Кейт Эллиот

Королевский Дракон


ОТ АВТОРА

<p>ОТ АВТОРА</p>

Приношу благодарности


Екатерине Керр, придумавшей этой книге название тогда, когда мы все отчаялись это сделать;

моему мужу Джею Силверштейну за поддержку, оказанную мне, несмотря на его собственные трудности;

преподобной Иоанне Римесс Циммерман за ее огромную помощь в материях классических и лингвистических;

моей сестре, доктору Анне-Марии Расмуссен, чье знание средневекового быта было просто незаменимым;

доктору Джону Бернгардту, чья лекция о королевской власти в Германии вдохновила меня на этот труд,

и Видукинду, монаху и историку, чья «История саксов», в 1949 году переведенная Реймондом Вудом, также немало мне помогла.

Поскольку это все же фэнтези, многие детали, взятые мной из истории Средневековья, были искажены. Но это исключительно mea culpa. [1]


ПРОЛОГ

<p>ПРОЛОГ</p>

Каменная корона, окруженная с трех сторон лесом, а с четвертой развалинами древнего города, покоилась на вершине холма. Над остатками некогда величественного замка, погребенного под землей, возвышался венец донжона. Говорили, что под камнями замка скрыты сокровища и логово для нежити. Говорили еще, что ветвистые тоннели, как реки, берущие исток из подземного озера, доходят до холодного северного моря и великих гор далекого юга.

На третий день месяца авриля, в час, когда вечер готов был сменить день и полная луна мерцала в темном небе, одинокая странница пробиралась среди развалин. На ней была льняная туника, кожаные гетры и сапоги со шнуровкой до колен — одежду людской расы она носила только в чужой стране. С посохом в руке и котомкой на поясе, женщина шла, будто наизусть знала каждый камень.

Руины крепости лежали на ровном склоне, простиравшемся от берегов узкой реки и вверх, до противоположной невысокой городской стены, заросшей дерном. С другой стороны начинался лес. За стволами поваленных деревьев и выжженными перед весенним севом ячменными полями, на противоположном берегу реки в деревне светился одинокий огонек.

Перед тем как ступить за дальнюю стену, путница немного задержалась. Сбросила капюшон. Ее белые волосы сияли. Она сунула руку в котомку и достала лоскут рваной ткани, окрашенный чем-то красным. И бросила его на землю с таким видом, будто освобождалась от сковывавшей ее силы. Ступила под каменную сень, ощутив варварскую красоту и величие развалин. Но вдруг остановилась и прислушалась. Выругалась про себя. Она колебалась, и мгновения оказалось достаточно, чтобы подоспевший всадник ее заметил.

Темнело, но молодые глаза могли увидеть ее светлые волосы в любой тьме.

— Алия, любимая! — крикнул он. И отчаянно погнал лошадь вперед. Следом появились другие всадники. Он задержался, пропустив людей с факелами вперед. Вожжи юноша держал одной рукой, а другой прижимал к груди сверток из ткани.

Бросив взгляд на ношу, женщина вздрогнула. Обет, данный по людскому летоисчислению многие годы назад, казался теперь опрометчивым и нелепым. Тогда она выступила на Совете и говорила смело, но не могла знать, что ждет ее в мире людей.

Ее взгляд упал на знамя. Человек в черно-золотом кафтане, с лицом, покрытым боевыми шрамами, догнал молодого принца. Уверенно сидя в седле, он держал флаг с изображением дракона. То был символ преторианцев, защищавших наследника трона и расширявших королевство: свернувшийся черный дракон и созвездие из семи бриллиантовых звезд на золотом поле вокруг драконьего силуэта. Она в последний раз всмотрелась в этот символ, чтобы запомнить его значение: звездная корона повелителя полузабытой империи, ныне стершейся из памяти человеческого мира, но провидением предназначенной к воскресению. Вот ради чего принесла она жертву.

Это колебание вселило в юного принца надежду, и он подъехал к ней. Факелы его спутников отбрасывали блики на руины, и пламя окружало ее, словно тюремная стена.

— Зачем ты преследуешь меня? Ты же знаешь, я хочу уйти.

— Как же ты можешь? — спросил он тоном ребенка, которого родители оставили одного. Он был молод, восемнадцати лет по календарю здешнего мира. С усилием придав лицу надменное выражение, попытался заговорить другим тоном: — Ты должна остаться, пока нашему сыну не исполнится год или два. Чтобы знать, как он живет и растет.

— Ни одна из известных болезней не коснется его, и ни одна рана, нанесенная смертным, не погубит его, — ответила она, не задумываясь.

Пророчество, как дуновение ветра в лесу, пронеслось среди собравшихся солдат, переданное от стоявших вблизи и слышавших его теми, кто находился дальше. Воин со шрамами поравнялся с юношей, и знамя с драконом коснулось руки молодого принца.

В этот момент сверток зашевелился. Младенец проснулся. Она увидела черную копну волос, крошечное личико и яркие изумрудные глаза, его кожу, отливавшую бронзой и так не схожую с северной бледностью северянина даже там, где кожа принца загрубела от ветра и скупого северного солнца. Дитя дотянулось до драконьего знамени и слабо, по-детски попыталось ухватиться за него. Позднее присутствовавшие толковали предзнаменование так: бастард, рожденный женщиной нечеловеческой расы, уже тогда, двух месяцев от роду, предчувствовал свою судьбу.

Принц отвернулся, не желая этого видеть. Бережно передал ребенка старому солдату, которому пришлось отдать знамя в другие руки. Жестом приказал людям отойти и посмотрел женщине в лицо:

— Тебя не интересует твой ребенок?

Она не смотрела на солдата с младенцем, направившего лошадь по менее каменистой узкой полосе земли.

— Он больше не мой.

— Как ты можешь так говорить? Это самое красивое дитя из всех, что я видел!

— Только потому, что он твой.

— И твой тоже!

— Не мой! Я носила его внутри себя, дала ему жизнь и при родах пролила столько крови, что хватило бы затопить поля вокруг той деревни! Он не мой и никогда не должен был быть моим. Оставь меня, Генри. — Она произносила его имя на салийский манер. — Я никогда не обещала тебе ничего, кроме ребенка. Позволь мне уйти с миром.

Молодой человек долго не мог ничего ответить. Он еще не научился владеть выражением своего лица, скрывая чувства. И глядя на него, она заранее знала, что он хочет сказать и что сейчас скажет. Когда они встретились год назад, с его языка слетало все, что было на уме. Теперь, став наследником трона, он пытался сначала думать, потом говорить.

— Не хочу, чтобы ты уходила, — произнес он наконец. — Заклинаю тебя святыми, Алия, останься со мной.

— Алия — не мое имя, Генри. Это ты меня так называешь.

— Тебе еще нельзя идти. Сразу после родов…

— Мне уже лучше.

— Зачем же ты пришла ко мне? Ты совсем не любила меня, да? — с дрожью в голосе он произнес последние слова, но спустя мгновение взял себя в руки, и лицо его превратилось в каменную маску. «Это, — подумала она, — будет одной из его постоянных личин, когда он станет королем».

Она хотела сказать ему правду, ведь он не был ей неприятен. Он был молод. Маленький птенец, обладающий силой, умом, статью и гордостью.

Но право на искренние слова им не принадлежало. Один не должен был их произносить, а другой — слышать. Юноша мог стать королем, но пока оставался пешкой в руках сил, куда более могущественных, чем даже те, которыми он будет наделен, когда подчинит себе два королевства. Они оба были пешками, и это сближало их. Она потянулась и, поцеловав его в губы, солгала:

— Ничто человеческое мне не чуждо, но долг велит быть в другом месте. — Последнее, во всяком случае, было правдой…

Она не могла больше его видеть и слышать. Не могла больше оставаться в его мире. Это было слишком тяжко для нее и отняло много сил. Она в последний раз коснулась лежавшего на земле клочка окровавленной ткани и простыней, на которых рожала. Кусок материи, как и связь с ребенком, которую он символизировал, — последнее, что держало ее здесь. Она разжала пальцы, и тряпица упала на землю.

Когда он встал на колени, женщина перебиралась через последнюю обрушенную стену. Он поднялся, чтобы позвать ее в последний раз, но не преследовать. Она уже не слышала его голоса, только отдалявшийся звук военной песни, которую затянули, прощаясь с ней, солдаты, долетал до ее слуха.

Внутренним взором коснулась она камня ветра, камня света, камня крови, воды, огня, других камней. Здесь, в человеческом мире, чтобы дотронуться до сердца каждой вещи, найти и управлять ее сутью, приходилось искать щели между барьерами Силы, построенными человеческими магами. Эти невежды вечно создавали то, природы чего не знали, а затем пытались и управлять созданным. Но, как только она вошла в пределы каменного кольца, неумело созданные сущности рухнули. Она подняла руку. Легкая дымка скрыла ее от посторонних взглядов.

Над ней, не исчезая в тумане, светили звезды. Она всмотрелась в их строй, призвала их Силу и отдала ее камням. Камни один за другим пели райскую песнь. Она воззвала к сердцу родной земли и была услышана: в тумане открылся портал, не похожий на обычные магические проходы, напоминавшие двери или едва заметное мерцание воздуха. Портал напоминал арку, увитую виноградом. Она почувствовала, что за спиной пошел снег, и ощутила холодное дуновение ветра. Без колебания шагнула вперед, оставляя мир людей.


Принц Генрих, наследник королевств Вендар и Варре, смотрел, как Алия удаляется в сторону каменного кольца. Он оцепенел. Когда поднялся волшебный туман, он сжал в руке злосчастный клочок ткани. Клочок ткани, пропитанный ее кровью.

Трое солдат стояли за ним, держа факелы, чтобы отогнать туман, окутавший разрушенную крепость. Свет вспыхивал посреди каменного кольца. Холодный ветер жалил губы. Хлопья снега кружились, подгоняемые порывами ветра, и таяли на сапогах. Туман клубился среди камней.

— Должны ли мы подняться и отыскать ее, господин? — спросил слуга.

— Нет. Ее больше нет.

Он спрятал тряпицу на поясе и приказал привести лошадь. Взял ребенка на руки и, сопровождаемый свитой, двинулся с холма. Ребенок не плакал, он смотрел куда-то в небо, или на отца, или на знамя с драконом. Кто теперь это скажет?

Ветер со стороны камней усиливался. Туман вслед за людьми спустился с холма и поглотил лунный свет. Пешие вели лошадей под уздцы. Перекликались, сохраняя дистанцию по звуку голоса.

— Без этой женщины тебе будет лучше, — вдруг обратился к принцу старый солдат тоном человека, имеющего право давать советы. — Церковь никогда бы ее не приняла. Она обладала нечеловеческой силой. Силой, с которой лучше не иметь дела, господин.

Флаг с силуэтом дракона безвольно повис под тяжестью тумана, будто чуждая, нездешняя сила и в самом деле не хотела, чтобы он развевался над этой землей. Принц не ответил своему старому воспитателю. Он смотрел на огонь факела, который несли перед ним. Кольцо из семи огней. Свет, сжигающий и побеждающий тоску. Наблюдатели вглядывались в туман, поднимавшийся из огромного куска обсидиана. Их лица скрывал мрак. В дымке тумана виднелись неясные фигуры, постепенно превратившиеся в изображение молодого рыцаря с ребенком на руках, окруженного преданными слугами. Они медленно двигались через крепость, которая виделась им не руинами, а призраком настоящей крепости, бывшей здесь раньше. В тумане люди шли сквозь стены, словно сквозь пустоту. Стены и были пустотой, и только память смотревших воссоздавала фантомы прошлого.

— Мы должны лишить ребенка жизни, — вымолвил один из наблюдателей, как только туман исчез, потонув в черном обсидиане. На камне остались блеклые силуэты принца и свиты.

— Его стерегут, — ответил второй.

— Наш долг хотя бы попытаться. Иначе жизни лишится весь мир.

Главный из смотревших повернулся к остальным. Все замерли в тяжелом молчании.

— Мудрый помышляет не только о разрушении. — Говорила глубоким и сильным голосом женщина. — На этом пути достаточно развалин. Руин наших крепостей, надежд и Тьмы.

— Что же тогда? — спросил тот, кто заговорил сначала. Он нервно пожал плечами, и отражения свечей сверкнули в его белых волосах.

— Как Враг отвращает верных от Тропы Света в Бездну, так и неверующим можно помочь отступить от лжи, дабы могли они лицезреть Покои Света. Сила, данная несмышленому ребенку, должна быть повержена нашей Силой.

— У нас преимущество, — сказал второй. — Мы знаем о существовании наших противников. Они о нашем — нет.

— Или мы думаем, что нет, — бросил первый. Непреклонный, он опустился на свое место. Человек действия, не привыкший молчать.

— Вверим себя Владычице, — сказала женщина.

Все согласно кивнули. Их освещало мерцание свечей, огоньки которых отражались от поверхности обсидианового алтаря. В небе светились звезды и круглый диск луны. Огромные тени окружали их. Ветер свистел в пустых пространствах зданий, не видимых глазу, но ощущаемых всеми. Последние остатки великой империи, давно преданной огню и мечу, крови и магии… Полуразрушенный город обрывался у берега моря, словно срезанный ножом. Прибой гневно шипел, откатываясь от развалин. Песчаные вихри, похожие на языки ночных тварей, поднятые порывами ветра, шевелили полы мантий сидевших.

Одна из смотревших в алтарь вздрогнула и сильнее натянула капюшон.

— Бесплодная затея, — сказала она, — они сильнее, чем мы. И здесь, и в своей стране.

— Тогда… Нам остается стать сильнее, чем они, — ответила первая женщина.

Слушали ее, молча ожидая продолжения.

— Я принесу эту жертву, — продолжила она. — Я одна. Они хотят разъединить мир людей, мы же стремимся приблизить его к Покоям Света. Если они забросили туда одного из своих, мы сделаем то же. Иначе не победить.

Один за другим все склоняли головы. Все, кроме светловолосого мужчины. Он положил руку ей на плечо и сказал:

— Ты не будешь одна.

С этим тоже согласились молча. Тишина, не выдержав напряжения, эхом заметалась внутри развалин города, мрачного и пустынного, среди призрачных стен и видений былого величия. Всюду на улицах завывал сильный ветер, разбиваясь о камни, песчинка за песчинкой разрушая на стенах древние фрески. Там, где стены подходили к берегу, где невидимое лезвие обрезало руины, тень древнего города отражалась в волнах. Тень города, память о котором однажды… не на время спряталась в море, а ушла навсегда.

Звезды смотрели с небес. Семь огней, расположенных кольцом, освещали обсидиановый алтарь. В его черной глубине все еще виднелось каменное кольцо на далеком северном холме. Горели факелы, зажженные свитой принца. Горели и уходили в никуда, вместе с воинами скрываясь из виду.


Часть первая

СИРОТА

I. ШТОРМ

II. «КНИГА ТАЙН»

III. ТЕНИ ПРОШЛОГО

IV. СОКРОВИЩНИЦА

V. СКРЫТАЯ ГРОБНИЦА

VI. ГОРОД ПАМЯТИ

VII. НАЧАЛО СТРАНСТВИЙ

<p>Часть первая</p> <p>СИРОТА</p>
<p>I. ШТОРМ</p> 1

Когда зиму сменила весна и деревенская диакониса затянула обедню в честь свидетельства святой Теклы — о чуде и вознесении блаженного Дайсана, пришло время готовить лодки к летним рейдам.

Алан осенью просмолил отцовскую барку и теперь, забравшись под нее, осматривал днище. Старое судно хорошо перенесло зиму, но одна доска прогнила. Он прикрепил новую с помощью деревянного гвоздя, зашпаклевал щели овечьей шерстью, пропитанной жиром и смолой. Лодка была в порядке. После Святой Недели отец загрузит ее кувшинами с маслом и железом, добытым на местных карьерах и докованным в деревенских мастерских.

Но Алан с ним не поедет, хотя не раз просил об этом. Он выбрался из-под лодки и прислушался к смеху, доносившемуся с вымола, откуда начиналась дорога в деревню. Вытер руки рогожкой и стал ждать отца, разговаривавшего с другими купцами из Осны.

— Пошли, сынок, — сказал старый Генрих, осмотрев их суденышко. — Твоя тетушка приготовила отличный обед, а когда прозвонят к вечерне, все мы помолимся о хорошей погоде.

Домой шли молча. Генрих был широкоплечим кряжистым мужчиной невысокого роста, с волосами, подернутыми сединой. Большую часть года он проводил в разъездах по портовым поселениям вдоль побережья, зимой же отдыхал у своей сестрицы Белы, занимаясь плотницким делом. Он говорил мало, голос его был тих в отличие от голоса сестрицы, которая, как шутили односельчане, одним окриком останавливала скачущую лошадь.

Волосы Алана были темнее, чем у отца, и он был выше ростом, да что там, он был долговяз и обещал вырасти еще. Обычно юноша не знал, что сказать отцу, но сегодня тема для разговора была. Идя с ним вдвоем по песчаной дороге, Алан еще раз попытался уломать отца взять его с собой.

— Юлиан плавал с тобой, когда ему исполнилось шестнадцать. Даже до того, как год пробыл на графской службе! Почему я не могу?

— Это невозможно. Когда ты еще был младенцем, едва пришедшим в этот мир, я обещал диаконисе из Лаваса, что посвящу тебя церкви. Только после этого она разрешила мне воспитывать тебя.

— Если я должен принять постриг и провести остаток дней в стенах монастыря, почему не могу хоть раз поехать с тобой и повидать мир? Не хочу я становиться таким, как брат Гиллес.

— Брат Гиллес хороший человек, — резко ответил Генрих.

— Хороший. Но с семи лет живя в монастыре, ни разу не высунул носа за его пределы! Ты меня к этому принуждаешь? Один только год с тобой — и у меня будет о чем вспомнить.

— Гиллес и вся монастырская братия довольны своей жизнью.

— Я не брат Гиллес!

— Мы об этом уже говорили, Алан. И не раз. Ты достиг возраста, в котором обещан церкви. Все будет по воле Господа и Владычицы. Не нам с тобой об этом судить.

Глядя на отца, Алан понял, что тот не намерен продолжать спор. Разозленный, он быстро пошел, оставив отца позади, хотя и знал, что поступает грубо. Один только год! Один год, чтобы увидеть другие поселки и поговорить с людьми из других городов. Посмотреть страны, о которых диакониса рассказывала, когда обучала их грамоте, и о которых он сам читал в житиях святых и странствующих монахов, несших Святое Слово Единства в варварские земли. Неужто он просит о многом? Он пересек скотный двор, и, когда подходил к дому тетушки Белы, настроение совершенно испортилось.

Тетушка Бела на огороде возилась с недавно посаженными петрушкой и укропом. Она выпрямилась, взглядом смерив его с головы до ног, и кивнула:

— Перед едой принеси воды.

— Сегодня очередь Юлиана.

— Юлиан штопает парус. Прошу не перечить мне, малыш. Делай, как сказано, и не спорь с отцом. Сам знаешь; он самый упрямый человек в деревне.

— Он мне не отец! — воскликнул Алан.

И тут же получил увесистую пощечину рукой, тридцать лет месившей тесто и рубившей дрова. Красный след на щеке был весомым аргументом в пользу молчания.

— Никогда не говори так о человеке, который тебя выкормил. А теперь иди!

Он пошел, потому что никто никогда не спорил с тетушкой Белой, старшей сестрой купца Генриха и матерью восьмерых детей, из которых целых пятеро сумели выжить и вырасти.

За ужином Алан молчал и молча пошел к вечерне. Светила полная луна, и ее бледный свет пробивался сквозь прозрачные стекла. Купцы и домовладельцы Осны приобрели их для своего храма. Свечи и лунный свет позволяли видеть стены, расписанные фресками по мотивам жизни блаженного Дайсана и деяний славных святых и мучеников.

Диакониса подняла руки в благословляющем жесте и начала полагавшийся обрядом гимн:

— Благословенна будь, Страна Матери и Отца Жизни, и да звучит Святое Слово в Кольце Единства ныне, присно и во веки веков.

— Аминь, — пронеслось в толпе.

— В мире Господу и Владычице помолимся.

— Кирие элейсон. Господи, помилуй. — Он сложил руки и попытался сосредоточиться на мессе.

Диакониса по порядку обходила изображенные символы жизни и служения преподобного Дайсана, несущего верным Святое Слово, дарованное ему благодатью Господа и Владычицы.

— Кирие элейсон. Владычица, помилуй.

Тусклая грубая позолота фигур на стенах светилась от пламени факелов. Блаженный Дайсан, увидевший в огненном свечении Круг Единства, Дайсан с последователями, отказавшимися преклонить колени перед даррийской императрицей Фессанией. Семь чудес, старательно изображенные художником. И наконец, умерший Дайсан в склепе, откуда через семь сфер был вознесен в Покои Света в тот час, когда его великая ученица Текла рыдала внизу, наполняя слезами священную чашу.

Но чудо: глазам Алана здесь, в полночной церкви, виделись совсем другие тени, словно оживавшие под грубоватыми фресками. Очертания призраков отливали золотом, их глаза светились, словно драгоценные камни, а их присутствие зажигало огонь в сердце.

Взятие варварской конницей древнего города Дарра. Последние защитники, закованные в блестящую бронзовую броню. Мечи, поднятые в отчаянной и безнадежной схватке. В последней битве людей чести, которые никогда не склонялись перед врагом.

То были не храмовые изображения, но целая летопись, история воинов давних времен, соединенная в его сознании с величественными звуками церковной службы. Алан грезил.

Судьбоносная битва при Аукселле, где племянник Тайлефера и его люди ценой собственной жизни спасли молодое королевство от язычников.

— О благорастворении воздухов, изобилии плодов земли, пении птиц и мирных временах миром Господу помолимся.

Славная победа первого вендарского короля Генриха над вторгшимися куманами у реки Эльдар. В тот день его побочный сын, Конрад Дракон, повел свою конницу навстречу несущейся лавине куманских всадников, сломав строй врага и обратив его в бегство, как зайцев преследуя язычников до самой их земли.

— Блаженны печалящиеся, ибо утешатся. Блаженны милостивые, ибо обретут милость. Блаженны чистые сердцем, ибо Слово Святое говорит их устами.

Последний поход Людовика Варрийского. Пятнадцатилетнего мальчика, не устрашенного приближением кораблей врага к северным берегам его королевства и погибшего в битве при Нисе, где никто не знал, чья рука нанесла ему роковой удар. Был ли то бившийся с ним варварский вождь или предатель, служивший новому королю Вендара? Тому самому, что теперь, после смерти Людовика, станет еще и хозяином королевства Варре?

Вместо голоса диаконисы Алан слышал звон мечей и доспехов, шелест флагов на ветру, чувствовал силу и мощь воинского строя, шедшего навстречу смерти и певшего «Кирие элейсон».

— В Тебе наше спасение и Тебе воссылаем силу и славу, Матери, Отцу и Слову Святому, глаголавшему в небесах, ныне, присно и во веки веков.

— Аминь, — вслед за прочими произнес Алан, когда собрание молившихся должно было сделать последний возглас. — Пойдем с миром, во имя Господа и Владычицы, да будет милость Их над всеми нами.

— Да будет милость Их над всеми нами, — повторил отец Алана голосом мягким, как шорох листьев на крыше.

Он обнял юношу, и тот понял, что это последние слова, произнесенные Генрихом в их разговоре. Выбор был сделан давным-давно: одного из сыновей посвятить морю, другого — сердцу Божьему.

— Кем была моя мать? — вдруг спросил Алан.

— Красавицей, — ответил Генрих, и сын услышал боль в его голосе. Он побоялся расспрашивать, чтобы не задеть кровоточившую рану.

Они вошли в дом и выпили по чаше подогретого вина. На рассвете Алан направился к молу и смотрел, как поднимают лодку, толкают ее по воде, как она качается на волнах. Погрузили товары. Кузен Юлиан побледнел от волнения — он ездил лишь однажды в ближайший порт Варен. И никогда не уходил в море на весь год.

— Смотри, не опозорь свою родню, — сказал Генрих Алану. Он поцеловал тетушку Белу и забрался в барку. Гребцы взялись за весла, а Юлиан управлял прямым парусом.

Алан долго стоял на берегу и после того, как остальные вернулись в деревню. Он стоял до тех пор, пока последний след паруса не скрылся в серо-голубых волнах. Наконец, помня, что тетушка хочет ему что-то поручить, направился с тяжелым сердцем домой.

2

В далекой мгле, где небо касалось волн, поднимали свои темные вершины острова, покрывавшие Оснийский пролив и придававшие горизонту вид зубастой пасти. Когда Алан стоял, прикрыв глаза рукой, и всматривался через залив в острова, спокойная и ровная вода отливала металлом. С высоты Драконьего Хребта казалось, что волны теряются в сиянии солнца. Здесь, наверху, он не мог чувствовать поднявшегося ветра. Он видел сплошную мглу низких облаков, спешивших к земле. Надвигался дождь.

Далеко в море висело белое пятно паруса, вдававшееся в видимую Аланом стену туч и железно-серой воды. Он думал об отце.

Путь Алана уводил его от моря. Увязая в песке, он вместе со своим ослом нехотя брел по одинокой тропе к Драконьему Хвосту — в монастырь. Далеко за спиной рокотал прибой. Вскоре показались дома вокруг единственной церковной колокольни. Но извилистая тропа пошла вниз через валуны, по прибрежной стороне хребта и исчезла в лесу. Дома потерялись из виду.

Наконец он вышел из леса к убранным полям и теперь, усталый, стучался в открытые ворота монастыря, который в день святой Эзеб должен был стать его пристанищем на всю оставшуюся жизнь. Ох, Господи наш и Владычица! Конечно, грех — думать так. И грех, как пятно крови на белых одеждах, будет виден всем: мальчик, который когда-то превыше всего на свете любил Пресветлых Отца и Матерь сущего и в сердце своем восстал против вступления на стезю их. Стыдясь, он смотрел себе под ноги, пока не миновал окружавшие здания и не подошел к скрипториуму.

Брат Гиллес ждал его, как всегда терпеливый и кроткий, опершись на свою палку.

— Ты принес свечную подать из деревни, — утвердительно произнес старый монах. — О, и еще кувшин масла.

Алан старательно разгрузил корзины, прикрепленные к седлу. Он поставил на покрытый плиткой пол скрипториума связку свечей, завернутую в грубую ткань. Брат Гиллес оставил дверь незапертой. Немногочисленные оконца были открыты, а ставни распахнуты, но все равно монахам, переписывающим служебники и катехизисы, было темно.

— Прошлая неделя была не самой лучшей, — сказал Алан, доставая кувшин масла. — Тетя Бела обещает прислать еще два после Успения.

— Она очень щедра. Господь наш и Владычица вознаградят ее за службу. Можешь отнести масло в ризницу.

— Да, отче Гиллес.

— Схожу-ка и я с тобой.

Они вышли и, обойдя церковь, прошли в покои послушников, где Алан скоро будет проводить все свои дни и ночи.

— Ты чем-то озабочен, сынок, — мягко сказал брат Гиллес, ковыляя за Аланом.

Алан покраснел, боясь сказать ему правду и разрушить соглашение, заключенное между монастырем и его отцом. Брат Гиллес говорил немного ворчливым голосом:

— Ты предназначен церкви, малыш, хочешь того или нет. Полагаю, ты слышал много историй о деяниях воинов императора Тайлефера?

Алан покраснел сильнее, но не ответил. Он не мог обидеть брата Гиллеса или солгать ему, всегда обращавшемуся с Аланом мягко, как с родственником. Разве нельзя было упросить их только один раз съездить в Меделахию или южнее, хотя бы в королевство Салия. Увидеть собственными глазами те странные и удивительные вещи, о которых рассказывали купцы, приплывавшие каждую весну из Оснийского пролива. Эти истории рассказывали все купцы, кроме отца, разумеется, который всегда был разговорчив, как скала.

Подумать только! Он мог бы увидеть воинский строй, отбивающий шаг под штандартом салийского короля. Он мог видеть гессийских купцов, людей из страны столь далекой, что оснийские купцы не могли добраться до их городов. Людей с необычно темной кожей и волосами, в помещении они носили круглые и заострявшиеся кверху колпаки на головах и молились своим богам, а не Господу и Владычице Единства. Он мог бы говорить с торговцами острова Альбы, где, по слухам, Ушедшие все еще скитались в дремучих лесах, прячась от людей. Он мог, на худой конец, стать одним их странствующих проповедников, которые рисковали жизнью в варварских землях, неся слово блаженного Дайсана и Церкви Единства народам, живущим вне Света Святого Круга Единства.

Говорят, однажды летом в Меделахии проходила огромная ярмарка, где можно было купить и продать любой предмет, известный людям. Увидеть невольников из дальних южных земель, где солнце, свирепое, как пламя кузнечной свечи (так говорили), выжгло их кожу дочерна, и пленников с севера, бледных, как снега их страны. Молодых василисков в клетках. Детей гоблинов из Харенских гор, обученных ловле крыс. Шелка из Аретузы, клуазоновые пряжки в виде волчьих голов — золотые, зеленые и синие, для орнамента поясов и одежды знати. Изящные и легкие мечи. Покрытые плесенью кувшины со старинным орнаментом и неизвестным содержимым. Янтарь. Стеклянные бусы, похожие на слезы ангелов. Следы дракона, отпечатавшиеся на кусках обсидиана.

— Алан, ты куда, мальчик мой?

Он пришел в себя, сообразив, что стоит в десяти шагах от двери, ведущей в сени, а оттуда в ризницу, где хранились священные сосуды и облачения, потребные в церковном обряде.

Улыбнувшись, брат Гиллес похлопал его по руке:

— Нужно принять то, что Господь предначертал для тебя, дитя мое. На все воля Господа и Владычицы. Тебе остается только внимать и повиноваться Им.

— Да, отец Гиллес. — Алан повесил голову.

Он внес кувшин с маслом и оставил его одному из безмолвных помощников Гиллеса. Затем вернулся обратно к солнечному свету, где слышалось лошадиное ржание и радостный гомон проезжавших мимо всадников, свободных от обета молчания, взятого большинством монахов.

Идя вдоль фасада церкви, он увидел отца Ричандера, брата Гиллеса, и келаря, говоривших с группой посетителей. Странники в дорогих одеждах, в кафтанах и накидках, украшенных сапфирами и бахромой из красных листьев. Диакониса и сопровождавший ее священник, оба в грубых коричневых рясах, женщина в длинном платье, отороченном мехом, двое хорошо одетых мужчин и с полдюжины пеших солдат в кожаных кафтанах. Подумать только, как счастливы эти люди — они могут ехать куда угодно из монастыря, из деревни, подальше от великого Драконьего Хребта, ограничившего его мир.

Он незаметно подошел ближе, чтобы слышать разговор.

— Обыкновенная наша дань включает в себя годовую рекрутскую службу для пяти молодых людей крепкого сложения, не так ли, госпожа Дуода? — спросил отец Ричандер у женщины в накидке. — Если вы просите большего, тогда жители поселка будут вынуждены направить людей, которых ранее мы хотели оставить на послушание. Это причинит трудности монастырю, особенно сейчас, во время сева.

Ее высокомерное лицо отличалось суровостью.

— Ваша правда, достопочтенный брат, но в этом году на побережье участились набеги, и граф Лавастин вынужден увеличить количество рекрутов.

Граф Лавастин! Госпожа Дуода была кастеляншей и хозяйкой в его замке; теперь, когда она повернулась в сторону Алана, отдавая солдатам какой-то приказ, он ее узнал. Если он не мог оставаться с отцом, то теперь надеялся, что его призовут на службу к графу Лавастину. Хотя бы на год. Но Алан знал, что это только надежда. Все думали, что монастырь был лучшим местом для ребенка, которого купец Генрих признавал своим сыном и воспитывал, но которого все считали незаконнорожденным.

— Бог да благословит ваш путь, миссис, — сказал отец Ричандер, когда кастелянша и диакониса сели на лошадей. Солдаты собрались идти следом.

Брат Гиллес проковылял к Алану.

— Если хочешь вернуться в деревню, да еще не один, пройдись с ними, — сказал он, — ведь ты скоро вернешься к нам.

— Хорошо.

Он последовал за пешими солдатами. Кастелянша Дуода разговаривала с дьяком и не замечала, что он плетется за ними. Никто не обращал на него внимания.

Они прошли через монастырские ворота и начали долгий подъем в гору. Алан услышал, как сзади в храме певцы начали гимн по случаю праздника Нон. Голоса хора преследовали его, когда они вошли в лес, но звук поглотили деревья.

Он углубился в свои скорбные мысли, но не мог не слышать разговора, который солдаты графа Лавастина завели между собой.

— Монастырь принадлежит королю, вот что, — сказал младший из них.

— Принадлежит королю Вендара, ты хочешь сказать. Не нашему королю, даже если вендарец взойдет на трон.

— Ха! Ленивые ублюдки, тоже мне, боятся, что графский набор заберет их слуг. Не хотят небось пачкать руки черной работой?

— Потише, Эрик. Не говори плохо о святых братьях.

Молодой Эрик недовольно хмыкнул:

— Думаешь, аббату есть разница, проводится ли рекрутский набор для борьбы с пиратами или поддерживается восстание госпожи Сабелы?

— Молчи, дурак, — одернул его солдат постарше, оглядываясь назад.

Алан потупил глаза, стараясь выглядеть невинно. Конечно, они заметили его, но не подумали, что он стоит их внимания. И ошиблись, никто, особенно в королевстве Варре, не должен был упоминать о восстании против короля Генриха в присутствии человека, о лояльности которого не знал.

Остаток пути они прошли молча. Алан меланхолично прикидывал, сколько еще предстоит идти. Дорога только поднималась на Драконий Хребет и вела вниз по длинному склону к Драконьему Хвосту, где лежала их деревня Осна. Начался мелкий дождь, унылый туман окутал все вокруг, и, когда компания дошла до большого дома тети Белы, все промокли.

Кастеляншу Дуоду ждали. Она приезжала раз в год, чтобы взыскать с деревни очередную дань для графа Лавастина. Обычно с ней возвращались молодые люди, год отслужившие у графа. Постепенно день святой Эзеб стал для юношей традиционным днем поступления на службу или возвращения домой. Но нынче Дуода приехала только со своей свитой.

Алан стоял у камина, пытаясь обсохнуть, и смотрел на обряд торжественной встречи, проходивший в конце огромного и единственного зала. В другом конце двоюродные сестры и братья Алана при помощи слуг накрывали стол. В третьем углу затаились маленькие дети, сидя на ящиках или кроватях и стараясь не попадаться на глаза.

Заплакал младенец. Юноша подошел к колыбели и взял его на руки. Тот замолчал, засунул в рот палец и уставился на происходящее. Как и Алан, этот ребенок рос без матери; его мать умерла при родах. Но отцом был брат Алана Юлиан, так как он и девушка были помолвлены. Поскольку у Стэнси, дочери тети Белы, был свой ребенок и было молоко, Бела взяла ребенка к себе.

Когда Алана позвали прислуживать за столом, он передал ребенка на руки одной из своих двоюродных сестер. Кастелянша Дуода была очень важной гостьей, и тетя Бела, одна из самых богатых женщин деревни, заставила накрывать для нее стол не слуг, а своих родных. Алан разливал эль и мог слышать многое из разговоров между кастеляншей и теми деревенскими купцами, что удостоились чести сидеть за одним столом с представительницей графа.

— Молодым людям, взятым год назад, граф Лавастин приказал увеличить срок службы еще на год, — Дуода говорила спокойно, но местные смотрели на нее с беспокойством.

— Я надеялся, что сын поможет мне с урожаем! — раздался один голос.

— Моя дочь должна прясть в моем доме. К тому же мы начали переговоры о ее обручении.

— Наступают трудные времена. Наши берега все чаще подвергаются набегам. Недавно сожгли монастырь в Коменге. Нам нужны все мужчины из Лавас-Холдинга и как можно больше солдат. — Кастелянша некоторое время молчала, видя недовольство на лицах слушателей. — Увы, пиратов стало больше. Они страшная угроза для всех, кто живет у моря. — Она кивнула Алану. — Еще пива! — И когда он налил, обратилась к тетушке Беле: — Красивый юноша. Один из ваших?

— Мой племянник, — равнодушно ответила тетя. — Отец обещал его монастырю. В день святой Эзеб он станет послушником.

— И таких парней вы отдаете в королевский монастырь?

— Церковь наша служит Господу. Что происходит в мире, их не волнует, — парировала Бела.

Дуода любезно улыбнулась, но Алан видел, как ее лицо стало надменнее прежнего.

— Все, что происходит в мире, интересует их не меньше нашего, миссис. Но не беспокойтесь. Я не буду вмешиваться в заключенный договор.

Разговор перешел на менее болезненные темы: последний урожай, недавно выпущенные монеты с изображением ненавистного короля Генриха, привозимые из южного порта Меделахии, слухи о темпестариях — волшебниках погоды, устроивших град и снежные бури на границе Вендара и Варре.

Алан стоял в тени и слушал, подходя к расставленным лампам вокруг длинного стола, только чтобы подливать эль в опустевшие кружки. Вечерело. К удивлению Алана, диакониса Дуоды оказалась весьма образованной женщиной. Она интересовалась старинными преданиями и согласилась пропеть одну из древних баллад:


В дни, когда землями,

Где живет наш народ,

Владел император,

Обладавший миром и великой магией;


В дни, когда весна пришла,

Когда Ушедшие

Склонились перед теми, кто был

Потомком ангелов и человеческих женщин,


Пришел некто, правивший

Родом людским и эльфийским,

Наделенный властью

Запрещать и разрешать.


Великий дракон прилетел

С дальнего севера,

Где море бурлит

И сливается с небом.


Но император сам вступил с ним в поединок и, смертельно раненный, собрав последние силы, наслал заклятие, превратив чудовище в камень. И теперь чудовище лежит здесь, у берега Оснийского пролива, став хребтом под именем дракона.

Алан смотрел на гостей. Высокомерная кастелянша, ее спутники, ученая диакониса и молодой священник — человек, принявший обет странствующих монахов, вместо того чтобы всю жизнь киснуть в стенах монастыря. Если бы он только мог вырваться ненадолго в Лавас-Холдинг, как его отец. Если бы он мог хотя бы год послужить у графа! Его отец был там семнадцать лет назад, прослужил год, как полагалось, и вернулся домой с ребенком на руках и печалью в сердце. Он никогда не женился, к огорчению своей сестры, вместо этого отдал сердце морю, где проводил куда больше времени, чем дома.

Бела вырастила ребенка, потому что, несмотря на грубую внешность, обладала добрым сердцем. И Алан стал здоровым и сильным.

Он никогда не был там, где родился. Мать умерла через три дня после родов — так, по крайней мере, говорил отец. Но, может быть, на ее родине кто-то помнил о ней. Алан сдержал слезы. Он никогда ничего не узнает. Завтра, в канун дня святой Эзеб, он уйдет отсюда, чтобы провести день в бдении за воротами монастыря, как полагалось обращаемым, тем, кто хотел принять постриг и послужить Господу и Владычице. На следующий день он принесет обет и сгинет внутри этих стен. Навсегда.

— В чем дело, Алан? — спросила кузина Стэнси, подойдя к нему. Она коснулась пальцами его щеки. — Поплачь, если хочешь, но иди без злобы в сердце. Подумай, сколько добра принесут твои молитвы родным. Ты выучишься читать и писать, станешь таким же ученым, как эта диакониса. И тогда сможешь путешествовать…

— Только в мечтах, — сказал он с горечью.

— Ох, милый, я знаю, что у тебя на душе. Но это крест, который дается тебе. И ты должен нести его с радостью.

Конечно, сестра была права. Она нежно поцеловала его и убежала в дом, чтобы подлить масла в лампы.

3

День перед праздником святой Эзеб выдался ясным и солнечным. Сети, занавешивавшие двери, лениво раскачивались под мягким весенним ветром. Алые вымпелы с изображением Круга Единства развевались на крышах домов, которые окружали деревенскую площадь.

Все жители деревни пришли, чтобы посмотреть, как кастелянша Дуода собирает налоги. Кадки с медом. Кувшины с темным и светлым пивом. Корову или пять баранов. Гусей. Сыр. Корм для скота. Копченых лососей и угрей. У тети Белы было пять брошек, привезенных отцом Алана с юга, чтобы уплатить ими вместо масла и пива. Один фермер, чтобы не отдавать двух молочных коров, отдал своего сына на пять лет на графскую службу. У другого была невольница, девушка, привезенная из Салии, которую они не могли больше кормить. Дуода осмотрела ее, признала подходящей и взяла в счет оплаты. Старая миссис Гарья и пять взрослых дочек, хорошо умевших прясть, притащили несколько отрезов сукна, которые Дуода приняла с явным удовольствием. Некоторые платили золотом, так как Осна была богатым местом и здешние жители, Алан знал со слов отца, были довольно состоятельны, и только немногие не принесли ничего.

Все утро и весь день жители близлежащих ферм приходили, чтобы отдать Дуоде денежную дань и дань уважения.

В середине дня Алан собрался уходить. Он преклонил колени перед тетей Белой и произнес обрядовые слова:

— Необходимо поступающему бодрствовать у ворот, тетя, чтобы доказать свою решимость вступить на стезю Наших Господа и Владычицы.

— Иди с миром, дитя, и с благословением твоего отца. — Она поцеловала его в лоб.

Алан поднялся и попрощался с остальным семейством. Трое тетиных детей уже обзавелись собственными детьми, так что вздохов и прощаний было много. Последним он поцеловал младенца, обнял напоследок тетю и, понурившись, пошел.

Поднялся ветер. Двери стучали. Моросил дождь. Он обернулся и увидел, как Дуода вошла в большой дом, чтобы доделать начатое.

Дождь лил как из ведра, когда он вышел за деревенскую ограду и твердо зашагал к монастырю.

Шквал ветра настиг его, когда он поднимался по тропе к хребту. Грязь пенилась, облепив промокшие мягкие кожаные туфли. Небольшой груз за спиной только и удерживал от падения. Он остался один. Позади затерялись лесные холмы и деревня. За изгибом тропы монастырь видно не было. Алан пригнулся к земле, чтобы двигаться. Застигнутый бурей, он вспомнил о корабле: успел ли тот укрыться в островной бухте? Юноша поднял голову, с трудом дыша. Природа неистово бушевала. Такого шторма он никогда не видел. Море скрылось из вида за пеленой тумана. Огромное темное облако и густой туман неслись за Аланом, скрывая все на своем пути. Он мог видеть, но только на три шага вперед. Ветер рычал. Древний хребет и окаменевший дракон из легенды словно ожили. Алан упал на землю и с силой прижался к ней, чтобы уберечься. Кружили черные облака, поток дождя и мокрая одежда сжимали его тело. Но как только он подумал, что в этом дожде есть что-то неестественное, поток ливня прекратился. Ветер не утих.

Да, это было испытание, наказание Божье за то, что он не хотел идти в монастырь.

Он поднялся и пустился в путь. Наперекор собственному нежеланию. Теперь он знал, что не опозорит отца и тетю. Ветер трепал его волосы, бил в глаза, губы пересохли.

Туман немного рассеялся. Неземной свет горел прямо на дороге, ведущей по Драконьему Хребту, он приближался и становился ярче, разгоняя туман… вокруг себя. Шторм утих, когда свет приблизился. Алан чувствовал запах весенних цветов и… свежей крови.

Неожиданно Алан увидел всадницу в сияющей кольчуге. Не замечая ветра, воительница направила лошадь прямо к нему. Хотелось убежать, но он не мог отвести глаз от прекрасной белой лошади и восседавшей на ней женщины. Он даже не пытался двинуться. Она подошла ближе. Женщина средних лет в грязных сапогах, в изношенной, заплатанной кольчуге, с мечом в кожаных ножнах, с избитым круглым щитом, привязанным к седлу, нагнулась, чтобы рассмотреть его. Оба оцепенели, не замечая бесновавшегося рядом урагана. От ее отстраненного, но пронзительного взгляда сердце Алана похолодело от страха.

— Сколько тебе заплатить, чтобы ты пошел на войну? — спросила она. Ее голос, глубокий и низкий, как церковный колокол, отзывался в его голове стальным звоном.

Он упал на колени. Не отрывая от нее глаз, произнес:

— Госпожа! — Охрипший голос его не слушался. Он попытался вновь: — Я отдан церкви.

— Не по своей воле, — сказала она. Затем обнажила меч. Вопреки его ожиданию, он не засверкал на свету. Он вообще не блестел. Это был тусклый металл. Тяжелый, надежный металл, выкованный, чтобы убивать. Она описала мечом над головой широкий круг и сунула его в ножны.

Воздух вдруг поредел там, где они находились. Внизу за длинной просекой взору неожиданно открылся монастырь, как нечто нереальное. Четкий порядок зданий, хорошо сохранившаяся древняя стена. Отсюда, с высоты, ему казалось, будто он различает то, что находится сейчас под монастырем, что-то древнее и угрожающее.

Взгляд уводил ниже, к морю, пока он не увидел две лодки на берегу и существ, выбирающихся из них. Похожие на людей, они ими не были: странные, заостренные лица бронзового цвета. Обнаженные до пояса тела их были украшены белыми полосами и яркими красками. Они были вооружены топорами, копьями, луками и стрелами с каменными наконечниками. У некоторых были когти пугающей длины. Рядом с существами бежала стая огромных уродливых псов, не менее беспощадных, чем их хозяева.

Они все жгли на своем пути, закидывая факелы на соломенные крыши домов. Беспощадно убивали монахов. Каким-то образом он видел то, что происходит внутри церкви. Видел брата Гиллеса, коленопреклоненного перед алтарем, седого и слабого, прижимающего к груди свою любимую книгу. Главную святыню монастыря — золоченую Книгу Единства. Беловолосый варвар пронзил его и выдернул книгу из рук, сорвал золотой оклад книги, украшенный драгоценными камнями, раскидав листы со священным текстом, залитые кровью брата Гиллеса

— Ты еще не принес своего монашеского обета, — сказала женщина. Алан судорожно осознал вдруг, что он не — в монастыре, а на вершине горы.

— Я должен идти! — крикнул он. Он рванулся в отчаянном порыве, стремясь спасти брата Гиллеса.

Меч преградил ему путь.

— Слишком поздно. Лучше смотри. — И она указала мечом на деревню.

Пляска огней. Намокшие красные вымпелы на крышах. Все дома, кроме тетушкиного, надежно заперты. Бела стояла в дверях, с надеждой и печалью глядя на дорогу, по которой он ушел. В доме Стэнси играла в шахматы со своей младшей сестрой, маленькой Агнесс. Она сделала ход и белым драконом съела черную ладью. Другие дети играли у камина, а младенец спал в колыбели.

