/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Черный дракон

Собачий принц

Кейт Эллиот

Незаконнорожденный сын короля Генриха принц Санглант считается погибшим с того дня, как город Гент пал под натиском диких племен Эйка. Но принц не может умереть — кровь его матери, кровь эльфов, которая хранила Сангланта все эти годы, теперь стала его проклятием. Он — пленник вождя народа Эйка, чародея Кровавое Сердце, и только память о Лиат помогает ему в отчаянной борьбе с подступающим безумием…

1998 ru en Юрий Балаян Black Jack FB Tools 2006-06-08 http://www.oldmaglib.com/ Сканирование — Игорь Серафимов; распознавание и вычитка — Ovod C66B3A4E-E1F5-4A52-B775-74D813C30CC2 1.0 Эллиот К. Собачий принц : Роман Азбука-классика СПб. 2004 5-352-00798-7 Kate Elliott Prince of Dogs 1998

Кейт ЭЛЛИОТ

СОБАЧИЙ ПРИНЦ

Посвящается Джей

ПРОЛОГ

1

Всю весну они стремились остаться в живых, скрываясь в покинутых кожевенных рядах и выходя лишь по ночам, чтобы добыть немного еды. Прячась от собак в ямах, они за несколько дней привыкли к вони. Лучше пахнуть, как дубильщик, чем быть разорванным на куски собаками, заметил Матиас сестре.

Анна молча размышляла об этом. Она даже была немного довольна, что если их поймают дикари Эйка, если их догонят собаки и оторвут руки от плеч, ноги от бедер, то мерзкий запах птичьего дерьма, исходящий от их тел, не позволит этим гнусным собакам их съесть. А если собаки их все-таки съедят, то мясо их, столько раз погружавшееся в танин из дубовой коры, что кожа начала походить на подметки, отравит этих бестий. И тогда они смогут наблюдать из Покоев Света, куда их души отправятся после смерти, чтобы насладиться благословенным миром, как эти твари извиваются, издыхая в страшных мучениях.

Весной пищи было достаточно. Кому посчастливилось спастись из города, тот не смог с собой ничего захватить, остальные были мертвы. Так, по крайней мере, казалось им. Объеденные тела разлагались на улицах и в переулках, из многих домов несло трупной гнилью. Но они находили пищу в погребах домов, находили бочки эля. Однажды они сдуру залезли в дворцовую кухню и обнаружили кучу сластей. Анна объелась, у нее разболелся живот. Матиас заставил ее бежать, сдерживая приступы рвоты. Ей казалось, что желудок готов взорваться. Она смогла добежать до дубильных чанов, и там ее вырвало. Среди куриного помета они надеялись скрыть запах свежих человеческих выделений.

Собаки долго не появлялись в дубильнях. Наверное, Эйка перестали гоняться за людьми или считали, что в пустом городе не на кого больше охотиться. Возможно, они спустились вниз по реке, чтобы продолжить охоту на зеленых пастбищах. Но взобраться на городскую стену, чтобы с парапета посмотреть, сколько судов Эйка стоит у берега, дети не отваживались. Иной раз до них доносились лай и завывание собак, а однажды они слышали человеческий крик, но не смогли разобрать, кто кричал — мужчина или женщина. Они придерживались знакомых маршрутов и чаще всего оставались в маленьком сарае, где Матиас спал, когда прошлой зимой работал учеником в дубильнях, перед тем как напали собаки. Позабытый в сумятице, последовавшей за нападением Эйка, среди уличных боев, он сумел вовремя сориентироваться и, захватив младшую сестру, скрыться в дубильне, когда собаки уже рыскали по городу. Поэтому они выжили, а все остальные погибли.

Но этим летом им уже пришлось рыться в заброшенных огородах в поисках полусозревших овощей, пробившихся сквозь сорняки. Они научились охотиться на крыс, которых много было в городских зданиях, жирных, упитанных крыс, отъевшихся на иссушенных человеческих трупах. Анна научилась бросать камни и сбивала чаек, самодовольных голубей, а однажды убила одичавшую кошку.

Этим летом появились новые Эйка. Они привезли рабов.

Когда однажды утром Эйка привели в дубильные мастерские рабов, дети спрятались на чердаке, между развешенными когда-то на балках для просушки шкурами.Услышав голоса, скрип ступенек и шорох одежды — кто-то поднимался по лестнице, — Матиас подсадил Анну на одну из больших балок. Страх прибавил ей сил, и она помогла Матиасу взобраться по неровной дощатой стене на ту же балку. От ужаса они сжались в комочки и прильнули к балке, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Вонь кожевенных мастерских их больше не защищала. В дальнем конце чердака откинулся люк.

Анна подавила всхлип, услышав первые тихие, произносимые почти шепотом, слова. Какой-то Эйка говорил на непонятном им языке. Снаружи залаяла и зарычала собака. Как будто в ответ, внизу, возле дубильных чанов, закричал от боли человек, затем что-то умоляюще забормотал, потом раздался душераздирающий вопль, перешедший в хрип. Матиас закусил губу, чтобы не заплакать, глаза Анны наполнились слезами. Она сжимала деревянное кольцо Единства, висящее у нее на шее, — предсмертный подарок матери — и гладила пальцем его гладкую поверхность в безмолвной молитве, как часто делала мать, хотя это и не спасло ее от смертельной болезни.

Лестница сотряслась под тяжестью чьих-то шагов. Снизу просунулось тело металлическое, наполовину из ткани. Человеческий голос что-то произнес.

Снова заговорил Эйка, на этот раз можно было понять его ломаный вендарский:

— Как скоро они есть готов?

— Я должен их все проверить. — Человек тщательно выговаривал каждое слово. — Скорее всего, они все уже готовы, если они здесь с… — Он замолчал, тяжело вздохнул. Видел он только что происшедшее внизу убийство или, так же как и они, только слышал? — С весны.

— Я считать их, эти, — сказал Эйка. — Перед вы приходить, я считать эти шкуры. Меньше, чем я считать, приходить ко мне, я убивать один раб за каждый шкура меньше, чем я считать. Ты первый убивать.

— Понимаю, — сказал человек, но дети не видели его, а по голосу нельзя было понять, что он чувствует.

— Приносить ко мне, когда готов.

Лестница заскрипела, на этот раз дети расслышали звон кольчужного металла. Эйка покинул чердак и полез вниз, туда, куда отправлялись все дикари, когда не были заняты охотой за людьми и убийствами.

Дети сидели на балке, молясь, чтобы мужчина тоже ушел. Но вместо этого он медленно прошелся по чердаку, перебирая шкуры. Заскрипела расшатавшаяся доска. За его перемещениями можно было следить по звуку шуршания шкур и по движению воздуха, пропитанного их запахом. Ветерок, поднимаемый шевелящимися полотнищами, овевал детей дыханием смерти.

Наконец Анна, которая была на три зимы младше Матиаса, не выдержала. Из ее горла вырвался слабый писк. Движение человека прекратилось, слышно было лишь его дыхание.

— Кто здесь? — прошептал он. Затем пробормотал благословение Владычице.

Анна сжала губы, закрыла глаза и молча плакала, стискивая кольцо Единства. Матиас схватился за нож, висевший на поясе, но боялся его вытаскивать, так как даже слабый шум мог их выдать.

— Кто здесь? — снова спросил человек. Его голос дрожал, как будто он тоже был перепуган.

Дети не отважились ответить. Наконец, благодарение Владычице, он ушел. Они выждали какое-то время и слезли с балки.

— Я хочу писать, — заскулила Анна, вытирая нос. Но они не решились покинуть чердак, хотя когда-нибудь им все равно пришлось бы это сделать: голод бы заставил. Она облегчилась в дальнем темном углу, надеясь, что лужица высохнет прежде, чем кто-нибудь вернется и заметит. В мастерских было много работы для новоприбывших рабов. Шкуры надо было мыть, очищать от шерсти, отскребать от остатков мяса; надо было заполнять раствором ямы для вымачивания шкур, перекладывать шкуры дубовой корой, пропитывать дубильной кислотой, а по окончании процесса вычищать и выглаживать перед просушиванием. Были и другие чердаки, где в темноте и тиши тоже лежали шкуры, ожидая дальнейшей обработки. Вовсе не обязательно, что кто-нибудь снова появится на этом чердаке. Но дети вскоре опять услышали шаги на лестнице. Времени влезть на балку не оставалось. Завернувшись в коровью шкуру, они спрятались в дальнем углу.

Вместо слов они услышали тихий стук. Что-то поставили на деревянный пол чердака. Люк закрылся, и шаги удалились. Прошло некоторое время, и Матиас отважился высунуться.

— Анна! Тихо! — прошептал он.

Она вылезла и увидела его возле люка с куском козьего сыра в одной руке и с темным, уродливой формы караваем хлеба в другой. У ног Матиаса стояла грубая деревянная миска. Анна со страхом смотрела на эти сокровища.

— Если съедим, то они поймут, что на чердаке кто-то прячется.

Матиас отломил кусок сыра, понюхал его, осторожно положил в рот.

— Мы съедим сейчас понемногу, — сказал он. — Какая разница, если сегодня отсюда не выберемся, нас рано или поздно найдут. Остаток сбережем в дорогу.

Она кивнула. Она понимала, когда можно спорить, а когда надо молчать. Он отломил для нее от куска сыра. Сыр был соленый и острый. Хлеб оказался сухим, черствым. Сразу захотелось пить. Матиас разделил остаток пищи пополам и одну часть отдал Анне. У обоих к поясам были привязаны мешки для хранения найденного в домах, лавках или — если это было что-то особо ценное — снятого с мертвых. В городе было достаточно воды, одежды, ножей и ложек, даже полностью обставленных домов с прекрасной мебелью и бельем, но им прежде всего нужны были пища и безопасность.

Они дождались, пока все затихло и сквозь щели перестали пробиваться лучики света. Покоробленные доски пола стали сливаться в одну неразличимую массу во тьме. Матиас осторожно открыл люк и выскользнул вниз.

— Владычица наша!

Это произнес не Матиас. Мужской голос. Анна замерла. Матиас спрыгнул с лестницы.

— Ну-ну! — сказал мужчина. — Убери нож. Я не причиню тебе вреда, Владычица над нами. Не думал я, что здесь кто-то выжил. Смотри-ка, ты еще совсем ребенок.

— Достаточно взрослый, чтобы работать учеником, — пробормотал обиженный Матиас. В голосе мужчины Матиасу почудилась насмешка. Но Анне показалось, что мужчина говорил с жалостью. Она ощутила внезапный прилив доверия к незнакомцу. Кроме того, если Матиаса схватят, лучше умереть с ним, чем бороться за жизнь в одиночку. Из этой битвы ей не выйти победителем. Она вылезла из люка и неслышно сползла по лестнице.

Матиас тихо выругался, увидев ее. Мужчина громко охнул, прикрыл рот ладонью и украдкой огляделся. Но вокруг было пусто. Никто не появлялся в кожевенных мастерских так поздно. Светил нарастающий месяц, на полу колебались причудливые тени. Анна крепко схватила брата за руку.

— Ох, Владычица, еще меньше! Я думал, это кошка шуршит. Есть там еще дети?

— Нет, только мы, — сказал Матиас.

— Господь в Вышних! Как же вы выжили? Матиас показал на ямы, потом подумал, что мужчина в темноте может не увидеть его движения.

— Пищи до сих пор было достаточно. А прятались мы здесь потому, что собаки нас тут не могли учуять.

Человек покосился в полутьме на Анну, потом вдруг быстро шагнул вперед и взял ее за подбородок. Матиас вздрогнул и схватился за нож, но Анна сказала:

— Нет. — И он опустил руку и замер.

Через мгновение человек отпустил Анну и отошел в сторону, вытирая пальцем глаза.

— Девочка, не старше моей Марии, Владычица милосердная, хоть одна спаслась.

— Что с вашей дочерью? — храбро спросила Анна. Этот человек совсем не пугал ее.

— Погибла, — скорбно отрезал он. — Когда месяц назад Эйка напали на мою деревню, они убили всех.

— Но они не убили вас, — возразила Анна, разглядывая его. Он казался вполне живым и был не похож на бесплотную тень. Правда, сама она никогда не видела ходячих мертвецов, но слышала о них много жутких историй.

— Ах, дитя. Они убили меня, — горько пожаловался он. — Убили все, кроме этой оболочки. Сейчас я просто бездушное тело, раб, с которым можно поступать как вздумается, например, можно скормить собакам. — Он говорил так, будто жизнь ему была в тягость, но, упомянув собак, содрогнулся.

Анна внимательно слушала его и старалась понять как можно лучше.

— Что вы с нами сделаете? Эйка не убьют нас, если найдут?

— Убьют. Они никогда не оставляют в живых детей. Им нужны только взрослые рабы, достаточно сильные, чтобы работать. Я слышал от других рабов, что в Генте не осталось ни детей, ни детских трупов. Говорили, что святая, покровительница города, вывела детей из города, в Покои Света.

— Это правда, — пробормотал Матиас. — Все дети исчезли, но я не знаю куда.

— А где ваши родители? Почему вас не спасли, как других детей?

Анна пожала плечами. Она слишком мало помнила родителей, чтобы скорбеть о них. Матиас опустил глаза.

— Они умерли четыре лета назад, — сказал он наконец. — Отец утонул во время рыбалки, а мать через несколько месяцев после его смерти заболела и умерла. Они были хорошие люди. Потом мы жили у дяди. Он сбежал, когда появились Эйка. Он никогда не думал о нас. Я побежал домой и забрал Анну, но тогда уже шли уличные бои. Нельзя было даже пробраться к собору, куда бежали все люди. Поэтому мы спрятались здесь. Здесь мы и остались.

— Это чудо, — пробормотал мужчина.

В ночной тишине послышались собачье тявканье и грубый окрик, одно лишь слово, которого дети не поняли. Мужчина вздрогнул.

— Ночью они нас пересчитывают, — сказал он. — Я должен идти. Я вас не выдам, не бойтесь, клянусь Сердцем Владычицы нашей. Пусть поразит меня наш Отец Небесный Своим Мечом, если я замыслю такое. Если смогу, принесу завтра еще еды.

Он исчез.

Они быстренько облегчились в одну из вонючих ям, наполненных пометом и водой, и остановились, глядя на необычно ясное небо, такое темное, что звезды на его фоне казались чересчур яркими. На них было больно смотреть. Они снова услышали собак, и Матиас подтолкнул Анну к лестнице. Она вскарабкалась наверх, он влез следом за ней и закрыл люк. Поколебавшись, они съели остатки пищи и застыли в ожидании.

2

На следующую ночь человек пришел снова и постучал в крышку люка.

— Я ваш друг, — сказал он.

Матиас осторожно открыл люк и выглянул. Он слез вниз, Анна последовала за ним. Человек протянул им хлеб и молча наблюдал за тем, как они едят. Сегодня она смогла лучше рассмотреть его: луна прибывала, постепенно становясь круглой. Мужчина был не слишком высок, но широкоплеч и тоже круглолиц.

— Как вас зовут? — наконец спросил он.

— Я Матиас, она Анна, сокращенно от Иоанна. Мать назвала нас в честь апостолов, учеников Благословенного Дайсана.

— Мужчина кивнул, как будто он уже знал это или хотел показать, что все понял.А меня зовут Отто. Извините, что не принес ничего, кроме хлеба. Нас не слишком хорошо кормят, а других просить я боюсь: не знаю, можно ли им доверять. Родственников у меня здесь нет. Вдруг кто-нибудь донесет Эйка в надежде на какую-нибудь поблажку, на лишний кусок хлеба.

— Вы очень добры к нам, — улыбаясь, сказала Анна, которая запомнила наставления матери: быть вежливой и благодарить за подарки.

Мужчина украдкой всхлипнул, потом нерешительно прикоснулся к ее волосам, но сразу же резко отдернул руку.

— Может быть, другие тоже с удовольствием помогли бы: приятно осознавать, что кто-то еще выжил, спасся от этих дикарей. Непохоже, чтобы Эйка хотели сделать кого-то из рабов своим любимчиком. Никогда я не видел, чтобы они пытались настроить нас друг против друга. Они одинаково презирают нас всех. Мы все равны перед ними. Работай или издохни — выбор небогатый.

— Они только сюда, в дубильню, пригнали рабов? — поинтересовался Матиас.

— Еще открыли кузницы, хотя обученных кузнецов не осталось. Рабы для них — расходный материал. — Голос Отто был суров. — Дело случая, что я попал в кожевенный квартал, хотя воняет здесь, конечно, невообразимо. Я такой вони в жизни не встречал. Рассказывают, что в кузницах люди каждый день обжигаются, и Эйка скорее перережут глотку обожженному, чем позволят ему выздороветь, чтобы он снова мог работать. Повидал я этих Эйка. Я видел, как один из них попал в огонь. И ничего. Жар не оставил следа на его теле. Их покрывает не кожа, как нас, а какая-то шкура, что-то вроде змеиной чешуи, только толще и тверже. Драконово отродье. — Он сплюнул. — Говорят, женщины рожают их от драконов, хотя я не понимаю, как это может случиться. Но не стоит обсуждать такие вещи при ребенке.

— Ей уже много пришлось пережить, — тихо сказал Матиас, но Анна видела, что это замечание Отто, выражающее заботу о ней и одновременно показывающее, что он относится к Матиасу как к взрослому, усилило доверие брата к новому знакомому.

Анна разделалась с хлебом. Ей все равно хотелось есть, но она промолчала. Было бы невежливо просить добавки. Возможно, он им отдал всю свою долю.

— Судьба жестоко играет с нами, — с горечью шептал Отто. — Будь она милостивее, она позволила бы мне умереть с моими детьми. Но, — он потряс головой, огляделся нервно: у него, как и у них, были причины для беспокойства, — она сберегла меня, чтобы я смог найти вас. — Он шагнул вперед, взял Матиаса за руку, а другой рукой нежно погладил волосы Анны. — Клянусь, я найду способ вас спасти. Сейчас я должен уйти. Я им сказал, что мне надо выходить в это время. Они, конечно, дикари, но дикари брезгливые. Может быть, это только лишний раз подтверждает, что «тропа врага вымощена чисто омытыми камнями и воды, омывшие их, — это слезы неправедных». Мы можем справлять нужду только в специально отведенном для этого месте, даже мочиться можно только в этих местах или на свежедоставленные шкуры. Поэтому мы можем даже ночью на какое-то время выйти из-под надзора. Они вообще не выносят запаха человеческого тела. Но дольше оставаться здесь опасно.

Он пришел и на следующую ночь, и еще, и еще раз, принося понемногу пищи, достаточно, чтобы не умереть с голоду. Он также приносил эль, а однажды принес бутылку вина. Вода была редкостью в кожевенном квартале, от нее несло гнилью.

Быстро выяснилось, что Матиас знает о кожевенном деле больше, чем кто-либо из рабов. За три месяца ученичества он хорошо усвоил основы ремесла. Отто был вежлив и добр с Матиасом, по Анну просто обожал. Она сидела у него на коленях, он гладил ее волосы и иногда, забывшись, называл ее Марией.

Никто из рабов не поднимался на чердак, где висели шкуры. Отто объяснил, что присмотр за чердаком поручен ему. Остальные были настолько заняты, что им просто некогда было интересоваться посторонними делами. Через несколько ночей он стал приносить больше пищи.

— Эйка увеличили наши пайки. В пекарни пригнали больше рабов. К тому же, мальчик мой, то, что ты мне рассказал, а я передал другим рабам, помогло нам в работе. Нами довольны и кормят лучше. — Луна стала больше, и Анна могла видеть выражение его лица, как всегда мрачное. — Плохо дело у тех, кто работает в кузницах. Оттуда выволакивают столько же мертвых, сколько заходит туда живых. Звери! — Он прикрыл глаза ладонью, но она видела ожесточенно сжатые губы. — Шкуры скоро высохнут, и вам негде будет прятаться.

— Разве здесь не повесят новые шкуры? — спросила Анна.

— Ах, девочка моя, — он прижал ее к груди, — конечно повесят, но я не смогу вас здесь прятать все время. Я наводил справки, но не нашел ни одного способа выбраться из города, кроме…

— Кроме чего? — встрепенулся Матиас, и ранее обсуждавший с ней возможности уйти из города. Может быть, они смогли бы сделать это весной, если бы не были так напуганы. Страх держал их тогда мертвой хваткой, а собаки каждую ночь рыскали по городу. Сейчас, когда в город прибыли рабы и все городские ворота охранялись (во всяком случае он так предполагал), уйти будет еще труднее.

— Даже не знаю. Так рассказывают, но можно ли этому верить. — Отто прижал к себе Анну, коснулся губами ее волос отеческим поцелуем. — Я слышал, что в соборе удерживается в плену некое создание, дэймон. Говорят, что колдун Эйка заманил его с небес, где такие существа обитают, и заточил его в теле вроде нашего, которое приковано к трону.

Анна вздрогнула, но рядом с Отто она чувствовала себя в безопасности.

— Кажется мне, — медленно продолжал Отто, — маги говорят, что дэймоны знают тайны, скрытые от людей. Если правда то, что почитаемая городом святая спасла детей, увела их скрытыми путями из собора в безопасное место, то, может быть, дэймон знает этот путь? Ведь видят же они прошлое и будущее острее, чем способен видеть человек! Если вы принесете этому существу подарок и если оно ненавидит Эйка так же, как мы, то почему бы ему не поделиться с вами своим секретом? Это единственная возможность, которая мне известна. Ворота охраняются круглые сутки, а собаки бегают по улицам. — Он содрогнулся при упоминании о собаках. — Вы дети. Святая улыбнется вам так же, как осияла она своей улыбкой остальных детей.

— Ты пойдешь с нами, папа Отто? — Анна положила голову ему на грудь.

Слезы потекли по его лицу.

— Нет, я не смею даже попробовать.

— Вы могли бы спастись вместе с нами, — сказал Матиас. — Бог будет милосерден к вам за вашу доброту.

— Бог, да, конечно, но Эйка — ни в коем случае. Вы их не знаете. Они дикари, при этом хитры, как лисы. Они знают всех своих рабов, если один раб исчезнет, остальных выстроят во дворе и спустят на них собак. Если раб задумает сбежать, других ждет страшная смерть. Я не хочу, чтобы из-за меня умирали те, кто со мной работает. Я ничего не смог сделать, чтобы спасти семью. И я не хочу спастись сам, погубив при этом людей, которые так же невинны, как и мои дорогие дети. Но у вас может получиться, если вы найдете дэймона и поговорите с ним.

— Но что ему подарить? — спросил Матиас. — У нас ничего нет, хотя… — Он задумался, потом полез в сапог и вытащил лучший из их коллекции ножей, спрятанных в одежде. Этот, добытый с трупа богато одетого толстого мужчины, крупного купца или дворянина, был добрым клинком с роскошной рукоятью в виде головы дракона, на месте глаз которого сверкали два крупных изумруда. Анна поняла, что Матиас полностью доверяет Отто. Нож был слишком ценен, чтобы рискнуть кому-либо его показать: его с легкостью могли отобрать у слабого парнишки.

Отто широко раскрыл глаза: даже при лунном свете было видно, какое это сокровище.

— Прекрасная вещь. И очень хороший подарок, — сказал он. — Если вы, конечно, доберетесь.

— Но как мы попадем в собор? — спросил Матиас. — Ведь там живет вождь Эйка. Он когда-нибудь покидает собор?

Слабое дуновение летнего ветерка, ночного бриза с реки, шевелило волосы Отто. Он размышлял. Анна уловила в принесенном ветром воздухе легкий запах железа и кузниц, пробивавшийся сквозь вонь окружавших их со всех сторон дубильных ям.

Отто тяжело вздохнул:

— Придется кому-нибудь довериться. Я не смогу узнать это сам. Помолимся нашей Владычице и Господу, помолимся, чтобы они помогли нам, слабым смертным, объединить усилия в борьбе против жестокого врага, потому что мы вынуждены довериться людям, с которыми нас не связывают кровные узы, у нас с ними общее только одно: мы — люди, противостоящие дикарям. — С этими словами он покинул их.

Следующей ночью с ним была женщина, сутулая и изможденная, лицо ее пересекали шрамы. Она долго смотрела на детей и наконец сказала:

— То, что они выжили в этой бойне, — чудо. Это знак от святой Кристины.

Когда она ушла, Отто, как обычно, дал детям хлеба. На следующую ночь он опять пришел не один. Его сопровождал молодой человек, выглядевший намного старше своих лет. Казалось, на его широкие плечи навалилась тяжкая ноша, из-за этого он сутулился, как старик. Увидев детей, он выпрямился и снова стал молодым, сильным и гордым. — Мы еще покажем этим проклятым дикарям, — сказал он тихо, но решительно. — Этих детей они не получат, и это будет нашей победой. Это даст нам новые силы.

Крепкая, сильная женщина была с ним в следующую ночь. На ней еще были священнические ризы, хотя и оборванные, испачканные. Она кивнула, увидев детей, но не удивилась, потому что уже знала о них. Женщина склонила голову и соединила руки.

— Помолимся, — пробормотала она.

Давно уже Анна не молилась. Она забыла слова молитв, но тщательно обводила пальцем свое кольцо Единства, пока женщина-священник бормотала святые слова молитв. Это была молитва, которую Анна когда-то знала лучше других. Отто следил за нею, как всегда, со слезами на глазах.

— Это знак от Бога, — сказала женщина после окончания молитвы. — Владычица и Господь решат, достойны ли мы избавления от напасти, по тому, сможем ли мы спасти этих детей, которые нам хотя и не родня, но все же наши дети, попавшие в наши руки, так же как все мы, живущие в Круге Единства, суть Их дети.

Отто торжественно кивнул.

Женщина положила руку на плечо Матиаса, как бы благословляя его:

— Те, кто берет на реке воду и приносит ее сюда, разговаривали с рабами, которые носят воду в кузницы, а некоторые рабы из кузниц иногда носят оружие в собор, где сидит вождь на своем троне и надзирает за всем. Рабы, которые наводят порядок в соборе, встречаются иногда с теми, кто приносит оружие из кузниц. Так нам удалось добыть эти сведения. — Она замолчала, прислушиваясь к шуму, но это лишь ветер хлопнул болтающейся ставней. — Вождь покидает дворец четыре раза в день, чтобы отвести своих собак в нецессариум.

— Нецессариум? — переспросила Анна.

Вопрос вызвал слабую улыбку, которую Анна видела на лицах рабов, даже на лице Отто.

— Ямы, вырытые в земле, для того чтобы эти существа могли справлять нужду. Даже они — рабы своего тела. Как и все мы, смертные. Вопрос твой вполне обоснован, дитя, но теперь молчи и слушай меня внимательно. Раз в сутки все Эйка покидают собор со всеми своими собаками и с теми немногими рабами, которые их обслуживают. Они идут к реке, чтобы совершить ночное омовение. — Она подняла руку, предупреждая вопрос Анны. — Попросту, чтобы помыться. В это время, время вечерней молитвы, собор совершенно пуст.

— Лишь дэймон остается там, — добавил Отто. Потом снова заговорила женщина:

— Если только это создание действительно существует. Так говорят рабы, которые там убирают, но их разум, может быть, введен в заблуждение близостью дикарей. Никого не подпускают близко к этому существу, которое, как говорят, приковано цепями к священному алтарю. По их описанию, это существо больше похоже на собаку, чем на человека. Одни говорят, что оно обладает даром речи, другие утверждают, что оно лишь рычит и лает. Если святые являют нам чудеса, мы должны доверять им. Тебе все понятно? — спросила она' Матиаса, пристально глядя ему в глаза. Он кивнул.

Анна тоже кивнула, в испуге схватив руку Матиаса.

— Сегодня, — сказала священница и посмотрела на Отто. Он кивнул, хотя руки его сжались в кулаки.

— Сегодня? — шепотом спросила Анна. — Так скоро? — Она рванулась вперед и обняла Отто. Одежда висела на его когда-то мощном теле, но Анне он казался очень сильными надежным. Он крепко прижал ребенка к себе, она почувствовала на своих щеках его слезы.

— Надо действовать немедленно, — настаивала священница. — Вас могут обнаружить в любой день. Вас только чудом не нашли до сих пор. — Она нахмурилась, в лунном свете были отчетливо видны глубокие морщины на ее лице. — Кто знает, вдруг найдется какой-нибудь дурак и выдаст нас всех, вообразив, что Эйка его за это наградят. Но дикари не испытывают к нам никакой жалости. Они не такие, как мы. Они и к своим-то относятся немногим лучше, что уж говорить о нас! Ну, давайте прощаться, дети. С Отто вы больше не увидитесь.

Анна плакала. Она не хотела расставаться с единственным после смерти родителей человеком, который был так добр к ней.

— Расскажите другим, — заговорил Отто. Он держал в объятиях Анну, но обращался к Матиасу. — Расскажите, что не все погибли, что нас превратили в рабов. Скажите, что Эйка накапливают силы, используют нас, чтобы ковать оружие и делать броню.

— Мы вернемся за вами, — сказал Матиас сквозь слезы. Анна не могла говорить, она обнимала Отто, от которого пахло дубильными ямами, но они все пропитались этим запахом. Теперь этот запах был запахом надежды и безопасности. А за кожевенным кварталом лежал мир, которого они не знали и которому не доверяли.

— Ах, Владычица, — прошептал Отто. Он в последний раз поцеловал волосы Анны. — Может быть, от этого только хуже, но то, что я делаю, дает мне надежду. Если мы все выживем и нам доведется встретиться, я стану вашим отцом.

— Идемте, дети, — позвала женщина, мягко отрывая руки Анны от Отто.

Анна плакала, покидая Отто. Оглянувшись, она увидела, что Отто стоит и смотрит им вслед, сжимая и разжимая кулаки. Потом лицо его исчезло, поглощенное тьмой и расстоянием.

Женщина привела их к краю вонючей сточной канавы.

— Ждите здесь, — сказала она. — Сейчас за вами придут.

Она исчезла в доме, где спали рабы. Чуть позже появился молодой человек, которого дети уже видели.

— Пошли, — сказал он, посадив Анну к себе на спину. — Нам надо бежать всю дорогу до кузницы.

Они побежали, дважды останавливаясь и прячась, один раз — чтобы перевести дыхание, второй — когда невдалеке послышался вой собак. Однако они так никого и не встретили. Ночью но городу бродили только призраки. Так много времени прошло с тех нор, как Анна в последний раз отважилась появиться на улицах города, что открытые пространства и угловатые тени построек вызывали у нее дрожь, ей казалось, что по спине бегают пауки.

Молодой человек оставил их у такой же открытой траншеи, заполненной мочой и поносом. И все же это был хороший, пристойный, человеческий запах, не похожий на сухой металлический душок дикарей.

К ним подошла женщина. Сначала она уставилась на них, не веря своим глазам, потрогала их губы, волосы, уши.

— Вы настоящие, — сказала она. — Настоящие живые дети. Моих они убили. Идемте, — вздохнула она. — Времени у нас в обрез.

Она быстро повела их по лабиринтам города, к еще одной траншее, к следующей группе рабов. Так, от траншеи к траншее, они пересекли весь город.

— Это единственная свобода, которая у нас осталась, — сказал человек, забравший их, когда собор был уже виден и в небе на востоке появилось первое пятно света. — Они дикари, Эйка, но не могут переносить малейшего запаха человеческих испражнений. Я видел, как одного человека убили за то, что он опорожнил кишечник в неположенном месте, хотя он ничего не мог поделать с собой. Поэтому мы можем поочередно выходить по нужде, а если скажешь, что у тебя запор, то получаешь больше времени. Так. Мы пришли. Ни я, никто другой не может доставить вас дальше. Спрячьтесь здесь, под теми тряпками у траншеи. Эйка сюда никогда не заходят. Не двигайтесь, не шевелитесь, даже если услышите собак. Если они вас найдут, вы погибнете. Мы все будем молиться, чтобы этого не случилось. Будьте терпеливы. Переждите день. С наступлением темноты вы услышите рог и увидите большую толпу, направляющуюся к реке. Будьте осторожны, потому что они уходят не все. Некоторые остаются, чтобы охранять рабов, спящих в том здании через дорогу; они называют его монетным двором. Насколько мне известно, кто-то из них остается в соборе. Что внутри собора — не знаю. Это вам придется узнать самим. Да сохранит вас Господь!

Он сжал их руки, сначала Анны, затем Матиаса, в знак родства. Потом уложил их на землю, укрыв грязными, вонючими тряпками. Анна слышала, как замерли его шаги.

Что-то проползло по ее руке. Она подавила готовый вырваться крик. Девочка затаила дыхание. Но впервые за много дней и недель она ощутила на сердце странную легкость. Анна долго не могла понять, что это, но тут ей вспомнились слова Отто:

«Я буду надеяться. Пока я жив, я буду ждать вас».

Удивительно, но, даже полузадушенная горой вонючих тряпок, она заснула.

3

Девочку разбудил собачий вой. Она вздрогнула, Матиас тут же прижал ее к земле. Анна не издала ни звука.

Тряпки сползли, открыв ей вид на ступени, ведущие во дворец, и пространство перед ними. Шагах в пяти от них остановился человек, повернулся спиной к куче тряпок и помочился в траншею. Затем, оправляя свою одежду, он подошел ближе и наклонился. Из всех рабов, которых она видела, он выглядел самым аккуратным. Его одежда, хотя далеко не чистая, все же не была покрыта коркой грязи. Он поигрывал веревочным поясом, низко сидящим на стройных бедрах, и оглядывался по сторонам; посмотрел через плечо в сторону собора, ступени которого в это время мыл тряпкой, доставая воду из ведра, другой раб: Анна не могла разобрать — мужчина или женщина.

Мужчина, подошедший к ним, прокашлялся и быстро заговорил:

— Когда все пройдут по дороге, бегите во дворец. Постарайтесь оставаться в тени и идите до конца, туда, где находится алтарь. Там вы найдете дэймона. Подходите к нему осторожно. Он может быть буйным. Никто из нас с ним не разговаривал, это запрещено.

Он выпрямился и быстро зашагал прочь. Он исчез из поля зрения, затем снова появился. Когда он оказался возле ступеней собора, на него обрушилась свора собак.

Взвыл рог. Резкий, мучительный звук. Псы, рыча и лая, ринулась вниз по ступеням. Анна взвизгнула и засунула руку в рот, кусая ее, чтобы не разрыдаться. Собаки были чудовищами, с длинными стройными лапами, с массивной грудью и желтыми глазами, сверкавшими дьявольским огнем. Высота их плеч была вровень с головой девочки. Из их разинутых пастей торчали огромные зубы и свешивались красные языки. Они набросились на двух рабов, сбили их с ног. Потом девочка видела только бесноватое метание собак, извивающихся, прыгающих, кусающих друг друга… Анна закрыла глаза и сжала в руке кольцо Единства. Матиас подавил всхлипывание и судорожно вцепился в Анну. Она не решалась смотреть. Она не хотела это видеть.

Раздался еще чей-то мощный голос. Девочка зажмурилась, но Матиас дернул ее, и она открыла глаза. По ступеням спускались Эйка. В своих чешуйчатых шкурах они выглядели как больные. Но каждый из них, дикарь, не имеющий в себе ничего человеческого, дышал грубой силой и звериной хитростью, сквозившей в повадках и в выражении острого безобразного лица. Они хватали беснующихся собак за задние ноги, отшвыривая их прочь, сильно били их мощными когтистыми руками и древками копий. Эйка сами лаяли и выли, как собаки, как будто были одной с ними крови и понимали их звериный язык.

За ними появилась странная пара Эйка. Мускулистый гигант в золотых и серебряных цепях с множеством драгоценных камней следовал в сопровождении тощего, как большинство рабов, человека, единственной одеждой которого, как многих других рабов, была грязная тряпка, обернутая вокруг хилых бедер. На поясе его болтался кожаный мешок, к одному бедру прилегал маленький деревянный футляр. Громадный Эйка шагнул в визжащую и лающую гущу, рыча и смеясь, щедро рассыпая вокруг себя удары, расшвыривая собак и отрывая их от добычи.

Наконец одна собака стала спускаться по соборной лестнице. За ней последовали воины Эйка. Как бы признав свое поражение, собаки, спасаясь от гнева вождя или от его изуверского юмора, ибо он знал, в какое время отправлять рабов наружу и что делают с ними собаки, устремились вниз по ступеням, направляясь к реке. Позади себя они оставили две красные разорванные кучки.

Анна снова закрыла веки, чтобы не видеть этого. Она слышала, как рядом задыхается Матиас, стараясь сохранить тишину: малейший шум мог их погубить.

Наконец он прошептал:

— Они ушли. И унесли этих двоих. Пошли, Анна. Не падай духом: мы уже у цели.

Он раскидал тряпки, вылез из-под них, вскочил на ноги и извлек из-под кучи Анну. Он побежал, Анна, спотыкаясь, устремилась за ним. После стольких дней почти полной неподвижности бежать было тяжело. Они взбежали по лестнице. На ступенях кровь, из опрокинутого ведра вытекла вода, розовые ручейки еще стекают вниз, везде разбросаны окровавленные тряпки.

Громадные двери собора распахнуты, но, так как солнце позади здания, через восточный вход проникает мало света. Они нырнули внутрь, Матиас бросился к стене и увлек за собой Анну. Некоторое время дети стояли в тени и прислушивались.

До них донеслась музыка цепей, жуткий тихий перезвон: кто-то гремел оковами, как будто проверяя их на прочность.

Матиас двинулся к одной из гигантских каменных колонн, поддерживающих крышу. Здесь, в боковом проходе, их скрывала тень. Главный неф, центральный проход собора, освещался лучше: через окна, прорубленные высоко над ним и выходящие на север и на юг, в него попадал свет. Лучше всего был освещен алтарь, под которым полукругом располагались семь высоких окон в дальнем конце церкви.

У самого алтаря возвышалась куча отбросов.

Матиас скользнул к следующей колонне, используя ее как укрытие. Анна последовала за ним. Ей хотелось схватиться за его пояс, прижаться к нему, но она сдержалась. Девочка понимала: чтобы двигаться быстро, им нельзя сковывать движения друг друга.

В соборе было тихо. Толстые каменные стены заглушали звуки, внешний мир казался удаленным от этого места, которое когда-то служило убежищем, а теперь было гнездом дикарей. Анна чувствовала их затхлый запах. Это было ощущение, похожее на зуд в кончиках пальцев, возникающий при соприкосновении с кожей сухих предметов. Она ощущала их присутствие, как чувствуют приближение шторма задолго до первого удара грома и первого всплеска молнии в темном небе по какому-то неуловимому изменению в атмосфере. Они правили теперь там, где незримо присутствовал Бог.

Анна перебежала к Матиасу и прижалась к прохладной колонне, украшенной гравированными узорами. Он прикоснулся к сестре и метнулся к следующей колонне.

Куча отбросов у алтаря зашевелилась и ожила.

Тряпичная рвань неожиданно превратилась в собак. Твари вскочили на ноги и насторожились.

— Бежим! — простонал Матиас. Он дернул ее назад, к выходу, но было уже поздно, дверь осталась далеко позади. Они не могли обогнать собак, можно было только спрятаться. Но прятаться было негде.

Собаки рванулись к ним. Анна побежала, споткнулась, но тут же выпрямилась.

— Нет! — крикнула она, увидев, что Матиас выскочил на середину главного нефа, чтобы отвлечь от нее собак и дать ей время, чтобы добраться до двери.

— Беги! Беги! — кричал он.

Но девочка бросилась к нему. Лучше умереть вместе с ним, быть разорванной на куски собаками, чем жить без него. О боже! В этом городе можно выжить, только став рабом Эйка, но у кого повернется язык назвать это жизнью?

Она добежала до него раньше, чем собаки. Анна обняла брата, прижалась к нему и приготовилась встретить мучительную смерть. О Владычица, пусть она будет быстрой!

Хриплый крик, нечеловеческая речь, вообще не речь — слов разобрать было невозможно — донесся от алтаря, вперемешку со звуками, которые походили на лай и рычание. Собаки замерли на бегу, заскребли, заскользили когтями по каменному полу, остановились прямо перед детьми, с оскаленными пастями и сверкающими желтыми глазами. Снова раздался тот же хриплый голос. Твари с рычанием, поджав хвосты, отпрянули, подчиняясь поднявшемуся из кучи тряпок у алтаря созданию. Очевидно, это и был дэймон.

Он не был человеческим существом — даже в неверном сумрачном свете, проникавшем в главный неф собора, Анна смогла это понять. Он был очень высоким и только походил на человека, но ведь и Эйка сложением напоминали человека. Жалкое тряпье, служившее ему одеждой, было сплошь изодрано собачьими зубами. С плеч свисали остатки золотой ткани, также обглоданной собаками в попытках добраться до плоти. На шее существа поблескивал металлический ошейник, тяжелая железная цепь от которого тянулась к массивному алтарному камню. Здесь был алтарь Владычицы.

Дэймон смотрел на них неестественно зелеными глазами, похожими на изумруды, украшавшие тот самый кинжал, который Матиас хотел ему подарить. Эти глаза напомнили Матиасу, что необходимо сделать. Он вытащил клинок из сапога и протянул его дэймону рукоятью вперед.

— Подойдите, — сказал дэймон тем же хриплым голосом.

Они не осмелились ослушаться — этот голос требовал безоговорочного повиновения, в нем чувствовалась какая-то магия, с помощью которой дэймон управлял собаками. Перед детьми стоял не человек, а существо из другого, нематериального мира, некогда парившее в недосягаемых высотах, гораздо выше изменчивой луны; это существо не боялось человеческих детенышей, оно повелевало ими.

Дети робко приблизились, Анна, закусив нижнюю губу, одной рукой держалась за пояс Матиаса, а другой сжимала свое кольцо Единства. Она не заплакала, когда собаки снова окружили их, обнюхивая ноги и постепенно все ближе придвигаясь. Хриплый голос дэймона заставил тварей отпрянуть.

Ближе, еще ближе, и вот уже Матиас может дотянуться рукой с кинжалом до дэймона. Тот взял клинок, бросив беглый взгляд на затененный главный неф. Затем он спрятал драгоценное оружие в своих лохмотьях. Некоторое время дэймон не двигался, молча к чему-то прислушиваясь. Дети тоже притихли, но Анна ничего не слышала, а Матиас не произносил ни звука.

Анна размышляла. Она думала, что, когда колдун вызвал дэймона с небес и запер его в земном теле, дэймон, видимо, попытался — что еще ему оставалось? — придать этому телу человеческий облик. Дэймон действительно был очень похож на человека. Существо обладало странно вытянутыми глазами ярко-зеленого цвета, слишком яркого, чтобы можно было принять их за человеческие. Темная кожа дэймона отливала бронзой. На скуластом лице не было заметно ни малейших следов растительности, какая бывает обычно у мужчин. Разве не создал Бог людей мужчинами и женщинами? Почему бы ему не создать такими же и дэймонов?

Он владел человеческой речью, хотя говорил медленно, как будто с трудом вспоминая слова. Общаться с собаками ему явно было легче.

— Почему ты дал мне этот нож? — спросил он. Вот и голос, подумала Анна. Этот хриплый голос напоминал человеческий, но казался как бы не до конца сформировавшимся.

Матиас встряхнул головой, насупился и пристально посмотрел на дэймона:

— В обмен на секрет святой Кристины, которая увела всех детей в безопасное место.

— Которая увела их в безопасное место, — как эхо повторил дэймон.

Он долго смотрел на детей, Анна решила, что он не понял слов Матиаса. Собаки снова обнюхивали ее ноги, она почувствовала, как по спине забегали мурашки. Эйка могли вернуться в любой момент.

Неожиданно дэймон вскинул голову, как будто что-то услышав.

— Быстро! — сказал он. — За башенной лестницей вы найдете дверь в подземелье. В подземелье есть тропа, которую вы ищете. Идите на волю.

В следующее мгновение с ним произошла резкая перемена. Он схватил тяжелую цепь и рванул ее. Завыл, закинув голову назад, вокруг него запрыгали, залаяли собаки. Это ошеломило Анну.

Матиас схватил ее за руку. В тени колоннады они побежали назад по главному нефу. Они увидели, что дэймон яростно колотит цепью о каменный пол. Через несколько секунд дэймон и собаки слились в шевелящуюся массу, издававшую вой и рычание.

— Бог да поможет бедному созданию, — пробормотал Матиас. Они достигли конца колоннады и вступили в длинный проход, идущий перпендикулярно главному нефу. Солнце опустилось за горизонт, внутри собора быстро темнело, бедный безумный дэймон оставил тщетные попытки освободиться. Его магии хватало, чтобы укротить собак, но против колдовства чародея Эйка он был бессилен.

Дети остановились перед мрачной деревянной дверью, ведущей в подземелье. Вся ее поверхность была испещрена глубокими следами чьих-то когтей. Матиас осторожно толкнул дверь.

В наступившей на мгновение тишине Анна услышала шум приближающихся шагов. Она резко обернулась и вскрикнула. Матиас глянул через плечо. Она почувствовала, как он напрягся и схватился за нож, который всегда носил на поясе.

Слишком поздно.

В нескольких шагах от них и проходе стоял Эйка, который внимательно за ними наблюдал. Как и большинство дикарей, он был высокого росла, однако отличался нехарактерной для Эйка стройностью. От его тела исходило мерцание, источником которого был дивной красоты пояс, сработанный из золотых и серебряных колец, усыпанных драгоценными камнями.

От ужаса у Анны перехватило дыхание. Она водила пальцем по кольцу Единства, одними губами шепча единственную молитву, которую знала.

Эйка не двигался.

И тут Анна заметила удивительную вещь, которая поразила ее гораздо больше, чем бойня и смерть, больше, чем ужасные собаки и крысы, питающиеся раздутыми трупами. На шее Эйка висел старый кожаный ремешок, видимо не один раз рвавшийся, о чем свидетельствовало большое количество завязанных на нем узелков. На этом шнурке висело деревянное кольцо Единства, такое же, как у Анны, — знак Церкви.

Эйка все еще не двигался, не поднимал тревогу. Неожиданно он поднял руку и обвел пальцем деревянный кружок, так же как это делала Анна.

Матиас встряхнулся, как бы очнувшись. Он схватил сестру за руку и толкнул дверь.

— Не оглядывайся. Пошли.

Он втащил ее внутрь. В подземелье царила кромешная тьма: сюда не проникал ни единый луч света. Дети медленно двинулись вперед.

Никто не преследовал их, из-за закрытой двери не доносилось ни звука.

— Это чудо, — прошептала Анна. Сделав шаг и не нащупав ногой ступеньку, она споткнулась и упала, выпустив руку Матиаса, затем снова нащупала ее и сжала так, что мальчик вскрикнул от боли. Но Анна не ослабила хватку. В этом мраке невозможно было разглядеть даже поднесенной к лицу руки.

— Посмотри, — прошептал Матиас, и конец его фразы утонул во мраке.

— Неожиданно Анна заметила слабое свечение. То, что она увидела, когда глаза привыкли к темноте, заставило ее ужаснуться: подземелье было заполнено скелетами, уже не издававшими трупного запаха.

— Посмотри туда, — прошептал Матиас. Она проследила за его рукой и увидела едва различимый колеблющийся свет, настолько слабый, что его можно было сравнить с дыханием человеческой души.

— Пошли! — сказал Матиас.

Дети начали пробираться через горы трупов.

— Они сражались, — сказал он. — Смотри, на ком-то еще остались эмблемы.

Действительно, на некоторых сохранились обрывки накидок с изображениями черного дракона. Анна не знала, что это означает. Однажды она наблюдала процессию, сопровождавшую знатного вельможу. Впереди несли знамена с изображением какого-то животного — то ли собаки, то ли лошади. Кто были воины, останки которых покоились в этом подземелье, оставалось загадкой. Может быть, они погибли в той последней битве, пытаясь защитить обреченный город? Почему их свалили здесь, в этом святом месте, как кучу отбросов? Найти ответ было невозможно.

Оскалившиеся черепа, казалось, ухмылялись им, но Анна не боялась их. Эти воины были мертвы, они сражались, чтобы защитить их город, людей, они не опасны для нее и Матиаса. Девочка уверенно шла между трупами, иногда мягко отодвигая мешающие проходу скелеты. Раз она увидела, что между ребер одного из них торчит нож, и осторожно вытащила его, мысленно поблагодарив несчастного за такой щедрый подарок. Никогда не знаешь, где тебе пригодится еще один нож.

Они проследовали далее, минуя мертвых солдат, надгробия епископов и священников, добрых людей — мужчин и женщин, служивших Церкви. Наконец они оказались возле того места, о котором им говорил дэймон. Здесь начиналась лестница, ведущая вниз, на которую падал слабый отблеск света.

Анна почувствовала, как в душе крепнет надежда. Страх и отчаяние отступали.

Немного поколебавшись, Матиас пустился вниз по лестнице, осторожно проверяя каждую ступеньку, прежде чем ступить на нее. Он держал Анну за руку; боясь потеряться, она послушно следовала за ним. На мгновение она остановилась и, повернувшись лицом к оставленному позади мраку, торжественно произнесла:

— Мы вернемся за тобой, папа Отто, за тобой и за всеми остальными, но за тобой в первую очередь.

Лестница вела глубоко вниз. Дети опять оказались в полной темноте и двигались на ощупь. Наконец лестница закончилась, и на них повеяло ветерком. Они с наслаждением вдохнули свежий воздух. В нем не было того запаха смерти, к которому за время своего пребывания в городе они успели привыкнуть.

До них донесся запах зелени, растущей на обычной земле, а не в расщелинах между камнями.

Они шли долго, позволяя себе лишь короткие остановки для отдыха.

Когда дети вышли из туннеля, уже занималась заря.

Они увидели запущенное поле овса и несколько домов, по всей видимости заброшенных. За выходом из туннеля поднималась скалистая гряда, на которую Матиас сразу же вскарабкался. Анна последовала за ним. Оттуда они посмотрели назад, где за пустынным ландшафтом виднелся город, на таком расстоянии казавшийся игрушечным. Он был похож на искусно выполненную архитектурную модель, которая сияла в лучах утреннего солнца.

— Я бы убил его, — сказал Матиас.

— Кого? Эйка? — Рука Анны сама потянулась к кольцу Единства. Она не могла забыть, что такой же амулет висел на груди загадочного дикаря.

— Дэймона. Я убил бы его этим ножом. Тогда он освободился бы от своего смертного тела и смог бы вернуться домой на небеса. Ему было бы лучше.

Анна покачала головой:

— Не думаю, что смертный может убить дэймона. Они не такие, как мы, у них нет крови. Ты бы только рассердил его.Он вздохнул:

— Может быть, и так. Но мне жаль его душу. Если, конечно, у него есть душа.

Она поколебалась, затем спросила:

— А у Эйка есть души?

— Конечно нет!

— Но этот… он видел нас, но отпустил. И у него было кольцо Единства, Матиас. Если у него есть кольцо, то он верит в Бога и он нам сродни.

— Он, наверное, снял его с какого-нибудь трупа и носит как трофей. Я не знаю, почему он отпустил нас. Может быть, святая Кристина следила за нами и ослепила его. — Он развернулся и полез вниз. — Пошли, Анна, неизвестно еще, сколько нам придется идти, прежде чем мы кого-нибудь найдем.

Но святая Кристина, которая, конечно, следила за ними, не ослепляла этого Эйка. Анна была в этом уверена. Он видел ее кольцо Единства и повторил ее движение. Он умышленно отпустил их, он хотел им помочь, как и все городские рабы, которые сговорились, чтобы спасти их.

Наступил чудесный летний день, они свободно шли по светлому лесу, пили воду из чистых лесных родников и ели влажные мягкие ягоды. Под вечер Матиас заметил костер. Удивленные лесники, посланные сюда охотиться и наблюдать за возможными передвижениями Эйка, охотно накормили их за один из припасенных ими ножей и уложили спать возле догорающего костра. На следующее утро один из лесников проводил детей в ближайшую деревню.

— Послушайте, что я вам посоветую, — сказал лесник, невысокий, жилистый и жизнерадостный, несмотря на отсутствие пальца на левой руке. — В Стелесхейме сейчас остаться непросто: места на всех беженцев из города не хватает. Но вам есть что предложить взамен — свежие новости из города, так что постарайтесь продать их подороже, тогда вы сможете здесь остаться. Ты, парень, попробуй наняться к кому-нибудь учеником, пристрой куда-нибудь сестру, пока она не подрастет, чтобы выйти замуж. Кровью Владычицы нашей клянусь! Это же чудо, что вы выбрались. Мы и мечтать не смели, что кто-то сможет сбежать из города. Как вы выжили? Как выбрались оттуда?

Матиас вкратце описал их спасение, ни словом не обмолвившись об Эйка, повстречавшемся им в туннеле. Матиас не мог объяснить себе его поступок. Анна молчала. Все люди ненавидели Эйка, и не без оснований. Эйка были дикарями, а собаки — самыми омерзительными созданиями, которых носила на себе земля.

— Твой брат запросто найдет себе работу кожевника, — уверял лесник Анну. — А ты умеешь что-нибудь делать?

Она не собиралась этого произносить, но слова вырвались у нее сами собой:

— Когда я вырасту, я буду путешествовать, как Братья. Я понесу Святое Слово и Круг Единства Эйка. Они не могут вечно оставаться дикарями.

Лесник залился веселым смехом. Он покачал головой, как это делают взрослые, когда дети лепечут какой-нибудь вздор. Матиас шикнул на нее и недовольно нахмурился.

Но день был прекрасен, они на свободе, и, может быть, когда люди узнают, что в городе есть живые рабы, какая-нибудь благородная леди или лорд пошлет войско, чтобы их освободить. Если только папа Отто и другие рабы протянут так долго.

Все время их пути по лесным тропам Анна провела в размышлениях. Она и Матиас потеряли обоих родителей и были отданы на попечение дяде, черствому и эгоистичному человеку. Он был их единственным родственником, но не ему они обязаны своим спасением. Он пытался спасти только самого себя. Остался ли он в живых или тело его давно гниет где-нибудь в земле вместе с телами других несчастных, так же, как и он, похороненных и убитых, — наверное, она никогда об этом не узнает. Своим спасением они были обязаны папе Отто, который не был им родным отцом, и другим рабам. Если они, не будучи родственниками Анны и Матиаса» отнеслись к ним как к родным, то почему и тот загадочный Эйка не мог отнестись к ним так же? Девочке пришла в голову мысль о таинственной нити, связывающей все живые существа. Матиас дал дэймону нож, с помощью которого тот мог защищаться, возможно даже обрести свободу, взамен дэймон помог им спастись.

Однако в последний момент все их усилия едва не оказались напрасными. Они выжили только потому, что тот одинокий Эйка позволил им уйти.

Часть первая

ОТКРОВЕНИЕ ГРОМА

МУЗЫКА ВОЙНЫ

1

Он почуял приближение грозы еще до того, как донеслось первое громыхание. Собаки беспокойно зашевелились и вцепились в него, он резко отшвырнул их. Твари завизжали и покорно улеглись у его ног.

Бладхарт Кровавое Сердце, казалось, не слышал надвигающейся грозы. Вождь Эйка сидел на своем троне, за пределами досягаемости своего пленника, и перебирал кости человеческих рук и ног, тщательно очищенные от мяса. Отбросив лишние, он отпилил утолщенные концы полудюжины отобранных костей разной длины и толщины. Затем острой палочкой очистил кости от находившегося внутри костного мозга. После этого он вооружился резцом и стал проделывать в костях дырочки. Все это происходило в тишине, нарушаемой лишь шумом обсидиановой пилы и сверла, вращаемого между ладонями, поскребыванием деревянной палочки и его хриплым дыханием.

В другом конце зала старый жрец, притулившийся на холодных мраморных плитах, бросал на пол кости человеческих пальцев и затем внимательно изучал получавшиеся из них рисунки. Снаружи, на ступенях собора, солдаты Эйка играли в какую-то игру, для которой им понадобился череп в мешке. Вдали уже слышались раскаты грома, река Везер пела свою песню.

Собаки разбредались по залу и, найдя укромный угол, быстро расправлялись с найденными где-то поблизости костями. Некоторые приносили ему часть добычи, которую клали к его ногам. Видит Бог, он был голоден все это время, но никогда о нем не скажут, что он опустился до пожирания человечины!

Он боролся с подступавшим отчаянием. Оно накатывало волнами, порожденное заклятием Кровавого Сердца, крепче железа приковавшего его к алтарю. Какая-то непонятная сила вдруг овладела им, он задремал и в припадке ярости замолотил цепями по мраморному полу, его руки сплошь покрылись кровоточащими ссадинами, но он смог даже немного ослабить оковы.

Кровь закапала на бледный мрамор пола, расплываясь маленькими розетками отчаяния по холодному камню, собаки, почувствовав его слабость, начали ворчать. Он опомнился, прикрикнул на собак и поднял глаза.

Оскалив зубы, Кровавое Сердце ухмыльнулся со своего трона.

— Собачий Принц, — сказал он. Голос его напоминал щебет птиц под сводами собора. — Сделать из твоих костей флейту, когда околеешь?

— Тебе не убить меня! — хрипло ответил он. Иногда это были единственные слова, которые он помнил и был в состоянии произнести.

Но Кровавое Сердце уже не слушал. Вождь Эйка поднимал одну за другой белые гладкие трубки к губам, проверяя их звучание. Каждая издавала слабый звук. Хватая трубки одну за другой, он исполнил рваную, варварскую мелодию. Тут наконец сверкнула молния, вспыхнувшая в громадных окнах собора, ударил над головою гром, и солдаты Эйка громко засмеялись разразившемуся ливню, продолжая свою игру.

2

— Два месяца! — Король Генрих нервно ходил из угла в угол. Моросящий дождь частыми каплями падал с краев навеса, сквозь отверстия тента просачивались струйки воды. — Я потратил два месяца на этих упрямых идиотов, варренских лордов! Мы уже могли бы выступить против Гента.

Лиат спряталась под повозкой. Перед ночной вахтой она могла вздремнуть. Хвала Владычице, дождь не пропитал почву. Девушка наблюдала, как советники Генриха толклись вокруг него, стараясь успокоить.

— Вы не могли оставить за собой Варре, ваше величество. — Голос его любимого священника, сестры Росвиты, был, как всегда, спокоен. — Вы поступили совершенно правильно, иначе и нельзя было поступить. Вы справедливо гневаетесь на Эйка, и, когда придет время, они испытают на себе ваш гнев.

— Никогда не придет это время! — Генриха охватил один из редких приступов ипохондрии. Из своего убежища Лиат видела только ноги, иногда нижнюю часть тел присутствующих, и, хотя каждый узнал бы Генриха по поясу с отчеканенными и расписанными гербами шести герцогств, правители которых признавали его своим правящим королем, в этот день его можно было узнать и по исходящей от него раздражительности. Король ни секунды не оставался на одном месте. — Пять осад за последних два месяца!

— Но ни одна не длилась более пяти дней, — с неудовольствием заметила маркграфиня Джудит. — Ни один из этих варренских «храбрецов» не рвался в бой, зная о поражении леди Сабелы.

— Ваше величество! — В разговор вступил Гельмут Виллам. Все присутствующие замолкли, почтительно внимая словам старого воина, о чьих боевых подвигах ходили легенды. — Как только леди Сванхильда покорится, мы сможем повернуть на восток. Вы выслали своих «орлов» к вендарским герцогам и дворянам, вы подняли тревогу. Но нельзя забывать, что после битвы под Касселем вам не хватит сил, чтобы атаковать Эйка в Генте. Потребуется время на создание новой армии.

— Черт бы взял эту Сабелу, — буркнул Генрих. — Я был с нею слишком мягок.

— Она наша сестра, Генрих, — тихо напомнила епископ Констанция. Лишь одна из младших сестер короля могла осмелиться это сказать.

— Сводная сестра, — пробормотал король и остановился.

— Она находится под моим надзором в Отуне, я туда скоро вернусь. Она не представляет опасности, — добавила Констанция, которая, несмотря на свою молодость, пользовалась огромным авторитетом. Генрих согласно кивнул.

Они заговорили об осаде, начавшейся вчера вечером, потом переключились на обсуждение давно лелеемого марша на Вендар: предполагали пойти на восток через Арконию.

Дождь прекратился. Лиат выползла из-под повозки, прицепила меч и, закинув на плечо переметные мешки и колчан со стрелами, отправилась на охоту. С едой в последние несколько недель было туго. К обычным трудностям со снабжением действующей армии добавлялись сезонные неприятности, урожай в этом году еще не был собран. Не помогало и то, что они проходили через земли, враждебные королю. Хотя прежнее королевство Варре по праву принадлежало теперь королю Генриху, число строптивых лордов и колеблющихся церковных лидеров Варре поражало даже Лиат, давно смирившуюся с ролью изгоя.

Но, несмотря на трудности, она была довольна своим положением. Голод ей не грозил, навес и повозка, служившие отличным укрытием, всегда были в ее распоряжении. Она была свободна. Этого достаточно.

Лагерь расположился рваным полумесяцем вокруг деревянного палисада, наружного кольца защитных сооружений крепости леди Сванхильды. Две осадные машины и три баллисты были установлены недалеко от осаждаемых стен, на расстоянии полета стрелы. Спешно вырытые траншеи защищали их фланги, люди, обслуживающие машины, прятались за передвижными щитами. По обе стороны от щитов торчали колья, чтобы уберечь лагерь от атак кавалерии. Первая линия палаток, перепачканных размокшей почвой и прогибавшихся под тяжестью скопившейся на брезенте дождевой воды, выстроилась почти сразу за кольями, палатки придворных и короля стояли дальше, почти под деревьями. Телеги и палатки были разбросаны по всему лагерю на расстоянии друг от друга, поскольку король Генрих боялся вытоптать поля зреющих злаков: нужно было чем-то кормить людей.

