Хольбейна. Холь-бейн также работал над оформлением Дома празднеств, театрального помещения с несколькими ярусами сидений для зрителей. Пол в этом театре покрывали шелковые ковры, вышитые золотыми лилиями, а потолок, оформленный под руководством астронома Генриха, Николаса Кратцера, представлял собой землю (в виде карты) в окружении планет и знаков Зодиака. Ярусы зрительских мест разделяли лазурно-голубые колонны, расписанные золотыми звездами и геральдическими лилиями — эмблемой французского королевского дома. На каждой колонне была закреплена большая плоская серебряная чаша, уставленная восковыми свечами для освещения зала. В Доме празднеств тоже была воздвигнута высокая орнаментированная арка, такая же, как в пиршественном зале, а на стенах висели две картины Хольбейна. Работы над великолепным пиршественным залом и театром продолжались даже когда Вулси временно прерывал переговоры с французами, так что к тому времени, когда чиновники Вулси в последний раз переписали все экземпляры договора, иностранные позолотчики накладывали последние мазки.

Для Марии эти месяцы тягостных переговоров были наполнены восторгом радостных приготовлений. Впервые на празднестве она должна была играть главную роль, поэтому готовилась очень основательно. Ей обязательно надо было продемонстрировать умение и ловкость в танцах, которые поставил специально нанятый Генрихом маэстро. Мария и ее партнеры тщательно отрепетировали каждое па. Наряды ей шили из золотой и красной парчи, а украшения она должна была надеть самые что ни на есть изысканные, поэтому одна за другой следовали бесконечные утомительные примерки костюмов, головных уборов, поясов и обуви. Мария была невестой принца, с ее помощью английская дипломатия одержала нелегкую победу, поэтому Генрих хотел, чтобы его дочь в течение всех празднеств находилась в центре внимания. Ни У кого не должно было возникнуть никаких сомнений, что, согласившись на помолвку Марии с французским принцем, он подарил ему (а в его лице и всей Франции) свою самую большую драгоценность, свою «жемчужину, которой нет дороже в мире». Она должна предстать перед гостями самой очаровательной, одаренной и наделенной всеми достоинствами наследницей престола из существовавших в то время.

В ее одаренности давно уже никто не сомневался. Наставник Марии, Джон Фезерстоун, сразу же оценил ее способности к языкам. Под его руководством она существенно улучшила свои знания в латыни, французском, итальянском и испанском. Ей еще не исполнилось и девяти лет, а она уже могла уверенно говорить по-латыни «не хуже двенадцатилетней». Позднее один из гуманистов, побывавший при дворе Генриха, вспоминал, что в одиннадцать лет «Ее Светлость не только могла превосходно читать, писать и изъясняться по-латыни, но также и переводить любую трудную вещь с латыни на наш английский язык». На французских посланников ее эрудиция произвела большое впечатление. Тюренн говорил, что принцесса «очень красивая и восхитила меня своим необычным умственным дарованием». Во время пребывания в Англии французские посланники могли видеть Марию в одной из ролей в комедии Теренса[15], которую играли по-латыии в великолепном Хэмптон-Корте, резиденции кардинала Вулси.

Мария действительно была на редкость эрудированна, по главные свои достоинства она продемонстрировала на долгожданном пиру и маскараде, состоявшемся на следующий день после подписания договора. Посуда на столах была изумительная (в основном изящные золотые и серебряные тарелки), а мясные и рыбные блюда сменялись одно другим. Их проносили через позолоченную арку, а с балкона доносилась музыка, исполняемая па виолах и сэкбатах (средневековых тромбонах). Мария сидела не с Генрихом и Екатериной, а отдельно, с французскими посланниками и «знатными дамами» двора. Пир продолжался несколько часов, а потом всех собравшихся в соответствии с придворным этикетом препроводили в Дом празднеств, где они заняли свои места на соответствующих ярусах. Присутствовавший там секретарь посольства Венеции, Спииелли, в своем донесении синьории заметил, что все было организовано «без малейшего шума и замешательства, в точности как задумано». Такая «спокойная и правильная» организация публичного представления в Англии Спинелли удивила, и он описал в деталях, что ярусы зрительских мест справа были зарезервированы для мужчин, причем впереди были посажены послы, за ними знатные вельможи, а сзади — все остальные гости. По левую сторону сидели женщины, также в соответствии с этикетом, и, как пишет Спинелли, «при свечах они выглядели еще более красивыми; я даже подумал, что созерцаю сонм ангелов».

Представление началось без задержки. Первым выступил детский хор королевской капеллы. Дети спели и продекламировали беседу Меркурия, Купидона и Плутона, в которой Генриха просили рассудить, что более ценно — любовь или богатство. Затем на огороженной площадке шестеро воинов в белых доспехах вступили в показательный бой. Они сражались так ожесточенно, что сломали свои мечи. Наконец битва закончилась. Появился старик с серебряной бородой и объявил, что решение найдено. Принцессе одинаково важны и любовь, и богатство. Любовь — чтобы одарять ею своих верных подданных, а богатство — чтобы вознаградить всех, кого любит.

После этого поднялся расписной занавес на другой сценической площадке, открыв гору, обнесенную стеной с позолоченными башнями. Сама гора «целиком состояла из хрустальных кристаллов и рубиновых скал», а у стены расположились восемь придворных кавалеров с факелами, в золоченых камзолах и высоких шлемах с плюмажами. На горе сидели восемь девушек, одетых в золотую парчу, с волосами, убранными под сетки, сверкающие гирляндами драгоценностей, а длинные рукава их парадных платьев спускались до пят. Одной из этих девушек была Мария, и когда затрубили трубы и она поднялась на ноги, тс, как писал Спинелли, «ее красота произвела на всех такое впечатление, что тут же все другие чудесные представления, чему мы были свидетелями до этого, оказались забытыми и мы предались созерцанию этого создания, прекрасного, как ангел». Сияя драгоценностями, она начала танец вместе с остальными девушками. Спинелли рассказывает, что принцесса «ослепительно сверкала, и всем казалось, что па ней сейчас все сокровища земли». Восемь девушек исполнили необычайно сложный танец, «бесподобный в своем разнообразии и замысловатости». Затем их сменили кавалеры, и в конце, разбившись по парам, они задвигались в оживленном французском танце куранта. Потом выступила вперед другая группа танцоров в масках, одетых в исландские костюмы, которые «весело танцевали, прыгая по всей сцене», а в конце их выступления появились Генрих, Тюренн и еще восемь высокородных аристократов, все в масках и одетые в черные атласные костюмы с капюшонами. Незадолго до этого празднества, играя в теннис, Генрих подвернул ногу и последние несколько дней ходил в черных бархатных туфлях. Чтобы его сразу не узнали, все участники маскарада надели точно такие бархатные туфли. Выбрав для себя партнерш из публики, они исполнили финальный танец, и, кажется, травма ноги ничуть не мешала Генриху.

Под самый конец король приберег сюрприз. После окончания танца к нему приблизились восемь девушек. Он взял Марию за руку и повел к тому месту, где сидели французские посланники. Затем развязал украшенную драгоценностями сетку, в которую были убраны волосы дочери, и тяжелые золотые локоны упали ей на плечи. «Вид у принцессы в это мгновение был невероятно привлекательный». Вот такой и запомнили ее французы — изящной девочкой, только что расставшейся с детством, наряженной в шитые золотом одеяния, с улыбающимся лицом, обрамленным золотыми локонами. Тюренн, утверждавший прежде, что принцесса «худая, маленькая и слабая» и потому очень не скоро сможет исполнять обязанности супруги, теперь убедился, что такую невесту стоит ждать.

* * *

Пока Генрих и его придворные танцевали, празднуя подписание англо-французского договора, в другом конце Европы произошло неслыханное злодейство. Германская армия Карла V, соединившись с испанскими частями под командованием герцога Бурбона, вторглась в Центральную Италию, встретив сопротивление объединенных сил Венеции, Франции и папы. Обнаружив, что Флоренция и Сиена надежно защищены, войска императора повернули на юг, к Риму. Моральное состояние армии в этот период было очень низким. Запасы продовольствия заканчивались, воинам не платили, и давно уже не было никакой военной добычи. Чтобы не голодать, им приходилось грабить умбрийских крестьян. Начались волнения. Герцог Бурбон своим авторитетом сумел предотвратить массовое дезертирство, и вот сейчас под давлением низших чипов он был вынужден повести армию к Риму. Его убедили, что следует осадить город и заставить папу заплатить выкуп, чтобы расплатиться с войском. 5 мая армия императора расположилась лагерем в пригородах Рима. От имени командующего папе Климентию VII (Медичи) было передано послание, в котором говорилось, что он может предотвратить кровопролитие, если заплатит требуемую сумму.

Вероятно, послание Бурбона к Климентию не попало, потому что он не ответил. Вечером того же дня голодные воины пришли в такое возбуждение, что им пришлось выдать штурмовые лестницы. Наутро тысячи испанцев перелезли через стены и, славя Бурбона, с криками «Sangre, sangre, carne, carne» — «Кровь, кровь, мясо, мясо» — устремились на улицы, убивая всякого, кто попадался на пути.

Разграбление Рима могло оказаться менее опустошительным, если бы герцог контролировал ситуацию. Но он был убит в начале штурма, а принц Оранский, который пытался взять на себя командование армией, не смог сдержать кровавую оргию, продлившуюся целых две недели. В день штурма на Вечный город лег густой туман, так что атакующие и немногочисленные защитники не могли видеть друг друга. В течение первых двух часов оборона была прорвана, и многотысячное войско императора ринулось в предместье Рима, Борджо Сан-Сеполькро. К полудню началась массовая бойня. Вначале германцы и испанцы хватали только тех, кто мог, по их расчетам, заплатить выкуп, то есть самых богатых церковников и торговцев. Римляне до последнего момента были уверены, что город спасет вышедшая на подмогу армия. Теперь они в панике заполнили церкви и монастыри, а некоторые пытались укрыться в укрепленных замках. Папа, который палец о палец не ударил, чтобы защитить свой город или хотя бы себя самого, теперь укрылся с тринадцатью кардиналами в замке Сант-Анджело па противоположной стороне Тибра. Он плакал и предлагал выполнить все условия армии императора. Но плотину уже прорвало, и поток насилия остановить было невозможно. Рим, этот самый высокочтимый город во всем христианском мире, великая сокровищница языческих и христианских традиций, этот бастион средневековой Церкви, был разорен до основания.

Больше всего добра обнаружилось в церквах, оно там лежало прямо на виду, поэтому храмы наводнили сотни солдат. Они срывали обрамление алтарей, швыряя на землю святые реликвии и разбрасывая медяки, пожертвованные на мессу. Католики испанцы и лютеране германцы, нарядившись в богатые облачения убитых ими священников, святотатствовали у разрушенных алтарей, вопили кабацкие песни и оскверняли священные храмы экскрементами. Собор Святого Петра и папский дворец были превращены в конюшни, а по их подворьям слонялись пьяные солдаты в обнимку со шлюхами, имитируя священные шествия. В Сан-Сильвестро от серебряной раки была отодрана и брошена на мостовую голова Святого Иоанна Крестителя. Позднее ее нашла и сохранила старая монахиня.

Казалось, что ненависть к церкви, копившаяся в течение столетий, сейчас вдруг яростно вырвалась наружу. Монахов выгоняли из монастырей и обезглавливали, монахинь избивали и насиловали. Аббатов и кардиналов подвешивали в колодцах вниз головой и держали так до тех пор, пока те не признавались, где спрятаны их богатства. Другим выжигали клейма, как животным, или ужасно уродовали. Иным заливали в рот расплавленный свинец. Кардинала Ару Коели схватили и провезли по улицам города на похоронной телеге, распевая заупокойные гимны. Он откупился от мучителей, проведя их в свои винные подвалы, где они накачивались вином из золотых кубков, предназначенных для мессы. Церковники, как и миряне, надеясь избежать бойни, прятались в средневековых замках, но это не помогало. Когда грабили дворец Помпея Колонны, в большом зале обнаружили пятьсот укрывающихся там монахинь. И вообще когда пьяные орды захватывали очередной, казавшийся неприступным бастион, оттуда выводили сотни женщин. Говорили, что дворец португальского посла — это самое укрепленное сооружение во всем городе. Но и он тоже не смог удержаться. Все нашедшие там убежище торговцы, аристократы и денежные менялы были брошены в темницы, а их имущество, которое в общей сложности оценивалось в полмиллиона дукатов, мародеры поделили между собой.

Шли дни. По улицам города метались солдаты, обезумевшие от совершенных злодеяний. Внезапно они ошеломленно застывали на месте, но уже через минуту вновь принимались неистовствовать. Ценности, вытащенные из сожженных дворцов, тут же проигрывались в кости. Соотечественники, единоверцы для этих чудовищ в образе людей ничего не значили. Дома испанцев и германцев были разграблены столь же безжалостно, как и итальянцев. Ограбив всех богатых, императорские воины начали грабить бедных, не щадя никого, даже подметальщиков улиц и водоносов. Услышав, что папа наконец заплатил германцам выкуп, разъяренные испанцы ринулись на своих союзников и потребовали принадлежащую им долю. Грабеж продолжался, и в городе уже начался голод — закончилось продовольствие. А вместе с голодом явилось и возмездие мародерам, которое, к сожалению, обрушилось и на немногих оставшихся в живых римлян, — в городе появились первые заболевшие чумой. Возникла паника. Поскольку аптеки все были давно разграблены, а аптекари умерщвлены, то бороться с эпидемией оказалось нечем. На город обрушились голод и бубонная чума. И если в самом начале эту трагедию можно было предотвратить, то сейчас ее размеры стали таковы, что не могло помочь никакое человеческое вмешательство.

«Это не что иное, как Божья кара, — писал императору один из его чиновников в Риме, — потому что власть в этом городе была очень слабая». Эту точку зрения большинство не разделяло. Вести о кошмаре, случившемся в Риме, повергали в шок всех, до кого они доходили. Варварское разграбление папского города было не просто злодеянием, совершенным одичавшей армией, — это было оскорбление самой веры. После осквернения Вечного города христианское духовенство утратило свой символ. Огромный авторитет Рима, его власть были разрушены столь же основательно, как и его стены. Христианский мир был глубоко оскорблен. И оскорбил его не какой-то внешний враг, а свои. Христианское общество никогда уже не будет тем, каким оно было до этого святотатства.

ЧАСТЬ 2

ТРЕВОЖНАЯ МОЛОДОСТЬ ДОЧЕРИ КОРОЛЯ

ГЛАВА 8

Неужто меня ты покинешь?

Я буду средь толпы — одна,

В богатстве стану я бедна,

Меня позабыл ты ныне!

Неужто душа твоя столь черна?

Скажи, что меня не покинешь!

1 июля весть о разграблении Рима достигла двора Генриха VIII. Король и Вулси получили письма, где детально описывались кровавые события и осквернение войсками Карла V древнего города. Папа все еще был их пленником. Вулси тут же ухватился за возможность перехватить у попавшего в беду Климентия VII лидерство в церкви и предложил возглавить папский двор в изгнании, созвав кардиналов в Авиньоне, во Франции. Генрих проклинал своего племянника, Карла, называя его врагом веры, и сокрушался, как это «наш святейший повелитель, единственный и подлинный наместник Христа на земле», оказался оторван от своей паствы. Король считал, что без папы церковь определенно рухнет, и велел Вулси поторопиться в дорогу.

Беспокоясь о папе — причем вполне искренне, — Генрих на самом деле беспокоился о себе самом. Правда, пока об этом мало кто знал. Только Вулси и еще несколько особо Доверенных священнослужителей были посвящены в то, что король принял самое судьбоносное решение за все время своего правления. Он вознамерился развестись с женой.

Через две недели после того, как отпраздновали помолвку Марии, Вулси собрал церковный суд, чтобы обсудить законность брака короля. Затем предстояло уговорить папу, чтобы тот объявил этот брак аннулированным. Генрих как раз готовился обратиться с такой просьбой к Климентию, когда узнал о печальных событиях в Риме. Поэтому еще он так гневался на Карла V: император не только оскорбил христианство, по и сорвал планы Генриха быстро оформить развод. Не стоит говорить, какое из этих двух событий было для него более болезненным. Когда именно и почему замыслил Генрих удалить от себя Екатерину, осталось неясным, но правовые вопросы, которые следовало решить, были довольно простыми — по крайней мере так считал сам Генрих. Екатерина была вдовой его брата, Артура. Женившись па ней, он согрешил дважды — один раз тем, что совершил кровосмешение, и еще раз, потому что не подчинился запрету, изложенному в книге Левита: «Наготы жены брата твоего не открывай, это нагота брата твоего». «Как только я осознал всю греховность своего положения, — заявил Генрих, — жизнь для меня стала невыносимой. Необходимо как можно скорее освободиться от этого чудовищного брака. Это важно не только для меня — хотя терпеть такую душевную боль нет больше мочи, — но и для будущего Англии. Потому что, раз мой брак с Екатериной был с самого начала незаконным, то и Мария — незаконнорожденный ребенок, то есть бастард. И значит, наследовать корону не имеет права». Угрызения совести, внезапно проснувшиеся в Генрихе, лишали его не только жены, но и единственной наследницы, а раз так, то он обязательно должен жениться, на этот раз по-настоящему. И все это исключительно ради своих подданных, потому что единственный способ сохранить преемственность власти — это произвести на свет сына.

Разумеется, незамедлительно последовали возражения, среди которых можно выделить несколько наиболее существенных. Первое: почему это Генрих вдруг так обеспокоился кровным родством и нарушением библейского запрета лишь спустя восемнадцать лет? Он очень гордился своими теологически знаниями, так неужели этот вопрос только сейчас для него неожиданно прояснился? Второе: если какие-либо препятствия для брака между Генрихом и Екатериной и существовали, то в 1509 году они были устранены благословением папы. Возможно, брак этот и был нетрадиционным, по папа своей властью его узаконил, а власть папы под сомнение ставят только еретики-лютеране. Третье: в самой Библии имеются противоречия — в одном ее месте брак с вдовой брата считается незаконным, а в другом такой брак одобряется. Поэтому не лучше ли положиться на суждения советников римского папы? Им виднее.

Вначале Генрих тешил себя иллюзиями, что развода можно будет добиться легко, что этот вопрос довольно быстро смогут решить трое — он, Вулси и папа. В конце концов, уже несколько столетий европейские правители освобождались от надоевших супруг, используя как повод кровное родство. Так что не он первый. К тому же у Генриха есть серьезные оправдания, начиная с отсутствия сына-наследника. Взять хотя бы Генриха IV Кастильского. Его супруга не имела детей, и папа позволил ему развестись и жениться вновь, хотя и с оговоркой, что тот должен будет возвратить к себе первую жену; если вторая также окажется бездетной. Ровно за месяц до того, как Генрих официально поставил под вопрос законность своего брака, пришло известие, что его сестра Маргарита, которую он резко осуждал за позорные связи с мужчинами, получила разрешение папы выйти замуж за уже женатого мужчипу, с которым жила на протяжении нескольких лет.

Да зачем далеко ходить! Чарльз Брэндоп, друг детства Генриха, широкоплечий, грубовато-добродушный верзила, прежде чем жениться на сестре Генриха, Марии, был женат по крайней мере уже дважды. Вначале он обручился «с полного согласия» с Анной Браун, но потом добился папского разрешения жениться на Маргарет Мортимер, так и не выполнив своих обязательств по отношению к Анне. Когда ему Маргарет надоела, Чарльз обратился к папе за вторым разрешением, заявив, что он и его супруга состоят в родстве, запрещенном для брака, и что продолжать жить в таком браке ему не позволяет совесть. «А то, что я был женат на ней долгое время, — заявил он, — только усугубляет мои муки и делает их еще сильнее». Он, как сейчас Генрих, смиренпо просил разрешения о немедленном разводе. И получил его, после чего женился на своей первой невесте, Анне Браун.

Спустя годы, когда уже начали вовсю циркулировать слухи о намерении Генриха развестись с Екатериной, Брэндон затеял новую тяжбу. Он хотел, чтобы его дети от третьего брака, с Марией Тюдор, не были лишены права наследования. В то время Маргарет Мортимер еще была жива, и Брэндон опасался, что она может каким-то образом воспрепятствовать этому. Неоценимую помощь в разрешении этих запутанных семейных дел ему оказывал Вулси. Папа удовлетворил просьбы герцога главным образом благодаря ходатайству кардинала. К тому же все эти тяжбы так и не получили широкой огласки. Возможно, на развод с Екатериной Генриха вдохновили успехи его лучшего друга, который с помощью главного советника короля полностью освободился от всех обязательств перед своей первой женой. Генрих, видимо, считал, что с учетом прецедентов, а также того, что он имеет серьезные причины (в том числе и теологические) быть неудовлетворенным браком с Екатериной, развод ему гарантирован.

Как и всегда, тут имели место и государственные соображения. Одержав победу при Павии, Карл V стал фактическим хозяином континента. Генрих надеялся, что сейчас самый удобный момент разделить Францию, тем самым воплотив в жизнь заветную мечту всех английских монархов прошлого. Однако император, чью казну серьезно опустошили последние войны, к этим романтическим амбициям Генриха остался равнодушен, заявив, что вовсе не стремится завоевывать Францию. А спустя короткое время неожиданно принял решение расторгнуть помолвку с Марией и жениться на португальской принцессе Изабелле. Таким образом, в отношениях между двумя монархами образовалась глубокая брешь. В известной степени Екатерина стала жертвой этого ухудшения отношений. Она уже давно надоела Генриху, а после разрыва союза с императором и вовсе перестала быть ему нужна. Действительно, Генрих с возрастом становился все крепче и моложавее, а Екатерина изрядно пополнела, стала малоподвижной некрасивой испанской матроной, с тройным подбородком и обвислыми щеками. Надо сказать, что красотой она никогда не блистала, но в двадцать лет невинная скромница могла считаться в известной степени привлекательной, а в сорок глубокая печаль и смирение на обрюзгшем лице ее не красили. Придворные и гости, симпатизирующие королеве, находили в облике Екатерины несомненное благородство, но непредубежденные наблюдатели считали ее уродливой. При дворе в ходу было много шуток насчет молодого короля и его старой жены.

Уже многие годы Екатерина была всего лишь формальной супругой Генриха, а с началом процедуры развода представители короля сдержанно намекали на невозможность делить с ней брачное ложе. Какие точно у них были претензии, осталось неясным, но это, видимо, было связано с тем, что Екатерина с молодых лет страдала от нерегулярности менструальных циклов, что нередко вводило в заблуждение лекарей по поводу ее беременности. Ей уже перевалило за сорок, и многочисленные неудачные роды только усугубили ее сложное положение. В своих письмах папе Вулси намекал, что Екатерина больше не может быть супругой короля также и по иным «тайным причинам». «Королева страдает болезнями, — писал он, — которые пе поддаются лечению. И потому, а также и по другим причинам король с ней больше в супружеских отношениях не состоит». Недомогания обостряли ее переживания по поводу связей супруга с женщинами, особенно длительных отношений с Марией Кэри, которые он и не думал скрывать. Екатерина мужественно переносила все унижения, стараясь, чтобы даже дочь не замечала ее мучений, доверяясь только нескольким оставшимся при ней испанским дуэньям и священникам. Ее самым близким родственником, кроме сестры, был племянник, Карл V, с которым она всю жизнь поддерживала нежные сердечные отношения, укрепившиеся после его визитов в Англию.

Именно эти ее отношения с императором и начали вызывать сейчас раздражение. Мало того что Екатерина была некрасивой надоевшей супругой, она еще, по крайней мере в глазах Вулси, представлялась потенциальной предательницей. Екатерина никогда пе подавала повода для такого рода подозрений, но само собой подразумевалось, что ее симпатии на стороне императора. Поэтому когда Вулси занимался восстановлением союза с Францией, он все время опасался каких-то нелояльных действий со стороны королевы. Ему постоянно сообщали, с кем она переписывается и встречается, он следил за тем, чтобы ее общение с послом императора в Англии было сокращено до минимума. Он наводнил ее свиту осведомителями, которые регулярно передавали ему все, что видели и слышали. Вулси даже подкупил некоторых ее доверенных приближенных. Одна из фрейлин Екатерины, чтобы не предавать госпожу, была вынуждена покинуть двор.

Мы перечислили несколько причин, заставивших Генриха начать процедуру развода. Библейский запрет на брак с вдовой брата, государственные соображения, необходимость иметь сына-наследника — все это так, однако не это было главным. Генрих затеял развод, потому что влюбился. И предметом его страсти была Анна Болейн. Многие при дворе так и считали, что если бы Генрих не встретился с Анной, то ему бы и в голову не пришло начинать процедуру расторжения брака. Он бы преспокойно менял любовниц, нисколько не тревожась за свою совесть. Вся беда состояла в том, что очень уж сильно он возжелал Анну, а она ему не уступала. Позволь она ему чуть больше — и все, его пыл, возможно, вскоре бы угас, и со временем с Анной произошло бы то же самое, что и с Бесси Блаупт и сестрой Анны, Марией Кэри. Но случилось так, что непостижимым образом Анна получила над Генрихом практически неограниченную власть. Семь долгих лет она завлекала его, не подпуская к себе близко, пока не добилась того, что он удалил от себя жену и дочь, а затем подверг их гонениям, разорвал освященные вековыми традициями отношения с папой и установил в стране личную тиранию. И все для того, чтобы сделать Анну королевой.

Анна Болейн была брюнеткой с миндалевидными черными глазами. При дворе Генриха она появилась в 1522 году — ей в ту пору не было и пятнадцати лет — тоненькая девочка-подросток с длинной шеей и округлым лицом в форме сердечка. Четыре года она провела во Франции, отправившись туда со свитой принцессы Марии, невесты Людовика XII. Там она расцвела, оставаясь под неусыпным вниманием своего кузена, поэта Томаса Уайатта, и Генри Перси, сына графа Нортумберленда. Этот последний вообще томился по ней и очень хотел жениться. На родину Анна вернулась искушенной и существенно более опытной в амурных делах, чем большинство ее английских сверстниц. А затем еще четыре года она наблюдала за отношениями короля со своей сестрой. Собственно, ничего нового ей здесь не открылось. Она уже давно знала, что мужчинам женщины нужны только для удовольствия и ничего более и они их оставляют сразу же, как только находят источник более свежего удовольствия. А Мария Кэри была покорной игрушкой, которая считала такое положение совершенно нормальным и давала Генриху все, чего он желал, ничего не требуя взамен. Анне к тому времени уже было девятнадцать, и она преисполнилась решимости сыграть в иную игру, чем сестра. Стыдливо потупленные глазки, легкий румянец на щеках, появляющийся при мужском взгляде или неосторожно брошенном замечании, тихий, мелодичный голос очаровали Геириха с первой же встречи. Он смело ринулся в атаку, уверенный, что Анна будет не упрямее своей сестры. К его крайнему удивлению, она ответила королю категорическим отказом, и это его восхитило еще больше. Он настаивал, а она отвечала: «Государь, я ваша верноподданная, но не более…» или «Любить я могу и буду, но только мужа…»

Вот так завязался роман Анны Болейн с королем. И в этом большую поддержку ей оказали родственники и друзья, конечно, не бескорыстно, а с прицелом на будущее. В 1527 году почти все близкие приятели Генриха уже были также и приятелями Анны. Чарльз Брэпдон и Уильям Комптон, Франсис Болейн — ее кузен, Генри Норрис — ее воздыхатель и без пяти минут родственник. Ее брат, Джордж, был при дворе не последним человеком, а отец, Томас Болейн, незадолго до того получил титул виконта Рошфор. К тому же среди ее предков были и такие, в чьих жилах текла королевская кровь. Дед Анны — второй герцог Норфолк, а могущественный третий герцог Норфолк был ее дядей, отец и мать вели родословную от Плантагенетов.

Разумеется, Генрих был достаточно умен, чтобы все видеть и понимать, но его сжигала любовпая страсть. С лета 1527 года он вообще перестал встречаться с Екатериной, очень мало думал о Марии, обязав Вулси организовать развод. Он писал своей возлюбленной длинные нежные письма и осыпал подарками, а по вечерам надевал самые лучшие одежды и украшения, пил вино, сколько влезало, и танцевал до рассвета.

* * *

О том, что супруг затевает развод, Екатерина узнала за несколько недель до того, как он набрался смелости рассказать ей об этом. Она сообщила о своем горе послу императора, Мендосе, но вскоре это перестало быть секретом.

В конце июня Генрих явился в апартаменты королевы и спокойно заявил, что их брак с самого начала был незаконным, что он обнаружил это недавно и обратился к папе с просьбой помочь ему исправить ошибку. Екатерина заплакала, а Генрих, расстроенный, покинул супругу. Ей уже было это известно, но все равно, услышав о разводе из его собственных уст, она испытала сильные страдания. Такая бессердечность, такая намеренная жестокость! За восемнадцать лет супружества Генрих подвергал ее тысячам унижений, издевался над ней, а порой, разгневавшись, даже бил, но то, что происходило сейчас, было чем-то иным.

Несколько успокоившись, она обратилась за помощью к племяннику. В конце июля ее приближенный добрался до двора Карла V с письмом, подтверждающим слухи о планах Генриха. Император тут же собственноручно написал Генриху письмо, в нем он в осторожных выражениях убеждал его отказаться от развода, который губительным образом отразится на будущем Англии и вполне может привести к «постоянной родовой вражде и предубеждению» в вопросах наследования. Одновременно он написал Екатерине, что возмущен гнусностью поступка короля, «который потряс весь мир», и заверял, что «сделает для нее все, что в его силах». В письме послу, Меидосе, говорилось, что пока вопрос этот следует рассматривать как чисто семейное дело и нужно приложить усилия, чтобы оно не стало делом государственным. Карл считал, что эта прихоть Генриха противоречит здравому смыслу («действия короля столь неразумны, что им нет примера в древней и современной истории»), и опасался, что в результате Екатерина и Мария будут непоправимым образом обесчещены.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Генрих принял это скандальное решение, но дальше высоконаучных юридических дебатов дело не пошло. Король отправлял в Рим посланника за посланником: вначале это был опытный дипломат, Уильям Найт, затем представители Вулси, епископы Гарди-нер и Фокс, а позднее еще и Франсис Брайан, и, наконец, дипломат Питер Вапнес, — но никто из них не смог повлиять на папу Климентия, который до сих пор еще не пришел в себя от разгрома Вечного города и бесчестья, которому подвергся, пребывая в плену. Карл освободил его только через семь месяцев, и папа пытался восстановить свой двор в изгнании, в Орвието, но он был человеком слабым, а в данной ситуации действовать независимо не решился бы даже и более сильный. Разрешив развод, он бы вызвал недовольство императора, чего сделать не мог, но одновременно боялся отказом восстановить против себя Генриха. Поэтому он многозначительно молчал, поручив действовать своим чиновникам.

Спустя год для рассмотрения вопроса о разводе короля в Англию прибыл папский легат, кардинал Кампеджио, уполномоченный созвать папский трибунал, но Климентий наказал ему оттягивать окончательное решение как можно дольше, все время пытаясь убедить Генриха отказаться от своих планов. Вскоре после прибытия Кампеджио Екатерина свела на нет все прежние успехи короля, предъявив вторую папскую буллу, в которой подтверждалось, что ее брак с Генрихом является законным. Начались переговоры, чтобы отменить эту вторую буллу, но они к весне 1529 года зашли в тупик.

В довершение ко всему в Лондоне опять началась эпидемия потницы. И снова принялся косить людей этот губительный цикл: озноб, «сильный жар», бредовое состояние и смерть. Первая волна унесла сорок тысяч жизней. Лондонцы бежали от заразы в деревни и в результате разносили ее повсюду. Управление государством и торговля замерли, а затем и вовсе остановились. Судебные разбирательства были отложены, а все конторы позакрывали. Вулси прибег к своему испытанному способу избежать потницы — до конца эпидемии запереться в своем дворце. Французский посол писал, что любой желающий поговорить с кардиналом должен был кричать в трубу. Прислуга всех уровней, начиная с королевского, извлекла на Божий свет флаконы и коробки с лекарствами, которые сохранились со времен последнего бедствия десять лет назад, но болезнь была смертоносной, как всегда. По словам современника, пережившего эпидемию, потница «принесла больше забот священникам, чем докторам», и была такой «вредоносной и губительной», что единственным способом спастись от нее было бегство. Причем бежали все на шаг впереди заразы.

Когда же от потницы умер приближенный Генриха, Уильям Комптон, и многие во дворце, в том числе и Анна Болейн, начали обнаруживать признаки недомогания, король быстро переехал в особняк в Хартфордшире, оставив своих придворных и возлюбленную бороться с болезнью своими силами. Он написал Анне бодрую записку, напоминая, что болезнь щадит женщин гораздо чаще, чем мужчин, но в тот момент, когда она ее прочла, для нее опасность уже миновала. Маловероятно, что ей понравилось такое трусливое бегство короля. Зато он проявил особенную заботу о Генри Фитцрое. Когда шесть человек в поселении по соседству с резиденцией Фитц-роя умерли от потницы, Генрих приказал сыну переехать в замок Понтефракт. Он переживал, что поблизости нет доктора, и лично составил профилактическое лекарство для мальчика и его окружения. «Слава Господу и Вашему Высочайшему покровительству, — писал Фитцрой отцу, когда эпидемия пошла на убыль. — С помощью лекарств, какие Ваше Величество прислали мне, я прожил это лето даже без намека па опасность губительной потницы, что владычествовала в этих краях, а также других, за что я раболепно и с любовью Ваше Величество благодарю».

Неизвестно, снабдил ли Генрих лекарствами жену и дочь, по они были с ним в Хартфордшире, и на время неприятный вопрос о разводе отошел на второй план. Сейчас главное было просто выжить. Перед самой эпидемией потницы Мария переболела оспой, и вообще здоровье у нее было слабое. Екатерина тоже в последнее время заметно сдала. С Генрихом она решила вести себя так, как будто ничто не изменилось, по ее напускное веселье и доброжелательность по отношению к нему стоили ей очень дорого. Исповедник Екатерины и испанские дуэньи хорошо знали, как она страдает.

Мучения Екатерины усугубляли постоянные усилия Вул-си, Кампеджио и остальных по возможности отдалить ее от Генриха и каким-нибудь способом приблизить развод. Например, если бы она согласилась удалиться в монастырь, то по церковным законам Генрих считался бы свободным от брака точно так же, как и в случае смерти Екатерины. Вначале ей предложили довольно сносные условия: она ничего не теряет, кроме того, что «перестает быть королевской особой», ей будет позволено сохранить приданое, ренту и драгоценности. И, что более важно, ее уход не повлияет на права Марии на наследование. Но Екатерина отказалась не раздумывая. Другие предложения ее вообще разгневали. Кампеджио и Вулси оба склонялись к тому, чтобы желание Генриха избавиться от Екатерины было удовлетворено, но при этом Мария осталась наследницей престола. Для этого принцессе было необходимо выйти замуж за Фитцроя. Несмотря на кровное родство, папа скорее всего дал бы разрешение па брак. Такой выход предлагался неоднократно, но Екатерина его отвергла. Был еще один вариант, нетрадиционный, — его, кажется, предложил чуть ли не сам Климентий VII, — при котором Генрих мог жениться на Анне без развода с Екатериной, то есть стал бы первым монархом-двоеженцем в западной истории.

Решение о разводе откладывалось, и Генрих уже начинал терять терпение. Он вымещал раздражение на приближенпых и все сильнее давил на Вулси. А кардинал, чтобы достичь развода, кажется, уже использовал все ходы. Папский легат Кампеджио пытался убедить его отказаться от попыток уговорить папу санкционировать развод короля, но обнаружил, что говорить на эту тему с Вулси все равно что «обращаться к скале». У Вулси действительно было очень трудное положение: как кардинал римской церкви, он был слугой папы и был призван отстаивать его интересы. Но одновременно Вулси занимал пост лорд-канцлера и главы церкви государства и в этом качестве обязан был во всем поддерживать короля. В первые годы правления Генриха, когда у короля с папой не было никаких разногласий, эти два поста, которые занимал Вулси, дополняли друг друга, но теперь обстановка коренным образом изменилась.

Во всем он обвинял Анну. С глазу на глаз Вулси говорил Генриху, что если тот хочет жениться во второй раз, так пусть его невестой станет принцесса из французского королевского дома, а не придворная кокетка. Его беспокоило, что Анна и ее родственники относятся к нему без должного почтения. Он был, по словам его почитателей, «тогда самым могущественным из всех» и привык, чтобы при малейшем намеке к нему сразу же устремлялись герцоги и графы, а тут эта Анна узурпировала его власть, наушничая королю. Этого он ей простить не мог и открыто поносил фаворитку короля. «Я знаю, — говорил он, — эта ворона по вечерам прилетает к королю и каркает, пороча все мои действия». Генрих, конечно, был на стороне Анны, и вскоре напряжение достигло такого накала, что двор разделился на два лагеря.

Сестра Генриха, Мария, фрейлины Екатерины и бесчисленное множество других придворных, которые восхищались королевой, были оскорблены тем, что король пытается посадить на ее место другую женщину. Они считали развод и все связанное с ним унизительным и недостойным. Однако, опасаясь гнева Генриха и мести его возлюбленной, которая становилась все могущественнее, свое недовольство старались не выражать в открытую. Но Анну при дворе откровенно презирали и ненавидели.

Наконец Генрих решил действовать. Он отослал королеве письменное уведомление, которое доставили два епископа, с приказанием покориться и отойти в сторону, иначе у нее отберут Марию. Он издевательски обвинял Екатерину в том, что она его мучает и настраивает против него придворных, у которых ищет поддержку и утешение. Он предупреждал ее, что «если некоторые враждебные личности», — имелись в виду люди императора, — попытаются покушаться па его жизнь или на жизнь Кампеджио, она будет нести за это полную ответственность. Но, как и прежде, Екатерину запугать не удалось. Позиций своих она не сдала, но понимала, что король полон решимости и пойдет до конца, сметая со своего пути всех, кто будет пытаться ему противостоять. То есть Екатерина осознавала, что если не уступит, то ее устранят силой. И первый шаг в этом направлении вскоре был сделан. Королеву Екатерину удалили из Гринвича, и в ее апартаменты вселилась Анна Болейн. Процесс замещения королевы Екатерины королевой Анной начался.

Летом 1529 года была предпринята еще одна попытка созвать папский трибунал, на который вызвали Екатерину. Вначале она упала к ногам Генриха, умоляя вернуть ей свою милость. Затем, увидев, что он непреклонен, она поднялась и объявила, что отказывается принимать пристрастное решение трибунала, созванного в Англии по желанию Генриха. «Я буду жаловаться папе», — заявила она и покинула зал. Это был настоящий вызов, открытое неповиновение.

Екатерина решила опротестовать решение папского трибунала по разводу, для чего попросила прислать из Фландрии двух судей, чтобы они поддержали ее протест. Но судьи не прибыли. Император написал, что по такому делу ни один английский суд решение выносить не может, поэтому он не будет посылать туда своих законоведов. Посол императора Мендоса это решение не одобрил. Он писал, что англичане Екатерину поддерживают, что «они любят свою королеву и в этом деле полностью на ее стороне». Мендоса боялся, что они могут потерять мужество и счесть положение безнадежным, увидев, что ее покинули родственники на континенте. Его опасения были напрасны. Когда Екатерина выезжала из своей резиденции, у вврот ее встретила огромная толпа. Раздавались выкрики одобрения и поддержки. Очевидец заметил, что большинство в этой толпе составляли женщины. А французский посол в своем донесении написал, что если бы все решали женщины, то Генрих бы это дело определенно проиграл.

Развод короля очень недолго оставался внутренней проблемой английского двора. Вскоре конфликт перерос в международный скандал. Генрих пригласил правовых экспертов из ведущих европейских университетов, чтобы те вынесли решение по существу его дела, а Карл V заплатил другим экспертам, чтобы они опровергли этих первых. В процессе правовых дебатов из рук в руки переходили крупные суммы денег, а дело еще больше запутывалось, погрязая в процедурных тонкостях и прецедентах. Вулси по-прежнему домогался решения папы, но трибунал, который возглавлял легат, был снова отложен. А Климентий VII все молчал. Вулси предупредил Кампеджио, что если папа в ближайшее время не начнет действовать, то он может потерять Англию подобно тому, как потерял Германию, не сумев договориться с Лютером. Для английского короля развод сейчас был не менее важен, чем в свое время для Лютера церковная реформа в Германии. Вулси заверил итальянца, что, если папа и впредь будет откладывать решение или примет его не в пользу Генриха, то «власть папского престола в Англии будет аннулирована».

ГЛАВА 9

Что было счастьем моим — отныне стало тоской,

Что было блаженством — печалью стало теперь.

Стал болью обмана доверья дал золотой,

А радость отныне — лишь слезы горьких потерь.

Зачем ты отнял любовь свою у меня ?

Зачем так холоден, злобой меня казня?

Ведь помню — была вчера мила тебе я…

Для Марии эти страшные годы королевского развода были полны разочарований и страданий. Казалось, только что весь двор радостно праздновал ее помолвку с французским дофином, и вот она уже полностью забыта. Совсем недавно ее обожали любящие родители, а сейчас их маленькая семья уже не существует. С одиннадцати с половиной лет до шестнадцати Мария жила, ощущая всю неопределенность своего положения. Она никак не могла смириться с мыслью, что мать навсегда отстранена от двора, и не переставала надеяться на ее возвращение, которое почему-то откладывалось и откладывалось.

А тем временем все, к чему она привыкла, постепенно изменилось до неузнаваемости. Отец стал каким-то странным и жестоким, правда, иногда он еще бывал с нею ласков. Ее обожаемую матушку преследовали, королева тщетно пыталась защитить свое достоинство, но ее место во дворце начала занимать другая женщина. Двор стал враждебным, похожим на осиное гнездо, там царили мелкая зависть и злословие, а в его центре вместо утонченной, всегда приветливо улыбающейся королевы Мария видела вздорную, коварную и бесстыдную женщину, которая отобрала у них с матерью все, что было хорошего.

Но самым тяжелым для Марии было сознавать, что она, жемчужина королевского двора, наследница престола, теперь стала лишь дочерью отвергнутой королевы. Мария будет оставаться принцессой лишь до тех пор, пока Екатерина остается королевой, но отец и могущественные люди, которые ему служат, всеми имеющимися в их распоряжении средствами пытаются Екатерину свергнуть. И если это им удастся, Мария окажется всего лишь внебрачным ребенком короля, то есть бастардом, таким, как Генри Фитцрой. Но тому хотя бы повезло родиться мальчиком, а незаконнорожденные девочки (пусть королевской крови) при дворе мало кого интересовали. Итак, отрочество Марии (переход от идиллического детства к тревожной юности) пришлось на бурное время затянувшихся споров по поводу королевского развода.

