/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Черный дракон

Пылающий камень (ч. 2)

Кейт Эллиот

«Пылающий камень» — третий роман знаменитой саги Кейт Эллиот «Корона Звезд» — вновь раскрывает перед читателями двери в удивительный мир, чем-то напоминающий Европу времен Каролингов, но населенный загадочными существами, таинственными племенами, полный чудес и опасностей.

1997 ru en А. Коханова Black Jack FB Tools 2006-06-20 http://www.oldmaglib.com/ Библиотека Старого Чародея, Вычитал — fantasin B8AD2C6B-3461-4130-A445-AB51ECA6B346 1.0 Эллиот К. Пылающий камень: Роман Азбука-классика СПб. 2004 5-352-01116-Х Kate Elliott The Burning Stone 1999

Кейт ЭЛЛИОТ

ПЫЛАЮЩИЙ КАМЕНЬ

Часть вторая

ВРАЩАЮЩЕЕСЯ КОЛЕСО

СЛЕПЕЦ

1

— Смотрите, сюда едет молодой лорд!

Алан услышал крик, как только выехал из леса. Он остановился на опушке. Перед ним стоял десяток хижин, недалеко от леса паслось стадо коров, с другой стороны зеленела озимая рожь. Алан спешился и отдал поводья груму.

— Это и есть та самая спорная земля? — спросил он у слуги.

Но не успел тот ответить, как их окружили взволнованные крестьяне. Деревенские жители непрестанно кланялись, умоляя лорда выслушать их. Слуга достал из поклажи маленький складной стульчик, и Алан сел, всем своим видом показывая, что готов выслушать крестьян. Однако гвалт не прекращался. У ног Алана расположились Горе, Ярость и Страх, верные псы невозмутимо взирали на толпу. Спустя несколько минут поселяне угомонились, поняв, что лорд не будет говорить, пока не станет тихо. Алан терпеливо ждал. Наконец все замолчали и приготовились слушать его.

— До моего отца дошли слухи о том, что в вашей деревне начались раздоры, несколько человек были ранены в стычках. Мой отец не желает, чтобы люди на его земле враждовали, и я приехал уладить это дело. Пусть те, о чьих наделах идет спор… Нет, — прервал он себя, — каждый из вас сможет высказаться, и не важно, сколько времени это займет.

Несколько часов они рассказывали обо всем, что происходило в их деревне. Он сидел и терпеливо слушал каждого…

Было довольно холодно. Осеннее небо хмурилось. В любую минуту мог пойти дождь, но Алана согревал шерстяной плащ, подбитый мехом, к тому же крестьяне принесли ему горячего сидра.

Вскоре крестьяне поняли, что он выслушает всех, и перестали обвинять друг друга, рассказывая все по порядку. Он выслушал все их жалобы и споры о лугах, правах выпаса, арендной плате и прочем, а затем поднял руку, требуя внимания:

— Вот что я понял из того, что вы здесь говорили. В правление графа Лавастина дела у вас пошли так хорошо, что теперь вашим детям не хватает земли, которую вам даровал граф. И вы хотите, чтобы каждый из них получил такой надел, который в свое время достался вам.

Хотя раньше никому из крестьян такая мысль и в голову не приходила, никто не стал возражать.

Для Алана его отец и тетя Бел служили образцом правителей, он знал, что они легко разрешили бы подобный спор, и ему хотелось быть достойным их. По правде говоря, решить эту проблему мог бы и управляющий, но поскольку сам лорд был болен, его подданным следовало знать о том, что наследник вполне способен справиться со своими обязанностями. К тому же за повседневными делами он хотя бы на некоторое время мог забыть о Таллии.

— Как наследник этих земель я хочу положить конец всяким спорам. Очищайте от леса земли, вспахивайте поля, с этих полей можно будет снимать урожай еще два года, но потом придется очищать новые наделы. Вы не сможете вернуться на старые земли по крайней мере еще десять лет — земля должна отдохнуть. Каждую пятую меру зерна складывайте в амбар, для обработки земли можете пользоваться железным плугом, принадлежащим графу. Таково мое решение.

Крестьяне были довольны, он понял это по их лицам и по тому, как низко они склонялись перед ним.

— Храни вас Бог! — слышалось со всех сторон.

Конечно, оставалось еще множество неразрешенных вопросов, но их уже можно оставить советникам. В конце концов, споры возникали и будут возникать всегда, это естественно.

В общем, Алан был доволен — он сделал все, от него зависящее.

— Как здоровье графа? — спросил староста. — Мы слыхали, что он болен.

Услышав этот вопрос, Алан изменился в лице.

— Молитесь за графа, — сказал он. — Молитесь за его здоровье.

Домой он вернулся только к полудню и вместе с собаками сразу же прошел к графу Лавастину. Из комнаты доносился женский плач. Алан вошел и увидел Таллию, она стояла перед кроватью графа на коленях и молилась. Ее плечи вздрагивали, по щекам катились слезы.

— Прошу тебя, сын, — произнес граф, глядя, как Алан привязывает Страха и Ярость к железному кольцу в стене возле кровати, — позаботься о своей жене. Она молилась за меня все утро, и, думаю, ей давно пора отдохнуть.

Алан потрепал Страха по голове, а Лавастин позволил собаке вскочить на кровать и устроиться у него в ногах. Граф теперь почти совсем не вставал с постели, угасая с каждым днем. Ярость подошла к Алану и ткнулась в его ладонь холодным носом. Собака не виляла хвостом, не пыталась играть, она пристально смотрела на лежащего хозяина.

— Пойдем, Таллия!

Она позволила Алану поднять себя и пошла за ним. Алану приходилось поддерживать ее под локоть — от слез она ничего не видела перед собой.

Граф приподнялся на подушках. Ярость прыгнула на кровать и тоже улеглась в ногах Лавастина. Алан оглянулся и повел Таллию наверх, в их комнату. Он отослал слуг. Таллия продолжала тихо всхлипывать и судорожно цепляться за него. Алан был тронут ее слезами — только теперь он понял, насколько она ранима.

— Не отчаивайся, любимая, — прошептал Алан и обнял жену, она покорно прильнула к нему.

— Он упорно стоит на своем, — тихо сказала Таллия. — Он скоро совсем окаменеет, а все потому, что не желает принять истинной веры! Блаженный Дайсан жил и умер для того, чтобы все мы могли войти в Покои Света, а твой отец не хочет уверовать даже ради собственного спасения! Он попадет в преисподнюю. Ах, если бы Господь дал мне силы, чтобы заставить его прозреть!

Алан не нашел слов, он совершенно не ожидал такого.

Таллия смотрела на него, и в глазах у нее горело настоящее пламя страсти. Алан смутился — несмотря на свое горе, несмотря на то что его отец умирает, он по-прежнему хотел обладать этой женщиной. Он вздохнул и обнял Таллию еще крепче, почти ожидая, что она оттолкнет его, но она не собиралась вырываться из его объятий.

— После того как он умрет, ты ведь позволишь мне построить монастырь, чтобы молиться об упокоении его души? Я уверена, ты не станешь препятствовать мне на избранном пути. Ведь только он не принимал истинного учения, только он примкнул к еретической церкви, нас это не касается. Мы построим церковь во имя Владычицы и ее Сына и примем обет посвящения при этой церкви. Только сохранив невинность, можно освободиться от бренности бытия, только так мы сумеем дать счастье душам наших неродившихся детей — ведь им не придется жить в этом жестоком мире…

— Нет! — Алан отшатнулся, словно его ужалила змея. Как она может говорить такое, когда в поместье нет ни одного человека, который бы не оплакивал умирающего графа? — Ты знаешь, что у графства Лавас должен быть наследник! Наш долг дать графству наследника!

— Наш долг — порвать цепи, связывающие нас с этим миром, освободиться от скверны плоти, которая не дает нам возвыситься над ним! Мы должны отбросить все, что ведет нас к врагу рода человеческого, в бездну греха и порока!

Она что, насмехается? Выйдя из себя, Алан схватил Таллию за плечи:

— Но у нас должен быть ребенок, Таллия! Это наш долг!

Она пыталась вырваться, но тщетно. Он так разозлился, что и думать забыл о сочувствии к ее страхам и неуверенности. Если это вообще был страх, а не эгоизм.

— Никогда! Я никогда не стану развратной! Я хочу остаться верной себе и Церкви!

— Делай что хочешь, оставайся верной кому пожелаешь, строй что тебе угодно, но только после того, как у графа появится наследник!

Таллия пошатнулась, глаза у нее закатились, и она упала в обморок.

Алан успел подхватить ее и теперь растерянно стоял, глядя на жену. На крик сбежались служанки, они толпились в дверях, испуганно глядя на него и не решаясь войти. Алан уложил Таллию на кровать и поручил заботам леди Хатумод — единственной разумной женщине, которая не суетилась и не ахала, а точно знала, что надо делать в подобных случаях. Сам он отправился в часовню, где его причастил священник. Алан преклонил колени перед алтарем и попытался молиться, но не мог произнести ни слова. Вскоре священник ушел, и Алан стался один. Ему казалось, что еще никогда в жизни он не был так одинок: отец умирает, жена думает только о таких возвышенных вещах, как очищение от скверны и постройка монастыря. Он вспомнил, как в детстве, когда у него случалась беда, он плакал на коленях у тетушки Бел. Сейчас слез не было, глаза оставались абсолютно сухими, а сердце словно поджаривали на огне. Молиться он тоже не мог — какими словами выразить то, что он сейчас чувствует? Неужели Господу нужны слова? Разве Он не читает в сердце каждого как в открытой книге? И разве искренность не важнее красноречия?

Он сжал одной рукой ткань, покрывающую алтарь, и прошептал:

— Господи! Исцели моего отца!

Затем он вернулся в комнату Лавастина. Он вошел так тихо, что сначала его даже не заметили. На кровати неподвижно лежали Страх, Горе и Ярость. Они застыли, как изваяния, возле графа, так чтобы он мог потрепать их по головам, если захочет. Собаки совершенно не обращали внимания на толпившихся в комнате людей. Алан не отрывал взгляда от Лавастина.

Стороннему наблюдателю и в голову бы не пришло, что Лавастин болен: полулежа в кровати, с любимыми гончими рядом, он разговаривал о делах, в то время как его ноги уже превратились в камень. Кровать пришлось укрепить, чтобы она выдержала такую тяжесть.

Пугает ли Лавастина то, что день за днем его тело превращается в камень?

— Мистрис Дуода, проследите, пожалуйста, чтобы второе покрывало отошло в приданое вашей дочери. Из моих одежд отдайте одну рубашку вдове капитана для ее сына, а остальные распределите между моими верными слугами. — На губах графа появилась улыбка, и он кивнул в сторону человека, стоящего в отдалении. — Кроме Кристофа. Боюсь, чтобы одеть его, придется сшить одну рубашку из моих двух. — Все присутствующие рассмеялись шутке, но Алан видел, что в глазах у них стоят слезы. — Но в прядильне есть отличный кусок льна, думаю, он послужит достаточным утешением.

Священник сидел за столом, записывая все распоряжения.

— Поскольку новые гобелены уже готовы, я хочу, чтобы их отослали в Бативию.

— Но разве вы не предназначили это поместье для дочери вашего кузена? — спросила Дуода.

— Да, Лаврентия получит его, когда достигнет совершеннолетия. Никто не скажет, что я ничего ей не оставил. Там эти гобелены будут смотреться как нельзя лучше, зал в Бативии небольшой, но очень уютный. От Жоффрея нет никаких вестей?

— Нет, милорд граф. — Дуода нахмурилась и посмотрела на священника, но тот лишь пожал плечами — до него тоже не доходило никаких известий.

Лавастин с трудом повернул голову. Он хотел поманить рукой Алана, но и это потребовало больших усилий.

— Я хочу, чтобы Жоффрей поклялся, что он поддержит моего сына, когда я умру.

Слуги суеверно дотронулись до Кругов на груди. Алан бросился на колени перед кроватью.

— Ты не умрешь, отец! Смотри, как медленно действует на тебя яд! Ты поправишься!

Лавастин сделал усилие и положил руку на голову Алана, рука была очень тяжелой.

— С каждым днем яд поднимается все выше, сын. Вероятно, эта тварь выпустила большую его часть в моих верных гончих, но и той малости, что осталась, для меня хватило. Возможно, яд только парализует меня, но я не слишком на это надеюсь. Не отчаивайся. Я ухожу с миром и хочу оставить последние распоряжения. — Он посмотрел на священника, который записывал волю умирающего, и вновь перевел взгляд на Алана. — Мои распоряжения вполне ясны. Тебе нужно лишь дать графству наследника.

2

Во дворец хандельбергского епископа все унгрийцы явились в кожаных плащах, накинутых на плечи, и в меховых шапках.

Принц Боян был крепким, сильным мужчиной, в его темных волосах уже появилась седина, но глаза блестели как у озорного мальчишки. Он почему-то все время подкручивал кончики усов. На свадебный пир он привел с собой мать, вернее, ее принесли в паланкине, и она так и не показалась из-за занавесок золотого шелка. Паланкин несли четыре крепких раба: один чернокожий, другой — светловолосый и голубоглазый, как Ханна, третий — желтокожий, со странными раскосыми глазами, а четвертый почти не отличался от окружавших его унгрийцев. Пир начался в полдень, а сейчас уже наступил вечер, но за все это время ни одно блюдо не подали внутрь паланкина.

Принцесса Сапиентия выглядела счастливой, по правде говоря, Боян мог легко вскружить голову любой девушке.

— Когда Геза был еще принцем, а не королем, он сражался с мажариками. — Боян повернулся к переводчику — полному пожилому священнику с отрубленной рукой. — Как их называет на вендийском? Ах да, аретузцы. — Он подкрутил ус и задумчиво добавил: — Они носят золотые шапки и хорошо пахнут, эти мажарики.

— Принц Геза разбил аретузцев в битве? — спросила Сапиентия.

— Так он стал королем унгрийцев. Геза сразился со своими дядьями, братьями матери, потому что они тоже претендовали на трон. Они поехали к мажарикам и пообещали, что не будут нападать на них и станут поклоняться их Богу, если армия мажариков выступит на их стороне. Но принц Геза с помощью Господа выиграл ту битву и стал королем.

— Господь не помогает тем, кто ищет от Него только выгоды, — заметила епископ Альберада со своего места. Как старшая, но незаконнорожденная сестра Генриха, она посвятила себя церкви и во всем помогала брату, твердой рукой управляя восточными землями королевства.

— И ты тоже сражался вместе с ним против дядьев? — заинтересовалась Сапиентия, которую душеспасительные речи интересовали гораздо меньше, чем история о славной битве.

— Они не мои родственники, — объяснил Боян. — Я сын третьей жены короля Эддека и в то время был слишком мал, чтобы сражаться.

В зал внесли новые блюда, и епископ принялась за ароматную свинину. Альберада отличалась таким же завидным здоровьем, что и ее брат, но внешне была похожа на свою мать, поленскую дворянку, попавшую в плен во время бесчисленных военных походов короля Арнульфа. Эта женщина стала первой любовницей короля, и их отношения продолжались до того, как он женился на Беренгарии Варрийской.

Альберада наградила принца Бояна кислой улыбкой:

— Я полагала, что, после того как унгрийцы приняли веру Единства, они оставили варварский обычай многоженства. Ведь Святое Слово говорит, что мужчина и женщина должны жить в гармонии и составлять священный союз.

Когда речь епископа перевели Бояну, он с энтузиазмом кивнул:

— Да, так говорил мой брат, когда принял веру Единства. И я тоже следую этому завету. Я отослал всех моих жен, когда отправился свататься к принцессе Сапиентии. — Он довольно ухмыльнулся.

— У вас были другие жены? — воскликнула епископ.

— Что, всех сразу? — заинтересовалась Сапиентия.

— Многие кланы хотят добиться союза с домом Гезы и присылают дочерей в подарок. Для него самого да и для его сыновей этих женщин слишком много, вот они и попадали ко мне, потому что я единственный брат короля. А отослать их нельзя — это оскорбление. — Он вскочил, поднял кубок с вином, прокричал что-то на своем языке и осушил кубок. Сидящий напротив него молодой человек поднялся, что-то ответил и тоже выпил вино. Боян уселся на место. — Это младший брат моей второй жены. Она очень рассердилась, когда я отослал ее, но я дал ей много золота и сказал, чтобы она вышла замуж за принца Огхирзо. — Боян рассмеялся. — Я пообещал, что он будет лучшим мужем, чем я.

— А ты не очень хороший муж? — спросила Сапиентия. Она разрумянилась, глаза у нее подозрительно блестели, и только тут Ханна поняла, что Сапиентия кокетничает со своим нареченным. С Хью она никогда себя так не вела.

Принц Боян счел это замечание удачной шуткой, снова вскочил, велел встать своим людям и произнести тост за его невесту. Мужчины громогласно затянули какую-то песню, одновременно колотя кубками по столу. После того как все успокоились, Боян начал декламировать на своем языке длинную поэму, посвященную невесте, его вдохновенное повествование время от времени прерывал переводчик:

— Она точно прекрасная кобылица. Чрево ее плодородно, объятия сильны, как хватка орла, а глаза остры, как у сокола… — Услышав это сравнение, Сапиентия не выдержала и расхохоталась.

— Ваше высочество, — прошептала Ханна, склоняясь к ней, если вы его оскорбите…

— Тебе не понравилась моя поэма? — спросил Боян, плюхнувшись обратно на стул. — Я сам ее сочинил.

Сапиентия, задыхаясь от смеха, который она тщетно пыталась замаскировать под кашель, отозвалась:

— Я уверена, принц Боян, что на вашем языке она звучит гораздо интереснее, и лишь перевод…

— Нет-нет! — весело воскликнул он. — Каждый раз, как я сочиняю поэму, мне говорят, что у меня выходит гораздо хуже, чем у настоящих поэтов. Но я не обращаю внимания на насмешки, ведь мои слова идут от чистого сердца.

— О Господи, — пробормотала Альберада. — Он плохой поэт, но зато отличный воин, ваше высочество.

— Вы сочинили эти стихи для меня? — просияла Сапиентия. — Давайте послушаем их еще раз!

Он был счастлив, что может угодить невесте, и с удовольствием продекламировал вирши снова. На сей раз Сапиентия не смеялась. Обнаружилось, что в длиннющей поэме есть рефрен, и все мужчины хором произносили его, а потом осушали кубки с вином. Сапиентия отвлеклась, и Ханне удалось стащить у нее с тарелки несколько кусочков мяса: она ужасно проголодалась, а Сапиентии не приходило в голову предложить ей что-нибудь кроме вина.

После чтения стихов мужчины устроили борьбу. Они сняли с себя почти всю одежду и натерлись маслом: Ханне никогда прежде не доводилось видеть, чтобы мужчины публично раздевались почти донага. Ей показалось, что занавески на паланкине слегка дрогнули, мелькнула женская рука, унизанная перстнями, приоткрывая щелочку, чтобы лучше видеть происходящее в зале.

Ханна наклонилась и прошептала Сапиентии прямо в ухо:

— Наверное, вам следует пригласить к столу мать вашего жениха, ваше высочество. Я не видела, чтобы ей подали хоть одно блюдо.

— А ваша мать не присоединится к нам, принц Боян? — громко произнесла Сапиентия.

Он изменился в лице, поцеловал кончики пальцев правой руки и сделал такой жест, словно отбрасывал что-то за спину, вероятно, отгонял порчу.

— Не стоит. — Он оглянулся на паланкин с золотыми занавесками. — Моя мать могущественная колдунья, думаю, вы называете это именно так. Она из кераитов, а они всегда были сильны в магии. Вообще-то они враги унгрийцев, поэтому мой отец и взял ее в жены. На нашем языке ее называют шаманом . Ей нельзя разделять трапезу с людьми, не принадлежащими ее племени.

— Но мы с тобой женаты! И я стала ее племенем!

Он усмехнулся:

— До тех пор, пока мужчина и женщина не вступили на брачное ложе, свадьба не считается совершенной, верно?

— Да. — Сапиентия покраснела. — Таков обычай моей страны.

— А ваша мать приняла веру Единства? — спросила епископ.

— Она кераитская принцесса, — удивленно ответил Боян. — Ее боги заберут у нее силу, если она не принесет им жертву.

— Язычество, — пробормотала Альберада. — Но вы добрый прихожанин, не так ли, принц Боян?

— Добрый прихожанин, — подтвердил принц, покосившись на священника, словно проверяя, правильно ли он произносит слово. Тот наклонился и что-то прошептал, Боян кивнул, повернулся к епископу и снова заговорил: — Я следую Святому Слову и исповедую веру Единую.

Эти слова словно послужили сигналом — слуги внесли факелы и вставили в специальные кольца на стенах. Альберада грациозно поднялась с места. Несмотря на небольшой рост, выглядела она величественно. У нее на шее поблескивало такое же золотое ожерелье, как и у ее брата. Она вовсе не стремилась занять трон, однако и до нее доходили слухи о том, что Генрих собирается сделать своим наследником внебрачного сына. Ханна тоже слышала об этом — глупо было бы жить при дворе и пропускать подобные вещи мимо ушей.

Почему Генрих решил выдать дочь замуж за человека, который хоть и прославился как воин, но не пользовался особым уважением вендарских подданных? По сути, для них он навсегда останется варваром.

Казалось, только сама Сапиентия не задумывалась о подоплеке своего брачного союза — ведь Генрих явно выбрал ей жениха из каких-то своих соображений. Принцесса сияла, глаза у нее светились от радости. Она встала рядом с Альберадой.

— Как только наступит ночь, пусть свершится назначенное Господом.

Теперь все споры по поводу границ должен был разрешать принц Боян. Втащили дары короля Генриха: золотые и серебряные украшения, салийские и аостанские ткани. Епископ еще раз благословила молодых, и снова зазвучали тосты и пожелания здоровья и долголетия.

— Верь не словам, а делам! — кричал Боян. — Я многому научился у твоего брата. У нас его называют Воин Кровавых Полей, врагам от него здорово досталось. Но вы называете его иначе. — Он обратился к монаху и попытался произнести имя, но из его бормотания ничего невозможно было понять.

— Ты хочешь сказать — Санглант? Ты с ним встречался? — спросила Сапиентия.

— Да. Пять лет назад мы сражались бок о бок против куманов. Какая это была битва! Враги бежали как зайцы — только пятки сверкали! А твой брат еще жив?

— Жив, — кратко ответила Сапиентия.

— Дорогу! Дорогу! Расступитесь! — В зал ворвались двое мужчин в разорванной одежде, добежали до стола и упали на колени.

— Что случилось? — спросила епископ. — Неужели нельзя было дождаться утра? Какие вести вы принесли?

— Простите, ваша милость, — произнес рыжебородый со шрамом над левым глазом. — На город Мейлиссен напали враги. Все деревни вокруг него сожжены дотла. Никто не знает точно, когда они напали, но сейчас они уже продвигаются на запад.

Когда монах перевел Бояну, о чем идет речь, тот подал знак принести вино.

— И кто же напал на город? — поинтересовался Боян с таким видом, словно уже знал ответ.

— Куманы, мой лорд, — отозвался вестник.

Боян поджал губы:

— Как вы об этом узнали? Почему вы уверены, что это именно куманы?

Мужчины посовещались, а потом посмотрели на монаха, словно сомневаясь, можно ли при нем говорить. Сапиентия побледнела.

— Их одежда напоминала лохмотья, будто ее порвали собаки, а на щитах был знак. — Мужчина расцарапал себе руку, показывая. — Вот такой.

Боян сплюнул, прыгнул на стол и, подняв кубок, принялся выкрикивать какое-то имя. Остальные унгрийцы тоже принялись кричать и стучать кубками по столу.

— Это клан барса, — перевел монах. — Его вождь — Булкезу, сын Бруака.

Боян затянул очередную бесконечную поэму, Ханна поняла по его горящему взгляду, что он демонстрирует собственное произведение. Монах пытался перевести:

— Сильны наши враги. Много дней они проводят в седлах, опустошая все на своем пути.

— Что это за клан барса? — спросила Сапиентия монаха, избавив его от необходимости переводить воинственную песнь.

Он посмотрел на нее и ответил:

— Клан барса — это одно из множества куманских племен. На самом деле это несколько больше, чем просто одно из племен. — Монах посмотрел на принцессу каким-то странным взглядом. — В него входят по крайней мере шестнадцать других кланов. Их воины бесчисленны и жестоки.

— Это они отрезали тебе руку?

— Нет, — усмехнулся он. — Но не сомневаюсь, что они с удовольствием отрезали бы мне голову.

— А кто этот Булкезу?

— Их вождь. Именно он убил сына Бояна от первой жены, кераитской принцессы. Его мать тоже принадлежит племени кераитов.

— Значит, кераиты — тоже одно из куманских племен? — спросила Сапиентия.

— Нет, они живут восточнее и платят дань джиннийскому правителю.

Сапиентия дотронулась до золотого ожерелья на шее и посмотрела на шелковые занавеси паланкина. Ткань висела так неподвижно, что казалось, внутри никого нет. Монах подошел ближе.

— Говорят, все их женщины — ведьмы и язычницы. — Он показал изувеченное запястье. — Они думали, что письмо — это магия, поэтому и отрубили мне руку. — Монах осторожно посмотрел на паланкин, словно опасаясь, что его слова достигнут ушей сидящей внутри женщины. — Так я оказался на службе у Бояна. И мне здесь нравится.

— И Боян действительно верит в Священное Слово? — спросила Альберада.

— Так же, как и любой из унгрийцев.

— А его мать? — поинтересовалась Сапиентия, отвернувшись от паланкина.

Монах покачал головой:

— Она могущественная колдунья. Не гневи ее.

Ханна молча смотрела на паланкин, занавески которого так и не шелохнулись. И зачем женщине сидеть в замкнутом пространстве? Интересно, сколько же времени она провела там без всякого движения? Ханне казалось, что сама она ни за что бы не смогла высидеть так долго. Что и говорить, она даже в присутствии принцессы могла ходить, смеяться, разговаривать, пить и есть с ее тарелки. Если честно, то остатки с тарелки принцессы были куда вкуснее того, чем Ханне доводилось перебиваться в Хартс-Рест.

Все-таки жизнь королевского «орла» очень хороша, несмотря на опасности. Но ведь опасности подстерегают всякого, редко бывает так, что человек проходит по жизни, не испытав никаких лишений.

Принц Боян продолжал топать и колотить по столу кубком, в зале стоял оглушительный ор. Монах объяснил:

— Он поет песню о смерти сына, о его героической гибели и о его душе, которая все еще бродит по свету.

— Языческое суеверие, — не преминула заметить Альберада. — Брат Брешиус, как это вы еще ухитряетесь сохранять благоразумие, прожив столько лет среди язычников?

— Просто надо запастись терпением и положиться на Господа.

— Война! — вопил Боян, а вместе с ним и все его воины-унгрийцы. — Пора в бой!

Все кричали и шумели так, что Ханна закрыла уши. Мужчины осушили кубки в последний раз и принялись собираться. Зал начал стремительно пустеть.

— Куда это они? — удивилась Сапиентия.

Епископ встревоженно посмотрела на толпу. Пьяные, взбудораженные унгрийцы, похоже, готовились к сражению.

— Мы отправимся в путь утром, — радостно оповестил Боян и снова уселся за стол. — Но сейчас пора ложиться спать.

Сапиентия улыбнулась. В зале кроме нее остались только Ханна, две служанки, принц Боян и единственный слуга, на шее у которого виднелось металлическое кольцо, подозрительно похожее на рабский ошейник.

Боян обнажил свой меч, и Ханна тотчас выхватила свой кинжал. Сапиентия замерла от ужаса.

— Никаких женщин! — воскликнул Боян и положил меч на стол. — У меня не будет женщины, пока я не убью мужчину в бою. Такова клятва всех наших мужчин. И если ее нарушить, удача отвернется от нас. Пока меня не будет, ты можешь развлекаться с этим слугой, а когда я вернусь, мне бы хотелось, чтобы у нас были дети. Тебе тоже хочется этого?

— Конечно, — оскорбленно произнесла Сапиентия. Она дотронулась до лезвия меча, на котором виднелись какие-то письмена. — Но я тоже воин, и у меня не меньше обязательств, чем у тебя.

— Ты со своими воинами тоже отправишься с нами на битву с куманами? — Боян громко рассмеялся. — Моя женщина сильная. Она как львица охотится за своей добычей. Мы поедем воевать вместе.

3

Слугам принца Эккехарда удавалось прятать Ивара и Болдуина от старого лорда Атто целых десять дней. Ивару пришлось тащиться пешком, рядом с телегами, закрыв лицо капюшоном, как монаху-молчальнику, или трястись в повозке, когда выдавалась такая возможность. Он уже начал думать, что лучше бы их нашли, чем так мучиться. Вскоре, как водится, все раскрылось.

— Лорд Болдуин должен вернуться в Отун немедленно! Это же оскорбление! И маркграфиня Джудит никогда его не простит! Она не потерпит такого отношения, войны разгорались и по меньшим поводам.

Эккехард ничуть не испугался.

— Она ни о чем не догадывается, не подозревает, что он у нас. А мы ей никогда об этом не расскажем.

К слову сказать, принц Эккехард почти никогда не возражал лорду Атто, но на сей раз решительно заявил:

— Болдуин останется со мной!

— Нет, он должен уехать отсюда завтра же утром. Так распорядился бы ваш отец.

К сожалению, лорд Атто не мог похвастать ловкостью — не столь давно в бою его ранили, и нога уже не слушалась его, как прежде. Утром принц и Болдуин ослабили подпругу у его лошади, и Атто, разумеется, свалился с седла, не успев даже толком в него взобраться. Молодые люди, конечно, сразу все исправили, так что никто не мог понять, что же, собственно, случилось, и несчастный случай приписали неловкости лорда Атто. Принц оставил в поместье двух слуг, которые должны были оказать пострадавшему должный уход и внимание, а сам отправился дальше.

Теперь Болдуин скакал по правую руку от принца, и никто больше не докучал им напоминаниями о маркграфине Джудит. Но как бы то ни было, молодые люди торопились убраться подальше. Кто знает, может, известие о бегстве дойдет до короля Генриха?

Скачка их нисколько не утомляла. Все они чувствовали себя молодыми, свободными и счастливыми. Все, кроме Ивара. С самого начала он не захотел присоединиться к их ночным забавам. Они пили, боролись, пели песни и развлекались с молоденькими служанками, а когда служанок поблизости не оказывалось, довольствовались друг другом.

За то, что Ивар не принимал участия в их ночных забавах, Эккехард прозвал его «преподобным отче», и вскоре так его стала называть вся их компания. Даже Болдуин поддразнивал его, и именно это заставляло Ивара думать о Лиат. Иногда Ивар ненавидел Лиат за то, что все его мысли были только о ней. Может, Хью прав и Лиат действительно околдовала его? Иначе почему он не может выбросить ее из головы?

В этом мире, мире греха и похоти, никто не мог оставаться невинным. Ивар не находил в себе сил проповедовать слово Божье, он обижался на Болдуина, который полностью освободился от Джудит и теперь даже не хотел молиться вместе с ним. А молиться одному Ивару не хотелось — никакого удовольствия он не получал. Через несколько дней, проведенных в свите принца, Ивар стал задумываться: какой смысл в его страданиях, почему не быть таким же беззаботным, как и все они?

Едва они приехали в Кведлинхейм, как их ушей достиг слух о том, что королева Матильда умирает. Ивар и Болдуин остановились в доме у одного купца, в монастырь они войти не отважились — ведь там их могли узнать. Купец почти все время проводил в городской церкви, молясь о здоровье королевы. В доме не было даже огня, не то что еды. За окном моросил дождь, крыша протекала, капли падали прямо на пол и собирались в лужу. Именно возле этой лужи и нашли Ивара и Болдуина слуги принца Эккехарда.

— Надеюсь, принц не задержится тут надолго, — произнес Ивар, стуча зубами. Он весь день дрожал от холода, и осознание того, что принцу предоставят и теплую постель, и вкусную еду, злило его еще больше.

— Он должен быть рядом с бабушкой, — сказал Болдуин и внимательно осмотрел себя в зеркале, чтобы убедиться, хорошо ли он побрился. — Иди сюда, Ивар, мы хотя бы укроемся одеялом. Вдвоем будет намного теплее.

— Нет! — воскликнул Ивар. — Ты же знаешь, что я дал обет целомудрия, его нельзя нарушать.

— Принц Эккехард и его свита тоже давали обеты, но их это не останавливает.

— Но я не хочу быть таким, как они, — возразил Ивар. На самом деле ему этого очень хотелось, и было обидно, что он зависит от каких-то условностей. Болдуин вздохнул и снова принялся за бритье.

Над Кведлинхеймом поплыл колокольный звон. Колокола звонили и в монастыре, и на городской церкви.

— Кто-то умер, — сказал Болдуин. — Пойдем быстрее. — Он надел плащ с капюшоном, чтобы спрятать лицо.

— Но если нас заметят в монастыре, то узнают…

— Никто нас не узнает. Подумают, что мы — простые горожане. Я больше не могу сидеть здесь и ждать непонятно чего.

Болдуин схватил Ивара за руку и выволок на улицу. Там они смешались с толпой.

— Королева умерла, — слышалось со всех сторон.

К тому времени как они добрались до ворот монастыря, в толпе разразилась настоящая истерика. Люди рыдали, кричали и заламывали руки. Толпа походила на взбесившееся стадо.

— Нас никогда не пропустят! — крикнул Ивар.

Хотя, может, это и к лучшему — монастырь пугал его. Однажды ему удалось сбежать оттуда. Если он войдет в эти ворота, сумеет ли выбраться на сей раз?

Наконец ворота распахнулись, и произошло нечто удивительное: как только народ вступил на священную землю монастыря, все успокоились. В тишине раздавался лишь плач младенца, взрослые шли молча, слышались только шарканье ног и тихие всхлипы. Многие сжимали Круги Единства и молились.

Собор заполнился людьми, за которыми наблюдали несколько пожилых монахинь, больше всего похожих на свирепых сторожевых псов, присматривающих за стадом овец. Ивар поглубже надвинул капюшон, чтобы никто не увидел его достаточно приметные рыжие волосы. Болдуин изо всех сил расталкивал людей локтями и даже один раз пнул кого-то, в результате они сумели вырваться и устроиться подальше от алтаря. Казалось, каменные колонны с вырезанными на них львами, орлами и драконами угрожающе нависли над ними. Когда-то Ивар молился под их бдительными взорами, и при воспоминании об этом его бросило в дрожь: что если в них заключена какая-то магия и они узнали его? Не предал ли он Церковь, сбежав от маркграфини Джудит? Не восстал ли он против Церкви, слушая проповеди леди Таллии?

Болдуин обнял Ивара, словно хотел согреть его. Люди, заполнившие собор, переминались с ноги на ногу. В конце концов руки у Ивара согрелись, и он почувствовал себя лучше.

Когда в церковь вошли монахини, все сразу опустились на колени. Внесли гроб с маленьким хрупким телом королевы Матильды в скромном монашеском одеянии, но с дорогими кольцами на пальцах и золотой короной в седых волосах. Мать Схоластика и принц Эккехард шли за гробом. Когда гроб установили перед алтарем, мать настоятельница подошла к усопшей и поцеловала ее ступни. Принц последовал ее примеру. Послушники стояли на коленях перед гробом. Ивар надеялся увидеть Зигфрида, но капюшоны скрывали их лица, и невозможно было угадать, кто есть кто.

Мать Схоластика шагнула к алтарю, и брат Мефодиус начал читать заупокойную молитву:

— Благословенна страна Отца и Матери жизни…

— Ложь! — Человек встал с колен и обратился к горожанам: — Все это ложь! Вы заблуждаетесь! От вас скрывают правду! Господь благословил святую Эдесию, и она дала жизнь святому Дайсану, который был одновременно и Сыном Божиим, и сыном человеческим. Блаженный Дайсан говорил, что ему предначертано страдать и умереть во искупление наших грехов…

Ивар узнал Зигфрида, который рассказывал ему о жизни и смерти мученика, когда он еще учился в монастырской школе. Три монаха подбежали к Зигфриду, схватили его и куда-то потащили, а он все продолжал проповедовать, пока ему не заткнули рот. Ивар точно прирос к полу, а люди взволнованно обсуждали произошедшее у них на глазах.

— Это же Зигфрид! — прошептал Болдуин. — Он что, сошел с ума?

— Вот что с ним случилось, ведь нас не было рядом, чтобы защитить его!

— Мы должны его освободить!

— Но как? — горько спросил Ивар и, подхватив Болдуина за локоть, потащил к выходу. — Пойдем. Что если нас увидят?

Он видел, как разгневана мать Схоластика. Она что-то недовольно говорила брату Мефодиусу, тот покивал, затем встал на колени перед гробом, поцеловал подол платья королевы и вышел из церкви через заднюю дверь.

Мать Схоластика подняла руки:

— Давайте помолимся, сестры и братья. Давайте попросим у Господа прощения за наши грехи. Через молитву мы обретем спасение, следуя примеру блаженного Дайсана, который, как и все мы, был чадом Божьим. Давайте помолимся, ибо желание и вожделение, которые нам посылает враг рода человеческого, подобны блестящей мишуре, привлекающей взоры нестойких… Давайте же смиренно принимать волю Господа нашего, ибо истинны Его слова, все же прочее — от врага.

— Мы должны остаться и послушать! — прошипел Болдуин. — Принц Эккехард сможет освободить Зигфрида. Его тетя ему ни в чем не откажет.

— Ты действительно так думаешь? Я лучше знаю, что делать. — Ярость придала Ивару силы, и он молча поволок Болдуина дальше.

— Если мы уйдем прямо сейчас, это может показаться подозрительным!

У выхода была настоящая давка: люди, которые не попали в монастырь, пытались прорваться внутрь, а те, кто находился там, наоборот, мечтали выйти. Ивару пришлось двигаться вместе с толпой — два шага вперед, один назад. Наконец они выбрались на улицу. Там по-прежнему шел моросящий дождь, обычный для середины осени.

Болдуин был рассержен, но Ивар не обращал ни малейшего внимания ни на его надутые губы, ни на косые взгляды. Он понимал, что им не удастся помочь Зигфриду, если их самих схватят. Всем известно, что мать Схоластика не склонна проявлять милосердие.

То и дело спотыкаясь, — от дождя дорогу развезло так, что скоро молодые люди перемазались в грязи и промокли до нитки, — они добрались до дома. Болдуин, все еще сердясь, закутался в одеяло и отвернулся лицом к стене, но Ивар все никак не мог успокоиться и ходил по комнате взад-вперед. Он чувствовал, что все равно не уснет.

Зачем Зигфрид сделал это? Смог бы Ивар так же отважно защищать то, во что верит, проповедовать, как леди Таллия, и нести за это ответственность?

Но правда была слишком горька: он всего лишь жалкий, несчастный грешник и никогда не решится на такой подвиг.

— Ивар, — наконец подал голос Болдуин, — мне так холодно, и я так тебя люблю! Я знаю, ты просто не решаешься, потому что никогда…

— Неправда! Мой отец всегда справляет пятнадцатый день рождения своих детей. На мой день рождения он отправил ко мне служанку…

— Чтобы сделать из тебя мужчину. Это совсем другое дело. Ты никогда не испытывал того, что у меня было с Джудит.

— Нет, испытывал, когда я…

Когда я думал о Лиат. А она покинула его.

— Ивар, давай сделаем это. Просто попробуем. Тебе понравится. К тому же ты согреешься.

В конце концов, не все ли равно? По крайней мере Болдуин, в отличие от Лиат, всегда заботился о нем. Ивар лег к Болдуину, тот улыбнулся и погладил его по бедру.

Жить чувствами все-таки намного проще.

С утра прискакал Мило, с красным от холода носом.

— Нужно сейчас же выезжать из города, — сказал он. — Ждите на дороге к Генту.

Мимо то и дело проезжали повозки, Ивар нервничал. Они укрылись в колючем кустарнике, который рос по обе стороны дороги, и завернулись в одеяло.

— Мы ничего не сделали для Зигфрида, — пробормотал Болдуин.

— Ведь и ты ничего не мог сделать, когда за тобой явилась маркграфиня Джудит. Мы бессильны против них. Или ты хотел бы вернуться к своей жене? С ней тебе было бы намного теплее?

Болдуин лишь фыркнул в ответ.

Ехали повозки, шли странники, которые плакали и выкрикивали имя королевы Матильды. Несомненно, к королю Генриху уже отправили гонца, чтобы сообщить о ее смерти, а пилигримы рассказывали о том, что происходит в стране, простым людям, которые за рассказ давали им кусок хлеба и приют на ночь.

— Смотри! — воскликнул Болдуин, вскочил, но запутался в ветках. К тому времени, как кавалькада принца поравнялась с ними, Ивару удалось освободить приятеля.

— Где это вы ухитрились так измазаться? — спросил принц, нахмурившись.

— Нам пришлось идти пешком. Есть какие-нибудь новости?

Прежде чем ответить, принц Эккехард всегда задумывался. Обычно в ясные и солнечные дни он был приветлив и радостен, но когда погода портилась, портилось и настроение принца. Он сердито посмотрел на них и ответил:

— Нелегко было разговаривать об этом с тетушкой. Ваш приятель, должно быть, сошел с ума! Как он может так поступать? Где его почтительность? Он никого не уважает! Он оскорбил память моей бабушки! Тетя сказала, что его ждет суровое наказание. И скорее всего мы его больше не увидим.

— Но вы обещали…

— Довольно! Больше я ничего не могу для него сделать. — Принц усмехнулся. — Но я дал хорошего пинка моему кузену Реджинару. Я сказал, что аббатство Фирсбарг теперь свободно, поскольку лорд Хью сослан, и тетя послала туда Реджинара. Он был так мне благодарен, что пообещал оказать любую услугу. И тогда я рассказал ему о послушнике Эрменрихе, которого видел во сне, и сказал, что хочу, чтобы тот приехал в Гент и служил мне. — Его молодые спутники рассмеялись. — Пойдем, Болдуин, — принц повернулся, уговаривая его следовать за ним, — я сделал все, что от меня зависело.

— Вы бы могли освободить Зигфрида…

— Я ничего не могу сделать, когда моя тетя в ярости. Это ужасно… — Принц осекся, увидев выражение лица Болдуина. — Я сделал все, что ты хотел, Болдуин. Ты и правда меня любишь?

— Конечно, — ответил Болдуин и немного тише добавил: — Пока вы держите меня подальше от маркграфини Джудит. — Ивар толкнул его. — Я вам так благодарен, мой принц.

— Разумеется. Поезжай рядом со мной.

Болдуину тотчас привели лошадь.

Ивар нашел себе место в одной из повозок. На дороге то и дело попадались ямы, телега немилосердно тряслась. До Ивара доносились пение принца, смех и болтовня слуг. Он уже привык к этим звукам — чего же ожидать от молодых неостепенившихся людей, которые еще не понимали, что, возможно, дадут жизнь дочерям, наследницам их состояний. Неудивительно, что женщины держат бразды правления в своих руках. Чего ожидать от беспомощных мужчин? От своевольного принца Эккехарда? От милого испорченного Болдуина?

Но чем лучше их Ивар, сын Харла и Харлинды? Ведь он хочет обладать женщиной, которая никогда его не любила. Трус, он не мог ничего, в отличие от Зигфрида, который не побоялся во всеуслышание сказать правду.

По щекам Ивара покатились слезы.

4

— Светловолосая! Белоснежная!

Унгрийские воины сидели на земле, скрестив ноги, и точили мечи, но когда мимо прошла Ханна, все взгляды устремились на нее. Где бы она ни появлялась, девушка сразу приковывала к себе всеобщее внимание. А все благодаря светлым волосам и белой коже. В посольстве унгрийцев только принц Боян знал вендийский язык, но за эти несколько дней все солдаты выучили хотя бы несколько слов, которые и выкрикивали вслед Ханне, нисколько не смущаясь своего ужасного акцента.

— Прекрасная, белоснежная девушка! Я готов умереть за тебя! — воскликнул молодой черноволосый человек. Как и все прочие унгрийцы, он носил широкий плащ поверх мешковатой рубахи.

— Мои наилучшие пожелания вашей жене, мой друг, — ответила она на унгрийском.

Все засмеялись и тотчас принялись что-то живо обсуждать. Скорее всего, именно Ханну. Это так утомительно — постоянно оказываться в центре внимания.

Брат Брешиус усмехнулся:

— Надо четче произносить букву «г». Хотя, с другой стороны, попытка вполне удалась. У тебя способности к языкам получше, чем у твоего наставника.

— Они так ужасно флиртуют, брат. Но ни один не предложил мне ничего дурного. Гуляя по лагерю, я чувствую себя в полной безопасности.

— Пока — да. Дав клятву, они блюдут ее, опасаясь, что если перед битвой потратят силы на женщину, то умрут от руки человека, который не преступал такой же клятвы и поэтому оказался сильнее. Во многом они еще язычники.

— Но так или иначе, те, кто придерживался клятвы, все равно умрут.

— Верно, такова воля Божья. Но, по их мнению, причиной такой смерти будет не нарушенная клятва, а что-то совсем другое. Например, кому-то изменила жена, которая находится за тысячи миль отсюда, или, может, муха села на левое ухо вместо того, чтобы сесть на правое, ну и так далее. Они поклоняются Господу, пока мы являемся их союзниками, но это поклонение скорее внешнее. Да ведь и ты, дитя мое, пришла из земель, которые лишь недавно были обращены в истинную веру, и наверняка у вас есть люди, которые не перестали почитать старых богов. Ведь и ты в первый день весны положишь цветы на распутье, чтобы год был удачным, не так ли?

Ханна резко обернулась и подозрительно посмотрела на монаха, а потом лукаво улыбнулась. Она успела полюбить этого человека за его надежность и умение вовремя прийти на помощь, подставить крепкое плечо.

— Видно, что ты много путешествовал, брат, и многое знаешь.

— Все мы невежественны, — усмехнулся Брешиус. — Я делаю что могу, чтобы донести свет тем, кто еще прозябает во мраке. Но я хочу предупредить тебя, «орлица»: после битвы все мужчины обезумеют, и я советую тебе в это время держаться поближе к хозяйке.

Ханна взглянула на цель их путешествия — каменную башню на противоположном берегу реки Витади. Часть укреплений была построена не меньше поколения назад, а потом заброшена. Сейчас по велению принцессы Сапиентии целые полчища набранных из окрестных деревень батраков трудились над завершением строительства.

Люди копали ров, таскали бревна, ругались, укрепляли ров камнями, словом, трудились в поте лица. Ханна и Брешиус вскарабкались вверх по тропинке, высеченной в каменном утесе, добрались до ворот, а потом прошли под низким сводом арки. Ханне даже пришлось пригнуть голову, настолько невысоким был проход.

До нее донесся веселый смех принца Бояна, эхом отдававшийся от каменных стен. Принц разговаривал с вендийским капитаном, но, завидев Ханну, улыбнулся и поманил ее.

— Пришла белоснежная женщина! Скоро на ее пути будет падать снег! — Когда он говорил, его глаза щурились в озорной усмешке, так что даже если речь шла о серьезных делах, все равно казалось, что он подшучивает. — Куда же ты направляешься, моя королева? — поинтересовался он.

Ханна взглянула на брата Брешиуса, который милосердно спас ее из затруднительного положения.

Прибыла леди Удальфреда из Наумансфурта, она привела двадцать всадников и тридцать пять человек пехоты, поэтому принцесса Сапиентия чувствовала себя обязанной развлекать ее.

По правде говоря, Ханна предполагала, что, несмотря на всю свою любовь к сражениям и битвам, принцесса просто не осмеливается сама отправиться смотреть на то, свидетелем чего предстоит стать ей, Ханне.

Узнав, зачем она пришла, Боян лишь добродушно пожал плечами. Вендийский капитан повел их в подвал. Там было очень холодно. Вода капала с грубо отесанных камней и собиралась на полу в обширные лужи. Возле двери пылала красными углями жаровня, и какой-то солдат держал в ней железный прут, раскаляя его. В углу, освещенный слабым светом единственного факела, лежал дикарь, лодыжки и запястья которого были скованы железными цепями. Как только вошел Боян, солдаты тотчас подхватили пленника и поставили его на ноги. Тот смотрел отупевшим взглядом, никак не реагируя на появление новых людей. Но увидев принца, он попытался плюнуть в него.

— Это один из захваченных нами два дня назад, — пояснил капитан. — Мы пытали его каленым железом, но он говорит лишь на своем языке, которого никто из нас не понимает.

Веселость принца Бояна куда-то исчезла, теперь это был совершенно другой человек. Ханну испугало безжалостное выражение его лица, когда он посмотрел на куманского пленника. Принц обратился к солдатам на унгрийском, а брат Брешиус снова выступил в роли переводчика для Ханны.

— Принесите серебряный брус и топор.

Затем Боян приказал расковать левую руку узника и подтащить его поближе. У пленника, разумеется, не было оружия, но на нем остались доспехи. Ханна никогда раньше не видела ничего подобного: маленькие кусочки кожи были сшиты таким образом, что составляли прочную поверхность, которую не пробила бы стрела. Кожаный пояс украшали золотые бляхи в виде лошадей и грифонов. На поясе висел какой-то предмет, но Ханна не могла разобрать, что это такое. За спиной кумана виднелся необычный доспех из дерева и железа, к которому крепилось несколько металлических перьев.

От узника исходило такое зловоние, что Ханна почувствовала тошноту. Он не издал ни звука, когда вендийский солдат положил его левую руку на деревяшку, а принц Боян вытащил из-за пояса нож. Через секунду он отсек куману мизинец.

У несчастного вырвался стон, из раны хлынула кровь. Боян обратился к нему на незнакомом Ханне языке, но тот лишь плюнул в своего мучителя. Боян отрезал другой палец, потом следующий. Ханна отвела взгляд. Принц задавал вопросы пленнику так спокойно, словно не причинял ему дикой боли. Вдруг раздался дикий крик, который Ханна никогда не забудет. Она подняла глаза и увидела, что пленник корчится на полу с отрезанной рукой.

Теперь она смогла рассмотреть предмет, свисающий у него с пояса: темный и сморщенный, с гривой грязных соломенных волос… С ужасом Ханна осознала, что это и в самом деле человеческая голова. Принесли каленое железо, чтобы прижечь рану. Еще один вопль ударил в уши.

— Меня сейчас стошнит, — пробормотала Ханна. Брат Брешиус подоспел вовремя, отвел девушку в сторону, и ее вырвало в углу.

В это время принц Боян продолжил пытку. Теперь он принялся за правую руку. Сначала он переломал все пальцы, один за другим, а потом стал поочередно отрезать их, но узник лишь бормотал что-то неразборчивое.

В конце концов Боян тихо выругался и перерезал куману горло, отступив в сторону, чтобы хлынувшая фонтаном кровь не испачкала его.

— Рука, которой он держит меч, сломана, и он больше не смог бы сражаться. Поэтому его не приняло бы племя, — объяснил Боян, словно извиняясь. — Такова воля Божья. Он все равно не заговорил бы. Упрямые ублюдки. — Боян засмеялся, и смех отдавался в этом подвале страшным эхом. — Хорошие слова, правда? Меня научил им принц Санглант — «упрямые ублюдки».

Боян больше не удостоил труп ни единым взглядом — теперь он значил для него не больше, чем дохлая собака на обочине дороги.

— Идем, — обратился он к Ханне. — Белоснежная женщина должна смыть с себя этот запах и снова стать как лилия, правда? Мы отправимся на пир.

Когда они расселись за столами, Боян принялся развлекать леди Удальфреду немного неприличными, но веселыми историями о его приключениях с женщинами-воинами Саздаха. Он утверждал, что те не считали себя женщинами до тех пор, пока не захватят и не уложат в постель девственника. Потом они отрезали ему половой орган и оставляли себе как трофей. Ханна не могла съесть ни кусочка, хотя брат Брешиус и пытался ее уверить, что, если выпить немного вина, воспринимать действительность станет намного легче.

Она успокоилась только после того, как в зале показались двое запыленных разведчиков, которые доложили о приближении армии куманов.

Унгрийские воины спали, ели и развлекались, не снимая доспехов, поэтому были готовы в любую секунду вскочить на коней, в отличие от вендийских солдат. Последним понадобилось немалое время на сборы.

— Мать принца Бояна поедет с нами? — спросила Ханна, завидев паланкин.

Брешиус кивнул в сторону повозки, которая больше всего напоминала маленький дом на колесах — с дверью, окнами, которые сейчас закрывали ставни, и прочными стенами. Ярко раскрашенная, такая повозка выглядела бы странно в военном походе, если бы с нее на свисали кости, собранные в грубые ожерелья. Слава богу, эти кости принадлежали животным, а не людям. На крыше фургона было установлено небольшое колесо, украшенное разноцветными лентами, трепещущими на ветру.

— Шаманы кераитского племени не приносят удачу, — пояснил монах. — Удача заключается не в них самих, а в другом человеке, в ком-то, кто родился в тот же день и в то же время. Говорят, что удача матери Бояна была заключена в том человеке, который потом стал отцом принца, — и это единственная причина, по которой она вышла за него замуж. Но тот умер как раз в тот день, когда родился его сын, поэтому считается, что его удача перешла на Бояна. И принцесса племени кераитов осталась, чтобы наблюдать за ним. — Брешиус усмехнулся. — Но на самом деле ей не грозит никакая опасность. Даже куманы не решатся причинить вред кераитской принцессе. Они знают, какая судьба ждет того, кто хоть пальцем дотронется до шамана без его собственного позволения.

Каменная башня осталась позади, и Ханна с облегчением вздохнула. Прохладный осенний воздух, запах травы и ароматы цветущих кустарников заставили ее забыть о той ужасной вони в подвале. Но образ страшной, сморщенной головы, казалось, отпечатался в ее памяти навечно.

Они переехали реку вброд. Лето здесь было жарким и продолжилось сухой осенью, поэтому в реке было совсем мало воды. Сапиентия ехала перед Ханной, рядом с Бояном. Принцесса так весело смеялась, что можно было подумать, что они едут на охоту, а не на битву. Позади них в воду входили быки, запряженные в повозку. Их вели красивые мужчины-рабы. На мгновение Ханне показалось, что перед быками волны словно расступились, вероятно, это была лишь игра света. За повозкой следовали воины, им вода доходила почти до пояса. Кое-кто поеживался и морщился от холода, и тогда остальные принимались смеяться над такими неженками.

Армия перебралась через реку, свернула на восток и двинулась по берегу. Вендийцы затянули свой гимн, его подхватили унгрийские воины, и хотя не все они попадали в такт, все кричали с большим удовольствием, предвкушая битву. Унгрийцы перестроились, развернув фланги, Боян поскакал в центр, громко отдавая приказы своим людям. Примерно половина унгрийской конницы отделилась и скрылась в холмах. Вендийская пехота построилась в каре на возвышении.

В воздухе раздался странный звенящий звук. Казалось, он доносится отовсюду и ниоткуда. Лошадь Ханны нервничала. Как только «орлице» удалось ее успокоить, она встала рядом с братом Брешиусом за Бояном и Сапиентией, приготовив копье. Раздались воинственные крики солдат Бояна, они выли, ревели и рычали, как дикие звери. Но даже этот шум был лучше, чем загадочный звон. Ханна пыталась определить, откуда все-таки идет звук. На востоке облака потемнели. Где-то грохотал гром. Наверное, скоро хлынет ливень.

Внезапно принц Боян оглянулся и посмотрел на нее и брата Брешиуса, а потом что-то произнес. Сапиентия запротестовала. Они обменялись парой резких фраз. Сапиентия даже побелела от гнева, а Боян зло нахмурился.

Наконец Сапиентия уступила. Она повернулась к Ханне и крикнула:

— Идите! Идите! Смотрите, что случится. Всадники расступились, и Ханна вместе с братом Брешиусом поехала назад сквозь строй.

— Что это за ужасный звук? — прокричала Ханна.

Монах не успел ответить, солдаты расступились, чтобы пропустить их внутрь каре. Возле повозки Ханна остановила свою лошадь. Вендийские солдаты закричали, и их крик подхватили унгрийские воины. И вот Ханна увидела куманов. Ей показалось, что они вовсе не люди: у них не было лиц, а за спиной вздымались крылья. Мелодичный звон стал громче. Куманы надвигались беззвучно — не слышалось ни военных криков, ни угроз, лишь легкий звон да стук копыт.

Унгрийцы атаковали. Они ринулись на врага, как стая голодных псов на добычу. Их крики полностью заглушили стук копыт и звон крыльев. Даже издалека Ханна видела, что Сапиентия нетерпеливо смотрит на ринувшихся в бой солдат. Она даже порывалась скакать вслед за унгрийцами, но Боян остановил ее, схватив за руку. Он ждал, наблюдая, как его люди стремительно и беспорядочно несутся на врага.

— Их всех перебьют! — закричала Ханна, которая представила, что случится с вендийцами после того, как их союзники так глупо бросились на врага.

Брешиус мягко усмехнулся, как человек, который давно не боится смерти.

Занавеска на одном из окон повозки шевельнулась. Ханна услышала свист, незнакомые слова на чужом языке, затем что-то легкое и белое вылетело из-за занавесок. Гусиное перо медленно, словно нехотя опустилось на землю.

— Вон там! — закричал один из солдат. — Они идут.

Куманы надвигались ровными рядами.

Сумасшедшие унгрийцы вдруг развернулись и выпустили залп стрел, их свист слился со звоном металлических крыльев. Когда унгрийцы стали беспорядочно отступать к линии вендийских солдат, враги понеслись за ними. Сапиентия пыталась послать свое войско вперед, она что-то кричала, отдавала какие-то приказы и даже схватилась за меч, но Боян снова помешал ей, перехватив руку. Строй унгрийцев распался, они отступали в совершенном беспорядке.

Брешиус что-то проворчал, Ханна с ужасом смотрела на отступление, не в силах вымолвить ни слова. Равнина выглядела как растоптанный муравейник. В спину одного из унгрийских солдат, оказавшегося в арьергарде, вонзилась стрела, он свалился с коня, и его тело мгновенно исчезло под копытами куманских коней. В ту секунду Ханна как никогда остро почувствовала собственную смертность и присутствие вечности. Из ровных рядов куманов вперед вырвались самые молодые и нетерпеливые воины. Теперь Ханна могла их подробно рассмотреть. Оказалось, что в них нет ничего необычного: перед ней были не крылатые творения, а лишь мужчины, прикрепившие за спиной крылья в подражание птицам. Лица их были скрыты металлическими пластинами шлемов. Часть кавалерии унгрийцев, которая скрывалась в холмах, вылетела из засады. Они набросились на растянувшийся фланг армии противника, который, предвкушая победу, слишком увлекся преследованием. Унгрийцы, которые до этого беспорядочно отступали, словно напуганные мощью врага, внезапно развернулись и атаковали куманов. При этом от прежней неорганизованности не осталось и следа.

— Хей-ли-ли! — закричала Ханна, подражая своей хозяйке. Она видела, как Сапиентия помчалась вслед за атакующими. Вскоре ее догнал Боян, который в одной руке держал знамя. Принц и принцесса ринулись в бой.

Куманы оказались между молотом и наковальней, у них не было никаких шансов. Множество дикарей было взято в плен. Боян, натешившись боем, отъехал к повозке матери и оттуда осмотрел поле боя. На Ханну он не обратил внимания, зато подозвал к себе брата Брешиуса. То и дело к принцу подъезжали воины и вручали ему то кусочек ткани, то нож, то изрубленный шлем. Каждую вещь он внимательно рассматривал, а потом отбрасывал в сторону и снова смотрел на сражающихся воинов.

Бой продолжался до самой ночи. Наконец в лагерь возвратилась Сапиентия, лицо ее сияло, с меча капала кровь, над головой развевалось знамя.

— Хей-ли-ли! — прокричала она, приветствуя мужа. — Победа! Мы спровоцировали их, а потом полностью разгромили.

Боян в ответ поднял свой меч, тоже обагренный кровью.

— Я убил мужчину! — воскликнул он. — Теперь я могу стать мужем своей женщины.

Сапиентия расхохоталась. В ней бурлила энергия, так после грозы в воздухе остается пьянящий запах озона.

Когда вся армия собралась на холме, освещенном фонарями, Ханна почувствовала, как нарастает напряжение. Боян и Сапиентия отправились к палатке, Ханна последовала было за ними, но Брешиус остановил ее.

— Прикоснись к повозке! — строго сказал он. — Делай, что говорю.

Она несмело дотронулась до повозки — обычное дерево, ничего магического. В следующий миг повозка двинулась по ухабистой дороге, Ханна послушно пошла за ней. Рядом шагал Брешиус. Ханна чувствовала на себе взгляды сотен унгрийских солдат. Несомненно, вендийцы тоже смотрели на нее, но для них она была прежде всего «Королевским орлом». Они знали о ее клятве и понимали, что она под защитой короля.

— Рядом с повозкой ты в безопасности, — промолвил Брешиус, — а когда мы возвратимся в лагерь, оставайся возле меня.

— А что может случиться?

Он пожал плечами. Но Ханна отнюдь не была глупа. Теперь, когда бой остался позади, она могла рассуждать здраво.

— Это не битва, — сказала она в конце концов. — Это больше походило на убой скота.