На глаза Алана навернулись горячие слезы. Он был возвращен к действительности порывом холодного ветра. Со стороны моря причалила длинная и узкая барка. О Господи! Это тоже были они! Они высаживались, свирепые, раскрашенные и вооруженные.

В глазах потемнело, но он сумел удержаться на ногах. Слезы текли по лицу. «Слишком поздно». Он повернулся к женщине, похожей на ангела смерти.

— Зачем ты мне это показываешь?

Она улыбнулась. Ее красота и лицо, изможденное лишениями и дикими, привычными ей бешеными битвами, пугали.

— Служи мне, — сказала она, — служи мне, Алан, сын Генриха, и я пощажу деревню.

— Как? — Он задохнулся, вспомнив пронзенного брата Гиллеса, монастырь в огне, видя диких существ, бегущих по пляжу в сторону дома его родных и соседей.

— Служи мне, — сказала она.

Алан упал на колени. Что за устрашающий звук послышался вдруг ему: порыв ветра или предсмертный крик ребенка?

— Клянусь!

— Встань.

Он встал. Клинок коснулся его правого плеча, левого, и наконец дьявольски холодная, готовая забрать все его тепло и одновременно сжечь сталь клинка легла на его голову.

— Кто ты? — едва сумел выдохнуть юноша.

Ее ответ прозвенел и сразу был заглушен порывом ветра:

— Я Повелительница Битв. Запомни это, мой слуга.

И она исчезла. Свет ослепил, а боль пронзила его сердце. Налетели темные облака и окутали его. Вдали он слышал хриплые и ликующие боевые вопли и потерял сознание.


Проснулся он неожиданно утром дня святой Эзеб. Безоблачное небо обещало добрый и ясный день. Он собрался с силой, поборол страх и встал.

Перед ним на тропинке лежала маленькая кроваво-красная роза. Она сверкала, словно драгоценный камень, но, когда он ее поднял, лепестки оказались мягкими, как у первых весенних цветов. Один шип вонзился в кожу, брызнула кровь.

— Тетя Бела, — прошептал он, — Стэнси… И ребенок. — Он вспомнил о ребенке, сунул розу за пояс и побежал в сторону Осны.

Задыхаясь, он добежал до окраины площади, на него уставилось несколько людей. Бела увидела его, изменилась в лице и бросилась к нему, сжав в объятиях.

— Алан! Сынок! Я думала, никогда тебя не увижу.

— Все здесь? Все в порядке? Где Стэнси?

— В мастерской. Идем, бедный мальчик, идем. — И он безропотно пошел следом за ней в дом, был усажен за стол и принялся за большую кружку теплого козьего молока.

— Господи… — она вытерла слезы с обветренного лица, — я так боялась, что ты там. Спасибо Господу и Владычице, спасибо, спасибо… — Она описала рукой знамение Круга Единства. — Как же ты бежал? Когда старый Гиллес сообщил эти новости…

— Брат Гиллес? — встрепенулся Алан в надежде.

— Нет, мальчик мой, Гиллес Фишер. Он не видел кораблей, они подошли слишком быстро, одновременно с этим проклятым штормом, и быстро ушли. Монастырь сожжен и монахи зарублены. Все мертвы. Но мы Божьим чудом остались целы. Дикарей нет… Мы в безопасности. Уверена, Генри цел и плывет на юг. Они прибыли с севера…

— Я никогда не уходил дальше монастыря, — прошептал он, но видеть мог только этих раскрашенных варваров, жгущих и убивающих… вытаскивающих корабль на моле у деревни. Но не стал говорить о видении — если это, конечно, было видение.

— Не что иное, как чудо Господне, — продолжала тетушка. — Наказание Его монастырю за противление воле Его… Ладно, не будем плохо говорить о мертвых. Наши люди уже пошли их хоронить.

— Надо посмотреть кое-что. — Алан поднялся. Тетушка Бела вопросительно на него взглянула, но он опередил ее вопросы и оказался у двери. Он побежал к причалу, где рыбаки и купцы, приплывшие в Осну торговать, оставили свои лодки в поисках укрытия от бури.

Немного времени потребовалось, чтобы найти длинный глубокий след, где причалил и был вытащен на берег низкобортный корабль. На берегу виднелись следы ступней, ведущие вверх и… обрывавшиеся. На песке осталось небольшое пятнышко крови… и все.


Пока он поднимался в гору, утро оставалось ясным и солнечным. С Драконьего Хребта ни на прозрачной глади залива, ни дальше, у стального морского горизонта, не было видно и следа кораблей. Пройдя еще, он нашел возвышенность, откуда лес не мешал видеть окрестности. Монастырь лежал в руинах. В воздухе кружило несколько падальщиков. К северу от колокольни была вырыта большая яма. Люди стаскивали тела монахов в общую могилу. Он побежал туда, но подоспел к месту, где раньше был монастырь, когда диакониса кастелянши Дуоды уже дочитывала заупокойную службу, а мужчины засыпали тела землей.

— Ты тот юноша, — сказала Дуода, увидев его, — что должен был сегодня поступить на послушание, не так ли? Ты уже взрослый? Тебе шестнадцать? Да ты ладный, высокий парень, как я вижу. — Под ее взглядом он чувствовал себя не то лошадью, не то рабом из северных земель, выставленным на продажу. — Теперь тебе нечего здесь делать. А графу Лавастину нужно много крепких рук. Таких, как твои. Я поговорю с твоей тетей, но в любом случае мое право — забрать тебя на службу. Ты пойдешь с нами, когда мы отправимся. Завтра.

Он не знал, что сказать. Обрадованный тем, что представился шанс уйти, он боялся все же, что своим нежеланием идти в монахи послужил невольной причиной гибели монастыря. Но, как говорил отец, было гордыней думать, что его желания и поступки могли столь сильно влиять на происходящее в мире. Все в руках Божьих. Смерть несли безбожные варвары, а не он.

Дуода нетерпеливо смотрела, ожидая ответа. Он кивнул головой, и она отвернулась, отпуская его. Отороченное мехом платье развевалось, когда она легким шагом подходила к диаконисе, совершившей обряд.

Алан дотронулся до пояса, вспомнив о розе. Она была цела и свежа. Будто только что сорванная с куста. Он держал ее в руке весь долгий путь в Осну, а она так и осталась цветущей и свежей.

Утром он бережно прикрепил цветок к кожаному шнурку и повесил на шею между рубахой и кафтаном, где никто не мог его видеть. На шнурке потолще висел деревянный Круг Единства, который тетя дала ему в напоминание о том, что отцом Алан обещан церкви.

После долгих прощаний юноша закинул за спину сумку и вслед за кастеляншей и ее свитой двинулся из деревни. Перед ним лежал весь мир.

<p>II. «КНИГА ТАЙН»</p> 1

Взглянув на карту, мы увидим на севере королевства Вендар небольшое скопление городов и деревушек — местность под названием Хартс-Рест. Здешний народ говорит на своеобразном вендийском наречии, пересыпанном архаизмами и неудобопроизносимыми звуками.

Странствующие монахи недовольно отмечали, что в здешних деревянных церквях с изображением Круга Единства странным образом соседствует некое Древо языческого и поганого вида. Епископ Хартс-Реста вечно была занята чем-то, участившиеся набеги с севера заботили ее куда больше, чем чистота веры. Но она не препятствовала ревностным братьям отправлять на юг отчеты об этих варварских извращениях обряда.

Последствий у отчетов не было. Хартс-Рест лежал слишком далеко на севере, малонаселенный и недостаточно богатый, чтобы привлечь внимание короля или иерарха, тихий полуостров не входил в основные интересы Вендара. Люди занимались здесь не крамолой, а собственными делишками. И так же спокойно отнеслись к случайному чужаку, высадившемуся на их берега, как епископ относилась к языческим символам в их храмах.

Пусть все идет как идет. Так говорили здешние люди. И беженцы, приходившие сюда в поисках мира, могли на время найти здесь покой и убежище. Зависело, от чего и от кого они бежали и насколько далеко готов был гнать их преследователь.


— Смотри, вон там, — сказал отец, — на западе за деревьями. Звезда Розы, известная старым бабахаршанским магам как Зухья, Солнце ночи, магов и ученых. Что ты мне можешь о ней рассказать?

— Даррийские астрономы прозвали Звезду Розы по имени Атурны, Красного Мага. Она менее яркая, чем Звезда Крови, но более высокая. Атурна — одна из путешествующих звезд, известных под названием блуждающих или так называемых планет. Она правит седьмой сферой, чья верхняя плоскость касается орбиты неподвижных звезд, по ту сторону где лежат Покои Света. Нижняя плоскость касается шестой сферы, которой правит планета Мок. Путешествие Атурны по пути двенадцати Домов Ночи занимает двадцать восемь лет.

Они стояли на чистой, лишенной деревьев каменной горной вершине. Трава, буйно разросшаяся с приходом весны, касалась их колен. Позади на небольшой земляной террасе стоял дом, черный издалека, но при красноватом свете заката сквозь открытые двери и окна был виден огонь камина. Отличная ночь для наблюдения за звездами на безоблачном небе.

— Назови все семь сфер и их порядок, — сказал отец.

— Сфера, ближайшая к Земле, повелеваема Луной. Вторая сфера принадлежит планете Ерекес, третья — планете Соморхас, также известной как Владычица Света. Четвертая сфера — Солнце, затем идет пятая сфера, управляемая Джеду, Ангелом Войн. Шестая — Мок, седьмая же, последняя, — Атурна. За Атурной лежит бескрайнее поле звезд, каждая из которых — огонь, горящий перед Покоями Света.

— И семь сфер, известных магам, по которым посвященный может подняться как через семь сфер в место мудрости и господства? — Он перевернул книгу, которую держал в руках, но не открыл ее. Подстреленные Лиат три куропатки на веревке свисали с его плеча. Когда они охотились, то возвращались поздно, но поскольку постоянно носили с собой книгу и астролябию, можно было заняться наблюдениями.

Лиат колебалась, меняя местами лук и колчан на спине. Все это было ново. Они с отцом наблюдали за звездами, а с тех пор как она достаточно выросла, чтобы что-то понимать, записывали путешествия. Но только в последние месяцы он вдруг начал ее учить тайным знаниям магов. В последний месяц в день святой Ойи, покровительницы тайн и мистерий, он вспомнил вдруг, как будто крутящееся колесо звезд в небесах и течение дней на Земле получили неожиданный толчок вперед, о том, что в первый день нового года ей исполнилось шестнадцать. Шестнадцатый день святой Ойи, встреченный под луной, для каждой девушки в самом деле был праздником, и отец в этот раз повел ее в таверну, где собирались деревенские.

Лиат понравился праздник и песни, которые там пели, но никаких перемен в жизни совершеннолетие не принесло. Разве что отец стал обращаться с ней по-иному: заставлял чаще читать и зубрить и требовал куда больше, чем раньше.

Вчера, путем подсчитывания дней и лет, чему она научилась в раннем детстве, Лиат вычислила, что наступил первый день нового года. Ей уже минуло шестнадцать. И в тот день они с отцом пошли в деревенскую церковь на празднество Мариансмасс — имя, которое церковь дала дню весеннего равноденствия, — теперь она как взрослая девушка пела со взрослыми, а не там, где стояли дети.

— Лиат? — поторопил он.

Она закусила губу, чтобы припомнить все точно, потому что не любила разочаровывать отца. Глубоко набрала воздуха и певучим голосом, которым пользовалась с тех пор, как отец научил ее запоминать первые слова и предложения, запела:


Есть лестница магов —

По ее ступеням они поднимаются.

На первой к Розе, ее прикосновение лечит,

Потом к Мечу — символу силы,

На третьей — к Чаше Бесконечных Вод,

На четвертой — к Кузнице Огня,

Пятая ведет на Трон Добродетели,

Дальше к Скипетру Мудрости,

На высшей ступени открывается

Сияние Короны Семи Звезд

И льется проникновенная песня власти.


— Очень хорошо, Лиат. Сегодня мы продолжим измерение небесных орбит. Где астролябия?

Инструмент висел у нее на поясе. Она подняла руку перед собой и направила астролябию на изящное скопление звезд, именуемое Короной. Сегодня созвездие клонилось к западу и было особенно ярким, давая возможность видеть седьмой «бриллиант» в короне звезд. Обычно видимы были только шесть, но у девушки хватало остроты зрения, чтобы иногда видеть седьмую. Она уже собралась подсчитать высоту и начала вертеть медные кольца, когда ее глаз уловил движение. Сова слетела с дерева к концу росчисти. Она проследила за птицей взглядом, вверх, за крыльями, отделенными от ночной тьмы только светом звезд и серпом луны. А там, далеко на востоке…

— Смотри, отец! Нет, туда . На Дракона. Я никогда раньше не видела этой звезды, и это не одна из планет. Остальные звезды на своих местах.

Он всмотрелся в небо. Его глаза уже не были так остры, как ее, но вскоре и он увидел: странная звезда в созвездии Дракона, Шестой Дом в Великом Круге, мировом драконе, связывавшем небеса. Звезда горела неярко, но пока Лиат смотрела, ей показалось, что та стала немного больше; свет, который она излучала, то угасал, то вспыхивал.

— Владычица наша, — проговорил отец. Он слегка дрожал, хотя весенняя ночь была теплой. Белая тень устремилась вниз над их головами. Сова упала в десяти шагах, и, когда взлетала, в когтях ее билось маленькое существо. — Так большое уступает малому. Пойдем в дом, дочка.

— Но, отец, не надо ли нам измерить ее позицию? Пронаблюдать ее? Это может быть знамение с небес. Может, это ангел, спускающийся в нижние сферы!

— Нет, дитя мое. — Он закутался в плащ и медленно отвел взгляд от неба. Его плечи поникли. — Мы должны идти.

Сжав астролябию, она не обиделась на резкий ответ и кротко последовала в дом. В доме было жарко, камин все еще горел. Огонь горел всегда, но отец тем не менее всегда мерз. Она помнила детство, когда одним жестом он мог наколдовать множество бабочек цвета радуги, которых она ловила в саду. Все это теперь было только воспоминанием и ушло вместе со смертью мамы. Все, что осталось от нее, — воспоминания, полустертые временем и долгими дорогами, по которым они с отцом путешествовали через моря, горы, новые земли и города. Воспоминания и огонь, горевший в камине.

Он затворил дверь и согнулся в мучительном кашле. Раздеваясь, он положил книгу на стол и бросил плащ на скамью. Пошел и налил себе эля.

— Отец, — сказала она, боясь видеть его таким. Он сделал еще один глоток, и, к ее ужасу, его руки дрожали. — Сядь, пожалуйста.

Он сел. Она положила астролябию на полку, лук и колчан в угол и сняла куропаток с ремня. Ставя котел на огонь, она оглянулась на отца. Половица скрипнула у нее под ногой. Дом был бедным. Она помнила более богатый, но это было давным-давно. Гобелены, резные скамьи и кресла, большой зал, вино в хрустальных кувшинах. Этот маленький дом они построили сами, выкопав землю под фундамент, валили деревья, сами делали доски из стволов, обшивали стены, конопатили бревенчатые стены паклей и травой. Дом получился грубым, но уютным. Кроме стола и сундуков для одежды, выполнявших роль скамеек, стояла отцовская кровать в самом темном углу и их единственная роскошь — ореховый шкаф, полированный до блеска, с закрученной от углов резьбой из борющихся красноглазых тварей.

Отец опять закашлялся, ощупью открыл книгу, ища что-то в ее мелких письменах. Желая помочь ему, она подошла к окну. Ставни были открыты, и сквозь затягивающий окна пергамент она увидела огонек. Он приближался по тропе, ведущей от деревни.

— Кто-то идет, — сказала девушка, направившись к двери.

— Не открывай!

Голос остановил ее, и она вздрогнула.

— Почему? В чем дело? — Она глядела на отца, напуганная его неожиданным и явным страхом. — Новая звезда была знамением? Об этом сказано в книге? — Они никогда не произносили ее названия вслух. Любое сказанное громко слово могло привлечь ненужное внимание.

Он захлопнул книгу и прижал ее к груди. Рванулся, схватил лук в углу и с книгой и луком в руках пошел к окну. Неожиданно расслабился, его лицо прояснилось.

— Это всего лишь брат Хью.

Теперь ужаснулась она:

— Не пускай его, отец.

— Не говори так, дитя. Брат Хью хороший человек, преданный Господу и Владычице.

— И себе!

— Лиат! Не смей так говорить. Ему нужен только совет. Он не более любопытен, чем ты. Разве можно за это винить?

— Дай мне книгу, отец, — сказала она мягче, чтобы забрать ее. То, что она думала о Хью, было слишком неприятным, чтобы говорить отцу.

Отец колебался. Четыре другие книги стояли на полке в углу, каждая — драгоценность: энциклопедическая «История» Дарра Поликсены, «Деяния Теклы», «Исследование о растениях» Теофраста Эресского, «Сны» Артемизии. Но в них не было тайного знания, запрещенного церковью на Нарвонском соборе сто лет назад.

— Но он может быть тем, кто поможет нам, Лиат, — сказал отец на редкость серьезно, — мы так долго бежали… Нам нужен союзник, кто-то, кто может понять природу великой силы, плетущей вокруг нас сеть. Кто-то, кто поможет нам против них…

Она вырвала книгу у него из рук и вскарабкалась по лестнице, ведущей на чердак. Из своего укрытия Лиат могла смотреть вниз на половину комнаты и легко слышать все происходящее внизу. Она бросилась на свой соломенный тюфяк, укрылась одеялом:

— Скажи ему, что я сплю.

Отец что-то пробурчал в ответ, но она знала: вопреки ее воле он ничего не сделает. Он закрыл ставни, поставил лук в угол, затем открыл дверь и встал на пороге, ожидая брата Хью.

— Здравствуйте, друг мой! — сказал он радостном голосом, потому что ему нравился Хью. — Пришли этой ночью понаблюдать за звездами?

— Ох, нет, друг Бернард… Я просто проходил мимо…

Просто проходил мимо. Все в этом человеке казалось лживым, даже его мягкий, проникновенный голос.

— … по пути на хутор к старому Йоханнесу. Мне надо провести последние молитвы над его женой, да упокоится ее душа в Покоях над нами. Миссис Бирта просила занести вам письмо.

— Письмо! — Отцовский голос дрожал. Восемь лет скрывались они, не встречая никого из прошлой жизни. Никогда не получали ни весточки. — Пресвятая Владычица, я слишком засиделся на одном месте.

— Прошу прощения? — переспросил брат Хью. Свет его лампы проникал через окно, освещая отцовскую фигуру на пороге. — Вы неважно выглядите, добрый друг. Могу я помочь?

Отец снова заколебался, и она задержала дыхание.

— Тут ничего не сделаешь. Но спасибо. — Он потянулся за письмом. Лиат коснулась пальцами корешка книги, на ощупь разбирая жирные и выпуклые буквы на кожаном переплете. «Книга тайн». Неужто отец пригласит брата Хью к себе? Он был так одинок и испуган.

— Посиди со мной ночью, достойный брат. Боюсь, эта ночь будет такой долгой…

Она отодвинулась подальше в тень. Повисла долгая пауза — брат Хью колебался. Она чувствовала, как присутствие огня, его волю : он желал войти, подчинить отца, чтобы тот доверял ему еще больше во всем. И тогда они оба пропали!

— Гм, много дел этой ночью, — наконец сказал Хью. Но не ушел. Свет лампы двигался, переходя от одного угла комнаты к другому, что-то выискивая.

— Ваша дочь в порядке, надеюсь? — Голос его был сладок.

— Да, конечно. Верю, Господь и Владычица не оставят ее, даже если со мной что-нибудь случится.

Хью как-то странно хмыкнул, и Лиат забилась дальше в тень, будто это могло спасти от опасности.

— Велика милость Их, друг Бернард. Даю вам слово, все будет хорошо. Вам надо отдохнуть, вы бледны.

— Твоя забота ободряет меня, достойный брат Хью.

Лиат могла видеть его умиротворенную улыбку, но знала, что она неискренняя — не из-за Хью, а из-за письма, совы, этой новой звезды, светившей в небесах.

— Благословенного вечера вам, друг Бернард. Прощайте.

— Прощай.

Они расстались. Лампа медленно удалялась по тропе к деревне и, возможно, к ферме старого Йоханнеса. Конечно, брату Хью не имело смысла лгать о такой серьезной вещи, как смерть жены старого крестьянина. Но вряд ли он просто «проходил мимо».

— Он добрый человек, — сказал отец, — спускайся, Лиат.

— Не хочу, — отвечала она, — что если он где-то нас подстерегает?

— Милая!

Рано или поздно надо было это сказать:

— Он постоянно смотрит на меня. Странно смотрит.

Отец раздраженно вздохнул.

— Моя дочь настолько глупа, что считает человека церкви способным любить кого-то, кроме Владычицы?

Пристыженная, она спрятала от него лицо в тень. Так ли она глупа? Нет, она знала, что нет. Восемь лет гонений обострили ее инстинкт самосохранения.

«Я просто проходил мимо». Хью «проходил мимо» их дома довольно часто и всегда заглядывал на огонек — посидеть с отцом. Двое мужчин обсуждали теологию и писания древних, а полгода спустя после первого знакомства начинали порой касаться в разговоре тайного искусства магии. Конечно, исключительно для интеллектуальной беседы.

— Разве ты, батюшка, не видишь, — она говорила, с трудом подбирая слова и не желая прямо произносить слов, которые могли разрушить их жизнь, как это было два года назад в городе Отуне, — Хью нужно твое искусство магии. А вовсе не дружба.

Хью заходил часто, но после дня святой Ойи он стал «проходить мимо», только когда знал, что отец отсутствует по какому-нибудь делу. Здоровье отца ухудшилось, и для постоянной работы вне дома не хватало сил. Лиат пыталась что-то делать, но отец всегда говорил: «Кто-то должен оставаться с книгой». И никогда не отпускал одну.

«Я проходил мимо, Лиат. Тебе никто не говорил, что ты красива? Ты уже женщина. Твой отец должен подумать, что будет с тобой и со всем тем, чему он тебя научил. С тем, что ты знаешь о нем, его путешествиях и прошлом. Я мог бы защитить тебя… тебя и книгу». И он коснулся ее губ, как будто хотел вдохнуть в нее жизнь.

Набожный брат не должен был вести себя так с девушкой, которой не исполнилось и шестнадцати. Только глупец не понял бы его тона и выражения лица. Лиат не любила Хью и оскорбилась. Она испугалась: говоря так, Хью предавал доверие ее отца, а она ничего не могла сказать.

Если отец ей поверит, он, возможно, даже захочет избить Хью. Два года тому назад в Отуне произошло нечто подобное. Отец, вспылив, напал на купца, предложившего Лиат сожительство за деньги. Но добился только того, что городская стража избила его самого, а потом выкинула их из города. Но если отец обвинит в чем-то Хью, если поссорится с ним, он приобретет страшного врага. Мать Хью была женой маркграфа, одного из подданных королевства, — и Хью об этом трезвонил на каждом углу. А у них с батюшкой не было никого!

Но если она расскажет все отцу, и тот ей не поверит, тогда… Господи, отец был для нее всем. И этим всем рисковать было нельзя.

— Папа? — Но ответа не последовало.

Когда она услышала притворное ворчание снизу, слабый хруст разрываемой бумаги, она чуть не спрыгнула с лестницы. Отец смял письмо и бросил в огонь. Пламя вспыхнуло, сжигая его остатки. Она рванулась, чтобы вытащить их, но отец остановил ее.

— Оставь! — Он побледнел и дрожал. — Если ты дотронешься до чего-нибудь, чего касались они, у них будет контакт с тобой. — Он опустился на скамью, поддерживая голову рукой. — Завтра мы должны уехать, Лиат.

— Уехать?

— Они не оставят нас в покое.

— Кто «они»? От кого мы все время убегаем? Почему ты никогда об этом не говоришь?

— Потому что твое незнание — единственное, что защищает тебя сейчас. Они могут искать тебя и найти, но я спрятал тебя.

Так он говорил всегда. «Мы вернемся в нужное время. Когда ты станешь сильнее».

— Если уйдем этим утром, у нас будет несколько дней в запасе. Надо спешить.

Они оставались здесь так долго, потому что она просила об этом. Потому что впервые в жизни у нее появились друзья. Когда она стояла в центре дома, ее голова почти касалась шершавых досок потолка. Лицо отца с одной стороны освещал огонь камина, а с другой оно было погружено во мрак, но она ясно видела его выражение. У них была такая шутка раньше: смотреть в огонь и выискивать духов, его населявших. Лиат помнила, как видела их, за много лет до того, как умерла мать, их очертания были жидкими, словно вода, а их глаза мерцали голубым огнем.

Теперь этого нет. Она стала взрослой. Глядя в огонь, Лиат видела только пламя, мерцающее в камине, и горящее дерево, пока то не превращалось в красные уголья, которые рассеивались в прах.

— Ты недостаточно сильна, — сказал отец в кулак.

— Я уже сильная. Ты знаешь.

— Иди в постель, дочка. Книгу забери с собой. Мы возьмем только самое необходимое и с утра отправимся.

Она вытерла слезы. Они уйдут, оставив позади два года покоя. Деревня была хорошим пристанищем, пока сюда не перебрался брат Хью. Она не могла смириться с тем, что надо оставлять друзей. Двух друзей, настолько близких, словно родных. А ведь, кроме отца, родных у нее не было. Но они уйдут. Сила, что ведет отца, поведет и ее вместе с ним.

— Прости, Лиат. Я плохой отец. Я не сделал для тебя необходимого. — Он опустил голову.

— Не говори так никогда, па. — Она встала на колени перед скамьей и обняла его. За последние два года он очень постарел, особенно после того, что было в Отуне. Его темные волосы поседели. Он ходил согнувшись, будто тяжелая ноша прижимала его к земле, хотя раньше был крепким и здоровым. Он много пил — за четверых. Будто хотел утонуть в эле. Труднее всего оказалось найти работу. Он был недостаточно силен, чтобы работать в поле, и мог разве что мастерить ловушки для лис да писать письма и составлять договоры полуграмотным крестьянам. Но пока они сводили концы с концами.

— Иди спать, доченька. Завтра рано вставать, — повторил он.

Не зная, что сказать, она сделала то, что просили. Постояла у огня, заглянула в очаг, пытаясь найти остатки письма, но оно сгорело дотла. Отец тяжело дышал. Приходилось оставлять его наедине с тяжелыми мыслями, тем более что она не знала, о чем они и куда ведут.

На чердаке она разделась и забралась под одеяло. Книгу сунула под подушку. Отблески огня плясали на карнизе, и потрескивание пламени убаюкивало. Было так тихо, что она слышала, как отец подливает себе эля и пьет.

— Не верь никому, — прошептал он. А затем — имя матери. Не произнес, а почти выдохнул: — Анна.

Много ночей она слышала, как он произносил это имя. Причем именно так. И все восемь лет грусть в голосе оставалась прежней. Как свежая рана, да, именно так. «Неужто и меня кто-нибудь так полюбит душой?» — подумала Лиат.

Но пляска бликов на стене, порывистые движения отца внизу, шум ветра над высокой крышей, отдаленный шепот деревьев — все это наваливалось на нее, затягивая все глубже и глубже. Она устала. «Что за странная звезда в Драконе? Ангел? Или демон из верхних сфер? »

Она спала. И видела сны.

Огонь. Огонь ей снился часто, добрый и очищающий. Есть духи, чьи крылья — огонь и чьи глаза сияют как клинки. Позади них огонь, ревущий посреди темной ночи. Но бояться его нечего. Только пройди сквозь него и увидишь новый мир. В отдалении, как удары сердца, — звуки барабана. И звук флейты, парящий на ветру, как птица, раскинувшая крылья .

Шум крыльев, приземлившихся на крышу. Неожиданно пошел снег, попал в дымоход, хотя до зимы было далеко. Она спала и все равно чувствовала происходящее. Проснувшись, она не могла двинуться. Темнота держала ее, будто была темным тяжелым покровом, нависшим над ней. Сквозь завывание ветра слышались удары колокола.

Должно быть, то пролетела душа жены старого Йоханнеса, заглянув к ним на огонек по дороге в Покои Света? Должны ли при этом звенеть колокола? По одному удару при прохождении каждой сферы и еще три, чтобы сопроводить своим звоном аллилуйю, которую запоют ангелы, встречающие новую сродницу.

Но то был не колокольный звон, а голос. Голос, сотрясавший воздух. Послышалось два удара, будто чем-то тяжелым ударили по дереву. Если бы только выглянуть, что происходит… Но она не могла двинуться. Не осмеливалась. Надо было прятаться. Так говорил отец.

— Твои жалкие стрелы не помогут, — произнес голос-колокол. Страшный голос. Не мужской и не женский. — Где она?

Лиат не могла слушать. Казалось, к ней прикасается что-то чудовищно древнее. Холод пробежал по коже.

— Вы ее нигде не найдете, — сказал отец с трудом, задыхаясь, будто долго куда-то бежал.

Испарина выступила на лбу, когда она попыталась двинуться. Но ведь это был только сон… Огонь вдруг полыхнул в камине, ярко и неестественно сверкая. Искры рассыпались во все стороны, стало темно и тихо. Она спала…


…И наконец проснулась, в последний предрассветный час, когда первые лучи только-только нарушили небесную черноту. Она пошевелилась и поняла, что держит книгу в руках, а ее пальцы… Пальцы дрожат.

Что-то было не так. Отец лежал поперек скамьи, протянув руки к столу. Голова покоилась на углу стола. Лук, вытащенный из колчана, лежал на полу. Почувствовав холод, она сбежала по лестнице.

Отец не спал. Ставни были закрыты. Дверь заперта. Все восемь лет, где бы они ни останавливались, в очаге горел огонь. Сейчас камин не горел, виднелся только слабый след пепла. Две стрелы, выпущенные из отцовского лука, торчали в стене над камином.

На столе у правой руки отца лежало белое перо. Таких белоснежных она никогда не видела. Ветер засвистел в дымовой трубе, подхватил перо, развеял пепел на полу и сдул его следы, будто их и не было. Она хотела взять письмо.

«Оставь! » Она отдернула руку, будто ее окликнули. «Если дотронешься до чего-нибудь, чего касались их руки…»

«Где она?» — спрашивал ночной голос. И отец отказался ответить.

Она смотрела на тело. Он состарился настолько, что казалось, его смертная оболочка рассыплется в прах даже от легкого прикосновения ветра.

«Не доверяй никому».

И первое, что она сделала, — спрятала книгу.

2

Медленно капала вода, пробудив Лиат ото сна, не принесшего облегчения.

— Па? — спросила она, подумав сначала, что где-то за домом протекает водосток. Открыла глаза, всматриваясь в тьму, и вспомнила, что отец мертв, убит.

Высокое окно в земляной стене пропускало узкую полосу света на каменный пол. Звонко падали капли. Лиат поднялась с лежанки и села. Грязь стекала с ее одежд, но она была настолько измождена, что не могла их даже почистить. Лицо болело от ударов брата Хью. Она потрогала рукой правую щеку. Поморщилась. Да, синяк. Левая рука болела, но вроде сломана не была. Она позволила себе порадоваться этому.

Она опустилась на колени. Движение принесло пронзающую боль в голове. На мгновение показалось, что она дома. Она склонилась перед скамьей, где лежало тело. На ее глазах оно становилось все более чуждым. Дверь резко распахнулась, и поднятое порывом ветра белое перо укололо ее. Острая боль пронзила тело.

Она надавила ладонями на лоб и зажмурила глаза, чтобы не видеть ничего. Медленно отступили и боль, и воспоминания. Опершись рукой о стену, она встала. Постояла минуту, проверяя силы.

Прерывистый шум доносился из противоположного угла, на полу натекла лужа грязной воды. Она не помнила, как попала сюда, но была уверена, что это тюремное подземелье ратуши. Даже Хью не сумел бы заставить старосту Людольфа упрятать ее в церковное подземелье. Судя по всему, она была в подвале под свиным стойлом. Если бы только окно не было таким узким, да еще с решеткой из четырех железных прутьев.

Неожиданно из окна послышался свистящий шепот, тихий, но резкий и взволнованный.

— Лиат, ты здесь?

— Ханна? — Сердце забилось. — Ты нашла книгу?

Раздался вздох, выдавший волнение Лиат:

— Да. Как ты и говорила, под полом. И спрятала потом там, где ты сказала.

— Спасибо Владычице, — прошептала Лиат.

Ханна продолжала, не услышав короткой молитвы:

— Но у нас нет денег, чтобы расплатиться за ваши долги… Даже за проценты от них. Завтра будет распродажа. Прости.

Лиат подошла ближе к окну и сжала руками железные прутья. Но все равно не смогла разглядеть лица подруги.

— Но те четыре книги. Они должны дорого стоить, дороже двух лошадей.

— Староста Людольф тебе не сообщил? Брат Хью сказал, что книги — церковная собственность, и забрал их. На продажу они выставлены не будут.

— Кровь Господня! — едва сдержала крик Лиат. Ярость охватила ее и вызвала боль в избитом теле. Почему отец доверял Хью?

— Прости… — снова начала Ханна.

— Не проси прощения. Что ты могла сделать?

— Если бы Инга не затеяла столь дорогую свадьбу, мы могли уплатить хотя бы проценты по долгам.

— Это не вина Инги. Брат Хью заплатит за все. За отцовские долги тоже, и все это не будет важно.

— Но если и так, Лиат, почему твой отец влез в такие долги за два года? Ты никогда ничего не говорила. Все это время. — Ее голос стал еще тише. Она тоже приблизилась, насколько это было возможно, и Лиат увидела ее рот и подбородок. Затем сильная рука коснулась ее руки.

— Мама говорит, он умер не своей смертью.

Рука Ханны согревала. Лиат сжала ее. «Мой отец волшебник. Откуда тут быть своей смерти?» Но она не могла сказать этого вслух даже ближайшей подруге. Все в деревне считали мастера Бернарда монахом-расстригой, человеком, нарушившим свой долг перед Владычицей и Господом и вынужденным оставить обитель из-за обвинений в связи с женщиной и рождении ребенка. Иначе думать не могли, потому что только церковный человек мог писать. Только он мог то, что мог отец: знать силу растений и заговоров, способных победить болезни. И изгонять бесов. Только так деревенские принимали его без страха. Падший монах — человек презренный, но неопасный. Только брат Хью что-то подозревал. И только он втерся в доверие к отцу.

В коридоре раздались шаги. Они услышали приглушенные голоса.

— Ханна, уходи.

— Но Лиат…

— Кто-то идет.

— Мама хотела принести тебе еды. Я приду сегодня вечером.

Ключ повернулся в замке, и связка ключей зазвенела. Лиат отошла от окна, как только убедилась, что Ханны нет. Дерево неприятно заскрипело о камень, и дверь медленно отворилась. Лиат отошла к противоположной стене так, чтобы та прикрывала спину. Вызывающе подняла подбородок.

Три фигуры стояли в проеме, но вошли только брат Хью и староста. Хью держал в руках свечу.

— Книга, — немедленно сказал Хью тихим надменным голосом, таким непохожим на сладостные речи, которые он вел с отцом. — После проведенной здесь ночи ты не надумала рассказать мне о ней?

— Достопочтенный брат, — осторожно вмешался староста, — вы уже закончили допрос ребенка, я уверен. И я рад, что она не замешана в смерти отца. — Староста Людольф держал под мышкой кассовую книгу. — Теперь, дитя, — сказал он, повернувшись к Лиат, — послушай меня. Я подсчитал все долги твоего отца, а брат Хью внес все в эту книгу, на эти самые страницы. Я перечислю их тебе.

Хью смотрел на нее во все глаза. Даже когда она пыталась сосредоточить внимание на старосте, она чувствовала его взгляд. В доме священник нашел четыре книги. Их он украл, что бы ни говорили о церковной собственности. И он знал, что была еще одна, которую Лиат спрятала.

Людольф громко перечислял долги, не глядя в книгу. Он просто не умел читать. Но обладал неплохой памятью. Список долгов был впечатляющ, а список их собственности на удивление мал. Лук, колчан, четырнадцать стрел. Перья для письма и точильный нож, серебряная чаша работы времен императора Тайлефера, один кухонный горшок, котел, две ложки и столовый нож, точило, две рубашки и шерстяной кафтан, шерстяное платье, отороченное кроличьим мехом, бронзовая брошь, две пары сапог. Кровать, стол, скамья, книжный шкаф и медная ваза. Два шерстяных одеяла. Полбочонка пива, мед, копченое мясо, один сосуд с солью, два с пшеницей, две курицы, два цыпленка, две свиньи, одна дочь.

— В возрасте пятнадцати лет, — поспешил закончить Людольф.

— Мне исполнилось шестнадцать четыре дня назад, в Мариансмасс.

— Правда? — заинтересовался шериф. — Это меняет ход аукциона. Вопрос о процентах снимается. Как совершеннолетняя, ты принимаешь на себя все отцовские долги. Или есть еще взрослые родственники?

— Я никого не знаю.

Людольф кашлянул и кивнул:

— В таком случае тот, кто уплатит долги за тебя, получит право распоряжаться твоей свободой.

— Там еще были книги, — быстро проговорила Лиат, не глядя на Хью. — У отца были четыре книги и… — тут следовало проявить осторожность, — … и латунный инструмент для измерения времени.

— Эти вещи конфискованы церковью.

— Но их хватило бы на уплату всех долгов!

— Прости, малышка, — твердо сказал Людольф.

Она знала, что спорить не о чем. «Почему он должен слушать ее, девчонку без роду и племени? Без гроша в кармане и без друзей, способных ее защитить».

— Ты должна подписаться под списком, чтобы не было сомнений. Я перечислил все, ты же знаешь. Завтра будет аукцион, девочка. — Людольф глянул на Хью. Как и Лиат, он знал, что тот был единственным, кто мог уплатить всю необходимую сумму. Тем более сейчас, когда забрал книги. Хью единственный, кто мог купить ее. Конечно, мог и старый граф Харл, владевший рабами, но он никогда не вмешивался в деревенские дела, если не считать того, что когда-то назначил мать Ханны няней для своих детей.

— Прошу прощения, достопочтенный брат и достопочтенный староста, — сказала женщина, стоявшая сзади их. — Могу я войти?

— Конечно, конечно. Мы уже закончили. — Людольф вышел. Хью смотрел на Лиат, не двигаясь с места.

— Почтенный брат, — мягко проговорил Людольф, — у нас еще есть дела на сегодня, не так ли?

— Я добуду эту книгу, — пробормотал Хью. Он вышел, забрав свечу.

Миссис Бирта выступила вперед из темноты, держа в руках кувшин и небольшой тряпичный сверток.

— Вот, Лиат. Я слышала, ты ничего со вчерашнего дня не пила и не ела.

— Да, я бы выпила глоток вина. — Лиат дрожащими руками взяла кувшин, развернула тряпицу и нашла там ломоть хлеба и немного овечьего сыра. — Спасибо, миссис Бирта, я так голодна. Не чувствовала этого, пока не увидела еду.

Миссис Бирта оглянулась. Двое стояли в промозглом коридоре, ожидая, пока она выйдет.

— Я принесу еще утром. — Она чуть понизила голос. «Будто решаясь на что-то», — подумала Лиат. — Нельзя голодать, даже в тюрьме. — Придвинувшись к Лиат, она перешла на шепот. — Если получится, мы достанем денег на проценты и хотя бы на хорошую еду. Год был тяжелый, да еще свадьба Инги этой осенью…

— Нет, пожалуйста, миссис, — быстро проговорила смущенная Лиат. — Вы и так сделали все, что могли. Отец никогда не знал своих долгов… — Она помедлила, прислушиваясь к тишине в коридоре, ибо знала, что Хью жадно прислушивается к каждому ее слову. — И жил, как хотел. Ему нравилось здесь, и он с вашим мужем провел много приятных вечеров в таверне.

— Да, девочка, — живо ответила Бирта, поняв намек Лиат. — Сейчас я ухожу. Они не позволили мне принести одеяла, но, даст Бог, ночью будет не холодно. — Она поцеловала девушку в лоб и вышла.

Дверь закрылась со скрежетом. Лиат осталась одна. Она доела еду, жадно выпила принесенный эль и стала расхаживать по камере. Это помогало думать, хотя путь составлял пять шагов туда и пять шагов обратно. Она сотню раз обошла камеру, но мысль о том, что отец ее покинул, не оставляла. Отец умер. Завтра его имущество пойдет с молотка, и она будет продана в счет долга. Завтра она станет рабыней. Но она владела сокровищем отца, «Книгой тайн», и, пока книга была у нее, она владела и частицей свободы в своем сердце.

Лиат забилась в угол, прижав колени к груди. Было не очень удобно. Она уткнулась носом в колени и закрыла глаза. Ей снова показалось, что она слышит мягкий голос, произносящий ее имя. Но голос не повторился. Она потерла глаза, сжалась вся, чтобы согреться, и, дрожа, погрузилась в прерывистый сон.

«Мертв. То, что гналось за ним, наконец нашло его. Когда же он потерял свое могущество волшебника? Или только благодаря матери он мог раньше создавать из воздуха бабочек, чтобы радовать ее одинокое детство?»

«Они убили ее, Лиат, — сказал он ей восемь лет назад. — Убили Анну и похитили ее дар. Мы должны бежать. Так, чтобы нас никогда не нашли».

Мать… Ее лицо сохранилось только в том сне. Ее волосы, желтые как солома. Кожа светлая, будто солнце ее не касалось, даже когда она часами гуляла под открытым небом или сидела в саду. Лиат любовалась ею, иногда потирая собственную кожу, надеясь оттереть черноту. Но та не белела, будто Лиат родилась в печке и кожа запеклась до золотистой корочки до того, как она появилась на свет.

Как только они начали свой долгий, бесконечный путь, ведущий из маленького дома, где убили мать, она смирилась с цветом своей кожи. Затем, когда она поняла, что отец не обладает настоящей магией, ничем, кроме фокусов и домашних лечебных средств, ничем сверх энциклопедического знания, она подумала, что сама научится магии, — чтобы защищаться. Она знала, что дар дремлет внутри нее, ожидая той поры, когда она станет достаточно взрослой и сильной.

Но отец вновь и вновь говорил ей, что она никогда не должна претендовать на обладание даром. Что то слабое колдовство, которое творил он, не влияет на нее. Если он вызывал огонь, тот не опалял ее рук. Если он заклинанием запирал дверь, она открывала ее так легко, как будто волшебства и не было, а потом Ханна приходила и удивлялась, почему все двери в их доме заклинило.

Она была не способна к магии, говорил отец, как немой не способен к речи. Как глухой человек, видящий движение губ, но не различающий речи. Однажды отец застал ее за чтением вслух огневого заклинания из его книги. Ничего не произошло, но он так на нее рассердился, что в качестве наказания спала она ту ночь в свинарнике. Но и за это она его простила.

— Лиат.

Она внезапно проснулась, вскочила и на ощупь нашла окно. Но никого не было. Ветер шептался с деревьями. И ничто больше не шевельнулось. Лиат задрожала, потерла руки. На самом деле было не холодно — она дрожала от страха.

Несмотря на скитания, несмотря на то что жили они лишь сегодняшним днем, снимаясь с места и отправляясь в путь, гонимые неясными знамениями, понятными только отцу, она всегда чувствовала себя надежно. Отец был рядом. И кем бы он ни был, какие бы несчастья на него ни обрушивались, он всегда о ней заботился. И любил ее. Она утерла слезы.

— Я люблю тебя, папа, — прошептала девушка холодному ночному воздуху. И конечно, не дождалась ответа.


Утром староста отвел ее на площадь. Собралась вся деревня. Съехались даже некоторые крестьяне из окрестных усадеб, привлеченные слухами об аукционе. Трактирщик выставил столы на улицу. Лиат не могла заставить себя упрекнуть миссис Бирту и мастера Хансаля в том, что они воспользовались случившимся и увеличили свое благосостояние. Она отказалась сесть на скамью. Брат Хью стоял рядом и молчал, пока староста распродавал предметы по списку. Как бы ни был отец Лиат эксцентричен, это был человек, всегда готовый помочь любому, пришедшему в его дом. Поэтому Лиат сейчас была, в сущности, не беднее, чем раньше, когда отец «ста золотым» предпочитал «сто друзей». И конечно, когда все его вещи были распроданы за максимально высокую цену, так как отца все любили, его долг все-таки не был покрыт.

Людольф покачал головой, тяжело вздохнул и посмотрел на Лиат. Смотрели на нее и все собравшиеся. В дверях таверны стояла Ханна, и ее лицо выражало то гнев, то обиду. Но она не плакала… Неожиданное смятение охватило толпу. В конце площади показался всадник.

Хью суетливо завертел головой, оглядел площадь, его смазливый профиль исказился злобой.

— Ивар! — крикнула Ханна и побежала подхватить поводья, пока Ивар спешивался.

Они были далеко, и Лиат не слышала, о чем шла речь, но Ханна быстро говорила и размашисто жестикулировала. Ивар склонил голову. Ханна говорила, все больше распаляясь, но Ивар просто склонил голову. Он направил коня через площадь, Ханна шла впереди, и они остановились перед старостой.

Людольф недоуменно приподнял брови.

— Господин мой Ивар, — вежливо произнес он, — вы прибыли по приказанию отца?

Ивар бросил на него быстрый взгляд, перевел его на Лиат, затем обратно. Они с Ханной в свои шестнадцать больше походили на женщин, чем на девочек, какими были два года назад, когда подружились с Иваром. Ивар же выглядел как мальчишка с нескладным телосложением и неловкой грацией.

— Нет, — сказал он непривычно низким голосом.

Хью удовлетворенно улыбнулся.

— Я слышал только о смерти мастера Бернарда, — продолжал Ивар. Он повернул голову к Хью. — Я пришел проследить, чтобы с Лиат хорошо обращались, — твердо произнес он, но для Хью с его высокомерной самоуверенностью тирана это не прозвучало угрозой и не возымело действия.

Хью был на восемь лет старше, обладал естественной грацией и красивой внешностью. И хотя происхождение его отца было неясно, так, по крайней мере, говорила миссис Бирта, мать его была маркграфиней, что на несколько ступеней выше, чем графский титул Харла. Законнорожденный или нет, Хью своим происхождением уже был предназначен для великой судьбы, начиная с владения обширными землями, принадлежавшими его матери и бабушке, хотя мужчины редко управляли церковной собственностью, особенно там, где монастыри желали получить новые земельные вклады. Хью прибыл сюда в роли странствующего священника, чтобы служить в здешнем приходе. Так говорила миссис Бирта, а она была самым надежным источником новостей, сплетен и знаний во всем Хартс-Ресте.