Тут и там виднелись палатки маркитантов, бойко шла торговля товарами из близлежащих деревень. Это место больше походило на беспорядочную сельскую ярмарку, чем на военный лагерь.

В Аретузе четкий порядок маршей соответствовал такой же строгой организации лагеря, где все палатки располагались определенным образом по отношению к штабу императора.

В Андалле шатру калифа отводился затянутый яркими тканями компаунд, окруженный щитами. Оттуда калиф командовал войском.

Она вспоминала ужасный переход через пустыню к западу от Картиакона, воинов, одежда которых по цвету не отличалась от песка. Солдаты передвигались со скоростью ветра, внезапно меняя направление удара. Она, ее Па и еще дюжина выживших после перехода — все, что осталось от огромного каравана, с которым они отправились в путь. Она была совсем маленькой и не понимала, почему к концу этого страшного путешествия в ответ на просьбу о еде отец только смущенно отводил глаза.

Девушку остановил соблазнительный запах жареной свинины, которую поворачивала над огнем приземистая женщина. Лиат поймала на себе ее внимательный взгляд.

— Деньги? — спросила она с протяжным варренским акцентом. — Что-нибудь на обмен?

Лиат пожала плечами и собралась двинуться дальше. У нее не было ничего, кроме статуса «Королевского орла».

— Стой, друг! — Возле нее остановился небрежно одетый «лев». На его лице играла дружелюбная улыбка. — Не торопись расставаться с этой милой дамой. Мы служим королю, и кормить нас — ее святая обязанность.

Женщина плюнула на землю:

— Если я скормлю слугам короля все, что имею, за просто так, то мои собственные дети помрут с голоду.

— Ты пришла сюда, чтобы выжать из нас пару-другую монет, добрая женщина, — сказал «лев», смеясь, — так что не жалуйся, если придется накормить тех, у кого нет ни гроша. Ведь мы здесь только потому, что ваши варренские лорды бунтуют против короля. Иначе мы были бы лишены счастья вас лицезреть.

Женщина невольно улыбнулась льстивому обороту речи, но не перестала спорить:

— Я не виновата в том, что дворяне бунтуют. Кроме того, это не леди Сванхильда последовала за сестрой короля, а ее безрассудный старший сын, лорд Чарльз. Бедная женщина. Все ее дети — сыновья, и она их слишком любит.

— У моей матери тоже только сыновья, — возразил «лев», — но ни один из нас не дал ей повода стыдиться за своих детей. Ладно, ладно, добрая женщина, дай этому славному «Королевскому орлу» поесть.

Ворча под нос, женщина отрезала шмат свинины и насадила его на прут. «Лев» протянул Лиат лепешку, испеченную из муки грубого помола с сушеными ягодами, их обычную пищу. Лепешка была еще теплой.

— Спасибо, — сказала она и, так как ей нечем больше было ответить на проявленную к ней доброту, назвала себя: — Меня зовут Лиат.

— А меня — Тайадболд. Ты — «орел» из Гента. Мы тебя запомнили. Те из нас, кто служит королю, не имея влиятельной дворянской родни, — он ухмыльнулся; у него была густая шапка рыжих волос, на кончике уха виднелся белый рубец, — должны следить друг за другом. Может, выпьешь с нами? Немногочисленные палатки «львов» стояли рядом с королевской. Первый король Генрих создал десять центурий «львов». Сейчас пять из них служили в восточном приграничье, защищая рынки и форты от вторжений варваров. Два знамени «львов» развевались в лагере, указывая на две центурии, сопровождающие короля. Лиат вспомнила, что из двух сотен «львов», считая и тех, кто сейчас стоял на посту, после последней битвы с леди Сабелой в живых осталось чуть больше шестидесяти.

— К сожалению, не могу, — отказалась она. Девушке не нравилось проводить время в пустой болтовне с солдатами или с кем бы то ни было еще. Другие «орлы» замечали ее отчужденность и говорили ей об этом. Будучи по природе своей личностями независимыми, они не стеснялись прямо выражать свои мысли. — Я заступаю на вахту в ночь.

«Лев» кивнул, прощаясь с нею.

Из-за деревьев доносилось мычание и блеяние животных, которых стремились держать подальше от соблазнительных посевов. Несколько солдат понуро сидели в стороне под охраной людей короля. Эти солдаты были насильно взяты в армию Генриха от упорствующих варренских лордов, которые сбежали после поражения Сабелы и теперь надеялись, что король про них забудет. С ними соседствовали группы молодых дворян из разных концов королевства и их наиболее безрассудных сестер со своими свитами. Некоторые из них были заложниками, другие прибыли в надежде обрести славу и богатую добычу в походе на Гент. Кое-кто из них был хорошо вооружен, но в общем армия Генриха потеряла значительную часть своей былой мощи.

Доев остатки свинины, Лиат вернулась к королевскому тенту. Король улегся спать, его благородные друзья разошлись по своим палаткам.

Хатуи вручила ей мех с элем.

— Пригодится, — сказала она. — Если мы завтра не возьмем этот проклятый город, придется пить воду. А теперь я пошла спать.

Как любимый «орел» короля, она спала в королевской палатке, при входе, с личными слугами Генриха.

Лиат часто дежурила в ночном дозоре, потому что хорошо видела в темноте. Ей нравилась ночная вахта: в это время девушка наконец могла остаться наедине со своими мыслями, хотя нередко мысли эти были невеселыми.

Гент.

Она старалась не думать о Генте и о том, что там произошло. Иногда ей снились ужасные собаки Эйка. Лучше всего было, по возможности, не спать по ночам.

Небо закрыли тучи, звезд видно не было. Она погрузилась в воспоминания. Только оставшись ночью одна, освободившись от Хью и от внимания Вулфера, она осмеливалась углубиться в мысли о своем городе.

Город расположен на холме. Этот холм возвышается на острове. Семь стен окружают город, в каждой из стен есть ворота. Вверху, на плато, возвышается над городом башня.

Она начинает путешествие по городу, входя в него через третьи ворота, увенчанные Чашей Беспредельных Вод. Она входит в четвертый дом по левой стороне, вступая в него через Роговую арку.

Здесь находится ее воспоминание о Снах Артемизии. Она проходит первый зал и оказывается во второй комнате, берет первую книгу, находит в ней вторую главу. Почему ей все время снятся собаки Эйка? Эти сны о чем-то предупреждают? Или это просто воспоминание о том ужасном последнем дне в Генте?

Артемизия не дает ей покоя. Она рассматривает символы на стенах комнаты. Каждый из них является ключом к определенным словам в книге.

«Да будет тебе известно, что, если ты хочешь истолковать свой сон, ты должна помнить его от начала до конца, в противном случае сон нельзя будет объяснить. Лишь полностью запомнив сон, ты сможешь изведать цель, к которой он направляет тебя»:

Но никогда еще ей не удавалось запомнить свой сон целиком. Ей врезались в память только взбесившиеся собаки, пожирающие трупы среди бледных надгробий в подземелье Гентского собора.

Ветер зашелестел в деревьях. Она встряхнулась и сдвинулась с места. Колени затекли от длительной неподвижности. Около осадных машин виднелись огни нескольких костров. Сновали фигуры воинов: происходила смена караула. Она увидела, что кто-то нагнулся и добавил топлива в огонь, отступив затем в темноту. Заморосил дождь, но вскоре прекратился, уступив место подавляющей ночной тишине, скорее душной, чем жаркой. Из палатки выскочил слуга, помочился и, сонно покачиваясь, нырнул обратно.

Облака начали медленно рассеиваться, из разрывов между ними выглянули звезды, время от времени можно было увидеть целиком созвездия. Ненадолго показался и тут же скрылся убывающий месяц. Колесо небес поворачивалось к зиме. Уже появлялись созвездия, которые можно видеть на небе вечерами в конце осени и ранней зимой.

Первые отблески солнечного света окрасили палатки и стены палисада в грязно-серый, с неба уже исчезали самые бледные из звезд.

Человеческий силуэт промелькнул возле осадных машин, спеша вдоль стены из щитов. Один из костров погас. Она вздрогнула и сразу же увидела полдюжины неясных фигур, перелезающих через щиты.

Рейдеры из крепости.

— Хатуи! — крикнула она, выхватив меч, и бросилась вниз по склону с криком «Тревога!».

Прозвучал горн, раздались крики:

— К оружию! К оружию!

Рядом с ней возникли фигуры солдат, бегущих в том же направлении, на защиту передовой линии. Внизу кто-то вскрикнул от боли. Зазвенела сталь, послышались удары мечей о щиты. У основания самой левой осадной машины вспыхнуло пламя. Там закипела схватка. Одни старались сбить пламя и отбросить нападавших, другие пытались раздуть огонь.

Горизонт засветился зарей. Как бы в ответ прозвучавшему над лагерем призыву к оружию, распахнулись ворота крепости, более двух десятков всадников с копьями, на которых болтались флажки, вырвались наружу и устремились к осадным машинам.

Лиат видела их приближение, слышала голоса, слышала горны из лагеря короля, но у нее было более важное дело.

Рейдеры превратили одну из баллист в пылающий факел при помощи жидкой смолы, которую нельзя было потушить ни водой, ни одеялами. Одинокий «лев» — она узнала его только по накидке с эмблемой — защищал баллисту от троих нападавших рейдеров, сдерживая их при помощи факела и меча. Еще один рейдер уже валялся у его ног с отсеченной головой. Они пока не прижали его к баллисте, но это было делом времени.

«"Орлы" не сражаются, „орлы“ наблюдают», — не уставала повторять Хатуи. Но без ее помощи он сейчас погибнет.

Девушка рванулась вперед, отразив удар, и заняла место слева от него. «Лев» приветствовал ее невнятным «добрутром», она заметила его улыбку, не сообразующуюся с серьезностью положения.

Рейдеры замешкались, увидев, что противников неожиданно стало вдвое больше. Она сделала ложный выпад, тем временем «лев» повернулся, и она заметила его рассеченную щеку, которая была причиной странной гримасы на его лице. Изуродованное лицо воина отвлекло ее. Один из рейдеров попытался атаковать ее слева. Она увернулась и приняла удар на перекрестие рукояти меча, но сила удара заставила ее упасть на колени. Она напряглась, стараясь не дать свалить себя с ног. Раненый «лев» ткнул факелом в лицо нападавшему, на мгновение ошеломив его, и тут рядом появились еще два «льва».

Один из них был Тайадболд. Она узнала его по рыжей шевелюре. Надеть шлем воин не успел. Он погрузил меч по самую рукоять в живот нападавшего на нее рейдера и на миг застыл над нею, обнявшись со своей жертвой, меч выпал из руки поверженного рейдера. Тайадболд не выпускал его еще некоторое время, пока не убедился, что тот больше не способен двигаться. Тогда он отступил, роняя мертвого рейдера и вытаскивая из него меч.

Лиат откатилась от падающего на нее тела и вскочила на ноги. Два оставшихся рейдера уже убегали, но недостаточно быстро. Сраженные почти одновременно, они вскрикнули, упали и затихли.

Раненый «лев» начал сбивать пламя с баллисты. Кровь капала на его накидку.

— Назад! — крикнул Тайадболд. — К лагерю короля!

Под низкий звук рога на них надвигалась группа всадников. Увлеченные борьбой за осадные машины, они не заметили, что колья палисада, защищавшего фланги, частично выдернуты и срезаны, освобождая дорогу вражеской коннице. Выставив копья вперед, всадники атаковали.

— Нас слишком мало для отражения атаки! — кричал Тайадболд. — «Орел», назад!

Она послушалась, и ряды сомкнулись перед ней: среди остальных солдат, которые добивали пеших рейдеров и занимали позицию, чтобы встретить тяжелую кавалерию, у нее одной не было ни кольчуги, ни панциря.

Раненый «лев» сумел вынести стрелы баллисты и теперь раздавал их товарищам.

— Хватайте! — кричал он глухим из-за поврежденной щеки голосом. — Это наш единственный шанс против кавалерии! «Орел»! Стреляй по мордам лошадей!

Люди двинулись к линии пикетов, оставляя осадные машины, к которым уже пробирались новые рейдеры, предвкушая легкую добычу.

— Король! — закричали голоса далеко позади. — Король скачет!

«Львы» и латники втыкали копья и длинные мощные стрелы баллист тыльными концами в землю, готовясь встретить всадников. Лиат вложила меч в ножны, опустилась на колено и взяла в руки лук. В голове образовалась пустота. Она натянула тетиву, прицелилась и выстрелила, в занимавшейся заре потеряв летящую стрелу из виду. Грохот копыт заглушил все вокруг, она не слышала даже голосов «львов». В крепости позади нападающих было тихо, никто не следовал за атакующим лордом. Она выпустила вторую стрелу, третью.

Нападавшие приблизились к ним. Она заметила вышивку на накидке их лорда с изображением лебедя, его броню, мерцание шлема и белую ткань, покрывавшую лошадь. Он мощным прыжком оставил линию «львов» позади. Его свита последовала за ним, перескакивая через преграду или сминая солдат лошадьми. Одну лошадь защитникам удалось поразить копьем. Она упала, и кто-то из «львов» уже стаскивал всадника с седла.

Лиат развернулась и прицелилась в удалявшихся всадников, но не выстрелила, опасаясь попасть в людей короля, скакавших навстречу нападавшим. В лагере царил беспорядок.

Предводитель атакующих мало интересовался сновавшей по лагерю и пытавшейся задержать его пехотой. Во главе небольшой группы лорд направился к палатке короля, над которой развевался стяг: орел, дракон и лев, вышитые золотом. Попадавшиеся на пути разрозненные группы защитников они просто рассеивали.

Король Генрих не стал дожидаться своих лордов. В толстой стеганой куртке и стальном шлеме он поднялся в седло, сжал священное копье святой Перпетуи и устремился навстречу противнику всего с дюжиной всадников. Король скакал по небольшому узкому плацу, отделявшему палатки высшей знати от остального лагеря. Генрих пустил лошадь галопом и опустил копье. Другие, опасаясь за жизнь короля, попытались его остановить, но королевский скакун мчался вперед, словно ему передалась ярость его хозяина. Сейчас эти всадники испытают на себе королевский гнев.

С противоположной стороны плаца с группой своих людей приближался лорд. Минуя последнюю палатку, конь лорда зацепился правым копытом за крепежный канат. Палатка опрокинулась, лошадь повалилась на землю, увлекая за собой седока.

— Вставай! — Тайадболд одним рывком поставил Лиат на ноги. Несколько раненых стонали вокруг. Стащенный с лошади всадник был мертв.

Вместе с остальными она побежала вверх на холм.

Генриху некого было больше атаковать. Спутники поверженного лорда разбежались. Король приставил копье к груди лежащего. Лицо его было скрыто кольчужной сеткой, спускавшейся от наносника позолоченного шлема.

— Сдавайтесь! — крикнул король. Его голос послужил сигналом к окончанию схватки. Лорд не шевелился, его спутники были уже частью перебиты, частью разоружены и взяты в плен.

— Лиат! Ко мне!

Девушка, запыхавшись, подбежала к Хатуи и остановилась.

— «Орлы» не сражаются, — вполголоса проговорила Хатуи. — Они наблюдают. Но ты молодец!

Генрих не двигался, терпеливо дожидаясь, пока вокруг него не собрались все вендские лорды, среди которых был и престарелый вождь Виллам. Маркграфиня Джудит отдавала распоряжения: пленников разделили на группы, животных привязали, пожар потушили, хотя от двух баллист остались лишь кучки пепла.

Когда поднялось солнце, ворота крепости снова распахнулись, выпустив знатную даму верхом на лошади, попона которой была богато расшита золотом. Ее сопровождали два дьякона в белых одеяниях и два святых брата в бледно-коричневом — все без оружия. Из ворот доносились плач и причитания.

Генрих жестом приказал пропустить леди Сванхильду. Она приблизилась, спешилась с помощью одного из своих сопровождающих и преклонила колени перед королем.

— Умоляю вас, ваше величество, — произнесла она дрожащим голосом, — позвольте мне взглянуть, жив ли еще мой сын. Я прошу вас об оказании милости. Я не хотела этого. Мой сын всего лишь безрассудный юноша, который наслушался поэтов, воспевающих музыку войны.

— Было бы лучше, если бы вы появились двумя днями раньше, когда мы подошли к городу, — недовольно заметил король, но убрал копье.

Леди Сванхильда сняла шлем с лежавшего без движения воина. Ее внезапный вздох убедил всех, что случилось наихудшее. Молодой человек был мертв, хотя на теле его не было никаких ран. Он умер, ударившись о землю при падении с лошади. Его мать заплакала, но не потеряла достоинства.

— Его смерть не доставляет мне удовольствия, — сказал король хриплым от печали голосом. — Я тоже потерял любимого сына.

Она прижала руку к сердцу и устремила долгий взгляд на лицо мертвого юноши. Пожилая хрупкая женщина, она вынуждена была опереться на руку сопровождавшего ее монаха, чтобы подняться. Но выражение гордости не исчезло с ее лица, когда она посмотрела на возвышающегося над ней короля. Генрих, не спешиваясь, вручил свое священное копье сэру Гельмуту Вилламу.

— Он последовал за леди Сабелой, хотя я и отговаривала его, — печально сказала леди Сванхильда.

— А ваша верность королю? — строго обратилась к ней епископ Констанция, которая теперь, когда схватка закончилась, выдвинулась вперед.

— Ваша светлость, — леди Сванхильда склонила голову, отдавая дань уважения епископу, — мы склоняемся перед королем.

Маркграфиня Джудит фыркнула:

— Сейчас у вас просто нет выбора!

— Необходимость принуждает к тяжкому выбору, — признала леди Сванхильда без колебаний. — Я сделаю все, что мне прикажут.

— Оставьте ее, — вдруг сказал Генрих. — Прикажите накрыть нам ужин, леди Сванхильда. Вы заплатите выкуп, и завтра утром мы продолжим путь.Каков размер выкупа? — несколько вендских лордов хотели знать условия капитуляции противника.

— Мне нужны люди, лошади, снаряжение для взятия Гента, захваченного Эйка. Вы и остальные варренские лорды, которые выступили на стороне Сабелы, заплатите эту цену. Борьба с леди Сабелой стоила мне многих сил, и утраченную мощь моей армии вы и ваши союзники должны мне возместить.

Леди Сванхильда сама наливала королю вино и прислуживала ему во время трапезы. Ее дети обслуживали детей короля, двух маркграфов, епископа и еще нескольких особ, чье положение при дворе требовало проявить к ним особое внимание. Лиат, стоя с Хатуи за спиной короля, пыталась не замечать возмущенное бормотание своего желудка. Она могла рассчитывать на объедки с королевского стола.

Леди Таллия сидела, как обычно, рядом со своим дядей, королем. Юная принцесса едва прикоснулась к еде. Лиат удивлялась, как можно поддерживать жизненные силы, довольствуясь столь малым.

— Как видите, — Генрих обратился к леди Сванхильде, указывая на Таллию, — единственное дитя Сабелы путешествует со мной. — Он внимательно посмотрел на троих детей, прислуживавших за столом. Одна из них, девочка лет двенадцати, с бледным и заплаканным лицом, как наследница своей тети, обслуживала детей короля — Теофану и Эккехарда. Сыновья леди Сванхильды прислуживали остальным знатным дворянам. Один из них, мальчик лет восьми, так нервничал, что кому-то из лакеев приходилось помогать ему ставить тарелки и наливать вино. Другой, обладающий безупречными манерами, был несколько постарше, на его лице застыло мрачное выражение.

— Это ваши дети? — спросил Генрих. Сванхильда жестом велела лакею принести еще вина.

— Еще один мой сын сейчас в монастыре, основанном моей бабушкой. Этот мальчик, Константин, — она показала на старшего, — в следующем году поступит в школу в Майни. Ему как раз исполнится пятнадцать.

— Пусть он поступает в мою школу, — предложил король. — Сестра Росвита ведет там теологию и придворный этикет, она будет ему рада.

— Большая честь, сир, — без эмоций произнесла леди Сванхильда. Было очевидно, что ее сын станет залогом ее послушания и верности.

Хатуи почти беззвучно кашлянула и оттащила Лиат назад.

— Действительно, — чуть слышно пробормотала она, — в королевскую школу за последние два месяца поступило так много молодых лордов и леди из Варре, что они почти заменили отсутствующую принцессу Сапиентию.

Редкие и всегда неожиданные вспышки сарказма Хатуи обычно заставали Лиат врасплох. Но, так как Хатуи при этом всегда улыбалась, было трудно понять, осуждала она поведение аристократов или просто смеялась над ними.

Лиат смотрела, как юного Константина представили королю. Мальчик опустился на колено и поцеловал королю руку. Хотела бы она для себя такой жизни?

Поступить в королевскую школу, где она могла бы учиться, писать, читать все, что захочет. Все бы хвалили ее. Если бы не умер Па.

Но Па умер. Па убит.

Она прикоснулась к своему левому плечу, где обычно, когда она не сидела на лошади, висели переметные мешки. На плече ничего не висело, и она чувствовала себя как будто неодетой. Пришлось мешки и плащ оставить в крепостных конюшнях. Она не любила оставлять свое имущество, опасаясь, что кто-нибудь украдет его: в мешке была спрятана драгоценная книга. Но выбора не было. Немного успокаивало, что на этот раз один из «орлов» остался охранять их вещи, пока остальные присутствовали на королевском ужине, чтобы блеснуть перед этими варренскими лордами могуществом и великолепием короля Генриха.

«Львы» тоже присутствовали. Они стояли вдоль стен. Около двери, ведущей во двор и в кухни, девушка заметила Тайадболда, болтающего с приятелем.

Сквозь мерное жужжание голосов она услышала, как маркграфиня Джудит обращается к королю. Импозантная маркграфиня всегда вызывала трепет у Лиат, хотя девушка понимала, что эта аристократка не знает даже о ее существовании, тем более Джудит не могла догадываться о связи, существующей между Лиат и ее сыном. Хью был аббатом Фирсбарга, расположенного к западу отсюда, на севере Варингии. У него не было причин участвовать в этом походе. Сначала она опасалась, что продвижение Генриха по Варре может завести их туда, но все обошлось: Генрих явно не собирался посещать места, с которыми у него не было хлопот.

— Мне нужно взять своих людей и отправиться в свои земли, — говорила Джудит. — Необходимо собрать налоги, какие смогу, ваше величество. Кроме того, сейчас время сбора урожая, потом наступят зима и весенний сев, так что я смогу идти на Гент не раньше следующего лета.

— А как же предстоящее замужество, о котором вы говорили? — спросил король. — Оно не задержит вас?

Она подняла брови. Властная женщина, примерно того же возраста, что и король, она родила пятерых детей, трое из которых выжили, похоронила двух мужей. В отличие от леди Сванхильды, многочисленные роды никак не сказались на ее здоровье, она сама водила в бой свои войска, хотя у нее были сыновья и зятья. Лиат не могла не восхищаться силой этой женщины и была рада, что эта сила не направлена против нее.

— Молодой супруг всегда стремится показать себя на поле боя, — сказала леди Джудит, вызвав смех и добрые пожелания сидящих за столом. — Я не вижу причины, которая могла бы ему помешать драться под Гентом, когда мы прибудем туда. Но я должна вернуться в Австру, чтобы бракосочетание состоялось. Я обещала заехать за женихом еще весной — Губы ее шевельнулись, она выглядела более довольной, чем, по мнению Лиат, позволяли приличия. — Задержка, вызванная мятежом Сабелы, была непредвиденной. Надеюсь, его родня на меня не обиделась и не откажет мне.

— Жарко здесь, — пробормотала Лиат.

— И не только из-за разговоров, — ухмыльнулась Хатуи. — Можешь выйти немного проветриться. Все равно пока не понадобишься.

Лиат кивнула и отошла в сторону. Протискиваясь мимо слуг, несущих очередное блюдо — жареных фазанов с развернутыми веером перьями, девушка невольно подслушала разговор, происходивший за столом, где сидели сестра Росвита и несколько священников.

— Надеюсь, он такой же симпатичный, как, говорят, был ее первый муж, — сказала какая-то женщина.

— Ее первый муж не был красавцем, дорогая сестра Амабилия, — возразил сидящий рядом с ней пухлый молодой человек. — Он унаследовал много земли и значительное состояние, потому что его мать пережила всех своих сестер и не родила ни одной дочери. Это знаменитый любовник маркграфини с Альбы был красавцем. Не правда ли, сестра Росвита? Вы ведь были тогда при дворе?

— Давайте будем думать о божественном, брат Фортунатус.

Сделав замечание, сестра Росвита, однако, улыбнулась. Она была известна при дворе своей ученостью и мудростью, а также тем, что никогда не теряла присутствия духа. За два месяца похода у Лиат не раз возникала возможность восхищаться ею издали, тем более что во время пребывания в Хартс-Рест Айвар высоко о ней отзывался. — Я, к сожалению, не могу припомнить его имени, но надо признать, что он был замечательно красив. Такое лицо невозможно забыть.

— Высокая похвала из ваших уст, сестра Росвита, — сказала та, которую звали Амабилией. — Если даже вы все помните…

— Поток фазанов наконец иссяк, и Лиат продолжила путь к двери.Тайадболд — Она остановилась возле рыжеволосого «льва». — Как себя чувствует тот человек с рассеченной щекой? Он жив?

— Жить он будет, но, увы, вряд ли сумеет теперь кого-нибудь очаровать.

— Сможет он продолжить службу? И что с ним случится, если не сможет? — Она хорошо знала, что значит остаться одиноким, без родни и дома.

— «Лев», который не может продолжать службу из-за ранения в бою, вправе ожидать существенного вознаграждения от короля. Он получит участок земли в приграничье или на болотах.

— Но ведь это опасные места.

— В каком-то смысле — да, но зато ты не зависишь от местных князьков, которые всех заставляют работать и платить налоги. Король требует от тебя лишь караульной службы в близлежащем дозорном форте. Даже с такими шрамами, как у бедного Йоханнеса, можно найти жену, если будет что оставить дочерям. Всегда можно найти сильную женщину, младшую сестру, которая захочет обеспечить себе безбедное существование и не обратит внимания на какой-то там шрам. — Он замолчал, но тут же прикоснулся к ее локтю и четко выговорил: — «Львы» не забудут, как ты пришла к нему на помощь, «орел».

Король встал со своего места и поднял кубок. Все замолкли.

— Утром мы выступаем на восток, на Вендар, — провозгласил король. Несколько молодых лордов разразились ликующими возгласами. — Но не будем предаваться веселью в зале скорби. Вспомним уроки святой Катины.

Святую Катину, в то время как она выслеживала в засаде жителей собственной деревни — так хищник подстерегает молодого оленя, — мучили видения, предвещавшие беду. Этот день был для Лиат праздником, ее видения оказались пророческими.

— Не позволяй страху затемнять твой взор, — сказала епископ Констанция.

— Не позволяй себе забывать о собственных неприятностях, — парировал король. Он смотрел куда-то мимо своей чаши и, казалось, видел что-то незаметное для всех остальных. — Шестьдесят семь дней прошло с того момента, как я узнал о смерти… — Он замолчал, не в силах заставить себя произнести это имя. И хорошо, с горечью подумала Лиат, меньше страданий для ее собственного сердца — со дня гибели «драконов» в Генте.

Какие-то молодые лорды в конце зала громко превозносили храбрость легендарных «драконов». Иные из них лелеяли надежду, что король Генрих назовет нового капитана «драконов» и вновь сформирует их подразделения. Но еще ни разу король не высказал подобных намерений. Все пили в память погибших «драконов», но Генрих лишь пригубил вино.

Виллам сменил тему, начав обсуждение обратного пути. Предполагалось направиться на юго-восток до выхода на Хельвег, Ясный Путь, начинающийся на крайнем востоке Арконии, ведущий через северо-запад Фесса, а оттуда в самое сердце Саонии.

— Мы не успеем в Кведлинхейм ко Дню святого Матиаса, — сказал король. — Урожай уже будет убран. Но мы прибудем, как раз чтобы отпраздновать День святого Валентинуса с моей матерью и сестрой.

Кведлинхейм. Не туда ли послали Айвара? Лиат бросила взгляд на сестру Росвиту, улыбающуюся каким-то замечаниям сестры Амабилии. Мысль об Айваре повлекла за собой мысль о Ханне. Где она сейчас? Как прошло ее путешествие, что с ней и с Вулфером? Однажды Ханна рассказала о Дарре — городе, построенном из песни поэта, — одно дыхание, и ничего вещественного. Сейчас Лиат знает о нем не понаслышке.

— А потом, — говорил король, — мы направимся на юг, на охоту.

— И на что же мы будем охотиться? — спросил Виллам.

— Войска и припасы, — мрачно ответил король. — Если не в этом году, то в следующем.

Мысль о Генте не покидала его ни на минуту.

3

В поисках съестного Анне пришлось на этот раз углубиться в лес дальше обычного, так как вблизи Стелесхейма все съедобное было уже выбрано многочисленными беженцами из Гента. Матиасу не нравились ее одинокие прогулки, к тому же лес постоянно отступал. Беженцы собирали все съедобные ягоды и корни, скармливали своей скотине весь подлесок и срезали деревья на топливо и постройки.

Они с Матиасом жили в Генте совсем одни. Конечно, ей нетрудно совершить несколько прогулок в лес, где самые страшные хищники — волки и медведи, если они еще остались. Лесники и дозорные, следящие за разведчиками Эйка, а заодно снабжающие госпожу Гизелу и всех желающих свежим мясом, не жаловали лесных хищников.

Но на всех не хватало. На всех никогда не хватало.

Анна палкой расчищала себе путь сквозь листву и кустарник. К юбке прилипали колючки, чертополох колол ноги. На щеке краснел рубец, платок порвался, зацепившись за высохший сук. Боясь потерять дорогу, девочка ножом ставила зарубки на деревьях. Четыре клинка дети выменяли на брезент и яйца, но пока ножей оставалось достаточно. Остановки через каждые три-четыре дерева сильно замедляли движение, а ноги болели от камней и колючек.

Впереди пестрели множеством ягод заросли кустарника, каждая размером не более кончика ее мизинца. Она осторожно раскусила одну и скривилась от едкого кислого вкуса. Язык как будто обожгло. Тем не менее она собрала все до последней ягодки в прихваченный мешочек. Они могут оказаться ядовитыми, но некоторые мудрые женщины в лагере знают, что можно есть сырым, что вареным, что сушеным, а что — только выбросить. Продираясь за ягодами через куст, она неожиданно обнаружила настоящее сокровище. Упавшее дерево освободило место для дикого лука.

Она опустилась на колени и начала копать. Матиас будет гордиться ею.Скрипнула ветка — девочка замерла, боясь даже поднять голову. Тишина и неподвижность спасли ее. Они прошли мимо кустов, в которых она затаилась, и по их свистящему шепоту — они разговаривали друг с другом — Анна поняла, что Эйка прочесывают лес.

Ох, Владычица! Они собираются напасть на Стелесхейм? Почему они не оставят беженцев в покое? А вдруг они ее найдут? Ей известно, что они делают с детьми.

Руки ее оставались погруженными в землю, в ноздри проникал острый запах лука. Она беззвучно молилась Господу и Владычице. Если она не будет шевелиться, они пройдут, не заметив ее. Тогда она сможет побежать назад и предупредить Матиаса и всех остальных.

Послышался короткий щелчок, затем что-то просвистело, и тут же раздался вопль. Она не двигалась, не смела повернуть голову. Подавив всхлип, она вцепилась руками в лук. Дозорные напали на Эйка, и рядом с ней завязался бой.

«Не убегай, — учил ее Матиас. — Если ты побежишь, они тебя увидят». Кроме того, если она побежит, то потеряет эту луковую опушку.

Кто-то вскрикнул. Ветви затрещали, что-то тяжелое ударилось оземь так близко, что она почувствовала, как земля сотряслась под ее коленками. Звук стрелы, вонзившейся в дерево. Звон металла о металл. Выкрики, треск, топот множества ног.

Ругань.

Потом закричали сразу несколько голосов, пробежали несколько человек, раздались удары о землю или о какой-то предмет.

Тишина.

Она не осмеливалась поднять голову. Какая-то жидкость закапала на землю около ее левой руки, образовав лужицу и намочив мизинец. Она жгла, как укус пчелы. Девочка медленно подняла голову и бросила взгляд через плечо.

На нее неподвижно уставились глаза. Рот открылся в смертной гримасе, обнажив два ряда острых зубов. Ее захлестнула волна ужаса. Но тело оставалось неподвижным: сказывалась тренировка. Переведя дух, она поняла, что Эйка мертв, убит, он упал почти на нее.

Она услышала разговоры дозорных лесников.

— Я видел только двоих.

— Они гуляют по двое.

— А почему они без собак?

— О боже, ты видел хоть раз их собак? Иди с такой собакой, и за милю будет ясно, где ты. Они никогда не ходят в разведку с собаками. Для нас это и лучше. Бьюсь об заклад, их собак труднее убить, чем самих чертовых дикарей.

— Что мы с этими двумя будем делать?

— Оставим личинкам и мухам, если они будут это есть. Дрожа, она выпрямилась, вытирая пальцы, запачканные зеленоватой жидкостью, сочащейся из пронзенного стрелой горла Эйка. Ей еще надо было собрать урожай. Лук легко вынимался из земли, но ее била дрожь, хотя она знала, что Эйка не причинит ей вреда.

— Ух ты! Это что?

Анна услышала треск кустов и увидела две головы, повернутые в ее сторону.

— Да я тебя знаю! — воскликнул один из них. — Ты сбежала из Гента этим летом. — Он не спрашивал, что она делает, он это сам видел. — Да ты же была на волосок от гибели! Лучше бы тебе сидеть дома, дитя. — Он кивнул товарищу, и тот пошел дальше. — Что ты там нашла?

— Лук, — сказала она, вдруг испугавшись, что он отнимет ее находку.

Но он просто кивнул, вытащил из-за пояса выкрашенную палку и воткнул рядом с деревом, чтобы пометить место.

— Не рви весь. А то вечная проблема с вами: подбираете все вчистую и не оставляете ничего на следующий год. Ему же надо чем-то размножаться.

Анна смотрела на лесника, ожидая, что он будет делать. Он вздохнул и отступил.

— Нет, нет. Ничего я у тебя не возьму. Нам здесь лучше живется, чем вам, сиротам, там у деревни. Гизела — тетка хитрая, хозяйственная. Она бы всех вас прибрала к рукам, если бы места было больше. Давай, крошка, давай.

Анна вскочила и побежала, прижимая драгоценный лук к себе. Отбежав подальше, она остановилась, подобрала подол юбки, положила туда лук и один конец подоткнула под пояс, смастерив подобие мешка. Она посмотрела в небо сквозь листву, нависавшую над головой. Было довольно жарко, хотя не душно. Полдень давно прошел, пора возвращаться, чтобы не захватила темнота. Она намотала на плечо платок, сделав петлю. Привычными движениями Анна собирала топливо. Все сухое, легкое, валяющееся на поверхности.

Нагруженная, она вернулась домой к вечеру. Проходя через лагерь, девочка прикрыла лук хворостом, чтобы скрыть драгоценную находку от посторонних взглядов. Она направилась к кожевенной мастерской. На этом месте раньше тоже рос лес, принадлежавший госпоже Гизеле, хозяйке Стелесхейма. Теперь из земли торчали одни пни. Козы объели последние листочки, зелень виднелась лишь на огороженных участках, за прочными заборами. Пробившиеся всходы тут же уничтожались цыплятами или гусями. Ни одной палки не валялось на участке — все отправлялось в огонь кухонных плит и печек, в костры. Когда шел дождь, тропа превращалась в грязную реку, разливавшуюся между хижинами и сараями.

Здесь, в Стелесхейме, прошлой весной осели многие беженцы из Гента. Новости о спасшихся сиротах вызвали интерес людей, живущих к западу от владений госпожи Гизелы. Около трети детей уже переселились из Стелесхейма; кое-кто попал в хорошие условия, кому-то, без сомнения, не повезло.

Но сотни людей оставались здесь. Большинству некуда было податься. Одни не хотели удаляться от Гента, другие были слишком слабы, чтобы двигаться дальше. Даже неудовольствие госпожи Гизелы не могло заставить их покинуть Стелесхейм.

В этот лагерь Матиас и Анна попали во второй половине лета. Матиасу повезло, он выменял информацию о Генте на работу в кожевенной мастерской, расположенной сразу за палисадом деревни, рядом с растущим лагерем.

Сейчас, с наступлением жары, обычной для позднего лета, самым слабым приходилось туго. Некоторые ведуньи называли это порчей, наведенной вражескими прихвостнями, другие считали это влиянием заклятия, наложенного самим чародеем Эйка, третьи же обвиняли в происходящем тайно присутствующих в лагере малефакторов — злых колдунов. Каждый день небольшие группы отчаявшихся покидали лагерь, чтобы поискать счастья где-нибудь еще. Но народу не становилось меньше, поскольку из окрестных деревень, расположенных в бассейне и вдоль русла реки Везер, постоянно прибывали люди.

Анна и Матиас спали в сарае кожевенной мастерской, за навесами для сушки шкур. Болезнь пока обходила мастерскую стороной. У них были сидр, хлеб и яйца каждый день, и Анна полагала, что вонь дубилен отгоняет злых духов.

Торопясь пройти через лагерь, она молилась, чтобы острый запах земли и лука не обнаружил ее находку. Она не спасла бы драгоценный лук, если бы кто-то попытался его отобрать.

— Усаживайтесь, дети. Садитесь, садитесь. Голос мой, увы, не тот, что был, но, если вы не будете болтать, я расскажу вам историю о Хелен.

Анна остановилась, хотя понимала, что надо торопиться к Матиасу. Опираясь на толстую палку, мимо нее прошаркал старик и тяжело уселся на колченогую табуретку, подставленную ему девочкой. Множество детей окружили его, подняв вверх худые лица. Она узнала его и этих детей. Они тоже были беженцами из Гента, спасшимися от Эйка. Старших детей здесь не было. Они, как и Матиас, приняли на себя обязанности взрослых или были взяты в семьи фермеров с запада. Они работали у кожевников и оружейников, кузнецов и лесорубов, помогали строить хижины, сеяли и пахали землю, носили воду из реки. Дети возраста Анны и чуть младше присматривали за самыми маленькими, матери которых работали целыми днями за пищу и кров.

Старик этот был почетным гостем во дворце мэра Гента, он поэт, привыкший петь для важных господ, — так он утверждал во всяком случае. Но если это было так, то почему мэр Гента не взял его с собой, когда выторговал у госпожи Гизелы за часть своего спасенного из Гента состояния местечко за частоколом Стелесхейма? Старик остался совсем один. Работать он был уже не в состоянии и рассказывал сказки в надежде получить корку хлеба и глоток сидра.

Он прочистил горло, чтобы начать рассказ. Голос его оказался мощнее, чем можно было ожидать, судя по его дряхлому виду.

— Это повесть о войне и о женщине. Обреченная на изгнание не единожды, но дважды, сначала из родного, любимого Лассадемона, затем из второго дома, красновратого Илиоса, спасалась она от гнева жестокой Мок, величественной Королевы Неба. Много претерпела она под ярмом ярости этой великой королевы. Высокие небеса возжелали, чтобы долгой тропой приключений пустилась она. Но все ж удалось ей воздвигнуть свой город, и выросли стены высокие славной империи Дарья.

Хотя поэт увлекся и воспарил было над аудиторией, но все-таки за реакцией публики следил и заметил ее беспокойство. Тогда он оставил высокий стиль и продолжил спокойнее и проще:

— Хелен была наследницей престола в Лассадемоне. И только она вступила в права наследства, как появились злодеи, захотевшие отнять у нее трон. И вот уже жестокий Мерной и брат его Менлос ввели свои ужасные армии в мирную страну и заставили бедную Хелен сочетаться браком с гнусным Менлосом.

— Они похожи на Эйка? — спросил какой-то ребенок.

— Они еще хуже! Много хуже! Они были из племени Дориас, женщины которого общались с гадкими берманами. — Он кашлянул и, окинув взглядом толпу, увидел, что завладел вниманием детей. Анне гораздо больше нравился такой стиль рассказа. — Они сделали Хелен пленницей в ее собственном дворце! Мерной отправился на завоевание… ну… неважно чего. И тогда Хелен сбежала из дворца со своими верными слугами. Они направились к морю, погрузились в ладью и отправились в Илиос, где давным-давно поселились родственники матери ее матери. Они выстроили прекрасный город с красными воротами и золотыми башнями под покровительством прекрасной Соморас. Но Мерной и Менлос молились жестокой Мок, безжалостной Королеве Неба, которая не любила прекрасную Соморас. И жестокая Мок упросила своего брата Суджандана, Бога Моря, послать шторм и утопить ладью Хелен. И вот на море пала тьма, скрывшая солнце! И завыли страшные ветры! И волны вздымались, окутывая ладью, и ниспадали, обнажая дно моря!

За плечами рассказчика Анна хорошо видела частокол деревенских ворот. Ворота были постоянно закрыты, даже днем. В лагере ворчали, что это сделано не из страха перед возможным нападением Эйка, а для того, чтобы не пускать в деревню беженцев. Все знали, что жители Стелесхейма каждый день едят бобы и хлеб, даже слуги. Анна увидела, что ворота в эту гавань изобилия вдруг распахнулись, из них выехало пятеро всадников. Они направились по юго-восточной дороге, вдоль которой растянулась часть лагеря беженцев.

Рассказ поэта, каким бы захватывающим он ни был (а шторм как раз выкинул судно с бедной принцессой на остров, кишащий чудовищами), не мог конкурировать с таким необычным событием. Анна побежала за остальными к краю дороги, надеясь узнать что-то новое.

— Вы куда? — кричали дети всадникам. — Вы насовсем?

— Нет! — крикнула в ответ молодая женщина в кожаной броне, вооруженная коротким копьем, притороченным к стремени, и двумя длинными ножами. — Мы в крепость герцогини Ротрудис, в Остербург. Ее двор, говорят, прибыл туда на праздник святого Матиаса.

— Она придет к нам на помощь? — Сразу несколько детских голосов выкрикнули этот вопрос.

Остальные всадники не обращали внимания на детей, но молодая женщина задержалась. Нахмурившись, она смотрела на детей, все время покачивая головой.

— Не знаю, как она поступит, но мы будем просить ее о помощи. Эйка появляются все чаще. Все больше деревень гибнет в огне. Однажды они дойдут до нас. Здесь уже слишком много народу. Госпожа Гизела не может поддержать всех.

Спутники позвали ее, она пришпорила лошадь и ускакала.

Большинство детей вернулись к старому поэту и пересказали ему разговор с всадницей.

Он фыркнул:

— Как будто госпожа Гизела «поддерживает» кого-нибудь, кроме своей родни и слуг. Или тех, кто может заплатить за поддержку. Жаль, что у нас здесь нет епископа, чтобы помогать бедным.

Анна заметила, как худ он был. Белая пленка наполовину закрывала его левый глаз, руки все время мелко дрожали.

— Кто такая герцогиня Ротрудис? — спросила она. Опытный певец и слушатель, он отыскал ее глазами в толпе и кивнул, показывая, что понял вопрос.

— Ротрудис — герцогиня Саонская, младшая сестра короля Генриха. Несчастье, что погибли «драконы». Это был ужасный день.

— Почему король не приехал нас спасти? — спросил какой-то мальчик.

— Надо помнить, что мир обширен и полон опасностей. За свою жизнь я прошел много дорог и троп. Новости месяцами идут от одного места до другого. — Видя, что их лица вытягиваются, старик заверил детей: — Но я не сомневаюсь, что король Генрих знает о судьбе Гента и скорбит о ней.

— Но почему он не пришел?

Старик пожал плечами:

— Король может быть где угодно. Может быть, он как раз направляется сюда.

— Вы когда-нибудь видели короля? — спросила Анна. Он не ожидал такого вопроса.

— Нет, не видел. — Голос его задрожал, щеки вспыхнули. — Но я пел для его сына, который был капитаном «драконов».

— Расскажите нам об этом, — попросил кто-то.

— Расскажите нам что-нибудь о себе, друг, — внезапно произнесла Анна, зная, что ей давно пора в кожевенную мастерскую, но не в силах оторваться.

— Что-нибудь обо мне, — пробормотал он.

— Да! Да! — закричали другие дети.

— А историю о Хелен вы не хотите больше слушать?

— А это случилось с вами? — спросила Анна. — Вы были с ней в ладье?

— Нет, дитя. — Он чуть усмехнулся. — Эта история произошла очень давно.

— Вы были еще маленьким? Нет, дитя, это случилось задолго до того, как Дайсан принял Священное Слово от Господа и начал проповедовать истину Единства, принеся Свет во Тьму. Это случилось очень, очень давно, прежде, чем была построена старая каменная стена в Стелесхейме.

— Я никогда не была в Стелесхейме, — заметила Анна. — А если это произошло так давно, то почему вы уверены, что это все правда?

Потому что это передавалось от поэта к поэту, строка за строкой, и было записано древними писцами, чтобы ничто не забылось. — Он слегка улыбнулся. Удивительно, но во рту у него сохранились почти все зубы. Может быть, поэт должен тщательно следить за своим ртом. Ведь его благосостояние зависит и от этого. — Я расскажу вам, что случилось со мною однажды, когда я был еще совсем молодым человеком. О Владычица! Слышали ли вы когда-нибудь об Альфарских горах? Можете ли вы, дети, вообразить горы столь высокие, что они ласкают небо? Что в самые жаркие дни лета их покрывает толстый слой снега? Эти горы нужно миновать, если вы захотите попасть на юг, из королевства Вендар в королевство Аосту. В Аосте находится священный город Дарр. Там резиденция скопоса, Матери Святой Церкви.

— Если горы так высоки, — спросила Анна, — то как же через них перебраться?

— Помолчи, дитя, — потребовал он строго. — Слушайте и не спрашивайте. Через горы есть лишь несколько троп. Эти тропинки ведут наверх, очень высоко, человек, взобравшись по ним, ночью может прикоснуться к звездам. Но каждый шаг там смертельно опасен. Каким бы ясным ни было утро, среди дня внезапно может налететь ужасный ураган, даже летом. А лето — единственное время года, когда можно перебраться через эти горы.

Но некоторые пытаются преодолеть их поздно осенью. Мало кто отваживается на это, но я был в числе смельчаков. Стоял уже месяц октумбрий. Мне было крайне необходимо оказаться по другую сторону гор. — Он поднял руку, предупреждая вопросы. — Это касалось женщины. Большего я вам сказать не могу. Меня предупреждали об опасности, но я был молод и безрассуден. Мне казалось, что я смогу сделать все на свете. И действительно, пока я поднимался, погода оставалась спокойной и особых трудностей не было.

Он наклонился вперед, голос его упал до шепота, но все его хорошо слышали. Дети затаили дыхание и подались вперед, повторяя его движение.

— Пурга началась неожиданно. Среди ясного, спокойного, солнечного дня. Я сделал лишь один шаг и попал из теплого, ласкового лета в снежную зимнюю бурю. Все исчезло, белый буран застилал глаза. Холод пронизывал меня насквозь. Я споткнулся и упал на колени.

Но я не мог сдаться. Ведь она ждала меня в далеком Дарре. Я пробивался вперед, полз, когда невозможно было идти. Вьюга не ослабевала. Я был ослеплен, от холода не чувствовал ног. Снова и снова спотыкаясь, я падал, кувыркался и вдруг стремительно заскользил по склону вниз, навстречу смерти.

Он замолчал. Анна придвинулась к нему поближе, обхватив рукой свой лук. Все молчали.

— Но я не погиб. Попытался открыть распухшие глаза, но не смог. Протянув руки, я нащупал траву. В шаге от меня протекал ручей, слышалось его журчание. Я подполз к нему, напился чистой воды, умылся, промыл глаза и смог их наконец открыть. Вверху, над крутым склоном, с которого я упал вниз, все еще бушевала пурга. Несколько снежинок плавно спустились оттуда и долетели до моего лица. Но в этой расщелине было тепло, как весной, цвели фиалки, деревья стояли в цвету.

— Где же вы оказались? — вырвалось у Анны.

Он опустил глаза. Его старые плечи сгорбились, он как будто сожалел, что вспомнил эту историю.

— Не знаю. Воистину лишь чудом я не погиб в тот день. Деревья кольцом росли там, на маленьком лугу с сочной травой, дальше я не пытался проникнуть. На краю этого луга стояла крохотная чистенькая избушка, где я смог отдохнуть. Каждое утро я обнаруживал снаружи у двери пищу и питье: свежий хлеб, крепкий сидр, вареные бобы, кислые яблоки. Я попытался было выследить своего таинственного спасителя, но каждый раз крепко засыпал. Так я и не узнал, кто приносил мне пищу. Когда я достаточно окреп, я ушел из долины.

— И вы не нашли ее снова? — спросила Анна. Другие дети с удивлением слушали рассказ о зачарованном месте, в котором пища чудесным образом появлялась каждое утро.

— Нет, хотя я еще три раза переправлялся на том перевале. Я искал, но не нашел туда пути. Сейчас мне иногда кажется, что это был только сон.

— Может быть, возьмем его к себе? — спросила она в сумерки, когда они с Матиасом наслаждались жареными яйцами и тушеным луком. — Он всего лишь одинокий больной старик. Ест он немного, и за ним совершенно некому присмотреть. И место как раз найдется.

Действительно, под козырьком их навеса как раз оставалось место для еще одного человека.

— Но какой нам от него прок, Анна?

Матиас быстро проглотил свою порцию, отправив в рот яйцо, затем лук; теперь он собирал остатки еды со стенок почерневшего горшка черствым куском хлеба, который не успел доесть.

— А какой прок был от нас папе Отто? — напомнила Анна. — О, Матиас, он знает чудесные истории!

— Сплошь вранье! — Матиас слизнул с губ последние крошки и посмотрел на старый горшок: он мог бы съесть еще столько же. Он пожал руку Анны. — Эти истории он сам выдумывает. Он же сам говорил, что это мог быть только сон. Не было ничего! Чтобы их истории выглядели правдоподобнее, эти рассказчики утверждают, что все это они пережили сами. — Мальчик покачал головой, состроил рожицу и отпустил руку сестры. — Но, если хочешь, можешь привести старика сюда. Это верно, что папа Отто и другие рабы в Генте помогали нам просто так. Надо стараться помогать другим. Кроме того, если ты будешь за ним присматривать, может быть, перестанешь бродить по лесу и подставлять свою шею под нож разведчиков Эйка.

Она нахмурилась:

— Откуда ты знаешь, что эти истории придуманы? Ты никогда не путешествовал так далеко и не видел таких вещей.

— Горы, скребущие вершинами небо? Снег на них круглый год? И ты в это веришь?

— А почему бы и нет? Все, что мы видели в Генте и в Стелесхейме, лишь кусочек мира. — Она слизнула остатки яйца с губ. — Могу спорить, есть на свете места странные и загадочные, как раз такие, о каких рассказывают в своих историях поэты. Вот увидишь. Я приведу его завтра. Наверняка он был в местах, о которых никто здесь и не слышал. Поэты должны путешествовать, так ведь? Может быть, он знает, как выглядит страна, в которой живут Эйка. Может быть, он видел море, через которое плыла Хелен. Может быть, он пересекал громадные горы.

Матиас только фыркнул и завернулся в свое одеяло. Уставший за день от перетаскивания золы, воды и извести, он сразу же заснул. Анна прильнула к нему, но сон не шел к ней. Она закрыла глаза и думала о необъятном мире, о местах, не похожих на грязный лагерь и свободных от страха перед Эйка.

В ТЕНИ ГОР

1

Ястреб взмыл ввысь, превратившись в крохотное пятнышко между тремя горными пиками. Он снизился, снова попал в восходящий поток, и вот он опять вверху, распростер крылья в бездонной синеве неба. Здесь, где протоптанные человеком тропы причудливо изгибались, уходя вверх, к непроницаемой тайне необъятного неба, Ханне казалось, что нет ничего невозможного. Можно было вообразить, что эта парящая в вышине птица вовсе не ястреб, а человек — мужчина или женщина в птичьем обличье — или дух, ангел, наблюдающий с высот за землей.

Может, конечно, это и ястреб, выслеживающий добычу.

Легкое дыхание ветерка коснулось ее уха, послышался резкий крик птицы. Но ястреб продолжал все так же кружить в небе. Смеркалось. Небо из ярко-голубого постепенно становилось черным. Солнце скрывалось, и тени ползли по снежным пикам.

Куда девался Вулфер и почему он так долго не возвращается?

Тропа вела еще выше, через вереск и можжевельник, зажатая кучами острых обломков гранита и голой щекой скалы. Вдали она исчезала в узком ущелье. Вулфер велел ей ждать здесь и исчез в узком проходе между камнями и обломком скалы, ведущим в долину, скрытую где-то в этом изрезанном ландшафте. Сквозь просвет Ханна могла видеть верхушки деревьев. Вероятно, там находится кусочек земли, омываемый каким-то ручьем. Она и прежде видела такие долины в этих горах — маленькие зеленые островки на фоне голых, изрезанных поверхностей скальных уступов. Сквозь запах растений пробивался дымок кухонных огней и кузнечного кокса.

Почему Вулфер хотел, чтобы она сопровождала его до этого места, но не хотел, чтобы она шла дальше?

«Стой здесь и следи хорошенько, — сказал он. — Ни в коем случае не иди за мной и не пускай за мной никого».

Что он скрывал? Кого «другого» мог он ожидать здесь, на этой козьей тропке? Она обернулась в сторону, откуда они пришли. Раньше она думала, что вьющаяся между скалами козья тропа была древней мощеной дорогой через перевал святой Барнарии. Но по козьим тропам повозки не ездят. Откуда же здесь следы колес?

Все это очень странно.

С выступа в нескольких шагах сзади был хорошо виден пролегавший внизу перевал. Дорога построена во времена империи Дарья искусными инженерами. За многие сотни лет, прошедшие с тех пор, даже зимние вьюги не смогли ее разрушить, хотя некоторые камни потрескались от льда или сдвинулись под тяжестью снега. Сквозь щели в булыжниках пробивалась молодая поросль. Тем не менее дорога была на удивление в хорошем состоянии.

Ястреб лениво парил в небе. От ярко светившего солнца на глаза навернулись слезы. Пятен в небе стало уже три — девушка поняла, что к первому ястребу присоединились еще двое.

Оттого что она долго стояла, задрав голову вверх, затекла шея, но за все семнадцать лет жизни Ханне еще не доводилось бывать в местах, подобных этому. Она видела моря и реки, холмы и болота, видела темные леса. Она наблюдала двор короля и дворянские кавалькады. Она видела рейдеров Эйка и их устрашающих собак так близко, что могла бы на них плюнуть.

Но увидеть такие горы! Эти пики сами по себе внушали трепет. Громадные создания, они были похожи на уснувших великанов, плечи и склоненные головы которых за многие годы покрыл слой снега невообразимой толщины. Еще прошлой зимой она рассмеялась бы, если бы кто-то сказал, что она, Ханна, дочь владельцев таверны Бирты и Ханзала, с гордостью носившая знак «орла», будет скитаться по горам. Прошлой зимой родители прочили ей в мужья молодого Йохана, землевладельца и фермера, простого и нелюбопытного человека, все интересы которого были устремлены к земле.

Сейчас, когда летние цветы украшают обочины дороги через перевал, она, к счастью свободная (помолвка так и не состоялась), направляется на юг через Альфарские горы с важным поручением от короля к самому скопосу! Воистину непостижимый и неожиданный поворот судьбы. Как далек отсюда Хартс-Рест!

С выступа была видна дорога, а чуть дальше — гостиница, в которой остановился на ночь их отряд. Каменные здания гнездились на самом гребне хребта. С благословения скопоса гостиницей управляли монахи ордена святого Сервиция. Вулфер говорил, что монахи остаются здесь на всю зиму. Один из сопровождавших их купцов рассказал, что однажды зимой его в горах завалило снегом. Он напугал всех страшными подробностями об огненных саламандрах, каннибализме и духах-мстителях. Истории в его изложении звучали вполне правдоподобно, но Вулфер, стоя в тени костра, качал головой и хмурился.

Девушка видела кучи снега в тенистых местах на обочинах дороги, видела громадные снежные и ледяные поля на склонах в вышине, подтверждающие правдивость рассказов, но видела также множество цветов, бледно-голубых, темно-желтых, алых, оранжевых, рассеянных в траве и среди низкого, стелющегося по земле кустарника. Небо было фиолетового оттенка, как будто подкрашенное свекольным соком. Она усмехнулась. С их отрядом шел бард, направляющийся в Дарр в надежде добиться там успеха. Он никогда не сравнил бы цвет неба со свекольным соком.

Никто не рисковал пересекать горы в одиночку, даже «Королевские орлы». Они присоединились к группе, собравшейся в городе Джиневии. Их отряд состоял из уже упомянутого барда, семерых монахов, важного и могучего пресвитера, направлявшегося к скопосу с каким-то реестром в сопровождении свиты из священников и слуг, а также пестрой компании купцов, повозок и рабов. Она и Вулфер и с ними еще десять «львов» сопровождали в составе этой группы во дворец скопоса в Дарре двоих пленников.

С высот подул ветер, солнце спряталось за низкий хребет. Бледный диск луны ненавязчиво светился в темнеющем небе. Она поежилась.

Где же Вулфер? Как добираться обратно вниз, если стемнеет? Вдруг он упал и поранился?

Вскрикнула птица. У Ханны внезапно появилось неприятное ощущение, что за ней наблюдают.

Она резко обернулась. На выступе скалы, нависавшей над тропинкой, сидел ястреб. Она нервно засмеялась и взмахнула рукой: ее обдало жаром, хотя воздух становился все прохладнее. Ястреб не шевелился. Жуткими темно-янтарными глазами он смотрел на нее, пока у девушки не поползли мурашки по спине.

И было еще что-то. Какая-то чернота над местом, где исчезала тропа. Бледная женская фигура, замеченная краем глаза, с кожей водянистого оттенка. Когда Ханна пригляделась, то видение уже исчезло, лишь тени скользили по скале, как рябь на поверхности воды.

Ястреб взмыл вверх, захлопав крыльями. Она инстинктивно пригнулась и услышала вздох. Ее собственный или чей-то еще? Кто-то прячется здесь?

Ястреб исчез. Она увидела свет. Вулфер, посвистывая, появился из-за скалы.

— Владычица над нами! — воскликнула Ханна. — Я тебя уже и ждать перестала! Он остановился, огляделся, вздернул бровь и проследовал далее, мимо нее, вниз по тропе, ведущей к гостинице. Чтобы не остаться в темноте, ей пришлось поторапливаться. Луна еще была в первой четверти и не давала достаточно света, чтобы безопасно передвигаться по такой опасной дорожке.

— Где ты взял фонарь? — спросила девушка, задетая слишком долгим ожиданием и тем, что объяснения она, очевидно, не получит.

— Э-э, — промямлил он, поднимая фонарь повыше.

Он не собирался отвечать. Рассердившись, она поспешила за ним, время от времени спотыкаясь о камень или толстую кочку, выросшую посреди тропы. Гостиница виднелась внизу, как темный нарост на еще более темной горной гряде. Над ее воротами горел один-единственный фонарь, который зажигали каждую ночь: он служил маяком для затерявшегося путешественника, стремящегося к свету и теплу, как душа после смерти летит вверх, к Покоям Света, — примерно так выразился бард.

— Где ты был? — спросила Ханна, не надеясь получить ответ. Вулфер промолчал. Она сверлила взглядом его спину, невольно отметив его уверенную походку и серебристо-серое сияние волос. Его покрытая шрамами рука твердо держала фонарь.

Нельзя сказать, что Ханна не доверяла Вулферу, но и целиком положиться на него она не могла. Своими секретами он ни с кем не делился, а секретов у него было предостаточно. Взять хотя бы это: почему он так неожиданно появился прошлой весной в таверне в Хартс-Рест, как раз вовремя, чтобы спасти ее дорогую подругу Лиат от рабства? Он забрал Лиат из деревни, сделал «Королевским орлом». Как лист, увлекаемый кормой лодки, Ханна последовала за ними. Она тоже стала «Королевским орлом», оставила родную деревню, чтобы начать жизнь, полную приключений. Конечно, Вулфер не был человеком, которому легко задавать вопросы, но Ханна слишком беспокоилась о подруге, чтобы обращать на это внимание. Поэтому она спрашивала больше, чем Лиат. Как он узнал, что та оказалась в Хартс-Рест, что ей угрожает опасность? От чего он ее защищает? Вулфер никогда не сердился на нее за эти вопросы, но до сих пор не ответил ни на один из них.

Они оставили за собой узкий проход и таинственную долину, и вскоре горная тропа вывела их обратно на гладкий камень старой дарийской дороги в нескольких сотнях шагов от горной гостиницы. Над ними горели звезды, небо походило на поле, полное ярких цветов; перед ними, раскачиваемый ветерком, колыхался гостиничный фонарь.

На скамье у входа в свете висящего на столбе фонаря сидел монах в коричневом одеянии, надвинув на голову капюшон и храня молчание. При их приближении он поднял огрубевшую, обветренную руку и открыл дверь, впустив их внутрь. Так как женщины не допускались в некоторые внутренние помещения, Ханна видела немногих монахов, из которых лишь доброжелательный и общительный брат келарь — эконом гостиницы, отвечавший за питание и снабжение, — да монах, ответственный за размещение гостей, снисходили до разговоров с посетителями: возможно, им одним это было разрешено строгим уставом. Известно, что многие братья и сестры хранят обет молчания. О братьях Овечьей Головы, например, говорили, что они вообще перестают разговаривать, как только заканчивается срок их послушания. Приняв сан, они даже между собой начинают изъясняться только знаками.