— Но ведь на нас напала не армия, дитя мое. Я видел армию куманов — устрашающее зрелище. А это всего лишь набег. Молодых выносливых воинов послали вперед добыть славу, а если они не вернутся, для армии это послужит знаком того, что впереди опасность. Ты сама видела, как они сражались — глупо вырвались вперед и начали драку. Они не видели дальше своего носа. Уловка Бояна стара как мир. Думаю, у них не было опытного военачальника, который мог предугадать действия противника и воспрепятствовать им.

— Принц Боян сдержал принцессу Сапиентию, когда она рвалась в бой, навстречу смерти.

Брешиус внимательно посмотрел на нее, но Ханна не могла понять, о чем он думает.

Сопровождающие шаманский фургон рабы зажгли факелы. Когда переезжали через реку, волны действительно расступились, и Ханна даже не промочила ноги. Из лагеря доносились пение, ругательства и взрывы хохота. Мужчины беспрестанно прикладывались к флягам со спиртным и, опьянев, орали, ревели, пели и танцевали какие-то дикие танцы. Победа опьяняла их едва ли не сильнее алкоголя. Обстановка в лагере была накаленной.

— Моя бабушка говорила, что убить в бою — полдела, — решительно заявила Ханна.

— Мудрая женщина твоя бабушка, — отозвался Брешиус. — Что же она сказала о второй половине?

— Ну, вообще-то она до сих пор молится старым богам. Она говорила, что если ты пролил чью-то кровь, ты в долгу перед тварью божьей. Но большинство людей забывают этот древний закон, убивая на войне или в гневе. Тогда кровь пачкает их руки и остается в их сердце. В самом деле, когда дух отделяется от тела, эта энергия остается. Если не сдержать ее молитвой или не получить прощение за прегрешение, не совершить нечто созидательное, то враг рода человеческого прокрадется в сердце убийцы. Поэтому любую войну сопровождают ужасы, и те, кто принимал участие в битве, после нее должны молиться. А вы будете читать сегодня проповедь?

— Для тех, кто захочет. Но увы, мой хозяин и большинство унгрийцев все еще живут по старым законам, даже если и говорят, что верят в Господа. Принц Боян освятит свой брак и тем самым очистится. Сегодня вечером не уходи далеко от палатки принцессы Сапиентии, ее присутствия в лагере может быть недостаточно, чтобы защитить тебя от одного из пьяных от вина и крови молодых людей.

— Я буду осторожна, — пообещала Ханна.

Они подошли к королевской палатке, Боян и Сапиентия принимали поздравления. Однако как только появилась повозка его матери, он в тот же миг покинул друзей и направился к ней. Дверь открылась, из-под нее выдвинулись четыре ступеньки, по которым на землю сошли три пожилые женщины, они несли подносы с остатками еды и прикрытый ночной горшок. За ними из повозки вышла поразительно красивая молодая смуглая женщина: ее кожа была чуть светлее, чем у Лиат, шелковистые черные волосы ниспадали до пояса. Ее платье казалось сотканным из солнечного света, талию опоясывала по меньшей мере дюжина золотых цепочек; на шее сверкало золотое ожерелье, на пальцах поблескивали кольца с драгоценными камнями, в каждом ухе — по несколько сережек.

— Кто это? — потрясенно прошептала Ханна. Узнав на пиру, что в паланкине находится мать Бояна, она и не догадывалась о присутствии этой женщины. Ей доводилось видеть только трех старух, которые то входили в повозку, ты выходили из нее.

— Я не знаю ее имени, — мягко ответил Брешиус. — Она тоже кераитская принцесса, ученица матери принца. Поскольку она пока не нашла свою удачу, то может появляться среди людей, не принадлежащих ее роду.

Принц Боян нырнул в повозку. Сапиентия попыталась последовать за ним, но молодая кераитка остановила ее, преградив путь рукой. Сапиентия заспорила было, но никакого результата это не возымело. В конце концов Сапиентия отступила к шатру, молодая женщина проводила ее взглядом из-под темных ресниц. В этой девушке было что-то знакомое. Так Лиат всегда казалась знакомой Ханне. Может быть, все дело в силе — Лиат держала ее в себе, как плененного орла, жаждущего освобождения.

Когда кераитка оглядела собравшихся, Брешиус прерывисто вздохнул, и Ханна поняла, что он испуган, хотя на поле боя он вел себя так, словно для него это привычное дело. Все до единого, даже самые пьяные и разбушевавшиеся солдаты, затихли под оценивающим взглядом кераитской принцессы. Но она не замечала ни страха, ни восхищения — так солнце не замечает тех, на кого изливает свое благодатное тепло.

В лагере воцарилась тишина, и Ханна услышала журчащий голос Бояна, доносящийся из повозки, и отрывистый шепот его собеседницы. Потом она перевела взгляд на кераитскую принцессу, которая, встретившись взглядом с Ханной, широко раскрыла глаза от удивления. Светлые, почти белые волосы, светло-голубые глаза — Ханна знала, что она сильно отличается от унгрийцев, да и среди вендийских солдат не было таких же голубоглазых блондинов.

Отодвинув занавеску, принц Боян выпрыгнул из повозки. Он был в хорошем настроении и весело смеялся.

— Теперь в постель! — воскликнул он.

Отовсюду послышались одобрительные возгласы. Словно водоворот закружился вокруг Ханны — все пришло в движение. Когда она наконец смогла посмотреть на повозку, кераитская красавица уже исчезла.

— «Орлица»! Ханна!

Ей пришлось проводить Сапиентию до кровати, чтобы удостовериться, что муж и жена легли вместе, — это входило в обязанности «Королевских орлов». Потом она вышла. Ей казалось, что лучше не отходить от их палатки слишком далеко. Ханна завернулась в одеяло, но так и не смогла заснуть под шум, смех, ругань и пение. Брешиус спокойно похрапывал рядом. Слуги спали с другой стороны. Наконец и она задремала, и ей приснился странный сон.

Облака стремительно неслись на восток, чтобы предупредить куманов о том, что молодые воины, которые уехали искать врага, больше не вернутся. За их смерть надо отомстить. Звезды сияли на небе, и каждая казалась душой огненного дэймона из высших сфер. Они освещали повожу кераитской принцессы и матери Бояна. На стенах фургона появились магические знаки — спирали, конусы, непонятные линии. А внутри повозки росло огромное дерево, корни которого уходили глубоко в землю, а ветви прорастали сквозь крышу и, казалось, достигали небес.

Занавеска откинулась, из повозки выглянула юная принцесса и поманила за собой Ханну. Та скинула одеяло и пошла на зов. Войдя в повозку, она замерла от удивления — внутри оказалось просторно, как в шатре Сапиентии и Бояна. Там стояли две удобные кровати, низкий столик, а на полу лежали вышитые подушки.

Ханна уселась на одну из них, и пожилая служанка принесла ей чашку с каким-то горячим ароматным напитком.

— Пей! — приказала мать Бояна. Ханна не видела ее лица — та сидела в тени, за спиной у нее висел с вытканным рисунком ковер: женщина, стоящая на земле и попирающая головой небеса, из живота которой росло дерево, а над ним летели орел и два огнедышащих дракона. — Что пришло из земли, в землю и вернется, — сказала пожилая женщина, когда Ханна выпила напиток. — Кого ты привела ко мне? Она не нашего рода.

Юная принцесса выступила вперед.

— Наконец-то я нашла свою удачу, — сказала она. — Она родилась в этой женщине.

— А! — отозвалась старуха. Ее голос походил на скрип ржавого колеса. Снаружи послышался какой-то шум, и Ханна вдруг с ужасом подумала, что, возможно, они уже и не в лагере, а где-то далеко — ведь во сне можно в одно мгновение оказаться за тридевять земель и не заметить своего путешествия. — Тогда она поедет с нами, — заключила старуха.

— Нет. Пока она со мной не поедет. Она должна найти мужчину, который станет моим pura, а уж потом вернется с ним ко мне.

Принцесса повернулась и взглянула на Ханну.

В этих красивых глазах отражается путь в край кераитских племен, край, где среди травы, такой высокой, что не видно даже всадника, выслеживают свою неосторожную добычу грифоны, а драконы охраняют границы пустыни, усыпанной золотом и серебром.

Там ждет кого-то женщина-кентавр — шаманка, обладающая великой силой. Лицо ее раскрашено зелеными и золотыми полосами, а на руке у нее сидит сова. Шаманка достает лук и выпускает стрелу из лунного света.

Стрела пролетает над Полярной звездой и звонко входит в сердце юной кераитской принцессы. Принцесса падает на колени и прижимает руки к груди. Ханна бросается к ней, чтобы помочь, но, едва она дотрагивается до нее, чувствует острую стрелу и у себя в груди. Больно.

Ханна проснулась от прикосновения. Она вскочила и столкнулась лбом с мужчиной, который поглаживал ее грудь.

— Ваше высочество! — воскликнула она и отпрянула в сторону.

С милой улыбкой Боян потер лоб. Ханна почувствовала запах вина.

— Милая белая девушка, — торжественно начал он.

— Боян! — Откинув полог шатра, появилась Сапиентия. Она стояла в одной сорочке и смотрела на мужа.

— Она проснулась! — радостно воскликнул Боян и вернулся в палатку.

Кинув раздраженный взгляд на Ханну, Сапиентия последовала за ним.

Служанки уже проснулись и поспешили к своей хозяйке, чуть позже они, хихикая, вышли из палатки, вынося ночной горшок. Ханна сочла, что лучше всего пойти с ними к реке и искупаться вместе со всеми. В лагере большинство солдат еще спали, но брат Брешиус уже проснулся и попросил Ханну пойти с ним. Она неохотно согласилась. Утром поле боя представляло собой ужасную картину: стервятники пировали на трупах, их никто не прогонял, мародеры грабили убитых. Ханна не смогла бы заставить себя прикоснуться к мертвецу, хотя ей очень приглянулся железный нож, заткнутый за пояс одного из убитых куманов. У него, как и у других, с пояса свисала мертвая голова — вероятно, для них подобный трофей служил талисманом. Вендийцы вырыли общую могилу и сложили в нее тела погибших товарищей, брат Брешиус прочел заупокойную молитву. Но то, что делали с телами своих соплеменников унгрийцы, было хуже любого мародерства.

Перед тем как предать тело земле, они уродовали труп: отрезали пальцы, выдергивали зубы и отрезали пряди волос. Затем тщательно заворачивали эти «сокровища» в тряпицы и уносили их вместе с оружием в лагерь.

— Зачем они это делают? — спросила Ханна, когда они со священником вернулись. — Разве они не могут похоронить своих по-человечески?

— Они верят, что частичка души живет в теле и после смерти. И каждый год зимой они сжигают останки своих родственников на огромном костре. Они верят, что только так души всех умерших в этом году уйдут на небо и не станут бесчинствовать в нашем мире.

— Разве они не верят, что их души уходят в Покои Света? Как же они могут поклоняться Господу и устраивать такое?

Брешиус улыбнулся:

— Ханна, Господь милостив, и нам надо быть терпимее. Мы все Его создания и посланы на землю для того, чтобы познать свое сердце, а не судить других.

— Ты не похож ни на одного из священников, с которыми я сталкивалась.

Ханна покраснела, вспомнив Хью.

Брешиус засмеялся. Ханна почувствовала, что этот монах может читать в ее сердце, как в открытой книге, но он не осудит ее.

— Все мы разные, но каждый должен найти в этом мире что-то свое.

— Я видела странный сон, — сказала она, чтобы сменить тему. — Мне снилось, будто я вошла в повозку матери Бояна, а юная принцесса сказала, что ее удача родилась во мне.

Он остановился как вкопанный и побледнел. В тот же миг Ханна почувствовала, словно что-то сжало ее горло, и с трудом произнесла следующие слова:

— Это всего лишь сон. Но я прекрасно поняла все, что они говорили.

— Не преуменьшай их силу, — хрипло сказал он. — И впредь никогда не заговаривай об этом. Они узнают.

— Как?

Он помотал головой, не желая отвечать. Ханна задумалась, никогда раньше она не видела, чтобы брат Брешиус вел себя так странно.

— Ну хорошо, тогда ответь мне на один вопрос. Что значит «pura»?

Священник покраснел.

— Pura, — наконец промолвил он, — на языке кераитов значит «лошадь».

— Тогда в моем сне кераитская принцесса сказала, что я найду мужчину, который станет ее лошадью.

Брешиус закрыл глаза, словно отгоняя какое-то воспоминание или, наоборот, стараясь отчетливее вспомнить что-то.

— На лошади можно ездить, на ней можно перевозить грузы, красивая и сильная лошадь может быть гордостью и радостью владельца. Но pura также означает и молодого красивого мужчину, который служит кераитской принцессе, чье предначертание — стать шаманом. Шаманки обычно живут уединенно. Прикоснувшись однажды к своей удаче, они больше никогда не появляются перед людьми, не принадлежащими их роду. Кроме раба, которого они не считают за человека. Шаманки не выходят замуж. Мать Бояна вышла замуж за его отца, потому что… Ну, я уже рассказывал тебе об этом. Шаманка не владеет своей удачей так, как своим pura. Pura — это раб.

— Тогда зачем им этот pura?

Брешиус лукаво посмотрел на Ханну:

— Ты принесла клятву «Королевского орла», дитя мое. Но разве это запрещает тебе желать мужчину? Даже мать принца Бояна когда-то была молодой. Кераитка, избранная богами, становится шаманом еще в молодости, а это путь не из легких. Не всем дано пройти его до конца. Кто же не пожелает иметь коня на таком пути?

Ханна впервые посмотрела на него как на мужчину, а не священника. И впрямь, ведь когда-то он был молод и красив, да и сейчас остатки былой красоты читались в его открытом и мужественном лице. Этот человек отважно отправился на восток, чтобы привести в Кольцо Единства язычников. Неудивительно, что кераитская принцесса влюбилась в него.

— А pura отпускают, — спросила она, — если он больше не нужен хозяйке?

— Нет, — мягко ответил он. — Ни одна шаманка добровольно не откажется от pura.

Ханна засомневалась.

— Простите, брат, но из ваших слов я поняла, что вы, возможно, были… — Она смутилась. — Я не хочу сказать ничего дурного и думаю, вы верно служите Господу…

— Ты все правильно поняла, дочь моя. Она не отказалась от меня. Она умерла. Меня обвинили в ее смерти — ведь я учил ее волшебству письма. И ее тетя, царица, приказала отрезать мне руку. Позднее к ней пришел принц Боян и, поскольку она доводится ему родственницей, попросил меня в подарок. Так я попал к нему на службу. Господь простил мне мое прегрешение, потому что я действительно любил Соргатани и был готов служить ей до конца жизни. Но все повернулось иначе. — Он немного грустно улыбнулся. — Так что теперь я снова служу Господу и заодно — принцу Бояну. Не думай о нем плохо, дитя. У него доброе сердце.

Ханна рассмеялась. В самом деле, она не испугалась, когда Боян дотронулся до нее. Но потом она задумалась: Лиат ужасно страдала от преследований Хью. Ханне ухаживания Бояна тоже не сулят ничего хорошего: принца не признают виновным в соблазнении, а вот она потеряет право быть «орлицей». А ей очень хотелось остаться на королевской службе. Может быть, именно поэтому ей трудно понять выбор Лиат — как можно отказаться от своей клятвы и тех преимуществ, которые давала ей эта служба? Ханна не могла уже представить себе иной жизни. Теперь ей казалось, что в ней живут два разных человека: одна Ханна из Хартс-Рест и Ханна-«орлица». Та, которая словно всю жизнь ждала, когда в их деревню приедет Вулфер и предложит ей значок и плащ «орла».

— Я «орлица», — сказала Ханна вслух, — и хочу ею остаться. Скажите, брат, что мне делать, если принц…

— Не знаю, — сочувственно сказал он.

Довольные Боян и Сапиентия появились из шатра лишь после полудня. Брат Брешиус прочел молитву о здравии живых и помолился за упокой душ павших в битве. Созвали военный совет, где обсуждались дислокация сил противника, активность врага на границе, откуда в прошлый раз начались атаки; строили предположения, какие еще силы могут скрываться в засаде. Разведчики доложили, что ночью они нашли и убили полдюжины затаившихся куманов. Леди Удальфреда сообщила, что куманы сожгли по меньшей мере десяток деревень вокруг Ферстберга и теперь беженцы стекаются в город. Сообщения других лордов и военачальников звучали почти так же. Унгрийцы же рассказали, что из-за засухи и набегов люди уходят на юго-запад. Вдоль границы с Аретузой куманы то и дело совершают нападения, а во время зимнего солнцестояния были знамения, предвещающие грядущие беды. Сапиентия подозвала Ханну:

— Ходят слухи об огромных армиях куманов, которые движутся в этом направлении. Теперь у нас есть доказательства, что это действительно так. Но у нас недостаточно сил, чтобы противостоять вторжению. Ты, моя верная «орлица», должна вернуться к моему отцу, королю Генриху, и рассказать обо всем. Передай, что я прошу его прислать войска для защиты границ, в противном случае мы не сумеем отбиться.

Боян гордо смотрел на Сапиентию, как наставник смотрит на своего ученика, впервые принимающего важные решения самостоятельно. Потом он весело подмигнул Ханне.

Принцесса жестом велела Ханне подойти ближе.

— У меня есть и личное послание, — вполголоса произнесла она. Ханна наклонилась, и Сапиентия прошептала ей на ухо: — Ты мне нравишься, Ханна, ты верно и хорошо мне служила, но вспомни, что случилось с ведьмой, которая соблазнила отца Хью. Вы были знакомы, и она могла оставить тебе некоторые из любовных зелий. Я, конечно, уверена, что ты ими не воспользуешься, но тем не менее тебе придется уйти. Когда ты вернешься, мой муж забудет это утро и все, что было.

Ханна совсем не была в этом уверена, но нисколько не жалела, что уезжает. Разумеется, Боян был довольно привлекательным мужчиной и наверняка — искусным любовником, но ей никогда не забыть, с какой легкостью он пытал кумана, зная, что тот все равно ничего не скажет. Ему это было и не нужно. Он просто мстил за смерть сына.

На рассвете Ханна покинула лагерь, попрощавшись с принцессой и братом Брешиусом, который благословил ее и прочел молитву. Она придержала лошадь возле повозки кераитской колдуньи, но не увидела ни старухи, ни ее юной ученицы. Дверь была плотно закрыта, правда, занавеска вроде бы слегка дрогнула. На всякий случай Ханна помахала на прощание рукой.

Она направлялась на запад, за ее спиной вставало солнце. День обещал быть ясным — подходящая погода для путешествия, солнечно и немного прохладно. Когда лагерь остался позади, Ханна запела, и ее песню подхватили сопровождающие ее воины:

Я подниму глаза, чтобы увидеть небо,

Ведь помощь придет оттуда.

На помощь нам придет Господь,

Что землю сотворил и небо.

Он охранит нас от всякого зла,

А Владычица спасет наши души.

Но ее мысли все время возвращались к кераитской принцессе. Неужели ей действительно все приснилось?

Сердце по-прежнему болело.

5

Вечером, в перерыве между Весперами и Комплиниями, Алан вышел из часовни. Он хотел в тишине прогуляться по двору. Горе и Ярость брели за ним по пятам. Вскоре он обнаружил, что стоит в зале, где слуги выметают старый тростник и солому. Они не заметили его, но все же разговаривали шепотом. Закончив уборку, они вышли и закрыли дверь, зал погрузился в сумрак.

Надежды у Алана осталось не больше, чем света в этом зале, который привели в порядок, аккуратно расставили по местам столы и скамейки. Но когда Алан двинулся вперед, он задел ногой скамью, налетел на стол и, споткнувшись о первую ступеньку небольшого помоста, где стояло кресло графа, тихонько выругался. Горе заскулил, Алан дотронулся до резной спинки кресла, погладил подлокотники в виде гончих и вздохнул.

В зале стояла тишина, но до Алана доносилось тихое пение. Толстые каменные стены заглушали звуки вечерней службы. Сегодня впервые Лавастина не удалось посадить в постели — его тело стало чудовищно тяжелым. Ни молитвы, ни лекарства — ничего не помогало, граф постепенно каменел.

Алан сел в кресло отца. Ему легче было сделать это в одиночестве, без направленных на него любопытных взглядов, без поклонов и прошений, которые не заставят себя ждать. Скоро здесь соберется множество людей, чтобы посмотреть, как он займет это место. Сейчас же он может попробовать привыкнуть к нему, если такое вообще возможно.

Когда в зал вошли люди, он виновато вскочил. Пришла Таллия, которую сопровождали несколько человек.

— Ты не остался на вечернюю службу. Я молилась… Молилась, чтобы Господь забрал его как неверующего. Ты же понимаешь, что в такой ситуации это самое лучшее. И мне был ответ на мои молитвы: Владычица сказала, чтобы я построила часовню в ее честь. — Таллия неуверенно взяла Алана за руку, словно хотела услышать его одобрение. Алан только пристально смотрел не нее.

— Милорд Алан! — К ним подбежал заплаканный слуга. — Он очень плох, милорд. Вы должны поспешить.

Алан бросился наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Дверь в комнату графа была открыта, Алан вбежал и сразу увидел, насколько неестественно прямо лежит Лавастин. Возле постели лежал Ужас.

Алан опустился на колени и взял отца за руку: она напоминала кусок белого мрамора и цветом, и тяжестью. Взгляд Лавастина переместился на лицо сына, он раскрыл губы. Алан знал, что граф еще дышит, хотя грудь уже не поднималась.

В комнате вдруг резко запахло мускусом, а потом этот запах исчез так же внезапно, как и возник. Алан посмотрел на собак, которые теснились возле Ужаса, замершего возле кровати Лавастина.

Лавастин что-то пробормотал. Его голос был едва слышен, но Алан почти все свободное время проводил у постели отца и понимал его с полувздоха.

— Самый верный.

Осознание произошедшего потрясло Алана — Ужас умер, перешел в другой мир. Вот почему остальные собаки обнюхивают его. Они пытаются учуять родной запах, но пес превратился в камень и пах как камень. Господи! Скоро за ним последует и Лавастин.

— Алан. — Только благодаря силе духа Лавастин еще был жив, хотя не мог шевельнуть и пальцем. — Наследник.

— Я здесь, отец.

Его сердце разрывалось на части при виде страданий отца, хотя сам Лавастин, возможно, ничего не чувствовал — ни один мускул на его лице не двигался, его лицо ничего не выражало — он и в самом деле превращался в камень.

Но Лавастин не был бы самим собой, если бы не его упрямство и решительность.

— Должен. Иметь. Наследника.

Из часовни донесся псалом:

Все вернется на круги своя.

«В тот день, — сказал Господь, —

Мы разрушим ваши колесницы и поразим коней.

Мы сокрушим города и снесем крепости.

Мы уничтожим всех колдунов,

Ни один прорицатель не будет ступать по земле,

Предрекая будущее.

Мы уничтожим все, что создано вами

Мы отомстим всем народам, что не покорны нам».

Алан не мог позволить Лавастину уйти без надежды.

— Она беременна, — прошептал он очень тихо, чтобы кроме него этих слов не слышал никто. Потом он еще раз повторил: — Таллия беременна.

Ему показалось, что в глазах Лавастина промелькнула улыбка радости.

Господь простит его ложь. Ведь он всего лишь хотел сделать отца счастливым в последние минуты жизни.

— У нас скоро будет ребенок, отец, — продолжил он. Когда эти слова слетели с губ, Алану стало легче. — У тебя будет наследник, как ты хотел.

«Дети Саи, вы мечом прогоните врагов ваших

И восстановите из руин то, что было попрано,

И ненавидящие вас будут повержены».

— Хорошо… мой… сын.

Лавастин произнес последние слова и испустил дух. Его глаза потускнели, превратившись в драгоценные сапфиры Все было кончено. Кто знает, может, его душа уже летит вместе с душой верного Ужаса, и Лавастин ждал только тех слов, которые сказал ему Алан.

Голоса в часовне замолкли, и воцарилась оглушительная тишина.

Алан горько зарыдал. Его слезы текли по каменной руке Лавастина. Собаки зарычали, но позволили слугам подойти. Один из них приложил ладонь к губам графа.

— Господь милостив, — произнес он. — Граф покинул нас. Алан схватил свечу и поднес ее к губам отца. Пламя едва заметно шевельнулось.

— Он еще жив! — вскричал Алан. Слуга осторожно отобрал у него свечу, и Алан упал на колени рядом с кроватью: — Господи! Исцели отца моего! Спаси его!

— Милорд Алан. Пойдемте. Граф уже не с нами. Он ушел в Покои Света.

— Но пламя шевельнулось! Я же видел! Он еще дышит!

— Это было ваше дыхание, милорд. Граф Лавастин умер.

Алан снова начал молиться:

— Господи! На все воля Твоя! Спаси отца моего. Не допусти, чтобы Твой верный слуга умер. Дай мне знак!

Гобелен на стене дрогнул, словно его шевельнул порыв ветра, хотя все окна была наглухо закрыты на зиму. И снова дрогнул, как будто до него дотронулась чья-то невидимая рука, и все стихло. Сквозь слезы Алан посмотрел на гобелен: принц со свитой ехал через темный лес. На его щите изображена красная роза…

… А за ним, чуть отставая от лошади, по дороге бежали три черные гончие — и почему он раньше не видел их? Алан шагнул вперед и оказался на дороге, до него доносились лай собак и стук копыт. Видя, что с ним ничего не происходит, он решился подойти ближе к принцу, и, к его удивлению, перед ним оказалась женщина, одетая в мужскую одежду. Ее плащ скрепляла такая же красная роза, что и на щите, но эта брошь была сделана из драгоценных камней. Он не мог вспомнить, какой же благородный дом избрал своим символом красную розу. Женщина повернулась и, нисколько не удивившись присутствию Алана, спросила:

— Как дитя?

Но его вдруг ослепил свет факела, и вот Алан уже не в лесу, а на палубе корабля, качающейся под ногами. Издалека он слышит шум сражения и видит тени, направляющиеся к дому, построенному два поколения назад вождем племени Наммс Дейл.

Кто-то опередил его.

В борт корабля утыкается нос лодки, и на палубе появляется разведчик — Девятый Сын Двенадцатого Колена.

— Это племя Моэрин, — докладывает он. — Девятнадцать кораблей. Они прибыли возобновить войну с племенем Наммс Дейл.

— Сейчас вождь племени Горький Язык? — спрашивает Сильная Рука, глядя на озаренную факелами долину.

— Нет, старый вождь умер прошлой весной. У них теперь новый вождь, который взял себе советников с острова Альба, как его называют мягкотелые. Он называет себя Нокви.

— Смотрите! — Десятый Сын Пятого Колена стоит рядом с Сильной Рукой, который назначил его знаменосцем за силу и острый глаз. Сейчас Десятый Сын показывает на долину: — Смотрите туда, где стоит старый дом.

Вверх взвивается пламя. Сильная Рука перегибается через фальшборт и вглядывается вдаль, он видит, как загорается большой дом, как пламя лижет его стены и поднимается вверх. Он чувствует запах гари.

— Слушайте! — говорит Сильная Рука, и все затихают, внимая ему. — Нокви, нынешний вождь племени Моэрин, застал врасплох вождя племени Наммс Дейл и его воинов. Они все спали, когда он облил дом маслом и поджег. Все они сгорели заживо. Нельзя Детям Скал смиряться с таким злодеянием.

— Мы нападем? — спрашивает Десятый Сын.

— Когда у нас всего восемь кораблей? — Сильная Рука жестом отметает это предложение. — Я пришел сюда, чтобы заключить союз с племенем Наммс Дейл, а прежде чем сражаться с Моэрин, мы должны получше узнать этого Нокви. Приближается зима, и скоро мы не сможем спускать на воду корабли. Но есть и другие способы уничтожить врага, даже если он объединился с альбанцами.

Сильная Рука терпеть не может возвращаться, не заключив союза, ради которого проделал такой путь. Это попахивает трусостью. Но он не дурак и не ослеплен предыдущими победами. Ему нужно нечто гораздо большее, чем просто краткий миг победы в битве.

Он поднимает к губам рог и трубит сигнал к отступлению.

Алан пришел в себя и услышал, как кто-то зовет его:

— Милорд граф!

Он резко оборачивается, но граф Лавастин лежит неподвижно, обратившись в камень. Он не двигается и не дышит.

Он мертв.

Возле его постели тоскливо подвывают Страх, Горе и Ярость, а слуги толпятся поодаль, не решаясь приблизиться к собакам. Через мгновение до Алана доходит, что слуга обращался не к Лавастину, а к нему.

— Милорд граф. Пойдемте. Вы ничем не можете ему помочь.

Раздается звон колокола — звонят по усопшему. Душа Лавастина уже, наверное, летит через семь сфер к Покоям Света.

Алан ничем не может помочь отцу. Он кладет руку на его ледяной лоб и наклоняется, чтобы поцеловать. Затем пытается закрыть ему глаза, как положено по обычаю, но веки Лавастина застыли, обратившись в камень.

Слуги выходят из комнаты на цыпочках, словно боясь разбудить спящего. Алан молча спускается по лестнице и идет по коридору в большой зал. Когда он проходит по двору, до него доносятся запахи осени. Он вспоминает о том, как тетушка Бел ходила по двору, проверяя, что еще нужно сделать до зимы, а Генрих, его приемный отец, плел веревки или чинил паруса. Но эта жизнь осталась в прошлом. Господь предназначил его для другого. И Алан идет в большой зал, где множество людей ожидают его прихода.

Здесь он усаживается на резное кресло графа Лаваса. Горе, Страх и Ярость ложатся у его ног.

Через некоторое время в зал входит Таллия со служанками, бледная и заплаканная, она занимает место рядом с мужем.

Из конюшен, кухонь и со двора в зал тянутся слуги, крестьяне, солдаты. Свет факелов освещает лицо Алана, теперь оно кажется старше, лица людей выражают почтение. Наконец церковный колокол замолкает.

— Милорд граф, — произносит кастелянша Дуода.

Секунду Алан молчит, словно ожидая, что ей ответит другой голос. Который больше никогда не прозвучит.

— Подойдите, — говорит граф Лаваса, — и я приму ваши клятвы и поклянусь в верности вам.

МАТЕМАТИКИ

1

Теофану умно распорядилась полученной от Вулфера информацией: воспользовавшись тем, что Венначи окружен холмами, ей удалось создать впечатление, что город осажден ее войсками. Хотя солдат у нее было не много, но она сумела расположить их так, что из-за стен казалось — прибыла целая армия.

Джон Айронхед тотчас выслал к ней парламентера. Теофану пришла на встречу с двадцатью слугами, Росвита была переводчиком, поскольку язык, на котором говорили в Аосте, понимал каждый, кто владел даррийским.

Айронхед не мог выдержать и минуты ожидания. Не успели слуги принести стулья и вино, как он уже начал:

— Король Генрих сам хочет жениться на королеве Адельхейд?

— Господь с вами, лорд Джон, — спокойно произнесла Теофану и посмотрела на него через бокал с красным вином, которое только что пригубила. — Осенью погода в Аосте просто прекрасная, не правда ли?

Как только отряд принцессы спустился с гор, дождь прекратился и небо очистилось от туч. Солнце светило так ярко, что днем все предметы и люди, казалось, приобрели более четкие очертания, чем на самом деле. Палатки, знамена, солдаты, навьюченные лошади словно превратились в силуэты, вырезанные из плотной бумаги.

— Не вижу ни малейшего смысла во всех этих околичностях, принцесса Теофану. Ко мне скоро прибудет подкрепление. Лорды Аосты поддерживают меня. Они не хотят, чтобы ими правил чужеземец.

— Вы не единственный принц в Аосте, который хотел бы заполучить Адельхейд в жены. Ведь всем очевидно, лорд Джон, что мужчина, женившийся на королеве Адельхейд, может стать королем.

У Айронхеда были резкие черты лица, шрам на щеке и крупный нос, как у большинства даррийцев. Но благодаря большим темным глазам его лицо не выглядело отталкивающим, напротив, даже привлекательным. Лорд упрямо вернулся к интересующему его вопросу:

— Генрих сам хочет жениться на Адельхейд?

— Нет, разумеется, — быстро ответила Теофану, не дожидаясь перевода Росвиты: и без этого она отлично поняла, о чем идет речь. — В его намерения это не входит.

— Тогда зачем вы здесь?

— Просто чтобы отдать дань уважения королеве Адельхейд. Если вы дадите мне сопровождающих, я пройду в город и не стану больше надоедать вам.

— Это невозможно. Я не могу этого допустить.

— Мы зашли в тупик, лорд Джон.

— Да, принцесса Теофану.

Слуга наполнил его бокал, и лорд Джон кивнул капитану, который привел группу солдат, закованных в кандалы. Большинство пленников были невысоки ростом и широки в плечах, а их кожа была намного темнее, чем у аостанцев.

— Это они? — спросил Айронхед у капитана.

— Да, милорд. Те, которых мы поймали вчера, когда они атаковали из восточных ворот.

Айронхед презрительно смотрел на пленников. Его солдаты выглядели как отчаянные рубаки, успевшие побывать не в одной схватке. По сравнению с ними пленники выглядели жалко.

— Ладно, займитесь ими, как обычно, но проследите, чтобы со стен все было видно.

— Что вы собираетесь сделать с пленниками, лорд Джон? — спросила Теофану. — Они верно служили своей хозяйке. Это не преступление, по крайней мере в Вендаре.

— Они — наемники из Аретузы, а не верные слуги, — фыркнул Айронхед и отпил вина.

Еды на столе не было — вероятно, осада сказалась на запасах продовольствия не только горожан, запертых в стенах Венначи, но и на запасах армии Джона.

— Всем известно, насколько эти аретузцы коварны, на них нельзя полагаться. — Айронхед усмехнулся. Теофану смерила его ледяным взглядом. Знал ли он, что мать принцессы родом из Аретузы? Неужели он намеренно оскорблял ее? — Вокруг Адельхейд вьется слишком много этих надоедливых насекомых. Уведите их! — приказал лорд Джон капитану. — Поосторожнее с ножами. Не перестарайтесь.

Его солдаты загоготали.

— Вы собираетесь казнить их? — вздрогнув, спросила Теофану. — Я готова заплатить выкуп за каждого из них.

— И пополнить вашу армию? Нет, принцесса. Известно, что император Аретузы предпочитает евнухов, я уже отослал ему нескольких, а сегодня он получит еще штук двадцать.

— Но это варварство! — пробормотала Теофану.

— Нам лучше удалиться, ваше высочество, — шепнула Росвита. — Боюсь, тут мы ничего не добьемся.

— Но как мы доберемся до Адельхейд или по крайней мере дадим ей знать, что мы рядом? — прошептала Теофану в ответ. — Лорд Джон оказался гораздо большим препятствием, чем я думала.

Когда пленников увели, на дороге, ведущей от северных ворот, наметилось какое-то оживление. Прямо в лагерь бежала женщина. Она рыдала и вопила, растрепанные волосы делали ее похожей на ведьму. За спиной у нее был привязан ребенок. Завидев лорда Джона, женщина направилась к нему, громко завывая и расцарапывая щеки так, что капли крови падали даже на младенца.

— Приведите ее ко мне, — приказал Джон. Стражи подхватили женщину под руки и швырнули на колени перед Айронхедом. — Что случилось, ведьма? У меня от твоих криков звенит в ушах.

— Разве воин станет сражаться с женщиной, которая даже не умеет держать в руках оружия? Конечно, некоторые из нас умеют сражаться не хуже мужчин, так вот их и наказывай! Но те, кто поклялся служить Владычице на земле, а не на поле битвы, не могут драться против тебя — зачем же ты объявил нам войну?

— Я не сражаюсь с женщинами, если они не берут в руки оружие, как саздахи в древности. — Айронхед, казалось, был удивлен и заинтригован.

— А как назвать то, что ты делаешь, отбирая у нас принадлежащее нам по праву? Месяц назад ты забрал мой скот, но я ни разу не пожаловалась на это. Но то, что ты хочешь отобрать у меня сейчас, никогда нельзя будет восстановить снова. — Она махнула рукой в сторону пленников. Айронхед пожал плечами, словно желая показать, что не понимает ее. — Ты оскопишь их, милорд, но по какому праву ты отбираешь у них то, что им не принадлежит?

— Ну а кому же это принадлежит, если не им? — заинтересовался Джон, а солдаты вокруг рассмеялись. Прибывали все новые зрители — осада дело скучное, и люди были рады любому развлечению.

— Их женам, конечно! — раздраженно ответила она. — Что еще согреет нас ночью? Как у нас появятся дети, которых все мы так ждем? — В подтверждение своих слов она показала кулаком с оттопыренным большим пальцем за спину. — Можете забрать у меня что-нибудь другое, милорд, что не так важно для меня.

Тут уже и лорд Джон не удержался от смешка.

— Против такого довода нечего возразить, — воскликнул он. — Ты можешь забрать своего мужа. Но скажи мне, женщина, что мне делать с теми, кто поднимет оружие против меня? Должен же я как-то наказывать их. Если твой муж снова будет сражаться против меня, что мне с ним делать?

— У него есть ноги, руки, нос и глаза, — не задумываясь, ответила женщина. — Если хочешь, забирай то, что принадлежит ему, но не трогай мою собственность.

Теофану тоже улыбнулась, глядя, как мужа находчивой горожанки отводят в сторону.

— Надеюсь, он достоин такой умной жены, — сказала она.

Семейство, сопровождаемое гомоном солдат, направилось к городским воротам.

Когда Росвита наклонилась к ней, Теофану добавила тише:

— Думаю, если одна женщина смогла выйти из города, то другая может туда войти.

— Я против, — заявил брат Фортунатус. — А что если вас поймают?

— Я клирик, — парировала Росвита. — Лорд Джон не причинит мне вреда. Если он возьмет меня в плен, я обращусь к госпоже иерарху.

— Тогда я пойду с вами.

Росвита показала на несчастного брата Константина, который тихо стонал, обхватив живот. Его угораздило выпить воды из колодца, и теперь он ужасно мучился.

— Вы должны присмотреть за книгами, брат, — сказала она Фортунатусу. — И позаботиться о бедняге Константине. Даже если бы не болезнь, он слишком молод и неопытен, чтобы я могла доверить ему такие важные вещи.

— Сестра Амабилия могла бы отговорить вас.

— Нет, брат. Она бы настояла на том, чтобы идти со мной.

Фортунатус слабо улыбнулся.

Солнце еще не взошло, и палатки тонули в тумане. Сопровождать Росвиту Теофану выбрала Леобу — высокую сильную женщину, которая вполне могла постоять за себя. Одетая в монашеское одеяние, закрыв лицо капюшоном, она дожидалась Росвиту. Было решено послать только двоих, чтобы не привлекать лишнего внимания, в одиночку Росвиту принцесса отпустить не решилась — мало ли что может случиться с одинокой женщиной, пусть даже и священницей. До границы лагеря их проводили двое солдат — лазутчиков благополучно скрыл туман, и часовые ничего не заметили. Росвита и Леоба добрались до узкой тропинки, ведущей к воротам Венначи.

Повсюду Росвита видела признаки осады: неубранный овес, поля, засеянные пшеницей, теперь заросли сорняками, скот бродил прямо в ячмене. Люди Адельхейд не могли выйти из города, а Айронхед или не желал этим заниматься, или таким образом показывал людям, что у них нет никакой надежды.

Леоба шла молча, и Росвита не могла не порадоваться этому обстоятельству. Сама она давно привыкла молчать, не испытывая при этом ни малейшего неудобства. Кто знает, какой окажется их судьба, попади они в руки Джона Айронхеда? Может, он милосердно возьмет за них выкуп и отпустит, а может и заупрямиться. И что их ожидает тогда — бог весть. Впрочем, подобные мысли лучше гнать подальше. Пока они продвигались вперед, Росвита про себя тренировалась в произнесении аостанских слов.

Основной лагерь Айронхеда лежал к западу, а здесь, возле северных ворот, располагались только его сторожевые посты. Сюда из города ночью пробирались проститутки и купцы. Купцы распродавали драгоценные шелка, серебряную утварь — когда дети плачут от голода, подобные вещи теряют цену. В город несли хлеб и сыр.

— Сестры! Откуда вы? — остановил их часовой.

— «Сестры»! Какие еще «сестры»? — воскликнул его напарник и разразился смехом. Он схватил капюшон Росвиты, откинул его и вскрикнул от удивления — его поразила ее северная бледность. Потом он осторожно снял капюшон с Леобы.

У Росвиты сжалось сердце — рядом с ней стояла вовсе не Леоба. Конечно, следовало бы догадаться, что задумала Теофану, когда так спокойно согласилась с уверениями монахини, что принцессе идти в город опасно: если солдаты Айронхеда поймают их, то он сможет потребовать хороший выкуп, не говоря уже о том, что получит возможность шантажировать Генриха. Но ее слова пропали втуне. Теофану не дрогнула, когда с ее головы упал капюшон. К счастью, эти солдаты не были вчера на переговорах и не узнали ее.

Росвиту кольнула мысль, что любой человек, увидевший Сангланта, ни на минуту не усомнился бы, что перед ним сын короля. Теофану была без свиты, и ни одна живая душа не догадалась бы, что она — принцесса.

— Может, отправить их к лорду Джону? — предложил первый.

— Как видите, мы — служители церкви, — холодно произнесла Росвита, пришепетывая изо всех сил, чтобы ее речь не слишком отличалась от акцента аостанцев. — Мы прошли большой путь от дворца архиепископа в Равене, потому что до нас дошли слухи, что из-за осады многие женщины впали в грех, а это против законов Господа. Мы хотим вернуть их на путь истинный.

— Неужели на пути истинном много хлеба? — расхохотался первый стражник, а вслед за ним и его приятель.

— Нет хлеба слаще, чем прощение Господа, — сурово возразила Росвита. — Помолитесь ли вы с нами, братья?

Но они не собирались молиться. Солдатам было скучно, они устали и сочли, что особого вреда две женщины не принесут. Надо окончательно сойти с ума, чтобы по доброй воле направляться в осажденный город.

— У нас приказ никого не пускать в город. Вы можете передать им какие-нибудь вести.

— Да ладно, Аделькур, шлюхи каждый день приносят им новости. Будто ты не знаешь, что половина шлюх шпионят для королевы, собирая все слухи.

— Говорят, что королева Клетия, которая правила Дарром когда-то давно, и сама была не прочь позабавиться. Я слышал, что у нее было не меньше шести мужей, а новых священников она заставляла удовлетворять ее, пока не надоедят.

Солдаты смеялись, но не сводили глаз с женщин. Росвита не смогла скрыть отвращения, но Теофану умела скрывать свои эмоции, ее лицо осталось бесстрастным, словно она вовсе не слышала этих слов.

— В городе много больных, — начала Росвита. Она взяла с собой серебро, но боялась, что попытка подкупа вызовет у них подозрения. — Мы с сестрой — целительницы, и Господь повелел нам направиться сюда, чтобы врачевать тела и спасать души грешниц. Мы останемся в лагере и будем молиться, прося всех сестер наших свернуть с пути порока. Мы будем молиться денно и нощно до тех пор, пока нам не разрешат войти в город, чтобы помочь тем, кто в этом нуждается.

Угроза сработала. Никому из солдат не хотелось, чтобы монахини стояли посреди лагеря и молились, привлекая внимание к той торговле, которая здесь кипит под покровом ночи.

— Идите! Идите прямо за шлюхами. Думаю, их компания понравится вам меньше, чем наша.

Осыпаемые вслед насмешками и скабрезностями, Росвита и Теофану пошли к воротам.

Здесь часовые были худыми и не такими разговорчивыми. Их не хотели пускать, подозревая в них шпионов Айронхеда. А когда Росвита дала стражнику серебряную монету, он отвел их к капитану.

В каменных подвалах было сыро и холодно, Росвита чихнула, а солдат, не задумываясь, сказал:

— Будьте здоровы, сестра. Да оградит вас Господь от всяких болезней.

Капитан сидел в крохотной каморке, в которой не было даже окна, и пил горячий чай. Часовой выложил перед ним на стол серебро, полученное от Росвиты. Капитан заявил:

— Я терплю шлюх и торговцев, потому что они приносят в город хлеб, и мы можем хоть немного сберечь запасы зерна. К тому же они рассказывают новости. Но я терпеть не могу шпионов, даже если они и нацепили на себя одежды монахинь.

— А я терпеть не могу дураков, — в тон ему отозвалась молчавшая до сего момента Теофану. — Я принцесса Теофану, дочь Генриха, короля Вендара и Варре. — И понимая, что ей могут не поверить, она расстегнула монашескую одежду и показала золотое ожерелье, висящее у нее на шее.

Капитан вскочил:

— Ваше высочество! Я слышал о том, что с севера прибыло подкрепление, но думал, что это лишь слухи. Люди готовы сказать что угодно, лишь бы получить лишний кусок хлеба. Люди Айронхеда не идиоты, они вполне могли специально солгать нам. А если это правда…

— Если это правда, — холодно заметила Теофану, — то вам лучше отвести нас к королеве Адельхейд.

По извилистым улочкам их привели на главную площадь города, где располагались собор, ратуша, рынок и дворец. Там их поручили слугам, которые, как и солдаты, не отличались дородностью. Однако в городе не было заметно паники или недовольства, которые ведут к поражению. В Венначи хватало воды, и здесь умело распределялось продовольствие.

Но так не может продолжаться бесконечно.

Слуга, одетый в красивую ливрею, провел их во внутренний двор. Здесь цвели цветы и жужжали пчелы. Благородные дамы играли с обезьянками и маленькими собачками в золотых ошейниках. Садовники чистили дорожки, выложенные кирпичом, и поливали клумбы с лавандой, фиалками и пионами. Из этого дворика, который, как и весь дворец, находился на возвышении, открывался прекрасный вид на долину, где расположился лагерем Айронхед. Отсюда его палатки и солдаты казались нарисованной на фоне голубого неба фреской.

Во дворике не было ни трона, ни какого-нибудь кресла, но Росвита сразу поняла, кто из благородных дам — королева Адельхейд. Она не носила корону или золотое ожерелье, столь обычные на севере, ее одежда ничем не отличалась от одежды других дам, но у ее ног вместо собачки или обезьянки лежал пятнистый леопард, и королева рассеянно поглаживала его босой ногой, словно не понимая, как легко такой зверь может перекусить ее пополам.

Перед ней на коленях стояли несколько женщин, судя по ярко накрашенным лицам и кричащим одеждам, — проституток, они опасливо косились на леопарда и сбивчиво что-то рассказывали. По тому, как менялось выражение лица королевы, Росвита видела, что эта маленькая хрупкая женщина привыкла повелевать. Слуга что-то прошептал ей на ухо, она дала каждой женщине по монете, встала и направилась в сторону Росвиты и Теофану. Все тотчас уставились на королеву.

Адельхейд остановилась перед Теофану, осмотрела ее с головы до ног и произнесла на ломаном вендийском:

— Вы — моя кузина? Я учу ваш язык, чтобы говорить с королем.

— Рада приветствовать вас, кузина, — ответила Теофану на аостанском диалекте. Затем она перешла на родной вендийский, предоставив Росвите переводить: — Я приветствую вас и от имени моего отца Генриха, короля Вендара и Варре. — Принцесса была почти на голову выше хрупкой Адельхейд. Королева же, как отметила Росвита, обладала тонкой красотой, которая со временем превратится в зрелую красоту матроны.

— Пойдемте, — сказала Адельхейд, кивнув Росвите. — Я угощу вас фруктами и вином, но, увы, мы не можем терять много времени на церемонии. Расскажите мне, много ли солдат вы привели и собираетесь ли использовать их, чтобы прогнать Айронхеда?

Она повела их по коридорам и аркадам, не умолкая ни на минуту, так что Росвите несколько раз пришлось прерывать ее, прося повторить сказанное. Наконец они вышли на балкон, увитый виноградными лозами, где уже стоял столик, накрытый для троих.

— Вы наверняка видели, — начала королева, когда первый голод был утолен, — как собаки дерутся из-за кости. Люди Аосты — мои дети, и они послушны, но лорды — совсем другое дело. Я никому не могу доверять. И если кто-то из них и прогонит Айронхеда, то лишь для того, чтобы самому занять его место. Говорят, что Айронхед отравил свою жену, когда она отказалась уйти в монастырь, чтобы он мог спокойно жениться на мне.

— Да, милосердным он мне не показался, — согласилась Теофану, ощипывая виноградную кисть. — Но у меня недостаточно сил, чтобы изгнать его.

— А если мы согласуем нашу атаку? Вы нападете на его лагерь, а мои люди откроют ворота и нападут на них из города?

— Это возможно. Прежде чем уйти из лагеря, я договорилась с капитанами о разных сигналах. Они готовы начать атаку в любой момент. Но каковы ваши силы? На кого вы можете рассчитывать?

Они обсудили эту идею во всех деталях, но в конце концов пришли к выводу, что, даже напав с двух сторон, им не одолеть Айронхеда.

— Сколько еще времени вы сможете выдержать осаду? — спросила Теофану. — Я бы могла вернуться к отцу и попросить большую армию. Хотя нет, даже сейчас мы с трудом перебрались через горы, обратно мы не сможем вернуться до весны.

— К тому времени у нас совсем не останется запасов. — Адельхейд показала на стол: — Королевские сады не могут прокормить всех. А наблюдатели со стен доложили, что Айронхед пытается отравить воду. Нет, кузина. Сегодня утром клирики сказали, что стражам северных ворот было видение. Они видели огненную армию. Несомненно, Господь дает нам знак. Так что действовать лучше сейчас.

— Айронхед скоро узнает, где и как расположены мои войска, — добавила Теофану. — И поймет, что я не в состоянии напасть на него. Тогда мне придется отступить.

— Он не позволит вам уйти. Вы и так рискуете. Он вполне может жениться и на вендийской принцессе, если не удастся заполучить меня. Я слышала, он силой взял в жены жену своего брата после того, как убил его. Она родом с юга, но теперь ее земли захвачены, и она стала ему не нужна. Нет, надо выбираться отсюда.

— Может, вы сумеете выйти из города, переодевшись, как и я, клириком… Или другой женщиной?

Адельхейд рассмеялась:

— Шлюхой? Я знаю, что обо мне говорят. Это могло бы сработать, но я не могу оставить Айронхеду моих людей и солдат — вы сами видели, что он с ними делает. Но мне надо попасть к Генриху. Правда, что его королева умерла и он до сих пор не женился?

— Да, кузина. Моя мать, королева София, умерла три года назад. Разумеется, я не собираюсь скрывать от вас намерений моего отца. — Теофану замолчала, а Адельхейд прикусила губу, ожидая продолжения. — Он хочет, чтобы вы вышли замуж за его сына.

— Сына? — Адельхейд покраснела. — Но этот принц, должно быть, очень молод?

— Нет, Сангланту двадцать пять лет, и у него репутация отличного воина, настоящего полководца…

Адельхейд вскочила.

— Но ведь Санглант… Он же бастард, разве нет? Я не выйду замуж за бастарда! Или Генрих смеется надо мной? Он что, слишком стар, чтобы иметь детей и воевать?

— Нет, ваше величество, — ответила Росвита, прежде чем Теофану успела открыть рот. — Он по-прежнему силен.

— Так почему вы думаете, что такой женщине как я нужен молодой человек, а не тот, который показал себя мудрым правителем? Дайте мне только выбраться из этого места, и я сама предложу ему жениться на мне и стать королем Аосты! Или вы думаете, он отошлет меня?

Теофану была ошеломлена вспышкой гнева Адельхейд. Но королева собиралась предложить Генриху то, чего он так добивался. Санглант сейчас в опале, так неужели Генрих не воспользуется шансом, тем более что обстоятельства так переменились?

Теофану встала и подошла к балюстраде. Она посмотрела на оливковые деревья, которые росли внутри городских стен.

— Мой отец отнюдь не дурак, кузина, — сказала она. Теофану смотрела на деревья так долго, что Адельхейд, не выдержав, подошла к ней и тоже уставилась вниз. Росвита недоверчиво покосилась на леопарда, который следовал за королевой по пятам, та рассеянно погладила его по голове.

— О чем вы думаете, кузина? — наконец спросила она.

Теофану улыбнулась и снова посмотрела на деревья:

— У меня возникли кое-какие мысли. У нас есть и другие союзники, если только мы подумаем о них. Скажите, кузина, кавалерийские лошади Айронхеда защищены доспехами?

2

Дерево никак не могло упасть в таком направлении и так не вовремя. Сангланта спас только острый слух: он услышал поскрипывание и отскочил в сторону, а на то место, где он только что стоял, рухнула огромная ель. Его осыпало иголками и едва не задело веткой. Эхо от падения пронеслось по всему лесу.

Некоторое время Санглант просто стоял и смотрел на дерево, не в силах понять, что же, собственно говоря, произошло. Эхо затихло, дрожащие ветки успокоились, и принц, придя в себя, принялся осматривать упавшую ель. На стволе ели не было и следа каких-либо повреждений, ее корни не подрыли животные, а жуки-древоточцы даже и не приближались к ней. В воздухе не пахло грозой, а последний снег лежал лишь в самых затененных местах.

Здоровые деревья не падают сами по себе.

Санглант окончательно пришел в себя и свистом подозвал к себе собаку, которая обнюхивала упавшее дерево, — из-за густых ветвей ее почти не было видно. Вдруг раздался жалобный визг, и пес вылетел оттуда, поджав хвост. Санглант в последнее время не расставался с мечом, и сейчас, положив на землю топор, он вытащил оружие из ножен и осторожно направился к комлю. В последнее время он чувствовал, что меч стал для него слишком легким, — принц поправился и окреп, работая с братом Херибертом над постройкой новых помещений.

Санглант принюхался, но не уловил никаких посторонних запахов. Рядом с ним толпились полупрозрачные слуги, он слышал их болтовню.

— Тише, — прошипел он, и они замолкли. Принц прислушался, но не услышал ничего подозрительного. Подойдя к комлю, он внимательно осмотрел его, потом провел пальцем по срезу — никаким топором невозможно сделать такое. Срез был идеально ровным, словно что-то рассекло толстый ствол, как нож яблоко. Санглант опустился на колени, осматривая и обнюхивая землю, но ничего не нашел.

— Кто мог такое сделать? — спросил он у слуг, но те не ответили. Принц почувствовал, что они чего-то боятся. Как говорила Лиат, эти создания живут в подлунной сфере, а здесь они служат колдунам-математикам, укрывшимся в долине.

Как, впрочем, и они с братом Херибертом. Сангланту было не очень приятно узнать, что кто-то в долине, кроме него самого и брата Хериберта, может справиться с таким деревом, но не делает ничего, чтобы помочь им в работе. Сын короля не должен служить лесорубом и выполнять всю черную работу, но он занимался этим, потому что хотел спокойно жить вместе с Лиат. Она была беременна и хотела учиться здесь, поэтому он смирился с таким положением вещей.

Но эти покушения уже начали ему надоедать.

Санглант быстро осмотрел лес вокруг, но, разумеется, не обнаружил и следа своего несостоявшегося убийцы. Он счел, что на сегодня одной попытки его убить достаточно, и спокойно принялся за работу. Принц думал, что сегодняшнее покушение показывает — враг недооценил его. И уж во всяком случае он не знает о чарах, которые наложила на него мать.

Он срубил дерево, которое собирался свалить сегодня, и принялся обрубать ветви у злополучной ели. Хотя он лишь один раз прерывался, чтобы поесть, да еще несколько раз затачивал топор, к вечеру он успел обрубить лишь половину. Поясницу у него ломило, а рубашка вся промокла от пота. Санглант взял меч, топор и зашагал вниз по узкой тропке.

По мере спуска на его пути все больше попадалось дубов, буков и ясеней. Санглант зашел на винодельню и взял пару кистей винограда. Длинные вечерние тени падали от каменной башни и старых сараев, а недавно построенный Санглантом и Херибертом зал сиял золотом свежеоструганного дерева. Брат Хериберт сидел на коньке крыши, подоткнув рясу за пояс: теперь он мало походил на священника — мускулистый мужчина с мозолистыми руками плотника. Сейчас он прибивал к стропилам доски основы, которые затем покроют гонтом.

— Мир тебе, брат, — крикнул Санглант и рассмеялся. — Ты посрамишь меня, если не оторвешься от работы и не пойдешь со мной к пруду. — Хериберт усмехнулся в ответ, но не прекратил своего занятия. — Когда-нибудь, — продолжил Санглант, — я уйду из этой долины, но тебя ни за что не отпустят, потому что второго такого работяги им не найти.

Хериберт улыбался, но продолжал вгонять гвозди в доски. Сангланту ничего не оставалось, как дождаться, пока он не сочтет работу законченной. Санглант сел на сложенные доски, которые они с Херибертом приготовили для крыши, а вокруг него вились слуги. Принц привык к их присутствию и почти не замечал. Он огляделся и заметил двух магов — молодую женщину и пожилую, — которые вышли из башни и теперь, сидя на грубой деревянной скамье, разговаривали. Благодаря острому слуху он слышал все, что они говорили, но не понимал ни слова — беседа шла на незнакомом ему языке. Они были довольно далеко от Сангланта и Хериберта, так что не могли услышать их.

— Хотел бы я хоть разок увидеть сестру Зою без одежды, — негромко проговорил Санглант. — Сдается мне, под этими мешковатыми одеяниями скрываются дивные формы.

Хериберт фыркнул, но ничего не ответил.

— Правда, боюсь, — продолжал Санглант, — что она терпеть не может мужчин.

— Или того, что делает мужчину мужчиной, — пожал плечами Хериберт. Он удовлетворенно осмотрел свою работу и слез с крыши. — Я слышал, что ее очень рано выдали замуж и муж плохо с ней обращался. Он был жесток, и, когда ей исполнилось шестнадцать, она убила его при помощи магии. Она жила с ним три года.

— Жаль, что она не сделала этого раньше! А как она оказалась здесь?

— Она сбежала к своей тетке, монахине из монастыря святой Валерии. Через некоторое время она пришла сюда.

— Понятно, а кто же ее тетя?

— Говорят, что она умерла. — Хериберт принялся складывать инструменты, но вдруг застыл и обернулся к Сангланту: — Ты думаешь, тебя пыталась убить Зоя?

— Кто знает? Сестра Зоя и брат Северус предпочитают вовсе меня не замечать. Полагаю, они меня терпеть не могут. Для сестры Мериам я просто чужак. Для нашей всемогущей сестры Анны я всего лишь инструмент, правда, она еще не определила — для чего. — Он показал на пожилую женщину рядом с сестрой Зоей: — Только сестра Вения хорошо ко мне относится.

— Есть люди, по которым никогда не поймешь, что они думают на самом деле. — Хериберт покраснел. — Не доверяй ей.

— Поскольку она твоя тетя, то тебе, конечно, виднее. Я прислушаюсь к твоему совету, ведь ты знаешь ее лучше, чем я. Доброе лицо тоже порой скрывает черную душу. — Санглант вспомнил о Хью. В последний раз, когда они виделись, тот лежал на земле, окровавленный, и над ним стояли собаки, готовые растерзать его в любую минуту. Но мысли о собаках заставили принца вспомнить об отце. Он вздохнул.

— Наверное, сестра Анна могла бы положить конец покушениям на тебя. Скажи ей, — посоветовал Хериберт.

— Может, это просто проверка. Или она не знает.

— Я не верю, что есть что-то, чего она не знает, — усмехнулся Хериберт. — Но Лиат наверняка могла бы поговорить с матерью. Вам нужно довериться ей.

— Нет. — Он покачал головой. — Я только понапрасну встревожу ее. Она будет настаивать на отъезде, а это повлечет за собой новые проблемы. Ей нужно быть здесь, по крайней мере пока она не родит и не восстановит силы. — Он мрачно усмехнулся. — В любом случае, Хериберт, она не умеет хранить секреты, даже если сама думает иначе. Если она разозлится, то сразу кинется всех обвинять. Мне нравится сознавать, что они не знают, что я знаю об этом.

— Если они не знают, что ты знаешь, и, зная это, знают, будто ты думаешь, что они не знают, что ты знаешь… Это всего лишь игра слов, мой друг.

— Но ты забываешь, что я всю жизнь провел при дворе и вижу любую интригу, которую только можно вообразить.

— Вам следует быть поосторожнее, милорд принц, — встревоженно предупредил Хериберт. Обычно он использовал титул только для того, чтобы поддразнить Сангланта или, наоборот, когда был совершенно серьезен. — Математики — люди опасные.

— Почему ты остаешься здесь, Хериберт? — неожиданно спросил Санглант.

— Я боюсь уйти отсюда еще больше, чем остаться. Я не настолько смел, как вы, мой принц. И в душе я не воитель, как и многие из священников. Я боюсь того, что со мной сделают, если я попытаюсь бежать. В любом случае, сюда можно попасть только через круг камней, а я не знаю этой тайны. Другого же пути я не нашел. — Он взвесил на руке сумку с инструментами и улыбнулся. — И по правде сказать, мне здесь нравится — раньше у меня никогда не было возможности строить.

— Да, мой друг, — ответил Санглант, вставая с места. — Ты построил отличный дом. Но мне хочется вымыться, так что пойдем к пруду.