О том, что пришлось пережить в эти годы Марии, можно только догадываться, потому что в официальных записях, донесениях и письмах принцесса почти не упоминается. Тем не менее совершенно ясно одно: с самого начала Мария сопереживала испытаниям матери и была на ее стороне. Всю жизнь дочь вдохновлялась примером героизма Екатерины, а уроки, которые преподала ей мать: об обязанностях жены, о том, что никогда нельзя идти против совести и все страдания следует переносить со смирением, — она не забудет до самой смерти.

«Моих невзгод не счесть, — писала Екатерина Карлу V. — Король и некоторые из его советников почти ежедневно преподносят мне новые каверзы, которые неустанно изобретают, чтобы продвинуться еще дальше в направлении порочных намерений короля, и это все так ужасно! А как они обращаются со мной, лишь одному Богу известно. Всего этого достаточно, чтобы сократить десять жизней, а не одну лишь мою». К моменту написания этого письма (в ноябре 1531 года) она уже почти пять лет жила в условиях, которые называла «земным адом». Ее то и дело без предупреждения навещали депутации королевского Совета. Они были посланы нагнать на нее страх и заставить покориться судьбе. Короче говоря, согласиться на развод. Визитеры обвиняли Екатерину в непокорности воле короля, упрямстве, скверном характере и строптивости. Они всячески ее унижали, попрекали старой болью — тем, что она рожала мертвых.детей, говорили, что Бог не одобряет ее брак, потому и наказывает «проклятием бесплодия».

Королева стойко отбивала каждую атаку, игнорируя оскорбления, а па любой аргумент приводила несколько контраргументов. Когда ее уж очень сильно допекали, она советовала им поехать в Рим, причем таким тоном, как будто это было чистилище. Ее ответы советникам короля были не только убедительными, но отличались также остроумием и логикой. Вначале это сбивало их с толку, а позднее, как считал посол императора, Шапюи, Екатерина постепенно завоевала их симпатии. «Когда какой-нибудь довод, который она приводила, попадал в цель, они тайком толкали друг друга локтями», — писал он. Наблюдатели, утверждавшие, что искренность этой женщины смущала законников короля, а «все их ухищрения разбивались в прах», не так уж были не правы. Генрих, хорошо знавший красноречие королевы и ее умение спорить, с нетерпением ожидал докладов о результатах этих встреч и всякий раз, когда обнаруживалось, что Екатерина опять вышла из спора победительницей, качал головой и говорил, что именно этого он и боялся, и «потом долго пребывал в весьма задумчивом состоянии».

В первые годы конфликта он встречался с Екатериной лично. Однажды в конце 1529 года он обедал с ней и начал обсуждать вопросы развода прямо во время еды. В этом споре Генрих терял позиции одну за другой, пока наконец не выложил самые последние заключения, которые дали самые образованные толкователи законов, каких ему только удалось найти. В ответ Екатерина, у которой знатоков было не меньше, со смехом опровергла его доводы и похвалилась, что на каждое такое заключение может собрать тысячу своих. Генрих встал, быстро покинул комнату и до конца дня «ходил очень расстроенный и угнетенный». За ужином с Анной он вспомнил об этом разговоре и разозлился.

«Разве я не говорила вам, мой государь, — заметила с упреком Анна, — что в любых ваших спорах с королевой она всегда будет брать верх? Наверное, в одно прекрасное утро вы не устоите перед ее доводами и покинете меня. Я бы уже давно могла выгодно выйти замуж, но все ждала вас».

Генриху было стыдно, что он, прежде такой уверенный в успехе, не смог в споре с Екатериной найти нужные доводы. Он был подавлен, и Анна на этом играла.

«Увы, — грустно проговорила она, — прощай, моя молодость, проведенная в тщетных надеждах!»

Несмотря на все ухищрения Анны, Генрих по-прежнему продолжал дискутировать с королевой. Прекратив встречи, он продолжал спорить с ней в письмах, которые составляла целая бригада секретарей и чиновников. Прежде чем отправить, эти письма по нескольку раз перечитывали. В течение долгого времени две умные женщины (Анна и Екатерина) тянули Генриха каждая в свою сторону, и, хотя все преимущества были на стороне Анны, а окончательный результат был заранее известен, это все еще продолжалось.

Письма не помогали, и, чтобы воздействовать на Екатерину, Генрих начал прибегать к другим формам давления. Угрожал ей лично и через посыльных, грубо разговаривал, но тем ие менее до лета 1531 года на больших празднествах во время трапезы продолжал сидеть рядом с королевой. Порой он был злым и угрюмым, а иногда в хорошем настроении и даже любезным. Ему нравилось держать Екатерину в состоянии неопределенности, чтобы она никогда не знала, что произойдет в следующую минуту. Он начинал злиться, когда она заговаривала о Марии, и еще больше гневался, когда она этого ие делала. Любое действие Екатерины вызывало его неудовольствие, и куда он нанесет удар в следующий раз, догадаться было совершенно невозможно.

Одна из особенностей его жестокой тактики в борьбе с королевой состояла в том, что по его велению Екатерина и Мария жили неподалеку друг от друга, но не вместе. Разлучены они как будто бы не были, потому что он позволял им видеться достаточно часто, но всегда вынуждал Екатерину выбирать между его обществом и обществом Марии.

«Если вы посетите сегодня принцессу, — заявлял он ей, — то вам придется остаться там навсегда, и вы потеряете привилегию бывать в моем обществе».

«Ни дочь, ни вообще никто в этом мире не вынудит меня покинуть вас», — спокойно отзывалась Екатерина, хотя этот выбор разрывал ей сердце.

«Если бы на вашу долю выпало хотя бы несколько таких горьких дней и ночей, какие переживаю я с тех пор, как все это началось, — сказала она одному из своих мучителей, настоятелю часовни Генриха, — вы бы не стали с таким нетерпением ожидать приговора суда и равнодушно обвинять меня в упрямстве и неуступчивости».

Если выходки Генриха приводили королеву в отчаяние, то что же тогда говорить о нападках Анны! Та устроила так, чтобы от Екатерины были удалены те несколько приближенных, которые постоянно ее навещали и приносили дворцовые новости. Она посылала к ней своих соглядатаев в дополнение к тем, которых Вулси внедрил в свиту королевы несколько лет назад. Она вовсю поносила Марию, а однажды вообще заявила, что «желала бы утопить всех испанцев в море». Анна уговорила Генриха отдать ей драгоценности Екатерины. Та вначале возражала, говоря, что это против ее совести — «отдавать драгоценности, которые должны будут украсить даму, возбудившую в христианском мире такой скандал», но в конце концов подчинилась воле Генриха. Есть свидетельства, что Анна пыталась убедить Генриха не бояться осуждения Карла V, который, женившись па своей кузине Изабелле Португальской, сам нарушил законы церкви и потому не имеет никакого права осуждать Генриха. И уж определенно не пойдет войной в защиту Екатерины. «Но даже если он это сделает, — добавляла Анна, — то в дополнение к королевскому мои родственники соберут войско числом не меньше десяти тысяч и император будет повержен».

Адом для Екатерины стало также и одиночество. Нельзя сказать, чтобы у нее совсем не было друзей, но от них мало что зависело. С тех пор как стало ясно, что свои словесные протесты император силой не подкрепит, на них при дворе Генриха вообще перестали обращать внимание. Императорский посол Шапюи утешал Екатерину как мог, но его визиты были нечастыми, и плохих новостей он приносил больше, чем хороших. Друзьям Екатерины было запрещено с ней общаться, и они были вынуждены делать это тайком. Так, герцогиня Норфолк послала ей тушеную курицу с апельсинами и в одном из апельсинов спрятала письмо от папского чиновника в Риме, но лишь немногие решались рисковать. В основном ей приходилось переносить свои муки одной.

Об этом свидетельствуют и священники из ее окружения. Одному из них, бывшему наставнику Марии, Вивесу, она доверилась как другу и соотечественнику. «Она обратилась ко мне, — написал Вивес своему родственнику в Испанию, — потому что мы с королевой говорим на одном языке и она считает меня понимающим вопросы морали и потому способным утешить». Она поведала ему о своих страданиях, о том, что «человек, которого она любила больше себя, стал таким отчужденным и задумал жениться па другой, которая принесет ему больше печали, чем любви». Вивес ответил, что нужно вспомнить о христианских мучениках и брать с них пример. «Ваши муки, — говорил он, — свидетельствуют, что вас избрал Господь, потому что он испытывает только тех, кем дорожит, с целью укрепить их добродетели».

Роль мученицы далась Екатерине довольно легко, она охотно примирилась с несправедливостью, уверовав, что ее жертва будет вознаграждена в ином мире, и прекратила в этой жизни ждать для себя чего-то хорошего. «В этом мире, — писала она, — я посвятила себя миссии быть доброй супругой короля, и, лишь когда отойду в мир иной, все поймут, как неразумно я была сокрушена». Смыслом жизни для нее стала жертвенность. Она заявляла, что «по приказу короля пойдет куда угодно, даже в огонь». Почитатели Екатерины довольно рано разглядели в ней черты христианской святости. Один дипломат императора писал императрице, что советует сохранить все письма Екатерины, потому что с годами они станут христианскими реликвиями.

Вот в таких условиях формировалась личность Марии, детство которой было безжалостно прервано и которую принудили наблюдать трагедию матери. Разумеется, Екатерина являлась для дочери образцом поведения, и в известной степени Марии суждено будет подражать ей всю жизнь.

Екатерина как бы выступала в трех противоречивых ипостасях: супруги, праведницы и королевы. Необходимо было одновременно исполнять обязанности жены и сохранять достоинство королевы, причем так, чтобы оставалась чиста совесть. Немало страданий доставляли усилия примирить эти три непримиримых устремления. В качестве жены ей в первую очередь предписывалось во всем подчиняться воле суп-Руга. Это вступало в конфликт с совестью, которая диктовала Екатерине свои требования. А в качестве королевы, строго говоря, она вообще никому не обязана была подчиняться, а наоборот, всем остальным следовало подчиняться ей. Как жена, Екатерина была обязана и склонна безропотно переносить любые испытания, каким вздумал бы подвергнуть ее супруг, даже пытки, но совесть запрещала ей подчиняться сумасбродствам мужа, а королевское достоинство вообще было несовместимо с дурным обращением. Жена молчала, страдая от бесчестья и унижения, совесть восставала и боролась против несправедливости, а королева призывала к незамедлительному и страшному возмездию за нанесенную обиду Екатерина была как бы королевой в изгнании, вынужденная покориться несправедливости и одновременно героически с ней бороться. Все это требовало чрезвычайного напряжения душевных сил. Если бы Екатерина воспринимала свои обязанности супруги менее серьезно, а в вопросах совести проявляла бы большую гибкость и к тому же не была гордой дочерью королевы Изабеллы Кастильской, то испытание, выпавшее на ее долю, оказалось бы не таким тяжелым. Эти конфликтующие друг с другом ипостаси сопровождали Екатерину до конца жизни, а Мария пыталась подражать ей, толком не понимая, чему же, собственно, она является свидетельницей.

Казалось бы, религиозное воспитание, которое получила Екатерина, должно было в этом конфликте на первое место выдвинуть требования совести, однако окончательной победы ни одна из противоборствующих сторон в ней так ни разу и не одержала. Например, выразив на папском трибунале открытое неповиновение Генриху, Екатерина почти сразу же пожалела о своей непокорности. «Прежде волю супруга своего я никогда не обсуждала, — заявила она в присутствии Марии, — и воспользуюсь первой же возможностью попросить прощения за свое непослушание». Ту же двойственность Екатерина проявляла по отношению к Генриху и не в таких крайних ситуациях. На любую обиду она всегда отвечала только лаской, продолжая обожать и чтить супруга независимо от его поведения. И Марию также побуждала к этому. Однако лишить себя королевского статуса и регалий не позволила Екатерина просто выбрала в качестве защиты мазохизм, обнаружив, что это превосходный компромисс — можно покориться Генриху (как того требуют обязанности жены) и сохранить самоуважение. Поскольку с ее стороны это был акт добровольный, у нее оставалась иллюзия, что своей жизнью управляет она, а не Генрих, а унижения и оскорбления положено переносить раболепной жене.

Вплоть до одиннадцати лет Мария была романтически настроенной девочкой, мечтающей о замужестве с принцем или императором и представляющей себе отношения мужчины и женщины в виде бесконечных любовных бесед, галантности и застенчивого восторга. Приятное времяпрепровождение с флиртом она считала серьезной любовной связью, а об особенностях династического брака, это уж трчно, никакого понятия не имела. Брака, о котором вначале долго договариваются, затем торжественно заключают, а потом, если того требует деспотичная логика власти, безо всяких сожалений разрывают. Теперь к этим романтическим образам отношений мужчины и женщины Мария добавила в своем сознании другие, существенно более мрачные. Она наблюдала, как любимый отец сотнями способов унижает обожаемую мать. Она наблюдала, как мать отвечает на эти обиды тем, что добровольно разрушает себя до основания. Мария все это видела и пришла к убеждению, что, когда выйдет замуж, должна ожидать только мучений и при всех обстоятельствах сохранять внешнюю невозмутимость, почитать своего мучителя, а ненависть и жажду мщения хранить внутри, оборачивая их против себя.

* * *

Есть основания полагать, что замужество Марии в те времена не было делом такого уж отдаленного будущего. Претендентов на руку принцессы не поубавилось, несмотря на ее неопределенное положение, а планы Генриха по устройству будущего дочери менялись не раз. Иногда ему казалось, что с помощью ее замужества можно будет развязать сложный узел развода. Среди претендентов на руку Марии был шотландский король, ходили также слухи, что Генрих вел переговоры о ее помолвке с монархом откуда-то из юго-восточной Европы. В качестве еще одной возможности рассматривался сын герцога Клевского, хотя ценность потенциального зятя снижалась тем, что у герцога, по слухам, было не все в порядке с головой, да и у сына тоже замечались некоторые отклонения. Когда принцессе исполнилось четырнадцать, возникло предположение, что она может выйти замуж за герцога Миланского Франческо Сфорца, хотя тот был «без рук и ног или просто забыл, как ими пользоваться, что, впрочем, одно и то же». Унизив Марию (а брак такого рода был бы настоящим унижением), Генрих в еще большей степени унизил бы Екатерину, что было совсем неплохо, но он почему-то откладывал любые переговоры о браке до достижения дочерью брачного возраста. Это оставляло некоторую надежду, что ко-роль в конце концов решит организовать для Марии достойный брак или даже оставить своей наследницей. Некоторые из советников убеждали Генриха выбрать наследника, а затем женить его на принцессе. Такая ситуация определенно удовлетворила бы папу, который теперь уже заявлял, что вопрос о разводе можно решить только в том случае, если «наследник престола будет супругом леди Марии». Когда принцессе исполнилось шестнадцать, Норфолк заверил Шапюи, что Мария «по-прежнему наследница королевства» и что, если Генрих умрет, не оставив наследника мужского пола, она будет иметь преимущество перед всеми другими дочерьми, которых он, возможно, еще произведет на свет. Но эти заверения мало успокаивали: посол хорошо знал, какие планы против Марии вынашивает Анна.

Если Анна Екатерину просто ненавидела, то Марию она ненавидела всеми фибрами своей души. Генрих уже давно отстранил от себя жену, но в силу двойственности характера продолжал любить Марию. Однажды в начале лета, когда король собрался в охотничий тур на четыре месяца, она написала, чтобы он позволил ей приехать повидаться. Генрих совершенно неожиданно явился сам и провел в ее обществе весь день, «обнаружив великое расположение». На следующее лето он снова «навестил ее, и было у них много веселья». Он говорил с дочерью, как в старые добрые времена, и по-прежнему называл «самой драгоценной жемчужиной королевства». Не стеснялся он превозносить Марию и в присутствии Анны, а та потом всячески ее обзывала. Шапюи полагал, что Анна специально постаралась поселить Марию подальше от двора, чтобы помешать Генриху часто видеться с ней.

В пятнадцать лет Марию все еще одевали как принцессу В 1531 году Генрих приказал своему смотрителю «большого гардероба» обеспечить дочь новыми одеждами из серебряной парчи, черного и пурпурного бархата, малинового атласа и верхними юбками из золотой и серебряной парчи. Одно из платьев и «ночной чепчик» были оторочены мехом горностая, а для комплекта к ее новым одеяниям он заказал шестнадцать пар бархатных туфель, две дюжины пар испанских перчаток, французских чепцов и накидку из атласа, привезенного из Брюгге. Для блузок и нижнего белья отпускались превосходная голландская материя и много метров лент для отделки. Генрих оплачивал стоимость гардероба Марии и расходы по хозяйству, а кроме того, посылал денег, по десять или двадцать фунтов — на Рождество, Пасху или чтобы просто «развлечься». Но людям, которые его развлекали, он платил существенно больше. Генрих не скупился, чтобы одарить тех, кто оказывал ему даже небольшую услугу. Например, женщину, которая возвратила дога Кати, или человека, который привел во дворец Болла, еще одного дога, потерявшегося в Волземском лесу, или простолюдинку, которая угостила его на охоте грушами и орехами, или немого, который принес ему апельсины, или слепую, которая играла на арфе, «парня с танцующей собакой» или бродячего акробата Питера Треме-зина, «который ездил на двух конях одновременно». В год он тратил на Марию немало, но это не шло ни в какое сравнение с суммами, которые он жаловал Анне в неделю.

Генрих осыпал ее нарядами, дорогими безделушками, одаривал землями и рентами. И конечно же, драгоценностями. Королевские ювелиры изготовляли кольца, ожерелья и пояса из драгоценных камней, бриллиантовые пуговицы и орнаменты для рукавов. А он постоянно придумывал новые подарки. Например, в 1531 году купил «для госпожи Анны диадему в виде сердечек и роз, в которые были вделаны двадцать один бриллиант и двадцать один рубин», а вскоре после этого подарил «девятнадцать бриллиантов на золотой короне в виде двойного узла восьмеркой»[16]. Но это еще не все. У Анны были также крупные бриллианты, вставленные в заколки в виде сердечек, и небольшие камни для заколок меньшего размера, которые служили украшениями, когда она распускала свои пышные густые волосы. Для себя Генрих покупал подарки поскромнее. Когда ему перевалило за сорок, его стала мучить болячка на ноге. Он приобрел трость, выполненную из крупнозернистого шероховатого золота, полую внутри, куда вкладывались рулетка, проградуированная в футах, компас и щипцы. Красота ее исполнения не могла избавить Генриха от тревожной мысли, что палка — первый признак возраста. Чтобы сделать вид, что он ходит с ней не по необходимости, а как с модным украшением, король повелел изготовить еще несколько тростей и подарил их молодым приближенным из свиты.

Помимо возраста, на Генриха давила Анна. Причем значительно сильнее. Ей не терпелось стать королевой, и она уже завела королевскую свиту в миниатюре, включая даже альмоиариев[17], окружив себя «почти таким же количеством фрейлин, как если бы была королевой», а по дороге на охоту занимала рядом с королем место Екатерины. Анна и ее приближенные чувствовали себя как дома в роскошных апартаментах всех дворцов, которые прежде принадлежали Екатерине. К визитам короля она надевала атласный черный пеиыоар, отороченный тафтой и бархатом, и изо всех сил старалась заставить короля вновь почувствовать себя молодым. К 1532 году ей удалось добиться заметных успехов. В январе Екатерина послала Генриху новогодний подарок — золотой кубок с прикрепленными к нему «благородными и смиренными словами». В это же самое время он тоже сделал новогодний подарок, но Анне — спальню, заново декорированную прекрасными гобеленами, с великолепной кроватью, снабженной покрывалами из золотой и серебряной парчи, малинового атласа, расшитыми богатыми узорами.

С каждый месяцем Анна захватывала не только апартаменты и драгоценности королевы, но также и королевскую власть. Казначей Генриха, Генри Гилдфорд, его «любимец» и известный непочтительный острослов, презирал Анну и не скрывал этого. Что же касается развода, то Гилдфорд считал всю эту теологическую софистику с обеих сторон полнейшим абсурдом и однажды шутя предложил «посадить всех этих умников, кто придумал подобную чушь, в повозку и отправить в Рим — пусть там болтают». Анну эти слова привели в ярость, и она сказала, тоже как будто шутя, что, как только ее коронуют, она немедленно удалит его из числа придворных. Он холодно возразил, что сделает это сам и гораздо раньше, чем такое случится, а потом, считая себя оскорбленным, пожаловался Генриху. Король нахмурился и сказал Гилдфорду, чтобы тот «не беспокоился насчет того, что говорят женщины», но все равно неприятный осадок от этого инцидента остался. Сестра Генриха, Мария, терпеть не могла Анну, а та в отместку обвиняла мужа Марии, Чарльза Брэндона, в инцесте с собственной дочерью. Тетку Анны, герцогиню Норфолк, которая была на стороне Екатерины, по настоянию племянницы отослали от двора, потому что та слишком много говорила на людях «лишнего», а дядя Анны, герцог, тоже не пользовался расположением своей племянницы. Она считала, что он строит планы женить своего сына на принцессе Марии, чтобы тот впоследствии стал королем. В конце концов, чтобы избежать преследования, герцог был вынужден поспешно организовать для мальчика не слишком выгодный брак.

Анна раскидывала сети все шире и шире, и скоро уже никто при дворе не был гарантирован от ее посягательств. Чувствуя приближающиеся испытания, Мария пребывала в страхе. Преклонив перед алтарем в своей спальне колени, она повторяла короткую молитву Фомы Аквинского[18], которую в одиннадцать лет перевела во время школьных занятий. Эта мольба о выдержке и благодати полностью соответствовала главным принципам ее воспитания. «Господи, — молила она, — сделай меня смиренной без притворства, веселой без легкомыслия, грустной, но доверчивой, пребывающей в страхе, но не отчаявшейся, покорной без пререканий, терпеливой по своей собственной воле и непорочной без развращенности». Она молила Господа, чтобы он даровал ей спокойствие в тот момент, когда ломается судьба, «чтобы я всегда могла благодарить Тебя за все и терпеливо сносить испытания, любые — и возвышение, и угнетение…» Перед лицом надвигающихся событий Марии были очень нужны и выдержка, и спокойствие.

ГЛАВА 10

Кто станет возлюбленным для тебя,

Когда зелена листва?

Кто же еще, как не я, как не я,

Покуда любовь жива!

В последний четверг мая 1533 года у пристани Тауэра собралась флотилия королевских барок, а также малых и больших кораблей. Им предстояло совершить короткий путь вниз по Темзе к Гринвичу. Возглавлял процессию небольшой быстроходный корабль с пушками на борту, в носовой части которого был установлен огромный, изрыгаю-щий пламя дракон. Вокруг дракона совершали свои ритуальные танцы дикари и монстры, а сзади, на другом корабле, был воздвигнут помост с эмблемой королевы, увенчанный коронованным белым соколом, обрамленным белыми и красными розами. Дальше следовала барка с лорд-мэром Стивеном Пикоком, а за ней — сорок восемь барок, снаряженных главами купеческих гильдий. Каждая барка была обвешана гобеленами, флагами и вымпелами с древками, отлитыми из чистого золота. Корабли салютовали друг другу выстрелами из пушек, «как того требовал торжественный момент», и на каждом музыканты слаженно исполняли на трубах, свирелях, флейтах и барабанах «неземную музыку». Флотилия держала путь в Гринвич, чтобы приветствовать Анну Болейи и сопровождать ее в тауэрские апартаменты, где она должна была готовиться к коронации.

Анна ожидала у дворцовой пристани в барке, расписанной ее цветами и украшенной многочисленными флагами. В торжественном проходе вверх по реке к флотилии присоединилось еще сто судов. На солнце ярко сияли флаги из позолоченной тафты, которыми был украшен мачтовый такелаж каждого корабля. Встречающиеся на пути малые суда немедленно присоединялись к флотилии, так что вскоре ими оказалась заполнена почти вся река. Когда королевская барка проплывала мимо стоящих на якоре у Гринвича, Рэдклиффа и перед колледжем Святой Екатерины больших военных кораблей, они салютовали ей из своих орудий. Канониры в Лаймхаузском участке лондонских доков и в самом Тауэре салютовали столь оглушительно, что из окон близлежащих домов, где жили иностранцы, повылетали все стекла, а сами дома тряслись так, что казалось, вот-вот развалятся. Когда же Анна ступила на берег у тауэрской пристани, к грохочущей канонаде пушек присоединился рев труб. Это было апокалиптическое зрелище. Испанец, которому довелось быть очевидцем этого, написал: «Поистине казалось, что пришел конец света».

Два дня спустя Анна торжественно проехала по городу, сопровождаемая знатными дворянами, судьями, аббатами и послами. К ее процессии присоединились также недавно посвященные рыцари Бани в голубых одеяниях с капюшонами и французские купцы в камзолах из фиолетового бархата с одним рукавом, окрашенным в цвета Анны. Их кони были покрыты сделанными из тафты фиолетовыми попонами с белыми крестами. Анна ехала в задрапированном снаружи и внутри белым атласом паланкине, который влекли две дамские верховые лошади, убранные белой парчой. Парадное платье новой королевы и накидка были белыми, из тонкой дорогой материи, расшитой золотыми и серебряными нитями. Накидка к тому же была оторочена мехом горностая. Ее волосы свободно спадали на спину, а головной убор украшала драгоценная, диадема. На всем пути следования процессии из распахнутых настежь окон домов ее приветствовали горожане. Немало их толпилось вдоль дороги. Они выкрикивали поздравления, а констебли, наряженные в отделанные шелком бархатные костюмы, с жезлами в руках сдерживали толпу, чтобы не пострадали пышные наряды и украшения следующих мимо дворян. Непосредственно за Анной двигались главные дамы двора: верхом на коне старшая из замужних фрейлин в одеянии из золотой парчи, в паланкинах — вдовствующая маркиза Дорсет и бабушка Анны, вдовствующая герцогиня Норфолк, а далее верхом на конях — двенадцать незамужних дам в одеяниях из малинового бархата и несколько дюжин придворных дам более низкого ранга в черном бархате. В конце процессии двигалась королевская гвардия в новых доспехах ювелирнбй работы.

Дома и магазины на всем пути следования процессии были декорированы гобеленами, коврами, а также богатыми алыми и золотистыми тканями. Почти на каждом перекрестке королеву приветствовали музыка и живые картины. Детские хоры исполняли в ее честь баллады, а у фонтана на Флит-стрит играл оркестр, составленный из «весьма внушительных инструментов, которые издавали звуки, казавшиеся божественными… Музыканты были в высшей степени оценены и похвалены». У собора Милости Господней была сооружена Гора Парнас, на которой сидел Аполлон с девятью музами, читавшими посвященные Анне стихи, которые аккомпанировали себе на различных инструментах, а у рынка Леденхолл другая группа артистов представила сложную живую картину с действием, написанным Николасом Юдлом[19], в котором белый сокол, представляющий Анну, летал над розовым кустом Тюдоров. Затем наблюдающая за этой сценой Святая Анна ниспослала ангела, который увенчал голову сокола короной. На торговой улице Корнхилл королеву приветствовали Три Грации, имена которых были: Светлая Радость, Непоколебимое Благородство и Неувядаемое Процветание. У малого фонтана на Чипсайде было устроено представление с музыкой, в котором изображался суд Париса. Золотое яблоко, предназначенное для самой прекрасной из богинь и смертных, разумеется, было присуждено Анне. Ее красота, добродетель и благородство прославлялись стихами:

Прекрасна королева Анна,
Когда скользит походкой плавной.
Ей в мире нет, должно быть, равной,
Блистает се красота!
Лицом, изяществом душою —
Кто не поблекнет пред тобою?
Как звездный свет порой ночною,
Сияет твоя чистота!
Ах, в ней слилось очарованье
И добродетели сиянье.
Сравнить ее с зарею ранней
Посмеют ли чьи-то уста?
Так будь в супружестве счастливой,
На троне царском — справедливой,
Достойна — я скажу правдиво —
Того твоя чистота!

Особенно забавным казалось упоминание о «чистоте» Анны, потому что во время коронации она была на шестом месяце беременности. Следует заметить, что далеко не все вышедшие на улицы, чтобы посмотреть на торжественный кортеж новой супруги Генриха, испытывали почтительный восторг. Некоторые называли ее «отъявленной распутницей» и «пучеглазой шлюхой», а один горожанин в толпе удивлялся: Неужели король настолько грешен и глуп, что взял «эту шлюху, Нан Баллен[20], в королевы»? Генрих принял решение жениться на Анне в начале 1533 года, когда та забеременела, а Екатерина все еще считала себя супругой короля.

Брак Генриха с Екатериной папа так официально и не аннулировал. Когда стало известно о беременности Анны, поспешно созвали парламент, который постановил, что отныне все церковные дела в Англии буду решаться без одобрения в Риме или где-либо еще. После этого в начале апреля был созван Собор духовенства Южной Англии (Кентербери и Йорка), который объявил брак Генриха с Екатериной недействительным, узаконив его венчание с Анной, совершенное в январе.

Но лондонцы еще не забыли, как почти двадцать пять лет назад приветствовали Екатерину во время ее коронационного проезда через город. Они по-прежнему любили свою королеву, и потому их сердца к Анне не лежали. Очевидец писал, что в толпе вряд ли можно было насчитать хотя бы десяток человек, которые бы кричали «Боже, храни королеву!». Большинство насмехалось над вензелями, вышитыми на драпировках, развешанных на всем пути следования процессии. Они показывали пальцами на переплетенные буквы «Я» и «Л» и произносили их, как «Ха-ха!». Любое несовершенство во внешности Анны приверженцы Екатерины выставляли как отвратительное уродство. Она носила закрывающие шею платья — значит, хотела спрятать зоб, а похожий на корону венок на голове подчеркивал золотушные пятна на шее. Во время ее движения в коронационной процессии было даже замечено, что если смотреть на Анну под определенным углом, то уши мула, следовавшего сзади, казались растущими прямо из ее головы, «похожие на два острых рога, что заставляло многих людей смеяться».

Торжественность коронации Анны, состоявшейся 1 июня, нисколько не воспрепятствовала этим насмешкам. Как до, так и после своей женитьбы на ней Генрих постоянно испытывал в этом смысле определенное смущение и неудобство. Летом 1532 года король собрался на север поохотиться и решил взять ее с собой. Поездка эта была задумана долгой. По заведенному обычаю король торжественно проезжал деревню за деревней, чтобы показаться людям и принять их радостные приветствия. Путешествие продлилось только четыре дня, потому что везде вместо приветствий он встречал неодобрение. Завидев Анну, крестьяне начинали свистеть и улюлюкать. Они кричали, чтобы король вернул им настоящую королеву Екатерину. Генрих обиделся, охотиться ему вдруг расхотелось, и он вернулся в Лондон.

Судьям и полицейским было приказано сурово наказывать каждого, кто оскорбительно отзывался о короле или Анне. В небольшом городке графства Дебришир 69-летний воин, ветеран первой войны Генриха, «сильно израненный», в разговоре с викарием и двумя горожанами заметил, что не может поверить, чтобы король мог оставить Екатерину, «столь благородную даму, столь высокого происхождения, столь достойную», и жениться на другой женщине. Через несколько месяцев его заключили в тюрьму Маршалси. В Лондоне собрали всех мастеровых и членов ремесленных гильдий и строго предписали им «наговорить ничего оскорбительного для королевского достоинства и чтобы они следили за своими подмастерьями и слугами, дабы те тоже не делали ничего подобного, а также возложили на них еще более тяжелую задачу — следить за своими женами», чтобы те не оскорбляли Анну. Накануне коронации было объявлено, что любой, кто укажет королевским чиновникам «болтунов и скандалистов», получит денежное вознаграждение. По городу были развешаны объявления, в которых запрещались «различные книги, баллады, стихи и другие непристойные трактаты», порочащие второй брак Генриха. Но, как заметил лорд-мэр в день проезда Анны через город, «обуздать сердца людей невозможно, и даже король не знал, как это сделать». А когда вскоре после венчания короля паству одного из приходов попросили помолиться за здоровье Анны и ее благополучие, то почти все присутствовавшие во время мессы покинули храм, не дождавшись окончания службы, «в сильном неудовольствии и с печалью на лицах».

При дворе сразу же началось противостояние между группами, поддерживающими Екатерину и Анну. Сестра Генриха, Мария, публично оскорбляла Анну «ругательствами». За обиду взялся отомстить дядя Анны, герцог Норфолк. Его люди в количестве двадцати человек напали на нескольких приближенных Брэндона и перебили их прямо у алтаря в Вестмин-1 стере. Взбешенный Брэндон в ответ собрал своих людей, чтобы наказать убийц. Его с трудом удержал от этого Генрих, и только страх перед королевским гневом предотвратил дальнейшую междуусобицу.

Тем временем враги Анны нашли более изощренный путь, чтобы нарушить ее душевный покой и ослабить влияние на короля. Своего могущества Анна достигла, используя слабость Генриха к женскому полу, так вот потерять она его может по той же самой причине. Во дворец каждый месяц прибывали юные девушки, дочери знатных дворян. Некоторое время они служили фрейлинами в свите королевы, и король флиртовал с ними напропалую, а иным даже оказывал особое благоволение. Говорили, что в 1532 году он «ухаживал» за одной из таких дам и был «очень влюблен». Группа противников Анны всячески его в этом поощряла, к сильному ее неудовольствию, но новая любовь Генриха не могла соперничать с прочной страстью к давней «возлюбленной». Придворным пришлось это признать. Они утешались тем, что злословили по поводу уродливой руки Анны. На левой руке у нее имелось нечто вроде рудимента шестого пальца — дефект незначительный, который она сглаживала, прикрывая «лишний» палец кончиком другого, но все ненавидевшие Анну считали это ужасным уродством. Впрочем, они вообще преувеличивали любой ее промах и недостаток.

Анна кокетничала с Генрихом ровно семь лет и при этом сильно рисковала. Теперь же выяснилось, что риск этот был полностью оправдан. Не закрывая глаза на ее недостатки, Генрих все равно хранил своей повой супруге верность. А когда она объявила о своей беременности, он вообще от восторга позабыл все на свете. Опять возродилась надежда на появление сына! Беременность Анны стала для Генриха событием чрезвычайной важности, последним доводом в долгом споре по поводу развода. Он опять преисполнился радостных ожиданий, как и тогда, много лет назад, накануне рождения «новогоднего мальчика». Никакая катастрофа Англию не ждет, потому что у короля скоро будет законный наследник. К появлению на свет сына Генрих начал готовиться основательно. Он приказал изготовить кроватку, «самую чудесную и великолепную, какую только можно вообразить»; затем ее перенесли из королевской сокровищницы в опочивальню, где должна была рожать Анна. Когда подошло время, лекари и астрологи подтвердили, что ожидается мальчик, и воодушевленный Генрих тут же объявил, что сразу же после рождения сына состоится роскошный рыцарский турнир. Рождение у Анны сына должно было раз и навсегда заткнуть рот ее хулителям, поэтому родственники и друзья новой королевы загодя начали готовиться к этому турниру, заказав во Фландрии лучших лошадей.

В последние недели беременности настроение Анны испортили два события. Первое было просто досадным, а второе имело зловещий характер. Чарльз Брэндон женился в четвертый раз. В конце июня умерла его жена, Мария Тюдор, и едва минуло шесть недель после ее погребения, как он тут же нашел себе невесту, четырнадцатилетнюю девочку. Девочка была очень хорошенькая, ее мать, испанка, являлась дочерью одной из бывших фрейлин Екатерины. Этот брак в английской истории не имел прецедентов не только из-за скандальной разницы в возрасте жениха и невесты, но также и потому, что девочки эта была прежде помолвлена с десятилетним сыном Брэндона.

Примерно в то же самое время Генрих воспылал страстью к одной из придворных дам — ее имя в анналах истории не сохранилось, — которую сделал своей любовницей. Их связь началась вскоре после коронации Анны. Та жутко ревновала и неосторожно «использовала определенные слова, которые королю весьма ие понравились». Он не удержался от того, чтобы не отчитать как следует супругу, невзирая на беременность.

«Кто ты такая, чтобы выражать недовольство? — прорычал он. — Не худо бы взять пример с тех, кто знает, как надо относиться к желаниям короля. — Здесь он явно намекал на многострадальную Екатерину. — И ты должна все время помнить, кто вознес тебя на эту вершину, кто сделал тебя королевой!»

Пригрозив Анне, что «в любое время ее можно низвергнуть так же, как и возвысить», Генрих с удвоенной энергией предался любовному увлечению. После этого разговора между супругами было много «холодности». Анна, как и Генрих, была упрямой и также склонной к перемене настроения, но теперь они были мужем и женой, и, значит, те рычаги, какие она использовала при управлении королем, уже не действовали. По слухам, Генрих совсем не разговаривал с Анной дня два или три, и она, кажется, удалилась в отведенное ей особое помещение, где должна была находиться до родов, так с ним и не помирившись.

Ребенок родился в полдень, 7 сентября. Девочка. О том, как горевала Анна, наверное, говорить не стоит, а Генрих выругался, некоторое время ходил хмурым, по отчаянию ие предался. Ребенок появился на свет здоровым, а значит, были все основания надеяться, что следующим наконец-то окажется сын.

Вначале девочку хотели назвать Мария. Считалось, что раз она займет место прежней принцессы как наследница престола, то почему бы в таком случае и не дать ей то же самое имя. Идея, в общем, неплохая, но по ряду причин она была отвергнута. Мария же лишилась своего статуса принцессы в тот самый миг, когда родилась сестра. Как только повитухи убедились, что ребенок живой и дышит, герольд вышел к придворным, собравшимся в соседних апартаментах, и объявил, что леди Мария принцессой Уэльской больше не является, и ее приближенным было предписано снять с рукавов эмблемы с девизом Марии и заменить их королевскими. Новорожденную окрестили Елизаветой, и сразу же после церемонии крестин герольд провозгласил принцессу законной наследницей английского короля. Шапюи, сообщивший об этих событиях Карлу V, добавил, что, по слухам, свита Марии очень скоро будет сильно сокращена и расходы на ее содержание тоже. «Остается надеяться, — заметил он, — что Господь в его бесконечном милосердии не допустит, чтобы с ней обошлись еще хуже».

* * *

Гроза приближалась, и Шапюи это чувствовал, так же как Мария с Екатериной. Посол не сомневался, что, «как только Анна ступит твердой ногой в стремя», она тут же лишит обеих женщин последних остатков достоинства. Анна угрожала Екатерине уже давно, проклинала ее, кричала, что никакая она не королева и что ее место на виселице. Став женой Генриха, она тут же принялась мстить, используя всю власть, которую имела. Вначале она захватила барку Екатерины, которая теперь принадлежала ей как королеве. Удалив стражу, она приказала «разрезать барку на куски, чтобы унизить соперницу». Анна уже забрала себе все ценное, чем раньше владела Екатерина. Теперь осталось только удалить ее подальше от двора и лишить титула.

В июле 1533 года Екатерину перевели в Бакдеп в графстве Хантингдоншир, в старый кирпичный дворец времен Генриха VII, построенный у больших болот. Скорее это была маленькая крепость на отшибе, сейчас больше похожая па тюрьму. Екатерине позволили взять с собой фрейлин-испанок и самых преданных приближенных, тоже испанцев: управляющего хозяйством Фелипеса, лекаря Де ла Са с аптекарем, капеллана Хорхе де Атека и епископа Льяндаффа. Однако охрану к ней приставили суровую, лишив связи с Марией и друзьями, которые все еще не оставляли попыток как-то ей помочь.

Как только объявили о венчании короля с Анной, Шапюи начал уговаривать Екатерину бежать. Он говорил, что в Англии есть много «аристократов», готовых встать на ее защиту, что у них есть деньги и люди. Император тоже должен помочь, а также шотландцы. Посол утверждал, что люди в стране очень обозлены на такое обращение с пей короля и поддержат любые Действия, направленные на возвращение ее на троп силой. Шапюи говорил, что даже Ричарда III ненавидели не так сильно, как сейчас Генриха, и что пришло время положить конец его гнусностям и восстановить справедливость по отношению к законной жене и дочери.

Екатерина, конечно, осознавала, какой подвергается опасности, по покинуть Англию наотрез отказалась, заявив Шапюи, что не смеет пойти «против закона и воли короля» и что бежать ей не позволяет совесть, от которой «не убежишь».

Вскоре церковный Собор объявил первый брак Генриха незаконным, и Екатерина по этому установлению потеряла право на титул королевы. Ей передали грамоту, в которой говорилось, что отныне она будет именоваться «вдовствующей принцессой». То есть ей возвратили титул, который она получила в свое время, став вдовой принца Артура. Екатерина все это игнорировала. Она зачеркивала титул «вдовствующая принцесса», если видела его где-то написанным, и продолжала подписываться: «королева Екатерина». Так длилось три месяца, а затем Генрих прислал приказ, предписывающий всем, кто находился в услужении у Екатерины, обвинить ее в «высокомерии, эгоизме и неумеренном тщеславии», потому что она хотела сохранить тот титул, который ей больше по праву не принадлежал, и сказать ей, что такое упрямство в конечном счете может привести к спорам о правах наследовапия и даже к гражданской войне. Приближенные должны были ей сказать, что в этом случае «много крови может пролиться, и королевство полностью разрушится», а совесть короля будет «серьезно растревожена». Если Екатерина пойдет на уступки, к ней будут относиться по-благородному, если же пет, то гнев короля обратится не только на нее саму, но и па дочь и вообще на все ее окружение.

Екатерина не колеблясь ответила, что никакие суды не могут лишить ее права называться законной супругой Генриха и что у нее есть единственный титул: «английская королева». «В моем поведении, — заявила она, — нет ни высокомерия, ни тщеславия, потому что я дочь Фердинанда и Изабеллы и гораздо больше горжусь этим, чем титулом королевы, который не хочу отдавать, потому что это против совести». Она намеренно упомянула Изабеллу, считая сейчас это уместным, так как ей были известны давние опасения Генриха, как бы бывшая супруга не взяла пример со своей знаменитой матушки и не затеяла против него войну. Спустя почти тридцать лет после смерти Изабеллы образ этой героической королевы-воительницы, участницы крестовых походов, которая отважно вела армию в бой, по-прежнему не давал покоя могущественному английскому королю.