— Староста, — тихонько сказал Хью со скучающим видом, — может, мы закончим? У меня нет настроения торчать здесь весь день.

Ивар поморщился, покрылся румянцем и сжал правую руку в кулак, но Ханна взяла его за запястье и повела в таверну. То, что он пошел не сопротивляясь, было замечено толпой, с утра ждавшей чего-нибудь необычного. Людольф вновь кашлянул и нарочито громко зачитал, сколько средств было выручено с распродажи отцовского имущества.

— Сколько остается? — потребовал Хью.

— Две золотые номизмы или два слитка соответствующей цены.

— Позор! — выкрикнул кто-то в толпе.

— Стоимость отцовских книг, — прошептала Лиат.

Глазом не моргнув, Хью протянул старосте две монеты.

Она попыталась их разглядеть, но тот зажал их в руке так быстро и с таким испуганным выражением лица, что Лиат показалось, что он видит номизмы первый раз в жизни. Хью повернулся к Лиат:

— Сама пойдешь? Или помочь?

Отец всегда говорил: «Пусть твой враг думает, что ты знаешь что-то, чего не знает он». Лиат посмотрела на стоявших вместе Ханну и Ивара. Ханна побледнела, а Ивар побагровел. Лиат кивнула им, стараясь быть спокойной. И пошла, опережая Хью, в сторону церкви за площадью. Хью был сбит с толку неожиданной уступчивостью, ему пришлось поторопиться, чтобы ее догнать. Ей это доставило небольшое удовольствие.

Он схватил ее за локоть и не отпускал, пока они шли через деревню, входили в церковь — все время, пока они шли через неф в небольшую келью, где стояла его кровать.

— Сюда. — Он крепко держал ее. Помещение было куда более роскошным, чем ожидала Лиат. Брат Роберт, служивший здесь до Хью, спал обычно на раскладной кровати прямо в нефе. А в этой комнате находились резной стол, стул и деревянный сундук, инкрустированный яркими камнями и эмалью. На столе лежали свиток, три гусиных пера и открытая бутыль чернил. Толстый настил покрывал пол — дорогой ковер с вытканной на нем восьмиконечной звездой. Лиат решила, что лучше не говорить Хью о том, что она знала эту символику аретузийской работы. Покрывало и теплое одеяло на кровати были откинуты.

— Здесь ты будешь спать, — сказал он.

— Никогда.

— Тогда со свиньями.

— С радостью, только не с тобой.

Он ударил ее. И быстро, пока след от удара не исчез, с силой привлек ее к себе и поцеловал в губы. Резким движением руки она его оттолкнула.

Он засмеялся. Зло и слегка задыхаясь.

— Дура. Моя мать обещала мне аббатство в Фирсбарге, как только сдохнет старая аббатиса. А аббатом я войду в свиту короля Генриха, если только захочу. Через несколько лет в моих руках будет епископский посох и я окажусь в числе приближенных самой госпожи-иерарха. Дай только книгу и покажи, чему учил тебя отец. И никто не сможет нам противиться.

— Ты уже забрал книги. Украл их. Если бы не это, я была бы свободна.

Выражение его лица испугало ее.

— Ты никогда не будешь свободна, Лиат. Где другая книга?

— Это ты убил отца!

Он засмеялся:

— Ну конечно же не я. Он умер от разрыва сердца, так сказал Людольф. А если ты думаешь по-другому, красотка, тем больше у тебя оснований держаться меня. Ты знаешь, еще немного, и я стал бы доверенным твоего папочки.

Она знала, что отец был одинок, а Хью, кем бы он ни был, умел очаровывать людей. Отцу он нравился, нравился его быстрый ум, любознательность, даже его самоуверенность, хотя у Хью и была странная привычка обращаться с отцом так, будто они были равны по положению. Но отец, казалось, не ожидал иного.

— Отец ничего не понимал в людях, — пренебрежительно ответила она, стараясь отогнать сбивающие с толку мысли.

— Ты никогда меня не любила, Лиат, никак не пойму за что. Я никогда не делал тебе зла. — Он двумя пальцами приподнял ее подбородок, заставляя смотреть на него. — В этом захолустье нет ни одной женщины, достойной делить со мной постель. А ведь я спал однажды с герцогиней, и сама королева была мной отвергнута. А когда я стану аббатом в Фирсбарге, у тебя будет свой дом, слуги, лошади — все, чего захочешь. И я не собираюсь долго задерживаться в Фирсбарге, у меня есть кое-какие планы.

— Наверняка отвратительные и подлые. — Она попыталась вырваться из его объятий. — Король Генрих и архиепископ никогда не жаловали колдовства. Только леди Сабела принимает у себя еретиков.

— Как мало ты знаешь о церкви, моя красавица. Волшебство не ересь. На самом деле к еретикам госпожа-иерарх куда более строга, чем к магам. Колдовство запрещено лишь тогда, когда им занимаются не под ее руководством. Мне очень интересно, кто обучал твоего отца. В любом случае, ты будешь удивлена, узнав, как снисходительны могут быть Генрих и благородные принцы, когда помогаешь им в их замыслах. Так куда ты спрятала книгу?

Она попятилась к двери и ничего не ответила.

Он улыбнулся:

— Я терпелив, Лиат. Господи, о чем только твои родители думали, назвав ребенка аретузийским именем? Лиатано… Древнее имя, связанное с магией. Так рассказал мне однажды твой отец.

— Когда ты его подпоил?

— Это что-то меняет?

Она не ответила.

— Где книга, Лиат? — И когда она вновь промолчала, он опустил голову, но продолжал улыбаться. — Я терпелив. Ну так как? Моя постель или свиньи?

— Свиньи.

Молниеносным движением схватил он ее запястье одной рукой, а другой сильно ударил, потом обнял и начал ласкать спину. Жар его дыхания чувствовался на шее. Она не дрогнула, но, когда он поволок ее к постели, ударила каблуком по его лодыжке. Они упали на пол, она вырвалась и вскочила на ноги. Он засмеялся, поймал ее колено и повалил на землю с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Затем выпустил ее из рук и, тяжело дыша, встал сам. Он поклонился самым церемонным образом, предлагая свою руку, чтобы она поднялась.

— Ты будешь со мной, хочешь или нет. — Он достал из-за пояса белую льняную тряпицу, отер ее правую руку и поцеловал пальцы.

— Госпожа моя, — произнес он насмешливо. Она была слишком изумлена, чтобы пытаться вникнуть в суть его слов. Его золотые волосы коснулись ее руки, и он выпрямился. — Она темна и красива, эта дочь Саис, согретая солнечным светом. Отверни свой взор от меня, ибо очи твои ярки, как утренняя звезда.

Она отдернула руку и вытерла о платье.

— А теперь покорми свиней и кур, подмети комнату, приготовь мне ванну. И скажи миссис Бирте, что мне больше не нужно два раза в день приносить еду. Ты ведь умеешь готовить?

— Да, я умею готовить. Мне можно идти?

Он отошел, давая ей пройти, она сделала несколько шагов и вновь услышала свое имя.

— Лиат. — Она повернулась и увидела, как он прислонился к стене. Даже в полумраке его золотые волосы, красивая льняная туника и чистая кожа сияли. — Ты можешь провести со свиньями все лето, но не думаю, что тебе это понравится, когда придет зима.

Как далеко она сможет уйти, если попытается бежать? Бесполезная мысль. Недалеко. Да если и сумеет, что делать одной? За восемь лет скитаний они оказывались и в худших обстоятельствах, чем теперешние.

Хью рассмеялся, ошибочно принимая ее молчание за ответ.

— Скажи миссис Бирте, что она может записывать на мой счет еду и добро, которые ты у нее купишь. Я буду платить каждое Успение. Надеюсь на хороший стол. А ты будешь обедать со мной. Иди.

Она пошла. Выходя, чтобы покормить скотину, которую держали в загоне посреди прочих хозяйственных построек, она увидела всадника, прячущегося за деревьями. Это был Ивар. Увидев ее, он поехал было к ней. Лиат решительно махнула рукой, давая ему знак быстро уезжать. Потому что была еще одна вещь, украшавшая келью брата Хью. На стене висел красивый, позолоченный меч в красных ножнах. Дворянский меч. И она не сомневалась, что брат Хью знает, как им пользоваться. И не замедлит продемонстрировать свое искусство даже сыну местного графа.

Ивар вскочил на лошадь и привстал в стременах, глядя на то, как она работает. Чуть позже она вошла в постройку, а когда вышла за водой с двумя ведрами, согнувшись под тяжестью коромысла, Ивара уже не было.

<p>III. ТЕНИ ПРОШЛОГО</p> 1

Путь из деревни Осна в замок Лавас-Холдинг занимает пять дней. Так сказал Алану сержант. Правда, этой весной путешествие длилось пятнадцать дней, ибо кастелянша со свитой останавливались в каждой деревне, чтобы собрать там дань или забрать молодых людей для службы в следующем году. Они прибыли в Лавас-Холдинг в день святой Марции. Юноша увидел высокий деревянный частокол вокруг графской крепости, деревянный терем на холме с каменным двором позади и два центральных здания, окруженных частоколом пониже. Деревня тянулась до палисада и спускалась к берегам реки.

Времени зевать не было. Он и все прочие прошли прямо в крепость, в грязный дворик, куда их согнали и где кастелянша Дуода и ее свита расселись за большим деревянным столом, выкликивая каждого по имени. Алан, как и все молодые люди, предстал перед сержантом Феллом.

— Лошадью управлять умеешь? Копье в руках держал? Или, может быть, работал с лошадьми? Нет, конечно нет. — Толстый сержант приказал следующему, стоявшему в строю, сделать шаг вперед.

— Но сэр… — в отчаянии начал Алан. Ведь его обещали обучить искусству войны.

— Иди, иди. Сейчас нет времени делать из новичков матерых солдат. Граф Лавастин уже выступил на поиски эйкийцев, и мы должны в течение двадцати дней выслать подкрепление. Иди, паренек, во вторую группу и не трать попусту мое время.

Получив эту отповедь, Алан отошел к другой линии, состоявшей из женщин, мужчин, юношей его возраста и девушек, людей разных званий, степеней и возрастов. Когда пришла его очередь, он подошел к кастелянше Дуоде. Та задала ему несколько вопросов, и он сам не слышал, как отвечает. Единственное, что он ясно видел, то, как красноватые волосы пожилой женщины, упрятанные под льняным головным убором, упрямо выбиваются и локонами ложатся на лоб и уши.

— Что за речь! — сказала она молодому клирику в длинной коричневой рясе странствующего священника, сидевшему рядом с ней и заполнявшему бумаги для графа Лавастина. — Ну, мальчик, брат Родлин найдет для тебя место в конюшне. Кто следующий?

— Но брат Гиллес обучил меня буквам. Многие из них я смогу аккуратно нарисовать.

Священник бросил на него заинтересованный быстрый ястребиный взгляд.

— А читать умеешь?

— Нет… нет, я еще не умею читать, но уверен, смогу помогать почтенному брату. Я умею считать… — Но священник уже отвел от него глаза, обращаясь к следующему кандидату. Алан расстроенно обратился к Дуоде. Все шло не так, как он хотел… — Но вы же помните, тетушка Бела говорила, что меня хотят посвятить…

— Дальше! — резко оборвала кастелянша. Молодая женщина вышла из толпы, и Алану не оставалось ничего, кроме как выполнить приказание.

Он нашел конюшни и сразу был приставлен к работе, с которой справился бы любой кретин, — наполнять тележку навозом и опорожнять ее на полях. Единственным его товарищем был слабоумный по имени Лэклинг, парнишка его возраста, тонкий как палка, с кривыми ногами и странно скособоченной нижней челюстью, из-за чего он не мог и слова толком произнести. Он был капризен и ленив настолько, что проще было заставить идти упрямого осла, чем его работать, но Алан не мог злиться на обиженное богами создание.

— Вижу, ты остался один с нашим Лэклингом, — сказал мастер Родлин в тот вечер, после того как молодые люди наскоро поужинали сыром, хлебом и поделенной на двоих луковицей. — Можешь поделить с ним и чердак. Последи, чтобы другие парни не обижали беднягу. Он безобидный, и скотина ему доверяет. Наверное, потому, что такой же безмозглый.

Лэклинг издал странный шипящий звук и стал подбирать крошки хлеба с грязного пола конюшни. С этим сокровищем в руках он вышел наружу, протянул раскрытую ладонь, глядя в небо, и нервно посмотрел по сторонам.

Мастер Родлин заворчал с сожалением:

— Думает, птицы слетятся на его руку пообедать. Дурень! Но диакониса Вальдрада говорит, что наш долг, как примерных дайсанитов, давать кров несчастным. Мальчик родился здесь, рядом с самым фортом. Мать умерла — трудные роды. Лучше бы умер и он сам, бедный урод.

— Я тоже здесь родился, — сказал Алан. — В Лавас-Холдинге.

Родлин посмотрел на него с некоторым интересом:

— А кто была твоя мать?

Алан покраснел:

— Не знаю.

— А, — понимающе протянул Родлин, — чей-то приемыш, да? В таком городке, как этот, всегда найдутся женщина или две, которые не знают, от кого родился их ребенок, и отдадут его.

— Она не отдавала меня. Она умерла в родах.

— И у нее не было родных? А твой отец?

Алан опустил голову, видя, как заинтересованное выражение на лице мастера Родлина меняется на все понимающую улыбку: теперь все будут знать, что Алан — чей-то незаконнорожденный и нежеланный сын.

— Ну ладно, давай, — продолжил конюх. — Все сделай в конюшнях, как положено. Только не подходи близко к псарне.

— Там же нет собак.

— Когда граф Лавастин вернется, будут. Эти зверюшки прикончат тебя, как только подойдешь. Не забывай, держись подальше — для собственного же блага. Видишь этот шрам? — Он показал незарубцевавшийся шрам на шее. — От них подарочек. И не только это. Держись подальше и останешься цел.

— Зачем же граф держит таких злобных тварей? — спросил Алан, но Родлин уже уходил. У него были дела поважнее, чем общение с безродным мальчишкой из конюшни.

С печальным видом Лэклинг, держа крошки в руке, вернулся в стойло. Алан чихнул и стряхнул клочки сена с губ:

— Не думаю, что ты что-нибудь знаешь про этих собак.

— Моовр, — сказал Лэклинг, — хрронсгью лакалыг…

Алан грустно улыбнулся недоумку. И впрямь, его положение ничем не отличалось от участи этого убогого, уже не ребенка, но и не мужчины. В Осне Алан был племянником тетушки Белы, и это многого стоило. А здесь он деревенский мальчишка, не владеющий мечом, не имеющий родных и ничего, что могло бы выдвинуть его. И поэтому его сделали мальчиком при конюшне и поручили вывозить навоз. У него, впрочем, оставались разум и сила.

— Пойдем. — Он взял карлика за руку и повел на улицу, где при свете заката каменная башня отбрасывала тень, и последние лучи солнца освещали флаг, развевающийся над воротами палисада: два черных пса на серебряном поле. Символ графов Лаваса. — Разожми кулак. Давай возьмемся за руки и постоим немного.

Так стояли они, пока закат догорал, лошади ржали в стойлах все тише, а внешний двор погружался в вечерний покой. Откуда-то выпорхнул воробей и сел Алану на палец, затем клюнул крошку из руки Лэклинга. Лэклинг от радости вскрикнул, и птичка улетела.

— Тише, — сказал ему Алан. — Помолчи немного.

Они еще подождали, и скоро другой воробей и еще один прилетели к ним и стали клевать крошки из рук Лэклинга — карлик чуть не плакал от восторга, но послушно молчал.


Мастер Родлин не обращал внимания на Алана, пока мальчик исправно выполнял то, что ему поручали. Да и всем обитателям замка в тот первый месяц, пока сержант Фелл готовил солдат к выступлению, было не до него. Он наблюдал, как молодые люди разделились на группы, чтобы участвовать в кулачных боях, а один раз — в поножовщине. Он, пристыженно-любопытный, смотрел, как молодые солдаты флиртуют со служанками и исчезают с ними по темным углам и чердакам. Он наблюдал, как опытные в военном деле люди готовят оружие и повышают свое мастерство.

В день святой Кристины, мученицы и покровительницы города Гента, в Лавас прибыла какая-то женщина, одетая в форму «королевских орлов», привезя сообщение графу. Тем же вечером во время ужина, сидя за нижними столами, Алан с изумлением увидел, что разговор «орлицы» с кастеляншей Дуодой, сидевшей за столами выше, перешел в спор.

— Это не приказ, — говорила «орлица» с негодованием. — Король Генрих ожидает, что граф Лавастин его поддержит. Хочешь мне сказать, что граф отказывается?

— Я хочу сказать, — сдержанно отвечала Дуода, — что пошлю письмо графу с сержантом Феллом и его людьми, которые выступят через два дня. К концу лета граф Лавастин вернется, и, уверена, он начнет действовать, как только сможет.

— Если сержант и его люди отправятся со мной, это будет доказательством лояльности графа. Его верности нашему королю.

— Только граф может принимать решения. — Дуода потребовала эля. Вина за столом не было, и Алан понял, что его берегут для почетных гостей, не таких, как «королевская орлица».

Кастелянша продолжала:

— Народ Эйка сжег этой весной монастырь и две деревни. У графа на счету каждый человек, а он должен ответить на набег и защитить свои земли. Конечно же, все вами сказанное я включу в отчет, который мои клирики готовят для него.

Но всем присутствующим, да и самой «королевской орлице», было ясно, что слова Дуоды при всей внешней справедливости были неискренни.

«Орлица» уехала на следующий день, хотя ответами Дуоды осталась недовольна. Еще через день сержант Фелл выступил с ополчением. Оставшиеся лошади и животные — кроме нескольких ломовых лошадей, ослов, одной старой боевой коняги и хромой коровы, дававшей молоко, — были отправлены на летние пастбища. Большинство деревенских жителей вышли на поля и огороды или собирали дары в ближайших лесах. Несколько слуг, оставленных в замке, с усердием занимались своими делами, но у них было немало времени и для веселых попоек и длинных приятных вечеров.

Никто не беспокоил Алана, никто не следил за его работой. Каждую ночь, лежа рядом с Лэклингом на чердаке над конюшней, он дотрагивался до деревянного Круга Единства, который дала ему тетушка Бела, перебирал веревку, на которой висела роза, и трогал ее нежные лепестки. Видение, явившееся на Драконьем Хребте за Оснийским проливом, казалось теперь далеким, и ему хотелось думать, что это была иллюзия, порожденная бурей и тоской. И наверное, он преуспел бы в этом, если б не кроваво-красная роза под рубашкой — она не вяла и не умирала.

Месяц в крепости прошел тихо. Алан научился у деревенского купца наблюдать за небом, когда оно было ясно. Луна то убывала, то становилась полной и снова убывала. Лэклинг показал ему, где росли ягоды, на чистых полянах, глубоко в лесу. Алан нашел тропу, ведущую к холмам, но Лэклинг испугался и не позволил идти дальше.

Алан расспросил мастера Родлина, не было ли других путей в лесу, и старый мастер сказал только, что за холмами лежат древние развалины и не один глупый мальчишка переломал там руки или ноги, забираясь на рушащиеся стены. Как и псарни, это место следовало обходить стороной.

Теперь, когда стойла почти опустели, Алан лишился своей работы и выполнял то, что лень было делать другим. Все больше и больше времени он проводил на конюшне, тупо глядя в пустоту. Тот момент на Драконьем Хребте, когда Повелительница Битв освятила его мечом, казался далеким видением. Да и кто он такой, чтобы быть избранным для чего-то особенного? Если не считать чем-то особенным чистку сортиров…

— О, вот он где… — послышался женский голос и звонкий смех.

Алан оглянулся. Две молодые кухарки стояли в дверях конюшни, открытой, чтобы проветриться. Свет ложился на распущенные волосы девушек. Клочки сена летели с чердака и падали в пустые ведра. Одна из девушек чихнула. Другая засмеялась.

Алан смутился, однако решительно направился к выходу. Ему не хотелось быть осмеянным парой девиц не старше, чем он сам, девиц, которые и не глянут на него, если вблизи появится другой мужчина, конечно, не старый Реймонд или слабоумный Лэклинг.

Голубоглазая девушка пожала плечами, когда он проходил, ее блузка сползла пониже и приоткрыла волнующее декольте.

Алан споткнулся на ровном месте.

— Разве тебя зовут не Алан? — спросила голубоглазая. Они только хотели подразнить его. Он это знал, но не мог не остановиться.

— Да. — Он знал, что краснеет.

— Ты слышал о развалинах на вершине холма? — спросила голубоглазая, когда он поднялся. Ее подруга со светло-карими глазами захихикала, но прикрыла свой рот рукой, чтобы не показывать щербатые зубы.

— Я слышал о них, — сдержанно отвечал Алан.

— Види, ты струсишь, — сказала шепотом подруга.

Голубоглазая одарила ее насмешливым взглядом.

— Я не из тех, кто трусит. — Она посмотрела на Алана. — Ты откуда?

— Из деревни Осна, — гордо ответил он, но их это не впечатлило — такого названия они не слышали. — Еще ее зовут Драконьей из-за огромного хребта…

Это почему-то рассмешило барышень, как будто он сказал что-то странное.

— Как-как, Драконий?.. — спросила наконец голубоглазка. Она слыла самой хорошенькой, хотя на губах ее красовалась воспалившаяся болячка, а волосы из-за грязи были непонятного цвета. — Я пойду к развалинам на закате. Сегодня. Говорят, в канун Иванова дня [2] там разгуливают духи и бесы! — Она подмигнула Алану и подбоченилась, довольно изящно выставив бедро. Он знал, что краснеет, и ничего не мог поделать. Види была из тех барышень, что частенько ходили на сеновал с солдатами. Для него же до сих пор у нее времени не находилось.

Он заговорил шепотом:

— Диакониса Вальдрада в проповеди на той неделе сказала, что эти развалины построили не бесы, а люди древней Даррийской Империи, давным-давно, еще до того, как Тайлефер стал императором здешних земель, такие же люди, как мы, а может быть, эльфы.

— О! Какой у нас тут ученый молодой человек. Кто был твой отец? Аббат Драконьего аббатства, драконивший невинных деревенских простушек? — Види захихикала, а вслед за ней и ее щербатая подружка.

— Мой отец — уважаемый человек! Купец. Раньше он служил старому графу. А братья Монастыря-на-Драконьем-Хвосте мертвы, убиты во время весеннего набега Эйка. Грешно смеяться над этим!

— У-у-у, — презрительно протянула щербатая. — Да ты и сам говоришь, как монах. Думаешь, ты лучше всех? Я ухожу, Види.

Она с грохотом подхватила свои ведра и направилась к колодцу. Види медлила.

— Сейчас иду. — Она последовала за подругой, но обернулась и с улыбкой проговорила: — Если не слишком испуган, найдешь меня здесь. Могу показать тебе то, чего ты никогда не видел. — А затем вновь обратилась к щербатой: — Подожди!

Чистка сортиров была таким неприятным делом, что юноша обрадовался, когда его позвал мастер Родлин. В замок возвратился сержант Фелл, и Алан должен был разгружать обоз. Позже он вымыл лицо и руки и почистил ботинки, прежде чем пойти на ужин.

Кастелянша Дуода отправилась с эскортом жены брата Лавастина в Лавас-Холдинг. Лето стояло жаркое, а господин и госпожа отсутствовали, поэтому повариха поставила два деревянных стола на улице за кухней. Молодые солдаты заняли один стол, где они рассказывали о своих великих подвигах и с немалым удовольствием поедали ужин из белого хлеба и гороховой каши, жареной рыбы и ягод. Сержант Фелл сидел во главе стола, терпеливо наблюдая.

Лэклинг сидел один в конце другого стола. Если бы солдаты не были поглощены ухаживанием за Види, ее щербатой подругой и какой-то черноволосой женщиной, они бы, без сомнения, его прогнали. Алан сел рядом с карликом и получил в свой адрес лишь чью-то улыбку и одну из невразумительных фраз в качестве приветствия.

— Так вот, — сказал сержант Фелл, продолжая повествование. На его щеке красовался весьма художественный шрам, которого не было, когда они уходили в поход. — А потом граф приказывает нам идти на восток, чтобы присоединиться к королю.

— Нет, — воскликнула повариха. — Скажи, что это не так! Граф Лавастин решил-таки вновь принести присягу Генриху?

Алан затаил дыхание и не донес ложку до рта. К этому стоило прислушаться.

— Думаю, нет, — ответил сержант. — Думаю, он нуждался в помощи Генриха, потому что набеги измучили всех. Теперь будет хуже. С запада прискакал паренек и принес весть, что эйка напали вновь.

Повариха почесала подбородок:

— Но они сожгли оба монастыря на побережье. По-моему, поблизости нет ничего, что стоило бы грабить.

— А что им побережье… Поднимись они только вверх по Месе, и выйдут прямо к монастырю святого Синодиуса, который в свое время богато одарил дед нашего графа. А там и до нашей крепости рукой подать.

— Когда я был молодым, — начал старый Реймонд ворчливым голосом, — мы все подчинялись законам, установленным церковью. Наша вера была такова, что варвары держались подальше от Варре. — Для пущей выразительности он ударил оловянной кружкой по столу. — Генрих занял трон, не имея на то права. Когда я был молод, мы слышали, что эйка выжгли весь юг и запад Салии. Мы даже видели салийцев, приходивших сюда в поисках убежища.

Реймонд был так стар, что череп его полностью облысел, а борода торчала жалкими седыми клочьями.

— В то время последняя дочь Тайлефера была жива. Она могла бы стать епископом, но ни ее молитвы, ни салийские солдаты не могли остановить народа Эйка. Приходилось платить им дань. — Он прерывисто засмеялся, довольный тем, что гнев Господа и Владычицы все же постиг нелюбимых им салийцев. — То были тяжелые времена, вот что я вам скажу.

Один из молодых солдат засмеялся:

— Как ты мог знать, что было в Салии, если сам не ступал ногой за пределы Лавас-Холдинга? — Он фыркнул, довольный своим остроумным ответом, и попросил еще пива.

Сержант Фелл дал ему подзатыльник:

— Кончай грубить, Эрик! Будешь уважать старых, понял? Если сам проживешь так долго, я буду удивлен. — Солдаты захохотали. — Мой старый дядюшка тоже говорил, что салийский король уплатил эйка контрибуцию и что они ушли, до нитки ограбив страну. В общем, не знаю я, госпожа повариха, что там промеж собой замышляют госпожа Сабела, ее прихлебатели, да и сам король Генрих. Знаю только, что нас послали к епископу Тиерре просить церковного золота, чтобы купить оружия и припасов. Слишком много эйкийцев и слишком много крови в этому году. Графу Лавастину нужна помощь.

Види остановилась за спиной сержанта, наклонилась к нему и прижалась вплотную:

— Правда, что люди Эйка произошли от дракона? Что у них кожа как у змей и есть когти?

Алан вздрогнул. Интерес Види был странен.

— Я слышал и более страшную историю, — сказал сержант, обнимая ее за бедро. — Если ты храбрая, я ее тебе расскажу.

— Я храбрая!

Он ухмыльнулся:

— Ну ладно. Мне рассказывали, что эйка рождены отвратительной магией и злым проклятием. Когда великий дракон был убит и лежал, умирая, он проклял всех, кто осквернит его тело. Но женщины одной деревни слышали сказки о великой силе драконьего сердца, силе, с помощью которой они смогут привлечь любого мужика. Они вскрыли бедного дракона и извлекли сердце, кровавое и теплое. Разрезали его на кусочки и поделили между собой!

— Они его съели? — Види сделала гримасу, вырываясь из объятий сержанта.

— Съели, деточка, до последнего кусочка. А немного спустя все дамы забеременели и, когда разрешились от бремени, поняли, что дали жизнь редкостным уродам.

Все были потрясены. Не было человека, который бы не вздрогнул при слове «уроды». Сержант рассмеялся, довольный своим успехом:

— И вот эти дети-монстры, как говорят, ушли на север, и никто их не видел. Пока не объявились существа, которых мы зовем эйка, и не начали свои бесчинства.

— Я видел одного из них мертвым, — сказал Реймонд, он единственный не испугался рассказа. — Когтей не было, а вот шкура изрядно толста и блестела, как начищенное золото.

Молодой Эрик снова поднял его на смех:

— Как начищенное золото! Скорее всего, это были доспехи, снятые с салийца. А я слышал, они похищают женщин, и зачем им нужны женщины… — Здесь он остановился, с усмешкой смерив Види взглядом. — … если они происходят от дракона? Они такие же люди, как мы с тобой.

— Ух… — сказала Види насмешливым тоном, — и я думаю, ты считаешь, что старые руины за холмами были построены такими же людьми, как мы с тобой, а не демонами, или бесами, или другими злыми существами?

— Тише, Види, — сказала повариха настороженно.

Эрик и несколько его товарищей засмеялись. Но сержант был серьезен.

— Ты не видел эйкийцев, Эрик, — сказал он наконец. — Иначе не смеялся бы. Нечего смеяться над вещами, оставшимися после существ, о которых мы ничего не знаем.

Повисло молчание. Между женщинами и мужчинами постарше возникло напряжение, которого не заметили молодые солдаты.

— Я слышала, — продолжала твердым голосом Види, — что если пойти к тем руинам в канун Иванова дня, можно увидеть призраки тех, кто это построил.

— Я пойду с тобой, — сказал Эрик, подмигивая и подталкивая локтями своих товарищей, — и увижу все, что смогу.

Его друзья радостно хохотали.

— Ты бы не шутил так, — сказал Реймонд, повторяя мрачные слова сержанта, — если бы сам там был. Говорю тебе. Однажды много лет назад одна девушка пошла туда как раз в канун праздника. Пошла на спор. — Его строгий взгляд неожиданно упал на Види. — Обратно вернулась на рассвете, совершенно невменяемая и, как выяснилось позже, беременная. А поскольку, рожая, она умерла, все, что там произошло, она унесла с собой в могилу. — Сжав в руках кружку, он снова ударил ею по столу.

— Что? — глумливо отозвался Эрик. — Не оттуда ли появился наш Лэклинг?

— Нет. И не смейся, сопляк. Ребенка забрал кто-то из ближних деревень.

— А теперь слушай меня, юный Эрик, — сказала повариха тоном человека, полностью в себе уверенного. — Правда то, что говорит Реймонд. Это случилось не так давно, я знала ее, когда мы обе были еще девочками. Она была симпатичной черноволосой девчушкой, дочерью салийцев, бежавших от набегов Эйка. Она действительно пошла к руинам, хотя все ее отговаривали. И она сказала мне… — Здесь сиплый голос поварихи перешел на шепот, и все разговоры за двумя столами стихли, как костер, присыпанный лопатой снега. Все наклонились, чтобы слышать. — Она сказала мне, что один из Ушедших, призрак эльфийского принца, пришел к ней и возлежал с ней, прямо в тамошнем доме-алтаре посреди развалин, и что она родила его ребенка. — Никто, даже Эрик, не издал ни звука. — Но Господь и Владычица пожелали, чтобы никто из смертных не был с Ушедшими, ибо они неверующие. И она дорого заплатила за свой поступок — умерла спустя три дня после рождения ребенка.

Алан смотрел на повариху. Сержант Фелл рассказывал свою историю, чтобы попугать Види. А этот рассказ был другим. Конечно, она говорила правду. Она была одного возраста с его мамой. У той были черные волосы, и его черты были острее и немного другие, так во всяком случае говорили в Осне. Что если эта черноволосая салийская девушка — его мать, а призрак из руин — его отец? Один из Ушедших! Это объясняет и появление Повелительницы Битв. Он с детства чувствовал себя немного иным, чем прочие. А ведь всегда говорили, что эльфийское племя на самом деле было бесовским, потому что эльфы в отличие от людей не умирали естественной смертью, а убитые не принимались в Покои Света, но были обречены на вечное странствие в этом мире — как тени.

— Я все равно пойду, — упрямо твердила Види.

— Я тоже пойду, — сказал Эрик, искоса на нее взглянув.

— И не думай! — сказал сержант. — Это приказ. Нечего терять время. На рассвете мы идем к епископу Тиерре.

— Все вы трусы, — заявила Види, высокомерно подняв голову.

— Я пойду, — поднялся Алан. И сам удивился, услышав, как громко прозвучал его голос в этот летний день, уже клонившийся к вечеру.

Все уставились на него. Большинство солдат засмеялись, глядя туда, где он сидел, — единственный среди них, кто составлял компанию дурачку Лэклингу. К нему и относились почти так же, как к слабоумному.

Старый Реймонд фыркнул, но ничего не сказал.

— Кто этот подросток? — спросил Эрик. — Думаешь, если цыпленок начнет выступать, он сразу станет мужчиной? — Никто не засмеялся над шуткой.

— Мальчик из конюшен, — сказала повариха спокойно.

Теперь только Алан понял, как неприятно ему всеобщее внимание — ведь вырос он почти в одиночестве. Он потупил глаза и уставился в стол.

— Единственный смелый среди вас, — сказала Види.

— Эрик! — Сержант казался обеспокоенным. — Будешь вести себя как дурак, сегодня же вылетишь из замка. А для тебя, девочка, мы придумаем развлечение поинтереснее.

Алан видел, как сержант сильнее прижал к себе девушку, но выражение ее лица было упрямым, и она оттолкнула его:

— Смейтесь, сколько влезет, но я пойду.

Эрик встал со своего места:

— Я не позволю никакому щенку…

— Эрик, сядь, а то получишь по лбу…

Пьяная бравада некоторое время боролась в душе Эрика со страхом перед угрозой сержанта. Наконец он сел. Лэклинг громко рыгнул, и все облегченно засмеялись. Сержант Фелл вернулся к разговору о набегах и графских планах защиты побережья и ближайших деревень.

Алану не составило труда исчезнуть, так как сержант был целиком поглощен рассуждением о недавно разоренной деревне и слухами о том, что монастырь, лежащий к востоку, подвергся эйкийскому набегу. Он рассказывал, что все монахини были изнасилованы и убиты, кроме старой игуменьи, которой изуродовали ноги, но она, несмотря на это, добралась до соседней деревни.

Наступили сумерки, на небе появились звезды. То, что рассказала повариха, наверняка, правда! И только пойдя к развалинам ночью, когда возвращаются призраки древних строителей, можно все точно узнать.

Он переоделся в чистую рубаху — тетушка Бела заботливо снабдила его несколькими, — а поверх надел старую льняную тунику. После некоторого колебания взял лампу, прихватил толстую палку и направился на тропу, которая вела от земляных валов и четырех деревянных башен крепости графа Лавастина вверх, к поросшим лесом холмам. Види, разумеется, не показывалась. Он шел один, если не считать лесных зверей: кричали совы, кто-то шумел, повизгивал, затем неожиданный визг донесся чуть ли не из-под земли.

Совсем стемнело. Луна не показывалась, хотя звезды и светили необычно ярко. Постепенно глаза привыкли. Пока он берег масло и не зажигал лампу. Идти надо было довольно долго, сначала в гору, потом продираясь сквозь лес. Наконец тропа привела туда, где лес обрывался к началу развалин. Яркая красная звезда, Глаз Змеи, уже высоко поднялась с востока.

Алан остановился на опушке леса. Высокие древние деревья росли неестественно прямо. Не было ни одного молодого деревца. Должно было пройти очень много лет, чтобы старые дома превратились в руины, и с тех пор сменилось немало поколений, дома явно строили задолго до императора Тайлефера и до того, как блаженный Дайсан впервые пришел на эту землю, неся свое слово верным, но лес так и не переступил камней. Он чувствовал, что камни внушают страх.

Внешняя стена камней, с его рост, окружала внутренние руины. Над ними возвышался громадный холм, деревья покрывали отвесный склон. Пока Алан стоял и смотрел, над ним промелькнула тень и скрылась среди деревьев. Он сильнее сжал палку в левой руке и осторожно начал нащупывать неровную дорогу к пролому в стене. Пролом напоминал тайный лаз или вход для прислуги. Камни, упавшие со стены, немного закрывали его. Пролом был без дверей. Алан осторожно поднялся по обрушенным камням и остановился на вершине, всматриваясь в развалины. Камни отражали свет, неясное мерцание, похожее на мерцание воды в Оснийском проливе. Неестественно ярко горели звезды. Несколько созвездий он узнал: о них рассказывал отец. Будучи купцом, он был и штурманом и хорошо изучил звездное небо. Но сейчас созвездия зловеще полыхали, больше напоминая неведомую огненную силу.

Множество теней витало среди руин, а некоторые лежали в замысловатых позах и похоже, не были тенями камней. Воздух колебался и дрожал, всюду расползался слабый шелест.

Алан увидел в небе какой-то силуэт и испугался, но тут же успокоился: это была сова. Он долго стоял на груде камней, балансируя, и смотрел вниз, понимая, что эта ночь не лучшая для прогулок по развалинам. К тому же он хотел найти храм с алтарем, чтобы убедиться, не почувствует ли там зов крови… Он зажег лампу и, ослепленный, вынужден был осмотреться. Он шагнул вперед и понял, что видит тени, но не теперешних развалин, а того, что было здесь раньше. Свет лампы и мерцание камней освещали великолепные здания с чередой величественных колонн и изящных арок, соединяющих горделиво возносящиеся стены. На земле отражался призрак старой крепости, ожившей в Иванов день: четыре здания, обращенные фасадами соответственно на запад, юг, север и восток, и круглое в центре соединялись мраморной колоннадой.

За его спиной что-то хрустнуло. Он оглянулся — ничего и никого на опушке леса. Но тень внешней стены отражала разрушенные временем строения.

То, что он увидел в центре, казалось колдовством.

Он спустился вниз и медленно пошел в сердце древней крепости. Обходя тени несуществующих домов, он увидел, что они были построены куда более искусно, отличаясь от внешней стены настолько, насколько графский конь отличался от осла, на котором они с Лэклингом возили навоз на поля.

В щелях мостовой росла трава. Он споткнулся и упал на руки, под ладонями лежала старая каменная разрушенная плита, тонкая настолько, что трудно было поверить в то, что это творение человека. При свете лампы показалось строение из черного камня, на его стенах виднелись картины: едва заметные упругие фигурки с женскими телами и головами ястребов, змей и волков, глаза их сверкали, как драгоценные камни.

Чуть дальше, в конце колоннады, светилось центральное здание, переливаясь цветами радуги. Белый камень здания казался чем-то райским и словно уходил в бездну созвездий: Меча, Посоха, Чаши и самой Королевы. Лук Королевы светился и был нацелен на Дракона.

Алан стоял перед храмом.

От дальней стены неожиданно отделилась тень с человеческим очертанием. Высокое, стройное существо неземной грации, в металлической кирасе, украшенной зверями, в кожаной юбке ниже колен, прикрывающей льняной кафтан, через левую руку перекинут белый плащ. Во всем, что видел сейчас Алан, было что-то тревожное и в то же время чудесное.

Полупризрак-получеловек, с худощавым бронзовым лицом, глубоко посаженными глазами и копной черных волос, скорее походил на мужчину. Но Алан не знал, можно ли назвать мужчиной того, кто не носил бороды. Пришелец кого-то искал или ждал.

Алану послышались шаги, справа в проеме он увидел девушку. Она не видела призрака, но заметила Алана или его лампу.

— Алан? — спросила она тихо. — Это ты?

Алан шагнул вперед. Шаг вперед сделал и призрак. Глаза их встретились. По спине пробежал озноб. Послышался треск пламени, повеяло дымом.

— Куда ушла Лиатано? — Призрак держал в руке копье, острое, смертоносное, но, направленное вверх, оно не угрожало Алану.

— Я… Я не знаю. — Алан запнулся. Он не мог отвести глаз от призрака. Он слышал топот несущихся лошадей, неясные крики и звуки рога.

— Ты не простой смертный, — резко произнес призрак. — Иначе как бы ты мог оказаться здесь? Как тебя зовут? Кто твоя мать? Как ты попал сюда?

Алан смотрел только на говорившего.

Да, это был принц эльфийского народа. Алан понял, что видит крепость в последние минуты перед ее разрушением. Звуки битвы неумолимо приближались.

— Меня зовут Алан, — сказал он, отчаянно желая спасти крепость, но понимая, что она обречена. Что он мог сделать? Кто такая Лиатано? Был ли призрак его отцом? — Не знаю, как я попал сюда. И не знаю, кто моя мать.

— Ты человек, — произнес принц с некоторым изумлением, — но все же отмечен свыше. У нас не осталось времени для разрешения загадки. — Его подбородок дрогнул. Он оторвал взгляд от Алана, прислушиваясь к зову.

Раздался пронзительный крик. Алан покачнулся и вытянул вперед руку, пытаясь спасти рушащиеся стены храма.

— Это ты, Алан!

Сквозь боль он услышал запинающийся голос со стороны разрушенной мостовой:

— Ты видел это? Слышал? — Она бросилась к нему. Он не удержался и выронил лампу, она погасла. — Тени черные, как графские собаки, мчались по небу с громким воем! Если бы они нас увидели…

Тепло ее тела согрело его, и голова прояснилась. Он отстранил девушку, та еще лепетала о красных глазах и шестиногих псах. Он поднял лампу и побежал в храм. Но призрак исчез.

— Не ходи туда! — закричала она, когда Алан пытался войти в пустоту. Ничего не осталось, кроме мерцания разрушенных стен и яйцевидного камня из бледного мрамора, врытого в землю в центре зала — этот камень повариха назвала алтарем. Ничего больше, кроме тощего кустика травы и следов пахучей грязи на его руке. Послышался плач, и шаги Види, бегущей мимо разрушенной колоннады.

Он сел на алтарный камень.

Сколько лет форпост древней Даррийской Империи простоял здесь, он не мог представить. Он знал только, что Ушедшие жили много дольше людей. И только конец был понятен: последний принц, ищущий Лиатано, и лошади, уносящиеся в ночь, окрашенную алым пламенем.

Мерцавший камень покрылся тенями. Звезды померкли и продолжали движение дальше к западу по своему бесконечному кругу. Он дотронулся рукой до лица — глаза были мокры от слез. Над ним пролетела еще тень, но это была только сова, охотившаяся в ночи.

2

Лето кончалось. Алан не ходил к развалинам, зная, что ничего там не найдет. Не найдет ответ на свои вопросы. Види не разговаривала с ним, и когда он, вспоминая ту ночь, смотрел на нее, то понимал, что она шепчется о нем с другими. Лучше было уйти в себя.

Никакие происшествия не нарушали тишину летних дней. Пшеницу убрали. Овес почти созрел. Кастелянша Дуода вернулась в замок с леди Альдегундой, женой Жоффрея, двоюродного брата Лавастина. Работник, прибывший в Лавас для уборки урожая, месяц назад побывал в Осне. Он рассказал о тете Беле, о ее семье, что у них все хорошо и они дали ему работу на три дня: таскать камни из каменоломни в мастерскую Белы.

В праздник Тианы Радостной, святой мученицы города Бенса, прискакал гонец. Алан выглянул из сарая, где укладывал сухое сено.

Голова человека была перевязана грязной с запекшейся кровью тряпкой, закрывавшей правый глаз и ухо. Одежда была порвана и наспех починена. Когда он остановился перед замком и прошел вперед, оказалось, что он хромает. Алан не сразу узнал Эрика, того самого, с которым они столкнулись в середине лета, настолько изменился этот самоуверенный юноша.

Алан спрятался за низким забором, огораживавшим открытую часть сарая, и слышал, как Эрик срывающимся голосом докладывает кастелянше и ее клирику. Люди собрались, чтобы узнать новости.

— Кампания этого года закончена. Ветер меняется. Эйка уплыли зимовать на север, в свои порты, опустошив все побережье. Под конец три их корабля застряли в Венну во время отлива. Они построили небольшое укрепление, но граф воззвал к милости наших Господа и Владычицы. Мы напали на них!

Он ударил кулаком о свою руку, впервые улыбаясь так же зло, как раньше.

— Даже их собаки нас испугались, а эти твари ужаснее своих хозяев и с радостью жрут все, что попадается. — Все зашептались, слушая отвратительную подробность. Он продолжал: — Но в этот раз мы погнали эйкийцев, как овец. Это правда, у них твердые шкуры. Непробиваемые и блестящие, как полированное железо. Нелюди… Те, которых мы не убили, утонули вместе со своими уродливыми псами.

— Я слышала, что они оборотни, — сказала повариха, ее авторитет позволял перебивать гонца. — Полурыбы.

Эрик дрогнул. Радость побед сменилась усталостью.

— Они тонули так же, как и люди. Может, кто и уплыл. Но я не видел больше ни одного. Мы взяли пленника, их вождя. Господин Жоффрей хотел прикончить его, но граф мудро решил оставить ему жизнь и обменять на кого-нибудь из наших. Сейчас варвара везут в клетке, к которой привязаны графские собаки. Не убежит… — Эрик снова дрогнул и сжал висевший на груди Круг Единства.

Кастелянша Дуода оглядела крепостной двор, отмечая суровым взглядом каждого зеваку, слушавшего гонца, вместо того чтобы трудиться.

— Как скоро прибудет его светлость?

— Дней через пять. Они еле идут. Поход был долгим. Слишком много боев. И все хотят поскорее вернуться домой.

— Хорошо. Теперь иди на кухню, тебя покормят, — Дуода кивнула поварихе, и та отправилась готовить. — А потом придешь ко мне, как тебя там? Расскажешь обо всем более подробно. — Ее взгляд прошелся по бездельникам. Спрятавшегося Алана не заметили, двор опустел. Он остался на месте.

Когда все ушли, Дуода дала посланнику знак подождать.

— Граф не говорил, где будет держать пленника? В подвале? Или в одной из башен?

— Точно не скажу, мадам, — сказал Эрик, склонив голову. Алан подивился, как молодой солдат изменился за лето. — Думаю, он хочет поместить его в одной клетке со своими черными псами. Я слышал своими ушами, как он сказал, что в противном случае боится, что эйка найдет какой-нибудь сверхъестественный способ бежать.

Лицо кастелянши оставалось спокойным, а священник сжал свой круг, как будто услыхал дурное предзнаменование.

— Это все, — сказала Дуода. — Можешь идти.

Эрик почтительно поклонился и захромал в сторону кухни. Дуода и священник пошли к воротам. Алан, прячась в тени одной из стен, слышал их голоса.