Слуги мельтешили вокруг него, то и дело взъерошивая ему волосы и щекоча шею, а он в ответ ловил их, а потом выпускал, не причиняя вреда, — так они поддразнивали друг друга. В воздухе слышался тонкий смех. Хериберт улыбнулся и покачал головой, глядя на эту забаву.

Сестра Вения, которую раньше знали под именем епископа Антонии, смотрела, как ее незаконный сын и его товарищ исчезают в вечерних сумерках. Наверное, они неизбежно стали бы друзьями в таких обстоятельствах. Конечно, принц Санглант необразован, груб и был только наполовину человеком, и вряд ли ему в друзья подошел бы молодой священник, с самого детства обученный наукам. Но здесь мужчины сошлись и, очевидно, неплохо понимали друг друга.

— Мне не нравится, как он на меня смотрит, — резко произнесла сестра Зоя. — Он ведет себя непристойно!

— Брат Хериберт?! — воскликнула Антония, ошеломленная обвинением.

— Хериберт? Нет, я говорю о Сангланте!

— А, да. Думаю, его сильно привлекают плотские утехи. Зоя содрогнулась.

— Никто из нас не свободен от уз плоти. — Из башни с фонарем в руке вышел брат Северус. — По крайней мере пока мы ходим по земле. Он плохо влияет на девочку. И пока он тут, невозможно ожидать, что она сможет учиться, не отвлекаясь на постороннее. Беременность! — Он произнес это слово с отвращением. — Мы предполагали, что она будет совсем другой.

— Это ужасно. — Зоя снова вздрогнула. — Я просто смотреть не могу на этот раздутый живот. К чему уродовать себя, если можно оставаться священным сосудом?

— Никто из нас не смеет бросить первый камень, — мягко сказала Антония. — Ни одна женщина в этой долине не является безгрешной, даже Анна. Ведь, в конце концов, и она дала жизнь ребенку. О мужчинах я вообще не говорю. По своему опыту Антония знала, что люди, которые чаще всего принимают вид воинствующей невинности, просто-напросто забыли о собственных грехах.

— Не важно, — произнес Северус, подняв бровь. — Мы предполагали, что она будет чиста и невинна, но, как видим, наши надежды пропали втуне. И ее сделал такой не их брак, а единение с этим существом. Принц опасен для нас, для всего, над чем мы работаем. Только посмотрите, как вокруг него вьются слуги, хотя они должны работать на нас.

— Лучше уж пусть они присматривают за ним, чтобы он не натворил чего-нибудь, о чем мы узнаем в самое неподходящее время, — возразила Антония.

— То же самое сказала и сестра Анна. Возможно, вы правы. Но мне кажется, что проще было бы избавиться от него раз и навсегда, этим мы сразу решили бы все проблемы.

— Его не так-то легко убить, — сказала сестра Анна. Она вышла из башни, за ней по пятам следовала сестра Мериам. — Хотя я согласна с тем, что его влияние на Лиатано сильно вредит достижению наших целей.

— Все мы были молоды. — Сестра Мериам за последние несколько месяцев сильно постарела и теперь говорила тихо, почти шепотом. — А молодых очень легко соблазнить. Иногда я думаю, что только отсутствующий брат Люпус остался верен своим клятвам.

— Простолюдин! — Северус посмотрел на башню. — Вряд ли стоит равняться на него, сестра Мериам.

— В моей стране говорят, что богач так же легко может стать рабом, как и бедняк, если на то будет воля Господа. Счастье переменчиво, и бедняк может разбогатеть, а раб стать генералом, коли этого пожелает Господь.

— Пословицы неверных мало нас интересуют, — холодно возразил Северус.

— Давайте пойдем ужинать, — торопливо предложила Зоя. — Возможно, мы успеем поесть, прежде чем вернется этот пес. Ненавижу смотреть, как он ест!

— Постарайтесь понять, — спокойно сказала Анна. — Вас раздражает не его присутствие, а след врага рода человеческого в вашей собственной душе.

Зоя покраснела. С того дня, как в долине появился Санглант, она инстинктивно начинала прихорашиваться, даже когда о принце просто заходила речь. Вот и сейчас она нервно одернула одежду. Антония с облегчением вздохнула: Хериберт мог заметить красоту Зои, но было очевидно, что она не обратит на него внимания. По крайней мере можно не заботиться о том, чтобы уберечь его от Зои. Правда, оставалась еще Лиат. Антония, которая много лет выслушивала исповеди и наблюдала за людьми, сразу поняла, что теплая, необычная красота Лиат привлекает мужчин, как огонь мотыльков. Но Лиат была беременна, а ее муж ходил вокруг нее, словно сторожевой пес. Все-таки мужчинами очень легко управлять — они вечно стараются выяснить, кто из них сильнее. Поэтому Господь и поставил женщину управлять Церковью, женщина гораздо разумнее.

— Думаю, все дело в его крови, — заметил Северус. — Его мать — Аои, и этим все сказано. Они умеют пробуждать желание.

Бедная сестра Зоя была пылкой натурой, хотя и старалась вести праведную жизнь. Она покраснела еще больше и пошла в зал. Антония чувствовала аромат жареного ягненка и свежего хлеба. Анна посмотрела вслед Зое и, приняв какое-то решение, пошла за ней. Северус направился в башню вместе с сестрой Мериам. В долине не было только брата Маркуса, который несколько недель назад отправился в Дарр.

На втором этаже башни горел свет. Антония заглянула туда и увидела, что за столом сидит Лиат и читает. Новые столы и скамьи, сделанные Санглантом и Херибертом, сильно облегчили жизнь маленькой общины — старые буквально разваливались на глазах. Конечно, нет ничего хорошего в том, что Хериберт занялся плотницким ремеслом, но, с другой стороны, его работа была полезной.

Палец Лиат скользил по строчкам, а губы шевелились, не произнося, впрочем, ни звука. Антония никогда не видела, чтобы люди читали так тихо.

— Ага, — сказала Лиат, — если все предметы стремятся к центру и если Вселенная давит на Землю равномерно со всех сторон, значит, Земле не нужно никакой поддержки, чтобы оставаться в центре Вселенной.

— Что вы читаете? — спросила Антония.

Лиат была странным человеком, помимо того, что она была дочерью Анны, было в ней что-то сверхъестественное, хотя бы эта способность читать при таком слабом свете.

Лиат вздрогнула.

— Простите, сестра Вения, — вежливо извинилась она, закрывая книгу. — Я и не заметила, как стемнело. Я читаю Птолемея. Раньше я не читала «Синтаксис», только отрывки из него, и еще — «Конфигурацию мира». Здесь оказалось много сведений, ранее скрытых от меня.

Антония никогда не слышала о книге с таким названием, но не показывать же свое невежество женщине, одетой как простая «орлица», которой она когда-то была, и называющей странное создание своим мужем. Было очень неприятно узнать, что Лиат — дочь Анны, которая явно принадлежала какому-то благородному роду. Правда, Антония еще не поняла, к какому именно — здешние обитатели хранили молчание, — но она никогда не была глупа и уже начинала кое о чем догадываться.

Лиат поставила книгу в шкаф. Потом нахмурилась и подошла к столу, где лежали разные таблицы, вычисления и диаграммы движений звезд. Она задумалась, потом исправила что-то в своих вычислениях и спросила:

— А вы как думаете? — Она протянула таблицу Антонии.

Той неприятно было осознавать, что эта молодая женщина так легко управляется с цифрами, которые, как считала Антония, были самым трудным в математике. Неудивительно, что церковь признала искусство вычислений происками врага рода человеческого и осудила епископа Таллию, дочь императора Тейлефера, на совете в Нарвоне сотню лет назад.

— Исправлять вас — дело сестры Анны, — сурово сказала Антония. — А я пришла лишь напомнить, что пора ужинать.

— Санглант уже вернулся? — спросила непочтительная девчонка.

У нее не было и толики прекрасных манер Хериберта, который всегда вел себя должным образом, даже не задумываясь об этом.

— Полагаю, он пошел умываться.

— О, тогда пойду позову его на ужин!

Антония попыталась остановить ее, но Лиат уже выскользнула за дверь, ей не помешал даже округлившийся живот. Бедная сестра Анна. Лиат совершенно невоспитанна. Как, должно быть, ей неприятно видеть, что дочь ведет себя как простолюдинка. Даже у Сангланта манеры лучше. Хотя это естественно — он жил при дворе, и его натаскали, как натаскивают собак.

Антония пошла за Лиат мимо сада, по лугу к пруду, где мужчины резвились, как маленькие дети — беззаботные и веселые.

Потом Санглант завопил, как, наверное, кричал во время сражений:

— Лиат! Упаси тебя Господь подходить ближе! Ты смутишь нашего благочестивого клирика, который стоит в чем мать родила!

Раздался всплеск, барахтанье.

Антония встревоженно подошла ближе. В лунном свете она увидела фигуру Хериберта, который стоял по пояс в воде, и Сангланта, который отплевывался и весело смеялся.

— Не думай, что я безоружен, — произнес Хериберт добродушно, явно поддразнивая принца. Антония никогда не слышала, чтобы ее сын говорил с кем-нибудь таким тоном. — У меня наготове меч мудрости, а у тебя… Ладно, не будем говорить…

— Я пришла сказать, что ужин уже готов, — объявила Лиат из темноты.

Санглант выбрался на берег и отряхнулся, как собака, вытерся рубашкой и натянул другую. Хериберт по-прежнему оставался в воде. Одевшись, Санглант направился к деревьям, и оттуда донеслись нежные слова и звук поцелуев.

Это была загадка, но вполне разрешимая, как и прочие загадки такого рода: двое детей, чьи матери были великими колдуньями. И не важно, в чем математики подозревали Аои, даже если эльфы действительно не Потерянные, а Ушедшие, которые ждут возвращения. Эти математики были глупцами, несмотря на все свои знания, иначе бы они не пытались убить Сангланта. В нем заключена великая сила: Господь благословил его, даровав способность вести за собой людей. У нее, Антонии, эта способность тоже была, и она не забыла свои мечты и надежды. Здесь, в Берне, она лишь ожидает своего часа. Брат Северус не прав: Господь не призывает избранных удалиться от мира, и лишь мудрейшие могут править. Она — одна из таких избранных.

— Встретимся за ужином, брат! — крикнул Санглант Хериберту.

Антония прислушалась к удаляющимся шагам и увидела, как за Санглантом летят слуги Анны. Просто невероятно, как они ластятся к принцу.

Пруд утонул в сумерках, и Хериберт казался лишь серой тенью. Он вылез из воды и оделся. Интересно, видела ли Лиат его обнаженным? «Даже если и так, — подумала Антония, — то это небольшая цена за его дружбу с принцем, который когда-нибудь окажется мне полезен».

3

Пчеловоды Венначи окурили пчел, ночью ульи принесли к восточным воротам и приготовили маленькие катапульты.

За день до этого солдаты Адельхейд совершили небольшую вылазку, и, прежде чем превосходящие силы Айронхеда заставили их отступить обратно в город, многие из них попали в плен, кто-то оказался убит, но под прикрытием их атаки Теофану с небольшим эскортом пробралась к своей армии, оставив Росвиту с Адельхейд.

Сейчас, стоя на стене, Росвита смотрела, как солдаты готовятся к новой вылазке. Она восхищалась их верностью. Адельхейд знала секрет правления: она была щедра и сама вникала во все дела. Поэтому люди готовы рисковать, чтобы помочь ей спастись из осажденного города и уйти на север.

Но и Айронхед не дремал. Он собрал основные силы у восточных ворот и с восходом солнца подготовил кавалерию на тот случай, если Адельхейд предпримет новую вылазку.

— Сестра, нам надо идти к северным воротам.

Один из клириков Адельхейд отвел Росвиту вниз, и они поспешили через весь город к северным воротам. Горожане закрылись в своих домах, на улицах не было ни души, стояла такая тишина, что Росвита слышала отдаленный лязг оружия, который напоминал тонкий звон церковных колоколов. В небо поднимались клубы дыма — сигнал от Теофану. Ее армия атаковала Айронхеда, по крайней мере Росвита на это надеялась.

У северных ворот сотня солдат окружила Адельхейд, за этим вооруженным эскортом тянулся обоз — повозки, груженные добром, слуги и компаньоны. От восточных ворот донесся шум.

Королева Адельхейд села на прекрасную вороную кобылицу. Росвита взобралась на серого жеребца, и, как только она уселась в седло, до нее донесся рев из восточной части города.

Адельхейд громко рассмеялась.

— Они кинули ульи на кавалерию! — воскликнула она под приветственные крики солдат. — Вперед! Поехали!

Северные ворота открылись, и лучники со стен начали стрелять. Вперед пошла пехота, прорубая дорогу для кавалерии, которая пустилась следом. Росвита чувствовала ужас и наслаждение, отправляясь в схватку вместе с армией, но вооруженная лишь молитвами.

Над головой свистнула стрела, Росвита пригнулась к шее лошади и почувствовала резкую боль в спине. Впрочем, крови не было, и монахиня выругала себя за неповоротливость и привычку к долгому сидению за столом. Ее лошадь понесла. Но какой-то солдат, скакавший рядом, перехватил поводья и что-то выкрикнул — Росвита не поняла, что именно, от шума битвы у нее звенело в ушах или, может, она просто очень испугалась. Так что она позволила вести ее куда надо, а сама занялась тем, чему ее учили в монастыре и что у нее хорошо получалось: принялась молиться.

Они выбрались как раз там, где три дня назад Росвита и Теофану разговаривали со скучающими часовыми Айронхеда. Сейчас солдаты Адельхейд скрестили мечи с теми самыми стражами, и через несколько минут все было кончено. Отсюда Росвита видела лишь пыль, поднимающуюся у восточных ворот, да силуэты лошадей со всадниками и без. Адельхейд с солдатами и обозом перебрались через заброшенные поля и небольшие рощи, и вот они уже у подножия холмов.

Только теперь они решились оглянуться назад. Виднелись верхушки башен, все остальное утопало в пыли. Солдаты радостно загомонили. Адельхейд смотрела на город, оставшийся позади, и ее профиль четко выделялся на фоне позолоченных осенью холмов. Королева накинула на плечи плащ, а шлем обвязала цветным шарфом, сейчас этот шарф развязался и струился за ней на ветру, словно знамя. Она была молода и красива той вдохновенной красотой, какую можно видеть в лицах святых и полководцев, ведущих солдат в битву за правое дело.

— Мы еще не в безопасности, — сказала Адельхейд.

— Здесь должны быть часовые, — отозвалась Росвита. Она узнала место: отсюда они с Теофану начали свой путь три дня назад. Спина у монахини все еще болела, но уже меньше, и Росвита решила, что, скорее всего, просто растянула мышцы. Она оглянулась на подтягивающихся всадников и поняла, как ей повезло — многие лошади остались без седоков, а из всего обоза удалось прорваться лишь повозке с казной королевы — ее охраняли двадцать солдат, сейчас четверо из них были тяжело ранены, и одежды остальных тоже покрывали пятна крови. Адельхейд со вздохом осмотрела оставшееся воинство.

К ней подскакал капитан в помятом шлеме.

— Ваше величество! Айронхед собирает силы. Скоро он разгадает наш маневр. Нужно ехать прямо сейчас, не дожидаясь остальных. Они потеряны для нас.

— Тогда не станем мешкать, — твердо произнесла Адельхейд. — Господь защитит тех, кто верно служил мне.

Капитан Рикард пересчитал своих солдат, и отряд направился в холмы, сопровождаемый остатками обоза. Послышался крик, грохот оружия, и, снова обернувшись, все увидели спешащего к ним всадника. На нем были цвета Адельхейд. Капитан послал ему навстречу солдата, и вскоре они оба закричали:

— Айронхед преследует нас!

Отряд добрался до искривленного деревца у пересечения двух тропинок — Росвита узнала это место.

— К лагерю принцессы Теофану ведет правая тропинка! — воскликнула она.

— Если вендийцы вступят в схватку с солдатами Айронхеда, мы окажемся между молотом и наковальней. Надо ехать в Новомо — там есть верные королеве дворяне.

Пять солдат отделились от них и направились в лагерь вендийцев. Росвита хотела поскакать за ними, но остановилась: королеву надо во что бы то ни стало довезти до Вендара, а принцесса велела ей помогать Адельхейд. Иногда правда бывает горькой, как настой полыни: как и большинство младших детей, Теофану не была необходима отцу. Не поэтому ли он послал в Аосту ее, а не Сапиентию, когда Санглант воспротивился?

Отряд взбирался по тропинке все выше, и с каждым поворотом Росвита чувствовала, что ей становится все труднее держаться в седле, — полуденное солнце немилосердно пекло голову. Впрочем, и привычные к местному климату солдаты обливались потом. Колесо повозки наткнулось на камень и сломалось. Среди слуг раздались жалобные причитания, Адельхейд нахмурилась, но не стала срывать гнев на слугах.

— Мы должны сохранить королевские регалии и грамоты, — скомандовала она. — Оставьте все, что не можете унести. Золото не сможет мне помочь, если я попаду в лапы Айронхеда и он запрет меня в какую-нибудь темницу.

— Может, мы спрячем сокровища у дороги, ваше величество? — предложил один из слуг. — Возможно, потом мы сможем вернуться и забрать их.

— Смотрите! — Капитан Рикард показал на город. Возле Венначи продолжалась схватка. По долине вслед за беглецами двигались фигуры в ярких шлемах, и капитан пояснил: — Люди Айронхеда.

Росвита перевела взгляд на запад, где располагался лагерь Теофану.

— Смотрите! — снова крикнул капитан.

Лагерь был весь охвачен огнем, горели палатки и повозки. Повсюду стлался дым, но с холма Росвита не могла разобрать, что там происходит: нападает ли Теофану на Айронхеда или, наоборот, он нападает на нее?

— Они приближаются, — сказал капитан, и Росвита поняла, что он даже не взглянул на горящий лагерь — вендийцы его не интересовали, он смотрел лишь на солдат Айронхеда. К холмам галопом мчался всадник в блестящем шлеме, рядом с ним скакал знаменосец. Росвита не могла разобрать цветов, но капитан быстро распознал, с кем они имеют дело.

— Сам Айронхед пустился в погоню. Ваше величество, нам придется оставить пеших людей здесь, иначе вас захватят.

Минуту Адельхейд молчала, словно принимая какое-то решение, но слуги быстрее поняли, что может случиться с королевой, попади она в плен, и, опустившись на колени прямо в дорожную пыль, начали умолять ее идти без них. Со слезами на глазах она благословила их и оставила на милость солдат Айронхеда.

— Я была не права, сестра? — спросила Адельхейд, когда они продолжили путь. От всей свиты теперь осталась дюжина придворных, шесть служанок, пять священников, включая Росвиту, и приблизительно человек восемьдесят солдат. Пешие слуги остались позади. — Я была не права, решив, что побег удастся? Мне следовало сдаться на милость Айронхеда? Или я должна была оставаться в осажденном городе до зимы, а потом ждать, что будет? Неужели видение огненной армии было послано врагом рода человеческого, а не Господом?

— Кто знает, ваше величество. Простым смертным не понять планы Господа. Вы сделали то, что считали нужным.

— А что с Теофану? — Адельхейд пристально посмотрела на Росвиту. — Возможно, наш план погубил ее. Так стоило ли пытаться?

— Господь даровал нам свободу воли, ваше величество. Все мы рискуем, несемся вперед, иногда попадая в переделки, а иногда добиваясь удивительных успехов. Я не могу вам ответить. Могу только сказать, что мы такие, какие есть.

Они скакали по тропе дальше. Через некоторое время они оказались в небольшой долине, потом тропинка снова круто пошла вверх. Однажды до них донесся приглушенный расстоянием крик, но может, им просто почудилось. Тропинка вывела их в новую долину, по которой тут и там были разбросаны изваянные ветром и дождем причудливые скульптуры.

— Мы добрались до Венначи по другой дороге, — сказала Росвита одному из священников, худому неулыбчивому человеку по имени Амикус.

— Вы шли через долину Егемо, — отозвался он. — А мы сейчас направляемся на северо-запад, в страну капардийцев. Это суровая земля, и будет трудно через нее перебраться. Но Айронхеду еще труднее будет преследовать нас, потому что у него больше лошадей и солдат, а их всех нужно поить и кормить. И вполне возможно, что пока они будут гнаться за нами, мы сумеем спрятаться.

Не решит ли Айронхед вернуться и захватить в плен Теофану? Или она уже попала к нему в руки? Или вообще убита?

Тропа стала каменистой и в некоторых местах сужалась настолько, что лишь горные козы могли идти по ней безбоязненно. Ближе к вечеру одна из лошадей захромала, всадник расседлал ее и повел в поводу назад, надеясь проскочить незаметно мимо солдат Айронхеда.

К этому времени одеяния Росвиты покрылись пылью, губы растрескались, а лицо оказалось обожжено солнцем. Она ужасно проголодалась, и к тому же у нее нещадно болела спина. Но, по крайней мере, ее серый конь не устал и, похоже, чувствовал себя прекрасно. Постепенно Росвита перестала обращать внимание на те места, где они проезжали, и сосредоточилась лишь на том куске тропы, который она видела непосредственно перед своей лошадью.

Они спустились в следующее ущелье и нашли там маленькое озерцо. На дне его бил ключ, и к поверхности воды тянулась тоненькая цепочка пузырьков. Из озерца вытекал ручеек, весело журча в камнях. Путники напились сами и напоили лошадей. Провиант пропал вместе со всем обозом, но солдаты возили с собой в седельных сумках хлеб и сушеное мясо, и проголодавшимся людям эта простая еда показалась невероятно вкусной. К тому же, когда ты находишься на волосок от смерти, жизнь кажется очень привлекательной.

На землю спустились сумерки, но луна светила так ярко, что ее света было вполне достаточно, чтобы различать дорогу. Ночную тишину нарушали только позвякивание сбруи и фырканье лошадей. Слышался чей-то шепот, брат Амикус кашлял. На дне ущелья тихо журчал ручей. После того как все утолили жажду, Росвита набрала воды в пригоршни и умылась. Какое наслаждение почувствовать на лице прохладу! Один из гребней, удерживавших волосы, сломался, и несколько прядей выбились из прически и прилипли к шее. Росвите казалось, что она уже вечность не приводила себя в порядок.

Они снова отправились в путь, ведя лошадей в поводу. Пока луна освещает путь, надо уйти как можно дальше. Через некоторое время путники решили устроить привал. Росвита задремала и во сне увидела книгу брата Фиделиуса.

Перед ее глазами появились первые строки из «Жития святой Радегунды», буквы сияли, словно были написаны огнем. «Господь и Владычица даруют женам величие и славу, укрепляя их разум… Одна из них — госпожа Радегунда, земное житие которой я, недостойный и смиренный Фиделиус, дерзаю воспеть и о ее величии решился изложить в словах… Этот мир разделил тех, кто когда-то был единым целым». А дальше перед Росвитой замелькали слова, которые не имели к «Житию» ни малейшего отношения. Когда-то давно она прочла их в одной книге и, казалось, забыла, но вот они вспыли в памяти, словно прочитанное исподволь влияло на ее мысли, и теперь настал момент, когда она наконец сможет понять то, на что в свое время не обратила должного внимания.

«В древние времена читали прошлое по движению звезд в небе, в коем Бог записал все, чему суждено свершиться. И ничто не скроется от взора ревностного ученого, постигшего язык звезд. Ибо в небесах можно прочесть обо всем, что уже случилось и что случится в далеком будущем. И та, которая в совершенстве овладеет умением читать по звездам, сумеет постичь древнее знание, хранителями которого были Потерянные. А они исчезли с лица земли в незапамятные времена, и человеку не дано понять, что двигало ими…»

Перед Росвитой по-прежнему сияли слова, яркие, как звезды в ночном небе, сверкающие, как ангелы перед лицом Бога. И во сне монахиня услышала странный голос, она никогда не слышала его прежде, но слова звучали так ясно и знакомо, словно старый друг напоминал ей о чем-то забытом:

— И назвали это время Великим Разделением.

Вздрогнув, Росвита проснулась. О Боже, что случилось с книгой? Что с братом Фортунатусом и бедным братом Константином? Неужели они погибли? Или Айронхед взял их в плен? Неужели книга пропала, сгорела при пожаре в лагере? Или ее потеряли в суматохе, и копия, так тщательно сделанная сестрой Амабилией, тоже исчезла? Неужели никто теперь не сможет восстановить накопленные братом Фиделиусом знания и не узнает о жизни святой Радегунды?

Луна скрылась, и без нее звезды засверкали на темном небе, как тысячи ярких фонарей. И Небесная Река, которую какой-то народ называет Млечным Путем, спокойно текла на запад, унося с собой души умерших в Чертоги Вечного Света. Внезапно Росвита почувствовала: сестра Амабилия умерла, они больше никогда не встретятся, и сейчас ее душа, превратившись в искорку света, плывет по этой огромной реке вместе с мириадами других.

Росвита заплакала и вскочила, чтобы куда-то бежать, но ноги у нее подкосились, и она тут же упала обратно. Перед глазами у нее мельтешили разноцветные круги.

Как сквозь толстый слой ваты, она слышала чей-то шепот, шаги — люди собирались в путь, несмотря на то что до рассвета было еще далеко. Шевелились какие-то неясные тени, мелькали смутно знакомые лица. Вдруг ей показалось, что звезды начали спускаться с неба и теперь приближаются к ним, собираясь забрать их с собой в далекий путь. Росвита вздрогнула от страха, очнулась от своего забытья и тотчас поняла, что приняла за свет звезд факелы — по тропе двигались какие-то люди.

— Сестра! — К ней подошел брат Амикус, она узнала его скорее по голосу — лицо в такой темноте было невозможно разглядеть. — Мы должны быстро уходить отсюда.

Росвита снова попыталась подняться, но поняла, что не может сделать ни шагу — малейшее движение причиняло ей боль. Двое солдат подняли ее, но на этом дело и кончилось.

— Я не могу идти! — прошептала она. Ей почти удалось уговорить их оставить ее здесь, но в эту минуту послышался знакомый голос и все волшебным образом переменилось.

Росвита ощутила ни с чем не сравнимую радость.

Повсюду слышались радостные восклицания, разноязыкий гомон, в котором монахиня различила вендийскую речь. Росвита пробралась к Теофану и поцеловала ей руку.

— Ваше высочество! — Голос Росвиты звучал так хрипло, что в первый момент она сама его не узнала. — Как вы здесь оказались?

— Аостанские солдаты привели нас сюда по вашим следам, — сказала Теофану. — Как я рада вас видеть! — И она расцеловала священницу.

Было слишком темно, чтобы разглядеть выражение лица принцессы, но Росвита чувствовала, что та действительно рада ей.

— Я боялась, что не застану вас в живых — слишком многие погибли, — произнесла принцесса.

— Сестра! — Из темноты донесся хриплый, но восхитительно живой голос брата Фортунатуса. — Сестра Росвита!

Он отвел ее в сторону, к Теофану подошла королева Адельхейд. Раздавались команды, суетились солдаты, собираясь в путь. На этот раз им действительно пора было отправляться. Росвита каким-то чудом ухитрилась найти своего серого, с помощью аостанского солдата она взобралась в седло, предоставив ему вести ее коня в нужном направлении. Наверное, все-таки было бы лучше идти пешком, каждое движение лошади отдавалось в спине ноющей болью. Но Росвита вцепилась в луку седла, молясь только о том, чтобы не упасть, потому что подняться и снова взгромоздиться верхом было выше ее сил. Через некоторое время Росвита поняла, что наступило утро — в сероватом свете уже можно было различить места, по которым они проезжали.

Они подъехали к развилке. Каким-то образом Росвита оказалась в авангарде их растянувшегося отряда. Она слышала, как за ее спиной переговаривались люди, как они обсуждали, куда идти дальше и что с ними будет. Ей ужасно хотелось оглянуться и посмотреть на говоривших, но каждый раз, когда она пыталась повернуть голову, спина и шея начинали так отчаянно протестовать, что она бросила эти попытки и сидела в седле смирно, размышляя о том, что же все-таки хуже — саднящая боль или любопытство. Наконец отряд снова двинулся в путь, но несколько всадников отделились и направились по другой тропе на разведку.

Через некоторое время к Росвите подошел брат Фортунатус.

— С вами все в порядке, сестра? — участливо спросил он, в его голосе слышалось настоящее беспокойство. — Вы не ранены?

— Нет, все в порядке. Просто в моем возрасте не носятся галопом по горам. У меня спина буквально разламывается.

— У меня есть бальзам, который облегчит ваши страдания, сестра.

— Что еще удалось спасти из огня? — спросила она. — И где брат Константин?

Фортунатус слишком устал и уже не мог плакать.

— После того как вы уехали, сестра, брату Константину стало хуже. Я надеюсь… по крайней мере, хочу надеяться, что худшее уже позади и он поправится, но, по правде говоря, он был слишком слаб, чтобы мы могли взять его с собой… — Фортунатус заколебался, но потом нерешительно продолжил: — Нам пришлось оставить его, но я думаю, что аостанцы уважают церковь и позаботятся о нем. — Монах погладил запыленную седельную сумку, покоящуюся на спине мула — единственного достояния Фортунатуса, кроме старой рясы. — Но я захватил вашу «Историю», сестра, и «Житие святой Радегунды» вместе с копией. Мне удалось спасти бальзамы и мази — они оказались под рукой. И я вынес ваше любимое перо — вы как-то раз говорили, что им писать лучше всего.

— Благослови вас Господь, брат.

— Да я тут совершенно ни при чем, — отмахнулся он. — Это все принцесса Теофану. Она сохраняла спокойствие и присутствие духа, поэтому мы и пережили эту катастрофу, хотя, конечно, без капитана Фалька и его солдат мы бы не выбрались живыми. Они, в отличие от нас, не потеряли бдительность. Люди Айронхеда совершенно безжалостны, теперь-то я понимаю, что они давно собирались напасть на наш лагерь без предупреждения. Нам просто повезло, что королева Адельхейд решила в это время бежать, иначе, я думаю, Айронхед покончил бы с нами. Только из-за бегства королевы ему пришлось снова стягивать войска к городу.

Внезапно, перекрывая ставшее уже привычным цоканье копыт и прочий походный шум, раздался лязг оружия и ржание лошадей. Несомненно, это были звуки начинающейся битвы.

— Что это?! — воскликнула Росвита.

— Капитан Рикард с половиной своих солдат остался прикрывать нас. Он решил устроить засаду и, если удастся, убить Айронхеда — да поможет ему в этом Господь. Так мы сможем выиграть хоть немного времени.

— Ценой их жизней.

Фортунатус пожал плечами. Кавалькада прибавила ходу. Росвита прилагала немало усилий, чтобы держаться в седле прямо. Она уже перестала обращать внимание на места, по которым они проезжали, и даже не спешилась, когда они добрались до родника, — на это не было сил. Ей поднес воды один из вендийских солдат, и она поблагодарила его со слезами на глазах. Поскольку чашек у них не было, воду он подал ей в своем шлеме. От шлема пахло потом, а вода оказалась теплой, но монахиня не обратила внимания на такие мелочи — главное, она смогла утолить жажду.

Росвита размышляла о войне.

Что такое война? Для молодых это всего лишь игра, возможность показать силу. Мужчинам необходимо доказывать себе и всему остальному миру, что они — самые лучшие. У женщин редко есть повод или желание воевать — поэтому Бог и дал им власть. Только женщины могут удержать тех, кто стремится к богатству или власти — искушениям врага рода человеческого.

Солнце припекало, Росвита закрыла глаза и задремала прямо в седле, убаюканная привычными звуками. День стоял удивительно теплый — такие дни гораздо чаще бывают летом, а не осенью. В горле пересохло, и монахиня подумала, что, наверное, больше никогда не сможет говорить. Тогда ей позволят оставить королевский двор, и она наконец займется «Историей вендийского народа», которую уже давно обещала закончить для королевы Матильды. Неужели прошло уже пять лет? Неужели она была так занята при дворе Генриха, что не сделала и половины намеченного? Закончит ли она когда-нибудь свой труд?

— Сестра! — Росвита вздрогнула и очнулась. — Рядом стоял брат Фортунатус. — Вам плохо? Вы можете ехать?

С другой стороны стоял знакомый солдат со шлемом, наполненным водой, и краюхой черствого хлеба. Росвите пришлось долго размачивать хлеб в воде, прежде чем она смогла отломить кусочек. Наконец, справившись с этим нелегким делом, она осмотрелась. Неподалеку беседовали королева Адельхейд и принцесса Теофану. В их отряде было приблизительно сорок вендийских солдат под командованием капитана Фалька, столько же аостанцев, дворяне, клирики и слуги, которых набралось три десятка. Из разговоров Росвита поняла, что за последний час охромело восемь лошадей, включая и лошадь королевы, поэтому быстро продвигаться они не смогут. Овес для лошадей у них еще есть, а вот еды совсем не осталось. Воду можно набирать из родников и ручьев, но кто знает, смогут ли они находить эти источники и дальше. Чтобы выяснить, по-прежнему ли Айронхед ведет погоню, капитан послал назад двух разведчиков, но ни один из них до сих пор не вернулся.

Росвита огляделась и впервые за несколько часов заметила, по каким странным горам они едут. Из красноватого, крошащегося камня ветер и время изваяли огромные колонны, в скалах повсюду виднелись пещеры и небольшие выбоины. Деревья здесь не росли, а трава и невысокие кусты крепко цеплялись за каменистые склоны. Их было так мало, что больше всего они напоминали Росвите заблудшие души, иссохшие в ожидании животворящего взгляда Божьего.

— Нет! — послышался голос Адельхейд. Она смотрела на окружающих смело, как львица. — Я слишком многое потеряла, чтобы теперь уступить Айронхеду. Он превратил этот конфликт в войну, и я не собираюсь теперь сдаваться на его милость! Через некоторое время мы сойдем с этой тропы и повернем на север — в дикие земли Капардии.

— Но он найдет нас по следам, — возразила Теофану. Росвита восхищалась ее самообладанием. Пусть все они были измучены дальней дорогой, пусть их одежда покрылась пылью, пусть надежда почти оставила их — Теофану, как и прежде, оставалась спокойной и собранной. Она могла посмотреть на их безнадежное положение со стороны.

— Ну и пусть, — отозвалась Адельхейд. — Там, куда мы придем, это не будет иметь никакого значения, потому что он не сможет последовать за нами. Кто из вас пойдет со мной туда, откуда мы уже не сможем вернуться?

Часовой что-то крикнул, и люди по цепочке стали передавать его слова. Наконец Адельхейд доложили:

— Дозорный видел Берто, он мчится сюда галопом.

— Ну вот, один из наших разведчиков возвращается, — с облегчением вздохнула Адельхейд.

Внезапно часовой покинул свой пост и помчался вниз. Как только он спустился, его окружила плотная толпа.

— Ваше величество! — воскликнул он. — Берто убит! Я видел знамена Айронхеда совсем рядом. У нас мало времени.

— И сколько же его у нас осталось? — спросила Теофану так спокойно, словно речь шла о том, какое вино выбрать к обеду.

— Они настигнут нас через час, не больше.

Услышав это, все посмотрели на Адельхейд. Ни одна голова не повернулась в сторону принцессы.

— Пойдемте, — сказала королева решительно. — Брат Амикус хорошо знает эти места, он родился и вырос здесь. Он поведет нас к монастырю святой Екатерины. Туда моя мать посылала меня, когда я была маленькой девочкой, а мою старшую сестру похитил и убил принц, который не слишком отличался от Айронхеда. Я жила там в полной безопасности три года, пока продолжалась война, унесшая жизни троих моих братьев. Монахини не откажут мне в убежище. Едем! Надо спешить!

Несколько человек, в том числе и Росвиту, подсадили в седла к другим всадникам, так что лошадям пришлось нести двойной груз. Росвита оказалась в седле у брата Фортунатуса, поэтому смогла опереться на его широкую спину. Спать она больше не хотела и с изумлением рассматривала окружающий их пейзаж. Казалось, они каким-то волшебным образом перенеслись в другой мир, где обитают совершенно фантастические твари: каменные василиски и драконы, грифоны и великаны. Восемь всадников возвратились назад, чтобы запутать следы на случай преследования.

У Росвиты кружилась голова, ей казалось, что она видит все словно сквозь туман.

— Что такое Великое Разделение? — спросила она, но не услышала ответа. В конце концов Росвита закрыла глаза и провалилась в блаженное забытье.

Ей казалось, что она покачивается на ласковых волнах океана, а перед ней раскинулась вся вселенная. Звезды рассыпались по черному бархату неба как драгоценные камни — она могла бы собрать их в горсть. Далеко внизу лежала земля. Вокруг нее раздавались голоса, эхом отзываясь у нее в голове; было темно, как в преисподней, куда никогда не проникают солнечные лучи и где торжествует враг рода человеческого.

Когда Росвита пришла в себя, оказалось, что она лежит на мягкой кровати с компрессом на голове, а целебные бальзамы облегчили боль в спине и плечах. Она даже смогла проглотить несколько ложек жидкой каши, хотя еще несколько часов назад думала, что не в силах выпить и глотка воды.

Над ней склонилась незнакомая женщина. Все ее лицо было изборождено морщинами, так что больше всего оно напоминало прошлогоднее яблоко, закатившееся под ларь и забытое там с осени.

— Что такое Великое Разделение? — снова спросила Росвита, удивляясь собственному упрямству: зачем она спрашивает и откуда вообще знает об этом? Ее голос прозвучал тихо и хрипло.

Старуха, склонившаяся над ней, смазывала щеки Росвиты каким-то целебным бальзамом.

— Ты страдаешь от сильной жажды, боли и беспокойства, дитя мое, — дребезжащим старческим голосом сказала она наконец. — Кто говорил тебе о Великом Разделении?

— Не знаю, — отозвалась Росвита.

Она оглядела круглую комнату, высеченную прямо в скале. В одной из стен были вырублены две щели, через которые проходили свет и воздух. Росвита лежала на соломенном тюфяке в самом центре комнаты. Почти все стены были покрыты фресками, они были очень древними, кое-где рисунок растрескался и краска осыпалась. Люди — нет, не люди, а похожие на них смуглые существа смотрели на нее зелеными глазами. Почти всю их одежду составляли короткие кожаные юбки или набедренные повязки, зато головы увенчивали пышные уборы из перьев, а шеи украшали бусы из ракушек и разноцветных камней. На фресках изображались разоренные земли и убитые жители; волшебницы, собравшиеся вокруг черного камня; рождение воинов из крови погибшего собрата; горящие города с остроконечными башнями и ступенчатыми пирамидами. А на последней фреске сияло созвездие, под которым был сооружен алтарь из семи камней — по числу звезд в созвездии. Эти звезды покровительствовали будущей Королеве, а само созвездие было ее Короной. И Росвита лежала прямо под ним, потому что располагалось оно в центре потолка — над ее ложем.

— Где я? — прошептала Росвита.

— Мы в монастыре святой Екатерины. Эта женщина отправилась в безлюдную пустыню, и молилась и постилась там до тех пор, пока Господь не послал ей видение: в небе она увидела ужасную битву и летящих драконов. А потом она услышала голос, который сказал: «Все, кто уже покинул эту землю, заново возродятся благодаря Великому Откровению, которое изменит мир, как когда-то изменило его Великое Разделение, в котором исчезли Аои». А после этого она пришла сюда и обнаружила эти рисунки, рассказывающие о жизни в те ужасные времена, когда Потерянные правили на земле. Потом святая основала тут монастырь, и мы заботимся о ветшающих фресках.

— Неужели это осталось от самого народа Аои?

— Кто знает, дитя мое? Их нарисовали так давно, что теперь уже невозможно точно сказать. Возможно, это последние свидетельства о жизни Аои. А может, обычные люди, которые тогда еще не умели писать, изобразили свою жизнь. Ну, хватит, тебе надо отдыхать. Поспи.

— А где остальные?

— С ними все в порядке.

Женщина ушла, и Росвита осталась одна, вернее, не одна, а наедине с теми, кто смотрел на нее со стен. «Они не похожи на нас», — подумала она. Эти люди показались ей суровыми и жестокими, высокомерными и хитрыми. Как писали в старинных книгах об эльфах: рожденные от связи людей и ангелов, они унаследовали холодную красоту небожителей и человеческие страсти и грехи.

Такой была и мать Сангланта. Росвита видела ее всего один раз, когда только приехала ко двору короля Арнульфа. Эльфийка называла себя «Алией», что на даррийском означает «чужая», а настоящего ее имени никто не знал. Ей что-то было нужно, и все думали, что она хотела ребенка, но как только он родился, эльфийка его оставила.

Чего же на самом деле хотела Алия? Узнают ли они об этом?

Росвита обратила внимание, что фреска, изображавшая круг камней и волшебниц, испорчена ножом. За отколотым куском простирались море и скалы. Эльфы, их города, друзья и враги исчезли.

4

Лиат не нравилось быть беременной. Она чувствовала себя неуклюжей и неповоротливой, ее все время тошнило, она стала капризной, как ребенок, и постоянно хотела спать. Ноги по утрам отекали, и любой пустяк мог довести до слез. Если раньше она могла бегать, не глядя под ноги, то теперь приходилось быть осторожной и осмотрительной, чтобы не оступиться и не навредить ребенку.

Но, несмотря на все эти мелкие неприятности, Лиат была безгранично счастлива. Она довольно вздохнула и откинулась на кровати. Эта кровать была самым первым предметом обстановки, который у них появился. Санглант сам помогал Хериберту мастерить ее, когда они только приехали в Верну четыре месяца назад. Санглант улегся рядом и положил руку ей на живот, в таких случаях он всегда говорил, что слушает, как бьется сердце их ребенка.

— Сильно бьется сердечко, — нарушил тишину Санглант. — Что с ним?

Лиат рассеянно гладила эйкийскую собаку, голос Сангланта вывел ее из задумчивости, и она решила поведать ему о своих соображениях:

— Когда я проанализировала движение звезд и планет, то вычислила точную дату и время, когда свершится великое событие, которое изменит наш мир. Это произойдет в полночь на десятый день месяца октумбрия 735 года. Посуди сам, три планеты встанут в надире — точке, противоположной зениту, две другие исчезнут из вида, а молодой месяц окажется на линии горизонта в доме Единорога, хотя обычно это созвездие видно только в предутренние часы. Только планета Атурна в полночь останется на небе и будет в доме Врачевателя, хотя на самом деле она окажется на пересечении Врачевателя и Кающегося.

— Это предсказание? — спросил Санглант. — Я думал, по звездам невозможно прочесть будущее. К тому же сейчас еще не 735 год. Или я ошибаюсь?

— Нет, все правильно, сейчас только 729 год, скоро наступит 730. — Лиат отрезала себе кусочек сыру и проглотила его, а потом продолжила: — Движение планет происходит постоянно, поэтому и можно предсказать, где та или иная планета окажется в определенный день. Но когда я вычисляю расположение звезд на этот день, мне все время кажется, что чего-то не хватает. Если бы я поняла, в чем дело, все встало бы на свои места и обрело смысл.

Санглант издал приглушенный стон и шутливо посоветовал:

— Ты могла бы рассказывать о звездах и одновременно разминать мне спину. На мне, кажется, живого места не осталось. Такой огромной ели, как я свалил вчера… — Он прервался, потерев синяк на левой руке. — В жизни такой ели не видел! Весь день я ее рубил, а сверху на меня сыпались иголки, а они, между прочим, колючие. У меня вся кожа расцарапана, а спина просто разламывается!

Впрочем, ворчал он с улыбкой, словно подшучивая над собой, — Санглант вообще старался ни на что не жаловаться. Он пододвинулся поближе к Лиат и, поглаживая ее живот, спросил:

— Неужели мне не дадут часок просто поваляться в постели, наслаждаясь покоем?

Живя с отцом, Лиат редко смеялась, но когда в ее жизни появился Санглант, оказалось, что вокруг так много всего, над чем можно посмеяться и пошутить.

— А вот у меня теперь нет и часа покоя. Может, и тебе не стоит отдыхать? — усмехнулась она.

Санглант не ответил, он просто перекатился на живот, подставив ей спину.

С помощью Хериберта он превратил один из старых сараев в настоящий дом — законопатил дыры в стенах, починил крышу и поставил дверь. Потом у них появились кровать и сундук, на который можно было сесть. Внутри Санглант хранил свои доспехи, раз в неделю он доставал их и начищал до блеска. Он помогал сестре Мериам в саду, где она выращивала лекарственные травы, и теперь на полке, закрепленной прямо над сундуком, стояли масла и бальзамы, а на стене висели пучки высушенных трав.

Лиат втирала ему в спину и расцарапанные еловыми иголками руки мазь из целебного корня. В воздухе витали ароматы сосновой смолы и имбиря.

Лиат с удовольствием дотрагивалась до его тела, оно всегда казалось ей прекрасным. Она разминала плечи, руки, спину любимого, а Санглант лежал и млел. Он умел жить чувствами, а не разумом, и радоваться каждому дню. Иногда это раздражало ее, но чаще она просто восхищалась его отношением к жизни. Ей никогда не стать такой, как он.

Лиат снова погрузилась в размышления о движении небесных сфер. Земля ли вращается под небесами или небеса вращаются над ней? Несколько столетий назад Птолемей писал, что Земля неподвижна, а всего десять лет назад джиннийский астроном Аль-Хайтам доказывал, что Земля находится в центре всех небесных сфер, а они вращаются вокруг нее. Но ведь древние авторы считали иначе. Лиат интересовали вопросы, ответы на которые еще не найдены.

Санглант протестующе заворчал — задумавшись, она сделала ему больно. Что и говорить, он слишком далек от всего этого. Каким ветром его занесло в обитель математиков? Конечно, он тоже должен был бежать, ему нужно было убежище, чтобы прийти в себя, место, где он сможет жить мирно и спокойно. Теперь ему реже снятся кошмары, и понемногу он забывает о жизни в собачьей стае. Но иногда она боялась, что ему наскучит валить лес и помогать Хериберту, ведь он рожден совсем для другой доли. А она еще не готова уехать. Ей столько всего предстояло узнать, и только здесь она могла учиться, не опасаясь, что ее станут преследовать за колдовство.

И все же…

Она нежно погладила его по щеке.

— Почему я все-таки не до конца доверяю им? — прошептала она, склонившись к самому уху мужа. Она опасалась, что ее услышат слуги, а кто знает, что именно они передавали Анне, которая здесь всем распоряжалась. — Почему я не верю собственной матери?

Но Санглант не ответил, он уже спал.

Лиат поцеловала мужа, надела сандалии и выскользнула на улицу. Она пошла по тропинке, на которой теперь знала каждый камень, каждую ямку и выбоинку. Ночь стояла прохладная, луну закрывали плотные тучи, но Лиат отлично видела в темноте. Из-за того что живот у нее увеличился, она перестала носить брюки, и теперь ей приходилось обходиться лишь старым плащом. Разумеется, никто из окружающих ни слова ей не сказал, но она понимала, что им не по нраву то, как они с Санглантом одеты. Она одевалась как простолюдинка, а он — как обычный солдат. Хотя сами математики носили одежду, сшитую из дорогой и очень красивой ткани, эта одежда была порвана, а кое-где протерта до дыр. Их не волновало, как именно они одеваются, по крайней мере они так говорили. К тому же она помнила, как однажды отец сказал ей: «Для утки важнее хорошо плавать, чем иметь красивые перья».

Впрочем, в ее случае одобрение или осуждение не имело ни малейшего значения — у них с Санглантом просто не было ткани, чтобы сшить себе новую одежду. И вряд ли она появится, разве что слуги сумеют соткать ее из солнечных лучей или паутины. И они наверняка бы это сделали, если бы могли, только чтобы угодить Сангланту. Лиат шла к каменной башне, она увидела неподалеку нескольких слуг, но за ней последовал только один. Этот дэймон, казалось, был создан из воды — он постоянно изменялся, его фигура то вытягивалась вверх, то становилась низкой и коренастой, сохраняя при этом некие женоподобные черты. Лиат уже заметила, что только он и обращает на нее какое-то внимание, хотя на самом деле его больше интересовал ее ребенок. Остальные слуги, казалось, по-прежнему ее боятся.

Она открыла дверь в башню, нашла на столе фонарь. Открыв его, она указательным пальцем дотронулась до фитиля, и он вспыхнул. Разгорелось ровное пламя. Этот фокус ей показала Анна, и постепенно Лиат научилась контролировать силу огня. Теперь ей уже не надо было думать о том, чтобы случайно не опалить себе волосы, как это случилось однажды. Сейчас она проделала все действия не задумываясь — так, научившись писать, человек не вспоминает, как выглядит та или иная буква, он просто пишет. Испугавшись огня, слуга отпрянул, но не ушел из комнаты, а остался присматривать за ней, как заботливая нянька присматривает за непоседливым малышом. Лиат положила на стол вощеную доску и стило, потом открыла книжный шкаф, где столетиями хранились тайные знания, сбереженные от разрушительного действия времени и человеческого невежества. Так говорила Анна.

Лиат дотронулась до одного из потрепанных томов с заклинаниями, но вместо него вытащила «Синтаксис» Птолемея и уселась читать. Книга открылась на второй главе, где автор излагал шесть своих гипотез. Первая гласила, что небеса имеют сферическую форму и движутся по кругу, вторая — что Земля представляет собой шар, третья — что Земля находится в центре Вселенной, четвертая гипотеза утверждала, что по размерам Земля сопоставима со звездами, пятая — что Земля находится в состоянии покоя, и, наконец, шестая сообщала о том, что во Вселенной наблюдается два вида движения: дневное, когда все движется с востока на запад, и движение Солнца, Луны и планет по эклиптике — с запада на восток.

Она вышла из башни и задумалась: из-за чего она стала такой беспокойной? То ли из-за беременности, то ли от изучения книг. А может, из-за колдунов, которые ожидали от нее слишком многого, а она боялась не оправдать их надежд? Впрочем, она и сама немало требовала от себя. Только Санглант от нее ничего не требовал. Нет, конечно, ему она была нужна больше всех, но его желания сильно отличались от претензий математиков.

Ветер разогнал тучи, и на мгновение Лиат увидела звезды. Потом облака вновь укрыли небо плотной пеленой. Значит, небо с закрепленными на нем звездами вращается вокруг неподвижной Земли с востока на запад. А может, наоборот, небо остается на месте, а Земля вращается с запада на восток, как предполагали аретузские астрономы Гиппарчия и Аристахиус? А возможно, и небо, и Земля вращаются вокруг невидимой оси с разной скоростью…

Она взяла в руку камушек и задумчиво посмотрела на него, потом подкинула вверх. Через мгновение он упал. Если Земля движется и если забросить камень достаточно высоко, то он упадет на некотором расстоянии от того места, где его кинули.

О Господи, ее опять тошнит! Когда желудок перестал бунтовать, она снова вернулась к беспокоившему ее вопросу: почему она не доверяет математикам?

Ночь не самое лучшее время для бодрствования, тем более с такой путаницей в мыслях. На Лиат навалилась усталость. С каким удовольствием она сейчас оказалась бы в кровати! Но Лиат помнила, что не убрала книгу и оставила на столе фонарь, и вернулась в башню. Фонарь по-прежнему горел на столе. Лиат снова принялась размышлять. Разумеется, она не может подкинуть камень так высоко, чтобы можно было проверить теорию вращения Земли. По сравнению с Вселенной Земля — всего лишь крошечная песчинка, но это вовсе не означает, что для человека она столь же мала. Когда-то Лиат наблюдала, как в порт прибывают корабли. Сначала над горизонтом показывались мачты с парусами, потом само судно. Но это доказывало не только то, что Земля круглая, но и то, что человеку трудно быстро добраться из одной точки в другую. Вот если бы найти такое место, где в день летнего солнцестояния предметы не отбрасывают тень в полдень, то оттуда можно двигаться на север до другой точки, а там в следующее солнцестояние снова проверить тень. Если тень все-таки появится, значит, Земля вовсе не круглая, а по изменению длины тени можно вычислить окружность Земли, умножая градус угла на расстояние между двумя точками…

— Вы витаете в облаках.

Лиат от неожиданности подскочила на месте и ахнула, но в дверях стояла всего лишь сестра Мериам с палкой в руке. Лиат помогла старой женщине перебраться через высокий порог.

— Я увидела свет в окне и решила зайти, — пояснила Мериам. — Вы не разбудили брата Северуса?

— Я старалась не шуметь, — сказала Лиат, взглянув на лестницу, ведущую на второй этаж.

— Хорошо, — отозвалась Мериам. Она положила узловатую руку на живот Лиат. — Малыш растет, как и полагается. Все в порядке. А где принц?

— Спит.

— Слишком много узлов.

— О чем вы? Что вы имеете в виду?

Женщина убрала руку с ее живота. С возрастом она сгорбилась и усохла, так что Лиат рядом с ней выглядела настоящим великаном.

— Ничего особенного. Я говорю о том, что в нити человеческой жизни слишком много узлов, которые привязывают одного человека к другому.

— Откуда вы? — неожиданно для самой себя спросила Лиат. — Как вы сюда попали?

— Я родилась на Востоке, — сказала Мериам, — поэтому у меня такая темная кожа.

— Я так и думала! — рассмеялась Лиат и тут же виновато посмотрела наверх — Северус терпеть не мог, когда его будили посреди ночи. Она ему вообще не нравилась, а ее выпирающий живот, похоже, внушал ему отвращение. Лиат это не очень задевало, она только удивлялась, как это человека, обладающего такими глубокими познаниями, может раздражать столь естественная вещь, как беременность. Почему его это так беспокоит? — А где именно вы родились? — спросила она у Мериам. — И как вы здесь оказались?

— Я стала жертвой.

— Жертвой?!

— Даром. — В голосе Мериам слышался южный акцент, смягченный годами жизни в чужой стране. Он придавал ее речи какую-то изысканную экзотичность, как пряности придают необычный вкус знакомому блюду. — Кхшайя-тийя прислал меня в дар вендийскому королю, но ему я оказалась не нужна, и он отдал меня одному из своих герцогов. В то время мне было лет десять, а когда я превратилась в девушку, он приказал привести меня в его опочивальню. Вскоре я родила ему сына.

— Вы хотите сказать, — ошеломленно произнесла Лиат, — что вы — мать Конрада Черного, герцога Вейланда?

— Так и есть.

Лиат казалось невозможным, что эта маленькая хрупкая женщина вообще могла родить, не говоря уже о том, что она была матерью самого герцога Конрада.

— Но это значит, у вас есть поместья! Вы можете поехать к сыну! Увидеть внуков! Почему же вы до сих пор здесь?

— То, что я дала жизнь ребенку и потеряла еще троих после рождения, не изменило мою судьбу, а всего лишь отсрочило предначертанное. Как только мой сын повзрослел, женился и стал герцогом, я посчитала нужным удалиться. Он больше не нуждался в моей опеке.

Лиат едва не фыркнула, представив герцога Конрада, которого кто-то взялся опекать.

— Тебе доводилось с ним встречаться? — спросила Мериам. Видно было, что она гордится своим сыном.

— Да, и он не из тех, кого можно забыть, — подумав, ответила Лиат.

— Ты не похожа ни на кого из них, — произнесла Мериам, проведя пальцами по руке Лиат. В отличие от рук самой Лиат, на ладонях у Мериам не было мозолей — с самого детства она жила окруженная слугами, выполнявшими любое ее желание. А Лиат приходилось трудиться и когда она жила с отцом, и тем более когда стала рабыней Хью. — Но в тебе нет джиннийской крови. Откуда твой отец? Почему у тебя тоже темная кожа?

— Все, что я знаю о его семье, это то, что леди Ботфельд — его кузина. Может, цвет кожи мне достался от маминой семьи? — предположила Лиат.

— Разве Анна не говорила с тобой об этом? — удивленно спросила Мериам.

— О чем?

— Ну если не говорила, то и я не стану вмешиваться. Это не мое дело.

Лиат уже знала, что, когда Мериам говорит таким тоном, бесполезно пытаться что-то выяснить — она все равно ничего не скажет. Даже брат Северус при всем своем умении убеждать не мог повлиять на старуху. Но Лиат не могла удержаться и решилась спросить:

— Вы сказали, что последовали по предназначенному вам пути, но так и не ответили на мой вопрос — почему вы здесь, сестра Мериам?

Дэймон стоял у двери и слушал, а может, и не слушал вовсе, а просто спал, если эти создания вообще спят. В полутьме легко можно было принять Мериам за молодую девушку — таким сильным был ее голос:

— Меня взяли из храма Астареоса, бога огня. Я должна была стать жрицей Священного Пламени и остаться при храме. Я уже знала о своем пути, потому что многие жрицы наделены даром провидения. То, что судьба на какое-то время привела меня сюда, не означает, что мне уготовано нечто иное. Это всего лишь еще один узел на нити моей жизни.

— Значит, вас всегда подозревали в колдовстве, как и меня?

Мериам усмехнулась:

— Нет, не как тебя. Я пришла сюда, чтобы спасти то, что могла.

— Спасти от чего?

— Когда на небе появится Корона… Впрочем, ты еще не закончила вычисления.

Лиат снова вспомнила о вращении Земли. Проклятые вычисления. Что же она упустила?

— Когда придет время, ты все поймешь, — ответила Мериам на невысказанный вопрос.

— Почему вы все говорите загадками? — возмутилась Лиат. — Почему бы просто не сказать, что именно я ищу?

— Потому что пока ты не поймешь этого сама, любые объяснения бесполезны.

Лиат начала было возражать, но Мериам подняла руку, и ей пришлось умолкнуть.

— Ты думаешь, что если видела лошадь, то сможешь держаться в седле? Но на самом деле пока ты на нее не сядешь, никто не сможет тебя научить ездить верхом. Верно?

— При чем тут это? Я не вижу связи…

— Не видишь, потому что считаешь, что искусство математики подобно простому описанию, и не важно, читают ли его тебе или ты читаешь сама. Но это искусство сродни умению ездить верхом или управлять государством, оно требует определенного навыка. Изучение математики требует времени и огромных усилий. Разве можно доверить обычному ткачу ткать одежду для короля? Или позволить новичку, который едва научился читать, петь псалмы во время церковной службы? Кто доверит свою жизнь неопытному капитану, который ни разу не выходил из гавани? Ты должна все понять сама.

— Почему? — Лиат рассмеялась, переняв эту привычку от Сангланта, — раньше она бы обиделась на такие слова. — Не обращайте внимания, сестра. Я знаю, что вы сейчас скажете. Вы скажете, что, если я пойму все сама, я узнаю, почему все должно быть именно так, а не иначе.

— Ты уже начинаешь понимать.

Неужели Мериам удивилась? Трудно сказать. Она слишком долго прожила на свете, чтобы можно было легко догадаться, о чем она в действительности думает. Как и все математики, она отлично умела скрывать свои мысли и чувства.

— И поэтому вы пришли сюда? Чтобы научиться понимать?

— Нет, — ответила Мериам так тихо, что в сердце Лиат зародилось ужасное предчувствие. — Я здесь, чтобы спасти мое дитя и детей его детей от того, что на нас надвигается.

Санглант проснулся, ему опять снилась собачья стая, и он должен был снова драться за свою жизнь. Прошло несколько минут, прежде чем он сообразил, что это всего лишь сон, а разбудил его холод — уходя, Лиат неплотно закрыла дверь.

Иногда ему казалось, что сны о Кровавом Сердце никогда не перестанут мучить его. Впрочем, теперь кошмары не возвращались по несколько ночей подряд, хотя раньше они не давали ему спать вообще.

Второй раз он проснулся, когда вернулась Лиат, и они долго о чем-то говорили. Он не мог точно сказать, о чем именно, — наверное, так и не проснулся до конца. Вроде бы речь шла о том, что она не доверяет людям, к которым их забросила судьба. Иногда он не знал, когда предчувствия Лиат были лишь отражением ее страхов, а когда действительно предвещали опасность. Он и сам не знал, можно ли доверять колдунам, особенно таким опасным, как те, что собрались здесь. Тем более что один из них хотел его убить. Лиат страдает, поскольку хочет им доверять, хочет понимания и возможности спокойно учиться тому, что ей так необходимо знать.

Но сам Санглант долго жил при дворе и знал, как трудно бывает найти общий язык с окружающими. Он принимал участие в стольких битвах, что и сам уже сбился со счета. Ему доводилось видеть павших на поле боя. Но, зная людей, лишь немногим он мог доверять так, как когда-то доверял своим верным «драконам». Может, только старый Гельмут Виллам не предал бы его. Во всяком случае, немного на свете таких чистых душ, как он.

Санглант считал, что большинство людей не станут проявлять неприязнь открыто до тех пор, пока ты сам к ним хорошо относишься, но это вовсе не означает, что ты им действительно нравишься. В отличие от мужа, Лиат была очень наивной.

Но Господь свидетель, ни одну женщину в мире Санглант не любил так, как ее. А ведь он знал немало женщин — постель принца редко бывает пустой.

Он усмехнулся своим мыслям, оделся, потрепал по загривку собаку и вышел на улицу. Лиат пыталась подстрелить саму себя из лука, по крайней мере именно так это выглядело со стороны. Она стояла посреди луга, запрокинув голову, и целилась в небо, словно пытаясь подстрелить нечто неведомое. Вот она отпустила тетиву, и стрела взвилась вверх.