Воцарение Анны на английском престоле немедленно отразилось и на положении Марии. Ей было объявлено, что отныне и навечно брак ее родителей считается незаконным и что теперь супругой Генриха является Анна. Она также узнала, что со «вдовствующей принцессой» больше не может пи встречаться, ни переписываться. Казалось бы, такое сообщение должно было повергнуть Марию в панику, но она пребывала внешне задумчивой и собранной, а весть о венчании Генриха ее, кажется, «даже обрадовала». Во всяком случае, она сразу же села и написала письмо, которое доставило королю, когда он позднее его прочел, «изумительное удовлетворение… он был весьма доволен, говоря, что, помимо всех прочих достоинств, принцесса обладает и великой разумностью».

Анну неизменно раздражала взаимная привязанность Генриха и Марии. Она пришла в ярость, когда узнала, что вскоре после ее коронации, когда Мария переезжала из одной резиденции в другую, крестьяне приветствовали дочь короля так, как когда-то Екатерину. «Они ликовали, как будто сам Господь пожаловал к ним с небес на землю», — сетовала Анна и строила планы, как наказать и принцессу, и ее приближенных. Она похвалялась, что возьмет Марию к себе в свиту камеристкой, и если та будет хорошо служить, то, возможно, «накормит ее обедом» (то есть отравит) или «выдаст замуж за какого-нибудь оруженосца».

Весь ужас положения Марии состоял в том, что своим существованием она угрожала не рожденному еще тогда ребенку Анны. Незадолго до появления па свет Елизаветы Екатерина написала Марии письмо, в котором предупреждала о предстоящих испытаниях. «Дочь моя, — писала она, — на днях я получила весть, согласно которой (если она верна) может получиться так, что Всемогущий Господь захочет призвать тебя к себе». Это была «весть» о приближающихся родах Анны. Ребенок новой королевы автоматически делал Марию лишней. А от лишних всегда лучше избавляться, чтобы никаких вопросов о правах наследования престола не возникало.

Зная, что это письмо может оказаться последним, которое получит от нее Мария, Екатерина вложила в него всю любовь, какую только можно было выразить словами. Это было радостное послание мученицы-христианки, призывающей дочь смириться перед лицом опасности. «Добрая моя дочь, — писала Екатерина, — мне бы очень хотелось, чтобы Господь внушил тебе, с каким добрым сердцем я пишу это письмо; чувств, подобных этому, я еще никогда не испытывала». Она поведала Марии то, что много лет назад уже рассказывал ей Вивес. Что муки земные и гонения — это знаки высшего расположения и что «в царствие небесное мы придем не иначе, как через страдание». «Люди обманывают себя, — добавляла Екатерина, — думая, что могут изменить обстоятельства по своей воле. Нет, что бы с нами ни случилось, на все Божья воля, и потому всегда радуйся, дочь моя, даже если по его воле тебя ждут страдание и смерть». «Отдайся на его милость со спокойным веселым сердцем, — убеждала Екатерина Марию, — облачись в надежные доспехи его заповедей и верь, что он не подвергнет тебя смертельным мучениям, если ты не станешь вызывать его недовольство». Екатерина, конечно, имела в виду не то, что Бог сохранит Марии жизнь, а то, что он не заставит ее вечно мучиться в аду. Да, возможно, она погибнет, но зато потом познает вечпую загробную жизнь. Заканчивая письмо, она не сомневалась, что конец близок. «Может быть, они начнут с тебя, но очень скоро я последую за тобой. Это меня совершенно не беспокоит. Пусть делают все, что хотят, я все равно буду счастлива».

Те же умонастроения содержались и в небольшой книге, которую она послала Марии. Это были письма Святого Иеро-нима к Пауле и Евстафию — классическое чтение, побуждающее женщин-христианок к аскетизму. На этих письмах Марию начали воспитывать с раннего детства, потому что Вивес писал свои трактаты, пользуясь среди прочих источников и этими письмами Святого Иеронима, где был изложен идеал поведения женщины, мало чем отличающийся от правил, предписанных давшей обет монахине. Теперь, пытаясь подготовить Марию к самому трудному испытанию в жизни, Екатерина советовала следовать примеру тех благонравных женщин, которых описывал Иероним, что избегают мужчин, страшатся любого чувственного импульса в своем теле и молятся, чтобы Господь поскорее избавил их от молодости и красоты, — тогда они полностью смогут посвятить себя служению ему одному. В письмах Иероиима содержался призыв подражать бесстрастному аскетизму молодых римлянок, которые закутывались в одеяния, «напоминающие гробницу», и изнуряли свою плоть.

Одна из историй, изложенных в книге, должна была произвести на семнадцатилетнюю Марию сильное впечатление. В ней описывалась святая жизнь Блесилии, римской девушки возраста примерно такого же, как и Мария, которая после смерти мужа так изнурила себя молитвами и постом, что через несколько месяцев последовала за ним в могилу. Предметом рассуждений Иероиима была вечная тема нескончаемой битвы духа и плоти. Растленной чувственности римлян он противопоставлял христианское самоотречение. Марии, равно как и Екатерине, предстояло победить в себе страх смерти, и в любом случае наставления Иеропима, наполненные библейскими примерами, вдохновляющими на подвиги добрые, должны были укрепить ее дух. «Ты не должна бояться ни ужаса ночи, ни стрелы, что прилетит днем, ни напасти, поджидающей тебя в сумерках, ни дьявола, который встретит тебя в полдень. Тысячи обрушатся на тебя с одной стороны и десять тысяч — с другой, но далеко они все будут и потому не затронут». А в изоляции, которая ожидала Марию, ей следовало найти утешение в словах пророка Елисея: «Не страшись, потому что мы все равно сильнее».

* * *

Простые люди положение Марии оценивали совершенно иначе, чем Екатерина. Для селян, которые знали о ней главным образом по песням и рассказам странников, жизнь Марии была такой же полной романтики и нереальной, как у сказочной героини. Поэтому сельские жители графств Йоркшир и Линкольншир охотно верили рассказам восемнадцатилетней девушки, которая в конце 1533 года бродила по северным графствам, выдавая себя за принцессу. Девушку звали Мария Бейнтон. Она ходила по домам и собирала милостыню, называя себя леди Мария и рассказывая, что «зарабатывать на хлеб таким способом заставил ее отец». Тем, кто ее жалел и привечал, как если бы она действительно была принцессой, девица рассказывала любопытную историю. «Когда я была еще совсем маленькой девочкой, — говорила она, — тетя Мария однажды, сидя в купальне с книгой, вдруг оторвалась от чтения, повернулась ко мне и сказала: „Племянница моя Мария, мне так жаль тебя, потому что только сейчас открылось: твое будущее печально. Ты будешь просить подаяния — либо в юности, либо в зрелости“. „И вот пророчество моей доброй тети сбылось, — говорила Мария Бейнтон, обращаясь к восторженным слушателям, — я прошу подаяния в юности“. Потом она рассказывала о своих планах сесть на корабль и отправиться за море, чтобы встретиться с императором. Ей щедро подавали, и она переходила в следующую деревню или город.

В то время, когда добрые женщины в Линкольншире утешались тем, что помогли принцессе добраться до Фландрии, настоящая Мария Тюдор в своей комнате в Бьюдли читала и перечитывала письмо матери вместе с наставлениями Святого Иеронима.

ГЛАВА 11

Господь, мольбе моей внемли,

Молю — терпенье мне пошли!

Должна терпеть я — видишь ты, —

Чтоб превозмочь души мечты.

Как против ветра не поплыть —

Так мне счастливою не быть!

В апреле 1534 года в лондонском Тайберие, месте публичных казней, была повешена знаменитая прорицательница Елизавета Бартои, прозванная в народе «святой девой из Кента». Ее обвинили в довольно странном преступлении. Она осмелилась объявить миру, что Бог считает развод короля Генриха деянием отвратительным. Так и сказала королю прямо в глаза. С пророчествами «святой девы из Кента» никак нельзя было мириться, они приносили большой вред, поэтому ее вместе с теми, кто вероятнее всего подсказывал ей эти откровения, схватили, подвергли пыткам, а затем повесили.

Следует заметить, что Елизавета Бартон была личностью весьма загадочной. У нее, несомненно, был некий Божий дар, и очень жаль, что она связалась с авантюристами, которые в конце концов сделали из нее шарлатапку. И тем не менее ей верили многие достаточно образованные люди, которые при других обстоятельствах проявляли здоровый скептицизм. Не ясно каким образом, но ей удавалось убедить в своих пророчествах многие тысячи подданных Генриха, которым не нравились его поступки, а потом она высказала все самому королю. Она была одновременно и воплощением возврата к предкам, и предвестницей новых времен, когда вопросы веры и откровений снова начинали будоражить жизнь английского общества.

Известность «святой девы» началась после того, как она в семнадцать лет серьезно заболела. Лежа в полубессознательном состоянии, девушка впала в транс, и «ей явились видения рая, ада и чистилища. Бросив туда взгляд, она была способна распознать усопшие души». В этих видениях было сказано, что она должна посетить некую обитель Богородицы. Ее привезли туда и положили у подножия статуи Богородицы, и тут «лицо девы удивительным образом обезобразилось, язык высунулся, а глаза вдруг выпучились и вывалились на щеки, и вообще во всем ее облике наступило великое расстройство». Вокруг нее собралась большая толпа, и позднее очевидцы рассказывали, что в течение примерно трех часов откуда-то из области живота у «девы» исходил какой-то странный голос, «звучащий как будто из бочки, то с небесной приятностью, то с адским ужасом». Через некоторое время девушка пришла в себя, причем совершенно здоровой. Церковники тут же объявили исцеление Елизаветы .Бартоп чудесным, и по графству Кент в устной и письменной форме пошли гулять истории о чуде в обители Богородицы. Затем на Елизавету Бартон снизошло еще одно откровение, предписывающее удалиться в монастырь, поэтому вскоре после исцеления она дала монашеский обет в монастыре Святого Гроба Господня в Кентербери.

После удаления в монастырь к ней потянулись просители. Монахи приходили за советом и с просьбами, чтобы она молилась за их души. Призывала к себе «кентскую монахиню» и покровительствующая Екатерине и Марии Гертруда Блаунт, маркиза Эксетер. Она была накануне родов и проси-ла «святую деву» вымолить для нее у Господа милости, чтобы произвести на свет здорового ребенка. В монастырь Святого Гроба Господня приходили за советом также и церковники почти всех рангов. «Дева» время от времени изрекала пророчества — результат божественных откровений.

Так продолжалось восемь лет. Слава о прорицательнице Елизавете Бартон разнеслась по всей стране. У нее появился «духовный отец», Эдвард Бокинг, монах церкви Христа в Кентербери, который все ее откровения записывал в специальную книгу. Благодаря ей монастырь Святого Гроба Господня стал местом паломничества. Она могла ответить на самые животрепещущие вопросы, которые тогда волновали общество. Например, будет ли война или что делать с лютеранской ересью.

А с 1527 года «кентская монахиня» принялась выносить суждения по поводу королевского развода. Ее мнение по этому вопросу было однозначным. Она решительно не соглашалась с судьями и теологами, которые сомневались в законности брака короля с Екатериной. Елизавета Бартои осуждала также и нерешительность папы. Она считала, что, отвергая супругу, Геирих губит свою душу, а если женится на Анне Болейн, то не проживет и шести месяцев. «Дева» вещала, что он уже «унизил себя в глазах Бога и недостоин ступать на освященную землю» и что после заключения королем второго брака на Англию обрушатся неслыханные бедствия, от которых пострадает прежде всего он, а также многие подданные.

Монахиня объясняла, что теперь получает вести от ангела, который поручил ей предупредить короля о подстерегающей его опасности. Генрих несколько раз приказывал привести к нему Елизавету Бартои. Возможно, он действительно верил в силу ее пророчеств, но скорее всего выслушивал «святую деву» просто потому, что она была очень популярна. Впрочем, к Анне Генрих своего отношения не изменил, хотя «дева», видимо, произвела на него достаточно сильное впечатление. Он предложил сделать ее аббатисой и рассердился, когда она от этого отказалась. Еще больше король разгневался, услышав заверения «девы», что та всеми силами будет пытаться предотвратить его брак с Анной Болейн. Монахиня сказала, что, по мере .того как затягивается решение вопроса о разводе короля, ее сверхъестественные способности усиливаются, и хвалилась, что может слышать приватные разговоры короля и наблюдать, как с Анной общается дьявол и вдалбливает ей в голову мерзостные мысли. Люди верили, что она обладает способностью помешать кораблям покинуть гавань и освобождать души от чистилища. Ее послания от ангела настолько испугали архиепископа Кентерберийского, что тот вначале даже отказывался венчать Генриха с Анной.

Со временем Елизавету Бартон вовсю начали использовать противники развода. Можно предположить, что по крайней мере некоторые из ее «откровений» и «посланий» выходили из-под пера отца Бокинга. Он был ревностным сторонником Екатерины и вместе с монахами, францисканцами и картезианцами, осведомлял высоких придворных вельмож о пророчествах «девы». Ее откровения вдохновляли бывшую гувернантку Марии, Маргарет Поул, ее камергера, Джона Хасси, и его жену Анну, а также Гертруду Блаунт и всех остальных сторонников Екатерины и Марии. Томас Мор из осторожности не пожелал слушать пророчества «святой девы» о короле, но был «сильно обрадован» вестью, что несправедливость, учиненная по отношению к Екатерине, будет отмщена. Епископ Фишер, который в 1529 году на церковном Соборе отчаянно защищал Екатерину и продолжал оставаться последовательным противником развода, когда ему прочитали послания монахини, заплакал от радости и объявил, что они полностью заслуживают доверия.

В 1-533 году Анна стала не только законной женой Генриха, но и короновалась на английский престол, и потому деяния «святой девы из Кента» переходили теперь в разряд преступных. Терпеть их дальше было уже невозможно. Она провозглашала, что, женившись на Анне, Генрих утратил право-на власть в государстве. Людям следует понять, что в глазах Бога он королем больше не является, и потому его нужно свергнуть. Очень скоро он будет вынужден навсегда покинуть Англию и умрет в безвестности среди равнодушных чужеземцев. Монахиня утверждала, что предсказания эти верные, потому что, находясь в трансе, она увидела судьбу Генриха и место, уготованное для него в аду. Сомневающимся предлагалось прочесть копию послания, полученного «святой девой» с небес от самой Марии Магдалины. В оригинале эта бесценная реликвия была написана золотыми буквами.

Опасность подобных речей была очевидной. Анне предстояли роды, и потому Генрих счел нецелесообразным оставлять знаменитую монахиню на свободе. В июле Елизавета Бартон, отец Бокииг и многие другие из окружения «святой девы» были схвачены и подвергнуты пыткам. Все письменные свидетельства о жизни и предсказаниях «святой девы» были собраны и уничтожены. Под пытками она призналась, что чуть ли не все ее пророчества были мошенничеством, а спустя девять месяцев ее вместе с сообщниками повесили.

Елизавета Бартон представляла одно из направлений поднимающейся в пароде волны мистицизма, который должен был волновать Генриха больше, , чем пророчества «святой девы». В спокойные времена подобного рода верования оседают на «дно» народного сознания, но в период кризисов очень быстро поднимаются наружу. К оценке таких явлений, как «святая дева из Кепта», обычная логика неприменима. Вначале, по-видимому, у нее не было намерения вызывать в народе недовольство и подстрекать к бунту, но к концу жизни она провозгласила себя «устами Божьими», объявляющими его волю, и ее стали использовать другие. В самом появлении «святой девы из Кепта» и ее посланиях, исходящих из потустороннего мира, было что-то сверхъестественное и жуткое. Генрих, зная, что существует мир, на который его владычество не распространяется, старался забыть о том, что «святая дева из Кента» когда-то существовала, а вспомнив о ней, наверное, каждый раз вздрагивал.

В те времена она была самой знаменитой провидицей, но не единственной. В 1533 году о «нелюбезной» судьбе, ожидающей Генриха, начала пророчествовать при дворе жена бывшего королевского ювелира, Роберта Амадаса. Она утверждала, что двадцать лет назад у нее были видения, попять смысл которых удалось только сейчас. В пророчествах говорилось, что Генриха — его там называли «бородавкой» — «Бог проклял собственными устами». Он будет объявлен вне закона, и его королевство шотландцы разделят на четыре части. У госпожи Амадас имелся свиток с предсказаниями, где говорилось, что «на остров надвигается мор», что погибнут многие фавориты Генриха, что грядет великая «битва священников», в которой король будет уничтожен. Пророки и оракулы в те годы множились с невероятной быстротой. Живущий в усадьбе сэра Генри Уайатта ясновидец в течение всего 1533 года получал для королевы Анны срочные послания из потустороннего мира, которые передавал членам ее свиты. Те, кто прежде поддерживал идею развода, вдруг начали видеть вещие сны, в которых открывались их ошибки, иногда в ужасной форме. Казалось, что все силы невидимого мира объединились против короля и вещали через разного рода старцев, пророков, предсказателей-книжников и сны-пророчества.

Генрих, видимо, ощущал, что монахиня из Кента и все остальные знаменуют собой начало великого народного противостояния его правлению. В обществе нарастал протест против всего нового, что бросало вызов традициям и обычаям старины, и Генрих интуитивно начал все быстрее двигаться в направлении радикального разрыва с прошлым. Именно в то время, когда Елизавета Бартон и ее сообщники были преданы смерти в Тайберне, парламент подготовил законы, коренным образом меняющие в стране веру, а также положение монархии и церкви.

В 1527 году Генрих принял неожиданное решение развестись с Екатериной. Теперь, в 1534 году, он принял еще более судьбоносное решение — стать в своей стране главой церкви. Были изданы законы, согласно которым в Англии ликвидировалась власть папы, а также прекращалась автономия духовенства. Законники заявляли, что «римский епископ» узурпировал власть, которая в Англии по праву принадлежит королю как верховному и неограниченному правителю всех подданных — как мирян, так и церковников. Эта власть должна была быть восстановлена. Церкви отныне запрещалось без королевского позволения издавать законы или выносить судебные решения. Король сам теперь будет назначать епископов и аббатов, а также осуществлять надзор за монастырями. «Ложные претензии на власть» папы кончились раз и навсегда. Впредь его делами, кроме посвящения в духовный сан и совершения мессы, будет заниматься Генрих. Изменения эти потребовались, чтобы освободить английский народ от папского засилья. В послании парламента говорилось, что подобно Моисею Генрих должен вывести свой народ из векового рабства и что его «священной обязанностью» является защитить «свободу королевства».

Надев папскую мантию, Генрих стал в глазах своих подданных еще величественнее. Любой английский правитель начиная со средневековья занимал среднее положение между мирянином и священнослужителем. При коронации он становился «помазанником Божьим», наследовал способность исцелять наложением рук людей, страдающих золотухой, но сейчас Генрих вознесся до заоблачных вершин власти. Советники называли его «самым выдающимся из всех человеческих существ» и приписывали королю достоинства Соломона и Самсона. Его величие ослепляло. «Я не осмеливаюсь взглянуть в сторону короля, ибо он подобен солнцу», — писал Генриху один из придворных. Поскольку он правил Божьей милостью, то его воля была равна божественной, поэтому всем следовало подчиняться королю беспрекословно, независимо от того, что он приказывал. «Король в этом мире поставлен над законом, — объявил один из теоретиков королевской власти, — и потому может быть только правым, а отчет дает одному лишь Богу». Оставался один маленький шаг к сравнению короля земного с царем небесным, и этот шаг был уже сделан. Генриха называли «Сыном Человеческим», несущим в себе божественные черты. «Король, — писал епископ Гарди-нер, — представляет на земле образ Бога и заслуживает не меньшего почитания и покорности».

Никто не мог этого предвидеть. Подумать только, конфликт Генриха с папой Климептием по поводу развода привел к тому, что он сам стал папой в своем королевстве, возвысившись до богоподобное™! По облику своему он уже давно (примерно четверть века) годился для такой роли, и теперь это наконец свершилось. Последние четыре года Генрих правил совершенно единолично. Могущественнейший Вулси, когда-то возвышавшийся над всеми, кроме короля, на целую голову, умер в 1530 году в опале. Он так и не сумел добиться у папы разрешения на развод, и Генрих ему этого не простил. Всесильный кардинал Вулси отправился в изгнание, передав Генриху «большую печать», все свое богатство и великолепную резиденцию в Хэмптон-Корте[21].

Полностью своего величия Генрих пока еще не осознал — на это потребуются годы, — но уже преисполнился решимости расправиться со всеми противниками по очереди. И уж определенно не желал терпеть сопротивление двух, теперь уже чужих, женщин, которые его ужасно раздражали: бывшей жены и якобы внебрачной дочери.

* * *

На первой сессии парламента, созванного в 1534 году, был принят так называемый «Акт о наследовании», согласно которому определялось право на престол дочери Анны Бо-лейн. Мария была признана внебрачным ребенком короля и потому всех прав наследования лишалась. Таким образом, если Анне не суждено родить сына, то следующей правительницей должна была стать Елизавета. Еще тревожнее становилось при мысли, что если Генрих умрет, оставив наследника (или наследницу) в малолетнем возрасте, то регентшей королевства окажется Анна, и мало кто сомневался, что она немедленно отдаст приказ уничтожить Марию и ее мать.

Еще до созыве парламента условия жизни Марии претерпели быстрые и драматические изменения. В конце сентября 1533 года, всего через несколько недель после рождения Елизаветы, камергер Марии, Джон Хасси, передал своей госпоже приказ, что отныне ей запрещено величать себя принцессой. Она должна будет состоять в свите Елизаветы, и именовать ее принцессой строжайше запрещалось даже личным слугам. И вообще им было предписано «понимать разницу между Марией и ее сводной сестрой, принцессой Елизаветой».

Мария это извещение немедленно опротестовала как незаконное, потому что оно не было ей представлено в письменной форме лично королем или Советом, и написала в Совет письмо, заявив, что «ее совесть никоим образом не будет страдать оттого, что кого-то еще станут называть принцессой». Она подчинится королю и переедет в любую резиденцию, какую он пожелает, однако признать потерю титула принцессы не может, потому что это было бы бесчестьем, прежде всего для ее родителей, и, писала она, «решить этот вопрос может только моя матушка, а также святая церковь и папа, а кроме них, никто более». Папа наконец решил действовать. В своем указе, который он издал по случаю рождения ребенка Анны, папа объявлял брак Генриха с Анной не имеющим законной силы. Это установление официально закрепляло права Екатерины, хотя для того, чтобы внести в ее статус какие-то изменения, появилось слишком поздно. Климентий прекрасно понимал, что сейчас, когда Генрих все разрешил по-своему, этот указ никакого политического веса не имеет, а может лишь служить моральной поддержкой. Получив весть о появлении пэпского указа, Екатерина не удержалась от замечания, что не знает, кто больше виноват в ее бедах, Генрих, который затеял злодеяние с разводом, или Климентий, который столько лет не осмеливался высказаться по этому поводу.

В ответ на протест Марии последовало официальное письменное предписание покинуть апартаменты в Бьюдли, причем к ней обращались как к «леди Марии, дочери короля». Она сразу же написала отцу письмо, подписавшись «Ваша покорнейшая дочь, Мария, Принцесса», сделав вид, что считает такое обращение к ней в предписании простой ошибкой. «Меня это слегка изумило, — писала она, — но я верю, что Ваше Величество к этой ошибке совершенно не причастны… потому что сомневаюсь, чтобы Ваше Величество не считали меня своей законной дочерью, родившейся в законном браке».

Письмо, несомненно, было смелым, но оно так и осталось 6ез ответа. Вскоре Марию перевезли в небольшой отдаленный обветшавший особняк, который осенью был «открыт дождям и туманам», а дворец Быодли Генрих отдал в вечное пользование брату Анны, Джорджу Болейну.

И сразу же вслед за этим Марию навестила группа советников, тех самых, которые много раз посещали Екатерину. О том, как бывшая королева отражала их атаки, Марии было известно не только от посторонних, по и от самой Екатерины, и потому она знала, что нужно делать. Во-первых, па встречу с представителями короля она собрала всю свою свиту, которая в то время еще насчитывала сто шестьдесят человек, полагая, что в присутствии такого количества свидетелей они будут вынуждены взвешивать каждое свое слово и относиться к ней хотя бы с минимальным почтением. Мария знала, что отвечать на их доводы нужно спокойно, пункт за пунктом, изводить казуистикой, так, чтобы они выдохлись, и тогда «бесконечные угрозы и уговоры» посланцев короля окажутся бесполезными. Очень многому ее научил Шапюи, следивший за всем происходящим с великим вниманием и постоянно сообщавший о положении Екатерины и Марии императору Карлу V. Благодаря ему Мария знала, что удержать свой титул можно лишь, если вести себя предельно осторожно Малейшая оговорка, сделанная в присутствии свидетелей, позднее может быть использована против нее. Стоит всего лишь один раз создать прецедент и промолчать, когда не назвали принцессой, — и она немедленно лишится этого титула навсегда.

Шапюи составил для Марии конспект протеста в защиту статуса принцессы. Этот документ она должна была держать при себе постоянно, на случай если ее неожиданно поместят в тюрьму, начнут пытать, вынудят уйти в монастырь или против воли выдадут замуж. Посол считал, что Генрих в любое время может подвергнуть свою дочь одному из этих испытаний, поэтому, кроме письменного протеста, составил для нее несколько коротких словесных; она должна была их выучить наизусть и произнести перед любым представителем короля, который к ней явится. Эти протесты соединяли в себе и смирение, и вызов. Шапюи казалось, что Генрих к этому придраться не сможет. «Пусть будет так, если того желает король, — должна была говорить Мария, — я повинуюсь, но одновременно протестую, потому что это унижает мое достоинство принцессы» Отныне повторение этих протестов стало частью ее ежедневного ритуала, как и посещение мессы.

Шашои боялся, что Генрих начнет мстить или совершит какую-нибудь глупость, но тот просто решил подождать. Не удалось в сентябре, получится после. Но обязательно получится. Она все равно лишится всех титулов и званий, она все равно станет камеристкой Елизаветы в ее резиденции Хэт-филд. А там, без поддержки, ее бунтарский дух быстро будет сломлен, потому что почтение все будут оказывать только малолетней принцессе.

И вот 10 декабря к Марии с королевским приказом прибыл герцог Норфолк и объявил, чтобы она готовилась к переезду в резиденцию принцессы Уэльской Елизаветы. «Этот титул, — ответила Мария, — по праву принадлежит мне, и никому больше. Так что все сказанное вами, герцог, мне кажется странным и неуместным». Видя, что разговор принимает нежелательный оборот, Норфолк коротко бросил, что «не собирается здесь устраивать диспут, а лишь желает исполнить волю короля». Мария поняла, что пришло время вручить письменный протест, и сказала, что ей нужно отлучиться на полчаса.

Пройдя в спальню, Мария извлекла записи Шашои, быстро переписала их своей рукой, а затем возвратилась к Норфолку. Протягивая документ, она осведомилась, какие приготовления следует сделать слугам для переезда в другую резиденцию. Если они будут уволены, то заплатят ли им годовое жалованье? Скольким членам свиты будет позволено сопровождать ее при переезде? Может ли она оставить у себя фрейлин, капеллана и исповедника? Герцог ответил, что в новой резиденции слуг хватает, а свита ей практически не нужна. И это при том, что несколько недель назад от нее уже удалили некоторое количество приближенных — за то, что они якобы «способствовали строптивому поведению королевской дочери».

К сожалению, в Хэтфилд не позволили ехать и Маргарет Поул, графине Солсбери, находившейся рядом с Марией с младенчества, которая после матери была для нее самым близким человеком. Графине было сказано, что в ее услугах больше не нуждаются. Она настаивала, что желает служить Марии и согласна это делать без оплаты, а если нужно, и платить за свое содержание, но Норфолк был непреклонен. Он заявил, что для незаконнорожденной дочери короля двух фрейлин вполне достаточно. Так что Марии предстояло расставание со старыми гувернантками и сотней других дорогих людей, состоявших при ней почти восемнадцать лет.

Накануне Рождества Чарльз Брэндоп перевез Марию в новую резиденцию. Сразу же после прибытия в Хэтфилд повторился разговор, какой месяц назад она вела с герцогом Норфолком.

«Я законная принцесса, а не Елизавета, — сказала Мария Брэидону. — Елизавету я буду называть только сестрой, как всегда звала Генри Фитцроя братом. Принцессой же величать должны только меня».

Перед уходом Брэндоп решил дать ей последний шанс умилостивить отца. Он спросил, не хочет ли она передать что-нибудь королю.

«Ничего, — ответила она, — кроме того, что его дочь, принцесса Уэльская, просит благословения».

Брэидон нахмурился и пробормотал, что такое передать королю не осмеливается.

«В таком случае, — отозвалась Мария, — отправляйтесь и оставьте меня одну».

Шапюи позднее записал, что после ухода Брэндопа Мария вошла в комнату, где ей предстояло жить несколько последующих лет, и заплакала. «Это были худшие апартаменты во всем дворце, — писал он, — и не годились даже для камеристки». «У ее опекунов коварные замыслы, — продолжал он, — они хотят уморить ее через страдания или еще каким-либо путем и при этом принудить отказаться от своих прав… а возможно, найдут жениха низкого происхождения или станут, потворствовать ее соблазнению, лишь бы иметь оправдание тому, чтобы лишить принцессу Марию права наследования». Последнее предположение было довольно странным, если учесть воспитание Марии. Можно не сомневаться, что па пороге восемнадцатилетия она была необыкновенно миловидной девушкой и будь на ее месте любая другая ее возраста, действительно, возможно, какой-то мужчина и имел шансы добиться успеха и скомпрометировать ее. Когда угрозы не помогают, годятся и такие методы. .До Мария не была «любой другой» девушкой. У дочери грозного короля и мужественной матери, к тому же обладающей острым умом, титул принцессы отобрать можно было только силой, а не обманом либо с помощью каких-то подобных средств.

Первые восемь месяцев пребывания Марии в резиденции Елизаветы были самыми худшими. Каждый раз, когда Мария слышала, что Елизавету называют «принцессой», она протестовала; каждый раз, когда ее называли «леди Мария», она была обязана напоминать говорящему, что не признает этот титул. Естественно, малолетней Елизавете за обеденным столом отводилось самое почетное место, а Марии чуть ли не самое низкое по рангу, поэтому она отказалась от общей трапезы и ела в своих апартаментах. Позднее Анна ей это запретила, и тогда Мария, каждый раз садясь за стол, повторяла свои словесные протесты. Она громко возмущалась также, когда Елизавету везли в бархатном паланкине, а ее заставляли шагать рядом по грязи или при более длительном путешествии ехать в паланйине для лиц низкого ранга, обитом кожей.

Всякий раз, когда Мария протестовала, ее наказывали. Вначале конфискацией всех драгоценностей и дорогих нарядов, затем отобрали практически все остальное. Она послала Генриху записку, где указала, что «почти лишена одежды и других необходимых вещей», наказав гонцу принять либо деньги, либо одежду, если это будет предложено, «но не принимать писем и записок, в которых ее не титулуют принцессой». После того как все другие средства оказались исчерпаны, начали применять силу. В конце марта, когда свита переезжала из Хэтфилда в другой дворец и Мария, как всегда, отказалась путешествовать в условиях, при которых у Елизаветы был более высокий статус, «какие-то придворные» схватили ее и впихнули в паланкин гувернантки, леди Шелтон. Непривычная к такому грубому обращению, Мария пробормотала свой протест и весь путь провела в горестном молчании.

Теперь Мария полностью перешла под опеку тетки Анны, леди Шелтон, которая, вероятно, настоящей ненависти к Марии не испытывала. Шапюи ничего определенного на этот счет ire записал, но в любом случае гувернантка ревностно защищала интересы семьи Болейн и неплохо исполняла роль гонительницы. В ее пользу можно сказать лишь то, что вначале она этой роли сопротивлялась. Впервые увидев ее с Марией, Джордж Болейн и Норфолк были разгневаны тем, что она относится к этой незаконнорожденной «с чересчур большим уважением и добротой». Леди Шелтон возразила, что если бы даже Мария была внебрачной дочерью бедного Дворянина, а не короля, «то все равно заслуживала бы почитания и хорошего обращения за свою добродетель и набожность». Тот факт, что Марии удалось заслужить такую похвалу от тетки Анны, является убедительным доказательством благочестия. Однако Генрих считал ее упрямой, неблагодарной и не поддающейся никаким убеждениям. Позднее под давлением Анны и ее приближенных леди Шелтон стала послушной исполнительницей их воли. Анна распорядилась, чтобы всякий раз, когда Мария заявляла о своих правах принцессы, «давать ей пощечины и вообще бить и обзывать проклятым бастардом, каковым она и является». В Хэтфилд часто приезжали гости засвидетельствовать почтение Елизавете. Они надеялись также увидеть и Марию, но гувернантка запирала ее в комнате и приказывала наглухо закрыть окна.

Мучители Марии дурно обращались"пе только с ней самой, но и преследовали все ее окружение, добавляя тем самым ей печали. Из свиты Елизаветы убрали всех, кто проявлял к Марии малейшую человечность. Анну Хасси, жену бывшего камергера Марии, Джона Хасси, которая, перестав быть у нее в услужении, все еще продолжала беспокоиться о здоровье принцессы и состоянии ее духа, арестовали и заточили в Тауэр. Доносчики сообщили, что во время своих редких визитов к Марии в Хэтфилд она по старой привычке продолжала величать ее принцессой. Однажды она предложила «выпить за принцессу», а днем позже заметила, что «принцесса вышла погулять». На допросе госпожа Хасси призналась, что время от времени тайком передавала Марии записки, а в ответ принимала «словесные» сообщения. Ее вынудили также назвать и своих сообщников. После подписания признания Генрих ее помиловал. Анну Хасси выпустили, но теперь леди Шелтон стала следить за Марией еще строже.

Генрих подозревал, что продолжать сопротивление Марию вдохновляют некие личности, письма от которых тайно доставляли связные. Этой связной оказалась единственная горничная, находившаяся в услужении у Марии, молодая девушка, чье имя в истории не сохранилось, но Шашои подтверждал, что именно через нее он передавал Марии письма от Екатерины и ввои собственные и получал в ответ короткие записки, которые Мария ухитрялась написать в моменты, когда за ней не следили. Уличить в чем-либо предосудительном горничную было нельзя, но она отказалась присягнуть «Акту о наследовании» и сдалась только после того, как ее заперли в комнате и пригрозили отправить в Тауэр. Все равно через месяц Генрих приказал леди Шелтон ее уволить, Шапюи писал, что Мария была «этим очень опечалена», поскольку у девушки этой не было денег и «Мария была единственной, кому она могла довериться».

На третий месяц пребывания Марии в Хэтфилде ее посетила самая важная гостья — королева Англии, Анна Болейп. Последний раз они виделись еще до коронации, и эта встреча была для обеих тяжелым испытанием. Перед Анной стояла девушка, чью мать она обесчестила, а перед Марией — женщина, разрушившая ее семью, оторвавшая от отца, породившая «скандал в христианском мире» и чьей дочери, пока еще ребенку, теперь воздают почести, по праву принадлежащие ей.

Вначале Анна держалась вежливо, приглашала Марию приехать во дворец засвидетельствовать почтение, сказав, что, если Мария будет почитать ее как королеву, она попытается помирить ее с Генрихом. Анна пообещала вступиться за Марию и проследить, чтобы к ней «относились так же или даже лучше, чем прежде». Ответ Марии был столь же вежливым, хотя внутри кипел праведный гнев.

«В Англии, — сказала она, — я не знаю никакой другой королевы, кроме моей матушки… но если вы, леди Анна, изволите поговорить обо мне с Его Величеством, я буду вам за это весьма признательна».

Анна повторила предложение, подчеркивая преимущества королевской милости и опасность гнева, но Мария оставалась непреклонна. В конце беседы Анна рассердилась и ушла, заявив, что «сломает гордость этой разнузданной испанской девки», чего бы ей это ни стоило.

Осведомители Шапюи при дворе Генриха донесли, что она полна решимости выполнить угрозу. Вскоре после неприятного визита Анны посол «из источника, заслуживающего доверия», получил сообщение о ее разговоре с братом, в котором разгневанная королева неоднократно повторила, что, как только Генрих покинет страну и оставит ее регентшей, она, чтобы погубить Марию, употребит всю свою власть, «либо уморив голодом, либо как-то иначе». В ответ на предупреждение брата, что Генрих в этом случае сильно разгневается, Анна дерзко ответила, что все равно непременно сделает так, как она замыслила, «даже если ее после этого сожгут живьем».

Впрочем, Генрих не испытывал к своей дочери никакой жалости. Как и Анна, он называл Марию «упрямой испанской девкой», а одному дипломату, встречавшемуся с королем в это время, показалось, что он ее вообще ненавидит. Генрих мучил Марию тем, что, приезжая в Хэтфилд повидаться со своей второй, малолетней, дочерью, приказывал на все время его пребывания во дворце запирать старшую дочь в комнате. Леди Шелтои то и дело пугала Марию, передавая слова короля, что он скоро прикажет ее обезглавить за отказ признать «Акт о наследовании». Шапюи полагал, что она принимала эти угрозы всерьез и готовилась к смерти.

Но, как известно, Генрих был с причудами и в отношении к своей первой дочери постоянством никогда не отличался. Однажды он пожаловался французскому послу на ее упрямство, а тот в ответ заметил, что девушка она тем не менее добродетельная и хорошего воспитания. Король быстро закивал, а его глаза неожиданно наполнились слезами. Как и Анна, он по крайней мере однажды попытался подкупить Марию, предлагая «королевский титул и почести», а также вернуть ей свое расположение, если она «отложит в сторону притязания». Сильно страдая, Мария все же это предложение не приняла. В ней преобладала преданность Екатерине, это несомненно, но определенная часть ее существа наверняка принадлежала и отцу, которого она боялась, презирала и… любила. Марию мучило его непостоянство, а неискренность смущала и сбивала с толку, по она продолжала его любить.

Один случай, происшедший в Хэтфилде, запомнился ей надолго. Генрих вновь приехал навестить Елизавету, и Марии, как всегда, было приказано не появляться рядом с апартаментами, где находился ее отец. Ей удалось послать ему записочку, в которой она умоляла отца позволить ей войти и поцеловать руку. Ответа не последовало. Когда Генрих уже собрался уезжать, она вышла на верхнюю террасу. Он садился па коня и вдруг поднял глаза вверх. Возможно, ее кто-то заметил и сказал ему об этом или он случайно сам увидел дочь, но вид Марии на коленях, с молитвенно сложенными руками его, по-видимому, тронул. Он едва заметно кивнул и коснулся рукой шляпы, а затем быстро развернул коня и поскакал в Лондон.

ГЛАВА 12

Мысли мои — в беспорядке, в душе — зима,

Телом больна я, нет силы былой ума;

Радость печалью стала, глухой тоской;

Скоро ль наступит предел для жизни пустой?

Слезы текут ручьями, и меркнет свет.

Так я живу — в череде бесконечных бед.

Нет мне покоя — и даже надежды нет.

За две недели до девятнадцатилетия Мария Тюдор серьезно заболела. Генрих ждал шесть дней, не оказывая никакой помощи, а затем призвал Шашои и сообщил о грозящей дочери опасности. Он хотел, чтобы вместе с королевскими лекарями посол прислал к Марии и своих. Если Мария умрет, пусть ответственность за это понесут также и лекари императора. Он сообщил Шашои, что его врачи считают болезнь Марии неизлечимой, добавив, что даже лекарь Екатерины не стал приезжать, чтобы подтвердить диагноз.

Посол императора встревожился. Он знал о болезни Марии из своих источников, но его сведения сильно отличались от того, что сказал Генрих. Осведомители передали Шапюи, что главный лекарь Генриха, доктор Баттс, описал королю болезнь Марии как действительно серьезную, но излечимую. Доктор Баттс добавил, что без хорошего ухода она может не выжить, и поэтому ей следует сменить обстановку. Шашои также было известно довольно важное обстоятельство: все врачи убеждены, что Генрих желает смерти дочери и потому не позволяет назначить ей никакого лечения. Его лекари отказались лечить Марию до тех пор, пока к ним не присоединится лекарь-испанец Екатерины, а тот отказался от всех попыток вылечить Марию, пока ее не перевезут к матери, потому что основную причину болезни видел в их разлуке. Шапюи и сам колебался, стоит ли посылать своих врачей, боясь что это может нанести ущерб интересам империи. Парадоксально, но чем тяжелее становилось состояние Марии, тем менее вероятным было оказание ей врачебной помощи, поскольку все лекари боялись взять на себя ответственность в случае ее смерти.

Шли дни. Марии становилось все хуже, а лечения по-прежнему никакого не было. Шапюи опасался, что такое невнимание может очень быстро «свести ее в могилу», и предпринимал что мог. Видеть Марию ему не позволяли — она находилась в Гринвиче под неласковой опекой леди Шел-тон, — но он ежедневно посылал туда своих слуг и потому о ее состоянии осведомлен был лучше, чем король. Он так надоел лорд-канцлеру Генриха, Кромвелю, что тот в конце концов послал доктора Баттса осмотреть Марию. При дворе посол пытался опровергнуть версию Генриха о неизлечимости болезни его дочери, сообщая правду. Но король предпочитал оставаться в этом вопросе пессимистом, и его примеру следовали все придворные и советники. Несколько членов Совета при встрече с Шапюи заметили, что поскольку Карла с Генрихом сейчас не может помирить никакое человеческое посредничество, то Господь, видимо, «отворил двери», чтобы обсудить этот вопрос с Марией.

Шапюи тревожили не только нерешительность лекарей и то, что королевские советники, по-видимому, уже примирились с гибелью Марии. Он боялся, что ее отравят. Все хорошо помнили угрозы Анны, поэтому никто и не хотел вмешиваться. Мария заболела внезапно и тяжело, что могло быть следствием действия яда, который подсыпали в пищу или питье. А тот факт, что у нее не было специального слуги, пробующего пищу, уже давно беспокоил и Екатерину, и Шапюи. Безразличие Генриха к состоянию дочери — Шапюи казалось, что король радуется ее болезни, — со всей определенностью указывало на то, что если он и не участвовал в отравлении сам лично, то, уж во всяком случае, возражений не имел.