Вулфер погасил свой фонарь. Они пересекли двор, залитый бледным лунным светом, миновали ароматную кучу зрелого навоза. Девушка задела бедром забор сада и почувствовала запах садовых и огородных растений. За оградой виднелось несколько приземистых ульев. Далее на их пути располагались конюшня, кухня, пекарня и кузница, в этот час темная и тихая, лишь одна фигура маячила у краснеющих углей, поддерживая огонь. Вулфер сказал ей, что гостиница монахов святого Сервиция знаменита не только тем, что некоторые иноки остаются в ней на всю зиму, несмотря на лед, снег и холод, но и тем, что при ней есть кузница.

Когда они подошли к жилому корпусу гостиницы, из двери выскочил молодой монах без капюшона и заспешил направо, к лазарету. Его бледно-рыжие волосы и юношеская походка внезапно напомнили Ханне ее молочного брата Айвара.

Что с ним сейчас? Простил ли он ее за то, что она последовала за Лиат, а не пошла с ним?

Вулфер вдруг вздохнул и расправил плечи. Отвлекшись от своих мыслей, Ханна услышала громкие голоса. Молодые люди поднялись по ступенькам, вошли в прихожую, освещенную четырьмя свечами, и попали в разгар спора.

2

— Эта гостиница предназначена, — говорил человек с лицом болезненно-желтоватого цвета, в котором Ханна сразу узнала противного слугу пресвитера, — для тех, кто прибывает верхом. Совершенно недопустимо, чтобы в ней размещались простые солдаты.

— Но пленники… — Это возражение, спокойно высказанное управляющим гостиницы, было моментально отметено выступившим из тени пресвитером.

— Я не позволю вам нарушать мой покой их шарканьем и бормотанием, — процедил пресвитер. В его вендарском слышался сильный акцент. Он говорил высоким аристократическим голосом, таким же повелительным, как и голоса дворян, которых она видела при дворе короля Генриха. Конечно же, он благородного происхождения. Об этом говорили брезгливо оттопыренная губа, мягкие белые руки, сытый пил и манеры человека, который пирует чуть ли не каждый день. Его не примешь за фермера или ремесленника, зарабатывающих на жизнь тяжелым трудом. — Этих двух постовых, которые приставлены к пленникам, следует незамедлительно удалить. Если это означает, что пленников тоже нужно убрать, пусть так и будет.

Вулфер вежливо поинтересовался:

— То есть вы хотите этим сказать, что епископ Антония и брат Хериберт должны ночевать в конюшне со слугами?

Глаза пресвитера вспыхнули. Он раздраженно посмотрел на Вулфера, заподозрив насмешку:

— Я хочу этим сказать, «орел», что вы и те, за кого вынесете ответственность, не должны нарушать мой покой.

— Ваш покой мне очень дорог, ваша честь, — сказал Вулфер без тени иронии, — но я поклялся королю Вендара и Варре, его величеству Генриху, что доставлю епископа Антонию и ее священника во дворец скопоса, ее святейшества Клеменции. Это здание, — он указал на мощные каменные стены и прочные ставни, — дает мне какую-то гарантию безопасности. Вы знаете, конечно, что епископ Антония обвиняется в колдовстве и от нее можно ожидать чего угодно.

Пресвитер буркнул:

— Тем больше оснований удалить ее из гостиницы. — Он сделал знак слуге и, шелестя роскошными одеяниями, поднялся по лестнице в полумрак, где другой слуга ожидал его с лампой, чтобы осветить путь в комнату.

Вулфер повернулся к управляющему:

— Извините за беспокойство, добрый брат. Есть ли у вас другое помещение, которое могло бы нам подойти?

Монах покосился на слугу пресвитера, который, не стесняясь, фыркнул и растопырил пальцы.

— Иной раз случается, что злые духи одолевают кого-нибудь из братьев или путешественников. Тогда мы изолируем их в закрытом помещении в лазарете до тех пор, пока настои из трав и лечебные действия не изгонят демонов. Конечно, я бы не предложил этого помещения для епископа, даже обвиненного в таких, э-э, поступках, но… — Он заколебался, опасаясь реакции Вулфера, потом снова взглянул на слугу. Лучше обидеть одного из «Королевских орлов», чем пресвитера, особенно если учесть, что они, напомнила себе Ханна, находятся вне пределов королевства Генриха.

— Нас это вполне устроит, — спокойно согласился Вулфер. — Но не будет ли возражать брат лекарь?

— Не думаю. У нас сейчас в лазарете только один престарелый брат, который слишком слаб для наших повседневных забот.

— Ханна! — подозвал ее Вулфер. — Сходи за «львами», приведи всех сюда. Как только брат лекарь будет готов, мы переведем пленников в новую камеру.

Удовлетворенный слуга пресвитера побежал вверх по лестнице, чтобы сообщить хорошую новость своему хозяину. Управляющий состроил ему вслед рожу, затем направился к двери. Ханна пошла было за ним, но Вулфер задержал ее. Девушка увидела, как он открыл дверцу фонаря и, что-то прошептав, прикоснулся пальцами к темному фитилю, который сразу вспыхнул. Удивленная, она отпрянула, но он просто отдал ей фонарь и жестом отправил прочь. Ханна пошла к конюшне.

Гвардейцы уже устроились на ночь. Они спали на сеновале, накрывшись плащами. Привыкшие к ночным тревогам, быстрым подъемам и долгим маршам, «Королевские львы» сразу проснулись. Не жалуясь, они последовали за ней в гостиницу. Все они уже долго были на службе у короля и ничему не удивлялись.

При появлении Ханны монах управляющий нервно тряхнул связкой ключей и повел их в задний коридор, где два льва» охраняли запертую дверь. Епископ Антония сидела на единственном в комнате стуле, она даже не пыталась уснуть. Брат Хериберт примостился на краешке одной из двух кроватей, касаясь пальцами серебряного кольца Единства, висевшего у него на груди. Дощатый пол покрывал ковер — дань уважения сану епископа. На окнах ставни, запертые снаружи.

— Ваша светлость, — сказал Вулфер, — прошу прощения, я вынужден вас побеспокоить. Необходимость обязывает меня переместить вас в другое помещение.

Епископ Антония, тучная женщина почтенного возраста, приняла новость со спокойным достоинством.

— Никакие тяготы не причинят вреда праведному. Ибо сказано в Писании: «…дочери твои и сыны не попадут в пасть змеиную».

Вулфер ничего не сказал, жестом пропуская пленников вперед. Хериберт вышел первым. Тихий, привлекательный и аккуратный молодой человек с мягкими, нежными руками аристократа. Эти руки не знали более тяжелой работы, чем молитва, поигрывание складками одежды или написание кратких посланий и документов. У здешних монахов руки были покрыты мозолями, как у самой Ханны. Хериберт же выполнял обязанности писца в канцелярии епископа или в королевской молельне. Спокойно сложив руки перед собой, Антония последовала за Херибертом, кивнув сначала Вулферу, потом Ханне.

Этот взгляд заставил Ханну почувствовать себя неуютно. Епископ Антония выглядела доброй и мудрой, как старая бабушка, прожившая долгую жизнь в полном согласии с Богом Единства и награжденная процветающей семьей и множеством внуков. Но Антонию обвиняли в колдовстве, и Ханна сама слышала полные презрения слова епископа во время переговоров перед битвой между королем Генрихом и его сестрой Сабелой. Она понимала, что доброе выражение лица Антонии скрывает что-то темное и неприятное.

Лучше не обращать на себя внимания таких людей. Как гласит слышанная ею дома, в Хартс-Рест, поговорка: «Не переворачивай камень, пока не узнаешь, что под ним».

Однако Антония больше не обращала внимания на девушку. По дороге в лазарет епископ вела беседу с Вулфером:

— Я размышляю над словами святой Теклы в ее «Письме к дарийцам», когда она говорит о законе греха. Разве закон Господа не выше закона греха?

Вулфер хмыкнул. Губы его шевельнулись, как будто он хотел что-то сказать, но сдержался. Он отвернулся от фонаря, спрятав лицо в тени.

— А разве не остаемся мы в нашем невежестве, во плоти нашей рабами закона греха? — продолжала она. — Как же судят они, сами не нашедшие свой путь к дарующему жизнь закону Бога Единства и Святого Слова?

Вулфер не ответил. Они подошли к лестнице лазарета, где уже дожидался брат лекарь с фонарем в руке. Он проводил пленников и конвой в крохотную одноместную келью, куда была перенесена вторая кровать, еще более убогая, чем первая. Лекарь несколько раз поклонился, при этом пламя в его фонаре заколебалось. Ему явно претила идея запереть высокого церковного сановника в таком жалком помещении, но он не посмел ослушаться: Вулфер имел при себе и предъявлял при каждом удобном случае письма от короля Генриха и епископа Констанции, подтверждающие его полномочия.

Антония и Хериберт вошли в келью. Брат лекарь запер за ними дверь и повесил связку с ключами на пояс. Два «льва» разместились по обе стороны от двери. Еще двоих Вулфер отправил спать под закрытое ставнями и зарешеченное окно.

Вулфер серьезно посмотрел на брата лекаря:

— Никто ни при каких обстоятельствах не должен входить в это помещение без меня.

После этого он, Ханна и шесть «львов» вернулись в конюшню. На сеновале девушка сгребла сено в кучу, соорудив себе подобие кровати, бросила сверху плащ и стащила сапоги, собираясь лечь спать.

Вулфер расположился рядом. По сеновалу уже разносился храп гвардейцев.

Она лежала долго, но не могла заснуть. Дверь сеновала оставили открытой настежь, чтобы не было душно. В проеме угадывался гигантский силуэт горы и виднелся кусочек неба, усеянный звездами.

— Она тебе не нравится, — прошептала наконец Ханна, полагая, что Вулфер тоже еще не заснул.

Последовало долгое молчание, и она решила, что он уже спит.

— Не нравится.

Но если бы я не знала, в чем ее обвиняют, если бы я сама не слышала ее во время переговоров с лордом Вилламом, я никогда бы не подумала, что она… — Ханна заколебались. Вулфер молчал, поэтому она продолжила: — Трудно представить себе, что она совершила такие преступления.

Хладнокровное убийство бедного сумасшедшего, чтобы вызвать этих ужасных существ для подчинения воли графа Лавастина Она вызвала гивра и посылала своих слуг ловить живых людей ему на корм!.. А кажется она такой мягкой и щедрой, такой сострадательной! Кроме того, она — епископ. Как могут наша Владычица и Господь позволить таким злым людям продвинуться в Их церкви?

— Это действительно загадка.

Такой ответ не удовлетворил Ханну, она заерзала на своем самодельном ложе. Острые концы соломинок кололи даже через плащ. Губы пересохли от пыли.

— Но ты же должен что-то обо всем этом думать!

— По материнской линии она состоит в родстве с правящей королевой Карроны, ее родня по отцу владеет землями возле города Майни, где она и была произведена в епископы несколько лет назад. Ты настолько наивна, что думаешь, будто скопос продвигает лишь достойных?

— Я думала, что женщины и мужчины, которые посвящают жизнь Церкви, хотят служить Богу, а не преследуют свою личную выгоду. Дьякон Фортензия не щадит себя ради жителей нашей маленькой деревни, хотя ее приход, церковь святого Сирри, находится в половине дневного перехода к северу. Монахи из монастыря Овечьей Головы были знамениты преданностью нашей Владычице и Господу.

— Некоторые обращаются к Церкви, чтобы служить Им, и служат верно всю свою жизнь. Другие видят в Церкви возможность выдвинуться. Еще кого-то отдают Церкви против их желания. Как они сделали с Айваром.

— Ты думаешь, все, кто служат Церкви, служат только ей? Служат только Богу? — продолжал Вулфер. — А как насчет брата Хью? Ведь ты же знакома с ним, не так ли?

Ханна закрыла глаза и отвернулась, покраснев от стыда. Только неожиданное прибытие Вулфера спасло Лиат от пожизненного рабства у Хью. У красавчика Хью.Вулфер хрюкнул, но, может быть, он просто устраивался поудобнее. Он больше ничего не говорил, а у нее вдруг пропала охота задавать вопросы. У него была странная манера обращать вопросы против спрашивающего. Она пристроила щеку на складку плаща и закрыла глаза. Негромкий храп «львов», шуршание мышей, спешащих по своим ночным делам, тихое переступание лошадей в стойлах внизу наконец убаюкали ее.

3

Крысы выбегали по ночам и глодали кости. Тихий скрежет их когтей по каменному полу мгновенно вырывал его из дремоты. Почти все собаки спали. Вот одна заскулила во сне и застучала своим голым тонким хвостом по полу собора. Эйка спали, растянувшись на полу, как будто это была роскошная перина. Они любили камень и прижимались к нему, как младенец к груди матери.

Только он не спал. Он никогда не спал, время от времени забываясь, чтобы тут же проснуться от прикосновения собачьей морды или древка копья Эйка, от смеха завоевателей, от человеческого вопля и неразборчивого жалобного бормотания. Это было хуже всего. Он знал, что Эйка в начале лета доставили в город рабов, а он ничем не мог помочь этим бедолагам.

Гент пал, и он должен был погибнуть, защищая его, но ему не дано умереть. Это проклятие мать наложила на него при рождении. «Никакая из известных болезней не коснется его, никакая рана, причиненная другим существом — самцом или самкой, — не вызовет его смерти».

Он не мог спать, а когда его рассудок прояснялся, он раздумывал, не милость ли это, ниспосланная рукою Владычицы, — все эти припадки безумия, тряски, бесчувственное состояние, в которое он мог погрузиться на заре и выйти лишь глубокой ночью. Образованный человек обязательно придумал бы способ вырваться из тюрьмы духа, неразрывно связанной с его цепями. Но его обучали лишь войне. Такова была его доля — доля незаконнорожденного сына короля, ребенка, рождение которого дало Генриху право стать наследником престола как Вендара, так и Варре. Он должен был стать воином и защищать владения отца.

Он всегда был послушным сыном.

Послал бы отец солдат для его спасения? Генрих наверняка считал его погибшим. Но на Гент он обязательно пошлет войска. Ни один король не оставит такой важный город в руках варваров.

Но даже если его спасут, что если отец не захочет больше его признать, видя, кем он стал?

Он смутно вспоминал видение, в котором перед ним предстали двое детей. Только в Генте не было больше детей. Она увела их в безопасное место.

Когда-то детей тянуло к нему, но эти двое его боялись. Они считали его животным — он видел это по их глазам. Были они лишь созданием его воспаленного мозга? Средством, чтобы он сам увидел со стороны, во что превратился? Или они действительно приходили к нему?

Крысы зашуршали где-то рядом, он нащупал под тряпками, в которые превратилась его одежда, нож и значок. Их нож. Ее значок — символ «орла». Правда, был это все же не ее личный знак, он принадлежал мужчине, который пал и имени которого он не мог вспомнить. Но этот знак напоминал о ней, передавал ему ее тепло. Она походила на упавшую с неба звезду, которая стала пленницей человеческого тела. Он сейчас тоже пленник.

Крысы рылись в костях. Он медленно вытащил нож из-под своей разорванной одежды. Нож был дан ему в обмен на информацию, хотя он сказал бы детям, где находится туннель и без подарка. Он сказал бы, потому что его долг — помогать им, помогать всем подданным короля. Он был капитаном королевских «драконов», и присяга обязывала его защищать владения короля, его собственность, подданных.

Крысы не были подданными короля.

Кости валялись вблизи от его цепей, он был быстр и точен. Одну крысу он убил на месте, другую поймал за хвост.

Она верещала и пыталась его укусить и поцарапать. Он убил ее ударом об пол. Собаки проснулись от звона цепей. Эйка спали. Он утихомирил собак. Эти твари питались лучше, чем он, потому что не отказывались от человечины. Он снял с крыс шкурки и съел их сырыми.

Сейчас он был не лучше Эйка — уже не человек, но еще не собака. Ему захотелось плакать, но слез не было. Его постоянно мучила жажда. Жрец иногда вспоминал и давал ему воду. Однажды его пожалела рабыня и поплатилась за это жизнью.

Эйка спали. Он попытался распилить цепь ножом, но лишь затупил его. Он спрятал нож и прилег. Железный ошейник резал шею, и он повернулся, чтобы ослабить боль. Знак «орла» лежал у сердца, приятно холодя кожу.

О Владычица, вот бы выспаться, проспать всю ночь целиком, без снов. Вот бы отдохнуть! Но проснувшиеся собаки пыхтели, распространяя вокруг себя запах смерти.

4

Подъем!

Что-то случилось. Потянув носом воздух, Ханна поняла, что именно произошло. Сильный, пронизывающий до костей ветер задувал на чердак, вороша сено. Что-то холодное упало на губы. Она слизнула это. Снег.

Снег продолжал падать на лицо, задуваемый сквозняком. Ветер завывал на чердаке. Незакрытая дверь все время хлопала. Где-то лаяла собака. В отдалении кто-то кричал, поднимая тревогу. Наконец ветер рванул так, что затряслась и заходила ходуном вся конюшня, «львы» проснулись.

Она скатилась с кучи сена, нащупывая в темноте сапоги, наткнулась на одеяло Вулфера. Его не было.

Он ушел.

Заунывно зазвонил колокол, звук его завибрировал в ее костях. Казалось, в его гуле можно было разобрать слова: «Пожар! Пурга! Бунт! Тревога! Тревога!»

Девушка нашла сапоги и быстро натянула их. Она ползком двинулась вперед и вскоре нащупала люк и лестницу.Спустившись вниз, в конюшню, она услышала, как сверху один из «львов» что-то прокричал ей. Слов было не разобрать из-за ветра, воющего и визжащего снаружи. Испуганные лошади бесновались, приставленный к ним монах тщетно пытался их успокоить. Колокол все звонил и звонил, как будто провожал сотню новопреставленных душ через семь сфер в Покои Света.

— Ханна!

Она вздрогнула, обернулась, но Вулфера не увидела, потому что в конюшне было совершенно темно.

— Я у двери, — сказал он.

Она осторожно приблизилась. Холодный воздух с силой прорывался сквозь щели в дощатой двери. С каждым порывом дверь сотрясалась, как будто ветер стремился ее выломать. Вулфер подпер ее плечом. Верхняя дверь сеновала внезапно перестала хлопать.

Что-то тяжелое врезалось в наружную дверь. Полетели щепки, но дерево выдержало, хотя Вулферу пришлось со всей силой налечь на дверь. Неожиданно они услышали чей-то тихий голос, шедший снаружи и похожий, скорее, на шорох мышей в стене.

— Пожалуйста, прошу вас, если кто-то есть внутри, впустите меня. — Это был управляющий гостиницей.

Вулфер отворил дверь. Ветер тут же вырвал ее из рук и ударил ею Ханну. Правый бок пронзила резкая боль, она отшатнулась, а дверь ударилась о стену, сорвавшись с верхней петли. Ветер внес внутрь фигуру в натянутом на голову капюшоне.

Нет, это не ветер. Это не вьюга. Это неизвестно что. Ошеломленная Ханна попыталась что-нибудь рассмотреть снаружи. Не было видно даже тени других построек. Ни луны, ни звезд. Весь мир стал призрачным, серо-белым. Они оказались в середине воющего бурана.

Колокола больше не слышно.

Снег ворвался в конюшню, хлестнул ее по лицу. Одна из лошадей сорвалась с привязи. Слышно было, как бьется с ней монах, уговаривая и заклиная.

— Ханна! — Вулфер кричал, чтобы быть услышанным. — Помоги!

Они вдвоем схватили изуродованную дверь и, преодолевая напор ветра, притянули ее обратно. Несмотря на холод, она взмокла от напряжения. Рука соскользнула, и заноза вонзилась в нее как раз в тот момент, когда Вулфер закрыл защелку.

— Фонарь зажигать нельзя, — сказал он, поворачиваясь. — Можем сгореть при таком ветре.

Гостиничный монах сжался на полу, Ханна едва могла узнать его, с ног до головы обсыпанного снегом. Он как в бреду бормотал молитву на языке его Церкви — дарийском. Слов она не понимала.

Вверху ругался мужчина. Один из солдат, звеня доспехами, спускался по лестнице, не переставая изрыгать самые гнусные проклятия. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что он не сердит, а испуган.

— Вы видели? — спросил он, грузно спрыгнув на пол. Ветер снаружи выл, крупные градины как камни стучали в стены конюшни, крыша гудела от вихря.

— Нечто, — испуганно простонал монах, шум бури заглушил его голос. — О Владычица Милосердная, избавь нас от таких видений. Защити от таких созданий. Мутными испарениями порождены они во тьме, извергнуты на ветер. Такими принесло их к нам с гор. Такими набросились они на нас. И вонь от них поднимает волосы на затылке, и тело мое трясется от ужаса. И гости выбежали из комнат, все кричали и плакали, а один только пускал пузыри и весь пылал, как будто обожженный пламенем.

— Брат, возьми себя в руки, — серьезно сказал Вулфер. — Что ты видел?

— Я все сказал! Они живые существа, но не похожи ни на одно создание, которое я прежде видел. У них нет руки ног, только толстое темное тело, как будто бесплотное. Они пели ужасными голосами на каком-то отвратительно звучащем языке, если, конечно, это можно назвать языком. Истер принес их с гор, буря пришла с ними, как будто они вызвали ее своею черной магией, потому что такой бури я никогда еще не видел, а я здесь уже двадцать лет, в этой самой гостинице, и верно служу Богу Единства, о, помоги мне, Господь в Небесах. Ужасно было это видение, не хватит сил у меня.

— Успокойся, брат, — сказал Вулфер. — «Лев», присмотри за этим добрым братом. Ханна, сможешь пойти со мной наружу?

У нее еще не утихла боль от удара сорвавшейся с петли дверью. При каждом шаге правую ногу пронзала острая боль.

— Ханна?

— Иду.

Вулфер нащупал висевшую на стене веревку, обвязал ею себя вокруг пояса, другим концом он обхватил талию Ханны. «Лев» уперся в дверь, и Вулфер отпер ее. Его встретил мощный порыв ветра, воин попятился. Сапоги заскользили по грязи. Наклонив тело параллельно земле, Вулфер шагнул в пургу и потащил за собой Ханну.

С трудом сохраняя равновесие, они сделали шесть медленных мучительных шагов. Вулфер что-то крикнул, но девушка не расслышала. Ханна оглянулась. Конюшни уже не было видно, ночь и ветер поглотили ее. Ханну охватила паника. Она тяжело переводила дыхание, руки свело холодом, она перестала их чувствовать.

Она наклонилась вперед, чтобы очередной мощный порыв ветра не сбил ее с ног. В лицо вонзались тысячи льдинок, песок и мелкие камни. Вихрь вздыбливал почву, с гор срывались и катились вниз огромные булыжники.

Что-то толкнуло ее. Она невольно вскрикнула. Странное существо, какого она никогда прежде не видела, пронеслось мимо нее и растаяло в ночи. Затем, словно оседлав ветер, промелькнули еще два Они были похожи на сгустки мрака, твари из Бездны — ямы Врага, в которую вечно падают души грешников, не достигая дна. Они принесли с собой запах жженого железа. Они переговаривались между собой на непонятном языке, их голоса были похожи на гул колокола.

В темноте нарастал шум, перешедший в ужасный грохот, вихрь забушевал с новой силой.

Веревка на талии натянулась. Вулфер втащил ее обратно в конюшню.

— Давай назад! Ничего у нас не выйдет!

Они повозились с дверью, с засовом, втроем кое-как одолев его. Грохот не прекращался, от него закладывало уши. Наконец шум стал ослабевать, затем постепенно сошел на нет, только ветер по-прежнему завывал снаружи. К снегу и граду добавился дождь.

Внутри было тепло и темно. Лошади нервно переступали, монах продолжал возиться с ними, что-то успокаивающе нашептывая. Ханна слышала, что ему помогали другие «львы», похлопывающие и поглаживающие испуганных животных. Управляющий гостиницей тихо всхлипывал.

— Что это был за грохот? — спросила она под скрип деревянных балок. Плечо и нога болели. Она потерла руки, чтобы согреть их.

— Лавина, — сквозь слезы ответил монах. — Я этот звук хорошо знаю, потому что живу в горах уже двадцать лет. И очень близко. Боюсь, что монастырь… — Не в состоянии продолжать, он всхлипнул снова.

— Что это за существа? — спросила Ханна. Вулфер отвязал от нее веревку.

— Галла, — сказал он. Слово звучало чужеродно, пугающе, поэтому казалось безобразным. «Г» произносилось как «ГХ», с придыханием.

— Кто такие галла? — не отставала Ханна.

— Нечто, о чем нам не следует говорить сейчас, пока они рядом, потому что они могут услышать свое имя, произнесенное в третий раз подряд, и поинтересоваться, кто здесь знает о них так много. — По его тону было понятно, что он не собирается просвещать ее. — Нам надо дождаться окончания пурги.

Долгой была эта ночь. Спать она не могла, Вулфер тоже не спал. Некоторые из «львов», возможно, заснули. О том, что заснул монах, она узнала по ослабевшему и затем совсем прекратившемуся его всхлипыванию и бормотанию и по последующим беспокойным восклицаниям во сне.

Он заснул, как раз когда ветер стал затихать. Светало. Вулфер отважился выглянуть наружу, Ханна увязалась за ним. Утро наступало безоблачное, небо нежное, чистое, голубое. Горы высились во всем своем великолепии, белые пики сияли в лучах восходящего солнца. Полный штиль, ни ветерка. Глядя вдаль, трудно было поверить во все случившееся ночью. Но вокруг валялись груды мусора. Ворота и почти весь забор были снесены, поленница разрушена, дрова раскиданы вокруг, ставни сорваны с петель, а изумленные козы толклись в огороде. К удивлению Ханны, пчелиные ульи остались не тронутыми ураганом.

Но лазарет исчез.

Монахи и купцы толпились вокруг большой кучи из земли и валунов, которая образовалась на том месте, где был лазарет. Камни и доски, из которых он был построен, смешались с пластом земли, снесенным с горного склона.

Они подошли ближе. Монахи уже вытащили из-под обломков тела своего древнего собрата и двух «львов». Из двух других «львов», карауливших снаружи под окном кельи, в которую были помещены Антония и Хериберт, у одного была сломана нога, другой внешне казался невредимым, но что-то вышло из строя внутри его могучего организма. Монастырский лекарь стоял возле него на коленях и осторожно ощупывал живот. По лицу монаха стекали слезы.

— Это произошло так быстро, — пробормотал он, подняв глаза, когда Вулфер присел рядом с ним. — Я выбежал наружу, услышав шум, и увидел, нет, я даже не увидел, а почувствовал это, его мощь. Тут обрушилась лавина. Прости меня, Господи, я побежал. Только когда было уже поздно, когда я увидел, что лазарет сейчас будет погребен, вспомнил я о бедном брате Фузулусе, который был слишком слаб, чтобы выбраться самому.

— Тебе оставлена жизнь, брат, потому что тебе еще предстоит поработать в этом мире, — успокоил его Вулфер. — Что с этим воином?

Лекарь покачал головой:

— Господь решит, будет ли он жить.

Вулфер выпрямился и шагнул через край обвала. Ханна подошла ближе. У нее было ощущение, что она стоит перед свежей могилой, на которую не хотелось наступать. Она видела балки здания лазарета, торчащие из-под грязи и булыжников, вывернутые камни кладки стен с оставшейся на них штукатуркой, разбросанные доски, опрокинутую кровать с неповрежденной веревочной сеткой у основания. Рядом валялась трехногая табуретка, по двору разбросаны пучки сушеных лечебных трав из аптечки.

— Что с пленниками? — спросил Вулфер, обернувшись к остальным.

К нему подошел сам аббат. Он только что утешал пресвитера, пославшего слуг на конюшню, чтобы приготовиться к отъезду.

— Мы не смогли обнаружить их тела, — сказал аббат. — Это вызывает беспокойство. Они погребены под скалами. Мы попытаемся их откопать, но…

— Неважно. — Вулфер посмотрел на громадный шрам, оставленный оползнем на горном гребне. Оползень зашевелился, посыпались мелкие камни, Вулфер подался назад. — Ищите, только если это безопасно. Пленники так или иначе для нас потеряны.

— Что вы собираетесь теперь делать? — спросил аббат. — Как поступите с ранеными?

— Могут они оставаться у вас до излечения?

— Разумеется. — Аббат дал монахам указание заняться ранеными «львами».

— Идем, Ханна. — Вулфер повел Ханну обратно к конюшне, оставив «львов» помогать монахам.

— Почему ты так сказал? Почему ты сказал, что «пленники для нас потеряны»? Ты не сказал, что они погибли.

Он смерил ее взглядом:

— Ты думаешь, что они погибли? Ты веришь, что она лежит там, под скалами? Что однажды, продолжая раскопки, монахи обнаружат там два раздавленных тела или кучу изломанных костей?

— Конечно. Они должны были погибнуть, запертые в келье. Как могли они сбежать?.. — Она запнулась на полуслове, увидев выражение его лица. — Ты не веришь, что они мертвы.

— Не верю. Все эти природные капризы неестественны.

Неестественные капризы погоды. Буран среди ясной летней ночи. Странные существа, которых он назвал «галла», разгуливающие вокруг и распространяющие запах кузницы, запах кокса и железа.

— Куда она теперь отправится, Ханна? Этот вопрос мы должны задать сейчас себе и искать на него ответ. Куда ей податься? Кто предоставит ей убежище?

— Я не знаю.

— Сабела, если бы она могла добраться до Сабелы. Но Сабела сама в тюрьме. Вендар и Варре сейчас закрыты для Антонии. — Он резко вздохнул, остановился у двери конюшни и посмотрел на горы, сейчас такие тихие и спокойные. — Мне следовало это предвидеть. Я должен был к этому подготовиться. Я недооценил ее силу.

— Куда мы теперь? Он задумался:

— Увы, кажется, нам придется разделиться. Один из нас должен продолжить путь в Дарр, чтобы изложить скопосу обвинения против епископа Антонии. Таким образом, мы будем готовы ко всему, что попытается предпринять Антония. Другой должен вернуться, чтобы предупредить Генриха. Надеюсь, король поверит нам. — Он внезапно улыбнулся, на его лице появилось выражение, напомнившее Ханне, как сильно она к нему привязана. — Лучше, чтобы это была ты. Возьмешь четырех «львов». Я возьму двоих, а на обратном пути захвачу оставшихся, если они выживут.

Она привыкла к Вулферу, и теперь ее охватил страх. Путешествовать без него не хотелось.

— А когда ты вернешься в Вендар?

Он пожал плечами:

— Не могу сказать. Осенью я смог бы пересечь горы, но боюсь, что до следующего лета не успею. Ты должна убедить Генриха, дитя. — Он прикоснулся к ее знаку «орла», совсем новому и яркому, как будто освещенному памятью о смерти Манфреда. — Ты заслужила это, Ханна. Не думай, что эта задача не по тебе.

Он зашел в конюшню. Ханна задержалась снаружи. Она смотрела на три огромных пика, таких прекрасных, тихих, мирных в своей необъятной мощи. Невозможно было поверить, что три человеческие жизни угасли в тени у их подножия. Как назвал их бард? Молодая Жена. Хребет Монаха. Террор. Всходило солнце. Она сощурила глаза и попыталась высмотреть ястреба, но птицы еще не поднимались в воздух.

Она вернется в Вендар, к кортежу короля, не увидев Дарра и дворца скопоса. Не увидев эльфов и других существ иной, нечеловеческой породы. Зато она вскоре встретится с Лиат.

Вспомнив о подруге, она вспомнила и о Хью, красавчике Хью. А мысль о Хью вызвала в памяти его поступки, вспомнился Айвар. О Владычица, где теперь Айвар? Благополучно ли добрался он до Кведлинхейма? Понравилось ли ему там? Смирился ли он со своей судьбой? Может быть, все еще борется?

МОНАСТЫРЬ

1

Айвар ненавидел Кведлинхейм. Он ненавидел монастырь, ненавидел ежедневные монотонные молитвы, но больше всего он терпеть не мог спальню послушников, эту узкую келью, в которой он проводил каждую ночь и большую часть дня в молчании, в компании таких же послушников. Хуже того, он точно знал, как долго он уже заперт в этой затхлой тюрьме.

Сто семьдесят семь дней назад, в День святой Бонифилии, в холод и в дождь, он преклонил колени перед задними воротами монастыря, и после кошмарной ночи его допустили в Кведлинхейм. Не дав осмотреть знаменитую церковь, его сразу заперли вместе с другими несчастными душами в этом чистилище.

Кведлинхейм был двойным монастырем. Аббатиса, мать Схоластика, управляла как монахами, так и монахинями, которые жили раздельно, но молились вместе. Спальня послушников примыкала к закрытому дворику с галереей, поддерживаемой точеными колоннами. Через центр дворика проходил высокий забор, разделявший его на мужскую и женскую половины. Спальня послушниц находилась с противоположной стороны.

Айвар каждый день проводил некоторое время в молитве у этого забора, если погода не была совсем уж ужасной, — один раз после утренней службы, второй перед вечерней. Вернее, делал вид, что молился. На самом деле в эти краткие мгновения, когда он оставался без строгого надзора, он изучал деревянный забор. За последние пять месяцев он и еще трое послушников первого года проверили забор пядь за пядью, каждую вертикальную доску и каждую горизонтальную перекладину, каждую трещину и извилину, каждый рассохшийся сучок. Но они так и не смогли найти никакого отверстия, чтобы заглянуть на другую сторону.

Молоды ли послушницы? Почти наверняка. Как и он, большинство из них помещены сюда родственниками, чаще по собственному желанию, иногда — против воли, но еще в юном возрасте.

Красивы ли послушницы? Возможно. Сразу же по прибытии сюда он поставил перед собой цель узнать имя каждой послушницы. Это позволяло ему не сойти с ума, хотя он и понимал, что нарушает действующие в монастыре правила.В этот момент его товарищ по первому году послушания, Болдуин, закончил выковыривать бритвенным ножом грязь из-под ногтей и воткнул лезвие в крошечную щель между двумя досками. Он пытался тщетно, по мнению Айвара, расковырять щель. Упорству светловолосого юноши можно было только позавидовать.

Рядом с Айваром грузно плюхнулся Эрменрих. Он мерз на осеннем ветру, который Айвару принес желанную прохладу после жаркого лета. Самый толстый из четверых приятелей, Эрменрих был наиболее восприимчив ко всякого рода простудам и насморкам. Вот и сейчас он кашлял и вытирал слезящиеся глаза, искоса наблюдая, как Болдуин возится с досками.

— Где-то должно же быть слабое место, — пробормотал Эрменрих, ковыряясь под ногтями, где скопилась грязь с огорода, овощи с которого были уже убраны. Хатумод говорит, что все первогодки находят Болдуина очень симпатичным.

Хатумод была двоюродной сестрой Эрменриха, послушницей второго года. Она и Эрменрих каким-то образом умудрялись поддерживать связь, и Айвар очень хотел узнать, как им это удавалось.

— А что сама Хатумод думает о Болдуине? — спросил Айвар.

— Не говорит.

Болдуин посмотрел на них, ухмыльнулся и продолжил ковырять забор.

Он был доволен своей внешностью, но именно из-за нее, если, конечно, ему верить, он и угодил в монастырь. Он был, пожалуй, самым смазливым парнем из всех, кого когда-либо видел Айвар. Если не считать брата Хью.

О боже! При мысли об этом мерзавце Хью Айвара начинала душить ярость. Он попытался освободить Лиат, но оказался обманутым и в результате угодил в этот капкан. И все из-за этого самовлюбленного и наглого ублюдка, красавчика Хью. Что случилось с Лиат? Может быть, она все еще любовница этого гада? Во всяком случае, Ханна, кажется, с ней.

Айвар не считал себя вправе упрекать Ханну, что последовала за Лиат, а не за ним. Лиат она была нужнее, чем ему. Все равно в Кведлинхейме он не мог общаться ни с одной женщиной, кроме матери Схоластики. Он прибыл сюда с двумя слугами, которые чистили его одежду, вместе со слугами других послушников убирали спальню и занимались работами по монастырю, на которые у него самого не хватало времени, так как в качестве послушника первого года он должен был молиться и учиться. Если бы он прибыл с Ханной, ее направили бы на кухню или в прачечную, он бы ее никогда больше не увидел. Уж лучше пусть она останется с Лиат.

Он тяжело вздохнул.

Эрменрих тронул его за локоть, хотя послушники не имели права прикасаться друг к другу, не могли завязывать дружеские отношения, симпатизировать друг другу. Они должны были полностью посвятить себя служению Богу.

— Опять думаешь о ней ? Она была такой же красавицей, как Болдуин?

— Совершенно не похожа! — Возражая, Айвар улыбнулся. Эрменрих всегда вызывал у него улыбку. — Она, во-первых, не блондинка.

— Темная, как герцог Конрад Черный? — спросил Болдуин, не отводя глаз от забора. — Я однажды виделся с ним.

— Виделся с ним? — удивился Эрменрих.

— Ну если точнее, то просто видел его.

— Не знаю, похожи ли они, потому что никогда не видел герцога Конрада. А почему он Черный?

Его мать родом с Востока. Она принцесса из страны Джинна. — Болдуин всегда имел обширный запас сплетен о дворянстве Вендара и Варре. — Ее подарили какому-то из Арнульфов, не помню которому. Какой-то султан подарил. Конрад Старший, бывший тогда герцогом Вейланда, положил на нее глаз, а так как Арнульф ему был чем-то обязан, то он и попросил у него девочку. Она была еще совсем дитя, но уж очень хороша, все так говорят. Конрад воспитал ее как добрую дайсанитку: она была из племени язычников-огнепоклонников. Когда она подросла, он сделал ее своей наложницей, и она, единственная из всех его жен и любовниц, родила ему сына. Наверное, знала какое-нибудь восточное колдовство, потому что, как говорят, Конрад не имел детей из-за проклятия, наложенного на него одной из Погибших, которую он изнасиловал еще в молодости. Эрменрих снова кашлянул и приподнял бровь.

— Ты мне не веришь? — спросил Болдуин. Он дернул щекой, пытаясь подавить ухмылку.

— И что случилось дальше? — спросил Айвар, который пытался представить себе эту девушку Джинна, но видел в своем воображении Лиат. Мысль о ней причиняла боль.

— Сына, которого она родила, Конрада Второго, мы знаем как Конрада Черного. Он и унаследовал герцогство после смерти отца. Она еще жива, эта женщина Джинна. Я не знаю ее прежнего, языческого имени, но ее окрестили как полагается и дали имя Мария или Мариам, что-то вроде этого.

— Они позволили незаконнорожденному унаследовать титул? — скептически спросил Эрменрих.

— Нет, зачем же. К концу жизни, когда пришло время назначить наследника, Конрад Старший заявил, что был женат на ней уже давно. Первая же дьяконица покорно зарегистрировала брак так, что потом оказалось, что новобрачной было десять лет, когда она вышла замуж. Пришлось папе Конраду отвалить тамошнему епископу солидный кус земли, и та признала, что Бог благословил этот союз еще до рождения ребенка. Смотрите! Я проделал дырку! — Он нагнулся и уперся своим красивым носом в забор, прильнув одним глазом к крохотной щелке. Но тут же встал, качая головой. — Прыщи! Все, что я смог увидеть, — это прыщи и бородавки. Я так и думал, что все они окажутся прыщавыми.

— Дражайший Болдуин, обреченный бородавками на жизнь в монастыре, — сентенциозно промолвил Эрменрих. — Ну дай, что ли, я попробую.Они поменялись местами.

— Атас! — предупредил Айвар. — Лорд Реджинар с «собаками».

С лордом Реджинаром была стая из пяти «собак» — послушников второго года. Лорд был тощим, болезненного вида юношей, на лице которого неизменно сохранялось какое-то кислое выражение, как будто он был вечно чем-то недоволен.

— Что это вы здесь делаете? — промямлил он, задерживаясь возле тройки первогодков. Он поднес к губам кусок тонкого белого полотна, словно от послушников исходил неприятный запах. — Погружены в свои ежедневные молитвы? — Он сделал ударение на последнем слове, хотя, на что он намекал, было непонятно, может быть, даже ему самому.

Айвар с трудом подавил смешок. Заносчивость и тщеславие Реджинара казались ему настолько наигранными (Хью был не лучше), что его всегда подмывало засмеяться. Но сын графа не мог позволить себе насмехаться над сыном герцогини, особенно если шею последнего украшала золотая цепь — знак того, что в его жилах течет королевская кровь и что он имеет право, хотя и чисто символическое, занять трон королевства.

Эрменрих набожно сложил ладони и прикрыл телом красноречивые следы трудовой активности Болдуина на досках забора. Он начал бормотать псалом противным елейным голосом, которым обычно читал молитвы.

Болдуин широко улыбнулся молодому лорду:

— Вы очень добры, лорд Реджинар, мы польщены вашим вниманием. — В его голосе не было и тени иронии.

Эрменрих поперхнулся.

Реджинар снова нежно поднес к носу свою тряпицу, но даже он, младший сын герцогини Ротрудис и племянник матери Схоластики и короля Генриха, не мог не поддаться исходившему от Болдуина обаянию.

— Конечно, — процедил он, — два провинциала и младший сын графа вряд ли достойны постоянного внимания такой особы, как я, но ведь ваши спальные места расположены рядом с моим, как и вот этих. — Он шевельнул рукой в сторону своей свиты — небольшой группы юнцов из хороших семей, имевших несчастье попасть в монастырь вместе с Реджинаром и попавших под его влияние.

— Молю вас, — сладко пел Болдуин, — не забыть и нашего доброго Зигфрида, любимца матери Схоластики. Ему тоже будет приятна милость, оказанная вами нам, недостойным.

Эрменрихом овладел приступ кашля. Один из парней, сопровождавших Реджинара, хихикнул и получил от лорда затрещину, после чего герцог величественно удалился, его «собаки» поспешили за ним.

В этот момент из спальни выскочил Зигфрид. Лицо его сияло, одежда была в беспорядке. Реджинара он не заметил. Он никогда его не замечал, и это было тяжким оскорблением, хотя обижаться было не на что: Зигфрид вообще ничем не интересовался, кроме как учебными занятиями, молитвами и, с некоторых пор, своими тремя друзьями.

— Я узнал нечто поразительное, — выпалил Зигфрид, остановившись рядом с ними. Он опустился па колени с привычной ловкостью, как будто уже годы занимался этим. Впрочем, Зигфрид без всякого стеснения признавал, что так оно и было в действительности: с пятилетнего возраста он готовил себя к монашеской жизни.

— Круто завернуто, — поджал губы Эрменрих.

— Что? — насторожился Зигфрид. Болдуин улыбнулся:

— Бедный Реджинар не может понять, почему его дорогая тетя, мать Схоластика, обращает внимание на сына простого слуги и даже особо занимается с ним, с этим низкорожденным, недостойным существом, а не со своим драгоценным племянником.

— Ох, ребята, — вздохнул Зигфрид, на лице которого сразу появилось усталое выражение. — Не хочу я, чтобы мне кто-то завидовал. Я не стремился стать любимчиком матери Схоластики, но… — его глаза загорелись восторгом, — какое удовольствие заниматься с ней и с братом Методиусом.

— Знаете, что народ говорит, — поспешно перебил его Болдуин, опасаясь, что Зигфрид сейчас начнет цитировать, наизусть разумеется, длинные куски из этих кошмарных священных текстов, написанных на малопонятном старинном наречии много столетий назад, с которыми он имел счастье только что познакомиться в кабинете матери Схоластики.

— Что, что они болтают? — опасаясь того же, оживленно подхватил Эрменрих.

— Что лорд Реджинар послан в монастырь лишь потому, что мать его презирает. Если бы его посвятили в братья и назначили пресвитером, он бы мог посещать ее каждые три года, как это принято, в течение всей ее жизни. И вот она решила, что лучше его сослать в монастырь, где она не увидит его больше, если только сама того не пожелает.

Эрменрих фыркнул и ненатурально засмеялся.

Зигфрид печально посмотрел на Болдуина и покачал головой. Он как бы напоминал своим видом, что Владычица и Господь не одобряют тех, кто пренебрежительно отзывается о других.

— Охотно верю, — пробормотал Айвар.

— Прости, Айвар, — быстро сказал Болдуин. — Я не хотел напоминать тебе о твоей собственной ситуации.

— Да ладно. Что сделано, то сделано. Что у тебя за новость, Зигфрид?

— Король Генрих прибывает сюда, в Кведлинхейм, на праздник святого Валентинуса. Его ожидают сегодня или завтра.

— Как ты это узнал? — ревниво поинтересовался Эрменрих. — Даже Хатумод не знает об этом, потому что если бы она знала, то сказала бы мне.

Зигфрид покраснел. На его нежном лице всегда отражались эмоции, которые он испытывал. В последнее время его раздирали противоречивые чувства: одна его часть стремилась к ученым занятиям и молитвам, другая — не могла отказаться от земной привязанности к новым друзьям.

— Увы, я подслушал. Нехорошо с моей стороны. Но я захотел сразу же рассказать вам. Вообразите, король!

Болдуин зевнул:

— Ну да. Король. Виделся я с ним.

— На самом деле виделся? — со смехом осведомился Эрменрих.

В колоннаде галереи появился монах-наставник, и все с виноватыми лицами заспешили к нему. Как первогодки, они заняли место в конце, выстроившись парами. Перед ними шествовал Реджинар со своей свитой, а перед лордом, хотя Реджинар терпеть не мог, чтобы кто-то шел перед ним, — смиренный третий год.

Они направились к церкви. Заметив послушниц в таких же коричневых робах, Айвар вытянул шею, за что немедленно получил от наставника удар ивовым прутом. Боль заставила его вспомнить, что он — Айвар, сын графа Харла и леди Герлинды. Он не был монахом по призванию, как Зигфрид, и не смирился со своей судьбой, как Эрменрих — шестой или седьмой сын провинциальной графини, которая, к своему глубокому сожалению, не смогла родить дочь и потому была вынуждена объявить наследником старшего сына. (Остальных сыновей спешно посвятили Церкви, чтобы пресечь с их стороны попытки оспорить титул старшего после ее смерти.) Наконец, в отличие от Болдуина, который сбежал в лоно Церкви от нежелательного брака. Айвара заставили надеть капюшон послушника, потому что он любил Лиат и она любила его. Он обязательно забрал бы ее от Хью, но этот подлец отправил его в монастырь, убрав подальше от себя и одновременно отомстив.

Нет, он не боялся суровости монастырского быта. Боль служила ему ежедневным напоминанием, что он обязательно отомстит Хью и спасет от него Лиат. Неважно, что этот мерзавец занимает гораздо более высокое положение, чем он, младший сын графа. Неважно, что мать Хью — могущественная маркграфиня, приближенная короля Генриха и его любимица.

Ненавидя Кведлинхейм, Айвар поддерживал в себе силы для ненависти к Хью. Когда-нибудь он отомстит.

2

У Кровавого Сердца были сыновья. По прошествии времени Санглант научился отличать их по украшениям. Только сыновья вождя вставляли в свои зубы драгоценные камни. Их кольчужные юбки, издали похожие на кружева, тоже были усыпаны драгоценными камнями. В узоре кольчуг обязательно присутствовал наконечник стрелы огненно-красного цвета — символ власти их отца.

Прошло лето, наступила осень, центральный неф собора становился все прохладнее, и сыновья Кровавого Сердца стали покидать свои привычные места у тяжелого трона отца. Они уходили в набеги, добывая золото, скот, рабов и многое другое. Они приносили орлиные перья, небесно-голубой шелк, мечи с инкрустированной золотом рукоятью, вазы из рога и мрамора, стрелы из перьев грифона, бирюзовые подвески с шестиконечными золотыми звездами, кольца-камеи из гелиотропа, полотняные, вышитые шелком скатерти, осколки окаменевшего драконова огня, заостренные на конце, зеленые бусы, прозрачные слезы ангелов, отполированные и нанизанные на нитку, шелковые занавеси, шелковые подушки.

Кровавое Сердце швырнул одну из подушек Сангланту, но собаки мгновенно разорвали ее.

Один из сыновей бывал в соборе чаще других. Было это знаком особой милости или, наоборот, наказанием, Санглант не мог понять. Его легко можно было отличить от других по деревянному кольцу Единства, без сомнения трофею, снятому с трупа. Этот Эйка взял за правило наблюдать за рабыней, раз в день приходившей с ведром и тряпками убирать то место, где Санглант справлял нужду. Последний переносил унижение молча. Это было своеобразной милостью: по крайней мере, его тюрьма не становилась отхожим местом.

Настроение Кровавого Сердца часто менялось.

День ото дня в соборе становилось все больше Эйка. Они напоминали рой саранчи. Дикари донимали его уколами копий, плевками, натравливали на него собак. От собачьих зубов одежда превратилась в лохмотья, он подбирал валявшиеся на полу тряпки и обматывал ими руки, но это плохо помогало: руки и плечи были покрыты кровоточащими ранами. Однако царапины и укусы заживали быстро, без заражений и нагноений. Иногда он убивал слишком зарвавшихся собак и делил их мясо с остальными тварями. Он не брезговал этой пищей, потому что еды не хватало. Собак, которые пытались спастись от него бегством, часто убивала стая.

Эйка во время этих баталий вели себя бурно, кричали, подбадривали его. Очень плохо понимая их язык, он не знал, хотели они его смерти или просто развлекались, глядя на его мучения. Эйка пели до глубокой ночи. Казалось, они не нуждаются в отдыхе. Он тоже не мог спать под бдительным оком собак и из-за постоянно снующих мимо дикарей, показывающих на него, громко обсуждающих его друг с другом и закатывающихся смехом при виде принца-получеловека в окружении собак.

Вождь со странным выражением лица наблюдал за всем происходящим со своего трона. Рядом с ним постоянно находился жрец, который вечно чесал свою тощую грудь. Он непрерывно бросал кости, пытаясь узнать по ним будущее, и все время вертел в руках маленькую деревянную коробочку, с которой никогда не расставался. Однажды, когда в собор набилось множество дикарей, вождь поднялся со своего места и издал жуткий вой, призывая к молчанию.

— Кто из вас принес мне наиценнейшее сокровище? — закричал он. Во всяком случае так предположил Санглант, потому что его сыновья тотчас вышли вперед с прекрасными вещами, некоторые из которых он уже видел, другие появились недавно. Золотые кубки; изумрудное ожерелье; искусно сработанный меч, должно быть сделанный кузнецами востока; женская вуаль, легкая и прозрачная, как паутина, украшенная серебром и жемчугом; кольца, усыпанные драгоценными камнями; ковчег из слоновой кости, золота и драгоценных камней; кумский футляр для лука.

Санглант закрыл глаза. На него нахлынули воспоминания. Лиат шагает по конюшне из угла в угол, на ее плече лук в футляре, украшенном резьбой: рисунок изображал грифона, пожирающего оленя. Он задрожал. Собаки заворчали, почувствовав его слабость. Кровавое Сердце выкрикнул что-то, и Санглант напрягся, готовый к бою. Никто не сможет сказать, что он не боролся до последнего дыхания.

Но внимание Кровавого Сердца сосредоточилось на другом. Он вызвал одного из своих сыновей, того, который носил на груди кольцо Единства. Молодой и стройный, он был гораздо тоньше своих братьев. Он чем-то неуловимо отличался от остальных, Санглант не мог определить, чем именно.

Кровавое Сердце показал на сокровища, лежавшие, как опавшие листья, у его ног. Он говорил, обращаясь к этому сыну. Что он принес?

Остальные Эйка взвыли, собаки зарычали и залаяли. Никогда не покидая город, он, конечно же, не мог ничего добыть за его пределами. Но если он был в немилости, то, возможно, наступил момент, который Кровавое Сердце счел подходящим для разрешения конфликта.

Молодой Эйка спокойно стоял, не обращая внимания на вой и насмешки. Наконец, заметив, что вопли не производят на него видимого впечатления, присутствующие затихли. Эйка еще немного помолчал, затем заговорил, обращаясь только к отцу. Удивительно, но он говорил на хорошем вендарском языке.

— Я принес тебе самое ценное сокровище, — сказал он таким же ясным голосом, как тон флейты из человеческих костей, на которой его отец играл каждый день. — Мудрость.

— Мудрость! — Кровавое Сердце ухмыльнулся, в зубах сверкнули самоцветы. — Что бы это было такое?

— Кто еще из твоих сыновей говорит на языке людей?

— А зачем это им? Какая нам нужда в людях? Они слабы, а кто слаб, должен умереть. Мы возьмем у них то, что нам надо, и пойдем нашим путем.

— Они пока еще не умерли. — Эйка не смотрел в сторону Сангланта. — Люди многочисленны, как мухи на трупе. Мы сильнее, но нас намного меньше.

Остальные забеспокоились, слушая разговор, которого не понимали.

— Так что же, что нас меньше? Ведь они слабее. — К удивлению Сангланта, Кровавое Сердце тоже говорил по-вендарски. — Мы убиваем по двадцать человек за каждого убитого из наших братьев.

— А зачем нам убивать так много, если мы можем получить больше, убивая меньше?

Смех Кровавого Сердца звучал долго и зловеще, вызывая эхо под кровлей собора. Вдруг он плюнул под ноги молодому Эйка:

— Возвращайся в Рикин-фьорд. Ты слишком молод для походной жизни. Плен ослабил тебя, ты не способен сражаться. Отправляйся домой и оставайся с Матерями. Покажи себя там, в окрестностях фьорда, подчини мне соседние племена, и, может быть, я разрешу тебе вернуться. Но пока ты у меня в немилости, пусть никто из моих сыновей не говорит с тобой на языке настоящего народа, а только на языке слабых. Я сказал.

Он повернулся, плюнул в сторону Сангланта и опустился на трон. Жрец дрожащим голосом перевел его слова. Разразился ужасный шум. Вопли, смех, ругань, топот, стук копий об пол. У Сангланта заложило уши.

Принц Эйка стоял неподвижно, не обращая внимания на насмешки и оскорбления. Когда Кровавое Сердце начал распределение добычи среди солдат, он повернулся и вышел, не оглядываясь, наружу. Дыхание ветра коснулось губ Сангланта. Он слизнул его, почувствовав капли влаги пересохшим языком.

Возможность свободно уйти, пусть даже будучи в немилости.Безумие нахлынуло, как туча, закрывающая солнце. На этот раз он справился. Он не хотел показывать всем свое безумие, не хотел вести себя как животное. Собаки окружили его, и черная туча отступила. Он забыл все, кроме страха. Страха остаться здесь, на цепи, навсегда.

3

Яркий осенний свет струился сквозь окна школы, окутывая Айвара сонным теплом. Он клюнул носом, но как раз успел выпрямиться, когда наставник задержался возле него.

— Мундус, мунде, мунди, мундо, мундум, мундо, Айвар. Если ты сосредоточишься, ты с легкостью осилишь дарийский. Эрменрих, повнимательнее. Да, Болдуин, неплохо, побольше практики. Смотри, здесь «мунди» вместо «мундо», звательный падеж.

Наставник подошел к послушникам второго года, которые неплохо знали дарийский язык старой империи Дарья, а ныне — язык дайсанитской церкви. Правда, не лучше, чем Зигфрид: тот уже бегло говорил и свободно читал по-дарийски.

Айвар зевнул и с трудом нацарапал слово на своей вощаной дощечке. Грамота давалась ему нелегко. Он выучил буквы, лишь попав в монастырь. «Мундус» — мир, вселенная. Именно там, в миру, хотел бы быть Айвар сейчас, за стенами монастыря. Он заерзал, стараясь устроиться поудобнее на жесткой деревянной скамье, ему это не удалось. Нельзя устроиться поудобнее там, где тебе все время неудобно из-за сознания собственного несовершенства перед лицом Божьего величия.

Он попытался сесть так, чтобы солнце светило на него. Тепло проникало сквозь грубую ткань его робы. Его разморило, и Айвар задремал над своей дощечкой, в то время как наставник рассказывал послушникам третьего года об элегантном стиле «Божьего города» святой Августины.

Что-то ткнуло Айвара в ногу, он дернулся, выронив стилос, упавший на каменный пол с громким стуком.

На этот раз ему повезло, в отличие от вчерашнего дня, когда его наказали за чрезмерное любопытство, проявленное им в отношении женской части монастыря. Эрменрих — это он пихнул Айвара — сделал знак рукой: «Смотри!»

Наставник отошел к двери и тихо разговаривал о чем-то с братом Методиусом, приором мужской половины и помощником матери Схоластики. Наконец он повернулся к ученикам и подал знак, чтобы они встали.

Они повиновались. Айвар нагнулся и поднял стилос, не рискуя быть наказанным за невнимательность.

Брат Методиус выступил вперед:

— Вам оказана честь присутствовать при прибытии нашего монарха, короля Генриха. Сохраняйте молчание, прошу вас, и держите головы смиренно опущенными. — Его глаза сверкнули, и Айвару показалось, что добрый брат подавил улыбку. — Без сомнения, Владычица и Господь простят вам один взгляд на королевскую процессию, если вы еще недостаточно сильны, чтобы противостоять искушению.

На языке жестов, уже освоенном послушниками, он предложил им выйти. Они привычно построились в ряды. Даже Зигфрид горел желанием посмотреть на короля.

Айвар никогда раньше не видел короля. Хартс-Рест и северные провинции Вендара лежали слишком далеко на севере и были слишком бедны, чтобы удостоиться монаршего внимания. Графы северных провинций могли править по своему произволу, если только не вступали в прямой конфликт с политикой центральной власти. За всю жизнь Айвара такого не случалось, но его отец, граф Харл, вспоминал, что много лет назад, во времена молодого Арнульфа, на севере вспыхнуло восстание. Для его подавления был послан отряд «драконов», личной конной гвардии короля.

Здесь, в Кведлинхейме, они могут ожидать частых посещений королевского двора. Король Генрих всегда старался проводить Святую неделю в монастыре, управляемом его сестрой, матерью Схоластикой, где жила также его мать, вдовствующая королева Матильда, принявшая иноческий сан.

Осенью король со своим двором часто останавливался здесь, по дороге в свои охотничьи угодья в Туринском лесу.

Король! Даже Айвар, который изо всех сил старался поддерживать в себе чувство отвращения ко всему в Кведлинхейме, не мог противиться всеобщему подъему настроения. Выйдя из классов, он заметил, что в монастыре развернулась бурная деятельность. Слуги мели мостовые и белили наружные стены. Женщины проветривали одеяла и перины в домах для гостей. Возле кухонь стояли подводы с овощами, бочонками эля, корзинами со свежемолотой пшеничной и ржаной мукой, горшками меда. Вокруг забойных ям громоздились клетки с курами. Полдюжины слуг лихорадочно трудились, отрубая им головы, другие кидали обезглавленные тушки в громадные чаны с кипятком, чтобы отстало оперение. Туши забитых свиней и других животных висели на балках под навесом бойни, с них стекала кровь. Бушевало пламя в печах пекарен, в воздухе стоял запах свежевыпеченного хлеба.

Вслед за монахами послушники вышли через большую арку ворот. До того как на престол взошел Генрих I, Кведлинхейм был крепостью, частью громадного приданого жены короля, Люсьены Аттомарской. Царственные супруги посвятили крепость и свою единственную дочь Кунигунду Церкви. Когда принцессе исполнилось шестнадцать лет, она стала первой аббатисой — «матерью» Кведлинхеймского монастыря. Во время ее правления в монастырь стали принимать мужчин. Теперь здесь оказался Айвар.

Однако витавшее в воздухе всеобщее возбуждение прервало его грустные размышления. Монахи в приличествующем молчании покинули ограду и направились вниз по склону холма. Мощеная дорога вывела их за город. Выйдя за городские стены, они прошли еще не менее мили. Горожане оставили свои дела и высыпали на улицы, чтобы увидеть прибытие короля. За стенами города засеянные поля уже зеленели свежими всходами. Город остался позади. Над ним возвышались мощные стены и башни монастыря. Монахи вместе со слугами — всего около двухсот человек — расположились по обеим сторонам дороги.

Сначала до Айвара донесся стук множества копыт, грохот колес о камни. Земля под ногами завибрировала. Юноша услышал пение: множество голосов выводили псалом. Он невольно заразился общим радостным порывом. Еще не разбирая слов, он ощущал трепет во всем теле. Даже торжественная церковная служба в Кведлинхейме с хоровым пением так его не воодушевляла, не могла заставить его почувствовать себя способным стать единым целым с другими людьми. Вся эта могучая сила исходила от монарха.

Пою о преданности, правде,

Подъемлю псалм пред Твой Престол,

Господь с Владычицей в Единстве,

Мой дух всегда за Вами шел.

Я целей низменных не мыслю,

Премудры кроткие сердца,

Непослушанию Тебе нет в мире места,

Посрамлены наветы гордеца.

Друзья мои Тебе угодны,

И слуги все Тебе верны.

Злых пред Тобою я низрину,

Все помыслы к Тебе обращены.

Наставник всегда учил послушников обращать взор к земле, ходить и стоять с опущенной головой, учил во всем проявлять смирение. Но по мере приближения кавалькады, когда стали различимы отдельные голоса, Айвар об этом уже не помнил. Он должен был это увидеть.

Рядом беспокойно дергался Эрменрих, Болдуин взволнованно дышал. Лишь Зигфрид представлял собой образец смиренного поведения: он стоял спокойно и бесстрастно, потупив взор. Возможно, он и думал-то в этот момент вовсе не о прибытии короля.