— Лиат! — закричал он и бросился к ней.

Стрела поднималась все выше и выше, потом ее движение, как и следовало ожидать, замедлилось, и она устремилась к земле, прямо на Лиат. Та шагнула назад, оступилась и со всего маху упала на землю. Стрела вонзилась в дерн возле самой ее головы.

— Лиат! — Сангланту на мгновение показалось, что случилось непоправимое. Он опустился на колени возле жены — она хохотала, потирая ушибленную ногу.

— Я не заметила этого камешка, — весело сказала она.

— Ты бы его заметила, если бы хоть раз посмотрела под ноги!

— Но тогда бы я не смогла наблюдать за движением стрелы!

— О Господи, — пробормотал Санглант, помогая Лиат подняться и отбирая у нее лук. Он положил ладонь ей на живот, проверяя, как там ребенок. Его сердечко билось ровно — падение матери ему не повредило. — Что, ради всего святого, ты делала?

— Ничего особенного. Я пыталась проверить, действительно ли Земля вращается. Если она и в самом деле вращается, то стрела, выпущенная прямо в небо, коснется Земли уже в другом месте. Потому что пока она находится в небе, Земля уже немного передвинется и стрела упадет…

— Прямо тебе на голову!

— Вовсе нет! Если, конечно, стрела улетит достаточно высоко, а скорость вращения Земли не слишком мала.

Лиат поморщилась и снова потерла ногу, потом задумчиво пнула вонзившуюся в землю стрелу.

За ее спиной лучи восходящего солнца озаряли пики дальних гор. Лиат еще не собрала волосы в прическу, и непослушные прядки лезли в глаза. Сколько раз Санглант ловил себя на том, что восхищается женой, не обращая внимания ни на что вокруг? Она стала частицей его души, и он уже не мог себе представить, что когда-то жил без нее. Он стал ее пленником, как когда-то был пленником Кровавого Сердца, но цепи, привязывающие его к ней, он создал сам, и они вовсе не были для него оковами. Связующая их нить была невидима и неосязаема, но от этого не становилась менее прочной. Какое счастье, что у него есть Лиат!

Она поймала его любящий взгляд и, показав на лук, лукаво спросила:

— А ты не хочешь попробовать?

И все-таки бывали минуты, когда он думал, что никогда не сможет понять ее.

ОТКРОВЕННОСТЬ

1

Горе, Страх и Ярость разбудили его, как обычно, слюнявыми собачьими поцелуями. Они облизывали Алану лицо и не отставали до тех пор, пока он наконец не поднялся. Алан умылся и приказал слуге принести камзол и чулки. Облачившись, он отправился на улицу, собаки сбежали по лестнице следом за ним. Снега еще не было, хотя первый день зимы отпраздновали уже неделю назад и каждое утро поверхность земли искрилась инеем после морозной ночи.

Собаки в восторге носились как угорелые по подмерзшей траве, прыгали за сосульками, свисающими с отяжелевших веток. Алан свистнул, и собаки тут же примчались к нему, а потом тихонько последовали за ним в дом. Он уселся в кресло графа, собаки развалились у него в ногах. К нему стали подходить его люди и рассказывать, что произошло за неделю: яблоки отправили в давильню и заложили в бочки, чтобы дать сидру настояться; в поместье Рейвенхольт козы вырвались из загона и потоптали пшеницу, а человек, которому принадлежит поле, требует от хозяйки коз возмещения убытков; работник Тейлас просит у графа разрешения жениться в следующем году; пастухи зарезали пятьдесят овец — животные болели и не смогли бы пережить зиму; священники спрашивали, из какого амбара брать зерно для раздачи беднякам. Герцогиня Иоланда прислала письмо, где сообщалось, что прибудет на празднование дня святого Геродия. У них оставалось шесть недель, чтобы приготовиться к приему гостей. Скоро должны привезти соколов и ловчих ястребов — охота не только хорошее развлечение: добычу можно закоптить и использовать мясо в пищу до самой весны.

В полдень Алан перекусил, а затем, как обычно, поднялся в палату, где лежал труп Лавастина. На мраморно-холодном теле по-прежнему не было заметно никаких следов разложения. По обе стороны кровати как изваяния лежали Ужас и Тоска. Алан молился здесь каждый день, иногда подолгу простаивая на коленях. Но сегодня он просто положил руку на холодный лоб отца. Трудно поверить, что его душа уже отлетела — Лавастин лежал как живой, и только прикоснувшись к нему, можно было понять, что перед тобой — мертвый, холодный камень.

Господи! Все думали, что Таллия беременна, даже она сама уверилась в этом и начала что-то говорить о непорочном зачатии и о потоке золотого света, который окутал ее во время молитвы, а молилась она почти постоянно. Алан понимал, что вероятность такого чуда ничтожно мала. Как говаривала тетушка Бел, «ни одна корова не принесет теленка, если прежде ее не случить с быком». Тетушка любила иносказания, а мысль о том, что само собой ничего не делается, не уставала доводить до каждого работника. Алан отлично знал, что в данном случае он как раз ничего и не делал.

Он уже устал бороться с Таллией. Она упорно постилась, каждый день приходилось буквально заставлять ее съесть хотя бы кусок черствого хлеба. По правде сказать, ему самому было очень трудно выполнять обязанности графа: трудно сидеть в его кресле и ездить на его лошади, трудно отдавать приказания и говорить со слугами. Алан все время ждал, что Лавастин войдет в комнату и все снова станет как прежде.

Но, как втолковывала тетушка Бел, «что проку плакать над пролитым молоком». Надо все убрать и жить дальше — слезами горю не поможешь, и граф Лавастин согласился бы с Бел. Алан поцеловал мраморный лоб Лавастина и вышел из комнаты.

По дороге к церкви Алан опять вспоминал тетушку Бел. Весной он и Таллия должны продолжить поездку по землям Лаваса, люди должны увидеть новых графа и графиню, поклясться им в верности, а граф должен пообещать быть их верным защитником и справедливым хозяином. Как его встретит тетушка Бел? Признает ли она его новое положение или просто посмеется над тем, как высоко он взлетел? Алан думал и о Генрихе — не решит ли его приемный отец, что он, Алан, хитростью добился своего нынешнего положения? Может, лучше просто проехать мимо деревни, не встречаясь с теми, кто знал его с пеленок? В конце концов, впереди еще много лет, у него будет время.

Но так поступил бы трус.

Каменщики сидели на ступенях церкви и ели хлеб с сыром. Странно, но служанки Таллии тоже толпились у входа, не решаясь войти внутрь. Они напоминали стаю голубей, толкущихся у окна в ожидании подачки.

— Господин граф, — нерешительно обратилась к нему леди Хатумод. Казалось, она чем-то встревожена. — Леди Таллия попросила оставить ее, чтобы она могла спокойно помолиться Господу.

— Хорошо, я пойду один.

Он приказал сопровождавшим его слугам ждать на улице, а сам вошел в церковь.

Он не видел жену со вчерашнего дня, и в первую минуту даже не заметил ее. В церкви царил полумрак, и после солнечного света разглядеть что-нибудь там было невозможно. Из окна, обращенного на восток, на алтарь падали солнечные лучи. В центральном нефе уже приготовили достойное место для погребения Лавастина — усыпальница графа была сделана из яшмы и украшена резьбой.

Хрупкая фигурка застыла перед алтарем. Таллия стояла на коленях, плечи у нее вздрагивали. Алан ступал так тихо, что она не услышала его шагов. Приблизившись, он уловил тихий стон.

— Таллия? — Алан нежно коснулся ее плеча.

Она вскрикнула от неожиданности и отпрянула. И тут Алан увидел, что она проткнула себе старым гвоздем ладони и запястья, и теперь из ран струится кровь. Видя выражение ужаса на его лице, она беспомощно разрыдалась.

Алан не знал, что и делать. Он отобрал у нее гвоздь и уговорил вернуться в дом. Уложив жену на кровать, он прогнал всех служанок, даже леди Хатумод. Лицо Таллии ужасно осунулось, щеки ввалились, глаза запали, через полупрозрачную кожу проступал голубоватый рисунок вен. Она изнуряла себя постом и молитвами, сейчас ее тело больше напоминало скелет, обтянутый кожей, нежели тело молодой женщины.

Как ни странно, у него уже не было сил сердиться. Он чувствовал только опустошающую усталость.

— Таллия, — сказал он таким тоном, каким разговаривала бы тетушка Бел с больным ребенком, отказывающимся есть. — Ты слаба. Поэтому ты останешься в постели, пока не поправишься. И ты каждый день будешь есть хлеб, мясо, кашу и овощи, чтобы снова стать здоровой и сильной.

Она всхлипнула:

— Но тогда Господь перестанет меня любить. Я должна страдать, как когда-то страдал Его любимый сын. Только через страдания мы можем очиститься и приблизиться к Господу. Позволь мне построить часовню. Всевышний любит тех, кто покорен Его воле. А я повинуюсь Ему.

— Я люблю тебя, Таллия, — безнадежно сказал Алан.

Гвоздь в руке казался ему тяжелым, как грех. Он ни в чем ее не винил. Наверное, тогда, в тот единственный раз, ему все только привиделось.

Но она что-то продолжала бормотать о любви Господа, о потоке золотого света, о невесте Его сына, которая будет окружена ореолом святости, дарованной всем истинно верующим. Даже сквозь ароматы лаванды, жимолости и мяты, которые в шелковых мешочках развешивали по комнатам, чтобы отгонять блох, Алан чувствовал запах тела Таллии.

— Ты так и не вымылась, — сказал он и, поднявшись, взял губку и кувшин. Он больше не собирался убеждать и уговаривать ее. — Вытяни руки, пожалуйста.

Не обращая внимания на ее слабые протесты, Алан вымыл ей руки, лицо и шею. В конце концов Таллия замолчала и просто позволила ему делать то, что он сочтет нужным.

Когда он закончил, вода в тазу потемнела от грязи и крови. Алан осмотрел гвоздь, которым его жена проткнула себе ладони, но тот не поведал ему ничего особенного. Гвозди не умеют говорить. Потом Алан посмотрел на Таллию, она в свою очередь уставилась на гвоздь так, словно он держал в руках гадюку. Алан вздохнул и вытащил из-за пазухи неувядающую розу, когда-то подаренную ему Повелительницей Битв. Он поранил шипом палец, и из него обильно потекла кровь.

Таллия тихо плакала, глядя на Алана, а может, и не на него вовсе, а на кровь, гвоздь или розу. Вероятно, она считала все это происками врага рода человеческого или, скорей всего, боялась, что муж выдаст ее тайну и грех.

— Лежи смирно, — скомандовал он, и, как ни странно, она послушалась.

Алан принялся прикладывать лепестки розы к ранам Таллии.

Как только они вышли из фиорда, волны начали швырять корабль вверх и вниз, как щепку. Он стоял на палубе, в одной руке держа опустевший деревянный кубок, а в другой — маленький ящичек. Перед глазами простиралось бескрайнее море.

Его корабль и еще одиннадцать судов направлялись на север, к берегам Джафарина. От племени Хаконин прибыл посыльный сказать, что на Джафарин напали эйка, сожгли дома, увели жителей в плен, а тех, кто сопротивлялся, убили. Но самое ужасное — они украли гнездо. Такое оскорбление не должно остаться безнаказанным, в каком-то смысле эта месть станет для них своего рода испытанием. А если он не сможет защитить тех, кому когда-то поклялся в верной дружбе, его союзники один за другим уплывут на восток, подыскивая более надежного соратника. И вполне возможно, им станет Нокви, вождь Моэрина, связанный с альбанскими колдунами.

Он поворачивается и обращается к жрецу, который держит в руке нечто напоминающее завернутое в ткань копье.

— Вот ты и вернулся из своего путешествия, — произносит Сильная Рука.

— И где, по-твоему, я был?

— На севере и юге, западе и востоке, — отвечает он. — Эту тайну по силам разгадать только мудрецу.

— И кто из нас мудрец, а кто дурак? — хмыкает жрец.

— Поживем — увидим, — отвечает он. — Что ты принес?

Жрец в ответ болтает какую-то чепуху:

Летит сокол, кричит ворон —

Как земля, как уголь черен.

Опадая, лист кружится,

По тропе бежит лисица

Зуб змеи в змеиной коже

И дыханье флейты тоже,

Магам всем приносит смерть.

Где он встанет — будет твердь.

Приговаривая эти слова, он разворачивает ткань и достает небольшой, в половину человеческого роста, деревянный шест, украшенный перьями, костями, кусочками кожи, на нем висят змеиная шкурка, ожерелье из желтоватых зубов, цепочки из золота, серебра, железа и олова, бусы из аметиста и хрусталя, несколько костяных флейт, отзывающихся на дуновение ветра печальным стоном.

— Ну, разве я не путешествовал за морями и горами, под землей и по лесам, к солнцу и звездам, чтобы раздобыть это? — смеется жрец. — Разве я не принес тебе, что обещал?

Сильная Рука хватает шест, и тотчас его ладонь вспыхивает болью, словно в нее впивается сотня пчел. Может, так оно и есть и внутри шеста спрятан рой, хотя летка не видно. Он осматривает шест, но если не считать негромкого гудения, доносящегося откуда-то изнутри, тот ничем не отличается от установленного им на берегу фиорда в знак победы.

— И это защитит меня от магии? — спрашивает он недоверчиво. — От всех, кто решит меня преследовать?

Жрец перебирает висящие у него на поясе кости, глядя на собеседника светлыми глазами, — для этого ему требуется некоторое усилие, словно он привык видеть сразу несколько миров, и ему трудно сосредоточиться только на одном из них. Уже без шуток и загадок он объясняет:

— Я потратил несколько месяцев, чтобы сделать эту штуку. И я разбираюсь в магии и во всем, что с ней связано. Этот амулет должен стать твоим знаменем. Не расставайся с ним, и он убережет тебя и твоих людей от магии. Защитит он и тех, кто покорится и придет под твою руку просить защиты.

Вождь улыбается:

— У меня сильная рука. Я смогу подчинить многих.

— А как же наша сделка? — требует ответа старик. — Ты ведь обещал освободить меня от Староматерей. — Жрец дрожит от волнения. Он настолько стар, что кожа его больше всего напоминает накидку, наброшенную на скелет.

«Сколько же ему на самом деле лет? — думает Сильная Рука. — Сколько зим он видел? Как он ухитрился протянуть так долго? Ведь всем известно, что сыновья Староматерей заканчивают свои дни намного раньше».

Но он понимает, что скорее всего не узнает этого никогда. Впрочем, есть вещи, о которых лучше не знать или, по крайней мере, не говорить вслух.

— Не так уж трудно обрести свободу, — отвечает вождь.

Сильная Рука делает знак, его воины хватают жреца, а он, ни секунды не колеблясь, одним взмахом вскрывает ему грудь. В воздухе разносится пьянящий запах крови. Сильная Рука вонзает нож в сердце старика, тот бьется, пытаясь вырваться и произнести проклятие, но амулет защищает Сильную Руку и его сторонников от магии. У старика горлом бьет кровь, Сильная Рука подставляет кубок и наполняет его.

Только смерть может дать свободу от Мудроматерей, которые живут вечно, как скалы, как море. Их дети подобны каплям дождя, скатывающимся со скал в море.

Кубок наполняется, кровь начинает переливаться через край. Сильная Рука слышит вопль жреца:

— Нет, нет, он меня обманул!

Над чашей поднимается зеленоватый дым — это дух жреца, он свивается в кольца, потом вытягивается в спираль, из которой тянутся полосы, похожие на пальцы, — дух пытается найти для себя новое вместилище, но все вокруг защищены амулетом. Наконец зеленоватый туман над кубком рассеивается, и Сильная Рука отпивает глоток из чаши, а потом отдает солдатам, те пускают ее по кругу. Так дух жреца не сможет ни в кого вселиться и отомстить.

— Бросьте тело в море, — велит Сильная Рука, и его приказание тотчас исполняют.

Сильная Рука наклоняется через борт и переворачивает кубок, последняя капля крови срывается в море, над волнами разносится вопль ярости и бессилия: дух жреца ничего не может сделать со своим обидчиком. Сильная Рука чувствует, как от этого вопля натягивается и колеблется незримая нить, связывающая его с Аланом Генрихсоном, потом все затихает. Волны спокойно лижут борт корабля, весла опускаются на воду, парус ловит попутный ветер.

Откуда-то издалека доносится тоскливый крик чайки.

Он выпускает кубок из рук, и тот падает в море.

Гвоздь выпал из пальцев Алана, и тот, сжимая розу в другой руке, наклоняется за ним.

— Нет, нет, меня обманули! — слышит он.

Чей это голос? В комнате никого нет.

Таллия крепко спит.

Алан поднимает гвоздь и вместе с розой прячет его на груди под рубашкой.

2

С тех пор как в руки Росвите попало «Житие святой Радегунды», ей стали сниться странные сны. Она слышала голоса, говорящие с ней на языках, которых она не знала, на нее смотрели люди, которые на самом деле не были похожи на людей, — когда-то давным-давно они жили здесь, а потом исчезли. Но, уйдя навеки, они оставили послание своим потомкам, смысла которого она не могла понять. Перед глазами у нее мелькали незнакомые письмена, они то приближались, то отдалялись, но не становились понятнее ни на йоту.

— Мы спасены? — спрашивала она, но никто не отвечал ей. Стены кружились перед ее глазами, то и дело возникали невероятные картины, которые становились то яркими и четкими, то бледнели и пропадали вовсе.

— Успокойтесь, сестра. Вы больны.

Сначала ей показалось, что с ней говорит Теофану, потом она подумала, что это может быть и Фортунатус или старая монахиня, которая рассказала о Великом Разделении и втирала ей в грудь бальзам. Росвите скоро стало легче дышать, и она заснула.

В лучах солнца медленно вращалось золотое колесо. Юный Бертольд мирно спал в каменной пещере под охраной шести юношей, чьи лица сияли нестерпимо ярким золотистым светом. Горные пики сверкали на солнце, а на крыльях ветра танцевали полупрозрачные дэймоны, словно сотканные из лунных лучей. В тени скалы величественно возлежал лев, а по равнине за оленем гнались гончие, за ними скакали всадники в ярких одеждах.

Росвиту окружали Исчезнувшие, они смотрели прямо на нее, сверкая зелеными, как изумруды, глазами, они нашептывали ей свои тайны.

«Я не возражал, когда Господь отдавал предпочтение тем, кто первым пришел на эту землю, ибо таков естественный порядок вещей. Я не возражал, когда Он возвысил других, ибо видел я, что многое делают они для того, чтобы изменить эту землю. Но что проку в моем рождении, если Господь наш любит своих младших детей больше, нежели меня, если Он ставит их выше меня? Почему я должен служить им, хотя я появился на свет раньше? Разве не поэтому восстали ангелы?»

Росвита проснулась.

— Сестра, — послышался тихий голос. Теофану сидела возле нее на табурете. Она была, как всегда, невозмутима, хотя и очень бледна. Росвите почудилось, что по лицу принцессы промелькнула тень беспокойства, впрочем, возможно, она ошиблась: так быстро исчезло это выражение. — Я принесла вам вино и кашу… И еще новости.

— Позвольте я сперва поем, ваше высочество, — попросила Росвита. Что-то подсказывало ей, что новости Теофану не из тех, что стоит выслушивать на голодный желудок.

Росвита осмотрелась — она по-прежнему лежала на кровати, но уже в другой келье, стены которой были аккуратно побелены, и от этого помещение казалось странно пустым по сравнению с расписанной фресками палатой. Росвита перенесла лихорадку, монахини, наверное, и не надеялись, что она выживет, но она выкарабкалась. Когда ей стало получше, вероятно, ее перенесли в келью рядом с трапезной — сюда доносились аппетитные запахи.

Теофану терпеливо ждала, пока Росвита утолит голод. Она сидела, сложив руки на коленях, из окна на ее лицо падал луч света. Росвита поняла, что сейчас день. В монастыре святой Екатерины не происходило никаких важных событий, все дни походили один на другой, а из-за болезни Росвита совсем потеряла счет времени. Здесь, как и во всех других монастырях, утро начиналось с молитвы. Первой шла служба под названием Вигилии, затем Лауды, потом Примарии, после этого служили Терции, Сикстии и Ноны, вечером звучали Весперы, и заканчивался день Комплиниями. Так было всегда, и такой порядок будет повторяться до бесконечности.

Как только Росвита поела, Теофану забрала у нее миску и кубок, сняла с колен поднос и поставила все на пол. Она двигалась бесшумно, как и Аои в сновидениях Росвиты.

— Наверное, мне надо пойти к Айронхеду, если он пообещает взамен отпустить Адельхейд.

— Неужели все настолько безнадежно?

В полутемной келье Росвита не могла разглядеть выражение лица Теофану — сердится ли она или тревожится о будущем?

— Действительно, все обстоит хуже некуда. Аббатиса поделилась с нами припасами, но вы сами понимаете, что семьдесят пять человек и пятьдесят лошадей — слишком много для монастыря, где припасы рассчитаны на девять монахинь. Продовольствия осталось не больше чем на неделю. Если я сдамся в плен Айронхеду, вы сможете спокойно уйти, а монахиням не придется умирать от голода.

— Это благородный жест, ваше высочество. Но мы знаем, что за человек этот Айронхед. Навряд ли он станет вам хорошим мужем.

— Ничего, сестра, вы же знаете, я терпелива. Я не спорила с отцом, когда он заявил, что выдаст меня замуж за того, кого выберет он, или вообще отправит в монастырь. Айронхед — жесток и честолюбив. Но разве я отличаюсь от него? В душе я точно такая же, как и он. Лучше уж я стану его женой, чем буду ждать, пока мой отец снова женится и станет благоволить своим младшим детям, которых предпочтет мне.

— Эти слова я слышала во сне! Хотя мне казалось, их произносил другой голос…

Неужели Теофану покраснела?

— Прошу прощения, сестра. Мне не стоило говорить об этом. Меня посещают злые мысли.

— Потерпите еще немного, ваше высочество. Думаю, в горах Айронхеду трудно вести армию в триста человек.

— На это мы и рассчитывали. Но лорд Джон отнюдь не глуп и, боюсь, сумеет найти выход. Есть и другие новости. — Что-то в обычно спокойном и холодном голосе Теофану заставило Росвиту ужаснуться тому неизвестному, что еще могло произойти, пока она лежала в горячке. — Вы должны пойти со мной, сестра, и увидеть все собственными глазами. Я не уверена, что и в самом деле все это вижу.

Подобное заявление не прибавило ясности, но подстегнуло любопытство Росвиты и заставило ее подняться с кровати. Ее приятно удивило, что она может самостоятельно держаться на ногах, и колени уже почти не дрожат. Теофану позвала служанку, чтобы та помогла Росвите одеться. Выйдя из комнаты, они осторожно начали спускаться вниз по вырубленному в скале коридору и наконец оказались возле трапезной. Свет лился через окна, расположенные почти под самым потолком, и падал на единственный обеденный стол посреди комнаты. Для девяти монахинь и помещения, и стола было вполне достаточно, но никто не рассчитывал, что в поисках прибежища в монастырь придут больше полусотни человек. Здесь же стоял и ткацкий станок, над которым склонилась сестра Диоклетия. Заметив Теофану и Росвиту, она приветливо кивнула им и снова принялась связывать тонкие нити в сложный узор.

Из трапезной они вышли на террасу. Отсюда лагерь Айронхеда был виден как на ладони, слышался ритмичный стук молотков, раздавались отрывистые команды капитанов, проклятия и ругань солдат. Все эти звуки разносились эхом далеко вокруг, отражаясь от каменных стен. Ярко светило солнце, трудно было даже поверить, что сейчас зима, второй день после Сретенья.

Терраса находилась на выступе в южной части горы и представляла собой довольно просторную площадку. Сестра Теуда — самая тучная из всех монахинь — молола на ручной мельнице зерно. Рядом с ней выстроились несколько мешочков: в одних уже была мука, другие только дожидались своей очереди. Большую часть террасы занимал сад — здесь были проложены дорожки и устроены грядки. Наверняка землю для этого садика пришлось таскать снизу в корзинах — непростое дело, особенно если учесть, что в горах почти нет плодородной почвы.

Сестра Синдула пропалывала мяту, она была туга на ухо и к тому же поглощена своей работой, поэтому не заметила Теофану и Росвиту. А вот другая монахиня, молодая сестра Палома, сразу увидела их и, отставив лейку и отряхнув землю с одежды, направилась к ним. Вряд ли она была старше Теофану, но при взгляде на нее никому не приходило в голову назвать ее юной девушкой.

— Пойдемте, — сказала она.

Ниже оказалась еще одна терраса, где солдаты капитана Фалька несли караул возле лебедки. Второй ворот был поврежден в последнем бою ударом катапульты — огромным камнем вдребезги разнесло одну из опор. Возле уцелевшего ворота стояла большая корзина, именно в ней шесть дней назад Росвиту подняли наверх. По правде сказать, Росвита смутно припоминала окончание своего путешествия — тогда перед глазами у нее плыл туман, и она с трудом могла бы определить, что происходило в действительности, а что просто приснилось ей. По словам Теофану, капитан Фальк и его люди сумели поднять в монастырь даже лошадей, чтобы те не достались Айронхеду. Росвита с трудом могла представить, как в корзине поднимали лошадь, однако приходилось поверить, что дело происходило именно так.

Потом Росвита перевела взгляд на лестницы — все они были втянуты наверх, и никто не мог пробраться в монастырь с этой стороны. С террасы шли уступы, напоминающие грубые ступени, вырубленные в камне каким-то великаном. Они вели к маленькой каменной площадке, на которой возвышались каменные глыбы, как в древнем святилище. Издали эта площадка больше всего напоминала корону. Оставалось непонятным, как неведомые строители сумели взобраться на такую высоту и втащить туда огромные и тяжелые каменные блоки.

— Должна сказать, — отметила Теофану, — для святого места монастырь очень хорошо защищен. Такие оборонительные сооружения гораздо больше подошли бы какой-нибудь крепости.

— Несомненно, основатели этого монастыря были не понаслышке знакомы с набегами воинственных дикарей.

Солдаты Айронхеда строили осадные башни. Они уже вздымались почти до половины скалы, на которой располагалась нижняя терраса. Скоро с них можно будет атаковать укрывшихся в монастыре. Айронхед даже приказал солдатам срубить несколько больших олив, росших у подножия утеса. В лагере противника все трудились, как муравьи, никто не сидел без дела. Над палаткой в центре развевалось знамя Айронхеда. Никакая стрела не пролетит такого расстояния. Сверху отлично было видно размытое весенними водами ущелье — единственная дорога. Росвита не помнила, как они добирались, но иначе попасть в монастырь просто невозможно.

— Вы хотели, чтобы я на что-то посмотрела, ваше высочество…

Впрочем, как только Теофану подняла руку, Росвита и сама увидела: над палаткой, полускрытой роскошным белым шатром Айронхеда, трепетало красное полотнище с вышитыми золотом орлом, львом и драконом.

— Разве это не символы Вендара? — спросила Палома. — Значит, сюда прибыл сам король Генрих?

Росвита чуть не расхохоталась, представив короля, который прибыл без свиты и войска и поселился в обычной палатке.

— Нет, дитя мое. Обычно, если люди выполняют какое-то поручение короля Генриха, они едут под такими знаменами. Это что-то вроде охранной грамоты — на королевского посла не станут нападать. Обрати внимание, на знамени есть еще изображение золотого круга, это означает, что от королевского двора прибыло посольство во главе со священником.

— Они приехали вчера вечером в сопровождении солдат Айронхеда, — сообщила Теофану.

— Может, ваш отец узнал о том, в каком трудном положении вы оказались?

— Увидим, — сказала Теофану и повернулась к молодой послушнице. — Палома, ты знаешь, куда идти…

Монахиня кивнула.

— Гутта, — обратилась она к темноволосой девушке, — пойди посмотри, не надо ли помочь на кухне.

Палома повела принцессу и Росвиту снова в трапезную, потом по коридору, затем они свернули в узкий тоннель, куда свет и воздух проникали через узкие щели в скальной породе. Внезапно они оказались возле большой комнаты. Росвита, Палома и Теофану стояли и смотрели в эту самую комнату сквозь узкое окно, стекло которого, судя по всему, было прозрачным только с их стороны, так что изнутри их никто не мог заметить. Сейчас в комнате находились несколько солдат, двое аостанских священников и рыжеволосый «орел», который молча стоял в стороне и слушал.

— По-моему, это просто невозможно, — говорил один священник другому. — Я сам перебирался через перевал святого Виталия в аогосте, в это время там свирепствуют снежные бури. Не понимаю, как эти люди смогли пройти там в это время года, да еще и хвастаться, что им повезло с погодой! — Он понизил голос: — А что если он просто-напросто наколдовал хорошую погоду? И ни один из его сопровождающих не предположил подобного, хотя любой на их месте удивился бы. Такое ощущение, словно он заколдовал их всех.

— Возможно, вы совершенно напрасно обвиняете его.

— Тебе не хуже меня известно, что перевал святого Виталия закрыт с середины осени до начала лета. До сих пор не находилось глупцов, которые рискнули бы отправиться в путь, зная, сколько людей там уже сгинуло. И никто никогда не проходил там за неделю до Сретенья!

Его собеседник пожал плечами:

— Зима была теплой, им просто повезло. Солдаты, которых я расспрашивал, сказали, что снегопад начался, когда они уже спускались.

— Это ничего не доказывает. К тому же никто не может поручиться, что это не колдовство. А как насчет всего остального? Например, тех огней, которые мы видели прошлой ночью с вершины скалы? Ты ведь и сам слышал вопли, которые доносились оттуда.

— Тише, — предостерег его друг, оглядываясь на солдат. — Не забывай, мы здесь только для того, чтобы проследить, как он сдержит слово, данное лорду Джону. Больше от нас ничего не требуется. Да и какое тебе дело, если он и в самом деле умеет колдовать? Иногда я думаю, что плохого в колдовстве, если его можно использовать во благо? Мне уже до смерти надоели и эта глупая осада, и те жалкие крохи, которые называют пайком, так что я буду не против, если кто-то воспользуется магией, чтобы захватить королеву Адельхейд. Тогда мы наконец сможем спокойно отправиться по домам.

— Доминик! — укоризненно воскликнул его друг и поспешно дотронулся до висевшего на груди Круга Единства, словно отгоняя зло.

Теофану схватила Росвиту за руку и потащила за собой. Они пошли обратно через тоннель, потом повернули и оказались в коридоре, таком узком, что Росвита то и дело задевала плечами за стены. Потолок становился все ниже, им пришлось сначала нагнуться, чтобы не удариться головой, а затем и вовсе встать на колени. Так они и продвигались, словно кающиеся грешники, выполняющие обет. Наконец, добравшись до лесенки, ведущей наверх, Росвита следом за Теофану вскарабкалась по каменным ступеням в крохотную нишу, которая размерами больше всего напоминала шкаф. Впрочем, обе женщины сумели там разместиться. Одна стена этой ниши пропускала неяркий свет, и Росвите потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, где они находятся.

Они оказались внутри каменного алтаря в часовне. Полупрозрачная, как и в предыдущей комнате, стена пропускала свет, идущий от двух светильников, установленных по обе стороны от алтаря.

Перед алтарем на коленях стоял мужчина, склонив голову и сложив ладони, — судя по всему, он молился. Росвита почувствовала, что обычно спокойная и невозмутимая Теофану дрожит как осиновый лист, такой ужас, наверное, испытывает заяц, попавший в силок. Росвита не видела лица молящегося, но сразу же узнала его. Ей были знакомы и эта осанка, в которой воедино сливались смирение и гордость, и блеск золотистых волос, и сладкоречивый голос. У алтаря звучала молитва:

— «Господи, в сердце моем нет высокомерия, а в глазах — надменности; и не стремлюсь я к тому, что неподвластно разуму моему.

Владычица, я усмирял свои страсти и поступал по заветам Твоим.

Душа моя тоскует, подобно ребенку, разлучаемому с матерью.

Укрепи же меня в вере моей в Господа нашего.

Ныне и присно и во веки веков».

В дверях часовни появился священник. Он пригнулся, проходя под аркой, и обратился к молящемуся:

— Прошу прощения, что помешал вам, лорд Хью…

Тот поднял голову и посмотрел на вошедшего. Удивительно, даже не зная, что за ним наблюдают, он повернулся так, что свет озарил черты его красивого лица самым выгодным образом. Хью словно позировал для картины — кроткая поза, добрый взгляд — словом, идеал священника.

— Брат Доминик. — Хью мягко улыбнулся. — Говорите же, брат. Что вас тревожит?

— Ответила ли мать настоятельница на вашу просьбу, лорд Хью? Она встретилась с вами? Позволила поговорить с королевой Адельхейд?

— Я не получал от нее никаких известий. Но все в руках Господа. Мы должны верить и молиться.

— Некоторые спрашивают, не объясняется ли ваше желание переговорить с настоятельницей лишь боязнью попасть в плен к лорду Джону. В конце концов, вы в безопасности здесь, наверху. У вас есть надежда на спасение, а те, кто помог вам сюда добраться, остались внизу и обречены на страдания.

— Твои упреки больно ранят меня, брат, но я признаю, что заслужил их. — Хью произнес это совершенно спокойно. — Я не испытываю никакой неприязни к священникам и солдатам, которые сопровождали меня. Разумеется, солдатам лорда Джона вообще не стоило захватывать нас в плен и приводить сюда, но что было, то было. Узнав о нашей миссии, лорд Джон должен был освободить нас и позволить спокойно продолжить путь. Однако, как я понял, он человек честолюбивый и собирается использовать нас в качестве заложников. Если мне не удастся выполнить возложенную на меня миссию — что ж, я погибну мучительной смертью, как и мои товарищи. Если же все пойдет как надо, мы продолжим путь в Дарр и я предстану перед госпожой иерархом, как было решено на совете в Отуне.

Брат Доминик фыркнул, словно был недоволен собой.

— Ваши слова вполне разумны, лорд Хью. — Он помешкал, а потом продолжил так тихо, будто собирался сказать нечто, не предназначенное для чужих ушей: — Трудно поверить, что кто-либо решится обвинить вас.

Хью смиренно склонил голову:

— Господь знает правду.

Брат Доминик огляделся по сторонам, потом расправил складки своего одеяния. Казалось, он чего-то боится, возможно, того, что сказал слишком много.

— Не буду больше мешать вашей молитве, — наконец вымолвил он и ретировался.

Хью еще долго стоял на коленях, не двигаясь и не произнося ни слова. Росвита едва осмеливалась дышать. Потом ее взгляд приковала к себе фреска на стене часовни — уже поблекшая от времени, но вполне различимая. На ней были изображены люди Аои, одетые лишь в перья да узкие набедренные повязки, они проходили через горящую арку, за которой виднелся круг из каменных столбов. Дальше можно было разглядеть какие-то красивые и необычные здания и еще одна каменная корона — из сияющего прохода выходили те же путешественники. Очевидно, неведомый художник хотел показать, куда ушел народ Аои.

Хью шевельнулся, и Росвита снова уставилась на него. Из-под одежд он достал небольшую деревянную шкатулку, плотно перевязанную красной лентой. Он развязал ленту, откинул крышку и достал веточку можжевельника и аккуратно завернутую в белый холст книгу.

Росвита отшатнулась и ударилась головой о низкий потолок. Она зажала себе рот рукой — откуда у него Книга Тайн?

Хью начал громко читать:

— «Во время полнолуния можно узреть нити, сотканные планетами, и дэймонов, живущих в сферах, что располагаются ниже Луны. Известно, что человек, желающий достичь земных благ или исполнить свои желания, может поймать этих дэймонов. Для этого нужно произнести заклинания и назвать семь имен святых учеников, а потом воскурить дым можжевельника так, чтобы клубы его опутали и связали дэймонов. Непостижимыми путями они переходят в тело человека, ибо их тела состоят из воздуха и огня небесного, и когда сливаются они с человеком, то выполняют желания подчинившего их».

О Господи, что случилось с Лиат на суде в Отуне?

Теофану потянула Росвиту за собой, и Палома вывела их в большой коридор. Росвите пришлось несколько минут стоять, опираясь на стену, — ноги у нее подгибались, словно она только что взобралась на гору. Потом они снова прошли через трапезную и вышли в библиотеку. Узкие вертикальные окна, больше похожие на бойницы, давали достаточно света, и Росвита увидела фрески на стенах. Сестра Петра сидела за небольшим столиком возле окна и водила пером по пергаменту. Росвита на минуту задержалась. Несколько недель назад она просила мать Облигатию закончить незавершенную сестрой Амабилией копию «Жития святой Радегунды». Наверное, сестра Петра переписывает труд брата Фиделиуса.

Но Теофану и Палома уже ушли вперед, и Росвите пришлось чуть ли не бегом догонять их, вместо того чтобы спокойно побеседовать с сестрой Петрой. За много веков людские ноги и руки отполировали камни монастыря так, что простая скала казалась драгоценным мрамором. Они спустились по лестнице и вскоре дошли до площадки, где столкнулись с сестрой Хиларией, которая ходила за водой. Из-за ее плеча выглядывали две служанки из свиты Адельхейд. У всех у них в руках были ведра с водой.

— Добрый день, ваше высочество, — поздоровалась сестра Хилария. — Сестра Росвита, рада видеть вас снова на ногах.

Они посторонились, чтобы дать женщинам пройти на кухню. Оттуда доносились вкусные запахи. В очаге горел огонь, и бедная сестра Люсида, которая была не только кривой и горбатой, но и слабоумной, подкладывала в него поленья. Гутта и еще одна женщина раскатывали на столе тесто, двое слуг помешивали похлебку из конины.

Сестра Хилария вылила воду в большую бочку и похлопала увечную сестру Люсиду по плечу. Та что-то сказала, но Росвита не смогла разобрать ни слова. Сестра Хилария рассмеялась:

— Нет, я не дам тебе лука. Ты до него сама не своя, так что я не хочу вводить тебя в грех!

Люсида разразилась каркающим смехом — очевидно, это была дежурная шутка. А Хилария отправилась к двери, радостно сказав служанкам:

— Еще один разок, друзья, и на этом мы закончим.

— А через час все начнется заново, — простонала одна из служанок.

Теофану и Палома уже ушли, и Росвита снова поспешила за ними. Она была еще слаба и поэтому спускалась осторожно. Становилось все темнее, но поскольку у монахинь не было масла для ламп, спускаться приходилось на ощупь. Росвита споткнулась на какой-то канавке, и Теофану поддержала ее за локоть. Росвита обнаружила, что в конце канавки лежит огромный валун округлой формы.

— Осторожнее! — вскричала Палома. — Он может покатиться по коридору и заблокировать его.

— На случай атаки, — пояснила Теофану. — Судя по всему, монахини не слишком полагались на человеческую набожность и доброту.

— Ну что вы, — с изумлением ответила Палома. — Не монахини построили эти помещения. Они всегда тут были. Мы просто живем здесь. Даже матушка Облигатия не знает, насколько велик лабиринт. Я несколько раз брала с собой свечу и спускалась вниз, чтобы осмотреть все, но так ни разу и не добралась до конца — свеча догорала, и я возвращалась обратно. Пойдемте. Это прямо за углом.

Росвите потребовалось несколько минут, чтобы понять, что же собственно ждет их за углом. Они вошли в большую пещеру, такую высокую, что потолок терялся в темноте. Тут горела единственная лампа, освещая сидящую в кресле королеву Адельхейд. Ее развлекали солдаты: один играл на расстроенной лютне какую-то веселую мелодию, другой подыгрывал ему на флейте, третий насвистывал, а остальные кружились и приседали под музыку, исполняя совершенно невероятный танец. Королева Адельхейд смеялась и хлопала в ладоши, как ребенок, казалось странным, что королева, привыкшая к утонченным развлечениям при дворе, так радуется нехитрой солдатской забаве. Некоторые из ее придворных улыбались, другие смотрели угрюмо. Адельхейд заметила Теофану и жестом предложила ей сесть на стул рядом. Но стоило только солдатам увидеть принцессу, как они смутились и веселье угасло.

Теофану сняла со стула подушку и устроилась на полу, предложив сесть Росвите.

— Если вам интересно, сестра, садитесь.

— Благодарю вас, ваше высочество. Ваше величество, а где матушка Облигатия?

— Она с ранеными.

— Что если я ее навещу? Я не отниму у нее много времени.

И принцесса, и королева согласились. Один из солдат вызвался проводить Росвиту в комнату, где лежали раненые, и, выходя из большой пещеры, она вновь услышала звуки музыки.

Росвита не сразу поняла, что старая монахиня, которая ухаживала за ней во время болезни, и есть настоятельница монастыря. Сейчас мать Облигатия стояла на коленях возле светловолосого молодого человека, раненого во время одной из атак Айронхеда. Она осторожно осматривала его плечо.

— Да благословит вас Господь, матушка, — пробормотала Росвита, подходя к ней.

Мать Облигатия ответила на приветствие и попыталась подняться, опираясь на толстую суковатую палку. Росвита поспешила ей на помощь, но капитан Фальк подоспел раньше.

— Могу я вам помочь, матушка? — спросила Росвита.

— Просто постойте немного рядом, сестра. Я уже почти справилась. Остался лишь этот молодой человек, но боюсь, тут я ничего не могу сделать.

Действительно, один солдат лежал отдельно от остальных. Когда мать Облигатия сняла повязку с его груди, Росвита в ужасе отшатнулась. Ее поддержал капитан Фальк.

Из темноты появился брат Фортунатус, он показался Росвите очень бледным, возможно, в этом было виновато скудное освещение.

— С вами все в порядке, сестра? — заботливо спросил он.

— Не беспокойтесь, брат, — мягко отозвалась Росвита. — Для женщины моих лет я чувствую себя неплохо. Не на что жаловаться. Да и как можно… — Она показала на раненого, который бредил, несвязно бормоча что-то по-аостански. — Один из солдат королевы Адельхейд? Что с ним случилось?

Матушка Облигатия начала накладывать на его раны какой-то целебный бальзам, солдат застонал, начал метаться, и капитан Фальк опустился на колени, чтобы удержать его.

Брат Фортунатус содрогнулся и нервно шепнул:

— Это магия, сестра.

— Вы не верите, что матушка Облигатия и другие монахини могут справиться с колдовством?

— Здесь скрыта какая-то тайна, — покачал головой Фортунатус. — Посмотрите на него. Его принесли прошлой ночью, и мне кажется странным, что атака началась вскоре после того, как прибыл лорд Хью, желая поговорить с королевой Адельхейд.

— Что вы имеете в виду?

— Этот раненый — один из солдат Айронхеда. Они полезли по северной стене, желая добраться до короны камней, а оттуда спуститься к нам.

Росвита почувствовала дурноту, ей снова вспомнились видения, посещавшие ее во время болезни.

— Должно быть, я спала и ничего не слышала.

— Вы были очень больны, сестра. — Голос Фортунатуса дрогнул. — Мы боялись потерять вас.

Ее тронуло это проявление заботы.

— А что случилось с другими солдатами? Их взяли в плен?

— Нет. В короне камней живет какое-то существо, и оно убило их всех. Этот солдат — единственный, кто выжил, но и он долго не протянет.

Матушка Облигатия с помощью капитана Фалька встала и, отступив от умирающего, произнесла:

— Больше я ничего не могу сделать. Он попил?

— Нет, матушка, — мрачно ответил Фальк.

Монахиня кивнула, и они вернулись в пещеру. Капитан Фальк принес табурет, и матушка Облигатия села возле Адельхейд, а Росвита устроилась на подушке на полу возле Теофану. Когда солдаты допели, Облигатия повернулась к Росвите.

— Рада, что вы окрепли, сестра Росвита, — сказала она. — Вы уже видели нашего посетителя? — Судя по всему, мать Облигатия не любила откладывать дела. Вот и сейчас она сразу перешла к сути. — Его прислал лорд Джон, чтобы тот вступил с нами в переговоры об окончании осады. Спутников этого человека Айронхед захватил в заложники. Вы не знаете, кто он?

— Хью из Австры, — холодно отозвалась Теофану. — Незаконнорожденный сын Джудит, маркграфини Австры и Ольсатии.

— Стало быть, вы с ним знакомы, — уточнила мать Облигатия.

— Если мне будет позволено сказать, — вмешалась Росвита, и Теофану кивнула. За время их пребывания в монастыре мать Облигатия ни словом не попрекнула их, и Росвита не считала нужным что-либо скрывать: — Полагаю, что нас обеих — и принцессу Теофану, и меня — послали в Аосту, чтобы мы не могли свидетельствовать на суде против отца Хью, который обвинялся в колдовстве.

— Вы должны были свидетельствовать против него? — с неподдельным интересом переспросила Адельхейд.

В полумраке Теофану еще больше, чем обычно, походила на древних королев. Она сидела беспристрастная и невозмутимая и ответила так же невозмутимо и спокойно:

— Мы имеем все основания полагать, что обвинения, выдвинутые против него, были справедливы. И что бы он ни говорил, ему не стоит доверять.

— Это серьезное заявление, — задумчиво произнесла Адельхейд.

— Трудно судить, кому можно доверять, а кому нет, когда в дело вмешивается колдовство, — сказала мать Облигатия, поигрывая своей тростью.

— Вы уже сталкивались с такими делами, матушка? — спросила Росвита.

— Мне случалось видеть то, чего видеть не следовало. Но как бы то ни было, через неделю наши запасы подойдут к концу. Лично я ради чести готова голодать, но я не могу просить монахинь о чем-либо подобном.

— Значит, придется поговорить с ним, — подытожила Адельхейд и неожиданно улыбнулась. — Мои солдаты говорят, что он удивительно красив. Это правда, кузина? Я его еще не видела.

— Вы должны составить собственное мнение на этот счет, кузина, — уклончиво отозвалась Теофану.

— Значит, никто не возражает против того, чтобы поговорить с ним?

— Я против, — холодно сказала Теофану и посмотрела на Росвиту.

— По правде говоря, ваше высочество, у нас нет выбора, — вздохнула та. — Мне не нравится все это, но в нынешних обстоятельствах мы должны выслушать, что он скажет.

— Я не сдамся без боя Айронхеду. — В голосе Адельхейд звенел гнев.

Королева вздернула подбородок и нахмурилась — по сравнению с холодной невозмутимостью Теофану ее поведение казалось Росвите недостойным королевы.

— Позвольте мне, — выступил вперед капитан Фальк. — Ваше величество? Ваше высочество? — Обе женщины согласно кивнули, и солдат продолжил: — Решение нужно принять как можно скорее. У нас кончаются не только запасы — люди начинают терять присутствие духа. Мы уже потеряли два десятка лошадей. А после вчерашней атаки поползли слухи о страшном гоблине, который живет в каменной короне. Некоторые боятся дежурить в конюшнях, потому что они расположены слишком близко к ней. Другие считают, что, попробовав крови, чудовище войдет во вкус и уничтожит всех, поэтому они предпочтут сдаться, нежели умереть такой страшной смертью.

В зале повисла напряженная тишина, одна мать Облигатия была совершенно спокойна:

— Действительно в короне камней живет дэймон, но он совершенно не опасен. Ни меня, ни моих предшественниц с момента основания этого монастыря святой Екатериной, а это случилось более четырехсот лет назад, он не тревожил. Это существо попало в ловушку и не может освободиться.

— Но откуда оно? — спросила Теофану. — Почему оно осталось на этом месте?

— Оно всегда там было. Поэтому я и запретила вашим людям ходить туда и осматривать корону.

— Вы сказали, что это — священное место, которое могут посещать только монахини, — возразила Адельхейд. — Но не предупредили о его обитателе!

— Теперь вы знаете, почему я наложила такой запрет. Мы не рассказываем все, что знаем. Да это и ни к чему.

— Прошу прощения, матушка, — смутилась Адельхейд. — Уверена, что вы разбираетесь в таких вещах лучше, чем мы.

— Древние знания надо охранять, чтобы они не попали в руки людей невежественных и честолюбивых. Неужели вы думаете, что мы хотим, чтобы лорд Джон узнал, что за этими стенами скрыты какие-то тайны?

— Например, знания Аои, — пробормотала еле слышно Росвита.

Мать Облигатия обладала острым слухом и, услышав эти слова, резко постучала тростью по полу. Тем самым она дала понять, что не следует заводить здесь разговор на эту тему. Стук трости отозвался эхом во всей пещере, отчего многие вздрогнули.

— С древними тайнами следует обращаться осторожно. Я предпочла бы, чтобы вы не знали об этом, потому что такое знание похоже на тяжелый камень. Пока он спокойно лежит на краю обрыва, никто его не замечает, но стоит его потревожить, он вызовет обвал, который не щадит никого.

— Я даю вам слово, мать Облигатия, — пообещала Адельхейд. — Вы были добры к нам. Я никогда не раскрою вашу тайну.

— Если кто-то из солдат Айронхеда сумел спастись после нападения дэймона вчера вечером, то он все ему доложит. Я уверена, что так и будет. — Она еще раз стукнула тростью по полу, словно ставя точку в разговоре. — Капитан Фальк, приведите сюда, пожалуйста, нашего гостя. Только убедитесь, что у него плотно завязаны глаза, иначе он все расскажет лорду Джону.

Капитан Фальк выбрал пятерых солдат, взял единственный фонарь и отправился за лордом Хью. В монастыре оставалось так мало лампового масла, что Облигатия предложила подождать Фалька с Хью в темноте. Никто не посмел возразить. В зале была тьма кромешная, Росвита всем своим телом чувствовала холод камня, нервозное состояние окружающих, что еще больше раздражало ее. Что Хью скажет? Как он попал сюда? Где раздобыл Книгу Тайн? Что это за чудовище, которое живет в каменной короне? Если это действительно дэймон, то на кого он похож? Он прилетает с другой планеты, а может быть, с Луны? Как он смог долететь до Земли? Каким образом это чудовище убило солдат? Оно живет в самой короне? Как камни смогли выдержать существо такой мощи и неземной силы? Может быть, все каменные короны обладают волшебными свойствами? Неужели бедный Бертольд попал в лапы чудовища из каменной короны близ Харсфорда или его завалило камнями, как все они думали раньше? Правдивы ли ее видения или это всего лишь сны?

Теофану ерзала на своей подушке, Фортунатус тихонько покашливал.

— Может быть, спеть? — предложила Адельхейд, и это немного разрядило обстановку.

Сначала робко, а затем все более уверенно солдаты затянули: «Господь и Владычица даруют свет и тьму».

— Я прочла вашу «Историю», сестра Росвита, — сказала Облигатия под звуки тихой песни о любви и скитаниях.

— Боюсь, она еще не закончена. Если бы у меня было больше времени и вы дали бы свое разрешение, то я бы могла воспользоваться вашей библиотекой, почитать старинные летописи и наконец дописать свой труд. Хотя здесь, в Аосте, вряд ли есть что-либо, описывающее деяния вендийцев. К сожалению, мы еще представляемся варварами тем, кто когда-то правил Даррийской империей.

— Замечательно, что вы пишете их историю, никто в Дарре не будет заниматься этим. Я прибыла сюда из северных земель.

— Вы удивляете меня, матушка. Я не слышу в вашей речи никакого акцента.

— Я росла в женском монастыре в Варре. Когда мне было четырнадцать лет, меня приняли в монастырь святой Радегунды в Салии. Правда, я прибыла в ее монастырь через полгода после того, как Радегунда покинула этот мир и ее душа уже вознеслась в Покои Света.

— Это невероятно. Конечно, вы видели «Житие»?

— Сестра Петра старательно переписывала его последние шесть дней. Вы упоминали, что эта рукопись является единственной полной копией. Такой драгоценный документ не должен быть утерян. — Голос настоятельницы дрожал. Все затихли, слушая Облигатию. — «Господь и Владычица даруют женам величие и славу, укрепляя их разум… Одна из них — госпожа Радегунда, земное житие которой я, недостойный и смиренный Фиделиус, дерзаю воспеть и о ее величии решился изложить в словах… Этот мир разделил тех, кто когда-то был единым целым». Так заканчивается пролог.

Что-то в словах аббатисы смутило Росвиту.

— Как вы получили книгу, сестра Росвита?

— Я получила ее из рук Фиделиуса… — Росвита прервалась, услышав, как судорожно вздохнула матушка Облигатия.

— Лично от него? Вы, должно быть, были очень молоды.

— Вовсе нет, матушка. Он дожил до глубокой старости. Я виделась с ним не более двух лет назад. Именно тогда он и передал мне эту книгу.

— Два года! Как это могло быть? Ведь он был уже так стар…

Раздалось эхо голосов и стук солдатских сапог по каменному полу. Внезапно луч солнца упал на лицо настоятельницы, и Росвита заметила, как та смахнула слезу со щеки.

К ним подошел Хью. Росвита не могла понять, как он умудрялся идти так изящно и грациозно с завязанными глазами. Сопровождаемый капитаном Фальком, он встал на колени перед тремя женщинами, которых ему позволено было видеть. Росвита подобрала края своих одежд, опасаясь, что, дотронувшись до ее платья, он сразу поймет, кто перед ним, и распознает ее мысли.

— Я надеялся, что меня приведут к королеве Адельхейд или святой настоятельнице этого монастыря, — произнес Хью. Позади него стоял солдат с лампой, так что вокруг головы Хью образовался светящийся ореол. — Я Хью из Австры, сын Джудит, маркграфини Австры и Ольсатии. Прошу вас, позвольте мне высказаться, если уж вы дали мне аудиенцию.

— Я — королева Адельхейд. — Она поднялась.

У Хью все еще были завязаны глаза, тем не менее он почуял ее движение. Голова его слегка повернулась в сторону. Росвите это напомнило больших леопардов, которых она видела в зверинце в Отуне. Они точно так же поднимали головы, когда слышали звук открывающихся ворот. Это означало, что к ним в вольер ведут лань.

— Как вы и ваша свита прибыли сюда, лорд Хью? — спросила королева. — Этот монастырь скрыт от любопытных глаз, он стоит в стороне от всех дорог в нашем государстве.

— Ваше величество, — он не склонил головы, тем не менее показал, что уважает окружающих. Конечно же, он был гордым человеком, но не настолько гордым, чтобы не отдать должное королевскому статусу. — Мы перебрались через перевал святого Виталия и направились на юг к Дарру. Но неожиданно солдаты лорда Джона окружили нас и велели ехать к этому лагерю. Дарр — единственная и конечная цель нашего пути.

— Тогда почему Айронхед послал сюда вас, своего пленника? Кто еще пришел с вами?

— Увы. Лорд Джон очень честолюбивый человек, ваше величество. Хочу вам сказать, что он с большим недоверием отнесся к причинам нашего путешествия. Он заподозрил в нас шпионов короля Генриха. Он уверен, что у нас есть послание к иерарху от короля, которое может изменить судьбу Аосты. Айронхед так глуп, ваше величество. — Хью сделал паузу, Адельхейд засмеялась. — Он сказал, что на месте Генриха предложил бы иерарху покровительство и золото в обмен на поддержку его как короля Аосты.

— И сейчас это послание вы везете в Дарр? — резко спросила Адельхейд.

— Нет, ваше величество. Я обвинен в колдовстве и направлен на суд к госпоже иерарху. — Речь Хью лилась так легко, что присутствующим трудно было поверить, что перед ними действительно преступник. — Лорд Джон послал меня, чтобы убедить вас сдаться. Это все.

— Если мы согласимся, то он вас отпустит, и вы избежите суда!

Хью улыбнулся:

— Я не намерен убеждать вас сдаваться, ваше величество. Я хочу показать вам путь к спасению. Затем я попробую убедить Айронхеда освободить меня и моих людей, чтобы мы могли продолжить наш путь в Дарр.

Адельхейд восхищенно засмеялась. Росвита поняла, что королева наслаждается этим словесным состязанием, как фехтовальным поединком.

— Вы будете верны мне и моим соратникам?

— Я не предлагаю вам своей верности, ваше величество, надеюсь, что мои слова не заденут и не оскорбят вас. Я служу королю Генриху. Если лорд Джон захватит монастырь, то он вынудит вас выйти за него замуж. Тогда он точно станет королем Аосты. Но притязания на Аосту имеет и король Генрих.

— Генрих? — удивленно спросила Адельхейд. — Я не уверена, что он хочет именно этого. — Она посмотрела на Теофану, погруженную в задумчивое молчание.

Хью задумался, а затем произнес:

— Король Генрих посылал своих солдат на юг, чтобы найти вас, ваше величество. Возможно, вы разминулись с ними. Это объясняет то ужасное положение, в котором вы сейчас находитесь. Поэтому прошу вас, разрешите мне действовать как послу короля Генриха: он стремится помочь вам, законной королеве Аосты. В случае необходимости он поможет вам с армией.

— До меня доходили слухи, что он хочет женить на мне своего внебрачного сына Сангланта и сделать его королем.

Хью изменился в лице и, казалось, обдумывает слова королевы. Наконец:

— Зачем уступать сыну то, что хочет получить сам отец?

— Вы думаете, что Генрих хочет жениться на мне? — спросила Адельхейд.

— Было бы глупо отвергать такую женщину, как вы, ваше величество.

— Вряд ли вам известно, что думает мой отец! Он хотел, чтобы на Адельхейд женился Санглант.

— Ваше высочество! — Хью был поражен, услышав голос Теофану. Он вскочил, пытаясь понять, откуда доносится ее голос. — Я не знал о вашем присутствии. Если бы не эта дурацкая повязка на глазах, я, конечно, знал бы, что вы здесь.

— И такого бы не сказали, да? — Возмущению Теофану не было предела. — Но я здесь, и я все слышала. Как вы намерены помочь Айронхеду в осуществлении его планов?

Хью быстро взял себя в руки:

— Я не отношусь к тем, кто служит и своему хозяину, и его врагу. Помогая Айронхеду ради своей выгоды, я должен был бы предать короля Генриха.

Как всякий придворный, Хью умел красиво говорить, но впервые Росвита слышала в его голосе стальные нотки.

— Я натворил много дел, которые не прибавили мне гордости, и даже наоборот. Мне стыдно за содеянное. Я видел, как мелкие обиды могут разрушить человеческие обещания. Но я никогда не предавал своего короля и до конца дней своих останусь ему верен. — Хью ожидал, что Теофану скажет что-нибудь, но та упорно молчала.

— Я желаю выслушать предложение лорда Хью, — сказала Адельхейд.

— Настоятельница монастыря здесь? — спросил Хью. — Я должен получить ее одобрение, чтобы предложить это.

Теофану фыркнула.

— Я здесь, сын мой, — сказала Облигатия. — Не бойся, говори спокойно.

— На вершине этой скалы есть каменная корона. Мы можем преодолевать огромные расстояния через ворота, созданные этими каменными кругами.

— Путешествовать? — Адельхейд эта идея показалась дурацкой, и она во весь голос рассмеялась. — Вы должны объясниться, лорд Хью, я вас не понимаю.

— Когда мы путешествуем на корабле, ваше величество, мы подходим к берегу не в любом месте, а в гаванях, предназначенных для стоянки кораблей. Представьте, что каменная корона — это гавань, а дорога, соединяющая короны между собой, не земля или море, а особый эфир, элемент семи сфер, расположенных выше Луны.

— Как такое возможно? — воскликнула Адельхейд. — Не богохульствуете ли вы, говоря, что живые люди могут путешествовать по эфиру? Только души мертвых поднимаются по семи сферам, двигаясь к Покоям Света.

Хью повернул голову в сторону настоятельницы: несмотря на уверения, что с завязанными глазами он ничего не видит, Хью прекрасно ориентировался в комнате.

— Фрески в часовне показывают действительное предназначение каменных корон, — произнес он. — Я не могу сказать, имеются ли в этом монастыре другие изображения, которые раскрывали бы эту тайну. Картины, которые я видел, подтверждают, что древние Аои знали, как использовать каменные круги. Возможно, они же их и построили, поскольку старые книги говорят о них как о великих волшебниках.

— Неужели вы в это верите, матушка? — спросила Теофану шепотом. — Конечно, это бред. Он ведь лжет?

Мать Облигатия долгое время сидела молча, о чем-то задумавшись, но в конце концов произнесла:

— Продолжайте, лорд Хью.

Тот поклонился в знак уважения и повиновался:

— Вчера в сумраке ночи я видел странные огни на вершине холма и слышал ужасные крики. Я почувствовал запах только что ударившей молнии. И я задался вопросом: может быть, в короне проживает некое существо и охраняет ее? Я видел и другие круги камней, но их посещают не так часто.

— Действительно, сын мой. Вы все верно предположили. В короне обитает дэймон, но кто его может побороть, я не знаю.

— Давно он там?

— Со времен основания монастыря, по меньшей мере. Святая Екатерина основала монастырь более четырех веков назад. Я допускаю, что можно путешествовать через короны. Но этой нам никогда не воспользоваться — дэймон убьет любого, кто подойдет слишком близко.

Хью опустил голову. Росвита и настоятельница наблюдали, как Адельхейд наклонилась к нему, словно к прекрасному пятнистому леопарду, которого хотела погладить, но не делала этого из боязни потерять руку. Теофану уставилась на Хью так, будто он был ядовитой змеей.

Наконец он поднял голову и сказал:

— А что если я уничтожу этого дэймона и освобожу от его присутствия монастырь? Тогда королева Адельхейд, принцесса Теофану и остальные смогут уйти через корону, и Айронхед никак не сможет остановить их.