— Это правда, — спрашивал священник, — что черные псы убили жену и дочь графа Лавастина? И что граф держит их потому, что его дед заключил договор с нечистой силой, которую эти твари воплощают?

— Я скажу тебе только одно, достопочтенный брат, — ответила Дуода. Алан напрягся, чтобы расслышать ее голос. — Разговор о таких вещах для тебя кончится хуже, чем исповедание ереси перед лицом госпожи-иерарха.

— Но ты сама веришь в это?

— Правда то, что те, первые, черные псы и их потомки, которых мы видим теперь, повинуются только графам Лаваса и их прямым потомкам. Откуда они взялись, не знает никто. А графу их подарила епископ из Салии.

Они ушли дальше, и Алан больше не слышал их. Все говорили, что черные собаки всюду сопровождают графа Лавастина. Никто другой с ними управиться не мог, и не один псарь в крепости был изувечен страшными зверями. Даже мастер Родлин, заведовавший конюшнями и псарнями, опасался приближаться к ним.


— Лошади, — неожиданно проговорил Лэклинг. Или издал звук, которым, как знал Алан, он хотел изобразить лошадей, — мальчик закинул назад голову, а ногой топнул по земле, как это делают кони. Он принюхался, как будто мог почуять их запах. А может, действительно мог. Слуги иногда называли его зверенышем, и он действительно был схож с животными, будто рожден был от женщины-гоблина, хотя и выглядел человеком. Многие, впрочем, говорили, что звери — невинные твари — всегда хорошо относятся к юродивым, таким же невинным созданиям, как они.

Алан поспешно выбежал наружу.

Он закончил смазывать упряжь. Прошло восемь дней с тех пор, как Эрик прибыл в крепость и предупредил о возвращении графа. Оставалось ждать совсем недолго. Сегодня для возвращения войск домой день был на редкость благоприятный: на утренней службе диакониса напомнила всем, что сегодня день святого Лаврентия, чьи мощи хранились в церкви Лаваса, стоявшей чуть в отдалении от замка. Лавас-Холдинг находился под защитой святого Лаврентия, поэтому в храме хранился костяной саркофаг с мощами и частью ремня, которым святой был привязан к колесу, где и умер мученической смертью в Даррийской Империи. Размышляя об этом колесе, Алан вдруг подумал о звездах, что неслись в небесах по своему бесконечному кругу. Неожиданно вспомнил канун Иванова дня, свое ощущение от неприязни, которую стала к нему испытывать Види.

Он вздохнул. Что ж, тетя Бела сказала бы ему, что служанки типа Види не стоили и ломаного гроша. И напомнила бы, что он посвящен церкви и, следовательно, обречен на безбрачие. Но юноша помимо воли думал о Види, хотя и знал, что тетушка права.

Когда Алан повесил упряжь на крюк и выходил из конюшен, он увидел, что стражник на одной из башен машет рукой, и услышал его громкий голос:

— Они вернулись! Граф приближается!

Все забегали по замку, бешено суетясь.

Алан и Лэклинг нашли укрытие в углу конюшен, подальше от суеты. Оттуда они видели, как ополчение во главе с графом входит в ворота. Граф ехал на гнедом коне. Его родственник лорд Жоффрей ехал на своей чалой кобыле, в доспехах, подчеркивавших его титул, а чуть сзади молодой человек в плаще с символикой «королевских орлов». Дальше следовали капитан, два клирика и дюжина верховых, которых Алан не знал. Пешее ополчение возглавлял сержант Фелл, а за ними ползли телеги и навьюченные мулы, поднимавшие пыль.

Граф остановил коня перед крыльцом, ведущим в терем. Там стояла кастелянша Дуода со свитой и молодой женой лорда Жоффрея, Альдегундой, чья беременность была уже заметна. Как только граф спешился, Лэклинг выбежал вперед, подбежал к графу и, переминаясь с ноги на ногу, стал ждать, пока тот передаст поводья капитану и пойдет поприветствовать женщин. Капитан глянул на Лэклинга отсутствующим взглядом и кивком разрешил пойти рядом, пока он вел лошадь в конюшню.

Вдруг все лошади во дворе повернули головы и заржали. Один из священников был сброшен с коня, а лорд Жоффрей выругался и с трудом пришпорил свою лошадь. Только лошадь графа, рядом с которой был Лэклинг, осталась спокойной. Ужас пронизал воздух, раздался лай и отвратительное рычание. Граф Лавастин оставил женщин и торопливо сбежал по ступенькам.

В распахнутые ворота въезжала телега, запряженная четырьмя волами. Впереди шел коренастый человек. Он вел быков, стараясь при этом держаться подальше от того, что было на телеге. Шестеро псов рвались с цепей в сторону солдат и зрителей, которые закричали от испуга, а некоторые даже подались назад. Но псы снова и снова с тявканьем и злобным лаем безуспешно пытались порвать толстые цепи, которыми их приковали к телеге. На ней возвышался крест из тяжелых древесных брусьев. К кресту был прикован… Не человек.

Как и все, Алан подался назад, увидев пленника страшнее, чем дикие псы. Вождь народа Эйка. Байки Фелла о драконьем сердце и его проклятии казались близкими к истине.

Алан видел этих созданий раньше: раскрашенные уроды, лишь частично похожие на людей, убившие несчастного добряка Гиллеса и всю братию Монастыря-на-Драконьем-Хвосте. Яркие цветные узоры украшали лицо и грудь этого существа. Костлявые пальцы оканчивались массивными белыми когтями. На левой руке красовался золотой кованый браслет, на правой — два бронзовых. Штаны из грубой кожи; узкую талию стягивает великолепный пояс с эмалевыми накладками, расшитый золотом. Обнаженная кожа выше пояса больше похожа на медную чешую, чем на живую плоть. Однако каждая черта дикого существа выдавала то, что это — высокомерный вождь; об этом говорили узкие черные глаза и грубые белые волосы, доходящие до талии и перевязанные толстым шнуром. Тонкие губы кривились в волчьем оскале. Маленькие драгоценные камни, вставленные в зубы, придавали существу необычный вид.

Лодыжки были прикованы цепями к основанию креста, а запястья — к перекладине. Когда фургон, накренившись, остановился, эйка ловко изменил положение и не дал себе упасть. Огромные собаки злобно залаяли, прыгая вокруг фургона и попутно пытаясь цапнуть кого-нибудь из зрителей или друг друга. Никто не осмелился приблизиться. Эйка вызывающе оглядел двор. И конечно, все бывшие там, отпрянули назад. Многие из солдат отступили на несколько шагов, когда он, скованный, оказался среди них.

Лавастин собрался продолжить разговор с Дуодой. Эйкийский вождь закинул назад голову и завыл. Собаки взбесились, с силой рванулись с цепей, заглушая невероятный вой дикаря какофоническим лаем. Черные, как безлунная ночь, твари были ужасны.

С громким треском один из бортов телеги отвалился, и двое псов ринулись вперед. Один сорвался с цепи и набросился на солдата. Повалив человека наземь, чудище впилось ему в горло. В первый момент никто не смог издать и звука. Никто не двинулся. Раздались крики. Толпа кинулась врассыпную, когда собака, оставив распростертое в луже крови тело, бросилась к графу. Во дворе замка воцарились хаос и паника.

Другой пес высвободиться не сумел. Он громко залаял, поняв, что цепь ему одолеть не удастся, взвыл сильнее и стал карабкаться на телегу, чтобы напасть на пленника.

Время остановилось, как показалось Алану. Все увидели, что зверь напал на беззащитного пленника. Некоторые солдаты подошли к безжизненному телу товарища. Коренастый человек, ведший волов, стал бесцельно их погонять. Алан отделился от стены, почувствовав особое состояние покоя и видя только вождя-эйка и взбесившуюся тварь.

Он добежал до телеги. Схватил собаку за задние ноги и изо всех сил рванул ее назад.

Новый вопль поверг его в дрожь. Он споткнулся обо что-то и упал. Собака обрушилась на него. Мгновение Алан лежал неподвижно. Собака повернулась к нему, и ее когти вонзились в кафтан, касаясь тела. Алан смотрел в бешеные глаза собаки, глубокие, как темный янтарь. Раздалось рычание. Он понял, что упал совсем рядом с другим скованным животным. Слюна капала на лицо, и он увидел оскал зубов, готовых вцепиться в него.

Неожиданно, как эхо, раздался смех. И поскольку Алан думал, что через несколько секунд умрет, он твердо и спокойно сказал первое, что пришло ему на ум:

— Сидеть.

Собака, тяжело дыша, села на задние лапы. Она вдавила его тело в твердую землю. Слюна капала с клыков и пачкала одежду. Другая зверюга, подойдя, обнюхала его, облизывая лицо шершавым языком.

Вдруг обе собаки посмотрели вверх и угрожающе завыли на солдат, которые испугались и опустили копья, но, даже вооруженные, не решились подойти ближе. Позади Алана лежал в крови человек и стонал от боли. Другой резким голосом отдавал приказания, но Алан почему-то не мог разобрать слов. Он увидел за широкой черной спиной сидящего пса лицо вождя варваров. Глаза того были чернее обсидиана. Вождь как-то странно ухмылялся ему, скаля зубы, похожие на волчьи, — острые и белые. Собака прокусила ему одну ногу, и сквозь разорванную штанину текла кровь. Много крови, такой же густой, как человечья, но зеленоватого цвета. Даже если рана и болела, эйкиец не замечал этого.

Собака, сидевшая на Алане, неожиданно бросилась вперед, перепрыгнув через острие моментально поднявшихся копий, и повисла на руке еще одного солдата. Сомкнутый строй рассыпался, и люди обратились в бегство. С диким криком бедняга высвободил свою руку и с трудом побежал. Цепь удержала зверя, собака остановилась и зарычала. Но, успокоившись, вернулась обратно и уселась Алану на ноги.

— Быстро назад! Этих двоих в лазарет! Телегу в конюшни! Давай погоняй волов. Или нет, погоди.

Это наконец-то вмешался граф Лавастин, и черное чудовище повиновалось, уткнув морду ему в ладонь. Пленный вождь поднял глаза на своего победителя.

— Тоска! Вставай, парень!

Но собака уютно устроилась у Алана в ногах.

— Вставай! — В голосе графа послышались нотки, показывавшие, что он не потерпит неповиновения вассала. Тоска поднялся, легонько дернул цепь, пытаясь подойти к хозяину и ласкаясь.

— Вставай! — повторил граф.

Алан наконец-то понял, что граф обращается к нему. Он с трудом поднялся и… едва увернулся от воловьего копыта. Понукаемые животные потащили телегу через двор.

Юноша встал, глядя прямо на графа. Граф был довольно хрупким человеком, ростом не выше Алана. Но никто не осмелился бы с ним шутить. Он быстро оглядел Алана и перевел взгляд на двух раненых солдат, которых уносили к лекарю. Лорд Жоффрей и двое священников подошли ближе, соблюдая почтительное расстояние. Собака, чьи уши небрежно гладила рука графа, зарычала, но скорее выполняя обязанность.

— Отведи Ярость на псарню, — сказал граф, крепко сжимая оборванную цепь и молча передавая ее Алану. Сломанные звенья железной цепи оцарапали Алану руки. Лавастин повернулся, направился к Жоффрею, сказал ему пару слов, будто ничего не произошло, вернулся к кастелянше и исчез с ней в тереме.

Алан смотрел на Ярость. Собака ткнула морду в его ступни, в колени и осторожно взяла его руку, подержала в зубах и чуть заскулила.

Те немногие, что остались во дворе, уставились на него. Ярость завиляла длинным хвостом, стуча им по бедру Алана. Он осторожно вытащил свою руку из пасти. От зубов остались красноватые следы, но кожа была цела. Алан потянул цепь сильнее и поглубже вдохнул.

— Идем, девочка, — сказал он и пошел, несмотря на то что не ждал от псины повиновения. Но Ярость послушно затрусила рядом, останавливаясь ненадолго, чтобы щелкнуть зубами или рыкнуть на тех, кто осмеливался приблизиться. На крыльце стоял брат Агиус и не отрываясь мрачно смотрел на Алана с собакой. Рука его сжимала Круг Единства, висевший на груди. Алан вновь задрожал. Ощущение было похоже на то, что он испытал в первый момент на развалинах в канун того самого Иванова дня, когда понял, что ступил за грань иного мира. Плохо, что все на него смотрели. Плохо, что все будут о нем говорить много дней… Но хуже всего то, что брат Агиус так на него смотрел…

Алан никогда не обращал внимания на воинственный блеск в глазах священника, странный и не вязавшийся с безмятежностью лица и нрава брата Гиллеса.

Он зашел за угол терема, ведя собаку мимо солдат, которые отшатнулись от него, опасаясь. Они схватились руками за свои нагрудные Круги, желая отвести зло. Он слышал, как они шепчутся:

— Невозможно!

— Тварюги не слушаются даже Родлина. Только его высочество или его наследника, если он есть.

— Я думал, он убьет их всех после того, что они сделали с его ребенком…

— Тише! Не начинай этот разговор.

— Дело нечисто. Бесова кровь, не иначе. Папаша говорил мне, что собаки слушаются только графа, или наследника, или того, в ком учуют бесовскую кровь. Потому как сами зверюги выкормлены эльфами.

Алан смотрел в пол, делая вид, что не слышит. Но ход его мыслей нарушил громкий и злобный лай. Он миновал частокол и вошел в псарню. Лапы собак, прикованных к телеге, месили грязь. Они дергались на своих цепях, пытаясь покусать мастера Родлина и двух его помощников в ватных рукавицах. Пленный эйка, у которого из раны все еще сочилась кровь, наблюдал за спектаклем с холодным презрением.

— Иди! — сказал Алан властным, как он думал, голосом и подтолкнул собаку к воротам, ведущим в помещение. Телегу еще не увезли, хотя волов и распрягли. Ярость рванулась от Алана в другом направлении, готовая ринуться в драку. Солдаты столпились за спиной Алана. Очевидно, они должны были охранять пленника, но, судя по всему, гораздо больше заинтересовались усилиями Родлина и его помощников, пытавшихся отцепить собак от телеги, загнать в конюшни и не быть при этом разорванными в клочья.

Алан вздохнул и потащил начинавшую злиться Ярость:

— Пошла, пошла в псарню!

Ярость покорилась и заскулила. Алан быстро вернулся к телеге. Тоска дотянулся до ноги псаря, пытаясь прокусить сапог и отведать свежего мяса.

— Стой! Сидеть! — Алан схватил собаку за ошейник. Тоска взвыл и, усевшись на задние лапы, выпустил ногу. Человек отпрыгнул и, оказавшись в безопасности, тяжко опустился на землю. Мастер Родлин и другой помощник отошли подальше. На Алана они смотрели с подозрением.

Его боялись теперь не меньше, чем чудовищных животных. О Господи, да за что же ему все это?

— Пошли, мальчик, — обратился он к Тоске. — Пойдем. — Алан завел на псарню сначала Тоску, а потом и еще четырех собак. Четыре пса, привезенные в отдельной клетке, были посажены на цепи. Он присел рядом с ними, удерживая их, пока солдаты осторожно вкатывали телегу с пленником и приковывали его под навесом, специально сделанным по приказу кастелянши в самом центре ограды так, чтобы, если пленный варвар высвободился бы из цепей и сломал свою клетку, ему пришлось бы бороться с собаками.

— Нужно осмотреть его рану, — глядя на вождя со смотровой площадки, построенной на высоких столбах рядом с клеткой, сказал мастер Родлин. — Но, боюсь, разорвать лекаря для него будет таким же удовольствием, как и для собак.

Вождь смотрел на них. Кровь все еще сочилась из раны, но, казалось, ему это безразлично. Появился священник, беспокойно посмотрел на двери клетки, на собак и на эйкийца.

— Мастер Родлин! Простите меня за беспокойство, мастер! Его высочество хочет видеть вас и мальчика.

— Какого мальчика? — спросил Родлин. Но все сразу, включая и его самого, и пленного вождя, повернулись к Алану. Алан испугался. Ярость и Тоска, сидя рядом, зарычали. — Все выйдите! — сказал Родлин. Поспешность, с которой солдаты и помощники выполнили его приказание, вызвала высокомерную усмешку на губах эйкийца. — Пойдем со мной, Алан.

Родлин спустился с площадки на землю, а Алан оставил своих собак. Те с лаем стали носиться вокруг клетки. Ярость и Тоска проводили его до дверей, он погладил их огромные головы и пообещал скоро вернуться. Выскользнул в дверь и захлопнул ее. Помощники Родлина сразу повесили огромный замок.

— Следуй за мной! — Дальше он и Родлин шли молча, священник неслышно следовал за ними в терем.

Алану никогда не разрешалось заходить дальше большой передней залы, где обедала челядь. Родлин остановился у двери, ведущей в маленький внутренний двор с благоухающими цветами и растениями, затем повел его по каменной лестнице в круглую комнату одной из башен. Стены были побелены, а великолепный стеклянный витраж с изображением мук святого Лаврентиуса пропускал много света. В комнате было еще одно окно, без стекол и с широко распахнутыми ставнями. Граф Лавастин сидел за столом, рядом располагались кастелянша Дуода, лорд Жоффрей, брат Агиус и капитан лавасского гарнизона.

Лавастин оторвался от документов, когда Родлин и Алан вошли в комнату. Священник занял свое место по левую руку от графа. Родлин опустился на одно колено в недолгом, но почтительном поклоне, и Алан повторил его движение с дрожью в коленях.

Но Лавастин, посмотрев на них, вернулся к своим делам.

— Думаю, в этом году нам уже ничто не угрожает, — обратился он к брату. — Ты и твои солдаты мне больше не нужны. Можешь возвращаться во владения жены, когда пожелаешь.

— Да, кузен, — кивнул Жоффрей. На добрую голову выше и гораздо крупнее Лавастина, он беспрекословно подчинялся старшему брату. — Но мы надеемся, что ты потерпишь наше присутствие еще месяц или два. Моя любезная Альдегунда молода, и это ее первая беременность. Лучше будет…

— Да-да! — Лавастин нетерпеливо стукнул по столу костяшками пальцев. — Конечно, ты можешь остаться, пока леди Альдегунда не разрешится от бремени и они с ребенком не наберутся сил для путешествия. — Его губы сжались и утончились, когда он одарил лорда Жоффрея неким подобием улыбки. — Ведь этот ребенок, если Господь с Владычицей даруют ему жизнь и здоровье, станет наследником моих земель. Не так ли?

— Если ты вновь не женишься, — серьезно поправил его Жоффрей. Но и Алан знал, что даже такой мягкий и не тщеславный человек может в глубине души вынашивать далеко идущие планы, если дело касается его детей. Судьба лавасского графства вызывала сомнения.

Граф Лавастин перекрестился, будто от злого глаза или дурного знамения.

— Прошу меня простить, — тут же извинился Жоффрей. — Я не…

— Ничего.

Колено Алана затекло и стало болеть. Он попытался поменять позу… Взгляд Лавастина как молния переместился на него.

— Мастер Родлин, это тот самый юноша? Как его имя?

— Алан, господин.

Лавастин пристально осмотрел Алана. Вблизи и без доспехов граф казался еще более хрупким. У него было узкое лицо и темно-русые волосы, но глаза ярко-голубого цвета.

— Кто твои родители? — спросил он. — Из какой ты деревни?

— Сын Генриха, ваше высочество. — Алан едва не задыхался. Он с трудом мог поверить, что говорит с самим графом. — Матери я никогда не знал. Я из деревни Осна, что на Драконьем…

— Да. Тамошний монастырь сожгли ранней весной. Королевское владение. — Он молчал довольно долго, и Алан успел подумать, что неизвестно, огорчен он или наоборот рад тому, что сожжен монастырь, получивший земли и средства от короля Генриха. — И еще там, помнится, довольно большой порт. Знаешь что-нибудь об этом?

— Мой отец был купцом, господин. А тетя — уважаемая домовладелица. Она распоряжается товарами, которые отец привозит из-за моря, и содержит свою каменотесную мастерскую.

— Обращался раньше с собаками?

— Нет, господин.

— Ты ходил к старым развалинам перед Ивановым днем. Видел там что-нибудь?

Казалось бы, случайный вопрос. Алан не осмеливался отвести взор от графа и одновременно боялся заглянуть в его глаза. Он долго пытался собраться с мыслями и решить, что же следует ответить.

— Ну? — настаивал Лавастин, очевидно не имея привычки ждать.

Должен ли он рассказать о своем видении? В чем его тогда могут обвинить? Он чувствовал на себе испытующий взгляд брата Агиуса. Черная магия? Запрещенное колдовство? Примесь бесовской крови? Или он должен все отрицать и запятнать свою душу ложью?

— Так ты что-то там видел. — Граф подошел к распахнутому окну и стал смотреть на лес и отдаленные холмы. — Мастер Родлин, возьмешь молодого человека под свою опеку. Он поможет тебе заботиться о собаках.

Разочарованный, Алан вновь преклонил колено. Родлин повернулся, чтобы уйти.

Граф отошел от окна и на мгновение остановил Алана, пристально глядя на него:

— Подойдешь к сержанту Феллу, он займется твоей военной подготовкой.

Пока Алан, изумленный, приходил в себя, чтобы ответить, как полагалось, граф вернулся к столу и сел.

— Брат Агиус, передайте диаконисе Вальдраде, что я буду говорить с ней перед ужином.

Священник кивнул и, пронзив Алана взглядом, вышел.

— Капитан! — Лавастин говорил так, будто Алана уже не было в комнате. — На побережье Венну этой осенью мы начнем строительство укреплений. Если установим их вот таким способом… На эти работы проведем дополнительный набор рекрутов.

Родлин тронул Алана за запястье:

— Пойдем.

Алан направился к двери, но взгляд его упал на два гобелена, висящих на ее внутренней стороне. Один изображал герб Лаваса: два черных пса на серебряном поле. Другой заинтересовал его больше: рыцарь со свитой ехал через темный лес. Вдали виднелась высокая гора, вершина которой была подернута серой дымкой. К его седлу был пристегнут щит с изображением красной розы.

Родлин крепко взял Алана за руку и вывел из комнаты, пока граф с капитаном, родней и вассалами обсуждал планы осенне-зимнего строительства и устройство нового, утяжеленного плуга для обработки полей, пока еще покрытых лесом.

Красная роза на щите. Вот он ее и увидел. Надо было лишь набраться терпения.

Сквозь одежду юноша почувствовал, что его роза стала теплой, будто довольная тем, что он станет воином. Он и сам был счастлив, понимая, что сбывается его мечта.

<p>IV. СОКРОВИЩНИЦА</p> 1

Взгляд брата Хью вызывал ненависть. Этот человек ждал малейшей ее оплошности. Утомительное глубокое молчание и постоянная осторожность были теперь ее поверенными. Так продолжалось каждый день и каждую секунду. Но он ждал, надеясь, что рано или поздно Лиат выдаст себя.

Особенно она ненавидела этот взгляд по вечерам, после окончания работы, когда перед сном устраивала свою постель на соломе в свинарнике. Оставь он ее одну, она могла бы наблюдать небеса — это связывало ее с прошлой жизнью, жизнью с отцом. Но Хью допоздна сидел на крыльце и наблюдал за ней в ожидании того, что ее выдаст.

Единственной защитой было притворство: дескать, отец не научил ее ничему. Никаких тайн небес или чего-то сверхъестественного. Она ничего не говорила, когда Хью сидел на улице с астролябией в руках, поворачивая ее, крутя угломер, выводя пальцами линии на металлических пластинах и… не зная, как пользоваться прибором, не умея даже определить время.

Хью, образованный человек, не знал, что происходит сейчас в созвездии Дракона, излучавшего теперь свет не меньше, чем четверть луны. И так пугавшего ее… Она никогда раньше не задумывалась над тем, насколько запретным должно быть знание небес. Знание, которое она получила, сидя у отца на коленях, — беспомощная, как утенок, впервые познавший воду.

«Волшебники и мореходы, — говорил всегда отец, — должны изучать небеса».

Понимая, что осталась одна, она снова и снова внимательно всматривалась в бескрайнюю высь. Отец записывал наблюдения на полях «Книги тайн» аккуратным и тонким почерком. Ей приходилось заносить их в свою память.

«Как гласит Хроника Алисы Яррийской, „разум твой — сокровищница, а сердце — главный в ней сундук“. В памяти своей создай, Лиат, великий город, порядок улиц запомни, как будто по ним ходишь каждый день. Твой, только твой тайный город. В нем будет жить все то, что хочешь сохранить в себе. Вещь всякая пускай получит там свой образ, по нему потом ее ты распознаешь. Вещь всякая иметь там будет свое место и свой порядок, и будешь ты богаче королей. И Знание — сокровище нетленное — не потеряет ценности вовек».

И так с годами путем концентрации она превратила память в воображаемый город, карту которого она нарисовала в уме так четко, что, закрыв глаза, могла прогуливаться по нему, будто он существовал на самом деле.

Среди водной глади великого озера покоится остров, совершенно круглый, крутые берега его плавно переходят в ровное, возвышенное плато. Город находится на острове, в нем семь частей, разграниченных семью стенами, каждая из которых выкрашена в свой неповторимый цвет. В центре, на плато, находится рыночная площадь, по сторонам которой четыре больших здания, по четырем концам света. Там же стоит каменная башня. Обсерватория была построена из мрамора и повернута по оси север — юг, на северную звезду и созвездие, известное как Стражник.

Когда летними ночами Лиат стояла на улице во дворе между часовней и свинарником и смотрела в небо, она в уме рисовала обсерваторию, ее резные стены, ниши, колонны. Она вообразила двенадцать арок, представлявших двенадцать домов зодиака, известных как Дома Ночи, и тело мирового дракона.

В Доме Дракона она изобразила шестиконечную звезду, которую однажды видела во время прилива на Андаланском побережье. Звезда мерцала ярким белым светом. Лиат расположила ее внутри искривленной арки Дракона на пятнадцати градусах, так, чтобы помнить, в каком градусе она находилась в созвездии. Вокруг нее она расположила воображаемые печати, чтобы помнить, где были Солнце, Луна и другие планеты, каждая в своем Доме. Через пять или через двадцать лет, если доживет, она покажет это другому математику, другому волшебнику, владеющему знанием звезд. Точно покажет, где и когда появилось странное знамение.

Но лето кончалось, три с половиной месяца минуло после того, как все началось, и звезда померкла. Она могла еще видеть ее в сочетании с созвездием Дракона, но теперь это была обычная звезда. Наверное, так рождаются ангелы: свет звезд возвещает их рождество, рождество посланников Господа нашего и Владычицы. А может, это просто была комета — так математики называют звезды, имеющие хвосты и иногда пересекающие сферы Солнца.

Сама не сознавая того, девушка надеялась, что отец вернется, что на самом деле он не умер и что чудом спасет ее. Странная звезда появилась в ночь, когда он умер. Предвестница смерти… Теперь она понимала, что отец именно об этом и думал. Когда звезда погасла, погасла и ее надежда. Он был мертв. Ушел. Через семь сфер — в Покои Света. Он не вернется. А она… Она осталась одна.

2

Лиат собирала для сада опавшие листья и навоз, удобрения к будущему году, когда появился Хью. Он шел из конюшни, ведя за собой пегую кобылу. Посмотрел на Лиат, но ничего не сказал и, казалось, был доволен ее работой. Закончив, Лиат остановилась, оперлась на лопату и спокойно посмотрела на него.

Отчего-то довольный собой, Хью улыбнулся:

— Меня не будет двенадцать дней. Мне нужно на север, во Фрилас, узнать у епископа новости и отслужить службы в городках. Пока я отсутствую, еду будешь брать в харчевне. А когда вернусь, отпразднуем вместе Успение.

Лиат кивнула в знак согласия. Он уже ездил во Фрилас шесть недель назад, и восемь дней его отсутствия были для нее большой радостью. Что-то в выражении лица, должно быть, выдало ее мысли. Он отпустил поводья, подошел к ней ближе, поднял свою чистую белую руку и огладил ее спутанные волосы, а затем, когда она онемела от прикосновения, ее лицо.

— Вот еще что, — сказал Хью, возвращаясь к лошади. Выказывая мастерство, грациозно вскочил на лошадь и, пристально, свысока посмотрев на Лиат, продолжил: — Прими ванну. В сундуке найдешь нижнее белье и красивое платье, хочу, чтобы ты была так одета во время праздника.

Он натянул поводья и поехал по дороге на север, в сторону леса. Странно: поверх своей священнической рясы, накинутой на дворянское платье (кафтана и рейтуз), Хью надел перевязь с мечом.

Лиат закончила еще пять грядок и отправилась на кухню, вымыла лицо и руки. Вода из колодца была холодной и день за днем становилась холоднее. Лето сменяла осень. Что ж, лето прошло для нее сравнительно легко. Но по ночам становилось зябко. Прошлой ночью она обрадовалась, когда боров Троттер привалился большой теплой тушей к тонкой перегородке, отделявшей ее сухую соломенную постель от загона со свиньями.

Лиат вздохнула и вытерла руки о тунику, затем развела огонь под котлом с остывшей кашей. Здесь было даже жарко. Маленькая кухня размещалась в пяти шагах от беспорядочно расположенных домов, много лет назад построенных вокруг часовни. Центральное здание было построено, как говорили, священником из королевства Аоста. Он не привык к холодным зимам, тщательно законопатил деревянный сруб, и тот великолепно удерживал тепло. Этим летом в свинарнике было куда комфортнее, чем у Хью в келье.

Она чихнула, смахнула клочок сена с лица и вышла на улицу. Солнце садилось за лесом, золотой и огненно-красный цвет листвы причудливо смешался с зеленым цветом хвойных деревьев. Хью ездил в ту сторону довольно часто, навещая больных, умирающих и отшельников, которые общению с людьми предпочитали незамысловатый комфорт святой жизни. Но поездки длились не дольше дня. Когда он в тот раз ездил во Фрилас, девушка не осмелилась куда-либо пойти или что-то сделать, слишком была уверена, что все эти восемь дней он просто скрывался от нее, пытаясь подловить. В этот раз, вероятно, стоило попытаться добраться туда, где Ханна спрятала книгу.

О книге она думала постоянно. Хоть Хью ни разу не обмолвился о ней за все это длинное лето, она знала, что и он думает о том же. Лиат чувствовала это в его взгляде, в манере касаться других книг в ее присутствии, как бы напоминая о тайне, которую она должна раскрыть.

Несвободные люди различают разные степени свободы. Хью принадлежало ее тело. Но не разум и душа. Бросив последний взгляд на дорогу, ведущую на север, она направилась на запад, к заросшим лесом холмам.

Стояло бабье лето. Оставив позади себя церковь, часовню, свинарник, кухню и огород, она почувствовала, что тяжкий груз свалился с плеч. Тягостное присутствие Хью, все, что напоминало ей о потерянной свободе, исчезло. Сейчас она была свободна. Отец бы заплакал, увидев все это. Если бы знал, что к рабству ее привело лишь его недомыслие. Бедный отец… Она заплакала.

Запела птица. Белка защелкала и вскочила на ветку. Ковер из опавших листьев смягчал ее поступь. Лиат стала тихонько напевать. Сначала голос ее был низок и хрипел, но незаметно обрел уверенность. Она пела древнюю песню, которой научила ее мать. Слова, значения которых она не знала, складывались в сладкозвучный ритм, создавая необычную мелодию. Она хорошо знала даррийский и догадывалась, что слова эти из песен давно умершей империи — и корни их в даррийском.

— Лиат! — раздался женский голос.

Она обмерла:

— Ханна?

Позади хрустнула ветка. Должно быть, под лапой какого-то животного, но, обернувшись, Лиат ничего не увидела. Ветер или воображение… Очередное неясное воспоминание о мамином голосе. Вот и все. Она продолжила путь.

Дойдя до поляны, где рос огромный древний дуб, девушка остановилась и долго, сосредоточенно смотрела. Пела птица, повторяя свою песенку из пяти нот. В отдалении раздавался звук топора, кто-то запасался дровами. Ничего больше. Она была одна.

Со дня смерти отца прошло немало времени, но книга сохранилась в ее уме так четко, что пальцы, казалось, помнили на ощупь переплет и бумагу каждой ее части. Ибо «Книгу тайн» составляли три разных тома, переплетенные вместе.

Первый был из пергамента и написан по-даррийски, на языке нынешней церкви и той древней империи, ведущей начало из города Дарр, что был далеко на юге и где сейчас находились госпожа-иерарх и Гробница Владычицы. Исключая первые три страницы, книга была написана рукой отца, а ближе к концу и ее рукой. Длинное и достаточно запутанное изложение знаний, полученных за годы занятий математикой. Цитаты, собранные из множества книг, ибо отец за годы странствий посетил множество библиотек и в каждой искал то, что нужно было ему. И хотя она не запомнила всего, но какие-то обрывки в памяти сохранились, словно золотые рыбки, выпрыгивавшие на поверхность:

«Астрономия занимается круговоротом небес, восходом и заходом созвездий, их движениями и именами, орбитами звезд и планет, Солнца и Луны, законами, управляющими всеми их движениями и их изменениями…

Но математики ищут секреты небес даже за пределами этих законов, ибо движения эти будят силы, используемые магией…

Так и море чудесным образом повинуется кругу Луны. Они товарищи в своем росте и убывании…

В месяц новарьян позвони в колокольчик для Вигилий, когда увидишь, что восходит Арктос, затем без запинки следует пропеть тридцать псалмов…

Не вздумай бриться, когда Луна вблизи Дома Сокола…

Таким образом, когда Атурна и Эрекес противостоят друг другу, демоны седьмой сферы могут спускаться сюда через вторую сферу, и если Луна полна, ее власть подчинит их узам твоего заклятия…»

Третья книга была написана ненадежным способом — на бумаге и нечеткими знаками: витые петли и завитки были словно следы фантастических птиц. Это был великий джиннский астрономический трактат «Об устройстве мира», написанный неверным ученым аль-Хасаном ибн аль-Хайтан аль-Тулайатилахом. Копия была получена от личного секретаря ученого, они встретили его, когда два года проживали при дворе Калифа куртубахского в языческом королевстве Андала.

Старейшая и наиболее хрупкая из книг, написанная на пожелтевшем и ломком папирусе, находилась в середине тома. Чья-то рука кистью вывела когда-то каждое слово на каждой странице, использовав совершенно неизвестный Лиат алфавит. Но древний текст был снабжен пояснениями на аретузийском. Содержание его так и осталось неясным, ибо отец все же не смог его прочесть, хоть и знал аретузийский. А ее попросту не имел времени обучить новому и трудному языку. Время, остававшееся им на учение, он использовал для совершенствования тех умений, которые у нее были: строительство города памяти, знание звезд, знание вендийского, даррийского и джиннского языков. Если верить отцу, ребенком она говорила по-салийски и по-аостийски, но с возрастом позабыла их.

«Лучше хорошо знать три языка, чем жалкие обрывки из двенадцати», — сказал бы ей отец.

Птичка вновь запела. Ничто не двинулось в затихшем лесу, если не считать шума ветра в ветвях. Для большего мужества Лиат задержала дыхание, пересекла поляну и склонила колени перед старым дубом. Среди корней, подымавшихся из земли, находился небольшой тайник, наполовину наполненный листьями и землей. Она быстро работала взятым с собой садовым совком.

Ветка хрустнула сзади. Птицы закричали и, хлопая крыльями, рванулись с веток к небесам. Стало тихо. Она вскочила, но поздно.

Дурочка! Да что там, хуже. На краю поляны стоял, улыбаясь, Хью. Торжествуя победу, он медленно двинулся к ней. Лиат попятилась и подняла совок. Но что может сделать садовый инвентарь с опытным человеком, вооруженным мечом?

— Выкапывай, — сказал он, остановившись перед ней. Такой красавчик, как он, не станет рыться в земле, чтобы не испачкать руки и нарядный голубой кафтан. «Куда, интересно, делась ряса священника?»

Она бросила лопатку:

— Нет. Выкапывай сам.

Он ударил ее слева так сильно, что, оглушенная, она упала на землю, и, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, слышала только скрежет лопаты о песок и шум земли, отбрасываемой в сторону.

Хью издал удовлетворенное мычание.

— Ага, вот оно, — пробормотал он.

Она глубоко вздохнула, вместе с воздухом в горло попала и поднятая пыль. Задохнулась, закашлялась. Но она еще могла двигаться. Нельзя позволить ему завладеть книгой. Надо что-то предпринять. Она заставила себя подняться, дрожа от ненависти, и… увидела, как Хью вытряхивает пустой полотняный мешок.

Выпустив из рук ткань, он молча смотрел, как, испачканная в грязи, песке и листьях, она медленно полетела по ветру. Испуганная, Лиат упала на четвереньки и в отчаянии заглянула в тайник. Но тот был пуст.

— Ее нет! — Она тяжело опустилась перед дубом и прислонилась лбом к могучему стволу. Ее нет. Какой-то зверь вырыл ее и изорвал в клочки. Ребенок, в поисках птичьих гнезд, нашел ее и утащил домой на растопку. О Господи и Владычица! Такая драгоценная вещь, и так глупо потеряна! Если бы только она придумала место получше, когда просила Ханну перед тем, как староста Людольф арестовал ее. Этот старый дуб был любимым местом их встреч. А что, если Ханна вообще не спрятала книгу, а только сказала ей? Что, если она забрала ее себе…

Но таким мыслям она была обязана только присутствию Хью. Если не доверять Ханне, то нельзя доверять никому на свете.

— Проклятие! — ругался Хью. — Замечательная загадка. Но я заполучу книгу, Лиат. Я более терпелив, чем ты думаешь.

Она опустила голову, ожидая удара. Но его не последовало. Она услышала шаги и увидела, как Хью удаляется. Минутой позже раздалось ржание его лошади, а шум ломаемых веток и топот копыт растворились в лесу.

Нельзя поддаваться отчаянию. Она продержалась все лето. Если сдаться сейчас, она будет принадлежать Хью всецело.

— Никогда, — тихо сказала она. Она сдержала слезы и пошла обратно к часовне. Сначала надо поговорить с Ханной. Как всегда говорил отец: «Сделай скачала один шаг и тогда узнаешь, куда идти дальше».

В этот раз она прождала весь день перед тем, как идти в харчевню. Мастер Хансаль замазывал щели в бревенчатых стенах со стороны улицы. Увидев ее, он прекратил работу.

— Здравствуй, дитя, — сказал он медленно хриплым голосом. — Брат Хью приходил вчера сказать, что едет во Фрилас на двенадцать дней, чтобы посетить епископа. А ты будешь кушать у нас. Великодушно с его стороны, я так полагаю.

«Великодушно». Лиат потрогала рукой ноющий висок, куда Хью ударил ее.

— Здравствуйте и вы, мастер Хансаль. Ханна дома?

— Да. Дома, помогает миссис. Если подождешь, думаю, она скоро освободится.

— Спасибо. — Девушка поспешила в дом, радуясь, что старик отстал.

Миссис Бирта склонилась над огромным очагом, раскладывая очищенные репы на углях чуть в стороне от полыхающего огня. Закончив, она выпрямилась.

— Лиат! Сердце радуется, когда вижу тебя, доченька. Брат Хью заходил.

Лиат остановилась, не видя Ханны.

— Миссис Бирта! Я тоже рада видеть вас. Что нового?

Бирта отряхнула передник. От нее пахло едой.

— Все хорошо, слава Господу нашему и Владычице. А ты как, милая? Признаюсь, я так беспокоилась, когда твой отец умер. Но священник оказался великодушен, более чем великодушен, я бы сказала. Много свободных людей работает больше, чем ты, а живут много хуже, не едят мяса четыре раза в неделю. Не говорю, что ты этого не заслужила. Он неплохой человек, этот брат Хью. Должно быть, бастард и чванлив, но сразу видно — дворянская кровь. И еще никто не сказал, что он пренебрегает своими обязанностями. Не боится посещать больных и не заносится перед бедными. Когда старая Марта с Речного Берега умирала от сифилиса, она попросила возложить на нее руки для благословения, и он не испугался.

— Марта умерла…

— Да, милая. Возможно, тебе это все и не нравится, и не сомневаюсь даже, что Хью вполне может попросить о чем-то, чего тебе не хочется. — Здесь Бирта запнулась. — Но он дворянин, и мы не можем с ним спорить. Когда старый граф Харл был еще молод, его слуги принесли маленького Ивара и приказали мне его выкормить вместе с моей Ханной. Молока на двоих не хватало, но я сделала, как было сказано. Ты должна поступать так же. Все могло быть еще хуже.

Лиат смутилась, ее щеки горели.

— Он принес обет церкви. Как и все братья, он сбрил бороду, в приношение Владычице и как знак того, что служить будет только Ей.

Бирта фыркнула:

— Уверена, он никогда не женится, не желая навлечь на себя Ее гнев или, точнее, гнев госпожи-иерарха. Вот только что будет с тобой? Некоторые говорят, что мужчина без бороды — не настоящий мужчина и что люди церкви специально прикидываются женщинами. Но уверяю тебя, дело не в бороде. И среди мужчин, принесших себя церкви, очень мало таких, чьи стопы не касаются грешной земли. Мы же не ждем от них, чтобы они отказались от всех мужских потребностей? — Затем выражение ее лица изменилось, как будто ей пришла в голову новая мысль. — Или ты надеешься, он отвергнет свои обеты и женится на тебе?

— Нет! Я такого никогда не говорила!

— Послушай меня, девочка. Вы с отцом пришли сюда издалека. Цвет кожи и акцент, его лицо книжника… Всякий видит, что вы не такие, как мы. Пусть и свободнорожденные, но совсем чужаки, не знаю уж откуда. Я ни разу не слышала, чтобы кто-то из родных пытался разыскать тебя, да и сама ты сказала Людольфу, что одинока. Ты слишком беззащитна, девочка, чтобы быть свободной, и нет родни, которая тебя защитит. Брат Хью позаботится о тебе, если захочет, а он выходец из могущественной и благородной семьи. Ах, милая! Подумай, прежде чем роптать на судьбу. Никого лучше, чем он, ты не найдешь.

Не выдержав словесного потока, Лиат потеряла терпение:

— Он бьет меня!

— Ничего удивительного, с твоим-то характером. Он купил тебя. Кем бы ты раньше ни была, откуда бы ни пришла, кем бы ни были твои родные, — теперь ты рабыня. Рабыня Хью. Если будешь умна, он тебя оценит, вот увидишь. Может, со временем, если будешь послушной и полезной, он даст тебе вольную, а пока ты бесправнее самого нищего из здешних крестьян. Ты гордая девушка и, по-моему, этого еще не поняла.

Лиат удержалась от резкого ответа, готового слететь с языка. Да и разве слова Бирты были неправдой? Поддайся она обиде и гневу, потеряет Ханну, поссорившись с ее родителями. Поэтому, с трудом сохраняя выдержку, Лиат ответила:

— Простите меня за мой негодный язык. Вы всегда были добры ко мне, миссис, и мне жаль, если я оказалась невежлива.

Бирта делано засмеялась:

— Ты хорошая девушка, Лиат. Тебе надо научиться безропотно принимать все, что ниспослано Господом и Владычицей. У нас в деревне немало таких, что засматривались на миловидного священника. Хоть церковь и учит, что ее слуги должны забыть о женщинах, редко кто из них делает это с чистым сердцем.

Лиат обидело то, что о ней говорят как о сожительнице Хью.

— Я никогда… — Она вновь споткнулась о собственные слова, гневные и торопливые. — Я никогда не пойду на это!

Миссис Бирта вздохнула и грустно улыбнулась. Затем, к большой радости Лиат, во двор вошла Ханна.

— Лиат! — Ханна бросилась обнимать ее, но затем отшатнулась. — От тебя пахнет свиньями, Лиат! Здесь был священник, сказал, что уедет на… Что-то не так?

— Может, вам с Лиат стоит выйти и посидеть немного на дворе, выпить немного теплого молока?

Ханна забеспокоилась.

— Да, мама, конечно. — Она взяла Лиат за руку и быстро вывела из сеней, пока та не передумала.

В буфете она нашла две кружки, наполнила их из кувшина, продолжая разговаривать:

— Она бывает такой щедрой, если речь не идет о деньгах. Что случилось?

— Всего лишь сказала мне, будто все знают, что я любовница Хью и что вся деревня это подтверждает. И она только сейчас узнала, что это не так. Что я не любовница и никогда ею не буду.

— А… Пойдем отсюда. Сядем на скамью. — Ханна вывела Лиат со двора. Девушки сели на скамью, греясь под лучами солнца. — После аукциона у тебя не нашлось времени даже посидеть со мной. Хорошо хоть он уезжал во Фрилас, и я сумела тебя навестить. Я видела, он не спускает с тебя глаз. — Она оглянулась и понизила голос: — Так Хью еще не затащил тебя в постель? Все ведь знают, чего он хочет…

— Ханна! — Лиат дотронулась до ее руки, прося замолчать. — Что случилось с книгой?

— Книга? — Ее лицо помрачнело. — Ты искала ее?

Лиат схватила Ханну за обе руки, сердце ее забилось.

— Она у тебя?

— О… Отпусти меня. Да! Я закопала ее там, где ты сказала, но потом подумала, что до нее могут добраться дикие звери, или свиньи маленького Йохана, или кто-то из детей, ищущих птичьи гнезда. И я перепрятала ее. Когда ты была там?

— Вчера. Я думала, Хью уехал.

— Ты пошла туда в тот же день, как он уехал? Я видела, он был очень зол, когда приходил. Глупая ты. Даже я могла сказать тебе, что надо подождать день-другой, чтобы увериться, что он уехал, раз он так хочет получить эту книгу…

— Я знаю. Знаю. Я не подумала. Но он уже однажды уезжал. Я думала, все будет нормально. Мне необходимо увидеть книгу, Ханна.

Ханна украдкой оглядела двор. Она поднялась, вошла в кухню, прошла через нее и оказалась в задней комнате харчевни. Тихо и осторожно провела Лиат в конюшню, через стойла, загоны для овец и свиней, туда, где складывали солому и сено. На чердаке ее младший брат Карл бил баклуши.

— Карл, давай отсюда. Тебе надо закончить уборку двора.

— Это твоя работа!

— Теперь твоя. Иди!

Он скорчил рожу, буркнул Лиат неразборчивое приветствие, но спустился по боковой лестнице. Ханна подождала, пока он уйдет, опустилась на колени и вытащила доски из-под кормушки. Из образовавшегося тайника достала предмет, завернутый в старую шерстяную ткань.