Шествие предваряла всадница — «Королевский орел». На ней была опороченная алым накидка, на груди — латунный значок «орла». Женщина смотрела прямо перед собой. Серьезное лицо, расправленные плечи — вся ее фигура дышала уверенностью.

Правой рукой она держала королевский стяг.

За нею следовали шестеро молодых дворян, удостоенные в этот день возглавлять процессию. Они держали знамена герцогств, входящих в состав королевства Генриха: Саония, Фесе, Авария, Варингия, Аркония и Вейланд. Айвар увидел, что эти четверо парней и две девушки — его ровесники. У девушки под штандартом Арконии были светлые, как пшеница, волосы и такие тонкие пальцы, что было непонятно, как у нее хватает силы удерживать тяжелый стяг. Он гадал, из какой она могла быть семьи. Если бы его не отправили в Кведлинхейм, он тоже скакал бы сейчас в этой кавалькаде, а не торчал бы здесь на обочине. Айвар перевел глаза на всадников, следовавших за штандартами.

В этой группе дворян, каждый из которых был разряжен в шелка и парчу, в сапоги из тонкой кожи, находился и король Генрих. Айвар никогда не видел его раньше, но сразу догадался, что этот немолодой мужчина в середине группы и есть король, хотя короны на нем не было. Он не нуждался в короне. Груз ответственности лежал на его плечах, как мантия. Одет он был не богаче и не беднее остальных, но его кожаный пояс был украшен символикой шести герцогств, входящих в состав Вендара и Варре, и множеством других символов — эмблем менее важных владений королевства. Эти знаки выделяли короля из толпы, делали его «прима интер парес» — первым среди равных. Восседая на красивой гнедой кобыле, он с суровым одобрением смотрел на капюшоны монахов и монахинь, большинство из которых не поднимали глаз.

Минуя ряды послушников, король встретился взглядом с Айваром. Генрих поднял бровь, выражая не то любопытство, не то осуждение. Айвар вспыхнул и опустил глаза.

Он увидел множество сапог, услышал, как мужские голоса завели новую песнь. «Королевские львы» были удостоены чести следовать сразу за монархом. Они внезапно остановились, песня смолкла. Наступила тишина, которую нарушали только скрип кожи, топот копыт еще не остановившихся лошадей в конце колонны, собачий лай.

Эрменрих беспокойно зашевелился рядом с Айваром.

— Вот бы оказаться поближе, — прошептал он Болдуину.

Удивленный, Айвар поднял взгляд одновременно с Зигфридом. Прямо перед ними остановились «львы» — могучие мужчины в боевой броне и золотистых накидках с изображениями черных львов. Король, сопровождаемый лишь одним «орлом», выехал вперед, чтобы приветствовать мать Схоластику.

Она тоже была верхом, как подобает женщине королевского рода, приветствующей своего брата. Она сидела на светло-сером, почти белом, муле. На фоне темно-синего одеяния сверкало золотое кольцо Единства. Волосы под белым платком убраны в гладкую прическу, лицо бесстрастное и спокойное. Выглядела она столь же по-королевски, как и ее старший брат. Женщине ее ранга подобало спешиваться только перед скопосом. Король тоже не сошел с лошади, он приблизился к настоятельнице вплотную, после чего они наклонились друг к другу и обменялись поцелуями в щеку — семейное приветствие.

— А если… — продолжал елозить рядом Эрменрих, — сейчас взять ивовый прут Мастера-Надуты-Губы…

Болдуин прыснул, прикрыв рот ладонью.

— …и полоснуть по заднице его кобылы, как вы думаете, что бы произошло?

Зигфрид фыркнул и поспешно зажал рот рукой. Айвар представил себе эту картину — рванувшуюся лошадь и короля с матерью Схоластикой, оказавшихся в смешном положении, — и захихикал.

Только что упомянутая лоза полоснула по заднице его самого, он охнул. Рядом послышался «ох» Эрменриха.

— Тихо, — прошипел наставник, остановившись за четверкой парней. Он не тронул Болдуина и Зигфрида, последний пылал от стыда, чувствуя себя бесконечно виноватым. Ведь он тоже хихикал над шуткой Эрменриха! Айвар закусил губу и проглотил слезы. Ягодицы горели. Эрменрих по-прежнему хитро ухмылялся. Он каким-то образом умел не показывать боль. Наставник прокашлялся, и Айвар торопливо опустил глаза, как раз когда король и сестра его закончили приветствие. Слуга развернул мула аббатисы, и она вместе с королем возглавила процессию, продолжившую путь к монастырю.

После «львов» мимо них промаршировали другие войска, затем потянулся нескончаемый обоз, состоявший из множества повозок. Из города послышались крики: король двигался к монастырю, провожаемый множеством приветствий.

Зад все еще жгло. Айвар чувствовал дыхание монаха на своем затылке, хотя тот давно уже удалился. Внезапное тревожное чувство, как укол булавки, заставило его поднять глаза. Он увидел ее .

— Лиат! — Он чуть не рванулся вперед. Трое его друзей повернули головы. Болдуин тихо присвистнул.

Лиат! Он не мог обознаться. Темные волосы, золотистая кожа, ее рост и сложение. На ней накидка и значок «Королевского орла». «Королевский орел»! Значит, каким-то образом она освободилась от Хью.

Его пронзила зависть, гадкое чувство, которого он не ведал раньше. Кто ей помог? Он не хотел делить победу ни с кем, не хотел, чтобы она была благодарна кому-то, кроме него. Освободилась сама? Нет, не может быть. Хью ни за что не отпустил бы ее. Хью больше нет, он мертв? Но эта мысль не принесла Айвару удовлетворения. Он, Айвар, сын Харла и Герлинды, должен был прикончить Хью, а еще лучше — унизить его.

Мимо грохотали телеги, теперь он мог видеть лишь спину Лиат, ее толстую косу, достающую до талии. Она внимательно разглядывала ряды монахов, их склоненные головы в капюшонах. Лиц не было видно. Она должна знать, что он здесь. Конечно, она помнит, что его сослали в Кведлинхейм за то, что он хотел ей помочь.

Он чуть не плакал, видя, как она удаляется, и все же был полон радости. Миновав последний ряд монастырских слуг, она перестала смотреть на обочины и перевела взгляд вперед, возможно на башни церкви, золоченые кровли которых сверкали в лучах полуденного солнца. Он потерял ее из виду, когда королевская процессия вошла в город. Мимо него потянулись, поднимая клубы пыли, телеги, слуги, запасные лошади, палатки, походная мебель и многое другое.

Но он все смотрел ей вслед, вызывающе подняв голову, даже когда прошел уже весь обоз, прошли последние слуги последних придворных. Он внимательно всех рассматривал, надеясь обнаружить Ханну. Ханна поклялась оставаться с Лиат. Но Айвар ее не заметил.

Ивовый прут застал его врасплох. В этот раз он опустился на плечи и заставил его громко охнуть. Было больно.

— Неприлично глазеть, — сказал наставник. — На тебя обращают внимание.

Айвар плотно сжал губы, чтобы не огрызнуться. Ему нельзя сердиться. Он должен что-нибудь придумать. Лиат приехала в Кведлинхейм, и, хотя послушники редко покидают спальный корпус и двор, хотя Они все время под наблюдением, он найдет способ известить Лиат, что он здесь. Он найдет способ увидеть ее, поговорить с ней, коснуться ее.

Даже мысли об этом были греховны.

Но ему наплевать.

Мимо прошел хвост колонны. Монахи и монахини последовали за ним. В Кведлинхейме зазвонили колокола. Кто-то впереди процессии затянул гимн, остальные присоединились. Пели, проходя по городу вслед за королем.

— Господь, надели суд короля Твоею праведностью

И дай Твою справедливость наследнику короля,

Чтобы он мог судить по Твоему закону,

Чтобы правосудие было доступно бедным и страждущим.

На дороге появились столбы удушливой пыли, которую подняла истеричная толпа, устремившаяся вслед за монахами. Масса людей была похожа на своеобразное живое существо — огромное, опасное и веселое. Ведь это же король! Позже, когда король помоется с дороги, должна была состояться торжественная церемония: Генрих встретится со своей праведной матерью в ее уединении. Королева Матильда была уже не в том возрасте, чтобы появляться на публике. Потом будет служба в городской церкви, народ набьется туда, чтобы увидеть короля в парадном облачении и в короне, его священное присутствие послужит напоминанием о Божьей милости и земной власти Генриха. После пира в честь святого Валентинуса на следующий день народ сможет обратиться к королю со своими заботами и печалями, так как король пробудет в городе до священных дней Всех Душ и Всех Святых. Потом он со своей свитой отправится в Туринский лес на охоту. Айвар завидовал им. Ему тоже хотелось поохотиться.

Но ему предстояла собственная охота. Когда в течение трех последующих дней Мастер-Надуты-Губы ослабит бдительность, Айвар найдет способ увидеться с Лиат.

4

Лиат всматривалась в ряды монахов на обочинах дороги, но их головы оставались склоненными, лиц не было видно. Она оказалась в Кведлинхейме, проследовала по его узким улицам к вершине холма, где стояла крепость, толстые стены которой защищали монахов и монахинь от соблазнов бренного мира, так говорил ей Па. Не был ли он сам здесь монахом?

За воротами монастыря слуги принимали лошадей и отводили их в конюшни. Она сняла с седла мешки и хотела последовать за своей лошадью, но кто-то окликнул ее.

— Лиат! — Хатуи звала ее, перекрикивая шум лошадей и телег.

Лиат пробилась сквозь толпу, увернувшись по дороге от гончей, рвавшейся с поводка, перешагнув через свежую кучу лошадиного навоза, пропустив благородную леди, которая пересекла ей путь.

— Пошли. Мы в обслуге короля. — Хатуи поправила на Лиат одежду, чуть повернула значок «орла» и нахмурилась, увидев мешки. — Надо было оставить их на лошади. В монастыре с ними бы ничего не случилось.Лиат попыталась улыбнуться:

— Я не подумала. Схватила по привычке. Хатуи подняла бровь. Ее нелегко было провести.

— Что там такого драгоценного в твоих мешках, что ты не оставляешь их ни на минуту?

— Ничего! — Это вырвалось слишком поспешно. Лиат поудобнее пристроила свою ношу, задний мешок оказался сбоку и спутался с колчаном. — Ничего такого, что представляло бы интерес для кого-нибудь, кроме меня. Кое-что от отца, единственное, что у меня от него осталось.

— Да, я это уже слышала от тебя. — По тону Хатуи можно было понять, что она не поверила. — Но если Вулфер не имел ничего против, то и я не возражаю. Он уладит это с тобой по возвращении.

Что, благодарение Господу, произойдет еще через много месяцев. Хотя ей очень не хватало Ханны, Лиат не жалела, что она не увидит Вулфера до следующего года, пока он не вернется с Ханной из Дарра к походному двору короля. Ей нравился Вулфер, но она не доверяла ему.

В ворота входили монахи. Она замерла, ища лицо Айвара.

— Идем, идем, Лиат. Нам надо прислуживать королю. Король не должен ждать. На что ты там уставилась?

Лиат стряхнула с плеча руку начальницы и последовала за ней. Король и несколько его особо доверенных слуг задержались у лестницы перед портиком церкви.

— У меня здесь есть знакомый послушник. —

— Айвар, сын графа Харла и леди Герлинды. Лиат вскинула глаза на Хатуи:

— Откуда ты знаешь?

— Ханна сказала. Она рассказала мне все об Айваре, своем молочном брате.

Лиат ощутила укол ревности. Ханна подружилась с этой лихой провинциалкой. Хатуи была по нраву Лиат, но комфорта общение с ней не вызывало. Лиат опасалась доверяться кому бы то ни было после смерти отца. Она не верила никому, кроме Ханны. Кроме, может быть, еще Айвара.

И больше никому, исключая Сангланта. Но он погиб.

— Даже если бы он был жив… — пробормотала она.

— Что? — насторожилась Хатуи. Лиат тряхнула головой, не отвечая. — Ханна сказала, что Айвар любил тебя, — добавила Хатуи иным тоном. — Ты чувствуешь вину за то, что Хью обрек его на жизнь в монастыре, хотя парень этого не хотел? Только за то, что тот помешал ему добиться желаемого.

— Ханна тебе очень много сказала, — сдавленным голосом заметила Лиат.

— Она мой друг. Ты тоже могла бы стать моим другом, но ты слишком сдержанна, ты похожа скорее на скорбного духа, чем на женщину. — Хатуи замолчала, но не потому, что боялась обидеть собеседницу (она всегда говорила то, что думала), а потому, что они уже подошли к королю. Генрих увидел Хатуи и жестом приказал ей следовать за ним в церковь. Лиат засуетилась, ища для себя место и пристроившись наконец за Хатуи. Среди множества благородных господ она могла без помех сосредоточиться на своих мыслях, потому что для лордов и леди она была просто вещью короля, вроде короны, скипетра или трона, а вовсе не живым человеком, достойным внимания. Она была просто «орлом», вестником короля.

Ханна имела полное право сообщать Хатуи все, что считала нужным, имела полное право считать Хатуи своим другом. Вулфер, Хатуи и бедный покойный Манфред — эти «орлы», спасшие ее от Хью, конечно, знали о ее отношениях с последним или догадывались о них, догадывались, что она грела его постель, несмотря на то что он был монахом. Она была беременна от него, он избил ее до полусмерти, из-за чего случился выкидыш. Доведенная до отчаяния голодом и страхом, она отдала ему «Книгу Тайн», а это означало полное подчинение его воле.

Только прибытие Вулфера и двух его товарищей спасло ее. Они спасли ее, без них она бы погибла. Лиат посмотрела на стройную крепкую спину шагающей перед ней женщины. Ни разу Хатуи не проявила к Лиат неуважения, хотя знала, что та была рабыней и наложницей монаха. Хатуи была дочерью простого провинциального фермера-хуторянина, но эти свободные землевладельцы окраинных земель славились своей гордостью. Король не стеснялся оказывать внимание Хатуи. За четыре месяца странствий с королевским двором Лиат видела, как Хатуи вызывают к королю, как иногда он даже интересуется ее мнением по некоторым вопросам. Это была высокая честь, и оказывалась она дочери простого земледельца.

Да, Ханна имела полное право считать Хатуи своим другом. Но Лиат терзал бесконечный страх: что если Ханна предпочтет ей Хатуи? Не стала ли она меньше любить Лиат, подружившись с Хатуи? Это была недостойная мысль как в отношении Ханны, так и в отношении Хатуи. Лиат даже услышала голос покойного отца: «Куст розы дает много цветов каждое лето».

Но Па мертв. Убит. И Ханна — все, что у нее осталось. Отчаянно не хотелось ее терять.

И на этот случай у отца была припасена прибаутка: «Не стоит беспокоиться об осле, если он уже заперт в сарае, а у тебя разбежались куры и за забором лис».

В это мгновение Хатуи обернулась и ободряюще улыбнулась ей. Они вошли в церковь. Внутри было на удивление светло. Неф представлял собой широкую вытянутую залу с деревянным потолком. Двойные ряды окон в форме арок располагались высоко в стене, над декоративными колоннами, через эти окна в церковь струился яркий свет. Группа торжественно проследовала вперед, Генрих и его сестра преклонили колени перед алтарем. Лиат восхищенно смотрела на параллельные ряды круглых и квадратных колонн, капители которых украшали искусно вырезанные каменные львы, орлы и драконы. Эти символы напоминали посетителям, кто, после Господа, является здесь властителем. Пол был вымощен светло-желтым и коричневым гранитом. Лиат суеверно избегала наступать на швы между плитами пола.

Король, прежде чем стать на колени, поднялся по ступеням к алтарю. Лиат вместе с остальными опустилась на колени там, где остановилась. Некоторым пришлось это сделать прямо на ступенях, замерев в неуклюжем положении. Колено Лиат придавило край плаща Хатуи, так что та не могла изменить позу. В церкви стало так тихо, что Лиат какое-то время боялась пошевелиться и не убирала колено с плаща Хатуи.

Наконец Генрих поднялся, сбросил плащ на руки ожидавшего слуги и пригласил Хатуи и двоих наиболее доверенных советников — искалеченного в боях маркграфа Гельмута Виллама и священника Росвиту Корвейскую. Хатуи кивнула Лиат, и обе последовали за королем и сановниками. Выйдя из церкви через боковую дверь, они попали в помещения матери настоятельницы и ее прислуги.

В маленькой комнатке, примыкающей к личным покоям аббатисы, король Генрих опустился на колени перед низкой кроватью, на которой лежала его мать. Он поцеловал ее руку:

— Матушка…

Она нежно коснулась его глаз:

— Ты плакал, дитя мое. Зачем эта печаль? Ты все еще скорбишь о мальчике?

Он ненадолго отвернулся. От матери ничего не скроешь. Он прижался лицом к грубому шерстяному одеялу, казавшемуся таким странным в покоях королевы, и заплакал. Присутствующие не поднимали глаз. Как и король, все опустились на колени. Лиат, оставаясь позади, могла украдкой изучать их лица. Хатуи сосредоточенно смотрела в грубый каменный пол кельи, лицо ее выражало одновременно жалость и уважение. Старый маркграф Гельмут Виллам единственной уцелевшей рукой стер слезу со щеки. Мать Схоластика хмурилась не из-за того, что взрослый мужчина плакал, ибо искреннее выражение печали является добродетелью, но из-за того, что Генрих слишком долго и слишком глубоко переживал смерть сына, который, в конце концов, был незаконнорожденным. Лицо священницы оставалось бесстрастным. Сестра Росвита посмотрела в сторону Лиат, девушка сразу же опустила глаза.

«Не давай им себя заметить. Безопасность — это скрытность», — говорил Па.

— Ну-ну, дитя, — обратилась к Генриху старая королева. Телом она была слаба, голос дрожал, но дух был крепок. — Осуши слезы. Прошло полгода после смерти мальчика, и умер он достойно, правда ведь? Пора отпустить его. Подходит канун Всех Святых. Отпусти его, чтобы дух его смог подняться, как ему подобает, через семь сфер и достичь благословенных Покоев Света. Своей печалью ты удерживаешь его в миру.

— Языческие речи, — покачала головой мать Схоластика.

— Но это ведь, по сути, языческий праздник, которому мы дали дайсанитское имя, не так ли? — возразила королева. «Она вышла замуж очень молодой, двое ее детей появились на свет, когда она еще не достигла моего теперешнего возраста», — вычисляла Лиат в уме. Она была примерно на четырнадцать лет старше Генриха, своего первенца. Ее серебряные волосы, рассыпавшиеся по подушке, сохраняли еще несколько каштановых прядей. Какая бы болезнь ни угнетала ее сейчас, возраст королевы был ни при чем. — Мы ведь говорим о кануне Халловинга, хотя и молимся Всем Святым в эти дни, когда великие движения небес сближают живущих и почивших настолько, что мы можем их коснуться, если не будем отворачиваться и закрывать глаза.

Лиат сдержала слезы. Слушая старую королеву, она настолько живо представила отца, что ей казалось, он стоит рядом. Она почти могла видеть его краешком глаза.

— Такое своеобразное почитание, — продолжала королева, — Бог Единства, конечно, не поставит нам в вину.

Мать Схоластика послушно потупила голову. Будучи госпожой Кведлинхейма и управляя монахами, она все-таки оставалась дочерью королевы Матильды, которая до сих пор сумела сохранить остатки былого величия.

— Генри, ты должен отпустить его, или он вечно будет бродить здесь, в плену твоей печали.

— Но что если он не может умереть, подобно нам? — горько сказал Генрих. — Что если кровь матери преграждает ему доступ в Покои Света? Тогда он обречен вечно метаться в тенях этого мира? И мы никогда не сможем объединиться в благословенных Покоях Света?

— Об этом судить Нашей Владычице и Господу, — сурово напомнила ему мать Схоластика, — мы не должны обсуждать такие вопросы. На эту тему написаны многие книги еще в древности. Есть ли у Погибших души?.. Но эту тему не следует здесь обсуждать. Идем, Генри. Мы уже слишком утомили мать.

— Нет, — сказала старая королева. — Я не устала. Говоря со мной о своей печали, Генри, ты, может быть, облегчишь ее. — Она подняла глаза, и Лиат увидела ясный и трезвый взгляд, неожиданный для больного человека. — Виллам здесь.

Лиат вдруг сообразила, что Гельмут Виллам — ровесник королевы Матильды. Несмотря на свои тяжелые раны, он сохранял бодрость и силу. Он подошел к ложу королевы, поцеловал ее руку и направился к двери. Королева перевела взор на Росвиту и прикоснулась к ее рукам в знак преданности.

— Как моя «История»? — спросила она с улыбкой. — Продвигается?

Сестра Росвита лучезарно улыбнулась в ответ:

— Надеюсь, что первый том будет завершен уже в этом году, ваше величество, так что вам ее смогут прочитать и вы оцените повествование о славных делах Генриха Первого и его сына, старшего Арнульфа.

— Меня радуют ваши слова, сестра моя, но не задерживайтесь, прошу вас, ибо дни мои сочтены на этой земле.

Росвита склонила голову, коснувшись лбом морщинистой руки королевы, затем встала и отошла.

— Кто эти двое? — спросила королева, глядя на «орлов».

Генрих оглянулся. В первый момент он показался удивленным. Потом его взгляд упал на Хатуи.

— Мои верные «орлы», — кратко ответил он и снова посмотрел на Хатуи. Лиат вздрогнула, когда взор короля остановился на ней. На мгновение этот взгляд напомнил ей Хью — такой же пронизывающий, властный. Генрих быстро отвел глаза. — Вторая девушка была в Генте. Вместе с Вулфером она видела поражение «драконов» и гибель… — Он замолчал, не в силах произнести имени своего погибшего сына.

— Вместе с Вулфером… — задумчиво сказала королева. Похоже, это имя ей что-то напомнило. Лиат изучала грубый пол, неровный и пестрый. Пол обычной кельи не был выложен полированным мрамором или гранитом. — Подойди ко мне, дитя.

Королеве следует повиноваться, даже если она теперь лишь монахиня. Лиат вытащила из-под себя одеревеневшую ногу, встала, сделала несколько маленьких шагов по направлению к кровати и снова опустилась на колени.

Подняв голову, она встретилась с глазами королевы, холодными, как зимние штормовые тучи.

— Ты случайно не родственница Конрада Черного? — спросила Матильда. — Ни у кого я не встречала таких оттенков, кроме, возможно… — Она сделала рукой еле заметный жест, изобразив пальцами движение ножниц. Мать Схоластика поднялась и покинула келью. Генрих все еще держал мать за другую руку, лежавшую поверх колючего одеяла. Руки Матильды были изящны, но загрубели от работы: королева выполняла те же обязанности, что и остальные монахини. Таких тонких запястий Лиат никогда не видела у взрослого человека. — Ты ему не родственница?

Лиат покачала головой. Говорить она не решалась.

— Ты была в Генте?

Лиат кивнула. Владычица над нами, пусть она удовлетворится этими сведениями, пожалуйста, не дай ей заставить меня снова рассказывать эту ужасную историю, снова переживать все это. Последнее, что она помнила, — Санглант, упавший под ударом боевого топора Эйка. Кровавое Сердце над его поверженным телом, держащий в руках сорванную с шеи принца цепь — символ королевского происхождения.

В этот момент Лиат заметила, что у Матильды нет такого украшения: она была не из королевского рода Вендара. Под пронизывающим, спокойным взглядом серых глаз Лиат никак не могла вспомнить, откуда родом королева Матильда: ни страны, ни клана — она лишь помнила, что Матильда стала королевой, выйдя замуж за Арнульфа Младшего. Она была его второй женой.

— Ты знала Сангланта.

Лиат молча кивнула. Я любила Сангланта! Принц был не для нее. Даже Вулфер предостерегал его. «По этой дороге я идти не отважусь, — сказал ей Санглант: он всегда был послушным сыном. — Не пытайся обмануть судьбу, тогда у тебя будет больше шансов остаться в живых».

Санглант шел своей дорогой. Ей не было места в его жизни. Это к лучшему, что он убит, с горечью думала она. Можно совершенно безопасно любить мертвого.

— Последняя, — сказала королева, все поняв, — если не первая. Достаточно хороша собой, чтобы любой мог понять его увлечение. Ты можешь идти, дитя.

Лиат похолодела. Проницательность этой женщины вызывала страх. Генрих отрешенно смотрел в сторону, теребя на пальце кольцо с печаткой. Виллам вышел. В келье остались Хатуи и Росвита. Лиат понадеялась, что они ничего не слышали. Не поднимаясь с коленей, девушка подалась к двери.

Выросшая среди придворных интриг, королева умела читать в душах людей, как в открытой книге. Ей удалось посадить на трон Вендара и Варре своего сына, обойдя его старшую сводную сестру, единственного выжившего ребенка от первого и, как многие считали, более законного брака. Матильду нельзя было недооценивать.

Воспользовавшись разрешением уйти, Лиат выскользнула из кельи. Оказавшись во дворе, она вздохнула с облегчением. Никто не приставал к ней с поручениями. На некоторое время она была предоставлена самой себе. Доступ во внутренние помещения монастыря, разумеется, был закрыт, но ничто не мешало бродить по двору и саду. Она взобралась на наружную стену, откуда открывался вид на всю территорию замкнутого церковного мирка.

Все монастыри, мужские и женские, строились по одному принципу, установленному три столетия назад святой Бенедиктой, основательницей Уклада. Лиат видела планы разных монастырей, все они мало чем отличались друг от друга. Матильда. Лиат мысленно перенеслась в город воспоминаний. За воротами, увенчанными Троном Добродетели, располагались залы королевств. Она выбрала дверь с изображением дракона, льва и орла — символами Вендара — и вошла внутрь. На возвышении сидел Генрих, один, так как королева София умерла. За занавесом находилась комната Арнульфа Младшего, который стоял в окружении обеих своих жен — Беренгарии Варренской и Матильды. Статуя Матильды в одной руке держала свиток с именами ее девяти детей, в другой — маленький флажок с гербом Карронского королевства.

Лиат переместилась в зал Карроны. Там, среди статуй, изображавших представителей королевского дома, она нашла каменное изваяние Матильды. Матильда была внучкой королевы Берты, первой карронской правительницы, которая выказала открытое неповиновение салийским оверлордам. При ней Каррона стала независимым государством. Отец Матильды, король Родульф, был младшим из пятерых детей Берты, унаследовавшим трон после своих сестер. Прочитав в свое время хроники монахов Санкт-Галля, Лиат запомнила годы его царствования. Родульф правил с 692 по 710-й. После его смерти было два претендента на престол Карроны: его племянница Марозия и внук Генрих. На трон взошла Марозия. Генрих, на тот момент совсем недавно ставший королем Вендара и Варре, был слишком неопытен, чтобы с ней конкурировать. Вместо этого он женил своего младшего брата Бенедикта на ее дочери, тоже Марозии. Они сейчас и правили в горной Карроне.

Все это и многое другое припомнила Лиат. Только дверь главной башни города воспоминаний оставалась для нее закрытой. Там хранились секреты ее отца. Она тряхнула головой и отыскала взглядом на монастырской территории небольшое здание, в котором содержались послушники. Время от времени они выходили оттуда, чтобы совершить молитву, справить естественные потребности или выполнить какую-нибудь работу. Уклад требовал, чтобы монахи и монахини проводили определенную часть дня за физическим трудом, чтобы оставаться «пред лицом Господа истинными тружениками, живущими трудами рук своих».

Она нашла место, где осеннее солнце грело сильнее, и плотнее завернулась в плащ. Внезапный порыв холодного осеннего ветра пробрал ее до костей, Лиат неожиданно захлестнула паника, сердце бешено застучало, дыхание перехватило, пальцы задрожали. Хью здесь нет! Его здесь нет! Книга с ней, она вооружена. Бояться нечего. Чтобы успокоиться, она ощупала рукой свое вооружение. Короткий меч легко касался бедра, столовый нож-кинжал в чехле болтался на поясе. Лук и колчан со стрелами прижимались к спине.

О Боже! Конечно, Хью не сможет ей больше угрожать.

Дверь дома послушников открылась, и на пороге показались фигуры в коричневых одеяниях, с кротко опущенными головами. Они медленно направились к огороду. Лиат вскочила и последовала за ними. Кое-где внизу, отдыхая на свежем воздухе, расположились благородные леди и лорды. Иные из них прогуливались в цветниках, любуясь выращенными монахами декоративными и лечебными растениями. В отличие от Лиат, им не было дела до послушников. Кроме светловолосой леди Таллии.

Когда колонна послушников проходила мимо аристократки, она встала на колени и склонила голову в молитве. Лиат такая набожность казалась чрезмерной, но остальные не уставали нахваливать молодую леди, мывшую алтари церквей своими роскошными платьями. Богатая аристократка могла позволить себе то, что для других было недосягаемой роскошью. Таллия постилась по каждому случаю, возвращая на кухню нежное мясо, свежайший хлеб и тонкие лакомства. Лиат восемь лет провела с отцом в странствиях.

Она видела истощенных голодом людей, видела, как дети роются в грязи, радуясь найденным зернышкам пшеницы или овса.

Некоторые послушники украдкой бросали любопытные взгляды на придворных. Бдительный наставник сновал вдоль рядов, «поощряя» лозой своих подопечных. Послушники добрели до огорода, в одной части которого почва потрескалась от сухости. Мотыгами, лопатами и заостренными палками они принялись рыхлить землю.

Лиат спустилась по крутой каменной лестнице и постепенно начала приближаться к огороду. Леди Таллия о чем-то упрашивала сестру-наставницу там, где в отдалении от послушников трудились будущие монахини. Получив от наставницы заостренную палку, Таллия перелезла через невысокую каменную ограду, предназначенную для защиты овощей от вредителей, и с большим усердием принялась ковырять землю с другими послушницами, не обращая внимания на грязь, прилипавшую к краям ее златотканых одежд.

Лиат обогнула огород и остановилась к востоку от послушников, делая вид, что ее внимание поглощено архитектурой церковных башен. На самом же деле она разглядывала свой плащ, алая отделка которого переливалась на солнце.

Вдруг она увидела его, замершего с выпученными глазами и с мотыгой, поднятой в воздух. Он пихнул локтем соседа. О Боже! Даже с такого расстояния заметила Лиат, каким привлекательным был этот парень. Симпатичный сосед толкнул еще одного, тот — следующего, и вот уже все четверо ели ее глазами.

Айвар! Он смотрел на нее в течение нескольких мгновений, потом выпрямился, как будто собираясь отшвырнуть мотыгу и бежать к ней, но вдруг снова сгорбился и воткнул инструмент в землю. Остальные трое сделали то же самое, и как раз вовремя: мимо прошел наставник с прутом в руке. Монах посмотрел на них, затем на «орла», демонстративно стоявшего перед самым носом у послушников.

Поговорить с Айваром будет невозможно.

Невозможно.

Тут она заметила длинный узкий сарай со множеством дощатых дверей, расположенный поодаль от остальных сооружений. Нецессариум. Отхожее место. Даже посвятив свой ум божественному, людям церкви приходится заботиться о потребностях своего бренного тела. Она обернулась к Айвару. Одной рукой он, имитируя работу, тыкал мотыгой в землю, другой делал ей знаки. Хотя Па и давал ей уроки языка жестов, используемого монахами, расстояние было слишком велико, а ближе подойти она не рисковала, потому что наставник на нее уже поглядывал.

Зная, что Айвар следит за ней, она вытянула руку вверх, затем опустила ее, показав на дощатый нужник. Немного помедлив, девушка направилась к сараю.

Подойдя к первой попавшейся двери, Лиат распахнула ее и, задержавшись у входа на несколько секунд, помедлила, чтобы Айвар успел ее заметить, и шагнула внутрь. Дверь захлопнулась, и девушка очутилась в полумраке.

Владычица над нами, ну и вонища! Правда, места оказалось достаточно, а поскольку монастырь был королевским, то имелось и чисто выскобленное сиденье с прорезанной в центре дырой, она присела на краешек скамьи, подобрав полы плаща. Прикрыв нос краем одежды, замерла в ожидании.

Ждать пришлось долго. Она успела даже несколько привыкнуть к вони. Вокруг постоянно хлопали двери и доносились звуки, издаваемые человеческим организмом. Вдруг веревочная петля, прикрепленная снаружи к двери, нетерпеливо дернулась. Лиат вздрогнула и отпрянула.

Внутрь проскользнула фигура в коричневом одеянии, захлопнув за собой дверь. Лиат встала, но, не нащупав в темноте места, чтобы поставить затекшую ногу, едва не упала. Он подхватил ее и крепко прижал к себе. Капюшон его откинулся. Девушка замерла, а он покрывал ее лицо поцелуями и как заведенный шептал ее имя.

— Айвар! — Она попыталась его отстранить. Он оказался выше, чем она помнила, поправился, стал шире в плечах.

Его объятия, новые и в то же время знакомые, напомнили ей вечера в Хартс-Рест, когда он, она и Ханна, смеясь, убегали от ливня и обнимались под кровлей конюшни постоялого двора. Но у них было так мало времени! — Айвар! — сказала она нетерпеливо.

— Скажи, что выйдешь за меня замуж, — бормотал он тихо, прижав влажные губы к ее коже. — Скажи, что выйдешь за меня замуж, Лиат, и мы сбежим отсюда. Ничто нас не остановит. — Он глубоко вздохнул и тут же закашлялся. — О Боже! Ну и вонища!

Она уткнулась в его грубую рясу, чтобы подавить смех, он зарылся лицом в ее волосы. Оба плакали. Она крепко обняла его. Никого у нее не было на свете, кроме Айвара и Ханны.

— Ах, Лиат, — шептал он. — Что же нам делать? Что делать?

5

Наступила ночь. Которая по счету — он не имел представления. Само понятие времени стало для него бессмысленным. Один день был похож на другой: тот же каменный пол; дождь, стучащий по крыше собора; собаки; испуганные рабы, снующие туда и обратно; деловитые Эйка. Иногда они ненадолго оставляли его в покое. Они забирали с собой большую часть собак, и на несколько дней он был практически предоставлен самому себе. Оставшиеся твари постоянно крутились рядом, но так было даже лучше: без собак он бы забыл, что все еще существует.

От нечего делать он рассматривал резьбу мраморных колонн или принимался изучать шрамы на своем теле.

Временами, поддавшись внезапному порыву, он вскакивал и начинал расхаживать полукругом, насколько хватало цепи, прыгал, бегал на месте, сражался с воображаемым противником. Тело само принимало нужные положения, хотя названия боевых приемов стерлись из памяти Сангланта. Ему очень мешали цепи. Железный ошейник, тяжелые оковы, до крови стирающие кожу на запястьях и лодыжках.

— Почему ты еще живой? Почему ты еще не умер? — раздраженно спрашивал Кровавое Сердце, возвращаясь после отлучек или по утрам, когда солнце заливало светом оконные росписи, изображавшие эпизоды из Священных Стихов: Блаженный Дайсан и семь его чудес, Свидетельство святой Теклы, Видение Бездны святого Матиаса, Откровение святой Иоанны: — «Да извергнутся псы и убийцы, прелюбодеи и чародеи и любящие беззаконие. Только те, чьи одежды чисты, имеют право войти в ворота благословенного города».

Он теперь сам стал псом. Убийцей его некогда назвала мать одного молодого аристократа, восставшего против короля и поплатившегося за это своей жизнью. Без сомнения, родственники тех варваров, которые нарушали границы Вендара и погибали и бою с «драконами», также считали его убийцей, но ни один из них ни разу не появился при королевском дворе, чтобы бросить обвинение в лицо Сангланту. Прелюбодей… У него было много женщин, и он ни разу об этом не пожалел.

Чародей… Да он без колебаний использовал бы чары, чтобы положить конец мучениям… если бы знал, как это делается. Говорили, его мать была колдуньей. Но она оставила его, и он получил взамен права народа своего отца. Единственное, что он умел, — это сражаться.

Латунный значок больно врезался в плечо, когда он попытался устроиться поудобнее.

Значок «орла». Ее облик представился ему так ясно, как будто он видел ее только вчера. Он помнил ее имя, хотя забыл очень многое. Лиат.

«Мое сердце не со мной, оно с той, которая далеко отсюда». Так ли это? Или он повторял эти слова в качестве заклинания против колдовства Кровавого Сердца? А что если это правда? Что если это может быть правдой?

За стенами этой тюрьмы существовал другой мир. Но когда он пытался представить его, перед мысленным взором возникали сражение, гибель «драконов» и… цепи, намертво приковавшие его к алтарю. Как называется этот город?

Она знает.

Гент. Он находится в Генте. Не раз он пытался, когда Эйка не было рядом, распилить оковы ножом. Тщетно. Но он может сохранить свободным свой разум, обратившись мыслями к миру за пределами этих стен. Он не был святым и не часто вспоминал о Владычице и Господе. Слишком он был неспокоен для святого мира, слишком необразован для размышлений.

Снаружи была поздняя осень. Холодало. Умирающее солнце возродится, как поется в песнях Старой Веры, тогда вернется весна. А он все еще будет в цепях.

Она увела их на волю. Если он представит себя шагающим по полю овса, Кровавому Сердцу до него не добраться.

6

Юная Таллия, одетая в платье цвета спелой пшеницы, которое делало ее почти бесцветной, стояла на коленях перед креслом матери Схоластики.

— Умоляю вас, — плакала она. — Я ничего не хочу, кроме как посвятить себя служению Церкви в память о епископе Таллии Пэйрийской, дочери великого императора Тайлефера, в честь которой я названа. Позвольте мне стать послушницей в Кведлинхейме. Я буду вести себя, как подобает доброй монахине. Буду прислуживать бедным, собственными руками омывать ноги прокаженным.

Король раздраженно повернулся к ней:

— Объявилось несколько претендентов на твою руку. Пока, правда, рано об этом говорить: ты еще слишком молода для замужества.

— Умоляю вас, дядя! — Из глаз Таллии брызнули слезы. Однако Росвита, в отличие от короля, не считала это капризом или притворством. Несомненно, благочестие девочки было результатом влияния ее матери Сабелы и идиота отца, герцога Беренгара. — Позвольте мне стать невестой Господа!

Генрих возвел глаза к потолку, как бы прося Бога ниспослать ему терпение. За последние полгода Росвита не раз становилась свидетелем подобных сцен. Таллия без конца твердила одно и то же. Это становилось утомительным.

— Пойми, я не против твоего желания, — терпеливо сказал Генрих. — Но ты наследница, Таллия, и не так просто — взять и удалить тебя из мира.

Девочка обратила умоляющий взор к королеве Матильде, которая полулежала на кушетке, затем сложила руки перед грудью, закрыла глаза и начала молиться.

— Однако, — торопливо вмешалась мать Схоластика, опасаясь, что Таллия сейчас начнет петь псалом, — король Генрих и я разрешаем тебе некоторое время пожить с послушницами здесь, в Кведлинхейме. Но только до тех пор, пока мы не примем окончательного решения.

Тем самым Таллия фактически становилась заложницей в самом могущественном герцогстве королевства. Но девочка не думала об этом. Она заплакала от радости и наконец, слава Владычице, была уведена наставницей.

— Слишком страстное стремление у этой девочки, — нарушила молчание королева Матильда.

— Да уж, — сказал Генрих тоном человека, от которого требуют слишком многого. — А какие ограничения она на себя накладывает!..

Мать Схоластика подняла бровь. Она вертела в руках остро заточенное совиное перо.

— Излишнее благочестие тоже род гордыни, — сказала она, глядя на мать.

— В детстве ты была такой же, — сказала старая королева, улыбнувшись.

— Я и сама за собой это замечала, — согласилась мать Схоластика без улыбки. Она сняла с головы платок, открыв свои чуть тронутые сединой волосы. Она казалась значительно моложе своих лет, что служило предметом досужих сплетен. Теряющие кровь и способные к деторождению женщины преждевременно старятся, если используют этот благословенный дар, в то время как те, кто душой и телом посвящают себя Церкви, живут намного дольше. Матильда, давшая жизнь десяти детям и овдовевшая к тридцати восьми годам, выглядела такой же древней и дряхлой, как и мать Отта, аббатиса Корвейского монастыря, но матери Отте было девяносто, а королеве лишь пятьдесят шесть.

Эти мысли пришли в голову Росвите во время службы в городской церкви Кведлинхейма. Мать Схоластика заканчивала свою проповедь под отдаленные раскаты грома.

— Наша Владычица не раздает Свое благословение всем подряд. Это один из видов Божественного наставления рода человеческого. Дар деторождения есть благодать, средство, позволяющее нам, смертным, хоть отчасти приобщиться к бессмертию. Но все земные существа заражены частицами первозданного мрака, смешавшегося с чистыми элементами света, ветра, огня и воды. Это смешение сделало возможным сотворение мира. И все мы, живущие в этом мире, носим в себе мрак. Лишь идя путем святого Дайсана, посредством сияющей славы Покоев Света, можем мы очиститься и занять место подле наших Господа и Владычицы. Так заканчиваю я проповедь.

Хор монахов запел «К Тебе!», славя Бога Единства. Под это торжественное песнопение в церковь, соблюдая строгий порядок, вошла процессия во главе с королем Генрихом. День выдался необычно теплым и душным.

Росвита подавила зевок. Она уже не так молода, чтобы выстаивать многочасовые службы. Сколько уже лет она сопровождает короля в его походах? Как часто несла она знамена шести герцогств, символизирующие королевскую власть? Сколько раз ей доводилось присутствовать при помазании, возложении мантии, короновании? И все же при виде короля, подходящего к алтарю и дарам, она снова ощутила знакомое волнение.

В роскошном одеянии и отделанных золотом башмаках, Генрих преклонил колени перед алтарем Владычицы. Аббатиса провела по его волосам гребнем из слоновой кости, отделанным золотом и драгоценными камнями. Она совершила помазание, коснувшись сначала его правого уха, затем лба, левого уха и макушки головы.

— Да увенчают тебя Господь и Владычица короною славы, да окропят тебя иссопом милости Своей, — провозгласила она.

С помощью нескольких дворян она возложила на плечи короля тонкую белую мантию, отделанную горностаем, которую украшали гербы шести герцогств: Дракон — Саонии, Орел — Фесса, Лев — Аварии, Конь — Вейланда, Ястреб — Варингии, Гивр — Арконии.

— Края этой мантии, касающиеся земли, — продолжала аббатиса, — побудят тебя к ревностному служению вере и поддержанию мира на земле.

Взглянув на гивра, Росвита содрогнулась: ужасное создание — помесь змеи и василиска, которое чуть было не отдало победу Сабеле в битве при Касселе.

Но Сабела потерпела поражение. Монах и мальчик убили гивра — явный знак немилости Небес к Сабеле, бросившей вызов власти сводного брата. Как законному королю, победа досталась Генриху по справедливости.

Мать Схоластика вручила Генриху королевский скипетр черного дерева, увенчанный головой дракона, вместо глаз которого были вставлены крупные рубины.

— Прими этот жезл добродетели. Управляй мудро и справедливо. — Затем мать Схоластика возложила корону на голову короля. — Увенчай его, Господь, справедливостью, славой, честью, добрыми делами.

Через толпу пронесся вздох удовольствия. Присутствующие увидели редкое зрелище: предстоящий Господу и своему народу король в короне и облачении.

Из толпы раздался сначала один славящий короля голос, к нему присоединилось еще несколько, и вот уже ликующий рев потряс стены церкви.

Со своего места Росвита видела лица ремесленников и крестьян, монахов, местных дворян, прибывших из своих поместий, чтобы присутствовать на церемонии. Она попыталась угадать их настроение. Вряд ли кто из местных аристократов испытывает симпатию к плененной Сабеле. Но в других герцогствах к королю относились прохладно, поэтому Генрих был вынужден путешествовать по своему королевству, чтобы подобными церемониями напомнить дворянам, кто является истинным правителем. А правителю необходимы войска и припасы, и он вправе требовать их от своих вассалов.

От удара грома задрожали стеклянные окна, где-то заплакал ребенок. Что знаменует гром? У некоторых провидцев есть дар толковать будущее по характеру и силе шторма, по направлению ударов молний. Они именуют себя фульгутарами. Сотрясающий церковь гром и яркие вспышки молний казались своеобразным подтверждением могущества Генриха: как будто сам Господь являл королю свое благословение.

Можно, конечно, рассудить иначе. Откровение грома осуждается Церковью, как, впрочем, и другие попытки толкования природных явлений. Люди должны во всем полагаться на Господа, грешно стремиться заглянуть и будущее. Кощунственно даже думать об этом.

В окна забарабанил дождь. Боковые двери церкви распахнулись, чтобы люди без лишней толкотни могли приблизиться к своему королю. Все до нитки вымокли, но никто не жаловался. Люди терпеливо ожидали момента, когда король благословит их: были случаи, когда прикосновение помазанного на царство короля исцеляло болезни.

Росвита снова чуть не зевнула. Ей следовало внимательно наблюдать, как король благословляет своих подданных, но она уже столько раз была свидетельницей подобных сцен! Правда, еще ни разу церемония не сопровождалась такой грозой. Могут ли язычники предсказать будущее по звуку грома? Конечно нет. Только небесным ангелам и дэймонам дано знать прошлое и будущее: они вне Времени. Подобные мысли были ересью, но она не могла запретить себе думать об этом. Быть ей проклятой за свое любопытство! Мать Отта из Корвейского монастыря не раз с улыбкой говорила ей об этом.

Гроза постепенно удалялась. Очередь желающих получить королевское благословение подходила к концу. Дворяне беспокойно переминались с ноги на ногу, опасаясь, что Генрих в связи с предстоящими боевыми действиями потребует от них слишком многого.

Наконец прозвучал последний гимн. Радостный гул голосов заполнил церковь, когда во главе процессии король направился к выходу. В королевском зале готовился пир в честь Дня Всех Святых. Росвита последовала за королем вместе со свитой, сзади потянулись дворяне и народ, желающий принять участие в трапезе: люди получат хлеб с королевского стола. Ее желудок издал громкое урчание, она усмехнулась.

Утром, все еще находясь под влиянием мыслей о предсказаниях по звукам грома, Росвита отправилась в библиотеку Кведлинхейма. Вообще-то, ей необходимо было заняться «Историей вендарского народа», но она знала по опыту, что, пока не удовлетворит своего любопытства, ни о чем другом думать не сможет.

Росвита взяла энциклопедию Исидоры Севийской «Этимологии», в которой содержались описания различных видов колдовства, но о фульгутарах там было сказано лишь несколько слов.

Росвита разочарованно поставила книгу обратно в шкаф и закрыла кабинет. Огромная библиотека, что занимала несколько комнат. Одну из них она только что посетила. Энциклопедия находилась совершенно не на своем месте, но не потому, что представляла собой мало интереса, а потому, не без раздражения подумала Росвита, что сестра библиотекарь Кведлинхейма была некомпетентна и неорганизованна. Книги были расставлены как попало. Чтобы найти необходимое, приходилось вначале смотреть каталог в центральном зале библиотеки. Росвита вздохнула. «В гневе помни о милосердии». Вряд ли она была менее грешна, чем сестра библиотекарь.

Проходя мимо вереницы темных помещений, она обратила внимание на закутанную в плащ фигуру молодой женщины, едва различимую при слабом свете из узкого окна в каменной стене. «Королевский орел».

Росвита остановилась. Сама женщина мало заинтересовала священницу — «орлы» набирались из детей дворцовых слуг, фермеров, ремесленников или купцов. Священники писали письма, реестры, циркуляры, которые в запечатанном виде отдавались королевским вестникам. Последние доставляли послания.

Немногие из «орлов» были образованными — например, этот недостойный Вулфер. Эта странная молодая женщина, очевидно, тоже.

Она читала книгу. Палец скользил по строчкам, губы слегка шевелились. Она так погрузилась в чтение, что не заметила Росвиту.

В Корвейском монастыре, монахини которого общались при помощи жестов, Росвита научилась читать по губам. Она использовала это умение, чтобы узнавать то, что от нее хотели скрыть. Движимая любопытством, Росвита попыталась понять, что читала эта молодая особа.

И была ошеломлена. Губы «орла» шептали слова неизвестного ей языка! Не похожего на вендарский или дарийский. Где она научилась читать? Что она читает?

Росвита тихо выскользнула из комнаты и направилась в главный зал библиотеки. На мгновение ее ослепил яркий свет. Несколько монахинь читали в отдельных кабинках. Вдоль стен стояли запертые шкафы. Каталог лежал на украшенной резьбой кафедре. Росвита просмотрела выписанные на открытой странице каталога названия книг: «Вечная геометрия» святого Петра Аронского, «Де Принципис» Оригена, «Тетрабиблос» Птолемея, «Зидж аль-хазаарат» Абу Маара.

Росвита застыла. Язык Джинна. Эту книгу читала та девушка? Сама Росвита не говорила по-джиннски. Судя по смуглому цвету лица, предки девушки, возможно, были из народа Джинна. Вот откуда она знает этот язык. Следует понаблюдать за ней.

Книга могла быть посвящена астрономии: библиотекарь, несмотря на все свои недостатки, книги, касающиеся климата, скорее всего, поместила рядом с астрономическими. Росвита полистала страницы каталога, но не нашла больше ничего интересного.

Она раздраженно пожала плечами, выпрямилась и окинула взором зал. С кафедры был виден скрипториум, где в молчании трудились монахи. Монастырь недавно получил шесть старых папирусных свитков на дарийском и аретузском языках. Теперь монахи переписывали их на пергамент, чтобы затем переплести.

Привлеченная тихим бормотанием, доносившимся из афипториума, Росвита подошла к стене, за которой и сидели писцы. Несколько послушников наблюдали за их работой. Один молодой послушник, капюшон которого соскользнул с головы, открыв вьющиеся рыжие волосы и бледное веснушчатое лицо, подошел к наставнику и сделал движение рукой: нецессариум. С видимым неудовольствием наставник жестом отпустил его. Видимо, юноша находился в монастыре против воли: дисциплина ему не нравилась. Росвита встречала таких в Корвее.

Она вздрогнула, узнав юношу. Айвар еще не родился, когда Росвита стала послушницей в Корвейском монастыре, она видела его лишь дважды. Может, она ошиблась и это вовсе не Айвар, а похожий на него паренек-северянин? Однако граф Харл полгода назад писал ей, что Айвар поедет в Кведлинхейм. Значит, это он.

Айвар поспешно вышел из скрипториума, не заметив Росвиту, но вместо того, чтобы направиться к выходу, пошел в глубь библиотеки. Тем временем три других послушника окружили наставника, спрашивая его об одном из лежавших на столе пергаментов, явно с целью отвлечь внимание.

Поэтому Росвита последовала за Айваром.

Он пробежал библиотечный зал и исчез в соседней полутемной комнате. Росвита осторожно вошла за ним и услышала голоса, такие тихие, что поначалу их можно было принять за шум ветра.

— Но твой обет…

— Это не мой обет. Ты знаешь: отец заставил меня стать послушником только потому… — Он запнулся. — Я не Зигфрид, у меня нет призвания к монашеству. И смириться, как Эрменрих, я тоже не смогу.

— Но неужели так легко освободиться от обета? Ох, Айвар…

— Ты не хочешь за меня замуж!

Росвита чуть не вскрикнула, но сдержалась. Опершись рукой на книжный шкаф (кстати, тот самый, в котором находилась энциклопедия Исидоры), она стала разглядывать украшавшую его резьбу: святая Донна из Пенса, державшая в руках перо и свиток. — библиотекарь первого, основанного святой Бенедиктой монастыря. Если бы сестра библиотекарь Кведлинхейма следовала примеру святой Донны, это прекрасное собрание книг не содержалось бы в таком беспорядке.

Владычица и Господь! Ее младший брат, послушник, хочет жениться на какой-то неизвестной женщине! Отец бы взбесился.

— Айвар, — женщина говорила с легким акцентом, — Айвар, послушай. Ты знаешь, у меня нет ни денег, ни родных…

Вот почему отец засунул его в этот монастырь: чтобы лишить его возможности видеться с этой женщиной.

— …нет никого, к кому я имела бы право обратиться за помощью. Пока я «Королевский орел», я в безопасности. — («Орел») — Но какая судьба меня ждет, если я соглашусь выйти за тебя замуж?

— «Орел», который болтался здесь с книгой, ожидал этого свидания! Росвита не могла припомнить имени женщины. Она прислонилась к резной дверце книжного шкафа и приготовилась слушать дальше. Тем временем ее брат шептал о любви, о женитьбе — о том, от чего он, вступив шесть месяцев назад в Кведлинхеймский монастырь, должен был навсегда отречься.

7

— Я покину монастырь, — заключил Айвар. — Мы поедем на восток, я найду службу в приграничных землях. Там все время нужны солдаты.

— Как ты не понимаешь! — Она досадливо поморщилась. — Пока у тебя нет такого места, я не могу оставить «орлов». Как ты можешь просить меня об этом?

— Потому что я люблю тебя!

Она вздохнула и прижала пальцы к губам. Он хотел поцеловать ее, но не посмел. После тех объятий в нужнике она как будто стала далека от него.

— Я тоже люблю тебя, но как брата, Я не могу любить тебя… — она заколебалась, — иначе… — Я люблю другого мужчину.

— Ты любишь другого! — С досады он выпалил первое, что пришло в голову: — Хью!

Ее лицо застыло.

— О боже, прости меня, Лиат. Я не подумал. Я знаю.

— Ничего. — Она тряхнула головой.

Тусклый свет немного рассеивал полумрак. Массивные шкафы. Книги, книги, книги, их так много. Их количество давило на него. Монастырь со всеми своими премудростями слишком сложен для простого парня с севера, каким считал себя Айвар. Каждое слово Лиат наваливалось на него невыносимой тяжестью.

— Этот человек мертв. Я верю тебе, Айвар, но, даже если ты преодолеешь все препятствия и я выйду за тебя замуж, я все равно никогда не буду любить тебя так, как любила его.

Если. У Айвара появилась надежда.

— О боже! — Она дотронулась рукой до его плеча. Он почувствовал обжигающее тепло ее ладони сквозь грубую ткань монашеского балахона. — Я кажусь эгоисткой. Но я совсем одна, обо мне некому позаботиться.

— Нет, ты не одна. Я с тобой. — Он схватил ее руку. Рукопожатие родства. — Я всегда с тобой. И Ханна, конечно.

Во время краткого свидания в нужнике у него не было возможности спросить о Ханне — они успели только условиться об этой встрече в библиотеке. Но он поцеловал ее. Ну и воняло же там! Всю ночь ему грезилась Лиат, утром он выглядел уставшим и истерзанным.

— Ханна с Вулфером отправились на юг сопровождать епископа Антонию. — Она осталась недовольна собой. — Ты должен был это знать, Айвар. Пойми, мне грозит опасность не только со стороны Хью. Есть и другое: что-то преследовало отца в течение нескольких лет, потом он погиб, и я не знаю причины. — Девушка придвинулась к нему совсем близко. Айвар ждал, что она обнимет его, но этого не произошло. Она только чуть слышно прошептала: — Ты понимаешь?

Годом раньше Айвар отмел бы все ее страхи небрежным движением руки и грандиозными планами, на которые он был мастер. Теперь, повзрослев, юноша вынужден был признать, что Лиат права.

— Ладно, — он постарался успокоиться, — ты не выйдешь замуж ни за кого, кроме меня.

Она подавила смешок:

— Брак с ним все равно был невозможен. Если не он, то ты, потому что тебе я могу доверять. — В ее голосе послышалась тоска по тому, другому, мужчине, имя которого она не осмелилась произнести вслух.

Айвара захлестнула волна счастья. Лиат доверяет ему!

Со временем, думал он, она забудет того мужчину. Она полюбит Айвара, а тот останется лишь смутным воспоминанием. Мертвый не соперник живому.

Наученный горьким опытом, Айвар впервые осознал, что нельзя действовать сгоряча. Лиат совсем одна, ей нужна семья, родные. Хью нельзя сбрасывать со счетов. Айвар достаточно понимал, что Хью будет и дальше преследовать Лиат. Главной проблемой было освобождение из монастыря. Он должен найти путь отсюда. Это трудно, но возможно.

— Потребуется время, — наконец сказал он. — Ты дождешься меня? Она печально улыбнулась:

— Я останусь «орлом». Это я могу тебе обещать. Теперь «орлы» — моя родня.

— Тихо! — Айвар замер, услышав какой-то подозрительный шорох. Он отстранил от себя Лиат. — Кто там?

Из-за шкафов с книгами показалась темная фигура. Несколько мгновений юноша удивленно рассматривал ее.

— Моя сестра Росвита!

— О боже! — Лиат отпрянула в сторону.

— Да, Айвар. — Несомненно, это был голос священницы. — Брат мой… — Росвита говорила спокойно. Ее лицо выражало добродушную иронию? Гнев? Айвар совсем не знал ее. — Брат мой послушник, ваше поведение в высшей степени предосудительно. Я должна доложить матери Схоластике.

Айвар чуть не подпрыгнул от радости.

— Очень хорошо. — Он овладел собой. — Ничего не имею против.

Если мать Схоластика узнает о его контактах с женщиной, она наверняка вышвырнет его вон из монастыря.

Уличенный в таком серьезном грехе, Айвар ожидал окончания дневной службы, секста, стоя на коленях на каменном полу перед пустым и потому еще более внушительным креслом аббатисы. Наконец дверь позади него бесшумно отворилась, и вошла мать Схоластика. С ней была Росвита. По выражению ее лица нельзя было понять, сочувствует она ему или сердится. Айвар пожалел, что так плохо знал сестру. Что она сказала аббатисе? Юноша даже не осмеливался строить догадки.

— Я не просила вас смотреть на меня, брат Айвар, — сказала мать Схоластика.

Он вздрогнул и опустил взгляд. К его ужасу, Росвита вышла, оставив его наедине с ужасной настоятельницей. Он с силой сжал руки, пальцы побелели от напряжения. Закусив губу, он ждал. Колени болели. В кабинете был ковер, но ему было строго приказано не пытаться облегчить себе положение.Мать Схоластика села в свое кресло. Какое-то время он чувствовал на себе ее взгляд. Острый бугорок в камне так больно давил на правое колено, что Айвар с трудом сдерживал слезы, но не смел пошевелиться.

«Она правит железной рукой», — говорили все. Она — младшая сестра короля. Как только ему могло прийти в голову, что они равны, что он сумеет запугать ее?

Аббатиса откашлялась и заговорила:

— Как мы уже заметили, когда король прибывает со своим двором в Кведлинхейм, некоторых послушников и кое-кого из братьев и сестер, которые в этот момент оказываются не в ладах со своим обетом, охватывает беспокойство. Некоторые из них начинают скорбеть об утраченном мире и выражают желание следовать за королем. Наш долг — спасти эти хрупкие души, защитить их от этого безумия, ибо это лишь мимолетное искушение, которое вскоре проходит.

— Но я никогда не хотел…

— Я не просила вас говорить, брат Айвар.

Он как-то весь сгорбился. У нее не было необходимости повышать голос, чтобы заставить его почувствовать себя униженным и запуганным.

— Но вы сможете высказать свои соображения, брат Айвар. Мы не варвары, не Эйка, не кумские всадники, мы никого не порабощаем. Мы печемся о вашей душе, брат Айвар. На нас лежит ответственность за вас перед Господом. Это тяжкая ноша. — Она немного помолчала. — Теперь прошу вас высказаться, брат Айвар.

Он с облегчением переместил колено с острого камня и, собравшись с духом, выпалил:

— Я не хочу оставаться в монастыре! Позвольте мне служить королю! Позвольте мне поступить в «драконы»!

— «Драконов» больше нет.

— Как? — Эта новость потрясла его.

— Все «драконы» погибли в бою против Эйка в Генте. Погибли. Айвар поднял голову и встретился взглядом с настоятельницей. До сих пор ему еще не доводилось видеть ее так близко. Редкий послушник мог этим похвастаться.

Зигфрид, например. Лицо симпатичное, волосы тщательно убраны под простой полотняный платок. Темно-синяя одежда, на шее — две золотые цепочки, одна с кольцом Единства, украшенным драгоценными камнями, другая, витая, символизировала принадлежность королевскому роду. Совершенно спокойный взгляд, казалось, ни само его присутствие, ни тяжкий проступок не производили на нее никакого впечатления. Внезапно Айвар с ужасом понял, что он не первый юнец, с которым ей приходится иметь дело.

Не дать себя запугать! Не терять присутствия духа! Хотя в нем нет королевской крови, он вправе гордиться своим родом.

— Тем более теперь нужны новые «драконы». Позвольте мне покинуть монастырь. Позвольте мне служить королю.

— Не я решаю этот вопрос.

— Как вы можете меня остановить, если я по окончании послушничества откажусь принять монашеский обет?

Она слегка повела бровью:

— Вы уже поклялись посвятить себя Церкви, клятва была дана вне врат монастыря.

— У меня не было выбора!

— Вы произнесли эти слова, не я.

— Неужели вынужденная клятва считается действительной?

— Кто-то держал меч у вашего горла? Вы произнесли слова клятвы.

— Но…

— И, кроме того, — она подняла руку, призывая его к молчанию; на пальцах сверкнули два золотых кольца, — ваш отец внес за ваше пребывание здесь внушительную сумму. Вступление в брак — большая ответственность (он вздрогнул, ее пронизывающий взгляд не отпускал его) и перед девушкой, на которой вы хотите жениться, и перед Церковью. Если вам так же легко нарушить обет, как сломать это перо, — настоятельница взяла одно из перьев с письменного стола и показала ему, — то как же можно вам доверять? — Она вернула перо на место. — Наше отношение к данному нами слову определяет нашу порядочность. Кто будет доверять мужчине или женщине, нарушившим клятву своему лорду или леди? Вы поклялись нашей Владычице и Господу. Теперь вы хотите нарушить эту клятву и жить всю оставшуюся жизнь вне Церкви?