Адельхейд села на место. Ее глаза загорелись.

— И вы пойдете с нами, оставив своих людей в лапах Айронхеда?

— Нет, я останусь. Я не собираюсь от них отказываться. Это хорошие люди, они не заслуживают такой участи.

— Если вам удастся осуществить эту затею, то Айронхед вас убьет. Неужели вы думаете, что он простит вам обман?

— Я знаю эту породу. Моя мать такая же. Я знаю, как правильно себя вести с лордом Джоном.

— Кузина, вы не доверите свою жизнь этому человеку! — яростно возразила Теофану. — Как мы можем полагаться на то самое колдовство, которое осуждено Церковью? Он сам признает, что направлялся на суд! Как мы можем доверять ему? Ему ничего не стоит уговорить нас пойти к короне, где дэймон убьет нас. Ему это только на руку!

Солдаты и придворные одновременно заговорили, и капитан Фальк ничего не мог сделать, чтобы угомонить их. Охранники Адельхейд обрушили на нее шквал вопросов, стражники Теофану вели себя тише и говорили шепотом. Хью внимательно слушал и Теофану, и Адельхейд. Росвита боялась глубоко вдохнуть, чтобы лорд Хью не догадался, что она тоже здесь. Знал ли он, что Теофану была здесь? Играл он с ними или нет? Больше всего Росвиту мучило подозрение, что, говоря о верности королю Генриху, Хью говорил правду.

Придворные громко спорили, гул голосов заполнил пещеру.

Мать Облигатия три раза стукнула тростью по полу. Все смолкли, и только чье-то покашливание нарушало наступившую гробовую тишину.

— Хватит, — твердо сказала Облигатия. — Мы выслушали предложение лорда Хью. Сейчас капитан Фальк проводит его в гостевую залу, где лорд будет дожидаться нашего решения.

Капитан Фальк собрал солдат. Хью грациозно поднялся.

— Прошу вас, матушка, разрешите снять с глаз лорда повязку, — попросила Адельхейд. — Я бы хотела посмотреть, так ли он красив, как многие утверждают.

Мать Облигатия преградила ей путь тростью.

— В монастыре святой Радегунды мужчины и женщины стоят отдельно даже во время службы. Святая Радегунда говорила, что «враг рода человеческого знает много способов, чтобы соблазнить женщин и мужчин». Я придерживаюсь того правила, что мои монахини не должны видеть мужчин, которые не приняли постриг. Но в Вендаре традиции противоречивы, и священники обоих полов свободно общаются при служении Богу.

— Но в любом случае, я не монахиня и не желаю становиться ею, — возразила Адельхейд.

— Даже если это единственный способ избежать замужества с Айронхедом?

У Теофану расширились глаза от неожиданного поворота беседы, и она задумалась. А Адельхейд вскинула брови и громко рассмеялась в ответ:

— Я королева, я предпочту смерть браку с Айронхедом, но… Я уважаю каноны Церкви и не хочу обижать вас…

— Хорошо, — согласилась Облигатия. Росвита не могла понять, о чем та думает. — Снимите повязку.

По приказу Адельхейд в зале зажгли еще одну лампу. Пока капитан Фальк снимал повязку, Росвита подалась назад и скрылась в тени. Принцесса Теофану также подошла поближе. Росвита не видела Хью и только слышала, как он говорит:

— Ваше величество. Ваше высочество. Матушка.

На несколько минут воцарилось молчание.

— Красивый, — признала Адельхейд, в то время как ее охранники перешептывались и ехидно хихикали. — Но одного красивого молодого мужа с меня хватит! Он вечно гонялся за служанками, и не знаю, может, одна из них и столкнула его с лестницы в ту ночь, когда он умер, да простит его Владычица за прегрешения.

— Господь и Владычица знают наши ошибки лучше нас, — сказала Облигатия. — Они милосердны к нам. Капитан, завяжите ему глаза, отведите в гостевую залу, а затем возвращайтесь сюда.

Хью увели.

Росвита пододвинулась к Теофану. Никто не заметил странного поведения монахини. Адельхейд обратилась к настоятельнице и принцессе:

— Думаю, это наш единственный шанс спастись из лап Айронхеда.

— Мы не можем доверять ему! — гневно ответила Теофану. — Он скормит нас чудовищу и облегчит задачу Айронхеду — ведь нас уже не будет в живых.

— Я нужна Айронхеду! Я — последний представитель королевского рода Аосты. Наша семья правила здесь в течение пятидесяти лет. Законным образом возглавить королевство он может только через меня.

— Но если вы умрете, — парировала Теофану, — все пути к трону будут для него открыты.

— Только не для него! Отец его матери был наемником, сколотившим состояние в битвах с джиннийцами, впоследствии он продал свою дочь в наложницы лорду Сабины. Она, как известно, имела много любовников низкого происхождения, и любой из них, как многие думают, мог быть отцом лорда Джона.

— Интересно, как он тогда стал лордом? — спросила Теофану.

— Айронхед убил своего брата, затем женился на его вдове из благородного рода, владеющей обширными землями и сокровищами. К сожалению, у них не было детей, и теперь аретузцы захватили ее земли. Никто не знает, убил он ее или сослал в монастырь. Вы думаете, знать Аосты подчинится Айронхеду? — Королева уже взяла себя в руки и спокойно обратилась к настоятельнице: — Я прошу прощения. Это ведь не наш выбор, не так ли? Если вы запретите, мы не сможем действовать дальше.

Облигатия сидела, опершись на свою трость.

— Я не буду вам мешать, если вы решите принять помощь лорда Хью.

— Вы думаете, это возможно? Передвигаться в пространстве, используя корону? — спросила Росвита, пораженная словами Облигатии.

— Когда моя предшественница была уже на смертном одре, она поведала мне кое-какие сведения, которые передавались из поколения в поколение, начиная еще с самой святой Екатерины. У меня нет никаких доказательств, сама я тоже ничего не видела. Но она мне открыла тайну этих корон и сказала, что они могут переносить людей в дальние страны.

— Древнее волшебство вновь возвращается к нам, — произнесла Росвита. — Ваше высочество, — она повернулась к Теофану, — вы видели фрески на стенах часовни? Либо человечество уже забыло об этом колдовстве, либо вовсе ничего о нем не знало.

— Я против, — упрямо твердила Теофану. — Я не в силах воспрепятствовать, но сказать обязана. Я думаю, это убьет нас. Сестра Росвита, только вы еще не сказали, что думаете по этому поводу. На чьей вы стороне: моей или Адельхейд?

— Хорошо ли это, принимать помощь от человека, обвиненного в колдовстве, которым мы теперь собираемся воспользоваться? И все же Айронхед, который вырубает зрелые оливковые деревья и кастрирует верных ему солдат, не достоин быть королем. Тем более он не из почтенного рода. — Росвита замолчала, подумав о Лиат. — В любом случае, ваше высочество, мы должны действовать так, чтобы это принесло пользу вашему отцу, королю Генриху, которого все мы знаем и уважаем как мудрого правителя. — В голове Росвиты вертелось столько мыслей, что она поспешила закончить разговор. — Нет, я не могу принять решение так быстро. Я должна некоторое время подумать.

— Отлично, — сказала Теофану невозмутимо. — Какое бы решение вы ни приняли, я постараюсь понять его.

— Ваше высочество!

— Я так решила и последую любому вашему совету. В этом вопросе вам я доверяю больше, чем себе.

О Боже! Теофану поручила это ей, потому что привыкла видеть Хью через завесу ненависти. Но у Росвиты не было уверенности, что она может мудро судить о его предложении, отбросив собственное предубеждение. К тому же она боялась, что могла неверно судить о Лиат.

Тем не менее она не имела права отказаться от возложенных на нее обязанностей. Теперь судьба Аосты зависела от нее.

Все ждали, что она скажет. Наконец Росвита решилась спросить:

— Матушка, могу я побыть одна?

Аббатиса утвердительно кивнула.

— Как пожелаете, сестра. Палома проводит вас в библиотеку.

Библиотека оказалась тем самым местом, где Росвите предстояло принять самое трудное и ответственное решение в ее жизни.

3

Проснувшись, Ивар не сразу понял, где он и что с ним произошло за последние несколько часов. Голова раскалывалась от боли, а язык был похож на тухлую рыбу. Осмотревшись, Ивар увидел рядом приятную особу, совершенно обнаженную, и догадался, что провел ночь не один. Из коридора доносились шепот, хихиканье и стоны.

Девушка зашевелилась и очнулась от блаженного сна.

— Вы уже проснулись, милорд? — спросила она таким чувственным голосом, словно была на вершине экстаза.

Ивар увидел ее вчера вечером на празднике Сретенья. Выпитое вино и этот чарующий голос заставили его забыть обо всем на свете. Эта ночь ему напомнила, как они развлекались в Генте, в новом здании монастыря святой Перпетуи, Повелительницы Битв и покровительницы воинов. Каждую ночь Эккехард устраивал пир, где за столом прислуживали молоденькие девушки, доставленные из города. После этого обычно следовали танцы, игра в кости, борьба, некоторые девушки оставались у Эккехарда на ночь.

Кто-то открыл оконные ставни, и комнату залил яркий солнечный свет. Ивар зажмурился. Девушка соскользнула с кровати и подошла к окну, Ивар услышал хруст можжевеловых веток, которыми был устлан пол.

При свете дня девушка уже не казалось ему такой привлекательной, как вчера вечером.

Ивар отыскал под матрацем несколько монет и дал ей.

— Иди, — сказал он.

— О! — Тут он почувствовал настоящую страсть в ее голосе. — Милорд, вы так щедры ко мне.

В ответ Ивар только махнул рукой. Девушка пожала плечами, собрала свою одежду и поспешила удалиться. «Улететь с нею куда-нибудь на край земли… О чем это я?» — опомнился Ивар. Он мечтал быть рядом с другой женщиной. А об этой девушке он думал не больше, чем о той, с которой провел предыдущую ночь. А может быть, это была та же самая девушка, что и пару дней назад? Не важно. Эккехард постоянно закатывал пиры и развлекался дни и ночи напролет. Его свите, в том числе и Ивару, полагалось ни в чем не отставать от принца.

— Дорогой Ивар. — Рядом на кровать рухнул Болдуин. Его волосы были совершенно растрепаны, на лбу красовалась шишка от удара бутылкой по голове, но даже в таком ужасном виде он все равно был красив. — Мы выезжаем на охоту в восточные леса. Одевайся!

Ивар застонал — он не хотел никуда ехать.

— Устал? — рассмеялся Болдуин. — Дорогой Ивар, расскажи мне, что вы тут вытворяли? Как она ласкала тебя? Она лучше Лиат?

Ивар поспешил встать, чтобы не отвечать на этот вопрос.

— Оставь меня.

У него кружилась голова и болел живот. Он сел в углу комнаты и заплакал, подумав о Лиат. Болдуин присел рядом и похлопал его по спине:

— Прости. Обещаю тебе, что больше не стану напоминать тебе о ней.

— Надеюсь, она мертва, — гневно сказал Ивар. — Лиат бросила меня, она никогда меня по-настоящему не любила.

— Это точно, — согласился Болдуин. — Приляг. Ты выглядишь усталым. — Он свистнул, и тут же появилась прислуга. — Налейте ему немного вина и принесите мне одежду.

— Мне здесь не нравится, — пробормотал Ивар. — Но больше мне некуда податься! И принц мне тоже не нравится, — прошептал он, ненавидя себя за это нытье.

— Мне тоже, — признался Болдуин. — Но он увел нас от маркграфини, верно? — Слуга вернулся с одеждой для Болдуина и кубком вина для Ивара. — Успокойся и улыбнись.

Ивар был не в том состоянии, чтобы улыбаться. Он закрыл глаза руками, презирая себя и все вокруг, кроме разве что Болдуина.

Вдруг дверь в спальню распахнулась с таким грохотом, что задрожали стены. Болдуин подпрыгнул на месте от неожиданности. В дверях стоял брат Хумиликус, чье появление походило на гнев Божий.

Назначенный королем Генрихом, он должен был отвечать за новый монастырь. Свои обязанности он выполнял ответственно, но Эккехард, став аббатом, полностью изменил все порядки в монастыре.

Как и принц, Ивар тоже недолюбливал брата Хумиликуса. Честно говоря, он не любил никого, кроме Болдуина, Эрменриха и Зигфрида, вместе с которыми страдал в Кведлинхейме. Таллия тоже была там, но по отношению к ней невозможно было использовать слово «любовь». Святым чужды грубые чувства. Святые существуют не для этого.

Ивар считал, что не достоин дышать с Таллией одним воздухом, ведь все это время он жил, вкушая всевозможные плотские удовольствия.

Другие послушники вскочили, приветствуя священника.

Принц Эккехард растянулся на кровати и, надувшись, смотрел на брата Хумиликуса, не выказывая ни малейшего намерения подняться, чтобы достойно приветствовать брата. Ложе принца находилось в стороне от других. Как обычно, с обеих сторон от Эккехарда лежали девушки. Мило, словно собака, свернулся калачиком в ногах принца и громко храпел. Одна из девушек торопливо оделась — Хумиликус смотрел на нее с отвращением. Другой фавориткой Эккехарда была симпатичная темноволосая женщина, старше принца лет на пять. Кроме того, она была беременна от него и невероятно гордилась этим обстоятельством. На кровати она лежала с наглым видом, выставляя на всеобщее обозрение набухшие груди и живот.

— Вы не явились на встречу с утренними просителями. — Брат Хумиликус считал себя обязанным напоминать об этом каждое утро.

— Вы правы. Мило! — Принц толкнул пажа ногой. — Приготовь мне одежду для охоты. Дорогой брат, проверьте, пожалуйста, готовы ли лошади. Мой кузен, лорд Уичман, поедет с нами?

— Как пожелаете, — сказал Хумиликус и молча отошел от кровати.

Ивар надел рубашку, умылся. Стояла зима, но вода не замерзла. В прошлом месяце всего пару раз выпадал снег и сразу же таял. Еще несколько раз шел дождь, а так погода стояла вполне теплая. Ивар вышел на улицу. Боль в животе утихла. Но ему казалось, ничто не сможет заглушить боль в его сердце. Он не хотел оставаться в Генте; не хотел возвращаться в Хартс-Рест или Кведлинхейм. Он прекрасно жил до встречи с Лиат. Он был почти счастлив тогда. Лиат сделала ошибку, отвергнув его.

— Возможно, Лиат настоящая колдунья, она так мастерски тебя приворожила, — высказал предположение Болдуин, слегка похлопывая Ивара по плечу.

— Но зачем же в Кведлинхейме нам было явлено чудо? Зачем Господь мучает нас, явив сокрытое, а потом исчезнув?

Болдуин пожал плечами, взял какую-то посудину, наполнил ее водой и опрокинул себе на голову. Затем встряхнулся, вытер глаза и рот. С носа упала капля воды.

— Господь никогда не оставляет нас. Чудо — у нас в сердце, если мы позволяем ему там остаться. Может быть, Лиат была послана тебе врагом, как сказали на совете. Иначе священники не осудили бы ее, верно? Возможно, она ядовитой стрелой отравила твое сердце, Ивар, и поэтому ты все время печален и сердит. Даже принц обратил на это внимание. Он не захочет видеть тебя в своей свите, если ты не будешь пить, смеяться и петь с нами.

— Пить вино и спать с женщинами каждую ночь, никогда не молиться и тратить все время только на развлечения? Вот уж действительно труд во славу Божию!

Болдуин сунул в рот веточку петрушки, пожевал и выплюнул.

— Откуда нам знать, что угодно Господу, а что нет! Я делаю то, что мне говорят!

— Неправда! Ты сбежал от маркграфини Джудит.

— У меня не было иного выхода, — возразил Болдуин. — Господь руководил мной. Маркграфиня Джудит послала своего предыдущего мужа на войну, заранее зная, что он будет убит, потому что хотела взять в мужья меня. Господь предупредил меня, что через несколько лет она сделает со мной то же самое, когда ей встретится другой молодой и красивый парень.

Погода на улице была чудесная: морозное зимнее утро, яркое солнце. Ивар посмотрел на приятеля.

— Болдуин, во всем королевстве нет мужчины красивее, чем ты.

— А если она захотела бы избавиться от меня иначе? Например, продала бы аретузцам, а те, в свою очередь, могли бы запросто лишить меня мужского достоинства. Они там любят евнухов. Мне об этом еще лорд Хью рассказывал. Так или иначе, я ее не люблю, и не нужна она мне. Я не хочу иметь жену-стерву. Она обращалась со мной как с ломовой лошадью!

— А какой должна быть женщина, на которой ты хотел бы жениться?

Болдуин задумался.

— Я женюсь на девушке, которая будет заботиться обо мне, — сказал он наконец. — Пока я такой не встречал. В любом случае, лучше быть шлюхой принца, чем Джудит. Если ему кажется, что это забавно, — пусть будет так. Почему я должен противиться этому?

— Но это же так скучно.

— Скучно? — Болдуин искренне удивился. — Каждую ночь одна или две женщины, а может, и друг, если тебе надоели девушки. Целыми днями охота, вкусная еда и отличное вино. Песни, танцы, борьба, акробаты, поэты с рассказами о древних сражениях. Как это может быть скучно? Не понимаю!

— О Господи! Это повторяется изо дня в день и будет продолжаться до бесконечности. В конце концов ты останешься ни с чем.

— Одно и то же? Только не говори, что тебе не понравились те акробатки и то, что они выделывали! Лорд Уичман заставил бы их остаться на месяц, если бы мог.

— Но ведь они не остались, правда? Ни одна из них не захотела.

Ивар помнил этих акробаток. Гибкие, полуголые девушки, выполняющие разные трюки на канате, охранялись мужчинами из труппы. Даже принцу не позволено было к ним приблизиться. Труппа уехала, как только получила деньги за свой труд.

— Им не понравилось выступать перед нами, — продолжал Ивар. — Во всяком случае, не больше, чем тебе нравилось играть роль мужа маркграфини Джудит. Животные тоже едят и сношаются, Болдуин! И чем мы отличаемся от животных?

Болдуин заморгал, не зная, что на это возразить. Внезапно в спальне поднялся шум. Эккехард и его друзья весело смеялись и громко разговаривали. Те немногие монахи, которые все еще трудились согласно правилам, заведенным братом Хумиликусом, оставили дела и потянулись в часовню. Часовня оставалась единственным местом, которое Эккехард еще не успел осквернить, развлекаясь с проститутками.

— Поехали! — приказал принц. — Болдуин, мы едем на охоту!

Болдуин схватил Ивара за запястье.

— Мы должны повиноваться ему, — прошептал он. — Иначе он не станет защищать нас.

Болдуин потащил Ивара вслед за принцем. Ивар не сопротивлялся: он не видел иного выхода, кроме как следовать за своим другом. В воротах монастыря их встретил кузен принца, лорд Уичман.

— Вы опоздали, мой маленький кузен! — крикнул он. — Мы должны были выехать еще час назад. Впредь я ждать не буду!

Уичману потребовалось много месяцев, чтобы оправиться от ран, полученных в битве за Гент прошлым летом. В принципе он уже был вполне здоров, только немного хромал. Отец Ивара про таких людей говорил, что они всегда найдут неприятности на свою голову. Фактически Уичман вел все дела в аббатстве, пока Эккехард прожигал жизнь.

Лорд Уичман засмеялся:

— Точно говорю, я вас больше не буду ждать! Есть новости: куманы вторглись в восточные земли. Я собираюсь съездить туда и сразиться с варварами.

— Я с вами, — взмолился Эккехард.

— У вас нет никакого воинского опыта, кузен. Вы будете только мешать.

Эккехард надул губы:

— Откуда у меня появится опыт, если вы никуда меня с собой не берете?

— Теперь вы аббат.

Уичман снова засмеялся, но никто не назвал бы этот смех сердечным. Ивар всегда подозревал, что Уичман недолюбливает своего кузена, но вынужден его терпеть.

Эккехард не сдавался:

— Но вчера вы получили письмо от герцогини Ротрудис, где говорилось, что вы должны вернуться в Остербург и жениться. Что вы ответили?

— Я сжег письмо. — Уичман пожал плечами. — А своей матери сообщу, что никогда не получал подобного послания.

— Об этом я ей говорить не буду, — хитро сказал Эккехард. — Просто напишу ей и расскажу о вашем неповиновении.

Уичман почесал бороду.

— Отлично. Но предупреждаю, это твою, а не мою голову куманы привезут домой как трофей, дорогой кузен. — Он разговаривал довольно грубо. — Ты можешь отправиться со мной с одним условием — подчиняться мне во всем. На войне могут убить, а таких глупцов — и подавно.

Эккехард поразмыслил над условиями кузена и согласился:

— Очень хорошо. Теперь-то мы можем ехать на охоту? Один из вассалов Уичмана подъехал вплотную к лорду и что-то прошептал ему на ухо.

— Ага! — воскликнул Уичман и кивнул. Тут же стражники поставили перед ним на колени какого-то оборванца. — А у меня подарок. Эту рыбку мои люди выловили у ворот прошлой ночью. Он требовал, чтобы его впустили, сказал, что прибыл из Фирсбарга по вашему приказу. Но это всего лишь еще один монах. Не думаю, что он понравится твоим потаскухам. — Уичман ехидно засмеялся, — он не так симпатичен, как остальные.

Голые ноги оборванца были покрыты ранами и мозолями, а волосы взъерошены. Но улыбка освещала его совсем еще юное лицо.

— Эрменрих! — воскликнул Болдуин.

Он обнял друга и подвел к принцу. Эккехард разрешил Эрменриху поцеловать руку, затем отослал от себя — новый знакомый принцу не понравился.

— Ну же, Болдуин, поехали, — сказал Эккехард. — Вы получили то, что хотели. А теперь на охоту.

— Я останусь и присмотрю, чтобы о нем позаботились, — выпалил Ивар.

Принц тотчас согласился. Его не особенно интересовало, чем займется Ивар. Лошади уже переминались с ноги на ногу, ожидая отъезда. Эккехард со свитой двинулся в путь, у всех было великолепное настроение.

Ивар отвел Эрменриха в лечебницу, где в этот час почти никого не было. Один из послушников крайне подозрительно посмотрел на Ивара, но все же выделил Эрменриху постель, протер его больные ноги маслом лаванды, постриг волосы и причесал их. После чего послушник покинул лазарет и, без сомнения, пошел докладывать брату Хумиликусу о новом больном. Ивару было страшно смотреть на ноги Эрменриха: все в ранах, трещинах, мозолях.

— Ты шел всю дорогу пешком? Зимой, в мороз?

— Я шел почти два месяца! — весело воскликнул Эрменрих. — И это было прекрасно! — Он перевернулся на живот, задрал рубашку и показал Ивару спину. Она вся была в рубцах. — В Фирсбарге меня хлестали кнутом каждый день, но я не раскаялся. Я знал, что Господь услышит мои молитвы. — Он снова перевернулся и со вздохом облегчения продолжил: — Лорд Реджинар освободил меня, а затем я пришел сюда, в Гент. Я знал, что Господь поможет мне!

Ивар дал ему эля и хлеба. Из часовни донеслось стройное пение. Эрменрих нарушил молчание:

— У вас служба в такое время?

— Нет. Ты знаешь, что королева Матильда умерла?

— Да, я слышал. Упокой Господь ее душу. Мы молились за нее целую неделю. Потом лорд Реджинар разрешил мне уйти.

— Королева завещала свое состояние принцу Эккехарду, и здешние монахи молятся об успокоении душ умерших людей, упомянутых в книге королевы: о ее родственниках, о тех, кто делал пожертвования в Кведлинхейм или служил там. Эти молитвы читаются почти целый день.

— Я видел, что принц отправился на охоту. Но ведь он теперь настоятель монастыря. Он должен служить Богу, а не охотиться. Почему он ведет себя так легкомысленно? Он обязан молиться о душах умерших, как это делала его бабушка, чтобы своими молитвами помочь им попасть в Покои Света!

— Вижу, брат Ивар решил прийти помолиться. — В дверях появился брат Хумиликус. Ивар всегда вздрагивал, когда тот начинал говорить. — Что это? Еще один бродяга, принятый нашим отцом настоятелем? Но у него речь образованного человека. Вы хотите служить Богу, брат? — спросил он Эрменриха.

Тот подошел к Хумиликусу и поклонился.

— Вы правы, брат. Во имя Владычицы душ наших я пришел сюда. Она воплотила себя в ребенке, рожденном простыми смертными. Этого ребенка Она назвала Своим Сыном, через его страдания мы обретем спасение.

Эрменрих уже привык к тому, что его постоянно били в Фирсбарге. Сейчас он ожидал того же. Но никто его избивать не стал.

— Еретик, — изрек Хумиликус. — Мне следовало сразу об этом догадаться. Но я предпочитаю еретика, который преданно служит Богу, чем аббата, променявшего молитвы на развлечения. Как ваше имя?

— Эрменрих, брат. — В знак уважения он опустился на колени перед Хумиликусом. — Я вижу, что вы верный слуга Бога, даже если что-то не понимаете в учении. Если вы еще не приняли нашу веру, то я буду молиться Господу, и Он приведет вас к правде.

Брат Хумиликус осмотрелся.

— Все встало с ног на голову. Аббат превратил монастырь в публичный дом. Послушники приказывают старшим. Это чудовищно. Только вчера ко мне приходила епископ Саплисия, она жаловалась, что на стенах домов в городе появляются картины, которые, несомненно, дело рук врага рода человеческого…

Им пришлось еще долго терпеть нравоучения брата Хумиликуса. Присутствие Эрменриха помогало Ивару вынести эту пытку. Впервые за долгое время в его сердце закралась надежда. Возможно, еще не все потеряно. Может, он не зря живет на свете, хотя именно так он начал думать в последнее время. Возможно, кроме еды, пьянства и шлюх, все-таки осталось хоть какое-нибудь светлое пятно в его жизни. Но кто же рисует картины в Генте?

Наконец-то брат Хумиликус устал шевелить языком и замолчал. Это обстоятельство обрадовало Ивара и Эрменриха. Хумиликус неохотно разрешил им пойти в часовню и помолиться. Монастырь остался единственной вотчиной Хумиликуса, где он еще мог командовать. Он не любил «мальчиков Эккехарда» — так он их обзывал, когда принц не слышал. Хумиликус уже не пытался включить их в ежедневный круг монашеской жизни. Все они еще были послушниками и не носили монашеских ряс, и стражники беспрепятственно пропускали их через Гент, как и всех, кто держал путь на восток, чтобы проповедовать Учение среди язычников или недавно завоеванных племен. К таким племенам относились редери, салави, полени; поставщики лошадей унгрийцы; рыжеволосые старвики и клан воинов росси. Некоторые из миссионеров оставались на ночь в монастырской гостинице. Если Ивар узнавал об этом, то сбегал с пира, чтобы подслушать их разговоры с братом Хумиликусом о приключениях среди бодинавас — племени людей с плоскими лицами; о том, кто что ел, пил, с кем сражался. Еще путешественники рассказывали про ужасных куманов, которые носили человеческие головы как украшение; о женщинах из племени саздах, готовых убить любого, кто ступит на их территорию; о таинственных женщинах из племени кераитов, которые были настолько могущественными колдуньями, что могли одним взглядом превратить человека в камень.

— Смотри! — еле слышно пробормотал Эрменрих, указывая Ивару на стену. Там была нарисована картина. На ней изображался Господь, с небес правящий миром. Земля находилась в руках святой Эдесии. Рядом с ней — чудесный маленький мальчик, связанный как с Владычицей, так и с человеческим миром. Он слышит Святое Слово из уст Владычицы; он проповедует, и люди верят ему. Его учениками становятся Текла, Матиас, Марк, Люция, Джоанна, Мариан и Петр; вскоре его обвиняют в распространении смуты, и даррийцы берут его в плен; он встречается с императрицей Тайсаннией, а когда он отказывается подчиняться ей, она приговаривает его к смерти. С него заживо снимают кожу, его сердце бросают на землю, и на этом месте вырастают розы.

Ивар и Эрменрих смотрели на картину как зачарованные. Очнувшись, Ивар увидел, что вокруг собрались люди. Кто-то уже возложил цветы в память о святом Дайсане, убитом по приказу императрицы.

Ивар подошел поближе и дотронулся до картины. Ее краски уже потускнели, пройдут дожди, и она исчезнет, но останется в сердцах людей.

Кто же нарисовал ее?

— Стойте, друзья! — крикнул Эрменрих. — Соберитесь вокруг. Я могу раскрыть вам эту тайну. Я знаю правду! Слушайте!

Ивар хотел было остановить его, но наткнулся на девочку лет двенадцати. Она схватила его за локоть и пристально посмотрела в глаза, словно пытаясь что-то прочесть в них. На груди у нее висел Круг Единства.

— Что случилось? — спросил Ивар.

Она потащила его за руку.

— Идем, — сказала она ему.

Эрменрих и не заметил, что Ивар пропал. Он увлекся проповедью людям, собравшимся на площади. Некоторые слушали с явным интересом, другие с презрением, но все равно слушали.

А девочка все вела и вела Ивара за собой.

— Что ты хочешь? — возмущенно спросил он.

Но она шла молча и очень торопилась. Ивар, забыв про Эрменриха, следовал за нею. Они свернули в переулок. Там возле мусорной кучи бегала бездомная собака. Выйдя на улицу, они пошли вдоль стен дворца лорда Уичмана. На стенах развевались яркие знамена: красные и золотые, черные и серебряные. Девочка завела Ивара в небольшой дворик, где на костре закипал чугунок с похлебкой, а рядом сидела малышка лет четырех. Она играла с куклой, сшитой из лоскутов. Маленькая девочка посмотрела на вошедших во двор, хотела было заговорить, но спутница Ивара приложила палец к губам. Они вошли в узкий проход между домами, которые стояли так близко, что, казалось, они соприкасаются крышами. В проулке было темно, и, когда они вышли на солнце, Ивар долго моргал глазами, привыкая к яркому свету.

Возле стены с нарисованной картиной собралось не меньше десяти человек. Девочка потащила Ивара туда. При их появлении горожане расступились в стороны, чтобы Ивар мог подойти. Возле стены стоял человек и дорисовывал картину. Блаженный Дайсан, погибший за неподчинение императрице, восходил в Покои Света, чтобы воссоединиться со своей святой матерью.

Художник повернулся, чтобы обмакнуть кисть в ведерко с краской. И тут Ивар увидел его лицо.

— Зигфрид!

Человек вздрогнул, опрокинул ведерко и уставился на Ивара. Зигфрид почти не изменился, если не считать сломанной челюсти.

— О Боже! Зигфрид! Что ты здесь делаешь? — Ивар подбежал к нему и крепко обнял. — Как тебе удалось покинуть Кведлинхейм?

Зигфрид расплакался. Его нежное лицо светилось счастьем. Руками, перепачканными краской, он показал на свои ноги, словно предлагая прогуляться. Как и у Эрменриха, ноги Зигфрида покрывали ссадины и мозоли.

— Зигфрид, мы были в Кведлинхейме с Болдуином, когда умерла королева Матильда. Мы с ним в бегах — сбежали от маркграфини Джудит. Мы здесь с принцем Эккехардом. А в монастыре мы не решились остаться — боялись, что нас узнают. Мы слышали твою проповедь в церкви. Они выпустили тебя? Как ты здесь оказался?

Зигфрид не отвечал, только улыбался. Зигфрид жил настоящей жизнью, его вера была так глубока, как ни у одного из них. На несколько секунд Ивара охватила злость: почему Зигфрид так уверен в себе, в то время как его терзают сомнения?

Но даже эта злость не помешала Ивару радоваться встрече с другом. Он схватил его за плечи:

— Зигфрид, поговори со мной.

Зигфрид указал на стену и свои руки, затем открыл рот. Языка не было. Отрезан.

— Господи милостивый! — закричал Ивар. — Кто это сделал? Разбойники на дороге?

Зигфрид отрицательно покачал головой.

Ивар чувствовал его дыхание на своем лице. И он понял, что произошло.

— Это сделали в Кведлинхейме?

Зигфрид вздохнул: «Да».

Все достаточно просто: так приказала мать Схоластика, но Зигфрид не возроптал, не озлобился. Так угодно Господу: он лишен языка, но его не заставили замолчать. Ведь язык — это только один из способов общения.

Но Ивар мог говорить, он мог проповедовать, как Эрменрих проповедовал несколько минут назад.

Господь избрал их, сделал свидетелями чуда. Они должны рассказать об этом. Господь создал Землю, так что их труд намного проще. Ивар понимал, что им придется покинуть эти края и отправиться на восток вместе с принцем Эккехардом и лордом Уичманом. Им предстоит отправиться туда, где влияние Церкви не так сильно.

Ивар стоял перед толпой. Девочка, которая привела его сюда, пристально смотрела на него своими огромными глазами, ожидая, что же будет дальше.

Весь мир ждал.

— Друзья мои, — начал он.

4

Росвита сидела в библиотеке, листая хроники монастыря святой Екатерины. В основном записи были самыми обычными.

«В 287 году: птицы вымерли от чумы. В 323 году: королева отправила младшую дочь в монастырь, чтобы та стала аббатисой. В 402 году: на Синту обрушилась снежная буря, погибли виноградники. Священники, прибывшие из Варре, гостили три недели. В 479 году: в деревнях были замечены странные вещи, видели комету, сверкающую в небе в течение двух месяцев, после этого произошло землетрясение. Крестьяне молили Господа о богатом урожае. В Реджио умер король».

Интересно, какие записи появятся здесь в будущем?

В последние месяцы 729 года: в женском монастыре святой Екатерины от голода умерла королева. В 731 году: королева была убита своим мужем, лордом Айронхедом, после того как родила ребенка, который имел право стать правителем государства. Айронхед стал регентом при младенце.

Могут ли они доверять Хью? Можно ли воспользоваться волшебством, спасая собственные жизни? Может, он говорит правду?

Что есть история? Лишь запись о том, что произошло в каком-то месте. Им не из чего выбирать. Может, так и должно было случиться? Она искала подтверждение этому во многих книгах, училась читать между строк, анализировать примечания на полях. Все это Росвита делала, чтобы ее «История вендийского народа» стала наиболее ясной и понятной. Всегда оставалось что-то, что ей еще только предстояло узнать.

Как говорят, самое простое порой оказывается самым сложным.

Случайно ей на глаза попался текст о смерти императора Тейлефера, сопровождаемый заметками на полях, постепенно переходящими в подробный рассказ. Эта информация, на первый взгляд, не имела смысла: в записи о благородных семействах вплелись странные пометки:

«Харсфорд в герцогстве Фесс, семь камней; Крона в герцогстве Авария, девять камней; Новомо в графстве Тускерна, одиннадцать камней; Терса в герцогстве Фесс, восемь камней».

Росвита слышала, как где-то скребутся мыши. Но тут отворилась дверь в библиотеку.

— Сестра Росвита, можно? Надеюсь, что не помешаю вам.

Росвита отложила рукописи в сторону и улыбнулась:

— Мне показалось, бегают мыши, а потом я вспомнила, что здесь нет мышей. — Она поднялась и подвинула стул, предложив матери Облигатии сесть.

— Мышей у нас предостаточно. Большинство из нас и есть мыши, ползающие взад-вперед.

— Вы верно подметили, матушка.

— Конечно, пути королев и принцев давно известны нам. — Ее рука легла на «Житие святой Радегунды», которое лежало рядом с законченной копией. Рукопись переписывала сестра Петра, но сейчас ее не было в библиотеке. — Что вы решили, сестра Росвита?

— Пока что ничего. У меня возникло еще больше вопросов. Всему виной мое чрезмерное любопытство. Это бремя, данное мне Господом. «Монастырь святого Тьери, герцогство Аркония, четыре камня». Этот монастырь, по-моему, находится недалеко от замка графа Лавастина, не так ли?

— Вы правы, — ответила Облигатия, даже не заглянув в книгу. — Я воспитывалась в монастыре святого Тьери. При этом я никогда не видела Лавастина. Кто сейчас там правит?

— Граф Лавастин, сын Чарльза, внук старшего Лавастина. Его наследник — воспитанный, серьезный молодой человек, лорд Алан. Должна заметить, что он внебрачный ребенок и был принят как наследник только два года назад.

— Вы замечательно знаете историю. У Лавастина не было законных наследников?

— Его дочь от второго брака умерла. А вот еще, — она провела пальцем по странице, — это возле харсфордского монастыря. — Росвита открыла начало книги. — Семь камней, как и здесь. О Господи, Виллам потерял там сына, мальчик пропал среди камней.

— Он умер?

— Не знаю. Молодой Бертольд исчез вместе со своими друзьями. Никто не знает, что с ним случилось, но я всегда предполагала, что он забрел слишком далеко в развалины, и его убили. Теперь не знаю, что и думать. Бедный ребенок. Он мог стать хорошим историком.

— Это так ужасно — пережить своего ребенка.

— Там были каменные короны, не так ли? Когда король Генрих еще был молодым принцем, он потерял в Терсе свою возлюбленную из народа Аои, которая родила ему сына, Сангланта. Она также исчезла среди камней. — Росвита пролистала книгу, нашла нужную страницу и начала читать вслух: — «Бриенак в поместье лорда Жозелина в Салии, семь камней. И еще семь камней в руинах Картиако». Я не знала, что каменных корон так много.

— Да, и никто не знает точно, сколько их. Узнаёшь, только когда видишь. То, что на виду, найти труднее всего.

— Они были построены сотни лет назад, еще до становления Даррийской империи. Летописцы уже тогда считали их очень древними. Они полагали, что миллионы лет назад на земле обитали великаны. Никто не знает, как появились эти каменные короны и кто их построил.

— А вы как думаете, кто их создал?

— Возможно, и в самом деле великаны. Но если это были люди таких внушительных размеров, тогда почему мы ни разу не нашли дворцов, замков, где бы они жили? Я думаю, лорд Хью прав, это дело рук Аои. — Росвите было трудно об этом говорить: если слова Хью окажутся правдой, то у нее уже не будет морального права осуждать его. — Но даже если это и так, их секреты безвозвратно утеряны, и мы об этом никогда не узнаем.

В стенах монастыря царили тишина и покой, солнце уже скрылось, и стало совсем темно. Росвита осознала это, взглянув на летопись женского монастыря и не сумев разобрать буквы.

— Я не хочу, чтобы мои тайны ушли в могилу вместе со мной, — сказала мать Облигатия. Она погладила Росвиту по голове. — Я хранила их в своем сердце много лет, но эта книга — знак. — Она наугад открыла «Житие святой Радегунды» и начала читать: — «Когда придворные дамы прибыли в Баральх, они привезли с собой одежду из тончайшего шелка страны Катай, вышитую золотыми и серебряными нитями. Но благословенная Радегунда не стала носить эту одежду, она не желала предстать перед императором в одежде, украшенной золотом и серебром, а хотела прийти в бедном платье, вытканном из листьев крапивы. И женщины испугались. Они боялись, что гнев императора обрушится на них за то, что они привели Радегунду в платье, достойном нищенки, а не королевы. Но даже в нищей одежде Радегунда была прекраснее всех, и даже суровые собаки императора склонились перед ней, признавая ее святость».

Голос Облигатии дрогнул. Она закрыла глаза. Судя по всему, даже небольшое усилие утомило ее. На лице матушки появились морщины, но кожа оставалась такой мягкой и белой, словно она большую часть своей жизни провела в помещении. Ее руки были как у благородной дамы, нежные, мягкие, без мозолей, но до сих пор сильные.

— Брат Фиделиус провел последние дни своей жизни в монастыре в Харсфорде, — сказала Росвита, чувствуя, что книга всколыхнула в Облигатии бурю эмоций. О чем матушка думала в тот момент? — Должно быть, ему исполнилось не меньше ста лет, когда я последний раз разговаривала с ним. Он отдал мне книгу перед самой смертью. Это был последний подарок в его жизни, последнее свидетельство.

— Действительно, это было его свидетельство, — проговорила Облигатия сдавленным голосом. — Я живу на этом свете достаточно долго, и в конце своей жизни я хочу понять то, что брат Фиделиус понял давно…

— Вы говорите загадками, матушка, — ровно произнесла Росвита, но сердце у нее сильно билось.

— Мне кажется, тем летом я попала под влияние чьих-то чар. Он годился мне в отцы, ему уже исполнилось пятьдесят, а мне было около пятнадцати. Он был добр, но всегда печален, а я была совсем одна в мире. Послушницам монастыря святого Тьери никогда не позволялось покидать стены обители. Меня вырвали из единственного родного мне места на земле и отправили в Салию. Я едва понимала их язык. Я дала клятву послушницы, ведь ничего другого в тот момент в жизни и не знала. Те клятвы были достаточно просты, чтобы от них отказаться.

— «И согрешил я грехом великим», — пробормотала Росвита, вспоминая дверь, сделанную из каких-то веток, связанных между собой. Лачуга брата Фиделиуса была настолько убога, что наверняка зимой ветра пронизывали ее насквозь. Она вспомнила его шепот: «И возлег с женщиной». Мысль была слишком кощунственна, чтобы произносить ее вслух, но Росвита не могла совладать со своим любопытством: — Вы спали с ним?

Облигатия побледнела. Придя в себя от такого дерзкого и неуместного вопроса, она усмехнулась:

— Вы проницательны.

— Простите, я не хотела никоим образом вас обидеть и оскорбить. Просто он сказал, что до сих пор любит ее.

На глаза матери Облигатии навернулись слезы, но она превосходно держала себя в руках.

— Нет, мы не согрешили. Он не дотрагивался до меня, пока не отказался от своих монашеских клятв, пока мы не поклялись друг другу перед Господом быть верными в браке. Мы вынуждены были уехать, чтобы начать новую, счастливую семейную жизнь в другом месте. Мы оба были подкидышами. Нам некуда было податься, кроме как в монастырь. Он предполагал, что нам разрешат там остаться в качестве рабочих. Сейчас я понимаю, как мы тогда ошибались. Конечно, всем все стало ясно, когда уже невозможно было скрывать мою беременность. Аббатиса была в ярости, она обвиняла нас в том, что мы опорочили женский монастырь, основанный святой королевой, которая только недавно умерла. О Господи, физические страдания ничто по сравнению с тем, что они потом сделали со мной. Они отобрали моего ребенка, едва он родился. Хвала Владычице, я успела разглядеть, что это была девочка. Больше я о своей дочке ничего не слышала и ни разу не видела Фиделиуса с того дня. Наверное, его заперли в темницу. Я не знаю, что они с ним сделали. Мне было ужасно одиноко. Если вы любили, Росвита, то знаете, что одиночество — это самое жестокое наказание на земле, какое только может быть.

Позже меня приняли в женский монастырь в Вендаре. Я поклялась, что буду вести себя тихо, и меня заперли в келье отшельницы, но я оттуда сбежала. Я не находила себе места, уже не могла жить наедине с собой, со своими мыслями. Все дни слились в один, я потеряла счет времени. Я больше не могла ничего слышать, даже пение птиц раздражало. Я блуждала по лесу, питаясь ягодами и травой. Наконец я набрела на поместье Ботфельд. Меня приняли туда в качестве гувернантки для дочерей хозяев, я учила их даррийскому языку. Рядом с поместьем находился женский монастырь святой Фелисити, им управляла женщина, с семьей которой мои хозяева враждовали, поэтому и не могли просить учительницу из монастыря. Я обучала девочек чтению, письму, счету.

Вскоре в поместье появился молодой человек, племянник хозяйки имения. Он сходил с ума по мне. Мне же хотелось любви и ласки, как растению воды. События развивались стремительно. Он настаивал, чтобы я вышла за него замуж. Он был добрым человеком, а кроме того, владел небольшим наделом земли. Я умела себя вести и была образованна, поэтому нам разрешили пожениться. Через некоторое время у нас родился мальчик. Мы дали ему красивое имя — Бернард, в честь умершего отца моего мужа. Вскоре мой муж умер, затем не стало и его тети. Полновластной хозяйкой имения стала сестра этой прекрасной женщины. Она сразу невзлюбила меня, отобрала моего ребенка и отдала его в монастырь — ей было жалко тратить на него деньги.

— Как жестоко, — пробормотала Росвита.

Облигатия словно не слышала Росвиту, продолжала рассказывать. Это был настоящий крик души, человек, молчавший всю жизнь, изливал наболевшее. Слова были заперты в ее душе, как она сама была заперта в стенах монастыря.

— Мне пришлось уйти в женский монастырь святой Фелисити. Но и там несчастья поджидали меня — никому не нравилось, что когда-то я работала и жила у Ботфельдов. Однако Господь послал мне еще одного хорошего человека в жизни. Это был «орел», фаворит короля Арнульфа, который как-то останавливался в монастыре. В то время в мои обязанности входило обслуживать гостей за столом, но делать это я должна была с повязкой на глазах, мне не позволялось их видеть. Но я была любопытной, а он чересчур болтливым. Спустя четыре месяца аббатиса получила письмо от короля, в котором ей было приказано отправить меня учиться в Майни.

Там я училась целый год. Потом этот «орел» по пути в Дарр вместе со священниками заехал ко мне в школу. Они забрали меня с собой, чтобы отвезти к госпоже иерарху При переходе через ущелье святого Виталия я упала с лошади, и, чтобы спасти мне жизнь, меня доставили сюда. Мать Аурика приняла меня с одним условием, что по выздоровлении я вернусь обратно. Спустя два месяца у ворот монастыря оставили новорожденную девочку, которая выросла в сестру Люсиду. Я заботилась о ней. Я бы не пережила, если бы меня лишили и этого ребенка, хоть и не родного. Тогда мать Аурика согласилась пойти на обман: мы отправили письмо, сообщив, что я умерла от заражения крови. Я изменила свое имя с Лаврентии, как меня нарекли в монастыре святого Тьери, на Облигатию. В тот миг я поняла, что Господь простил мои грехи, раз позволил заботиться о девочке. Это произошло сорок лет назад.

История казалась такой невероятной, что Росвита долгое время не могла прийти в себя.

— Расскажите мне подробнее про «орла» Вулфера.

— А! — У Облигатии загорелись глаза, она немного повеселела. — Так его и звали! Как я могла забыть его имя? Я видела его год назад во дворце госпожи иерарха в Дарре. Естественно, он постарел. Я буду помнить его до конца жизни, ведь он спас меня от нищеты.

— А что вы делали в Дарре? — Росвита обнаружила, что уголки пергамента слегка загнулись, и она расправила их.

— Существует традиция, согласно которой преемница умершей аббатисы путешествует в Дарр, где ее благословляет госпожа иерарх. Я жила во дворце целую неделю, прежде чем мать Клементия дала мне аудиенцию. И когда во дворце появился «орел», он рассказал историю епископа Антонии из Майни и изложил обвинения в колдовстве, выдвинутые против нее. Мать Клементия наказала ее отлучением от Церкви. Честно говоря, Росвита, я очень боялась за своих воспитанниц, которые остались здесь одни. Что если бы нас обвинили в колдовстве из-за чудовища, которое появляется в каменной короне? Все описано в летописях, и про дэймона тоже. Как вы уже знаете, Росвита, у них достаточно доказательств. Я вернулась из Дарра, ничего не рассказав.

— Вы считаете, что нужно последовать совету Хью из Австры?

— Я знаю, каково оказаться без роду и племени и вдобавок отданной на милость власть предержащих. Мы приютили Адельхейд в монастыре много лет назад. Она была милым, храбрым, веселым ребенком. Я постараюсь помочь ей, я сделаю все, что в моих силах.

— Но Хью может узнать вашу тайну и в дальнейшем использовать против вас.

Облигатия встала и оперлась рукой о стену библиотеки. Стена была до блеска вымыта, на ней были нарисованы ромбы, один внутри другого. Это походило на какую-то загадку. Росвита не могла себе представить, как можно было сорок лет прожить внутри этих стен. Только на террасе видишь солнце во всей его красе. Сама Росвита привыкла, что каждую минуту что-то меняется — в путешествиях ни один уголок не похож на другой, даже одну реку нельзя перейти дважды, потому что каждый раз она становится новой.

— Теперь он в любом случае все знает, — спокойно сказала Облигатия. — Прошлым летом один человек просил разрешения остановиться у нас на ночлег. Это непривычно для нас. Если путники перебрались через перевал святого Виталия, то они, разумеется, могут помыться и переночевать в нашем монастыре. Но не забывайте, что мы ведем уединенный образ жизни. Каждая из нас хотела обрести покой.

— Тем не менее, когда приезжают гости, если верить летописям, вы всегда интересуетесь, знают ли они что-нибудь про каменные короны.

— Любопытство — один из пороков человечества. Не многие могут справиться с ним. Я спросила у путешественника, кто он такой. Он представился братом Маркусом. И еще. Он назвал меня старым именем, тем именем, которое я попыталась забыть, выбрав жизнь в этом монастыре. Он назвал меня Лаврентией. Как он мог узнать об этом, ведь он намного моложе меня?

— Вспомните, кто знал, что вы живете здесь?

— Только «орел» Вулфер.

— Возможно, кто-то еще видел вас во дворце госпожи иерарха. Может быть, там были люди, с которыми вы путешествовали на юг сорок лет назад?

— Все эти годы я не видела ни одного человека из своей прошлой жизни. Мать Аурика давно умерла. Мои монахини знают меня только как Облигатию. «Орел» — единственный человек, который связывает меня с прошлой жизнью. Однажды мне показалось странным, что он приложил столько усилий, чтобы я не попала в монастырь святой Фелисити много лет назад. Зачем этот молодой человек приехал сюда? Откуда он узнал мое первое имя? Что еще он знает обо мне?

«Она в наших руках», — вспомнила Росвита.

— Вулфер был изгнан от двора короля Генриха много лет назад. Хотя во время правления короля Арнульфа он был фаворитом и знал намного больше, чем обычный человек. Я собственными глазами видела, как он говорил через огонь. Это еще называют даром «орлов» — орлиным зрением. Этот брат Маркус называл хоть какие-нибудь причины, почему он искал вас?

— Нет. Но я признаю, сестра, что была сильно напугана. Я очень боялась ту женщину, которая выгнала меня, ребенка, из монастыря святого Тьери. Мне снились кошмары, казалось, она преследует меня и никогда не оставит в покое. Мне теперь кажется очень странным, что в салийском монастыре, где женщинам и мужчинам не позволялось общаться, мне удалось найти тропинку в сад и завязать отношения с монахом.

— Жизнь — непредсказуемая вещь. Вы понимаете, что все могло закончиться для вас самым печальным образом?

— Я стараюсь не думать об этом. Росвита, а я вам не говорила, кто провожал меня в Варре, кто забирал из монастыря святого Тьери? Это была сестра Клотильда.

— Та самая Клотильда, которая была служанкой у Радегунды, а позже ее помощницей?

— Именно. Я никогда не сомневалась в ее добром отношении к Радегунде. Клотильда могла быть милой, но если кто-то ей мешал, она с легкостью ставила его на место. Все ее страшно боялись.

— Кроме вас, конечно. Она опекала и заботилась о новичках, прививала им духовные знания…

— Нет, сестра. Она знала обо мне все. Она была свидетельницей нашего брака, она сделала все возможное, чтобы нам вообще разрешили связать себя брачными узами. Поэтому я и рассказываю вам это. В молодости эмоции переполняли меня, я не могла здраво рассуждать. Брат Маркус пробудил во мне воспоминания, которые я старалась не ворошить. Теперь я вижу то, что мне не дано было понять долгие годы. Сестра, вы историк. Я доверяю вам свои тайны, поскольку думаю, что вы сумеете найти ответ, почему моя судьба так сложилась. Наверное, они оставили меня в живых, считая, что я ни о чем не знаю.

— Или потому что думали, что вы мертвы.

Матушка улыбнулась, но ее глаза были полны непролитых слез.

— Я вам поведала самое сокровенное, теперь вы знаете обо мне все. С моей души будто камень упал. Хвала Господу, я осмелилась поделиться с вами, а то думала, что унесу свои секрет в могилу. Я потеряла своих родных детей, потому что была беспомощна и некому было защитить меня. Зато сейчас я управляю небольшим женским монастырем, где всего-то шесть монахинь и помощницы. Нам приказано хранить тайны этого монастыря. Подобного правила придерживаются в монастыре уже несколько столетий. Интересно, помнят ли госпожа иерарх и ее советники об этом?

— Матушка, мне выпала великая честь выслушать вас. Спасибо за оказанное доверие.

— По-моему, я только прибавила вам проблем. Вы свободный человек, у вас есть свое мнение, здравый ум и доброе сердце, сестра. Я прошу вас выяснить, откуда появился брат Маркус, зачем он приезжал к нам и откуда он знает мое первое имя, Лаврентия, от которого я давным-давно отказалась.

Скала приглушала все живые звуки. Росвита привыкла к скрипу телег ломовых извозчиков, ржанию лошадей, шуму осеннего дождя, пению птиц, запахам. Здесь она не могла даже различить беготню мышей. Лорд Джон и его люди могли бы быть и в сотне миль, и в двух шагах, она бы их не услышала. Что делает лорд Хью? Он до сих пор молится? Простит ли Господь его грехи? А ей? Ей Он простит грехи?

— Еще так много всего, что необходимо узнать.

Росвита закрыла «Житие». Фиделиус обладал потрясающим даром великолепно писать книги; даже сестра Амабилия не нашла ни малейшего изъяна. Он писал о разных вещах. «Птицы поют о ребенке по имени Санглант». Росвита вспомнила о Лиат и спросила Облигатию:

— Матушка, вы когда-нибудь слышали о Семи Спящих?

— Конечно. Святой Эзеб рассказывает о них в своей книге.

— А кроме этого еще что-нибудь знаете?

— К сожалению, нет. А почему птицы поют о Сангланте? И кто понимает их язык?

— Не знаю. «Мир разделяет тех, что должны быть едины». Как вы думаете, матушка, Фиделиус вспоминал о вас, когда писал эти слова? Я считала, что эти строки посвящались Радегунде, ведь он жил в монастыре более пятидесяти лет, пока она не оставила этот мир. Фиделиус не знал другой жизни, без нее.

— Конечно, он написал эту книгу уже после того, как я ушла из его жизни. Должно быть, он раскаялся, если вновь обратился к церкви и стал отшельником.

— Или у него не было выбора. Свою старость он прожил далеко от Салии. Единственным его недостатком являлось любопытство.

Матушка нежно улыбнулась, вспомнив свою молодость.

— Действительно, он был очень любопытным человеком. — В этот момент Росвите почудилось, что перед ней пятнадцатилетняя девушка, которая сумела очаровать пожилого монаха. Настоятельница тяжело вздохнула, понимая, что прошлого не вернуть. — Господь пожелал, чтобы я провела свою жизнь в молитвах. До конца дней моих я буду мучиться, не зная, что с моими детьми. Господь прощает меня, сестра. Но мне не нужно его прощение. Я хочу знать, что стало с моими детьми. Я не хочу влиять на ваше решение, мне безразлично, осуждаете ли вы себя за общение с колдуном. Я всего лишь хочу предостеречь вас: лорд Джон может захватить вас или дорогих вам людей в плен. Вы можете всю жизнь провести в его тюрьме и умереть в Аосте. В таком случае как вы узнаете правду?

— Вы полагаете, путешествовать при помощи каменных корон возможно?

— Я не знаю наверняка, но могу поделиться с вами тем, что думали мои предшественницы. Они свято верили в это. — Облигатия крайне бережно листала книгу Фиделиуса.

— Именно поэтому они собрали в летописях все, что знали про эти таинственные короны.

Зазвонил колокол, собиравший всех на службу.

— Что вы решили, сестра Росвита? Вы согласны принять план лорда Хью или нет?

— Я не могу решиться, мне нужно помолиться, чтобы Господь дал мне совет, как поступить.

Росвита закрыла обе книги и аккуратно положила их на стол, затем предложила настоятельнице руку.

Теофану и Адельхейд вместе со своими свитами вошли в часовню. На куполе была изображена основательница женского монастыря: святая Екатерина сидела в центре с распростертыми руками. Этот жест означал, что она открывает свое сердце Господу. На ее голове — корона, украшенная звездами, над святой в облаках сражаются драконы. Вдали, на вершине горы, виднеется дворец, или Покои Света, где обитают души умерших после прохождения семи сфер.

Росвита чувствовала себя совершенно разбитой, голова горела как в огне, на лбу выступили капельки пота, ломило спину, волосы на затылке стали влажными.

О Владычица, она могла думать только об одном: сможет ли Хью одолеть дэймона? Она ни разу в своей жизни не встречала чудовища, поэтому ее снедало любопытство, и одновременно она чувствовала страх.

В церкви шло богослужение. Монахини пели псалом королевы Саломаи Премудрой, которая жила за много сотен лет до блаженного Дайсана.

Не следуйте по пути греха. Избегайте зла.

Злой человек не может уснуть, не причинив зла кому-нибудь.

Злая женщина не может жить спокойно,

Пока не соблазнит порядочного мужчину.

Все же она и Теофану станут сообщниками Хью, если примут от него руку помощи, если разрешат ему освободить их путем колдовства, которое они так настойчиво осуждали прежде.

Хоть губы колдуна и источают миро благовонное,

А речь его слаще меда,

На деле она горька, как полынь,

И остра, как меч.

Росвита не ощущала себя святой и вовсе не желала умереть раньше положенного срока. Если бы Адельхейд предпочла умереть, но не сдаться, то Айронхед подчинил бы себе Аосту. Это принесло бы много горя и страданий. Если Теофану сдастся на милость Айронхеда, то она, Росвита, и все остальные опять же погибнут.

Конечно, в сложившихся обстоятельствах Бог простит им то, что они воспользовались силами колдовства ради своего спасения. Цель оправдывает средства или нет?

Мать Облигатия тихо вела службу.

— Давайте в этот день, посвященный святой Эвлалии, которая принимала роды святой Эдесии, споем гимн в ее честь. Ее руки дали жизнь нам и благословенному Дайсану, который принес на Землю Слово Божье.

Бытие родилось из небытия.

Вселенная создана Господом, чтобы жизнь цвела.

Мать понесла дитя от Отца Жизни

И подарила миру Сына Жизни.

Его душа сошла на Землю, пройдя семь сфер.

И душа его чиста, как слеза.

И на грешной Земле его помыслы были чисты.

Мы знаем, что мир не совершенен.

Этот мир разъединил Сына с Отцом и Матерью.

Совершенно неожиданно для себя Росвита услышала новый смысл во фразе, которая была ей до боли знакома.

«Мир разделил тех, кто когда-то был единым целым».

Что если Фиделиус был сыном Радегунды?

Эта мысль повергла ее в состояние шока. Росвита не могла нормально дышать. Все закружилось вокруг, поплыло перед глазами.

Что если Фиделиус был сыном Тейлефера и его законным наследником?

Господь измерил все,
Отец и Мать Жизни вступили в брак
И положили начало жизни на Земле.
Они учили этому своих потомков.
В Сад Жизни, в Покои Света возвратятся души.

Если это правда, почему королева Радегунда не объявила, что Тейлефер имел законного наследника? Ее молчание погубило великую империю.

Почему она об этом никому не сказала?

И Любовь становится необходимостью.
Ибо один человек не может обрести счастье родительское.
Отец и Мать вместе дают жизнь ребенку.

«Кто же ты, „орлица“?» — спросила Росвита у Лиат прошлым летом. Тогда она отдала ей Книгу Тайн, которую украла у Хью, потому что Лиат она доверяла больше, чем Хью.

Тогда Лиат ответила: «У меня нет родных».

Росвита вспомнила, что ей говорила матушка час назад: «Я потеряла своих детей, ведь у меня не было родственников, которые могли бы помочь мне и защитить меня».

Законный сын Тейлефера мог бы принять бразды правления в свои руки, если бы Радегунда нашла поддержку среди салийцев и вырастила из маленького мальчика мужа. Салийские принцы часто убивали своих конкурентов, чтобы беспрепятственно занять трон. Радегунда выросла одна, без семьи, и никто не мог защитить ее. Ее родные были убиты, когда она была еще маленькой девочкой. Почему она должна была довериться салийским лордам?

И он ответил нам Он сказал:
«Вы попадете в рай, если будете жить по справедливости,
следуя слову Господа и Владычицы».

Радегунда не собиралась становиться королевой. Возможно, она приняла такое важное решение, чтобы не искушать мальчика властью. Или она пыталась защитить его от врагов? Неужели лучше было подкинуть ребенка к воротам своего же монастыря?

Все самое очевидное глубоко скрыто от наших глаз.

Теофану Смотрела на Росвиту и уже хотела было спросить, как Росвита себя чувствует, но та отрицательно покачала головой, показывая, что с ней все в порядке. Она гнала от себя эти невероятные мысли. Она не могла поверить, однако у нее не оставалось иного выбора, как понять и принять это.

И он сказал ей: «Когда же будет свадебный пир,
Ведь ты — соль земли и источник незамутненный?
Дочь Владычицы душ наших,
Я встану перед тобой на колени и убаюкаю тебя.
Все мы потомки Отца и Матери
Путь к очищению лежит через рождение».

Мать Облигатия родила законную внучку Тейлефера сорок пять лет назад. Что случилось с этой девочкой?