Лиат выхватила его из рук Ханны. Она дрожала, когда разворачивала ткань. Ее руки очищали продолговатые металлические застежки, скреплявшие книгу и кожаный переплет — толстый, пожелтевший от времени, с трещинами, похожими на кровеносные сосуды, особенно хорошо видные на свету. Она убрала последний клочок ткани. Затем провела пальцем по корешку, нащупала медные розы на металлических застежках и выгравированные даррийские буквы: «Книга тайн». Ненастоящее название. Как говорил отец, истинное имя книги скрыто внутри нее.

Лиат прижала книгу к груди, побледнела и молча сидела, глотая воздух и закрыв глаза. Наконец очнулась, Ханна смотрела на нее со смущением.

— Я думала, она пропала. — Голос Лиат дрогнул, но тут же окреп. — Спасибо, Ханна. Я знала, ты не подведешь меня. — Она обняла ее, книга затрещала между ними, и Лиат разжала объятия. — Он думает, если переспит со мной, я отдам книгу. Но я этого не сделаю.

— Лиат, — Ханна строго смотрела на нее, — это не церковная книга. Я видела Псалтырь, которой брат Хью пользовался в Господень день и когда диакониса приходила служить мессу, там были святые знаки. — Она встревожилась. Светлые волосы, заплетенные в косу, и голубые глаза, яркие, как ясное осеннее небо, придавали Ханне простодушный вид невежественной крестьянской дочки. Но Лиат знала, что подруга думала и понимала много больше, чем казалось, хотя мало кто об этом догадывался. Ханна унаследовала от матушки твердую практическую жилку и никогда не выдавала тайн. — Лиат. Я хорошо знаю, что ты умеешь читать и писать. Не только потому, что ты исправляла мамины счета, но… Ну, в общем, я видела, как ты что-то пишешь в этой книге. Когда поднималась в ваш дом… Если ты не доверяешь мне, кому доверять еще?

— Это так. Кроме тебя, у меня никого нет, Ханна.

— Есть еще Ивар.

— Но Ивар мальчик. С пятью старшими братьями и старым медведем-отцом.

— Ему столько же, сколько и нам…

— Но он не видит дальше своего носа. Сначала делает, потом думает. Да и вообще мало думает.

— Что ты говоришь? У него доброе сердце, и он не гордый. Хоть и графский сын, но считает себя моим братом. Молочным, разумеется… Никогда этого не стыдится. Это очень для тебя хорошо, Лиат. Даже строгий старый отец Роберт имел в свое время любовницу. Ту самую Марту, которая и заразилась от него сифилисом. Все эти отцы и монахи только и говорят, что посвятили себя Господу и Владычице, но среди них всегда найдется кто-то, кто только остриг волосы и бороду, а в остальном не придерживается строгого закона. Хью никогда не уделял внимания ни одной женщине в деревне или в ближайших поселениях. Всегда был сдержан, а если и обращался, то только с приказом помыть лошадь или принести еды. Мы слишком ничтожны для него, если не считать того, что церковные требы он справляет для всех. Многие до сих пор думают, что он и. в самом деле настолько же предан Господу, насколько диакониса Фортензия или братья из Шипс-Хеда. Но на тебя он смотрит как-то не так, Лиат. Если бы ему нужна была только книга, он бы нашел другой способ ее заполучить. Он никогда не сделает того, чего не желает.

Лиат была поражена речью Ханны.

— Ханна… — Не хватало слов. — Ханна, я…

Ханна ждала, пока Лиат соберется с мыслями.

— Ты ведь не хочешь, чтобы Хью… Что он хочет… ну, это… — Она говорила, теряя уверенность. Препятствие было слишком велико, чтобы его игнорировать. — Но ведь ты и Ивар тоже…

— Ивар мой молочный брат. Конечно, я люблю его. Но Ивар мальчик. Ты не заметила, какие у него чистые руки? Какую тонкую одежду он носит? Что он пахнет по-другому, чем мы? Какие у него голубые глаза? Иногда он даже нам улыбается. Но он слишком далек от таких людей, как мы.

Лиат ошеломило полупризнание Ханны, она не знала, что и как ответить.

— Но я-то этого не хотела. Не хотела, чтобы и он!..

Ханна вздохнула:

— Конечно, не хотела. Ты никогда ничего не хочешь. Ивар любит тебя, Лиат, но ты и этого не замечала. Надеюсь, ты никогда не полюбишь того, с кем не можешь быть… Ну да ладно. — К ней вернулся ее спокойный тон. — Что собираешься делать с книгой?

Со двора они услышали крик миссис Бирты:

— Ханна! Девочки, наговорились уже? Пора за работу.

Лиат крепче сжала книгу. Все, что осталось от отца… А возможно, это не все, что он ей оставил?

— Лиат, — сказала Ханна несколько раздраженно, — глупо нести ее в церковь, если не хочешь, конечно, чтобы Хью ее забрал.

Неохотно Лиат отдала обратно книгу и грязную тряпицу. Ей пришлось сжать руки и прикусить нижнюю губу, когда она смотрела, как Ханна заворачивает книгу и прячет в дыру под кормушкой… Она удержалась, чтобы не выхватить книгу. И девушки пошли обратно.

— Ханна, — мягко сказала Лиат, когда они пересекли двор, где Карл сгребал в кучу опавшие листья и сорванные вчерашним ночным ветром ветки. — Хью может быть обаятелен, я понимаю. Но ты бы никогда не захотела его, узнай поближе.

— В первую очередь ты моя подруга. Вот и все.

Госпожа Бирта встретила их в дверях.

— Поужинаешь с нами, Лиат? — Лицо трактирщицы покрылось копотью, она хозяйничала у очага.

— С радостью. Я скоро вернусь.

Лиат наконец ушла.

Прогулка обратно до церкви заняла немного времени. Мысли путались. Как могла Ханна так думать о ней и Хью? Отец всегда говорил, что нельзя давать никаких обещаний, пока твердо не будешь знать, что сможешь их сдержать. Она не любила Хью с тех самых пор, как его узнала. Со дня их знакомства прошло около года. Он всегда говорил, что окормляет паству и ходит по своим делам, но она инстинктивно чувствовала, что он вынюхал в деревне нечто, заставившее его присмотреться к отцу.

Хью разговаривал с отцом часто, но осторожно, а тому просто не хватало общения с другим образованным человеком. Отец так и не пришел в себя после смерти любимой Анны и никогда не мог позаботиться о себе. Два года в Андале они прожили хорошо, но одной страшной ночью все кончилось. Бедно и ненадежно протянули они следующие четыре года, и, хотя Лиат никогда не возражала против лишней работы, ей не хватало на жизнь. Или как иногда говорил отец, выпив лишнего: «Какой человек назовет себя господином, не имея свиты?»

В который раз она плакала. Нельзя было плакать тогда, когда мама умерла и они, побросав в мешки самое необходимое, покинули посреди ночи свой дом. Нельзя было плакать и сейчас.

В стойле Хью она увидела другую лошадь, маленькую серую кобылу. Ивар был на кухне.

— Лиат! — Он обнял ее. — От тебя пахнет, как в конюшне. — Он сказал это смеясь и отстранился, смущаясь тем, что позволил свободу в обращении с ней.

Помимо воли Лиат улыбнулась. Ивар был очень рад видеть ее. Она поцеловала его в щеку, и оба покраснели.

— Не ожидала увидеть тебя здесь, — быстро сказала она, чтобы скрыть неловкость.

Медленно и осторожно он засовывал в огонь полено.

— Я видел вчера, что Хью едет на север. Думал, застану тебя одну.

— Я одна. Ходила вот в таверну…

Он остался сидеть у очага и поднял на нее глаза. Пламя освещало рыжеватые волосы, подчеркивая бледность исхудавших щек. Он заговорил низким и серьезным голосом:

— Уезжай со мной. Сейчас. Сегодня. Ты не можешь здесь оставаться. Я знаю, он… — Ивар запнулся. — Он дурно обращается с тобой. Я никогда не любил его. Думает, что он выше моего отца, а на самом деле всего лишь бастард.

Вот оно. Бедный Ивар, всегда-то он пытался подстрелить лань, еще не взяв в руки лук.

— И куда мы поедем?

— Я слыхал, что через Фрилас проезжают «королевские драконы» с принцем во главе. Говорят о набегах эйка на северное побережье этим летом и весной. Епископ послала донесение королю о тревожных событиях в Шипс-Хеде.

— Ты в самом деле веришь, что «драконы» возьмут меня с собой? Ты дворянский сын и умеешь сражаться. Если твой отец попросит короля Генриха, тот примет тебя. Но я умею только то, чему научил меня отец. Самое большее — защитить себя во время путешествий. И у меня нет никого, кто бы рекомендовал меня. И еще, не знаю, зачем идти в «драконы», когда всем известно, что они участвуют в самых опасных сражениях и редко кто из них остается в живых, прослужив год.

Задетый ее словами, он залился краской:

— Пожалуй, постель этого монаха более комфортна.

— Замолчи! Как ты можешь?.. Я сплю со свиньями, а ты… — Неожиданно гнев ее вырвался наружу. Она дрожала от обиды.

Ивар побледнел еще больше, и веснушки выступили сильнее.

— Прости. Я всего лишь… — медленно прошептал он, но затем оборвал фразу. Она была слишком зла, чтобы извиняться. — И что ты будешь делать? Ты можешь жить в свинарнике сейчас. Но долго ли протянешь?

— Он священник. Ты знаешь, какие обеты они приносят при рукоположении. — Сказанное звучало неубедительно для нее самой.

— Похоже, ты не понимаешь, в чем дело. Хью был отдан в церковь только потому, что незаконнорожденный. У моего отца была дочь, не знаю от кого… Сейчас она диакониса к югу от Виссларена. И он пока не решил, кто из нас, его сыновей, станет священником. До моего рождения моя сестра Росвита стала монахиней, а затем и клириком в одной из королевских школ. Этот выбор сделали за нее, но Росвита и не сопротивлялась. Так почему ты думаешь, что Хью предпочтет церковным обетам свои… удовольствия?

Она могла придумать тысячу ответов, но что толку? Нечего говорить о том, что и так было понятно. Лиат не могла лгать ни Ивару, ни себе. И она промолчала.

— Послушай. — Осторожно, как человек, приближающийся к раненому животному, он подошел к ней и взял за руку. — Глупо сейчас говорить о «драконах», я знаю. Но… Следующей весной отец пошлет королю очередной налог и вместе с ним, возможно, меня. Я слышал, что в подразделение «орлов» берут любого ловкого человека, если он свободнорожденный. А ты свободнорожденная. Геро завтра едет во Фрилас. Я попрошу его разузнать.

— Но ты не скажешь ему о своих планах? — Больше всего она боялась надежды, которая просыпалась в ней.

— Геро можно доверять. Он ненавидит Хью еще больше, чем ты. Геро — главного отцовского наследника — Хью обидел, обращаясь с ним не лучше, чем с половым в трактире. — Что оскорбление действительно серьезно, видно было по тому, как Ивар покраснел, а голос его зазвенел. — Отец — один из самых сильных здешних дворян. И только потому, что мы далеко к северу и королевский двор никогда сюда не доходит, никто из нас не служит у короля, кроме сестры Росвиты и деда, погибшего среди «драконов» в битве при Ленцене. Но не важно, что сказал ему Хью. Геро все равно не сможет ничего сделать, если не захочет поднять руку на священника.

Она с трудом смотрела на Ивара:

— Я всегда мечтала стать королевским гонцом.

— «Орлы» ездят в одиночку. Это опасно даже под защитой королевской печати.

— Это не сильно будет отличаться от той жизни, что вели мы с отцом. И я буду свободна, Ивар. Не связана. «Орлы» не принадлежат никому, кроме короля. — Она задохнулась и приглушенно усмехнулась. — Свободнорожденная или нет, они все равно меня не возьмут. Я не свободна. Хью купил меня за две номизмы. До аукциона я никогда не видела целой номизмы…

Ивар отпустил ее руку и стал ходить из угла в угол:

— У твоего отца было четыре книги. Они должны стоить хоть одну номизму.

— Хью забрал их даром. Он сказал, что они принадлежат церкви. Украл их.

В этот раз Ивар не разделял ее негодования:

— Диакониса Фортензия говорит, что все книги принадлежат церкви. А кроме того, зачем они тебе, если ты не умеешь читать, Лиат? — Он остановился перед ней. — Пообещай, что, если я найду способ вытащить тебя отсюда, ты будешь со мной.

Он выглядел таким юным, мальчик, пытавшийся стать мужчиной. У него даже не росла борода. Лиат чувствовала себя много, много старше и мудрее Ивара. И слишком усталой от борьбы с Хью. Но все же Ханна нашла способ спасти книгу. А Ивар, может быть, поможет ей бежать.

— Обещаю. Спасибо.

Он смутился. Наклонившись, поцеловал ее, но неумело, их губы почти не соприкоснулись. Он покраснел, извинился и выбежал, оставив Лиат на кухне.

Неожиданно к ней вернулась надежда. Книга побывала в ее руках. А если западу страны угрожают эйкийцы, тогда, может быть, «орлы» и в самом деле возьмут в свои ряды любого. А графу Харлу понадобятся волонтеры для ополчения, которое он пошлет в помощь королю Генриху. А может, и зима будет не очень холодной. Она должна одержать верх над Хью. И у нее получится. Возможно.


Пять дней пролетели быстро. Она волновалась, боясь, что Хью вернется в любой момент, а каждый звук напоминал скрип его сапог. Но он не приходил. Она спала на кухне, питалась в харчевне и помогала Ханне по работе. Однажды, вся дрожа от страха, боясь, что Хью материализуется у нее за спиной, забралась в тамошнюю конюшню и листала свою драгоценную книгу. Хью, слава Владычице, не возвращался.

В первый день кануна Успения она всматривалась в темнеющее небо и позволила себе немного расслабиться. Было холодно и облачно, и она не могла наблюдать за звездами, у нее все же оставалось семь дней до его возвращения. Она нагрела много воды и налила в большую бочку, чтобы принять ванну. В памяти сохранились старинные даррийские ванны на вилле, где жили они с отцом и матерью. Вспоминая те времена, она наслаждалась в теплой воде, закинув голову. Распущенные длинные волосы плавали на воде. Пылающий очаг согревал. Доносился легкий шум дождя. Выбравшись из ванны, она постирала свою одежду и повесила ее сушить на стульях у очага, сделав то, что не делала в присутствии Хью. Завернулась в одеяло, немного помедлила и решительно направилась в келью Хью.

Комната была холодной и пустой. Пустой! Лиат положила в жаровню горячих угольев, пока они прогревали небольшую комнату, присела на мягкий ковер и открыла сундук. Богатое, изумрудно-зеленого цвета платье лежало поверх других вещей. Под ним три льняные ночные рубашки. Она достала одну и надела. Одежда приятно касалась тела. Вздохнув от удовольствия и роясь дальше, Лиат нашла великолепные шелковые вещи. Роскошный мужской кафтан и женское верхнее платье из бледно-золотого шелка. Она долго любовалась всем этим. Был ли то подарок его матери? Зачем он держал вещи при себе? Она свернула и отложила их в сторону, продолжая шарить в сундуке… И нашла книги.

Первые четыре были знакомы — книги ее отца. Она попыталась найти астролябию, но Хью, вероятно, забрал ее с собой. Наконец она извлекла пятую книгу. Переплет был потерт, но оторочен золотом, на корешке орнамент из жемчуга. Нескольких жемчужин не хватало. Девушка открыла книгу.

«Деяния магов». Долго рука не могла двинуться, даже коснуться страниц.

«Халдеос был министром императрицы Тайсании и по приказу ее написал учебник для трех ее детей, дабы могли они изучать магию, с помощью которой народ Аои правил своей империей ».

Наконец она смогла перевернуть первую страницу. Аккуратная рука переписчика сделала по три колонки на каждой странице. Первая — по-даррийски, вторая — из похожих на птичьи следы джиннских букв, третья — на аретузийском. Глядя на даррийские и аретузийские строки, она увидела, что каждая колонка повторяла другие. Если она сможет разгадать значение аретузийских букв, сравнивая их с двумя другими колонками, она научится читать по-аретузийски.

Сильный ветер ударил в ставни. Руки окоченели. Положив книгу на кровать, она завернулась в одеяло и поспешила на кухню: подбросить дров в огонь, зажечь лампу и принести побольше угольев для жаровни. Вернувшись в комнату, она посмотрела на стул и на кровать с периной. Наверное, только на один день можно позволить себе роскошь: читать до темноты, лежа в мягкой и теплой кровати. Она не могла решиться. Это казалось неприличным и неприятным, но книга лежала открытой на первой странице и манила к себе. «Деяния магов». Тайны, которым отец только начал обучать ее за месяц до смерти.

Почему бы и нет? Почему разок не повести себя безрассудно? Лиат устроилась в мягкой постели и, поддерживая голову рукой, принялась читать. И забыла обо всем на свете.

«Книга первая. Пути Звезд и Сферы Небес, о том, как они рассматриваются древними бабахаршанскими магами и о том, как низвести из них силу для Искусства ».

Даррийский она знала настолько, что читать могла про себя, двигая губами, но не произнося слов вслух. Читать по-джиннски было гораздо труднее, хотя когда-то она и могла с легкостью на этом языке разговаривать. Приходилось произносить каждую букву и, складывая их, составлять слова.

Большая часть текста была знакома. Звезды шли по постоянным орбитам, а северная звезда Кокаб — ось, вокруг которой великое звездное колесо вращается по своему бесконечному кругу. Меньшее колесо известно как зодиак, мировой дракон, скрепляющий небеса. Это кольцо созвездий, каждое из которых представляет Дом Ночи, и через них движутся Луна, Солнце и странствующие звезды, именуемые планетами. Древние бабахаршанские маги тщательно копили знания — за тысячелетия наблюдений и упражнений в магии, исследуя силу звезд и планет, вспыхивающих и убывающих.

Звук шагов. Хриплый смех. Сильно испуганная, Лиат чуть не задохнулась и оторвалась от книги. И замерла в ужасе. Она не знала, долго ли она читала и долго ли он находился здесь, глядя, как она просматривает и переворачивает страницы, как складывает и произносит вслух трудные джиннские слова. Все-таки она раскрыла себя.

Хью вошел в келью. Одежда его измялась в дороге, плащ свисал с одного плеча, а рясу покрывали капли дождя. Золотистые волосы растрепались, на побледневших щеках виднелась грязь. Но он был доволен.

— Что это? — спросил он. Она не двигалась. Он взял книгу из ее бесчувственных пальцев и посмотрел на открытые страницы. — Так ты не просто грамотна, а можешь читать серьезные книги. И ты знаешь даррийский, да еще такой древний диалект. Я рад. Но не удивлен. Конечно, джиннский ты знаешь не так хорошо. Даже я с придворным образованием его не знаю, хотя и владею и даррийским, и аретузийским.

— Ты знаешь аретузийский? — воскликнула она, не совладав с острым желанием узнать то, что забыла сама. Но затем опомнилась, схватила старое одеяло и завернулась в него, так как льняная рубашка была слишком тонкой и прозрачной.

Хью улыбнулся. Поставил книгу на стол, медленно, с аристократическим видом снял перчатки, положил руки на кровать и опустился справа, склоняясь лицом к ее лицу.

— Мне нравится, когда ты распускаешь волосы. — Он поднял руку, провел по шее и коснулся пальцами длинных волос. — Такая чистая. Уж не передумала ли ты, красавица? — Голос его изменился и приобрел необычный хрипловатый тон.

— Нет! — Она отдернула голову от его руки и стала ждать удара.

Он выпрямился.

— Это удобная кровать. И скоро ты будешь делить ее со мной. Ладно, я хочу помыться. Можешь оставить себе рубашку, если не испортишь. Хорошая одежда слишком дорога, чтобы носить ее неаккуратно. Праздничный обед с тобой будет сегодня, а не в Успение. Наденешь золотое платье. — Он заглянул в сундук. — Которое ты уже нашла. — Молодой священник улыбнулся. Лиат не могла представить причины его насмешливого настроения. — А впрочем, скоро в нашей жизни появится гораздо больше приятных вещей, Лиат. Аббатиса Фирсбарга наконец-то умерла. А моя матушка вовремя проконтролировала выборы преемника. Тебе понравится в Фирсбарге. И думаю, понравится моя матушка. Она человек образованный и умеет читать, хотя и не так хорошо, как мы с тобой. И увы, по-джиннски она читать не умеет, в церковных школах его не преподают…

На юг, в Фирсбарг! Лиат смотрела на него. Она и думать не могла раньше, что может быть оторвана от близких людей, которых знала, которым верила и которые последней ниточкой связывали ее с отцом. И как в тайне от Хью она возьмет с собой книгу? Он-то знает, что она захочет сделать это. В Фирсбарге, не зная никого, она будет целиком в его власти.

Хью смотрел, наслаждаясь ее растерянностью.

— Но не раньше весны, думаю. Спешить некуда. Ненавижу путешествовать поздней осенью.

Она не сказала ничего, только сильнее натянула одеяло, будто оно могло защитить ее.

— И долго мы будем притворяться? Я знаю, ты хорошо образована. Ты постоянно выдаешь себя словами, манерой говорить, знаниями, которых не должна иметь. Мне скучно, Лиат. Мне никогда не было так скучно, как в последние два года, которые я провел в этой северной глуши, общаясь с благословенной паствой. Черт возьми, Лиат, можем же мы заключить перемирие и разговаривать, как должно культурным людям. Я готов предложить тебе сделку. — Он приостановился, давая возможность оценить свое великодушие: — Я научу тебя аретузийскому, если ты дашь мне несколько уроков джиннского. Королева София при жизни желала обучить всех нас языку Аретузы. Она была племянницей аретузийского императора, как ты знаешь, я думаю. Наша воспитательница, мать Моника, сочла возможным, чтобы те из нас, избранные, кто был отдан под ее присмотр, действительно знали этот язык. На случай, если кто-то из нас возглавит посольство в те земли. И вот однажды я спросил ее, не может ли она заодно научить нас и джиннскому. «Язык этот годится только для язычников и колдунов», — отвечала она. И одно это вселило в меня желание выучить его, хотя об этом я не обмолвился ни словом. Но до знакомства с твоим отцом я не встречал никого, кто знал бы его. Так что, мое сокровище? Что скажешь?

Лиат понимала: что-то во всем этом было не так. До тех пор, пока она не давала ему ничего, она была в безопасности. Но уверенность была поколеблена. Может быть, он заслуживал некоторой симпатии, оторванный от роскоши королевского двора и заброшенный в глухомань, где не было равного ему. Неудивительно, что он обихаживал отца. А выучив аретузийский, она сможет перевести комментарии к древнему тексту в «Книге тайн». И возможно, разберет странный древний язык…

— Не знаю… — ответила она низким голосом.

Он улыбнулся. Она вмиг поняла, что потеряла что-то важное, что он выиграл схватку и встал на путь победы в войне между ними. Она соскочила с кровати, прижалась к стене, чтобы сохранить расстояние между ними, и выскользнула из кельи. Подальше — на кухню. К тяжелой, но безопасной работе. А Хью неожиданно и не к месту запел песню:


Владычица славится Своей красой,

Господь могуч Своей десницей,

Благословенны мы, Их дети.

Слава, слава, слава почиет в их взоре.

Слава воле Их.


У него был великолепный голос.

3

Утром наступили первые заморозки. Лиат проснулась от тревожного сна на рассвете. Все тело болело. Плотнее завернувшись в одеяло, она прижалась к деревянной стене. Больно было разгибать пальцы и дотрагиваться до чего-либо. Тонкая наледь покрывала дерево, отрывая примерзшие поленья, она кусала губы от боли. Пришлось бороться со щеколдой, открывая ее, чтобы пробраться в теплую кухню. Погода резко изменилась, и это было хуже, чем просто холод.

Она развела огонь и долго стояла около, дрожа и кашляя, потом отпила из ковша теплой воды. Немного согрелась. Лиат оглянулась, поблизости никого не было, она окунула руки в котел с водой, давая им отогреться. Огонь трещал, полыхая и обжигая лицо, но это ее не заботило. Она что-то услышала — голос, шаги, виновато выдернула руки из котла и стала пересыпать ржаную муку для лепешек.

Хью появился в дверях:

— Холодно! Чертовски холодно. Ненавижу холод. Ненавижу эту промерзшую глухомань и чертовски не хочу здесь зимовать. Надо было убираться отсюда на юг месяц назад, когда я получил новости, а сейчас слишком поздно. — Он пересек комнатку, привычным жестом приподнял подбородок Лиат, заставляя смотреть в глаза. — Отвратительно выглядишь, как паршивая крестьянка, огрубевшая от мужской работы в полях, с обветренным лицом и сопливым носом. Иди натопи мою комнату. Приготовь завтрак. А затем убирайся. Не могу тебя видеть.

Он дал ей пощечину. Было больнее обычного, кожа не успела согреться. Лиат выбежала из кухни, стараясь сдержать слезы. В келье было теплее, чем на кухне. Она добавила в жаровню тлеющих угольев и склонилась над теплом. На столе валялся аккуратно обработанный кусок пергамента со свеженаписанными и не высохшими еще буквами. Она попыталась прочесть написанное.

— Пошла вон! — Хью возник у нее за спиной и ударил по затылку. — Ты воняешь. Убирайся!

Несчастная девушка отправилась на кухню. Она тянула время, как можно дольше делая кашу и лепешки и накрывая для него стол. Но слишком растягивать работу она не могла: вскоре Хью вышел из кельи и отправил ее на улицу. Она прижала руки к локтям и быстро пошла к харчевне. Надо было сходить за мясом к миссис Бирте. Это была веская причина. Но только она дошла туда и немного отдышалась у очага, завистливо глядя, как одинокий путешественник, сидя за столом, доедает скудный ужин, в дверях появился Хью.

Он не произнес ни слова. А она скорее умерла бы, чем устроила сцену. Миссис Бирта вышла из кухни с мясом, заботливо упакованным, — ведь это было для Хью. Она поздоровалась с ним, но тот ответил кивком. Из задней комнаты появилась Ханна и смотрела, как Лиат принимает у Бирты продукты и идет в сторону двери. Хью шел чуть позади, будто вел ее под уздцы. Путник тоже поднял глаза. Это был седеющий, изрядно уставший от дороги и непогоды мужчина. Он с интересом наблюдал за происходящим. Выходя, Лиат чувствовала его взгляд на своей спине.

Перешагнув порог, Хью ударил ее. Слава Богу, он был в перчатках, и удар не был так силен.

— Я что, разрешал тебе идти сюда?

— Надо было принести мясо…

Он ударил вновь. Не имея возможности защититься, Лиат заслонила щеку рукой. Но больно было все равно. В таверне происходило какое-то движение. Кто-то наблюдал за ними.

— Будешь спрашивать моего дозволения. Всегда, когда собираешься куда-то. Жди меня здесь.

Хью вернулся обратно. Лиат ждала.

Ханна попыталась тихонько окрикнуть ее:

— Лиат…

Дверь открылась, и Хью вышел. За ним семенила миссис Бирта, будто была его служанкой.

— Ну конечно, достопочтенный брат, — говорила она со сладким выражением лица. — Мой мальчик Карл будет доставлять вам все необходимое.

Она бросила злой взгляд на Ханну, и та убежала за угол таверны.

— Пошли, Лиат. — Хью крепко взял ее за руку и потащил за собой. Она высвободилась и пошла сама. Он не произнес ни слова, пока шли. Ни слова за весь последовавший день, но подстерегал ее повсюду и бил всякий раз, когда ему казалось, что она пытается согреться.

Она почти не спала эту ночь. Следующие дни выдались такими же, а дальше время слилось в один непрерывный поток холода и безысходности. Лиат потеряла ему счет. Погода оставалась холодной, но не морозной. Она устроила свою грязную соломенную постель поближе к свиньям. Боров Троттер любил ее больше других и позволял прижиматься к широкой спине.

Однажды, чистя лошадей, она услышала голос Ханны. Она метнулась к двери. Там стоял Хью, тихо и холодно разговаривая с Ханной:

— Продукты носит твой брат Карл. И никто другой. Так мы условились с твоей матерью.

— Прошу вас, почтенный брат, дайте мне только поговорить с…

— Я сказал тебе, уходи.

Ханна повернулась и увидела Лиат.

— Хочешь поспорить со мной, детка? — спросил Хью.

Ханне оставалось только уйти.

— Возвращайся к работе, — бросил Хью, обращаясь к Лиат. Она вернулась в конюшню, не сумев даже оглянуться на уходившую подругу.


Однажды ранним утром на дороге показался Ивар. Он сидел на мерине, завернувшись в большой меховой плащ, лицо его побелело от холода и печали.

Лиат рубила дрова. Он остановил лошадь, глядя на нее. Она давно никого не видела, и теперь он показался ей призраком.

— Лиат! — Он говорил тихо и быстро. — Поехали со мной. Я знаю, что делать. Геро поможет мне спрятать тебя, а потом я… — Он повернул голову и прислушался. Ее звал Хью.

Она бросилась к Ивару, схватила его за руку и вскарабкалась на лошадь, закинув ногу в стремя. Ивар повернул лошадь и погнал что есть силы. Конь был вынослив и спокойно нес обоих, хотя мог идти только тяжелой рысью. Они почти добрались до графского замка, когда Хью настиг их. Он обогнал их коня и, перегородив дорогу, обнажил меч.

— Ты вооружен, мальчик? Или надеялся убежать просто так?

Ивар был вооружен одним только кинжалом. Он остановился.

— Лиат, слезай с лошади, — сказал Хью.

Она повиновалась.

— Лиат, — попытался возразить Ивар, — ты не можешь так просто…

— С тобой мы сейчас поговорим, — сказал Хью. — Можешь пойти со мной к графу Харлу. Или я поговорю с ним сам. Мне без разницы. Лиат, иди за моей лошадью.

Она пошла, опустив голову. Ходьба могла ее согреть. Девушка спотыкалась не от усталости, а от собственного бессилия. Она не заметила, как они перешли ров, частокол и вошли во двор графского замка. Она смотрела под ноги, смотрела на ноги Хью, за которым следовала по дорожке, ведущей в замок, по каменной лестнице, в графские покои. Она слышала, как чьи-то голоса произносят ее имя, имя Ивара. Она не могла поднять глаз и посмотреть на лица.

Кастелян провел их в комнату графа Харла. Старый граф лежал в постели под грудой одеял. Рядом с ним стоял лысый и гладко выбритый священник и что-то писал под его диктовку. В комнате было тепло. Лиат подошла к камину. Но Хью схватил ее и оттащил обратно — на прежнее место, рядом с собой на сквозняк.

— Граф Харл, — вежливо начал он. Он удостоил графа всего лишь коротким кивком. Это было наивысшим проявлением надменности, и если бы Лиат не ненавидела его так, она бы восхитилась его поразительной самоуверенностью: простой бастард обращался с истинным графом, как со своим вассалом. Но мать его была маркграфиней, а семья куда более могущественной, чем род Харла. — Этот ваш юноша только что пытался похитить мою рабыню.

Лиат осмелилась посмотреть на Ивара, стоявшего у двери. По его пылающему лицу стекали слезы. Его унижали за то, что он пытался освободить ее! Но она не осмелилась заговорить.

Харл запустил руку в седую бороду и смотрел на Хью с явным неудовольствием. Человек с клеймом раба на щеке молча вошел в комнату и добавил в жаровню углей. Лиат почему-то вздрогнула. Харл, не обращая внимания на раба, продолжал смотреть на сына:

— Это правда, Ивар?

— У меня есть немного серебра… Недостаточно, но… Мне могут помочь другие… Выплатить сумму ее долга.

— Она не продается, — сказал Хью спокойно. — Отпустить и распоряжаться ее свободой могу только я.

— Ты не ответил на мой вопрос, Ивар.

Ивар посмотрел на Лиат, затем понурил голову:

— Да, господин отец.

Харл вздохнул и посмотрел на Хью:

— Чего ты хочешь?

— Ничего, кроме графского слова, подтверждающего, что это не повторится.

Надежда исчезла. Хью боялся, что Ивар найдет способ освободить ее. Все знали, как Харл не любит Хью.

— Хорошо, — сказал старый граф. Он смотрел на священника, будто на таракана в своей тарелке. — Это никогда не повторится.

— Могу ли я быть в этом уверен? — спросил Хью.

Граф Харл покраснел так же, как его сын: Лиат смотрела, как краска заливает его морщинистые щеки.

— Сомневаешься в моем слове? — вкрадчиво спросил старик. Тон, каким был задан вопрос, заставил ее задрожать. Одно дело заслужить графскую неприязнь, и совсем другое — его ненависть.

Хью улыбнулся неприятно и зло. На его красивом лице эта улыбка была вдвойне отвратительна.

— Конечно же, нет, господин граф. Я никогда не поставлю под сомнение ваши достоинства. Но ваш сын молод и вспыльчив. А моя собственность мне нужна.

В первый раз за время разговора Харл посмотрел на Лиат, взором таким тяжелым, что она не смогла отвести глаз. Он оценивал ее: зубы, лицо, сложение, молодость, силу. Но что он думал, она не могла понять. Наконец старик перевел взгляд на Хью.

— Можете не беспокоиться, святой отец. Вашей собственности ничто не угрожает. В Кведлинхейме есть монастырь, оказавший услугу мне и моей первой жене много лет назад. Я всегда хотел отблагодарить их и теперь посылаю туда Ивара, чтобы он стал монахом. Он не будет вас беспокоить.

У Лиат перехватило дыхание. Ивар побелел. Губы Хью раздвинулись, нет, не в улыбке, но лицо его наполнилось удовлетворением, почти непристойным.

— А теперь уходи, — бесцеремонно сказал Харл. — Будь так добр. У меня много работы. Ивар! Останься со мной.

Ивар проводил Лиат долгим, исполненным отчаяния взглядом. Солдаты отвели их за ограду, где ждала пегая кобыла.

— Сядешь на лошадь со мной вместе, — приказал Хью.

— Лучше пойду пешком.

Он сильно ударил ее. Так сильно, что, не уклонись она, снес бы ей полголовы.

— Ты сядешь на лошадь, — повторил он, затем вскочил в седло сам и, едва Лиат села перед ним, натянул поводья. Обратный путь показался долгим. Они не разговаривали. Но было тепло.

Ночью грянул настоящий мороз. Стало ужасно холодно. Лиат не спала. Она дрожала, прижимаясь к своим четвероногим и хрюкающим друзьям. Несколько раз подымалась, чтобы попрыгать с ноги на ногу, и так до рассвета. Она так устала от работы, что однажды Хью застал ее дремавшей стоя. Или не однажды. Голова и плечи привыкли к его ударам и уже не различали ничего.

На следующую ночь небо затянуло облаками и пошел снег. Стало легче и немного теплее. Всю неделю шел снег, но было ясно. И все же холодно весь день напролет. Надев на себя всю свою одежду, она дрожала от холода. К вечеру закоченела совсем. Она боролась. Старалась двигаться постоянно, хотя и устала смертельно, даже на кухне, поворачиваясь, топая ногами, пытаясь немного согреться. Но не могла. Холод постепенно съедал ее.

Когда стемнело, он выгнал ее из теплой кухни. Она поплелась к свинарнику, не в силах поднимать ноги, и села рядом с Троттером. Но даже с животными теплее не становилось. Она раскачивалась назад и вперед, назад и вперед, назад и вперед — пока не потеряла сознание. Было так холодно…

Она поняла, что умрет, если останется здесь. Не в эту ночь, так в другую. Может, завтра, может, на следующую ночь, может, через день. Странно, что ее это заботило. Ах, Владычица наша, осознала она со страхом, — ведь действительно заботило! Маленький, теплившийся глубоко внутри огонек воли к жизни не давал ей забыться.

— Я не хочу умирать, — шептала она. Губы потрескались от холода и одеревенели. Мыслей не осталось, на них не хватало сил. Не оставалось слез. Она умирала и не хотела умирать.

Лиат увидела свет и не поняла, что это. Пульсирующая звезда? Сияние, сошедшее с небес? Оно дрожало и качалось, поднималось вверх и вниз, пока Лиат не подумала, что видит сон или бредит.

— Лиат. — Голос его был мягким. — Пойдем, Лиат. Пойдем со мной.

Так утешают больного ребенка или раненую собаку. Она задрожала, раскачиваясь назад-вперед. Он положил руку ей на плечо, мягко останавливая.

— Лиат, пойдем, — вновь послышался все такой же мягкий и успокаивающий голос. Затем он убрал руку. И стал ждать.

Она хотела вдохнуть поглубже, но окоченевшие легкие не слушались. От холода, казалось, останавливается сердце. Все, что угодно, только не это…

Она сделала усилие, пытаясь подняться. Заметив это, он помог ей, только помог, не толкнув и не ударив. Помог найти дорогу, когда понял, что она хочет на кухню. Там было необычайно тепло. Откуда-то поднимался пар, или ей так казалось, пока она не увидела, что он приготовил ванну, наносил и согрел воды. Бочка стояла перед пылающим очагом. Она не двигалась, пока он разворачивал грязное одеяло, помогал освободиться от грязной и присохшей к телу одежды. Он держал ее одежду в руках с отвращением, не снимая перчаток, но, когда она осталась нагой, снял перчатки, надел банные рукавицы и помог забраться в теплую воду.

От тепла тело кололо тонкими иглами, тысячами игл, вонзавшихся в тело. Она плакала без слез. Он твердой мочалкой растирал ее кожу, причиняя боль, но сил сопротивляться не хватало.

С болью пришло ощущение тепла, поглотившего ее целиком. Огонь обдавал жаром. Горячая вода размягчала тело и кости. Иногда Хью поднимался со скамьи и добавлял горячей воды из котла; дважды он выходил на улицу и наполнял котел ледяной водой, она шипела, выливаясь на горячее железо.

Он достал чистую и мягкую ткань и стал растирать ее: волосы, лицо, руки, грудь и живот, бедра и ноги. Делая это, он напевал красивым голосом песню без слов со сложной мелодией. Она утопала в тепле и усталости. Но оцепенение не отпускало.

Он взял ее за руки и помог вылезти из бочки. Вытер насухо. Завернул в тонкое одеяло из дорогой шерсти и сел напротив.

Он ничего не говорил. Просто смотрел. Не улыбался, не хмурился. Лицо его ничего не выражало, или она не понимала его выражения. Но… тот момент, когда она могла еще вернуться в свинарник, миновал. Отец всегда говорил: «Глупо давать обещания, если не можешь их выполнить».

Она повернулась и по узкому коридору поплелась в келью. Там горели две лампы. От красноватого мерцания жаровни веяло жаром. Даррийский учебник магии лежал раскрытым на столе, но она на него даже не взглянула и молча пошла к кровати, сев на край.

Он последовал за ней. Закрыл за собой дверь и, прислонившись к ней, стал смотреть на Лиат. Рукавицы все еще были на его руках, приоткрывая бледные, мускулистые предплечья.

— Научишь меня джиннскому? — спросил он. Мягко произнесенные слова звучали не как вопрос, заданный из любопытства, и не как приказ господина и победителя. Он был скорее удивлен происходящим.

Она кивнула. И в этом кивке было все. Конец сопротивлению в том числе.

— О… — только и сказал он. Затем замолчал.

Она наконец подняла глаза, ибо молчание его было странно. Он же изучал ее. И теперь лицо его было лицом голодного волка.

— Ты даже не знаешь, кто ты на самом деле? — спросил он. — Сокровищница, как говорится в священной книге. «Невеста моя — сад закрытый, сокровищница запечатанная. Я пришел в сад, дабы есть свой мед и пить свое вино. Ешьте и пейте, друзья, покуда не будете от любви пьяны».

Непрошено в ее памяти возник стих, словно чей-то голос нашептал: «Сплю, но сердце мое пробудилось. Приди, любимый, я отворю врата».

Она сидела внутри, холодея не меньше, чем от резкого ледяного воздуха за окном. Она смотрела, как он раздевается. Тело согрелось и, может быть, как сказано в книге, пробудилось, но сердце осталось ледяным. Она просто смотрела, неспособная чувствовать, до тех пор пока Хью не разделся совсем. Тогда она покраснела и отвернулась. Это насмешило его. В одно мгновение он оказался рядом, обхватил ее одной рукой и медленно увлек в роскошную перину. Сняв с нее одеяло, он укрыл им себя и Лиат.

— Тебе все еще холодно, — прошептал он, сжимая ее руки, лаская живот и грудь. — Лиат, скажи мне что-нибудь.

Находясь так близко, он полностью подчинял ее волю. Она с трудом набралась мужества глянуть ему в глаза. И то, что она увидела, окончательно сломило бывший между ними барьер. В глазах его стояли слезы. Она отвернулась, закрыла глаза и неподвижно лежала, не пытаясь вырваться или убежать.

— Я знаю, чего ты хочешь, — мягко сказала она. — Но это закрыто для тебя. Навсегда. Ты никогда ее не получишь.

— Не будем больше о книге. Хорошо, милая? — Он был удивлен. И обижен. Но вновь потянулся к ней, обнимая и горячо дыша. Неожиданно она почувствовала жар его тела. Он говорил так тихо, что едва слышны были слова: — Ты восседаешь в моем саду, возлюбленная. Дозволь услышать голос твой.

Голос дрожал от переполнявших его чувств, не страсти, не похоти, а более сильных и более пугающих. Ему нужны были не ее тело и не книга. Ему была нужна она сама. Только теперь она поняла, в чем дело. Она, дитя двух волшебников, глухая и неспособная к магии, но прячущая в себе то, о чем не знала сама. А вот он знал. И если раньше Лиат его просто боялась, то теперь… Теперешний страх не шел ни в какое сравнение с прежним. У него было достаточно силы и знаний, чтобы видеть . Его взору было доступно то, что было недоступно другим. И именно сейчас, когда Хью лежал рядом с ней и окончательно овладевал ее телом, Лиат узнала правду.

Все эти годы отец скрывался из-за нее . Прятал ее . Прятал от того, что убило ее мать. Она была бесценным сокровищем, за которое боролись. Вот только не знала, почему и кто.

Хью прерывисто дышал, его дыхание согревало лицо. Она крепко зажмурила глаза.

— Не бойся, — говорил он ей. — Я не обижу тебя. Больше никогда.

Он знал, что делал.

Она нашла свой город, по первому зову памяти. Она стояла у озера на белом песке, на который набегала вода. Набегала в том же ритме, что и удары ее сердца. Она поднималась по спиралевидной дорожке, выложенной плиткой так аккуратно, что казалась сплошной и бесконечной поверхностью, извиваясь, она узкой тропой уводила ввысь. Все выше поднималась Лиат, проходя через каждые из семи ворот и закрывая их за собой — одни за другими. До тех пор, пока не дошла до вершины.

Она нашла замерзшую башню своего сердца и укрыла ее от посторонних глаз виноградными лозами, терновником и железной оградой. Она вошла в единственную дверь, поднялась по лестнице — в самую высокую комнату, в палату с дверьми, что подарил ей отец. Эту комнату он когда-то нарисовал для нее: четыре двери — на север, юг, запад и восток. И пятая дверь в центре комнаты, закрытая даже для нее. Каждую дверь заперла она изнутри медным ключом и стерла из памяти. Только дверь, ведущую на север, оставила едва заметной, как потайной ход в пустыню. Там была маленькая тропа, через испытания великие и малые, через темные леса и загадочные пути, чтобы скрыть все от чуждого взгляда, чтобы пройти по ней мог только тот, кто истинно знал и понимал ее сердце. В этой пустыне нехоженой и в путях ее запутанных оставила она ключ. И тот, кто пытался бы его найти…

Она прибегла к этому видению, чтобы спасти себя.

Хью был ласков и нежен. Говорил ей теплые слова. И наконец заснул. Она лежала, открыв глаза, запечатав накрепко город своей памяти и укрепив его стены так, чтобы быть в безопасности, недосягаемой, оставив одну тропинку. Тропинку, по которой в ее сердце могла войти Ханна. Лиат позволила себе расслабиться, хотя Хью все еще обвивал ее своей тяжелой рукой. И наконец она заснула в роскошной теплой и мягкой кровати.

4

На следующий день Хью нанял двух слуг — женщину и мужчину из деревушки поблизости от замка графа Харла, чтобы они приходили и делали всю работу по дому.

Они послушно вычистили келью, в то время как сам Хью обшаривал чердаки и наконец нашел стол и один сломанный стул, который починили. Нанятый мужчина, Ларс, зарезал гуся, и, пока Дорит его готовила, Лиат заточила его перья для письма. Хью открыл два сундука и достал сокровища: пергамент и чернила, вощеную табличку для письма, стило, другие предметы, необходимые для церковной школы. И два коврика (почти такие же красивые, как и аретузийский ковер в келье).

Лиат училась. Делая это, она сумела забыть обо всем, спрятала свое горе, словно его и не было. Часть дня они вместе говорили по-даррийски. Вторую половину он учил ее, буква за буквой, слово за словом, аретузийскому, а она обучала его джиннскому, странным буквам с завитушками, которые сама выводила с трудом. И наконец, вечером она читала ему вслух те книги, что остались от отца. Она читала о лечебных травах и цветах во «Введении в травы». Читала о знамениях и чудесах, о видениях, о которых повествовали «Сны» Артемизии. Читала хроники испытаний и подвигов святой Теклы, основательницы Церкви Единства в Дарре, первой и величайшей последовательницы блаженного Дайсана и первой мученицы за веру, твердо стоявшей против преследований языческого императора. Читала о ранней истории Даррийской Империи и ее великих победах, описанных Поликсеной, придворным имперским историком, желавшей показать в своих книгах, «что даррийцы, как известно, не люди, но подобные им, всего лишь за пятьдесят три года сумели подчинить свой власти почти весь универсум».

Вместе они продирались сквозь мудреные дебри «Деяний магов». Однажды Хью зажег свечу без помощи спичек. Однажды предсказал ураган. Она оставалась глухой и безучастной ко всему, кроме значения слов. Она переводила ему с джиннского и сама начала разгадывать смысл букв и слов в той колонке из книги, что была написана по-аретузийски. На этом она сосредоточила свою жизнь. Все остальное происходило как в тумане. Особенно то, что было по ночам. Лиат отстранилась от себя, изменилась, разделив свою суть на две разные личности: одна жила постылой жизнью, другая смотрела на это из замерзшей башни.

Иногда Хью уходил, чтобы провести ритуал над усопшим, благословить новорожденного или вылечить больного. Первое время, когда он отсутствовал, она пыталась выбираться по утрам на улицу и побыть там, пока Дорит заканчивала печь хлеб в большой печи, выстроенной рядом с кухней. Но холодный ветер и хлеставший снег вселяли такой ужас, что она убегала в дом и наконец перестала выходить совсем.