Об этой стороне дела Айвар не подумал. Конечно, нарушивший клятву теряет честь и не достоин доверия. Колени болели, спина ныла. Капюшон соскользнул назад. Край балахона натирал левую икру.

— Нет, я… — Он замолчал. От эйфории, владевшей им несколько часов назад, не осталось и следа.

— В чем причина, Айвар? — Аббатиса пошевелилась в кресле, как будто ей тоже было больно, — неожиданно для самого себя он страстно пожелал, чтобы так оно и было на самом деле. — Ты был таким хорошим мальчиком, всегда послушным. Что случилось? Все из-за прибытия короля?

Он покраснел. Дипломатия. Она, конечно, все знает.

— Тебя соблазняет присутствие такого количества женщин, не связанных обетами, — продолжала мать Схоластика с иронией, хотя и лицо, и голос ее оставались невозмутимыми. — Все мы, служители Церкви, вынуждены бороться с соблазнами плоти, чтобы вести себя достойно. Те, кто остался в миру, тоже подвержены соблазнам и борются с ними, но делают это иначе, они идут другим путем. Мы в Церкви стремимся сделать мир незапятнанным, изгнать частички тьмы, которые еще присутствуют в каждом из нас. Ведь Благословенный Дайсан учил, что, хотя мы несовершенны от природы, доброта и милосердие Бога безграничны: Он даровал нам свободу.

— Очисться от всей той скверны, — послушно отозвался Айвар, привычно повторяя заученные фразы, — которой не пожелаешь себе.

— Добро присуще нам, Айвар. Нам приятно, когда мы поступаем праведно. Как сказал святой Дайсан, «Зло — дело рук Врага, и творим мы зло, когда не владеем собой».

— Но я не стремлюсь к этому.

— Ты уверен? Это не женщины, то есть не любая женщина.

— Значит, одна женщина?

Он проговорился, но это не имело значения, потому что она, конечно, уже все знала. У него перехватило дыхание, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Что станет с Лиат? Вдруг ей не позволят больше оставаться «орлом»?

— Женщина из свиты короля, — также невозмутимо продолжила мать Схоластика.

О господи! Он вспомнил, как в нужнике сжимал Лиат в объятиях. Это причинило ему боль.

— Это тоже пройдет, Айвар. Я видела, как это происходит. Много раз.

— Никогда! — Он вскочил на ноги. — Я вечно буду любить ее! Всю жизнь! Я любил ее еще до прибытия в монастырь и никогда не перестану любить! Я обещал на ней жениться.

— Брат Айвар, я прошу вас сохранять спокойствие и достоинство.

Задыхаясь от гнева и отчаяния, он замолчал и снова опустился на колени.

— Как сказал святой Дайсан, «Ибо вожделение отличается от любви, как дружба отличается от единения во имя дурной цели. Без труда понимаем мы, что ложную любовь называют похотью и что, хотя она может дать временное умиротворение, бездна различия разделяет ее и истинную любовь, которая дарует мир до конца дней, не убывает и не теряется».

Он не мог говорить, отрешенно наблюдая за раскачивающейся за окном веткой, с которой готов был сорваться оставшийся последний листочек.

— Чтобы жениться, вы должны получить разрешение отца. У вас оно есть?

На этот вопрос можно было не отвечать. Айвар готов был расплакаться от стыда. Все получилось совсем не так, как он рассчитывал.

— Не думай, что для меня все это легко, дитя мое, — сказала мать Схоластика. Уловив в ее голосе нотки сочувствия, он украдкой взглянул на нее. Действительно, ее лицо выражало сочувствие. — Я вижу, ты тверд в своей решимости и привязанность твоя крепка. Но я не могу отпустить тебя. Ты вверен моей заботе отцом и семьей, ты произнес слова обета, добровольно, насколько можно было судить. Ты принят в монастырь. С моей стороны было бы неразумно отпускать каждого молодого человека в мир по его первому побуждению.

— Но это не первое побуждение!

Она подняла руку, призывая его успокоиться:

— Возможно. Если это не просто импульсивный порыв, как ты уверяешь, то время над ним не властно. Я пошлю письмо твоему отцу, мы дождемся ответа. Ты собираешься сделать решительный шаг, необдуманность и поспешность здесь настолько же неуместны, как и при вступлении в лоно Церкви. Остается еще эта молодая женщина. Кто она? У нее очень необычное имя. Как мне кажется, аретузское. Кто ее родственники?

— Я ничего о ней не знаю, — неохотно признался Ай вар. — Никто в Хартс-Рест о ней ничего не знал.

— Она из благородной семьи?

Он растерялся. Может быть, лучше всего вообще молчать. Лиат и ее отец никогда не были особенно разговорчивыми. Отец Лиат умер. Хотя девушка утверждала, что его убили, маршал Рудольф не обнаружил никаких признаков насильственной смерти.

— Дитя! — Голос аббатисы вернул его к реальности. — Я жду ответа.

Аббатиса не отрывала от него строгого взгляда.

— Думаю, что да. Ее отец был очень образованным человеком.

— Ее мать?

Он пожал плечами:

— У нее не было матери. То есть мы ничего не знали о ее матери.

— Ее отец был образованным. Возможно, беглый монах? Конечно, вижу по твоему лицу.

— Но я об этом ничего не слышал. Мы, впрочем, тоже думали, что он когда-то был монахом, может быть, бродячего ордена.

— Если он и покинул Церковь, то вряд ли стал бы об этом рассказывать. Ты уверен, что она его дочь?

— Да! — возмущенно ответил Айвар.

— Не любовница и не служанка?

— Нет. Совершенно очевидно, что они были отцом и дочерью.

— Этим может все объясняться… — задумчиво проговорила мать Схоластика, не обратив внимания на его возмущение. — Ты знаешь, что она читает на Джинна?

Читает на Джинна? Что еще Лиат скрывала от него? Айвару внезапно пришло в голову, что братца Хью привлекли не только молодость и красота Лиат.

— Смуглянка. Падший монах. Возможно, моя мать права. Следуя своему миссионерскому долгу, бродячий монах мог попасть и в Джинна, где язычники почитают огненного бога Астереоса. Он мог не устоять перед очарованием Востока и экзотической красотой тамошних женщин. Он пренебрег обетом и зачал дитя, которое не захотел оставить у язычников, будучи в душе дайсанитом. Этим может объясняться смуглый цвет ее кожи и ее умение читать по-джиннски. Ладно, Айвар. — Настоятельница резко сменила тему. — Хорошо, что ты со мной побеседовал. Возвращайся к себе. Ты будешь учиться. Ты будешь соблюдать монастырские правила. Через какое-то время, если ты будешь исполнять свой долг и вести себя с подобающим смирением, я снова вызову тебя и сообщу о решении твоего отца.

Разговор окончен. Она знаком дала ему понять, что он может идти. Возражать было бесполезно. Однако Айвар медлил: он должен был задать еще один вопрос, даже если его накажут.

— А что будет с Лиат? Я имею в виду, из-за того что я сделал.

Мать Схоластика неожиданно улыбнулась: — Впервые за время нашего разговора ты наконец подумал не только о себе. Она «Королевский орел», и я пока не слышала жалоб на нее. Она своих обетов не нарушала и продолжит службу. Ну, теперь…

Он склонил голову и прикоснулся губами к перстню аббатисы. Аудиенция окончена. Айвар попятился назад, споткнувшись на пороге.

Мастер-Надуты-Губы уже ждал за дверью, его грозный вид не предвещал ничего хорошего, правда кнутом он пока не воспользовался.

— Можешь быть уверен, — неласково встретил юношу наставник, — что ты и твои приятели, которые тебе помогали, не выйдете из корпуса до самого конца королевского визита. За вами будет установлено особое наблюдение и после отъезда короля. О побеге можешь не думать. Ты не первый, у нас уже такое случалось.

Свои угрозы наставник выполнил. Король отбыл на следующий день, и, когда остальные послушники ушли, чтобы, выстроившись вдоль дороги, торжественно проводить Генриха и его свиту, Айвар, Болдуин, Эрменрих и Зигфрид были оставлены во дворе. Они продолжили ковыряться в заборе.

— Она действительно тебя любит? — поинтересовался Болдуин.

— А почему это тебя удивляет? Неужели я такой безобразный? — Айвару захотелось его ударить.

Болдуин оценивающе посмотрел на него и пожал плечами:

— Да нет…

— Но если она «орел», — заметил Эрменрих, — то она не может быть благородного происхождения. И с чего бы это твой отец разрешил тебе жениться на женщине из низов, как ты думаешь?

— Но ее отец явно имел отношение к Церкви и был образованным, — возразил Айвар. — Он наверняка не из простых.

Мысли и разговоры на эту тему только расстраивали его, но не думать об этом он не мог, а друзья приставали с расспросами. Мать Схоластика обещала послать письмо отцу, а Лиат обещала ждать. Он должен быть терпеливым.

Пришла очередь Зигфрида поработать с ножом Болдуина. Он ковырял ножом в щели, пытаясь сделать ее побольше. Быстро оглянувшись, Зигфрид тихо сказал остальным:

— Ожидая своего последнего урока, я услышал, что дочь леди Сабелы останется здесь до тех пор, пока король Генрих не решит, выдать ее замуж или оставить в монастыре.

— А, — отозвался Болдуин, — молодая леди Таллия. Я раз встречался с ней.

Эрменрих фыркнул.

— О! — воскликнул Зигфрид тоном человека, открывшего дверь в комнату и неожиданно увидевшего там змею. — Не думал я, что у меня получится.

— Тише, тише, — зашептал Болдуин. — Эрменрих, двинься-ка сюда. Айвар, быстро на колени, молимся, молимся!

Зигфрид наконец добился успеха, расшатав одну из досок. Образовавшееся отверстие оказалось достаточно большим, чтобы сквозь него можно было увидеть узкий участок двора с другой стороны забора.

Болдуин прильнул было к щели, но тут же охнул и отпрянул.

— Там кто-то есть с другой стороны. Послушница, — прошипел он.

— У нее бородавки? — осведомился Эрменрих.

— Будь посерьезнее! — Болдуин приложился правым глазом к щели, закрыв левый, чтобы удобнее было смотреть. Спустя некоторое время он отстранился и зашептал: — Она стоит на коленях как раз напротив. Кажется, это леди Таллия.

Эрменрих присвистнул.

Даже на Айвара это произвело впечатление.

— Дай взглянуть! — попросил он. Болдуин отодвинулся, и Айвар прижался лицом к дырке. Дерево царапало кожу, сзади пыхтел Эрменрих, как будто силился увидеть сквозь Айвара.

Она откинула капюшон, и Айвар узнал ту девушку с пшеничными волосами, которая три дня назад возглавляла процессию короля Генриха, держа в руках флаг с гербом Арконии. Как много произошло за эти три дня!

Девушка молилась, сложив руки перед грудью, пальцы касались бледных губ. Внезапно она подняла голову и посмотрела прямо на него. Ее глаза были такого же бледно-голубого цвета, какой приобретает синее платье после многочисленных стирок.

— Кто вы? — прошептала она. Айвар отпрянул от забора.

— Она что-то сказала! — сдавленно воскликнул Эрменрих и припал к щели. — Вы леди Таллия? — прошептал он.

Болдуин оттащил Эрменриха и вклинился между ним и забором, не обращая внимания на его протестующее фырканье.

— Вам нельзя на меня смотреть. — Ее голос был похож на шелест мягкого ветерка.

Капюшон упал с головы Айвара, и он спешно накинул его обратно, виновато оглядываясь на жилой барак. Слуги, оставленного за ними присматривать, не было видно.

— Неприлично так глазеть! — продолжала она. В тишине двора они ясно могли слышать ее слова. Она немного помолчала, затем снова тихо заговорила: — Но то, что мы получили возможность беседовать, не могло произойти без соизволения Господня, не правда ли?

— О, конечно! — с жаром согласился Болдуин, несколько отодвинувшись от щели. — Вы станете монахиней?

Зигфрид издал приглушенный звук и немедленно принял молитвенную позу. Во двор выплыл слуга — толстый, приземистый мужчина, очень недовольный возложенной на него обязанностью следить за четырьмя строптивыми послушниками: ему, конечно, хотелось посмотреть на отъезд короля. Все четверо теперь склонились в покаянной молитве.

Из-за колоннады слуга не мог слышать слабый голос Таллии.

— Моя заветная мечта — стать монахиней. Я стала бы дьяконом, но они не выпустят меня из монастыря, разве только замуж за какого-нибудь жадного дворянина.

— Почему вы хотите стать дьяконом? Монастырь более подходящее место, чтобы учиться и размышлять.

— Но дьякон, живущий в миру, может нести истинное Слово Господне прозябающим во тьме. Если бы меня рукоположили в дьяконы, я бы проповедовала Святое Слово Искупителя так, как меня учил брат Агиус, восприявший милость Господню и мученический венец.

До них донеслись отдаленные раскаты грома. Айвар почувствовал приближение дождя. Над головой появились темные тучи.

— Искупитель — это кто? — спросил Эрменрих. На его добродушном лице выразилось замешательство.

— Но это ересь, — прошептал Зигфрид не двигаясь. Болдуин тоже не шевелился.

Замер и Айвар. Он хотел слышать ее снова. Ее спокойный голос завораживал. И она была юной женщиной.

— Потому что Благословенный Дайсан был рожден не смертными, но нашей Владычицей, которая есть Бог. Он один не запятнан тьмой. И он принял мученичество. По приказу лицемерной императрицы Тэйсании за его проповеди с него содрали кожу заживо, как делали тогда с уголовными преступниками и предателями Дарийской империи. Его сердце вырезали из тела, и там, где капала его кровь, расцветали розы.

Зигфрид сделал знак Круга: это была опасная ересь. Но он не ушел. Ни один из них не тронулся с места. Они замерли как зачарованные, не замечая раскатов грома и первых капель дождя.

— Но своим страданием, своей жертвой он искупил все наши грехи. В этом искуплении — источник нашего спасения. И хотя он умер, он восстал из мертвых. Это сделала Владычица, в Ее мудрости искупившая его, ибо Она есть Бог, а он единственный Ее сын.

Закончить Таллия не успела: налетел сильный порыв ветра, в затянутом тучами небе сверкнула молния, гром раздался прямо над их головами. Ливень загнал их под крышу колоннады. Они не знали, убежала ли Таллия; Айвару представилось, как она, стоя под проливным дождем на коленях, насквозь промокшая, продолжает свои еретические молитвы. Этот образ еще долго преследовал его по ночам.

НА КРЫЛЬЯХ БУРИ

1

От Кведлинхейма король со свитой отправился на юг. Лиат поскакала на северо-восток по мелколесью. Она несла послание герцогине Ротрудис, сестре короля. Девушка направилась по дороге Остервальдвег, ведущей сначала на север, затем поворачивающей к северо-востоку, к бассейну Везера, где сливаются Айлер и Урнес. Покрытая инеем дорога блестела в негреющих лучах солнца.

Ветер дул не переставая, было холодно, но порой даже к вечеру солнце еще ярко светило. Тогда Лиат отпускала лошадь пастись на обочину, а сама отогревалась в солнечных лучах. Иногда, если дорога была пуста, она открывала «Книгу Тайн» и вновь перечитывала слова, которые давно уже знала наизусть, или размышляла над краткими аретузскими примечаниями и толкованиями в самой древней и таинственной части книги. Увы, не имея ни времени для занятий, ни учителя, она успела забыть и те основы аретузского языка, которым ее научил Хью. Когда она забудет все окончательно, она, возможно, наконец-то избавится от него.

Иногда, приходя в отчаяние от собственного невежества, она закрывала глаза и представляла рядом с собой на дороге отца. О нем напоминало ласковое тепло солнечных лучей. Она никогда не могла вызвать его образ в пасмурную погоду. Может быть, его дух, пребывающий теперь в Покоях Света, мог наблюдать за ней, лишь когда облака не скрывали от его взора поверхность земли.«Ты думаешь, — как будто слышала она голос отца, — что души могут видеть? Может быть, зрением обладают лишь те, чей дух облачен в плоть?»

«Ты хочешь сбить меня с толку, Па, — ответила бы она. — Ангелы и дэймоны не имеют плоти. Их тела состоят из чистых элементов — огня и света, ветра и воздуха, но они видят лучше, чем люди. Им открыто прошлое и будущее. Они могут видеть души звезд».

«Некоторые считают, что они и есть души звезд». Так начался бы спор о свободной воле и судьбе и праве человека на выбор. Или они стали бы спорить о другом: казалось, не было ничего, чего бы не знал ее отец, накопивший за долгие годы учения и странствий огромные знания. И хотя в его «городе памяти» порядка было меньше, чем в ее собственном (Лиат, в отличие от отца, научилась технике запоминания уже в раннем возрасте), но размеры этого города поражали. Он стремился передать дочери свои знания, особенно все, что касалось математики и астрономии.

Внезапный порыв ветра рванул страницы раскрытой книги, лежавшей у нее на коленях. Ветер принес снег, хотя небо оставалось безоблачным. Пробудилась память.

Крылья, словно оседлавшие карниз.

Спящая и все чувствующая, скованная тишиной. Проснувшаяся, но не в состоянии шевельнуться, — следовательно, все же спящая. Тьма стесняет тело, давит, не дает вздохнуть.

Звон колоколов перекрывает вой ветра. Два глухих удара о дерево — вонзились стрелы.

«Бесполезны стрелы твои, они не помогут тебе,бьют колокола.Где она?»

«Там, где вам не найти», — отвечает Па.

«Лиат», — оглушительный звон повсюду и нигде.

С бешено бьющимся сердцем она застыла, не смея пошевелиться. Но нельзя терять бдительность. Девушка внимательно огляделась вокруг. Хлопья снега летели почти параллельно земле и тут же таяли под лучами солнца. Странное сияние возникло на повороте дороги. Оно походило на трепетание полупрозрачных крыльев, как будто сотканных из воздуха.

Что-то приближалось к ней по дороге.

От ужаса у нее перехватило дыхание. Бежать? Ни в коем случае. В голове звучал голос отца: «Безопасность в скрытности. Старайся оставаться незамеченной».

Она замерла.

— Лиатано…

И тогда она ясно услышала этот голос, который звучал как колокол. Она видела нечто, и оно не было земным созданием. Оно словно парило над дорогой, как будто боясь своей эфирной сущностью коснуться земли. Безликое нечто быстро приближалось с севера. И вот уже можно различить размытые очертания человеческого тела и огромные крылья.

Музыкальный голос настойчиво звал ее. Он требовало ответа. Он заставлял ответить.

Но Па защитил ее от магии. Она сидела, затаив дыхание. Сорвавшийся с дерева лист, кружась, упал на страницы раскрытой книги, за ним второй, как будто сама земля стремилась помочь ей спрятаться.

Существо проследовало мимо Лиат по направлению к югу и вскоре скрылось из виду. Одинокое белое перо, как будто сделанное из матового стекла, опустилось возле нее на землю. Лиат почувствовала у себя на груди жжение золотого пера, оставленного ей колдуном Аои.

Девушка не двигалась, не в силах преодолеть захлестнувший ее страх. Она сидела так тихо, что три полудикие свиньи с торчащими наружу клыками осмелились подойти поближе. Одна из свиней случайно коснулась рылом белого пера, которое тут же взорвалось снопом искр и, расточая вокруг себя клубы дыма, растаяло в воздухе. Животные с визгом бросились прочь.

Лиат расхохоталась, но в следующее мгновение ее охватил такой гнев, что она не сразу смогла засунуть книгу в седельную суму: ее тело била крупная дрожь, тряслись руки. Не это ли существо убило отца? В ее душе боролись страх и гнев. Существо не заметило ее. Магия отца все еще защищала ее. Его заклинание не умерло вместе с ним.

С гневом пришло и чувство вины: все эти годы Лиат считала его магом-неудачником, а его сила даже после смерти хранила ее.

— Клянусь тебе, Па, — прошептала девушка, подняв глаза к небу, откуда, может быть, его душа смотрела на нее, — Я найду тех, кто тебя убил.

«Нет, Лиат, ты должна быть осторожной», — как будто услышала она в ответ. Он всегда всего боялся.

И не без оснований. По своему желанию преследовал их эфирный дэймон или же смертный колдун — малефактор — вызвал его из лунной сферы?

— Я буду как мышь, — бормотала Лиат. — Они никогда меня не найдут, обещаю тебе, Па. Я не дам им себя поймать. — Ей представилось, что отец успокоился.

На гребне холма на миг показалось стадо овец и тут же исчезло из виду, охраняемое невидимыми собаками и единственным пастухом. Девушке не хотелось больше здесь оставаться. С содроганием вспоминая пережитый ужас, она взобралась в седло и поскакала прочь. Она уже три дня находилась в пути и надеялась к ночи добраться до дворца в Госларе. Да будет на это соизволение Владычицы: уж очень не хотелось ночевать в одиночестве после такой встречи. Если погода не испортится, в Остербурге, где Лиат надеялась застать герцогиню Ротрудис, она окажется еще через четыре дня.

В госларском дворце было многолюдно и шумно. Конюх принял у Лиат лошадь, после чего девушку сразу пустили в большой зал. В кресле, украшенном резными изображениями драконов, на расшитых золотом подушках сидела герцогиня Ротрудис.

— Что шлет мне Генри? — спросила она без всяких предисловий, как только Лиат преклонила перед ней колено. Герцогиня не походила на своих брата и сестер. Генрих, мать Схоластика и епископ Констанция не были лишены изящества и привлекательности, герцогиня же поражала своим уродством: она была приземистой, толстой, неуклюжей; ее огромные красные руки, скорее, подошли бы фермеру. Нос, казалось, однажды разлетелся на несколько частей и затем был вновь неловко из них составлен, причем создавалось впечатление, что нескольких кусочков не хватало. Щеки были испещрены глубокими рытвинами. И все же никто не усомнился бы, что перед ним одно из могущественнейших лиц королевства.

— Слова короля Генриха, госпожа моя, — начала Лиат послание. — «От Генриха, короля Вендара и Варре, Ротрудис, герцогине Саонии и Аттомара и возлюбленной сестре моей. Сейчас, когда надвигается зима, пришло время подумать о кампании следующего лета. Эйка должны быть изгнаны из Гента, но для этого нам нужна сильная армия. Половины своей армии я лишился при Касселе. Я потребовал и получил от Варре, что было возможно, но Вам тоже следует принять на себя часть этих тягот. Пошлите гонцов к Вашим благородным леди и лордам, чтобы они повысили пошлины, налоги и сборы и после праздника святого Сормаса выслали войска к Стелесхейму. Отсюда мы атакуем Гент. Да будет так. Слова эти произнесены в присутствии нашей благословенной матери и выражают мою волю».

Ротрудис фыркнула, отхлебнула вина и приказала добавить дров в очаг.

— Звучит прекрасно, — возмущенно сказала она, — если учесть, что Эйка свирепствуют в моем герцогстве. Они не удовлетворились Гентом. Они напали на мой Остербург.

Лиат вздрогнула, ужаснувшись. Воспоминание о падении Гента пронзило ее, как острый меч.

— Мы отбили их атаку, — резко сказала герцогиня. — Эти проклятые дикари приплыли всего на десяти ладьях. — Она сунула кубок своему виночерпию, привлекательной молодой женщине в платье из белого полотна. Кряхтя, Ротрудис поднялась из кресла и, прихрамывая, подошла к Лиат, чтобы получше ее рассмотреть. Концом трости она приподняла подбородок девушки. — А ты не родня Конраду Черному? — спросила герцогиня, пристально всматриваясь в ее лицо. — Одного помета? Нет, моя госпожа. Я не родственница герцога Конрада.

— Уж больно ладно ты говоришь. Для дочки его ты, конечно, слишком взрослая. — Герцогиня заметно хромала — одна ступня сильно распухла. Ротрудис вернулась в кресло. Один из слуг бросился вперед, чтобы подставить под ее ногу мягкую скамеечку. Не поворачивая головы, Лиат оглядывала зал. Стены были сплошь покрыты гобеленами с изображениями молодых дам, охотящихся на оленей, пантер и грифонов.

— Вот что скажешь моему дорогому брату Генриху, кстати, где он сейчас, осмелюсь спросить?

— Король Генрих с двором отправился на юг.

— Ну конечно, на охоту в Туринский лес.

— Да, моя госпожа.

— В то время как мои деревни полыхают после вылазок Эйка. Без сомнения, он будет утверждать, что там он растрясет южных лордов и заставит их выделить больше войск для летней кампании. Что ни лето, то война — вот он, Генри. — Она взяла у виночерпия свой кубок. Заглянув внутрь, Ротрудис нахмурилась: — Дитя, мой кубок пуст!

Тут же подскочил мальчик в белой одежде, взял кубок и через мгновение полным протянул его обратно. К уху герцогини наклонилась монахиня. Ротрудис внимательно слушала, время от времени прикладываясь к кубку.

Лиат в это время думала, что было бы неплохо пол перед тронами важных особ всегда застилать коврами или мягкими подушками. Красиво, и колени не слишком устают.

— Пожалуй, что и так, — согласилась Ротрудис со священником, снова обращая взор к Лиат. — Скажи Генри, что я ожидаю от него помощи. Эти Эйка как мухи, роящиеся вокруг мяса. Я могу и не дотянуть до следующего лета. Что он по этому поводу говорит?

— У меня нет больше посланий от короля, моя госпожа. Но…

— Но! Но? Давай, давай. Я понимаю, что «орлы» могут замечать то, чего не видят другие.

— Это правда, моя госпожа, что король Генрих потерял много сил под Касселем. Из двухсот «львов» у него осталось едва шестьдесят, и, хотя он ожидает новые центурии из провинций, нет гарантии, что люди прибудут скоро и в достаточном количестве.

— Гм. Кумских рейдов не было уже столько лет… Оттуда опасность не грозит. Ну ладно. Что ты скажешь о варренских лордах?

— Они тоже сильно пострадали под Касселем. Король собрал с них налоги и весной будет собирать повторно.

— Этого мало. Я послала в Стелесхейм собственного сына. Уичман со своими головорезами сам должен был восстановить порядок. А чем рисковал Генри?

Это уж слишком, подумала Лиат. Она гневно взглянула на герцогиню:

— Король Генрих потерял в Генте сына! Зашушукались пораженные ее тоном придворные, но герцогиня лишь рассмеялась:

— Смотри, как вспыхнула! Конечно, принц Санглант погиб в Генте со своими «драконами», но ведь, в конце концов, бедного парня специально для этого и воспитывали.

— Воспитывали для этого?! — в ужасе повторила Лиат.

— Хватит! Поговорили, и будет. Теперь слушай внимательно мои слова и передай их, согласно своему долгу, моему дорогому брату. Мне нужна помощь, причем как можно быстрее. По моим данным, на расстоянии дневного перехода от Гента не осталось ни одной деревни. В деревнях на расстоянии трех дней пути угнана половина скота, перебито много людей, все запуганы, урожая едва хватит, чтобы продержаться зиму, весной сеять будет нечего и незачем, если Эйка останутся на месте. Дикари поднимаются вверх по Везеру, когда хотят, — может быть, зимний холод приморозит их весла. Безопасных водных путей не осталось, не будет их и после схода льда следующей весной. Скажи Генри, что я знаю, где находится его царственная сестра Сабела. Если он не поможет мне, может быть, сможет она. И приведет ко мне на подмогу лордов, которые ей присягали. — Герцогиня замолчала, отхлебнула из кубка, вздрогнула, неловко повернув ногу на скамеечке. — Ты меня поняла?

Лиат настолько была поражена, услышав имя Сабелы, что едва выговорила:

— Это ваше сообщение королю Генриху?

— Стала бы я в противном случае все это говорить? Твой долг не спрашивать, а скакать, «орел». Можешь идти.

Лиат поднялась и отступила в дальний угол зала. Может быть, ей следует отправиться тотчас же, на ночь глядя? Что ее ждет? Двор герцогини уже приступал к ужину. К Лиат подошел дворецкий и отвел за стол в конце зала, где сидело несколько других слуг. Там ее накормили обильной снедью: гуси, куропатки, рыба, соусы, подливки, пироги с разными начинками, хлеб без ограничения и крепкий сидр. Придворные не собирались расходиться, наслаждаясь музыкой, пением, танцами и сагами, и усиленно налегали на вино: запасы винных погребов герцогини казались неисчерпаемыми.

Девушка вышла из-за стола и прикорнула в уголке, время от времени просыпаясь от взрывов смеха. Многие пели, кое-кто громко хвастался, кто помоложе — боролись. Лишь на заре, когда Лиат стала собираться в дорогу, пирующие наконец устали и начали расходиться по спальням.

2

Король Генрих и его свита уже отправились на охоту, когда Лиат добралась до самой северной усадьбы короля в Туринском лесу. Весь путь занял у нее семь дней с одной остановкой в Кведлинхейме, чтобы сменить лошадей. На этот раз дальше монастырских конюшен ее не пустили, так что с Айваром повидаться не удалось. Таинственных встреч на дороге больше не было.

Центральное здание усадьбы с большим залом, казармы, кухни, кузница, склады, конюшни и несколько сооружений для гостей располагались на широком лугу, окруженном палисадом и узкой речкой с крутыми берегами. Слуги сновали взад-вперед, слышался визг забиваемых к вечернему пиру свиней. Особенное оживление царило вокруг кухонь, построенных поодаль от дворца. У речки прислуга проветривала и сушила белье.

Конюх забрал у Лиат лошадь и сообщил, что король весь день будет охотиться. Девушка обрадовалась, что опоздала на охоту, которая не доставляла ей никакого удовольствия: загнанные животные, жертвы кровавой забавы, слишком напоминали ей саму себя.

Она пристроила свое седло и упряжь в том же стойле, где нашла вещи Хатуи — ее переметные сумы, снаряжение, скатанное в рулон шерстяное одеяло. Хатуи была на охоте. Лиат открыла сумку и, положив руку на книгу, задумалась. Не связано ли появление на дороге дэймона с тем, что она открыла книгу? А может, он возник, потому что она вспомнила смерть отца? Или это просто совпадение? Девушка закрыла суму и, сунув ее под седло, вышла наружу.

День был ветреный, по небу неслись тучи — в воздухе витало предвестие непогоды. От кухонь пахло дымом, по земле кружились желтые и красные листья. На краю леса за речкой паслись козы, за которыми присматривал одинокий пастух. Никто не обращал внимания на Лиат: все были слишком заняты.

Солнце скрылось за тучами. В это время года дожди были частыми явлениями. Лиат вздрогнула, подумав об Эйка, подобных внезапно обрушившемуся ливню. Воспоминания о Генте мучили ее.

Но тот мир находился далеко отсюда. Здесь не было никаких вольных землепашцев, не было крестьян, работающих на земле благородной леди или на монастырских полях. Крутые холмы и лесистые долины Турина оставались нетронутыми, лишь король охотился здесь осенью.

Холодный ветер загнал девушку в центральный зал. Лиат неприятно удивилась, обнаружив, что зал не был пуст. Полдюжины аккуратных монахинь находились здесь, хотя, по мнению Лиат, они должны были сопровождать короля.

Но монахини сидели за длинным столом и добросовестно работали. Равномерно двигались гусиные перья, ряд за рядом на пергаменте появлялись аккуратно выписанные буквы, слова, строки.

Лиат сделала шаг назад, но было слишком поздно. На ближайшем к двери стуле сидела сестра Айвара, Росвита. Священница подняла голову и подозвала к себе девушку. Рядом с ней на столе лежала открытая книга, не до конца разрезанная. На пальцах сестры Росвиты Лиат заметила чернильные пятна.

Девушка осторожно подошла.

— С возвращением, «орел».

— Спасибо, сестра. Я доставила королю сообщение от герцогини Ротрудис.

— Вы так быстро покинули Кведлинхейм, — заметила Росвита. — И на обратном пути тоже, должно быть, там не замешкались.

О боже! За последнее время Лиат едва вспоминала о бедном Айваре. Как советовал Па: «Если волк схватил тебя за руку, другой рукой пощекочи ему брюхо».

— Что вы пишете? — спросила Лиат, невольно бросив взгляд на написанную страницу, поблескивающую от еще влажных чернил. Она машинально начала читать вслух: — «Тогда Генри, рожденный Кунигундой, герцогиней Саонской, от Арнульфа из Аварии, стал герцогом после смерти его матери и старшей сестры. Но королева Конрадина, часто испытывавшая доблесть нового герцога, не доверяла ему и не желала признавать полноправным наследником его матери. Этим она вызвала возмущение армии Вендара. Чтобы успокоить людей, она не жалела хвалебных слов и адрес нового благородного герцога, обещая возложить на него большие задачи и возвеличить его. Но солдаты Вендара не верили ей. Видя их недоверие и понимая, что не сможет сокрушить нового герцога открыто, она попыталась найти способ предательски убить его.

Она послала своего брата с армией в Вендар, чтобы опустошить его. Рассказывают, что, подойдя к городу, называемому Гент, он хвастливо заявлял, что главное его опасение заключается в том, что армия Вендара струсит и не появится перед стенами и он не сможет ее разбить. И не успело еще смолкнуть эхо его похвальбы, как вендарцы, подобно вихрю, набросились на его армию, набранную в Арконии, Салии и Варингии, и полностью сокрушили ее. Как поют барды, Бездна поистине не должна иметь границ, чтобы вместить всех, кого армия Вендара уничтожила в тот день.

Опасения Эберхарда, брата королевы, что вендарская армия не появится на поле боя, не оправдались: он увидел ее перед собою и спасся бегством». — Хроники! — воскликнула Лиат. Она повернулась к Росвите и смолкла, увидев улыбку на губах священницы. Другие монахини прекратили писать, с удивлением воззрившись на чудо: «Королевский орел», умеющий читать на языке образованного церковного люда — на дарийском.

О Владычица! Она снова выдала себя, на этот раз перед учеными клириками короля.

— Я работаю над историей Вендара, — сообщила Росвита, в отличие от остальных ничуть не удивившись. — Здесь рассказывается, как Генрих Первый, герцог Саонии, стал королем Вендара после смерти королевы Конрадины.

— А что будет дальше? — спросила Лиат, надеясь ее отвлечь.

Росвита вежливо кашлянула, монахини вернулись к своей работе. Священница отложила великолепное орлиное перо, — видимо, подарок короля или его матери.

— Королева Конрадина сама была ранена в этой битве. Испытывая телесные и душевные муки, она призвала своего брата Эберхарда и сказала ему, что семья их обладает всеми качествами, необходимыми достойному правителю, кроме везения. Она передала Эберхарду древние символы королевской власти — священное копье, скипетр, золотую цепь и корону — и велела брату отдать все это герцогу Генриху и присягнуть ему на верность. Вскоре она умерла Храбрая и достойная женщина, мудрый правитель и тонкий стратег, широта ее взглядов была всем известна.

— Как в постели, так и вне ее, — вставила одна из сестер под смех остальных. Росвита жестом приказала им замолчать, шум стих.

— Эберхард присягнул Генри и предоставил казну в его распоряжение. Они заключили мирный договор. Дружба между ними более не прерывалась. Затем Эберхард короновал Генри под Касселем в присутствии всех владетельных особ края.

— Да, конечно, — сказала Лиат. — И вот теперь праправнук Генриха Первого, наш король Генрих, правит Вендаром и Варре. — Она поклонилась и отступила. — Прошу прощения за причиненное беспокойство, сестра. Не буду более мешать вашей работе.

Она повернулась и заспешила к двери. Выйдя наружу, девушка прислонилась к стене и поблагодарила Господа за то, что так легко отделалась от пытливого внимания сестры Росвиты. Запах свежей побелки щекотал ноздри, она почувствовала зависть. Если бы события развивались иначе в тот день девять лет назад, она сама могла стать клириком. Сейчас она сидела бы в окружении себе подобных и писала, читала, спорила. Как странно, Айвар попал туда, где она, возможно, обрела бы счастье. Но не суждено.

Встреча с клириками заставила ее задуматься. Девушка направилась к конюшне, внезапно почувствовав необходимость взять в руки книгу, даже если это чревато большой опасностью.

Тусклое освещение конюшни создавало таинственность. Это прибавило Лиат храбрости. Она вынула «Книгу Тайн» из мешка и осторожно открыла ее. Минутная нерешительность, но никакой холодный ветер не ворвался в конюшню. Даже для саламандровых глаз девушки чтение в таком сумраке было нелегким делом. Лиат просто перебирала пергаментные страницы, гладила шершавую, зернистую кожу переплета.

Она общалась с книгой, вдыхая ее сухой аромат. Книга отца. Все, что у нее осталось от Па, все, что он дал ей. О Владычица! Отец все, что имел, отдал ей, всю силу, которой обладал. Раньше она сомневалась в этом.

Безопасности не существовало — для нее во всяком случае. Она больше не удивлялась почти патологической бдительности отца, его осторожности, придирчивому вниманию ко всяким мелочам в каждой монастырской гостинице, и каждой таверне, в каждом фермерском сарае, где они останавливались на ночлег.

Кажется, Хью понял больше, чем она. Дверь конюшни заскрипела от сквозняка, но в этом не было ничего таинственного и опасного. Она почувствовала, что скоро начнется дождь. Голые ветви деревьев трепетали на ветру. Приближалась буря. Хью.

Она задрожала, как будто уже само имя заключало в себе злую магию. Прижав книгу к груди, девушка боролась со слезами. Она не должна поддаваться страху. Она спаслась.

— «Орел» Лиат.

Девушка вздрогнула и резко обернулась. Опять она опоздала. Ее окружили, отрезали, загнали в угол, прижали к земле.

К ней подходила Росвита.

3

Росвита знала, что будет проклята за свое любопытство, поэтому давно прекратила с собой бороться.

Оставив книгу открытой, чтобы высохли чернила, она встала и последовала за Лиат. С момента их встречи в библиотеке Кведлинхейма она не переставала думать о молодом «орле».

Выйдя во двор, Росвита увидела, как девушка скрылась в конюшне. Священница вышла следом за ней.

— «Орел» Лиат.

Произнеся ее имя, Росвита заметила предмет, который девушка крепко прижимала к груди. Книга. Удивленная, Росвита шагнула к Лиат и машинально взяла книгу у нее из рук. Лиат вскочила, но священница отступила к двери, вынудив девушку пойти за ней.

— Прошу вас, — запинаясь, пробормотала Лиат, лицо которой посерело от страха. Она была выше монахини, но казалась совсем хрупкой.

Взглянув на испуганное лицо девушки, Росвита опомнилась. Она вернула книгу, но тут же, увидев, как Лиат поспешно прячет ее в складках своего плаща, пожалела о своем великодушии: Росвита не успела прочитать название. Что это за книга, откуда она у нее? Но Росвита была слишком умна, чтобы идти напролом.

— Я не перестаю удивляться, где вы могли научиться так хорошо читать по-дарийски. Вы обучались при церкви?

Девушка молчала, ее красивый рот упрямо сжался. Усилием воли она придала своему лицу спокойное выражение. Но священница уже догадалась, что эта молодая особа более всего хотела бы остаться незамеченной, хотя непонятно, как это возможно с такой внешностью.

— Меня учил отец, — наконец ответила Лиат.

— Вы упоминали о нем у королевы Матильды, не так ли? Он был членом Церкви?

Лиат пожала плечами, не желая отвечать.

— Может быть, он оставил Церковь после вашего рождения? — предположила Росвита, стараясь подпустить в голос сочувственные нотки. — А родственники у вас есть? Вы их знаете?

— Мне говорили, что у него были двоюродные братья в Бодфельде. Но они порвали с ним отношения после… — Она замолчала.

Росвита почувствовала, в чем слабость девушки: начав, она забывала остановиться.

— После того как он признал вас своим ребенком? Или он уже оставил Церковь?

— Я не знаю, — резко ответила Лиат.

— Извините. Моя мать настоятельница часто упрекает меня в непростительном любопытстве. — Росвита улыбнулась. Лиат готова была ответить тем же, но сдержалась. Ее ярко-синие глаза, напоминающие сапфиры, резко выделялись на смуглом лице. — А ваша мать?

— Она давно умерла. Очень давно.

— И Вулфер взял вас в ученицы. Вы знали его раньше?

— Нет, не знала. — Она нетерпеливо тряхнула головой. — Он взял меня в «орлы». Он спас меня от… — Она вздрогнула и крепче прижала к себе книгу.

Владычица над нами! А не украла ли она книгу из монастырской библиотеки Кведлинхейма? Наступило время для прямого вопроса.

— Что это за книга?

Никогда еще Росвита не видела такого испуганного и неуверенного выражения лица. Украла? Что делать — немедленно добиться торжества справедливости или быть милосердной и дать ей сознаться в свое время?

— Мне оставил ее отец, — выдавила наконец девушка. — Это единственное, что у меня от него осталось.

Раздался раскат грома. Начался ливень. Шквал мыслей обрушился на Росвиту, подобно каплям дождя. Старый брат Фиделис и его наследие, «Житие святой Радегунды», оставленное ей. Его последнее, шепотом, упоминание о Семи Спящих, о дэймонах, о других существах, которых он опасался; таинственное исчезновение сына Виллама, Бертольда, и его шестерых товарищей в холмах за Херефордом; ее «История», которую надо успеть закончить до смерти старой королевы. Наконец, книга этой девицы.

Книга. Внезапно Росвита поняла, что ей необходимо заглянуть в эту книгу.

Сверкнула молния, раздался удар грома. Девушка заговорила:

— Вы умеете читать по-аретузски?

Росвита подняла бровь:

— Да, умею. Меня учила сама королева София. — (Лиат не ответила.) Священница сделала еще одну попытку: — Хотите учиться аретузскому? Ваш дарийский очень хорош.

Лиат прикусила губу. Искушение было велико. Искушение. В этом Росвита знала толк. Она знала, как этим изъяном воспользоваться, хотя грешно это, ох как грешно!

— Я могу научить вас аретузскому. Я видела, как вы читали на Джинна. Кажется, что-то по астрономии. Как раз перед тем, как Айвар…

— Айвар, — внезапно осенило Лиат.

— Мой брат Айвар, — кивнула Росвита, почувствовав еще одну брешь в обороне девушки. — Он говорил вам обо мне? Наверное, вы знали его еще с Хартс-Рест, до того, как он поступил в монастырь.

— Он всегда отзывался о вас с уважением, хотя никогда не хотел пойти по вашему пути.

— Я его понимаю, у него на это есть причина.

Лиат покраснела и отвела взгляд, вспомнив сцену свидания в библиотеке Кведлинхейма, свидетелем которой оказалась Росвита.

— Он вам доверяет.

Росвита перевела дыхание, тщательно продумывая следующую фразу. Сейчас все решится.

— Сестра!

Чуть не выругавшись вслух, Росвита с неудовольствием обернулась на голос. Темноволосый мужчина средних лет, с неприметными чертами лица, «Королевский орел», входил во двор, ведя на поводу лошадь.

— Прошу вас, сестра. У меня важное сообщение. — Он подошел ближе. Росвита заметила, что его лошадь хромала.

Лиат тем временем и след простыл. Воспользовавшись замешательством, она тихонько ускользнула. Окликать ее было уже поздно. Но Росвита помнила о своем долге.

— Я послан принцессой Сапиентией.

— Сапиентией?

— Я должен был появиться здесь за полдня до нее, чтобы проверить, все ли как следует подготовлено к ее прибытию, но тут захромала лошадь, и вот… — Он замолчал. Послышался звон, хохот, шум, усиленные порывом ветра.

В воротах появились всадники, которые весело смеялись, не обращая внимания на дождь и ветер. Верховых было не более двадцати. За ними тянулись повозки и несколько пеших слуг. Па ветру слабо колыхался промокший штандарт. Богатое убранство лошадей и отличное снаряжение воинов говорили о высоком положении особы, которую они сопровождали.

Группу возглавляла принцесса. Насколько представляла себе Росвита, не должно было пройти более четырех месяцев, так как отъехала принцесса со своим собственным двором наследницы престола примерно шесть месяцев назад. Сапиентия была настолько изящного сложения, что даже сквозь толстый шерстяной плащ Росвита заметила красноречивую выпуклость ее живота.

Взгляд клирика почти мгновенно переметнулся на всадника, гарцующего рядом с принцессой.

Росвита невольно открыла рот. Было очевидно, что этот мужчина и есть отец еще не рожденного ребенка Сапиентии. Ей недвусмысленно давали это понять: слишком непринужденно вела себя пара, возглавлявшая процессию наследницы. Росвита была шокирована, хотя за длительное время своего пребывания при дворе короля она успела привыкнуть к скандалам.

Стоявший рядом с ней «орел», заметив ее удивление, пробурчал:

— Не совсем то, чего все ожидали.

Но Росвита уже поняла, что удивляться тут нечему. Скорбь, по-прежнему владевшая королем Генрихом, помешала ему лично заняться отправкой своей старшей законной дочери в это путешествие по стране. Он поручил это другому лицу — Джудит, маркграфине Ольсатии и Австры.

Иного результата и не могло быть.

4

Лиат засунула книгу в мешок, мысленно проклиная себя. Ну почему она все время попадает впросак, каждый раз выдает себя? Может быть, хватит притворяться тем, кем она не является, — простым, необразованным «орлом»? Почему бы не довериться этой женщине? Кажется, она заслуживает доверия. К тому же она сестра Айвара.

Однако Росвита слишком долго жила при дворе короля. Она не была такой простодушной и прямолинейной, как Айвар. Священница может быть вовлечена в неизвестные, опасные для Лиат интриги. Как монахиня, она вряд ли с симпатией отнесется к сказкам о дэймонах, к тому, что Лиат владеет основами еретической математики.

Не знаю и никогда не узнаю. Никогда я не смогу понять, кому можно довериться. Вот почему Па говорил мне: «Никому не доверяй».

Конюшня задрожала от очередного оглушительного удара грома. Лиат подскочила от неожиданности, ругая себя за вечный страх. Если бы Ханна была с ней. Но Ханны не будет еще долго. К тому же вместе с Ханной вернется Вулфер со своими проклятыми вопросами.

Росвита больше заслуживает доверия, чем Вулфер, который, правда, нравился Лиат, но которому она никогда не сможет довериться. Он знал ее отца и мать. Он чего-то хочет от нее, как чего-то хотел Хью.

Стоп. Она не собирается думать о Хью. Хью казался достойным доверия. Красавчик Хью. Она поднесла руку к щеке, вспоминая боль от его удара.

— Ты свободна от Хью, — прошептала она.

Снова громовые раскаты, много раз подряд. Ее охватил ужас. Страх казался ей живым существом, дэймоном, вонзившим в нее когти, пившим ее кровь, уничтожавшим ее душу. По крыше барабанил ливень.

Двери конюшни резко распахнулись, внутрь ввалились слуги, ведя за собой лошадей. Они возбужденно и громко говорили, перебивая друг друга. Лиат вернулась к стойлу, где лежали вещи ее и Хатуи. Притаившись в тени, она прислушалась. Сапиентия, после битвы при Касселе отосланная в самостоятельную поездку по стране, вернулась ко двору короля беременной. Ее ребенок, если он благополучно появится на свет, подтвердит ее право наследницы престола.

Следом за Сапиентией вернулись охотники, успев до того, как разгулялась непогода. В конюшне сразу стало тесно. Лиат подхватила тощие пожитки Хатуи и свои и отправилась на сеновал, затерявшись среди множества слуг.

Увы, не навсегда.

Насквозь промокшая Хатуи поднялась по стремянке. Она отжала плащ. Ее мокрые волосы прилипли ко лбу и к шее.

— Ты уже вернулась! — воскликнула она удивленно.

— Ну да.

— Ты должна была дожидаться прибытия короля, — рассердилась Хатуи. На мгновение отвлекшись суматохой внизу, она затем добавила: — Я слышала, что вернулась принцесса Сапиентия, но не видела ее.

— Я тоже ее еще не видела. Она приехала сразу же после меня.

— Они прибыли по западной дороге. — Хатуи собрала вещи. — Я отправляюсь в Кведлинхейм сообщить новость королеве Матильде и матери Схоластике. А ты немедленно отправляйся к королю. Сейчас же!

Лиат послушно кивнула. Она засунула свои вещи в дальний угол и прикрыла сверху одеялом. Хатуи собрала свои вещи и, кивнув девушке, спустилась вниз. Лиат последовала за ней.

Снаружи лило как из ведра. Хатуи получила свежую, уже оседланную лошадь, а Лиат направилась к боковой двери. Выйдя наружу, она задержалась под карнизом, с которого низвергались потоки воды, превращая двор в грязную лужу. Хатуи вышла через главную дверь, вскочила в седло и устремилась к воротам. Лиат смерила взглядом расстояние от конюшни до недавно побеленной стены большого зала, где жили важные посетители и обитатели охотничьего заповедника. Стена ничуть не изменилась с тех пор, как она с час назад приехала сюда, надеясь найти здесь покой. Ее охватил ужас. Колени предательски задрожали.

Она не должна поддаваться этому страху. Лиат дотронулась до рукояти меча, своего «доброго друга», повела плечом, ощутив успокаивающую тяжесть лука, «Искателя Сердец», и полного стрел колчана.

Девушка оторвалась от стены конюшни и со всех ног побежала в сторону центрального здания. Она домчалась туда, почти не промокнув, стоявший на страже у дверей «лев» поощрительно улыбнулся и распахнул перед ней дверь. Внутри было тепло. Она вошла.

Обстановка полностью изменилась. Тихих трудолюбивых клириков сменила громкая, мокрая, смеющаяся толпа придворных. Зал казался тесным, в воздухе стоял тяжелый запах сырой шерсти и пота. Лиат направилась в дальний угол зала, где перед камином располагалось кресло короля. С каждым шагом страх все глубже проникал в нее, изматывая душу, бороздил улицы ее «города памяти», подбираясь к запечатанной башне.

Что случилось с ней? Откуда появился этот необъяснимый страх?

Ей хотелось развернуться и броситься прочь. Па так и сделал, но это его не спасло. Она не должна повторять ошибок отца.

Перед ней расступались, освобождая проход к королю. Генрих выглядел утомленным. Одной рукой он теребил узлы на мокром собачьем поводке. Другая рука покоилась на бедре. Он постоянно сжимал и разжимал кулак. Король рассеянно наблюдал за двумя своими младшими детьми, сидевшими у огня. Сапиентия стояла рядом с ним, нервно переминаясь с ноги на ногу и время от времени посматривая на группу людей, находящихся слева от нее. Это были ее придворные, склонившиеся над резным сундуком, в котором принцесса, вероятно, хранила свои драгоценные одежды, а также предметы, приобретенные ею во время священного путешествия, благополучный исход которого должен ознаменоваться доказательством ее способности быть правящей королевой после смерти Генриха.

От очередного удара грома задрожали ставни. Придворные расступились, и Лиат увидела стоявшего в центре человека, к прекрасному лицу которого был прикован ревнивый взгляд принцессы Сапиентии.

Гром стих, и Лиат услышала потрескивание пламени в камине.

Хью.

Часть вторая

ГОЛОВА ДРАКОНА

РУКА ВЛАДЫЧИЦЫ

1

Ветер обжигает кожу, но он не обращает на это внимания. Ни холод, ни колючий снег не в состоянии прогнать его от форштевня ладьи. Па крыльях шторма летит он на север, чтобы порвать глотки вождям и князькам, отказавшимся покориться его отцу, Кровавому Сердцу. Такова поставленная перед ним задача.

Братья смеялись над ним и презирали его. Они считали это поручение наказанием. Разве не выказал он свою слабость, позволив Мягкотелым, захватить себя в гиен? Разве не является признаком слабости то, что он носит на груди это колечко, знак Бога Мягкотелых?

Он знает, что Кровавое Сердце, поручив ему это дело, хотел наказать его. Отосланный на север, в страну Староматери и Мудроматерей, он не добудет славы и не принесет богатой добычи, как если бы отправился в рейд к югу от юрода, который Мягкотелые называли Тент и который Кровавое Сердце переименовал в Хундзе, что означает «как, собаку».

Но его братья не способны видеть далее двух шагов вперед. Они не понимают, и он им не сказал, что носит он этот круг не потому, что верит в Бога Мягкотелых, а как знак связи с Аланом Хенриссоном, освободившим его. Они не понимают, что их брат, возвращающийся в немилости на север, схватит за горло мятежных вождей.

Однажды придет день, когда Кровавое Сердце умрет, как умирают все самцы. Это Старомать застывает, стареет и отходит во фьолл Мудроматерей. Вместе с матерями и праматерями, прапраматерями она размышляет о прошлом и будущем, о звездах, рассеянных, словно мысли, по фьоллу небес, высоко на склоне, слишком крутом для ног смертных.

Кого будут знать и помнить вожди, когда умрет Кровавое Сердце? Тех, кто разгуливает по южным странам, грабя и сжигая деревни, далеко от дома? Или того, кто ворвался в их дома и ограбил их, отобрал золото и убил рабов? Того, кому они вынуждены в знак покорности подставить обнаженные глотки?

Его внимание привлекли стоны и всхлипывания, доносящиеся из толпы рабов. Собаки беспокоятся, но он больше не кормит их мясом рабов. Он усвоил от Алана: первое побуждение не должно управлять твоими поступками. Дети Скал сидят на веслах, гребут и следят за его движениями с горечью во взглядах. Они хотели бы бросить ему вызов, но не осмеливаются. Им не подняться до уровня детей Кровавого Сердца. Они из других гнезд, из других долин; они рождены служить Кровавому Сердцу и его гнезду. Не могут они бросить ему вызов.

Но они внимательно наблюдают. Он не имеет права показывать слабость, иначе они не станут подчиняться ему, когда придет время обуздать мятежных вождей, которые не желают признавать верховную власть Кровавого Сердца. Они не привыкли подчиняться кому бы то ни было и не понимают, что значат интересы всей империи. Для него оставалось загадкой, как они сумели превратиться во взрослых самцов. На этот вопрос могут ответить лишь Старомать или Мудроматери.

Он отходит от носа ладьи и идет по раскачивающемуся на волнах судну. Его манят высокие волны, они помогают дышать. Надвигается шторм.

Он останавливается на корме, где сгрудились рабы. Жалкие создания. Один, бородатый, как и все взрослые самцы, бросает на него вызывающий взгляд, но через мгновение, опомнившись, опускает голову в ожидании смертельного удара. Другой на его месте убил бы за такой взгляд, но он умнее.

Береги сильных. Со временем они могут пригодиться.

Он наклоняется и прижимает кончик своего когтя к уголку глаза наглого раба, крепко, но не нанося вреда. Он как бы говорит: «Я заметил тебя».

Рабы расступаются в стороны, перед ним остается самка средних лет с изможденным лицом, от нее исходит неприятный запах крови и испражнений. Ему знакома эта болезнь. Каждый Мягкотелый, от которого начинает исходить такой запах, умирает через два-три дня мучительных страданий. Некоторые его соплеменники заключили в этом случае пари, сколько проживет страдающая самка. Но он заметил, что этой болезнью, если не принять меры, могут заразиться и другие. И разве для этого жалкого существа будет лучше, если он оставит его страдать на палубе?

Конечно, он не собирается пачкать свои когти в ее нечистотах. Он достает копье, острие которого направляет под левую грудь женщины. Она стонет, обхватив руками живот. Остальные молча расступаются. Они боятся его. К тому же они знают, что она все равно обречена. Даже молитвы их не помогут ее спасти.

Еще один урок, который преподал ему Алан: быть милосердным. Резкий удар — копье насквозь пронзило тщедушное тело.

* * *

Задыхаясь, Алан схватился руками за грудь. Боль отступила, когда Ярость и Тоска проснулись и начали лизать ему руки. Такой реальный сон! Вообще-то, сны о Пятом Сыне всегда были реальны. Много месяцев назад они скрепили свой союз кровью, эти узы разорвать невозможно. Он видел глазами Пятого Сына и знал его мысли. В эти часы сна он жил в твердой, как сталь, коже Пятого Сына.

Вздрагивая от отвращения, он терпел прикосновения двух черных псов. Отвращение сменилось стыдом. Кто дал ему право судить другое существо, даже Эйка?

В другой части палатки, отделенной полупрозрачной тканью, вспыхнул свет.

Отец.

Отодвинув занавеску, со свечой в руке заглянул граф Лавастин.

— Алан! Ты кричал во сне.

Алан опустил ноги на пол и посмотрел на отца. Сейчас, когда на графе ночная рубаха и полотняные подштанники, можно не вставать. Лавастин отпустил занавеску и подошел к Алану.

— Что с тобой? — Он потрогал рукой щеку сына. Этот жест нельзя было назвать лаской, но забота отца тронула Алана.

— Ничего страшного. Просто дурной сон.

Ужас выскочил из-за занавески и, играя, набросился на Ярость. Лавастин дал шлепка обоим, и псы спокойно уселись рядом, не сводя глаз с хозяина.

— Ты беспокоишься о предстоящем бое?

О Владычица, сон заставила Алана забыть о предстоящем на заре сражении.

— Нет, меня мучат сны о принце Эйка.

Лавастин зашагал но палатке. Ужас зевнул, потянулся и собрался было последовать за хозяином, но, убедившись, что тот никуда не уходит, улегся на место.

— Моего гнева не бойся, Алан. Ты был со мной честен, я простил тебя за то, что ты отпустил дикаря. Ты опасаешься, что этот принц будет среди них и, если понадобится, ты не сможешь его убить?

— Его там не будет. Отец отправил его обратно на родину, чтобы обуздать непокорных вождей, принудить их подчиниться Кровавому Сердцу.

Еще не успев закончить, Алан понял, насколько странно звучат его слова. Лавастин обернулся. В тусклом свете свечи можно было различить на его лице подобие улыбки, не выражавшей, впрочем, ни душевного тепла, ни удивления.

— Сын, — он в последние месяцы это слово часто употреблял, — если это так, то твои сны уже не сны, а видения. Я прошу тебя никому не говорить о них, кроме меня. В особенности дьякону или еще кому-нибудь из церковников.

— Почему?

— Они объявят, что тебя затронул Господь, и отберут тебя. Я бы этого не хотел, пока я жив во всяком случае.

— Не говори так, — содрогнулся Алан. — Не говори о смерти.

Лавастин почти нежно коснулся рукой темных волос молодого человека.

— Я никогда не оставлю тебя, Алан, — тихо сказал он. Его голова дернулась, как будто на его волосах были капли воды и он хотел стряхнуть их, Лавастин ушел к себе, набросив занавеску на крюк. — Скоро утро, — сказал он. — Время готовиться к бою, сын.

Завозились собаки, разбудив слуг. Последние поспешно принесли фонари и одежду. Граф и Алан облачились в стеганые подкольчужники. Все лето Алан тренировался, стараясь привыкнуть не замечать ее веса. Он надел кольчугу, затем мягкий кожаный капюшон, поверх которого один из слуг укрепил конический стальной шлем, украшенный бронзой. Тем временем другой слуга обмотал икры от лодыжки до колена кожаной лентой. В свою бытность простым меченосцем Алан мог только мечтать о таком снаряжении.

Он не думал о битве, даже когда слуга надевал на него пояс с коротким мечом. Выйдя из палатки, Алан взял копье, дубовое древко которого от основания до наконечника обвивала синяя кожаная лента. Конюхи подвели лошадей. Алан вскочил в седло. Лавастин неоднократно замечал, что он был прирожденный наездник, что подчеркивало благородство его происхождения. Может быть, это было и так, но опыта ему явно не хватало. По-настоящему хорошо держаться в седле он научился лишь после того дня месяца Сормаса, когда граф признал его своим сыном и наследником. И у него совершенно не было у него боевого опыта. Но сын графа не может воевать в пешем строю. Что ж, он поскачет в бой верхом.

Лавастин сел на свою Серую Гриву и вопросительно посмотрел на Алана.

Алан в ответ кивнул. Он не разочарует отца.

Разве не мечтал он всю свою жизнь однажды поскакать в бой? Его приемный отец, торговец Генри, и тетя Бел посвятили его Церкви, остаток жизни ему предстояло провести в монастыре Хвост Дракона. Но в тот день, когда Эйка сожгли монастырь и убили всех монахов, в разгар грозы ему явилась Властительница Битв. Она дала ему неувядающую розу, которую он зашил в полотняный мешочек и с тех пор носил на шее.

«Служи мне», — потребовала она от него, и он с радостью поклялся ей в верности, чтобы спасти от Эйка деревню Осну. Он до сих пор чувствовал вину перед своим приемным отцом, который хотел видеть его священником.

Зачирикали птицы, в сером свете раннего утра стала видна убогая растительность. В небе еще не погасли звезды. Воспитанный мореплавателем, Алан умел находить созвездия и каждый раз задумывался о том, что они могли предвещать. Бродячие звезды постоянно меняли свое расположение в отличие от светил в высшей из семи сфер, за которой находились Покои Света. Передвижения звезд оказывали влияние на судьбы. Человек мог научиться управлять звездами. Так, во всяком случае, утверждало осуждаемое Церковью учение.

Бледно-розовый маяк Атурны, Магус, светился рядом с созвездием, известным под названием Сестры, а Мок, планета мудрости и изобилия, величественно приближалась к созвездию Льва. За Атурной ярко сияла Корона. Вот Лук и Стрела с синим Сейриосом на конце, нацеленная на Охотника, на плече которого сверкала красная пряжка — звезда Вулнерис. Звезды постепенно гасли с восходом солнца.Лавастин поднял руку, призывая к молчанию. Люди собрались вокруг него. Кавалерия состояла из двадцати испытанных всадников — лучшие из его воинов. Пехота заняла позиции. Разведчики уже ушли к берегу.

Граф стремился учесть все детали.