Росвита стояла на коленях, вспоминая слова псалма: «Начало мудрости — это понимание, но оно может стоить вам всего, что вы имеете».

Ей необходимо убежать, скрыться, даже если она лишится всего, что у нее есть. Нельзя допустить, чтобы Айронхед захватил их в плен. Им придется прибегнуть к помощи Хью, даже если ее осудят за это.

Ей необходимо выяснить всю правду, узнать про ребенка Облигатии.

Она обещала настоятельнице сделать все возможное. Было ясно, что кто-то еще узнал тайну матушки и разыскивает девочку, надеясь найти единственного потомка императора Тейлефера. Она обязана помочь Адельхейд, Теофану и королю Генриху. Господи, сколько всего на нее навалилось!

И всему виной ее чрезмерное любопытство.

Песня королевы Саломаи Премудрой звенела в ушах. Крошечная часовня пропахла плесенью и пылью.

«Не поддавайтесь соблазнам, чтобы не свернуть с пути истинного. Многие потеряли свой путь и погибли. Жертвам соблазна нет числа».

Пусть будет так.

Она давно поняла, что любопытство погубит ее. Несмотря ни на что, она выяснит всю правду, независимо от того, куда заведет ее эта дорога.

ДВОРЕЦ КОЛЕЦ

1

Если бы Захария знал, как долго им придется идти до дворца спиралей, он бы скорее всего не пошел за ней. Летом они пересекли западные пограничные земли, а теперь, когда начались осенние дожди, они пробирались по Вендару и старым дорогам герцогств Фесс и Саония, направляясь к древнему королевству Варр, которым ныне правили короли Вендиша. Они видели башни Отуна, но ни разу не зашли в какой-нибудь город или поселок. Они охотились на мелких животных и собирали коренья в лесу, голодать им не приходилось. Да и лошади пока хватало травы вдосталь.

Иногда в деревнях они обменивали шкуры убитых животных, корзины или волшебные амулеты, сплетенные Канси-а-лари, на муку, соль или сидр. Однажды хозяйка дала им теплую одежду в обмен на амулет от бесплодия. Молодая фермерша хотела ребенка, но долгожданный малыш все не появлялся. Захария поразился, увидев, насколько живо Канси-а-лари откликнулись на ее беду. Ради этой несчастной женщины она прервала их путешествие на целый месяц, в течение которого беспрерывно потчевала фермершу тертыми лесными орехами, чаем из майорана и разными маслами и зельями из крапивы и жасмина. Захария внимательно наблюдал за ней. У него была хорошая память, и он старался запомнить все ее действия, потому что Канси-а-лари знала и умела делать то, что давно уже запретила Церковь. Травы Канси-а-лари помогли, и вскоре женщина забеременела. В благодарность она сшила им верхнюю одежду, что значительно облегчило путешествие. Теперь от них не шарахались как от бродяг. А когда кончались припасы, они могли попросить приюта на ближайшей ферме, не опасаясь, что на них спустят собак.

В Кандлмесе они отдали паромщику два медяка и средство от бородавок за то, что он переправил их на противоположный берег Олиара. Зато теперь они оказались в Салии. Захария изумился, обнаружив, что Канси-а-лари говорит на салийском наречии едва ли не лучше, чем на вендийском.

Здесь дожди выпадали редко, а снега вообще никогда не было. В такие солнечные дни путешествовать — одно удовольствие, но на лицах встречавшихся им людей ясно читалось отчаяние: если дождь не польет землю в ближайшее время, урожая не жди. Крестьяне здесь были суеверны и не хотели впускать в свои дома чужестранцев, поэтому Захария и Канси-а-лари каждую ночь устраивались на ночлег в лесу. Впрочем, ничего страшного в этом не было. Было тепло, и пусть Захарии иногда не хватало эля, воды в окрестных ручьях можно было набрать сколько угодно.

Наконец через горы они вышли к морю. Захария слышал рассказы о море, но никогда не видел его. По правде сказать, он не мог представить себе такой реки, у которой не видно противоположного берега. И вот теперь море лежало перед ним. Скалистые утесы сменились мягким песком, волны лениво накатывались на берег, оставляя на нем кружевную пену. Захария восхищенно смотрел на горизонт и заходящее солнце, неумолчный рокот волн завораживал его.

— Скоро мы отправимся туда, — сказала Аои, глядя на запад и прикрыв глаза рукой.

Солнце окрашивало волны в розовый цвет и отражалось в них, разбиваясь на тысячи осколков. Но только ли солнце блестело там, далеко на горизонте?

— Чурендо, — пояснила Канси-а-лари.

На берегу появились козы, они подозрительно принюхались к чужакам, а потом по очереди напились из ручья.

— Придется ждать полнолуния, — объявила женщина. Они разбили лагерь в небольшой ложбине, заросшей низким кустарником. Захария натаскал камней и соорудил из них грубые стены, а Канси-а-лари сплела из водорослей нечто вроде циновки, из которой они устроили крышу. Прошло несколько дней, за это время он уже привык к шуму моря, но не перестал удивляться таинственной регулярности приливов и отливов. Они охотились на диких коз, пили воду из ручья и ели оставшийся хлеб. Захария нашел даже несколько старых сморщенных редисок и дикий лук, которыми приправил жаркое.

В тот день, когда по подсчетам Канси-а-лари на небе должна была появиться полная луна, женщина сказала, что им необходимо привести себя в порядок. День стоял прохладный — лето уже давно миновало, а вода просто обжигала холодом, но Канси-а-лари была непреклонна: в чурендо нужно идти чистыми. Они привыкли друг к другу за время долгого путешествия, и она, не стесняясь его наготы, принялась мыть Захарию. Она вымыла его с ног до головы, обследовав буквально каждый сантиметр его тела — уши, глаза, кожу между пальцами, тщательно вычистила грязь под ногтями, промыла рану, нанесенную Булкезу. Захария чувствовал себя жертвенным животным: еще в детстве ему довелось видеть, как его бабушка подобным образом мыла ягненка, прежде чем принести его на алтарь богов плодородия, чтобы они послали хороший урожай. Но когда Канси-а-лари так же тщательно стала мыть себя, он понял, что это часть особого ритуала и что туда, куда они идут, не принято являться с немытыми ушами и траурной каймой под ногтями. Канси-а-лари, судя по всему, не видела в нем мужчину, потому что совершенно спокойно мылась перед ним и даже попросила вымыть ее сзади, сказав, что очень неудобно мыть спину себе самой. Он чувствовал влечение к ней, и это было совершенно естественно — перед красотой Канси-а-лари не устоял бы ни один мужчина. Впрочем, Захария понимал, что подобные порывы лучше сдерживать.

Вопреки ожиданиям, когда он оделся, она не разрешила ему обуться в сандалии, зато на запястьях и щиколотках нарисовала белые браслеты, которые больше всего походили на кандалы для строптивых рабов. Свою собственную одежду и обувь она спрятала в седельную сумку.

До самого вечера он наблюдал за ее приготовлениями. Прежде всего она натерла свое тело маслом, потом достала из сумки не меньше дюжины маленьких мешочков, в которых хранились разные краски, семена и снадобья. После чего принялась разрисовывать себя странными знаками: ярко-оранжевые спирали украсили ее живот и грудь, на бедрах появились желтые ромбы, а ноги расчертили голубые зигзаги. На пальцы рук и ног она нанесла белые полоски, похожие на когти леопарда. Затем она надела свою кожаную юбку, завязала на лодыжках и коленях тесемки с кисточками, на шею повесила два ожерелья из полированных кабаньих клыков, а в волосы воткнула острую костяную иглу и три разноцветных пера — золотистое, как солнце, зеленое, как весенняя трава, и черное, как ночь. Копье она украсила лентами, а к древку привязала колокольчики.

Уже в сумерках они в последний раз напились пресной воды из ручья и наполнили две кожаные фляги. Канси-а-лари дала Захарии проглотить три семечка, одно из них оказалось горьким, другое сладким, а третье безвкусным. Потом она взяла под уздцы лошадь и повела ее к морю, велев Захарии идти следом. Колокольчики на копье легонько позванивали, а на каждом пятом шаге женщина потрясала копьем, чтобы их звон разносился вокруг.

Начался отлив, и море отступило так далеко, что казалось, что какое-то неведомое чудовище в глубинах открыло пасть, решив выпить всю воду. Они шли все дальше и дальше. Море еще никогда не отступало так далеко, и когда Захария оглянулся, то с ужасом увидел, что утесы, на которых они провели столько дней, остались далеко позади, и теперь до них не добежать, если море вернется.

Когда-то давно он умел плавать, в озерных краях дети с малолетства учатся плавать, ловить рыбу, находить съедобные коренья и собирать хворост. Но он так долго прожил среди кочевников, которые считали плохой приметой заходить в воду, что, наверное, сейчас не сможет проплыть и четверти лиги. Его захлестнут холодные волны и утянут вниз…

Что с ним тогда будет? Попадет ли его душа в Покои Света? Вряд ли. Теперь ему нет места среди праведников его народа. Или, может, его путь лежит в преисподнюю, на вечные муки? Что ждет того, кто перестал бояться и любить Бога?

Встав на колени и начертив несколько символов на песке, Канси-а-лари начала молиться на своем языке, кланяясь сначала на север, потом на восток, затем на юг и, наконец, на запад. Достав из сумки раскрашенные камушки, она разложила их в понятном только ей порядке: зеленый — на север, красно-оранжевый — на восток, темно-коричневый — на юг и белый — на запад. В свете луны песок таинственно мерцал. Издалека доносился ровный гул моря. Неужели они пойдут дальше? Скоро начнется прилив.

— Мы прошли половину пути, — сказала она, поднимаясь с колен. Откупорив флягу с водой, она сделала три глотка и дала отпить Захарии. — Надо продвигаться быстрее.

Лошадь нервно зафыркала. Налетел легкий ветерок, и снова все стихло. Они пошли дальше.

— Научи меня молиться своим богам, — неожиданно сказал он.

Прошло немало времени, прежде чем она ответила:

— Мои боги не похожи на твоих, и мы не молимся им так, как это делаете вы. Если ты не можешь молиться небесному богу своего народа, тебе надо найти других богов. Ты рассказывал мне о своей бабушке, по-моему, она была мудрой женщиной. Молись тем богам, которым молилась она. Тогда ты будешь счастлив, и, возможно, они защитят тебя.

Перед ними лежала неширокая полоска воды. Канси-а-лари перебралась через эту преграду, едва замочив ноги, Захария следовал за ней. Но чуть дальше снова разливалась вода, а за этой преградой была еще одна. Каждый ручей оказывался глубже предыдущего, и, переходя через последний, женщине пришлось высоко поднять юбку, чтобы не замочить ее. Под ногами плеснула невидимая рыба. Захария снова обернулся — теперь берег превратился в узкую темную полосу на горизонте. Лошадь фыркала и мотала головой. Вода начала прибывать, чудовище морских глубин выдохлось, ему не удалось выпить море — начался прилив.

— Далеко еще? — встревоженно спросил Захария.

— Уже пришли, — ответила она.

Перед ними возвышалось каменистое плато. Захария посмотрел наверх и полез вслед за Канси-а-лари. Камни вздымались вверх, как башни занесенного песком древнего города. Море возвращалось, затапливая дно, по которому Захария и Канси-а-лари только что прошли, не замочив ног. Высоко в небе стояла полная луна.

— Бабушка называла ее Белым Охотником, — неожиданно вспомнил Захария. — Я взываю к тебе, Великий Охотник, — смущаясь, прошептал он. — Дай мне силу, поделись со мной своим могуществом.

Они остановились перед огромной мраморной стеной, рядом с воротами. Но они не вошли, а повернули налево и направились по тропинке, выложенной черными каменными плитами. Вода начинала медленно подниматься.

— А если она поднимется еще выше? — нервно спросил Захария.

Канси-а-лари ничего не ответила, она молча шла дальше. Он попытался припомнить молитвы своей бабушки, но их слова стерлись из памяти, остался лишь образ мудрой женщины, старой, но еще крепкой и наделенной чувством юмора. Она долго не соглашалась молиться перед алтарем Единого Бога, а когда это наконец произошло, Святое Братство устроило пир для целой деревни, чтобы отпраздновать ее обращение. Но он видел, как она втайне от всех прятала вырезанную из дерева фигурку бога мудрости и изобилия, и каждый раз, опускаясь на колени перед образами Святой Матери и Отца Жизни, на самом деле она молилась прежним богам.

Они, казалось, уже целую вечность шли по выложенной черными плитами тропинке, а когда снова вернулись к черным воротам, то увидели, что вода не доходит до них всего на пару метров. И она все еще продолжала подниматься.

— Вот теперь мы пришли, — сказала женщина. Достав нож, она слегка надрезала кожу на ладони и вытерла кровь о створку ворот, потом то же самое она проделала с Захарией. Даже лошадь не избежала общего кровопускания — Канси-а-лари уколола ее в плечо и тоже мазнула ее кровью по воротам.

Потом женщина начала медленно ощупывать все выпуклости и неровности на поверхности стены. Найдя рычаг, она нажала на него, и дверь бесшумно раскрылась. Канси-а-лари переступила порог, и Захария тотчас последовал за ней, опасаясь, что она исчезнет, и тогда он останется один. Они оказались на такой же тропинке, как и та, по которой они шли вдоль стен. Лошадь сначала было заартачилась, но когда вода стала подбираться к копытам, она решилась и быстро скользнула в проем.

Канси-а-лари захлопнула створки ворот, преграждая путь наступающей воде. Захария тревожно посмотрел наверх, пытаясь выяснить, не хлынет ли вода через высокие стены. Потом он опустился на колени и дотронулся до земли — она оказалась такой сухой, словно даже дождей здесь никогда не было. Теперь они повернули направо и через некоторое время снова вышли к черным воротам.

— Теперь мы внутри, — сказала женщина.

У Захарии болела рука, и он очень хотел пить, но Канси-а-лари запретила ему прикасаться к воде. Он прислонился к стене — последние события окончательно измотали его.

— Внук.

— Кто тут? — резко обернувшись, спросил он. — В этом камне кто-то есть! Он говорит со мной голосом моей бабушки!

— Здесь нет никого, кроме нас, — уверенно отозвалась женщина. — Мы вступили в чурендо — дворец колец. Здесь сходятся воедино три мира. Не удивляйся тому, что увидишь или услышишь.

— Какие три мира? — спросил он, но она уже шагала вперед. Захария последовал за ней, таща за собой лошадь. — Какой смысл в хождении по кругу? Мы что, не можем подняться по той тропинке?

Канси-а-лари остановилась, и один ее взгляд заставил его замолчать.

Они шли по пыльной тропинке, увязая в песке. Еще раз обойдя вокруг холма, они опять оказались перед воротами, но на сей раз не черными, а из светло-розового камня. Почувствовав, что у него голова идет кругом, Захария посмотрел вниз и увидел, что внизу плещется море, а вглядевшись внимательнее, он рассмотрел и черные ворота, которые теперь почти скрылись под водой. В небе стояла луна, но, несмотря на то что они ходили уже не меньше часа, она так и не поднялась над горизонтом. Захария снова прислонился к стене и сквозь розовый кварц увидел другое море, вернее, широкую реку, за которой виднелись вздымающиеся холмы.

Словно привидения, корабли поднимались по узкой и бурной реке. Нос переднего корабля украшала голова дракона. Существа, похожие на людей, задавали такт гребцам, на солнце блестели каменные и железные наконечники копий. Впереди вокруг нескольких столбов, торчавших из воды, бурлили водовороты. Корабли неминуемо напоролись бы на них.

Но гребцы спустили якоря и сошли на берег, все сжигая на своем пути и убивая жителей. Разрушенные деревни и поселки представляли собой ужасное зрелище: солнце, низко стоящее над горизонтом, освещало пепелища и трупы. Костры усеяли склоны и долины, но не могли разогнать темноту.

Канси-а-лари скрылась за поворотом, Захария сильнее потянул за собой лошадь, он боялся отстать. Идти стало труднее, тропинка все круче забирала вверх.

Следующие ворота светились бледным металлическим блеском, вода плескалась где-то далеко внизу. Небо на востоке светилось — там вставало солнце. Но над головой по-прежнему сияли звезды. Луна скрылась. Захария наклонился и оперся рукой о ворота.

В кресле с резными подлокотниками в виде гуивров сидела женщина. На шее у нее висело золотое ожерелье — знак королевского рода, а на голове сверкала небольшая корона. Седина в волосах и морщины на лице выдавали не столько возраст, сколько выпавшие на ее долю испытания. Комната, в которой она находилась, была богато убрана драгоценными тканями и резной мебелью, но у входа стояли стражники — женщина находилась в заключении. Знаком она приказала монахине сесть, а потом тихо, чтобы не слышали охранники, спросила:

— Что ты принесла мне? Ты уверена, что Констанция ничего не знает?

— Да, ваше высочество, — отозвалась монахиня. — Епископ построила новую голубятню, а голубь прилетел в старую. Так я и узнала, что есть слуги, которые готовы служить вашему высочеству.

— Дай мне послание, — приказала женщина. Монахиня протянула ей исписанный листок, довольно мятый и грязный. Женщина взглянула на него, а затем велела: — Прочти.

Монахиня с трудом разобралась в полустертых строчках, но в конце концов, прочитала: «Единственно прямой наследнице Вендара и Варре, ее величеству королеве. Не отчаивайтесь. Есть человек, не забывший о вас и который в свое время вернется, чтобы помочь вам».

— И это все?

— Да, ваше высочество.

— А что это за знак внизу?

— Похоже на подпись, но я не уверена. Разобрать ее я не могу.

Женщина встала с кресла и, посмотрев на огонь, весело пылающий в камине, произнесла:

— Сожги письмо.

В окно залетел ветер, занавеска слегка откинулась, и стали видны низкое небо и луна, светящая из-за деревьев.

— Белый Охотник, защити меня! — взмолился Захария. Он все время поскальзывался и едва не падал, но другой дороги не было. Может, стоило молиться не Охотнику, а Повешенному, которого люди убили за мудрость? Он провисел на дереве девять дней, пока его кости не обглодали дикие звери и воронье. Но Захария не помнил, как к нему взывать, хотя ребенком ему нравилось смотреть, как молится старым богам бабушка. Но сам Захария, как и его родители, верил в Господа Единого и Круг Единства, ему нравились проповеди монахов, а позже слова, написанные в Святом Писании, которые, казалось, сами откладывались у него в памяти.

Сейчас, остановившись на узкой тропинке и удерживая перепуганную лошадь, он не мог вспомнить ни слова из тех молитв, на ум приходили лишь слова бабушки. Она не читала красивых псалмов, но зато ее слова шли от самого сердца.

— О бог урожая, вот, прими эти первые плоды из сада, их не очень много, но они вкусные. Пожалуйста, одари мою дочь вторым ребенком, она так давно ждет его. Вот еще яблоки, которые я сохранила с прошлого урожая. Четвертое дерево слева не дало плодов в этом году. Если ты слишком занят и не одаришь это дерево плодовитостью, то мой зять срубит его, и я посажу на его месте ореховый куст в твою честь. Я уже присмотрела хороший саженец на берегу реки, не слишком большой, но и не маленький.

Он помнил, что на следующую зиму его тетушка родила долгожданную дочку, которую назвали Хатуи, а бабушка посадила ореховый куст. Втайне от всех она собирала с него первые орехи и приносила на алтарь старого бога. Захария всегда ходил вместе с ней, но никому не говорил об этом.

Бабушка уже давно умерла.

Канси-а-лари скрылась за поворотом.

От нахлынувших воспоминаний Захарии казалось, что вокруг него вьются тени прошлого, он тряхнул головой и отогнал мысли. Ноги ныли от усталости, а лошадь, которая после короткого отдыха шла быстрее, все время торкалась мордой ему в плечо.

Эльфийка уже стояла у третьих ворот. Откуда-то пробивался бледный солнечный свет, отчего воздух был наполнен мерцанием. Лазоревый цвет ворот делал их похожими на большую ледяную глыбу, вставленную между двумя каменными стенами. За воротами море — темное и беспокойное, как перед штормом, земли не было видно вовсе. Захария отступил назад, готовый идти дальше, — ему очень не хотелось потерять Канси-а-лари из виду. Но она все еще стояла у ворот.

— Кто здесь? — спросила она и протянула вперед ладонь.

Высоко над шатром развевались флаги. Слуги быстро спешились и принесли сундуки с одеждой, лопаты, корзины со свежим хлебом, который пах так, что всем сразу вспомнились дом и тепло родного очага. Снег белым пушистым одеялом покрывал все вокруг. По мере того как на небо поднималось солнце, круглая луна пряталась за горизонт. Лошади бродили неподалеку, выдыхая клубы пара. Внезапно люди, словно цыплята, спасающиеся от лисы, бросились в стороны. Из палатки появился король. Это было совершенно очевидно, и даже Захария, который никогда не видел короля прежде, сразу понял, что это он. Со всех сторон его окружали придворные. К нему подбежали гонцы и, получив новые приказания, исчезли. Позади короля стояла женщина в плаще «орла» и внимательно слушала молодого человека, у которого был такой усталый вид, словно он провел в седле несколько суток и только что спешился. Она обернулась, ее лицо показалось Захарии знакомым, но он никак не мог вспомнить, где ее видел. «Орлица» наклонилась к королю и прошептала сообщение, только что полученное от ее товарища:

— Ваш верный «орел» Удала приехал из Варре, ваше величество, и привез новости от епископа Констанции. В Отуне спокойно, хотя и ходят слухи о колдовстве в западных землях, в Салии началась засуха. Еще Удала привез послание от лорда Жоффрея, кузена графа Лавастина. Он узнал, что два или три месяца назад граф умер от порчи, и просит вас приехать в Лавас, чтобы изобличить перед вами человека, который с помощью колдовства заставил графа признать его своим наследником. Он просит, чтобы вы восстановили справедливость.

Король задумчиво поглаживал бороду, казалось, он не разозлился, а всего лишь напряженно размышляет. Захария же застыл, пораженный внезапным открытием: он никогда бы не смог узнать ее по лицу, она слишком сильно изменилась с тех пор, как он последний раз видел ее. Но прежним остался голос.

Кто бы мог подумать! Когда-то давно угловатая девчонка гордилась своим старшим братом, а теперь в плаще «орла» по правую руку от короля стояла Хатуи — двоюродная сестра Захарии.

Королю подвели скакуна. Генрих вскочил в седло и уехал.

— Да-а, — сказала Канси-а-лари тоном человека, которого сбили с ног. Дотронувшись правой рукой до левого плеча, словно приветствуя монарха, она пробормотала: — Странная штука — судьба.

Она зашагала дальше, а Захария последовал за ней. Четвертые ворота глянцевито блестели желтовато-коричневым цветом — похоже, они были сделаны из янтаря. Канси-а-лари, не задумываясь, прошла мимо. Тропинка опять стала подниматься, и наконец Захария сообразил, что их путь лежал по спирали, поднимающейся к вершине холма.

Увидев пятые ворота, Захария изумился — они сверкали всеми оттенками фиолетового, как аметист. Казалось, они вобрали в себя краски моря и ночного неба. Луны не было видно. Взглянув на звезды, Захария не узнал их. Растерянный, он споткнулся и упал, оперся на скалу, пытаясь подняться, но рука скользнула по гладкой сырой поверхности ворот. Канси-а-лари предостерегающе крикнула:

— Не оглядывайся!

Но было поздно.

Девушка с черными как смоль волосами, миндалевидными глазами и широкими скулами стояла на коленях, как какая-нибудь рабыня, хотя скорее всего была принцессой. Ее роскошное платье из золотой парчи мерцало при каждом движении. Она медленно склонила голову, но взгляд, обращенный на стоящее перед ней существо, не был испуганным.

Это существо не походило ни на что, виденное им раньше, но Захария знал, что перед ним — представитель полумифического народа бирменов, жившего в заросших высокой травой степях. Существо можно было бы назвать женщиной, можно — кобылой, потому что она была одновременно и тем и другим, но в то же время и чем-то большим, нежели просто женщина и лошадь. Ее грубые волосы, заплетенные в косы и украшенные бусинами и мышиными косточками, ниспадали по обнаженной спине. Лицо и верхнюю часть туловища покрывала золотисто-зеленая краска — так что среди зеленой травы ее нельзя было заметить. Ниже талии тело женщины превращалось в тело лошади светло-серой масти.

— Ты вернешься ко мне, — сказала она девушке, — когда принесешь то, что я скажу. Мне нужны когти и сало медведя, зубы крота, мышиные кости, лоскуты из одежды покойника, чешуя дракона, кожа змеи, пепел сгоревшего в полнолуние костра, два уголька из очага беременной женщины, кусочек янтаря, лазурит, перо совы, ракушка…

Она внезапно замолчала, и Захария понял, что все это время она знала о его присутствии. Она вышла из тени, и Захария увидел, что на запястье у нее, как сокол, сидит сова.

— Лети, — говорит она сове.

Та раскрывает крылья и пускается в полет.

Канси-а-лари потянула его прочь. Разбитый локоть болел все сильнее, иногда к горлу подступала тошнота, а от быстрой ходьбы начало колоть в боку.

— Ты все испортишь, — резко сказала Аои. — Не смей больше смотреть в ворота Шагупети.

Теперь они поднимались по ступенькам вокруг холма, с одной стороны высилась бесконечная стена. Захария за все время пути не заметил ни трещины в этой стене, ни пещеры или лестницы, ведущей в жилище, ни колодца. Здесь не было ни животных, ни птиц, ни даже муравьев и пауков. В этом странном месте кроме них, похоже, не было ни души. Если, конечно, не считать странных видений.

Над головой сияло солнце, но Захария его не видел — все время приходилось смотреть под ноги, чтобы не оступиться. Он начал было считать ступени, но быстро сбился. Канси-а-лари шла слишком быстро и вскоре опять скрылась за поворотом. Похоже, ее раздражала его медлительность, но на этот раз Захария не стал ее догонять — не только потому, что ноги у него уже подгибались от усталости, но и потому, что понял: заблудиться здесь невозможно и рано или поздно он ее догонит.

Когда Захария наконец догнал Канси-а-лари, она стояла перед шестыми воротами, приложив обе ладони к зеленому камню, похожему на малахит.

Она что-то произнесла, и из камня послышался ответ. Захария подошел поближе.

— Будь осторожна, сестра, — сказал голос. — Не только мы ходим между мирами. Никто не ожидал, что откроются новые врата. Так что будь осторожнее в мире людей. Ты очень далеко от дома. И помни, у тебя мало времени, если ты задержишься там дольше, то не сможешь вернуться домой.

Как только Захария подошел ближе, она убрала руки с камня и резко повернулась.

— Пошли, — сказала она.

Ему пришлось отправиться следом, так и не удовлетворив свое любопытство. Он не осмелился дотронуться до ворот, чтобы увидеть мир, который видела она. С кем она разговаривала?

Теперь ступеньки стали намного круче — почти до колена каждая, словно их вырубили не люди, а великаны. Лошадь прыгала по ним, как горный козел, рискуя сломать ноги. Но это было выносливое животное, как и все куманские лошади, и ни разу не подвела их. Иначе и быть не могло — лошадей, которых не смогли объездить или менее крепких, чем их собратья, куманы просто-напросто отправляли в котел. А эта лошадка как-никак носила самого вождя Булкезу.

Захария запыхался, и, когда они подошли к седьмым воротам, он остановился отдышаться. Бело-голубой свет, исходящий от ворот, ослепил его, и ему пришлось прикрыть глаза рукой. Этот свет больше всего походил на расплавленный в горне кузнеца металл, но от него веяло ледяной стужей. Захария испугался и отшатнулся назад, хотя и понимал, что по эту сторону ворот с ним ничего не случится. Но в то же время он не мог отвести глаз от того, что было за воротами: этого не видел до него ни один человек и вряд ли когда-либо увидит.

Захария заметил какое-то движение, подошел ближе, и из пылающих ярким светом ворот показались крылья непонятного создания, которое пыталось вырваться из другого мира и схватить его.

Захария вскрикнул. А потом что-то горячее и темное ударило его по глазам.

— Быстрее! — скомандовала Канси-а-лари, таща его за собой.

Захария отбивался от странного создания, пока Канси-а-лари не накинула ему на голову плащ.

— Не оглядывайся, — сказала она. — Граница между мирами становится все тоньше. Они приходят издалека, и они очень опасны. Если ты прикоснешься к кому-нибудь из них, то сразу превратишься в пепел.

— Так, значит, здесь действительно кто-то есть? — воскликнул он. — Кто они?

— На твоем языке они называются ангелами.

Тропинка резко свернула направо. Захария и Канси-а-лари прошли под аркой, сложенной из грубых камней, которую охраняли два каменных льва. Захария услышал далекие раскаты грома и почувствовал влагу на губах. Это оказалась кровь, текущая у него из носа. Канси-а-лари выпустила наконец его руку, и он вышел на овальную площадку, вымощенную мраморными плитами, так плотно подогнанными друг к другу, что не оставалось никаких зазоров.

Дул безжалостный ветер, и Захария порадовался, что у него есть плащ. Ночь была безоблачная, холодная, порывы ветра пронизывали насквозь. Внизу ритмично рокотало море. На небе снова ясно сверкали знакомые звезды, на востоке мерцали созвездия — Меч Королевы, Щит и Кубок. Луна затмевала западные звезды, виднелись лишь самые яркие. Захария вспомнил, как ребенком он любил смотреть в ночное небо, надеясь увидеть ангела.

Неужели за седьмыми воротами и вправду были ангелы?

— Захария.

Женщина шагнула к воротам и прикоснулась к ним. Ее кожа, похожая на полированную бронзу, светилась мягким ровным светом. Золотые монеты на запястье тихонько позванивали. Канси-а-лари глубоко вдохнула.

— Ты чувствуешь? — спросила она. — День стал таким же длинным, как и ночь. Пришла весна. В мире все начинает расти. Как давно я не ощущала ничего подобного!

Захария растерянно посмотрел на нее. О какой весне она говорит? Они добрались до моря через пару недель после зимнего солнцестояния, не больше. За одну ночь они перебрались через пески и дошли до острова. Верно?

На востоке затеплился слабый свет зари, а на западе луна медленно опускалась за горизонт. Женщина подняла копье и потрясла им в воздухе.

— Пошли. Иди за мной след в след.

Они прошли через арку и направились в центр площади. Чем дальше они шли, тем явственнее он ощущал, что земля под ногами тает: сначала они шли по камням, потом по грязи, потом его ноги стали увязать в тине. Посреди площади была неглубокая ямка, и там Канси-а-лари остановилась и опустилась на колени. Захария медленно побрел к ней. Воздух, казалось, превратился в воду, и приходилось прилагать немало усилий, чтобы пройти это небольшое расстояние. Дойдя до ямки, он вдруг покачнулся и упал. Ему показалось, что он кубарем катится вниз, потом последовал сильнейший удар о землю. Открыв глаза, Захария увидел, что он лежит возле ямы, а рядом стоит Канси-а-лари. Он посмотрел наверх.

— Белый Охотник, — ошеломленно прошептал он и снова опустил глаза. Над ним больше не было неба в обычном понимании — отовсюду лился странный яркий свет. Кроме того, вверх поднималась золотистая лестница, казавшаяся бесконечной. По крайней мере он не видел, где она заканчивается, — на большой высоте она казалась не толще нити. Сквозь радугу цветов — розового, серебристого, черного, бирюзового, янтарно-желтого, зеленого и бело-голубого — мелькали тени, но они казались такими неясными, тусклыми и двигались так медленно, что Захария подумал, что это ему только кажется. Он посмотрел вниз.

Далеко внизу, так далеко, что это расстояние не преодолеть за месяц и даже за целый год, он увидел мерно покачивающиеся воды, черные как деготь, с барашками белой пены.

Он дотронулся до края ямы, желая убедиться, что он Действительно видит это сквозь нее, но пальцы коснулись холодного мрамора.

— Что это за место? — спросил он севшим голосом.

В горле у него пересохло, и Захария не мог разговаривать нормально. Может, она хочет, чтобы он умер от жажды? Может, таким образом она собирается принести жертву своим богам?

— Это чурендо, — несколько нетерпеливо повторила она. — Дворец колец. Здесь встречаются три мира: высший мир, мир середины и низший мир.

— Господи, — пробормотал он. — И какой же мир лежит под нами? Преисподняя?

— Я не знаю, что вы называете преисподней. Под нами лежат воды хаоса. Выше находится внешнее море, которое на твоем языке называется «небесами». Там мы оставили свой корабль и вскоре должны будем вернуться в гавань. Но не все еще готовы к нашему возвращению. Нас не ждут. О Шаратанга, защити меня! Я не могу найти его на земле, но во дворце колец ничто не может скрыться от взгляда ищущего. Куда он ушел?

Она повернулась к северу, подняла копье и потом заговорила — сначала на своем языке, потом, словно вспомнив о присутствии Захарии, перешла на вендийский:

— Вот моя кровь. — С этими словами она вытащила длинную иглу и осторожно проколола себе язык. Кровь медленно потекла по мраморной плите и собралась в небольшом углублении. — Попроси свою сестру услышать меня.

Канси-а-лари повернулась на восток, снова тряхнула копьем и повторила обряд. То же самое она проделала, повернувшись на юг и на запад.

Наконец она подняла глаза к небесам и прошептала:

— Керавапети, вот моя кровь. И вот мои слова. Покажи мне то, что я должна увидеть.

Она присела на корточки возле углубления с кровью, а затем проколола ногу так, чтобы кровь опять потекла в канавку. Не вставая, она достала из своей сумки желудь и пузырек с темной жидкостью, вылила его содержимое в ямку с кровью, а потом бросила туда и желудь.

— Воды хаоса, примите мое подношение, — тихо произнесла она.

Аои повернулась в Захарии, прищелкнула языком и кивнула. От страха у него подвело живот, но он пошел к ней. Он был ей нужен. Пусть даже он и станет жертвой на алтаре ее богов.

— Теперь мне нужна твоя кровь. Высунь язык! — произнесла она и снова достала иглу.

Да, это больно! Он зажмурился и взмолился, чтобы бабушкины боги придали ему отваги. Когда Канси-а-лари снова заговорила, он решился открыть глаза.

— Возьми кровь того, кто будет жить и умрет в срединном мире. И пусть все три мира соединятся здесь.

Она достала флягу (Захария почувствовал сладкий запах воды), вылила в яму все ее содержимое, потом достала разноцветные перья — золотистое, как солнце, зеленое, как весенняя трава, и черное, как бездна, и бросила их следом.

Когда они коснулись поверхности, вода закружилась, поднялся туман, и внутри него он увидел девушку. Она была так близко, что, казалось, до нее можно дотронуться.

Смуглая девушка читала при свете свечи, медленно шевеля губами, но не произнося ни звука. Правой рукой она переворачивала страницы, а левая покоилась на животе, из которого в скором времени должен был появиться на свет ребенок.

Захария услышал шипение. Через мгновение до него донесся шепот Канси-а-лари:

— Он где-то рядом. Я чувствую его.

В комнату вошел высокий широкоплечий мужчина, который двигался с грацией дикого зверя. Он усмехнулся.

Захария уже видел этого человека через огонь раньше.

Его спутница выдохнула: «Санглант!», топнула ногой и потрясла копьем, словно угрожая кому-то, а потом пронзительно крикнула, как сокол, бросающийся на добычу.

Видение исчезло, а порыв ветра развеял туман. Солнечный свет залил все вокруг, Канси-а-лари и Захария стояли на небольшой площадке, внизу тихонько рокотало море. Женщина Аои довольно улыбнулась и протянула ему флягу.

— Пей. А потом мы съедим все, что осталось в наших запасах. Сегодня мы отдохнем, а завтра придется продолжить путь.

Он так сильно хотел пить, что готов был осушить флягу одним глотком, но, вспомнив о верной лошади, налил воду в ладони и дал ей утолить жажду. Только после этого он позволил себе маленькими и жадными глотками выпить все до капли.

Как только к нему вернулся голос, он повернулся к женщине:

— Кто эта девушка? Она прекрасна.

— Не знаю.

Она уселась на землю и принялась жевать сушеное козье мясо.

— Кто был этот мужчина?

Доев мясо, она посмотрела на него и ответила:

— Это мой сын.

2

Таллия долго не соглашалась, но в конце концов вынуждена была повиноваться его приказу. Только сейчас он понял, что это была ее обычная тактика. Рождение ребенка ничего бы не изменило — у нее нет никаких способностей к правлению, она слаба, как сказал однажды Лавастин. Алан вспомнил намеки и интриги герцогини Иоланды вокруг корон и тронов — Таллия никогда бы не пошла на такое. Неужели она считает, что управлять королевством так легко?

Таллии понадобилось много времени, чтобы прийти в себя после болезни, слишком часто ее охватывала лихорадка, в такие дни она не то что есть, даже думать не могла о еде. А еще у нее непонятно почему возникла идея, что ее хотят отравить, так что теперь она ела только то, что приносил Алан. Он кормил ее по шесть раз в день крохотными порциями, как тяжелобольную, впрочем, она ею и была. Алан, выросший в доме тетушки Бел, знал, как вести себя в таких случаях, и каждый раз то лаской, то таской ухитрялся накормить упрямицу. Благодаря этому она начала нормально питаться, что тут же сказалось и на ее внешности.

Миновал день святого Геродия, да и месяц уже подходил к концу, а герцогиня Иоланда еще не вернулась.

В последние дни погода резко изменилась. Небо затянуло тяжелыми серыми облаками, и за одну ночь землю засыпало снегом. Несколько недель они не могли пробраться дальше реки и монастыря святого Тьери. Его основал дед Лавастина — Чарльз Лавастин в тот год, когда его мать, графиня Лаврентия, умерла при родах второго ребенка — деда лорда Жоффрея, тоже Жоффрея.

Приближался день святой Ойи, и Таллия, уже достаточно окрепшая, сидела рядом с Аланом на церемонии приветствия девочек, которые за этот год стали девушками. Теперь их можно было выдавать замуж, они достигли того возраста, когда могли зачать и родить ребенка. Таллия надела им на головы венки из можжевельника. С этого дня девочки, вернее, теперь уже девушки в церкви должны сидеть на скамьях для женщин. Но праздник святой Ойи не оправдал надежд Таллии. Ее грудь не округлилась, как это должно было быть в случае беременности, а вызванные к ней деревенские знахарки объяснили, что из-за долгой болезни ей понадобится некоторое время, чтобы полностью поправиться, к тому же ей надо все время пить травяные настои, хорошо питаться, есть мясо и бобы, чтобы восстановить силы. Но Алана они предупредили, что до тех пор, пока она окончательно не поправится, им нельзя разделять постель.

Он был терпелив и доброжелателен, но ясно дал понять, что после ее выздоровления они должны — нет, просто обязаны — дать графству наследника. Таллия лишь посмотрела на Алана огромными глазами, но ничего не сказала.

Словно в насмешку, у Ярости как раз в этот момент началась течка. Алан попробовал повязать ее со Страхом, но она не успокоилась.

Февра всегда был трудным месяцем — зима еще не закончилась, а весна еще не наступила. При Лавастине народ всегда жил в довольстве, да и Алан тоже оказался рачительным хозяином. Он разрешал споры, неизменно выступая судьей: то между двумя участками рухнул забор, и теперь хозяйки спорили, где он стоял раньше; то молодая девушка забеременела до свадьбы, и ее родители отказались дать приданое, а родители жениха, в свою очередь, отказывались принять ее без денег; то пьяные слуги подрались, и дело дошло до кровопролития; то у фермера кто-то потоптал всходы пшеницы, и истец утверждал, что это дело рук, вернее, ног соседа, который сошел с ума, выдав дочь замуж за никчемного неряху и пьяницу. Тетушка Бел всегда говорила, что нет на свете ничего скучнее зимнего времени, поэтому все и стараются развлечься хотя бы жалобами.

В день святой Джоанны Посланницы Таллия приказала раздать милостыню беднякам, которые нескончаемым потоком шли на запад. Большинство перебиралось с севера — из Салии, надеясь найти приют в более благополучных землях. Каждая семья рассказывала о своих бедах, гнавших их прочь от дома, — голод, междоусобные войны лордов, набеги эйка.

В действительности никто не знал, что именно происходит на севере. Ясно было одно — там нет ни работы, ни еды.

Однажды Алан решил собрать остатки хлеба со своего стола и вынести нищим на улицу. После этого день ото дня их стало собираться все больше и больше, а вскоре ему пришлось приказать выдать им хлеб из амбаров. Однако через пару дней и этого стало недостаточно. Среди его людей росло недовольство, среди нищих поползли разные слухи: то говорили, что он раздает хлеб, а сам ждет не дождется, когда весь этот сброд уберется подальше, то о нем отзывались как о благородном и щедром хозяине, народ которого ни в чем не нуждается и не стремится спрятать подальше излишки, лишь бы не делиться с бедняками.

Алан часто молился возле каменного тела Лавастина, испрашивая совета, но ни разу не услышал ничего похожего на ответ своим молитвам.

Близился Мариансмасс и первый день весны, снег почти весь сошел, кое-где распустились первоцветы, в церемонию похорон вносились последние изменения. Для захоронения Лавастина выбрали подходящий день. Стоял легкий морозец, по голубому небу медленно проплывали светлые облака, сияло солнце.

Все утро ушло на то, чтобы уложить тело в сани. До церкви их тянули несколько лошадей, а сзади подталкивали мужчины. При нормальных обстоятельствах эта поездка заняла бы несколько минут, но сейчас им потребовался почти час, чтобы преодолеть такое небольшое расстояние. Дьякон отслужил мессу в честь святой Марианы. Потом прихожане долго смотрели, как слуги при помощи сложной системы рычагов и веревок перекладывают тело в усыпальницу и кладут у ног графа Ужаса и Тоску, сопровождающих Лавастина в последний путь.

Алан и Таллия опустились на колени, а священник начал читать заупокойную. Прихожане тихо пели. В конце церемонии зазвонили колокола, и, перед тем как выйти из церкви, все подходили к усыпальнице и дотрагивались до ступней графа. Таллия ушла вместе со служанками, чтобы проследить за приготовлениями на кухне.

— Граф! — донеслось до Алана.

Вовсе не этот голос хотелось ему услышать. Алан дотронулся пальцами до бескровных холодных губ Лавастина и повернулся. Перед ним стоял один из слуг:

— Прибыл гонец, милорд! Сегодня приедет герцогиня Иоланда. Ее сопровождает большой отряд всадников.

С утра падал небольшой снежок, но сейчас, возвращаясь в дом, Алан попал в настоящую снежную бурю. Его люди послушно следовали за ним, каждый знал, что ему надлежит делать.

После полудня вдалеке показалась кавалькада с флагами и знаменами. Всадники были одеты в яркие плащи и весело распевали песни. В какой-то момент Алан вспомнил процессию, сопровождавшую принцессу Сабелу. Тогда ему казалось, что более великолепного зрелища быть не может, но сейчас он размышлял о том, сколько было выпито и съедено той свитой и какую смуту это вызвало среди полуголодного населения графства.

Кавалькада въехала в ворота под громкие крики и пальбу. Люди Алана выстроились вдоль дороги до самого крыльца, слева от мужа стояла Таллия, а у его ног послушно лежали Горе, Ярость и Страх.

— Почему такое мрачное настроение? — воскликнула Иоланда, поцеловав Таллию в щеку. Герцогиня выглядела решительно и бодро. Даже несмотря на несколько недель усиленного питания и отдыха, Таллия по сравнению с ней казалась исхудавшей и болезненной. — Пришла весна, надо радоваться! О, граф Алан. Посмотрите, кого я встретила по дороге. Я уговорила его поехать вместе со мной, так что мы можем отпраздновать встречу весны все вместе.

Рядом с герцогиней, точно близкий родственник, стоял лорд Жоффрей. Он сдержанно поздоровался с Аланом, опасаясь подходить к гончим близко. После этого Иоланда выразила желание посмотреть, как продвигаются похоронные работы.

Всю дорогу до церкви она неумолчно болтала:

— Я хотела приехать раньше, но из-за родов все пришлось отложить. Слава богу, ребенок родился здоровым, хоть и маленьким. — С той минуты, как прибыла герцогиня, Алан безуспешно пытался увидеть в ее свите няню или кормилицу с ребенком на руках. — После родов мы остановились в Отуне. Я была так благодарна госпоже епископу за молитвы, что решила назвать ребенка в ее честь — Констанциусом. Он такой же черноволосый, как и его отец, что меня чрезвычайно расстроило. Ну да ладно. Отун полон разных слухов. Говорят, Генрих очень недоволен своими детьми: он изгнал Сангланта за любовную связь с одной из «орлиц», а после и саму «орлицу» отлучили от Церкви за колдовство. Кажется, она околдовала принца, потому что Генрих хочет передать трон ему, бастарду, а она тогда стала бы королевой. Впрочем, возможно, это всего лишь сплетни и все было совсем не так. По-моему, гораздо вероятнее, что он ее соблазнил, а не наоборот.

— Как ее звали? — спросил Алан, утомленный словесным потоком.

— Кого? — спросила Иоланда и тут же продолжала вываливать накопившиеся новости: — Король выдал Сапиентию за какого-то варвара и отправил бороться с дикарями. Это не сулит ей никаких шансов на трон. Теофану он отослал на юг, в Аосту, можно было бы подумать, что теперь в фаворе именно она, но у нее такое холодное сердце! Она никогда не показывает своих чувств! Наверняка у нее это от матери. Младшего сына он отослал в аббатство. Что вы об этом думаете? Мне кажется, Генрих не считает своих законных наследников достойными трона!

Таллия вспыхнула. Она делала вид, что не слушает, но на самом деле не пропустила ни одного слова. Наконец с легкой дрожью в голосе она спросила:

— А что с мамой?

— Я видела леди Сабелу лишь мельком. Она вышла вместе с госпожой епископом. — Иоланда кисло усмехнулась. — Из-за преступлений моего отца Генрих мне все еще не доверяет. Выглядит она хорошо. Твой отец дал обет в монастыре Фирсбарга, и похоже, он вполне доволен жизнью. Твоя мать, в отличие от него, не так довольна своим нынешним положением, но об этом лучше не распространяться. Я рассказала ей о твоем видении.

Таллия встревожилась:

— Что сказала мама? Она приняла слово истины? Осознала чудо Его жертвы и искупления?

Иоланда пожала плечами:

— Она сказала, что на Церковь имеет влияние лишь тот, кто царствует.

— О Господи. — Таллия посмотрела на Алана и отвела взгляд. — Я не подумала об этом, — задумчиво произнесла она и осеклась, вспомнив, что не одна.

Тем временем они вошли в церковь, и Иоланда ахнула, увидев Лавастина в гробу.

— Какая хорошая работа! Прямо как живой. Клянусь, никогда не видела ничего подобного, даже в монастыре в Отуне.

Таллия прошептала:

— Это из-за проклятия.

— Что? — переспросила Иоланда, оглядываясь на Алана. Жоффрей тем временем вышел вперед и провел рукой по плечу статуи, но тут же отдернул руку, словно обжегся.

— Граф не хотел, чтобы мы строили часовню в честь Матери и Сына, — сказала Таллия. — Поэтому он и умер. Но скоро все изменится.

— Посмотрим, — промурлыкала Иоланда, взглянув на Жоффрея. — А что с наследником? Ты беременна?

Жоффрей поднял голову. Установилась такая глубокая тишина, что Алану казалось, будто он слышит, как садится пыль на карнизы и за стеной скребутся мыши. Таллия задержала дыхание. Исчез последний луч солнца, падавший на каменный пол через западное окно, короткий, как человеческая жизнь, тонкий, как крыло ангела.

Бледный розовый свет разлился по небу, а потом медленно угас. Может, это ангел взмахнул крыльями. Нет. Он знает. Мудроматери говорят, что иногда в зимнем небе появляется свет, который ветер приносит от самого солнца. Наверное, они правы, они видели гораздо больше, чем он, но сейчас ему кажется, что этот свет принесен скорее не ветром, а водой, которая почему-то растеклась между небом и землей. Он стоял, ожидая, что же будет дальше.

Воздух медленно колыхался, словно занавес на ветру. Рядом с ним никого не было, потому что только он был отмечен Мудроматерью племени Хаконин. Потому что он стал известен храбрыми походами во главе племени Рикин. Потому что он победил племя Ятарин, напавшие на племя Хаконин несколько лет назад. И Старомать племени Хаконин велела ему прийти в гнездовую пещеру — место, закрытое для всех, кроме Быстрых Дочерей, где незваного гостя подстерегали бесчисленные ловушки.

Он шел через каменные коридоры и слабо освещенные тоннели, следуя за тонким перезвоном золотых цепочек на запястьях Быстрой Дочери, ведущей его в святая святых.

Потом она привела его сюда, к скалам, открытым небу и обдуваемым со всех сторон ветром. Теперь он ждал.

По позвоночнику побежали мурашки, его пронзила боль.

Появилась Младомать.

Стало тяжело дышать. Он чувствовал, что его словно пронзает невидимая игла и протягивает нить сквозь его тело. Кем он был раньше, кем он стал сейчас? Он потерял чувство времени. Воздух словно сгустился, стал плотным, как вода, ему показалось, что он стоит на дне волшебного озера.

На него нахлынули тысячи чувств, он прожил за мгновение тысячи жизней.

Бедный Алан. Для него каждый день — чувства и эмоции, ему никогда не подняться над ними.

Младоматъ племени Хаконин грациозно вышла из тени и спокойно посмотрела на него. Позади нее виднелись свежие гнезда, сплетенные в небольших углублениях и отделенные друг от друга тончайшими мембранами.

Больше он не был прежним. С этой ночи он принадлежал Матерям племени Хаконин, и теперь он будет служить им, а значит, и всему племени. Он стоял и смотрел вперед, чувствуя, как в груди поднимается теплая волна. Этому чувству не было названия в его языке, но на языке Алана это чувство называлось желанием.

Последние лучи заходящего солнца освещали горизонт. Он чувствовал ее дыхание на своем плече, внезапно она сжала его руку и подняла глаза. Никогда еще он не желал ее так сильно. Сейчас она была еще красивее, чем тогда, когда он впервые увидел ее: светлая кожа, чуть окрашенная румянцем, блестящие золотистые волосы, тонкая хрупкая шея. За последнее время она немного поправилась, и теперь под тканью платья выступала грудь, а юбка подчеркивала округлость бедер. Алану хотелось дотронуться до нее, сжать ее в объятиях.

Она не взглянула на него, но покраснела, как женщина, вступившая на брачное ложе. Разве это не доказательство ее любви к нему — недостойному высокой чести быть мужем внучки королев и королей?

Наконец она заговорила, и он поразился твердости, звучащей в ее голосе:

— Господь услышал мои молитвы. Я осталась девственной, как и прежде. И я не беременна.

Жоффрей облегченно вздохнул и повернулся к Иоланде:

— А я что говорил? Господь сделал его бессильным! Это знак свыше. Если бы он действительно был наследником, она бы уже давно понесла от него.

Господи. Его желания ослепили его. Таллия пристально смотрела на Алана. В конце концов он выдавил:

— Что вы хотите сказать, лорд Жоффрей?

— Я хочу сказать, — злобно произнес Жоффрей, — что ты дурачил моего кузена Лавастина. Ты мошенник! Я всегда это знал. Я уже отправил королю письмо с просьбой рассудить нас в этом деле.

— Король Генрих уже принял решение, — ответил Алан. — Он сам удовлетворил просьбу моего отца. Я не просил делать меня наследником графства, Лавастин сам так решил.

— Это ты сейчас так говоришь. Всем известно, что Лавастин был околдован. Я был верен королю все это время, а вот ты спутался с этой «орлицей», которую отлучили от Церкви за колдовство. Ты дарил ей подарки. Кто подтвердит, что ты не околдовал Лавастина? Кто скажет, что ты не внушил ему своих мыслей? На него навели чары, вот и все, поэтому-то он и назвал тебя своим наследником!

Иоланда внимательно смотрела на Жоффрея. Ее собственный отец участвовал в мятеже принцессы Сабелы. Кто знает, на чью она встанет сторону? Таллия могла претендовать на трон, у жены Жоффрея — влиятельная родня, и до прошлой весны предполагалось, что его малолетняя дочь станет наследницей графства. А у Иоланды недавно родился сын, которому потом понадобится жена с богатым приданым и высоким происхождением.

Господи! Неудивительно, что Лавастин не хотел оставаться при дворе с его интригами и кознями. Все запуталось, и выхода уже не найти. Ты умрешь, а падальщики обглодают твои кости.

Алан повернулся к Таллии, но она лишь сомкнула руки, словно защищала свое девственное чрево. Она не хотела посмотреть ему в глаза. И это ранило больнее всего.

Он свистнул, и тотчас в церковь ворвались гончие и окружили его. Таллия громко зарыдала, Жоффрей отступил на несколько шагов и положил руку на меч. Герцогиня Иоланда звала своих людей, но те беспомощно толпились у входа, не решаясь войти.

— А как быть с собаками? — воскликнул Алан. — Если ты или твоя дочь — истинные наследники, тогда почему собаки повинуются и служат мне?

—  Это тоже твое колдовство! — взвизгнул Жоффрей. — Не мой дед был проклят и не ему пришлось иметь дело с этими тварями! Он — младший брат Чарльза Лавастина, который стал графом после смерти матери. Ты и сам прекрасно знаешь эту историю. Графиня Лаврентия назвала своего единственного сына Чарльзом Лавастином. Она никогда его не любила, впрочем, как и он ее. Каждый день она молилась о том, чтобы Господь послал ей девочку, которая стала бы наследницей в обход старшего брата, но забеременеть так и не могла. Но когда Чарльзу Лавастину исполнилось восемнадцать, выяснилось, что графиня ждет ребенка, несмотря на то что ей уже исполнилось сорок лет. Внезапно ее муж погиб на охоте, так и не дождавшись рождения малыша, а сама она умерла вскоре после родов. Кое-кто говорил, что она умерла от разочарования — вместо долгожданной девочки на свет появился мальчик. Другие же полагали, что ее смерть — дело рук Чарльза Лавастина, который хотел быть уверенным, что она не забеременеет снова. Так он стал графом, и именно он должен был назвать имя наследника. Им стал младенец Жоффрей — мой дед. Он основал монастырь святого Тьери и проехал по всем деревням, собирая девочек, которые хотели стать монахинями, а потом он отвез их в монастырь, чтобы там они молились о спасении души его матери. Вот после ее смерти-то он и завел себе гончих. Он охотился с ними, они повсюду сопровождали его, словно телохранители. Никто не знает, как они у него появились. Но все сходились на том, что это колдовство. Эти собаки служили сначала ему, потом его сыну, Чарльзу-младшему, а потом его внуку — Лавастину.

— А теперь они служат мне, — спокойно подтвердил Алан.

Он был взбешен, но старался не показывать этого. Жоффрей никогда не собирался признавать Алана наследником графа. Вот почему Лавастин, подозревая это, хотел видеть Жоффрея перед смертью, но тот не явился.

— Если ты все это время пользовался колдовством, неудивительно, что гончие служат тебе. У тебя нет доказательств обратного. Я найду свидетелей, которые могут поклясться, что видели и слышали, как восемнадцать лет назад служанка… Женщины прекрасно умеют лгать. И ты тоже мог солгать, выдавая себя за того, кем на самом деле не являешься. — Жоффрей повернулся к герцогине Иоланде, ища ее поддержки: — Как можно полагаться только на преданность собак? Они исчадия зла! Всем известно, что эти гончие убили жену моего кузена и его наследницу. Они разорвали их на куски!

Таллия подошла к Иоланде, которая с интересом смотрела на происходящее.

— Если это правда, — произнесла герцогиня, — как граф мог терпеть этих тварей подле себя?

— Она солгала ему, — хрипло сказал Алан. — Отцом этого ребенка был не Лавастин, а другой человек.

— Это он так сказал, — отозвался Жоффрей. — Чтобы скрыть собственную вину. — И, обращаясь к Иоланде, добавил: — Никто не обвинял его раньше, потому что все боялись.

Это было слишком!

— Люди доверяли графу, потому что Лавастин был прекрасным правителем и обращался со всеми справедливо!

— Кому теперь нужны эти твари! — Жоффрей повернулся к Иоланде: — Гончие были проклятием, а не подарком. Их получил не мой дед, а его брат, проклятие перешло от старшего Чарльза к младшему, а затем к Лавастину, которого сгубило колдовство этого мальчишки. Моя линия свободна от проклятия, и моя дочь здорова. Лавастин назвал ее своей наследницей в тот день, когда она родилась, и она — законная правительница этого графства, а не этот… — Он не взглянул на Алана, лишь махнул рукой в его направлении. — Этот простолюдин опозорил нас, притворяясь благороднорожденным.

Страх резко кинулся вперед.

— Сидеть! — крикнул Алан, но пес уже накинулся на Жоффрея, повалил его на землю и принялся трепать. Он бы перегрыз ему горло, если бы Алан не оттащил собаку за ошейник.

— Если есть кто-то еще, кому ты должен повиноваться, иди к нему! — выкрикнул Алан.

Страх бросился к двери, слуги отпрянули, пропуская собаку вперед, Иоланда вовремя приказала им расступиться. Снаружи раздался визг. Ярость зарычала, но не двинулась с места, Горе тоже рыкнул и оскалил клыки.

— Сидеть! — повторил Алан, голос его дрожал. Гончие послушно сели.

— Теперь видите? — обратился Жоффрей к Иоланде. На Алана он больше не смотрел.

— Думаю, только король сумеет рассудить, что здесь произошло, — сказала Иоланда. — Пойдемте, кузина, — обратилась она к белой как мел Таллии. — Будьте уверены, я сумею вас защитить. Вам нужно прилечь.

Они вышли, взявшись за руки и не оглядываясь. В церкви было тихо. Каменный Лавастин лежал неподвижно. Все его надежды пошли прахом. Знает ли отец, что сделал Жоффрей, или он уже достиг Покоев Света?

Ярость ткнулась в руку Алана. К молодому графу подошли обеспокоенные слуги. Горе медленно подошел к двери, Алан отпустил собак гулять и оставил при себе нескольких слуг. Остальных он отправил к герцогине.

Он везде искал Страха — в конуре, в спальне, в покоях Лавастина, где пол до сих пор был усыпан стружкой и стояли рычаги, которыми поднимали тело старого графа.

Утром он снова пустился на поиски пропавшего пса, но, даже пустив по его следу Горе и Ярость, ему не удалось найти беглеца. В полдень Иоланда пригласила его к себе.

— Где моя жена? — спросил Алан, когда понял, что Таллия не собирается присоединиться к ним.

— Она неважно себя чувствует, — ответила Иоланда. — Но не волнуйтесь, она отдыхает под присмотром моих лекарей.

— Я бы хотел ее увидеть, герцогиня.

— Увы, она спит. Не думаю, что ей пойдет на пользу, если вы прервете ее сон. Я дам вам знать, когда она проснется.

Но она этого не сделала. Алан приходил восемь раз, но Таллия или спала, или отдыхала, или ее осматривали лекари, которым никак нельзя было мешать. На чьей стороне была Иоланда? Может, она планирует похитить Таллию? По крайней мере, Алан думал именно так. Если бы он только мог поговорить с женой, убедиться, что она на его стороне! Но он не представлял, как это можно сделать. Конечно, можно приказать солдатам схватить герцогиню и ее слуг, но это не выход.

Герцогиня Иоланда уехала на следующий день. И Таллия вместе с ней, она спряталась в повозке. Жоффрей уехал в восточные владения своей жены, оставив, впрочем, знамя, символизирующее его право на графство.

— Скоро здесь будет король! — Это больше походило на угрозу, чем на предупреждение.

Граф Лаваса снова занялся повседневными делами, объезжая свои земли и не решаясь заглянуть в Осну. Но новости разлетаются быстро, и, когда он уезжал в поля или в лес, за спиной всегда слышал перешептывания. Кто-то низко кланялся ему, кто-то нет, но, хотя его еще не объявили официальным наследником, многие выказывали ему свое уважение. Алан не знал, о чем они думают. А что бы он думал на их месте? Что решит король, чьи права на графство он признает?

Все ждали. Дни проходили за днями, у людей появились сомнения в его праве на наследство — это было именно то, чего боялся Лавастин.

Страх не вернулся.

3

— Движение есть первопричина всякого изменения, — произнес Северус сухим бесцветным голосом. — И нижние сферы управляются по правилам божественного движения, сила же исходит от другого элемента, недоступного Господу и порожденного врагом рода человеческого.

Лиат знала, что Северус умеет скрывать свои чувства, но по его голосу она поняла, что он все-таки взволнован. Он чертил что-то на листе бумаги, поясняя сказанное, и стоял к ней спиной:

— В движении лежат гармония и сила. Когда божественные тела движутся, они сплетают нити силы, вне зависимости от углов и соотношений их друг с другом.

Лиат никак не могла сосредоточиться — ребенок ворочался в животе, — но не рискнула прервать Северуса. Две недели назад она поступила так, попросила прерваться на полчаса, после чего Северус обиделся так, что Анне пришлось долго уговаривать его продолжить занятия с Лиат.