И только один человек продолжал надеяться — ее мать. Она писала Шапюи, просила его умолить Генриха, чтобы тот позволил ей ухаживать за дочерью. Екатерина пребывала в Кимболтоне, бывшей резиденции герцога, которая теперь представляла собой.полуразрушенное здание с обветшавшими стенами и поросшим сорняками участком. К тому же Кимболтон считался местом нездоровым, и она сама постоянно недомогала, Генрих же распространил слухи, что его бывшая жена страдает водянкой и постепенно теряет рассудок. Екатерина просила позволить ей лечить Марию «своими собственными руками», говорила, что уложит ее в свою постель и «будет с ней день и ночь». Как и многие придворные, она «сильно сомневалась в случайности болезни дочери» и понимала, что та может не выздороветь. «Если Бог призовет Марию, — писала она, — то пусть она отойдет к нему под моей опекой. Моему сердцу тогда будет спокойнее, ибо сейчас оно пребывает в сильных страданиях».

Генрих принял издевательское решение. Он повелел перевезти дочь в дом, расположенный неподалеку от резиденции Екатерины, но видеться им запретил. Когда Марию начали готовить к переезду, ей неожиданно полегчало, может быть, из-за кровопусканий, которые за это время делали по крайней мере дважды. Небольшим улучшением в состоянии Марии воспользовался аптекарь-испанец Екатерины, который тут же явился со своими микстурами и пилюлями.

Как только Мария смогла взять в руки перо, она тут же послала Шапюи записку, в которой настоятельно просила походатайствовать перед императором, чтобы тот вступился за нее и повлиял на короля. «Если император даст совет Его Величеству, — писала она, — то определенно есть надежда побыть нам с матушкой с приятностью в обществе друг друга, особенно после такой тяжкой болезни, какую я перенесла». Мария ничего не написала о том, как ослабела после болезни, и о враждебном отношении «тюремщиков», но Шапюи передали, что, когда Мария лежала, мучаясь болями, леди Шелтон, обращаясь к придворным, громко (специально, чтобы Мария слышала) говорила, что никак не может дождаться, когда же та наконец умрет. У постели тяжелобольной они спокойно обсуждали, насколько кстати будет ее смерть, потому что избавит их всех от тягостных обязанностей.

Вряд ли подобные разговоры способствовали ее выздоровлению. А причиной болезни, вполне вероятно, могли стать непрерывные угрозы. Дело в том, что всех отказавшихся присягпуть «Акту о наследовании» ждало наказание. В конце 1534 года Марии сказали, что она должна принести присягу, пригрозив, что отправят в Тауэр, если она еще хотя бы раз объявит себя принцессой, а свою мать королевой. Было совершенно ясно, что у Генриха очень серьезные намерения. По его приказу уже заточили в тюрьму нескольких видных противников развода, включая епископа Рочестерского, Джона Фишера, и бывшего лорд-канцлера Томаса Мора, и число узников росло. В январе обстановка обострилась еще сильнее. Лекарь Екатерины предупредил свою госпожу, что Генрих решительно настроен заставить Марию присягнуть новым установлениям и что ее отказ будет означать либо смерть, либо пожизненное заключение. Это предупреждение было передано Марии, а через несколько дней она заболела.

Возможно, это было так, однако Марию начиная с 1531 года периодически мучили болезни. Головные и желудочные боли не проходили иногда по восемь или десять дней кряду. Пользовал ее лекарь Екатерины со своим аптекарем. Правда, в сентябре 1534 года, когда Мария пожаловалась на головную боль и несварение желудка, леди Шелтон прислала своего аптекаря. Он дал ей пилюли, «после которых она стала очень больной; аптекарь крайне обеспокоился и сказал, что никогда больше не станет пользовать ее один». Осмотреть Марию приехал лекарь Генриха, доктор Баттс, который позднее написал Кромвелю отчет. Марии, должно быть, показалось, что ей дали яд, ведь она жила в постоянном ожидании чего-то подобного. Шапюи вначале даже был в этом уверен, но скорее всего аптекарь здесь был ни при чем. Ухудшение состояния Марии, вероятно, было вызвано аллергической реакцией на лекарство. Это мог быть также и психосоматический отклик на предполагаемую угрозу. Тем не менее, какими бы безобидными ни были действительные обстоятельства, инцидент этот заставил Марию принимать все лекарства с опаской. Постоянные страхи ослабляли иммунитет, что, несомненно, способствовало тяжелому заболеванию в феврале.

Мария оправилась от недуга далеко не сразу. В конце марта она только-только начала приходить в себя и, чтобы избежать возврата болезни, должна была соблюдать специальную диету. По утрам требовалось есть мясо, поэтому ей был позволен обильный завтрак. В свите Елизаветы мясные блюда подавали только в середине дня. Разумеется, этим Марии была оказана специальная милость, но это отнюдь не означало, что она находилась вне опасности. В разговоре с Шапюи Кромвель мрачно намекнул, что смерть Марии вряд ли явится таким уж большим событием, разве что слегка огорчит народ и ненадолго обеспокоит императора.

«Она так усложняет жизнь своему отцу, — заметил Кромвель, — что, наверное, каждый способен сообразить, почему он хочет от нее избавиться».

Казалось бы, яснее не скажешь. Но Генрих намекнул даже еще прозрачнее. Когда в середине марта Мария .снова слегла с серьезным рецидивом болезни, Генрих заявил, что обеспокоен этим и желает ее увидеть, таков, мол, его отцовский долг. Но, прибыв в Гринвич, встретился только с леди Шел-тон и камеристками, а с лекарями Марии и с ней самой говорить не стал. Когда доктор Баттс явился к Генриху без приглашения поговорить о состоянии здоровья дочери, тот обвинил его едва ли не в предательстве, заявив, что он намеренно преувеличивает болезнь Марии и чуть ли не поддерживает притязания бывшей принцессы.

«Если ее перевести в Кимболтон, — проворчал король, — они с матерью, чего доброго, объединятся и устроят против меня мятеж. — Короля, как видно, беспокоил призрак Изабеллы. — Екатерина всегда была такой надменной по духу, — неистовствовал Генрих, — что вполне может поднять большое количество людей и затеять войну так же смело, как и ее мать, королева Изабелла».

Возможно, подобные подозрения имели право на существование, поскольку стойкости и мужества и матери, и дочери было не занимать, но даже если бы Екатерина пребывала в добром здравии — чего не было, — ее решимость подчиняться Генриху во всем, что не противоречит совести, удержала бы ее и от существенно более мягкого выражения протеста, чем мятеж. Кроме того, трудно было представить себе, чтобы Мария начала действовать одна, без поддержки Екатерины.

Итак, Генрих вбил себе в голову, что эти несчастные женщины замышляют против него бунт, поэтому не был настроен хотя бы как-то поддержать дочь и утешить ее своим присутствием. Он приказал леди Шелтон передать Марии, что считает ее своим «самым злейшим врагом», а строптивое поведение рассматривает как составную часть заговора, направленного на разжигание мятежа.

«Она уже добилась успеха, — негодовал он, — настроив против меня почти всех христианских правителей в Европе, и потому не может ждать ничего, кроме гнева и отмщения».

Ощущая в воздухе запах бунта, Генрих был не так уж далек от истины. В течение года, а то и больше Шапюи принимал визитеров — десятки высших аристократов, которые горели желанием поднять оружие против Генриха в защиту прав Екатерины и Марии. Личные обиды у них смешивались с недовольством религиозной (и не только) политикой, проводимой Генрихом. Незадолго до того суд пэров оправдал Томаса Дакра, бывшего смотрителя Западных границ, которого обвиняли в предательстве. Его оправдание показало солидарность знати и непопулярность королевской политики. Лорд Дакр был среди большой группы северных пэров — один из лордов говорил Шапюи, что их шестнадцать сотен, — которые готовы были поддержать любую вооруженную попытку с целью заставить Генриха отказаться от Анны, отменить богохульные религиозные законы и восстановить Екатерину и Марию в их законных правах.

Сторонники вооруженного восстания с радостью встречали вести о раздоре, начавшемся в королевской семье. В последнее время Генрих и Анна часто ссорились, причем яростно. Даже те, кто ненавидел Анну, признавали, что теперь она сама попала в чистилище. В чем тут дело, вначале вообще было трудно понять. Сказать, что Генрих устал от Анны, особенно после «неудачи» с Елизаветой, как будто бы было нельзя. Он, кажется, все еще находил ее чрезвычайно привлекательной (позднее эту привлекательность объявят колдовской силой), но, с другой стороны, Генрих уже давно, чуть ли не сразу после венчания, начал флиртовать, соблазнять и затевать романтические интрижки, которыми увлекался, живя с Екатериной. Почувствовав, что стала одной из многих, Анна принялась было протестовать, требуя от супруга соблюдения верности, но он живо поставил ее на место.

Единственное, чем Анна могла крепко привязать к себе супруга, — это родить ему сына. Весной 1534 года она сказала Генриху, что снова беременна, и на несколько месяцев их совместная жизнь вновь стала похожей па прежнюю. Но когда в начале лета она была вынуждена признаться, что ошиблась, этого ей уже не простили. Король опять приблизил к себе старую любовь, «очень красивую девушку» из придворных, имя которой в истории не сохранилось Известно лишь, что она была сторонницей Екатерины и Марии, а значит, противницей Анны. Невестка Анны пыталась было расстроить эту интрижку, но король отослал ее от двора. Шапюи в то время заметил, что, чем дольше длится это страстное увлечение короля, тем более подавленной и беспокойной становится Анна.

Не было ни малейших сомнений, что Генрих таким образом мстит Анне. За обман с беременностью он наказал супругу не только тем, что демонстративно развлекался с любовницей, но и тем, что в определенной степени понизил статус ее ребенка. Марию неожиданно, в первый раз с тех пор как она попала в свиту Елизаветы, с официальным визитом посетили несколько видных придворных. По совету Генриха почти все придворные кавалеры и дамы засвидетельствовали ей почтение в загородной резиденции, где она жила в свите Елизаветы, а при переезде в Ричмонд Мария ехала в таком же бархатном паланкине, как и Елизавета. Эти многозначительные намеки — визиты придворных и бархатный паланкин, — разумеется, от внимания Анны не ускользнули. Временное и незначительное возвышение Марии ее «крайне раздосадовало», а известие о том, что «новая фаворитка» Генриха прислала дочери короля теплое послание, вообще лишило покоя. В послании говорилось, что «фаворитка» является настоящим другом Марии, ее преданной служанкой, и та побуждала принцессу дождаться благоприятных изменений обстоятельств, которые обязательно наступят в ближайшем будущем. Анна вновь возмутилась, но ее протесты были приняты холодно. Генрих сказал жене, что она должна быть благодарна ему за все, что он для нее сделал, и довольствоваться своим теперешним положением — оно не столь уж плохое. Немного помолчав, король добавил, что, если бы у него была» возможность начать все сначала, он бы никогда на ней не женился. А вот это уже было серьезно. Он намекал, что развелся с одной женой, поэтому ему ничто не может помешать развестись и с другой.

В письмах того периода Шапюи называет Анну коварной убийцей, полной решимости расправиться со всеми своими врагами. Упоминая о ее конфликте с Генрихом, он всегда добавлял, что она по-прежнему управляет королем и в конце концов обязательно вновь окажется на коне. Другие наблюдатели, настроенные по отношению к Анне не столь сурово, воспринимали ее положение иначе, считая, что за всеми ухищрениями и интригами королевы стоят отчаяние и страх. Да, с Марией она действительно обращается очень плохо, но такова логикд борьбы за права своего ребенка, потому что Анна — королева, а Елизавета — принцесса лишь по милости Генриха. Титул Анны не признал ни один европейский монарх, а при каждом дворе жалели Екатерину, называя Анну «наложницей» и «шлюхой». Если Генрих решит отодвинуть надоевшую супругу в сторону, то ни церковь, ни советники, ни законники на ее защиту не встанут. Родственники тут же от нее откажутся, а немногочисленные «друзья» при дворе начнут поносить громче и яростнее, чем враги. Французский посланник, посетивший двор Генриха в период тяжелой болезни Марии, в феврале 1535 года, написал, что Анна сильно ограничивает свое передвижение в страхе за безопасность. «Ее взгляд выдает тревогу и нервозность», — записал он, добавив, что она считает свое положение более слабым, чем до замужества. Анна шепнула ему, что за ней очень пристально наблюдают и что она не может ни говорить с кем бы то ни было свободно, ни писать, а затем быстро покинула посланника. Тому показалось, что все ее слова — не преувеличение.

Почувствовав охлаждение короля к Анне, ее родственники засуетились. О ком же еще им было думать, как не о себе! Тут же ко двору была привезена Маргарет Шелтоп, дочь леди Шелтон, кузина Анны. Была надежда, что она сможет стать следующей любовницей Генриха. И действительно, Маргарет вытеснила девушку, имя которой осталось неизвестным, — ту, что ободряла Марию, — но ненадолго. За ней последовали другие, а потом у короля неожиданно пробудилась страсть к Джейн Сеймур, дочери дворянина из Уилтшира. Конечно, полностью от Анны Генрих еще не отказался, временами он по-прежнему находил удовольствие в общении с ней, но король начал ощущать большое разочарование оттого, что Анна произвела на свет лишь единственную дочь. Его брак неожиданно стал казатьэя ему капканом.

Анна знала, в чем ее спасение.

«Больше всего на свете, — призналась она в разговоре с гостившей у нее дамой французского двора, — я желала бы сына».

Недовольные дворяне, воодушевленные явными признаками разлада в королевской семье, усилили нажим на Шапюи. Лорд Брей просил посла выяснить, как отнесутся во Фландрии к широкомасштабному мятежу против Генриха, если он разразится в 1535 году. Заговорщикам была нужна гарантия военной поддержки императора. Появление в устье Темзы нескольких императорских кораблей с испытанными в боях воинами на борту заставило бы короля серьезно обеспокоиться. А тем временем па севере можно было бы под предводительством опытных военачальников высадить группу германских наемников, снабженных оружием и амуницией, что явилось бы сигналом к началу восстания.

Шапюи направил своему повелителю настойчивые просьбы бунтующих лордов, хотя знал, что в настоящее время император не может вмешаться в английские дела, потому что погряз в попытках отвоевать в Центральной Европе и Северной Африке земли, захваченные турками Оттоманской империи. К тому же Карлу V приходилось все время пристально следить за событиями во Франции. Так что не в сторону Англии были направлены сейчас его политические интересы, и родственные узы, связывающие императора с Екатериной и Марией, вряд ли могли здесь помочь. В положении Екатерины вообще ничего изменить было нельзя, даже предприняв самые решительные действия. Как бы то ни было, Генрих уже завел себе другую семью. Что касается Марии, то ее трудности, пожалуй, без войны разрешить не представлялось возможным. Разве что выдать замуж за авторитетного принца, предпочтительно такого, который имел бы крепкие связи с империей. Вот тогда можно было бы решить многие задачи, не затевая войну. В частности, освободить принцессу из по-лузаточепия и связанного с ним бесчестья.

Шапюи, естественно, не поведал английским мятежникам об истинных намерениях Карла. Он ободрял их как мог, однако даже не намекал на то, что корабли с войском императора уже в пути. А это было единственным, что они хотели бы от него услышать. В действительности не военная помощь нужна была им с континента — чтобы выступить против Генриха, у мятежников было достаточно и своих сил; им требовался кто-то, кто возглавил бы восстание. Екатерина (несомненно, сильная личность) отпадала, потому что отказывалась нарушить клятву верности Генриху, а другой значительной фигуры, которая бы могла запустить механизм мятежа, на горизонте не вырисовывалось. Так что момент был упущен.

К тому же та, в защиту которой северные лорды намеревались поднять мятеж, в это время серьезно болела. Мятеж был сорван не только из-за нежелания императора вмешиваться, но и по причине слабого здоровья Марии. Постоянные недомогания у нее начались примерно с четырнадцати лет, то есть с начала полового созревания. Болезнь, симптомы которой обнаружились у принцессы, лекари эпохи Возрождения называли «удушением чрева» или «удушением матки». Такими жутковатыми терминами определялась тогда патология проявления женской сексуальности. Главными симптомами тут были либо полное отсутствие месячных, либо их нерегулярность или перерывы. Другими показателями расстройства было депрессивное состояние, характеризуемое «тяжестью на душе, беспричинным страхом и напоенною печалью», а также затрудненное дыхание, вздутие живота и боли.

У молодой незамужней девушки, какой была Мария, любой из перечисленных симптомов: «головная боль, тошнота, рвота, потеря аппетита, тоска и дурные привычки тела, затрудненное дыхание, учащенное сердцебиение, обмороки, меланхолия, страшные сны», а также «бодрствование с печалью и тяжестью на душе» — мог указывать на «удушение матки». Лекари XVI века, так же как и их предшественники в античные времена, причиной этих недугов считали отсутствие сексуальной жизни, потому что «любая женщина, независимо от возраста, общественного положения и уровня добродетели, находится во власти своей ненасытной матки». С древних времен это называлось «бешенством матки». Вдовы или жены, внезапно лишившиеся «общества мужчины», впадали в состояпие меланхолии и мучились отсутствием месячных. Даже молодые девушки, практически не общавшиеся с мужчииами, испытывали боли, душевную подавленность и страдали нерегулярностью менструаций. Единственным эффективным лечением этого недуга было замужество.

Страдающим «удушением матки» вдовам настоятельно рекомендовали снова выйти замуж, а женам советовали заниматься со своими мужьями «распутными чувственными совокуплениями». Родителям молодых девушек лекари предписывали выдавать поскорее дочерей замуж, а до тех пор посылать их на верховые прогулки по нескольку часов в день. Рекомендовались также и более причудливые методы лечения. «Больную» женщину приводили в бессознательное состояние, а затем, освободив от одежды и распустив волосы, клали на спину. Лекарь, громким голосом выкликая ее имя, хватал «больную» за волосы и дергал их до тех пор, пока та не приходила в себя. Одновременно он дергал ее за лобковые волосы, стараясь сделать это побольнее, чтобы «вышли вниз-острые, пагубные испарения, которые поднимались из матки и угрожали поразить все остальные органы». Другим общепринятым лечением было окуривание влагалища. В вагину пациентки вводилось пропитанное лекарствами «маточное кольцо» — кольцевая цилиндрическая трубка, закругленная с одного конца, изготовленная из золота или серебра, — на котором с другого конца, дальнего от вагины, было большое количество отверстий. В исходном положении этот конец был закрыт. Трубку закрепляли с помощью веревочек, опутывающих талию, а затем открывали конец и подавали туда из сосуда с кипящей жидкостью пар, который должен был достичь основания мат — ки. Лекари полагали, что таким образом ослабляется ее «бешенство». Окуривание наряду с верховыми прогулками большей частью предписывалось молодым девицам, «застенчивым, скромным и стыдливым». С замужними женщинами не церемонились, им вводили в шейку матки слепней.

Поскольку половое созревание Марии пришлось на очень тревожное время — она подвергалась ежедневным унижениям и мучительно переживала за мать, — наличие у нее «удушения матки» было вполне вероятно. Записей о том, какое лечение ей прописывали, в анналах истории не сохранилось, но, несомненно, она применяла «терапию верховой езды». После переезда ко двору Елизаветы ежедневные верховые прогулки Марии прекратились, потому что вместе с нарядной одеждой и драгоценными украшениями у нее отобрали и лошадей. Это изменение режима вряд ли улучшило общее состояние ее здоровья.

Разлука матери с дочерью была особенно мучительной еще и потому, что Екатерина прекрасно осознавала, что означают болезни Марии. В письме Кромвелю она указывала, что была «больна точно такой же болезнью», как и Мария. Это Же подтверждает и любопытный документ, составленный во время судебной тяжбы по поводу развода. Документ этот представлял собой меморандум, озаглавленный «Вопросы, которые следует задать личностям, знающим обстоятельства замужества королевы Екатерины Английской». В меморандуме были перечислены конкретные вопросы, па которые должны были ответить свидетели, по поводу главной проблемы: вышла ли Екатерина за Генриха, будучи девственницей или нет. Один из вопросов звучал так: была ли Екатерина после смерти Артура «слабой и подавленной, и источалась ли из ее рта влага»? Слабость в членах и определенного рода выделения изо рта были в числе симптомов «удушения матки». Лекари, которые осматривали Екатерину после замужества с Артуром, подтвердили диагноз. У нее было «бешенство матки» по причине неутоленной страсти. Значит, выходя замуж за Генриха, Екатерина была девственницей. Исчезновение этих симптомов после замужества свидетельствовало, что диагноз был правильным.

Вспоминая свои собственные страдания и связанные с этим сложности при родах, которые преследовали ее первые пятнадцать лет замужества, Екатерина прекрасно понимала, что происходит с Марией, и знала, чем ей помочь. Она писала Кромвелю, что если бы Мария приехала в Кимболтон, то «утешение и веселье были бы такими, что, возможно, никакого лечения больше бы ей не понадобилось», и добавляла, что знает это «по собственному опыту».

Но Генрих был неумолим. Во время критического состояния в феврале 1535 года Марии не позволялось не только приехать к матери, но даже и находиться в пределах тридцати миль от ее резиденции. Екатерина уже готовилась услышать весть о смерти дочери, когда до нее дошла другая: кризис у Марии миновал, и она. выздоравливает в Гринвиче.

ГЛАВА 13

Пленили жестоко верных друзей короля,

Еретиками с позором назвали их.

Тираны, чудовища! Злобы своей не тая,

Казнили иных, швырнули в тюрьму — других!

Как раз во время выздоровления Марии были совершены самые возмутительные казни периода английской Реформации. В государственных преступлениях обвинили и подвергли пыткам настоятелей трех монастырей ордена картезианцев и одного монаха ордена Святой Бригитты Сионской. Затем их привезли в Тайберп и повесили. То, что их повесили в монашеских одеяниях, было неслыханным оскорблением всего религиозного сообщества и беспрецедентным отступлением от вековых обычаев. В те времена все казни были жестокие, но с ними обошлись особенно бесчеловечно. Веревки перерезали, когда монахи были еще живы. После этого расчленили их торсы и вырезали все жизненно важные органы. Потом трупы обезглавили и пронесли по улицам. Головы и конечности казненных были выставлены у городских ворот.

Казнь предателей-монахов была встречена при дворе с заметным одобрением. Вместе с придворной знатью неподалеку от эшафота, к огромному своему удовольствию, простолюдины могли видеть также и герцога Норфолка, Томаса Болейиа (теперь он уже имел титул графа Уилтшира) и Генри Фитцроя. Толпа расступилась, пропустив королевского камергера Генри Норриса с эскортом из сорока всадников.

Кровавую процедуру казни па расстоянии наблюдали пятеро неизвестных, одетых как шотландцы, в доспехах с поднятыми забралами, скрывающими лица. Когда один из них па время опустил забрало, в нем распознали брата герцога Норфолка и принялись строить домыслы насчет остальных. Поскольку было замечено, что все придворные выказывали этим неизвестным необычайно глубокое почтение, пошли настойчивые слухи: один из «шотландцев» — сам Генрих, пожелавший лично присутствовать на казни.

Четыре монаха были первыми жертвами судебной расправы. В течение нескольких последующих недель были брошены в тюрьму еще три картезианца. В ожидании суда они стояли, прикованные к стене камеры железными ошейниками и кандалами. В течение семнадцати дней они не имели возможности ни сесть, ни прилечь, и их цепи ни разу не были «ослаблены для какой-либо естественной надобности». В конце концов их также подвергли пыткам, признали виновными и повесили.

Три дня спустя толпа наблюдала еще более страшную сцену. На площадь Тауэр-Хилл, известное место казней, привезли Джона Фишера, скромного и аскетичного епископа Рочестерского. В то, что он государственный преступник, из тысячи горожан, собравшихся посмотреть на его смерть, наверное, верили всего несколько человек. Фишер действительно написал несколько писем Карлу V, уговаривая его вторгнуться в Англию, но он руководствовался при этом (по его собственному заявлению) не законами, а высшей логикой. Он призывал императора прийти на помощь, чтобы спасти Екатерину и Марию и, что было более важным, спасти в Англии католическую церковь.

«Люди, христиане, — обратился Фишер к тем, кто собрался вокруг его эшафота, — я пришел сюда умереть за веру в святую Христову католическую церковь».

Казнив епископа Рочестерского, Генрих совершил еще большее святотатство, потому что лишил жизни кардинала римской церкви. Фишер был произведен в кардиналы во время заточения. Лондонцы, которые смотрели в изможденное лицо епископа, — его голова красовалась на Лондонском мосту, наколотая на пику, — считали, что их король погубил святого. Голова не поддавалась тлению. День за днем епископ Фишер продолжал спокойно и «печально» взирать на прохожих, и выражение лица епископа было точно таким же, какое он имел при жизни. За этими событиями последовала еще одна страшная, вызывающая суеверный страх казнь. На этот раз на плаху поднялся глубоко почитаемый гуманист Томас Мор, а голова Фишера, напоминающая череп, все еще осуждающе оглядывала горожан. Пошли разговоры о чуде, после чего голову сняли и бросили в реку.

С точки зрения закона все девять жертв, бесспорно, были виновны в предательстве. Они отказались присягнуть «Акту о наследовании» и тем самым поставили под сомнение свою преданность королю и его наследнице, принцессе Елизавете. Тот факт, что эти девять жертв протестовали не против права парламента изменять закон о наследовании, а только против текста клятвы, значения не имел. «Мы не против изменения закона о наследовании престола, — говорили они, — но текст присяги явно отрицает авторитет папы, а согласиться с этим нам не позволяет совесть».

Как известно, их протесты не помогли. В стране начали насаждать присягу, причем с безжалостной неумолимостью. В ноябре 1534 года парламентский эдикт обсудил ее текст в мельчайших подробностях, утвердил его, а также определил процедуру принятия присяги. Согласно новому закону, отказ присягнуть приравнивался к государственному преступлению и карался без суда и следствия, поскольку заявление об отказе, подписанное двумя специальными уполномоченными, которые организовывали процесс принятия присяги, имело такой же вес, что и приговор, вынесенный двенадцатью судьями. Фишер и Мор в это время уже были в тюрьме, но все равно на них эта угроза не подействовала. Затем, когда в лондонском Чартерхаусе, монастыре ордена картезианцев, что рядом с рынком Смитфилд, собрались те самые настоятели-картезианцы и объявили, что они противники прислги, Кромвель приказал их арестовать и бросить в Тауэр. Туда же поместили Ричарда Рейнолдса, ученого монаха ордена Святой Бригитты, и обвинили в том, что те не признают Генриха VIII главой церкви в Англии. Подсудимые спорили с судьями, что установление главенства короля над церковью — это вызов авторитету папы, который необходим для спасения души каждого верующего. Они настаивали, что никакой установленный людьми закон не может отменить главную церковную истину, и выразили готовность скорее умереть, чем согрешить путем отречения от этой истины. Плотину прорвало после суда над монахами. Король и его Совет, которые до сих f пор ограничивались лишь угрозами, решили впредь не колебаться. С начала мая до середины июля из Англии потоком шли вести о судах над мучениками за веру и многочисленных казнях.

На континенте священнослужители и набожные миряне пришли в ужас. В Италии папский нунций, епископ Фаенцы, собрал все дошедшие до него подробности казней в Англии. Он писал, что по приказу английского короля «священнослужителей четвертуют на глазах друг у друга; отсекают им руки, вырезают сердца и затем водят по их ртам и лицам». Этот бесчестный король, который так скверно обращался с законной супругой и дочерью, а наглую, бесстыдную любовницу сделал женой, теперь показал, что способеп на звериную жестокость также и по отношению к людям религии. Разумеется, противники лютеранской и других реформаторских доктрин гневно осуждали Генриха, но гибель Фишера и Мора оплакивали даже ревностные лютеране. Фишер в конце концов согласился с Лютером по вопросу законности брака Генриха с Екатериной, а гуманистические работы Мора и его просветительство были высоко чтимы всеми учеными протестантского движения. Верующие всех конфессий сочли казни монахов до чрезвычайности мерзкими. То, что эти мирные, погруженные в молитвы подвижники, которые носили власяницы, отказывали себе в мясе и пили вино, настолько разведенное водой, что оно не имело цвета, были представлены как угроза власти Генриха, находилось за пределами их понимания. Единственно возможным объяснением было то, что Генрих сошел с ума.

Дело в том, что в середине тридцатых годов XVI столетия все европейские монархи были в той или иной степени сумасшедшими. К тому же разногласия по вопросам религии, инициированные Лютером па Вормсском парламенте, приняли угрожающие размеры. Сейчас нужно было бороться не только с лютеранами, но и со сторонниками швейцарского религиозного реформатора Ульриха Цвингли, а также с кальвинистами и целым сонмом конгрегации, не имеющих названий. Причем каждая претендовала на выражение теологической истины. Правители считали этих еретиков бунтовщиками, угрожающими их власти, и по мере нарастания реформаторской волны слуги правителей, служители старой веры и сами монархи становились к еретикам все более и более суровыми. Всего через несколько дней после мученической смерти английских монахов-картезианцев в Париже на костре были сожжены три лютеранина. Одного из них, Флеминга, который продолжал спорить, настаивая, что оп прав, а его палачи не правы, зажарили живьем на медленном огне. Говорили, что к религиозной процессии, двигавшейся к месту казни протестантов, присоединился и французский король Франциск с сыновьями, который оставался там до конца казни. Присутствие короля было воспринято как знак полного одобрения им политики сожжения еретиков, и его примеру вскоре последовали в других столицах.

В католических странах активизировалась деятельность инквизиции, призванной, согласно вековым традициям, «пропалывать сорняки в духовном винограднике». В третьем и четвертом десятилетиях XVI века костры запылали по всей, . Европе, а в регионах, где протестанты составляли большинство населения, — например, в кальвинистской Женеве, кантонах Цвингли в Швейцарии и лютеранских территориях империи Карла V, — людей, имеющих другие религиозные воззрения, также подвергали жестоким репрессиям. Самыми опасными сектантами были признаны анабаптисты, чья вера в необходимость крещения в зрелом возрасте радикально противоречила и римской церкви, и доктринам других протестантов. Анабаптистов преследовали как в католических, так и в протестантских землях. Их калечили, топили, четвертовали, сжигали и вешали без всякой жалости. Их земли Захватывали, дома разрушали, а детей отправляли просить милостыню.

Страх перед анабаптистами возрос во много раз после знаменитого захвата города Мюнстера в Вестфалии. Они правили этим городом в 1534 и 1535 годах. Началось с того, что группа анабаптистов, предводительствуемая пекарем из Харлема и портным из Лейдена, возглавила городской совет и изгнала всех горожан, отказавшихся от повторного крещения, конфисковав их имущество. После исхода несогласных в городе остались четырнадцать тысяч обращенных, большинство из которых были ремесленники и мастеровые. Они стали собственниками крупного и богатого города, с большим количеством оружия. Пекарь Ян Маттис немедленно занялся организацией обороны нового «сообщества святых», на которое наступал законный правитель города, мюистерский епископ. Маттис преисполнился внезапной уверенностью, что сможет повторить чудо Гидеона из книги Судей и защитить город от осаждающих армий только двадцатью мечами, поэтому он перестал оборонять городские стены и атаковал неприятеля. Маттис погиб почти сразу же, но его смерть нисколько не охладила энтузиазма анабаптистской паствы. На его место немедленно выдвинулась более живописная и привлекательная личность — Ян из Лейдена, забавный авантюрист, который вскоре превратил Мюнстер в пародийное государство.

В течение нескольких дней Мюнстер стал библейским городом, в котором, согласуясь с идеями морали Ветхого Завета, должны были править старейшины. Все существующие законы, авторитеты и семейные связи больше не признавались, и был установлен новый порядок. Ян из Лейдена объявил полигамию естественным образом жизни, заявив, что она одобрена пророками, и подал пример своим последователям, взяв семнадцать жен. Среди них была вдова его предшественника, Яна Маттиса, а также бывшая монахиня по имени Ди-вара, о которой говорили, что это самая красивая женщина в городе. Тут же были придуманы регалии и церемониал королевского двора. Яна из Лейдена провозгласили королем Яном, а его старшую жену — королевой Диварой. При дворе находились камергеры, мажордомы и маршалы, шестнадцать младших жен короля служили при королеве как замужние фрейлины. Все городские церкви, естественно, были ограблены, а облачения и драпировки послужили материалом для нарядов придворных. Когда король Ян проезжал верхом через город на одном из своих великолепных коней (всего у него их было больше тридцати), на нем был костюм из золотой и серебряной парчи, отороченный малиновым бархатом и украшенный золотыми нитями. Его сопровождали два пажа, также верхом, — один нес Библию, другой обнаженный меч. Один из юношей был сыном мюнстерского епископа, его захватили в плен во время бунта анабаптистов. У короля Яна были также символы королевской власти: богатая золотая корона и драгоценная держава с девизом «Самый справедливый король всего мира». Он и его сподвижники в весьма замысловатых выражениях намекали, что недалек тот день, когда правление анабаптистов распространится на весь мир.

Говорят, что Генриху захват власти анабаптистами в Мюи-стере поправился. Наверное, потому, что сам он осуществлял религиозные реформы в стране, кажется, еще более радикальными методами. Разумеется, теологическим взглядам мятежников из Мюпстера Генрих не симпатизировал, но тот факт, что они раздражали сестру Карла V, Марию, регентшу Нидерландов, делал их полезными союзниками в противостоянии интересам империи. Он дошел до того, что во время недолгого правления короля Яна даже собирался сделать попытку завязать с ним дружеские отношения, из-за чего потерял много сторонников-среди умеренных лидеров протестантского движения. Генрих немедленно решил восстановить их доверие. В том же самом месяце, когда казнили католиков, он приказал сжечь на костре четырнадцать анабаптистов-беженцев, которые незадолго до того приехали в Англию из Голландии, но в суматохе последующих еще более кровавых и громких казней королевский жест был забыт.

Как ни старался Генрих смягчить или замаскировать этот процесс, по всем очень скоро стало ясно, что он превращает Англию в протестантскую страну и смерть католических мучеников была на этом пути неприятным, но неизбежным этапом. Взгляды самого короля круто изменились. Недавний главный противник Лютера теперь сожалел о своих деяниях и распространял слух, что трактат «В защиту Семи Таинств» был вынужден написать под давлением. Генрих утверждал, что знаменитое грубое письмо Лютеру писал вовсе не он, а Вулси и другие епископы католической церкви.

Можно не сомневаться, что резкий поворот Генриха к лютеранству имел политические причины. Он искал союзников среди врагов империи, а многие из них были лютеранами. Летом 1534 года он пригласил в Англию посольства лютеранских свободных городов Гамбурга и Любека и оказал им пышный прием. Когда они поднимались вверх по реке в королевской барке, лондонцы могли полюбоваться яркими костюмами жителей Любека, на каждом из которых был начертан девиз «Если с нами Бог, то кто против нас?». Порвав с папой и связав свою судьбу с протестантами континента, Генрих поставил английскую торговлю в опасное положение. В стране очень скоро могли закончиться запасы продовольствия. Религиозные реформы для коммерческих дел оказались губительными. Английские купцы во Фландрии, Испании и Франции разорялись и были вынуждены распродавать товары и возвращаться домой. Тех, кто оставался, подвергали бойкоту или грабили, а их права законами международной торговли больше защищены не были. Даже английским рыболовецким судам, промышлявшим у берегов Исландии и Ньюфаундленда, по приказу датского короля было предписано убираться домой.

Некоторые вообще считали, что пока не будет улажен конфликт между Англией и папой, англичанам придется сидеть па своем острове, ибо места в христианском мире для них не будет. Должники на континенте отказывались отдавать деньги своим английским кредиторам, а иностранные купцы организовывали против английских кораблей пиратские набеги. Наиболее тяжело по Англии ударила обструкционистская политика ганзейских купцов, которые отказались поставлять зерно. А в стране в тот год был плохой урожай. Так что положение оказалось суровым, и нужно было срочно искать источники снабжения зерном в недружественных странах — Франции и Нидерландах, которые занимали тогда территорию нынешнего Бенилюкса.

Такого плохого урожая, как в 1535 году, пе помнил никто. Говорили, что как после казни картезианцев зарядил дождь, так и лил не переставая. Бог наказывал народ за злодейства правителя. Правда, король повелел проповедникам говорить, что Бог просто испытывает избранный им народ, но людей не проведешь. Они твердили, что Господь посылает кару Генриху, потому что па этот раз тот зашел слишком далеко. После уборки полей оказалось, что амбары заполнены меньше чем наполовину, а значит, чтобы пережить зиму, зерна не хватит. Короля повсюду ругали и поносили, а па каждом престольном празднике и свадьбе пели грустные песни о его нечестивости, тирании и презренной жене.

Непрестанный дождь раздражал Генриха не меньше, чем его недовольных подданных. Он испортил ему летнюю охоту и заставлял проводить время с опостылевшей, нервозной женой. От этого портилось настроение. Когда любимый шут короля Уилл Coivfepc неудачно сострил насчет «грубиянки, вшивающейся во дворце со своим бастардом», имея в виду Анну и Елизавету, Генрих его чуть не убил. Сомерс убежал прочь и долго не показывался ему на глаза.

В это лето Генриху было о чем поразмышлять. Короля все больше и больше беспокоила нога, он начал полнеть, а недавно вот приговорил к смерти девятерых за то, что те не пошли против совести. Среди них и Томас Мор — один из немногих настоящих друзей, с которым в молодости Генрих был очень близок. Он всегда дивился уму этого человека и полностью полагался на его безошибочный здравый смысл. Или вот Анна, которая стала ворчливой, раздражительной и мстительной, а самое главное, так и не родила ему сына. Неплохо бы от нее избавиться, совсем неплохо. А что дальше? Вернуть Екатерину? Нет, этого делать нельзя никак, иначе над ним станут насмехаться в христианском мире все — от мелкого священника до королевского слуги. Вспомнив нового папу Павла III, Генрих нахмурился. Этот оказался куда хуже, чем Климеитий. Теперь у Генриха был очень серьезный и энергичный противник. После казни кардинала Фишера Павел пошел в наступление. Он написал европейским правителям письма, объявив о своем намерении лишить Генриха королевства, и просил помощи. Единственным оружием папы в этом было сотрудничество католических монархов, которое могло нанести Англии вред всевозможными способами. Но войну они вряд ли станут затевать. По мере того как тянулось дождливое лето, мысли Генриха тяготили его все больше.

И вот однажды вечером, когда стало совсем невмоготу, Генрих тихо выскользнул из дворца. Он слышал, что в одной из окрестных деревень должно было состояться какое-то представление на религиозные темы. Наверное, смелое, потому что лондонские цензоры туда еще не добрались. Генрих пристегнул двуручный меч и вскочил на быстрого коня. Первые двадцать миль он проскакал, но последние десять пришлось идти пешком, и он шагал, превозмогая боль в ноге и забыв о тяжести меча на бедре. Генрих шагал всю ночь и в деревню попал только к рассвету, но представление там еще продолжалось. Конечно, одет он был так, чтобы его нельзя было узнать, но когда увидел себя на сцене, открылся. Игравший его актер, «срубающий головы церковникам», привел короля в неописуемый восторг. Генрих снял маску, чтобы «самому позабавиться и подбодрить людей». Возможно, для многих в Европе английский король действительно был чудовищем, но для горстки протестантов, собравшихся там в ту летнюю ночь, он был героем.

ГЛАВА 14

О девы! Пусть служит примером для вас

Печальная доля моя

Другая пусть сердце свое не отдаст

Легко и беспечно, как я,

Иль боль обмана разделит со мной —

И, мне подобно, умрет молодой.

После казней 1535 года Мария поняла, что спастись не удастся. В ту неделю, когда казнили картезианцев, леди Шелтон «постоянно напоминала ей, уже, наверное, в сотый раз», что она всем мешает и давно приговорила себя к смерти. Слуга посла Шапюи, посетивший Марию в те дни, сообщил хозяину, что «леди Мария день и ночь думает о том, как бы сбежать, и ни о чем больше; и желание это у нее с каждым днем усиливается».

Мысль о бегстве Марии была не новой. Шапюи весь последний год обсуждал различные варианты мятежа против Генриха. При этом обязательно предполагалось похищение Марии и Екатерины. Их надлежало перевезти в безопасное место, где они должны были ждать развязки событий. Во время болезни Марии в феврале посол составлял очередной план ее бегства во Фландрию, исправляя его каждый раз в зависимости от изменяющихся обстоятельств. Пока что получалось так, что прежде чем план бегства Марии полностью созревал, кризис в ее положении ослаблялся, но никакой гарантии на будущее, разумеется, не было. Весной 1535 года Мария была в отчаянии. Она послала записку Шапюи «с настойчивой просьбой, вернее мольбой, обдумать вопрос (о ее бегстве), иначе она будет считать, что все потеряно, потому что ее определенно хотят убить». В этот период она жила в Элтеме, приходя в себя после тяжелой болезни. В середине апреля ей вновь стало плохо, но она, лежа больная в постели, говорила с посланцем Шапюи долго, настойчиво и с такой мукой, что это произвело на него огромное впечатление. В письме к первому министру Карла V, Граивеле, Шапюи писал: «Если бы я пересказал вам все ее слова, вы бы не смогли удержаться от слез и просили бы меня сжалиться над ней и советовать подчиниться тому плану, который я придумал».

На первый взгляд Элтем казался послу идеальным местом для бегства Марии. Замок располагался в сельском районе графства Кент, примерно в пяти милях от устья Темзы. Лучше не придумаешь: достаточно далеко от Лондона, от королевской стражи и прямо у реки. То есть до портов на берегу пролива можно будет добраться очень быстро. Мария сказала, что перелезть через стену ночью ей вряд ли удастся, но побег можно было бы организовать и в дневное время. По причине слабого здоровья Марии теперь было разрешено прогуливаться по саду и даже отправиться па соколиную охоту. Шапюи допускал, что она легко сможет отлучиться на прогулку — «чтобы развлечься» — неподалеку от Элтема. Здесь ее будут ожидать, посадят на коня и сопроводят к реке где-нибудь ниже Грейвсенда, где будет наготове весельная лодка, которая доставит Марию на борт испанского или фламандского корабля. Кораблей должно быть два. Один небольшой, но с пушками, чтобы отпугнуть преследователей, на нем всего через несколько часов Мария достигнет фламандских берегов. Конечно, при попутном ветре. Если же не повезет и ветер начнет относить их назад к берегу, сопровождающее судно задержит любой английский корабль, который пустится в погоню, на то время, пока не появится попутный ветер. Беглянку перевезут в Брюссель, где она станет дорогой гостьей при дворе своего кузена-императора, принцессой Марией в изгнании, законной наследницей английского престола.