Они медленно двинулись вперед, вооруженные слуги вели под уздцы лошадей. Шли через лес. Становилось все светлее. Они пересекли почерневшее поле, на котором летом зрел овес, вышли на песчаный холм, за которым начиналось море. На скалистом берегу, как раз над местом впадения реки, Эйка обосновали зимний лагерь.

Море на востоке осветилось. Горизонт окрасился в розовый цвет, волны искрились в свете восходящего солнца. На судах Эйка вспыхнули огни.

— Вперед, — невозмутимо сказал Лавастин. Он сохранял спокойствие.

Алан вспотел от возбуждения. Возможно, когда-нибудь барды сложат песню об этой битве. Алан не отставал от отца, вокруг на ходу выстраивались в боевой порядок другие всадники. Все вассалы графа не только прислали свои армии, но и сами принимали участие в битве, и внебрачный сын графа, лишь недавно провозглашенный законным наследником, должен показать, чего он стоит в бою.

Лавастин бросил короткий взгляд на Алана, в глазах читалась просьба: «Не подведи меня».

Тревога! Залаяли собаки, взвыл горн в лагере Эйка. Эйка высыпали на берег спасать свои подожженные ладьи.

Лучники, спрятавшись в кустах на крутых склонах холма, поджигали стрелы от углей, спрятанных в трубочках, и посылали их одну за другой в лагерь Эйка. Пехота, растянувшаяся вдоль берега реки, неожиданно появилась перед Эйка, а сзади, забирая дикарей в кольцо, ударил Лавастин со своей кавалерией.

Алан старался не отставать от остальных. Крепко держа в руках копье и с трудом сохраняя равновесие, он пытался сосредоточиться на битве. Трещали пылающие палатки в лагере Эйка. В ладьях быстро двигались рычащие фигуры, заливая огонь, в то время как легковооруженные разведчики отступили назад.

Кавалерия вклинилась в строй Эйка, смяв первый ряд. Один из дикарей оказался на пути Алана. Эйка не пытался орудовать копьем, а просто надвигался на Алана, видимо надеясь, что его лошадь лучше знает, что делать. О нем самом этого сказать было нельзя. Слишком поздно он заметил графа Лавастина, который на ходу ударил его в грудь копьем и, не останавливаясь, поскакал дальше. За графом следовали пешие воины, добивая раненых Эйка. Впереди пехота сражалась с толпой дикарей. Каждый Эйка был больше и сильнее человека. Обрушивая на головы врагов страшные удары, Эйка пробивались сквозь ряды пехотинцев. Часть дикарей, отвлеченная топотом копыт и криками своих умирающих собратьев, развернулась лицом к приближающейся кавалерии.

Вот они. Медная, бронзовая, золотая, серебряная, железная кожа. Они похожи на ожившие статуи. Это вовсе не люди. Один из них приближается. Блеснули белые зубы. Костяного цвета волосы. Удар топора обрушился на подставленное Аланом копье и увяз в древке. Алан дернул копье назад, и Эйка, выпустив топор из рук, отбросил щит и схватился за нож. В следующее мгновение Алан выхватил меч. Эйка отшатнулся назад, его лицо исказила жуткая гримаса. Алан занес меч, и в этот момент, когда Эйка отступил, пытаясь удержать равновесие, когда остальная кавалерия проскочила вперед, тесня дикарей, и Лавастин криком подбадривал своих солдат, он понял, что не может убить.

Воспользовавшись его замешательством, Эйка прыгнул вперед. Алан попытался парировать удар, но совершенное им только что открытие парализовало его.

Он не может убивать.

Он недостоин. Недостоин быть солдатом. Недостоин своего отца. Он подвел отца.

Он должен умереть.

Солнце слепило глаза. А может, это была уже смерть или погрузившийся в глаз нож? Он отпустил повод и инстинктивно поднял руку к глазам. Какая-то тень промелькнула мимо него, и тут же Эйка рухнул на землю с ножом в горле.

Алан ахнул и схватил поводья. К счастью, лошадь была хорошо обучена. Кто спас его? Кто был свидетелем его трусости?

Он повернул голову. Казалось, ее взгляд пронизывал насквозь. Роза горела на груди, как раскаленный уголь.

Она пришпорила свою лошадь, и конь Алана последовал за ней, подчиняясь ее безмолвному приказу.

— Держись рядом, — прозвучало у него в голове. Властительница Битв! Она была прекрасна, но ее красота вызывала скорее ужас, чем восхищение. Ее белый конь нес всадницу сквозь ряды Эйка, каждый ее удар попадал в цель — убийство было ее работой.

Рядом с ней скакал Лавастин. Граф не получал удовольствия от битвы. Для него это тоже была работа, исполнение долга. Ударом меча он прорубил серебристую чешую Эйка. Не обращая внимания на упавшего дикаря, граф посмотрел вправо, сквозь божественную всадницу, и, найдя взглядом Алана, сразу же отвернулся.

Кавалерия прижала Эйка к пехоте. Окруженные со всех сторон, дикари дрались с безнадежной яростью. Алан до сих не получил ни царапины. Повелительница Битв поражала каждого, кто ему угрожал. Алан сумел удержаться в седле. Рядом все так же спокойно сражался граф Лавастин.

Наконец кавалерия и пехота встретились. Лавастин поскакал к берегу, увлекая за собой всадников. Некоторые Эйка побежали к ладьям, другие пытались отбиваться, но было ясно, что они проиграли. Каждый дикарь пытался теперь лишь спасти свою жизнь. Несколько Эйка стащили в воду одну ладью и боролись за место. От двух других лодок шел столб дыма. У Алана заслезились глаза.

— Стоп! — скомандовал Лавастин.

— Неплохо, — сказал граф, повернувшись к сыну. Алан стер слезы со щек и удивленно посмотрел на отца.

Неплохо? Кому это он говорил? Их окружили люди с оружием в руках. Они наблюдали, как удалялась ладья Эйка. Оттуда взметнулось несколько стрел, которые попадали в воду и в прибрежные камыши.

Властительница Битв исчезла. Цветок на его груди больше не обжигал.

Воины собрались вокруг графа и его сына. Небольшая группа уцелевших дикарей попыталась догнать свою ладью вплавь, земля была усеяна трупами Эйка. Войско графа почти не пострадало: несколько раненых, один или двое из которых — смертельно. Тактика Лавастина себя оправдывала.

— Очень неплохо, сын мой, — повторил граф. Подняв меч, запачканный зеленоватой жидкостью, он обратился к свой армии: — Друзья мои, вы видели, что мой сын оправдал себя в битве.

Один из всадников ответил:

— Я сам видел, как он положил четверых, милорд. В нем есть боевой задор. Я с готовностью последую в бой за лордом Аланом. — К ужасу Алана, в глазах говорившего читалось уважение.

Другие так же видели, как он яростно сражался.

— Но я ничего не сделал, — запротестовал Алан. — Я испугался. Меня защитила Властительница Битв, это ее рука убивала Эйка.

Он понял, что следовало промолчать. Все решили, что он сказал это из скромности и болезненного благочестия. Никто из них не видел Повелительницы. Все были уверены, что он совершил все сам, никому и в голову не пришло, что он недостойный трус и спасся лишь благодаря ее вмешательству.

Одни вытащили из-за пазухи кольца Единства, с почтительностью и удивлением произнося слова молитв. Другие склонили головы. Лавастин посмотрел на Алана в упор и улыбнулся:

— Бог Единства простер над тобой Свою руку, сын мой. — В его голосе звучала гордость. — Ты будешь настоящим воином.

2

Лавастин и его свита праздновали День святого Валентинуса в поместье жены лорда Джефри, леди Альдегунды. Все лето Лавастин учил Алана обращаться с оружием и правилам придворного этикета. Алан должен был произвести благоприятное впечатление на владетельных особ, на вассалов графа Лавастина и членов их семей. Чтобы стать достойным правителем, Алану придется многому научиться. Ему необходимо стать проницательным, храбрым, обрести широту взглядов, стойкость и упрямство, чтобы отстаивать свои интересы.

— Как они отнеслись к тебе? — спросил Лавастин, когда они вечером готовились к пиру.

— Хорошо, отец. — Алан залюбовался парчовой отделкой графского одеяния. В это время один из слуг оборачивал его ноги полосами ткани. Золотые пряжки тонкой работы, богатые пояса, новая одежда из дорогой ткани… Он вспомнил дочерей тети Бел и старой госпожи Гарии — умелых ткачих.

Но она больше не моя тетя Бел. Она простая женщина, которая меня воспитала.

Так распорядился Лавастин. Алан больше ничего не слышал о своей прежней семье, после того как граф выслал им вознаграждение за воспитание Алана. Неужели они совсем забыли его? Неужели не напишут даже словечка о том, как поживают они, Стэнси, Жульен, Агнесс и все остальные?

Он постарался немедленно подавить в себе эту мысль.

Наконец все было готово. Оружия они не взяли. Собаки в целях безопасности были оставлены снаружи. Алан последовал за отцом вниз из их покоев, которые им были отведены как почетным гостям. Они вышли в длинный зал, украшенный гобеленами. В центральном камине горел огонь. Полгода назад Лавастин, околдованный епископом Антонием, натравил здесь собак на своего родственника Джефри и его молодую жену.

Алан чувствовал на себе любопытные взгляды окружающих. Они Лавастина простили — ведь безумие его объяснялось злыми чарами, но Алану казалось, что лорд Джефри и все остальные не принимали всерьез незаконного сына графа.

Тем не менее все были очень вежливы, когда он сел справа от отца. Ранее это почетное место занимал лорд Джефри, который до появления Алана был ближайшим кровным родственником Лавастина.

Хозяйка, леди Альдегунда, сидела слева от графа. После молитвы она приказала слугам разливать вино и сидр. Альдегунда протянула Лавастину кубок, из которого они должны были вместе отпить вина в знак взаимной дружбы и уважения. Он поклонился и передал кубок назад, чтобы она первой сделала глоток.

— Предлагаю тост, — сказал лорд Джефри, с вежливой улыбкой глядя на Алана, — за обретенного сына и наследника моего дорогого кузена Лавастина.

Люди графа встретили этот тост громкими приветствиями. Подданные же Альдегунды и Джефри едва прикоснулись к своим бокалам. Лавастин, прищурив глаза, внимательно посмотрел на собравшихся, но ничего не сказал. Он понимал, что далеко не всем понравилось его решение объявить наследником незаконного сына. Слуги внесли еду: разнообразную дичь, цыплят, гусей, бекасов, куропаток, обильно приправленных острыми специями.

— Вы не обнаружили больше зимних лагерей? — спросил лорд Джефри, обращаясь к графу через Алана.

Лавастин поднес кубок к губам и сделал едва заметный жест свободной рукой. Алан вздрогнул.

— Нет, лорд Джефри, — сказал он, поняв, что отец велел ему отвечать, — больше не нашли. Вообще не в обычае Эйка зимовать в этих странах.

Джефри криво улыбнулся:

— Действительно, лорд Алан. Впервые мы видим Эйка на этих берегах после Дня святого Матиаса. Месяц назад мои люди сожгли их лагерь. Теперь вы уничтожили другой. Не хотят ли они начать новую войну? Что если им нужно не только наше золото, но и наши земли?

— Разве они обрабатывают землю?

Джефри моргнул. Альдегунда приняла кубок у Лавастина и ответила вместо мужа. Она была на год или два моложе Алана, ее первый ребенок спал в колыбели наверху.

— Я сомневаюсь, что эти дикари знают что-нибудь о земледелии. Моя семья владеет здешними поместьями со времен императора Тайлефера. Эйка всегда хотели только того, что можно унести с собой. Золото, рабы, железо, драгоценности.

— Но зачем им земля, если они не собираются ее обрабатывать? — спросил Алан. — Или пасти скот, овец? — Он понял, что зря это спросил. Такой вопрос могла бы задать тетя Бел. Окружающие прислушались, не желая пропустить момент, когда он сядет в лужу.

Он не собирался доставлять им подобное удовольствие. Это был просто здравый смысл, который достался ему от тети Бел.

— Если Эйка стали устраивать зимние лагеря, то необходимо понять, зачем им это понадобилось. Они ведь раньше никогда этого не делали. Сейчас у них появился один, который, подобно королю, претендует на верховную власть. Это Кровавое Сердце. Раньше у них было много правителей. Каждой ладьей командовал свой вождь. Сейчас один Эйка объединил несколько племен, в результате они взяли Гент, город, в котором король Арнульф Старший короновал своих детей и провозгласил свою власть над Вендаром и Варре.

Собравшиеся зашумели, вспомнив обиду, нанесенную им старым королем Арнульфом, дедом нынешнего короля Генриха. Когда-то они представляли собой верхушку аристократии Варре, имели собственного суверена и вели активную борьбу за власть при варренском дворе. Теперь они утратили былое влияние, власть оказалась в руках вендарских родов. Некоторые из присутствующих сражались вместе с Сабелой, другие снабжали ее деньгами и припасами. Теперь Сабела в плену, восстание подавлено. Лавастин присягнул королю Генриху, который в ответ признал его сына законным наследником.

Но этот юноша еще должен заслужить их доверие и уважение.

— И вот теперь одни Эйка признают нового короля, а другие строят зимние лагеря в варренских землях. Что это может значить?

— Действительно, — сказал Лавастин. — Что это значит? Как вы думаете, кузен?

На лице Джефри выразилось смущение. Чтобы скрыть неуверенность, он сделал глоток вина и со стуком опустил кубок на стол. Несколько солдат за нижнем столом засмеялись. Они видели Алана в бою и теперь смотрели на него с собачьей преданностью.

Я недостоин.

Но ведь Властительница Битв выбрала именно его, и с ним роза — знак ее благосклонности к нему.

Служанка наполнила кубок лорда Джефри и задержала взгляд на Алане. Его бросило в жар. А что тут удивительного? Ведь в зале действительно очень тепло.

— А что вы об этом думаете, лорд Алан? — вкрадчиво спросила Альдегунда. Эта миловидная женщина, почти дитя, не признала Алана. Ее семья владела обширными землями и имела связи с варренской аристократией и с вендарским двором.

— Есть. — Услышав собственный голос, Алан залился краской. В его голосе послышалась гордость. Но сыну графа это позволительно. Кроме того, все ждали от него некоторой заносчивости.

«Продолжай», — знаком выразил одобрение отец. Алан пригубил кубок, прежде чем продолжать. Для храбрости. Хорошее вино. Доставлено из Саллии.

— Мне кажется, Кровавое Сердце собирается подчинить себе все племена Эйка, но не все вожди этого хотят. Некоторые из них, видимо, не желают подчиняться другому Эйка, пусть он даже могущественный колдун.

Но если остальные признают верховную власть Кровавого Сердца, то непокорные вожди становятся мятежниками и изгоняются из собственных земель. Может быть, именно поэтому они здесь зимуют. Им некуда возвращаться.

— Возможно, — мрачновато согласился Джефри, допивая вино. Его жена сейчас же послала слугу снова наполнить кубок.

— А не может ли быть так, — спросил пожилой человек, в котором Алан узнал Меджинера — одного из многих дядей Альдегунды по матери, опытного воина, — что эти лагеря строятся по указанию самого Кровавого Сердца?

— Почему мы считаем, — резко спросила Альдегунда, — что Эйка ведут себя подобно нам? Ведь они дикари, не так ли? Откуда мы знаем, что означают их поступки? Что мы вообще знаем о них?

Я знаю, что я вижу в своих снах, подумал Алан, но промолчал. Отец запретил говорить о снах. Он склонил голову, выражая уважение ее мудрости: конечно, она была еще очень молода, но женщина — подобие Владычицы, управляющей Очагом Жизни. Мужчины созданы для более грубой работы. Хотя они физически сильнее женщин и более искусны в бою, с чем соглашаются и матери Церкви, однако потенциал женщин в отношении умственной работы и искусств гораздо выше. Эти качества, как и способность к деторождению, дарованы им милостью нашей Владычицы, Матери Жизни.

— Мы мало знаем об Эйка, — не спорил Лавастин. — Но пока позволяет погода, мы будем патрулировать берег. Посмотрим, что происходит возле пролива Осны. Последний раз Эйка появлялись там две весны назад, если вы помните.

— Э-э, — лорд Джефри подался немного вперед, — там ведь есть деревня у пролива. Вы не там воспитывались, лорд Алан? Я помню, как вы прибыли в Лавас с другими работниками.

— У вас удивительная память. — Алан выразил искреннее восхищение.

Но Джефри быстро опустил глаза: граф пристально смотрел на своего кузена.

Меджинер хмыкнул и вернулся к своему кубку. Вошли слуги, сгибаясь под тяжестью зажаренного кабана и нескольких оленьих окороков, посыпанных красным стручковым перцем. Алан невольно вспомнил о Лаклинге, который всю свою жизнь ел жидкую кашицу, приправленную, если повезет, несколькими бобами или репой. Он, как и Алан, был незаконнорожденным. Он никогда не ел досыта, довольствуясь объедками, да и то если их успевал схватить, прежде чем они отправлялись свиньям.

— В этом нет ничего удивительного, Алан, — начал Лавастин, протягивая виночерпию опустевшую чашу. — Любой человек сразу запомнил бы тебя, ибо было предопределено, что ты займешь достойное место среди облеченных властью. Ты уже дважды доказал это в бою. — Граф говорил твердо и четко, чтобы все слышали. — Разве не так, капитан? — обратился он к одному из своих воинов.

Капитан поднялся. Четыре дня назад, он, как и другие, преклонил колено перед Аланом.

— Я сражаюсь за графов Лаваса с юношеского возраста, но ничего подобного еще не видел. Я восхищался им, когда он убил гивра в битве под Касселем, а сейчас надо было видеть, как он раздавал удары направо и налево, без страха и смущения, с такой силой и яростью, что, казалось, от него исходил свет, как будто его вел сам Бог. Эйка падали вокруг него. Я понял, что он рожден быть воином.

Остальные солдаты Лавастина, принимавшие участие в битве, выразили шумное одобрение. Алан вскочил:

— Это была рука Властительницы Битв, а не моя собственная. Это она убила Эйка.

— Сядь, — мягко сказал отец. Алан послушался. Воспользовавшись всеобщим замешательством, леди Альдегунда перевела разговор на менее щекотливые темы: урожай этого года, новый колесный плуг и предстоящий сбор налогов.

Внесли очередное блюдо: говядина и баранина с перцем, тмином и другими специями. Поэт, обученный в придворной часовне королей Салии, затянул гимн в честь императора Салии Тайлефера. Алан сосредоточился на еде.

И поставил я парус, пустился я в море — испытать себя штормами, испытать силу членов моих и крепость моей ладьи, побороться с бурей. Устремил я свой взор к маяку, что сияет нам морем. Этот свет нам несет имя Тайлефера. Глянь! Даже солнце не в силах затмить его славу. Любовью безмерной обнимает он землю и мудростью непревзойденной.

Поэт пел, превознося добродетели давно почившего императора, а Алан тем временем с удивлением наблюдал, как благородные лорды и леди поглощают огромное количество пищи. Конечно, ему, как и многим, приходилось испытывать чувство голода. Однако он никогда не страдал от недоедания. У тети Бел всегда находились припасы в случае неурожая. Но он встречал бедняков, которые никогда не наедались досыта. Он видел просящих милостыню детей, с тоненькими как спички руками и ногами, с бледными, исхудалыми лицами. В урожайные годы такие люди находили работу и как-то сводили концы с концами, но в голодное время даже зажиточный люд иной раз затягивал пояса потуже.

Солнце знает затмения, двенадцать часов еженощно оно отдыхает, император же Тайлефер, как звезды, сияет над нами без отдыха, без перерыва. Он ступает, всем путь расчищая, мы следовать можем за ним. Тяжкой цепью смиряет он несправедливость, гордыню ломает. Суровой рукою нечестивых он учит смиряться пред именем Бога.

Еще одно блюдо. Прозрачный бульон с тающим на языке белым хлебом, нарезанным тончайшими ломтиками.

Тайлефер — светоч милости и чести. Подвиги его славны во всех четырех четвертях суши. Император щедр, благоразумен, справедлив, благочестив и набожен, вежлив, любезен, собою прекрасен. Как он владеет оружием, сколь мудр в совете! Он сострадателен к бедным, к слабым сочувствие проявляет. Столь красноречивому оратору никто ранее не внимал, сладкоречивостью Марцию Туллию он превосходит — дарийскую древнюю жрицу. Знания тайные тропы он одолел, постиг все тайны природы, тайны Вселенной открыты ему Богом. Известны ему все секреты математики, судьбы звезд и пути их влияния на человека. Как кормчий не знает он равных.

После супа подали сласти — пирожные, груши в меду, сладкий крем. Смесь молока, меда и яиц таяла на языке. Алан подумал, что вытерпел бы еще одну поэму, восхваляющую добродетели покойного императора, если бы только можно было освободить место в желудке для еще одной порции крема. Впрочем, ему хотелось спать. Было уже за полночь, и факелы освещали сидящих за столами. Люди постоянно переходили с места на место. Некоторые солдаты, утомленные длинной и скучной поэмой, потребовали стансов и «Золота Хевелли». Вместо этого поэт запел о воздвижении Тайлефером нового дворца в городе Отуне, где император часто останавливался со своим двором. В поэме подробно описывалось, как воздвигались стройные колонны, грозные форты, разыскивались горячие источники для ванн, столь любимых императором, как создавался храм, достойный святого короля.

— Они трудились, как пчелы летом. — Далее последовал гимн пчелам.

Пора бы прогуляться и Алану. Он извинился и вышел на свежий воздух. Внутри дым от камина и факелов заставлял слезиться глаза. От выпитого вина Алан почувствовал легкое головокружение. Тетя Бел никогда не подавала на стол столько вина. В доме тети Бел никогда не доводилось пробовать такого количества разнообразных блюд. Впрочем, Алан понемногу начинал привыкать к пирам.

Внезапно он ощутил вину за свое везение. Отойдя подальше, он облегчился у какого-то дерева. Прохладный воздух обострил его чувства, и он услышал, как под чьей-то ногой хрустнула ветка. Чья-то тень метнулась в его сторону. Он торопливо завязал штаны и шагнул назад, но тут же облегченно вздохнул: это была одна из служанок, которая, очевидно, тоже выбежала в кусты, а затем сбилась с дороги.

— Милорд Алан! — Она споткнулась и тихо вскрикнула. Юноша протянул руку, чтобы ее поддержать. Она упала на него. Он ощутил ее крепкие груди и выпуклости живота и бедер под длинным платьем. — Холодная ночь, милорд. На сеновале гораздо теплее, чем здесь.

Алана бросило в жар. Ее влажные губы каким-то образом оказались на его шее, а рука скользнула по спине и ягодицам. От девушки пахло сладким кремом.

— Мой отец ждет там, внутри…

— Внутри вы будете, милорд, как только пожелаете. Тело горело от ее прикосновений. Он неловко мял ее плечи.

— Вы такой симпатичный, — пробормотала девушка.

— Правда? — удивился Алан. До сих пор ни одна женщина, кроме скучающей Уиди, не проявляла к нему интереса. Правда, тогда он не был наследником графа Лавастина. Однако эти мысли тут же испарились, как только она, крепче прижавшись, положила его руки себе на бедра.

Так вот что такое похоть: сопротивляться ее власти было невозможно. И все же, целуя служанку, Алан воображал, что держит в объятиях Таллию.

— Ах, — вздохнула молодая женщина. — Так лучше. Не такой уж вы, оказывается, неопытный, милорд. — Она ловко расстегнула пряжку его пояса. — У меня есть брат, который будет готов к службе на следующий год, весной. Сильный, хороший парень. Хороший будет меченосец.

Пояс и поддерживаемые им края рубахи упали до колен. В этот момент она могла просить чего угодно — он бы ей все пообещал. Она помогла его рукам забраться под платье.

У собачьих будок раздались оглушительный лай и отчаянные вопли человека, переходящие в визг. Собаки Лавастина. Его собаки.

— Извини, — сказал он, тяжело дыша. Вырвавшись из ее объятий, Алан наткнулся спиной на сук, пребольно уколовший его прямо под лопатку. Споткнулся, запутавшись в приспущенных штанах, упал на колени. На глазах выступили слезы, кожа горела.

— Милорд… — Она помогла ему подняться.Прости, мне очень жаль… это мои собаки… В ее глазах отражался свет месяца.

— Конечно, вам нужно идти.

Она помнила свое место. Мгновение назад он был полностью в ее власти, теперь она испытывала страх перед ним.

Алан торопливо поправил одежду и побежал к собакам. Их будки размещались рядом с конюшнями, неподалеку от главного здания.

Собаки бесновались над распластавшимся на земле человеком. Алан ворвался внутрь и оттащил их от бедняги, из ран которого обильно струилась кровь.

— Назад! Назад! — Гнев, страх и воспоминания о жарких ласках служанки придали ему сил. Ударом ноги Алан отбросил Ужаса, одновременно прикрикнув на Ярость и Тоску, затем поднял пострадавшего и вынес его наружу. Собаки забились в угол. Кто-то закрыл калитку собачьего загона. Алан внимательно осмотрел раненого, который корчился на земле, плача и прося о снисхождении.

Это был один из людей лорда Джефри.

— Как это произошло? — спросил Алан, подняв глаза на стоявших вокруг него солдат Лавастина. Они были сильно пьяны.

— Он говорил такие вещи, милорд, — сказал один из них. — Он говорил о вас гадости, милорд, но он не видел, как вы убили гивра и спасли жизнь графа Лавастина. Он не имел права говорить это, и он не хотел нам верить, поэтому так получилось.

Алан заметил синяки на лицах солдат.

— Дошло до драки?

— Да, милорд.

— Как он попал к собакам? Вы! — обратился он к одному из слуг. — Сбегайте к знахарке. Ведь есть здесь где-нибудь знахарка? Приведите ее сюда.

Слуга заспешил прочь.

Солдаты не торопились с ответом, но он и сам мог догадаться. Пока он позволял себя соблазнять, здесь чуть не случилась трагедия. Этот раненый человек, скорее всего, умрет, если не от потери крови, то от заражения.

— О Владычица! — Алан ненавидел себя в эти минуты. Происшедшее под деревом предстало в совершенно ином свете. Может быть, служанка и не солгала ему, сказав, что он кажется ей симпатичным, но вряд ли она обратила бы на него внимание, не будь он наследником правящего графа. Она хотела, чтобы он помог ее брату получить место в свите Лавастина. Это было бы платой за ее услугу. Если бы Алан остался приемным сыном купца Генри, она и не посмотрела бы в его сторону. Девушки никогда не замечали его, по крайней мере до этого лета. А теперь ни одна не посмеет приблизиться к нему, боясь гнева графа. Человек, который произвел на свет внебрачного сына, не хотел, чтобы сын повторил его ошибку.

— Милорд, мы просим простить нас. — Три солдата стали перед ним на колени. От них сильно пахло медовухой. — Но он такое говорил! Он заявил, что любой может объявить себя незаконным сыном и что любой благородный лорд время от времени заваливает мимоходом какую-нибудь женщину.

Как раз это он только что чуть не сделал!

— И мы сказали ему, что посмотрим, как он заявит, что он сын Лавастина.

— И вы швырнули его собакам!

Они молчали, но он и не нуждался в их ответе. Со стороны конюшен послышались сердитые голоса, подбежали люди. Человек на земле затих.

— Вы убили его! Сучьи дети! Наш господин, лорд Джефри, — истинный аристократ!

— Благородного лорда не узнаешь, если он тебя не…

— Тихо! — крикнул Алан, вставая. Он дернул калитку. Все замолчали. Ярость и Тоска подскочили к ограде, высунув языки, застыли в ожидании. Алан схватил за ошейник Ярость, остальных отогнал. Тоска заскулила от обиды.

— Проследите за этим человеком, помогите, чем можно. Все, кто здесь был, следуйте за мной. Это надо расследовать.

Они повиновались — три солдата, двое меченосцев Джефри, признававшихся, что подзадоривали своего пострадавшего товарища, слуги, которые одни оставались трезвыми. Он повел всех в зал. Внутри нещадно дымили факелы. Звучный тенор поэта с трудом перекрывал стоявший в зале гул.

Владычица и Господь над нами! Поэт все еще упражнялся в красноречии. Неудивительно, что салийский король послал его искать счастья в других землях.

Множество диких зверей ютятся в лесу, в своих гнездах, берлогах и норах. Между деревьев мелькая, герой наш, блестящий Тайлефер-император, движется быстро, лесных обитателей гонит, ему помогают своры собак быстроногих. Стрелы и копья добычу его настигают.

Рано с утра, когда солнце лишь только встает над полями, лесами и городом сонным, много придворных толпится уже у дверей императорской спальни. И благородные дочери Тайлефера к этой же двери подходят.

Вот уж над городом шум поднимается, рев, быстро лошади скачут. Гончие рвут поводки. Юноши копья несут с толстым древком, с концом заостренным железным. Женщины сети готовят. Вот с дочерьми император придворных толпу возглавляет. Черные псы в поводках яростно дышат, всех разорвут, кто им на пути попадется. Только своему господину послушны и его дочерям.

Заметив Алана, поэт замолчал. Теперь все смотрели на сына графа.

Лавастин поднялся из-за длинного стола в конце зала:

— Что случилось, Алан?

Юноша прошел вперед, Ярость послушно следовала за ним. Все расступались при виде пса с открытой пастью, из которой торчали острые клыки.

— Снаружи произошла драка. Один из меченосцев лорда Джефри попал в загон к собакам и сильно пострадал. Может быть, он даже умрет.

Джефри вскочил. Встала и леди Альдегунда. По ее знаку Джефри снова сел. Альдегунда оперлась на руку дяди, стоявшего рядом с ней.

— Как это случилось? — спросила она.

— Полагаю, — спокойно ответил Алан, — что они все слишком много выпили.

— Но этот мой человек может умереть! — снова вскочил лорд Джефри.

— Сядь, кузен, — спокойно сказал Лавастин. Джефри опять сел, Альдегунда и ее дядя продолжали стоять.

— Если он умрет, — сказала Альдегунда, — его смерть должна быть оплачена.

— И те, кто в ней виноват, будут отвечать, — ответил Алан, останавливаясь, подобно просителю, перед столом. Однако, с растущим гневом в сердце и с собакой у своих ног, он совсем не чувствовал себя таковым. — Они заплатят этому человеку, если он станет калекой, или его родне, если он умрет. Но этот человек или его родня тоже должны будут ответить.

Джефри вспыхнул.

— Это почему? — спросила Альдегунда.

Именно сейчас он должен проявить твердость. Доказать, что граф не ошибся в выборе наследника.

— Все эти люди принимали участие в драке или оказались свидетелями, и они поклянутся вашему дьякону и клирикам графа Лавастина, что пострадавший произносил слова, противоречащие присяге, порочащие графа.

Тут покраснела даже леди Альдегунда: пьяный мог сболтнуть все, что угодно, конечно, никому, даже в нетрезвом виде, не пришло бы в голову порочить самого графа, но высказать недовольство его решениями — такое было вполне возможно.

Последовало долгое молчание.

Наконец леди Альдегунда наклонила голову, соглашаясь с Аланом. Все сели, и Лавастин принял из рук хозяйки кубок вина.

Алан молча опустил голову. Ярость увлеченно обнюхивала его ладонь, возможно почувствовав запах тела служанки. Вот она стоит рядом с Лавастином, наполняя чашу. Девушка мельком взглянула на Алана и отвела глаза. Больше она на него не смотрела. Пир продолжился, и поэт наконец исполнил знаменитую балладу.

Утром, когда они уже покинули поместье Джефри, Лавастин заговорил о случившемся:

— Мне понравилось, как ты себя вел.

— Но…

Лавастин поднял руку, давая понять, что он еще не закончил. Алан послушно замолчал.

— Но ты не должен быть настолько скромным, Алан. Проявление храбрости в бою достойно похвалы. Не следует, конечно, чересчур хвастаться, но излишняя скромность также неуместна. Скромность должна быть присуща церковникам, а не сыну и наследнику графа, которому предстоит повести этих людей, их братьев и сыновей в битву. Они должны верить в тебя, они должны верить, что твое благо — это их благо, то, что необходимо тебе, также необходимо и им. То, что Властительница Битв дает тебе свое святое покровительство, только возвышает тебя в их глазах, принижение себя при этом совершенно неуместно. Ты не монах, Алан.

— Вообще-то, я собирался стать монахом, — пробормотал он.

— С этим покончено. Об этом мы больше говорить не будем. Достойный человек помнит свои клятвы и уважает их. Со временем, когда ты состаришься и когда у тебя будет наследник, готовый занять твое место, ты, может быть, и сможешь удалиться в монастырь и прожить остаток дней своих в мире. Но клятва эта была дана другими, до того как стало известно, кто ты и какая роль тебе отведена. Ты никогда не стоял перед монастырскими вратами и не произносил слов обета. То, что ты помнишь об этих обязательствах, делает тебе честь, но говорить об этом мы больше не будем. Тебе все понятно?

— Да, отец, — послушно ответил он. Собаки неспешно трусили рядом.

Лавастин вдохнул осенний воздух.

— Спешить к проливу Осна нет смысла. — Он обернулся и посмотрел на свою свиту. — Сообщений о зимовках Эйка не получено. Полагаю, денек-другой можно поохотиться.

ДЕТИ ГЕНТА

1

Могильщики вонзали лопаты в полужидкую глину. На щеку Анны попали капли грязи. В этой братской могиле похоронено двенадцать беженцев, включая молодую мать с новорожденным младенцем.

Анна шла к реке, но задержалась, чтобы посмотреть. Жалкие лохмотья не спасали от пронизывающего ветра. Моросил дождь, такой холодный, что казалось, вместо капель с неба падают льдинки. Анна плотнее запахнула обветшалый плащ. Здесь, в лагере, трупы зарывали голыми, потому что одежда нужна была живым.

Чумазый ребенок не старше двух-трех лет ковырялся в земле около могилы. Испугавшись, что он свалится в яму, Анна поставила ведра и поспешила к нему.

— Ну, осторожнее, — сказала она, хватая мальчика за руку и оттаскивая назад. — Не свались, крошка. — Оглядевшись, она обратилась к одному и могильщиков: — Чей ребенок?

Тот молча махнул рукой в сторону могилы, где лежала молодая мать с новорожденным, привязанным к ней старым тряпьем, которым пожертвовали люди в лагере. Могильщик взмахнул лопатой, и на восковые лица умерших посыпались черные земляные комочки.

— И у него никого больше нет?

— Он плакал, когда мы забирали труп его матери, и сейчас все еще плачет. Ах, дитя, — добавил он, — наверное, это хорошо, что дети спаслись из Гента, но они почти все теперь сироты, как и этот несчастный. Кто за ними присмотрит, если мы не можем прокормить даже своих?

Ребенок с плачем прижимался теперь к ноге Анны, пачкая платье своими слюнями и соплями.

— Да, действительно. — Анна потрогала кольцо Единства на своей груди. — Пойдем, малыш. Как тебя зовут?

Видимо, ребенок не знал своего имени и вообще не умел говорить. Она отодрала от себя его ручонки и дала ему одно из пустых ведер. Они пошли к реке.

— Это кто? — спросила ее одна из старших девочек, показывая на жавшегося к ее ноге найденыша. — Не знала, что у тебя есть младший братик.

— Я нашла его у новой могилы.

— Наверное, это старший вдовы Артильды, — предположил один из мальчиков.

— Вдовы? Но она такая молодая… — Анна поняла, что сказала глупость, когда старшие дети хмыкнули.

— Ее муж был ополченцем и, наверное, погиб в городе.

— Значит, ты ее знал? — Анна попыталась отцепить ребенка, но тот заревел.

— Знаю только то, что она умерла. Родила ребенка, а потом они оба заболели и умерли.

— А куда мне его деть?

— Но дети уже уходили, неся драгоценную воду в лагерь и в Стелесхейм. Анне пришлось взять малыша с собой. Тот не отставал от девочки ни на шаг.

— Господи, помилуй! — воскликнул Гельвидиус, когда они вошли под брезентовый навес. В грубо сложенном из камней очаге горел огонь, старый поэт сидел на своей табуретке, следя за горшком, в котором постоянно что-то варилось. Сегодня варево пахло грибами, луком и гусиными костями. Рядом с очагом стояли остатки вчерашней желудевой каши. Анна дала ребенку горшок и ложку. Ложка сразу же упала на пол, ребенок полез в кашу прямо руками.

— Что это за существо? — требовательно вопросил Гельвидиус.

— Еще более беспомощное, чем ты. — Анна отнесла воду кожевникам, получив в обмен обрезки кожи. — Поможешь сделать ему что-нибудь на ноги?

— Ты что, всерьез собираешься взять его к нам? Да здесь и на троих-то места мало!

Но Анна только засмеялась. Старый поэт вечно ворчал, но она не принимала его всерьез.

— Он будет спать, свернувшись калачиком у тебя в ногах. Как будто у нас теперь есть собачка.

Гельвидиус фыркнул. Ребенок между тем доел кашу и снова захныкал.

— Собаки так не ноют. Как его зовут?

— Его мать умерла, он никому не нужен. Посмотри за ним, а я еще раз схожу за водой.

Она ходила за водой еще четыре раза. В это время года, когда перед наступлением зимы забивали скот, у кожевников было много работы. Анна помогала Матиасу, таская воду и пепел и собирая кору в лесу. Ее брат выполнял теперь более квалифицированную работу по отскабливанию и выделке шкур. Анне нравилось работать: это помогало согреться и давало уверенность, что они не умрут с голоду. Многие беженцы жили лишь тем, что им удавалось собрать в лесу, и скудными подаяниями госпожи Гизелы.

Хотя скот забивали сейчас в большом количестве, мясо заготавливалось на зиму, до лагеря беженцев мало что доходило. Раз в день дьяконица раздавала у ворот хлеб из овсянки, но его на всех не хватало.

Вернувшись домой, Анна застала ребенка плачущим. Старый Гельвидиус тщетно пытался его успокоить воодушевленным пением какой-то баллады. Матиас мрачно сидел над горшком с кашей.

— Это — что? — спросил Матиас сразу, как только она откинула брезент. От холода навес не спасал, но в ненастную погоду все же служил укрытием от ветра и дождя. — Это — откуда?

— Это ребенок, Матиас.

— Я не слепой.

— Ему некуда деться. Я не могла оставить его умирать на улице. После того как святая Кристина спасла нас от Эйка.

Ребенок хныкал и бормотал что-то непонятное.

— И от него воняет! Воняло — и еще как!

— Гельвидиус! Откуда я знал, что он не может за собой следить! Я поэт, а не нянька.

— Ну, придется побыть нянькой, потому что у меня не будет времени смотреть за ним весь день.

— Значит, я буду следить за ним весь день?

— Ты собираешься его оставить? — ужаснулся Матиас. Все замолчали.

— Мы должны его оставить, — сказала Анна. — Ты знаешь это сам, Матиас.

Он промолчал, и Анна поняла, что победила.

— Ну что ж, — ворчливо заговорил Гельвидиус. — Если он остается, то ему нужно имя. Можно назвать его Ахиллеусом или Александросом в честь великих принцев древней Аретузы. Или Корнелиусом — в честь дарийского генерала, разрушившего гордый Картиакон. Или Тевтусом Каллиндойским, в честь знаменитого сына королевы-воительницы Тевты.

Анна заманила ребенка к выходу и отлепила от его зада запачканную рубашонку. Неожиданно она вдруг засмеялась:

— Нет, мастер Гельвидиус. Давайте назовем ее Хелен, ибо разве не пережила Хелен множество испытаний?

— Хелен. — Голос старого поэта смягчился, он с нежностью посмотрел на ребенка: — Златовласая Хелен, стойкая и преданная.

Матиас молча разделил между всеми кашу.

Уже спустились сумерки, когда они услышали крики снаружи. Анна оставила маленькую Хелен Гельвидиусу и вслед за Матиасом выскочила на улицу. Они побежали на шум. Добравшись до кожевенных мастерских, они увидели на дороге большое скопление людей: богато одетые всадники, среди которых было несколько женщин, в окружении многочисленных воинов. Молодые лорды болтали и смеялись. Казалось, они не замечали высыпавших на дорогу оборванцев.

Возле распахнутых ворот в освещении факелов стояли госпожа Гизела и мэр Гента.

— Откуда вы? — крикнул Матиас. Один из воинов ответил:

— Из Остербурга, от герцогини Ротрудис. Услышав новость, Гельвидиус засветился от радости.

— Это кто-нибудь из родственников герцогини, — уверенно заявил он. — Конечно, им нужен будет поэт на пиру, а где пир, там всегда что-нибудь перепадет!

Анна поднялась на заре вместе с Матиасом и, как обычно, принялась за работу. Пальцы немели от холода, однако то, что она увидела, вернувшись домой, заставило ее забыть о телесных страданиях.

Гельвидиуса и Хелен не было. Отсутствовали также трость поэта вместе с его табуреткой. Нигде не было видно и ее драгоценной кожаной сумки с сушеными травами, луковицами, несколькими репками и остатками желудей. Пока она, сунув голову внутрь, пыталась понять, что еще прихватил старый разбойник, снаружи послышался грубый голос, велевший ей выйти наружу, и она ощутила удар чем-то твердым по спине ниже пояса.

— Я думал, мы уже всех выгнали, — сказал один из солдат, с неудовольствием глядя на Анну. — Все эти дети грязны, как крысы, — Иди, иди, девочка, или ты мальчик?

— Куда идти? Мы готовим место для лагеря. Вы пойдете на восток, где для вас найдут дома. Давай уходи, забирай вещи или оставь их здесь.

— Но мой брат…

Он снова несильно ударил ее тупым концом копья.

— Забирай что хочешь, но только то, что сможешь унести. Путь далекий.

— Куда?

— Шевелись! — Второй солдат пошел проверять остальные лачуги беженцев, но в них уже никого не было. Теперь она заметила, что лагерь совершенно опустел. Со стороны юго-восточной дороги доносился гул голосов.

Хотя под одеждой у нее было спрятано пять ножей, сопротивляться не имело смысла. Девочка залезла под навес, собрала оставшуюся посуду, завернув ее в одеяла и завязав получившийся сверток кожаным шнуром, затем начала снимать брезент.

— Да ты что, оставь!

— Как же я это оставлю? А если дождь? Надо же где-то укрыться.

Воин задумался:

— Нам сказано, что по пути вы будете останавливаться при монастырях. Но вас так много. Может, ты и права. Наверное, лучше иметь на всякий случай что-то свое, чтобы укрываться от непогоды.

— Всех выгоняют? — спросила девочка.

Но он не стал отвечать и Анна поняла, что времени осталось совсем мало. Свернутый брезент был столь тяжел, вместе с одеялами и посудой она едва смогла его поднять.

При виде беженцев ее охватил ужас. В основном это были дети; взрослых всего несколько человек. Солдаты, которые с мрачными лицами следили, чтобы никто не сбежал. Отовсюду слышались плач и крики. Дети чудом спаслись из Гента, и вот теперь они были вынуждены снова отправиться в путь. Их охватил страх.

Анна заметила опиравшегося на палку Гельвидиуса. Маленькая Хелен сидела рядом с ним на табуретке, держа на коленях драгоценный мешок с продуктами. Она тихо плакала, шмыгая носом. Лицо старого поэта просветлело, когда он увидел Анну.

— Где Матиас? — спросила она, подходя ближе.

— Не знаю, — ответил старик. — Я пытался сказать им, что я великий поэт, что молодой лорд их накажет, когда узнает, что они отослали меня прочь, но они даже не стали слушать. Наверное, они собираются отправить этих детей в дальние провинции. Там всегда нужна рабочая сила.

— Но ведь здесь не все.

— Нет. Только те, кто вовсе бесполезен. Балласт. Когда мы прошлой весной пришли сюда из Гента, около трети детей разобрали фермеры с запада: сильный ребенок нужен в хозяйстве. Остаются и те, кто работает на госпожу Гизелу. Кузнецы, например. И несколько семей, которые надеются скоро попасть обратно в Гент. А мы пойдем в Остербург, а потом на восток, за реку Одер, в дальние провинции.

— Но сколько туда идти?

Хелен громко заплакала, и Анна взяла ее не руки.

— Месяц, два, а может быть, и три. Владычица над нами, как эти дети туда дойдут, о чем эти там думают? И чем они собираются кормить их в дороге?

Три месяца. Анна не представляла, как они смогут выдержать такой путь, да еще зимой.

— Я никуда не хочу идти. — Она почти плакала. — Лучше остаться здесь, ведь так?

На дороге толклось стадо овец. Малыши плакали на руках у своих братьев и сестер, в глазах которых тоже стояли слезы. Нагруженная пожитками молоденькая девушка с выдающимся вперед животом держала за руки двух детишек, к спинам которых тоже была привязана поклажа. Какая-то девочка обматывала тряпками ноги другого ребенка. Маленький рыжий пацан, всхлипывая, сидел на дороге.

— Мы чудом спаслись, — бормотал маэстро Гельвидиус. — А что с нами станет теперь?

Молодой лорд в окружении свиты издали наблюдал за происходящим на дороге, следя за тем, чтобы никто не попытался сбежать. Рядом с лордами стояла госпожа Гизела. Анне показалось, что вид у нее был довольный: беженцы доставляли ей слишком много хлопот, и она радовалась, что большинство пришлых покидает Стелесхейм. Гельвидиус прав: Гизела позволит остаться лишь тем, кого сочтет полезным.

О боже, где же Матиас?

— Я попытаюсь найти Матиаса, — шепнула Анна Гельвидиусу. — Посмотри за ней. — Она ссадила Хелен с рук, та заорала.

— Не покидай нас, — побледнев, взмолился старик.

— Да никуда я не денусь, — заверила его Анна.

— Анна!

К ним бежал Матиас, следом за ним с трудом поспевал один из мастеров-кожевников. Они подошли к сержанту, тот отшатнулся от отвратительного запаха, исходящего от их одежды. Матиас что-то сказал ему, махнув рукой в сторону Анны, Гельвидиуса и Хелен. Их подозвали.

— Да, это мой дедушка и две сестры.

— Хорошо, пусть остаются, — разрешил сержант и отвернулся, чтобы отдать распоряжения. Беженцев начали сгонять в колонну, с обеих сторон которой выстроилось по нескольку солдат.

— Идем, парень, — сказал кожевник, бросив хмурый взгляд на толпу детей. — Надо дело делать. — Он зашагал прочь.

Анна направилась за ним. Ей хотелось поскорей уйти.

— Анна! — задержал ее Матиас. — Нам дадут жилье. Отдай брезент этим беднягам, отдай им горшок, да и еду тоже. Здесь остается так мало людей, голод нам уже не грозит, а в дороге им все пригодится.

Первой двинулась повозка, за ней потянулись остальные. Воздух наполнился плачем и воплями.

— Не могу, — всхлипнула Анна. — Как тут выбрать кому. — Она отвернулась, бросив пожитки на землю. — Отдай сам, пожалуйста.

Она схватила Хелен и что было сил припустила к кожевенной мастерской. Девочка с ужасом подумала о том, что ждет этих детей в пути. Чем они будут питаться? Где они спрячутся от непогоды? Что будет, если их застигнет пурга? Кто из них выживет?

Однако Анна понимала, что невозможно прокормить здесь столько людей, а о возвращении в Гент нечего было и думать: отряда, присланного герцогиней Ротрудис, явно не хватало, чтобы освободить город.

Хелен перестала плакать и крепче прижалась к Анне. Сотни детей уже медленно двигались по дороге. Малыши ковыляли за старшими, неуверенно переступая посиневшими от холода ногами. Каждый тащил на себе тюк со скарбом, для многих ноша была непосильной, а ведь им предстоял долгий путь.

Глаза Анны наполнились слезами. В этот миг на центральную часть колонны упали солнечные лучи, и девочка заметила среди беженцев высокую женщину в белом одеянии, по рукам которой струилась кровь. Видение исчезло. Анна перевела взгляд на молодого лорда, бесстрастно наблюдавшего за уходящими людьми.

Подошел Гельвидиус. Переживания настолько сильно подействовали на старика, что он с трудом держался на ногах. Пришлось помочь ему добраться до дубилен. Крошка Хелен шла рядом, что-то мурлыча на ей одной понятном языке. Устроив Гельвидиуса и Хелен в сарае, Матиас вернулся в кожевенную мастерскую, а Анна пошла на реку за водой. На дороге уже никого не было.

Лагерь опустел.

2

До сих пор Анне не доводилось видеть вблизи аристократов, и никогда еще она не видела, чтобы люди ели и пили так много. Лорд Уичман — сын герцогини Ротрудис, его двоюродный брат Генри, названный в честь короля, и их свита поглощали одно блюдо за другим, обильно запивая их большим количеством вина, и хвастались еще не совершенными подвигами. Остальные воины, которым наскучило слушать бесконечные повествования Гельвидиуса, развлекались кулачными боями.

Вскоре после ухода беженцев из Стелесхейма мэр Гента, сообразив, что благородные гости госпожи Гизелы нуждаются в увеселениях, вспомнил о старом придворном поэте и поинтересовался, не остался ли тот в деревне.

— И ты пойдешь на это сборище? — возмущался на следующий вечер Матиас. — После того как он оставил тебя здесь, забрав остальных слуг внутрь?

— Гордость с голодом не живут вместе, — сказал Гельвидиус. Теперь он каждый вечер брал с собой Анну, носившую за ним табуретку, и Хелен, которую не с кем было оставить дома, так как Матиас трудился до темноты. У кожевников и кузнецов теперь было много работы: солдатам требовались оружие и доспехи, лошадиная сбруя.

В течение этого времени лорд Уичман каждый день отправлялся в набеги, нападая на мелкие отряды Эйка, хвастаясь затем своими успехами. Гельвидиус же превозносил в стихах храбрость и удаль лорда Уичмана, последний внимал ему с большим удовольствием.

Анна собирала объедки, стараясь опередить собак лорда, выпрашивала куски у пьяных солдат. Гельвидиус, питавшийся с главного стола, давал ей лакомства, которых она в жизни не пробовала: куропаток, кровяную колбасу, свинину, пирожки и многое другое. Сытая Хелен спокойно сидела в уголке с пальцем во рту. Спать им приходилось в том же зале, потому что на ночь ворота Стелесхейма запирались. Зато утром, отправляясь домой, Анна несла в сумке деликатесы для Матиаса.

Спать на полу пиршественного зала было для Анны невиданной прежде роскошью. Даже в холодные зимние вечера здесь не было холодно. Щеки крошки Хелен округлились, ноги Гельвидиуса окрепли, хотя он по-прежнему опирался на палку при ходьбе.

— Они все окрестности Гента превратили в пастбища, — сказал юный лорд Генри. Его щеку прорезал свежий шрам, которым он явно гордился. — Там столько скота, что хватит на прокорм тысячной армии.

— Почему же вы не пригнали хотя бы часть этого скота? — спросила Гизела.

— За животными ухаживают рабы, Эйка охраняют стада.

— Много у Эйка сил в городе? — нервно спросил мэр.

— Мы не подходили так близко к городу, чтобы их сосчитать, — ответил Генри, с упреком глядя на старшего кузена. — А могли бы.

Молодой Уичман в ответ только рыгнул и подозвал симпатичную племянницу госпожи Гизелы, разливавшую вино. У него, как выразился старый Гельвидиус, был «зуд между ног». Анна не понимала этого выражения, но заметила, что лорд постоянно крутится возле молодой женщины и той это не нравится.

Хелен уже спала. Анна пристроилась рядом с ней, убаюканная размеренным голосом поэта, начавшего сагу о Хелен. Молодой лорд слушал его с видимым наслаждением.

— …И вот слуги накрыли столы, и второе блюдо внесли, гул голосов на пиру мог бы затмить шум битвы жестокой. Но вот король Сикеус чашу поднял, к молчанию всех призвал. Огромные чаны, вином полны до краев, были в зал внесены, сам король, зачерпнув, первый кубок наполнил и пустил вкруговую.

И пригласил он Хелен собравшимся об Илионе поведать. «О благородная гостья, скажи нам, что знаешь ты…»

Анну разбудила собака, слизывавшая с ее пальцев остатки засохшей мясной подливы. Занималась заря. Рядом сопела Хелен. Гельвидиус заснул сидя, опустив голову на стол. Потом он будет жаловаться на затекшие мышцы.

Ей надо было выйти по нужде.

Она начала пробираться между спящими слугами и воинами, от которых несло элем, мочой и потом. Выгребные ямы находились у городских стен. Небо светлело, постепенно гасли последние звезды.

Над Стелесхеймом возвышалась внушительная каменная башня. Вокруг сгрудились деревянные постройки. Через открытую дверь одной из хижин Анна заметила свет зажженного очага. Кузнецы и кожевники работали за стеной города, чтобы не нарушать покой госпожи Гизелы и ее высокородных гостей.

Анна заметила у стены две темные фигуры, в одной из которых узнала племянницу Гизелы.

— Умоляю вас, лорд Уичман, — бормотала молодая женщина, пытаясь пройти в пиршественный зал. — У меня много работы.

— Какая работа может быть лучше той, что дам тебе я?

— Милорд, — она вырвалась из его объятий и попыталась убежать, — извините, но я не могу остаться.

Разозлившись, он схватил ее за плащ:

— Слышал я, что к моему побочному кузену Сангланту ты была снисходительнее. Ничего, снизойдешь и до меня.

Анне показалось, что она услышала шипение. Посмотрев вверх, девочка увидела над верхушками деревьев бледное сияние. Через мгновение в небо взмыло огромное существо, его золотистая чешуя засверкала в лучах восходящего солнца. Рычание сотрясло воздух.

Племянница Гизелы взмахнула руками и завизжала. Молодой лорд, еще не протрезвевший после обильных возлияний, покачнувшись, схватился за меч. Анна вскрикнула, когда дракон пролетел прямо над ее головой, изрыгая клубы дыма и пламени. Зрелище одновременно было прекрасным и ужасным.

— Драконы! — закричали караульные с вала.

Лорд Уичман вытащил меч. Резко повернувшись, он побежал к конюшням:

— К оружию! К оружию!

Вокруг забегали люди, слуги выводили коней.

— Драконы, драконы!

Надо было возвращаться к Гельвидиусу и Хелен. Анна с ужасом вспомнила, что Матиас вместе с другими кожевниками спал за стенами города в маленьких хижинах, ограда которых способна была остановить разве что коз, но никак не драконов.

Дракон поднялся выше и неторопливо развернулся, намереваясь еще раз пролететь над поселением. Анна подбежала к лежавшей на земле стремянке, схватила ее и, приставив к стене, полезла наверх. О Владычица, это было безумием, Матиас сказал бы именно так, но оттуда было лучше видно. Летящий дракон представлял собой более чудесное зрелище, чем даже дэймон в соборе Гента. Кроме того, девочка надеялась увидеть сверху кожевенные мастерские.

Она подпрыгнула и, зацепившись руками за бревна, вскарабкалась на стену. То, что она увидела, поразило ее еще больше.

Стража кричала:

— Драконы!

Но они не смотрели в небо.

Через лежащий в развалинах лагерь, соблюдая строгий порядок, ехали всадники в сверкающих бронзовых шлемах и золотистых накидках, на каждой из которых был выткан черный дракон.

Издалека донесся крик:

— Не открывайте ворота! Не открывайте ворота!

Из-под копыт коней сыпались искры. Пылали постройки у реки. Там находились и кожевенные мастерские. Анна закричала, указывая туда рукой, но ее никто не слышал.

Это не были «Королевские драконы». Под накидками девочка разглядела остатки полусгнившей плоти, сквозь которую просвечивали кости. Черепа смотрели пустыми глазницами, кожа висела клочьями.

Они приближались в безмолвии.

Она видела их в погребах Гентского собора. Это были останки «драконов». Какая ужасная магия заставила их подняться?

Ворота распахнулись, навстречу зомби высыпал отряд лорда Уичмана. Воины бросились в атаку.

— Анна!

Она чуть не сорвалась; крепко держась за стремянку, девочка осторожно спустилась.

— Анна! — Страх заставил Гельвидиуса передвигаться без палки. — Дитя! Дитя! Идем! Эйка атакуют! Идем в укрытие! Где Хелен?

— В зале. Еще спит. — Старик от страха заплакал. — Иди возьми ее и спеши в убежище, в башню. Поторопись, Анна, всем там места не хватит.

— Матиас!..

— Для него мы ничего не сможем сделать. Быстрей! Она побежала через двор. Мимо пролетел вращающийся огненный шар и плюхнулся в грязь — факел, брошенный из-за стены. На крыши обрушился огненный дождь. Большинство факелов падало на землю, и их затаптывали, но несколько соломенных кровель задымилось. Подбежав к дому Гизелы, Анна увидела, как племянница госпожи взобралась наверх. Взяв от другой женщины ведро, она вылила воду на крышу. Крыша соседнего дома уже горела, вокруг сновали люди с ведрами, пытаясь залить огонь.

Анна с трудом пробралась внутрь сквозь толпу беспорядочно метавшихся женщин и мужчин. Стол был опрокинут, собаки доедали разбросанные по полу остатки пищи.

Хелен забилась в уголок за камином. Анна схватила ее на руки и бросилась к выходу.

Выйти оказалось труднее, чем войти. Мэр и несколько его слуг устроили в дверях давку. Анна споткнулась и чуть не упала.

Она почувствовала запах дыма, затем до нее донеслись крики:

— Пожар!

Девочка побежала к окну в дальней стене. Ссадив Хелен на пол, Анна взобралась на скамью и кулаками открыла ставни. Подхватив Хелен на руки, она перелезла через подоконник и спрыгнула па землю. С крыши падали раскаленные угольки. Малютка заплакала. Анна не удержалась на ногах, но тут же вскочила и посадила Хелен к себе на спину.

Тонкие ручонки, обвившиеся вокруг горла, затрудняли дыхание. Во дворе царила сумятица. Анна проталкивалась к осадной башне. Складские помещения башни были забиты бочками с засоленным мясом, элем и вином, корзинами яблок и зерном. За ящиками сидел на корточках Гельвидиус. Анна сунула ему ребенка и устремилась наверх. Шестеро мужчин занимались тем, что расставляли возле бойниц стрелы оперением вверх.

— Вот кстати, — сказал один из них, подзывая Анну. — Поставь их аккуратненько. — Он бесшумно удалился.

Высунувшись из бойницы, Анна увидела, что происходило за главными воротами: лорд Уичман, лорд Генри со своими всадниками сражались с Эйка. Пехотинцы, подняв щиты, сохраняли строй. Повсюду метались псы Эйка, вносившие в схватку еще больше сумятицы. От конницы «драконов» не осталось и следа.

Топор Эйка застрял в щите лорда Уичмана. Другой дикарь вцепился в его лошадь. Лорд Уичман упал, на него обрушился град ударов.

Анна ахнула и отшатнулась от бойницы, задев стрелы. Снаружи донесся рев всадников лорда Уичмана, с удвоенной яростью бросившихся в атаку.

Анна заплакала.

Мужчина грубо оттолкнул ее и начал снова ставить стрелы. Снизу закричала женщина:

— Везде пожар! Общинный дом горит! Сейчас у нас будет давка. Что делать?

— Впускай слабых и детей, сколько сможешь, — крикнул мужчина, подошедший к Анне. — Всех, кто в состоянии поднять хотя бы камень или лопату, гони на вал, к стенам. Все, что они смогут швырнуть, задержит Эйка. Если дикари сюда ворвутся, резни не миновать. — Он повернулся к Анне: — Девочка! Давай поаккуратнее установи эти стрелы. Они скоро понадобятся.

Он спустился по лестнице.

Снизу доносились вопли, крики, грохот, кудахтанье кур, лай собак, ржание лошадей — Анна пыталась сосредоточиться на своей работе и не обращать внимания на происходящее.

С улицы тянуло дымом, но Анна не осмелилась больше выглянуть наружу. Снизу поднялась женщина. Из пореза на лбу текла кровь. Обхватив руками свой огромный живот, она перевалилась со стремянки на пол и с трудом поднялась на ноги. Женщина подобрала лук и встала у одной из бойниц. Мужчина, уступив ей место, исчез внизу. Скоро у других бойниц стояли еще четыре женщины и один подросток, вооруженные луками. Снизу поднимались еще люди, вскоре в помещении стало тесно. А люди все поднимались. Было очень шумно, Анна закрыла уши руками и беззвучно молилась. Дым от пылающих домов разъедал глаза, сердце сильно билось от страха. Дыхание участилось.

— Девочка! — услышала она резкий женский голос. Анна взглянула в измазанное сажей лицо. Перед ней с луком в руках стояла племянница госпожи Гизелы. Ее платье, прожженное в нескольких местах, превратилось в лохмотья. — Будешь подавать мне стрелы.

— В кого вы стреляете? — шепнула Анна. От страха у нее подкашивались ноги.

Женщина прицелилась и выстрелила, Анна подала ей следующую стрелу. Внизу зазвучал горн, послышались крики:

— Стройся слева! Стройся слева!

Анна продолжала подавать стрелы молодой женщине, которая сосредоточенно посылала их в цель одну за другой. Эта женщина сумела подавить свой страх. Таков неписанный закон войны: преодолей страх или погибнешь.

Стрелы закончились.

3

Эйка отступили, но Стелесхейм был разрушен, сгорела часть крепостной стены. Общинный дом еще полыхал. От наружных построек остались только обломки. Дом госпожи Гизелы выстоял, хотя сильно обгорел.

В Стелесхейме мало что уцелело. От «Королевских драконов» не осталось и следа: это была иллюзия, созданная колдунами Эйка, чтобы страх парализовал защитников города.

На этот раз расчет дикарей не оправдался.