Раз в неделю народ из деревни собирался послушать проповедь. Раньше она никогда не уклонялась от ее посещений, теперь же — боялась. Но стоило только сказать об этом Хью, он избил ее и пригрозил отправить в свинарник. Он хотел, чтобы все ее видели, и она понимала это. Он спрятал ее старые одежды, заставив носить красивые платья. Лиат боялась с кем-либо заговорить, и все теперь думали, что она возгордилась своим новым положением.

В редкие минуты, когда удавалось побыть одной, она преклоняла колени в пустой церкви, не молясь и обычно не думая даже, а просто отдыхая в молчании Господа и Владычицы. Иногда вспоминала об отце.

«Лиат, можешь поиграть с буквами. О даррийских школах каллиграфии написаны целые трактаты. Изучай старые рукописи и, когда рисуешь розу, делай так, будто творишь новую. Не нужно усложнять. То, что выводит твоя рука, — всего лишь схема, до тех пор пока не исчезнет нужда в физической связи между мыслью и бумагой. Позволь творению жить своей жизнью. — Он говорил всегда твердо и ясно, но теперь его плечи поникли, лицо погрустнело, и он вновь казался уставшим старцем. — Анна бы научила тебя лучше, чем я».

Лиат положила руку на его рано поседевшую голову. «Не надо так. Ты же сам говорил, что я должна учиться, дабы знание не исчезло, и никогда не ожидал, что сама я буду обладать этими силами». Он вздохнул: «А ты хотела бы?» Она пожала плечами: «Наверное. Жаль, ты раньше не начал учить меня тому, что умеют маги. Почему ты так долго ждал?» — «Ты еще недостаточно сильна. Это небезопасно, дочь. И пройдет еще много-много времени, пока все это кончится».

Девушка знала, что это не кончится никогда.

— Лиат! — послышался тихий, но резкий шепот.

Лиат вздрогнула, затем поднялась и быстро повернулась. Постояла минутку, пытаясь разглядеть гостью.

— Х-ханна?

— Ты такая… ну, не бледная, а какая-то… серая. — Ханна шагнула вперед. Лицо ее было хмурым. Казалось, от нее исходит не меньший жар, чем от жаровни с углями, которую Лиат, вечно теперь дрожавшая от холода, принесла, чтобы обогреть каменную пустую церковь.

— Говорят, старый Йохан ушел наконец-то в Покои Света. Я видела, как Хью уезжает. Его не будет до вечера, не иначе. Мама позволила мне сюда прийти, а я… Я не говорила с тобой с того самого дня, как… — Она заколебалась. Лиат просто смотрела на нее. Она сейчас с трудом понимала любые слова, что произносились не голосом Хью. — С того самого дня, как он бил тебя в харчевне. Помнишь человека, который был там в тот день? Он проезжал через наши места во Фрилас. После того как Хью забрал тебя, он спрашивал о тебе. И о твоем отце.

— Я его не помню, — безразлично проговорила Лиат. Слова Ханны были бессмысленны. Они относились не к ней, а к кому-то другому. К той Лиат, которой здесь больше не было. — Тебе нельзя здесь быть.

Ханна напряглась:

— Мне уйти?

Лиат покачала головой. Она не хотела этого сказать, но представить не могла, о чем говорить. Да и почти разучилась разговаривать, привыкнув произносить вслух только то, что было написано в книгах.

— Нет. Но тебе нельзя здесь быть. — Вдруг заволновавшись, она оглянулась на вход. — Он придет…

— Когда я его видела, он ехал к реке Бенд. До вечера не вернется точно.

— Он узнает о твоем приходе. Он вернется. Он узнает, что я что-то вижу. Он всегда это знает.

— Лиат! Сядь. Ты вся дрожишь. — Ханна дотронулась до нее. Прикосновение это как огонь обожгло руку Лиат. Ханна усадила ее на скамью, сама присела рядом, обняв за талию. Лиат, не выдержав вдруг, тоже обняла подругу. — Ларс ушел к своим родным, а Дорит спустилась в харчевню, сплетничает с моей матушкой, так что Хью ничего не узнает. Дорит говорит, ты молчалива, как привидение, что бродит в округе. Она рассказывает, что ты никогда не говоришь, пока священник не спросит, а половину времени вы изъясняетесь на каком-то бесовском наречии.

Ханна замолчала и похлопала Лиат по руке. Так они просидели еще какое-то время.

Вдруг Лиат подняла голову:

— Какой сегодня день?

— Канун дня Владычицы.

— Нет, какой месяц? День? Какое время года? Все еще зима?

Ханна смотрела на нее во все глаза, и Лиат поняла, что она напугана. Но кем или чем?

— Последний месяц перед оттепелью. Зима близится к концу и миновал День святой Херодии. Был хороший урожай, и никто не голодает, даже в конце зимы. Почти вся посеянная прошлой осенью рожь пережила зиму.

— День Марианы, сразу после сева, — сказала Лиат, пытаясь вспомнить что-то важное, о чем говорил ей отец. Или мать? Да, это была еще мать. Они были в саду в этот самый день, пропалывали грядки. И ее мать, с белыми волосами и уверенной осанкой… такая гордая. Но даже вспомнив сцену, Лиат не могла вспомнить, о чем говорили. — Мне будет семнадцать, — проговорила она наконец, ухватившись за единственную мысль.

— Лиат, посмотри на меня. — С усилием Лиат посмотрела на Ханну, ее лицо искажала боль. — Мои родители хотят обручить меня с юным Йоханом. Я сказала, что подумаю. — Она была смущена, и в ее речи появились просительные нотки. — Что мне делать? Я не хочу выходить за него и жить, обрабатывая его землю, вынашивая его детей, всю жизнь, до самой смерти. Я знаю, что эта доля ниспослана нам Владычицей и что я должна гордиться тем, что я свободнорожденная. Но это не то, чего я хочу. Даже если это предназначение. Но я не знаю, не знаю, что мне еще остается…

Ханна нуждалась в ней. Скрытая дверь в ее запертой башне, ведущая на север, открылась, пропуская Ханну из пустоты в крепость.

— Ханна, — в душе Лиат что-то затеплилось, — если бы мы с отцом… Если бы мы только могли вернуться в Отун, где жили до того, как перебрались сюда… Или в Куртубах ко двору калифа, или в Дарр, где жили сперва, мы бы взяли тебя с собой.

— Дарр! Бесовское место твой Дарр. Там ведь всегда жили нелюди…

— Бесовское? Под боком у самой госпожи-иерарха… — Лиат засмеялась. — Ты говоришь об эльфах. Но они не бесы. Даже не демоны.

— Но матерь Фортензия говорит, что они порождение падших ангелов и человеческих дочерей. И поэтому они — бесы.

— Блаженный Дайсан учил по-другому. Отец всегда говорил, что эльфы рождены огнем и светом, померкшим лишь во тьме, пришедшей в мир во времена хаоса. И они жили еще до того, как людям даровали Святое Слово.

Ханна немного испугалась. Будто Лиат призналась в том, что сама была дьяволицей, рожденной от связи женщины и ангела, позабывших про Господа и Владычицу.

— Ты знаешь много странных вещей, — проговорила она наконец.

— Только потому, что я умею читать, Ханна. И ты сможешь, если захочешь.

— Если бы я была при церкви!

— В Дарре! Я вспомнила, Ханна! — Воспоминания нахлынули, словно очистившись от сумрака, в котором доселе пребывали, подобно зернам в замерзшей земле. — Отец говорил, что именно в Дарре король Генрих повстречал эльфийскую женщину, родившую ему наследника.

Ханна смотрела на нее все так же настороженно. Ее беспокоил этот безбожный разговор, но она сумела взять себя в руки и продолжила:

— Так это правда, что принц-наследник — полуэльф? Должно быть, правда. Инга говорит, ее свояченица была во Фриласе в тот день, когда через него проходили «драконы», и она их видела. Она говорила, что принц только наполовину человек — так ужасно он выглядел. У него были волосы чернее ночи, кожа цвета бронзы и зеленые глаза.

Лиат засмеялась. Наконец остановилась, поняв, что не слышала своего смеха вот уже несколько месяцев.

— И как свояченица Инги могла так близко подобраться к принцу? Он был со всех сторон окружен «драконами», а она увидела цвет его глаз?

— У него и вправду зеленые глаза, и он полуэльф, бедняга. Мать бросила его, едва он родился.

Лиат обернулась так быстро, что споткнулась и упала на колени, да так и осталась, замерев. Она чувствовала, что за спиной стоит Ханна. Смелая Ханна, потому что в дверном проеме показался силуэт Хью. Конечно, он, как всегда, все знал.

— Его мать никогда не говорила по-варрийски или по-вендийски. Она знала язык даррийцев и понимала похожее на него аостанское наречие. Говорят, она пришла из Альбы, где Ушедшие все еще прячутся по укромным закоулкам и выходят погулять при свете луны. Язык, на котором она постоянно разговаривала, скорее всего был салийским, и своего ребенка она назвала тоже по-салийски. — Хью улыбался, довольный тем, что от одного только его присутствия она застыла, как статуя, в ногах у Ханны. — Себя она называла Алия, что по-даррийски значит «иная», хотя принц Генрих не понимал тогда смысла этого слова. Моя старая няня в числе прочих присутствовала при родах. И рассказывала мне, что Алия, глядя на послед, самого новорожденного и кровь, обычно сопровождающую роды, сказала: «Я принесла в этот мир потоки крови. Уберите это». Младенца по ее воле назвали Санглант. — Затем тон Хью изменился, а тяжелый взгляд остановился на Лиат. — С этого дня будешь выезжать со мной. Ты ведь можешь усидеть на лошади?

Она молча кивнула.

— Тогда пойдем.

— Но… Там холодно.

— Иди. Немедленно!

Она поднялась и пошла.

5

Лиат поднялась, не глядя на Ханну и стараясь ее не замечать. Она прошла через боковой неф храма, чувствуя себя куклой, которую дергают за веревочки. Миновала Хью и вышла из церкви.

Когда она исчезла в дверях, Хью не произнес ни слова. Просто принялся разглядывать Ханну, пытаясь понять, представляет ли она для него угрозу. И как-то неопределенно кивнув, повернулся и пошел вслед за Лиат.

— Дурак! — прошептала Ханна, глядя, как его фигура исчезает в полумраке церкви.

Она опустилась на подушечку, на которой раньше стояла коленопреклоненная Лиат. И так стояла, думая о только что виденном.

Выйдя из церкви, она направилась не к себе в харчевню, а по дороге к замку графа Харла. Возможно, ей удалось бы найти способ поговорить с Иваром, которого держали теперь взаперти, а весной собирались отправить в Кведлинхейм. Было много способов поторопить его, как бы ни был он опечален тем, что девушка с юга стала наконец любовницей Хью. Надо было послать с ним письмо, когда он отправится на юг.

Тот человек, проезжавший здесь три месяца назад, носил одежду, не позволявшую определить его положения. Но поздно вечером, когда она разводила огонь в камине, видела, как он что-то пишет на пергаменте. Наверное, письмо, хоть он явно не был священником, так как носил бороду. Скорее всего какой-то солдат. Но кто из них умеет писать?

Она подобралась поближе, пытаясь заглянуть ему через плечо и чудом увидела, что он нарисовал вместо подписи какой-то символ. Она не умела читать, но как дочь трактирщика кое-какие символы понимала. И этот знала хорошо, хотя его редко видели в такой северной глуши, как Хартс-Рест.

Это был значок «королевских орлов».

<p>V. СКРЫТАЯ ГРОБНИЦА</p> 1

— …Ибо сказано в Святой Книге, — заканчивал брат Агиус свою проповедь, — что страдания наши не что иное суть, как кара за грехи.

«Так и есть», — меланхолично размышлял Алан, слушая слова заключительной молитвы. Он никогда не был так жалок и одновременно так счастлив, как в эти полгода. Осень сменилась зимой, а теперь и та, как вся наша жизнь, обреченная из века в век повторяться и исчезать в бесконечном Круге Единства, отступала, давая место весне. Близилось время сева. Юноша учился военному ремеслу, как воины в старинных сказаниях; как всегда мечтал и как ему обещано было на Драконьем Хребте. Однако или из-за того случая с собаками, или из-за того, что сердце его отвернулось от службы Господу и Владычице, к которой предназначил его отец, Алана избегало все население Лавас-Холдинга. Исключая Лэклинга.

— Благослови нас, — повторили, как один человек, собравшиеся верующие.

Брат Агиус воздел руки к небесам. Его сильный голос как будто создан был для долгих проповедей, которые приходилось ему произносить в Лавас-Холдинге после того, как диакониса Вальдрада захворала и говорить могла только шепотом.

— Да помилует нас блаженный Дайсан, что пребывает сейчас под десницей Нашей Владычицы. Пусть святая Цецилия, чей день отмечаем сегодня, и святой Лаврентиус, чей прах покоится в нашем храме, равно и все святые, и наша мать меж святыми, Клементия, вторая с этим именем госпожа-иерарх великого города Дарра, — пусть все они молятся за нас Матери и Отцу всех живущих, ибо милостивы и полны любви к стаду грешному. Аминь.

Алан ждал вместе с остальными слугами, пока граф Лавастин с родней не покинет храм. Он коснулся запястья Лэклинга, но тот смотрел в большой церковный витраж из красного, золотого, лазурного и изумрудно-зеленого цветов. Его голова странно склонилась вправо, и он похож был скорее на дитя гоблина, а не на человека. Почти все верующие ушли. Алан потянул Лэклинга за руку сильнее, неожиданно тот вскочил, дико озираясь по сторонам, вцепившись в его пояс. Затем полоумный вытащил грязную тряпку, развернул ее и извлек оттуда кусок крошащегося сыра и головку луковицы. Он с силой вырвался из руки Алана и, на ходу жуя, убежал в какой-то закоулок.

Алан поспешил за ним.

— Лэклинг! Ты что? Так нельзя!

— Друг мой.

Алан обернулся. Брат Агиус стоял в алтаре и смотрел на него. Его горящие глаза всегда вселяли в юношу смутное беспокойство. Алану казалось, что со времени происшествия с собаками этот взор обращался на него слишком часто. Он кивнул в ответ.

— Госпожа кастелянша говорила мне, что сначала ты предназначался служению церкви.

— Да, брат Агиус. — Алан не поднимал головы. — Я должен был поступить в Монастырь-на-Драконьем-Хвосте.

— Королевский монастырь, не так ли?

— Да, почтенный брат.

— Сожженный дотла варварами-эйка, которые убили всю братию?

— Да, почтенный брат.

— А четыре месяца назад ты не растерялся и спас их вождя от зубов этой твари?

— Да, почтенный брат.

— Почему?

— Владычица учит нас прощать, достопочтенный брат, — он проговорил это быстро, надеясь, что брат Агиус прекратит допрос до того, как обнаружит Лэклинга.

— Так ты не ненавидишь пленного эйкийца? Хотя он, возможно, был среди тех, что убили твоих будущих братьев? Может быть, друг мой, ты был обещан церкви против своей воли?

Алан, покраснев, опустил голову и промолчал.

— А твои родители? — спросил Агиус, спускаясь наконец с помоста и подходя к Алану почти вплотную. Алан почувствовал запах влажной шерсти, пряностей, что добавляли в святую воду, и волнующий аромат розового масла. Руки Агиуса были коричневого цвета и мозолисты — руки человека, привычного к тяжелой работе. Но его произношение выдавало человека благородного сословия.

— Я не знаю своей матери, брат Агиус. Усыновил меня Генрих из Осны, сын Адельгейды. Он тот отец, которого я знаю. Вся моя семья в деревне Осна, тетя Бела, сестра Генриха, ее дети, которые считают меня своим братом. Я вырос там.

— Бела и Генрих? Одно имя — как у короля, а другое так похоже на «Сабела», но в салийской транскрипции. И при этом ты — приемыш? — Острые глаза Агиуса способны были проникнуть в самую суть вещей. Так во всяком случае казалось Алану.

— Да, почтенный брат.

— Здешние люди говорят между собой, что старый граф Лавастин, дед нашего нынешнего господина, заключил сделку с дьяволом из-за этих собак. — Алан волновался и чувствовал, что волнение его подозрительно. — Также говорят, что соглашение между ними скреплено кровью, и поэтому псы подчиняются только графу или его единокровному наследнику. Я спрашивал нашу кастеляншу, возможно ли, чтобы ты был незаконнорожденным сыном графа. По моим подсчетам, он мог зачать тебя примерно в то же время, когда был помолвлен с той, на которой позже женился. Незаконнорожденный, прижитый с женщиной низкого звания, в тот момент был бы некоторой помехой для него, не правда ли? Многих таких бастардов отдают потом церкви, чтобы они не становились на пути законных наследников.

Что-то в его тоне заставило Алана поднять глаза и выпалить:

— А вы, брат Агиус? Вы не бастард, отданный церкви против своей воли?

Агиус даже не улыбнулся.

— Нет. Я принял сан вопреки воле родных. Меня хотели женить на женщине, которую я не любил. Это было хорошей партией для нашего рода, но не для меня, ибо тогда я уже отдал свое сердце в дар… — Он запнулся, но после короткой заминки продолжил: — … Нашей благословенной Владычице. — Тут он приложил руку к сердцу. — И Владычица благословила мое служение. У меня был брат, моложе меня на год и более склонный к такому браку. Вместе мы убедили невесту, что с ним ей будет лучше. Поэтому в восемнадцать лет я принес свой обет, а мой брат вскоре женился. Теперь он мертв, убит в одной из войн, которую вел король Генрих.

Агиус говорил об этом спокойно, но Алан видел, как глаза его сверкали гневом и уголки рта кривились от сдерживаемой горечи.

— Но у тебя ничего общего с… Хотя сильная кровь часто делает ребенка больше похожим на мать.

Алан не сразу понял, о чем он. «У тебя ничего общего с графом Лавастином». Вот что имел в виду брат Агиус.

— А что, если я действительно графский сын? — спросил Алан, недовольный тем, что о Генрихе из Осны даже не упоминается в разговоре. — И был усыновлен? Даже если это так, граф, должно быть, хотел избавиться от меня.

— Ну конечно, ты думаешь, что все происходящее сейчас неспроста, верно? И я так думаю. Многие благородные господа выказывают благоволение и поддержку бастардам, рожденным от благородной крови. Если твое сердце в самом деле тянется к церкви, ты можешь подумать о той пользе, которую принесешь Владычице и блаженному Дайсану. Дворянский сын сумеет дать нам земли и доходы, а его родитель, если силен и достаточно любит ребенка, может основать специально для него монастырь или храм.

— Даже если так, — прошептал Алан, — сейчас я всего лишь купеческий сын. Я никогда не докажу своего дворянства.

Даже если бы и хотел, чтобы это было правдой… Но ведь бастард мог не только стать священником, он мог поступить на королевскую службу, мог унаследовать титул, который позволит ему получить военный отряд, а если нет, то вступить в элитную королевскую конницу, подразделение «драконов».

— Я изучил все метрики за тот год, в который ты, скорее всего, родился. Среди детей, рожденных тогда, было лишь трое безымянных, о судьбе которых узнать не удалось. Остальные либо умерли в младенчестве и вошли в Покои Света, и записи об их смерти внесены в приходскую книгу, либо… Тех, кто выжил, я знаю: одна девочка, что рождена была законно — женатой парой, с родителями уехала из этих мест. Остальные были рождены незамужними женщинами, чьи имена не указаны, хотя одна из них понесла епитимью за свои грехи. Увы, диакониса, служившая в те Дни в Лавас-Холдинге, умерла, но у здешней поварихи на удивление хорошая память. Она уверяла меня, что больше никто в тот год не рожал, и не помнит ничего ни о каком другом найденыше.

Алан попытался представить себе, что значит для него быть признанным сыном графа Лавастина, плоть от плоти… Но он видел перед собой только лицо своего отца Генриха, грустное лицо, когда он вспоминал о матери Алана. Женщине, которую Генрих из Осны любил.

— Тебе нечего сказать? Ты честолюбивый юноша, не так ли?

— Наследником будет дочь лорда Жоффрея, рожденная прошлой осенью. Я слышал, они говорили об этом.

— Если выживет. И если не найдется более достойная кандидатура. Госпожа Альдегунда происходит из вендийцев. Здесь у нас Приграничье, но все люди предпочли бы видеть своим сюзереном человека варрийской крови. Законный он сын или нет.

— Этого не доказать, — повторил Алан, чувствуя себя очень неуютно под градом вопросов Агиуса. Почему священник не оставит его в покое? — Я не слышал ни от кого из местных о романе графа со служанкой. Если б такое было, без сплетен бы не обошлось. У графа Лавастина уже была дочь? И пусть она умерла, вскоре наш господин опять женится.

— Возможно. Сейчас о смерти его жены и дочери говорят только то, что это, дескать, ужасное событие. Да и бог с ними. Без сомнения, если граф захочет узнать обстоятельства твоего рождения, он это сделает. И это не мое дело. Он не мой родственник, и, как человек церкви, я не очень интересуюсь мирскими делами. — Он заговорил быстрее и казался поглощенным своими делами. — Я поговорю с сержантом Феллом и мастером Родлином. Хотелось бы, чтоб ты каждый день уделял мне около часа времени, все же ты был предназначен церкви. Обучу тебя письму и чтению.

Агиус резко повернулся к алтарю, опустился на колени и начал молиться. Алан осторожно спустился с помоста и попытался выйти. Слишком поздно! Одетая во власяницу, с волосами, посыпанными пеплом, Види стояла коленопреклоненная, на холодной земле перед входом в церковь, и прошло уже десять дней с тех пор, как капитан видел ее на сеновале с молодым Эриком. Капитану не хотелось давать ход делу, но… Были другие свидетели, и не оставалось ничего, кроме как потребовать, чтобы девушка принесла публичное покаяние. Брат Агиус всегда желал, чтобы грешники несли полную епитимью, без всяких послаблений. Эрика удалось отослать в родную деревню, где диакониса могла проявить по отношению к нему большее снисхождение.

Итак, Види плакала, и глаза ее, полные слез, уже не были такими красивыми, как раньше. Кожа на лице потрескалась от холода, а руки покраснели и покрылись ссадинами. Свои сыр и лук Лэклинг оставил на виду как приношение для нее, хотя и знал, что на время епитимьи девушка посажена на хлеб и воду. Сам он прятался по-прежнему в углу церкви. Увидев Алана, кинулся к нему. Его речь звучала как рычание лесного зверя. Види всхлипывала от стыда. Проходившие солдаты остановились, чтобы поглазеть на нее. Алан быстро подошел и спрятал сверток с едой под полу ее власяницы.

Она проглотила слезы, а рука сжала сверток.

— Ты принес это мне? — прошептала она. — Грешно помогать тому, кто присужден к епитимье. Ты же не священник, чтобы отпускать грехи.

— Не такой уж великий грех, — быстро проговорил Алан. Он не мог не пожалеть ее. Лэклинг что-то заурчал позади. — И это не я, а Лэклинг.

Она подняла голубые глаза на Алана.

— Я этого не забуду, — сказала она, обращаясь к Алану, а не к Лэклингу.

Урод скорчил рожу и попытался что-то выговорить. Она вздрогнула и отвернулась, а тот всего лишь хотел произнести ее имя.

В дверях появился брат Агиус.

— Друзья мои, — он подошел к ним, — сострадание есть добродетель, но наказание очищает душу. За то, что ты, Алан, остановился и заговорил с ней, будешь поститься весь следующий день Владычицы и размышлять об уроке, что я преподал сегодня. И да помилует Владычица твою душу. Аминь. Теперь пойдем. Я поговорю с обучающими тебя.

Как и все, Агиус не обращал внимания на Лэклинга. Алану не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться. Что он мог сделать для Види? Она, как и все, избегала его после возвращения графа и случая с собаками, но ему было больно видеть плачущую девушку перед входом в церковь. Диакониса Вальдрада никогда не была столь жестокосердной. Лучшее, что можно было сказать об Агиусе, что к себе он был так же суров, как и к окружающим.

Лэклинг покрутился около Види, но та упорно его не замечала. Наконец он потерял терпение и побежал за Аланом. Это существо было таким же верным, как и собаки, но в отличие от них содержали его куда хуже. Он совсем не получал мяса, даже по праздникам, слишком расточительно было тратить дорогие продукты на его кормежку. Кроме странно перекошенного лица, он был наделен редкостной худобой, низким ростом и смешной походкой: переваливался, как утка на кривых ногах. Даже жуткие псы, готовые загрызть кого угодно, проявляли к нему полнейшее безразличие, хотя, конечно, он не мог повелевать ими, как граф или Алан. Алан жалел его и по возможности защищал дурачка от злых насмешек и жестоких выходок со стороны молодых обитателей замка.

Брат Агиус шел быстро, и Алану пришлось чуть ли не бежать за ним. Группа молодых солдат, мимо которых они прошли, в другое время осыпала бы его колкостями или плевками, и он безропотно стерпел бы, сочтя это таким же справедливым наказанием, как покаяние Види, но теперь рядом шел священник, и молодые солдаты только хмуро смотрели на них, перешептываясь между собой.

Мастер Родлин и сержант Фелл были во внутреннем дворике. Все произошло так, как требовал брат Агиус.

— Уф, — пробурчал Фелл, когда монах вышел. — Вокруг тебя собрались благодетели, и весьма странные.

Старый воин обменялся взглядом с Родлином, тот стоял, спокойно скрестив руки. Алану хотелось спросить этих людей, состарившихся на графской службе: правда ли, что он может оказаться сыном Лавастина. Но он удержался. И просто кивнул в ответ.

Когда настало время сержанту Феллу вести молодых солдат в поле для тренировки, Алан отправился один, как это было всю зиму. Снега в этом году выпало немного, и хотя праздник в честь святой Херодии, с которого начинали сев, еще не отмечался, поля уже были чисто выметены зимними ветрами; ровные и широкие, они служили для военных учений. И Алан не обращал внимания на то, что кто-нибудь обязательно ударял его тупым наконечником копья сильнее, чем полагалось, или бил по голове деревянным мечом крепче, чем следовало, или что его ставили в строй всегда на самое опасное место. Каждый синяк делал его сильнее. Сержанту Феллу оставалось только похвалить юношу.

Однажды ему пришлось служить загонщиком во время соколиной охоты, устроенной Лавастином и Жоффреем вместе с другими знатными господами. Алан присматривал за собаками, чтобы они случайно не сожрали кого-нибудь из гостей. А в лесу, неподалеку от руин, когда загоняли матерого хряка, смертельно ранили юного сына лорда Жоффрея от первого брака.

Каждый день в течение часа Алан сидел с Агиусом, старательно изучая письмо и счет, зазубривая наизусть фрагменты из писаний. По вечерам он со слугами и вассалами ел и пил в большом зале, таская оттуда для Лэклинга кое-какую еду, слушал музыку, смотрел, как шуты дурацкими выходками развлекают графа, семью и гостей.

А когда пирушки заканчивались, ускользал к себе, забирался в соломенную постель, укрывшись теплым одеялом, еще осенью присланным тетушкой Белой через знакомого коробейника. Он ночевал на псарне, оставаясь наедине с собаками и закованным в клетке варварским вождем. Дикарь переносил холод спокойно. Он зачаровывал Алана взглядом. Полуживотное-получеловек в первую неделю своего пребывания во время кормежки чуть не перегрыз глотку одному из псарей, подошедшему слишком близко. Человек остался жив, но потерял способность говорить. А вождь, казалось, с почтением относился лишь к графским псам, таким же ужасным, как и он сам.

Его кормление стало обязанностью Алана — один раз в полдень и один раз вечером. Под охраной рычащих собак юноша вносил в клетку котел с мясом и овсяной кашей — единственная пища, которую признавал вождь народа Эйка, — и, отойдя подальше, наблюдал, как тот ест. Это было забавное зрелище, ибо эйкиец имел странные привычки как в еде, так и в обращении с собой. Он не принимался с жадностью за пищу, хотя того пайка, который выделял граф Лавастин, ему явно не хватало. Наоборот, ел с необыкновенным изяществом, с манерами лучшими, чем у большинства дворян, сидевших за графским столом. Если ему требовалось облегчиться (а эту потребность, как казалось Алану, он испытывал реже, чем обыкновенные люди), эйкиец уходил в самый дальний угол клетки — насколько позволяла сковывавшая его цепь. Алан наконец сжалился над ним и стал чистить этот угол каждую неделю, так как никто другой не осмеливался приблизиться к клетке. Вождь смотрел на него, но никогда, даже когда для еды ему освобождали от цепи руку, не нападал. Может быть, потому, что на псарне за Аланом всюду, не отставая ни на шаг, следовали графские псы, не менее зубастые и отвратительные, чем меднокожий вождь. А может, потому, что, имея дьявольскую природу, эйкиец чувствовал ее и в ребенке, рожденном от нечистой силы. Так во всяком случае пробурчал однажды мастер Родлин, но обращался он с Аланом хорошо и никогда не бил, как делал с Лэклингом или другими своими помощниками, если они совершали ошибку или не проявляли достаточно сметливости и рвения. Но кем он все-таки был: рожденным от человеческой женщины и призрака эльфийского вождя или графским бастардом, прижитым со служанкой?

Вождь народа Эйка, как и полагалось пленнику, без единой жалобы перенес зимние холода и весну. Миновал праздник святой Херодии, прошел день Марианы, первый день весны и первый день нового года, семьсот двадцать восьмого с момента произнесения блаженным Дайсаном Божественной Речи, Святого Слова, — за что и прозван был этот святой Провозвестником.

Однажды в замок прибыл гонец, которого проводили в личные покои графа. Пробыв там два часа, он на новой лошади умчался на юг. По замку начались перешептывания.

— Так это правда? К нам едет госпожа Сабела?

— Неужто граф присоединится к восстанию? И принесет ей присягу?

— Мы будем сражаться против короля?

— Не нашего короля! Генрих — король Вендара, в Варре он всего лишь наследник своего узурпатора-деда.

Алан набрался мужества и в день святой Розины (что за неделю до дня Марианы) задал брату Агиусу несколько вопросов.

— Простите меня, почтенный брат, но должен ли я возвращаться в деревню, когда истечет мой год?

— Твой год? — Агиус опешил. Он перелистывал страницы Святой Книги, не читая их.

— Год моей службы. Через две недели будет день святой Эзеб.

Агиус нахмурился.

— Если хочешь вернуться, поговори с кастеляншей Дуодой. Это ее компетенция, а не моя. И конечно, решение зависит и от твоей тетушки. Но я не думаю, что граф Лавастин распустит ратников в этом году.

— Я не хочу домой, — быстро сказал Алан, боясь, что его неправильно поймут. Он не готов был вернуться в Осну и в самом деле хотел остаться. Не было ли это предательством по отношению к отцу и тете оставаться здесь так долго, в то время как его руки были нужны дома? Но они ведь всего только найдут ему другой монастырь. Агиус пристально смотрел на него. Алан задал второй вопрос:

— Правда ли, что к нам едет принцесса Сабела?

— Да, это правда, — отвечал Агиус.

— Но мы не подготовились!.. — Он не договорил. Агиус был занят тем, что подрезал ножом фитиль на масляной лампе и, казалось, не слышал слов Алана. И неудивительно! Кровь Господня! Сюда, в замок Лавас, едет принцесса из рода королей вендарских и варрийских!

В тот вечер во время общего ужина в зале граф Лавастин встал с места и обратился к своим домочадцам. Речь была краткой.

— Я получил послание от ее высочества госпожи Сабелы, дочери Арнульфа Младшего, короля Вендара и королевы Беренгарии Варрийской, чьи имена мы неизменно поминаем в наших молитвах. Она шлет нам приветствия и в десятидневный срок будет в Лавасе вместе со своим мужем, Беренгаром Варрийским, дочерью Таллией и свитой.

Повариха тихо кипела у себя на кухне:

— Десять дней! Придется послать вас, мои мальчики, по деревням собрать всех поросей и овец. Надо хотя бы голов пятьсот. А где я достану столько вина и эля в это время года, я вас спрашиваю? А зерно? А цыплят? Одной репы надо будет привезти пять телег. Если хоть что-то осталось в погребах!

Кастелянша и ее люди отправились в окрестности, чтобы добыть провиант и фураж, необходимый для целой оравы слуг. Алан работал от рассвета до заката, перенося туда и сюда различные предметы, доставая что-нибудь нужное, строя новые времянки для слуг. Не было времени для тренировок, не было и занятий у брата Агиуса, Алан же нуждался и в том, и в другом.

* * *

Церковный колокол прозвонил, возвещая верующим о начале праздника Всепрощения. Алан поднялся с постели, накормил собак и напился дождевой воды из бочки. Из окна псарни видно было дорогу, ведущую в долину городка Лавас и к храму. Он видел людей — некоторые из них ползли на коленях, другие просто согнулись, третьи сложили руки на груди, и все двигались к церкви. Там брат Агиус должен был провести утреннюю службу, ибо диакониса Вальдрада была больна.

Как человек, приписанный к конюшням и складам, Алан сначала выполнял свои обязанности, а потом молился. Так и блаженный Дайсан в свое время должен был пострадать за грехи верных, чьим пастырем он был, а потом получил освобождение от земной бренности и сквозь семь сфер вознесся прямо к сердцам Господа и Владычицы.

Кто-то смотрел на него. Алан обернулся. Это был вождь эйка. Его волосы, белые, как снег, странно светились на фоне потемневших от времени деревянных стен. Интересно, спал ли он когда-нибудь? Алану начинало казаться, что нет.

Мастер Родлин не отдал никаких распоряжений относительно пленника. Все ушли на службу. Но разве вождь варварского народа не поклонялся богам, пусть даже и ложным? И Алан решил, что будет благочестивым поступком накормить его. Он принес пищу, предназначенную для заключенного, и, пока тот ел, Алан заговорил голосом тихим и спокойным, стараясь не напугать варвара. Он рассказывал о жизни и деяниях блаженного Дайсана и Круге Единства. В конце концов свет истинной веры должен достичь сердец всех тварей Господа. Разве святому Мартину и его сестре, святой мученице Плацидании, не удалось однажды обратить в истинную веру семейство гоблинов с горы Гаренц?

— В этот день мы вспоминаем о наших грехах, — говорил Алан. Ранним тихим утром голос его раздавался, словно эхо. Он слышал, как его слова переплетаются с рыком собак, грызущих кости. Вождь наслаждался едой, не издавая ни звука. — А затем семь дней молимся и постимся, как это делал блаженный Дайсан в пещерной церкви Саиса, священного города. Эти семь дней мы называем Экстасисом. Когда он покидал этот мир, как и просил в молитвах, взывая об искуплении грехов всех, кто мог только прийти в Круг Единства, очерченный Господом и Владычицей, душа его поднялась сквозь семь сфер, и на утро дня седьмого он вступил в Покои Света. И Господь со Владычицей в милосердии своем приняли его прямо в рай. Написано в «Деяниях святой Теклы», Теклы Свидетельницы, что вся церковь, где он молился, внезапно осветилась светом Божьей милости, таким ярким, что видевшие ослепли и прозрели семь дней спустя. Но блаженный Дайсан уже ушел, пребывая в Покоях Света. В день Преосуществления мы празднуем и веселимся, ибо все можем получить милость Наших Господа и Владычицы.

Как и собаки, вождь любил недоваренное мясо, доедал каждую крошку и кости. Наконец он поднял голову и облизнул губы. Запах его тела напоминал затхлый запах замурованных пещер, запах камня.

И он заговорил:

— Халан!

Алан удивился, отступив на два шага, но тут же кинулся к вождю и надел на его правую руку цепь.

— Халан, — проговорил эйкиец, не сводя с него глаз. Его высокий голос напоминал звук флейты.

«Он пытается перетянуть меня на свою сторону, — подумал Алан. И вздрогнул. — Странное произношение — Халан!»

— Меня зовут Аланом, — сказал он нерешительно, не уверенный в том, что правильно понял цели пленника. — Я Алан, сын Генриха. А у тебя есть имя?

Он попытался повторить мимику варвара. Тот обнажил зубы так же, как его собаки, и Алан не мог понять, улыбка это или попытка напугать его.

— Генрих… Король.

Алан сдержал восклицание.

— Король Генрих правит Вендаром и Варре. Как твое имя? Кто правит в землях, откуда ты родом?

— Кровавое Сердце. Вождь Людей Моря. И я тоже сын. Сын Кровавого Сердца.

Сын вождя эйка! И несмотря на изумление, смешанное со страхом, Алан чуть не рассмеялся от того, что эйка подумал, что Алан сын короля Генриха!

Но прежде, чем он успел ответить, собаки, забыв о костях, кинулись к дверям. Вождь запрокинул голову и пронзительно завыл вместе с собаками. Алан зажал уши и выскочил из клетки, посильнее заперев дверь. Собаки словно сошли с ума. Он вбежал по лестнице на помост и увидел то, что его четвероногие подопечные только слышали.

Это была самая роскошная процессия из всех, что он когда-либо видел. Около пятидесяти всадников, огромное количество пеших слуг. Флаги и вымпелы развевались на ветру, позолоченные солнечным светом. Тележки и фургоны, раскрашенные в яркие цвета, тянулись позади, замыкали процессию конюхи, запасные лошади и странная, огромных размеров клетка на колесах.

Алан перебрался через ограду, спрыгнул на землю и побежал. Ни разу он не видел и не думал, что увидит подобное зрелище: свиту великой принцессы. Он добежал до замка как раз вовремя, чтобы присоединиться к процессии поменьше, свите графа Лавастина, вышедшей навстречу. Граф был одет в простой кафтан и простые панталоны, как и полагалось в день Всепрощения. Он и его люди шли навстречу кавалькаде госпожи Сабелы и встретили их перед храмом, где собралась толпа прихожан.

Алан, разинув рот, смотрел на разодетых мужчин и женщин, едущих на великолепных лошадях. Их кафтаны и платья были шиты золотом. Среди шествующих виднелась белая риза епископа, украшенная золотым кантом. На епископском муле великолепное седло, украшенное серебром и бисером. Но всех превзошла великолепием госпожа Сабела.

Алан узнал ее сразу по золотой диадеме на голове и роскошному золотому ожерелью на груди. Ее одежды были расшиты золотом, пояс украшен драгоценными камнями, сапоги расцвечены золотым шитьем. На поясе висел меч в золотых ножнах. То, что она носила меч, было странным, но не неслыханным для женщины. Алан дрожал от волнения, видя это и желая видеть, какова будет реакция графа. Женщина столь высокого ранга, как госпожа Сабела, опоясывала себя мечом тогда, когда собиралась возглавить войско сама, а не поручить родным. Ее волевое лицо, волосы, зачесанные назад и перевитые золотыми и серебряными лентами, голова непокрытая, как у мужчины, — все это напоминало юноше о Повелительнице Битв, виденной им почти год назад.

Граф Лавастин церемонно приветствовал ее, но не помог спешиться. Это сделал один из ее вассалов. Затем спешился ее супруг, тучный мужчина, украшенный лишь золотым ожерельем. В свите присутствовало несколько девушек, так укутанных в платки, что Алан не смог отличить среди них Таллию, дочь Сабелы.

Алан украдкой пробрался через двери, остановившись рядом с бедной Види, занявшей свое обычное место — на коленях перед входом.

Епископ, с посохом в руках, провела всех в храм. Навстречу вышел брат Агиус и преклонил перед епископом колени.

— Где ваша диакониса? — спросила епископ.

— Диакониса Вальдрада больна воспалением легких, ваше преосвященство, — отвечал Лавастин. — Она не может сейчас вести службу.

— Тогда мы повинуемся воле Господа и Владычицы Наших. Вопреки обычаю сей благочестивый брат будет служить нам сегодня вместе с моими клириками и диаконами.

Почти у самого крыльца, идя во главе процессии из знатных дам и господ, она увидела коленопреклоненную Види. Она подняла посох и указала им на девушку:

— Кто эта кающаяся, с власами, посыпанными пеплом, и на коленях перед своими ближними?

Стоя рядом, Алан видел, как дрожали плечи Види. Он хотел подойти ближе, чтобы поддержать девушку, сказать ей, что, конечно же, эта женщина с добрым лицом, с властными, но мягкими манерами, будет менее сурова, чем брат Агиус. Он даже сделал шаг вперед, но был остановлен жестким голосом Агиуса.

— Сия девица уличена в грехе прелюбодеяния, ваше преосвященство. Она раскаивается в нем и отбывает теперь стодневную епитимью, стоя на коленях пред вратами храма, дабы каждый мог видеть и слышать, как молит она о милосердии Нашу Владычицу.

— Бедное дитя, — сказала епископ. Она была в возрасте, седоволосая, но крепкая, с румяными щеками, выдававшими железное здоровье. — Не должны ли и мы проявить милосердие в сей день Всепрощения?

Она вышла вперед и возложила руку на Види, напряженно смотревшую на нее. Толпа вокруг заволновалась при виде проявления жалости со стороны великой госпожи-епископа, к тому же происходившей из весьма знатной семьи.

— Иди, дитя, — мягко сказала епископ. — Ты должна войти в дом Господа и Владычицы, и да простятся тебе грехи.

Види готова была зарыдать, но под добрым взглядом пожилой женщины подала той потрескавшуюся руку. Антония взяла ее своей белой рукой, подняла девушку и ввела процессию в храм.

Агиус шел, склонив голову и пряча лицо, и Алан не мог понять, гневен он или пристыжен.

2

Как солдат, не прошедший тренировки, Алан прислуживал в большом зале, у того стола, за которым сидели самые знатные гости. Дуода вспомнила, что впервые заметила его, когда он точно так же прислуживал у стола своей тети в Осне.

— У тебя превосходные манеры и великолепная осанка, — сообщила она Алану. — Можешь быть виночерпием.

Конечно, ему не доверили наполнять кубки графа, госпожи Сабелы и других вельмож. У них для этого были свои слуги. Но на него возложили обязанность стоять позади стола и следить, чтобы кувшины, которые разносили слуги, никогда не пустели. Поскольку была Святая Неделя, полагалось есть и пить немного или совсем поститься, как делал брат Агиус, Алан стоял и с увлечением слушал застольные разговоры.

— Я пограничный владетель, ваше высочество. Мои владения лежат в обоих королевствах.

— Но большая часть все-таки в Варре, не правда ли? В том числе этот замок и другие самые старые крепости. Ты из рода моего мужа, принца Беренгара, и таким образом — в дальнем родстве с королями Варрийскими.

— Корона которых теперь принадлежит Генриху Вендарскому. — Граф Лавастин выражался так осторожно, что Алан не понимал, кого он все-таки поддерживает — короля или Сабелу, если он вообще поддерживал кого-либо.

— Который не имеет на нее права! Я и моя дочь единственные живущие наследники королевского дома Варре, через мою мать, королеву Беренгарию. Я последний ребенок Арнульфа и Беренгарии, чьи имена поминаю каждый день в своих молитвах.

— Генрих тоже сын Арнульфа.

— От женщины, которая стала королевой, только в замужестве с Арнульфом. Я законная королева, граф Лавастин, и, когда усилиями моих преданных вассалов верну себе трон, моя дочь Таллия станет наследницей и выйдет замуж за знатнейшего из дворян, меня поддержавших. Варре воскреснет, и не будет больше поборов, установленных королем Вендарским!

Алан задержал дыхание, слыша, что госпожа Сабела говорит так глупо и неосторожно. А вот граф Лавастин обладал железной выдержкой — ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Вы высказываете крамольные мысли, ваше высочество. Это не понравится королю Генриху, которого благословили преосвященная госпожа-иерарх города Дарра и собрание епископов в Отуне. Генрих всеми признан наследником Арнульфа. Разве вы семь лет назад не примирились с братом перед лицом епископа Антонии Майнийской?

— Да, тогда мы помирились. Я была молода, а дочь моя могла и не выжить. И лишь спустя годы я смогла вновь ступить на путь справедливости. Благодаря молитвам и мудрым советам все той же Антонии, а также помощи Родульфа, герцога Варингийского и Конрада Черного, герцога Вейландского. Будем говорить откровенно, граф Лавастин. Мне нужна и твоя поддержка.

У Сабелы был мягкий и ровный голос, но иногда гнев пробегал по лицу, выдавая ее неискренность.

— Подобное решение принимается нелегко, — отвечал Лавастин. Он посмотрел на Алана, как будто знал, что тот все время подслушивал, и перевел разговор на летние набеги эйкийцев и пленника, взятого им в бою у реки Венну.

Взгляд графа удивил Алана, и он застыл на месте, пока один из клириков епископа не подал ему знака. Алан вышел из оцепенения и заторопился, чтобы наполнить изящный стеклянный кувшин, и некоторое время был занят.

На кухне тем временем шел другой спор.

— Я слыхивал, что пятьдесят штук из этих поросей пойдут на корм твари, которая прячется в клетке, — говорил один из поварят.

— Помолчи, — оборвала его повариха. — Не нужна нам твоя болтовня. Шинкуй лучше капусту!

— Я слышал, как оно сопит и щелкает зубами, а один из прислужников — без руки. Держу пари, ее ему откусили.

— Это чудовище!

— Да нет, всего лишь личный леопард принцессы. Так сказал мне один из слуг у фургона.

— А сам-то он его видел? Зачем тогда они задрапировали клетку? Зачем держат ее за пределами замка, пряча ближе к лесу. Это колдун.

— Да замолчите вы! — окончательно рассердилась повариха, затем увидела Алана. — Ты, паренек, за вином пришел?

Он торопился обратно в зал, держа в руках полный кувшин и чувствуя, что загадки плодятся вокруг него, словно кролики. Чудовище в задрапированной телеге! Впрочем, Алан не знал, что такое леопард.

Он замедлил шаги за креслом, думая остановиться около графа, но не рассчитал и оказался у стула епископа Антонии. Рядом с ней сидела болезненная и тихая девушка, как он понял, Таллия, дочь Сабелы и Беренгара. Алан исподтишка изучал ее. Уже не девочка, она еще не казалась и женщиной. Почти не похожа на отца и мать. На плечах ее лежал льняной платок с вытканными на нем золотыми львами на белом фоне, подчеркивавший ее бледность и скрывавший волосы. Золотое ожерелье вокруг тонкой шеи казалось массивным и тяжелым, больше походило на тюремную цепь. Люди благородных кровей воздерживались от мяса в день Всепрощения. Овощи и рыба лежали нетронутыми на ее тарелке. Она ела только хлеб, хотя дважды прикладывалась к чаше с вином, предложенной заботливой Антонией. Рядом сидел принц Беренгар, он с аппетитом ел и пил.