Шапюи считал, что самое главное — добраться до пролива, а пересечь его будет уже нетрудно. По Темзе все время курсировали испанские и фламандские торговые суда, а неподалеку °т берега находились военные корабли империи. Он писал, что На небольшом расстоянии вниз по реке стоит крупный галион, а «несколько испанских кораблей» в любое время готовы принять Марию на борт. Насчет преследования тоже не стоит так уж беспокоиться. Нужно только миновать стражу замка, а дальше между Элтемом и побережьем ей будут оказывать дружескую помощь. Крестьяне, можно сказать, все поголовно были па ее стороне, а те, кого пошлют в погоню, тоже наверняка будут принцессе сочувствовать, Шашои был в этом уверен. «Они не станут торопиться, чтобы захватить Марию, а закроют на все глаза и благословят ее спасителей». С самой Марией, несмотря на то что она ослабела после болезни, должно быть все благополучно. Ее страстное желание бежать в сочетании с не раз доказанными «большой разумностью и мужеством» убедили Шашои, что свою роль она выполнит хорошо. «Конечно, это большой риск, — писал он, завершая план побега, — но зато какой нас ждет в конце триумф!»

Наиболее существенным в желании Марии бежать было тб, что, решившись на это, она в первый раз отошла от модели поведения Екатерины, которая поклялась никогда не уронить чести королевы, одновременно не противясь воле супруга и не покидая Англию. До последнего времени, то есть до 1535 года, Мария неоднократно заявляла о намерении во всем следовать примеру Екатерины, а та в своих письмах убеждала дочь ни в коем случае от этого не отказываться. И вот теперь, ничего не сказав Екатерине, Мария решила бежать. (То, что Екатерина ничего не знала о плане бегства, несомненно. В письме Генриху, написанном как раз в это время, Екатерина предлагала в залог свою собственную жизнь как гарантию того, что Мария не будет пытаться бежать, если король позволит ей переехать в Кимболтон.)

Легко предположить, что решение Марии было обусловлено простым желанием выжить, стремлением раз и навсегда избавиться от невыносимой обстановки. В конце концов она была в положении почти что узницы, под надзором безжалостных и враждебно настроенных людей. Ее здоровье, и без того слабое, подрывали постоянное нервное напряжение и страх перед возвратом болезни. К тому же у Марии было достаточно оснований опасаться Анны, по приказу которой ее в любой момент могли отравить, а отец, пославший на погибель невинных монахов, не так давно объявил ее своим злейитим врагом. Под таким давлением любой сломается и захочет бежать.

Но на решение Марии повлияла не слепая паника, пет. Это был хорошо продуманный, сознательный выбор. И этот выбор знаменовал собой отказ от многого, чему ее учили в детстве: быть беспомощной, не доверять своим суждениям, страшиться покинуть дом — и прежде всего — повиноваться отцу. Этот выбор шел вразрез с тем, что предлагали святые отцы церкви — молитвы, терпение и мученичество. Решение Марии противоречило героическому мазохизму матери. И разумеется, если бы это бегство удалось осуществить, оно бы явилось политическим событием, повлекшим за собой серьезные последствия.

Мария никогда не откажется от главного, что впитала в себя с детства, но отныне внутри ее будет существовать другая сила, побуждающая в кризисных ситуациях действовать мужественно и решительно, с тем чтобы выжить и исполнить главное предназначение, мысль о котором начала медленно формироваться в ее сознании.

* * *

Так получалось, что бегство приходилось со дня на день откладывать. Мария считала, что это по причине плохой организованности. Все необходимое для побега: корабли, матросы, вооруженные всадники — все это зависело от Шашои, а он в таких делах был не очень силен. Иное дело — дипломатические переговоры, приватные беседы в перерывах между заседаниями королевского Совета и тому подобное. К тому же прямого распоряжения организовать побег Марии от императора пока еще не поступало.

Тем временем напряжение нарастало. Кромвель открыто заявлял, что самим своим существованием Екатерина и Мария препятствуют установлению хороших отношений между Англией и империей. Он напоминал послу императора, что эти две женщины смертны, а потому остается надежда. Екатерина уже в возрасте и все время болеет — так что, наверное, долго не протянет, а если Марии будет суждено умереть, то это не так уж w плохо, поскольку в таком случае незамедлительно последует заключение дружественного союза между Генрихом и Карлом. Шашои хорошо понимал намеки Кромвеля и всячески пытался внушить первому министру, что если с Марией что-то случится, то ни о каком мирном договоре между императором и ее отцом не будет идти и речи. Но к лету намеки Кромвеля стали еще прозрачнее. Теперь он обвинял Екатерину и Марию во всех бедах короля. Сразу же, как только «Господь призовет их к себе», все сомнения в законности брака Генриха с Анной и прав их дочери на наследование престола рассеются. Разговоры стихнут, мятежники успокоятся, так же как и император.

Шашои надеялся, что жестокие нападки Кромвеля на Екатерину и Марию — всего лишь слова, хотя и не был в этом уверен. Он знал, что личной ненависти у Кромвеля к ним нет, он просто исполнял свою службу. А вот Анна — совсем другое дело. Когда Генрих приказал послать на эшафот Фишера и Мора, она громко заявила, что несправедливо одних казнить, а других миловать.

«Эти женщины королевских кровей, — говорила она, — намного худшие мятежницы и предательницы, чем все остальные». Особенно она ненавидела Марию, обвиняя королевскую дочь в том, что та «ведет войну» против отца и замышляет смерть самой Анны. «Если я не избавлюсь от нее первой, — настаивала королева, — она непременно расправится со мной. Но меня не проведешь, — добавляла Анна, — не она будет смеяться над моим гробом, а я посмеюсь над ее могилой».

Постепенно Анна превращала конфликт по поводу наследования престола в апокалиптическую битву, из которой живым может выйти только один. Говорят, что Генрих пытался ее успокоить, пообещав, что, пока жив, не позволит Марии выйти замуж. А без помощи мужа мятеж ей не организовать, так что для Анны и ее сына, которого король с нетерпением ждет, она не опасна.

Ведя борьбу с Екатериной и Марией, Анна все время помнила о главном. Необходимо произвести на свет сына, наследника престола, во что бы то ни стало! Генрих еще не забыл пророчества «кентской монахини» о том, что второй его брак проклят Богом. Теперь Анна где-то раскопала ясновидящего (разумеется, заплатив ему), чьи пророчества были в ее пользу. Этот "человек заявил, что ему во сне явилось откровение, в соответствии с которым Анна не может забеременеть, пока живы Екатерина и Мария. Фальшивого пророка вначале привели к Кромвелю, а затем к королю. Свидетельств того, что Генрих принял его слова близко к сердцу, не существует, но, разумеется, все это его обеспокоило и добавило раздражения.

Понимая, что Марию обязательно попытаются похитить (с ее помощью или насильно), он весь 1535 год был озабочен охраной дочери, и ему казалось, что похитителями должны быть не испанцы или фламандцы, а французы. Генрих полагался на взвешенную политику военного невмешательства Карла, которую тот пока менять не собирался, а вот французы могли соблазниться перспективой иметь у себя Марию в качестве заложницы. Дело было в том, что его дочь повсюду в Европе считали наследницей английского престола и обладание ею могло привести в действие некие дипломатические рычаги, в которых французы очень нуждались, чтобы восстановить свое сильно ослабленное влияние в Италии и во всей Европе. Мария была уже совершеннолетней, поэтому на ней могут быстро женить какого-нибудь принца крови, который вскоре соберет армию и под флагом жены ринется на завоевание Англии. При этом поддержка мятежных лордов ему обеспечена, так же как и недовольных придворных, которые уже несколько лет надеются именно на такое развитие событий.

По этой причине Генрих приказал усилить охрану резиденции Марии и распорядился, чтобы никто рядом с ней не появлялся, кроме свиты и известных гостей, таких, как люди Щапюи. В каждый морской порт, находящийся примерно в сутках пути от ее резиденции, были посланы вооруженные стражники с приказом проверять личность всех девушек, поднимающихся на борт иностранных судов. Когда Шапюи сказал Кромвелю, что должен поехать во Фландрию по личным делам, первый министр побледнел, думая, что это связано с побегом злосчастной дочери короля.

Должно быть, теперь появились определенные причины для оптимизма, поскольку, несмотря на предосторожности Генриха, Мария написала кузине Марии, регентше Нидерландов, что недавно услышала об «эффективном средстве, которое может быть найдено от этих неприятностей». Замечание довольно туманное, но тон письма был явно оптимистическим, несмотря на мрачную концовку. Перед тем как подписаться, Мария вставила, что письмо «написано 12 августа, в спешке и страхе». Должно быть, в предыдущем письме регентша передала Марии какие-то хорошие известия, к тому же от посла Мария знала, что во всех храмах Испании служат молебны во здравие ее. и ее матери.

Впрочем, осенью Мария пала духом, потому что вновь заболела. В сентябре к пей были приглашены лекари, чтобы лечить «воспаление» в голове. Они рекомендовали ей немедленно переехать «в какое-нибудь место, где она может иметь отдых и приятное времяпрепровождение». Мария все время боялась, что ее отравят, и потому «ко всем лекарствам питала отвращение» и вообще стала трудной пациенткой. В следующем месяце она снова заболела, и леди Шелтоп ие звала лекарей целых двенадцать дней, вероятно, надеясь, что на этот раз выжить у Марии жизненных сил ие хватит.

Когда Мария почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы написать письмо Шапюи, то в нем уже не было того оптимизма, что она обнаруживала летом. Ей хотелось написать императору, но она призналась послу, что «боится, как бы те, кто за ней постоянно наблюдает, это письмо ие перехватили». Мария просила Шапюи отправить в Брюссель личного посланца, чтобы все рассказать Карлу. Видимо, ей казалось, что послания Шапюи чересчур бесстрастные, а чтобы смягчить сердце императора, необходимо красочно описать страдания ее и матери. «Несомненно, — писала она, — Его Величество тогда бы увидел, что спасение родственниц, которые влачат здесь жалкое существование, было бы деянием, ценимым более высоко в глазах Господа и не менее славным, чем завоева» ние Туниса, которым Его Величество сейчас занимается». «Даже покорение всей Африки, — добавила она с пафосом, — не может принести Его Величеству большей чести».

В момент написания письма Мария не могла знать, что уже через несколько недель ее мольбу о помощи император воспримет серьезно. Правда, к действиям Карла подвигнет не жалобное послание кузины, а огорчительные новости из Лондона относительно намерений короля. Гертруда Блаунт, маркиза Эксетер, последовательная сторонница Екатерины и ее дочери, услышала от одного из высокопоставленных придворных, что в начале ноября Генрих собрал своих ближайших советников и заявил им о своем решении предать Екатерину и Марию смерти. Он, видите ли, не может больше переносить «страх и состояние неопределенности», в которые они его повергают, и потому на ближайшей сессии парламента их непременно следует осудить. Маркиза написала об этом Шапюи, добавив, что король тверд в своем намерении и очень зол. «Он несколько раз настойчиво повторил, что больше ждать не намерен», — писала она. Слушая Генриха, советники могли вспомнить реплику, которую он бросил относительно Марии месяц назад. Тогда в ответ на чье-то замечание о том, насколько она одинока, король раздраженно проворчал, что скоро «ей вообще не потребуется никакое общество… и давно уже пора показать па ее примере, что в королевстве никому не дозволено нарушать законы».

«В первый год правления мне предсказали, — продолжил он, — что сначала я буду кротким, как овца, а затем стану свирепее льва. Так вот, это время пришло».

Генрих неистовствовал три недели, и маркиза отправилась к Шапюи, чтобы лично подтвердить настоятельность своих посланий. Посол сообщил императору, что она явилась к нему тайком, переодетой, и, конечно, сильно рисковала. Гертруда Блаунт принесла свежие свидетельства решимости Генриха довести дело до конца.

«Король обратил внимание, — сказала она, — что его решимость избавиться от бывшей жены и дочери печалит некоторых приближенных — иные даже заплакали, так это разозлило его еще сильнее. Он заявил, что слезами „го не проймешь и что для него лучше потерять корону, чем изменить решение“.

«Рассказанное настолько чудовищно, — написал Шапюи императору после встречи с маркизой, — что в это невозможно даже поверить, по тем не менее леди Блаунт настаивает: король выразился именно так». Сочувствующие Екатерине и Марии придворные полагали, что казни, которые продолжались уже не один месяц, настолько ожесточили сердце Генриха, что теперь ему ничего не стоит приговорить к смерти бывшую жену и дочь. Кроме того, его мучило еще одно обстоятельство. Анна была беременна, поэтому гораздо лучше, если эти две женщины уйдут из жизни. Особенно если родится мальчик. Возможно, в душу Генриха запало пророчество ясновидца Анны, что, пока существуют Екатерина и Мария, у его ребенка нет никаких шансов выжить.

Какими бы мотивами Генрих ни руководствовался, выступая перед советниками, его слова убедили Шапюи и даже самого императора, что если Екатерину с Марией вообще сле-Дует спасать, то незамедлительно. В декабре император дела-ет первый шаг — обещает мятежным английским лордам Долгожданную поддержку, а затем составляет план бегства Марии. Причем цель — не просто спасти ее от неминуемой казни. Она должна будет стать символом широкомасштабного мятежа. Как только мятежники захватят власть, Мария взойдет на престол и станет править, советуясь с матерью и под наблюдением кузена-императора. Затем ей подберут подходящего мужа, и Англия навсегда перейдет под власть Габсбургов, а разрыв с папой и церковные реформы будут аннулированы.

Выполнение этого дерзкого плана император поручил своему генерал-капитану в Нидерландах графу де Релу, приказав послать в Англию самого надежного человека, которого только можно найти, чтобы тот подготовил побег Марии во Фландрию. Она будет находиться там, рядом с Карлом, пока северные лорды не подготовятся к восстанию. Как только начнутся сражения, ее тут же возвратят в Англию, чтобы возвести на престол. Если Мария станет выражать какие-то сомнения по поводу справедливости этих действий, ее следует убедить, показав вердикт папы, где тот предает Генриха анафеме, отказывает ему в праве быть королем и объявляет отщепенцем в христианском обществе. Отобрать престол у монарха, отлученного от церкви, — деяние весьма достойное, и если Мария не сделает этого, то рано или поздно английский престол займет какой-нибудь иностранный принц.

Человек императора прибыл в Англию в первые дни нового, 1536 года. Он получил от Шапюи все необходимые сведения, а затем наметил план действий. Марию следует перевезти во Фландрию в феврале, мятеж должен разразиться в марте или апреле. К 1 мая Англия будет в руках императора.

* * *

Разумеется, в конце 1535 года Екатерина ничего не знала о готовящемся восстании, но тревожность политической ситуации, видимо, ощущала. Она писала папе, умоляя его не забывать о Генрихе и Марии, говоря об Англии как о стране «потерянных дупки мучающихся святых». «Конец безбожной тирании, — говорилось в письме, — может быть положен только в том случае, если Ваше Святейшество вмешается и спасет заблудших, отбившихся от стада, как овцы без пастуха». «Мы ждем избавления, — заключала Екатерина, — ниспосланного Господом и Вашим Святейшеством. И прийти оно должно как можно скорее, иначе время будет упущено!» Как видим, Екатерина продолжала бороться с несправедливостью, но делала это скорее по инерции, постепенно сдавая позиции под гнетом постоянных душевных страданий. Жила она в небольшой комнате, из окна которой открывался безотрадный вид па крепостной ров, наполненный протухшей водой, и запущенный охотничий парк Кимболтона. Окружали ее три фрейлины, полдюжины горничных и несколько преданных испанцев, присматривающих за всем хозяйством: лекарь, аптекарь, исповедник и камергер. Всех остальных она вполне справедливо считала тюремщиками и по — возможности избегала встреч с ними. Люди, которых Генрих назначил следить за Кимболтоиом — сэр Эдвард Бедингфилд и сэр Эдвард Чемберлен, — также старались держаться на расстоянии, а большинство стражников, охраняющих ворота и сад, вообще никогда королеву-узницу не видели.

Но именно такие условия существования помогали Екатерине сохранить определенный уровень достоинства. В конце 1535 года она заболела, как вскоре выяснилось, неизлечимо. Больше всего ее удручало, что она каким-то образом несет ответственность за те испытания, что выпали на долю Англии в последние восемь лет. Екатерина пыталась жить в согласии со своей совестью, которая не позволяла ей примириться с потерей звания королевы. Но ведь она всего лишь человек, которому свойственно ошибаться! А может быть, она неправильно поняла высокую правду жизни и, настаивая на своих правах, вынудила Генриха отлучить Англию от римской церкви и насадить протестантскую ересь? А что, если, поступая, как ей казалось, правильно, она совершила непоправимую ошибку? Екатерина вспоминала гибель своих любимых приверженцев, Фишера и Мора, а также невинных монахов, которые разделяли ее взгляды на «Акт о наследовании», и мучилась еще больше. Может быть, следовало уступить требованиям короля и отказаться от претензий на королевский титул? Может быть, ей следовало удалиться в монастырь, и от этого было бы больше добра и для нее, и для Других, кто страдал и еще будет страдать?

В долгие месяцы одиночества Екатерину одолевали и другие печали. Например, в прошлом ее семьи был один неприятный момент, от которого ее совесть страдала уже более тридцати лет. Во время переговоров о ее браке с принцем Артуром отец заметил, что права наследования у Артура не безупречны. Династия Тюдоров правила в Англии менее двадцати лет, и на престол мог претендовать представитель Плантагенетов (Эдуард, граф Уорик, сын Джорджа, брата Эдуарда IV), чья родословная вполне могла обеспечить соперничество с наследником Генриха VII. Фердинанд Арагонский сказал об этом Генриху, и тот поторопился с уничтожением графа, после чего переговоры о браке успешно завершились. Наверное, английский король убил бы несчастного Уорика в любом случае, даже без напоминания Фердинанда, но Екатерине до конца жизни казалось, что по вине отца на ее совести кровь графа, и она часто говорила родственникам Плантагенетов — главным образом графине Солсбери и ее сыну Реджинальду Поулу, — что ее несчастья есть Божье наказание за грех отца. Эта вина мучила ее наряду с травмой, нанесенной разводом, и пятилетней разлукой с дочерью. В конце жизни Екатерина пришла к выводу, что с самого начала была обречена на трагическое существование. О состоянии ее души свидетельствует то, как она иногда подписывала свои письма: «KATARINA SIN VENTURA REGINA» — «Екатерина — несчастная королева».

30 декабря к ней в Кимболтон приехал Шашои. Екатерина была больна уже почти месяц, и Генрих дал разрешение, чтобы ее перевезли в менее тяжелые условия. Посол принес эту добрую весть и пребывал в хорошем настроении. В следующем месяце должны были произойти важные события. Конечно, говорить об этом он Екатерине не мог, но во время пребывания в Кимболтоне всячески ее ободрял. На людях они обменивались заготовленными заранее формальными репликами. В день приезда вместе с Шапюи в комнату Екатерины были приглашены Бедингфилд и Чемберлен, с которыми она не виделась больше года, а также «приближенный Кромвеля» — соглядатай, посланный записывать все, что скажет и сделает посол во время своего визита.

После обязательных заявлений о неизменности статуса Екатерины, ее могущественных родственниках, насущной необходимости «союза и мира в христианском обществе» и прочего посторонние удалились, и их разговор стал более доверительным. Шапюи пробыл в Кимболтоне четыре дня, каждый день проводя несколько часов у постели больной, отвечая па вопросы о здоровье Генриха, его отношениях с другими правителями, здоровье Марии и о новой резиденции, куда Екатерину перевезут, как только она поправится настолько, что сможет перенести дорогу. Они сетовали на то, что до сих пор никто так и не выступил ни в ее защиту, ни по поводу ереси, которая укоренилась в Англии после разрыва Генриха с Римом из-за развода. Шашои успокаивал Екатерину, обращая внимание на то, что, по слухам, папа полон решимости обеспечить выполнение своего вердикта о лишении Генриха права на престол и оказывает давление на Францию, чтобы та отказалась от любого сотрудничества с Англией. Относительно распространения протестантской доктрины посол напомнил Екатерине, что Бог всегда использует подобное оружие, чтобы ободрить праведников и смутить нечестивцев, и что она никоим образом не ответственна за заблуждения тех немногих, на которых это Божье оружие устремлено.

Само присутствие Шапюи, звук его голоса не меньше, чем слова, служили огромным утешением для прикованной к постели женщины. Все это происходило на Рождество, поэтому были подарки, и в ее апартаментах царило некоторое оживление. Посла сопровождал один дворянин, большой весельчак. Его шутки смешили Екатерину, она много смеялась, особенно в вечер накануне отъезда свиты Шашои из Кимболтона. Всем показалось, что ей значительно полегчало, и лекарь сказал Шапюи, что тот может спокойно уезжать.

«Если состояние королевы ухудшится, — добавил он, — я немедленно дам вам знать».

Но вызвать посла еще раз не удалось. 7 января, на следующий день после праздника Трех королей, Екатерина почувствовала, что умирает. Она выслушала мессу и провела утро в молитвах, сделав перерыв, только чтобы продиктовать короткое завещание и для того, чтобы написать Генриху. Своим приближенным она оставила небольшую сумму денег — все, что имела, — умоляя короля дополнить ее скромное наследство. Екатерина просила также, чтобы кто-нибудь ради нее совершил паломничество в Уолсингем, подавая по пути ми-лостышо пищим. Она хотела, чтобы, кроме ежедневных молитв, которые должны будут возноситься в каждом приходе Испании, во спасение ее души прослужили также и мессу. Дочери умирающая королева оставила меха и золотое ожерелье, которое входило в приданое, когда она невестой приехала из Гранады.

Ее последнее послание Генриху наполнено любовью. Напоминать о своем законном титуле и долгом конфликте, который сделал их чужими, нужды больше не было. Она простила ему все и надеялась, что он позаботится о спасении своей души. Настоятельно просила быть хорошим отцом Марии[22]. «Прощаясь с жизнью, — говорила она в конце письма, — я клянусь, что мои очи желают вас, как и раньше, превыше всего». Потом она долго молилась за него и Марию, а к полудню умерла.

Сразу же возникло подозрение, что Екатерину отравили. Предположение, что ей дали «простой и чистый яд», лекарь отверг, потому что это было бы слишком очевидно. Но он допустил, что ей могли подсыпать в уэльское пиво, которое она пила как раз накануне последней болезни, «медленный и тонкий яд». Так или иначе, но повсеместно распространились упорные слухи об отравлении. Говорили, что яд этот привез из Италии брат папского протоиотария. Очень сильный, смертельный яд, и его действие якобы обнаружил прозектор, производивший вскрытие тела Екатерины в Кимболтоне. Он засвидетельствовал, что сердце усопшей королевы находилось «в ужасном состоянии… все черное, и оно не стало чистым даже после омовения в трех водах». Еще он обнаружил у нее раковую опухоль также черного цвета, которая показалась лекарю, прочитавшему отчет прозектора, явным результатом действия медленного яда. Но, как ни странно, никто из приверженцев Екатерины не выразил желания отомстить за злодейство, потому что в конце концов все пришли к выводу, что пожилая женщина, которую они любили, просто умерла от горя.

ГЛАВА 15

Простите, счастье и покой!

Радость моя, прости!

Отныне лишь горе будет со мной

На жизни печальном пути!

Спустя четыре дня после кончины Екатерины в апартаменты Марии вошла леди Шелтон и «совсем бесцеремонно, без какой-нибудь подготовки» сообщила, что ее мать умерла. При дворе говорили, что Генрих собирается навестить дочь лично или прислать кого-нибудь из своих видных придворных, но он не сделал ни того ни другого. Ша-пюи, зная, как Мария «любила и боготворила[23], возможно больше, чем любая дочь свою мать», боялся, что весть о смерти Екатерины может оказаться для Марии чрезмерно тяжелым ударом, который она окажется не в состоянии вынести. Как Мария восприняла эту весть, не знал никто, кроме леди Шелтон, но известно, что к вечеру этого дня она была достаточно спокойна, чтобы пригласить к себе лекаря и аптекаря Екатерины. Король вначале отказал, заявив, что если она занемогла, то это просто «естественная скорбь» и ничего более, но затем по настоянию Шапюи смилостивился. Мария хотела видеть их не для лечения, а чтобы они рассказали о последних часах Екатерины, о том, как она умерла. Конечно, ей также хотелось знать определенно насчет яда, и лекарь подтвердил подозрения.

Следующие несколько недель Мария провела, запершись в своей комнате, одетая в черные траурные одежды и вуат за написанием бесконечных писем. Шапюи удалось передать через одну из камеристок ободряющую записку, и Мария ответила на нее красноречиво и без горечи. Посол убеждал ее быть смелой и настойчивой, какой всегда была Екатерина. Мария писала в ответ, что будет пытаться, но одновременно готовить себя к любым изменениям в своем положении, которые могут произойти. Она смотрела в окно на унылый зимний пейзаж и понимала, что в Англии ничего хорошего ее не ждет. Нужно бежать! Она получила письма от родственников (императора и его сестры), с которыми была знакома только по переписке. Они были адресованы Екатерине, но прибыли слишком поздно. Мария хранила их теперь как сокровище вместе с маленьким золотым крестиком, который перед смертью завещала ей мать.

Эта воля покойной была уважена, однако все завещание Екатерины практически выполнено не было. Она хотела быть похороненной в монастыре ордена францисканцев (самого строгого толка), но, поскольку несколько лет назад орден был запрещен, этого не произошло. Что касается ее наследства, то им занимался сам Генрих. Екатерина завещала что-то передать Марии, а что-то церкви, и ему хотелось посмотреть, нет ли среди этих вещей чего-нибудь ценного. Особенно его интересовали меха. Говорят, что он даже не хотел передавать Марии золотой крестик, который так много для нее значил. Затем король приказал одному из придворных составить подробную опись украшений и предметов одежды Екатерины, которыми она владела, будучи королевой. Когда началось ее изгнание, все эти вещи были собраны в лондонском замке Бейнард. Там стояли ее кровати с драпировками и диванными подушками, вышитыми руками испанских и английских фрейлин, а также расписные столы и жаровня с портретом ее и Генриха и их общей монограммой. Все было в сохранности, даже блузки, которые она носила после родов, а также драпировки для детской комнаты и маленькая колыбелька, украшенная золотой парчой и малиновым бархатом. Из всего этого бывшего имущества Екатерины Генриха заинтересовали только шахматы слоновой кости и обтянутая черным бархатом конторка для письма. Он взял их себе. А Анна прихватила сундучок для хранения денег, скамеечку из слоновой кости и великолепный рог для вина с античными фигурами.

Мария с горечью узнала, что, получив известие о смерти Екатерины, Генрих немедленно устроил во дворце демонстративное веселье, в основном рассчитанное па то, чтобы произвести впечатление на иностранных послов. Говорят, что, когда Генриху доложили о смерти бывшей жены, он воскликнул: «Слава Богу, теперь нам не угрожает война!» — и приказал готовить праздничные представления и рыцарские турниры в честь спасения Англии. На следующий день он нарядился в самые роскошные праздничные одежды и явился к придворным весь в желтом — от камзола, отороченного белым мехом, до чулок. На голове красовалась желтая шляпа. На мессу он отправился под громкие фанфары, с Елизаветой на руках и затем, после ужина, «вне себя от радости» танцевал с придворными дамами. Закончив танцевать, он выехал на турнирную арену и сломал дюжину копий с энергией, которой не видели у него уже много лет. Анна, получив известие о смерти своей давней соперницы, тоже была счастлива и милостиво одарила гонца, но каким-то образом эта весть ее, кажется, встревожила, и в празднествах в Гринвиче королева участия не принимала.

В депеше императору Шапюи подробно описал последние дни Екатерины. Император оделся в черное и плакал, говоря, что до сих пор не может понять, как это Генрих ради шлюхи мог оставить «такую мудрую, добродетельную и святую жену». Затем он вместе со своим восемнадцатилетним наследником, Филиппом, прослушал мессу в память Екатерины и объявил всем послам при своем дворе, что считает ее святой. Однако при всем при том какой-либо враждебности по отношению к Генриху император не выразил. Через несколько месяцев он пригласил к себе английских дипломатов и заявил, что пора восстановить добрые отношения. Они с ним, разумеется, согласились. Карл сказал, что теперь, когда перестала существовать проблема, связанная с Екатериной, почему бы не возобновить старую дружбу Габсбургов с Тюдорами. Слова императора указывали на то, какое незначительное место в его стратегических планах занимала Мария. Да, она могла быть полезной при переговорах о браке или как претендентка "а престол, во имя которой можно было поднять восстание, но Карл не желал разрывать отношения с Англией только из-за того, что Марию лишили прав наследования или с ней плохо обращаются. Екатерина — другое дело. Она действителыю играла существенную роль в европейской дипломатии. Но теперь ее не стало.

Умершую в святости Екатерину похоронили как принцессу, точнее, как вдовствующую принцессу. Сохранилось описание ее похорон, где ее называли «высокочтимой и благородной Принцессой и Леди Екатериной, Дочерью величественного Принца Фердинанда, затем Короля Кастилии, потом Супругой благородного и высокочтимого принца Артура, Брата нашего Повелителя, Лорда Короля Генриха Восьмого». После того как ее тело было «высушено, тщательно обернуто, проспиртовано и пересыпано душистыми веществами», его на несколько дней поместили под королевским балдахином, а затем закрыли в свинцовом гробу, который поставили перед алтарем в «светлой часовне», в центре круга, образованного десятками канделябров с горящими восковыми свечами. У гроба были повешены четыре пурпурных знамени с гербами Англии и Испании и четыре больших золотых штандарта с изображениями Троицы, Богородицы, Святой Екатерины и Святого Георгия. При этом везде герб Англии был оставлен иепозолоченпым, а венчающая его корона имела разрыв — как у принцессы, а не как у королевы.

Похороны состоялись спустя более чем две педели. За это время были пошиты новые траурные одеяния. Медленным шагом похоронная процессия двинулась к аббатству Солтри. Непосредственно за катафалком следовала «главная скорбящая», Элеонора, племянница Екатерины, дочь Марии Тюдор и Чарльза Брэндона, с шестнадцатью придворными дамами и пятнадцатью камеристками Екатерины. В аббатстве гроб был оставлен на ночь еще в одной «светлой часовне». На следующий день к процессии присоединились сорок восемь нищих в черных рубищах с капюшонами и большими факелами в руках. Катафалк направился к месту погребения Екатерины, бенедиктинскому аббатству Питерборо. Здесь, окруженная тысячами свечей и флагами всех правящих домов, с которыми она состояла в родстве — Испании, Арагона, Сицилии, Португалии и «Священной Римской империи», — а также гербами Ланкастеров и белым орнаментированным щитом принца Артура, Екатерина нашла свой последний приют. На нескольких вымпелах был изображен ее символ, плод граната, а вокруг на стенах крупными золотыми буквами был начертан ее девиз «Humble et loyale»[24].

Прославить ее смирение и преданность Генрих еще мог позволить, по не последовательность в убеждениях, которые Екатерина сохраняла всю жизнь. На ее погребальной мессе было сказано много плохого о папе и о том, что брак Екатерины с Генрихом был незаконный, а епископу, который вел службу, предписали солгать, что на смертном одре Екатерина наконец призналась, что никогда не была законной королевой Англии. Воля короля была исполнена, но в это мало кто поверил. Скорбящие по пей знали, что это неправда, и шестьсот нищенок, которым были розданы черные одеяния, чтобы те оплакивали Екатерину, тайком в своих молитвах именовали ее не принцессой, а королевой Екатериной, даже когда гроб был поставлен на нижнюю ступеньку высокого алтаря, то есть место, недостойное ее положения.

Мария сочла организацию похорон бесчестьем и посоветовала Шашои не принимать в них участия. Кроме гофмейстера Гилфорда, большого врага Анны, все остальные придворные благоразумно от присутствия на похоронах воздержались. Генрих, кажется, вообще не высказался по этому поводу. Разве что пожаловался насчет стоимости мемориала, который был воздвигнут в честь Екатерины в соборе Святого Павла. Меньше всего его сейчас волновали похороны бывшей жены, потому что все мысли были заняты тем, как избавиться от ее преемницы. Анна его опять разочаровала — у нее случился выкидыш, причем в день похорон Екатерины. Повитухи, которые осмотрели крошечный плод, сказали, что то был мальчик. Получив такую весть, Генрих «сильно опечалился» и был довольно груб со своей страдающей женой. Выкидыш подтвердил давно распространявшиеся слухи, что после рождения Елизаветы Анна не сможет больше выносить пи одного ребенка.

Пытаясь оправдать несчастье, Анна говорила, что потеряла ребенка из-за сильных переживаний о короле. Дело в том, что несколькими днями ранее во время рыцарского поединка в Гринвиче Генрих неудачно упал вместе со своим большим боевым конем. Когда конь со всадником внезапно рухнул на землю, присутствующим показалось, что король мертв. Но через несколько минут конюхи определили, что он дышит. Генрих не приходил в сознание больше двух часов, а когда наконец открыл глаза, увидел рядом е собой священников, з-за спин которых виднелись испуганные лица придворных.

Анне о случившемся сообщили только после того, как король окончательно пришел в себя, но она настаивала, что сразу же после этого у нее случился выкидыш, и воспользовалась случаем обвинить Норфолка, что тот сказал ей о происшедшем «слишком неожиданно». Впрочем, своим камеристкам она говорила иначе.

«Не надо плакать, — произнесла она спокойным тоном, — это к лучшему. Теперь я смогу поскорее зачать другое дитя». А затем, помолчав, добавила, что поскольку первая жена короля умерла, то следующий ее ребенок будет определенно законным.

По-видимому, Анна полагала, что у нее есть какие-то основания на это надеяться, однако Генрих думал совсем иначе. Он неожиданно понял, что все это, включая и выкидыш, результат действия злых сил. Гертруда Блаунт рассказала Шапюи о разговоре короля с одним из его доверенных приближенных, в котором Генрих «в большом откровении, как если бы это была исповедь», сообщил о своем открытии. Он наконец понял, что женился на Анне против воли, то есть она соблазнила его с помощью бесовской силы. А сыновья не рождаются, потому что на этом браке лежит проклятие, и потому он должен быть признан недействительным. Генрих признался, что в глубине души уже считает себя вправе взять другую жену.

Все, включая и Анну, знали, кого он имеет в виду. Бледная, застенчивая Джейн Сеймур была прямой противоположностью Анне во всех отношениях. Генрих уже много месяцев оказывал ей всяческие знаки внимания и дарил «очень богатые подарки». В жалком усилии вернуть привязанность супруга Анна сказала, что «ее сердце разрывается, когда она видит, что король любит другую», но это не подействовало. В последнее время король с ней почти не разговаривал, а большую часть времени проводил в апартаментах дворца Эдуарда Сеймура, где встречался с Джейн в присутствии ее брата, как того требовал этикет.

Выкидыш, случившийся у Анны, а затем немилость к ней короля огорчили многих ее приверженцев, но, наверное, больше всего леди Шелтон. Та сразу же сообразила, что если Мария узнает о положении Анны, то сразу же выйдет из-под контроля, и послала свою дочь вместе с племянницей разузнать у кого-нибудь, кто пользуется доверием Марии — возможно, у Гертруды Блаунт, — что дочери короля конкретно известно о ситуации при дворе. Если она слышала о потере ребенка, это очень плохо, но «остального лучше бы ей вообще не знать». К этому времени отношения леди Шелтон и Марии слегка изменились частично благодаря щедрым взяткам Шапюи. Теперь тетка Анны позволяла его слугам видеть Марию, когда они захотят, даже без специального разрешения, скрепленного подписью короля. Появились и другие признаки того, что ее ледяная суровость немного оттаяла. Своим положением при дворе леди Шелтон была обязана Анне, но если время Анны миновало, ей понадобится другой покровитель. Шли разговоры, что Мария может быть восстановлена чуть ли не в прежнем положении и что король может даже пожелать наказать тех, кто в прошлом плохо с ней обращался. И леди Шелтон изо всех сил пыталась теперь предохранить себя от возможных неприятностей.

Через Шапюи Марии также было известно о разговорах по поводу «расширения ее свиты и возвышения положения». Ей даже показалось, что отношение отца стало почти доброжелательным. Он послал ей сто крон, чтобы она могла сделать пожертвования, и возвратил золотой крест Екатерины, убедив себя, что он не имеет никакой ценности, кроме исторической, потому что, по слухам, в нем находились частицы подлинного распятия Христа. Но у Марии не было желания ждать изменения судьбы в лучшую сторону, которое могло в будущем наступить. Как и Шапюи, она боялась, «что под медом прячется жало скорпиона», и после смерти Екатерины ее стремление сбежать только усилилось. Посланник императора времени даром не терял — у пего уже был готов план, чтобы доставить Марию в целости и сохранности на побережье. В тот период, когда прорабатывались детали этого плана, ей пришлось неожиданно переехать в Хансдон, в графстве Хартфордшир, и весь проект пришлось создавать заново.

С точки зрения побега Хансдон был очень неудобным местом. До Грейвсенда, откуда Мария должна была отправиться во Фландрию, было сорок миль, которые следовало преодолеть верхом. Это требовало нескольких смен лошадей, а следовательно, большего количества людей, участвующих в побеге. Кроме того, маршрут проходил через несколько крупных деревень, где местная стража могла проявить бдительность. Даже если Марию станут охранять менее строго, чем прежде, все равно риск разоблачения чрезвычайно велик. Добравшись до реки, возможно, придется ждать прилива, а это еще сутки. Мария считала, что если подсыплет снотворное зелье в питье фрейлинам, то сможет свободно выйти из дома, но нужно быть осторожной у окна леди Шелтои. Лишь бы добраться до сада, а там уже нетрудно открыть ворота — или сломать, если понадобится, — за которыми ее будут ждать всадники.

Шапюи счел проект слишком рискованным и рекомендовал подождать до Пасхи. Вполне вероятно, что после праздников Марию перевезут в какое-нибудь другое место. Кроме того, ожидалось, что в апреле король уедет из Лондона, а это увеличивало шансы на успех. Шапюи убеждал Марию продолжать свое полузатворничество, находясь в трауре, а если начнут появляться королевские посланцы, умолять их оставить ее с миром, чтобы она могла тихо скорбеть. Если те начнут донимать, он предлагал ей сообщить им, что после достижения полного совершеннолетия она намеревается удалиться в монастырь. По расчетам посла, это заявление должно было их слегка ошеломить, поэтому на какое-то время ее могут оставить в покое, и, значит, появится возможность к весне основательно подготовиться к побегу.

* * *

Правление королевы Анны трагически завершилось как раз в то время, когда был окончательно разработан новый план побега. Весь апрель Генрих активно искал способы избавиться от надоевшей жены, надеясь, что его законники отыщут какое-нибудь скрытое обстоятельство, которое было не учтено при заключении брака, или неправильное соблюдение обряда. В общем, он хотел, чтобы они нашли любую зацепку, которая позволила бы считать этот брак недействительным. Придворные сразу же почуяли перемену в настроении короля и мигом переметнулись от Болейнов к Сеймурам, а про Болей-нов начали рассказывать такое, что те вообще перестали с кем-либо общаться. Знаменательным было также и то, что Генрих в конце апреля не пожаловал Джорджу Болейну членство в ордене Подвязки. Быть рыцарем ордена Подвязки — большая честь, которую оказывали очень немногим, и нового рыцаря избирали только тогда, когда умирал один из старых членов. Место освободилось после смерти почтенного престарелого лорда Абергавеина, и Анна сильно желала, чтобы был избран ее брат. Однако Генрих отдал его своему главному оруженосцу, Николасу Кэрыо, который в последнее время открыто и демонстративно поносил Болейнов и был в дружеских отношениях с Джейн Сеймур.

Примерно в это же время Кэрыо и некоторые другие приближенные короля послали весточку Марии, в которой советовали ей укрепиться духом и уверяли, что скоро всем Болейнам «добавят в вино воды» и они познают унижение. Джеффри Поул, младший сын графини Солсбери и страстный противник Анны и ее родственников, повсюду говорил, что Генрих просил епископа Лондона найти какие-нибудь основания, которые позволили бы ему отказаться от жены. То, что Анну обязательно «распрягут» — так жестоко выражались придворные — и ее место займет «другая кобыла», это сомнений уже ни у кого не вызывало. Не ясно было только, когда это случится.

Начиная с января Анна чувствовала себя хуже некуда. Кругом ходили сплетни насчет Генриха и Джейн. Король давно уже, не стесняясь жены, демонстративно встречался с новой возлюбленной. Королеве пришлось терпеть презрительные усмешки и глумление тех, над которыми она так долго и с таким удовольствием насмехалась. Теперь же они смеялись ей прямо в лицо. В последнее время Анна часто вспоминала давнишнее пророчество, согласно которому английская королева должна быть похоронена заживо. Когда у нее только начинался роман с Генрихом, она решила, что королева эта Екатерина, но теперь с ужасом понимала, что речь в этом пророчестве, видимо, шла о ней самой. В начале 1536 года в ее спальне внезапно вспыхнул пожар, она тогда жутко перепугалась. Потом все ждала, когда же наконец Генрих избавится от Екатерины, но известие о смерти соперницы спокойствия Анне не принесло. Живя в постоянном страхе за свою жизнь, она пришла к убеждению, что между ее смертью и смертью Екатерины существует какая-то мистическая связь. Поэтому, услышав, что бывшая королева наконец отошла в мир иной, Анна начала думать о своем конце.

Формальных зацепок, ставящих иод сомнение законность °рака, Генриху найти так и не удалось. Тогда он решил избавиться от Анны другим способом, обвинив ее в совершении государственного преступления. Например, супружеская не-верность королевы — чем не преступление. Король приказал Кромвелю, Норфолку и еще нескольким приближенным расследовать, что собой представляет, как теперь бы выразились, «моральный облик королевы», и те постарались на славу. Они обнаружили такое, что убедило в вине Анны двадцать шесть пэров, которые 15 мая анонимно выступили против нее на суде. Оказывается, у королевы было полно любовных связей, и по крайней мере с одним из своих любовников она замышляла убийство короля. Анне предъявили конкретные обвинения в том, что она изменила Генриху с тремя придворными (Генри Норрисом, Фраисисом Уэстопом и Уильямом Брир-тоном), а также с музыкантом по имени Марк Смитоп; что она совершила инцест со своим братом Джорджем, а с Норрисом они обменялись клятвами пожениться после смерти Генриха. Обвинители сочли это убедительным доказательством заговора с целью погубить короля. Далее следовали менее тяжкие обвинения. Например, обнаружилось, что Анна и Норрис обменялись поздравлениями якобы после успешного отравления Екатерины; обнаружилось также, что она давала деньги Уэстону (в чем призналась); что смеялась над нарядами Генриха и им самим; что вместе со своим братом издевалась над балладами, сочиненными королем; и «различными способами показывала, что король ей надоел и она его больше не любит».