— Птолемей говорил, что расположение планет в небе зависит от первопричин. — Анна или Мериам обязательно предложили бы ей пересказать несколько отрывков из «Синтаксиса» или «Конфигурации» Аль-Хайтама, но Северусу не было дела до того, что она уже знала. — Божественные тела наиболее сильны, когда находятся в зените, а наши исследования позволяют добавить, что их сила пропорциональна углам и линиям, когда они находятся в середине неба, в бесконечных глубинах напротив зенита. Второй по силе точкой является горизонт, когда на восходе планеты и звезды соединяются в созвездия, каждое из которых можно изучить и использовать, не пренебрегая ничем — ни углами, ни линиями расположения планет. Надо учитывать все изменения, потому что части складываются в единое целое. В таких случаях математики могут понять и использовать силу изменений на небе. Ниже приводятся позиции и движения, используй их как руководство.

Лиат еле сдержала зевоту, ребенок снова зашевелился. В комнате стоял аромат свежесрубленного дерева. Северус никогда не соглашался проводить лекции на свежем воздухе, считая, что природа будет отвлекать ее. Из открытой двери до Лиат долетал легкий ветерок — стояла прекрасная погода. Вдалеке раздавались голоса и стук топора — должно быть, Санглант отправился в лес насладиться солнцем и свежим воздухом.

Северус продолжал:

— Теперь давай рассмотрим вопрос об изменениях силы в зависимости от расстояния и взаимодействия с божественными телами. Большинство древних ученых согласны, что звезды — это падшие ангелы, изгнанные из рая. Но действительно ли они связаны с дэймонами, живущими в высших сферах? Являются ли дэймоны всего лишь рабами этого движения или они свободны, как мы?

Лиат поерзала в кресле, надеясь, что скоро пытка закончится. Северус частенько смешивал астрономию с теологией, но последняя интересовала ее гораздо меньше. Она бы предпочла высчитывать передвижения планет и наблюдать за ними, чем обдумывать желания Господа или обсуждать спорные моменты Святого Писания.

— Итак, мы пали, — заключил он больше с отвращением, чем просто констатируя факт. — Это трагедия человечества. Наши бедные души падают с небес и попадают в бренные тела. Мы могли бы быть ближе к Господу…

Он прервался. Лиат услышала лай, звонкий, как колокольчик. Но лаяла не эйкийская собака Сангланта. Раздался визг.

Северус вышел. Тяжело поднявшись, она последовала за ним предвкушая, как выйдет на залитое солнцем крыльцо.

Что там произошло? Лиат повернула за угол и увидела черную гончую, которая прыгала возле сестры Зои. Лиат схватила палку, но к тому времени, как она добралась до места, собаку отогнал Хериберт, а Зоя отступила под защиту сестры Мериам — та впустила ее в башню и захлопнула дверь. Сестра Вения спряталась за Северусом, громким криком будоража округу. Собака бросилась на Хериберта и повалила его на спину, Лиат подскочила и огрела пса палкой по спине. Собака отпрянула в сторону, явно испугавшись ее.

Через мгновение из леса показался Санглант с эйкийской собакой, черная гончая понеслась к ним, и через секунду началась собачья драка.

— Что здесь за шум? — спросила Анна, выходя из башни и обращаясь к Хериберту, который медленно, по-крабьи, отползал в сторону. — Откуда взялось это создание?

Отскочив в сторону от эйкийской собаки, черная гончая подбежала к Анне и уселась у ее ног, тяжело дыша и высунув язык. Санглант оттащил свою собаку, та все еще скалила зубы. Подойдя к жене, он обнял ее, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Лиат прерывисто дышала — все-таки она испугалась, да и бегать в ее положении не очень удобно, тем не менее она кивнула, подтверждая, что ничего страшного не случилось. Санглант помог Хериберту подняться с земли. Черная гончая по-прежнему сидела у ног Анны.

— Что это значит? — произнесла она и осмотрела уши собаки на предмет клещей. Потом она взглянула на зубы и лапы гончей. — Откуда она пришла?

Зоя, не решаясь выйти из башни, приоткрыла дверь и ответила:

— Она появилась из круга камней. Пробежала в ворота и набросилась на меня. Дальше вы и сами все видели.

— По-моему, не стоит прерывать работу из-за этого происшествия. — Анна погладила собаку и, обращаясь уже к ней, добавила: — Пойдем.

Она отвела пса в один из сараев, приказала ему лечь, привязала к ошейнику веревку и велела слугам напоить животное.

Северус, не приближаясь к собаке, поманил Анну, и они стали разговаривать, но так тихо, что до остальных доносилось лишь невнятное бормотание. Санглант вернулся к Лиат и обеспокоенно посмотрел на нее.

— Она могла бы поранить тебя, — сказал он.

— Мне она ничего не сделала, — возразила Лиат. — Уж кому досталось, так это Хериберту, пес едва не перегрыз бедняге горло. Тебе не кажется, что собака похожа на одну из гончих Лавастина?

— Так и есть. Она даже пахнет так же.

Он замолчал, вслушиваясь. Лиат не стала его отвлекать, она просто смотрела на мужа. Теперь в его глазах не было того затравленного выражения, которое она видела после его освобождения в Генте, он поправился, одежда уже не висела на нем как на вешалке. Никто не назвал бы принца красавцем, но к нему вновь возвратились та сила и энергия, которые так поразили ее в первую их встречу. Лиат счастливо вздохнула, Санглант положил ладонь ей на живот, и словно в ответ ребенок под его рукой шевельнулся.

— Они говорят на даррийском, — наконец промолвил он. — Я понимаю не больше чем одно слово из десяти. Что-то про гончую — или они знают ее, или понимают, откуда она пришла. Только при чем здесь император Тейлефер?

— Тише, — произнесла она, покосившись на остальных. Мериам и Зоя ушли, а сестра Вения суетилась вокруг Хериберта, который всячески старался освободиться от ее внимания. Анна и Северус ничего не замечали, погруженные в беседу. Возле Анны мелькали светлые тени — ее невидимые слуги. Постоянная спутница Лиат, молодая наяда, устроилась неподалеку от Сангланта, расчесывая волосы. Лиат шикнула на нее, и девушка быстро скрылась из виду.

— Пойдем, — сказала Лиат мужу. — Посмотрим, что там.

Никто не заметил, как они вышли за пределы усадьбы, да и трудно было бы заметить их среди всех этих домов, сараев и сарайчиков. Они миновали фруктовый сад, луг и пруд. Потом пошли по тропинке через лес и вышли к небольшой хижине на опушке.

Было видно, что здесь давно никто не живет и все пришло в запустение. Пол в лачуге был достаточно крепок — они уже проверяли это несколько раз. Здесь было одно из немногих мест, где они могли уединиться, хотя, по правде сказать, из-за того, что невидимые слуги повсюду следовали за ними, Санглант и Лиат нигде не могли чувствовать себя в одиночестве. Но все же им нравилось приходить сюда.

Лиат осторожно присела на пол, наяда взвилась под потолок и присела на деревянную балку, поглядывая вниз. Больше никто из призрачных слуг не последовал за молодой парой, и наяда чувствовала себя неуютно.

Санглант принес веток и соорудил примитивный очаг. Потом Лиат вызвала огонь, подвинулась к нему поближе и принялась шептать заклинание, а затем, дотронувшись до руки Сангланта, сказала:

— Смотри! — Лиат пристально всматривалась в языки пламени. — Графа Лавастина здесь нет. Я не могу его найти.

Огонь вспыхнул и загорелся еще сильнее, отбрасывая причудливые тени на стены…

В глубине церкви возле гроба на коленях молился молодой человек. Его лицо скрывали упавшие на лоб волосы, но и так Лиат узнала бы его, даже если бы рядом с ним не сидели две черные гончие.

— Алан, — прошептала она.

В ту же минуту он поднял голову, словно услышал ее голос, но всего лишь оглянулся на слугу, который принес свечу Отсвет упал на гроб, и Лиат увидела лицо графа Лавастина.

— Он умер, — прошептала она.

Внезапно Лиат увидела вторые врата, поляну с мертвыми деревьями, пылающий камень и синее перо на земле. Колдун Аои исчез.

— Лиат! — окликнул Санглант, сжимая ее руку.

Ее лицо горело, а горло было словно сжато клещами.

— Успокойся! — произнес он. — Ты плачешь? Что случилось?

Она уткнулась ему в плечо. Санглант был самым близким для нее человеком. Только огромный живот мешал ей прижаться к мужу.

— Господи! — пробормотала она. — Я буду так рада, когда этот ребенок наконец родится.

Санглант поцеловал ее в лоб и спросил:

— Что тебя расстроило?

— Ты ничего не видел? — удивилась она. — Я думала, кровь твоей матери даст тебе способности видеть через огонь.

— Может, когда-нибудь, — усмехнулся он. — Но пока огонь для меня — только огонь. Ты видела Лавастина?

— Он умер. Графом стал лорд Алан, но рядом с ним — только две гончих. Не знаю, может, остальных я просто не видела.

— Господи! Надо было поехать с ними. Я уверен, что графа сгубило проклятие Кровавого Сердца.

— Проклятие, предназначенное мне, — пробормотала она едва слышно.

— Успокойся, любовь моя. Сделанного не воротишь. Такова воля Божья, но даже если это просто нелепая случайность, то мы не в силах что-либо изменить.

— Конечно, — согласилась она, вытирая слезы. — Он умер. Я видела, как Алан молился у его гроба.

Она с трудом поднялась — от долгого сидения в неподвижности у нее затекли ноги. Санглант поддержал ее под руку, и они пошли по тропинке. Трава скрывала огромные валуны, которые непонятно как оказались в лесу, можно было подумать, что их разбросал здесь какой-нибудь великан.

— Уверен, что это одна из гончих Лавастина, — неожиданно сказал Санглант. — Я знаю их запах.

Снежинки опускались им на плечи, падали на подснежники, таяли в ручье.

— Но как она сюда попала? — спросила Лиат. — Почему она пришла?

Санглант не ответил, лишь молча коснулся золотого ожерелья — знака королевского происхождения.

4

В лучах солнца медленно вращалось золотое колесо. Юный Бертольд мирно спал в каменной пещере под охраной шести юношей, чьи лица сияли нестерпимо ярким золотистым светом. Горные пики сверкали на солнце, а на крыльях ветра танцевали полупрозрачные дэймоны, словно сотканные из лунных лучей. В тени скалы возлежал лев, а по равнине за оленем гнались гончие, за ними скакали всадники в ярких одеждах.

Сквозь пламя она ясно видела снежную бурю в горах, темные тучи неслись прочь, а вой ветра заглушал голос, шептавший прямо на ухо:

—  Сестра, проснитесь, прошу вас.

Росвита замерзла, но шеей чувствовала влагу, словно она упала в росу. Мимо пролетела пчела, подул ветерок, донося до нее запах травы. Она чихнула.

— Сестра Росвита, — заботливо обратился к ней Фортунатус. — С вами все в порядке? Вы упали в обморок.

— Все хорошо, — пробормотала она. — Где мы?

— Успокойтесь, сестра. — Он смущенно улыбнулся, заметив, что гладит ее по голове, как маленькую. — Мы в безопасности. Давайте я помогу вам подняться.

Она была не уверена, что сумеет встать даже с его помощью, — ноги у нее подгибались, за время болезни она слишком ослабла. Все вокруг показалось ей таким странным, что Росвита вновь подумала, не снится ли ей другой сон. Она глубоко вздохнула и тотчас чихнула.

— Будьте здоровы, — тотчас отозвался Фортунатус.

Наверное, она все-таки не спит.

Росвита стояла на зеленом холме, заросшем молочно-белыми подснежниками и мелкими голубыми цветочками — она не помнила их названия, но знала, что они страшно ядовиты. Позади нее, на самой вершине холма, высилась каменная корона. Впереди с холма спускалась кавалькада, превращая дорогу в разноцветную ленту, всадники смеялись и громко разговаривали, судя по всему, им это путешествие пришлось по душе. Фортунатус показал рукой на открывающийся перед ними вид.

— Видите? — воскликнул он. — Брат Амикус говорит, что это Новомо, а этот город лежит в сотне лиг от монастыря. Один шаг — и мы оказались так далеко! Нас спасло чудо!

— Не чудо, — ответила она. — И похоже, мы прокляты, а не спасены. Неужели зима осталась позади?

Но Фортунатус ее не слышал, он смеялся, радуясь солнцу и теплу, как ребенок. Постепенно и Росвита расслабилась. Она позабыла о бедной Амабилии и ужасах осады. Она выбрала помощь Хью, зная, кто он на самом деле, потому что отчаялась найти выход. Им удалось выжить и спастись — ей следует быть довольной.

Когда кавалькада приблизилась к городу, из ворот появились любопытные горожане и солдаты, которые наверняка уже отослали гонца к своей госпоже. Адельхейд не могла говорить ни о чем другом, кроме их удивительного приключения.

— Только представьте, что можно сделать, если использовать эту силу! Армию можно было бы передвинуть куда угодно почти мгновенно. Мы всегда были бы на шаг впереди врагов.

— Думаю, ваше величество, — осадила ее Росвита, — слишком опасно полагаться на подобную силу. Вероятно, Церковь не зря запретила магические искусства.

— Неужели вы сожалеете, что мы сбежали? — воскликнула Адельхейд.

Теофану молча посмотрела на Росвиту. Та вздохнула:

— Нет, ваше величество. Мы оказались в отчаянном положении. Надеюсь, мне больше никогда не придется делать такой выбор. Но вполне может оказаться, что нам просто повезло, причем в последний раз. Я многого не понимаю. Как могли эти врата пропустить целую армию? Что ими управляет? В любом случае, мне кажется очень удивительным, что мы прошли через все это и остались невредимы. — Она заколебалась, но все-таки спросила: — Вы не видите ничего странного в ландшафте?

— Это Альфарские горы. За Новомо лежит перевал святого Бернара. Южная дорога ведет в Дарр, до него — не больше десяти дней пути. Нет, сестра, мне ничего не кажется странным.

— Ни цветы, ни тепло? Где зима, ваше величество?

Адельхейд задумалась. Но когда местные жители подошли поприветствовать ее, она сразу забыла о таинственных силах, которые перебросили их сюда.

— Ваше величество! — Леди Лавиния, мэр Новомо, спешилась и поклонилась.

Появление королевы потрясло ее, и сначала она нервно оглядывалась в поисках преследующих королеву врагов. Убедившись, что никакой погони за Адельхейд нет, она несколько успокоилась и наконец произнесла: — Господь милостив! До нас доходили слухи, что вы погибли, ваше величество!

— Что? — воскликнула Адельхейд.

— Вы ничего не знаете? Иерархи провозгласили Джона Айронхеда королем Аосты месяц назад. Он короновался в Дарре.

— Короновался? — потрясенно повторила Адельхейд.

— Нас предали, — мрачно произнесла Теофану.

Но Адельхейд была не из тех, кого легко вышибить из седла. К тому же ей придавал оптимизма их невероятный побег.

— Как видите, я жива, леди Лавиния. И отправлюсь в Дарр, чтобы вернуть то, что по праву принадлежит мне.

Леди Лавиния была пожилой женщиной, а умные глаза выдавали человека, который привык полагаться на собственные силы и, как в шахматах, рассчитывать свои действия на несколько ходов вперед. Сейчас она стояла между королевой и принцессой, за которыми столпились остатки их свиты. Лошади выглядели просто ужасно — у всех животных обручами выпирали ребра, одна кобыла держала на весу переднюю ногу — она поранила ее, когда прыгала по камням. Люди выглядели не лучше, их одежда, когда-то элегантная, а теперь грязная и рваная, вызывала отвращение. Разумеется, если провести в осажденном монастыре шесть недель, когда воды хватает только чтобы попить и что-нибудь приготовить, но не умыться и постирать, любой человек превратится в оборванца.

— Прошу прощения, моя королева, но где вы возьмете армию, чтобы выступить походом на Дарр? Как только Айронхед узнает, что вы живы, он тотчас пошлет своих людей пленить вас. У него повсюду шпионы. Кроме того, ваше величество, я не могу пойти с вами, потому что моя старшая дочь находится у него — как залог моей лояльности. Боюсь, таким образом он обеспечил себе поддержку многих людей. Прежде чем рассчитывать на помощь лордов Аосты, вам придется освободить их детей. По правде сказать, многие бы с удовольствием поддержали вас, потому что все мы знаем, что за человек этот Айронхед, но у вас должны быть реальные шансы на победу, иначе мы потеряем все.

— А если у меня будет армия?

Леди Лавиния только руками всплеснула. Затем показала на свою разряженную свиту. В ней было всего несколько солдат с копьями и в шлемах, остальные — просто придворные и священники, которые усердно размахивали кадилами.

— Ваши родные умерли, королева Адельхейд, пусть Господь упокоит их души. Айронхед захватил все ваше богатство — золото, серебро, драгоценности и оружие, — все, что вы оставили в Венначи. Сможете ли вы собрать армию, достаточно большую, чтобы мы решились пойти за вами, вверив вам свои жизни и земли?

Адельхейд нисколько не испугалась. Возможно, то, что она не сдавалась и не опускала руки перед трудностями, и привлекало к ней людей. Она подняла руку, указывая на горы, виднеющиеся на севере.

— Я обращусь за помощью к королю Генриху!

Солдаты капитана Фалька завопили что-то одобрительное, измученная свита тоже подхватила эти возгласы. Леди Лавиния заметно расслабилась:

— Мудрое решение, ваше величество. Я сделаю все возможное, чтобы помочь вам: дам свежих лошадей и провиант. Я всегда чтила вас и ваших родителей и вовсе не хочу, чтобы вы стали пленницей или женой Айронхеда. Но больше я ничего не могу для вас сделать, у меня связаны руки.

— Они не будут связаны вечно, — ответила Адельхейд. — Айронхед не решится преследовать нас в Вендаре, а король Генрих не допустит, чтобы несправедливость осталась безнаказанной. Позвольте переждать в вашем замке зиму, а весной мы перейдем горы.

Леди Лавиния озадаченно посмотрела на Адельхейд, ее монахи начали перешептываться.

— Вы долго странствовали, королева. Мы отпраздновали наступление весны и нового года больше месяца назад. Неужели у вас не было монахов, которые вели бы счет дням? Сегодня мы празднуем день святого Петра, Хранителя Врат.

Третий день авриля!

Росвита почувствовала головокружение и чуть не упала, но ее вовремя поддержал Фортунатус, который шел рядом. Монахиня быстро пришла в себя. Росвита всегда хорошо считала и в других обстоятельствах не придала бы происходящему значения. Но нельзя же игнорировать все эти знаки — трава, тепло и праздник святого Петра!

Они вступили в круг камней на третий день декиаля, в полнолуние. И каким-то образом одним шагом оставили позади сотню лиг и четыре месяца!

5

— Вот оно! — воскликнула Лиат. Она не могла уснуть и решила почитать, удобно устроившись на скамейке у двери. — «При этом важно помнить, что все тела имеют три измерения: долготу, широту и высоту». Господи! Как же я раньше не догадалась! Как раз то, что я искала!

Она охнула, и Санглант вскочил с постели и поспешил к жене. Лиат держалась за живот, закусив губу, чтобы не крикнуть от боли.

— Нет, мне не нужна помощь, — она отмахнулась, — сейчас пройдет.

Лиат попыталась успокоить мужа, но снова сжалась от боли.

— Это схватки?

— Не знаю. О Владычица! Не хочу, чтобы ребенок появлялся прямо сейчас. Я еще не нашла ответа! — Лиат наклонилась и принялась искать сандалии. — Хочу прогуляться к башне. Мне нужен всего один вечер. — Она обнаружила, что не может поднять ногу, чтобы завязать ремешки на сандалиях, и раздраженно откинула обувь, решив, что доберется до башни и босиком.

— Я пойду с тобой, — сообщил Санглант.

— Хорошо.

Не дожидаясь его, она поплелась к башне, тихонько бормоча про себя о том, как все это не вовремя. Сейчас ее больше занимала тайна, которую она постигала, или ребенок, который вот-вот собирался появиться на свет, но не Санглант. Он же понимал, что женщине накануне родов ни до чего нет дела.

Он поспешно оделся. Эйкийская собака последовала за ним. Вокруг летали невидимые слуги, теребя его за волосы и перешептываясь, но он не обращал на них внимания, и они отстали. Только нимфа, которую он стал называть Джерна, последовала за ним, то и дело укрываясь в тени деревьев, словно опасалась, что ее заметит Лиат. За последний месяц нимфа очень изменилась: раньше Санглант вообще считал, что ангелы и дэймоны бесплотны, но похоже, что на земле они копируют человека, и нимфа в последнее время походила на беременную женщину, должно быть, в подражание Лиат она вырастила себе большой живот. Неужели дэймоны рожают так же, как и люди?

Санглант легко догнал жену — идти ей было трудно — и взял ее за руку. Она удивленно посмотрела на него, совершенно забыв о том, что он пошел за ней. Санглант крепко поцеловал ее.

Ресуэлто мирно спал в загоне. Мулы паслись неподалеку, пощипывая траву.

— Смотри, — сказала Лиат, указывая на небо. — Завтра начнется шестой день авриля, а сейчас в полночь мы видим то же расположение звезд на небе, что и зимой на рассвете. Это Дракон. Смотри. Из Весов выходит красная звезда Джеду. Седьмого авриля он войдет в созвездие Змея. В этот день небеса сильны, но даруют неустойчивость, потому что яркий Соморхас и Эрекес двигаются из созвездия Младенца в созвездие Сестер. Это время сильных изменений.

— А где Соморхас и Эрекес?

Он мог найти уже почти все созвездия и яркие звезды. После нескольких месяцев, проведенных с Лиат, он выучил и их названия, и историю.

— Их сейчас не видно — на них не падает свет Солнца. Соморхас будет виден по вечерам с седьмого дня, когда окажется в созвездии Сестер. Эрекес увидеть труднее. Но если бы мы стояли прямо на северном полюсе или на экваторе, то небо выглядело бы совершенно иначе. Нужно учитывать высоту, широту и долготу.

— Неужели?

Она взяла его за руку, словно собиралась вести куда-то далеко.

— Древние маги Бабахаршана и колдуны народа Аои, которые учили их, жили далеко на юге. А если наблюдатель находится на юге, то меняются положения эклиптики и экватора. Говорят, что звезда «в зените» или «венчает небеса», если она находится в высшей точке созвездия. Вот смотри. Сейчас Лук Королевы почти в зените.

— Она охотится на Дракона.

— Через несколько часов в зените окажется сама Королева, а на рассвете — Кубок и Меч.

— Из-за вращения звездных сфер, — заключил Санглант.

В ответ на это она одарила его такой широкой улыбкой, что сердце у него забилось сильнее:

— Конечно. И тогда мы снова возвращаемся к десятому дню месяца октумбрия 735 года. Пять лет и пять месяцев, начиная от сегодняшнего дня.

Лиат бесшумно открыла дверь в башню. Северус безмятежно спал наверху.

— Полночное небо осенью полностью принадлежит Младенцу, наследнику Королевы, — продолжала Лиат. — Гуивр стремится к Младенцу и добирается до Короны, однако Младенец вовсе не так беззащитен. Его защищают Королевский Орел, Сестры — его тетки, и Охотник — принц. Перед ним летит Сокол, а за ним бежит верная Гончая.

Она вдруг рассмеялась, но тут же осеклась. Санглант же засмеялся, увидев, с каким ужасом она посмотрела наверх, опасаясь разбудить Северуса.

— Пойдем, любовь моя. Если ты защитишь меня от судеб, вплетенных в звезды, я спасу тебя от брата Северуса, каким бы сердитым он ни спустился.

— О Боже! — Лиат снова схватилась за живот.

Из тени вылетела нимфа и дотронулась до ее живота, но та ничего не заметила. По мере того как боль отступала, Джерна отходила все дальше в тень.

— Я хотела сказать, что звезды не всегда поднимаются и заходят в одно и то же время. Это называется прецессия равноденствий, но цикл длится очень долго, тысячи лет…

— Владычица, — вздохнул он. — Для меня и пяти лет вполне достаточно. Лиат, просто объясни, какую тайну ты раскрыла, и мы спокойно вернемся в постель досыпать до утра!

Она взяла фонарь и одним прикосновением зажгла огонь. Беременность ничуть ее не испортила, она осталась такой же красавицей, хотя Санглант замечал, что она очень устала. Лицо Лиат чуть округлилось, и выражение стало мягче, но глаза горели, как всегда, когда она увлекалась какой-нибудь идеей.

Она достала из шкафа толстую книгу и открыла ее. Он заметил, что на этой странице заканчивался чей-то незнакомый почерк и начинались записи самой Лиат, испещренные чернильными кляксами, зачеркнутыми словами и расплывшимися буквами.

— Если мы посмотрим на движение планет, начертанное здесь… — Она повернулась, показывая записи, хотя знала, что Сангланта не очень интересуют высокие материи. — На тринадцатый день цинтра 735 года четыре планеты отступят назад, двигаясь по эклиптике: Эрекес вступит в пик Дракона, мудрый Атурна и Джеду перейдут в Льва, а звезда Мок окажется в созвездии Кающегося. Эти линии силы движутся по небу против установленных траекторий. Только яркий Соморхас, сияющий по вечерам, движется вперед и вступает в созвездие Змея. — Ее палец двигался по строчкам, написанным неизвестной рукой, и по словам, записанным ею в последние семь месяцев. — Но на восемнадцатый день цинтра Эрекес, Атурна и Джеду повернутся и вновь пойдут вперед, как и должно быть. Только в сетентрии, два месяца спустя, Соморхас будет двигаться назад по той же траектории, что и Эрекес в октумбрии. Кульминация наступит в октумбрии 735 года. Атурна и Джеду войдут в созвездия Льва и Дракона, а Соморхас и Эрекес пройдут назад через Змея, а Мок пройдет через Кающегося и Врачевателя. Растущая Луна, которая к полуночи достигнет горизонта, окажется в созвездии Единорога. Солнце в полночь спит в надире в доме Змея — предвестника смерти и изменений, который скидывает одну кожу, чтобы переродиться в другой. — Она подняла руки ладонями кверху. — Однако мы живем в северных широтах. На широте, где живут маги Бабахаршана, десятого октумбрия 735 года, в полночь, Корона Звезд увенчает небеса.

— Но именно это Вулфер и…

Санглант замолчал и прислушался. За стенами слышались шелест листьев, легкие шорохи. За шкафом, в котором маги хранили свои инструменты и книги, тихонько скреблась мышь. Скрипнула ставня.

— Именно это Вулфер и говорил мне, — закончил принц.

Лиат оперлась на стол — то ли ее снова пронзила боль, то ли поразило сделанное только что открытие.

— Он лгал мне, — прошептала она. — Он наверняка знал, что все это время она была здесь.

— Лиат. — Санглант шагнул, чтобы поддержать ее. Снаружи раздались шаги. Джерна, парившая рядом с Лиат, испуганно дернулась и спряталась за металлическую колонну, на которой держалась сфера, изображающая движение небесных тел.

— Вы не спите? — спросила Анна, входя в комнату. Она не спросила, чем они занимались, ее это не интересовало.

— Мы высчитывали год возвращения Солнца, — ответила Лиат, не глядя на мать, она все еще тяжело дышала, но не отрывала взгляда от раскрытой книги. — Бабахаршанские маги подсчитали год прецессии равноденствия, когда все звезды вернутся на те же места, с которых сдвинулись. Так восстановятся все конфигурации на небе. Один их год равен десяткам тысяч наших лет.

— Вы снова читали Корнеля, — заключила Анна.

— Но должны быть и другие способы вычислить этот год. По циклу Соморхаса, например, который длится всего восемь лет. Или по тому, когда Корона Звезд венчает небо. — По облику Лиат можно было заключить, что она устала, но очень довольна. — Некоторые ученые говорят, что Аои жили здесь задолго до того, как люди начали строить первые города, другие утверждают, что они пришли из-за моря на прекрасных кораблях с золотыми и серебряными парусами и научили некоторых людей искусству колдовства.

— К сожалению, эти люди восстали против них, — произнесла Анна. — И изгнали из мест, где правили Аои, потом захватили их города и наслали порчу на своих учителей, и те не смогли справиться с этим колдовством.

Лиат нахмурилась:

— В «Книге халдеев» говорится, что императоры и императрицы Даррийской империи высчитывали годы, как и мы, по Солнцу. Но они подражали Аои, чей календарь состоит из Великих Лет, каждый год которых равен пятидесяти двум нашим. Даже халдеи не знали, как составлен этот календарь. С уходом народа Аои их мастерство было утеряно. Их год начинался и заканчивался, когда Корона Звезд увенчивала небеса. Они жили далеко на юге или пришли из южных земель, и их небо отличалось от нашего. — Лиат закрыла книгу и положила на нее руку. Теперь она смотрела прямо на Анну: — Кто делал расчеты в этой книге?

Сначала Санглант подумал, что Анна не ответит, но она подошла и раскрыла книгу на первой странице. Там не было ни предисловия, ни подписи — только числа.

— Епископ Таллия.

— Дочь императора Тейлефера!

— Именно. Она поняла, что с Потерянными связана какая-то тайна. Она просчитала все положения звезд за 2700 лет до того дня, когда Корона Звезд увенчала небо. В полночь линии силы переплетутся на небесах, и откроется мир измененный, он принесет дыхание эфира, созданного врагом рода человеческого…

— Когда между сферами откроются врата. Когда великая сила склонится к добру или к злу. Речь идет о том, как из одной сферы перейти в другую или подняться над ними…

Очередной приступ боли заставил Лиат замолчать. Санглант подхватил ее. Анна смотрела на них совершенно безучастно.

— Вы говорите о тайне, связанной с народом моей матери, — заговорил Санглант. — Вулфер полагал, будто я активно участвую в заговоре Аои против людей. Но моя мать оставила меня, едва мне исполнилось два месяца. Если я действительно должен действовать по ее плану, объясните мне, почему она покинула меня, оставив пребывать в неведении относительно своего предназначения?

— Да, настоящая загадка. Но ведь ты — принц, и с этим нельзя не считаться.

— Я незаконнорожденный. Я могу сражаться и вести солдат в бой. Если есть во мне что-то такое, чего я не знаю, скажите мне об этом прямо сейчас.

Анна слегка улыбнулась:

— Ты не образован, не опытен в ведении интриг. Зато ты способен на многое другое. И никто не знает, чего от тебя ожидать.

— Я во всяком случае не имею ни малейшего представления, чего от меня ждут, — усмехнулся Санглант.

— Он не… — начала Лиат, пытаясь защитить мужа, но Санглант дотронулся до ее руки, и она тут же закрыла рот.

— Суть часто скрыта от глаз, — продолжала Анна, словно Лиат и не прерывала ее. — Поэтому ты здесь, принц Санглант.

— Ты — нить, соединяющая людей и Аои, — сказала Лиат. — Но для чего?

Взгляды Анны и Сангланта скрестились, как невидимые мечи.

— В «Откровениях» святой Джоанны написано: «И придет великое бедствие, которого никто никогда не видел. И закипят воды морские, с небес падет кровавый дождь, а реки выйдут из берегов. Ветры превратятся в ураганы, моря растекутся там, где прежде были горы, а горы поднимутся там, где были моря. И пойдет стон и плач по всей земле».

— Глава одиннадцатая, стих двадцать первый, — автоматически произнесла Лиат.

— Некоторые считают, что Джоанна говорила о видении, в котором Господь показал ей, что случится в будущем, — продолжила Анна, — но другие полагают, что она записала это со слов очевидца.

— Но ты считаешь, что речь идет о будущем, — пробормотала Лиат, проводя пальцем по странице книги.

— Нет, — возразила Анна. — Мне кажется, она писала и о прошлом, и о будущем: это произошло 2700 лет назад и произойдет через пять лет, если мы не сумеем каким-то образом предотвратить это.

В это мгновение Санглант почувствовал, как Лиат сжала его руку, — ребенок вновь резко шевельнулся у нее в животе. Он слышал, как бьются сердце Лиат и сердце их ребенка.

Через некоторое время Лиат пришла в себя и тихо прошептала:

— Я была там, где сейчас живут Аои.

— Они не исчезли, — отозвался Санглант, удивляясь, что не подумал об этом раньше. — Стоит ли называть их Потерянными, если моя мать спокойно ходила по земле? Что если они просто-напросто спрятались?

— Известно, что Аои исчезли с лица земли много лет назад, оставив здесь своих детей-полукровок, — ответила Анна. — Именно эти дети и основали Даррийскую империю.

— Аои не исчезли с лица земли, — возразила Лиат, — они стали тенями в глухих лесах.

— Ты уверена, что эти тени действительно находятся на земле, а не попали в ловушку между жизнью и смертью, застряв между телесным и эфирным? — спросила Анна.

«Как ее слуги, которые живут в телах, только похожих на человеческие», — подумал Санглант, но не произнес этого вслух. Ведь по опыту он отлично знал, что лучше бросать вызов противнику, располагая превосходящими силами, которыми сейчас Санглант не обладал.

— Ты невнимательно слушаешь, Лиат, — вздохнула Анна. — Епископ Таллия была первой ученой женщиной в Даррийской империи, которая обладала знаниями, достаточными для того, чтобы вычислить написанное в небесах послание. Ведь звезды не лгут. Они лишь выражают волю Господа. Она вычислила, что в определенный день в противодействие вступят великие силы. Изучив записи древних ученых, собранные в архивах Даррийской империи, она поняла, что у рода человеческого есть враги, которые жаждут уничтожить нас. За эти вычисления ее осудил совет в Нарвоне, который завидовал ей.

Поскольку никто не прервал Анну, она продолжала:

— Но Таллия не могла допустить, чтобы ее знания умерли вместе с ней. Она передала их своей помощнице, Клотильде, которая поклялась, что обязательно найдет последователей. Может показаться, что мы ничем тут не занимаемся, на самом же деле в этом уединенном месте мы ждем того дня, когда придется спасать человечество. Нас семеро, потому что мы олицетворяем семь планет: Солнце, Луну, Эрекес, Соморхас, Джеду — Ангела Войн, Мок и Атурну.

— Семеро Спящих, — прошептала Лиат. — Я была просто слепа.

Она положила ладонь на плечо Сангланта, но тот не отреагировал, пораженный услышанным.

— Теперь, вне зависимости от собственного желания, ты должна следовать своему предназначению, — холодно сказала Анна, не обращая внимания на то, что Лиат едва держится на ногах. — Бернард в ответе за твою слабость.

Лиат подавила всхлип.

— Ты не представляешь, через что мы прошли. Отец умер, защищая меня!

Из глаз Лиат хлынули слезы, словно все страхи и утраты снова обрушились на нее. Санглант никогда не видел жену плачущей, и теперь он пораженно застыл, не зная, что предпринять.

Анна спокойно ждала, пока Лиат успокоится, ее нисколько не взволновал этот взрыв эмоций. Она лишь заботливо взяла книгу из рук дочери и закрыла ее, чтобы страницы не намокли.

— Сядь, Лиат, ты слишком расстроена. Слуга принесет тебе что-нибудь выпить, чтобы ты пришла в себя.

Лиат покорно села, вздрагивая от сдерживаемых рыданий. Санглант остался стоять.

— Откуда пришла моя мать? — наконец спросил он.

— Генрих нашел ее в Дарре, но, вероятно, пришла она туда из Салии. Мы так думаем, потому что лучше всего она говорила на салийском языке. Откуда она пришла в Салию — неизвестно, и никто не может даже предположить. Она никогда об этом не рассказывала.

— Искусство математики бабахаршанские маги постигли у Аои, по крайней мере так гласят легенды. — Лиат поморщилась, принимая удобную позу.

На все воля Господа, но если ребенок родится здоровым и крепким, это будет настоящим благословением Божьим. Лиат осуждающе взглянула на Анну:

— Вот почему вы скрывались все это время. Вы верите, что Аои использовали небесные силы, чтобы исчезнуть с земли.

В дверь влетел слуга с подносом, на котором стояли три кубка с сидром. Он поставил поднос на стол и бесшумно удалился. Анна с удивлением посмотрела на поднос — то ли ее удивило количество кубков, то ли напиток. Санглант подал жене кубок и проследил, чтобы она выпила все. Анна продолжала:

— В мире есть много недоступного нашему пониманию, но нам известно, что многие могут переноситься из одного места в другое, если знают, как это делать. Эти места перехода отмечены кругами камней. Они воздвигнуты давным-давно, и я считаю, что это дело рук Аои в те времена, когда они были на вершине своего могущества. Наверняка с их помощью Аои переходили куда пожелают. Вы с Бернардом путешествовали на юг Аосты к утесам Барканой?

— Да. Я навсегда запомню, какими острыми зубцами они выступали на берегу. Помню, я тогда сказала отцу: их как будто вырезали острым ножом. — Она вздрогнула, посмотрев на Сангланта. Тот только пожал плечами — он там никогда не был. — Там был город, мне всегда казалось, что его дома и башни рухнули в море, но я не видела никаких признаков руин. Отец говорил, что там глубоко и нет никаких отмелей.

Анна кивнула.

— Те из нас, кто родился на земле, должны оставаться на ней. Даже такие маги, как Аои, не могут жить в эфире, подобно дэймонам и ангелам.

— Ты полагаешь, — спросил Санглант жену, — они использовали свою магию, чтобы забрать эту часть земли с собой?

— В любом случае, сейчас это не имеет никакого значения, — отозвалась Лиат, поглаживая живот. — Если они больше не могут появляться на земле, то у них не может быть с нами никаких связей.

Анна не отрывала взгляда от Сангланта. Говорят, некоторые так же не могут оторвать взгляда от ядовитой змеи.

— Стрела, выпущенная в небо, через некоторое время упадет на землю. Любая сила, направленная в ту или другую сторону, рано или поздно вернется. То, что произошло однажды, случится снова.

— Я должна отвечать на эти загадки? — раздраженно спросила Лиат.

— Нет, — ответил Санглант. — Думаю, она хочет сказать, что Потерянные вернутся.

— На десятый день октумбрия 735 года, в полночь, когда врата между сферами откроются и Корона Звезд увенчает небеса.

— Почему у меня такое ощущение, что я марионетка, а кукловод беспрестанно дергает за нити? — возмутилась Лиат.

— Если они исчезли потому, что люди изгнали их, почему они так хотят вернуться? — спросила Санглант.

— По той же причине, по которой когда-то они захотели иметь детей-полукровок. — Анна по-прежнему смотрела на Сангланта. — Чтобы вернуть то, что когда-то принадлежало им, — власть над миром.

Снова скрипнули ставни, в лесу ухнула сова, и до Сангланта донесся писк животного, попавшего ей в когти. Анна перевела взгляд на Лиат, все внимание которой было сосредоточено на ребенке.

— Надо разбудить сестру Мериам, — предложил Санглант. — Она говорила, что умеет принимать роды.

— Вот почему ты так важна для нас, Лиатано, — сказала Анна, дождавшись, когда взгляд Лиат стал более осмысленным. — Остальное не имеет значения.

На лбу у Лиат выступили капельки пота.

— Они накапливают силы и выжидают того момента, когда смогут применить магию, чтобы потом править нами, как тысячи лет назад. Они сильны и безжалостны и сделают все, чтобы вернуть себе власть, и не важно, что для этого потребуется катастрофа. — Анна повернулась, и в свете фонаря сверкнуло золотое ожерелье. Как и все королевы и императрицы, она обладала аурой властности — способности подчинять других своей воле. — И только ты, дитя мое, можешь остановить их.

БЛАГОСЛОВЕНИЕ

1

После двух бесконечных дней и двух мучительных ночей, которые он провел рядом с рожающей женой, Санглант понял, насколько ему не нравится Анна. Схватки то начинались, то снова отступали, но ребенок не спешил появиться на свет.

Хериберт развел огонь и подогрел сидр для сестры Мериам и Сангланта и вино для Лиат. Мериам почти не отходила от роженицы. Если она ненадолго отлучалась, ее сменяла сестра Вения.

— С матерью Хериберта было то же самое, — сказала однажды она.

Зоя и Северус редко заходили в комнату, но сестра Анна, которая обычно считала необходимым присутствовать при всех важных событиях, не появилась ни разу: то ли была занята, то ли просто не хотела видеть страдания дочери.

— Правда? — спросил Санглант, но сестра Вения только кивнула — она в очередной раз осматривала Лиат и не хотела отвлекаться на посторонние разговоры. Одной рукой она сжимала ладонь роженицы, а другой — ощупывала ее живот.

— У моей невестки роды прошли не легче, — сообщила она наконец. — Я и их принимала. Боюсь, ребенок лежит неправильно.

— Сколько это может продолжаться? — спросил он тихо, чтобы не слышала Лиат, но та слишком измучилась, чтобы вслушиваться в разговоры окружающих.

Сестра Мериам только пожала плечами.

Опустились сумерки, и на небе показались звезды. Уже несколько дней их не было видно, Лиат говорила, что их скрывает солнце. Но теперь они сияли в созвездии Сестер, покровительниц женщин.

Вдруг Санглант почувствовал, как что-то изменилось — наверное, сказывалось влияние Соморхаса или то, что Мериам напоила Лиат настоем полыни. Санглант помог жене устроиться поудобнее, сама она слишком ослабела и не могла даже повернуться.

— Ну же, любовь моя, тужься, — сказал он.

Сначала появились ножки, потом спинка и, наконец, голова ребенка. Он подумал, что сейчас упадет в обморок. Мериам бесцеремонно сунула ребенка ему в руки.

— На, вымой ее, — приказала она, садясь массировать живот роженицы, чтобы вышло детское место и сгустки крови.

Напевая, старая женщина положила на живот Лиат компресс, который должен был остановить кровотечение.

— Осторожнее с ребенком! — строго сказала она Сангланту, который с ужасом уставился на жену.

Но взглянув в глаза ребенка, он забыл обо всем — на него смотрели два изумруда. Он вышел и окунул дочь в купель, наполненную холодной ключевой водой. Она громко закричала.

— Сильный голос, — произнес Хериберт, который переминался с ноги на ногу за спиной Сангланта, пытаясь получше разглядеть малышку. — Громко кричит.

— Она — благословение Божье, — благоговейно прошептал Санглант, целуя ребенка.

— Как ты ее назовешь? Ты отец и имеешь полное право выбрать имя.

Малышка сжала отцовский палец своими крохотными пальчиками.

— Так и назову, — ответил Санглант. — Благословение. Блессинг.

Лиат была слишком слаба, чтобы ухаживать за ребенком. Мериам бесконечно поила ее настоем крапивы и петрушки, фенхеля и вербены, но без толку — молока у Лиат не было. Она все время спала, и порой ее не удавалось разбудить даже для того, чтобы накормить и напоить подогретым вином. Иногда ее лихорадило, после чего она резко бледнела и ее дыхание становилось еле заметным.

Мечась в жару, она бредила, бормоча что-то о небесах, о смертных и бессмертных созданиях, лучах света, которые возвращаются к своему началу, и тому подобное.

Иногда во время таких приступов в комнате загорались свечи и пылали ярко, как факелы. В такие минуты слуги разлетались в разные стороны, только Джерна, осмелевшая за последние дни, оставалась рядом с ребенком, поглаживая малышку и лаская ее. Даже по ночам, когда Санглант ложился хоть немного поспать, она парила возле колыбельки, охраняя малютку.

В те минуты, когда она чувствовала себя сносно, Лиат пыталась заняться младенцем, но молока не было, и плач девочки доводил ее до исступления. Измученная, Лиат снова проваливалась в глубокий сон, и ее руки становились ледяными.

А ребенок кричал и кричал. Санглант укачивал ее, брал с собой в постель, укладывал в колыбельку, сделанную Херибертом. И все время его сопровождали слуги, которые пытались дотронуться до Блессинг. Они испытывали такое любопытство, что даже забыли о работе, что приводило брата Северуса в ярость: каждый раз его хлеб оказывался подгоревшим, еда — холодной, а кровать — неприбранной.

Мериам предложила Сангланту напоить девочку козьим молоком, и они испробовали все, чтобы заставить малышку поесть. Они грели молоко и капали его ей в рот, мочили в нем ткань и пытались заставить Блессинг сосать, даже подносили ребенка к вымени, но девочка отвергла все предложения и расплакалась.

— Что ж, — сказала Анна на четвертый день, холодно глядя на младенца, — она умрет. Это только доказывает, что ей вовсе не стоило появляться на свет.

Санглант почувствовал, как кто-то коснулся его ноги, это была эйкийская собака, она огрызнулась при виде черной гончей, которая теперь стала неизменной спутницей Анны.

— Сидеть, — приказала Анна собаке.

Она еще не дала гончей имя, и непонятно было, собирается ли она назвать ее хоть как-то. Женщина улыбнулась Сангланту, ему показалось, что она над ним насмехается, ждет, что он разозлится.

Он положил ладонь на голову собаки и посмотрел на Анну.

— Неужели в вас нет ни капли сострадания? Она ваша внучка.

— Такова воля Господа.

— Если вы не испытываете никаких чувств, то подумайте о золотом ожерелье на вашей шее. Вам не кажется, что королевский род должен иметь продолжение?

Эти слова, казалось, ее заинтересовали.

— Что ты имеешь в виду?

— С той минуты, как мы встретились, я гадал, к какому роду вы принадлежите. Если мои догадки верны, то понятно, почему вам безразлична жизнь этого ребенка. Возможно, вы вовсе не внучка императора Тейлефера.

— С чего ты взял?

Он заметил ее удивление и продолжил:

— Кем же вы можете быть? Вы не из варрийцев — их род прервался на моей тете Сабеле, которая произвела на свет единственную дочь, Таллию. А ее идиот-муж не может править. Вы не вендийка, я знаю весь наш род. Все салийские принцессы или выходили замуж, или шли в монастырь, и их имена называли на совете после смерти королевы Софии, всех, от девятилетних девочек до шестидесятилетних старух. Ни одна из них не походила на вас. В Карроне не носят золотых ожерелий, да и члены королевских домов на востоке не украшают себя таким образом. Альбанские королевы носят браслеты, а не ожерелья. Вы не из Аосты, весь королевский род там был уничтожен, кроме королевы Адельхейд, его последней представительницы.

Санглант улыбнулся, подумав, что если бы не Лиат, его женой стала бы Адельхейд. Если бы не Лиат, он до сих пор бы был прикован к трону Кровавого Сердца.

— Кем еще вы можете быть? — продолжал принц. — Святая Радегунда была беременна, когда Тейлефер умер, и похоже, никто, кроме вас, не знает, что стало с ее ребенком.

Анна ничего не ответила.

Блессинг плакала, но он ничем не мог помочь своей дочери. Его переполняла злость, он был готов задушить эту величественную женщину, которая стояла и холодно смотрела на него. Санглант понял, что задел ее своими догадками, пробил стену безразличия.

Теперь он знал тайну Лиат.

Что такое линия королевы Адельхейд по сравнению с этой? Теперь Генриху придется одобрить брак своего сына, иначе его род прервется, как прервался когда-то род Тейлефера, величайшего императора. Если Генрих захочет возродить Даррийскую империю, то этот ребенок будет единственным, кто поможет ему в этом.

— Помогите мне спасти дочь, — дрогнувшим голосом произнес Санглант.

Он знал, что Анна воспримет это как слабость и не упустит шанса воткнуть ему нож в спину. Она никогда не оставляла мысли убить его, просто у нее нет возможности осуществить задуманное.

— Нет, — отозвалась Анна.

— У вас нет сердца? Вы никогда никого не любили? Кто вас вырастил?

— Женщина по имени Клотильда.

— Основательница монастыря святой Радегунды. — Он вспомнил слышанную когда-то историю, хотя ему до сих пор было не ясно, откуда у Радегунды снова появился ребенок, которого она вроде бы потеряла.

— Клотильда действительно была основательницей монастыря, но что бы она ни делала — она лишь исполняла волю епископа Таллии. Она выполняла то, что диктовал ей ее долг, даже перед лицом опасности. И я поступлю так же.

— Как смерть этого ребенка может помочь вам?

— Это твой ребенок, принц Санглант, твоя кровь. А я поклялась, что твоя кровь больше никогда не возродится на земле. Племя твоей матери сейчас живет в эфире, они накапливают силу, чтобы вернуть себе этот мир. Они хотят лишить человечество света Церкви и подчинить весь мир врагу, потому что Аои — его творения.

Он тряхнул головой.

— Лиат как-то сказала мне, что Потерянные — порождение света и огня, и если они греховны, то только потому, что весь мир греховен. Так чем же я хуже вас?

— Ты — их порождение, принц Санглант, — холодно произнесла Анна, — а Лиат — мое.

— Лиат ваша дочь! Неужели и она для вас не больше чем инструмент?

— Все мы — орудия, принц Санглант, но одни служат Богу, а другие — врагу рода человеческого. Даже не надейся, что твой ребенок останется жить на земле, пока я и мои люди живы.

Он почувствовал отчаяние.

Анна ушла, Санглант собрался с силами. Лиат может умереть. Может умереть Блессинг.

Но он не допустит этого.

Санглант подошел к колыбели, малышка лежала такая крохотная и хрупкая, что у него защемило сердце.

Вошла Мериам и сообщила:

— Лиат уснула. Она не умрет, принц Санглант, но поправится еще не скоро. Боюсь только, что вы не сумеете спасти ребенка, если не приучите малышку к козьему молоку.

Мериам вздохнула и снова ушла.

Санглант заметил Джерну, которая парила возле двери, словно ожидая его. Он увидел ее впервые за несколько дней, до этого он ни на что не обращал внимания. Сейчас она причудливым образом сочетала в себе черты всех женщин, живущих в долине: пухлые губы Зои, высокие скулы Мериам, лоб Вении и пушистые волосы Лиат. Сквозь Джерну Санглант отчетливо видел лестницу. Фигура нимфы была очень женственной — округлые бедра, полные руки, красивая шея и великолепная грудь.

Блессинг опять захныкала, и Санглант решительно шагнул вперед.

— Джерна, — мягко сказал он, обращаясь к полупрозрачному созданию. — Джерна, — повторил он.

Это могло убить Блессинг, но, похоже, для ребенка это последний шанс. Надо попытаться.

Он подал ей ребенка, и Джерна приложила девочку к груди. Малышка повернулась, нашла грудь и тотчас принялась сосать.

2

После пяти месяцев путешествия Ханна наконец нагнала свиту короля в графстве Лавас. Она поспела как раз к пиру в честь дня святой Самейсы. Все утро она молилась вместе со слугами — те очень чтили святую Самейсу, ведь она была прачкой и стирала одежды святого Дайсана. Вода, в которой она стирала, стала исцелять хромых и увечных. Святая Самейса приняла мученический венец: она не хотела отдавать одежды святого Дайсана в руки врагов, а императрица Тайсанния возжелала единолично владеть чудотворной реликвией.

Не то чтобы Ханне хотелось последовать примеру мучеников древности, но она надеялась, что служит Генриху так же верно, как святая Самейса блаженному Дайсану. Манфред погиб на службе у Генриха, и Ханна надеялась, что у нее хватит смелости отдать свою жизнь, как Манфред, если, конечно, до этого дойдет дело.

Но на сердце у нее скребли кошки, и каждую ночь ей снилась кераитская принцесса.

— Ханна! Как дела? Какие новости от принцессы Сапиентии? — окликнул ее «лев», давний знакомый Инго.

— Когда я видела ее в последний раз, все было в порядке. Она и принц Боян одержали победу над куманами.

— Хвала Господу! А как ты?

— Я счастлива, что сегодня мне уже никуда не придется ехать, — рассмеялась Ханна. — Король ездит слишком быстро. Чтобы догнать вас, мне пришлось сменить трех лошадей только за последний месяц! У меня все время было такое ощущение, что я отстаю на два дня. А какие здесь новости, дружище?

— Ты не слышала? Королева Матильда умерла, упокой Господь ее душу! Король молился семь дней и ночей, одетый лишь в рубище нищего. — Инго вздохнул и вытер слезу. — Его горе тронуло всех.

— Да останется в сердцах наших память о ней, — произнесла Ханна традиционное пожелание. — А почему ты приехал в Лавас?

— Скоро здесь будет вершиться правосудие. — Настроение Инго резко изменилось, «лев» сплюнул. — Дворяне опять спорят из-за земель. Ненасытные наследники всегда хотят большего для своих любимых детей. Они никогда не довольствуются тем, что у них есть. Кончится это когда-нибудь или нет? — Он вздохнул. — Ладно. Граф Лавастин был справедливым человеком. Жаль, что он умер.

— Мне казалось, он не так уж стар. Или он был болен?

— Нет. Пути Господни неисповедимы. — Инго поманил ее, и Ханна спешилась, чтобы лучше слышать. — Говорят, что тут не обошлось без колдовства.

Ханна вздрогнула:

— Сегодня все только и говорят что о колдовстве. Есть какие-нибудь новости от принца Сангланта?

Напрямую спросить о Лиат она не решилась.

— Ты еще была при дворе, когда Санглант уехал? До сих пор он не возвращался, и никто о нем не слышал. Говорят, что его околдовала твоя подруга.

— До сих пор?

— Да. По решению совета ее хотели отправить в Отун, чтобы там решили, что с ней делать.

Новости были очень неприятные, лучше всего обдумать их в одиночестве. Ханна поблагодарила «льва» и, усевшись на коня, направилась к замку. Она слышала перешептывания графских слуг, которых, похоже, ничуть не печалила кончина хозяина. Людям свойственно радоваться чужим несчастьям.

Ханна отдала лошадь конюху, отряхнула с одежды пыль и отправилась в зал. Ей не доводилось бывать здесь раньше, но Лиат рассказывала о графе и его наследнике, лорде Алане, который симпатизировал ей. Бог знает, где сейчас Лиат и что с ней. Ханна забыла спросить о Хью.

Ее старые приятели Фолквин и Стефан встретили ее возле дверей, они пожали друг другу руки, обменялись приветствиями и прошли в зал, где уже собралось около сотни человек. Ханне пришлось проталкиваться вперед, окружающие были настолько поглощены происходящим, что не замечали ее знак «орла».

Свидетели давали показания о графе Лавастине, о его первом браке, ужасной смерти его единственного законного ребенка, служанке, забеременевшей от него и умершей родами.

Ханна протиснулась между двух разодетых слуг и остановилась за широкоплечим дворянином, который не обращал внимания на ее попытки пробраться вперед. Впрочем, он оказался не слишком высоким, и через его плечо Ханна видела сидящего на троне Генриха. У короля был усталый вид, на лице появились морщины, которых не было еще полгода назад, позади него стояла Хатуи, по левую руку короля сидела его племянница Таллия, справа — Гельмут Виллам. Напротив стояли лорд Алан и лорд Жоффрей. Истец и ответчик.

Генрих подал знак, и слуга вызвал следующего свидетеля, пожилую полную женщину, которая, судя по запачканному фартуку, пришла прямо из кухни. Дворянин, стоящий перед Ханной, пытался противостоять напору толпы, которая хотела разглядеть свидетельницу во всех подробностях. Воспользовавшись удобным моментом, Ханна протиснулась вперед и снова застряла. В этот момент в зале воцарилась такая тишина, что она не осмелилась крикнуть, как Хатуи, «Дорогу королевскому „орлу“», хотя имела на это полное право.

Она взобралась на скамью и встала рядом с тремя красиво одетыми мальчиками. Отсюда она видела и слышала все, что происходит.

— Да, ваше величество, это была Сесилия. Эта девушка была служанкой графа Лавастина, упокой Господь его душу. Но не она родила графа Алана. У нее родился урод, которого мы назвали Лэклингом. Он умер два года назад, бедняжка. Наверное, упал в реку и утонул, хотя никто точно не знает.

— Граф Лавастин знал, что Лэклинг его ребенок? — спросил Генрих.

Кухарка затеребила край фартука.

— Нет, ваше величество. В ту ночь при родах умерла нищенка, и мы сказали, что ее младенец и был ребенком Сесилии. Об этой тайне знали лишь три человека, и мы поклялись никогда не говорить об этом юному графу, который собрался жениться. Мы защищали его и его жену.

— Вы солгали.

— Да, ваше величество. Я сожалею об этом грехе, но и сейчас поступила бы точно так же. Бог мне судья.

— Кто еще знает правду?

— Ну, я знаю, диакониса Марианна и старая Агнесс. Марианна и Агнесс принимали все роды, а я им иногда помогала — приносила воду, вино для рожениц и все такое. В те три ночи родилось четверо детей: один был сыном нищенки и родился мертвым, другой — Лэклинг, третий — граф Алан, а последней родилась крохотная девчушка. Ее мать с мужем на следующий день уехали, хотя роженица была еще очень слаба. Думаю, они сочли дурным знаком то, что три роженицы умерли. Наверное, испугались, что и она умрет, если останется.

При этих словах лорд Жоффрей встал, пытаясь что-то сказать.

— Тихо, — приказал Генрих. — Если ты знала, что Лэклинг родился от служанки Лавастина, а Алана родила совсем другая женщина, почему ты ничего не сказала, когда граф Лавастин назвал этого юношу своим наследником?

Женщина озадаченно посмотрела на короля.

— Что я должна была сказать, ваше величество? Я должна была вмешаться в дела графа и советовать, кого ему выбрать своим наследником?

— Ты могла бы рассказать, что знаешь.

— Но ведь гончие…

Все посмотрели на Алана. Возле него сидела гончая, он положил руку ей на голову. Темные волосы юноши были коротко подстрижены, одежда — опрятна и красива. Кроме собаки, рядом с ним никого не было, а вот позади Жоффрея толпились дворяне — его родственники, и хотя мечи они оставили при входе, вид у них был воинственный. Жоффрей, казалось, еле сдерживал свою ярость.

— Гончие? — переспросил Генрих.

— У него дар обращаться с собаками, ваше величество. Как у графа Лавастина, как у его отца и деда, да упокоятся их души в Палате Света. — Кухарка посмотрела на единственную собаку, потом оглянулась, словно желая увидеть кого-то в толпе, и гордо продолжила: — Бедная Роза. Именно она была матерью Алана, я точно знаю. Я видела, как он появился на свет. Их невозможно было перепутать: Лэклинг был уродом, а более красивого ребенка, чем Алан, я не видела. Сесилия была тихой и безобидной девушкой и никогда не встречалась ни с кем, кроме графа. Роза же, увы, была блудницей, иначе это и назвать нельзя. Красавица, она пришла из Салии годом или двумя раньше. Человек, который называл себя ее отцом, обращался к ней просто «девочка», и мы все подозревали, что он делал с ней то, что против природы человеческой, вы меня понимаете, ваше величество.

Люди зашушукались, услышав такое. Генрих нахмурился и стукнул скипетром.

— Замолчите, пусть женщина свидетельствует.

Наступила тишина. Кухарка почесала нос и продолжила:

— Они были очень бедны, и отец частенько ее избивал и называл непристойными словами, вот она и убегала из дому. Ее часто видели в старых руинах. Она мечтала, что встретит принца из народа Потерянных, который полюбит ее и сделает королевой. Кто знает, может, однажды она и встретила в развалинах молодого графа? Все мужчины мечтали с ней переспать. Так что Алан вполне может быть и сыном графа, и любого другого мужчины, ваше величество.

Лорд Жоффрей густо покраснел:

— Он может быть сыном кого угодно! Самого последнего слуги! Господи! В конце концов, может, это плод греховной связи девушки с собственным отцом!

— Простите, милорд, — вмешалась кухарка. — А как же преданность собак? Только граф Лаваса может приказывать им. Они служат графу Алану, как раньше служили графу Лавастину. Этого было достаточно для него. Он был хорошим и заботливым хозяином, все мы доверяли ему, и никогда у нас не было повода усомниться в его правосудии. Единственная глупость, которую он совершил, — убийство дочери, о чем он горевал до конца дней.

— М-да, — задумчиво произнес Генрих. Его племянница Таллия поерзала на месте, словно разбуженная его голосом, но так и не подняла глаз. — А этот мальчик, Лэклинг… Он прикасался к собакам Лавастина?

— Зачем, ваше величество? — удивилась кухарка. — Он ведь был дурачком и не смог бы стать графом, да никто и не позволил бы ему. У него была светлая душа, но уродливое тело и с головой не все в порядке.

— Простите, ваше величество, можно мне сказать? — обратился к королю Алан, в его голосе не слышалось ни раздражения, ни недовольства Генрих кивнул. — Гончие никогда не бросались на Лэклинга.

Это заявление шокировало всех. Оно прозвучало как ответ Алана на обвинение, брошенное его соперником. Молодая женщина с ребенком на коленях, сидящая рядом с Жоффреем, судя по всему, его жена, склонилась к мужу и что-то прошептала ему на ухо, и он сел на место, разъяренный, но держащий рот на замке.

— Что ты имеешь в виду? — Генрих положил руки на резные подлокотники в виде драконов. Он рассеянно поглаживал головы чудовищ.

— Они никогда не бросались на него, — пояснил Алан, — не пытались укусить, как всех остальных.

Алан намеренно не смотрел в сторону Жоффрея.

— Всех, кроме тебя, — возмутился тот. Его лицо мгновенно побледнело, как это обычно бывает у трусов или грешников. — На тебя они не бросаются, потому что ты слуга врага рода человеческого. Ты использовал колдовство, чтобы подчинить их себе, точно так же ты заколдовал моего кузена, заставив его выполнять твою волю. Всем известно, что старшего графа Чарльза Лавастина обвиняли в союзе с дьяволом, который и подарил ему этих гончих. Эти псы — исчадия преисподней, и если они тебе повинуются, то лишь потому, что ты сам служишь врагу рода человеческого.