Наконец бледная девушка склонилась к епископу и заговорила:

— Почему господин мой отец не может соблюдать Святую Неделю по-божески?

Антония ласково коснулась ее руки.

— Никогда не говори так, дитя мое. Все мы должны принимать ношу, которую Господь и Владычица дают нам.

— Мой господин отец — дурак, — прошептала Таллия и густо покраснела.

— Не говори так, дитя мое. Он простоват, но разве не сказано в Святой Книге, что простые духом ближе к Господу?

— Вы слишком добры, поэтому так говорите, — отвечала Таллия, с сожалением глядя на то, как принц Беренгар громко потребовал вина. Госпожа Сабела делала вид, что не слышит громкого голоса супруга.

Но слуги заторопились к нему, и Алан заметил, как Сабела сделала знак рукой одному из своих людей. Через минуту двое крепких молодых людей осторожно вывели принца Беренгара, запевшего тем временем непристойную песню, которую Алан раньше слышал в воинских казармах.

— Долго ли пробыл у вас брат Агиус? — спросила епископ, обратившись к графу Лавастину.

— Он прибыл сюда год или два назад. Спросите кастеляншу, она помнит лучше.

— А он хороший человек?

— Он весьма благочестив. Не запятнал своего имени ничем.

— Он суров, мой господин, в наложении епитимьи. Суровость — добродетель тех братьев, что посвятили жизнь искоренению собственных грехов, не чужих. Не все души, рожденные на этой земле, наделены силой для духовных подвигов. Я хотела бы обратить ваше внимание, граф, на ребенка, которого я видела стоящим на коленях утром. Сорока дней покаяния для нее достаточно. Она молода, симпатична и несвободнорожденная. Не лучше ли выдать ее за какого-нибудь молодого человека? Тогда она искупит грехи перед Господом и Владычицей, родив множество прелестных молодых сыновей и дочерей. И тем самым удовлетворит свою потребность в земных утехах, что естественно для человеческой природы. Ибо все люди, включая самого блаженного Дайсана, от века подвержены плотским искушениям. А рожденные ею здоровые дети будут работать на ваших полях, граф Лавастин. Если Господь со Владычицей удостоят наши сердца своей благодатью, мы усерднее будем служить им, помогая тем, кто служит нам, и будем процветать в будущем.

Граф склонил голову в знак согласия.

— Благодарю за совет, ваше преосвященство. — Алан не мог понять, говорит граф искренне или глумится. — Так как мои люди женятся без позволения, я не всегда знаю, женат тот или иной солдат или нет. Я поговорю с капитаном и кастеляншей, и они решат вопрос быстро и ко всеобщему удовлетворению.

Сабела, наблюдая за разговором, приподняла брови, будто чего-то ждала. Но чего? Епископ Антония спокойно кивнула, улыбнулась и переключила внимание на Таллию, уговаривая ее съесть что-нибудь.

— Твоя любовь к Господу и Владычице, дитя мое, пример для нас всех, но тебе надо поддерживать свои силы.

— Да, ваше преосвященство, — покорно отвечала девушка, взяла в руки кусок хлеба и, повертев в руках, съела, запив глотком вина. У Алана засосало под ложечкой. Он пил только воду и съел немного хлеба, как полагалось во время Святой Недели. Он вздохнул и пошел на кухню за вином.


На рассвете следующего утра Алан проснулся от стука в ворота. Он поднялся по лестнице и увидел перед собой мастера Родлина.

— Подымайся быстрее! — резко сказал тот. — После утренней службы господин граф приведет сюда ее высочество госпожу Сабелу посмотреть на вождя эйка. Прими все меры предосторожности. Пятеро моих людей тебе помогут, если надо, пришлю еще.

Но Алан предпочел позаботиться обо всем сам. Он стоял позади прикованных цепями собак, пока граф и его гости входили внутрь ограды. Их сопровождали кастелянша, брат Агиус и капитан, поэтому на псарне стало многолюдно, что раздражало ее обитателей. Собаки лаяли и рычали, взывая к своему хозяину. Граф Лавастин подошел к ним и, гладя страшных животных, стал называть их по именам: Радость, Ужас, Стойкий, Рьяный, Вспышка, Страх, Привет, Тоска и Ярость. Старая Вражда умерла зимой. Радость, наоборот, готовилась принести потомство. Собаки лизали руки Лавастина и стучали своими толстыми хвостами по деревянной балке, к которой крепились их цепи. Принц Беренгар попытался подойти поближе, пообщаться с «милыми собачками» и был бы неминуемо разорван на части, но Алан очень тактично его удержал. Сабела заботилась, чтобы ее мужу было оказано абсолютное уважение. Лавастин коротко кивнул Алану и вернулся к гостям.

— Сидеть, — тихо сказал Алан собакам, а сам пошел к клетке, чтобы посмотреть, как Сабела, епископ и прочие осматривали пленника. Тот, в свою очередь, изучал их спокойно, не издав ни звука. Тяжело, наверное, когда тебя изучают так, как лошадь, выставленную на продажу. Алан неожиданно для себя посочувствовал пленнику. Разве не должен он был ненавидеть всех эйка за все, содеянное ими, за брата Гиллеса и Монастырь-на-Драконьем-Хвосте?

— Воистину, пути Господа и Владычицы неисповедимы, — говорила тем временем Антония. — Такого страшного создания мне видеть не приходилось. Хотя и знаю, что все живущие на Земле суть творения Господа. Но… нас сотворили из ветра и света, а это существо порождено камнями, землей и темными металлами.

— Ты не получал предложений о выкупе? — спросила Сабела графа.

— Боюсь, и не получу. Пускай побудет заложником, хотя жрет он, как две моих собаки, а проку от него куда меньше, — отвечал Лавастин.

— Он умеет говорить? Может быть, если хорошо допросить, из него удастся выудить сведения о кораблях и планах его народа.

— Мы пытались. Он не говорит на нашем языке, и никто здесь не понимает его. Если варвары вообще изъясняются словами, а не звериными криками.

— Может, удастся его обучить? — спросила без особой уверенности Сабела. — Смотрите, на цепях какие-то следы.

— Он пробовал перегрызть металл, но не смог, даже своими зубами. Поэтому с тех пор он не пытался бежать, как мы полагаем.

— Что ж, терпение — это добродетель, — вмешалась Антония. — Так учит нас церковь. Но все же следует надеяться, что их племя может быть приведено в Круг Единства.

Пленный вождь молчал, не двигаясь, и внимательно смотрел, изучая вошедших, будто хотел навсегда запомнить их лица. Алан сознавал, как много тот понимает на самом деле. А ведь всего пару дней назад он, как и прочие, сказал бы, что пленник не умеет разговаривать.

— Если вам он не нужен, — прибавила Антония, — я с радостью позабочусь о нем.

Позаботиться о нем? Алан подумал вдруг, что, кроме него, никто не в состоянии этого сделать. И что будет, если они узнают вдруг о том, что пленник говорит по-человечьи? Они будут пытать его, допрашивая как пленника. Почему же нет? Эйка пытали и убивали невинных крестьян и монахов — всех, кто попадал им под руку. Ради чего сам он должен проявлять милость к существу, которое точно не пощадило бы его?

Блаженны милосердные, ибо обретут милость.

— Ваше преосвященство весьма великодушны, — сказал Лавастин, — но в этом нет необходимости. Я держу его в надежде предотвратить дальнейшие набеги на мои земли.

— Если эйкийцы действительно относятся друг к другу так, что воздержатся из-за него от набегов. А может, они, как дикие собаки, готовы сожрать друг друга. — Госпожа Сабела отошла, и следом за ней потянулись сопровождающие. Собаки не лаяли, только грозно урчали.

Когда она вышла, брат Агиус склонил черноволосую голову и благочестиво сложил руки.

— Постепенно сбывается все то, что изрекла Владычица устами Своего пророка: «Бич с севера достигнет всех живущих и опустошит землю».

Антония одарила его жестким взглядом. Затем протянула руку:

— Останьтесь на минуту, граф, если не затруднит.

— Как пожелаете, ваше преосвященство. — Граф остановился, слуги стояли за его спиной.

— Что, если я все же сумею допросить варвара? Могу ли я за полученные сведения получить эйка? Мне очень интересны создания Господа, непохожие на нас, те, кто пришел из древних времен и помнит куда больше, чем сохранила человеческая память. Назовите это исследованием, если угодно, в стиле древних даррийских философов, если позволено мне следовать примеру язычников. — Она мягко улыбнулась и смотрела вопросительно, а может, и укоризненно на брата Агиуса. — Все же сам блаженный Дайсан обратил свои речи к некоторым из них, чтобы лежащим во тьме нести правду, найденную в земной жизни.

— Если это ваше требование. — Лавастин был явно недоволен, но противоречить епископу не мог.

— Думаю, так будет лучше, граф Лавастин. — Ее взгляд задержался на Алане, который готов был провалиться сквозь землю, лишь бы избежать этого внимания. Она долго изучала его и собак, а затем они все вместе двинулись за госпожой Сабелой. Граф Лавастин сопровождал Антонию.

Брат Агиус тоже смотрел на собак, зарычавших, когда епископ проходила мимо и немного посторонилась, хотя все же оставалась вне досягаемости, но в отличие от прочих явно их не боялась.

— Ты крутишься рядом с пленником целыми днями, да, Алан?

Алан кивнул:

— Да, почтенный брат.

Взгляд Агиуса беспокоил его не меньше, чем взгляд вождя эйка. Они оба не сводили с него глаз. Он сжал кулаки, пытаясь сохранить твердость духа.

— И ты, должно быть, видел то, чего не видели другие.

— Да, почтенный брат.

— Надеюсь, ты будешь со мной откровенен.

Лицо Алана покраснело. Он переминался с ноги на ногу, но ответить не мог — требовалось либо солгать священнику, либо предать вождя эйка. Хотя что он был должен этому эйка? Разве не обязан он верностью в первую очередь Господу, а во вторую — графу?

— Придешь ко мне завтра, — вдруг сказал Агиус. — После утренней службы. Понял?

— Да, брат.

Агиус вышел.

— Халан!

Алан быстро и опасливо оглянулся, чтобы увериться, что поблизости никого нет. Но все, слава богу, оставили псарню. Собаки терпеливо сидели и ждали, пока Алан снимал укороченную цепь.

— Ты не должен говорить, — сказал он вождю. — Только когда мы одни. Иначе они будут тебя мучить.

— Нет мучить, — отвечал эйка. — Нет мучить, Халан. Идти домой.

— Я не могу освободить тебя. Я служу графу.

— Имя… Человек.

— Граф Лавастин — это имя твоего хозяина. Ты же знаешь это.

— Тре человек смотреть. Ан, до, тре человек. Имя человек.

Что он хотел? Алан знал только, что как не мог он предать беззащитного и беспомощного варвара, так не мог обмануть и доверия графа. Что, если вождь и в самом деле убежит и потом узнает в лицо госпожу Сабелу? И если эйкиец знает слово «король», то знает ли он, что такое принцы и королевы?

— Я не могу сказать тебе их имен. Ты должен это понять, прошу тебя.

Вождь не ответил. Он только моргнул, как сова, явно что-то обдумывая. Алан поспешил уйти. Все это было выше его понимания.

Ближе к вечеру, когда он прислуживал у стола, разговор зашел о временах правления императора Тайлефера, сто лет назад объединившего Салию, Варре, западные провинции Вендара и южные герцогства в огромную империю, которую иерарх города Дарра провозгласила возрожденной Даррийской Империей. Алан понял вдруг, что слова «ан, до, тре», произнесенные Эйка, означали «один, два, три» на чуть искаженном салийском языке. Он знал салийский настолько, чтобы общаться с купцами, иногда приплывавшими в Осну. Но откуда их язык знал вождь народа эйка? В голове перемешалось множество загадок.


Наутро епископ Антония провела праздничную службу, знаменовавшую второй день Экстасиса. Как только верующие разошлись, Алан преклонил в храме колени. Лэклинг последовал его примеру, хотя знаками и шепотом Алан пытался его прогнать, дурачок упорно не желал слушаться. А может, и действительно не понимал. Юноша принял позу покорности, но что-то было в его поведении не так. Лэклинг никогда не нарушал церковного благолепия урчанием, полупонятными фразами и фыркающим смехом. Алан положил руку на его плечо, и они начали молитву перед алтарем святого Лаврентиуса, погибшего до времен императора Тайлефера, неся Круг Единства варрийским племенам, жившим в этих местах.

Они стояли на коленях настолько долго и тихо, что мыши за алтарем набрались смелости и высунулись из невидимой норки. Лэклинг любил диких тварей и затаил дыхание. Алан медленно протянул руку, поймал мышь и осторожно поднял ее, давая Лэклингу возможность погладить шелковистую шкурку. Он не хотел убивать зверюшек, этих вредителей, которые доверчиво шли к нему в руки.

Неожиданно мышь забеспокоилась, вырвалась из руки Лэклинга и убежала под алтарь. Все мыши затихли.

— Друг мой.

От неожиданности Алан вздрогнул, услышав мягкий голос Агиуса рядом с собой. Минутой позже Агиус встал на колени прямо на каменный пол — непреклонный служитель никогда не позволял себе роскоши пользоваться подушечками, предназначенными для этого.

— Так есть что-нибудь, Алан, что хотел бы ты мне рассказать?

Алан судорожно сглотнул ком.

— Клянусь, что сохраню это в тайне, как сокровенную беседу между тобой и Господом.

— С-сокровенную беседу?

— Некоторые служители церкви говорят, что исповедь должна быть личным делом кающегося, его сокровенной беседой с Владычицей, а священник не более чем посредник. Я не верю в общую исповедь, Алан. Быть может, кто-то назовет меня слишком радикальным. Каждый из нас обязан обращаться душой к Госпоже Нашей и Святому Слову, ибо Господу важны не внешнее поведение, но то, что творится в сердце нашем.

— Но разве внешнее не изобличает внутреннего? Того, что в сердце?

— Мы никогда не познаем этого иначе как по милости Владычицы. Тебе может показаться, что я служу Владычице искренне, с чистым сердцем, но как за внешним поведением изобличишь ты то, что внутри меня? Может быть, то, что скрыто в моем сердце, пронизано тщеславием и гордыней, верой в то, что я могу служить Господу и Владычице лучше любого другого человека? Поэтому и молюсь каждый день о даре смирения, поэтому и прошу тебя рассказать мне правду.

— Я не знаю почти ничего. Вождь эйка сказал мне несколько слов. Вот и все. — Даже сжав руки в кулак, Алан не мог унять дрожи.

— На каком языке?

— На вендийском. Я другого не знаю.

— Здесь, в Варре, многие люди знают салийский.

— Я знаю лишь несколько слов. Вождь считал по-салийски, или его слова звучали похоже. Но толком он не сказал ничего. Он почти не умеет говорить по-нашему.

— Почему ты не сказал графу Лавастину?

Алан почувствовал, что его загнали в угол.

— Я… думал только, что будет неправильно, если варвара станут пытать, а он на самом деле не может нормально разговаривать. — Он отважился посмотреть на Агиуса, боясь обвинения в крамоле, но выражение лица священника не изменилось. Он напряженно вглядывался в изображение святого Лаврентиуса.

— У тебя доброе сердце, Алан. Я учту это, когда буду что-то предпринимать. Есть еще что-нибудь, чем бы ты хотел со мной поделиться?

Повелительница Битв. Видение, явившееся ему посреди развалин. Сова, охотившаяся той ночью, в канун летнего равноденствия. Но он не смел заговорить об этом с Агиусом или с кем-то, кроме родных. Испугавшись, что он вот-вот выдаст тайны, Алан спросил первое, что пришло ему на ум:

— Почему госпожа Сабела не стала королевой Вендара? Ведь она — старший ребенок?

— Монарх выбирает себе наследника исходя не только из возраста. Власть — тяжкая ноша, и будущий сюзерен должен обладать определенными качествами. Главнейшее из них — способность принести здоровое потомство. Династия остается сильной тогда, когда у короля здоровые дети. Наверное, ты слышал о Королевском Странствии?

Алан кивнул.

— Когда наследник достигает совершеннолетия, он отправляется в путешествие по своим владениям, чтобы видеть состояние королевства. Владычица с небес наблюдает за паломничеством, и, если дарует милость претенденту, он обзаводится потомком — наследник-женщина рожает, а мужчина оплодотворяет женщину. Так все убеждаются, что соискатель престола плодовит и достоин трона.

— А не может мужчина солгать о своем наследнике? Кто определит, от него ли беременна женщина?

— И он, и она должны принести перед епископом клятву именем Единых, что ребенок — от них. И ребенок должен родиться здоровым, чтобы все знали, что рождение его не связано с грехом.

— А что случилось с госпожой Сабелой?

— Она отправилась в странствие и не родила ребенка.

— А король Генрих справился с задачей?

— О да. Но довольно странным образом. Правда, это больше похоже на сказку.

— Тогда почему она восстала? Как она докажет, что она настоящая королева?

— Много лет спустя госпожа вышла замуж и родила наследницу, доказав тем самым свои права. После рождения Таллии Сабела потребовала, чтобы Генрих уступил ей дорогу. Конечно, тот отказался выполнить требование.

Хотя Агиус и говорил о вельможах и королях, Алан знал, что и у них в Осне одна семья затеяла тяжкий и долгий спор о правах наследования, прекращенный (после одного «случайного» убийства) благодаря вмешательству диаконисы, заставившей всех участников спора простоять на коленях пять дней и пять ночей в алтаре храма, а она читала Святое Слово.

— Так она права, брат Агиус?

— Я не ввязываюсь в мирские дела, Алан, и тебе не советую. — Он вдруг поднялся с колен, обернулся, и… Алан услышал стук входной двери. Епископ Антония, в белой сутане, украшенной золотым шитьем, шла по помосту в их сторону. Алана захлестнула странная теплота, когда он увидел необычайно доброе лицо епископа. Она напомнила ему пожилую диаконису в их деревенском храме, добрую Мирию. Со всеми оснийскими детьми она обращалась как со своими внучатами, и решения ее были тверды, но милосердны и правдивы.

— Брат Агиус! Так и знала, что увижу тебя здесь, за твоими подвигами.

— Я, недостойный, прилагаю все усилия и готов отдать всю свою немощную плоть, дабы служить Господу, ваше преосвященство.

Она не ответила. Алан опустил глаза, стараясь оказаться незамеченным, но почувствовал на себе ее пристальный взгляд. Переведя взгляд, она обратилась к Агиусу:

— Я слышала от господина графа о древних даррийских развалинах, что находятся поблизости. Будешь сопровождать меня туда завтра.

— Служу вашему преосвященству.

— Неужели, брат Агиус? Я слышала странные вещи о тебе. Слышала, ты публично исповедал, что твоя вера во Владычицу велика, и боюсь, ты частенько пренебрегаешь молитвой Господу, Отцу всех живущих. Но… — Она вновь посмотрела на Алана. Тот быстро склонил голову. — Мы поговорим об этом в другой раз.

Агиус сложил руки на груди, все пальцы были сплетены вокруг большого на левой руке в знак подчинения воле старейшего.

Епископ прошла к алтарю, преклонила колени, прочла молитву, сотворила рукой знамение Круга Единства и вышла из церкви.

— Можешь идти, — обратился Агиус к Алану. — Встретишь меня завтра, после утренней службы. Хочу, чтобы ты сопровождал меня.

— Я? — пискнул Алан.

Вместо ответа Агиус дважды поклонился и простерся перед ликом святого Лаврентиуса.

Алан подтолкнул Лэклинга: «Пошли!» — боясь побеспокоить священника, глаза которого были закрыты, а с его губ срывались едва слышные слова молитвы. Дурачок радостно последовал за Аланом. На улице Алан зажмурился: солнце, выйдя из-за облаков, светило так ярко, что ослепило его.

3

Несколько человек шли по одинокой лесной тропинке, ведшей к развалинам: епископ Антония и двое ее клириков, брат Агиус, Алан и, конечно же, Лэклинг, должно быть считавший себя его верной собачонкой. К удивлению Алана, епископ не ехала верхом на своем муле, но шла пешком вместе со всеми, как простая паломница.

— Ты, мальчик, — сказала она, указывая на Алана, — пойдешь рядом со мной. Я видела тебя вчера в церкви вместе с братом Агиусом.

Алан повиновался и догнал ее.

— Да, ваше преосвященство.

— Ты его родственник?

Смущенный тем, что его сравнили с человеком столь благородного происхождения, Алан поспешил выпалить свое «нет». Но, испугавшись, что это сочтут за грубость, продолжил:

— Я сирота, ваше преосвященство. Меня воспитывали в деревне Осна.

— Свободнорожденный?

— Да, ваше преосвященство. Так, по крайней мере, говорил отец. Он, тетя, двоюродные сестры, все их предки были свободными со времен императора Тайлефера. В нашей семье нет холопской крови!

— Но сам-то ты приемыш.

Она говорила столь добрым голосом, что, хотя Алана и пугало внимание к его скромной персоне самого епископа, он не мог не отвечать. Не говоря о том, что возраст этой женщины требовал с его стороны уважительного обращения. Антония все больше и больше напоминала ему деревенскую диаконису Мирию, к которой все ходили на исповедь, зная, что наложенная епитимья будет справедливой, но не слишком тяжелой. Допрос продолжался. Он покраснел, но кивнул, польщенный ее интересом:

— Отец мой — купец из деревни Осна.

— Твой приемный отец, ты хочешь сказать?

Он заколебался. Незаконнорожденный сын потаскухи… Но отец любил его мать… Кто скажет, что он не был настоящим отцом? С другой стороны, кто это может знать? Сам-то Генрих этих разговоров избегал.

Видя, что он не отвечает, епископ продолжила:

— Я слышала от здешних простолюдинов, что черные графские собаки — порождение беса и что только человек от кровей их древних хозяев или нашего доброго графа может ими повелевать, не опасаясь за собственную жизнь. А вчера я видела, что они повинуются тебе так же, как и Лавастину.

Алану надоели эти расспросы.

— Собаки всегда повинуются тем, кто обращается с ними твердо и без страха, ваше преосвященство. Ничего более.

— А пленного эйкийца ты не боишься?

— Нет, ваше преосвященство. Он же в цепях.

Идущий впереди Агиус обернулся и бросил на него настороженный взгляд. Алан заставил себя замолчать. Он вдруг почувствовал, что брат Агиус не хочет, чтобы он говорил о пленнике с епископом. Честолюбивый священник, очевидно, имел свои планы и тайны. И милость Владычицы улыбнулась Алану — епископ не стала расспрашивать о варварском вожде.

— Ты воспитанный мальчик, как я вижу. Не то что деревенские.

— Я старательно учусь, ваше преосвященство. Брат Агиус добр настолько, что учит меня читать. А счету я обучился у тетушки, которая управляется с большим хозяйством.

— Должно быть, благочестивая женщина.

Алан не мог не улыбнуться.

— Да, ваше преосвященство. Тетушка Бела достойная женщина, она мать пятерых детей и бабушка пятерых внуков.

Может быть, со времени его отъезда их стало больше. Вместе с присланным тетей одеялом пришло письмо от Стэнси, она ждала ребенка. Родился ли тот? Выжил ли? Здоров или нет? Как перенесла роды Стэнси? Неожиданная тоска по дому захлестнула так, что Алан чуть не упал, споткнувшись обо что-то. Он не ожидал, что расставание с ними продлится так долго. На Святой Неделе Генрих отправится в плавание, как и каждый год. Кто будет чинить его лодку? Кто смолил ее последней осенью? Никто не делал этого лучше Алана. Он надеялся, что Юлиан помогает отцу не меньше, чем ухаживает за деревенскими девицами. А как ребенок, которого он видел перед отъездом в монастырь? Наверное, вырос, если пережил эту зиму. Конечно же, пережил, он был здоровый младенец, о нем заботилась тетушка Бела.

Какое-то время они шли молча. Подойдя к опушке леса, остановились на поляне, чтобы издали разглядеть руины. Темнели неестественные камни на фоне весеннего луга, в белых и желтых цветах. Широкий поток журчал с другой стороны поляны. Алан не видел его в канун летнего равноденствия, но теперь ручей переливался на весеннем солнце, исчезая в глубине леса.

— Говорят, что и у императора Тайлефера была стая черных псов, — вдруг сказала епископ Антония. Она смотрела на развалины, скорее разговаривая сама с собой. — Но об императоре Тайлефере говорят столько, что никто не знает, где правда, а где легенды, сложенные придворными певцами и поэтами для нашего развлечения. — Затем, как сова, неожиданно падающая с небес на замеченную в траве мышь, она обратилась к Агиусу: — Но разве это не правда, достопочтенный брат?

— Как скажете, ваше преосвященство.

— У вас всегда были иные взгляды на правду. Более суровые.

Странно, Агиус выглядел пристыженным.

— Я следую Святому Слову, насколько могу, ваше преосвященство, но и я несовершенен, и посему грешник. Только неисповедимая любовь Творца может искупить мои грехи.

— О да. Так что же, спустимся вниз?

Епископ мягко улыбнулась, но Алану показалось, что и она, и Агиус, говорят о чем-то совсем другом. Они пересекли поляну и увидели вход в крепость там, где сохранилась часть ворот. Входя в пределы древнего города, Алан поразился тому, насколько виденное сейчас было непохожим на то, что он ощущал той ночью. Казалось, никогда не было никаких чар, никакого магического отблеска от камней, ничего сверхъестественного. Тени, отбрасываемые зданиями, были естественны, трава пробивалась на дороге сквозь полуразрушенное мощение. Когда-то здесь стояли величественные здания. Теперь все напоминало кладбище, жалкие следы былого величия ушедших и забытых времен. Он проследовал за Антонией в самый центр города. Иногда она останавливалась, рассматривая резьбу на стенах: двойная спираль, сокол, крылья которого украшал орнамент, женщина в платье из перьев и с черепом вместо головы.

Священники перешептывались между собой, видя следы строителей-язычников. Лэклинг ушиб ногу о торчавший из земли камень и заплакал.

— Тише, маленький, тише, — сказала епископ, гладя его по голове, хоть Лэклинг и был чумаз настолько, насколько мог быть чумазым конюх.

Агиус стоял, скрестив руки на груди и не отрывая взгляда от алтарного здания.

— Ладно, хватит, — сказала Антония Лэклингу. Как только утихла боль, он успокоился, подбежал к Алану и обхватил руками его колени. Они подошли ближе к храму. Клирики остановились в нерешительности, но Антония без колебаний прошла дальше. Алан последовал за ней. Лэклинг не пошел с ними.

— Ты уже был здесь, — не оборачиваясь, сказала Алану епископ. Она осматривала алтарный камень. — Так мне сказали кастелянша и граф Лавастин. Это же утверждает холопка Вида, которую выдадут за молодого солдата. Девушка говорила мне, что видела тогда черных псов, несшихся по небу, и что ты не видел их. Она добавила, что, когда заметила тебя, ты смотрел в сторону этого храма и разговаривал с пустотой. У тебя было какое-то видение?

Алан почувствовал, как вошел брат Агиус и остановился за ним. Что следовало ответить? Епископу лгать нельзя! Но если признаться, не сочтут ли его безбожным колдуном? Быть незаконным сыном призрака эльфийского принца — куда менее завидная судьба, чем перспектива оказаться чуть ли не наследником графа Лавастина.

Алан приложил руку к груди, туда, где рядом с деревянным Кругом Единства была роза, всегда согревавшая его. Антония и Агиус ожидали от него чего-то, словно чувствовали скрытый у него под одеждой талисман. А он подумал вдруг, что быть сыном купца Генриха и тетушки Белы из Осны лучше и уж по крайней мере куда безопаснее, чем мечтать о невозможном.

Но лгать все равно не стоило.

— У меня были видения, ваше преосвященство, — ответил он неохотно, опуская руку, — но я в детстве был обещан церкви.

Может, и правда, все дело в этом?

— Это правда, — спокойно говорила Антония, — что многие из тех, кто принес обет служения Господу и Владычице, награждены видениями Их милости и благодати. Но в мире слишком много тьмы, несущей ложные видения и ложную веру. — Она вновь пронзила взглядом Агиуса. Тот кипел от злости. — Говорят, это алтарный храм? — Она протянула исхудавшую руку над мраморной поверхностью алтарного камня. — А ведь это могла быть Гробница Нашей Владычицы, не так ли? Видите, в центре следы огня. — Одним пальцем она стала выдавливать грязь из стока, пробитого в камне. Стоки эти образовывали орнамент, точно такой же, как на наружных стенах, только здесь спирали вели в углубление на белом камне. — Тяжко, наверное, если побуждения сердца идут вразрез с твоим поведением, с тем, как должен ты выглядеть перед ближними. Правда, достопочтенный брат Агиус? Если каждый из нас знает, что должно делать, и действует, как полагается, то по делам нашим Господь и Владычица узрят, что мы следуем Им с радостью и с открытым сердцем. Исповедовать ересь и в то же время скрывать ее от всех, кроме единомышленников… Мне это представляется худшим видом лицемерия.

— Это не ересь! — закричал Агиус. Его лицо побагровело. — Это иерарх отреклась от истины! Это Аддайский Собор отринул мысль об Искуплении и отверг правду истинной веры!

Не реагируя на его крик, Антония выпрямилась. Она прошла вдоль стен круглой залы. Прямо над землей, наполовину скрытый мхом и сорняками, белый мрамор украшала искусная резьба — резные спирали, окруженные изящными розетками. Считая шаги, женщина обошла вокруг алтаря, измеряя его окружность, затем прошла мимо Агиуса, стоявшего неподвижно, будто пригвожденного к полу тяжкими мыслями, и вышла.

Алан колебался.

Агиус бросился на колени.

— Я провозглашу это открыто! — бормотал он, обращаясь не то к самому себе, не то к небесам. — Я должен сказать правду громко, дабы все, прозябающие во тьме лжеучения, могли прийти к истинному свету, дарованному нам Его жертвой и искуплением!

Странные это были слова. Алан приблизился к говорившему, но Агиус не заметил его. Антония помогала Лэклингу складывать камешки в аккуратную пирамиду. Увидев выходящего Алана, она улыбнулась.

— Он верный сын церкви, но заплутавший. Я буду молиться, дабы Господь и Владычица вернули его в Круг Единства. — Ока обратилась к клирикам: — Хороший тут камень. Его можно употребить, чтобы укрепить стены графского замка, как думаете, честные братья?

— Местные боятся ходить сюда и тревожить руины, — откликнулся один из них.

— Да, когда-то это место было куда более грандиозным, чем сейчас. Кто-то уже попользовался этими камнями, иначе стены были бы выше. Сами так развалиться они не могли, вокруг было бы больше обломков. Что думаешь, брат Хериберт? Ты профессиональный каменотес и строил церковь в Майни.

— Согласен с вашим преосвященством. Возможно, конечно, стены были частично из камня, частично из дерева. Но вряд ли. Я видел много развалин городов Даррийской Империи — и все они без исключения строились только из камня.

— Пойдем отсюда. После прошу тебя поговорить об этом с графом.

Собеседники поклонились ей, и компания направилась обратно. Алан обернулся в сторону храма с алтарем.

— Пусть брат Агиус помолится. Ему нужна молитва. Пойдем, мальчик мой.

Он вернулся в Лавас-Холдинг вместе с епископом. Лэклинг семенил в трех шагах от них, как испуганный щенок, вздрагивая при каждом шорохе ветра. Антония напевала гимны во славу Владычицы все время, пока они шли. Алан слишком боялся присоединить свой голос к ее пению, а клирики проделали это с радостью и воодушевлением.

%%%

Следующие два дня Алан видел Агиуса на одном и том же месте: на коленях перед алтарем, с опущенной головой и прижатыми ко лбу кулаками, молящимся пронзительным шепотом, и слова непрерывной молитвы слышались всюду.

Алан прислуживал за столом. Граф Лавастин сохранял неизменную вежливость по отношению к госпоже Сабеле — выполняя обязанности. А вот принцесса становилась все беспокойнее… Будто что-то шло не так, как хотелось ей.

Дважды в день специальный человек кидал в клетку зарезанную овцу. Однажды, возвращаясь с собаками, Алан слышал в клетке чавканье и хруст костей, будто какое-то животное доедало остатки пищи. Но никто не осмеливался заглянуть туда, даже самые молодые и отчаянные солдаты.

Вечером шестого дня Экстасиса Алан, как обычно, кормил пленного вождя и своих зубастых подопечных. Эйкиец неожиданно поднял голову, будто хотел завыть, но вместо этого с утробным урчанием протянул к Алану скованные руки. Собаки залаяли и кинулись к воротам, Алан бросился их успокаивать, но те прыгали вокруг него с громким лаем, вдруг он случайно услышал, как за оградой псарни кто-то переговаривается. Он начал карабкаться вверх по лестнице, но замер, вслушиваясь. Говорившие за частоколом люди не могли догадаться о его присутствии, а вот он слышал все.

— Он согласился, но неохотно и лишь после того, как я дала понять, что не уеду до тех пор, пока не получу это создание в подарок. Теперь дело за вами.

— Все назначено на завтрашнюю ночь, как раз после праздника Преображения, ваша светлость. Мы заберем пленника, отведем к развалинам и там проделаем весь ритуал. Сильная кровь привлечет духов и поставит их под мою власть.

— А что собаки?

— Вы потребуете на завтрашнем празднике, чтобы их перед закатом привязали покрепче.

— Хорошо. Ульрик принес мне весть, что гуивр тревожится. Ему нужна пища. Мы не можем позволить ему вырваться из клетки, как это произошло два месяца назад, когда он совсем ошалел от голода.

— Будем терпеливы, ваша светлость. Остатки после жертвоприношения принесем ему в клетку. Но мы не можем принести ему то, в чем он нуждается больше всего. Будет слишком много вопросов.

— Оставляю это дело в твоих руках. Смотри не подведи.

— Ни за что, ваша светлость. Господь и Владычица милостивы к твоему воззванию.

— Это ты так говоришь. А вот клирики, что пасутся при дворе моего любимого братца, никогда с этим не согласятся, я думаю. Они по-другому толкуют решение Нарвонского совета, дорогая Антония.

— Да, я и они — мы по-разному относимся к присутствию в церкви магии. Поэтому мы с вами и сотрудничаем, госпожа принцесса. Как и приличествует тем, чьи взгляды и потребности совпадают.

— На следующей день после обряда мы отправимся?

— Да, к тому времени все будет кончено, ваша светлость.

Когда говорившие ушли, собаки пару раз гавкнули вполсилы. Алан пришел в себя не сразу. Его пальцы вцепились в лестничную перекладину. Он с трудом разжал ладонь. И с трудом осознал, что пришел мастер Родлин и позвал его на вечернюю службу.

В церкви Алан преклонил колени вместе с остальными, но глаза его поневоле останавливались то на Антонии, то на Агиусе. Неужто и вправду эта добрая Антония, епископ дайсанийской церкви, способна на такие странные и пугающие речи? «Сильная кровь привлечет духов и поставит их под мою власть». Может быть, он ошибся или неверно что-то понял. Она говорила по-вендийски с акцентом, да и имя ее было нездешним. Помочь мог только брат Агиус, но он последнее время был занят собой. Алан не знал, что делать.

Он промучился всю ночь, просыпаясь от каждого вздоха своих спящих подопечных, от дуновения ветра, скрипа дверей и отдаленного звука голосов из кухни, где вовсю шли приготовления к празднику Преображения. Наконец он поднялся и выбрался из постели, чтобы взглянуть на эйкийца, который, как обычно, бодрствовал.

— Халан, — послышался в ночи его приглушенный шепот, — идти свобода.

Но Алан убежал под навес, завернулся в одеяло и на весь остаток ночи забылся тревожным, беспокойным сном. Сильная кровь… Чья? А впрочем, это он знал слишком хорошо.

Он не мог сосредоточиться на утренней службе. На пире, что начался в полдень, он прислуживал как обычно, но мысли его по-прежнему были заняты вождем и епископом. Он не понимал, о чем говорят окружавшие его люди. Он не следил за спектаклем, что разыгрывали скоморохи с юга, пришедшие вместе со свитой госпожи Сабелы и изображавшие теперь странствия и испытания святой Эзеб, видения, которые были ниспосланы ей — о свидетельстве святой Теклой праздника Экстасиса, о заключительном чуде Преображения — ярчайшем свете, который есть слава Божья, почившая на крылах ангелов, преобразивших храм и Гробницу в подобие Покоев Света.

Так говорил исполненный восторга актер, игравший роль святой Эзеб. «И на крылах ангельских бренное тело блаженного Дайсана было вознесено в Покои Света, где дух Его уже пребывал под сенью Господа и Владычицы».

Празднество длилось несколько часов. Агиус явно выбрал место рядом с дверьми и не взял в рот и крошки хлеба. Наконец освободившись, Алан убежал на псарню. Он специально оставил собак свободно гулять внутри ограды, хотя Родлин всегда наказывал ему сковывать их накрепко. Пленник был на месте в клетке.

Действительно ли они хотят его убить? И что это за Нарвонский совет? Алан ничего не знал о церковных делах и советах и совсем ничего о магии, если не считать того, что деревенская диакониса призывала их остерегаться ложных чудес и следов тьмы, что часто бывают в людях скрыты под маской красоты и силы. Остерегала она от соблазнителей духа и плоти, обещавших много, но вместо этого забиравших у смертных все, не давая ничего взамен.

Граф Лавастин не дал согласия участвовать в мятеже, замышляемом принцессой Сабелой, об этом знали все. Он оставался подчеркнуто вежлив, но сторонился ее дел. Точно так же, как несколько месяцев назад он не ответил на призыв короля Генриха, сейчас он отверг просьбы и требования госпожи Сабелы. Граф имел свои планы и не делился ими.

Алан остановился около собак, позволив им облизывать себя, ластиться и толкать. Пусть они и были бесовским отродьем, но, чувствуя их преданность, он не мог не довериться им. Они злобно зарычали, когда епископ Антония с двумя клириками пришла еще раз посмотреть на пленного.

— Мы уезжаем завтра утром, — строго обратилась она к Родлину, — и граф Лавастин отдает нам этого варвара эйка. Все должно быть готово завтра к раннему утру. Не забудьте покрепче приковать собак в эту ночь.

Она быстро вышла, а Родлин стал отчитывать Алана за то, что собаки остались на свободе.

— Они заберут этого урода завтра утром. Наконец-то избавились. — Не скрывая раздражения, он ушел.

Алану было не очень ясно, кто больше раздражал Родлина: вождь эйка или принцесса Сабела со своей свитой, порядочно опустошившие погреба замка и вдобавок забравшие из конюшен пять лучших жеребцов. Но даже если он только злился на принцессу… Алан знал, что никто в замке не будет огорчен смертью или похищением из клетки страшного пленника. Что, если он неожиданно ночью навсегда исчезнет из клетки? Какая кому разница? Дикарь это или нет, в конце концов?

Но разве Господь и Владычица не создали всех тварей на земле? Разве не все создания в их глазах равны? Конечно, не все из них, люди они или нет, вошли в Круг Единства и часто ведут себя против законов божеских и человеческих. Но разве не хотят Единые, чтобы Святое Слово было принесено и им? А что, если он не прав, если плохо расслышал или не понял разговор между Сабелой и Антонией? Но нет, вряд ли. К тому же лучше сожалеть о сделанном, чем о том, что твоя нерешительность стала причиной чьей-то смерти.

Решение пришло на закате. Приковав всех собак, кроме двух самых послушных, он взял в руку деревянный Круг Единства, подаренный ему тетушкой, и отправился в клетку к узнику.

— Ярость и Тоска! Сидеть! — скомандовал он. Животные повиновались. Он отворил дверь клетки. Эйкиец смотрел на него, но заговорить не пытался. Алан надел Круг на шею вождя, затем, вдохнув поглубже и собрав все свое мужество, разомкнул цепи, сковывавшие варвара.

Собаки хранили странное молчание и не сделали ни единого движения в сторону чужака. Тот потянулся, выпрямил руки и ноги и повернулся к Алану.

Двигался он молниеносно, прыгнул и крепко ухватился за левую руку Алана, рванул ее на себя и вонзил белоснежные когти в ладонь Алана. Полилась кровь. Алан замер в испуге и, обескураженный собственной глупостью, подумал: «А сейчас я умру. Но ведь Господь простит меня, я виноват только в излишней доброте». Собаки не двигались, не пытались атаковать вождя, и это было чудом.

Вождь Эйка взял кровоточащую руку Алана в зубы и стал пить его кровь. Алан был в шоке, не реагируя ни на что: просто смотрел на то, как эйка разорвал когтями кожу на своей левой руке и протянул ее… Чтобы Алан отведал и его крови.

— Идти домой, — проговорил вождь. — Paier sanguis. Отплачу кровью.

Тоска заскулил. Ярость подхватила и завыла во все горло, повернув морду в сторону ворот.

Не медля ни минуты, не в силах сдержать дрожи, Алан сделал глоток. Кровь оказалась на удивление сладкой, как мед. Он почувствовал головокружение и слабость. В отдалении послышались голоса нескольких людей, спешивших сюда со стороны внешнего двора. Он услышал звук кинжалов, доставаемых из кожаных ножен. Почувствовал зловонный аромат масляных ламп, будто люди, державшие их в руках, находились с наветренной стороны, хотя они были слишком далеко, чтобы он видел, слышал и обонял все это.

— Mi nom es fil fifte litiere fifte, — сказал вождь и растворился в сумраке. Алан закрыл руками глаза.

Одна из собак чуть подтолкнула его, и, открыв глаза, он увидел неясную тень, поднимавшуюся по лестнице. Она достигла вершины частокола и скрылась из вида. Эйкиец бежал.

Алан поднялся по лестнице и увидел, как что-то быстро двигалось по направлению к лесу. Свободен! Он ощутил боль в руке. Машинально коснулся языком губ и почувствовал резковатый привкус крови.

Ночью в лесу оживают всякие твари. Редко чья нога отваживается ступить на почву, покрытую прошлогодними листьями. Холодно, темно, ветер шуршит, легко взметая ввысь и вплетая тени в ночную тьму.

Юноша чувствовал себя освобожденным. И наконец увидел людей, приближавшихся к частоколу с лампами в руках. Странно, вкус меда все еще сохранялся во рту. И вдруг он узнал посреди идущих епископа Антонию, хотя было еще темно и нельзя было различить лиц.

Они шли сюда. Он спрыгнул с лестницы и освободил всех собак. Завтра он выслушает все, что скажет об этом мастер Родлин, и ответит, что всю ночь проспал. Это было трусливым поступком, он знал. Надо было встретиться с этой женщиной лицом к лицу… Но все же она епископ, сильная мира сего, а он — никто.

Алан в своей комнатушке зарылся в солому, когда они приблизились к воротам. Собаки словно сошли с ума, лаяли, рычали. Спустя некоторое время епископ и ее люди ушли.

— Все готово, — его новый, сверхъестественно обострившийся слух позволял услышать слова Антонии, обращенные к клирикам, — и необходимо действовать. Для освящения алтаря нам нужна жертва. Тот, кого потом не хватятся.

Он представил, как эйкиец вприпрыжку несется по ночному лесу. «Mi nom», — сказал он ему по-салийски. «Мое имя — Пятый Сын Пятого Колена». Алан встряхнул головой. Его знобило от страха, волнения, чувства вины, вкуса крови. «Тот, кого потом не хватятся». Кого? Собаки взорвались лаем. Тоска наконец сумел открыть мордой дверь в комнатушку, где прятался юноша. И забрался внутрь. Он навалился на него всей своей тяжестью и принялся вылизывать лицо, и свежий порез на руке, как лекарь, занимающийся раной. Кроме вождя эйка было еще одно существо в замке, о котором в случае исчезновения никто не заплачет. Алану стало страшно.

Он успокоил собак, взял с собой Тоску и Ярость и вышел на улицу. Но, когда он добежал до конюшен, Лэклинга там не было. Перепуганный, он повел псов по извилистой и малозаметной тропе к холмам на древних развалинах. Он быстро побежал по узкой тропе, не замечая в темноте ни повороты, ни колдобины, спотыкаясь и падая. Собаки неслись следом, охраняя его. Когда он достиг поляны, с которой они в прошлый раз осматривали руины, ему вдруг показалось, что луна раздвоилась и одна половина горела среди руин, ярко освещая звезду, которую мореплаватели называли Огненной Стрелой. Но горели лампы, а не луна и не звезды. Как часовые, расположились они вокруг алтарного храма. Внутри пылал огонь, высоко вздымаясь над стенами и уходя в небо.

Лэклинг громко закричал.

Ярость и Тоска задрали морды и завыли на луну, долго, протяжно и безумно. Алан крепко взялся за их ошейники, пытаясь сдержать, прежде чем они кинутся к руинам. Они немедленно замолкли. Что делать? Он слышал высокий голос, не песню, а протяжный гимн со сложной мелодией, бесконечный, то тихий, то громкий, рвущийся наружу. Песня сопровождалась плачем и хныканьем перепуганного существа.

Он выдохнул сквозь сжатые зубы, дрожа от испуга и пытаясь унять дрожь. Но надо было что-то делать. Собаки вновь зарычали. На окраине леса появилась тень. Ярость и Тоска ощетинились, пытаясь вырваться, чтобы напасть на приближавшегося человека.

— Стойте, — мягко остановил их Алан, — сидеть!

Тень приблизилась и превратилась в брата Агиуса. Собаки утихомирились.

— Не ходи туда, — сказал священник. Лицо его было бледным, под глазами виднелись огромные тени.

Плач продолжался, странно вплетаясь в мрачное пение. Свет, видневшийся из алтарного храма, становился все ярче и ярче, и в его отблеске появился на мгновение гигантский силуэт, вздымавшийся к небу и так же неожиданно исчезнувший. Плач перешел в неистовый, прерывистый крик ужаса. Собаки бросились вперед, волоча Алана за собой. Агиус схватил его за руку, чтобы остановить, и Ярость, приняв это за угрозу, извернулась и прыгнула на него, прокусив ногу.

— Стой! Сидеть! — отчаянно закричал Алан.

У Агиуса была сильная хватка, и он не выпускал его руки.

— Не ходи, — быстро заговорил он низким, угрюмым голосом. Священник не обращал никакого внимания на собак. — Она всего-навсего убьет тебя. Что толку?

— Тогда надо бежать в замок за помощью!

— Далеко. Мы не успеем вернуться.

Удерживаемый его рукой, под впечатлением устрашающего пения и отчаянных завываний, которыми Лэклинг пытался заменить слова, Алан почувствовал, что решимость его исчезает. «Ничего нельзя сделать». Как мог он противостоять епископу?