Самым удивительным было, что Анне и ее «сообщникам» совершенно серьезно инкриминировались деяния, которые уже давно являлись достоянием ходивших при дворе сплетен. Например, Джорджа Болейиа обвиняли в том, что он «распространял слухи, которые ставили под сомнение вопрос, является ли король отцом дочери его сестры». Иными словами, брата Анны обвиняли в том, что он будто бы говорил, что та прижила Елизавету не от Генриха, а от кого-то другого. Это обвинение было странным хотя бы потому, что, согласно следующим пунктам обвинительного заключения, отцом Елизаветы должен был являться именно сам Джордж Болейн. На суде Джорджу предложили подтвердить или опровергнуть тот факт, что Анна в разговоре со своей невесткой называла Генриха «импотентом, не имеющим ни энергии, ни силы[25]». Несмотря на настойчивые протесты, это обвинение было зачитано вслух, к большому смущению присутствующих. Кстати, это вполне могло быть правдой. Когда Анна выходила из себя, она могла заявить и не такое.

На следующий день все посольства отправили на континент депеши, в которых со всеми подробностями описывалось это судебное разбирательство.

В конце концов к этому делу приплели даже служителей церкви. Шапюи записал, что на судебном заседании упоминались несколько протестантских епископов, которые якобы учили Анну, что если муж не в состоянии удовлетворить женщину, то «их вера совсем не против того, чтобы она искала помощи в другом месте, даже у родственников». Это уже вообще ни в какие ворота не лезло и лишь доказывало, насколько Генриху не терпелось дискредитировать бывшую возлюбленную.

И судьи его не разочаровали. Несмотря на то что Анна с братом искусно защищались — последний произвел такое хорошее впечатление, что многие присутствующие ставили на его оправдание десять к одному, — их осудили вместе с четырьмя другими любовниками Анны, которых допрашивали отдельно. Анну приговорили к обезглавливанию. Она стала первой английской королевой, приговоренной к смертной казни по обвинению в предательстве. В качестве последней милости бывшая королева просила, чтобы голову ей отсекли одним ударом меча, как это делали французские палачи.

Вот такой судебный фарс устроил над Анной стареющий король, где в качестве доказательств приводились грязные перешептывания придворных. И все из-за того, что боялся умереть, не оставив законного наследника. При этом зачем-то потребовалось обсуждать интимные подробности его семейной жизни, которые иные правители предпочли бы держать при себе. В связи с этим участь, постигшая Анну Болейп, в определенной степени опечалила даже ее заклятых врагов. Они были сердиты на короля, что он устроил такой грязный спектакль только для того, чтобы избавиться от надоевшей жены.

Анна пробыла в Тауэре две с половиной недели, и все это время Генрих предавался беспечным весенним развлечениям. Он каждый вечер устраивал званые пиры, много танцевал с красивыми женщинами, еще больше пил, до тех пор пока едва мог стоять на ногах, а затем под пронзительный аккомпанемент свирелей, барабанов и непристойных песен отправлялся Во Дворец. К месту стоянки у Гринвича королевская барка с королем и его приближенными прибывала уже за полночь. Обычно он сидел на корме и орал песни вместе с хором, причем громче остальных.

«Наконец-то я избавился от этой старой тощей кобылы!» — радостно говорил он своим спутникам, повторяя снова и снова, что Анна изменяла ему с сотней мужчин, не меньше, и удерживала его чарами и колдовством.

Анне Болейн отрубили голову в Зеленой башне Тауэра в пятницу 19 мая в восемь утра. Для этого с континента был вызван палач, владеющий мечом. Первое время, находясь в заключении, она шутила, что станет известной потомкам как Безголовая Королева, по по мере приближения казни все чаще вспоминала Марию. Шашои сообщал, что она искренне раскаивалась в том, что прежде плохо с ней обращалась и замышляла ее смерть[26]. Сестра Карла V, Мария Венгерская, считала, что, когда Генриху надоест третья жена, он тоже может приказать ее казнить. «Мне кажется, что это может войти у него в привычку, — писала она. — И тогда ни одна из его жен не будет чувствовать себя спокойно. Так как я сама женского пола, стану молиться вместе с остальными, чтобы Господь отвратил от нас подобную участь».

Вскоре монахи сообщили о чуде, что произошло у главного престола храма в Питерборо. Свечи у могилы Екатерины Арагонской зажигались и гасли сами собой. Об этом сообщили королю, и, чтобы засвидетельствовать это удивительное явление, в храм прибыли тридцать придворных. Генрих счел, что таким способом первая жена одобряет его расправу со второй.

ГЛАВА 16

Тогда лишь исцелится скорбь моя,

Когда смогу, рыдая и моля,

Припасть к стопам владыки-короля!

Как мне вернуть привет его очей?

Как рассказать о верности моей?

Есть в мире для меня закон единый —

В любви и страхе чтить в нем господина.

Смерть Анны Болейн положила конец девятилетнему периоду неопределенности, постоянного напряжения и тоски. Анна возникла на самом счастливом этапе жизни Марии, когда принцесса Уэльская стала невестой французского принца и блистала на празднествах отца. Затем последовали известные события: у короля появилась новая возлюбленная, он пожелал развестись и все остальное, — и Мария с матерью попали в опалу. Флирт короля закончился международным скандалом. Вначале на принцессу Уэльскую вообще никто не обращал внимания, а затем ее лишили права наследования престола и определили в свиту Елизаветы. В восемнадцать лет она превратилась в незаконнорожденную Дочь короля, ее разлучили с матерью и заставили жить в унизительном подчинении у сводной сестры, еще совсем ребенка, которая стала вместо нее принцессой. Анна Болейн пробыла королевой три года, и большую часть этого времени Мария провела в ожидании смерти. Ее обещали умертвить приставленные королем надзиратели, жестокая королева и, наконец, сам бессердечный отец. Становясь старше, Мария все острее переживала гонения. В конце концов все смешалось в омерзительный, постоянно разрастающийся ком, именуемый просто и коротко: несчастье. И вот неожиданно власть Анны кончилась, почти так же внезапно, как и началась. Зло временно отступило, но вред, причиненный им, остался.

Три личности, формировавшие характер Марии в период взросления, без преувеличения можно назвать выдающимися. Ее отец — незаурядный правитель, обладающий абсолютной, близкой к божественной, властью, мать — человек необыкновенной личной отваги и одновременно святая мученица, сравнимая по праведности с первыми христианками. И наконец, женщина, разрушившая жизнь Марии, Великая шлюха (как ее часто называли) — одна их тех презренных особ, которых сама преисподняя посылает, чтобы возмущать согласие, сеять раздор и ненависть[27]. Разлад в семье короля вскоре превратился в общенациональную проблему, в результате чего вся религиозная жизнь Англии оказалась подвергнутой коренному и болезненному изменению. В стране был создан иной, немыслимый до сих пор тип христианства — без папы.

Жизнь Марии зависела от результата взаимодействия этих трех ключевых фигур. Отсюда и проистекает ее способность осознавать свое существование по-иному. Она довольно рано начала видеть во всем происходящем некий высший смысл и пыталась его постигнуть. Марии казалось, что если ей суждено выжить среди всего этого хаоса, то наверняка для какой-то значительной цели. В месяцы, последовавшие за казнью Анны Болейн, она пыталась определить эту цель — понять, каким образом ее личная судьба связана с будущим страны.

При дворе (и вообще во всей столице) в первые дни после смерти Анны царило веселье. «Мне даже трудно передать огромную радость, охватившую жителей этого города по поводу падения королевы», — писал в эти дни Шашои. Король появлялся исключительно в белом, будто стремясь опровергнуть малейший намек на траур. Он твердо решил жениться на Джейн Сеймур и поселил невесту во временной резиденции, расположенной в миле от дворца, где ее обслуживали королевские слуги и повара. Над праздничными нарядами день и ночь трудились королевские швеи и вышивальщицы. Джейн Сеймур примеряла свадебное платье, когда к ней явился Франсис Брайан с доброй вестью: Анны больше нет.

Шашои отмечал, что весной 1536 года радостное возбуждение людей было также связано и с надеждой на восстановление в правах Марии. Ее популярность за три года господства Анны не ослабла. Лишь немногие из селян видели Марию ребенком, но из любимой всеми принцессы Уэльской в народном воображении она превратилась в гонимую и покинутую сироту, заслуживающую не только любви, но и сострадания. Самым главным наследством, полученным Марией от Екатерины, была народная любовь.

Где бы Мария ни содержалась все эти годы полузаточения, неизменно при ее появлении собирались небольшие толпы селян. Люди старались разглядеть ее в окне паланкина или бросить взгляд, когда она по открытой террасе направлялась на мессу. Теперь же они просто жаждали ее увидеть и громко обсуждали, когда наконец дочь короля снова станет принцессой Уэльской. Графиню Солсбери, бывшую гувернантку Марии, возвратили ко двору, и все восприняли это как добрый знак. Чтобы посмотреть на Марию, у дворцовых ворот собралась огромная толпа, так что к горожанам был вынужден выйти сам Генрих. Он объяснил, что Мария во дворец еще не переехала, но это скоро случится. Присутствие у дворца такого большого количества народа напомнило Генриху, каким мощным политическим символом стала его дочь, и заставило испытать раздражение. Члены Тайного совета начали деликатно напоминать королю, что с Марией надо что-то решать.

Через три дня после того, как Анну заточили в Тауэр, Марию перевели в более почетную резиденцию. Причем она явилась туда в сопровождении придворных из свиты Елизаветы. Чтобы поздравить ее с возвращением королевской милости, сюда явились десятки доброжелателей, среди которых были придворные, служившие прежде в ее свите или свите Екатерины. Они немедленно предложили свои услуги. Марии очень хотелось иметь рядом старых друзей. Многие были Дороги ей с детства, другие помогали перенести тяжелые времена опалы, но, следуя совету Шашои, она никого из них к себе на службу не взяла, решив дождаться одобрения Генриха. На короля сейчас со всех сторон давили. Советовали приблизить ее ко двору, дать большую свиту и восстановить право на наследование престола, поэтому нужно было проявлять осторожность, чтобы его не раздражать.

Шапюи периодически обходил королевских советников одного за другим, втолковывая каждому дипломатические и внутриполитические выгоды возвращения Марии ко двору, и с помощью своих контактов за пределами Лондона пытался оказать давление на членов парламента, который должен был собраться в начале июня. Наиболее рьяно на полном восстановлении Марии в правах в королевском Совете настаивали маркиз Эксетер и казначей Фитцуильям. Да что там говорить, Марию защищала даже его невеста, самый близкий королю человек.

Джейн Сеймур уже многие месяцы убеждала Генриха помириться с Марией. Она считала, что королю следует проявить по отношению к своей дочери обыкновенную человечность, а также исходить из политической целесообразности. Восстановление нормальных отношений короля с дочерью поможет разрешить некоторые возникшие в последнее время в стране конфликты. Генрих, который все время смотрел не назад, а вперед, говорил Джейн, «что она, должно быть, сошла с ума, если говорит о таких вещах», и что ей лучше бы думать о будущем своих еще не рожденных детей. Но та настаивала, что, пока Марию не возвратят на ее прежнее место рядом с отцом, народ не успокоится и что без этого стране всегда будут угрожать «разруха и разорение».

Искренность и энтузиазм новой возлюбленной тронули сердце короля, который к тому времени уже решил возвратить Марию. С учетом ее популярности у него просто не было иного выхода, кроме как вернуть ей некоторые почести, хотя вопрос о ее месте в династической линии — если таковое вообще существует — следовало отложить до созыва парламента, который должен отредактировать «Акт о наследовании». В конце мая Марию с почестями приняли при дворе. В ее честь были устроены празднества, а в качестве дополнительной милости дочери короля была пожалована большая часть драгоценностей Анны. Некоторые из украшений, несомненно, прежде принадлежали Екатерине, потому что Анна забрала себе почти все ее диадемы и цепочки. Справедливость как будто была восстановлена, и украшения матери в конце концов перешли к Марии, но Шапюи она сказала, что никоим образом не собирается мстить и надеется, что вершимый над Анной суд найдет веские основания для развода, но не по причине обид и несчастий, которые Анна принесла ее матери и ей самой, а ради «чести короля и облегчения его совести». В разговоре с послом она заметила, что «охотно простила и забыла» прошлое и что у нее ни к кому нет ненависти. Используя любимое выражение Екатерины, она сказала, что ей «абсолютно безразлично», будут ли у Генриха и Джейн сыновья, чьи права на наследование престола окажутся прочнее, чем ее. Больше всего Марию сейчас заботило — и это, безусловно, так, — чтобы король принял ее без всяких оговорок, просто как свою любимую дочь.

Появление Марии при дворе незадолго до королевской свадьбы было только первым шагом к признанию. Она просила Кромвеля, к которому адресовалась теперь как к «одному из лучших-друзей», помочь вернуть в полной мере благожелательность Генриха. «Пока была жива эта женщина, — признавалась Мария, — со мной никто не осмеливался даже разговаривать». Но теперь Анна ушла, и Мария рассчитывала на посредничество Кромвеля, умоляя его похлопотать за нее перед королем и заверяя, что подчинится отцу настолько, насколько позволит совесть. Вскоре стало очевидным, что короля сможет удовлетворить только самая смиренная покорность, поскольку прежде дочь своим несгибаемым сопротивлением доставляла ему большое расстройство. Мария и Екатерина были единственными, кто пытался противостоять его власти, которую он еще десятилетие назад расширил до немыслимых размеров. По мнению Генриха, теперь дочь должна была многое загладить и искупить. В обмен на вернувшуюся благожелательность короля Мария должна будет подчиниться его воле — полностью и безоговорочно.

Однако в данный момент отношения с Марией отошли у короля на задний план, потому что он снова стал женихом. Через одиннадцать дней после казни Анны Генрих женился на Джейн Сеймур. Венчание прошло в лондонском Йорк-Плейсе, после чего последовал короткий медовый месяц в загородной резиденции. Джейн была провозглашена королевой без официальной коронации. В этот день король и королева проследовали от Гринвича до Вестминстера в королевской барке в сопровождении гвардии и нескольких малых кораблей. Когда они проплывали мимо стоявших на якоре военных судов, матросы выкрикивали радостные приветствия, а береговая артиллерия салютовала торжественными залпами. У Рэдклиффа процессия замедлила движение, чтобы восхититься представлением, которое устроил в честь королевской четы посол императора «Священной Римской империи». На берегу был разбит большой шатер с гербами империи. Ветер колыхал великолепные флаги, а по бокам располагалось сорок пушек. У входа в шатер стоял Шапюи в ослепительном одеянии из пурпурного атласа, в окружении дворян в бархатных плащах. По его сигналу от берега отчалили две шлюпки средних размеров: одна с трубачами, а другая — с музыкантами, играющими на свирелях и цитрах, — которые последовали за королевской баркой к Тауэру, а сорок пушек произвели в честь короля и новой королевы торжественный салют.

Император приветствовал возвышение Сеймуров в надежде, что Генрих теперь смягчит свою религиозную политику, поэтому Шапюи постарался сразу же установить с Джейн доверительные отношения. Через два дня после ее возвращения в Вестминстер он гостил у короля. После мессы Генрих провел посла в апартаменты королевы, и Шапюи удалось недолго с ней побеседовать. Он поздравил Джейн с замужеством и заметил, что возвращение Марии — это одно из самых знаменательных изменений, происшедших при дворе в последнее время, которое «весьма приятно людям».

«Без тягостных мук, сопровождающих рождение ребенка, — сказал он, — в лице Марии вы приобрели дочь, которая принесет вам радости не меньше, чем собственные дети, которых у вас с королем, несомненно, будет много».

Джейн, в свою очередь, заверила Шапюи, что будет делать все возможное, чтобы между супругом и ее приемной дочерью царил мир. А у супруга в это время на уме были лишь одни развлечения. Как в старые добрые времена, он был готов проводить с Джейн и ее свитой хоть двадцать четыре часа в сутки, непрерывно танцуя и забавляясь с придворными, удостоившимися чести присутствовать на королевском пиру. Однажды, переодевшись в маскарадный костюм, он отправился со своими спутниками инкогнито на празднество по случаю тройной свадьбы. На короле были расшитый золотыми нитями турецкий костюм и черная бархатная шляпа с белыми перьями. Натанцевавшись вдоволь, Генрих снял маску я принял почести от гостей свадьбы, после чего приказал своим поварам принести сорок мясных блюд и некоторые «деликатесы», которые привез с собой.

После неудачного падения и из-за непрекращающейся боли в ноге Генрих больше не мог принимать участие в рыцарских турнирах, но в первые недели после свадьбы с удовольствием наслаждался устроенными в его честь «потешными боями». В одном из боев на реке у Йорк-Плейса, который длился больше двух часов, участвовали четыре лодки с воинами в полном вооружении и с пушками на борту. При попытке взять одну из лодок па абордаж она перевернулась, и все участники представления упали в воду. Это произошло в момент отлива, поэтому утонул только один человек, слуга сэра Генри Невета по имени Гейт. После этого несчастья король настоял, чтобы все сражающиеся поменяли металлические мечи на деревянные, а на концы дротиков и копий надели шерстяные и кожаные наконечники. «Бой» продолжался, пока на одной из лодок не разорвалась пушка, после чего насквозь промокшие воины были доставлены на берег, где сменили доспехи и приготовились к турниру, за поединками на котором Генрих и Джейн наблюдали уже из окон своих дворцовых апартаментов.

Пока король наслаждался, парламент работал над новой редакцией «Акта о наследовании», согласно которому все дети Генриха: Мария, Елизавета и Генри Фитцрой — объявлялись незаконнорожденными. Фитцрой таковым был рожден, Мария объявлена незаконнорожденной актом от 1534 года, а Елизавета утратила свои права в мае, после того как архиепископ Кентерберийский, Томас Кранмер, объявил брак Генриха с Анной недействительным. В новом акте учитывалось отсутствие у короля законного наследника, но вместо предоставления права наследования будущим детям Генриха и Джейн парламент предпринял беспрецедентный шаг, объявив, что король имеет право назначать наследника по своему выбору. Таким образом, продолжение династии Тюдоров больше не зависело от случайности — дарует или нет королю законная супруга сына-наследника, происхождение которого не вызывало бы сомнений.

С этой точки зрения у всех детей Генриха — настоящих и будущих — появилась перспектива занять королевский престол. Например, теперь король мог не ждать, когда Джейн подарит ему сына, а, следуя закону, назначить наследником английского престола своего семнадцатилетнего отпрыска Генри Фитцроя. Некоторые из его советников всегда склонялись к такому решению вопроса. Роберт Рэдклифф, граф Суссекс, на заседании Совета, которое проходило в присутствии Генриха, заметил, что, поскольку теперь оба — и Фитцрой, и Мария — находятся в одинаковом положении, то «можно было бы посоветовать предпочесть наследника короны мужчину». Что думал по этому поводу сам Генрих, не ясно, но в июне на официальном открытии парламента Фитцрою было отведено видное место. В церемониальной процессии он шел немного впереди короля, неся его шляпу, как это делается в торжественных случаях, и ему была оказана большая честь, чем Суссексу, который нес королевский меч, или Оксфорду, несущему королевский шлейф.

Все детство Фитцроя прошло вдали от двора. Ему были дарованы титулы, свита и дано соответствующее образование, но все же особой теплоты к сыну Генрих не проявлял. Он попробовал некоторое время общаться с ним непосредственно, когда тот был еще подростком, — па тот случай, если сыну вдруг потребуется экстренно наследовать корону, — и по-видимому, что-то королю в его отпрыске не понравилось. Во всяком случае, близкие отношения с сыном у Генриха не сложились. Не то что с Марией, когда та была ребенком. Впрочем, и с ней тоже он встречался от случая к случаю. Брак Фитцроя с единственной дочерью Норфолка, Марией Говард, был завершающим шагом в его приготовлениях к званию наследника престола. Анна Болейи очень не любила Говардов, но теперь это не имело никакого значения, потому что Анну казнили, Фитцроя же видели среди присутствовавших па месте казни. При дворе ходили упорные слухи о том, что Генрих «совершенно определенно намерен сделать его своим преемником», но в начале лета Фитцрой неожиданно заболел скоротечной чахоткой и в конце июля умер. Похороны королевского бастарда были скромными. Король приказал Норфолку не устраивать никаких похоронных церемоний. Просто на наполненную соломой телегу поставили закрытый гроб, повезли в какой-то маленький городишко, где и предали земле.

Для Марии принятие нового «Акта о наследовании» означало окончание долгого периода неопределенности, который охватывал всю ее юность. Теперь примирение с отцом стало еще важнее. Она передала Кромвелю собственноручно написанное письмо, представляющее собой сплошное самоуничижение. Оно начиналось словами: «Я приступаю к написанию этого послания к Вашему Величеству с трепетом и смирением, какое может испытывать только дочь, почитающая своего повелителя и отца», — а далее Мария раскаивалась во всех своих прегрешениях по отношению к отцу, «поскольку только сейчас на меня снизошло благоразумие». Она молила о прощении, без оговорок признаваясь, что «сожалеет и страдает, как только может сожалеть и страдать живое существо», о том, что перечила его воле. Она просила «отцовского милосердия». «Я никто, — писала она в конце (это ей, видимо, уже продиктовал Кромвель), — разве что только Ваше дитя и женщина, и душа моя принадлежит Господу. Но тело мое принадлежит Вашему Величеству, чтобы вы распоряжались им по своему усмотрению».

Немедленного ответа от короля Мария не получила и потому написала вновь, повторяя фразы, подсказанные Кромвелем. Там было полно выражений типа: «я смиренно простираюсь у Ваших ног», «Ваше покорнейшее и почтительнейшее дитя», а подписала его на этот раз она как «почтительнейшая и покорнейшая служанка Вашего Величества, а также дочь и прислужница». Передав письмо Кромвелю, Мария в отдельном письме, адресованном лично первому министру, выражала надежду, что ее не станут обвинять в совершении «проступков», которых она не совершала. «Унизив себя в этих письмах королю, насколько это возможно, — писала Мария Кромвелю, — я уже сделала даже больше, чем позволяет мне совесть. Но я не могу заставить себя признать новый „Акт о наследовании“ и никогда не признавала и не признаю незаконность брака моей матери и своего рождения, а также покушение на власть палы в Англии. Для меня лучше умереть, чем огорчить отца, и все же, скажу вам откровенно, как своему сердечному другу: отягощать свою совесть большей ношей я не могу себе позволить».

Этими экстатическими и одновременно туманными мольбами о прощении Мария давала королю свободу толковать ее право на наследование престола любым образом, который он предпочтет. В своих письмах она утверждала, «что ждет приказа, которому подчинится с удовольствием», и Генрих ре-шил проверить, так ли это, поручив нескольким советникам, а именно Норфолку, Суссексу и Роланду Ли, епископу Честерскому, добиться согласия Марии как раз по тем пунктам, по которым ее совесть не позволяла соглашаться. Король прекрасно знал, что Мария скорее всего воспротивится. Об этом свидетельствует хотя бы то письменное распоряжение, которое он вручил Норфолку перед тем, как герцог с остальными отправился в Хапсдон.

Документ начинался с констатации того факта, что Мария в течение нескольких лет, «как дикая зверушка», отказывалась подчиниться воле отца. Любой другой расправился бы с непокорной дочерью гораздо раньше, но король по своей снисходительности, милосердию и «благородное™ натуры» склонен воздержаться от недовольства, если она поклянется, что подчинится его законам и установлениям, в том числе касающимся его первого брака и главенства церкви. Данные Норфолку указания не оставляли места для компромисса. Марию следовало заставить выполнить все требования советников. Было там и еще кое-что. Дело в том, что Генрих, видимо, стоял на позициях римского закона, отрицающего интеллектуальную самодостаточность женщин, и потому, учитывая «тупоумие, свойственное ее полу», хотел, чтобы посланцы выяснили у Марии, кто побуждал ее все это время быть столь непокорной. Казалось просто немыслимым, чтобы ее сопротивление шло от внутреннего убеждения или из преданности матери. «Ее обязательно должен был кто-то вдохновлять и внушать смелость», иначе бы она никогда не решилась бросить ему вызов.

Вооруженные этими указаниями, советники явились в Хансдон, где Мария по-прежнему жила под присмотром леди Шелтои, и изложили дочери условия отца. В ответ она заявила (и в этом не было ничего нового), что согласна подчиниться воле отца во всем, что не оскорбляет ее веру и не наносит ущерба ее чести, а также чести матери. Советники пришли в ярость, поскольку боялись королевского гнева. Позиция Марии не вызывала у них ни жалости, ни сочувствия. Перед ними стояла уже не хрупкая девочка, а решительная двадцатилетняя женщина, своей неумолимой логикой и непоколебимой непокорностью больше чем когда-либо напоминающая мать. Перебивая друг друга, Норфолк и Суссекс кричали на нее и всячески оскорбляли. Первый заявил, что перед ним не королевская дочь, пусть даже незаконнорожденная, потому что такими упрямыми и своенравными королевские отпрыски быть не могут.

«Если бы вы были моей дочерью, — прохрипел он, — я бы забил вас до смерти. Я бы схватил вас и начал бить головой о степу снова и снова, пока она не раскололась бы и не стала похожа на мягкое печеное яблоко. И это было бы справедливо, потому что так поступил бы любой отец».

В том, что Норфолк способен на такое злодейство, сомнений не было. Спустя некоторое время после этого разговора он жесточайшим образом обошелся со своей женой, Елизаветой, которая осмелилась выразить недовольство его распутством и написала сб этом Кромвелю. «Он выбрал меня по любви, а не из-за приданого, — писала герцогиня Норфолк. — Мы женаты двадцать пять лет, и у нас пятеро детей. Я была мужу хорошей, добродетельной женой, в течение многих лет ревностно служила рядом с ним при дворе, многим ради него жертвовала, а он отплатил мне тем, что проиграл вдовью долю моего наследства и постоянно заводил любовниц. Теперь у него новая пассия, Бесс Холланд, и мне это не понравилось. , Тогда он прискакал ночью из королевского дворца, запер меня в комнате, забрав все одежды и украшения, и сказал, что оставит мне только маленькое содержание, на которое мне придется кормить в этой деревне не только себя, но еще и двадцать других душ. Когда я запротестовала, он приказал служанкам связать мне руки и ноги и держать связанной, пока я не соглашусь. Они связали меня так сильно, что с кончиков пальцев начала сочиться кровь, а потом сели мне па грудь, пока я не начала плевать кровью. А супруг мой, глядя на все эти непотребства, сидел и посмеивался. С тех пор я страдаю многими болезнями и нуждаюсь в лечении, а жить на милостыню, какую мне предложил герцог, невозможно». Эта отвратительная история — впрочем, в те времена отнюдь не редкая — весьма красноречиво свидетельствует, какой реальной опасности подвергалась Мария.

Три советника вместе с леди Шелтон изливали на Марию поток угроз, пока не выдохлись. Было очевидно, что она не уступит. Тогда посланники короля покинули Хансдон, строго наказав леди Шелтон не позволять Марии ни с кем встречаться и наблюдать день и ночь, чтобы та жила в страхе неминуемого наказания.

Когда они вернулись во дворец и доложили королю, что Мария непреклонна, как и прежде, тот сильно разгневался.

Теперь он уже не сомневался, что рядом с ней действует группа заговорщиков. Они используют Марию, чтобы сорвать все его планы и дискредитировать новый «Акт о наследовании». Генрих начал с того, что убрал из Совета Эксетера и Фитцуиль-яма, затем лично побеседовал со многими придворными дамами, а леди Шелтоп — как главную надзирательницу Марии — вообще приказал заточить в Тауэр и допросить с пристрастием. Несчастный Кромвель провел в страхе целую неделю. Позднее он признался Шашои, что «уже считал себя покойником», потому что в свое время убеждал Генриха, что Мария стала совсем покорной.

Поскольку никакого заговора раскрыть не удалось, Генрих, видимо, решил осудить дочь за предательство интересов державы. При этом «старания и молитвы» Джейн в защиту несчастной Марии были «грубо отвергнуты». Король предписал судьям провести официальное расследование, признать ее виновной и осудить, причем заочно, как не явившуюся в суд. По свидетельству Шашои, король сказал, что, как только суд вынесет решение, «понесет наказание не только Мария, но и Эксетер, Кромвель и многие другие».

Кажется, единственное, что тогда спасло Марию, — это порядочность королевских судей. В случае неудачи им тоже грозили тяжкие кары, но они все равно не захотели обагрить свои руки ее кровью. Чтобы оттянуть время, судьи предложили ей вначале подписать официальное согласие, где были изложены все требования короля. Судебное расследование должно было начаться после того, как Мария откажется подписать этот документ, получивший название «Заявление леди Марии». Вскоре «Заявление» было соответствующим образом составлено и отослано в Хансдоп. В нем подтверждалось, что Екатерина и Генрих никогда не состояли в законном браке, что их дочь — незаконнорожденная и что «претендующий на власть» епископ из Рима никогда в Англии никаких законных прав не имел. В конце же Мария просила короля простить ее за упрямство и непокорность и объявляла, что, подписывая теперь это признание «с чистым сердцем», сама себя «осуждает и порицает».

Верные люди предупредили Марию, что «Заявление» предоставляет ей последний шанс спасти жизнь. Затем она получила длинное письмо от Кромвеля, лицемерное и неискреннее, в котором он ясно давал понять, что теперь не питает к Марии никакой симпатии и, если она не подпишет документ, и пальцем не пошевелит, чтобы ей помочь в будущем. Он повторил все обвинения королевских советников, добавив, что Мария уже давно заслуживает примерного наказания. Кромвель возмущен непослушанием дочери короля и озадачен ее непоследовательностью. Она писала королю униженные письма, частично под его диктовку, — и одновременно отказывается уступить ему в такой малости! Единственным удовлетворительным объяснением было то, что либо кто-то ее направляет, либо она, как и все женщины, страдает порочным упрямством. «Мне кажется, вы самая не поддающаяся убеждениям женщина, какая только существует в мире», — писал Кромвель, добавив, что таким неблагодарным особам нет места в христианском обществе.

Письмо Кромвеля показывает, что он так и не разобрался в характере Марии. Король Генрих, члены его Тайного совета, первый министр Кромвель — все они не могли поверить, что у Марии наряду с такой малопонятной субстанцией, как совесть, могут быть также и прочные убеждения. Кромвель был не в состоянии постигнуть, что Марию разрывают два сильнейших чувства. С одной стороны, она действительно искренне любила отца и жаждала подчиниться его воле, а с другой — столь же горячо верила в. правоту дела покойной матери и прежнего религиозного порядка. И эта вера поддерживала ее, как ничто другое. Отказаться от нее означало бы предать свою душу. Кромвель считал невероятным, что двадцатилетняя девушка может оказаться способной на такие всеобъемлющие чувства. Правда, если бы он даже это и понял, все равно не стал бы этим чувствам симпатизировать. Женщины должны делать то, что им говорят, а не размышлять и взвешивать каждое распоряжение. Поведение Марии нарушает естественный порядод, заведенный в мире с древнейших времен. Очень странно, что Кромвель, который был таким верным приверженцем Екатерины, так и не разглядел в характере Марии сходства с матерью и не восхитился этим. Правда, ради Екатерины он тоже не стал рисковать своей головой, он даже никаких заметных усилий помочь ей никогда не делал.

Таков был Кромвель. Поведение Марии его возмутило. Он так и не дал себе труда поразмышлять, каким способом можно было бы ей помочь. Это сделал посол императора «Свя-щенной Римской империи» Шапюи, он один понял весь трагизм ее положения. На этот раз Марии придется выбирать либо она выполнит требования короля, либо погибнет. И Шапюи передал Марии письменный протест, чтобы она под писала его вместе с «Заявлением», объясняя, что в глазах Бога первое (протест) отрицает второе («Заявление»), а ста ло быть, ее совесть будет чиста. Посол также учитывал, что эти доводы могут показаться Марии не совсем убедительны ми и она может не покориться. Для того чтобы ее убедить следовало обратиться к более высокой логике. И вот, мобилизовав всю свою дипломатическую эрудицию, свое умение воздействовать на умы, преисполненный желанием во что бы то ни стало спасти Марию, Шапюи нашел ключевой аргумент, с помощью которого ему удалось склонить ее к уступкам.

Он воззвал к ее представлению о собственной судьбе, к тому предназначению, которое Мария хотела выполнить, ре шаясь на побег, вместо того чтобы следовать примеру матери и стать пассивной мученицей.

«Если вы уступите сейчас, — говорил ей Шапюи, — то всего лишь спасете свою жизнь, которая нужна даже не вам, а Англии. Поймите, вы — надежда страны. Подлинную веру здесь можете восстановить только вы одна. Но для этого нужно подписать небольшой документ, который на самом деле уже не имеет никакого значения. Особенно перед теми великими деяниями, какие предстоит совершить вам в будущем».

Разумеется, Шапюи фантазировал. В те времена мало кто верил, что у Марии есть какие-то шансы взойти па англий ский престол. Во-первых, она женщина, во-вторых, ее права наследования совершенно не определены, а в-третьих, у Джейн могут родиться дети. И хотя Мария осознавала это так же ясно, как и все остальные, ее все равно не оставляла уверен иость, что если ей до сих пор удалось выжить, то это не случайно. Значит, предстоит выполнить какую-то важную миссию, которую Шапюи теперь для нее прояснил и дал ей понять, что для выполнения этой миссии необходимо использовать все возможные средства. То есть спасаться.

Уговоры посла подействовали. Мария подписала «Заявление», не читая. Вместе с письменным протестом. Впоследствии это позволило ей заявить, что она не знала о содержании подписываемого документа, а, положившись на Божью волю, сосредоточилась только па протесте.

ЧАСТЬ 3

«НЕСЧАСТНЕЙШАЯ ИЗ БЛАГОРОДНЫХ ДАМ В ХРИСТИАНСКОМ МИРЕ»

ГЛАВА 17

Плачь, Уолсингем! — печали не превозмочь.

День твой теперь обратился в вечную ночь.

Ныне дела святые — злыми слывут,

Благословенье — кощунством ныне зовут.

Грех добродетелью стал, а ложью — закон,

Солнце — пожаром, адом — пресветлый рай.

Верно, взошел Сатана на Господен трон

О Уолсингем, прощай, навеки прощай!

Вскоре после того как Марии исполнилось двадцать лет, в Англии начали разорять монастыри, то есть грабить монастырские здания и изгонять монахов и монахинь. Изъяв все ценное, принимались разрушать и стены. В старых аббатствах они оказались такими крепкими, что их приходилось взрывать с помощью пороха.

Теперь абсолютно всеми монастырскими зданиями распоряжались королевские чиновники, потому что собственность монахов стала собственностью короля, которая была передана в ведение созданного «управления по пополнению королевской казны». При этом не было пропущено ничего ценного. Скрытые в тайниках и склепах сокровища, а также золотые сосуды, убранство алтарей и канделябры уложили в сундуки и отвезли в королевскую казну. Пожертвованные верующими Драгоценности, что украшали погребения и раки святых, были сорваны и конфискованы. Королевские чиновники учли каждый орнамент, каждую чашу, кувшин и даже деревянный поднос. Все было тщательно упаковано в ящики и отправлено в Лондон. Остальное: обстановку, драпировки, а также коров, овец, свиней, зерно и другое продовольствие, что хранилось в амбарах, — продали. Урожай был вначале собран, а затем распродай под присмотром королевских уполномоченных. Надворные постройки освободили от инвентаря, прессов, плугов и сеноворошилок. С крыш ободрали даже свинец, чтобы переплавить для последующей продажи, а с колоколен сбросили и уволокли все колокола. Некоторым из них было больше трехсот лет, и каждому колоколу монахи в свое время с любовью дали собственное имя.

В июле 1536 года результаты этих разрушительных действий были уже очевидны. Сельские пейзажи зияли уродливыми ранами монастырских руин. Еще более удручающими на этом фоне выглядели человеческие трагедии, вызванные губительной политикой короля. «Грустно видеть легионы несчастных монахов и монахинь, изгнанных из своих монастырей и бредущих по дорогам в поисках пропитания», — писал современник. У многих из этих людей с детства, кроме кельи, не было другого дома. Их лишили главного занятия, и они теперь «не знали, как жить». Уничтожение монастырей вызвало в стране также и тяжелые социальные изменения. Монастыри имели большое значение не только с религиозной, но и с экономической точки зрения: они сдавали в аренду крестьянам тысячи акров земли, давали им работу, а также покупали изделия местных ремесленников. Исчезновение монастырей привело к радикальным изменениям в сельской жизни, и даже те, кто ненавидел церковь, с тревогой признавались, что селян ждут тяжелые времена.

А начали с того, что стали закрывать только небольшие обители с доходом меньше двухсот фунтов в год, где проживали до двенадцати монахов. Были даже предприняты некоторые усилия, чтобы изгнанные монахи и монахини нашли убежище в других монастырях. Некоторые из них (очень немногие) стали мирянами. Для полного разрушения монастырского уклада потребовалось несколько лет, однако к чему все это приведет, было ясно с самого начала. Недолго уже оставалось ждать того времени, когда король, захватив большие монастыри, положит конец монастырской традиции, которую начал в раннем средневековье Беда Достопочтенный[28]. В 1537 году свои монастырь королю сдал настоятель первого крупного аббатства монашеского ордена цистерцианцев в Ферни-се, а вскоре его примеру последовали и другие цистерцианские и бенедиктинские монастыри.

Можно полагать, что в первые годы из монастырей были выброшены около десяти тысяч монахов и монахинь. Однако дело было не только в этом. Разорение монастырей самым пагубным образом отразилось на населении в целом. Насильственный захват аббатств был неизбежным следствием насаждения в Англии нового религиозного порядка. Разумеется, к радикальной реформе веры, существенно более значимой, чем разрушение монастырей, привел разрыв отношений английского короля с римским папой. Но влияние папы на жизнь общества было практически неощутимым, в то время как монастыри в течение многих веков являлись неотъемлемой частью английского ландшафта. В те времена в Англии насчитывав лось чуть менее шестисот монастырей, по крайней мере один на десять приходов, и поэтому большая часть как городского, так и сельского населения ежедневно слышала звон монастырских колоколов и обозревала монастырские поля. Поколению, рожденному в тридцатые годы XVI века, суждено было вырасти среди монастырских руин.

Конечно, следует учесть и тот факт, что начиная со средневековья миряне не переставали обвинять монахов во всех смертных грехах: монахи корыстны, распутны и равнодушны, а монахини к тому еще и любительницы роскоши. Вот освященную временем традицию поносить монахов люди Генриха VIII и использовали для обеспечения себе моральной поддержки и обоснования репрессий. В 1536 году в результате расследования почти во всех йоркширских монастырях королевские чиновники обнаружили более чем достаточно свидетельств Духовного распада. Особенно сексуальных прегрешений. Десятки монахов признались, что нарушали обет целомудрия. Один монах жил в инцесте со своей сестрой, другой, который был настоятелем этого монастыря, оказывается, имел семь любовниц. Совсем не редкостью были беременные монахини, а У одной, из Картмелла, оказалось шестеро детей. Ну и конечно же, во всех монастырях без исключения был распространен гомосексуализм. Почти в каждом монастыре, помимо «приверженных содомии», имело место совращение молоденьких послушников — мальчиков в возрасте от тринадцати лет и младше. Монахи совершали также и «обычные» преступления, такие, как воровство и разбой, а в Понтефракте трое монахов сговорились убить настоятеля.

Королевские чиновники все эти факты тщательно фиксировали. Не обошли они вниманием также и суеверия, насаждаемые монахами среди селян. У каждого монастыря были свои реликвии, в основном гробницы святых. Протестантские учения, наводнившие Англию в последнее время, их напрочь отвергали. Монахини из Уоллингвелла почитали сокровищем гребень Святого Эдуарда, а монахи Шелфорда хранили свечу Марии, которую она несла на Сретение. В Ардепе крестьянки молились образу Святой Бригитты, чтобы та помогла отыскать потерявшихся коров и вылечить больных детей. В каждом приходе беременные женщины посылали в местный монастырь за поясом Святого Франциска (или Святого Фомы, Святого Петра, Святого Бернарда или Девы Марии), который надевали на живот, чтобы облегчить роды. Если болело горло, то следовало коснуться апостольника Святого Этельреда. Эффективным средством были также след, оставленный ногой Саймона де Монфора, и шляпа Томаса де Ланкастера. Говорят, что в Риптоне колокол Святого Гутлака мог облегчить головную боль, в то время как в обители Святого Эдмундса в Бери с этой же целью верующие прикладывали к голове череп Святого Петронелла. Помимо всего прочего, эмиссары короля получили несметное количество свидетельств того, что многих обитателей монастырей заставляли жить монашеской жизнью против воли. Повсюду они находили людей, которые «жаждали избавиться от монашеских одеяний». В Лэнгли они отметили, что «освобождения искали почти все».

Выяснилось, что огромное количество монахов и монахинь желает (причем давно) освободиться от навязанного им образа жизни. Разве это не является красноречивым доказательством того, что институт монастырей рухнул под тяжестью собственного веса? Идеалы аскетизма были почти все утеряны. Большей частью они культивировались нищими университетскими теологами, которые вставали до рассвета, занимались по пятнадцать часов в день и довольствовались на четверых «кусочком мяса стоимостью в пенни» и бульоном, в котором этот кусочек варился. Комнаты этих «святых при жизни» не отапливались, и они, прежде чем лечь ночью в постель, были вынуждены по полчаса бегать по коридору, чтобы согреться. Для сравнения Джон Мелфорд, аббат обители Святого Эдмуидса в Бери, вел жизнь распутного придворного. Королевские чиновники из Йорка писали, что он «наслаждался обществом женщин… проводил время в роскошных пирах, развлекался картами и костями… жил большую часть года в отдельной пристройке и вовсе не читал проповеди».