— В этом слабость иллюзии, — говорил Гельвидиус, когда люди, прятавшиеся в осадной башне, стали выходить оттуда. — Как только ты понял, что это иллюзия, ты уже можешь с ней бороться.

Анна пробиралась к воротам с Хелен на руках, стараясь не смотреть на разбросанные повсюду мертвые тела людей и Эйка.

В воротах появились воины, нагруженные мертвыми и ранеными. Некоторые из солдат бродили по полю, проверяя, не остался ли случайно в живых кто-нибудь из дикарей. Неожиданно раздались ликующие крики: с земли поднялась залитая кровью фигура в рваной накидке.

Это был чудом спасшийся лорд Уичман. Пройдя немного вперед, лорд наткнулся на тело своего кузена Генри и опустился перед ним на колени. Появилась госпожа Гизела. Уичман встал и начал отдавать распоряжения солдатам, которые уже снимали с трупов Эйка все, что могло представлять хоть малейшую ценность.

Заметив в луже грязи нож, Анна быстро схватила его и засунула в гетры. Оружие мешало ходьбе, но она продолжала идти как ни в чем не бывало.

Поодаль горели кузницы и кожевенная мастерская. Кто-то пытался погасить пламя, закидывая его грязью.

К Анне подошел солдат:

— Девочка, ты бы вернулась назад. Никто не знает, куда делись Эйка. Они могут и вернуться.

— Это взаправду были «драконы»? Мертвые и гниющие?

— Конечно нет. Это были Эйка. Они только выглядели как «драконы», пока не подошли близко. Потом иллюзия рассеялась.

— Мы победили?

Он невесело улыбнулся и показал на царящую вокруг разруху:

— Это можно назвать победой? Бог ты мой, я бы не стал так говорить. Они хотели что-то забрать.

— А что им было надо? Мой брат… — Анна заметила пламя, бушевавшее за забором дубильни. Горели мастерские хижины. Из глаз брызнули слезы, и Хелен, почувствовав ее страх, заплакала.

— Они угнали скот. — Солдат скривился: он поднял левую руку, и Анна увидела глубокую рану, шедшую от пояса до подмышки, по его одежде струилась кровь, лицо было покрыто ссадинами. — Я сам их видел. Мне кажется, их главная цель — собрать как можно больше скота и рабов, а не убивать нас и нашего доброго лорда Генри, тезку короля, благослови Бог их обоих. — Он вытащил из-за пазухи кольцо Единства и вздохнул. — Идем, дитя.

— Но мой брат работал в кожевенной мастерской.

Он грустно покачал головой, потом посмотрел вокруг: по территории лагеря будто прошел смерч. У развалин сарая усердно копалась в грязи единственная курица. Под кустом сидели две собаки.

— Слава Богу, беженцы успели уйти. Ладно, пойдем посмотрим, но имей в виду, дитя, будешь слушаться, и пойдем обратно, когда я скажу.

Когда они подошли к реке, пожар на кожевенном дворе уже угасал. Она увидела обгоревшее тело, обугленное и почерневшее, но слишком большое, чтобы быть Матиасом. Кроме этого тела, от обитателей кожевенного двора ничего не осталось.

— Видишь, здесь никого нет. Давай вернемся туда, где безопасней. Я наведу справки. Ты говоришь, его зовут Матиас?

Она только кивнула. Хелен сосредоточенно сосала палец.

Тяжелым было для Анны возвращение в город. Возле ворот ее нашел Гельвидиус и отвел в зал. Начал накрапывать холодный дождь.

Он принес Анне разбавленного сидра и заставил выпить, потом захлопотал вокруг Хелен.

— Скот угнан! Склады разорены или сгорели! Что мы будем делать? Как пережить зиму, если нет даже крыши над головой? Без фуража молодой лорд вынужден будет вернуться домой, мы останемся без защиты. Надо было уходить с остальными.

У камина госпожа Гизела собрала совет. В руке эта толстая и неуклюжая с виду женщина держала топор. Ее левое плечо было испачкано кровью, видимо чужой. В углу зала вокруг беременной женщины, которая в осадной башне стреляла из лука, столпилось несколько старух. Парень принес горшок с горячей водой. Племянница Гизелы подбежала с куском белоснежной ткани, казавшейся сейчас невиданной роскошью.

— Лорд Уичман, — сказала Гизела, — если для ваших оставшихся лошадей недостаточно корма…

Глаза молодого лорда засверкали. Он стоял у камина, теребя в руках помятый шлем. Пристроившийся рядом оруженосец очищал его меч от засохшей крови.

— Вы видели дракона? Он настоящий или это колдовство?

Ведя за собой Хелен, вцепившуюся в его одежду, к лорду поспешил Гельвидиус:

— Милорд, если мне можно высказаться… Но Уичман не обратил на него внимания.

— Нет, госпожа, я не позволю Эйка прогнать меня. Есть у вас пара колдунов, которые в состоянии сотворить защитные заклинания? С их помощью мы сможем преследовать Эйка.

— Но мы потеряли половину скота, если не больше. И я слышала от сбежавших в лес, что часть моих работников Эйка угнали в рабство.

— Или их разорвали собаки, — добавил сержант. Госпожа Гизела опустила топор и огляделась в поисках поддержки:

— А где мэр Вернер? Надо выслушать его мнение. Чем кормить народ и ваших воинов, лорд Уичман?

— Мэр погиб, госпожа, — сообщил Уичман. — Вам еще не сообщили? Не забывайте, что сейчас только я стою между вами и Эйка. И давайте закроем эту тему. — Он передал шлем сержанту, стряхнул грязь с сапог и опустился на скамью, кивнув, чтобы ему подали вина.

Анне стало холодно. Гельвидиус подошел к ней, неся окровавленный плащ:

— Вот возьми, согрейся. Владелец более в нем не нуждается.

Девочка заплакала. Матиас…

В дальнем углу вдруг послышался облегченный вздох, вслед за которым раздался пронзительный крик младенца.

— Мальчик! — воскликнул кто-то. К лорду Уичману обратились за разрешением назвать новорожденного в честь его погибшего кузена Генри.

О Владычица, Матиас, что же с ним?..

Матиас не появился ни в этот день, ни на следующий, его тела не нашли в развалинах, но, кроме Анны, никто не заметил его отсутствия.

ПОД ЛУНОЙ

1

Епископ Антония была знатного происхождения: внучка королевы Теодоры Карронской, младшая дочь герцогини Эрмольдии Аквиледжской. Ее родным отцом был принц Пепин, а вырастил лорд Гюнтер из Бриксии. Двадцать лет назад, когда неожиданно скончался ее предшественник, она стала епископом Майни. Антония не любила ждать.

Теперь она находилась в убогом пастушеском сарае с голым дощатым полом и небелеными стенами, где не было ни одного ковра. Она сидела на единственной в хижине скамье. Хериберт стоял у окна, пытаясь что-то рассмотреть сквозь щели между ставнями. В комнате было очень холодно, но никто не затопил. Хериберт дрожал от стужи, несмотря на подбитый горностаем плащ и две шерстяные рубахи.

— Отойди от окна, — сказала она. Он медлил, и Антония нахмурилась.

— Уже поздно. Дождь снова начался. И он больше похож на лед, чем на воду, — рассуждал Хериберт. — Если кто-то должен прийти, лучше бы это произошло поскорее, а то мы останемся в этой забытой Богом хижине на всю ночь.

— Хериберт!

— Да, ваша милость? — Он нервно коснулся висящею у него на шее мешочка со святыми реликвиями и отошел от окна.

Слава Богу, хоть крыша не протекала. На крюке у очага висел фонарь. Антония заметила, что лампа горела уже несколько часов, а уровень масла не изменился. Видимо, их таинственный союзник владеет магией и с ним шутить не стоит.

«А со мной они обращаются непозволительно!» — с раздражением подумала епископ.

Антонии не нравилось быть объектом шуток. Еще больше ее сердило непослушание тех, кто должен ей повиноваться. Она посмотрела на шагающего по комнате Хериберта. Он топтался возле холодного очага, потирая замерзшие руки. Неожиданно он закашлялся, чихнул. Не хватало только, чтобы он заболел! Конечно, существовали магические средства, вызывающие тепло и холод, но Антония не знала этих заклинаний. Ее раздражало, что так трудно находить и расшифровывать нужные манускрипты. От ветра тряслись тонкие стены хижины, дождь барабанил по крыше. Кто отважится прийти сюда в такую погоду? Почему она откликнулась на зов? Уже несколько недель их, как слепцов, водят по окраинам Карроны и Северной Аосты. Она тщетно пыталась понять, что происходит. Впрочем, все равно другого выхода не было. Вендар и Варре, а также Каррона, где правила ее тетка — королева Марозия, были для нее закрыты: там ее снова арестовали бы и отправили на суд скопоса, в Дарр. Некоторые дворяне, еще не знавшие о выдвигаемых ей обвинениях, приняли бы ее на месяц-другой, но Антония не желала жить у кого-то из милости.

Если ей не удастся отмести несправедливые обвинения, придется подождать, пока она не получит возможность разделаться со своими врагами. А сейчас она гоняется за призраками и вот очутилась в этой заброшенной хижине на южном склоне Альфарских гор. Они с большим трудом добрались сюда. Бедный Хериберт чуть жив. Территория эта, разумеется, кому-нибудь принадлежала, вероятнее всего Карронскому королевству, но была настолько удаленной, что фактически здесь правили лишь ветер и дождь.

Щелкнул засов. Дверь распахнулась с такой силой, что полетели щепки. Хериберт вскрикнул.

Антония медленно поднялась. Внучка и племянница королей, она никогда не показывала страх.

Нечто стояло за дверью. Это не был один из духов тьмы, которых она научилась подчинять себе. Существо, казалось, было соткано из воздуха, его очертания постоянно менялись. Обликом оно напоминало ангела, но в глазах его не было священного Света. Антония поняла, что перед нею дэймон, которого чья-то воля заставила спуститься на землю.

Если человек способен на такое, она должна этому научиться. Антония жестом велела бормотавшему молитвы Хериберту замолчать.

— Чего ты хочешь? — спросила она. — Кому ты служишь?

Существо вытянулось:

— Я никому не служу. Я здесь, чтобы выполнить задачу.

Капли дождя проходили через его призрачную оболочку, как через сито. Он был прозрачен как стекло и беспокоен как ветер. Антония разглядывала его с неослабевающим интересом. Что нужно сделать с этим существом, чтобы заставить его вопить от боли? Боится ли оно огня? Могут ли земные металлы прогнать или уничтожить его?

— Ты не служишь тому, по чьей воле ты здесь?

— Ничто не может поймать меня здесь, под луной, — бесстрастно ответило существо.

— О Владычица, — бормотал Хериберт за ее спиной.

— Тихо, — сказала она ему не оборачиваясь. Его впечатлительность иногда действовала ей на нервы. Хериберт слишком похож на отца, от матери ему почти ничего не досталось. — Он не может причинить нам вред. Он не принадлежит нашему миру, это каждому должно быть понятно. Подойди и встань рядом.

Привыкший всегда выполнять ее приказы, он послушался. Юношу била дрожь, он схватился за плащ Антонии. Почувствовав ее неудовольствие, Хериберт выпустил из рук край ее плаща и принялся теребить на своих пальцах перстни.

— Чего ты хочешь, дэймон? — спросила епископ. Существо всколыхнулось, когда она произнесла это слово. Знание имени любого создания, смертное оно или нет, давало над ним власть.

— Я хочу вон отсюда. — Дэймон снова всколыхнулся. — Следуйте за мной.

— Нам надо идти с ним? — прошептал Хериберт, едва держась на ногах от ужаса.

— А как же!

Хериберт — результат ее слабости. Она была молода и не смогла устоять перед искушением. И надо же, что она уступила тогда именно ему. Он терял голову при виде любой юбки. Она искренне надеялась, что когда-нибудь он понесет за это заслуженное наказание.

Она безумно любила родившегося от этой связи ребенка, но в то же время презирала его за слабость, что, однако, не мешало ей заботиться о нем.

— Идем, сын, — промолвила она сурово. Он молча последовал за ней. Небо быстро прояснилось. Гроза уходила на восток.

Дэймон вел их вперед. Трудно было определить, как именно он двигался: подобно туману, он словно плыл по дороге. Очертания его фигуры постоянно менялись. Он поднялся по размытой тропе на вершину холма, не оставил никаких следов на дороге. Его движение сопровождалось легким ветерком. Антония шла, размышляя о судьбе старика, который привел их в заброшенную хижину. Было слишком холодно, чтобы ночевать под открытым небом. Старик работник по большей части молчал, не задавая вопросов и не отвечая, когда она о чем-то его спрашивала. Он был глуп, как те животные, которых пас.

Они шли, пока Хериберт не закашлялся. Даже Антония чувствовала, что силы ее на исходе. Дэймон не ощущал усталости. Он давно уже мог оставить их далеко позади. Антония думала о том, испытывают ли подобные существа нетерпение. Был он безгрешен или вовсе не имел души, как утверждали некоторые служители Церкви?

Их взору открылись развалины какого-то поселения.

— Это старый форт, — сказал Хериберт, задыхаясь. Чем выше они поднимались, тем сильнее он кашлял. Но, увидев разрушенный форт, он приободрился. Старые постройки — его страсть. Если бы не ее строгий запрет, он остался бы в Дарре изучать архитектуру или отправился бы в Аретузу, в Келлай, который славился своими архитектурными мастерскими. Но в таком случае Антония не могла бы его контролировать. Теперь, конечно, это было уже неважно.

Хериберт прислонился к камню и окинул взглядом развалины.

— Это старый дарийский форт.

— Идем. — Дэймон не останавливался. — Идем, Хериберт.

Юноша сделал над собой усилие и медленно пошел следом. Они поднялись еще выше. Склон, издали казавшийся плоским, резко обрывался. Внизу они увидели ложбинку, в центре которой был выложен круг из камней.

— Корона! — вырвалось у Хериберта.

Антония удивилась. Подобные каменные сооружения часто попадались на западной границе Арконии, в окрестностях города Майни. Но там камни лежали в беспорядке, а здесь их как будто только что установили. Камни действительно напоминали гигантскую корону. Но Антония не придавала значения всяческим суевериям.

Дэймон рванулся сквозь заросли кустарника, ломая по пути ветки. Они спустились в ложбину. Ветер совершенно стих, кустарник сменился газоном.

Дэймон остановился пред узким порталом из двух вертикально поставленных камней. Там, где он стоял, воздух как будто кипел. Антония остановилась и посмотрела сквозь портал. Она всем телом ощущала присутствие могучей энергии. Поверхность земли была здесь невероятно ровной, словно над ней потрудились человеческие или нечеловеческие руки.

Хериберт посмотрел в небо, затем на каменный круг и прошептал:

— Вход направлен на восток. Это что-то значит?

— Конечно значит. Вход обращен в сторону восходящего солнца.

Его передернуло. Солнце садилось за холмами, камни отбрасывали на землю причудливые тени, напоминающие таинственные письмена. Наступала ночь.

— Войдите через этот портал, — прозвучал голос дэймона.

— Конечно, — любезно ответила Антония. — мы следуем за тобой.

— Без меня. Я не вхож в залы железа.

— А если мы не пойдем?

Дэймон исчез, всколыхнув воздух. Солнце скрылось за холмами, на небе появилась луна. Ни малейшего колебания в воздухе.

— Что будем делать? — жалобно сказал Хериберт. Его трясло. — Мы тут заблудимся. Как только они умудрились затащить эти громадные камни на такую высоту?

— Входим. — Антония казалась спокойной. — У нас нет огня, нет пищи, нам негде укрыться. Мы здесь замерзнем. Мы уже сделали свой выбор, положившись во всем на нашего таинственного спутника. Вперед. «А за такое оскорбительное обхождение я отомщу», — подумала она про себя.

Не собираясь дожидаться, пока Хериберт соберется с духом, Антония двинулась первой.

— Держись за мой плащ, чтобы мы ни в коем случае не потеряли друг друга.

— Но это всего лишь несколько камней. Мы здесь замерзнем…

Она вошла в портал, чуть не задев головой поперечный камень. Хериберту пришлось нагнуться. Круга не было. Исчезли сумеречное небо и рваные облака.

Они очутились в туннеле. Стены, пол, потолок — все вокруг было из камня. Тьму рассеивал слабый свет луны.

Хериберт потянул ее за плащ.

— Мы в туннеле! — испуганно выдохнул он.

— Идем, — одернула его мать. — Это мощная магия. Посмотрим, куда она нас приведет.

2

Духи полыхают в воздухе, у них огненные крыльями и глаза, сверкающие, как сталь. Они двигаются вместе с ветром. Время от времени их взгляд падает на землю, подобно удару молнии опаляя все вокруг. Голоса их как треск пламени, тела из огня и воздуха, онидыхание солнца, обладающее разумом и волей.

Повсюду полыхает огонь. Она бежит тихо и осторожно, как мышь, стараясь не выходить из тени. Она проникает в неведомые залы, полные таинственных существ. Единственной способности, которой не лишил ее Па,это видеть сквозь огонь. А может, она обладает этим даром лишь потому, что Па умер. Этот дар поможет ей спастись, если она научится управлять им, чтобы следить за теми, кто ее ищет, чтобы прятаться от тех, кто убил отца.

Может быть, тот ей поможет тот, кто тоже видит сквозь огонь.

О Владычица, никто не может ее спасти. Хью вернулся, как и обещал. Глупо было думать, что она навсегда избавилась от него. Все это время она воображала, что спасена. Она никогда не будет свободной на земле, где его сила велика, а ее ничтожна. Только в огне он не может следовать за ней, но здесь ее преследуют другие существа.

Она отчаянно нуждается в помощи.

В бесконечных запутанных лабиринтах она ищет двери, которые приведут ее к старому волшебнику Аои.

Там! Во мраке каменного коридора идут двое, они тоже ищут.

Там! Семеро мальчиков спят, положив головы на камень, ноги до колеи погружены в груды сокровищ. Браслеты из чеканного золота, кольца, драгоценные камни, сосуды, отлитые из лунного серебра, гладкие алые бусы из капель окаменевшей драконовой крови.

Там! Чудовища бегут по туннелям. Их конечности утрамбовывают отвалившуюся от стен грязь. Как и Эйка, они созданы из металлов и земли. Кровь струится по их телам.

Она видит горящий камень — врата старого волшебника. Но Аои больше не сидит рядом, скручивая пряди волокон. Он покинул это место, и неизвестно, где его искать. Надо продолжать поиски. Он — Погибшая Душа, не человек, его не заботят ни человеческие интриги, ни жажда власти и обладания. Может быть, он знает ответ. Может быть, он знает путь, которым она должна следовать.

Наверное, Па оставил ей сообщение, зашифрованное в лабиринте так, что только она может его прочитать. Он знал, что уйдет, а она останется. За запертой дверью в башне ее Города Памяти горит яркий свет. Это магия отца? То заклятие, которым он защитил ее? Сможет она открыть дверь, если найдет ключ? Не спрятал ли Па ключ здесь, в этих залах, пути к которым ей надо отыскать?

А что случится, если она откроет дверь?

Чье-то дыхание касается ее затылка. Она вздрагивает. Она чувствует жжение, как будто кто-то облил ее голову ядом. То же самое чувствовал и Па? Что-то подбирается все ближе. Знал ли Па, что оно убьет его?

Она побежала по залам огненного видения, хотя на земле ее тело спокойно лежит возле костра. Но здесь это создание сильнее. Оно знает все пути, оно смотрит на нее.

— Лиат.

Оно знает ее имя. Бежать некуда. Па использовал свою магию, чтобы скрыть ее от их глаз на земле, но здесь они видят ее. А там, где она невидима для них, ее видит Хью.

Страх, как степной пожар, вспыхивает в ее сердце. Она пропала, погибла. Задыхаясь, она заставляет себя остановиться. Она поворачивается, чтобы лицом к лицу встретить своего преследователя, но ничего перед собой не видит. Она знает, что ее заметили и будут преследовать. Враг слышит звук ее дыхания, чувствует тепло ее тела.

Оно убило отца.

Их дыхание похоже на движение разрываемого стрелой воздуха. Стрела направлена в ее сердце. Здесь она безоружна.

Нет, у нее же есть подарок волшебника Аои.

— О Владычица, — молит она. Сжимая рукой золотое перо, она выскакивает из лабиринта.

3

Узкие боковые тропы дразнили любопытство Антонии. Они прошли мимо залов, наполненных сокровищами, спящего мальчика. Промелькнула убегающая в страхе молодая женщина; старый монах читал книгу, одновременно пытаясь оттолкнуть дэймона, пальцы которого искали какую-то тайну в его сердце. Лаяла собака. Ухала сова. Человек — нет, это был принц эльфов в древних дарийских доспехах, защищал горящий форт от дикарей берманов и их союзников-людей. Зачарованным сном спал дракон у каменной гряды. Молодой человек нежился в солнечных лучах, наблюдая за спокойным морем. Узнала она его? Видение было слишком кратким.

Что она видела — прошлое, будущее или настоящее?

Неизвестно. Антония совершенно растерялась. О реальности существования напоминал только сын, дергающий ее за плащ. Он был настолько испуган, что даже прекратил бормотать молитвы и псалмы.

Бог сохранит их или погубит — на то Божья воля.

Если они останутся в живых, она узнает тайны этого места, научится вызывать дэймонов из высших сфер и заманивать сюда земные души. Она ждала, что сейчас увидит Бездну и сможет насладиться зрелищем мук грешников.

Если они погибнут, она утешится тем, что ее душа и душа ее сына вознесутся, как и положено праведникам, в Покои Света.

Перед ними возникла лестница. Ветер коснулся лица. В небе сияла луна. Она с удивлением поняла, что видит звездное небо. Хериберт издал стон.

Она строго посмотрела на него и начала подниматься по ступенькам. Он наступал ей на пятки, но на этот раз Антония не стала ругать его за неосмотрительность. Она чувствовала, что наконец попала туда, где сможет получить ответы на свои вопросы.Ступени привели их в центр небольшого круга из семи камней, расположенных на равном расстоянии друг от друга. Горные вершины вдали напоминали стоявших на страже чудовищ. Каменный круг выглядел совсем иначе, но Антония полагала, что они не покидали Альфарских гор.

Погода здесь мало походила на весеннюю. Воздух почти теплый. Ночь как парное молоко. Полная луна, которая много часов указывала им путь под землей. Занималась заря.

Камни располагались на низком холме. За деревьями возвышалось несколько построек. В отдалении виднелась небольшая горная долина: рощица зеленеющих деревьев, несколько аккуратно возделанных полей, виноградник, приземистые ящики ульев, курятник; возле крутого склона — конюшня. У ворот светил единственный фонарь. За оградой журчал ручей. Склоны гор скрывали часть неба, на котором еще сверкали звезды.

Чья-то рука коснулась ее щеки, Антония вздрогнула.

— Хериберт!

Юноша стоял слишком далеко. Казалось, он онемел.

— Епископ Антония. — Из-за камня вышел человек и приветственно взмахнул рукой. Она не пошевелилась. — Очень рада, что вы последовали за моим посланником.

— Кто вы? — раздраженно спросила Антония. — Это вы завели нас в такую даль? — Вопросов у нее было много, но она не спешила задать их все сразу.

— Я привела вас сюда, потому что видела ваше обещание.

Обещание! Антония фыркнула, но сдержалась.

— Можете называть меня Капет Драконис.

— Драконья голова? Странное имя.

— Странный путь привел нас всех сюда, и нам приходится следовать еще более странными и опасными путями, чтобы преуспеть. В математике вы не сильны? — Вопрос был риторическим.

Я знаю, что созвездие, именуемое «Дракон», представляет собой шестой дом большого кольца зодиака, которое называется «мировым драконом», связывающим небеса. — Антонии не нравилось, когда ей напоминали, что она может чего-то не знать.

— Совершенно верно. И у него есть собственная сила. Но звезды в своих движениях не имеют столько силы, сколько шесть блуждающих звезд, которые мы называем планетами: Луна, Эрекес, Соморас, Солнце, Мок и Атурна. Прежде всего я имею в виду восходящие и нисходящие узлы Луны, где она пересекает плоскость эклиптики. Эклиптика — это путь, по которому двигаются планеты, мы называем его также «мировым драконом», связывающим небеса. С юга на север Луна поднимается по эклиптике, мы это называем «капет драконис» — «головой дракона». С севера на юг она опускается, и это, соответственно, «кауда драконис», то есть «хвост дракона». Каждые двадцать семь дней Луна переходит с головы дракона на его хвост и обратно. В каждом движении, наблюдаемом в небесах, есть сила, которую можно использовать.

— И в этом секреты математики? Ваши секреты?

Женщина подняла руки ладонями кверху, показывая, что она не нуждается в грубом оружии из металла, чтобы восторжествовать над своими противниками.

— Математические учения запрещены Церковью, — добавила Антония.

— А вас послали в Дарр на суд скопоса по обвинению в злонамеренном колдовстве, которое тоже запрещено Церковью. Я знаю о вас, Антония. Я знаю о ваших способностях. Они мне нужны.

— Мне надоели эти намеки, — прямо заявила Антония. — Вы вызвали дэймона. Можете меня этому научить?

— Могу научить этому, могу научить многим другим вещам. Ваш главный талант — умение принуждать. Он необходим мне, так как я плохо владею им.

— Вы вызвали дэймона и заставили его выполнять свое поручение! Это, по вашему мнению, плохо?

— Что касается умения принуждать, — да. Я могу вызвать этих существ, но заставить их что-то сделать очень сложно. Задача того, которого вы видели, заключалась лишь в том, чтобы найти вас и привести к каменному кругу, оттуда вы пришли сами. Но я не могу, как, очевидно, можете вы, заставить духов и животных убивать, если они сами этого не хотят.

— Это вам и нужно? Убить кого-то?

Ее собеседница чуть улыбнулась.

— Чего вы хотите добиться, Капет Драконис? — спросила раздираемая любопытством Антония. Чрезмерная жажда знаний ставила ее в невыгодное положение.

— Я лишь хочу, чтобы мы все приблизились к Господу, — пробормотала женщина.

— Достойная цель, — согласилась Антония. Луна зашла, появились первые проблески зари. Защебетала птица. Звезды постепенно гасли. Вокруг одного из трех пиков, окружавших мирную долину, собирались тучи. С земли поднимался туман, принимая причудливые формы.

— Но я должна знать, достаточно ли у вас силы и решимости, чтобы нам помочь, — продолжала женщина, глядя мимо Антонии. — Необходима жертва.

Антония вспыхнула от возмущения:

— Только не это. Только не он. — Она с трудом удержалась, чтобы не обернуться.

Света было уже достаточно, чтобы разглядеть бледное лицо женщины. Возраст не коснулся ее черт. Она могла быть ровесницей Антонии или моложе Хериберта. Волосы скрывал золотистого цвета платок. На ней были платье густого синего цвета из тонкого полотна и кожаные башмаки с золотым шнуром. На шее висела золотая цепь члена королевского дома Вендара, Варре и Салии. Антония не имела права носить такую цепь. Каррона была княжеством, присоединившимся к Салии менее трех столетий назад, во времена Берты Лукавой — первой правительницы Карроны, назвавшей себя королевой. Воинственные князья многих мелких государств Аосты тоже не носили таких цепей: они не могли похвастаться столь древним родом.

— Ладно, — сказала женщина. — Я не настаиваю. Пусть это будет вашим первым уроком. По этой причине вы не капет и не кауда драконис, а лишь седьмой и наименьший из порядков. Вы можете взять ровно столько, сколько способны отдать.

Антония с этим не согласилась, но спорить не стала. Она знаком подозвала Хериберта, с удовлетворением заметив, что он, несмотря на по-прежнему испуганный вид, уже не бормотал молитв. Юноша держался прямо, стараясь показать, что страх не сломил его.

— Что требуется от меня? — спросила Антония.

— Седьмая часть. Мне нужен человек с развитыми от природы способностями к принуждению, как у вас. Я пыталась найти такого человека и доставить его сюда.

Антония подумала о власти и принуждении. Сколько хорошего она могла бы совершить, если бы у нее была возможность заставить людей поступать правильно. Восстановить порядок в королевстве, вернуть себе место епископа, а Сабеле — законный трон. И многое другое. Можно стать скопосом и восстановить божественный порядок, каким он должен быть.

— Предположим, я согласна к вам присоединиться. Что тогда?

— Чтобы вступить в наш орден, вы должны чем-то пожертвовать.

— Например?

— Этого молодого человека вы мне не даете. Дайте тогда ваше имя. Тайное, подлинное имя, которое отец шепнул вам в ухо согласно своему родительскому праву.

Антония покраснела от гнева. Это была неслыханная наглость. Никто не имел права этого требовать, даже человек королевского происхождения. Хотя Антония, наизусть помнившая все поколения пяти королевств, не могла найти в генеалогических древах места для этой женщины.

— Мой отец умер, — ледяным голосом сказала епископ. — Оба моих отца умерли. А родной отец умер прежде, чем я научилась ходить и говорить.

— Но вы знаете.

Она знала.

И она жаждала власти. Ей нужно было знание. Она столько могла сделать!

Антония решилась. В конце концов, принц Пепин после того прожил недолго. Вряд ли он будет мстить ей.

— Венения — Яд.

Женщина уважительно наклонила голову.

— Мы назовем вас Вения, Доброта, в память о вашем родителе и в честь нового начала. Идемте, сестра Вения. — Она шагнула за каменный круг.

Антония и Хериберт последовали за ней по влажной траве. Юноша наклонился и недоверчиво потрогал фиалку.

— Идемте, — повторила женщина и пустилась вниз по склону холма, к зданиям. Человек в рубахе и подштанниках вышел из ворот и задул фонарь. Из сарая выбежало стадо коз, какое-то странное создание погнало их на пастбище.

— Здесь так хорошо! — восхитился Хериберт.

В лучах восходящего солнца маленькая цветущая долина выглядела чудесно. Через пастбище протекал журчащий ручей. Женщина улыбнулась молодому священнику и продолжила путь. Антония замедлила шаг, рассматривая сверкающие на солнце горные пики. Она узнала эти горы. Это были Молодая Жена, Гребень Монаха и Ужас. Как раз над неприступным хребтом, у которого паслись козы, располагалась та самая гостиница, управляемая монахами святого Сервиция.

ЖАТВА

1

Алан сидел на Спине Дракона, наблюдая, как волны накатываются на берег. Рядом, высунув языки, улеглись Тоска и Ярость. Неподалеку бродили два воина-меченосца. Над водой кружила одинокая чайка. Крачка осторожно ковыляла по береговой гальке. Слева, на изгибе песчаного пляжа, сушились вытащенные на зиму из воды ладьи. За линией прибоя виднелись головы то ли тюленей, то ли русалок.

Он посмотрел на маленькие островки вдоль горизонта, на которых можно было переждать шторм. Однажды буря загнала его на такой островок. Это изменило его жизнь.

После охоты Лавастин с людьми отправился к развалинам монастыря Хвост Дракона. Что он хотел там найти — неизвестно. Если после Эйка там и оставалось что-то ценное, местные жители давно уже растащили. Уцелевшие скамьи, столы, тряпки, ульи, камни, ложки, ножи, миски, котлы, фонари, свечи и воск, солонки, кирки и топоры, лопаты, серпы, горшки, крюки, корзины, письменные принадлежности, листы пергамента, лишившиеся своих обложек с драгоценными камнями, — все, что могло пригодиться в хозяйстве, переместилось в деревенские дома или на рынок в Медемалаху.

Вид разрушенного монастыря расстроил Алана. Отделившись от группы, он поехал вперед один. До деревни оставалось совсем немного, но Алан неожиданно понял, что боится встретиться с человеком, которого большую часть жизни называл отцом.

Он закрыл глаза. Осеннее солнце не грело. Собаки заскулили, Тоска ткнулась влажным носом в его ладонь. Алан провел рукой по шероховатой скале. Когда-то, согласно древней легенде, дарийский император-маг превратил дракона в эту скалу. Действительно ли под толщей гранита спал дракон? Можно ли, приложив ухо к скале, услышать биение его сердца?

Мальчиком он много раз взбирался на этот утес, пытаясь отыскать следы присутствия дракона. Тетя Бел не уставала повторять, что он слишком много мечтает. «Мир здесь, Алан, — приговаривала она, барабаня пальцами по столу. Затем, стукнув его по лбу, продолжала: — А не здесь, хотя иногда я думаю, что этот стол и твой лоб сделаны из одного и того же материала». При этом она всегда ласково улыбалась.

Если бы у него был слух Пятого Брата, обоняние Ярости и Тоски, неужели он не почувствовал бы дыхание дракона? Не нащупал бы его чешуйки под грязью? Не разбудил бы дремлющий разум?

Земля под ним содрогнулась.

Алан вскочил на ноги. Ярость и Тоска залились лаем. Оба солдата ринулись к нему.

— Милорд Алан, вы в порядке? Что случилось? — Они старались не подходить близко к собакам, но Ярость и Тоска обнюхивали скалу, не обращая внимания на людей.

— Вы почувствовали?

— Да, точно. — (Из-за деревьев донесся стук копыт и оживленный гул голосов.) — У вас отличный слух, милорд, можно спорить, не хуже, чем у собак. Приближается господин граф с людьми.

Из леса выехал Лавастин со свитой. Они направились к гребню. Два месяца непрерывных боев с Эйка никак не сказались на внешнем виде графа и его людей: они не выглядели утомленными, их одежда и вооружение были в порядке. Граф не скупился при распределении добычи.

Алан вскочил в седло и подъехал к отцу. Они добрались до склона горы. Высокий валун у основания утеса назывался Головой Дракона. Па его вершине росла хилая ива в окружении нескольких розовых кустов. У валуна их ждали посланцы из Оспы. Деревня Осна — крупный морской порт, нуждающийся в охране. Кроме того, говаривала тетя Бел, «того, чей меч длиннее, надо встречать вежливо».

Алана откровенно рассматривали. Он смутился и опустил глаза, но время от времени до него доносились обрывки разговора, в котором упоминалось его имя.

Они въехали на огороженную частоколом территорию деревни и остановились у церкви, построенной на деньги богатых семей Осны, хотя их богатство не могло соперничать с тем, что он видел во дворце епископа Констанции.

Дома из грубых бревен, обмазанные глиной, выглядели жалко по сравнению с дворцами аристократов, но были добротно построены. Он чувствовал себя уютно в таком доме. Хотя раньше ему не приходило в голову, что здесь сильно пахнет рыбой.Что заставляло его теперь смотреть на Осну иначе — гордость или горький опыт?

Дьякон Мирия приветствовала графа. Лавастин спешился, Алан поспешно сделал то же самое. Он смотрел вокруг и повсюду встречал взгляды людей, среди которых вырос.

Но он не заметил ни одного члена своей семьи.

Теперь это не моя семья.

— Добро пожаловать, милорд, — говорила дьякон Мирия. — Мы приготовили вам уютные помещения. — Она повела их к дому госпожи Гарии. Войско распределили по другим домам.

Почему они не почтили своим присутствием тетю Бел?

Вход в дом тети Бел был виден с дороги. На пороге стояла женщина, держа в одной руке ковш и в другой — ребенка. Это была не тетя Бел.

Почему на крыльце дома тети Бел стояла дочь старой госпожи Гарии?

Темнело. Гария с дочерьми накрывали на стол, за которым графу и его наследнику должны были прислуживать ее сыновья и внуки.

По меркам Осны, трапеза была роскошной, но все равно не шла ни в какое сравнение с пиром во дворце леди Альдегунды. Хлеб не слишком белый, меню в основном состояло из рыбы; подали лишь два мясных блюда — свинину и говядину, приправленные перцем и местными травами; на десерт — яблоки, запеченные в меду. Алан покраснел, вспомнив служанку леди Альдегунды.

Выбрав момент, госпожа Гария обратилась к графу Лавастину с просьбой принять в свою гвардию ее старшего внука:

— Нелегко, милорд, пристроить такое количество внуков. Владычица наша благословила мой род множеством здоровых детей. Девочки унаследуют мастерскую, а построить еще одну ладью, как делают другие, — ее взгляд скользнул по лицу Алана, — мы пока не в состоянии. Мальцу уже исполнилось шестнадцать. Я надеюсь, вы почтите нас своим вниманием.

Почтите нас своим вниманием.

При этих словах все взгляды обратились к Алану.

— Я… — начал было он.

Лавастин поднял руку, и Алан замолчал.

— Весной я оценю ситуацию и пошлю весть со своей управляющей, госпожой Дуодой, когда она отправится в объезд графства.

Ужас вдруг вскочил, оскалив зубы, госпожа Гария испуганно отпрянула. Алан успокоил собаку. Тоска ткнулась головой ему в ладонь, напрашиваясь на ласку. Внимание присутствующих вновь обратилось к столу.

После ужина граф начал расспрашивать местных жителей об Эйка.

Две ладьи дикарей появились на следующее лето после разорения монастыря, еще три судна — прошлым летом, но все они направлялись в пролив Осна, мимо островов. О сожженных деревнях сообщений не было, о зимовках Эйка тоже никто не слышал. Лесник, один из племянников госпожи Гарии, не обнаружил их следов на расстоянии двух дней хода в обоих направлениях по берегу.

Лавастин подробно расспрашивал купцов. Никто из них не встречал Эйка, однако они сообщили о четырех ладьях дикарей, появившихся к северу от торгового порта Медемалахи, но к порту лодки не приближались. Один из салийских городов выдержал двухмесячную осаду Эйка. На исходе лета в Медемалаху приплыла лодка с беженцами из монастыря на острове. Беглецы рассказывали всякие ужасы о нападении Эйка, о бойне и грабеже.

Алан слушал, с трудом удерживаясь, чтобы не спросить о Генри. Почему он не сидит здесь вместе с купцами Осны? Что случилось с его семьей?

Теперь это больше не его семья.

Графу и Алану была отведена кровать госпожи Гарии. Слуги улеглись на тюфяках и на полу. В доме приятно пахло деревом, дымом от очага и простоквашей, а из дальнего конца доносился запах домашних животных. Все это напомнило Алану детство. Он много лет спокойно спал в таком доме.

Утром, когда все уже было готово к отъезду, юноша подошел к дьякону Мирии:

— А где Белла и Генри? Что с ними и с семьей?

— Алан! — Лавастин уже был в седле и ждал, когда сын присоединится к нему.

— Это хорошо, Алан, мой мальчик, что ты вспомнил о них, — ответила Мирия, скептически улыбнувшись, и добавила, как бы вспомнив, с кем говорит: — Милорд.

— Но где они?

— В доме прежнего управляющего. Каждую неделю они ходят к обедне, но многие не могут простить им их везения.

— Алан!

— Спасибо! — Он чуть не поцеловал старуху за добрую весть, но подумал, что в его теперешнем положении ему не следует так поступать. Она с достоинством наклонила голову.

Он вскочил на лошадь. Деревенские детишки со смехом и визгом некоторое время бежали за войском графа.

— О чем ты спрашивал?

Они проезжали мимо зимних загонов для скота. За южными воротами находилась небольшая кожевенная мастерская и скотобойня. Алан зажал нос, пока они не миновали этот участок. Лавастин не обратил на запах никакого внимания.

— Я спрашивал о моей приемной семье, — ответил наконец Алан, опуская руку. — Я узнал, куда они переселились.

— Они куда-нибудь уехали? — равнодушно спросил Лавастин, хотя переезд состоятельной семьи был делом почти неслыханным.

Они переехали в дом управляющего, — заторопился Алан. — Это небольшая усадьба, построенная в правление императора Тайлефера. Еще до основания порта. Там жил старик, внук последнего управляющего, но он уже не вел хозяйства и не держал слуг, поля запустели, судоходство прекратилось, хотя у дома хороший причал.

— К чему ты клонишь, сын?

Дорога впереди раздваивалась, основной путь вел к югу, а далее — на восток, к резиденции графа.

— Правая дорога ведет к дому управляющего в скрытой долине на берегу бухты.

— И?

Но Алан знал, что он никогда себе не простит, если не воспользуется случаем повидаться с ними.

— Я прошу тебя, отец, навестить их.

Лавастин молчал. У него был вид человека, которому сказали, что его жена только что родила ему щенка вместо ребенка. Но перед развилкой он придержал лошадь.

Алан затаил дыхание.

— Прошу тебя, — выпалил он, не в силах сдержаться. — Лишь один раз.

По лицу Лавастина нельзя было понять, что он думает. Немногословие и скупые жесты графа никогда не выдавали его истинных мыслей, опровергая учение Церкви, что внешний облик человека отражает его внутреннюю сущность. Лишь брат Агиус считал иначе: ему долгое время удавалось скрывать свою приверженность еретической доктрине о смерти и искуплении Благословенного Дайсана.

— Хорошо, — отрезал Лавастин. Одобрял он желание Алана или нет — юноше было все равно. Он должен увидеть тетю Бел, и Стэнси, и Жульена, и маленькую Агнес, и младенца, если они еще живы. Он должен поговорить с Генри, чтобы убедиться, что тот не…

Что «не»?

Не осуждает его за невыполненное обещание посвятить себя Церкви.

Алан вздохнул и тронул лошадь. Его смирная кобыла осторожно ступала по опавшей листве. За оголенными ветвями деревьев он увидел постройки маленькой усадьбы: дом, конюшню, кухню и сараи вокруг открытого двора. Дорога вилась между кустарников, невыкорчеванных пней, вспаханных полос земли, на которых зеленели всходы озимой пшеницы.

Алан не сразу узнал молодого человека, стоявшего возле длинного бревна, из которого могла бы выйти хорошая мачта. Чуть дальше спиной к дороге стоял Генри. Рослый и широкоплечий юноша обернулся, и Алан узнал своего кузена Жульена, заметно выросшего за те два года, что они не виделись.

Жульен заметил отряд и крикнул. На крыльце появились двое детей, затем вышла тетя Бел, из мастерских выглядывали незнакомые Алану работники. Генри поднял голову и тотчас снова вернулся к работе. Но все остальные высыпали во двор: тетя Бел и Стэнси, Агнес, превратившаяся за это время в почти взрослую женщину. Один из малышей неуверенно ступал крошечными ножками, Стэнси держала на руках грудного младенца. Женщина в одежде священника подошла к тете Бел. Маленькая девочка, которой было поручено следить за гусями, застыла с открытым ртом, забыв о птицах. Гуси немедленно разбрелись между деревьями, но, кроме Алана, этого никто не заметил.

Тетя Бел вышла навстречу. Она почтительно сложила руки перед собой и склонила голову:

— Мой государь граф, я приветствую вас и вашу свиту в этом доме.

— Госпожа Белла, — любезно ответил граф. Алан удивился, что Лавастин помнил имя тети Бел.

Священница благословила прибывших.

— Гуси! — закричал Алан, увидев, что одна из птиц уже скрылась за деревьями. Произошел небольшой переполох. Девочка заплакала. Жульен побежал к лесу, но только распугал гусей, бросившихся в разные стороны. Один больно щипнул его за палец.

Алан спешился и отдал повод оруженосцу.

— Отойдите-ка назад, — сказал он работнику и нескольким детям. Он прикрикнул на разбушевавшихся собак. Те затихли.

— Жульен, — сказал он, подходя к кузену, — ты же знаешь, что так гусей не соберешь.

— Да, милорд, — покраснев, пробормотал Жульен.

Алан тоже покраснел. Неужели он говорил свысока? Гуси разбредались все дальше, девочка уже ревела в голос. Алан присел рядом с ней.

— Тихо, крошка, — сказал он и, протянув руку, дотронулся до ее грязного подбородка. — Слезами горю не поможешь. Подойди к загону и закрой калитку, как только последний гусь войдет внутрь.

Девочка с удивлением рассматривала его богатую одежду, чистое лицо и холеные руки. Перестав плакать, она послушно побежала к калитке, вытирая слезы грязным кулачком. Алан направился к лесу собирать встревоженных птиц. Стараясь не совершать резких движений, он тихим, спокойным голосом начал подзывать гусей. Через некоторое время птицы были загнаны на двор. У самой калитки один гусак вдруг зашипел. Алан осторожно обошел его сзади, одной рукой схватил за ноги, а другой одновременно за шею, швырнул птицу в загон и сразу отскочил. Девочка захлопнула калитку.

Оглянувшись, он заметил, что тетя Бел едва сдерживает смех. Солдаты и работники застыли в изумлении, а его отец наблюдает с чуть заметной улыбкой, всегда означавшей неудовольствие.

— Вижу, ты не все забыл, чему здесь научился.

Алан обернулся на голос и очутился лицом к лицу с Генри.

Тетя Бел обратилась к графу:

— Мой государь граф, я надеюсь, вы и ваши люди разделите трапезу с нами. Мои дочери сейчас накроют на стол.

Лавастин согласно кивнул. Отказ от гостеприимства считался грехом. Спешившись, он жестом велел Алану сопровождать его.

— Если позволите, милорд, — продолжала тетя Бел, в то время как Стэнси, Агнес и другие женщины заспешили внутрь дома, а работники вернулись в мастерскую, — я покажу вам хозяйство. Ведь именно ваша щедрость дала нам возможность приобрести это имение.

— Да, конечно.

Один из слуг привязал в стороне собак. Солдаты занялись лошадьми, а тетя Бел повела графа и Алана по усадьбе. Их сопровождала священница. Поместье было богатым, с большим домом. Усадьбе принадлежали также поля, мастерские, пастбища и участок леса. Широкая дорога вела к бухте, на берегу которой было выставлено семейное судно.

— Мой брат Генри — купец, милорд, мы уже несколько лет поставляем на юг, в Медемалаху, ткани и мельничные жернова. Недалеко отсюда, за холмами, находится каменоломня, где мы покупаем камень. Благодаря вашей щедрости, милорд, мы смогли не только переехать сюда, но и расширить дело. Я наняла рабочих для изготовления каменных сосудов. Их мы тоже будем поставлять в Медемалаху. Со временем Генри надеется добраться до самого Гента, хотя в той стороне торговать опасно. В следующем году он хочет поехать на северо-запад, в Альбу, в порт Хефенфелте на реке Темес.

Лавастин заинтересовался. Хороший хозяин, своим состоянием граф не в последнюю очередь обязан умелому управлению своими землями.

— Одно судно не может отправиться в три места сразу. Тетя Бел улыбнулась:

— Мы строим еще одну лодку. Мой третий сын Бруно работает учеником на верфи Жиля Фишера, здешнего судостроителя. За это Фишер помогает брату в постройке судна.

Лавастин посмотрел на взмокшего от усердия Генри, казалось за работой не замечавшего высокого гостя.

— Но в комментариях к Священным Стихам, которые мне читал мой клирик, сказано, что «фермер должен оставлять часть зерна, когда он делает хлеб, иначе ему нечего будет сеять».

«И в грядущие дни ни гордость, ни жадность не насытят его», — закончила сопровождающая тетю Бел священница. Это была совсем еще молодая женщина, чуть старше Алана, с кривыми зубами и изрытым оспинами лицом. — Ваше внимание к словам наших Владычицы и Господа отмечает вас благодатью, милорд.

— Действительно, я ощущаю эту благодать. — Лавастин взглянул на Алана.

Бел, казалось, не заметила, что они отклонились от темы. Она задержалась у дверей еще одной мастерской, соединенной с домом крытой галерей.

— В свое время мы рассчитываем на три судна, милорд, но сейчас Эйка перекрыли морские пути на север. Как вы заметили, надо двигаться не спеша. Здесь мы с дочерьми работаем на ткацких, станках. Со временем мы надеемся увеличить число рабочих на ферме. Моя дочь Агнес обручена с купеческим сыном из Медемалахи. Он опытный моряк и возьмет на себя управление третьим судном, если Господь и Владычица благословят это начинание.

— Но Агнес еще слишком мала для замужества! — испугался Алан.

Лавастин отмахнулся от мухи и вошел в ткацкую мастерскую.

— А сколько лет дочери?

— Ей сейчас двенадцать, милорд. Ее жених в следующем году приедет к нам, но замуж она выйдет лишь в пятнадцать, может быть в шестнадцать. — Она обращалась исключительно к графу Лавастину, как будто не замечая Алана. — Мы прикупили коров и собираемся продавать сыр. Через некоторое время надеемся нанять постоянного кузнеца. Сейчас к нам два раза в неделю приезжает кузнец из Осны.

Они вошли в дом, где женщины и девушки накрывали на стол. У порога Алан увидел некрашеный деревянный щит, шлем и копье.

— Моего старшего сына Жульена мы отправляем на службу к новой герцогине в Варингию.

Алана они хотели отдать Церкви, хотя он страстно стремился в солдаты. Юноша почувствовал укол ревности. Никто не обращал на него внимания. Конечно, Жульен — другое дело: он законный сын тети Бел. Старший сын. И сейчас у них есть средства для его снаряжения. Они сделали для Алана все, что могли. Они же не знали, кто он в действительности, ведь так? Тетя Бел принялась строить планы на брак своих детей и родственников. К крайнему неудовольствию Алана, граф Лавастин с интересом слушал ее, спрашивал и даже давал советы. Он разговаривал с тетей Бел так же уважительно, как и со своей управляющей Дуодой, которой настолько доверял, что почти не вмешивался в хозяйственные дела.

— Дел у нас сейчас стало столько, что мы пригласили из Салии сестру Коринтию, чтобы вести переписку и счета. Мы надеемся посвятить Церкви дочь Жульена Бланш и сделаем за нее взнос. Сестра Коринтия научит ее грамоте.

Маленькая Бланш была внебрачным ребенком. Хотя Жульен и его возлюбленная объявили о своем намерении вступить в брак, молодая женщина умерла вскоре после родов.

— Вы разумно распорядились средствами, — сказал граф Лавастин. Он явно остался доволен увиденным. Но Алан сердился. Он чувствовал, что его использовали: вырастили, чтобы затем выгодно продать графу.

Тетя Бел взглянула на Алана и отвела глаза. Ее лицо стало серьезным.

— Не могу сказать, что мы на это рассчитывали, милорд, — ответила она, как будто догадывалась о мыслях Алана. Ему стало стыдно. — Но ведь в Священных Стихах сказано: «Будете питаться плодами собственных трудов…»

— «…Снизойдет на вас счастье и процветание», — продолжила сестра Коринтия, пользуясь случаем продемонстрировать свое знание Священных Стихов. — «Дочери ваши будут как тяжелая от гроздьев лоза виноградная, сыновья ваши будут как полные снопы пшеницы. На хранительницу огня, каждый день возжигающую от своего очага свечу в память Покоев Света, снизойдет эта благодать во все дни ее, и будет она жить, чтобы увидеть детей своих детей».

— Прошу, государь мой граф. — Тетя Бел указала на единственное у стола кресло. Все остальные расположились на скамьях. — Не изволите ли присесть? — Она повернулась к Алану с тем же почтительным жестом: — И вас прошу, милорд.

— Тетя Бел, — начал он, стараясь избегнуть этих формальностей.

— Нет, милорд. — (Он, конечно, не стал бы спорить с ней ни раньше, ни теперь.) — Вы сын графа, вам соответствующее и обхождение полагается. «Бог делает богатых и делает бедных, Он низвергает и возносит».

— Слова пророка Ханны, — подтвердила священница. Тетя Бел повернулась к Лавастину:

— Я пошлю сына за вашими людьми, милорд.

— Я схожу, — сказал Алан, хотя знал, что без разрешения отца этого делать не следовало. Но иначе ему не удастся поговорить с Генри. Генри не будет есть с ними. Никто из семьи не сядет с ними за стол.

В комнату начали заходить солдаты, в дверях стало тесно.

— Алан! — произнес Лавастин.

Но юноша сделал вид, что не услышал.

Жульен и Генри еще не закончили работу. Увидев приближающегося Алана, Генри выпрямился и жестом отослал Жульена.

Алан остановился возле него. Здесь, за пределами Оспы, даже пахло иначе. Там его даже в церкви постоянно преследовал навязчивый запах рыбы. В общинном доме одновременно пахло рыбой, дымом, потом, пылью жерновов, влажной шерстью, сушеными травами, кислым молоком, прогорклым маслом и свечным воском. Здесь существовали отдельные помещения для хранения продуктов, жерновов, особо располагалась и прядильно-ткацкая мастерская. На этой ферме жили около тридцати человек, но места хватало для всех.

Здесь пахло морем, доносился крик чаек. Прохлада поздней осени, ароматы земли и ветра пересиливали все остальные запахи.

— Вы хорошо распорядились деньгами графа Лавастина, — неожиданно для себя сказал Алан.

Генри продолжал обтесывать бревна.

— Ты лучше распорядился собой, — сказал он, не поднимая глаз и не прекращая работы. Его слова больно задели Алана.

— Я не просил об этом!

— Само собой вышло?

— Не думаешь же ты, что…

— Что мне вообще думать? Я обещал дьякону в Лавасе в шестнадцать лет отдать тебя в монастырь, и она не отказалась. Знала бы она…

— Она не могла знать, что граф Лавастин больше не женится. Она не могла этого знать семнадцать лет назад. Ты думаешь, что я строил козни, обманывал, жульничал, только чтобы отвязаться от Церкви?

— Что мне вообще думать? — безразличным голосом повторил Генри. — Ты достаточно ясно дал понять, что не хочешь служить Церкви, хотя обещание было дано.

— Я ничего не обещал. Я не мог говорить. Я был тогда грудным младенцем.

— А потом, когда монастырь сгорел, ты на год отправился в Лавас, и мы о тебе ничего не слышали до тех пор, пока не пришли деньги, пока ты не был объявлен наследником графа. Я советовал Бел отослать деньги обратно.

— «Отослать деньги обратно». — Алан отшатнулся, как будто его ударили. — Ты хотел отослать их обратно? — Его голос задрожал.

— «Проклятая жажда золота! К каким только ужасным преступлениям не склоняла ты сердца?» Как-то раз одна священница, очень образованная и набожная женщина, могу я тебе сказать, рассказывала нам сагу о Хелен — «Хелениадой» называют ее. Эти слова оттуда, они запали мне в сердце, и я повторил их Бел.

— Не думаешь же ты, что тетя Бел жадная!

— Нет, — согласился Генри. — Она и действовала всегда по справедливости, ради семьи. Она могла бы добиться большего, но не следует ничего добиваться кривыми путями. Господь и Владычица не благосклонны к тем, кто стремится только к собственной выгоде.

Теперь его слова звучали вызывающе. Внезапно догадавшись, Алан с ужасом прошептал:

— Ты не веришь, что я сын Лавастина.

— Нет, — сказал Генри так же спокойно, как говорят о завтрашней погоде. Но впервые за время разговора он оторвался от работы и выпрямился, изучающе глядя на Алана. — А с какой стати мне в это верить?

Привязанные к колу Ярость и Тоска лаяли и бесновались. Взбешенный Алан в два прыжка оказался около собак и выдернул кол из земли.

— Взять! — крикнул он, собаки помчались вперед. На пороге дома появился Лавастин.

— Алан! — крикнул он.

Ярость и Тоска стремительно приближались к Генри. Тот смотрел на них расширенными от страха глазами, он вытянул перед собой струг. Но от этих собак не было спасения. Только приказ хозяина мог остановить их.

— Стоять! — крикнул Алан, собаки замерли на расстоянии одного прыжка от Генри. — К ноге! — Он свистнул. Рыча и оглядываясь на Генри, они послушно повернулись и затрусили к Алану. Трясущимися руками он снова привязал их.

Подошел Лавастин:

— Что это значит? Что случилось? — Граф бросил взгляд на Генри, который в изнеможении прислонился к мачте. В этот момент он выглядел совсем дряхлым.

— Весьма отважный молодой лорд, — процедил Генри с кривой усмешкой.

— Н-ничего не случилось, — пробормотал Алан. Он чуть не плакал.

— Действительно… — то ли спросил, то ли согласился Лавастин. — Раз ничего, то нет причины оставаться здесь, ты должен вернуться в комнату. Тебе не следовало выходить. Для этих людей большая честь принимать нас. — Он повернулся к одному из своих слуг: — Мой кубок.

Не поднимая головы, Алан последовал за ним внутрь. Граф принял от слуги отделанный золотом ореховый кубок. Граф передал чашу тете Бел, которая велела Стэнси наполнить ее и вернула графу. Только после этого она согласилась сесть справа от него и разделить трапезу. Остальные члены семьи прислуживали за столом.

— Прошу вас, примите этот кубок в благодарность за ваше гостеприимство.

— Большая честь, милорд, — сказала тетя Бел и выпила. Трапеза не была столь обильной, как у госпожи Гарии, которая заранее готовилась к предстоящему визиту, однако на столе была говядина и хороший хлеб, вино и яблоки, несколько жареных куриц, приправленных кориандром и горчицей.

Генри в дом не входил.

Для Алана все имело вкус пепла и пыли.

2

Во фьорд они вошли на заре. Снег и лед сверкают на вершинах утесов, издалека виден серый камень Матерей. Волны разбиваются о нос ладьи, окатывая гребцов холодной водой. Оказавшись в такой воде, человек умирает через несколько мгновений. Но не они. Они — Дети Скал, дети земли и огня, единственное, чего они боятся, — это яда ледяного дракона. Судьбы других ведут к смерти, но они способны выстоять. Их может убить железо, если удар нанесен могучей рукой. Они могут утонуть. Но жар и холод не причиняют вреда их прекрасной коже, ибо в ней присутствуют частички металлов, которыми они так любят украшать себя.

Он сжимает рукой копье, когда ладья, проскользнув мимо льдин, приближается к берегу. Он готовится спрыгнуть, как только ее дно коснется пляжной гальки. Это племя не ждет его. Они об этом пожалеют. Они обнажат перед ним свои глотки.

Днище ладьи скребет о дно. Он соскакивает с борта, за ним прыгают собаки. Он шагает в волнах прибоя, собаки плывут. За ним следует его отряд. Вот он уже на берегу, бежит по снегу. Сзади слышится прерывистое дыхание собак и его воинов. Они верят ему. Теперь верят. Это их четвертое племя. Зимаблагоприятное время, чтобы убивать.

Слишком поздно подняли тревогу стражи воды. Слишком поздно взвились сигнальные огни. Вот донеслось блеяниеСтароматери, пробудившейся от транса. Быстродочери выбегают из длинного холла с корзинами, в которых лежат невысиженные яйца. Собаки нападают на них, корзины падают, яйца вываливаются на ледяные скалы, теряются в снегу, разбиваются о лед, лопаются под ударами зубов и когтей. Сильнейшие выживут, остальные пусть погибают. Вот уже, как стадо диких коз, несутся вниз воины фьорда Хаконин. Он гордится своими людьми. Ни разу он не видел, чтобы кто-то обратился в бегство. Сегодня им помогает не только смелость, но и хитрость. Высадились воины из следующих двух лодок. Защитники Хаконин уже окружены. Смерть распахнула над ними крылья. Так драконы и орлы поражают свою добычу с небес. Они этого еще не знают. Но когда завязывается битва и они видят, что обречены, их сопротивление становится ожесточеннее. Они сильны и бесстрашны. Он отзывает своих солдат, оставив в живых около половины воинов Хаконин, вместо того чтобы послать их по обледеневшим каменным тропам смерти.

Он дает им сделать выбор.

Гордые воины, воспитанные и хорошо обученные. Они не бросают оружие, но безрассудная храбрость им тоже несвойственна. Они не сдаются. Их жизнь или смерть зависит от решения их Староматери. Ответственность они возлагают на нее.

Наконец, когда выхода уже нет, она появляется из длинного холла. Она тучная, седая и мощная как скала. Ее движения не отличаются гибкостью. Странная красота Староматери в том, что она, как горы, скалы, валуны на полях, — кость земли, часть скелета, соединяющего и поддерживающего землю, весь мир. Быстродочери, оставшиеся с ней, подбирают яйца, выроненные их сестрами, кладут неразбившиеся в корзины, но яиц осталось мало, намного меньше, чем требуется племени, чтобы выжить.

В загонах позади длинного холла плачут человеческие рабы. Производимый ими шум вызывает омерзение, но он сдерживает внутренний порыв уничтожить их хотя бы для того, чтобы они замолчали. Он приказывает своим солдатам пропустить вперед его рабов. Этих рабов он подобрал так же, как Быстродочери подбирают уцелевшие яйца. Во фьорде Валдарнин он поставил своих людей сторожить пленников и их собак, в знак унижения. Они дрались плохо, некоторые даже сдались прежде, чем узнали волю своей Староматери. Но Хаконин не заслуживают унижения. Своих человеческих рабов, вооруженных лишь деревянными дубинами, он поставит у загонов рабов Хаконин. Его рабы хорошо послужили ему в этом походе. Его тешит мысль, что он догадался их использовать. Только сильных, которые осмеливаются без страха смотреть ему в глаза, но достаточно умны, чтобы оказывать ему неповиновение.

— Кто ты? — спрашивает Старомать Хаконин. Она ждет на пороге, в лучах холодного солнца. То, что она вышла, уже много значит.

— Я из фьорда Рикин, пятый сын пятого помета Староматери Рикин. Я сын Кровавого Сердца, зубам которого вы должны подставить глотки.

— Для чего? — спрашивает она голосом, подобным скрежету гальки на берегу фьорда, когда ладью вытаскивают на берег.

Ни одна из других Староматерей, кроме Матери Рикин, не задавала этот вопрос.

— Объединившись, можно сделать то, чего не сделать в одиночку,сказал он.

— Ты служишь Кровавому Сердцу.

— Да.

— Однажды он, как все, замешанное на воздухе и воде, умрет.

— Он умрет, — соглашается он.Лишь Матери, созданные из огня и земли, остаются не тронутыми временем, пока угли горят и тлеют под их кожей.

— Ты вооружаешь Мягкотелых. — Она не смотрит на человеческих рабов. Они недостойны ее взгляда, а ее прикосновение для них так же смертельно, как ледяная вода.