— Тихо! — рявкнул Генрих.

Гончая заворчала, но Алан успокоил ее, погладив по голове. Собака улеглась на пол и положила морду на лапы. Хатуи прошептала что-то Генриху на ухо, тот кивнул, и она послала куда-то слугу. Ханна попыталась продвинуться ближе, но опять застряла. Она собралась было пролезть под столом, но там сидели собаки дворян, которые тотчас недовольно зарычали. Ханна поняла, что этот путь закрыт, и снова забралась на скамейку.

Король заговорил:

— Это серьезное обвинение, лорд Жоффрей, не только против Алана, но и против графа Лавастина, его отца, младшего Чарльза, и его деда, Чарльза Лавастина. Вы утверждаете, что все они были с союзе с врагом рода человеческого?

В эту минуту к Жоффрею наклонились и его жена, и немолодой мужчина, похожий на нее. Они что-то яростно шипели, Жоффрей раздраженно смотрел на советчиков. Ребенок на коленях у женщины забеспокоился, и ему дали засахаренную сливу, чтобы не расплакался.

В толпе поднялся недовольный ропот. Чувствовалось, что люди разгневаны, но Ханна не могла понять, против кого направлен этот гнев. Алан спокойно стоял перед королем. Таллия смотрела на Генриха, и только на него. Больше всего она была похожа на испуганного кролика, который вот-вот попадет в когти ястреба. Разве она не вышла замуж за лорда Алана прошлым летом? Ну да. Тогда почему она не рядом с ним?

— Нет, ваше величество, — сказал наконец Жоффрей. — Очевидно, что граф Лавастин и его отец Чарльз, невиновны.

— Значит, ты считаешь, что вина лежит на старшем Чарльзе Лавастине?

— Никто не знает, что он отдал за этих собак. Но после их появления в доме начались несчастья. Всем известно, что его мать умерла при родах второго ребенка, как раз в тот день, когда у Чарльза Лавастина появились гончие. У него самого был всего один ребенок, хотя он был женат четыре раза, и у его сына тоже родился всего один наследник, хотя его жена рожала десять или двенадцать раз. У моего кузена Лавастина тоже была одна наследница, и когда их с матерью растерзали собаки, поползли слухи, что младенец был прижит не от него. Он еще дважды женился, но обе эти женщины умерли при невыясненных обстоятельствах. И наконец, этот лжец, который пришел в замок Лавас, околдовал моего кузена, а потом и убил его. Все знают, что Лавастина убило колдовство, что на него набросилась тварь врага рода человеческого. Даже те, кто не станет плохо отзываться об этом бастарде, не могут не признать, что граф умер странной смертью. Не так ли? — спросил он и наконец злобно взглянул на Алана.

— Да, графа убило колдовство, — подтвердил Алан. — Разумеется, я уверен, что так оно и было, поскольку я первым заявил об этом. Его убило проклятие Кровавого Сердца, вождя эйка.

Леди Таллия покраснела. Ее служанка коснулась ее плеча, словно показывая, что теперь и она может высказаться, но та не сделала ни малейшей попытки заговорить.

— Ловко придумано, — сказала женщина, сидящая рядом с Жоффреем. Ее голос был слаще меда. — Но у тебя нет доказательств.

— Принц Санглант подтвердил бы мои слова. Когда он был в плену, он видел существо, которое убило моего отца.

Ханна внимательно слушала все, что говорилось в этом зале. Она поняла, что принимает сторону Алана, а не Жоффрея, хотя бы потому, что он вел себя на суде много достойнее. Но как воспринимают происходящее остальные? Нет сомнений, что аристократы поддержат своего.

Генрих нахмурился при упоминании имени Сангланта.

— Значит, ты не сомневаешься, что ты — сын Лавастина?

— Возможно, я не являюсь сыном графа Лавастина, — без колебаний заявил Алан. — Я не знаю и не могу знать. Меня воспитали свободнорожденные деревенские купцы деревни Осна, которых звали Бел и Генрих в честь детей короля Арнульфа — вас и вашей сестры, ваше величество. Они говорили, что я родился в замке Лавас, и они взяли меня на воспитание. Когда я пришел сюда и прослужил год, граф Лавастин меня заметил. Я не просил его называть меня своим наследником. Но он признал меня своим сыном и облачил своим доверием. Я буду повиноваться его желаниям и выполнять то, что должно, как обещал ему на его смертном одре. Я поклялся принять земли и титул, как он того хотел, и многие могут подтвердить мои слова.

Люди в зале закивали, но дворяне, окружавшие Генриха, смотрели на Алана презрительно.

— Я выполняю свои обязанности, — закончил он. — И только вы, ваше величество, можете решить иначе.

— Так ты согласен с тем, что, возможно, не являешься его сыном? — удивленно спросил Генрих.

— Господь заповедовал нам говорить правду, а правда в том, что я не знаю, чей я сын.

Родня Жоффрея зашевелилась: кто-то улыбался, кто-то свирепо хмурил брови, кто-то мрачно смотрел на Алана. Разные чувства отражались и на лицах придворных, которые не могли решить, поставил ли этот юноша их в неловкое положение, претендуя на место среди аристократии, или нет. У него была гордая осанка лорда, а выражение лица — скромным и благородным одновременно, что только красило его. И за это они готовы были его ненавидеть.

Но Алан продолжал, не обращая внимания ни на кого вокруг, — то ли ему было безразлично, что о нем думают, то ли он действительно был настолько честен, что не считал нужным притворяться:

— Мой оте… граф Лавастин назвал меня сыном и обращался со мной как с сыном. То, что его желания сейчас пытаются оспорить, — несправедливо и позорно, но я сам знаю, что все мы порой ведем себя не лучшим образом, во всех нас есть и жадность, и гордыня, и зависть. Но я прошу учесть, ваше величество, что здесь оспаривается решение Лавастина, а не моя способность управлять этими землями.

Жоффрей разъяренно смотрел на юного выскочку. Его родня раздраженно ворчала, а жена посадила ребенка к себе на колени, словно показывая королю, — так торговки на рынке предлагают товар. Генрих, казалось, задумался, потом сказал что-то Гельмуту Вилламу. Таллия сидела неподвижно, как статуя. Может, ей запретили говорить?

Хатуи смотрела в зал, пытаясь понять настроение толпы. Ханна поняла, что это ее шанс. Она подняла руку и замахала, чтобы привлечь ее внимание. Хатуи ее заметила и тотчас приказала слугам провести ее к королю. Уже через несколько мгновений Ханна стояла перед королем.

— Где моя дочь? — спросил Генрих. — И как она?

— Все хорошо, ваше величество. Принцесса Сапиентия вышла замуж… — При этих словах в зале началось ликование, и Ханне пришлось подождать, пока гомон не прекратился. — Она и принц Боян одержали победу над куманами. — Все снова радостно завопили, а Ханна приблизилась к королю и сказала тихо: — Это не все, ваше величество. Но ваша дочь просила передать это с глазу на глаз, если позволите.

Когда толпа затихла, Генрих поднял руку и объявил:

— Сейчас нам всем пора подкрепиться. На сегодня я услышал достаточно.

И встал, положив конец судебному заседанию.

Вечером, когда уже спустились сумерки, Ханна стояла рядом с Хатуи и смотрела на короля, прогуливающегося по саду. Она передала ему послание Сапиентии и сейчас просто наслаждалась свободным временем, которое могла провести с другими «орлами», ожидающими, когда их снова отправят в путь с новым посланием.

— Он все еще скорбит о матери, — заметила Хатуи. — Упокой Господь ее душу. Говорю тебе, Ханна, королю нужно хоть немного радости в жизни. А то все эти бесконечные споры и распри!

— Тебе нравится граф Алан?

— Слава богу, мне не нужно решать! Обвинения лорда Жоффрея сомнительны, их трудно доказать. Но граф Алан не дурак. Король Генрих уважал графа Лавастина, а действия покойника оспорить труднее.

— Ты и правда так думаешь? Но ведь покойник не может себя защитить.

— Его защита — его репутация. В конце концов, кто мы такие, чтобы судить, как ему следовало поступить, и к чему приведут наши собственные действия?

Розовый сад занимал все пространство от замка до каменной башни, которую окружали две крытые галереи.

— Думаю, — произнесла Хатуи, — что для короля Лавастин и Алан всегда будут связаны с именем принца Сангланта. Поэтому, скорее всего, он будет на стороне графа Алана, а не лорда Жоффрея.

Ханна накинула капюшон и затянула завязки — дул сильный ветер и моросил мелкий дождь. Слышалось ржание лошадей, которых заводили на ночь в конюшни. Грумы покрикивали на них, шутили и смеялись.

Раздались шаги, и «орлицы» посторонились, пропуская Виллама. Он подошел к королю, они о чем-то поговорили, и Виллам снова отправился в башню.

— Есть новости от Лиат? — тихо спросила Ханна. Она не видела лица Хатуи, но почувствовала, как та слегка отодвинулась.

— Она бежала с принцем Санглантом. Ах да, это ты знаешь. Ты была при дворе. Совет Отуна отлучил ее от Церкви за колдовство. И если у тебя с ней какие-то дела, Ханна…

— То меня тоже отлучат. Но, несмотря ни на что, она — моя подруга, и в чем бы ее ни обвиняли, я знаю, она невиновна. А что случилось с отцом Хью?

Хатуи фыркнула:

— Его послали в Дарр, на суд иерарха. Только она может принимать решение по поводу человека его положения.

— А с тех пор от Лиат не приходило никаких известий? И от принца Сангланта тоже ничего?

— Ничего, — подтвердила Хатуи. — Но я видела…

Она оборвала себя, но Ханна уже заинтересовалась:

— Что значит «видела»?

Хатуи огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит. Но слуги были далеко, а король стоял в другом конце сада. Он сорвал розу, чтобы насладиться ее ароматом, но потом внезапно отбросил цветок.

— Ты верно служила королю, — тихо произнесла Хатуи. — И ты должна дождаться Вулфера. У меня недостаточно знаний, чтобы научить тебя этому искусству. Я могу лишь различать тени…

— Я не понимаю тебя.

— «Орел» может видеть не только как обычный человек. Вулфер знает и другие способы. Это нередко помогает нам. Но ты никому не должна говорить об этом. Это как знак «орла», часть клятвы — служить королю, помогать своим товарищам, но не делиться тайным знанием с другими.

— Служить королю и никому иному, — произнесла Ханна, глядя на Генриха. Тот обрывал лепестки роз. — Говорить правду о том, что видела и слышала, но молчать перед лицом врагов короля. Сделать служение королю делом своей жизни. Считать интересы своих родных менее важными, чем интересы короля. Никогда не выходить замуж и не жениться… — Здесь Ханна запнулась, и Хатуи закончила за нее:

— Помогать любому «орлу», который нуждается в твоей помощи, и защищать своих товарищей от всякого, кто может причинить им вред. И, наконец, хранить верность Господу и Владычице.

— Клянусь, — пробормотала Ханна, вспомнив ту ночь, когда она получила знак «орла», раз и навсегда. Она поморщилась, почувствовав боль в груди.

— С тобой все в порядке? — спросила Хатуи.

Боль исчезла, словно ее и не было. Король направлялся к ним.

— Возьми, — он протянул розу Ханне, — отнеси ее моей племяннице и передай, что слова, которые вводят нас в заблуждение, — те же шипы, они малы, но больно ранят. Белая роза символизирует чистоту, но и она может увять и покрыться пятнами.

Ханна поклонилась и отправилась выполнять поручение. Королю принесли маленького щенка, которого он тотчас пустил бегать по саду. Ханне пришлось расспрашивать слуг, чтобы узнать, где леди Таллия. К ее удивлению, та жила не с мужем в графских покоях, а с герцогиней Варингии.

Герцогиня оказалась крепкой розовощекой женщиной с властными манерами, которые обычно отличают титулованных особ. Рядом с ней на кушетке сидел ребенок, и герцогиня учила его хлопать в ладоши и пощипывала за уши. Служанка, вернее, компаньонка леди Таллии пыталась развлечь ребенка погремушкой, малыш весело смеялся. Герцогиня болтала о каких-то пустяках — о платьях, которые носят при дворе, сплетничала о придворных, иногда напевала детские песенки младенцу. Впрочем, и с Таллией она обращалась так, словно та была неразумным ребенком. Сама Таллия не произносила ни слова — младенец и тот был разговорчивее.

— Разве он не чудо? — спросила компаньонка Таллию, но та посмотрела на ребенка так, словно перед ней был скорпион.

— Ваше высочество, — сказала Ханна, поклонившись. — Герцогиня Иоланда. — Теперь она как следует рассмотрела розу — белые лепестки цветка оказались все в темно-красных прожилках. — Его величество король Генрих просил меня передать это вам, сказав, что слова, которые вводят нас в заблуждение, — те же шипы, они малы, но больно ранят. Белая роза символизирует чистоту, но и она может увять и покрыться пятнами.

Таллия не шевельнулась, не попыталась взять розу.

— Проститутка, — пробормотала она с содроганием Казалось, она говорила сама с собой. — Вот почему он возжелал меня. Он хотел испортить мою веру в Господа.

Все это звучало странно. На ключицах у Таллии виднелась грязь, словно она забыла вымыться. На шее она носила золотой Круг Единства вместе с мешочком, набитым травами. Запах немытого тела ударил Ханне в нос, и она едва не чихнула. Под глазами Таллии темнели круги, а на тонких руках выступали синие вены, как прожилки на лепестках розы.

— Ладно, — сказала герцогиня Иоланда. — Это, конечно, ужасный удар, но следует признать, что Алан — симпатичный молодой человек, и говорить он умеет, а мне доводилось встречать таких дворян, которые и двух слов связать не могли, а уж когда дело доходило до постели… Об их манерах лучше и не вспоминать. — Иоланда взяла у Ханны розу и помахала ею перед ребенком. Он схватил ее, уколол пальчик о шип и заплакал. — Такова жизнь! — воскликнула герцогиня, забирая розу, потом поцеловала пальчик, на котором выступила капелька крови, и начала утешать малыша. Роза упала на ковер, и ее подобрала компаньонка леди Таллии. Она спрятала цветок у себя на груди, словно драгоценную реликвию.

— Леди Хатумод, вы не сказали, что думаете об этом скандале. — Герцогиня Иоланда передала ребенка служанкам, которые тут же принялись его развлекать. Младенец гулил и улыбался.

— Нет, миледи, — мрачно отозвалась леди Хатумод, — не сказала.

— Разумеется, проведя в этом доме несколько месяцев, вы составили представление о манерах графа Алана. Как вы считаете, эти собаки действительно служат ему? — Герцогиня рассмеялась, но леди Хатумод промолчала. — Ах, вы такое серьезное создание, леди Хатумод. Может, вы чем-нибудь развлечете нас?

Таллия вздрогнула и что-то прошипела сквозь зубы.

— Как пожелаете, герцогиня, — сказала Хатумод и посмотрела на Таллию, спрашивая разрешения: — Ваше высочество?

— Да, — произнесла Таллия. — Мы вчера говорили об этом.

— Ну же, расскажите! — воскликнула герцогиня.

— Мы обсуждали святость женщины, — пояснила Хатумод. — Почему Господь избрал сосудом мужчину, а не женщину? Почему для искупления грехов на землю был послан сын, а не дочь?

— Думаю, мы согласились, что святая Текла была избрана свидетельницей чуда потому, что слово женщины надежнее слова мужчины.

Хатумод улыбнулась и протянула руки к небесам.

— Женщины — создания Божьи. Но мужчины больше подходят для того, чтобы в битвах защищать свой род.

Эта еретическая беседа заставила Ханну почувствовать себя неуютно. Она осторожно выскользнула из комнаты, впрочем, слегка кашлянув для приличия, но никто не стал ее задерживать, так что она беспрепятственно убежала.

Хатуи и король по-прежнему были в саду. Дорожка блестела от капель дождя, щенок весело носился по саду, возвращаясь к королю, когда тот свистом подзывал его к себе. Хатуи стояла рядом с королем и весело смеялась, но, когда Генрих взял щенка на руки и снова стал расхаживать по саду взад-вперед, она отошла, чтобы не мешать ему.

Неужели он собирается ходить так всю ночь? И Хатуи будет стоять и наблюдать за ним? Снова заморосил дождь, Ханна смахнула капельки с носа. В темном небе проносились облака. Где-то во дворе лаяла собака. Один из слуг громко чихнул. Король задержался возле Хатуи, сказал что-то и выслушал ее ответ, а потом снова двинулся по дорожке.

Хатуи увидела ее и подошла.

— Есть послание для короля?

— Нет. — Ханна повторила все, что ей довелось услышать. — Похоже, что она вообще ни на что не реагирует, если только речь не заходит о ереси, из-за которой ее выгнали из монастыря.

Хатуи фыркнула:

— Так я и думала. Тут кругом одни странности.

— У меня мурашки по коже, — призналась Ханна.

Хатуи посмотрела на башню, где в верхнем окне до сих пор горел свет.

— Ты иди, Ханна. Не стоит стоять тут всю ночь.

— А ты останешься? Будешь охранять короля?

Хатуи пожала плечами:

— Он теперь частенько ходит по ночам. Как говаривала моя бабушка «нужно, чтобы в кровати его согревала не только перина».

Ханна усмехнулась:

— Он не похож на Виллама. Говорят, со дня смерти королевы Софии у него не было ни одной любовницы. Как ты думаешь, это правда?

— Прекрати! — Строгий тон Хатуи удивил Ханну. — Никто не сплетничает о короле Генрихе. Тебе бы хотелось проводить такие разбирательства, как сегодняшнее? Ему предстоит трудный выбор. В сущности, лорд Жоффрей неплохой человек, хотя сегодня он показал себя не с лучшей стороны. Но его поддержат родственники жены. Хотя, конечно, граф Алан намного лучше, и король это знает. Но у него нет влиятельной родни. Теперь все зависит от показаний леди Таллии.

— Поэтому он и послал ей розу.

— Да, — согласилась Хатуи. — А теперь ступай. Ты проехала долгий путь и заслужила хороший отдых.

Ханна отыскала деревянный домик, где расположились ее товарищи, раскатала одеяло и устроилась среди других «орлов», развлекая их байками о том, где была и что видела. Она пила сидр и ела хлеб, рассказывая, в каких монастырях лучше всего варят эль, в каких деревнях охотно принимают гостей, где прячутся разбойники и в каких лесах живут стаи диких собак. Другие хотели знать, что происходит на востоке, она подробно рассказала им о свадьбе и повеселила виршами принца Бояна. Они тихонько спросили о принце Сангланте, но никто не упоминал имени Лиат, словно его стерли из памяти «орлов».

Ханна удобно лежала на соломе за теплыми стенами деревянного домика. Неподалеку сонно похрапывали лошади, сюда доносился их запах. Постепенно все ее товарищи заснули. Ханна устроилась поудобнее, и ей приснился сон.

Она заблудилась и теперь прокладывала себе путь через лес, жесткие листья царапали ей руки и лицо. Это был лес травы — густой и высокой. Над головой виднелось небо, в воздухе слышались свист и тяжелое дыхание. Она поскользнулась на дурно пахнущей луже и споткнулась о тушу серебристо-серого медведя — зверь был разрублен на куски.

Над ней нависла чья-то тень. Она почувствовала, что буквально на расстоянии локтя просвистел коготь гигантской птицы, послышался клекот. Ханна бросилась прочь, растянулась на окровавленной траве, прижалась к земле, лишь бы страшные когти не разорвали ее. В спину ей ударил ветер, поднятый огромными крыльями, потом когти вцепились ей в плечи, а в следующее мгновение она уже была в воздухе.

Ханна напрасно отбивалась, земля уносилась вниз так стремительно, что кружится голова. Она сжимает копье. Похоже, ее схватила не птица, потому что Ханна видит львиные лапы. У этого чудовища золотой хвост, орлиная голова и огромные крылья. Ханна видит светлое пятно на груди чудовища — можно было бы вонзить туда копье и освободиться, но они поднялись так высоко, что, если когти разожмутся, она камнем упадет вниз и разобьется.

Если это сон, какое имеет значение, умрет она или нет?

Она не хочет это выяснять.

Они летят, и плечи у нее начинают болеть. Время то тянется бесконечно, то стремительно несется вперед. Сейчас она не уверена — прошло несколько минут или они летят уже несколько дней. Они летят над землей, а может, это земля летит под ними. Лиат говорила о таких вещах: «Небеса все время кружатся вокруг нас, быстрее любого колеса, под землей и над ней, это колесо украшено звездами». Но Ханна никогда не понимала этого, или, вернее, никогда не интересовалась такими вещами. Хотя за последние два года она повидала много такого, что удивляло ее.

В небе летели облака, похожие на стадо овец, между ними проглядывало солнце, такое яркое, что Ханна зажмуривалась, боясь ослепнуть. Кровь на ее руках застывает и становится похожей на пару неопрятных перчаток буро-красного цвета.

Впереди густая и высокая трава сменяется песком и скалами, которые нагромождены друг на друга и напоминают какие-то уродливые скульптуры. Песок отблескивает серебром и золотом. Существо, захватившее ее, спускается, и Ханна понимает, что песок похож на море, вздыбившее золотые волны с серебряными гребнями пены. Заходящее солнце окрашивает песок в розовый цвет. Внезапно наступает темнота. Луны не видно, но горит яркий костер.

Когти разжимаются, раздается дикий крик чудовища, Ханна закрывает руками уши и падает на землю. Песок обжигает ее — за долгие дневные часы он раскалился. Никогда раньше она не видела такого песка — каждая песчинка круглая и плоская, похожая на маленькую монетку.

Возле костра стоит человек, и Ханна тотчас узнает его.

— Я позвала тебя, — говорит принцесса, помогая ей подняться.

— Что это было за чудовище? — спрашивает Ханна, стряхивая песок с одежды.

— Это грифон, — отчетливо произносит принцесса, словно опасаясь, что Ханна не поймет ее. Но во сне Ханна прекрасно понимает ее речь.

— Он подчиняется тебе?

— Нет. Я просто попросила его помочь, как прошу тебя. Ханна видит принцессу совершенно отчетливо. На шее у нее болтаются четыре больших когтя, нанизанных на кожаный ремешок. С пояса свисают несколько маленьких мешочков, вероятно, набитых травами. Косы связаны за спиной, чтобы не мешали. На одной руке у нее заживает порез. На огне готовится мясо, капает жир.

— Как я могу тебе помочь? — спрашивает Ханна. — Ведь это только сон.

— Как я могу найти чешую дракона? Ведь драконов больше нет. Они исчезли, когда ушли Потерянные, так гласят предания.

Ханна смеется. Может, во сне проще найти правду, ведь она не скрыта суетой бодрствования. Она опускается на колени, набирает горсть песка и пропускает сквозь пальцы.

— А это не могут быть чешуйки дракона?

Кераитская принцесса радостно хохочет. В ней чувствуется мудрость, хотя на самом деле она не старше самой Ханны. Она похожа на ребенка, который сыграл шутку со старым искушенным учителем. Она хватает Ханну за плечи и целует. Ее губы темные, словно вишни.

— Хэй-эй! — кричит она. — Останься со мной, удача, и мы сможем победить всех! Она сказала, что я должна принести семнадцать штук, у меня уже есть пять. Так я смогу доказать, что достойна быть ее ученицей.

Откуда-то из-под земли доносится низкий вибрирующий звук. Принцесса хватает Ханну за руку. Песок содрогается, словно огромный дракон, похороненный под миллионами песчинок-чешуек, проснулся и теперь пытается выбраться наружу.

Ханна чувствует, как земля уходит из-под ног. И тут же она оказывается в совершенно другом месте.

Небо абсолютно черное, не видно ни луны, ни звезд. Но она понимает, что проделала долгий путь. Она никогда здесь не была. Рядом с ней есть кто-то еще. Ее никто не хочет обидеть. Но сердце, которое бьется у нее в груди, теперь не похоже на ее собственное, в нем больше жестокости, чем милосердия, больше справедливости, чем доброты.

Она делает шаг вперед и падает.

Весна пришла рано, как и предсказал морской народ, который может судить о погоде по вкусу соли в море. Зимой ни один шторм не тревожил воды фиорда. Он стоит на палубе корабля, глядя на перекатывающиеся за бортом волны. До земли буквально рукой подать, еще одно движение весла — и они на месте.

Победу можно одержать по-разному, и эту они одержат над спящим врагом, который не готов к драке.

Конечно, Нокви силен и хитер, а магия его союзников может справиться с многими врагами. Но Сильной Руке не страшна магия, а силы Нокви не хватит, чтобы отразить атаку.

Корабли тихо причаливают к берегу, их вытаскивают на песок. Его воины бесшумно высаживаются, собак они не взяли. Они пускаются в путь по тропе, которая приведет их к Моэрин, которым правит Нокви. Они взбираются на холм и видят огни лагеря Нокви. Все воины тихо лежат на земле и спокойно спят.

Спускаясь по склону, он внезапно чувствует неуверенность, но уже слишком поздно возвращаться. Его воины начинают выть в предвкушении бойни. Он знает, что даже если Нокви и заметил его людей, то не сможет противостоять их атаке.

Никто не шевелится.

Он слышит отдаленный крик, который внезапно обрывается.

Его воины уже врываются в дома, но они пусты, никто не мечется с криками ярости и боли.

— Труби отступление! — кричит он своему горнисту, но понимает, что уже слишком поздно.

Вероятно, это будет его самая трудная битва.

— Подожгите дома, — приказывает он, — и зажгите все факелы.

Из-за деревьев выскакивают люди. Это мягкотелые, но их кожа имеет цвет ночного моря, они потрясают копьями и железными мечами. Они отважно набрасываются на воинов племени Рикин, смеясь как сумасшедшие. За деревьями стоят люди в длинных одеяниях с поднятыми посохами. Это колдуны. Он крепко сжимает свой посох. Их волшебство не повредит его воинам, а обратится против них самих.

— Отступайте! — снова кричит он и, схватив рог, сам трубит сигнал к отступлению.

— Нет! Нет! — вопят его воины. — Позволь нам убить их! Они слабы, как щенки!

Но он отводит войска. Они знают, что должны повиноваться ему, и знают, что он видит дальше. Некоторые уже понимают, что их провели. Они устремляются к деревьям сквозь строй мягкотелых. Только самые глупые остались возле домов. И вот тогда-то с другой стороны и появляются воины Нокви. Это хитрый план. Нокви хотел напасть с тыла, пока его люди сражались бы с околдованными мягкотелыми.

Было трудно и унизительно бежать назад через лес и холмы к кораблям. Четыре корабля пылают так ярко, что их невозможно потушить. Поджигатель кричит что-то невразумительное и замахивается на него ножом, прежде чем падает наземь, рассеченный пополам.

Потеряны четыре корабля и треть войска. Один корабль приходится затопить. Десять смертельно раненных воинов сброшены за борт.

Он считает, что ему повезло. Он недооценил Нокви и его союзников. Но все могло быть гораздо хуже.

Не в победе ты понимаешь, чему научился и насколько стал силен, а в поражении.

Горе лизнул его в щеку, и Алан очнулся. Он стоял возле гроба Лавастина и плакал.

Ты осознаешь, насколько силен, не в победе…

Господи. Он плакал не о себе. Он оплакивал надежды и мечты своего отца, которые пошли прахом.

Больше он не мой отец.

Нет, король Генрих еще не принял решения. Но даже если Генрих решит дело в его пользу, сможет ли он когда-нибудь с полным правом назвать себя сыном Лавастина? Может, кухарка сказала правду, и граф Лавастин ходил в старые развалины и встречался там с девушкой? Может, он испытывал такое же вожделение, как Алан к девушке по имени Види? Кто теперь может сказать точно? Кто знает?

Лавастина и Лэклинга никто бы не признал за отца и сына, если бы не свидетельство кухарки. Правда, после смерти обоих гончие выли и скулили.

Претензии Жоффрея были куда основательнее, чем у Лэклинга. Но если бы здоровье было единственным критерием, смог бы он сказать, что станет управлять землями Лаваса лучше, чем Жоффрей? Под его правлением люди будут жить лучше, чем при Жоффрее. И это не самомнение и не гордыня, а правда. Лавастин знал эту правду и принял справедливое решение, хотя, конечно, чувства играли не последнюю роль. Лавастин серьезно относился к своим обязанностям, он знал, что на земле нужно работать и заботиться о людях.

В конце концов, что значит кровь? Связь Алана с Лавастином была прочна вне зависимости от кровной принадлежности.

Он до сих пор любил его и думал, что, если кухарка свидетельствовала бы перед самим Лавастином, граф бы только улыбнулся и сказал, что для него это не имеет значения.

Нет, это ошибка не Лавастина. Он знал, что может произойти, и готовился к этому.

Но Таллия не была беременна. Алан солгал и, что хуже всего, солгал человеку, который полностью доверял ему.

Он с горечью подумал, что, возможно, на самом деле он — плод кровосмешения девушки-блудницы и ее отца, рожденный для нищей доли, как дети тех бедняков, что умирали от голода на его землях.

Неужели Господь любит его меньше, чем какого-нибудь пышно разодетого дворянина?

Но ты всего лишь ребенок нищенки. Неужели Господь любит и блудниц? Стыд оттого, что он признал свое происхождение, не оставлял его. Сможет ли он когда-нибудь забыть этот позор? Его приемный отец Генрих не говорил ему правды, лишь однажды он упомянул мать Алана, сказав, что та была красива. Как будто только это и имело значение. А может, в сердце Господа мы все равны?

Ярость взвизгнула, Алан почесал ее за ушами, и она довольно заворчала. Но ведь гончие признали его хозяином. Куда же исчез Страх? Вернется ли он когда-нибудь?

Он провел рукой по каменной спине Ужаса. Проклятие превратило его в мраморную статую, и теперь вместе с Тоской он лежал в ногах окаменевшего хозяина. Стыд этого дня не коснулся его, ведь он раскаялся в своих грехах, и теперь его душа в Покоях Света. Алан твердо в это верил.

Горе стоял рядом. Алан кое-как поднялся на ноги и откинул волосы со лба.

Он снова был один, как и на суде, — один перед всеми.

И тут он увидел ее. Женщина стояла у дверей и выглядывала из-за колонны.

— Входите. Гончие не тронут вас.

Леди Хатумод подошла к нему.

— Вы принесли послание от нее? — жадно спросил он.

— Нет, милорд. — Она подошла поближе, склонила голову и сложила на груди руки, словно собиралась молиться. — Она отказывается говорить с вами. И не хочет вам ничего передавать.

— Тогда я пойду к ней! Разве справедливо, что герцогиня Иоланда так и не дала нам увидеться?

Она шагнула вперед и положила руку ему на локоть, словно пытаясь удержать его на месте. Потом отпрянула назад и покраснела. Она так и не решилась посмотреть ему в глаза.

— Нет, милорд. Пожалуйста, не делайте этого. Вы только испытаете еще большее унижение.

— Еще большее? Разве бывает большее унижение, нежели то, что я пережил вчера? — с горечью спросил он. — Таллия доверяла мне. Ей просто нужно понять, что я нисколько не виню ее в случившемся. Не ее вина, что герцогиня Иоланда увезла ее. Я уверен, что она вовсе не хотела уезжать.

— Прошу вас, милорд. — Казалось, леди Хатумод готова расплакаться, она так сжала руки, что пальцы побелели. — Не вините герцогиню Иоланду. И что бы вы ни думали, леди Таллия не хочет вас видеть. Если вы все же собираетесь поговорить с ней, вам придется или стоять под дверью, как нищему, или врываться в ее покои, подобно разбойнику.

— Но раз уж все дворяне считают меня сыном шлюхи, как это может мне повредить? — Алан оборвал себя. Он просто не мог поверить, что Таллия оставила его.

— Прошу вас, милорд, — тихо произнесла леди Хатумод. — Не надо страдать из-за женщины, которая вас не стоит.

— Что вы имеете в виду?

Он заметил слезу у нее на щеке.

— Таллия — испорченный сосуд. Господь через нее проверяет нашу веру.

Алан был слишком ошеломлен, чтобы ответить. Он никогда не предполагал, что леди Хатумод — не просто послушная компаньонка, последовавшая за своей любимой хозяйкой в Кведлинхейм.

— Я знаю, милорд, что вы не верите в истину, открытую нам братом Агиусом, которого Господь наградил мученическим венцом. Кто я, чтобы допытываться о промысле Господа? Ведь и я — лишь сосуд Божий.

— Конечно, Владычица послала вас, чтобы заботиться о леди Таллии…

— Она отвернулась от того, кто любит ее беззаветно и преданно. — Хатумод сжала губы. — Я уйду от нее, милорд.

— И куда же вы пойдете? Вернетесь в семью?

— Нет, меня отослали в монастырь, потому что у моих родителей слишком много дочерей, и земли на всех не хватит. Они не хотят, чтобы я возвращалась.

— Но куда вы пойдете? Вы не сможете устроить свою жизнь без приданого. А просить подаяние не для вас, леди Хатумод. — Алан показал на ее богатое платье, расшитое золотой нитью. Она была похожа на маленького пушистого котенка, которого хочется погладить и защитить. Она была обута в красные башмачки, которые износились бы за полдня, ее руки не знали мозолей, а кожа напоминала лепестки розы. — Вы вернетесь в Кведлинхейм?

— Они не примут меня. — Хатумод упрямо нахмурилась. — Не важно, куда я пойду, милорд. Я верю в милосердие Господне. — Она наконец набралась смелости и посмотрела ему в глаза, и его поразила ее серьезность. — Но я никогда не забуду того, что увидела здесь. Я видела, как вы раздавали хлеб бедным. Если Господу угодно прятать своих слуг среди нас, простых смертных, то я никому не раскрою вашу тайну.

Она неожиданно опустилась перед ним на колени и почтительно поцеловала ему руку.

— Вы не должны так делать! — смущенно воскликнул Алан. Он поднял ее и хотел было еще что-то сказать, но в церковь вошла «орлица» и позвала его к королю.

Когда все собрались, Таллия, единственная женщина, которую Алан любил и которая не пожелала ни говорить с ним, ни даже увидеться, встала перед королем, свидетельствуя.

— Ты можешь поклясться перед судом и Владычицей нашей, что ваш брак никогда не был таковым на самом деле.

— Да, — ответила она, и Алану показалось, что она с радостью произнесла это слово.

Жоффрей засмеялся. Генрих смотрел на племянницу, и стало так тихо, что Алан отчетливо слышал, как за окном жужжит пчела, а с далеких полей доносятся удары мотыги, вонзающейся в землю.

— Согласно клятве, которую вы принесли после брачной ночи, ты имеешь право поддержать его, ведь ты — его родня, — продолжил король, почти предлагая ей сделать это. — Ты будешь говорить в его поддержку.

— Я не его жена, — победно заключила Таллия. — Если брачной ночи не было, то и брачные клятвы нельзя считать действительными.

Алан вспомнил о розе, спрятанной на его груди, острие старого гвоздя сдвинулось с места, словно целясь в сердце. Ее предательство ранило его больше всего.

Генрих с глубоким вздохом откинулся на спинку кресла.

— Пусть будет так, — сказал он недовольно. — Ни мужчина, ни женщина не могут править без поддержки своего рода. Поскольку у этого человека, Алана, нет родни, мне ничего не остается, как решить дело в пользу лорда Жоффрея. Его дочь Лаврентию я назначаю графиней Лаваса, ее отец будет регентом до тех пор, пока ей не исполнится пятнадцать.

В зале поднялся бессмысленный шум.

Сколько времени длился этот суд? Разве его приемный отец не обвинял его в том же, в чем обвинил Жоффрей, кроме разве колдовства?

Поскольку на вопрос короля «Ты точно знаешь, что ты — сын Лавастина?» Алан ответил, что не знает, король не мог принять иного решения.

Смог бы он править многие годы, как Лавастин, без Таллии? Нет, хорошо, что все кончено. Ничего другого от этого суда он и не ждал.

Алан знал, что отчаяние — грех, и он не станет позорить Лавастина, растравляя раны жалостью к себе.

Он пришел в себя, услышав крик и грохот. Жоффрей вскочил с криком радости, видно было, что его опьянила победа:

— Прошу вас, ваше величество! Вы должны наказать его за неуважение! Пусть Церковь судит его за колдовство!

Гончие встали, в своей безмолвной ярости они были страшней целой своры рычащих собак. Один из родственников ухватил Жоффрея за рукав и силой усадил на место.

Генрих поднялся, ударил скипетром три раза, и все встали.

— Нет! — твердо сказал король, сверля Жоффрея таким взглядом, что тот испуганно вжал голову в плечи. — Твое поведение не делает тебе чести. Я не вижу в этом деле никакого колдовства, а лишь ошибку человека, нашедшего любимого сына, которого считал навсегда потерянным.

Даже Жоффрею хватило ума оставить все как есть. Он поднял на руки свою маленькую дочь, символ победы.

Генрих повернулся к Алану:

— Ты верно служил Господу и моему трону, Алан. Я предлагаю тебе выбор: ты можешь покинуть Лавас и никогда больше сюда не возвращаться под страхом смерти, или стать одним из моих «львов», что достойно твоего рода, и верно служить мне.

Колесо фортуны снова завертелось, и нужно быстро принять решение. Он должен действовать. Он не выставит графа Лавастина на посмешище перед Жоффреем и его ухмыляющейся родней.

Но Генрих, конечно, знал, что у него не было выбора. Куда бы он мог пойти? К тетушке Бел? Но ведь Осна — часть Лаваса.

Алан выступил вперед и опустился перед Генрихом на колени, как это делали «орлы» и как совсем недавно перед ним самим опускались слуги. Казалось, что с тех пор прошли годы. Алан почувствовал, что его роза снова ожила.

— Я буду верно служить вам, ваше величество, — произнес он.

3

Принц Эккехард увидел на дороге золотое перо. Один из грумов поднес его принцу, и тот воскликнул, показывая перо кузену:

— Ты видел что-нибудь подобное? Думаю, это чистое золото! Повезло, что я первым его увидел!

— Убери его от моего лица, — произнес Уичман, отпихивая руку Эккехарда. — От него воняет!

— Ничего подобного! — выкрикнул Эккехард, поднес перо к носу и глубоко вдохнул.

Он тут же закашлялся, а Уичман, улучив момент, выхватил перо у юного принца. По выражению его лица Ивар мог сказать, что Уичман заинтригован.

— Это мое! — возмутился Эккехард, откашлявшись.

— Конечно, маленький кузен, но сейчас моя очередь смотреть.

Уичман передал перо одному из своих приятелей, и оно пошло по рукам.

Отряд Уичмана не очень отличался от шайки бандитов с большой дороги. Эрменрих называл их лорд Безрассудство и его компаньоны — Глупость, Беспечность, Бесчувственность, Болтливость, Эгоизм, Безумие, Бесполезность, Бессмысленность, три брата Громобоя и шесть Пьяных Кузенов. Зигфриду не очень нравились эти клички, но когда Эрменрих изображал их, выходило очень похоже, так что даже Зигфрид, не одобряющий развлечений, не выдерживал и начинал хохотать.

— Это золото, — мудро заключил Громобой. — И, черт меня побери, хотел бы я увидеть птичку с такими перьями, а еще лучше девицу, наряженную в такую юбчонку!

Известный также как лорд Эддо, Громобой отличался тем, что мог думать только о женщинах.

— Не может быть, — возразил Глупость, который, как и все прочие товарищи Уичмана, был здоровенным детиной, родом из Саонии. — Золотых птиц не бывает.

— Слишком уж оно золотое, — произнес Бесполезность, выхватывая перо из рук Глупости. — Это вообще не птичье перо, а куманское. У них тоже есть крылья.

— Я не видел ничего подобного, — подытожил Уичман. — Но и мне бы хотелось взглянуть на такую птичку. Вот, отец Эккехард, — он с ухмылкой протянул перо своему младшему кузену, — может, такой образованный клирик, как ты, и сумеет изречь что-нибудь мудрое по этому поводу. О Боже! — тут же воскликнул он. Все повернулись и уставились на него. — Я забыл всех своих клириков в Генте!

Шутка уже приелась, но все его товарищи находили ее очень смешной.

Как ни странно, принц Эккехард научился держать язык за зубами. Он молча передал перо Болдуину на сохранение.

Появились первые признаки человеческого жилья: поваленные деревья, обработанные поля и поля заброшенные. Птиц было не слышно. Солнце уже перевалило за полдень, и его лучи, пробиваясь сквозь весеннюю листву, были окрашены в зеленоватый цвет. Отряд проехал мимо цветущего сада. Из-за деревьев выскочили грязные мальчишки.

— Смотрите на их копья! — воскликнул один из них.

— Вы приехали убить чудовище? — завопил второй, помчавшись по дороге и не глядя под ноги. Разумеется, он тут же угодил в рытвину. Впрочем, грязнее он уже не стал.

Когда кавалькада въехала в деревню, встречать гостей вышла целая делегация: три старые женщины и два согбенных старца во главе, а остальные жители сгрудились позади них — пожилые матроны с кучей сопливых ребятишек, мужчины и мальчишки всех возрастов, маленькие девочки. Удивительно, но среди толпы не было девиц на выданье. Ивару уже доводилось видеть подобные сцены, когда они ехали из Гента: жители деревни сейчас поднесут небогатые дары, а потом попросят проехать дальше, в соседний замок или монастырскую гостиницу. Уичман откажется, предпочитая останавливаться в деревнях, где всегда можно найти пригожую девицу.

— Господь милостив! — закричала одна из старух, которая уже не могла стоять прямо и опиралась на палку.

Она странно растягивала слова. «Должно быть, местный диалект», — мимоходом подумал Ивар.

— Наши молитвы услышаны! Скажите, вы приехали, чтобы убить чудовище?

— О каком чудовище идет речь? — спросил Уичман, оглядывая хижины и амбары. За зелеными полями виднелись кусты и деревья, там мелькало что-то белое — то ли коза, то ли собака.

Крестьяне загомонили:

— Ужасная тварь, рожденная не на земле! С тех пор как маркграф Виллам и герцогиня Ротрудис ушли в Покои Света, а минуло уже двадцать лет, все было тихо. Но теперь! В лесу всегда водились привидения, и мы с ними ладили, но это! Сначала в камнях появился странный свет, потом прилетела эта тварь! За что Господь наказывает нас?

— Что это за тварь? — повторил Уичман, презрительно усмехаясь.

— Она не ходит по земле. Как-то ночью она прилетела из старых камней. Она размером с дом, похожа на орла. Наверняка враг рода человеческого прислал ее, чтобы уничтожить нас! У нее когти — как грабли, может корову унести. Сначала она охотилась на оленей, но теперь мы боимся…

— У вас что, нет дочерей, кроме этих малюток? — перебил один из компаньонов.

Жители деревни побледнели, ребенок, попытавшийся заговорить, получил по губам.

— Съедены! — хрипло сказала старуха. — Сначала тварь сожрала оленей, а потом дочерей.

— Я бы сделал наоборот, — сказал Бесчувственность. Все компаньоны расхохотались.

— Придержите свои поганые языки! — приказал Уичман. — Чья это земля?

— Наша, милорд. Я пришла сюда со своим мужем, упокой Господь его душу, когда здесь были только дикари. Король Арнульф заключил с нами договор. Мы обязаны служить только ему.

Уичман задумчиво хмыкнул:

— Я должен чем-то вознаградить своих товарищей, иначе они не станут рисковать. Что вы можете нам предложить?

— Еду и кров, милорд.

— Я знаю, что вы прячете, — сказал Уичман. — И хочу, чтобы вы это отдали мне и моим людям.

И тут принц Эккехард выступил вперед. По сравнению со своим старшим кузеном он казался маленьким и слабым, но держался с королевским достоинством.

— Я — принц Эккехард, сын короля Генриха, — объявил он. — Я пришел, чтобы спасти вас. Я не прошу награды ни для себя, ни для моих товарищей. Я знаю, что обязанность принца — защищать своих подданных. Расскажите мне о чудовище.

Ивар пробирался по заросшей тропинке вслед за своим проводником — худым перепуганным парнишкой, речь которого он не мог понять. Ивара послали на разведку к логову ужасной твари, поскольку Эккехард не слишком его жаловал, а мальчишку выбрали, вероятно, потому, что он был сиротой и никто не стал бы о нем беспокоиться. Наживка, как сказал Уичман, а его компаньоны разразились радостным гоготом. Болдуин попытался было заступиться, но Ивар его остановил. Он в самом деле был горд, что пойдет на разведку.

Он верил во Владычицу и Господа и надеялся, что они не дадут ему погибнуть, но сердце у него колотилось так, что оставалось только удивляться, почему оно не выскочит из горла. Достоин ли он теперь венца мученика? Они с Зигфридом и Эрменрихом проповедовали столь усердно, что разгневали даже флегматичного брата Хумиликуса, и епископ засадила их под замок, обвинив в распространении ереси.

Эккехард уезжал с Уичманом на следующий день, и Болдуин упросил принца помочь им сбежать. Эккехарду это не доставило особой радости, он по-прежнему недолюбливал Ивара.

Много ли душ они обратили в Генте? Деревенские жители слушали их, не выказывая особого интереса, но и не забрасывая камнями. Они даже задали несколько вопросов.

Никто не скажет, что выполнение воли Господней — легкое дело.

Иногда Ивар задумывался, какое же предназначение у лорда Уичмана, самого бесполезного создания на земле. Эккехард дал Ивару рожок и приказал идти к логову твари. Теперь Ивар сжимал этот рожок в правой руке, надеясь, что сумеет им воспользоваться.

— Тс-с-с-с! — Мальчик показал на неестественно правильный холм с поваленными камнями и сломанными деревьями наверху. Тишина давила на уши, птицы исчезли.

Между камнями мелькало солнце, Ивар зажмурился, ему показалось, что оно застряло среди камней и теперь пытается выбраться на волю.

— А-а-а-а-а-а! — завопил парнишка и сбежал.

И вдруг зарево стало подниматься над каменной короной, а настоящее светило спокойно шествовало по небу, клонясь к закату. Создание — язык не поворачивался назвать это тварью — сияло как маленькое солнце. Снизу раздались крики — всадники тоже заметили его. Забыв обо всем на свете, Ивар зачарованно смотрел, как оно поднимается все выше и выше.

Создание было похоже на орла, с такими же клювом и головой. Но где вы видели золотого орла? К тому же такого огромного? Наверное, эта птица стала золотой, потому что летала очень близко к солнцу и звездам. За всю свою жизнь Ивар не видел ничего прекраснее.

Только сейчас он понял, что уронил рожок. Он поднял его и попытался затрубить, но из рожка вырвался лишь какой-то слабый всхлип.

И тут раздался голос существа. Он звучал как пение ангелов, как призыв далеких миров, не предназначенный для смертных. Ивар никогда не видел, чтобы кто-то мог двигаться так быстро: только что это создание поднималось из камней и казалось солнцем, и вот оно уже почти рядом, огромное, величиной не меньше дома или амбара. А когти у него — как остро наточенные мечи.

Ивар бросился на землю, его шею обожгло прикосновение крыльев, накрыла волна аромата, похожего на церковный ладан и какие-то другие благовония. Рядом раздался крик, но он не осмелился приподнять голову.

Чья-то рука вцепилась ему в лодыжку, и Ивар дернулся, отбиваясь, но это оказался лишь мальчик, который вернулся за ним. Вдалеке слышалось испуганное ржание лошадей. Ивар расслышал голос Уичмана.

— Копьями его, дураки!

Лошадь без всадника в ужасе неслась куда глаза глядят, Ивар отпрыгнул, чтобы не оказаться у нее под копытами, оступился, упал и ударился плечом о камень. Потом встал на четвереньки, пытаясь прийти в себя. Мальчик исчез, лошадь тоже. Наконец, презирая себя за трусость, Ивар вернулся обратно к броду, стараясь быть незаметным.

Он перебрался через ручей и увидел, как на поляне существо, похожее на золотого ангела, бьется со всадниками. На него нападали сразу семь человек. Принц Эккехард вырвался вперед, потрясая копьем и угрожая золотому созданию. В эту минуту всадники не могли защитить его, и птица мгновенно развернулась и вцепилась когтями в принца.

Создание ухватило Эккехарда за плечи, и его руки сразу оказались прижаты к бокам. Надо отдать ему должное, он ни разу не вскрикнул, хотя по плащу потекла кровь Создание тяжело взмахнуло крыльями и вырвало принца из седла. Лошадь Эккехарда ускакала в лес. Шлем принца упал на землю и покатился, подпрыгивая на камнях.

Ивар стоял, словно окаменев, не в силах сдвинуться с места. Уичман и остальные бросились в погоню, выкрикивая имя принца. Когда зверь снизился, Ивар увидел побледневшее лицо Эккехарда.

Крылья рассекали воздух у Ивара над головой, существо не могло подняться выше с такой тяжелой ношей в когтях. Не раздумывая, Ивар прыгнул и вцепился в ноги Эккехарда.

Ему показалось, что создание утащит теперь их обоих, но тут же почувствовал, что его ноги окунулись в холодную воду — зверь не выдержал двойного веса. Ивар слышал, как кричит Уичман, ржут лошади, которых против воли гонят к страшному чудищу. Он не видел, кто нанес удар, но почувствовал, как дрогнуло тело огромной птицы, и они втроем рухнули в воду. Золотой ангел лихорадочно хлопал раненым крылом по воде.

Ивар словно во сне видел, как над головой медленно пролетают копья, медленно вонзаются в тело зверя, из которого медленно вытекает горячая кровь. Ивар отпрянул и снова упал в воду. Задыхаясь, он пытался подняться, но ослабевшие ноги отказывались его держать. Его тащило течение, и когда он смог наконец встать, то увидел только людей и копья, которые вонзились в золотокрылое создание, отнимая его жизнь.

Золотые перья и бледная, обжигающе горячая кровь расплывались в воде. Ивар почувствовал, как горит кожа там, где на нее попала кровь этого создания. Он выбрался на берег и рухнул на траву. И только теперь к нему вернулась способность слышать.

Люди, казалось, превратились в зверей — они выли, рычали, вопили.

Зигфрид подбежал к Ивару, упал на колени. Он рыдал, показывая жестами: «Нет! Нет!»

Но было слишком поздно.

Прекрасное создание было мертво.

Ивар, пошатываясь, прошел сквозь толпу безумствующих соратников Уичмана к мертвому созданию. Теперь в нем не было ничего величественного — огромный труп с сияющими перьями и безжизненными глазами.

Болдуин помогал принцу Эккехарду подняться.

— Проклятый идиот! — заорал Уичман. Эккехард проверял, целы ли руки. — Я же приказал тебе не высовываться! Нет ничего хуже, чем услужливый дурак! В следующий раз просто не лезь, куда тебя не просят!

Принц пошатнулся, но Болдуин вовремя подхватил его. Мило и Удо встали между ним и его разгневанным кузеном. Эккехард увидел Ивара.

— Ты спас мне жизнь, — произнес он. — Как мне вознаградить тебя?

— Сожгите это, — ответил Ивар. К нему подошел Зигфрид, утирая слезы. Эрменрих стоял, приоткрыв рот от удивления. — Вот и все, чего я прошу, ваше высочество. Просто сожгите.

Мальчика, который привел сбежавшую лошадь, отправили в деревню с новостями. Уичман приказал половине своих людей искать пропавших коней. Бедняга Бессмысленность — единственный пострадавший — умирал от потери крови. Зверь оторвал ему руку. Раненого решили не трогать, а лишь напоили вином, чтобы облегчить страдания. Остальные пытались вырвать золотые перья из трупа гигантской птицы, но им это не удалось — кровь золотого создания обжигала даже сквозь перчатки. Вскоре появились жители деревни с букетами цветов и флягами с элем.

Эккехард до сих пор не мог поднять руки, поэтому просто кивнул старухе, которая предложила ему зажженную лампу.

— Вы пострадали больше всех, — великодушно произнес он. — Пусть тот, кто потерял больше всего скота, поднесет огонь к зверю.

— Но никто не терял скота, милорд, — сказала она. — Просто эта тварь была такой страшной… Мы боялись, что она начнет охотиться на нас.

Эккехард потряс головой, словно не веря собственным ушам. Потом пожал плечами и послал Мило бросить лампу на труп с безопасного расстояния.

Пламя мгновенно охватило золотое тело. Бесполезность, который предпринимал очередную попытку выдрать перо, отскочил с громким воем.

— Ты точно в порядке? — спросил Эрменрих Ивара в четвертый раз.

Тот лишь пожал плечами. Зигфрид опустился на колени и зашевелил губами, читая молитву, по щекам его текли слезы.

Пламя взревело, и к небу стали подниматься клубы золотистого дыма. В нем Ивар разглядел и золотых львов, и серебряных оленей, которые поднимались по каменной лестнице, исчезая в небесах, в огне вертелись ярко-красные саламандры с голубыми глазами.

— Боюсь, мы совершили огромную ошибку, — прошептал он.

Люди Уичмана веселились, и, похоже, никто не видел ничего странного в густых клубах ароматного ладана. Внезапно среди победителей вспыхнул спор.

— Ты лжешь нам, старая ведьма! — Уичман возвышался над старухой, размахивая кулаками. — Признайся, ведь ты соврала, когда сказала, что тварь сожрала ваших дочерей. Вы спрятали их, я точно знаю — сам видел нескольких в лесу.

— Оставь их в покое, — вмешался Эккехард. Он сидел на земле, возле него суетились Мило, Болдуин и Удо, пытаясь снять с принца рубаху, не потревожив раненого плеча. — Какое право ты имеешь что-то требовать от них?

— По праву командира, который потерял солдата, чтобы защитить этих гнусных паразитов!

— Мне тоже жаль лорда Альтфрида, но это же не повод насиловать их дочерей.

Уичман фыркнул, упер руки в бока и угрожающе шагнул вперед:

— Как изменился наш птенчик! Ведь тебе так нравилось тискать шлюх в Генте. Или теперь тебе всех заменяет прелестный Болдуин?

— Не смей насмехаться надо мной, — тихо произнес Эккехард, — и унижать этих людей.

Принц был бледен, но, по крайней мере, кровотечение удалось остановить. Ветер переменился и метнул дым прямо в лицо принца, но тот, казалось, даже не заметил этого.

Уичман отступил в сторону.

— И как же ты собираешься меня остановить? У меня пятнадцать опытных воинов против твоих четырнадцати недорослей. Они порубят вас на мелкие кусочки, не потратив на это особых усилий.

— А потом мы займемся деревенскими девочками! Похоже, их и вправду прячут от нас.

— Мой отец… — гневно начал Эккехард.

— Ах ты Господи! — воскликнул Уичман, схватившись за голову в притворном ужасе. Потом он рассмеялся. — И что же сделает со мной дядя Генрих? Я ведь его родственник. К тому же ему нужна поддержка моей матери, верно? Так что заткнись, маленький кузен, и ступай к своим послушникам и молитвам. Или забыл, что ты монах, а не солдат?

— Только попробуй, — сказал Эккехард спокойно, хотя рядом со своим кузеном он казался ребенком, который пытается запугать взрослого громилу.

Дым окутывал принца плотным облаком, Ивару вдруг показалось, что он видит крылья за спиной Эккехарда, словно убитая птица ожила и встала за ним.

С гримасой боли, поддерживаемый Болдуином и Мило, принц поднялся. Но даже стоя он был на голову ниже своего кузена, который участвовал во второй битве при Генте и сумел полгода вместе со своими солдатами противостоять эйка под предводительством самого Кровавого Сердца. Он не раз рассказывал эти истории Эккехарду и его спутникам. И тот всегда восхищался Уичманом.

Но теперь что-то изменилось.

— Попробуй! — повторил Эккехард. — Но будь уверен, что мой отец узнает, кто убил меня и запугал этих бедных крестьян, которых не защитит ни лорд, ни леди. Они под защитой короля и не могут обратиться ни к кому другому. — Он повернулся к крестьянам. Они не убежали, а только отошли в сторону. — Прячьте своих дочерей, — сказал он и повернулся к кузену: — Что ты теперь сделаешь? Станешь убивать их одного за другим, пока они не отдадут тебе девушек?

Уичман толкнул его. Эккехард упал. Сейчас он был похож на золотую птицу, которая умерла в ручье. Принц упал на раненую руку и потерял сознание от боли. Болдуин бросился на Уичмана, и началась драка. Впрочем, вряд ли это можно было назвать дракой — у спутников Эккехарда не было ни малейших шансов против компаньонов Уичмана.

— Оставьте их, — наконец с отвращением произнес Уичман. — Приведите мне лошадь. — Он сплюнул под ноги. — Поехали! Есть места и получше. Возьмите кольцо Альтфрида, мы отдадим его сестре.

Они поехали прочь, выбираясь на главную дорогу. Странно, но после их отъезда солнце, скрывавшееся в облаках, выглянуло и озарило все золотистым светом. Костер запылал ярче. В ароматном дыме снова появились странные тени, которые поднимались к небу.

Наутро Эккехард все еще не мог поднять руки, но выглядел намного лучше, к тому же жители деревни носились с ним, как курица с яйцом, что ему весьма нравилось. Он получил лучшую постель в деревне — в ней и троим было бы просторно. Хозяин вымел пол полынью, чтобы выгнать блох. Слуг принца разместили по комнатам.

Но Зигфрид пропал.

Его нашли у костра. Судя по тому, какое количество золотистого пепла на нем осело, он провел здесь всю ночь. Когда все ушли в деревню, он остался возле огня. Завидев Ивара и Эрменриха, он схватил палку и написал в золе слова.

— «Пир в честь святого Меркуриуса Меняющегося», — прочитал Эрменрих, который разбирал почерк Зигфрида лучше, чем Ивар. — Принц Эккехард вел себя вчера по-настоящему благородно. — Эрменрих взял у Зигфрида палку и пошевелил угли. В воздух поднялось целое облако золотистого пепла. — Ох! — Эрменрих отпрыгнул назад и отбросил палку.

На углях корчился золотисто-красный червь.

Зигфрид бросился к Ивару и Эрменриху и оттащил их назад. Он так волновался, что сделал попытку заговорить. Он издавал какой-то клекот и шипение, пытаясь объяснить им что-то понятное только ему. Отчаявшись, он схватил палку и снова принялся писать в золе, но поднялся ветер и взметнул вверх золотистый пепел.

Сияющий червь исчез.

Зигфрид зарыдал.

— Это был знак, — зловеще сказал Эрменрих. — Вот только чей — Господа или врага рода человеческого?

Зигфрид опустился на колени и принялся молиться. Друзья не смогли сдвинуть его с места. Он молился весь день до вечера, деревенские жители приходили посмотреть на останки чудовища, но никто не осмелился подойти поближе и разворошить угли. Как ни странно, но с каждым часом угли пылали все ярче. После отъезда Уичмана деревенские девушки выбрались из леса. Сначала они пугливо прятались по углам, словно ожидая, что на них вот-вот набросятся люди Эккехарда, но когда поняли, что никто не собирается их обижать, осмелели.

— Может, наша проповедь достигла сердца Эккехарда? — спросил Ивар у Эрменриха за ужином. Им достался жареный цыпленок с горчицей, медовые кексы, зелень и черный хлеб с элем.

— Не знаю, — отозвался тот. — Это было так неожиданно.

Раны Эккехарда еще не зажили, и Болдуин кормил его с ложечки, как маленького. Еще больше деревенских жителей растрогало то, что принц выпил эля из резного деревянного ковша, который поднес ему старейшина.

— Прошу вас, милорд принц, — улыбнувшись, сказал Болдуин. — Позвольте мне отнести немного еды нашему спутнику Зигфриду, иначе он останется голодным.

— Конечно, — отозвался Эккехард и тут же добавил, кивнув в сторону Ивара: — А его не бери, сходи лучше один.

Ивар покраснел, а Эрменрих наклонился к нему и сказал:

— Не обращай внимания, Ивар. Болдуин любит тебя, вот принц и ревнует.

Болдуин ушел вместе с Эрменрихом.

Ночью Ивару снова приснилась Лиат. Стояла теплая весенняя погода, и ставни были открыты. Ивар не сразу понял, что проснулся: перед ним предстала женщина, одетая лишь в тонкую нижнюю рубаху. Она подошла к кровати, на которой устроились принц Эккехард, Мило и Болдуин. Эккехарда на ночь напоили маковым отваром, так что разбудить его не представлялось возможности, Мило храпел, как всегда, — этому и макового отвара не требовалось, чтобы спать совершенно беспробудно.

Но Болдуин проснулся.

— Милорд! — прошептала женщина. — Ваше высочество!

Она положила руку на грудь Болдуина.

— Я не принц, — пробормотал он, не делая, впрочем, попытки освободиться от нее. — Вот принц Эккехард, рядом.

— Но вы так красивы, милорд. Точно ангел. — Она сбросила свою рубашку. На мгновение перед Иваром мелькнуло ее обнаженное тело, и он закрыл глаза. — Я взяла перо, милорд, — прошептала она. — Перо ангела.

Она достала перо и в его золотистом, мерцающем свете девушка показалась Ивару самой красивой и желанной — темные волосы, небольшой прямой нос и маленькая родинка на правой скуле.