И тем не менее монастыри многие годы занимали в жизни Англии весьма прочное место, теперь же для них наступили черные дни. Они, видимо, действительно нуждались в реформации, но их не стали реформировать, а просто уничтожили. То есть вместе с водой выплеснули и младенца. Монастырские земли, составляющие в общей сложности треть от всех обрабатываемых английских земель, после изгнания монахов были проданы пэрам, придворным, королевским чиновникам, промышленникам и сельским дворянам за сумму почти в восемьсот тысяч фунтов. Кое-что король подарил своим приближенным вроде-Кромвеля (который вместе со своим племянником Ричардом получил двенадцать аббатств), но большинство монастырской собственности продали па сторону, чтобы пополнить казну и покрыть растущие расходы двора. Управлял разорением монастырей главный викарий Кромвель. Кому, как не ему, было знать, насколько истощена королевская казна и в какой рискованной ситуации находится Англия. Случись война, финансовый крах произошел бы раньше, чем придет победа, а пока на смену прочным связям с Францией и «Священной Римской империей» никакие крепкие союзы с протестантскими странами почему-то не возникли. Таким образом, богатства монастырей были принесены в жертву экономическим нуждам государства, и с этой точки зрения король мог ожидать только положительных результатов.

Миряне, завладевшие монастырскими зданиями и землями, либо оставляли их без присмотра, и те окончательно приходили в упадок, либо цинично использовали здания и часовни Для мирских целей. Один дворянин превратил бывший картезианский монастырь в дворец, причем в трапезной устроил гостиную. Текстильный промышленник Джек Ныобери купленные аббатства (а у него их было очень много) приспособил под фабрики. Наиболее впечатляющими из всего перечисленного можно считать действия Роберта Холгейта, бывшего настоятеля монастыря гилбертинов в Уоттоне. Вот уж кто получил выгоду от разорения монастырей! Холгейт затеял с королем кощунственный торг. Вначале он передал свой монастырь Генриху, получив взамен право па пожизненную ренту. Затем король счел, что Холгейт может быть полезным и сделал его архиепископом Йоркским. Уже в новом качестве Холгейт передал в руки Генриха около семидесяти семи монастырских зданий, ну и, разумеется, сам на этом изрядно нажился. Через десять лет он уже считался самым богатым прелатом в Англии.

Пример Холгейта был далеко не единичным. В итоге оказалось, что католики купили церковных земель больше, чем протестанты, и много выгоднее сторговались с королем. В целом разрушение монастырей принесло больший вред, чем упомянутое выше моральное разложение монахов. Вид монастырских руин наполнял горечью сердца многих истинных верующих из всех слоев населения. Особенно горячо возмущались разорением монастырей на севере, где мятежный дух уже годами витал в воздухе. Вскоре это выльется в массовое народное восстание, ставшее известным в истории как «Благодатное паломничество».

* * *

Одновременно с разрушением монастырей менялась и жизнь Марии. После капитуляции дочери Генрих приказал, чтобы для нее была собрана новая свита и обслуга. Кандидатуры он обсуждал лично со своим Советом. Прежде всего были рассмотрены члены небольшой свиты Екатерины. Одна из дам бывшей королевы, Елизавета Харви, просила позволения войти в свиту Марии, но ей отказали. Просилась к Марии и другая дама, Елизавета Даррелл, которая уже несколько месяцев служила в свите Джейн, потому что не надеялась, что Мария когда-нибудь уступит отцу. Подал прошение и аптекарь Екатерины Хуан де Сото, а также Энтони Рок, бывший приближенный Екатерины и, по словам Марии, «достойнейший человек», которого она «любила очень» и желала вознаградить за верность. Особенно она ходатайствовала за трех женщин: свою бывшую горничную Марию Брауи, «которую, — как отмечала Мария, — я очень люблю за добродетель и буду очень рада находиться в ее обществе», Маргарет Бей-тон и Сюзанну Кларенсье. По словам Марии, эти женщины сожалели о ее непокорности воле короля и были рады, когда она «уступила долгу».

О Сюзанне Кларенсье следует сказать особо. Она пришла на службу к Марии в начале ее отрочества и вместе с двумя другими женщинами пробыла в свите Марии дольше всех. Звали ее Сюзанна (или Сусанна) Теоп, но поскольку отец этой достойной дамы, Герольд Кларенсье, носил титул второго герольдмейстера Англии, ее всегда называли госпожа Кларенсье. Мария полюбила ее с детских лет, и Сюзанна Клареисье останется при ней па положении «наиболее приближенной» до самого конца. В свите снова появились лица, знакомые с тех времен, когда она была еще принцессой Уэльской: повар, восстановленный при ней с помощью королевского советника Томаса Райотсли, и Реидал Додд, добрый дядюшка, которого она часто упоминала в письмах. Его забрали от нее самым последним в 1533 году, и вот теперь он среди первых вернулся на должность церемониймейстера. Остальная прислуга Марии: личная охрана, конюхи, ливрейные лакеи, просто слуги на кухне и в прачечной — в записях проходят анонимными. Известно только, что один кухонный работник прибыл из свиты Генри Фитцроя, распущенной после его смерти.

Летом, задолго до того как был окончательно утвержден список свиты, к Марии неожиданно явились несколько видных придворных. Она провела в их обществе всю ночь, остановившись в загородной резиденции, расположенной рядом с королевской. Затем ее препроводили к Генриху и Джейн, и Мария в первый раз за пять лет имела возможность поговорить с королем просто как дочь с отцом. В последний раз Генрих видел Марию пятнадцатилетней девочкой и о ее внешности судил по портрету, написанному примерно в тот период. На нем был изображен осунувшийся грустный ребенок с широко раскрытыми глазами и слегка затравленным взглядом. Теперь он видел привлекательную изящную женщину среднего роста с подтянутой фигурой, поразительно похожую на него самого. У нее были такой же свежий цвет лица, такой же твердый небольшой рот, светлые брови и пронзительные серые глаза. Лицо Марии имело форму сердечка, на котором Доминировал высокий лоб, его форму подчеркивали приглаженные волосы и округлый головной убор. Это было очень Живое, умное лицо, с постоянным выражением некоторого легкого удивления, готового перейти в сарказм или презрение. Мария, как и отец, была близорука. Чтобы получше рассмотреть собеседника, ей приходилось щуриться (так же как и отцу), а многим казалось, что на них смотрят пристальным испытующим взглядом.

Однако больше всего в повзрослевшей дочери Генриха поразил ее голос — низкий, резонирующий (почти мужской), наполнявший даже сравнительно большую комнату. Голос Марии Тюдор резко контрастировал с ее женственной внешностью. По словам французского посла Мариака, у принцессы Марии «голос был более мужской», чем у Генриха, и в сочетании с ее обычной манерой говорить прямо и искренне производил сильное впечатление.

Возможно, Генриха все это и удивило, но виду он не подал. Они встретились в полдень, а расстались после вечерни, когда король и Джейн собирались возвращаться во дворец. И все это время он вел «с Марией доверительные разговоры, с такой любовью и привязанностью и с такими дивными обещаниями на будущее, как ни один отец не мог бы вести себя лучше по отношению к своей дочери». Конечно, многое осталось недосказанным. Генрих ни разу не произнес имени Екатерины, которая всего лишь пять месяцев как покоилась в усыпальнице Питёрборо. Не упомянул он и Анну. Джейн, кажется, затмила ее в сознании короля окончательно. Он выразил глубокое сожаление, что так долго держал Марию вдали от себя, и объявил о своем большом желании наверстать упущенное, вложив в руку дочери чек в тысячу крон на «небольшие удовольствия» и сказав, что, как только ей понадобится, даст гораздо больше. Джейн подарила Марии красивое бриллиантовое кольцо со словами, что через несколько дней начнутся приготовления для ее возвращения ко двору.

Событие это было отложено на несколько месяцев — до приезда Генриха из долгого охотничьего тура, который продлился до конца лета. Такие туры он предпринимал каждый год. Мария жила в Хаисдоне в окружении заметно увеличившейся свиты, чуть ли не каждый день принимая гостей, получая послания и подарки от Кромвеля и других королевских приближенных. Эдвард Сеймур, ставший теперь лордом Бо-чемпом, камергером Генриха, попросил ее прислать список необходимых нарядов. Кромвель, который быстро вернулся в свою старую роль лучшего друга Марии в Совете, прислал «хорошо выезженного коня» и прекрасное седло.

Мария проводила долгие летние дни, гуляя по окрестностям, катаясь верхом на подаренном Кромвелем коне и регулярно отправляя письма Генриху. Она проявляла теплый интерес к маленькой трехлетней Елизавете, которая была такой же хорошенькой, как и Мария в ее возрасте. В письмах королю Мария никогда не забывала упомянуть о ней, рассказать о ее необычайных способностях, всегда, впрочем, в конце добавляя привычное пожелание Генриху иметь сына. В Ханс-доне Марии возвратили все ее наряды и драгоценности, отнятые два с половиной года назад. Одежду следовало теперь перешить, платья переделать в юбки, а оторочки удалить или использовать по-иному. Украшения Мария складывала в специальную шкатулку — и те, что она получила после смерти Анны, и те, что присылали Генрих и Джейн. Каждые несколько дней гонцы и придворные вместе с письмами и посылками приносили из дворца различные новости. Судя по всему, уходила целая эпоха. От туберкулеза умер Генри Фитцрой. Отец Анны, Томас Болейн, который, как Марии передавали, после смерти Екатерины выразил сожаление, что дочка не составила ей компанию, теперь был лишен всех титулов и земель. А вот Томас Абель, бывший священник Екатерины и ее защитник, противостоявший королевскому Совету, по-прежнему сидел в тюрьме, и никто не верил, что его когда-нибудь выпустят на свободу.

Мария и Генрих вроде бы воссоединились, но все же Шапюи как-то обронил фразу, что «у короля на устах мед, а в сердце лед». Подписав «Заявление», Мария должна была беспрекословно ему покориться, однако ее поведение было далеко от смирения. Да, она была почтительной и любящей дочерью. Однако умной, и это тревожило Генриха. Кроме того, она была очень похожа на него, и это обстоятельство тоже короля смущало. Чтобы успокоиться, Генрих решил встретиться с ней еще раз. Опять было много подарков, ласковых разговоров и обещаний, а под конец король проникновенным голосом попросил Марию искренне ответить на вопрос: «Заявление» подписано добровольно, или это только уловка, а в Душе она осталась при своем мнении?

«Больше всего на свете мне отвратительна неискренность, — заметил он. — При переговорах с послами иностранных держав советники иногда предлагают мне скрывать правду или Даже лгать, но я никогда так не поступаю, предпочитая во что °ы то ни стало вести правдивый разговор. …Мария, — закончил король, — покажи наконец, что ты настоящая дочь. Скажи честно и правдиво: соглашаясь подписать этот документ, ты притворялась или пет?»

Мария заверила отца, что ее покорность была искренней. Она должна была так сказать, у нее не было иного выхода, иначе бы пришлось отказаться от стратегии, которой оиа твердо решила придерживаться, и приготовиться к неминуемой смерти. После этого оиа в течение многих педель писала Генриху письма, используя самые уничижительные выражения, какие только можно вообразить, умоляя «Его Величество», «раболепно, распростершись на животе у Ваших самых величественных ног», поверить в искренность ее раскаяния.

Она объявляла себя «покорнейшей рабыней», «смиренной и преданнейшей дочерью» и утверждала, что для нее лучше быть служанкой в королевских апартаментах, радующейся милости его присутствия, чем императрицей, но разлученной с «Его Величеством». Едва ли он мог требовать от Марии чего-то большего, кроме того, чтобы она повторила все это в письмах Карлу V, папе и регентше Фландрии. То есть официально объявила миру о переломе в своих убеждениях и чувствах по отношению к вопросу о браке матери и легитимности своего рождения, настаивая, что пришла к этому новому осознанию совершенно свободно и без понуждения. Мария писала эти письма по образцам, которыми ее обеспечил король, и заявляла, что охотно предпримет любые другие шаги, какие только предложит «Его Величество», чтобы доказать свою абсолютную лояльность. Наконец Генрих сделал вид, что удовлетворен, по крайней мере на данный момент. Но на самом деле он ничего не достиг. В части обмана Мария оказалась достойной своего отца. Просто в демонстрации фальшивой искренности померились силами два обманщика и лицемера — ветеран и новичок — однако каждый остался при своем.

Конечно, в этом последнем раунде лицемерия и притворства Мария делала все, чтобы защитить свою позицию. Она попросила папу освободить ее от всех обетов и клятв, которые была вынуждена дать, идя против совести. В каждом письме она упоминала, что также подписала протест, делающий ее «Заявление» недействительным. Мария просила Ша-пюи предупредить императора, что письма написаны под давлением Генриха, и пусть «Его Величество» отвечает так, чтобы это соответствовало ее интересам. Вынужденная прокладывать курс среди рифов и скал, Мария крепко держалась за руль. Шапюи пристально следил за ее действиями, понимая, какой опдсности она себя подвергает. Мария тоже прекрасно это осознавала. В разговоре с послом императора в Риме Сифуэнтесом она заметила, что к ее горлу приставлен острый нож, который немедленно придет в движение, стоит королю хотя бы что-то заподозрить. Но она верила в свое предназначение, которое открылось ей незадолго до того, и не страшилась нависшей опасности.

Теперь отношения Марии с отцом приобрели совершенно новый характер. Она любила его как отца и сумела приспособиться к нему как к королю. Внешне покорная, но внутри сопротивляющаяся. Как все постоянно вынужденные лавировать талантливые дипломаты, она выбрала единственно правильную тактику: говорила одно, а верила в другое, оправдывая обман высокими божественными целями.

По иронии судьбы именно летом 1536 года Марию одари-ли ощутимым символом ее теперешнего состояния подчиненности, который она должна была носить в знак перелома своих убеждений. В подарок Марии Кромвель приготовил золотое кольцо с портретами Генриха и Джейн и выгравированными по ободу стихами. Он хотел подарить это кольцо сам, но это сделал Генрих, возможно, желая показать, что идея изготовления такого кольца принадлежит ему. Написанные по-латыни стихи славили покорность и смирение. Это было переложение величальной песни Богородицы, которую она пела после осознания божественных целей непорочного зачатия Иисуса. «Христова жизнь, — говорилось в стихах, — также явилась примером смирения и покорности». Предполагалось, что, следуя этим святым образцам, Мария никак не сможет снова впасть в своенравие и самонадеянность. «Повиновение, — говорилось далее в стихах, — ведет к единству верности и душевного покоя, а это бесценные сокровища. Господь столь высоко ценит смирение, что через сына своего явил нам превосходный пример. Иисус в своей покорности Богу-отцу научил пас покоряться своим родителям».

Итак, кольцо, которое Мария теперь носила в память о примирении с Генрихом, должно было внушать ей, что покорность — это божественно предопределенное деяние. Но отЦу было неведомо еще об одной ее божественно предопределенной роли, которая совпадала с той, что она сама выбрала Для себя.

ГЛАВА 18

Силу пошли, Господь мой, Генриху-королю,

А Эдуарду — принцу — счастье одно, молю,

Как и могучим лордам, сердцем отважным в бою.

Пойте и пляшите, себя не щадите!

Веселитесь, пейте, пойте и пляшите!

В октябре 1537 года Джейн Сеймур родила сына. Он родился в Хэмптон-Корте, и, поскольку его рождение пришлось на канун праздника Святого Эдуарда, ему было дано имя этого святого. Через несколько часов после рождения принца Эдуарда в храмах Лондона зазвонили колокола, и в каждом приходе в его честь пели церковный гимн Те Deum. На улицах жгли праздничные костры, а в соборе Святого Павла, уставленном множеством канделябров со свечами, собрались все священники и каноники города в самых богатых облачениях, с самыми лучшими крестами. Когда туда прибыли епископы Лондона и Чичестера, настоятель собора Святого Павла, судьи, лорд-мэр и старший муниципальный советник, празднество уже было в полном разгаре. У дверей собора большой хор исполнял Те Deum и псалмы. К ним присоединились королевские музыканты, а из Тауэра был слышен «грохот больших пушек».

Празднество продолжалось почти всю ночь. На всех улицах и в переулках горели костры, а вокруг них сидели живущие по соседству люди, «пируя с фруктами и вином». По приказу короля в различных местах города выставили больщие бочки с вином, а у «Стального двора»[29] купцы зажгли сотни факелов и угощали вином и пивом всех посетителей. По улицам ездили мэр и муниципальные советники, поздравляя горожан со счастливым событием и призывая их «славить Бога за нашего принца». Колокола перестали звонить только в десять часов, затем пушки Тауэра дали две тысячи залпов и только потом замолчали.

В конце этого наполненного событиями дня епископ Вус-терский Хью Латимер решил описать потрясающий восторг англичан, связанный с рождением Эдуарда. «Радости и веселья по случаю рождения нашего принца, — писал он, — которого в этих краях мы жаждали так долго, я полагаю, было не меньше, чем если бы родился новый Иоанн Креститель». Латимер не скупился на эпитеты. По его мнению, «Господь перестал гневаться на английский народ и даровал ему принца». Рождение Эдуарда отбило охоту у бунтарей затевать смуту и заткнуло рты тем, кто говорил против короля. Принц доказал, что «надежды не были тщетными, а ожидания напрасными». Он бросил вызов лжепророкам, которые заявляли, что король проклят и навеки останется бездетным, он положил раз и навсегда конец слухам о королевской импотенции. Господь сделает так, что принц окажется крепким ребенком и станет самым драгоценным сокровищем короля Генриха, его настоящим наследником, новой надеждой стареющего короля.

К появлению на свет принца начали готовиться за несколько месяцев. В конце мая королева Джейн публично появилась в платье с незашнурованным корсетом, и все увидели ее большой живот, а 27 мая, в воскресенье на Троицу, пели Те Deum, чтобы «королева счастливо разрешилась от бремени». В этот день лондонцы также жгли костры и пили вино, а потом все лето заключали пари насчет пола ребенка и точной даты его (поскольку никто не сомневался, что на этот раз на свет появится принц) рождения. Генрих в этот период вел себя очень сдержанно. Никаких сплетен по поводу его новой любовницы при дворе не появилось, не совершил он и никакого другого неблагоразумного поступка. Зная, что роды ожидаются в октябре, и понимая, что его отсутствие может огорчить жену и повредить сыну, Генрих, несмотря на охотничий сезон, оставался в Хэмптон-Корте рядом с королевой. В письме Норфолку король объяснил, что «почтительно послушная» Джейн удовлетворится любым его решением, какое бы он пи принял, и все же, «будучи всего лишь женщиной и находясь под влиянием неожиданных и неприятных слухов и молвы, которая может быть пущена во время нашего отсутствия какими-нибудь глупыми и легкомысленными людьми, она может ощутить тяготы в животе, которые причинят боль ребенку». Совет убеждал Генриха не уезжать дальше чем за шестьдесят миль от столицы, и он согласился.

Генрих боялся заразиться чумой и потому в тот вечер, когда родился Эдуард, находился вдали от Хэмптон-Корта, но вскоре появился там. Роды Джейн продолжались больше пятнадцати часов, что измучило ее до чрезвычайности. Впрочем, внимания на тяжелое состояние королевы обращали существенно меньше, чем на новорожденного принца. Выполняя приказ короля, Хэмптон-Корт мыли и чистили всю ночь. Генриха до сих пор преследовали тяжелые воспоминания о смерти первого сына в 1511 году. На этот раз трагедия ни в коем случае не должна была повториться! Недавняя вспышка чумы требовала принятия особых санитарных мер. Король приказал не пропускать никого в дворцовые ворота — ни лондонцев, ни селян, ни нищих. Внутренний двор дворца и все его помещения должны быть ежедневно тщательно вымыты и вычищены, а любая скатерть, салфетка, тарелка, блюдо или подушка в комнате, где находился ребенок, должны быть безупречно чистыми. Даже крестины следовало провести в соответствии с этими указаниями, хотя в любом случае это должен быть роскошный праздник.

Уже больше четверти века в Англии не крестили ни одного принца, и, чтобы сделать это событие надолго запомнившимся, были проведены большие приготовления. Крестной матерью Эдуарду назначили Марию, и она, заплатив лондонскому торговцу тканями огромную сумму, заказала для торжественной церемонии новое, со шлейфом, платье из серебряной парчи. На обряде крещения, который начался в апартаментах королевы, присутствовали все придворные и королевские чиновники. Джейн принимала придворных, лежа в постели. Вместе с Генрихом она приветствовала священнослужителей и дворян, которые по двое проходили мимо них к часовне. Церемония длилась много часов. Наконец, в знак завершения обряда крещения, придворные зажгли конусообразные свечи, а герольдмейстер ордена Подвязки объявил ребенка «Эдуардом, сыном и наследником короля Англии, герцогом Корнуоллом и графом Честером». Мария стояла под балдахином за маркизой Эксетер, которая держала на руках ребенка. По случаю крещения она подарила брату золотую чашу и щедро одарила (тридцать фунтов на всех) нянек, повитух и качающих колыбель. Мария вышла из часовни, держа за руку Елизавету, а шлейфы их платьев несли леди Кингстон и леди Херберт. Только после полуночи Эдуарда принесли обратно в апартаменты королевы, чтобы родители благословили его еще раз во имя Господа, Девы Марии и Святого Георгия. Затем пэры и другая знать причастились просвирами и облатками, а «дворян и людей всех прочих сословий» угостили хлебом и сладким вином.

Латимер выражал надежду, что появление на свет наследника престола положит конец мятежным настроениям, и это не было чистой риторикой. Торжественно собравшиеся на крестины королевского наследника дворяне и духовенство, казалось бы, подтверждали тот факт, что наконец-то достигнуто долгожданное спокойствие в обществе. Это имело очень важное значение еще и потому, что сравнительно недавно — всего двенадцать месяцев назад — король столкнулся с самым опасным мятежом, какой возникал при его правлении. Восстание поднялось на севере и быстро приобрело подлинные черты народного бунта, показав, сколь ненадежна королевская власть.

Этот мятеж готовился уже много лет. В тридцатые годы XVI столетия северные районы Англии оказались в особенно тяжелом экономическом положении. Страдали суконщики Вест-Райдинга (Йоркшир), фермеры, обнищавшие из-за высокой арендной платы, и все те, кого затронуло разорение монастырей. Религиозные нововведения Генриха на севере были встречены с особым негодованием, поскольку в этих местах к королю традиционно питали недоверие, а после того как он затеял развод с Екатериной, и вовсе его возненавидели. Как только Анна стала королевой, ее здесь немедленно прокляли, а когда Генрих объявил себя главой церкви, люди отказались принимать его верховенство. Еще больше их разозлило насильственное насаждение «Акта о наследовании». Теперь вокруг только и говорили о том, чтобы свергнуть ненавистного короля. «Даже простые люди, — сообщал Шашои, — заявляли, что присяга „Акту о наследовании“ недействительна, потому что их заставили поклясться чему-то совершенно до сих пор неслыханному». Как и Мария, они говорили друг другу, что клятва, данная под принуждением, не имеет законной силы, и повсюду прямо или косвенно демонстрировали свое несогласие с новым политическим и религиозным порядком.

Проповедников, которых прислали из Лондона с целью опорочить римского папу и установившуюся испокон веков практику обожествления святынь и раздачи индульгенций, назвали подстрекателями. Перед ними закрывали двери всех храмов. Например, один из них собирался прочесть проповедь на тему «Папа и его советники Грех и Неверие», так его нигде даже па порог не пустили. В Кепдле, что в графстве Вестморлеид, прихожане — примерно триста человек — «угрожали бросить викария в реку, если он откажется считать папу главой церкви». Местные священники продолжали поддерживать папу, поклоняться святым мощам и раздавать индульгенции. Они отменили нестрогий Великий Пост, установленный королем как главой церкви, и с ужасом обсуждали «Десять Догматов веры», которые ввел Генрих, где не было упоминания о конфирмации, супружестве, посвящении в духовный сан и соборовании. Никто не знал, как далеко может зайти разрушение традиционной веры. Если король счел возможным уничтожить четыре из семи таинств, то почему бы ему не убрать и оставшиеся три? Он уже приказал своим священникам проповедовать, что месса не имеет силы избавлять души прихожан от чистилища, и ходили слухи, что в ближайшем будущем многие церкви будут закрыты, а все религиозные обряды осуждены.

Последней каплей, переполнившей чашу народного терпения, стало разорение монастырей. Когда лидера мятежников, Роберта Аска, спрашивали, чем недовольны поддерживающие его йоркширцы, он сразу же начинал говорить о монастырях, которые так много значили в жизни северных графств.

«Аббатства, — „говорил он, — давали бедным людям большую поддержку и учили закопам Божиим тех непросвещенных, что жили в горах и пустынных местах».

Монахи следили за состоянием волнорезов и дамб, строили мосты и дороги — кроме них, в этих отдаленных районах королевства такими делами больше никто не занимался, — а также обеспечивали усталых путников едой и ночлегом. Это было очень важно, потому что деревни здесь далеко разбросаны друг от друга. Более того, монастыри являлись хранителями традиций в прямом и переносном смысле. Дворяне па их территориях издревле имели свои потомственные кладбища, а для простого люда монастыри олицетворяли прошлое, которое не нуждалось в объяснении. Эти сооружения были очень важны не только как исторические памятники, по и как великолепные географические ориентиры. По словам Аска, аббатства были «украшением королевства и радовали всех людей».

Когда разорение монастырей стало повсеместным, север страны забурлил. Священники называли Кромвеля и его приспешников слугами дьявола и предавали их анафеме, заявляя пастве, что все занимающиеся этими богопротивными деяниями будут прокляты. Некоторые священнослужители подстрекали монахов к сопротивлению, но поскольку это не помогало (начали призывать прихожан взяться за оружие.

Первые волнения начались в Линкольншире. Здесь сапожник Николас Мелтоп с несколькими соратниками поднял бунт под девизом «Во имя Бога, короля и простых людей за достояние святой церкви». В соседней деревне восстали под символом «Пяти Ран Христовых», и, говорят, в течение нескольких дней там собралось около сорока тысяч человек, включая сотни священников и монахов. Мятежная армия захватила Линкольн, но после того, как туда прибыл герольд с угрожающим посланием от короля, удержать город не удалось. В Йоркшире восставшим повезло больше. Там простых людей поддержал местный дворянин, судья Роберт Аск, который со своими людьми — они называли себя «паломниками» — занял Йорк и стал фактическим правителем графства. Генрих с возмущением отверг все требования мятежников и поручил Норфолку и Суффолку подавить восстание. В это время успех йоркширцев вдохновил жителей соседних графств. Волнения перекинулись в западную Англию и графство Норфолк. Кроме того, появилась опасность вторжения шотландцев или интервенции с континента. Папа, не теряя времени, назначил своим легатом сына графини Солсбери, Реджинальда Поула, Из Династии Плантагенетов, и послал во Фландрию, где он Должен был ожидать подходящего момента, чтобы пересечь пролив и возглавить восстание.

Поул находился во Фландрии, когда восставшие послали королю новую петицию со следующими требованиями: в части, касающейся «исцеления душ», то есть в делах духовных, главенство в английской церкви должно быть возвращено папе; парламент должен быть реформирован, «Акт о наследовании» отменен, а монастыри восстановлены; Йорк сдастся королевским войскам, только если всем мятежникам будет гарантировано помилование. На этот раз Генрих воспринял требования восставших вполне серьезно. Норфолк заверил парламентеров, что король гарантирует «паломникам» помилование, всем без исключения, и Аск убедил своих людей сложить оружие.

Однако король жестоко обманул их. Они опомниться не успели, как их окружили и поволокли на расправу. Ни о каком помиловании не было и речи. В общей сложности было казнено несколько сотен человек. Предводители мятежа, лорд Хасси и лорд Дарси, были обезглавлены, а Роберт Аск «подвешен в центре Иорка на цепях, пока не умер». Многих крестьян для устрашения соседей повесили в их собственных садах, а монахов аббатства Соли, чей разоренный монастырь восстановили «паломники», повесили на колокольне храма.

Именно об этом мятеже вспомнил Латимер, когда радовался появлению на свет наследного принца. Теперь у короля появилась опора, поэтому вряд ли кто-нибудь предпримет попытку его свергнуть. Наследный принц должен надолго избавить страну от угрозы восстаний.

В частности, рождение наследника ослабляло позиции и тех, кто желал восстановления прав Марии. «Благодатное паломничество» в первую очередь было направлено против религиозных нововведений, но мятежники поднимали также вопрос и о восстановлении статуса принцессы Марии. На севере Марию по-прежнему считали законной дочерью короля, которая по материнской линии «происходит из благороднейших христианских кровей» и которую римская церковь никогда не объявляла незаконнорожденной. «Ее обожали все», — говорил Аск, и это было действительно так. С 1534 года право Марии на престол поддерживали не только простые люди, но также аристократы и мелкопоместное дворянство, которые были готовы сражаться против короля под ее знаменами.

Теперь королевская милость по отношению к ней была восстановлена до такой степени, что положение Марии не могло пошатнуть даже «Благодатное паломничество». Несмотря на то что в петиции восставших упоминалось ее имя, Генрих справедливо решил, что дочь никакой связи с ними не имела. Всю осень и зиму 1536 года она была очень близка с отцом и мачехой, плавала с ними в королевской барке, а когда река замерзла, ездила по улицам Лондона. При дворе она занимала почетное место, чуть ниже королевы. За трапезой сидела напротив нее, «немного ниже по уровню» и имела привилегию подавать королю и королеве салфетки, которыми они перед очередной сменой блюд вытирали руки. На крестинах младенцев знатных вельмож она стояла рядом с Джейн у купели. Она вместе с пей радовалась первому шевелению ребенка в ее чреве. В июне Мария послала мачехе перепелов — Джейн все лето поглощала их дюжинами и, казалось, не могла насытиться — и занималась делами своего разросшегося хозяйства.

Некоторые слуги доставляли неприятности. Один из поваров Марии, по имени Спенсер, оказался замешанным в ограблении, имевшем место в Оксфордшире, и должен был предстать перед бейлифом[30] Ридинга. Вскоре после этого поймали слугу портного, обслуживающего Марию, который с двумя приятелями проник в особняк, где иногда та останавливалась. Они провели там весь день, правда, вреда никакого не причинили — один играл на верджииеле и лютне, другой читал книгу, и все трое с чрезмерным интересом изучали «апартаменты дамы из свиты принцессы». Обнаружил их привратник. Марии пришлось сделать выговор мажордому Джону Шелтону за проявленную беспечность.

Осенью Мария возвратилась в Хэмптон-Корт, чтобы вместе с остальными придворными ожидать родов Джейн. В качестве крестной матери принца она была важной фигурой на празднестве, которое вскоре было омрачено трагическим событием. Несчастная Джейн так и не смогла оправиться после тяжелых родов и вскоре умерла. Говорили также, что виной этому было ее пристрастие к «нездоровой, тяжелой» пище. В общем, едва только кончилось ликование по случаю рождения Эдуарда, как начались приготовления к похоронам Джейн. И опять Мария, как одна из самых близких родственниц умершей, должна была играть на этой церемонии главную роль. Для нее дело осложнялось тем, что Генрих неожиданно покинул мрачный дворец, передав организацию похорон супруги в руки Совета и «главной скорбящей».

Дело в том, что король ужасно боялся смерти и при напоминании о ней каждый раз впадал в панику. Это была настоящая фобия, которая сопровождала его всю жизнь. Он был вечно озабочен составлением лекарств и гигиеной, перед чумой испытывал мистический ужас и страшился всех остальных болезней. Годы спустя один из членов Совета короля Эдуарда вспоминал, что Генрих «не только не мог носить траур по кому-либо, но и был готов сорвать черное одеяние с любого, кто осмеливался надеть его в присутствии короля». Горе Генриха по поводу утраты жены обострялось ужасом перед смертью, поэтому он убежал из дворца, чтобы где-нибудь спрятаться и переждать тревожные времена.

В его отсутствие были проведены все бдения, мессы и процессии, которые на королевских похоронах предписывала проводить традиция. Вначале гроб с телом Джейн установили во дворце. Его окружали только свита и слуги, державшие в руках зажженные свечи. Вскоре им предстояло искать другую работу. Похоронную долю Мария распределила среди них следующим образом: золотой соверен каждой камеристке, сорок шиллингов пажу и три шиллинга личному садовнику королевы в Хэмптон-Корте. Через несколько дней тело было перенесено в королевскую часовню, где герольд Ланкастер повелел всем присутствующим преклонить колени «для вашей благостной милосердной молитвы за душу королевы», а затем подал знак священникам и хору мальчиков начинать траурную панихиду.

Бдения продолжались много дней. Ночью у гроба скорбели священники, церемониймейстеры и стражники, днем со своими дамами их сменяла «главная скорбящая». Ежедневно служили несколько месс, среди них была и жертвенная месса, когда каждый скорбящий во имя упокоения души усопшей давал золотую монету. Наконец 12 ноября, спустя одиннадцать дней после Смерти, тело Джейн препроводили к месту захоронения в часовне ордена Подвязки (Святого Георга) в Виндзоре. Впереди процессии с факелами в руках двигались двести нищих, одетые в одеяния с символикой королевы. За катафалком ехала Мария верхом на коне, убранном в черный бархат, сопровождаемая двадцатью девятью придворными и членами своей свиты. В каждом городе и деревне, через которые следовала процессия, нищие с факелами выстраивались вдоль дороги. На обочинах, наблюдая последний путь королевы, со шляпами в руках стояли крестьяне.

У внешних ворот Виндзора похоронную процессию встретил настоятель собора со своими приближенными. Затем гроб внесли на руках в часовню, где находился облаченный в ризу понтифика архиепископ Кептерберийский с шестью епископами и большим количеством аббатов. Следом за гробом проследовала Мария, сопровождаемая семью дамами и леди Рошфор, несущей шлейф ее платья. Над гробом королевы, не прерываясь ни на ёекунду, целые сутки читали отрывки из Библии, служили погребальные литургии и мессы. Затем жен-щипы-скорбящие накрыли гроб бархатными покрывалами, которыми специально запаслись. Мария как «главная скорбящая» возложила на гроб семь покрывал. После этого гроб с телом Джейн опустили в могилу, вырытую между клиросом и алтарем часовни.

В эпитафии ее сравнивали с птицей-фепикс, которая умирает, подарив королевству другого феникса.

О Джсйп — ты точно феникс, умерла
В тот миг, когда другому жизнь дала.
О птица, что себе ж приносит горе!
Скорбите об ушедшей слишком скоро!

До самого конца правления Генриха Джейн воздавали почести как матери его наследника. Однако враги короля распускали по поводу ее смерти зловещие слухи. Говорили, что Генрих решил не рисковать жизнью сына и приказал лекарям вырезать младенца из утробы матери. Многие придворные к тому времени настолько презирали короля, что не пощадили даже тогда, когда он переживал тяжелейшую личную трагедию.

У Марии в этот скорбный период случилась одна неприятность — во время бдений и месс сильно разболелся зуб. Сразу же после похорон его пришлось удалить. Генрих послал своего лекаря, Николаса Сампсона. Наверное, процеду-ра заняла много времени и Сампсон проявил большое искусство, потому что, кроме жалованья в сорок пять шиллингов, Мария, перед тем как отослать лекаря обратно ко двору, вложила в его кошелек еще шесть золотых монет.

ГЛАВА 19

Мариголд — Златоцвет, — я тебя воспою,

Ибо так на земле благодетельна ты, Как

Мария святая — в небесном раю.

Нету равной на свете тебе чистоты.

Точно ясное злато, сияют черты,

Добродетель и честь отражая твою.

Пред тобою тускнеют земные цветы …

Златоцвет — Мариголд, — я любви не таю!

Теперь Марии Тюдор было уже за двадцать. За свою короткую жизнь она пережила больше, чем иные шестидесятилетние придворные, но все это до поры до времени таилось в ее душе, потому что внешность у нее была по-прежнему, как у молоденькой девушки. «У дочери короля такой свежий цвет лица, что ей можно дать лет восемнадцать, от силы двадцать», — писал французский посол Ма-рийак в 1541 году — Марии тогда было уже двадцать пять — и добавлял при этом, что «оиа по праву считается одной из первых красавиц при дворе». Много сведений о характере и привычках принцессы французскому послу сообщила одна из камеристок Марии, которая прислуживала ей с детства. Он писал, что рост у дочери короля средний, она похожа па отца, но шея материнская. Камеристка также сказала Марийаку, что если принцесса выйдет замуж, то «очень скоро заведет детей», имея в виду и то, что она способна выносить ребенка, и то, что у нее есть к этому желание.

Манеры Марии французский посол нашел приятными и мягкими, однако считал, что ведет она себя разумно и сдержанно, как подобает даме ее ранга. По описанию Марийака можно судить, что Мария была более или менее здоровой, энергичной, а также весьма одаренной женщиной. Он писал, что она производит впечатление активной и крепкой женщины. Ей нравилось совершать утренние моционы, а после завтрака она часто делала двух-трехмильные прогулки. Мария превосходно владела французским и латынью, причем классиков читала с удовольствием. С большим мастерством она играла на верджинеле и учила этому непростому искусству своих дам. В общем, Марийак счел Марию весьма подходящей кандидатурой в невесты младшему сыну французского короля или герцогу королевской крови. Среди ее немногих недостатков главным был статус внебрачной дочери короля. Ходили также слухи о якобы плохом здоровье Марии, которые камеристка пыталась рассеять. Марийак был бы рад послать своему повелителю портрет дочери короля, но отец отказал, заявив, что, пока он лично не одобрит кандидатуру жениха, никаких портретов его дочери не будет — ни для женихов, ни для свекров. А к тому времени Генрих еще никого не одобрил.

Правильные черты лица Марии и свежая чистая кожа вызывали всеобщее восхищение, что вкупе с тщательно выбранными нарядами помогало ей быть в центре внимания. Марии правились яркие тона. Для платьев и костюмов она покупала расшитые золотом красные и темно-пурпурные ткани, которые стоили больше десяти фунтов за ярд. Как и отец, Мария была склонна к франтовству. Некоторые говорили, что у нее избыток пышных нарядов и драгоценных украшений. Когда Марию встретил во дворце секретарь одного знатного испанского гранда, на ней были платье из золотой парчи и фиолетовая накидка из ценного ворсового бархата, а головной убор сверкал «большим количеством богатых камней».

Среди любимых украшений Марии был рубин в оправе, выполненной в форме готической буквы «Н», — монограмма Генриха — с подвешенной жемчужиной. У нее также была брошь в виде буквы «М», украшенная тремя рубинами, двумя бриллиантами и большой жемчужиной. Она часто просматривала опись своих драгоценностей, внимательно сверяя каждую страницу и подписывая, когда обнаруживала, что все правильно. В этом перечне было много украшений с библеЦ скими сюжетами: броши с изображением сцен из Ветхого 3авета, таких, как «добывание Моисеем воды из каменной скалы» и «таинственный сои Иакова» — в перламутровом корпусе, дополненный сценами из жизни Иисуса. Были также брошь с Ноевым ковчегом, усыпанная небольшими бриллиантами и рубинами, подвесная пластинка с изображением Троицы и очень красивая брошь, случайно уцелевшая после уничтожения всего, что напоминало о первом браке короля. На ней было изображено «лицо короля и Ее Светлости матери» — то есть портреты Генриха и Екатерины анфас.

Теперь, когда Мария могла свободно распоряжаться деньгами, она не отказывала себе в удовольствии удовлетворить пристрастие к нарядам и украшениям. Посланнику, короля, отбывавшему в Испанию, она дала сорок шиллингов, чтобы он купил ей кое-какие предметы роскоши; другому, направлявшемуся в Париж, доверила целых двенадцать фунтов на более ценные вещи. Надо сказать, что отец полностью разделял ее вкусы в отношении нарядов и драгоценностей. На Пасху 1538 года, когда при дворе закончился траур по королеве Джейн, Марии захотелось порадовать Генриха и надеть то, что ему нравилось больше всего. Она послала леди Кингстон к личному советнику короля, Райотсли, чтобы тот через Кромвеля выяснил пожелания Генриха относительно наряда дочери. Марии показалось, что, возможно, отцу понравится увидеть дочь в традиционном платье из белой тафты, отороченном бархатом, «в котором ему так нравилось видеть Ее Светлость и которое очень подходило к этому празднику в честь Воскресения Господа Бога нашего Иисуса Христа». Леди Кингстон передала послание Райотсли, и он вручил его Кромвелю, а тот спросил Генриха. Король ответил коротко: Мария может надеть все, что ей понравится.

Два года — 1538-й и 1539-й — Генрих очень много занимался континентальной политикой и почти не уделял внимания своим детяйл. Мария видела его нечасто. Она проводила время в Ричмонде, Хэмптон-Корте и загородных домах в графствах Кент и Суррей. Жизнь в этих резиденциях была особенно приятной летом и осенью, когда крестьяне приносили к воротам дворца на продажу фрукты и овощи. В этот период было изобилие свежих персиков, яблок, груш и клубники. Камеристки Марии заказывали повару пироги из айвы и апельсипов, а из соседнего охотничьего парка всегда доставлялось много оленины. Из Элтема присылали дичь, каждую неделю были гостинцы от леди Суссекс и Николаса Кэрыо, король, когда ему случалось вспоминать о дочери, присылал куропаток, а местные крестьяне поставляли па ее кухню необходимое количество кур. Мария часто выделяла пожертвования на крестины младенцев, родившихся у жителей окрестных деревень. В ответ они приносили фазанов, а также корзины овощей и фруктов из своих садов. Каждую педелю к воротам дворца приходили крестьянки с маслом, сладостями или цветами в подарок королевской дочери.

Мария поддерживала дружеские отношения со всеми окружающими. Они были ей безгранично преданны, а она окружала их заботой и сочувствием. Количество обслуги у нее всегда было постоянным, причем за место в свите упорно боролись. На праздники было принято обмениваться подарками. Разумеется, главные подарки дарили на Новый год, но не забывались также дни рождения и именины, на которые она одаривала их малыми презентами. На День Святого Валентина мужчины писали женщинам любовные послания и дарили различные подарки: спаниелей, клетки с птицами, искусственные цветы, кружевные украшения. Иногда подарки бывали очень ценными. Например, когда вдовец Энтони Броуи подарил Марии на День Святого Валентина ее портрет собственной работы, она в ответ подарила ему золотую брошь с агатом и четырьмя небольшими рубинами, где был изображен сюжет из жизни Авраама. Мария дарила также подарки на крестины, в которых участвовала. Это были дети членов ее свиты и слуг. Когда у лекаря Де ла Са родился ребенок, Мария как крестная мать презентовала большую серебряную солонку с позолотой. Запись в книге расходов свидетельствует, что солонка стоила шестьдесят шесть шиллингов. Мария покровительствовала детям служивших у нее много лет слуг, Беатрис и Дэвида ап Райе, полиостью оплатив содержание и расходы на учебу девочки в Лондоне, а мальчика пристроила на службу при дворе в Виндзоре. Она продолжала их поддерживать до тех пор, пока оба ребенка полностью не встали на ноги.