— Я использую любое оружие, которое мне доступно.Ты носишь их эмблему у своего сердца,говорит она, и ее сыновья и братья бормочут, замечая деревянное кольцо, висящее на железной цепочке.

— Она означает, что я понимаю их. Я могу появляться в их снах.

— Ты поднимался к Мудроматерям. Слышу это в твоем голосе, вижу это их зрением. У них одни глаза со скелетом земли. Ты терпелив в поисках мудрости, мысли твои сильны. Но имени у тебя нет. Кровавое Сердцемогучий колдун. У него есть имя, как и подобает могучему магу.

Он почтительно склоняет голову. Он не настолько глуп, чтобы оспаривать законы, управляющие Детьми Скал. Да, у него нет имени. Но разве Алан Хенриссон не дал ему имя? Разве не называли его люди Пятым Сыном», думая, что это имя? Он будет терпеливым. Терпение — сила Мудроматерей, сила земли.

Старомать Хаконин достает из кожаного мешка нож решения.

— Если мои сыновья и братья будут сражаться на вашей стороне, если наши собаки побегут с вашими воинами и наши рабы будут работать на Кровавое Сердце, что выдадите мне взамен?

— Я победил вас.

— Этим ножом я вскрываю яйца. — Старомать подняла нож, солнце отразилось в его черном гладком лезвии. — Этот клинок способен перерезать кость и вскрыть каменную оболочку яйца. Этим ножом я отделяю слабое от сильного, и тоже самое делают мои сестры к северу и к югу отсюда. Это нож выбора жизни и смерти, а смерть ты победить не можешь, потому что сам смертен. Что ты мне дашь взамен? Чего ты хочешь? — спросил он.

Я дала жизнь дочерям. Одна начинает затвердевать. Ребра ее крепнут, и скоро ее время придет. Эти гнезда с моей кладкой ты рассеял, у нее будет мало братьев, чтобы следить за полями и пастбищами, чтобы защищать Хаконин. Я больше не дам кладки, а ее время еще не пришло. Пообещай мне, что, когда она даст жизнь дочерям, когдапридет ее время заботиться о гнездах, которых ей много понадобится, чтобы поддержать силу племени, я пошлю за тобой и ты совершишь с ней ритуал. Гнезда Хаконин будут твоей работы.

— Только самец с именем может совершать ритуал с Младоматерью, — отвечает он осторожно, ощущая ускоренный ток крови в жилах. Такие слова, будучи произнесенными, не могут быть отменены. Опасно брать на себя то, что принадлежит немногим имеющим имя. Но эта Старомать знает, как знает и он сам, что со временем он станет одним из них. Он должен лишь быть терпеливым и безжалостным.

— Пройдет еще много сезонов, прежде чем я должна буду отправиться во фьолл, прежде чем она займет мое место. Пообещай мне это, и мы закрепим нашу сделку. Твое потомство для наших гнезд, наши сыны и братья для твоей армии.

— Я обещаю, — произнес он. — Я скрепляю свое слово кровью брата.Он подозвал одну из собак, выругался, когда она цапнула его за руку, и схватил за шиворот, чтобы подтащить поближе. Зловонное дыхание ее пасти ударяет ему в лицо. Он разрезает горло собаки, жертвенная кровь льется на землю. Затем он роняет мертвое животное в лужу крови, забрызгавшей золотые, серебряные и фаянсовые украшения его набедренной брони.

Старомать приказывает одной из своих Быстродочерей стать перед ней на колени. Она запускает руку в густые волосы дочери и быстрым движением срезает их.

— Этим я подтверждаю нашу сделку. Спряди и скуй их, и пусть они будут на тебе, когда я тебя вызову.

Он подтверждает сделку. Ее сыновья и братья задирают головы, подставляя глотки, холодное зимнее солнце сверкает на гладкой металлической коже — медной, бронзовой, золотой, серебряной, серо-железной. Он улыбается, в его зубах сверкают драгоценные камни. Сегодня он добавит еще один. Как говорят в его народе, самоцветы что похвальба: раз показалтрудно удержаться.

Быстродочь подносит свои отрезанные волосы. Осторожно переступая через мертвых сестер, она подходит к нему ипротягивает ему волосы. Он принимает тяжелые пряди, стараясь не потерять равновесие. Нигде больше нет такого чистого золота, даже глубоко под землей, в шахтах, вырытых гоблинами. Этим золотом он украсит новую набедренную броню, свою собственную, а не подаренную отцом.

— Алан! — Голос отца вырвал его из паутины сна.

Алан сел. Свет лился через открытое окно спальни, которую он делил с отцом и собаками. Другой лорд спал бы в окружении множества слуг, но это было не в обычае графов Лавас.

— Тебе что-то снилось, — сказал Лавастин, вставая и подходя к окну. Он закрыл ставни, в спальне потемнело. Снаружи было очень холодно. В комнате горели три жаровни — непозволительная роскошь. Алан потер руки, стряхивая сон. Он встал и начал одеваться. Собаки скреблись в дверь.

— Тебе что-то снилось, — повторил Лавастин.

— Снилось. — Алан обмотал икры полотняными лентами, натянул нижнюю шерстяную рубашку, сверху — еще одну, на куньем меху.

— Конечно, снова Эйка. — Лавастин всегда хотел услышать о дикарях.

Алан вдруг резко рассмеялся.

Воспоминание о последнем взгляде Генри еще досаждало ему, но по прошествии двух месяцев уже не причиняло боли. Здесь было слишком много дел. Зимой жизнь в крепости текла медленнее, чем летом. Он много тренировался, считая себя трусом. В следующий раз все будет не так, думал он. В следующий раз все будет иначе. Он присутствовал при разговорах Лавастина с управляющими, с клириками, с немногими путешественниками, которые отваживались пересекать страну зимой и на день-два задерживались в графском замке. Алан учился вести себя, как подобает лорду.

— Эйка, — признался Алан. — Пятый Сын. Мне кажется, он собирается жениться. Но не так, как это у нас принято.Лавастин молча смотрел на него, пока Алану не стало неуютно. Он подумал, что сказал что-то недостойное наследника графа.

— Что, отец? — спросил он, обеспокоенный молчанием Лавастина. Генри иногда молчал точно так же.

Лавастин улыбнулся:

— К слову пришлось. Мы уже обсуждали это, теперь пора действовать. Мы пошлем кузена Жоффрея ко двору короля Генриха.

Упоминание имени Жоффрея, который не скрывал своей неприязни к Алану, встревожило его.

— Ну-ну. — Он успокоил четырех собак, которым разрешалось спать в башне, в спальне хозяев. Привязав животных, он стукнул в дверь. Вошли слуги и, опасливо поглядывая на собак, внесли два кувшина с горячей водой, пахнущей мятой, тазики и полотенца, а также чистый закрытый горшок.

— Тебя самое время женить, Алан.

«Женить»! — Он подставил слугам лицо. Вода согревала. Вымытые пальцы пахли луговыми цветами. Он вспомнил о Таллии и наклонил голову, чтобы скрыть вспыхнувший на щеках румянец.

— Когда Жоффрей попросит для тебя у Генриха руки леди Таллии, король вынужден будет вспомнить о положении дел в Лавасе.

Все неприятные воспоминания о визите в поместье леди Альдегунды отступили, когда он услышал имя Таллии.

— Таллия. Но ведь она дочь сестры короля.

Сводной сестры, сын мой. С этой женитьбой все непросто. Генри должен выдать ее замуж или отдать в монастырь. Но пока она в монастыре, всегда существует опасность, что ее кто-нибудь похитит и женится на ней против воли короля. Генрих не хочет отдать ее в жены слишком могущественному лорду, которому он не доверяет. Я подхожу ему лучше всего. Графы Лавас не кланяются никакому герцогу или маркграфу, и в то же время мы не так сильны, как некоторые семьи Вендара и Варре. С его стороны было бы мудро оказать доверие именно нам. Тем более что мы спасли под Касселем армию, королевство и его собственную жизнь. Леди Таллия — скромная плата за все это.

— Так же как золото и серебро, которое ты дал моей приемной семье, — сказал Алан с ноткой огорчения в голосе.

— Твоей приемной семье? Да, действительно скромная плата. Никогда не жалей зерна, которое ты сеешь в добрую почву, потому что только урожай определит, будешь ли ты жив или умрешь с голоду к следующей весне. Думай не только о сегодняшнем дне, но и о дне грядущем. До сих пор графство Лавас процветало, так должно оставаться, когда власть перейдет в твои руки.

— Да, — прошептал Алан, полный решимости доказать, что он достоин доверия графа. Он вдруг почувствовал, что Таллия ему необходима. Это была не просто симпатия или соображение целесообразности. Может быть, его желание не было невинным, целомудренным. — Таллия, — произнес он. Он представил, как они будут разговаривать, что будут делать, оставшись наедине. Он покраснел. Подняв глаза, он увидел, что на лице Лавастина играет едва заметная улыбка.

— И лучше не откладывать твою женитьбу. — (Лицо Алана горело. Не от похоти ли вспыхнуло его лицо?) — Необходимо срочно обзавестись потомками. — Граф обернулся к слугам и приказал открыть двери. Тоска залаяла, Восторг скулил, молотя хвостом по стене. Слуги расступились, пропуская собак.

Алан дал слугам себя обуть и повел животных по винтовой лестнице наружу, где они могли бегать, — разумеется, под наблюдением.

Он присел на скамью. Снег, выпавший на прошлой неделе, растаял, но холод не отступил. Закрытое облаками небо напоминало кашу. Алан потер руки, стараясь согреть их. Заметивший это слуга принес рукавицы. Мягкая кроличья шерсть приятно согревала.

Ему представилась редкая возможность побыть в одиночестве. Лавастин уже занялся делами, Алан присоединится к нему, как только отведет собак в загон. Он закрыл глаза и представил себе Таллию, с пшеничными волосами, хрупкую, но никогда не сдающуюся. Он ее себе представлял недосягаемой, чистой, возвышенной, едва прикасающейся к куску хлеба, хотя на ее тарелке лежали деликатесы.

Ночью, лежа возле отца, он опять представил ее. Весь день он не переставал о ней думать. Мысль о возможности жениться на ней казалась невероятной.

Господь низвергает и возвышает.

На этой утешительной мысли он заснул.

Дождь и град стучат по брезентовым навесам. Его воинам не нужна крыша, чтобы переждать шторм, хотя под навесом сидеть удобнее. Но рабы без брезента перемрут. Другой вождь оставил бы их под ледяным дождем, полагая, что сильные выживут. Так избавляются от слабых. Но он не похож на других вождей.

Он прикасается к кольцу на груди, обводит его пальцами, вспоминая жест, сделанный ребенком в подвале Гентского собора. Он позволил этому ребенку уйти в память об Алане.

Рабы сидят в теплом дыму костра, разведенного под навесом с его разрешения. Один из них посмотрел на него, но быстро отвел взгляд, поняв, что привлек внимание хозяина.

— Почему ты так смотрел? — спрашивает он. В своих снах он выучил язык Мягкотелых.

Раб не отвечает. Другие рабы отводят глаза, стараясь сделаться меньше, незаметнее, притворяясь невидимыми, как духи воздуха, ветра и огня.

— Скажи, — приказывает он. Ветер треплет его шею, по спине, согнувшейся у открытого входа под брезентовый навес, барабанят мелкие льдинки.

— Прошу прощения, хозяин,произносит раб, не поднимая головы, но в его голосе слышится ненависть.

Ты что-то увидел.Ветер поет в ночи. При тусклом свете костра он видит, как рабы все как один опустили взоры, включая и того, с которым он разговаривал. Взгляд которого его привлек. — Я хочу это знать.

— Вы носите знак Круга Единства, хозяин, — говорит раб, зная, что неповиновение влечет за собой смерть. — Но Бога вы не почитаете.

Он прикасается к кольцу, проводя по нему пальцем, как то дитя в церковном подземелье.

— Я его не прячу.

— То, как вы прикоснулись к нему, хозяин, — голос человека наполняется какой-то силой, — это напомнило мне одного человека.

Кого-то, о ком этот раб не хотел бы говорить. В такой шторм ни одно судно не выйдет в море. Он вынуждает раба продолжать:

— Есть у тебя семья, как это обычно для вас?

— Нет, хозяин. — Раб дал выплеснуться ненависти. — Ваши убили их всех, всю семью. Они убили жену, сестер, даже моих бедных невинных детей.

— И все же ты служишь мне.Этот Мягкотелый заинтересовал его. В нем есть огонь, может быть даже сила земли. Рабы, живущие е загонах Детей Скал, не многим отличаются от собак, но эти новые рабы, которых он вооружил дубинками, лучше кормил и одевал, происходят из южных земель, они думают, прежде чем лаять. Поэтому он считает, что от них есть прок.

— У меня нет выбора.

— Выбор есть — умереть. Раб качает головой:

— Вы носите кольцо, но вы не знаете Бога. Владычица ткет, а Господь обрезает нить, когда придет время. Не мы выбираем, когда умирать. Смерть приходит по их воле.

Он осматривает других рабов. Одна женщина, сидящая у края брезента, дрожит от холода, пока другой раб, заметив это, не меняется с ней местами. Через какое-то время худшее место занимает третий раб. Они помогают друг другу. Это и есть милосердие, о котором говорил Алан Хенриссон?

— Есть у тебя имя?

Раб медлит. Он не хочет называть себя. Другие, забыв притворяться тупыми и бессловесными, насторожились.Среди них нет тупых и бессловесных. Он тщательно их изучал.

Но раб молчит.

Он поднимает руку и расправляет когти.

— Меня зовут Отто,решается раб. Среди людей прокатывается быстро затихающий шепот. Он чувствует их нервозность сквозь жар костра и холод штормового ветра.

—  У вас у всех есть имена?

К его удивлению, у всех. Они произносят их, один за другим, звук выходит из каждого осторожно, как вытягиваемая из раны стрела.

Значит, они все колдуны? Нет, просто они совсем другие. Они не Дети Скал. Они слабы, но они выживают, помогая друг другу.

Он прячет когти и отступает назад. Выйдя из-под навеса, он выпрямляется.

Он выходит навстречу ветру, не прячась от его ярости. Льдинки вонзаются в лицо, как тысячи ножей, посланных ветрами в ночной воздух.

Он вслушивается в голос ветра, в шорох льда, смутно различает силуэты пяти лодок, вытащенных на скалистый пляж. Из флота Хаконинов добавились две ладьи. Он видит своих солдат, спокойно пережидающих шторм, собак, сбившихся в кучу, похожую на груду камней.

Он вслушивается. Говорят, что на этом дальнем западном берегу во время зимнего прилива, когда шторм вздыбливает море и сушу, можно услышать голос драконов — Первоматерей, в древние дни сочетавшихся с живыми духами земли и давших жизнь его народу.

Но он слышит лишь голос ветра.

Часть третья

УЗОРЫ МУДРОСТИ

ЗИМНЕЕ НЕБО

1

Ясными ночами он видел звезды сквозь узорчатые стеклянные витражи. Лунные блики, рассеивая тьму ночного собора, танцевали на каменном полу.

В его памяти вдруг возник образ графини Хильдегарды и ее войска, ищущего прибежища у ворот. Это был обман зрения. Он видел то, чего хотел Кровавое Сердце. Разбитая армия графини была лишь иллюзией, созданной Кровавым Сердцем во время осады. Так Эйка проникли в город.

Лиат не поддавалась на такие трюки. Если бы он обладал ее способностями, он нашел бы способ избежать плена. Но он не обладал даром ясновидения. А его оковы, как и собаки, отнюдь не были иллюзорными.

От холода на глаза наворачивались слезы, он сдерживал их. Плакать позволено людям, но не собакам. Мужчина, не теряя достоинства, может плакать от горя, от гнева, от радости. Ему это теперь заказано.

Его взор затуманился. В ушах звучал гул, сводящий с ума. Надвигалась волна безумия.

Медленно он представил картины из жития Благословенного Дайсана. Он пытался нарисовать их в своем воображении уже не один день, неделю, месяц. Он не помнил, сколько это тянулось, но сейчас зима, а в то время, когда он командовал «Королевскими драконами», была весна.

Он представил себе большую усадьбу, в каких «драконы» часто квартировали во время разъездов по делам государства. К зиме урожай с полей будет убран, останутся только озимые. Соберут плоды с виноградников и садов. В погребах выстроятся бочки с яблоками, будет приготовлен сидр. Осенью забьют животных, мясом которых предстоит питаться до весны.

Этот дом не был предназначен для «драконов». Он выбрал его для себя, это его земля. У него ведь ничего не было, кроме знатного происхождения и оружия, небольшого табуна лошадей. Все остальное он получал как награду за службу. Иногда он получал подарки от женщин. Но и здесь он был осторожен, остерегаясь неприятных последствий.

Золотую цепь — знак королевского происхождения — у него отобрали. Эту цепь как символ победы носил сейчас на руке Кровавое Сердце, а шею Сангланта украшал железный ошейник, такой же как у собак.

Нельзя вспоминать о своем унижении. Надо думать о другом, иначе его захлестнет безумие. Мысленно он шагал по полям и лесам. По своим землям, когда-нибудь он пройдет по ним без боевого облачения, без брони и накидки с вышитым черным драконом, без меча и шлема.

Он больше не «дракон».

Он выглядит теперь как любой другой благородный лорд. Конечно, в его поместье есть конюшни, хлев, ульи, кузница, прядильня.

Как и положено благородному лорду, он женат. Это было труднее всего вообразить. Всю жизнь ему твердили, что незаконнорожденный сын короля не может жениться. Женятся лишь законные дети. Женитьба незаконнорожденного могла повлечь за собой бесконечную цепь интриг. Собственно, никто не ожидал, что он доживет до того момента, когда осмелится бросить вызов этому правилу. Капитаны «драконов» долго не жили, кроме старого хитрого Конрада Дракона, он был единственным исключением.

Однако лорд должен жениться, чтобы произвести потомство, которому он оставит свое имущество и имущество своей леди. Санглант всегда был послушным сыном. Но теперь, среди собак, не в золоте, а в железе, он имеет право не подчиняться.

Какая дама из свиты Генриха могла бы представлять интерес в качестве супруги благородного лорда? Кого ему выбрать? Кто мог бы выбрать его?

Но, миновав кухню, где повара готовили ужин, пройдя через залы, заглянув в сад, где жена лорда могла бы собирать лечебные травы или диктовать письмо клирику, он не нашел дамы из свиты короля, ожидающей встречи с ним. Ни одна дочь герцогини или графа не улыбнулась ему.

Когда же он открыл дверь в спальню, там оказалась женщина, несколько удивленная и обрадованная его появлением. «Королевский орел». Лиат.

2

Костер догорал, было очень холодно. Ветер до костей пронизывал Лиат. Но она не осмеливалась войти внутрь, где придворные устроили пир в честь святой Эданы Костров, день которой должен отмечаться обильными возлияниями и доброй закуской. Хатуи вернулась из Кведлинхейма и, наверное была в зале. Лиат чувствовала себя спокойнее в одиночестве.

Бриллиантовые звезды сияли в небе. Месяц еще не появился. Младенец и Сестры, второй и третий дома зодиака, были почти в зените, звездная Корона светилась неподалеку от созвездия Младенца. Ниже Охотник целился в Гивра. Однако, по легенде, победителем Гивра стала Охотница — доблестная Артемизия. В Андалле Артемизия была видна среди южных звезд, Лиат однажды посчастливилось увидеть ее золотой башмачок, известный на востоке как звезда Сухель, что на Джинна означает Прекрасная. Здесь, на севере, только ее Лук и Стрела с пылающим наконечником, нежно-голубым Сейриосом, поднимались над горизонтом.

Мудрая Атурна — самая старая и медленная из блуждающих звезд — проходила через созвездие Сестер, третий дом, величавый Мок, сиял рядом с созвездием Льва. Красный Джеду, Ангел Войны, мрачно светился в Кающемся Грешнике. Такое расположение предвещало недоброе, если верить астрологам. Па, однако, астрологов презирал. Он называл их уличными торговцами, невежественными ремесленниками и считал их далекими от истинной науки о небесах, от истинного знания. Но истинное знание его не спасло.

Она поежилась от холодного ветра и добавила дров в костер. От дыма защекотало в носу. Она потерла руки и плотнее запахнула плащ. Рядом были конюшни, но она не могла чувствовать себя там в безопасности. В замкнутом пространстве он мог поймать ее.

Спор доставлял Росвите удовольствие. Тема была, конечно, избитая: что лучше — быть полезным или добрым? Король Генрих всячески поощрял такого рода споры. Для его младшей сестры Констанции, епископа Отуна, это был повод блеснуть красноречием.

Росвиту удивляли участники дискуссии. Для начала принцессе Сапиентии хватило ума не раскрывать рта и спокойно принимать от присутствующих знаки почтения. Ее младшая сестра Теофану молча сидела рядом с Росвитой, сохраняя приторное выражение лица. Самый младший отпрыск Генриха, Эккехард, со вниманием прислушивался к разговору. Как и его сестра Сапиентия, он широко открытыми глазами смотрел на одного из участников дискуссии. Эккехард был охвачен восторженным энтузиазмом.

— Некоторое время назад Росвита не одобрила бы восхищения Эккехарда этим человеком. Но Хью, аббат Фирсбарга и внебрачный сын маркграфини Джудит, сильно изменился за те пять лет, в течение которых он не появлялся при королевском дворе.Устав святой Бенедикты призывает аббата и аббатису творить добро, а не править, — возразил Хью клирику Монике, много лет преподававшей молодежи в королевской школе, в свое время у нее учился и Хью.

— Но если бразды правления вручены нам на благо многих, разве не должны мы учиться управлять, чтобы принести пользу нашим подданным? — Монике никогда не нравился Хью. Она быстро уставала от спора. Росвита заметила блеск в ее глазах, появлявшийся во время общения с наиболее талантливыми учениками, к которым относился и Хью. Но он слишком хотел, чтобы его достоинства признавали и другие. Моника не терпела подобного самомнения.

Хью мягко улыбнулся:

— Ну разумеется, я должен склониться перед мудростью моего наставника. Разве не верно, что учитель есть художник, скульптор, который лепит своих питомцев как глину, создавая из них сосуды славы? Хороший студент стремится следовать примеру своего наставника и стать подобным ему, приобрести его душевные качества. Первое, чем мы учимся управлять, — это мы сами. В этом случае внешняя добродетель создает внутреннюю, мы становимся как добрыми, так и полезными.

Как умудрился самовлюбленный красавчик Хью стать таким обходительным, остроумным, обворожительным? Его голос звучит спокойно и доброжелательно, манеры безупречны. Этим утром Хью собственными руками раздавал хлеб стоявшим у дороги нищим. Он никак не показывал, что между ним и принцессой Сапиентией существуют какие-то особые отношения: он вел себя, как любой хорошо воспитанный придворный.

— Лишь добродетель в человеке благословенна. — Моника улыбнулась ему и произнесла длинную цитату из «Комментариев к сну Корнелии» Евстасии.

— Добрый и полезный господин, вне всякого сомнения, — прошептала Теофану Росвите, — по состоянию чрева моей сестры мы можем судить, что он очень хорошо усвоил оба эти аспекта добродетели.

— Теофану! — ахнула Росвита и, спохватившись, добавила: — Ваше высочество.

Теофану замолчала.

Моника продолжала говорить о добродетелях:

— «Таким образом, добродетели можно подразделить на четыре типа, каковые отличаются один от другого по своему отношению к страстям. Страсти же таковы: страхи и вожделения, горести и радости, гнев и зависть. Добродетели благоразумия, сдержанности, храбрости, справедливости умеряют страсти. Очищающие добродетели устраняют страсти. Очищенный и умиротворенный ум забывает все страсти; для божественного разума добродетели эти желанны, страсти же достойны презрения».

Мерцали факелы и свечи, гудел огонь в камине. Король Генрих ласково улыбался обоим участникам спора, хотя в последние месяцы он часто погружался в свои мысли, не обращая внимания на происходящее. Но вот он зевнул и подал знак слугам, что пора в постель. Росвита, допив вино, вертела в руках кубок. Присутствующие собирались расходиться. Теофану не двигалась с места.

— Он тебе не нравится, — нарушила молчание Росвита.

— До того как он покинул двор, тебе он тоже не нравился.

— Не нравился, — признала Росвита. — Но он сильно изменился. — Она проследила, как Хью удалился в конец зала.

Сапиентия ждала, пока за ширмой установят ее походную кровать. Хью был прямо-таки воплощением грации и благопристойности. Если верно утверждение, что добродетель ярче проявляется в совершенных формах, то он воистину был добродетелен.

— Ох, Владычица, — пробормотала Росвита себе под нос, поймав себя на том, что слишком интересуется молодым священником. Она была уверена, что уже не способна испытывать волнения плоти.

— Он просто красавчик, — неожиданно сказала Теофану, вставая. — Сказано ведь в псалме: «И возжелает Владычица твоей красоты». — И она направилась к своему ложу, скромно расположенному за занавесом рядом с кроватью сестры.

— Боюсь, ничего хорошего это не предвещает. — Росвита поставила свой кубок и встала. Просто ли невзлюбила за что-то умница Теофану Хью или завидовала сестре, нашедшей, скажем откровенно, такого любовника? Конечно, Сапиентия не могла устоять, даже отдавая себе отчет в том, что он монах. В конце концов, она наследная принцесса и ей было необходимо забеременеть, чтобы подтвердить права на трон. Можно было сказать, как выразилась Теофану, что Хью просто выполнил свой долг, принес пользу.

Один за другим гасли факелы, придворные и слуги укладывались в зале охотничьей усадьбы.

На следующий день король собирался затравить оленя. А для некоторых эта ночь будет беспокойна. Лиат стащила рукавицы и задеревеневшими от холода пальцами нащупала золотое перо. Повинуясь инстинктивному страху, она не стала подбирать белое перо, лежавшее рядом с телом убитого отца. Теперь она знала, кому принадлежат такие перья. Но золотое перо, выхваченное из пепла угасающего костра, в пламени которого она видела старого волшебника Аои, несло в себе надежду.

Ласково поглаживая перо, она смотрела на огонь, думая о Ханне. Однажды ей довелось увидеть Ханну внутренним зрением: сквозь огонь просматривалась извилистая горная дорога, заваленная камнями. Что это было — ее страхи или Ханна действительно попала в беду?

Где она теперь? Лиат сосредоточилась, не выпуская перо из пальцев и пристально глядя в огонь костра. Ее взору открылись видения.

Стоящий посредине площадки камень горит в огне, порожденном магией: пламя полыхает само и не дает тепла. Плоский камень, сидя на котором с ней однажды разговаривал волшебник Аои, пустует. Стебли растений лежат у камня, ожидая его возвращения. На камне лежит короткая веревка. Куда он ушел? Когда он вернется? Но горящий каменьэто окно, ставни которого распахнуты. Она заглядывает внутрь.

Ханна на коне, в сопровождении трех потрепанных «львов» движется по зеленой Волине. Восходящее солнце отражается в ее значке «орла». Они покидают деревню, состоящую из нескольких жалких домишек, крытых соломой. Некоторые крыши повреждены огнем. Опален и деревянный частокол деревни. За палисадом бугорки свежих могил, дальшепустые поля, засыпанные снегом.

Брови Ханны покрыты инеем. В руке она держит сломанную стрелу с железным наконечником и странным оперением. Лиат никогда не видела таких перьев. «Львы» идут с мрачными лицами и поют походную песню. Слов Лиат разобрать не может, но песня невеселая. Жители деревни собрались у ворот, провожая уходящих. Парень с узелком на плече догоняет уходящих. Мать плачет, но не удерживает сына. «Львы» принимают юношу. Ханна пристально смотрит вперед, на запад.

Почему с ними нет Вулфера? Перо щекочет ладонь, костер трещит. Перед ней большой зал, освещенный зимним солнцем и множеством свечей. Мужчина почтительно идет по залу, как положено перед лицом аристократа. Он кланяется не видимой ей особе. Она узнает его. Это Вулфер. На стенах за ним она видит фрески со сценами мученичества семерых апостоловТекли, Петра, Матиаса, Марка, Иоанны, Луции и Мариина. Возможно, это приемная скопоса в Дарре.

Он выпрямляется, поднимает глаза, чтобы увидеть фигуру, сидящую перед ним на золоченом троне. На его лице написано удивление. Он еле слышно бормочет имя:

— Лиат.

Лиат вздрагивает, сразу вспомнив, что в наблюдении через огонь таится опасность.

Они тоже могут ее увидеть.

Поздно.

Их пальцы коснулись ее плеч.

О Владычица, это не их пальцы.

Это его пальцы.

— Лиат, красавица моя. — Он схватил ее за плечи и развернул к себе. Ледяной ветер не холоднее, чем выражение его лица. — Наконец-то я застаю тебя одну. — Он улыбается.

Она старается вывернуться, но он крепко держит. Лиат подавила стон. Нельзя показывать страх. Сжав за спиной перо, она уставилась ему в грудь, стараясь обрести твердость камня.

— Ты прекрасно выглядишь, красавица моя. Может быть, и к лучшему, что я мало тебя видел за эти шесть дней с тех пор, как приехал сюда. Это было бы для меня искушением, с которым нелегко бороться.

Она не смотрит на него, но знает, что он все еще улыбается. Она чувствует, как сжимается его ладонь. Его правая рука больно сжимает ее плечо.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, Лиат?

Она молчит.

— Очень жаль, что ты меня покинула, — сказал он нежным голосом. — Я очень расстроился. Но я тебя прощаю. Ты не понимала, что делаешь. И это совершенно неважно. То, что произошло в тот день, ничего не значит для нас. Ты по-прежнему моя драгоценная рабыня.

— Нет! — Она вывернулась, чуть не упав в костер. Выхватив из костра горящую ветку, она выставила ее вперед. — Я свободна. Вулфер освободил меня.

Он засмеялся:

— Это та самая Лиат, которую я помню, та самая Лиат, которая однажды предстанет со мной перед двором короля. Но сейчас нас не должны видеть вместе. — Он прикоснулся пальцем к губам, призывая к молчанию. Его лицо было необычайно красиво в свете костра. — Смотри, Лиат. — Он поднял левую руку, вытянул вперед два пальца и что-то пробормотал. Горящая ветка погасла.

Она подавила крик.

— Детский фокус, — скромно сказал он, — но все мы должны с чего-то начинать. — Он осторожно вытащил палку из ее руки и отшвырнул прочь. — Вулфер не освободил тебя. Он украл тебя у меня. Я еще не изложил свой жалобы на Вулфера королю Генриху. Будь уверена, я сделаю это, но, увы, надо подождать, пока Сапиентия родит здорового ребенка. После этого благословенного события высокое положение при дворе мне будет обеспечено. Но и до той поры ты никуда от меня не денешься. Мы будем вместе путешествовать, разговаривать, петь и пировать, ты будешь рядом со мной каждый день и каждый час.

— Я не рабыня тебе, — упрямо повторила Лиат. Она начала чувствовать боль от ожога. — Вулфер освободил меня.

Он покачал головой, как мудрый отец, мягко порицающий неразумного ребенка:

— Вулфер? Вулферу ты нужна для его собственных целей. Вулфер забрал тебя только для того, чтобы использовать самому.

— Но не таким образом, — испугавшись своих слов, она рванулась в сторону.

Он успел поймать ее. Притянул к себе и спросил:

— Каким образом, Лиат? Нет, не таким. Он и ему подобные строят относительно тебя свои планы, не сомневайся.

— Что ты знаешь о Вулфере и ему подобных? — О Владычица, а что если он действительно знает и скажет ей? Чем она готова будет расплатиться с ним?

Но он только тяжело вздохнул и поцеловал ее в лоб. Ее передернуло, к горлу подступала тошнота. Он не отпускал ее.

— Буду с тобой откровенен, Лиат. Я ведь всегда был с тобой честен. Я только подозреваю, что Вулфер связан с какими-то неизвестными людьми. Он за что-то лишен доступа ко двору. Хорошо известно, что он владеет искусством видеть сквозь огонь и камень. Конечно, у него есть и другие способности или он знает владеющих этими другими способностями. Я знаю, что твоего отца убили, и я знаю, что он всеми силами старался спрятать тебя, свою большую драгоценность. Поэтому кто-то должен тебя искать. Логично? Если они не остановились перед убийством твоего отца, напрасно ожидать от них милосердия. Ты сама всей душой пожелаешь оказаться в моей постели, когда они тебя найдут. А я сумею защитить тебя.Мне не нужна твоя защита. — Она снова попыталась вывернуться из его объятий, но он был слишком силен. А она слишком слаба.

— Ты связана со мной, — шептал он. — Ты всегда будешь связана со мной. Куда бы ты ни убежала, я найду тебя повсюду. Ты вернешься ко мне.

Она заметила какое-то движение во тьме. Это был слуга, наверное вышедший по нужде.

— Минуту, друг! — крикнула она дрожащим от страха голосом.

Хью завернул ей руку за спину, крепко прижав к себе.

Слуга повернулся.

— Что случилось, друг? — спросил он. — Нужна помощь?

— Пожалуйста… — начала Лиат, но Хью прижал свободную руку к ее горлу, она потеряла дар речи.

— Ничего, брат, — сурово ответил Хью. — Помощь не нужна. Можешь следовать дальше.

Человек повернулся и исчез.

— Нет. — Как только Хью снял руку, она снова обрела голос.

— Да, — улыбнулся Хью. — Ты моя, Лиат. Ты полюбишь меня.

— Я люблю другого, — сказал она хрипло. Перо, как раскаленный уголь, жгло ее свободную ладонь. — Я люблю другого мужчину.

Хью изменился в лице. Побелев от бешенства, он резко встряхнул ее:

— Кто? Кто он?

Она заплакала от бессилия:

— О боже, он мертв.

— Любой мужчина, которого ты полюбишь, умрет. Я позабочусь об этом. Люби меня, люби только меня, и ты будешь в безопасности.

— Я никогда не полюблю тебя, я тебя ненавижу.

Ненависть лишь оборотная сторона любви, красавица моя. Ты не можешь ненавидеть то, что не можешь любить. Прекрасная моя Лиат. Как я люблю произносить это имя.

Она поверила ему. Это было хуже всего. Он говорил так убедительно, его голос был так нежен, — она слишком хорошо знала его.

— Я всегда буду обращаться с тобой хорошо, — сказал он, словно прочитав ее мысли. — Если ты будешь меня слушаться.

Она снова заплакала. Он отпустил ее. Как кролик, чудесным образом освободившийся из когтей ястреба, она пустилась бежать.

— Куда ты денешься? — насмешливо крикнул он вдогонку. — Ты никогда не убежишь от меня, Лиат. Никогда.

Она вбежала в конюшню, где животных и людей было так много, что их дыхание почти согревало воздух. Но ей никогда больше не будет тепло.

3

Ветер завывал в кронах деревьев. Снег кружил в воздухе.

Ох, как холодно было в лесу!

Высокая ель немного защищала от ветра. Анна не могла побороть страх.

Голод жестоко терзал желудок. Вместе с ней под ветвями ели стояли две лошади. Они обнюхивали сухую траву и ветки в поисках чего-нибудь съедобного: лошади тоже были голодны. «Постереги коней, — сказал ей один из солдат лорда Уичмана. — Если появятся Эйка, хватай поводья и спасайся верхом».

Она и не думала, что до Эйка так близко. Она бродила в лесной чаще, стараясь отыскать что-нибудь съедобное, но каждый день приходилось уходить все дальше от разоренного Стелесхейма. Лорду Уичману поэзия Гельвидиуса уже изрядно наскучила, да и не до поэзии было теперь. Госпожа Гизела старалась избавиться от всякого, кто «себя не окупал». Все было бы иначе, если бы был жив Матиас.

Она всхлипнула. Мысль о смерти Матиаса все еще не укладывалась в голове. Лучше бы ей умереть, без него так плохо. Но старый поэт и крошка Хелен нуждаются в ней.

Она потерла руки и прислушалась. Ей было велено оставаться с подветренной стороны холма и спасти лошадей, если что-то пойдет не так. На вершине холма оставалась пожелтевшая трава. Оттуда можно скрытно наблюдать за окрестностями. Что если мечи солдат не смогут пробить шкуры Эйка? Что если лорд Уичман и его люди уже убиты? Эйка рыщут вокруг, а она может не заметить их приближения. Что если ей не удастся сбежать, если поводья не отцепятся от дерева, если она упадет с лошади? Она не сумеет даже забраться в седло!

Может быть, надо было оставаться с лошадьми, ожидая возвращения солдат, но она не в силах просто сидеть и ждать.

Кроме того, хуже быть уже не может. Она на четвереньках вползла на холм. Трава шуршала под коленями. На вершине холма лежал большой серый валун, заросший сухим лишайником. Спрятавшись за валуном, она украдкой оглядела долину.

Вдалеке стоял покосившийся коровник. Пасущееся стадо скота охраняли трое рабов, одетых гораздо хуже, чем Анна. Изредка одна из коров поднимала голову и нервно мычала. Козы рассеялись по дальнему склону, за которым виднелись рощицы. В отдалении угадывались башни Гента. Изможденная женщина бегала за козами и сгоняла их в стадо. Анна не слишком хорошо умела считать, но даже в этой лощине, где на склонах еще оставалась трава, животных было много. Без сомнения, они угнаны из Стелесхейма или другой несчастной деревни. По сообщениям разведчиков лорда Уичмана, много таких стад паслось в окрестностях Гента.

В долине росло несколько деревьев. Вероятно, раньше здесь были возделанные поля. Анну скоро перестали интересовать скот, трава и рабы. Ее внимание привлекли стоящие вертикально камни. Ни один Эйка не охранял рабов, и все же те не пытались бежать.

Солдат лорда Уичмана тоже не было видно.

Эти камни почему-то казались ей знакомыми. От них исходила угроза.

Ближайший камень стоял как раз у подножия холма, с вершины которого она следила за долиной. Ей почудилось, что, когда она впервые выглянула из травы, он находился дальше. Откуда здесь эти камни? Почему они так отличаются от валуна на вершине холма? Почему на них не вырос лишайник?

Она испуганно смотрела на камень. Что-то здесь не так. Что Гельвидиус говорил об иллюзиях?

Но это был лишь камень.

Мешок со скудными дарами леса давил на плечи. Там было немного желудей, вялая крапива, петрушка и мертвая белка.

Мысли ее вернулись к тем счастливым дням, когда Матиас работал в кожевенной мастерской, а Гельвидиус каждую ночь пел на пирах. Анна выпрашивала объедки у солдат, они каждый день ели досыта. Теперь же они постоянно голодали, у крошки Хелен едва хватало сил плакать. Может быть, надо было оставить ее умирать вместе с матерью и новорожденным братиком или сестричкой.

Камень зашевелился. Из-под него высунулось острие копья, затем показалась голова. Это был уже не камень, а Эйка, крадущийся к ней по пологому склону. Ужас сжал ее сердце, по телу забегали мурашки. Она хотела закричать, но не смогла издать ни звука. Ведь Матиас предупреждал, еще в вонючих дубильных сараях, что по звуку их быстро найдут.

А вдруг крик снова превратит его в камень? Разбудит ее и прекратит этот кошмарный сон? Может быть, прибегут на помощь те два солдата? Ведь они где-то неподалеку, прячутся, ищут охраняющих стада Эйка.

Или Эйка уже убили их?

Может быть, солдаты видели только камни? И погибли, до последнего мгновения не подозревая, что перед ними враг?

Она заметила движение у коровника. Маленькая прихрамывающая фигурка вынырнула из-под низкой крыши.

Из ее горла вырвался громкий, пронзительный крик: — Матиас! — Анна ничего не могла с собой поделать. Она вскочила, подпрыгнула. — Матиас!

Его имя пронеслось через долину. Животные подняли головы.

Кравшийся к ней Эйка замер, как будто пытаясь снова превратиться в камень, но было уже поздно. Косые лучи солнца ярко осветили его: обсидиановый наконечник копья, сияние золотистой чешуи. Иллюзия исчезла. Дюжина Эйка стояли неподвижно, как статуи, и до того момента, как первые солдаты выскочили из укрытия, не понимали, что они обнаружены.

Они рванулись в бой, но их хитрость обернулась против них. Когда их атаковали, Эйка оказались слишком далеко друг от друга.

Ближайший к Анне дикарь сделал два прыжка вверх по склону, затем в нерешительности остановился и повернул обратно к долине. С холма неслись десять всадников во главе с лордом Уичманом. Из травы выскочили еще шестеро солдат с копьями.

Эйка устремился к ним. Огромная фигура дикаря закрыла от Анны человека. Она увидела, как из спины Эйка выскочило острие копья. Эйка покачнулся, и Анна увидела солдата. Оба упали. Треснуло древко копья, топор тяжело упал на ногу солдата. Раздался жуткий треск — то ли сломавшегося копья, то ли раздробленной кости. Уже лежа на земле, солдат обломком древка наносил удары по лицу и шее Эйка, пока тот не затих окончательно. Эйка падали один за другим. Матиас бросился обратно в коровник. Один из рабов последовал за ним, двое других бросились наутек.

— Матиас! — кричала она. Он должен бежать. Вдруг еще остались живые Эйка?

Дикарь у подножия холма снова устремился к ней. Нож в руке голодной девочки не мог быть для Эйка серьезной угрозой, и она бросилась бежать. Она помчалась к дереву, у которого ей было велено ждать. До нее доносились крики людей лорда Уичмана.

Только бы успеть добежать до лошадей!

Но Эйка быстрее, расстояние между ними быстро сокращается. Она чувствует его дыхание, его тень обгоняет ее. Бежать бесполезно, но она не может остановиться.

Послышался топот копыт. На нее упала еще одна тень. Раздался боевой клич. Сверкнул меч. Удар. Она летит кувырком, поднимается на колени, встает. Руки и лицо исцарапаны до крови. Задыхаясь, она оборачивается.

Преследовавший ее Эйка лежит ничком, разрубленный от шеи до спины, голова запрокинулась. Жизнь быстро угасает в его глазах. У этого Эйка не было кольца Единства. Боже, сколько они убили людей, может быть, и папу Отто. Он мог убить и Матиаса.

Она плюнула ему в лицо. Но он уже умер.

— Ну, дитя! — Всадник остановился и снял шлем. Она узнала лорда Уичмана. Его глаза возбужденно блестели. — Это тебя нашли солдаты в лесу? Почему ты не ушла с беженцами? Из-за тебя наш рейд мог провалиться!

У него были сытое лицо человека, который даже в тяжелые времена не испытывает недостатка в пище. Она не знала, как к нему следует обращаться. Никогда еще ни один лорд не обращал на нее внимания.

Заикаясь, она ответила:

— Мастер Гельвидиус — мой дедушка, милорд. — Она солгала не моргнув глазом. — Я должна была остаться с ним: он был слишком слаб, чтобы идти так далеко.

Лорд ухмыльнулся, вкладывая меч в ножны:

— Сегодня он сможет спеть славную песню. Мы отбили добрых шесть десятков коров и быков да столько же коз. — Он казался ничуть не уставшим. — Домой, домой. — Он махнул рукой па запад. Белые снежинки кружились вокруг него. — До Стелесхейма отсюда далеко.

Он повернулся к своим всадникам. Они отправлялись на восток. Анна взбежала на холм и там…

Дыхание перехватило, как будто ее ударили в живот. Она закричала:

— Матиас! Вместе с другими освобожденными рабами он помогал солдатам сгонять стадо животных. Услышав ее голос, он вздрогнул, обернулся и, прихрамывая, заковылял вверх по склону.

Она заплакала и побежала навстречу. О Владычица, он был похож на скелет, обтянутый кожей.

— Ты такая худая! — ужасался он, обнимая ее. — Анна, Анна, я уж не чаял тебя увидеть снова.

Она только всхлипывала в ответ.

— Все, все, — успокаивал он. — Все позади.

— Ничего не все! Они никогда не уйдут! Они все время будут преследовать нас, вот увидишь!

— Анна, перестань! — сказал он уже строго. Привыкнув его слушаться, Анна замолчала. — Я как раз подумал о папе Отто. Он ведь смог выжить, потеряв всю свою семью. Я тем более смог бы, зная, что ты жива.

— Но ты не знал, что я жива. Ты же видел, как они напали.

— Я должен был верить в это. Она затихла.

— Пошли. — Он взял ее за руку. Стадо медленно пошло на запад. — Эйка, конечно же, заинтересуются, куда подевались животные. Нам надо уйти подальше. Бог над нами, Анна, почему ты здесь, с солдатами? Что, в Стелесхейме осталось так мало народу, что солдаты берут в рейды детей?

Он сильно изменился, это был уже не тот Матиас, которого она знала прежде. Он больше не был маленьким мальчиком.

— Хоть собак здесь нет, — сказала она тихо. Возбуждение прошло, ее начало трясти. Ноги болели.

Она пошли вдоль стада. Матиас не давал козам отбиться.

— Собаки убивают коров, и Эйка пришлось бы охранять коров от собак, вместо того чтобы стеречь скот от рейдов вроде этого.

— Что с твоей ногой?

Он только покачал головой.Остаток дня они провели в дороге. Матиас хромал все больше. Наконец один из всадников сжалился над ним и взял к себе в седло.

Увидев скот, госпожа Гизела не могла скрыть радости и тут же приказала слугам готовить пир.

Анна привела Матиаса в сарай, где они теперь жили. После нападения Эйка было выстроено несколько таких хижин.

Гельвидиус оставил Хелен на попечение Анны и занялся ногой Матиаса, отпуская нелицеприятные замечания в адрес госпожи Гизелы.

— Пиры в то время, когда не хватает пищи для слабых. Епископ Гента кормила бедных, благословение ее памяти!

Матиаса лихорадило, желудок не принял ничего, кроме глотка эля и корки хлеба. Наконец он уснул с крошкой Хелен, свернувшейся калачиком на его груди. Анна укрыла его всеми одеялами, которые у них были.

— Нет, так не пойдет, — возмутился Гельвидиус. — Пойдешь со мной в зал. Не хватает тебе заболеть, когда надо ухаживать за ними обоими. А там подадут жареную говядину, могу спорить.

Анна неохотно оставила Матиаса и девочку.

Разомлевшая от тепла и сытости, Анна уже засыпала, сидя у очага, когда на нее вновь накатила волна холода.

Совсем уже пьяные солдаты завели непристойную песню, госпожа Гизела удалилась в дальнюю часть зала. Анна услышала сердитые голоса, а через некоторое время хозяйка возвратилась, ведя за собой награду для лорда Уичмана.

Мертвенно-бледная племянница Гизелы, красавица, каких Анна прежде не видывала, покорно следовала за своей теткой. Она казалась скорее статуей, чем живым существом. Лорд Уичман этого не заметил. Он произнес витиеватый тост, затем взял ее за руку и под приветственные выкрики солдат повел к своему ложу, устроенному за занавесом.

Слуга вышел с ведром помоев для свиней, через открывшуюся дверь ворвался холодный ветер.Дверь закрылась, солдаты вернулись к выпивке.

Много позже, когда солдаты уже храпели, а Гельвидиус замер, уронив голову на руку, Анна услышала тихий женский плач.

4

Воистину неистребима человеческая похоть. Какой бы холодной и промозглой ни была погода, какая бы теснота и скученность ни царили в помещениях, при дворе постоянно завязывались любовные интриги. Молодые клирики Росвиты давно привыкли перемывать кости придворным и следить, кто с кем спит.

— А Виллам завел новую любовницу, что, вообще-то говоря, не новость. Кроме того, — своими глазами видел! — она дарит свою благосклонность еще и лорду Амальфреду. — Брат Фортунатус, один из многочисленных сыновей графини Эсбе, сплетничал без конца.

— Если лорд Амальфред захватит с собой любовницу, возвращаясь в Салию, то он спасет бедного Виллама от мук ревности, — заметила сестра Амабилия.

— Но Виллам уже нацелился на более крупную дичь. Я видел, как он смотрит на одну «орлиху».

— Наш друг — «ястреб»? — тихо спросила сестра Одила.

— Вовсе нет. Брюнетка. Но «орлы» ведь ведут себя иначе. Кроме того, у них присяга. Они ни с кем не путаются, кроме своих. А вот в других местах наблюдал я интересное развитие событий. Руки, встречающиеся при застольном омовении…

Сестра Амабилия глубоко вздохнула, ничего не сказав. Брат Фортунатус разочарованно замолчал.

— Вся жизнь при дворе стала вялой и неинтересной, когда погиб принц Санглант.

— Я прошу вас почтительнее отзываться об умерших, — сурово одернула ее Росвита.

— Брат Константин поднял глаза от ступки, в которой толок киноварь для красных чернил: Я никогда не видел принца Сангланта. Его уже не было, когда я здесь появился.

— Ну, двор кипел жизнью, когда он был здесь, — настаивала Амабилия.

— Я прошу вас не упоминать его имя, когда поблизости король, — сказала Росвита, потрогав пальцем кончик пера, и взяла нож.

— Но ведь он был воин, — сказал брат Константин. — Не мог же он быть таким элегантным и обворожительным, таким ученым и любезным, как отец Хью.

Амабилия фыркнула:

— Отцу Хью следовало бы заниматься своим монастырем, а не отираться при дворе. Я уже восемь лет при королевском дворе, брат Константин…

— О чем неустанно мне напоминаете, — хихикнул юный клирик.

— …и я вспоминаю отца Хью еще в школе. Утку можно нарядить в павлиньи перья, но от этого она не перестанет быть уткой.

— И вы еще восемь лет будете на том же месте, если не приступите наконец к работе, — мягко пожурила ее сестра Росвита.

При всей язвительности характера Амабилия умела придавать своему лицу совершенно невинное выражение. Кроме того, владела всевозможными видами письма, включая Литерас Галлика и древний Скрипта Актуарна. По этой причине, несмотря на свое незнатное происхождение, она стала незаменимой в королевской капелле. Амабилия обучала технике письма самых талантливых студентов королевской школы.

— Я прошу прощения, сестра Росвита. Вы правы, упрекая меня в греховной приверженности мирским удовольствиям.

— Скорее не мирским, а людским, — поправил Константин. Он был слишком серьезным для своих пятнадцати лет.

— Бог дал нам глаза, чтобы мы могли видеть, и язык, чтобы мы могли высказывать свои мысли.

А скромность учит нас опускать наши глаза долу и молчать.

— Дети мои, — спокойно сказала Росвита, — займитесь своими делами.

Константин покраснел и усердно заработал пестиком, время от времени добавляя в киноварь то яичный белок, то гуммиарабик. Амабилия не выглядела обиженной. Замечая человеческие слабости, она все же не была злой. Она заточила свое перо и продолжила работу над копией драгоценного «Жития святой Радегунды» для библиотеки Кведлинхейма. Другие тоже занялись своими делами.

Росвита перечитала последнее из написанного: коронация первого Генриха, герцога Саонии, и его жены Люсьены, правящей графини Аттомарской, на престол Вендара; его речь перед лордами и одобрение последних; мелкие восстания и битвы, а также вооруженная борьба против королевы Варре Гизелы. Красными чернилами она вывела название новой главы.

У Генриха и его супруги Люсьены родились дети. Первого, всеми любимого, нарекли Арнульфом, второго, храброго и усердного, — Отто. Третьим ребенком была Кунигунда — мать настоятельница Кведлинхеймского монастыря, женщина исключительно мудрая и уважаемая.

Еще была дочь у Генриха, по имени Хадуйдис, сочетавшаяся браком с Иммедом, маркграфом Истфоллъским. И у Люсьены был другой ребеноксын по имени Реджиберн. Этот сын стал капитаном «Королевских драконов». Он сражался против Эйка, которые в это время разоряли пределы Саонии, и изгнал дикарей, и боялись они ходить мимо вендарского берега еще многие годы.

Когда закончились эти войны, в восточную страну Саонию вторглись орды кумских всадников, сжигая города, и селения, и монастыри. Они несли такие беды, что лучше умолчать об их злодеяниях. Случилось, однако, что один из кумских принцев был пленен. Маркграф Иммед доставил его ко двору короля. Принц был настолько важен для своего рода, что Кум предложил королю десять телег золота и серебра в качестве выкупа за его освобождение. Но король отверг золото и потребовал мира, на что они согласились в обмен на пленника и некоторые другие подарки.

Снаружи донесся шум: гул голосов, ржание и топот, лай собак. Вернулись охотники. Росвита встала, расправила затекшую спину и подошла к двери. Во дворе король Генрих смеялся в ответ на замечание своего верного спутника — маркграфа Хельмута Виллама. Отец Хью спешился и помогал принцессе Сапиентии сойти с седла. Повсюду толклось множество народу, слуги внесли во двор нескольких убитых оленей, связки куропаток, зубра и кабана.

Сапиентия заторопилась в нецессариум, а Хью ловко развернулся, чтобы успеть помочь спешиться принцессе Теофану, хотя она, будучи прекрасной наездницей, в помощи не нуждалась. Но Хью настолько лучился готовностью помочь всякому, невзирая на его ранг, что казалось грешным не принять его помощь. Задержала Теофану свою руку в его руке несколько дольше необходимого? Ее щеки так раскраснелись от ветра и быстрой езды? Отходя от двери, чтобы впустить короля, Росвита представила, что сказал бы брат Фортунатус, если бы увидел эту сцену, и рассердилась сама на себя за праздную мысль.

Придворные вошли в зал. Эккехард ходил за Хью по пятам. Король Генрих уселся в свое кресло. Слуги внесли горячую воду и полотенце, вымыли его руки. К счастью, этот зал — самый большой в охотничьих угодьях короля — без труда вмещал всех. Сапиентия скинула плащ и села рядом с отцом. Впустили бедняков, которые пришли с другого конца леса. Получив от короля милостыню, они вышли через боковую дверь. Хью, преследуемый ревнивым взглядом Сапиентии, помог Эккехарду раздать им хлеб. Теофану подошла к Росвите. Ее щеки все еще пылали.

— Надеюсь, вы не подхватили лихорадку, — обеспокоилась Росвита, отвлекаясь от работы.

Теофану бросила на нее вопросительный взгляд:

— Думаю, мне не грозит такая лихорадки, от которой я не смогла бы сама излечиться. — Она теребила края своей одежды.

Амабилия, сидевшая с другой стороны длинного стола, подняла глаза, но промолчала.

— Где моя бесценная сестра Росвита? — спросил король, когда все просители удалились. Она послушно поднялась. — Почитай нам, прошу тебя. Что-нибудь красноречивое, приятное слуху и полезное.

Росвита сделала знак Амабилии, та отложила перо и подала копируемый том «Жития».

— Не продолжить ли нам чтение «Жития святой Радегунды», ваше величество?

Король согласно кивнул.

Эккехард, примостившийся в ногах отца, запищал:

— Пусть почитает отец Хью. У него такой красивый голос. Я лучше все запоминанию, когда он читает.

Щеки Теофану горели. Король выглядел удивленным, Сапиентия торжествовала. Все присутствующие насторожились, а Фортунатус весь превратился в слух.

Хью стоял у двери рядом с молодой женщиной, «Королевским орлом» по имени Лиат. Он сосредоточенно вытирал руки. Он поднял голову и, мягко улыбнувшись, отдал полотенце слуге, прежде чем двинуться вперед.

— Ваше замечание очень лестно, ваше высочество, — обратился он к Эккехарду, но я недостоин такой похвалы. Высокочтимая сестра Росвита настолько затмевает меня в любой области знания, что я могу лишь скромно склонить голову. Желающему понять, каким путем достичь совершенства, отвечу: «Познай себя». — Он почтительно поклонился сестре Монике, присевшей недалеко от закрытого окна, рядом с камином. Но Росвита заметила, что его взгляд при этом скользнул дальше, в сторону двери, остановившись на фигуре молодого «орла» — Лиат, которая явно хотела уйти.

Лицо «орла» выражало одновременно страх, ненависть и унижение, хотя девушка пыталась принять уверенный вид. Никто больше на нее не смотрел. Росвита продолжала следить за ней краем глаза. Где она взяла эту книгу? Украла? И ее умение читать…

— Ваше похвальное смирение да послужит примером для всех, отец Хью, — ответила на его поклон сестра Моника.

— Почитайте, пожалуйста, — канючил Эккехард. Росвита была опытной придворной.

— Я тоже присоединяюсь к этой просьбе, отец Хью. — С этими словами она передала ему книгу.

— Вы слишком добры, — сказал он.

— Да уж, — пробормотала себе под нос сестра Амабилия. Росвита снова села. Теофану, все еще теребя край своего платья, пристально смотрела ей в лицо.

Генрих указал Хью на место рядом с ним, напротив Сапиентии, ничем не обнаружив своего удивления. Судя по всему, Хью его устраивал так же, как и Росвита, что священница не преминула отметить.

Хью открыл книгу и приступил к чтению.

Начало Жития. Благословенная Радегунда родилась в высокородной семье. Королевская кровь варварской нации Атамани текла в ее жилах. Она младшая дочь короля Басира и племянница королевы Хермингарды, потому что той страной, по обычаю, управляли брат и сестра. Но Враг действует коварно и хитро, как вор, который старается выкрасть самое ценное. Вор разбрасывает мелкий песок по всему дому, который он собирается ограбить, и по звуку, производимому песком, определяет стоимость вещей. Так же и слуги Врага рассеивают мелкий песок злых соблазнов над сокровищами человеческой души.

И вот королеву Хермингарду неожиданно охватывает ненависть к брату. Пригласив его с друзьями на пир, она приказывает их всех истребить. Случилось так, что среди друзей короля Басира были и салийские лорды, и, когда весть об этом злодеянии донеслась до Салии, возмущенные кланы погибших собрали войско, двинулись на Атамани и всех уничтожили. Уцелело лишь несколько детей, среди них и святая Радегунда. Суждено ей было стать предметом спора лордов, каждый из которых считал ее своей добычей и пытался ею завладеть. Дошло известие о ее несчастной доле до императора Тайлефера, повелел он доставить ее к себе и поместить на своей вилле в Баралче.

Здесь она узнала грамоту, познакомилась с трактатами по ведению хозяйства Палладиуса и Колумеллины, научилась вести учет и многому другому, что необходимо для управления имением. Она часто беседовала с другими детьми о своем желании стать мученицей. Самолично выносила она объедки со стола и отдавала их нищим, собственными руками мыла детей бедняков. Она протирала пол у алтаря своим платьем, а пыль вокруг него собирала в салфетку и высыпала перед дверьми, а не выбрасывала.

Сапиентия усмехнулась и выпалила:

— Господи, помилуй. Так похоже на нашу леди Таллию. Может быть, Радегунда ее прапрабабушка?

Генрих нахмурился:

— Не говори так легкомысленно о благословенной святой, Сапиентия. Детей от ее брака с императором не было, а после его смерти она отошла от мира и уединилась в монастыре на долгих пятьдесят лет. Неприлично даже предположить, что она могла отойти от данных ею обетов.

При этом замечании короля воцарилось молчание: каждый в зале старался не смотреть на отца Хью. Брат Фортунатус зажал рот ладонью, стараясь подавить смех.

Теофану встала и вышла вперед.

— Может быть, теперь мне почитать, — полувопросительно сказала она. Отец Хью одарил ее чарующей улыбкой.

— Хвастаешься своими успехами? — ядовито вставила Сапиентия.

Щеки Теофану вспыхнули.

— По крайней мере, у меня есть чем похвастаться.

— Дети! — Резко одернул их Генрих. Он забрал книгу у Хью, осторожно закрыл ее и кивнул Росвите: — Прошу вас, сестра, почитайте теперь вы.

— Я уже наслушалась. — Проведя рукой по животу, Сапиентия встала и подошла к огню. Все расступались передней. Несколько самых предусмотрительных на всякий случай выскользнули из зала, но большинство осталось. Ссора сестер-принцесс была желанным развлечением для многих. «Чума на них всех!» — мрачно подумала Росвита, тут же упрекнув себя за дурное настроение. Холод провоцировал ссоры, которые летом прекратились бы, не успев начаться. Росвита знает Теофану вот уже девятнадцать лет, и ни разу еще принцесса не теряла самообладания. В чем же причина этой вспышки?

— Мне здесь нечего делать, — проворчала Сапиентия, возвращаясь к креслу отца. — Если бы ты назначил меня маркграфиней Истфолла, как обещал, я бы управляла этими землями, пока… — Она соизволила покраснеть.

— Сядь, — велел Генрих. Он ни на кого не смотрел, но знал, что все внимательно слушают. — Я не хочу тебя никуда отпускать в твоем теперешнем положении.

Сапиентия ерзала на стуле, мрачно глядя в дальний конец зала, где слуги накрывали столы для ночного пира.

— Я спрошу у наших клириков, — сказал Генрих, успокаивающе кладя руку на ее плечо, — какие у нас есть труды по сельскому хозяйству. Пусть тебе их почитают. Может быть, даже те, о которых идет речь в «Житии святой Радегунды».

Сапиентия посмотрела на короля:

— Хорошая идея, отец. Но мне еще надо будет одного — двух «орлов» для поручений. Без этого в моем положении не обойтись, ведь так?

— Пожалуй, ты права, — согласился он. Он посмотрел на Хатуи, вернувшуюся из Кведлинхейма, затем оглядел помещение. Здесь присутствовали четыре «орла», остальные были в разъездах. Вулфер с молодой спутницей сопровождал в Аосту преступную Антонию.

Теофану тихонько удалилась. Генрих заметил, как она вышла наружу. Возле двери неподвижно стояла Лиат.

— Вот без этого я, пожалуй, смогу обойтись, — решил Генрих. Хатуи насторожилась. Хью сохранял невозмутимость. — Она молодая и сильная, хорошо зарекомендовала себя в Генте. К тому же для «орла» н