Мария вообще никому не отказывала, кто бы к ней ни обращался. И каждый год одаряла сотни нищих. На ежедневных прогулках она всегда имела при себе кошелек, набитый монетами в одно пенни, чтобы раздавать по пути милостыню. К ней подходили за помощью женщины, чьи мужья сидели в тюрьме, и мужчины, урожай которых был вытоптан или пропал из-за засухи или холодов, и никто не уходил с пустыми руками. В 1537 году она дала семь шиллингов «бедняге, у которого сгорел дом», чтобы он смог построить себе НОЕЫЙ. Каждый раз, когда Мария получала от отца достаточно крупную сумму, большая часть из нее уходила на пожертвования, обычно в тот же самый день. Как и все прочие сострадательные христиане 30-х и 40-х годов XVI века, Мария по возможности помогала нищенствующим монахам и монахиням, вид которых разрывал ей душу. Обнаружив, что отец Бошамп, старик священник из Виндзорского замка, лишился своего дохода и ему не на что жить, она взяла его на содержание.

Испанский посланник, который в то время пристально наблюдал за Марией, писал в своем отчете: «Я слышал, что, помимо всем известной набожности и рассудительности, у нее имеются еще и другие достоинства. А именно умение скрывать свои таланты». Наверное, всего труднее Марии было бы скрыть свои музыкальные способности и начитанность. Она профессионально играла на регале — небольшом средневековом органе — и лютне, а также на верджинеле. Некоторые ее инструменты перевозили из одной резиденции в другую. Из Лондона то и дело приезжали мастера, чтобы заменить струны и настроить верджипелы. При ней постоянно жили учитель на клавишных, «мистер Пастон», и на лютне, Филип Ван Вильдер.

Иностранными языками Мария занималась сама. В течение многих лет она изучала работы греческих и римских историков, философов и поэтов. Камеристка передала Марийаку ее рассказ о том, как в трудные годы королевского развода и позднее, во времена правления Анны, она обращалась за утешением к классикам. Во время бессонных ночей в Хансдоне ей очень помогала «человечная литература», столь дорогая всем гуманистам эпохи Возрождения. Мария не входила в круг ученых или людей искусства, но сохраняла тесные связи с лордом Морли, который каждый год дарил ей оригиналы и переводы своих работ. По крайней мере некоторые из них были написаны по совету Марии, а круг его интересов — переводы святоотеческих схоластических и гуманистических трактатов — по многим позициям совпадал с ее. В дискуссиях, относящихся к доктринам и схоластике 30-х годов XVI века, Морли был на стороне Эразма. Впрочем, он отредактировал все его христианские тексты, чтобы очистить их от протестантского толкования, которого не разделял. Морли перевел трактаты Эразма, восхваляющие Деву Марию, и новую редакцию работы греческого доктора Атанасиса, выполненную гуманистом Полициано. Он также сделал новый перевод трактата Святого Фомы Аквинского из Библии «О явлении Архангела Гавриила Деве Марии» и «Дева Мария навещает Елизавету» (Евангелие от Луки). Эти тексты всегда имели для Марии Тюдор большое значение.

С ее талантами и культурными предпочтениями Мария, несомненно, входила в число самых одаренных женщин своего времени, но ее темперамент был совсем не таким, как у замкнутой, углубленной в себя ученой дамы. Она любила бывать на свежем воздухе, проводя много часов в прогулках по саду и занимаясь растениями. Джаспер, старший садовник в Болье, посылал Марии саженцы, за которыми она ухаживала в Ричмонде и Хэмптон-Корте, а ее хозяйственные записи свидетельствуют, что дочь короля много времени уделяла выращиванию растений. Другим ее увлечением была верховая езда. Прежде она ездила верхом для здоровья, но теперь, когда ей перевалило за двадцать и у нее была приличная конюшня с несколькими очень хорошими скаковыми лошадьми, она стала ездить на охоту. Любовь к охоте привила ей мать, и в последние годы, перед тем как их разлучили, Мария и Екатерина часто вместе охотились в королевских парках, забывая на несколько часов о приближающейся трагедии. Мария держала свору охотничьих собак, и ей нравилось позировать художнику-итальянцу с лежащей у ног борзой.

В зимние месяцы Мария развлекалась дома. От отца она унаследовала любовь к азартным играм и, играя в карты с леди Хартфорд или леди Маргарет Грей, часто проигрывала за один круг двадцать шиллингов. Впрочем, большую часть времени ее развлекала женщина-шут — Дурочка Джейн. Это имя в хозяйственной книге Марии встречается чаще остальных. Прежде Джейн служила у Генриха, вместе с его любим-Цем Уиллом Сомерсом. (У Анны Болейн тоже была в Услужении женщина-шут, но куда она подевалась после смерти госпожи, неизвестно.) Генрих поил и кормил Джейн, платил ей жалованье, а также иногда дарил что-нибудь из одежды, но с 1537 года Мария поселила ее у себя. Она давала Джейп деньги па рейтузы, чулки и обувь (та изнашивала их каждые несколько месяцев), а также на ткань для блузок, платьев и постельного белья, оплачивала счета, подписанные неким «Хог-маиом», который содержал коня Джейн, и нашла ей лекаря, когда та в 1543 году долго болела.

Дурочка Джейн, должно быть, талантливо пародировала придворную даму. Она носила парчовые платья и шелковые юбки, но чулки и обувь у нее были клоунскими. Голова у Джейн была выбрита наголо, как яйцо. Раз в месяц являлся парикмахер, и это стоило четырехпенсовик. У Джейп была партнерша, известная как Лукреция-акробатка, и они вдвоем часами забавляли Марию своими шутками, песнями и трюками.

Но как бы ни проводила свое время Мария, она всегда пребывала в ожидании. Разумеется, замужества. Это было естественно в ее возрасте и положении. При дворе и зале заседаний Совета постоянно шли разговоры о предполагаемом замужестве Марии. Однажды за ужином в ноябре 1536 года, спустя пять месяцев после подписания «Заявления», Генрих сказал Марии, что ищет ей мужа и что у него на примете есть очень подходящая кандидатура. Через несколько дней король вновь заговорил об этом, добавив, что супругом Марии он хотел бы видеть шурина Карла V, дона Луиса Португальского. Осенью 1536 года Генрих, видимо, перестав надеяться, что Джейн когда-нибудь родит сына, признался Марии, что если этого не случится, то пусть тогда наследника ему подарит дочь.

«Законный внук, — сказал он, — все-таки лучше сына-бастарда».

Слухи о том, что король собирается выдать замуж старшую дочь, активно циркулировали все тридцатые годы. В период правления Анны превосходным разрешением проблемы Карл V считал помолвку Марии с каким-нибудь иностранным принцем. В качестве достойных женихов он рекомендовал короля Якова Шетландского, французского дофина и дона Луиса. А Генрих, как потом выяснилось, начиная с 1532 года в качестве потенциального зятя рассматривал польского воеводу, а позднее, когда начал искать новых политических союзников среди лютеран, подумывал выдать свою дочь за германского принца. Кроме того, у короля всегда была возможность (если нужно было наказать Марию за строптивость и устранить угрозу, которую она представляла для Генриха) выдать ее за англичанина низкого происхождения или за своего доверенного приближенного. Вскоре после смерти Екатерины до Шапюи дошел слух, который друзья Марии восприняли самым серьезным образом, что король собирается выдать ее за Кромвеля. Шапюи в это не поверил. Как потом выяснилось, слух этот распространяли «некий лорд и некий придворный», которым па самом деле показалось, что Генрих намеревается выдать Марию за своего первого министра.

Впрочем, к осени 1536 года круг кандидатов сузился. Как отметили члены Тайного совета, Мария и Елизавета являются козырными картами в дипломатической игре, и их следует использовать для приобретения союзников. В последние годы Англия все ощутимее начала скатываться к протестантизму. По этой причине у нее установились очень прохладные отношениями с двумя крупнейшими державами на континенте — Францией и «Священной Римской империей». И это при том, что обе страны хотели бы видеть Марию в качестве невесты. Так почему бы не ослабить дипломатическое напряжение с помощью брака? Похоже, что Генрих склонялся в пользу такого решения вопроса и приветствовал посланников как от Габсбургов, так и от Валуа, когда те прибывали в Англию, снабженные полномочиями вести переговоры по поводу брачного контракта. Французский посланник Жиль де ла Помме-райе с каждым придворным, которого встречал во дворце, оживленно обсуждал преимущества брака Марии с Карлом, герцогом Орлеанским, который был вторым претендентом на французский престол. Королевским советникам он снова и снова повторял предложения Франциска: приданое свыше восьмидесяти тысяч дукатов плюс подразделения наемников для усмирения мятежников, которые в то время беспокоили север Англии. Генрих прикидывался, что ничего об этих предложениях не знает, а самого ла Поммерайе почти не замечал, однако его советники серьезно обсуждали такую возможность и упорно намекали Марии, что, мол, скоро она станет невестой французского принца.

В конце концов французский вариант окончательно отпал, главным образом потому, что ла Поммерайе получил ин-стРУКцию ничего ие подписывать, пока не будет восстановлена законность происхождения Марии. Вопрос о ее легитимности в правах наследования престола являлся препятствием для заключения брака с кем бы то ни было. И тому было несколько причин. Первая — любой перспективный соискатель па руку дочери английского короля со всей очевидностью предпочел бы невесту, обладающую правом претендовать на отцовский престол. А во-вторых, вопрос о статусе Марии имел особенную важность — она являлась живым символом скандального развода Генриха и его отказа подчиниться воле римского папы. Заключить брачный контракт, согласившись на нелигитимиость ее происхождения, означало бы одобрить все, что учинил Генрих, то есть согласиться с унижениями Екатерины, оскорблением папы и всего христианского сообщества. Как бы Франциску ни нравилась идея женить своего сына на дочери Генриха, он не мог пойти на это до тех пор, пока она не будет восстановлена в правах.

Император был менее щепетильным и предоставил своим посланникам в переговорах с Генрихом больше возможностей для маневра. Кандидатура инфанта дона Луиса Португальского была для них удачной во всех отношениях. Если у Генриха так и не появится сын и он будет вынужден назвать Марию своей преемницей — тем лучше. Но если этого не произойдет, представители императора могли подписать соглашение, в котором вообще ничего не говорилось о наследовании престола. Карла вполне удовлетворили бы обширные земли в Англии, которые полагались Марии в качестве приданого.

Создавалось впечатление, что Генрих склоняется в пользу партии, предлагаемой императором. Сообщали, что инфант «уже достаточно взрослый, разумный, добродетельный и уравновешенный» молодой человек и в случае, если он женится на Марии, будет «полностью во власти Генриха». Он согласен жить в Англии — до тех пор, пока Джейн не родит сына, — в то время это казалось маловероятным, и Генрих категорически возражал, чтобы Мария покинула страну, — и, кажется, не имел никаких неудобных политических взглядов или пристрастий, кроме тдго, что был предан своему родственнику Карлу V. У дона Луиса была внешность принца. На портретах мы видим решительное, красивое и в то же время доброжелательное лицо. Сложения он был мускулистого, с широкой грудью и сильными руками. Прекрасно проявил себя португальский инфант и в боях, которые вела армия Карла V в Тунисе. По многим показателям он казался идеальным зятем для Генриха, хотя имел существенный изъян — стойкий католицизм и верность папе. Но посланники императора продвинулись в переговорах не дальше, чем французы. Генрих неожиданно потребовал, чтобы и Карл V, и король Португалии признали его брак с Екатериной аннулированным. Только в этом случае, по его мнению, можно было успешно завершить переговоры о помолвке. Тут посланцы Карла погрустнели и поспешно вернулись в Брюссель, хотя дон Луис и остался потенциальным претендентом на руку Марии.

Генрих полагал, что само существование Марии порождает дипломатическое соперничество, а для него это было важнее заключения любого брачного контракта. Больше всего он страшился союза Франции и империи, который позволит им покончить со своими разногласиями и соединить силы против него, и главным доводом английского короля в пользу португальского инфанта была перспектива заключения англо-имперского союза против Франции. Угроза войны волновала Генриха больше, чем разговоры о приданом и будущих внуках. Его очень сильно раздражало поведение французского короля и одновременно он его боялся. Франциск становился все более воинственным и агрессивным, перестал обращать внимание на соглашения, которые были в прежние времена заключены с Англией.

«Франциск пытается договориться со своими союзниками против меня, — воскликнул как-то Генрих на заседании Совета, — но я перехвачу инициативу. Я его не боюсь!» Он быстро заходил по залу, жестикулируя, проклиная Францию и повторяя, что ему наплевать на Франциска.

Как мы видим, выдавать дочь замуж Генрих не торопился. А вот его противники точно знали, за кого она должна выйти. Поддерживавшие Екатерину придворные: маркиз и маркиза Эксетер, Кэрью, Поулы, а также северные лорды, которые возглавили «Благодатное паломничество», — все они склонялись в пользу брака между Марией и Реджинальдом Поулом. Самой Екатерине прежде очень хотелось, чтобы Мария вышла за Карла, но вторым в списке ее предпочтений был Поул. Она часто говорила с Маргарет Поул о том, что хорошо бы породниться одновременно и по династическим причинам, и чтобы искупить вину за судебную расправу над братом графини, Эдуардом, графом Уориком, учиненную в 1499 году. Мария была сильно привязана к матери, поэтому Реджинальд наверняка должен был ей поправиться. Впрочем, ходили слухи, что она влюблена в него с юности, хотя он и был старше ее на шестнадцать лет.

В середине 30-х годов Поул являлся самым важным английским изгнанником на континенте. Образование он получил в Англии и Италии, причем на средства короля, но тем не менее отказался поставить свои огромные познания на службу Генриху, чтобы тот использовал их в деле о разводе. Реджинальд Поул собрал для короля мнения других ученых книжников, за что был щедро вознагражден, но противником Екатерины так и не стал. Почувствовав, что Генрих уже близок к разрыву с Римом, Поул решил, что ему лучше покинуть Англию. Он поселился в Италии, некоторое время переезжал из города в город, а затем обосновался в Ватикане, где папа Павел III сделал его членом комитета по реформированию церкви. К тому времени он стал заметной фигурой международного масштаба, прославившись своей ученостью и оппозицией разводу Генриха. В 1535 году Карл V убедил Реджииальда возглавить восстание с целью свержения Генриха, а на следующий год, когда поднялся север, папа сделал его кардиналом, назначил своим легатом и снабдил полномочиями действовать в Англии от его имени. «Паломничество» было разгромлено, прежде чем Реджинальд Поул смог оказаться в Англии, однако он остался яростным противником Генриха, чью тиранию и ересь теперь осуждал в самых резких выражениях, говоря, что, если будет необходимо, он готов доказать свою правоту силой оружия. Генрих считал его опасным преступником и не раз подсылал наемных убийц. Поул был вынужден скрываться и переодетым, с несколькими приближенными переезжать с места на место. Дело в том, что в то время в Италии проживало много английских беженцев, которые, чтобы вернуть милость Генриха, вполне могли согласиться на его убийство.

Жизнь Реджинальда Поула была наполнена событиями и потрясениями — к этому его вынуждали обстоятельства, — но в быту он был спокойнейшим и добрейшим человеком. И не политиком вовсе, а скорее кабинетным ученым, мягкосердечным, терпимым к ошибкам других, чувствительным и ранимым. Например, горько расплакался, увидев, как в одном из римских садов выкорчевывают деревья. В общем, лихим рыцарем Реджинальда Поула считать было никак нельзя, но, с другой стороны, он получил известность как мужественный и стойкий борец, никогда не забывавший, что в его жилах течет кровь отважных Йорков. Это был настоящий мыслитель. Речь Поула, захватывающая и страстная, выгодно отличала его от риторической ходульности и напыщенности тогдашних схоластов. Все эти качества плюс беззаветная преданность Поула матери не могли не привлечь Марию. Большинство из тех, кто ее поддерживал, считали, что они с Реджинальдом идеальная пара.

По-видимому, сам Поул относился к такой возможности вполне серьезно, потому что весной 1537 года в разговоре с одним из эмиссаров императора признался, что, по его мнению, волнения в Англии могут привести к его «браку с принцессой». Скорее всего именно поэтому он проявил осторожность и принял только сан дьякона. Таким образом, будучи кардиналом римской католической церкви, Реджинальд Поул имел право жениться. Шапюи считал, что Поул был единственным англичанином, которого Мария могла бы принять как мужа, а родственники Поула, у которых авторитарное правление Генриха вызывало все большее неприятие, начали говорить о браке Марии и кардинала чуть ли не как о неизбежности. Два других сына Маргарет Поул — Генри, лорд Монтегю, и Джеффри — возлагали большие надежды на изменение в положении их знаменитого брата и верили, что Марии суждено быть рядом с ним. Слуга лорда Монтегю передал слова своего господина, «что брак Реджинальда Поула с леди Марией, королевской дочерью, был бы весьма подходящим», а все остальные в окружении лорда согласно кивали. Джеффри Поул вообще по наивности полагал, что брак его брата с законной наследницей Тюдоров уничтожит все созданные Генрихом нововведения и восстановит старые порядки.

«Леди Мария когда-нибудь обязательно наденет на голову корону», — уверенно заявил однажды Джеффри.

ГЛАВА 20

Длится — то покорно, то мятежно —

Жизнь моя меж страхом и надеждой.

Четвертую жену Генриху VIII начали искать уже через несколько часов после смерти третьей жены. Недостатка в подходящих кандидатурах для занимающихся этим делом дипломатов не было. Например, племян иица императора, датская принцесса Кристина, очаровательная шестнадцатилетняя вдова, или несколько других родственниц Габсбургов, а также две милые дочери герцога Клевского Были на примете и французские невесты. Среди них Маргари та, дочь короля Франциска, Анна Лотарингская и три дочери герцога де Гиза — Мария, Луиза и Реие. Генрих настаивал чтобы их всех привезли в Кале, он бы там с ними поужинал, потанцевал — короче, внимательно рассмотрел, — а потом сделал бы выбор. Генрих и мысли не допускал, чтобы за него кто-то выбирал невесту.

«Ей-богу, — говорил он французским посланникам, — это имеет ко мне слишком близкое касательство, поэтому прежде чем принять решение, нужно хотя бы познакомиться».

Генрих возжаждал романтики. Его первый брак с Екатериной был продиктован государственной необходимостью, правда, в первые годы он, безусловно, ее любил, и они жили очень неплохо. Два последующих брака вообще были по любви и никакого государственного значения не имели. Теперь Генриху было сорок шесть, и он не выражал никакого желания вступать в холодный брак по расчету. Он хотел, чтобы рядом с ним была женщина, с которой ему было бы хорошо, то есть хотел снова влюбиться. Поэтому и предложил развлечься в обществе французских аристократок в Кале. Однако французы нашли предложение оскорбительным и даже неблагородным. «Разве рыцари Круглого Стола так относились к женщинам?» — возмутились посланники. Нет, вначале Генрих через посредников должен выбрать одну, затем в Кале для знакомства привезут только ее, и никого больше.

Вероятно, брачные дела короля слегка утомили, потому что он вдруг ударился в сумасбродства. Например, приказал привезти в графство Суррей несколько сотен мастеровых. Вначале они сровняли с землей целую деревню, освобождая место для строительства самого большого дворца в Англии. За время своего правления Генрих не построил ни одного дворца. Он всегда жил в перестроенных дворцовых помещениях, воздвигнутых предшественниками, но теперь вот на земле графства Суррей решил соорудить свой — он уже дал ему название Несравненный, — который должен был соперничать с великолепнейшими сооружениями французских королей в Шамборе. Английские мастеровые готовили пиломатериалы и воздвигали стены огромного здания, а внутренней отделкой должны были заняться специально привезенные из Италии резчики по камню, штукатуры и скульпторы. На месте снесенной деревни возникла новая. Ее образовали шатры, в которых ремесленникам и мастеровым предстояло жить несколько лет, пока они будут трудиться над Несравненным. Король смог переехать в законченные крылья дворца только в 1541 году, но периодически приезжал, чтобы понаблюдать за работой скульпторов и резчиков по камню. Стены и ворота дворца украшали фрески и барельефы с изображениями мифологических и исторических сюжетов, а в центре внутреннего двора шла работа над огромной статуей Генриха, где он был изваян сидящим в величественной позе на троне.

Несравненный дворец должен был увековечить могущество Генриха для потомков. Он был построен на средства, полученные от продажи монастырских земель. Разорение боль-, ших монастырей завершилось к концу 30-х годов разграблением самой почитаемой в стране святыни — гробницы Томаса Бекета в Кентербери. Этот величественный памятник средневековья был знаменит не только богатством убранства, но и своей способностью исцелять. Саркофаг, в котором покоилось тело Бекета, был укутан золотой парчой, усыпанной драгоценными камнями, которые в течение более трех столетий приносили паломники. В золотой покров саркофага с телом святого были вделаны сапфиры, бриллианты, изумруды, жемчуг, малые и крупные рубины (так называемые бализы), а также монеты и полудрагоценные камни. Говорили, что несколько камней там были размером с гусиное яйцо, но большую часть драгоценностей составляли рубины, величиной «не более ногтя большого пальца человека». Был там один камень, который называли «Король Франции», он светился так сильно и с таким блеском, что даже в облачную погоду, когда в церкви царил полумрак, этот рубин легко можно было различить среди других. Он ослепительно сиял в нише справа от алтаря.

Король уже давно зарился на гробницу в Кентербери. Теперь Генрих, чтобы прикарманить сокровища Бекета, наконец решился помериться силами в неравном поединке с давно усопшим святым. Вначале он объявил, что «Томас Бекет, бывший епископ Кентерберийский, провозглашенный римской властью святым, с этого времени таковым больше не является и его не следует почитать; перед его мощами никто не должен преклонять колени, потому что отныне он не святой», и приказал удалить из церквей все изображения Бекета. Его праздники были отменены, в его честь запрещалось служить молебны, «потому что, как выяснилось, он поднял мятеж против своего правителя и умер как предатель». Бекета действительно убили люди Генриха II, но теперь его вновь собирались судить, как будто бы он был живым. Поскольку на судебное разбирательство мученик не явился, его осудили заочно за мятеж и предательство и приговорили к сожжению. (Кости Бекета были брошены в пламя.) А имущество предателя, как водится, было передано в королевскую казну. Доверенные лица короля методично содрали с гробницы и алтаря в Кентербери все драгоценности. Добыча составила два огромных сундука, причем каждый едва могли тащить восемь крепких мужчин. Замученный в XII веке Бекет одержал тогда над королем победу, но в XVI король взял реванш. Не было силы — ни внутри церкви, ни вне ее, — которая могла бы стать на его пути. Не помог даже обожаемый Святой Томас. Теперь, когда Генрих усаживался на свой трон, на его большом пальце красовался перстень с сияющим камнем. Эту драгоценность, которая носила имя «Король Франции», он отобрал у Бекета.

Вполне возможно, что нелепые условия, которые ставил Генрих при выборе невесты, а также затеянное им грандиозное строительство и наглое ограбление Бекета — все это было обусловлено стремлением скрыть некий пробуждающийся комплекс. И неправда, что при переговорах о браке совсем не учитывались государственные интересы. Больше всего на свете — кроме смерти — Генрих боялся направленного против него союза Франции и «Священной Римской империи» и готов был пойти на все, чтобы откупиться от одного, причем любого, из партнеров в этом ужасном союзе. Когда французские кандидатки по различным причинам отпали, Генриху тут же предложили в четыре, нет, даже в пять раз больше невест из рода Габсбургов. Согласно одному из планов, предполагалось одновременно соединить Генриха и трех его детей с четырьмя достойными родственниками императора, по другой версии это должны были быть он сам, Мария, Елизавета, Мария Говард и его племянница Мария Дуглас. Одновременно Генрих пытался использовать затянувшиеся переговоры с Карлом о браке Марии и дона Луиса Португальского, чтобы отдалить Марию от императора и приблизить к себе.

Весной 1538 года при встречах с Марией Генрих каждый раз заводил разговор о Карле, подвергая сомнению искренность его намерений по поводу ее брака с доном Луисом, говоря, что император предлагает такие унизительные условия, что принять их невозможно. Все лето он не оставлял попыток настроить дочь против кузена императора, пока наконец в конце августа настоятельно не потребовал от нее пожаловаться Шапюи на затянувшиеся переговоры. Кромвель написал письмо, где подробно перечислил претензии, и вручил ей для передачи послу с пожеланием «присовокупить такие нежные слова, какие могут продиктовать ваша собственная мудрость и врожденное благоразумие».

Мария сделала все, что ей велели. Увиделась с Шапюи и, следуя указаниям Кромвеля, пункт за пунктом передала императору, что недовольна его скрытностью, его нежеланием проявить доброту и дружелюбие, которых она ожидала от кузена, а также предложением выделить ей мизерную вдовью часть наследства.

«Даже купцы дают па свадьбу дочерям четверть своего годового дохода, — произнесла она, повторяя слова Кромвеля. — И разумеется, император мог бы предложить больше двадцати тысяч дукатов. Почему же после тех прекрасных слов, какие он всегда расточал в мой адрес, до сих пор ничего не получается с переговорами? Я всего лишь женщина, — закончила Мария, — и должна была высказать все это, не могла сдержаться. И вовсе не потому что горю нетерпением, чтобы все разрешилось по моему желанию, — просто мне следует подчиняться воле отца, которого я почитаю вторым после Бога».

Пересказав все положения Кромвеля, Мария поведала Шапюи о своих истинных чувствах. Да, она понимает, что переговоры не приносят результата вовсе не по причине недобросовестности императора. Она не верит тому, что говорит отец по поводу позиции Карла, и готова принять все, что он предложит относительно ее замужества. Мария заверила Шапюи, что полностью доверяет Карлу, который после Бога является единственной ее надеждой. Она говорила со страстностью поистине удивительной. Император, по ее словам, занимает в ее сердце место «отца и матери», она так нежно к нему привязана, что «трудно даже представить такую любовь к родственнику».

Экспансивность Марии свидетельствовала скорее всего о том, что она опять чего-то боялась Причины, разумеется, были. Угроза войны заставляла Генриха ограничивать Марию в действиях, и он также делал все возможное, чтобы контролировать ее мысли. Только напрасно надеялся, что сможет поколебать преданность дочери человеку, который больше десяти лет был воплощением ее надежд, обвинив его (своего злейшего врага) в недобросовестности. Он постоянно недооценивал сообразительность Марии и одновременно переоценивал свое обаяние и ее легковерие. Конечно, относительно Марии он заблуждался, но все равно ее положение было достаточно уязвимым, и Шапюи это настолько встревожило, что он вновь заговорил о бегстве. Она ответила, что пока предпочтет ждать, надеясь на то, что ситуация выправится и что отец проявит к ней «больше внимания и уважения, чем это было до сих пор».

Лето 1538 года Мария провела беспокойно. Ее тревожила неопределенность позиции отца. Прекрасно понимая, что даже малейший слух или намек о подозрительном поведении может привести в гнев Генриха и Кромвеля (ее «единственную последнюю надежду после короля»), она продолжала писать им обоим подобострастнейшие письма. Можно, например, вспомнить одно из писем Кромвелю, написанных после незначительного инцидента. Оно прекрасно показывает, в каком состоянии тогда была Мария. Однажды, никому не доложив, она приняла в своем доме на короткое время нескольких чужестранцев. Об этом стало известно Тайному совету, который немедленно поставил вопрос о доверии Марии. Кромвель написал ей строгое письмо с предупреждением, приказывая в будущем не делать ничего, что «может заставить заподозрить ее в хитрости». В ответ Мария написала, что благодарит Кромвеля за «нежное и дружелюбное» письмо, и заверила первого министра, что без разрешения никогда больше никого в своей резиденции не приютит. Она умоляла его продолжать быть ее адвокатом перед отцом, добавив, что-скорее готова пойти на физические мучения, чем потерять малейшую частицу королевской милости.

О физических мучениях Мария упомянула не случайно. В это время никто при дворе, да и вообще в стране, не был гарантирован от физической расправы. Генрих становился все более своенравным и, казалось, упивался своей властью решать вопросы жизни и смерти. В конце 30-х — начале 40-х годов, когда существенно возросло народное противостояние королю, соответственно увеличилось и число казней. Повсеместно арестовывали и наказывали авторов баллад, которые перекладывали политические вирши на традиционные мелодии. Один из них обнаглел до такой степени, что исполнял высмеивающую короля балладу, положив ее на мелодию, сочиненную самим Генрихом. В принадлежащем Англии городе-крепости Кале повесили, а затем четвертовали двух священников, которые были обвицены в предательстве. По всему Лондону из уст в уста передавали рассказ о муках, которые им пришлось пережить. Говорилось, что вначале их повесили, но веревки обрезали, когда священники были еще живы. После этого палач снял с них всю одежду, затем, привязав к доске рядом с эшафотом, вспорол каждому живот, вытащил внутренности и поджег. А священники все еще не Умирали, а «продолжали говорить, пока из груди каждого не вырезали сердце».

Участившиеся публичные казни вызвали вспышку насилия на улицах Лондона. Неизвестные злодеи убивали горожан среди бела дня, по пути на мессу или когда те шли по своим делам. Воры становились все наглее. Возросло также число самоубийств. Некая миссис Аллен, жена служащего, «по наущению дьявола» перерезала себе ножом горло. Викарий и соседи попытались ее спасти, но было уже поздно. Говорить она не могла, а только била себя в грудь, поднимая руки в знак искреннего раскаяния, поэтому священник решил ее соборовать и не настаивал, чтобы она, как все самоубийцы, была похоронена на неосвященной земле. Известен случай, когда в Лондоне казнили палача. Да-да, самого палача. Он был знаменит своим «искусством четвертования». С двумя сообщниками этот негодяй ограбил лоток на Варфоломеевской ярмарке[31], был пойман, а затем повешен.

Участились преступления и в королевском дворце. Два лучника из стражи, которых звали Давенпорт и Чапман, прямо рядом с дворцом ограбили купца. Их повесили. Мальчика-слугу одного из членов Тайного совета уличили в краже кошелька с одиннадцатью фунтами в монетах. Он стащил, кажется, еще какое-то королевское украшение. В дальнем конце турнирной арены в Вестминстере была воздвигнута виселица. На шею мальчика надели петлю, палач уже собрался выбить из-под его ног лестницу, как появился герольд с королевским помилованием, и мальчика отпустили. Генриху, видимо, доставляло особое удовлетворение назначить ужасное наказание, заставить жертву страдать в безнадежном ожидании смерти, а затем в самый последний момент освободить. Сэр Эдмунд Невет ударил какого-то придворного, и король приговорил его к отсечению руки. Немедленно притащили плаху, явился и исполнитель, повар, всегда готовый поработать за палача (если, конечно, казнь незамысловатая). Он уже точил свой тесак, а рядом стоял старший в кухонной посудо-мойне с колотушкой. В огонь сунули цепи, чтобы прижечь раны, прежде чем хирург сделает перевязку. Когда все было приготовлено, а несчастный, мокрый от пота Невет промучился несколько часов, король, как всегда неожиданно, даровал помилование.

В это время во дворце начали распространяться самые кошмарные слухи. Впервые после опалы Анны Болейн двор охватил страх перед отравлением. Одна из камеристок рассказала слуге лорда Монтегю, что королевский посланник сэр Томас Уайатт привез из Испании весть о существовании сильнодействующего яда. Если им смазать наконечник стрелы, то самая незначительная царапина вызовет немедленную смерть. Есть, правда, противоядие — айвовый или персиковый сок. Говорили, что когда Уайатт спросил Генриха, следует ли ему привезти немного такого яду, тот ответил, что не нужно. Но в это мало кто поверил. Сознание того, что в распоряжении короля может находиться такое смертоносное вещество, порождало самые мрачные фантазии и не давало покоя любому придворному, который по той или иной причине вызвал недовольство короля.

При дворе мало кто сомневался, что основным создателем этой атмосферы страха являлся Кромвель. Причем не таким уж он был и бессердечным, даже приобрел репутацию защитника женщин. Когда пострадавшая от мужа герцогиня Норфолк обратилась к нему за помощью, она сослалась на то, что «слышала, какой он был поддержкой для леди Марии в ее неприятностях». И Кромвель герцогине действительно помог. Сама Мария никогда не уставала заверять Кромвеля в своей глубочайшей признательности за все, что он для нее сделал. Она боялась всесильного первого министра и одновременно надеялась на его поддержку. Большинство придворных ощущали то же самое смешанное чувство страха перед лордом — хранителем Тайной печати и надежды на его помощь. Доверяясь ему полностью, они трепетали от ужаса и, вероятно, были бы согласны с мнением Шапюи, который писал о Кромвеле, что «слова у него ласковые, да дела плохие, а намерения и того хуже».

Кромвель приобрел влияние в самое тревожное десятилетие правления Генриха VIII, сравнимое, наверное, лишь с периодом войн предшествовавшего века. С целью заманить в ловушку мятежников (туда чаще всего попадали просто случайные люди) он повсюду насадил своих осведомителей и соглядатаев. Кромвель твердо верил, что королевская власть по-настоящему сильна только тогда, когда подданные пребывают в страхе, и очень много сделал для придания королю образа капризного диктатора под девизом «Чем больше трепещут подданные, тем спокойнее в королевстве». Он добился того, что его почти все боялись… и презирали. Особенно знатные аристократы и амбициозные чиновники, жаждавшие лишить его власти. Он же с помощью грязных интриг лишил власти Суффолка и Норфолка, а дворян более низкого ранга удалял от короля, посылая за рубеж с длительными дипломатическими миссиями. Его враги немедленно оказывались в немилости, им было запрещено являться перед королем, а то и того хуже. Накануне нового, 1539 года неожиданно был арестован и брошен в Тауэр Николас Кэрыо, не последний человек при дворе, который имел тесные связи с маркизом Эксетером и Поулами. Люди Кромвеля проникли в его дом и забрали все ценное, включая великолепные бриллианты и жемчужины Джейн Сеймур, которые после ее смерти Генрих подарил жене Кэрыо.

К Реджинальду Поулу, которого он называл «свихнувшийся Поул», Кромвель питал особенную ненависть. Эта ненависть распространялась на всех, кто был связан с кардиналом. (Поул, в свою очередь, назвал Кромвеля «викарием сатаны».) Когда пошли слухи насчет испанского яда, то никто не сомневался, против кого Уайатт и его хозяева намеревались этот яд употребить. Летом 1538 года в воздухе витала угроза войны, а кардинал писал против Генриха разоблачительные памфлеты, которые становились все более резкими. Вот тогда король вместе со своим первым министром и решили раз и навсегда покончить с мятежной семейкой.

Для этого использовали самого слабого из семейства По-улов, который затем заманил в ловушку остальных. Этим человеком был Джеффри, младший сын Маргарет Поул, графини Солсбери, брат Реджинальда Поула и Генри Поула, лорда Монтегю. Его неожиданно арестовали и заточили в Тауэр. Горячего, очень эмоционального и при этом незрелого молодого человека легко можно было запугать. На допросе «с пристрастием», который проводил сам Кромвель, Джеффри быстро пал духом и рассказал все, что знал, о деятельности своих братьев и их друзей. Правда, никаких доказательств предательства с их стороны пока получено не было. Появился лишь повод подозревать лорда Монтегю в ненависти к королю, скрываемой под внешней учтивостью придворного.

Генри Поул, как и Генри Кортни, маркиз Эксетер, знал короля с детства. Мальчики пе любили друг друга. Поул говорил, что Генрих VII тоже не любил своего сына, что «никакой у него не было к нему привязанности, что он ему вообще не нравился». Когда Поул стал лордом Монтегю, а его кузен — Генрихом VIII, они невзлюбили друг друга еще больше. Потом король начал разорять аббатства, назначать антипапских епископов и заполнил зал Тайного совета «подлецами». Это Монтегю очень не нравилось, и он говорил открыто, что характер короля изменился к худшему. Однажды Генрих меланхолически заметил: «А ведь я когда-нибудь от вас уйду… что же будет со всеми вами?» Монтегю, который был в это время рядом, чуть слышно произнес: «Если он будет так обходиться с нами и впредь, то мы будем счастливы избавлению». Эти слова брата Джеффри Поул выдал на допросе. А также и другие. Оказывается, Генри Монтегю однажды сказал, что «в прежние времена находил у короля больше учтивости и добросердечия, чем сейчас», и что «от короля никогда нельзя ждать ничего хорошего, ибо он уничтожает человека — либо немилостью, либо мечом». Но все равно подобные замечания никак нельзя было считать предательскими. Как и злые замечания по поводу ожирения Генриха и его болячек на ноге. Слова Монтегю о том, что «король неповоротлив и набит плотью», а также что «он с такой больной ногой долго не протянет», могли рассердить Генриха, но едва ли это было предательством. Не было никакого тяжкого преступления и в намеках Генри Монтегю, о которых под страхом смерти рассказал своим мучителям Джеффри Поул. Имелось в виду предположение о большом будущем, которое ожидало бы Реджинальда Поула в случае, если он женится на Марии. Однако Кромвель и его господин были этими показаниями удовлетворены и сочли, что у них имеется достаточно доказательств, чтобы обвинить Генри Поула в предательстве. Что же касается союзника Поула, маркиза Эксетера, то король уже очень давно был убежден, что именно маркиз и его жена «подстрекали» (слово Кромвеля) Марию во время правления Анны и вдохновляли ее на сопротивление отцу. Это давнее подозрение плюс письма, найденные при обыске у маркизы, которыми обменивались Эксетер и Реджинальд Поул, а также и другие, от Екатерины и Марии, по мнению короля, убедительно доказывали, что Эксетер, собираясь женить сына на Марии, планировал захват и убийство принца Эдуарда. Участие в заговоре лорда Монтегю было подтверждено посланиями, которые передавал некий «высокий парень в темно-желтом плаще».

Монтегю, Эксетер и еще один «заговорщик», сэр Эдвард Невилл, были посажены в тюрьму, осуждены и казнены в декабре 1538 года. Были также арестованы маркиза, ее сын и молодой наследник Монтегю. Маркизу в конце концов выпустили, а двое детей остались в Тауэре. Сына Эксетера, молодого Эдварда Кортни, придя к власти, освободила Мария, а вот судьба сына лорда Монтегю так и осталась неизвестной.

С династической точки зрения уничтожение кланов По-улов и Кортни, по-видимому, было целесообразным. Все казненные и брошенные в тюрьму, включая и Эдварда Невилла, могли претендовать на престол (правда, кровные связи с королями у них были весьма отдаленные), а Поулы к тому же состояли в близких родственных отношениях с настоящим государственным преступником. Потому в тревожные времена оставлять таких людей на свободе было рискованно. Впрочем, из семьи Поулов двое уцелели. Вне всяких сомнений, трагические фигуры. Это кардинал, чья личная скорбь добавила ему решимости выступить против Генриха с крестовым походом, и его сломленный брат, который из страха и слабости предал тех, кого любил. Джеффри Поул избежал казни, король его помиловал, но этот человек так и не оправился от потрясения до конца жизни. Вначале он пытался покончить с собой, но неудачно. Затем решил эмигрировать на континент, потому что жизнь в Англии казалась ему невозможной. Он приехал к брату Реджинальду, а потом переезжал из города в город, постепенно сходя с ума от горя. Брат выхлопотал ему прощение папы, но простить себя он так и не смог.

Для Марии эти казни послужили тяжелым напоминанием, что мстительность отца не имеет границ. Генрих показал, что не остановится ни перед чем. Он уже погубил многих из тех, кто поддерживал Екатерину и Марию, а теперь, видимо, решил избавиться от всех, кто хотя бы в какой-то степени угрожал праву принца Эдуарда на престол. Многие считали, что у Марии прав больше, чем у Эдуарда, даже несмотря на решение парламента. А что, если королю придет в голову избавиться и от нее?

Вдобавок ко всему пошли слухи, что в поведении короля стали отмечаться странности. Он определенно был опьянен своим могуществом, но некоторые считали, что Генрих потерял рассудок. Среди замечаний лорда Монтегю о короле было и такое: «…когда-нибудь он обязательно сойдет с ума, потому что часто без причины начинает злиться, а затем и драться». И это было верно. Король Генрих незаметно превратился во всеми ненавидимого злобного тирана. У него постоянно менялось настроение, и чаще всего в худшую сторону, он почти всегда был готов к ссоре. Мария еще помнила отца веселым и обаятельным и очень страшилась его теперешнего — вечно злого, раздражительного и непредсказуемого.

Самое трагическое в событиях 1538 года для Марии было то, что вместе со всеми арестовали и ее «вторую мать», Маргарет Поул. Ее безжалостно допросили, весь дом обыскали и, несмотря на возраст и нездоровье, заточили в Тауэр. Среди ее вещей люди короля нашли герб, символизирующий союз Марии и Реджинальда Поула. Художник изобразил два переплетенных цветка: анютины глазки, эмблему Поулов, и но-, готки — Марии, а из центра сплетения росло дерево, символ страстей Христовых. Это была серьезная улика. Графиня осмелилась считать возможным брак Марии с представителем династии Йорков (Белой розы), к тому же предателем, и надеялась на восстановление «старого учения о Христе»!

Графиню схватили в июне 1539-го и почти два года продержали в тюрьме. Затем весной 1541 года под предлогом того, что она каким-то образом может вызвать волнения в Йоркшире, Маргарет Поул привезли в Зеленую башню на казнь. Услышать последние слова шестидесятидевятилетней женщины пришло больше сотни людей. Она просила их молиться за короля, принца и ее любимую «принцессу» Марию. Затем встала па колени и положила голову на плаху. Опытный палач по какой-то причине в данный момент в Тауэре отсутствовал, и топор оказался в руках неумелого парня. Прежде чем умереть, Маргарет Поул изрядно настрадалась, потому что этот негодяй изрубил на куски ее голову и плечи.