Там, внизу, свет превратился в оранжевое пламя, как будто в огонь подбросили свежих дров или горючее. Жуткое рыдание Лэклинга раздирало сердце Алана.

— Надо попытаться сделать хоть что-то! — Он вырвался, но Агиус поймал его за рукав. Собаки ринулись к развалинам, а Тоска вцепился в край рясы Агиуса, но тот не издал ни звука и. продолжал удерживать юношу.

— Пусти! — Алан разозлился и ударил Тоску, пытаясь удержать его от нападения на священника, а Ярость — от броска в сторону руин. Он слишком поздно заметил, что ночной ветер стих. Собаки резко и как-то неестественно замерли.

Запах дыма и легкий привкус чего-то еще, растений и чего-то неприятного, доносился со стороны руин. Раздался ужасный, сдавленный крик, запахло жареным мясом. Агиус сжал руку Алана. Собаки, забыв о чужаке, встали впереди Алана, заслоняя его своими спинами и не давая даже двинуться.

— Свидетельство, — прошептал Агиус. — Как святая Текла свидетельствовала о страстях блаженного Дайсана, так и мы с тобой должны запомнить то, что видим.

Было ужасно слышать эти книжные слова после всего, что произошло. После того, как беззащитное создание подвергали пыткам и убивали вместо вождя народа эйка. И за что?

Поднялся ветер. Дождь застучал по холодным камням среди ледяной ночи. Все стихло… если не считать дыма, поднимавшегося над алтарным храмом. Нависла тишина. Доносился чей-то слабый тонкий голосок, словно кого-то замуровали под скалой, едва слышалось всхлипывание, похожее на мяукание котенка. Такие слабые звуки, что Алан не мог понять, как их слышит. Но обычные для леса шорохи, звуки ветра, пение ночных птиц и крики зверей — все затихло, лес затаился в ожидании чего-то ужасного.

Агиус отпустил Алана и упал на колени.

— Это знак свыше. Я должен идти и проповедовать истину о его страстях, о его мученичестве, жертве и искуплении им наших грехов.

Запах со стороны руин становился все сильнее — словно из кузницы, терпкий и обжигающий. У Алана волосы поднялись дыбом. Агиус, словно защищаясь, поднял руку. Собаки зарычали и, отпрянув, прижались к ногам хозяина, заслоняя его от чего-то неведомого.

Алан чувствовал присутствие множества существ позади себя. Мерцание пронизало воздух, словно ветер стал видимым. Он услышал, как епископ громко произносит слова. Смысл их был непонятен, ясно было лишь, что то слова силы и могущества. Звуки их были в одном ритме с плачем, в котором уже не было ничего человеческого. Алан зарыдал, но так и не двинулся с места. Он предал Лэклинга и теперь был бессилен ему помочь.

Воздух разогрелся, как каленое железо. Тени, темнее ночной тьмы, неслись мимо, бесшумно скользя и вселяя страх и ужас. Они наталкивались на него и вздрагивали, словно его человеческое тело мешало духам пройти. Они не имели человеческого облика, не были даже похожи на людей, как древние даррийские принцы-эльфы — старшие братья людского племени. Они вообще не имели никакого облика и формы, увеличиваясь, уменьшаясь, сворачиваясь в спирали и распрямляясь. Им были совершенно безразличны Алан, священник и собаки, в безмолвии взиравшие на то, чего постигнуть не могли.

Тени устремились вниз, беспрепятственно проходя сквозь камни. Они поднимались из ручья, который днем весело журчал и переливался на солнце. Они появлялись всюду.

«Сильная кровь привлечет духов и поставит их под мою власть».

Они собрались за алтарным храмом, раздался глухой звук, масляные лампы погасли. Яркое пламя еще светило, но и оно вдруг исчезло, погашенное призраками, вызванными кровью и чарами. Алан не видел ничего, кроме тьмы, и не слышал ничего, кроме голоса Антонии.

Последний пронзительный крик. Затем молчание. И наконец где-то вдали безмятежный звон колоколов. Собаки, словно подкошенные, рухнули на землю и заскулили от усталости, как беспомощные щенки.

Алан плакал. Луна вышла из-за облаков и осветила молчаливые, пустынные развалины. Налетевший ветер принес новые облака, и стало темно. Шел дождь. Сначала легкая изморось, затем дождь усилился и перекрыл все звуки. Алан стоял неподвижно, совсем вымок, вглядываясь и вслушиваясь в ревущую водными потоками мглу, но не мог различить ничего.

Лэклинг был мертв.

4

Дождь наконец прекратился. Из алтарного храма не доносилось ни звука.

— Надеюсь, они все мертвы, — сказал Алан с горячностью, поразившей его самого. Он впервые узнал, что такое ненависть.

Агиус с трудом поднялся с колен.

— Пошли отсюда, брат мой. Мы ничего не можем сделать, но должны запомнить то, что видели, молиться, чтобы это впредь не повторилось, и всячески препятствовать подобному.

— Но надо спуститься, забрать Лэклинга…

— Если епископ еще там и если она догадается, что мы все видели… Угадай, остановится ли она перед новым убийством? Мученичество — достойный удел, но не тогда, когда оно совершится безвестно. — Агиус направился в лес.

— Что это были за тени? — прошептал Алан.

Агиус остановился и повернулся к нему:

— Не знаю.

— Она и в самом деле хотела все это совершить?

— Что совершить? Чародейство? В церкви все знают, что епископ Антония имеет весьма специфические взгляды на магию, отличающиеся от взглядов даррийского иерарха. И то, что она решилась наконец попрактиковаться в этом искусстве, никого не удивит.

— Так она действительно хотела сегодня… — Алан все еще не мог выразить словами то, что произошло в эту ночь.

— Святые Дни — время, когда великие силы высвобождаются из недр земли. А что есть магия как не знание тех сил, что сокрыты в земле и небесах? Знание этой мощи и умение ею управлять…

В полной тишине с ветвей деревьев капала вода.

— Идем же, Алан, — настаивал священник. — Надо возвращаться.

Послушный, Алан поплелся за ним. Собаки шли рядом, словно сонные.

— Это правда, — продолжал Агиус все тем же до нелепости спокойным голосом, — я не думал сначала, что они захотят принести в жертву эйкийского варвара. И твое неожиданное милосердие…

— Сделало преступление еще более страшным! — закричал юноша во весь голос. Тоска заскулил.

— Молчи! Сейчас ты можешь пожалеть о своем поступке. Пути Владычицы неисповедимы, ведь отдала же она своего единственного Сына во искупление наших грехов. Считай это знаком дивной милости Нашей Праматери, что дала невинному жизнь вечную и куда более счастливую, чем здесь. Как и многим другим мученикам, что обитают сейчас в Покоях Света.

— Знаком милости?

Они шли сейчас по узкой тропе, Агиус зажег лампу.

— От Божества, принесшего Своего Сына в жертву в тот день, который мы по ошибке зовем праздником Преображения, в то время как это есть день Искупления, нашего избавления от грехов через жертву Нашего Господина Дайсана. И как святая Текла видела страсти Дайсана, так и мы должны были лицезреть то, что было сейчас.

— Но блаженный Дайсан сам голодал и молился семь дней! Он не был мучеником!

— Так уже много лет лжет нам церковь. А правда была объявлена ересью три столетия назад, на Великом Аддайском Соборе. Но истина не погаснет. С живого блаженного Дайсана содрали кожу по приказу императрицы Фессании, как полагалось тогда поступать с теми, кого обвиняли в тяжком преступлении. Когда вырвали его святое сердце, кровь, упавшая на землю, расцвела дивной розой. Он принял страдания и смерть, живет в Покоях Света и страданием очистил наши грехи. И только через жалость Сына Господа и Владычицы, коим является блаженный Дайсан, через Его страдания и искупление можем мы, грешники, достичь небес.

Ересь, самая настоящая, настолько она противоречила всему, что Алан знал и слышал до сих пор. На мгновение он забыл обо всем — об алтаре и о судьбе бедняги Лэклинга… Агиус был худшим из еретиков.

— Блаженный Дайсан, как и мы, был человеком. Покои Света доступны всем, кто очистит себя от пятен тьмы.

— А вот это и есть ересь, — мягко сказал Агиус. — Смотри, не споткнись об эту ветку.

Алан молча плакал.

— Вначале было четыре чистых элемента: свет, ветер, огонь и вода. Затем возникли Покои Света, а под ними логовище их врага, ночной тьмы. Так случилось, что первозданные элементы перешагнули пределы, отведенные им. Тьма не замедлила этим воспользоваться и смешалась с ними.

Мягкость и в то же время торжественность речи Агиуса подействовали на Алана, как звуки заупокойной службы, умиротворяя и приглушая боль. Он с трудом выбирал путь по слабозаметной тропе, следуя за светом лампы. Страшные псы шли за ним, покорные как овечки.

— Из этого хаоса наше Божество, Праматерь Жизни, своим Святым Словом вызвала к жизни наш мир. Но в нем до сих пор сохраняется примесь тьмы. Отсюда то зло, что окружает нас. Только блаженный Дайсан, единственный из всех живущих, был лишен ее пятен. И только он мог нас спасти.

Алан задохнулся от нового приступа рыданий:

— Это я убил его…

— Нет, мальчик мой. Нет. Хоть и страшно все то, что мы видели сейчас… Да простит нас Владычица. — Агиус благословил юношу, описав над ним Круг Единства. — Поторопимся и ляжем спать, пока никто не узнал, что мы были здесь.

Собаки скулили в ответ на его властный голос. Ярость осторожно прикусила зубами край одежды Алана и потянула его вниз по тропе, в сторону леса. Содрогаясь от плача, он пошел.

Одновременно он видел и нечто другое.


Когтистая, покрытая чешуей рука, погруженная в стремительное течение ручья. Холодная вода сводит челюсти, но он все равно пьет.

Затем в раздумье он касается деревянного Круга Единства, что висит теперь у него на груди. Круг холоден и неподвижен. Если внутри него и есть какой-нибудь бог, то этот бог не умеет разговаривать, по крайней мере, на понятном ему языке.

Он поднимает руку, принюхивается. Вслушивается, нет ли погони. Там! На него смотрит выбежавшая к ручью лиса и быстро убегает прочь. Наверху! Сова пролетает над головой и пропадает в ночи.

Чувствуется приближение утра. Он ищет, куда бы укрыться, чтобы дождаться ночи, когда можно будет снова бежать. Бежать надо все время на север, к морю.

<p>VI. ГОРОД ПАМЯТИ</p> 1

С северной стороны на деревьях и в лощинах Хартс-Реста лежал толстым слоем последний снег, но ко времени Святой Недели весна все же взяла свое. Неделя должна была начаться в Мансдэй, лунный день, а кончалась в Хефенсдэй, день, когда ангельские крылья вознесли блаженного Дайсана к небесам. Полная луна появилась накануне дня Пленения, к этому времени и были приурочены памятные дни Святой Недели. Но в этот год полнолуние совпало с началом Недели, как это было в давний год Преображения. В общем, этот год обещал быть благоприятным. Так, по крайней мере, можно было заключить из благовестий Маттиаса, Марка, Йоханны и Луции.

Когда Лиат сопровождала Хью, объезжавшего дальние поселки, — он на своем гнедом мерине, она на пегой кобыле, — она видела зеленую листву на деревьях и нежную траву, пробивавшуюся сквозь дерн. Крестьяне вышли в поле. Солнце приятно пригревало. Когда Хью входил в дома, куда его приглашали справить полагавшиеся требы те, кто не мог добраться до храма, она, как конюх, оставалась с лошадьми. Немногие часы на воздухе в одиночестве были утешением для нее, хоть Хью и сам старался оградить ее от общения с людьми.

Впрочем, весна принесла с собой что-то новое. Дорит раньше относилась к Лиат с ледяным безразличием, теперь же иногда пыталась обменяться с ней любезностями. Ларс при этом странно присвистывал.

Но Хью был тревожен. Пока что ни один странствующий торговец не приходил в их края по дороге, ведущей из Саонийского герцогства, центральной провинции королевства Вендар. Только с приходом первого торговца можно было быть уверенным, что дорога к Иельским холмам стала доступна для путников и что переправу через Хеммеллефт можно преодолеть.

Утром дня святой Перпетуи, двенадцатого дня месяца яну, который в этом году выдался двумя днями позже праздника Преображения, он поднялся с постели раньше обычного. В последнее время он снова стал часто выезжать в одиночку, чтобы обойти большее количество домов. А заодно и проехать дальше к югу, узнать, не очистилась ли дорога.

— Лиат, я уезжаю. Перебери наши вещи, особенно те, что возьмем с собой в Фирсбарг. Составь список к моему возвращению.

— Куда ты едешь сегодня? — спросила она не потому, что ее это интересовало, но желая узнать, сколько ей будет отведено блаженного одиночества: небольшая утренняя передышка или целый долгий день.

Но он знал ее слишком хорошо. Знал все жалкие уловки, с помощью которых она пыталась от него освободиться, и играл, как кот с мышью.

— Вернусь, когда вернусь, — сказал он, улыбаясь. — Надо окормлять паству.

Своей рукой он провел от ее правого плеча к левому вдоль рабского ошейника, невидимого, но не менее тяжелого, чем железный, закреплявшего его право собственности и ее покорность. Наконец он ушел.

Лиат решилась не подчиняться его приказу и не заниматься переписью. Он мог избить ее, а мог просто удивиться жалкому и пассивному сопротивлению, никогда нельзя было знать заранее, как он поступит. Вопреки обыкновению, она осталась в келье и, взяв стило и вощеную табличку, стала выводить джиннские буквы — справа налево и наоборот. Затем медленно стала чертить аретузийские знаки и складывать в несложные слова, которым обучил ее Хью. Постепенно, освобожденный от удушающего присутствия священника, ум ее пробудился. Мысли вернулись к тому, чему учил ее отец: учению о тайнах небес, о счете дней, искусству математики. В первый день яну, по прошествии дня Марианы, — время весеннего равноденствия — они вступили в новый год. Прошло семь сотен и еще двадцать восемь лет со дня Произнесения Святого Слова блаженным Дайсаном. Ей самой исполнялось семнадцать.

— Папочка, — прошептала она. И вытерла слезы на щеке, вспомнив, что его нет. Но все, чему он ее учил, оставалось с ней, а значит, и сам он жил в ее памяти.

«По лестнице, что маги поднимаются». Она вдруг остолбенела от испуга. Что следовало дальше? Она забыла! Когда Хью находился рядом, видел каждое ее движение, она не могла тренировать память. «О чем ты думаешь, когда сидишь так тихо?» — обычно спрашивал он ее. Лучше было не возбуждать его любопытства. Она ненавидела, когда он изобретал новые способы заглянуть в ее душу. Пытался взломать замок, на который она заперла от него дверь, ведущую в ее сердце. У нее была книга. У него — нет. И это единственное, на чем держались остатки ее свободы.

Скоро Хью вернется. Но сейчас его еще нет.

Сидя на кровати, она откинулась на спину и закрыла глаза. Нашла город, скрытый в памяти. Улица, мощенная белым камнем, вела от берега к первым воротам. Она пошла по ней. Первые, Розовые, ворота возвышались над ней, открывая путь на первый этап. Она выстроила в уме все ворота в правильном порядке: Розы, Меча, Чаши, Кольца, Трона, Скипетра, Короны.

«Волшебство, как всякая другая ветвь познания, должно быть изучено, использовано и подчинено твоей воле. Молодой подмастерье в кузне не начинает сразу с ковки роскошного королевского меча. Будущая ткачиха не получает сразу заказ на лучшее сукно для королевской мантии. Так и ритор произносит первую речь перед зеркалом, а не на людной площади, а молодой солдат впервые обнажает меч против соломенного чучела, а не злейшего врага своего сюзерена. И блаженный Дайсан нес Святое Слово более двадцати лет, прежде чем овладел искусством настолько, что смог посредством молитвы вознестись в Покои Света. Запомни это, Лиат. Ты не способна сейчас к магии, но думай об этом и пытайся вставать иногда на место мага-подмастерья. Возможно, со временем придет к тебе и Знание, которое есть величайшая из сил».

Там, в ее городе, на вершине одной из надвратных башен, виднелось скопление драгоценных камней — словно звезды, они ярко лучились. Созвездие было в форме розы. А дальше, на следующих башнях, шли другие созвездия: Меча, Чаши, Кольца и прочие. Созвездия эти всегда сияли в небесах вместе с двенадцатью другими, что образовывали Дома Ночи, мирового дракона, связывавшего небеса. И множество других созвездий, что в ученых книгах обычно обозначались эмблемами на тверди сферы неподвижных звезд, расположенных на ней безграничной мудростью Господа и Владычицы.

Не раскрывая глаз, она нарисовала в своем уме символ розы, но образ и воздушная субстанция все время ускользали от нее, словно следы на песке, смываемые морской волной. Она не могла удержать их в уме, но могла использовать стол как подобие чертежной доски. Она легко положила ладонь на гладкий, отполированный деревянный стол, осторожно описывая очертания цветка. Даже это легкое задание заставило ее вспотеть от напряжения. Лицо покрылось испариной, и она почувствовала тепло по всему телу.

Она остановилась, не окончив невидимого рисунка, с рукой, поднятой над столом. Какой-то шум не давал сосредоточиться.

— Лиат! Пожар тут, что ли?

Лиат подскочила так быстро, что ударилась ладонями о стол. Выругавшись про себя, она стала осматриваться в полутьме.

— Ханна, ты меня напугала.

Ханна принюхалась по-собачьи.

— Твоя жаровня, должно быть, перегрелась. Пахнет горелым деревом. Лучше бы… — Странный запах постепенно рассеивался. Ханна сочувственно вздохнула. — Наконец-то у тебя румянец на щеках. Не могу видеть тебя бледной.

Подруга подошла ближе и взяла Лиат за руки.

— Хью знает, что ты здесь? — спросила Лиат, выглядывая за дверь. Никого. Она слышала, как Ларс колет дрова.

— Нет, конечно. Я видела, как он уезжал…

— Он узнает, что ты здесь, и вернется.

— Лиат, успокойся, — Ханна сжала ее руки, — откуда ему знать? Он убрался из деревни, не видел даже, что я ушла из харчевни.

— Не важно. Он узнает. — Лиат была поражена взрывом своих эмоций. — Ты — все, что у меня осталось, Ханна, — сказала она приглушенным голосом и с силой заключила подругу в объятия. — Меня только то и утешает, что тебе я могу доверять.

— Конечно, ты можешь мне доверять. — Ханна чуть поколебалась и высвободилась из ее рук. — Послушай. Я говорила с Иваром, ему нужны слуги для поездки в монастырь, и он берет с собой меня.

Лиат была так ошарашена, что остальную речь подруги слушала как сквозь пелену.

— Прости, Лиат. Но иначе мне не избежать брака с Йоханом.

Ноги Лиат подкосились, и она опустилась на стул.

— Прости. — Ханна обняла ее колени. — Я не хотела тебя оставлять.

«А я не хочу, чтобы ты оставляла меня». Впрочем, Лиат знала, что не может так сказать.

— Нет, — проговорила она так тихо, что слова были едва слышны. — Тебе надо уходить. Ты не можешь выйти за Йохана. С Иваром будет лучше. Кведлинхейм хороший город. В монастыре всем заправляет мать Схоластика. Она третий ребенок Арнульфа Младшего и королевы Матильды, она образованная женщина, поэтому ее и прозвали Схоластикой, настоящее ее имя Рикардия.

Все, что она говорила, было оттуда, из города памяти. Все, что когда-либо рассказывал отец, разложено по полочкам, нишам, под порталами и арками. Но что толку было в знаниях, если она оставалась теперь одна? Хотелось плакать, кричать, биться головой об пол, но нельзя было, поэтому она продолжила рассказ:

— Королева Матильда удалилась в Кведлинхейм после того, как король Арнульф Младший умер и его сын Генрих стал королем. Весь Кведлинхейм под ее властью, опекой и покровительством, а поэтому, говорят, он стал очень приятным местом. Говорят, каждый год на Святую Неделю туда старается приезжать сам король, чтобы оказать честь своей матушке. Ты умная и сумеешь поступить на какое-нибудь приличное место. Может, и при дворе. У короля две дочери, Сапиентия и Феофана. Они уже взрослые и вскоре будут иметь собственную свиту и фрейлин.

Ханна спрятала голову в коленях Лиат. Скоро то немногое, что связывало девушку с окружающим миром, исчезнет.

— Мне очень жаль, Лиат. Я бы никогда не оставила тебя, но летом из Фриласа к нам приезжает Инга с семьей, и для меня дома просто не останется места. Либо брак, либо служба…

— Знаю. Конечно, знаю. — Надежда оставляла Лиат с каждой минутой. Она закрыла глаза, как будто надеялась, что, открыв их, увидит что-то другое, менее страшное, чем то, что происходило с ней.

— Лиат, пообещай, что не будешь терять надежды. Я не предам и сделаю все, чтобы освободить тебя.

— Хью меня никогда не отпустит.

— Как ты можешь быть уверена?

Лиат подняла руку и, не открывая глаз, глубоко вздохнула:

— Потому что он знает, что у отца были тайны, и думает, что они известны мне, поскольку у меня книга. Он никогда меня не выпустит. И потом, все это уже не важно, Ханна. Хью скоро станет аббатом в Фирсбарге, и мы с ним уедем на юг. — Она открыла глаза и быстро зашептала, наклонившись почти вплотную к уху подруги: — Ты должна забрать книгу, забрать подальше отсюда, потому что иначе он рано или поздно до нее доберется. Пожалуйста, Ханна. Если когда-нибудь я буду свободной, я найду тебя.

— Лиат…

Она знала, что не будет свободной никогда. Она выпустила руки Ханны из своих и встала. Ханна тоже вскочила и обернулась как раз в тот момент, когда Хью открывал дверь.

— Убирайся вон, — холодно проговорил он, держа дверь открытой, пока девушка выходила, и резко захлопнув прямо за ее спиной. — Не люблю, когда у тебя посетители.

Он подошел к Лиат, приподнял левой рукой и с силой сжал пальцами ее подбородок. Посмотрел на нее сверху вниз. Густо-синий цвет кафтана подчеркивал пронзительную голубизну его глаз.

— К тебе не будет никто приходить.

Она вырвалась из его руки.

— Я буду видеть кого захочу.

Он ударил ее. Она ответила ударом на удар. Хью побелел от бешенства. Он толкнул ее в сторону и придавил к столу. Никогда не видела она брата Хью в таком гневе, его дыхание прерывалось, когда он на нее смотрел.

— Ты не будешь… — Он проглотил конец фразы, глянув через ее плечо, и у него перехватило дыхание. Он отбросил девушку от стола, пораженный тем, что видел на поверхности. Она непонимающе наблюдала, как он простер ладонь, описал круг, сужая его, образовал спираль, и на деревянной доске выступило выжженное изображение розы. Его лицо выражало восхищение и алчность. — Что ты сделала?

— Ничего.

Он за руку подтащил ее к столу, заставил протянуть над ним ладонь. Рисунок был почти невидим, но жег как огонь.

— Роза Исцеления, — сказал он. — Ты выжгла ее силуэт на столе. Каким образом?

Она попыталась вырваться.

— Я не знаю. Не знаю! Я не хотела…

Он вцепился в ее плечи и стал изо всех сил трясти.

— Ты — и не знаешь? — Вид его был куда более разъяренный, чем тогда, когда он избивал ее. — Ты скажешь мне!

— Я не знаю!

Он ударил ее тыльной стороной ладони. Тяжелые перстни разодрали кожу на щеке.

— Я столько лет искал ключ к этому заклинанию, а ты не знаешь? Где книга твоего отца? Чему еще он тебя научил?

— Ничему, — отвечала она. Кровь стекала по щеке.

Хью поднял ее как пушинку и швырнул на кровать. Она не пыталась встать и молча смотрела на него. Он тоже не произнес ни слова и левой рукой выстукивал по столу мотив, понятный только ему. Так прошло минуты две.

Наконец он опустился перед ней на колени и нежно вытер рукой тоненькую струйку крови, сбегавшую по лицу.

— Лиат! — Голос его был просительным, но настойчивым. — Что толку в знании, если им не делишься? Разве мы не проучились вместе почти всю зиму? Почему нельзя научиться большему? — Он поцеловал ее щеку, затем стал целовать шею и губы, медленно и настойчиво.

Огонь, приглушенный и придавленный, пробудился в ней. Нарисовав розу, она почувствовала, как пробудилась та часть ее духа, что дремала до сих пор. Огонь растопил лед. С каждым его поцелуем она старалась отодвинуться все дальше.

— Нет, — ответила она ровным голосом и приготовилась к удару.

— Лиат, — выдохнул он, — тебе ведь было хорошо со мной. И в постели я никогда не причинял тебе боли.

— Не причинял, — ответила она, вынужденная согласиться.

— Тебе было со мной хорошо. И ты должна мне доверять. Я видел, как быстро ты учишься и как много хочешь узнать.

Она чувствовала, как жар его тела постепенно лишает ее сил сопротивляться.

— Ты знаешь прекрасно, что тебе не у кого больше учиться и не к кому обратиться за помощью. Я у тебя один. Ты знаешь, о твоем отце, добром старом Бернарде, ходили всякие слухи. Но здешние крестьяне не тревожили его, потому что любили. Да и епископу из Фриласа хватало других забот. У нее не доходили руки до дряхлого и одинокого волшебника, что расставляет магические ловушки для лис, помогая черни защищать свои курятники.

Казалось, ей не вырваться из ловушки, в которую загнал ее этот человек.

— Но тебе так не повезет. С твоим характером и внешностью. — Он взял в руку прядь ее длинных волос. — Эти волосы слишком прекрасны, а кожа слишком смугла, она остается темной даже зимой, как у людей с юга. А кто в этой позабытой Владычицей глуши видывал людей с такой кожей? И твои глаза голубые, словно холодное пламя подземного огня. Ты знаешь об этом? Нет? Зато я знаю. Я с детства интересуюсь магией. Есть и другие, такие же, что борются за знание и власть. Ты каким-то образом рождена с этим знанием. Я знаю, кто ты, и никогда не выдам никому этой тайны. Ты веришь?

Даже теперь, чувствуя себя загнанным зверем и готовая сделать все, лишь бы книга не досталась ему, она ужасалась не столько своей будущей судьбе, сколько тому, что действительно верила его словам. Она каким-то странным образом знала, что, если этот человек говорит так, как сейчас, — быстро, не задумываясь, — его словам можно верить.

— Я верю тебе, — с болью в голосе проговорила она. Она и сама знала, кем была. Волшебниками становятся, а не рождаются. Двое магов никогда не должны вступать в брак, ибо плод их любви может случайно высвободить силы, в сравнении с которыми ничтожен гнев любого из земных владык. Так говорила когда-то ее мать. Но Лиат всегда знала о своей прирожденной неспособности к Искусству, Отец учил ее, но только для того, чтобы она хранила его знание. «Ты не сможешь его употребить, ибо глуха к магии». Но теперь она выжгла на столе Розу Исцеления…

Хью не будет мешать ей изучать отцовскую книгу и другие книги до тех пор, пока она не перестанет делиться с ним всем, что узнала.

— Я буду верен тебе, Лиат, — говорил он, нежно сжав ее лицо руками, — до тех пор, пока ты будешь верна мне.

Но в ней горел уже новый огонь. И жег так сильно, что она не могла дольше притворяться спящей. Надо было принять решение. Хью сжал ее в объятиях и нежным голосом произнес ее имя. Но Ханна вот-вот уедет, а она останется наедине с ним в Фирсбарге. И все будет по-прежнему: тщетность ее сопротивления, вечная холодность, глухота и отупение и невозможность общения с кем-либо, кроме него.

Не лучше ли сдаться? Дать ему то, чего он просит. Сама миссис Бирта считала ее положение достойным зависти. С ней не будут плохо обращаться. Скорее, наоборот. Она выжгла на столе Розу Исцеления. Могла, значит, учиться дальше, узнать, действительно ли она так глуха к магии. Может быть, отец ошибался и в ее крови есть эта мощь? А может, он знал об этом и хотел только защитить…

— Перестань противиться мне, Лиат. Тебе же будет лучше. Почему ты?..

Она дрожала от его прикосновений. Действительно, почему? Пришло время выбирать.

— Я не буду твоей рабыней, — прошептала она. Она бы заплакала, так трудно дались ей эти слова, но не могла, задавленная страхом. Оттолкнув Хью от себя, Лиат обхватила руками колени и замерла, неподвижная и глухая ко всему.

Он оставался спокоен.

— Что ты сказала?

Возразив ему один раз, она знала, что теперь должна быть тверда до конца. Она бросилась в противоположный угол комнаты и забилась туда, глядя на него, как кролик глядит на лисицу. Но голос ее звучал тверже:

— Я не буду твоей рабыней.

— Ты уже моя рабыня.

— Думаешь, меня можно купить за две номизмы?

Хью посуровел.

— Ну тогда обратно, в свинарник.

Улыбка не сходила с его лица, он хорошо знал, что, пережив одну зиму в тепле, Лиат никогда уже не решится вернуться к холоду и лишениям. Она сама думала, что асе это кончилось: грязная солома, спина старого хряка, холодные весенние ночи. Но превозмогла страх.

— Да. Я вернусь обратно в свинарник.

Она поднялась на ноги и медленно, неуверенно переступая, пошла к двери. Хью не дал ей этого сделать, ударив с такой силой, что она пошатнулась. Последовал новый удар. Она упала и стукнулась головой о каменную стену. Попыталась встать. Новый удар, еще и еще один. Она на руках поползла к выходу, превозмогая боль. В ушах звенело, все тело разламывало.

— Ну что? — Голос его дрожал от злобы. — Эта келья или свинарник?

Лиат приподнялась. Правый глаз затек, да и равновесие она держала с трудом. Она сделала шаг, второй, ухватилась за ручку двери и приоткрыла ее. Одновременно с дверным скрипом последовал новый град ударов. Она вывалилась в сени и ползла дальше, но каждый раз, когда она делала движение вперед, он бил ее сапогом. Кровь заливала правый глаз, но это уже не имело значения. Она лежала, сотрясаясь от плача, пытаясь сдержать его и не издавать ни звука.

— Ну что, Лиат? Что выбираешь?

— Свиней.

Говорить было трудно, рот был полон крови. Она снова пыталась ползти, но ее накрыла тьма, потом сознание прояснилось, и она устремилась к выходу из кельи, в свой свинарник. Слышала испуганные слова, но это все было где-то далеко и обращено не к ней.

Все болело: жгучие пятна синяков, кости и поломанные ребра. Соленая кровь заливала рот, но казалось, что во рту пересохло. Ужасно хотелось пить. Она представила мысленно свинарник, где-то неподалеку от ее города памяти ютились Троттер, его пожилая супруга миссис Трюффлинг и поросята: Хиб, Ниб, Джиб, Биб, Гиб, Риб и Тиб. Хотя нельзя было сказать, кто из них пережил зиму, а кто был зарезан и засолен.

Он ударил ее слева, и она упала на холодный шершавый каменный пол, расцарапав лицо, но крохотные и впившиеся в раны крупицы песка помогли ей сохранить сознание. Она чуть ли не пересчитала каждую песчинку из тех, что попали в открытую рану на щеке. Больно было вдыхать и выдыхать, но она должна доползти до свинарника. Там она будет в безопасности. Она и книга.

Боль пронизала ее тело. Она закричала наконец от ужаса. Он скорее убьет ее, чем позволит попасть туда. Убить ее! Она открыла левый глаз и увидела, что Хью стоит в двух шагах от нее, с лицом холодным и словно выточенным из камня. Но он не прикоснулся к ней. Приступ боли повторился. На бедрах чувствовалась теплая жидкость. Она попыталась что-то сказать, но не могла заставить себя пошевелить языком сквозь ужасную боль. Она свернулась в клубок и забылась…


Ларс поднял ее, когда она была в полубессознательном состоянии. Дорит что-то говорила. На мгновение она уловила силуэт Хью и потеряла из виду. Ларс нес ее, дрожавшую от холода и боли. Она запрокинула голову. Дорит обратилась к ней, но она не понимала с чем. Неровная походка Ларса болью отдавалась в ногах. Она снова потеряла сознание.


Лиат проснулась и сделала все, чтобы не поддаться страху. Она лежала на чем-то твердом. Не могла открыть глаз, что-то холодное и мокрое лежало на них, словно ладонь мертвеца… Она вздрогнула, попыталась откинуть это, но руки ее были остановлены чьим-то сильным прикосновением.

— Лиат, это Ханна. Прекрати, слышишь! Все в порядке.

Ханна… Все в порядке. Она прижалась к ее рукам. Что произошло? Окровавленное платье снято, белье тоже. Она лежала на ровной постели. И все еще чувствовала боль.

— Ты можешь сесть, Лиат? Если можешь, надо это сделать. Погоди, — сказала Ханна быстро и деловито, — я приподниму тебя. Наклонись ко мне, Лиат.

Незначительное усилие вызвало головокружение. Боль поднималась волнами. Руку мертвеца, оказавшуюся холодным компрессом, убрали со лба. Здоровым глазом она увидела миссис Бирту и позади нее Дорит. Миссис Бирта, наклонившаяся к ее постели, выпрямилась. Руки ее были красны от крови.

Лиат дрожала.

— Мне надо лечь, — пролепетала она и как подкошенная рухнула на спину.


В следующее свое пробуждение она все еще лежала на твердой поверхности. Слышался быстрый говор миссис Бирты:

— Мы перенесем ее наверх. Я сделаю все, что могу.

— Я и раньше видела, как он бил ее, — говорила изменившимся голосом Дорит, — но никогда не обвиняла священника. У нее строптивый нрав, а он хозяин. Но это… — Последовало тяжелое молчание, прицокивание языком. — Это грех против Владычицы. Я не могла оставить ее одну, истекающую кровью. Видеть, что она теряет ребенка.

Ханна и Бирта стали подыматься по лестнице. До Лиат не сразу дошли слова Дорит. «Теряет ребенка».

Они положили ее на кровать Ханны, на мох, чтобы впитывалась кровь, которая текла без остановки. Она наконец заговорила:

— Это правда? Я была беременна?

— Да, деточка. Разве ты не заметила, что твои циклы прекратились?

Лиат чувствовала, как Ханна доброй и надежной рукой гладит ее волосы.

— Я устала…

— Спи, дитя. Ханна посидит с тобой немного, — сказала Бирта, выходя из комнаты.

— Почему я никогда об этом не думала? — прошептала Лиат. — Ребенок от Хью. Никогда бы не выдержала…

— Тише, Лиат. Тебе надо спать. Господи, как он бил тебя. Ты вся в синяках. Он, должно быть, безумен.

— Я не буду его рабыней, — прошептала Лиат.


Спустя много часов она проснулась и почувствовала приятную слабость. В маленькой мансарде было темно, но сквозь ставни проникал свет. Она была без сил, но наконец-то одна. Хью был далеко.

Но вскоре на лестнице послышались шаги и резкий голос.

— Вы не будете ее будить, почтенный брат Хью.

— Пропусти меня, женщина, на этот раз я сделаю вид, что не заметил твоей грубости.

— Не мне говорить вам так, достопочтенный брат, но я, да поможет мне Владычица, пошлю с моим мужем письмо во Фрилас, к епископу, с сообщением о происшедшем.

— Уверен, что у епископа есть другие дела, кроме моей женщины.

— Уверена, — зло отвечала миссис Бирта, — ей не понравится, что молодую девушку избили так, что она потеряла ребенка, прижитого к тому же вне закона.

— Это не был еще ребенок. Она не чувствовала, что беременна.

— Это должен был быть ребенок. Если бы вы не избили ее.

— Напоминаю, что она моя рабыня. И я делаю с ней все, что считаю нужным. И еще одно вы забыли, миссис: епископ Фриласа, при всем своем высоком происхождении, не имеет влиятельной родни. А я имею. Поэтому прошу дать мне дорогу.

— Эта девушка все еще человек. Создание Господа и Владычицы. Я много повидала на своем веку. Видела, как беременные женщины умирали от болезней и голода, видела младенцев, умерших в колыбели. Но до сих пор не видела, чтобы женщин избивали так, чтобы они теряли детей. И я сообщу о случившемся епископу, чего бы мне это ни стоило.

Наступило молчание. Лиат прикинула расстояние от кровати до окон, но знала, что все равно не сумеет добраться, раскрыть окно и выброситься. К тому же, несмотря ни на что, умирать ей не хотелось. В комнату доносились звуки с улицы. Пение петуха. Должно быть, раннее утро. Молчание, царившее на лестнице, привело её в дрожь. Она напряженно ждала, когда замок повернется и дверь откроется.

Наконец Хью заговорил, жестко произнося слова. Она так хорошо успела его узнать, что могла представить выражение его лица.

— Вернете ее мне, когда она сможет ходить. Через десять дней мы отправляемся в Фирсбарг.

— Я верну ее вам, когда она будет здорова.

— Ты все еще мне перечишь? — крикнул он, дав волю своей злобе.

— Она может умереть, достопочтенный брат. Хоть эта девушка и не родственница мне, я в ответе за ее судьбу. Как все женщины, она находится под покровительством Владычицы. Разве не знаете вы, брат, что написано в Писании: «Свой Очаг, где горит огнь премудрости, завещаю я женщинам, чтобы хранили его». Можете угрожать мне, сколько угодно. Я знаю, вы можете стереть меня в порошок, знаю, кто ваша мать, но не отпущу Лиат до тех пор, пока она не наберется сил.

— Хорошо, — отрывисто сказал он. Затем рассмеялся. — Бог мой, откуда в вас столько смелости, миссис? Впрочем, я все равно увижу ее, прежде чем уйти.

Лиат закрыла глаза и взмолилась Владычице, чтобы Бирта нашла способ избавиться от него.

— Ваше право, почтенный брат, — медленно проговорила Бирта. Дверь отворилась.

— Наедине! — потребовал Хью.

Лиат не открывала глаз.

— Я подожду прямо здесь, за дверью.

Хью закрыл за собой дверь и запер ее на замок. Она слышала тяжелую поступь его сапог по деревянному полу, его дыхание, скрип половиц. Она все еще не открывала глаз. Он не произносил ни слова, но она знала, как близко он к ней стоит и на каком расстоянии его руки от ее лица. Знала, сколько ни держи она глаза закрытыми, он не уйдет. Отец всегда говорил, что с тем, чего боишься, надо оказываться лицом к лицу, если не хочешь постоянно быть жертвой. Впрочем, на лице отца, когда он об этом говорил, всегда была извиняющаяся улыбка. Со смерти ее матушки он только и делал, что убегал.

Она сжала руками край одеяла, набрала побольше воздуха и взглянула на Хью. Он смотрел на нее оценивающим взглядом.

— Почему бы просто не убить меня? — прошептала Лиат.

Хью улыбнулся:

— Ты слишком ценная вещь, чтобы тебя портить. — Затем лицо его потемнело. — Но ты не будешь перечить мне. Никогда.

Она разглядывала бревенчатую стену у него за спиной. Пересчитывала те несколько соломинок, что приклеились к ней.

Хью удобно расположился на стуле рядом с ее постелью.

— Тебе будет нужна прислуга на время путешествия. Да и в Фирсбарге будешь чувствовать себя спокойнее, если рядом будет кто-то, кого ты знаешь. Я слышал разговоры, что твоя подруга должна выйти за одного из здешних крестьян. И еще разговоры о том, что ей не нравится такая перспектива. Думаю, если девушка отправится с нами, не будет ничего плохого. Если она покажет себя не дурой, сделаем ее кастеляншей в нашем доме. Для такой, как она, это вполне достойная судьба. Если хочешь, я поговорю с трактирщицей.

«В нашем доме..». Не важно, что она делала, как он был зол на нее и насколько холодной по отношению к нему оставалась она, не важно, насколько глубоко внутри себя она схоронила знание и как старательно прятала отцовскую книгу, — постоянство, которое проявлял Хью в давлении на нее, сводило все на нет. Он все больше и больше овладевал ею. Если бежать, то куда? К голоду и лишениям, которые — что строить иллюзии? — продлятся недолго и закончатся смертью. Да и как бы далеко она ни бежала, этот человек ее найдет. Он всегда знает, где она и что делает. Она совершенно перед ним беспомощна.

— Граф Харл разрешил Ивару взять Ханну на юг, в Кведлинхейм. — Ее голос был слегка хриплым, она не знала почему. Не знала даже, говорит она или просто шевелит губами.

— Ханна? Вот как ее зовут. Я скоро стану аббатом, Лиат, а еще через несколько лет пресвитером, приближенным самой госпожи-иерарха. Я могу предложить ей больше, чем Ивар, что станет простым монахом. Если хочешь ее взять, не вижу препятствий с разрешением от ее родни. Так что?

Почему не подчиниться неизбежному? Если бы она лучше помогала в свое время отцу… Прояви она настойчивость, он бы жил экономнее… И если бы она не упросила его прошлой весной остаться в этом злополучном Хартс-Ресте…

Что толку бороться, если не оставалось шансов выиграть? Она не могла продолжать. С Ханной… будет не так страшно. Она сможет хотя бы учиться и дальше постигать тайны звезд. Может быть, даже сумеет разгадать тайну выжженной на древесине розы. Это будет ее утешением.

— Да. Я хочу, чтобы Ханна ехала с нами.

— Где книга, Лиат? — Его лицо не дрогнуло.

— Книга?..

— Книга, — отозвался он, — книга, Лиат. Скажи мне, где книга, и я позволю девушке ехать с нами.

Она закрыла глаза. Он коснулся ее пальцами, проведя вдоль шеи, где был ее рабский ошейник, не железный и не деревянный. Вообще нематериальный, но сковывавший куда сильнее настоящего. И они оба знали — он победил.

— В здании харчевни, под свиными кормушками.

Он наклонился и нежно поцеловал ее в лоб.

— Сейчас я поговорю с Биртой. Мы отправляемся через десять дней.

Она слышала дверной скрип, его разговор с миссис Биртой. Десять дней… Она закрыла лицо руками и лежала так, не думая ни о чем. Долго. Очень долго.

2

Для Лиат дни тянулись один за другим нескончаемой чередой. Выздоровление заняло много времени — дольше даже, чем предполагала миссис Бирта. Первое время она только спала тяжелым и прерывистым сном. По истечении десяти дней могла раз в день спуститься и подняться по лестнице.

Однажды в полдень ей удалось выбраться из дома и посидеть на скамье у входа, когда миссис Бирта готовила обед. Вдруг с работы прибежала Ханна. С раскрасневшимся на солнце лицом и со слезами на глазах. Она плакала:

— Ивар уехал сегодня утром. Я побежала к замку, когда об этом услышала, но было поздно. Он даже не оставил мне записки.

Лиат стало невыносимо стыдно.

— Это я виновата, прости. Ты была ему нужна. Нельзя было мне просить, чтобы тебя отправили со мной. Он не хотел становиться монахом. Хотел стать «драконом». И стал бы, если бы не я…

— Матерь Жизни, помилуй нас, — воскликнула Ханна с тоской в голосе, — ты хуже, чем он. Граф посылает с ним двух слуг, и в Кведлинхейме он будет не один. И если правда, что король останавливается там каждую весну, он увидится со своей сестрой Росвитой. С ней рядом при королевском дворе ему будет лучше, чем у отца. Он сможет даже войти в фавор к королю. Как ты думаешь?

Лиат понимала, что стоит за этими словами.

— Да, — подтвердила она, чувствуя, что Ханне нужна поддержка, — я тоже так думаю. Они будут учить его. — Она помолчала и взяла подругу за руку. Прислушалась, оглянулась, одни ли они в комнате. — Ханна, послушай. Ты умеешь хорошо считать, но я смогу научить тебя читать и писать. Тебе это понадобится, если станешь нашей кастеляншей.

Ханна вслед за ней оглянулась. В окно видно было, что дверь в летнюю кухоньку приоткрыта, оттуда доносились слова миссис Бирты, наказывавшей Карлу набрать яиц и пойти с ними в усадьбу Йохана, чтобы обменять их на пряности.

— Но я не была в церковной школе. Если научусь читать и писать, все будут звать меня колдуньей.

— Не больше, чем меня. Послушай, Ханна. Лучше бы тебе об этом узнать сейчас, нежели в Фирсбарге. Мой отец…

— Все знают, что твой отец был чародеем. Возможно, и монахом-расстригой. Иногда их изгоняют из церкви за то, что у них рождаются дети. Но редко. Должно быть еще более серьезное нарушение, чем связь с женщиной. Например, слишком сильный интерес к запрещенному знанию. Диакониса Фортензия много раз рассказывала истории о монахах, что читали в скрипториях запрещенные книги и вступали тем самым в общение с бесовским знанием. Но твой отец никогда не сделал ничего плохого, в отличие от старой Марты, что расставляла капканы на обидевших ее людей и хвасталась на всю округу, что соблазнила брата Роберта. Твой отец был добряком. А какой вред от магии, если она делает только добрые дела? Так говорила диакониса…

— Но отец не был настоящим волшебником. У него было знание, но ничто из сделанного им…

Ханна странно на нее посмотрела:

— Он был волшебником. Поэтому-то люди так радовались, когда он каждый раз откладывал свой отъезд. Ты не знала? А ведь никто не ходит к волшебнику, чьи чары бесполезны. Как насчет коровы Йохана-старшего, которая не могла разродиться, пока твой отец не произнес заклинания? А как насчет того дождя, что он призвал однажды на наши поля? Я могу тебе рассказать штук двадцать таких историй. А ты ничего не знала?

Лиат не могла пошевелиться от удивления. Единственное, что она помнила, — это светящихся бабочек, которые вспыхивали и исчезали в теплом летнем воздухе. Его волшебство ей казалось фантомом, что исчез со смертью мамы.

— Но… Что в этом такого? Погода может меняться и сама, без мага…

Ханна пожала плечами:

— А кто знает? Была ли это молитва, магия или просто счастливый случай? А что же с волком, нападавшим на стада, пока твой отец не поймал его силками из тростника? Без магии он бы не обошелся — из такой жалкой клетки сбежал бы любой волк.

Лиат помнила волка. Отец испугался, узнав, что хищник рыщет по холмам, пугает пастухов, но не убивает овец. Он вынужден был поймать волка и позволить пастухам убить его, но… Ей потом пришлось три недели с плачем отговаривать его от бегства из Хартс-Реста.

Ханна продолжала говорить:

— Может, он и не был таким настоящим волшебником, как бесы, создавшие Даррийскую Империю и построившие стену на юге, что тянется от одного моря до другого. Сейчас она совсем развалилась, так как нет больше магов, чтобы поддерживать ее.

— Не думаю, что отец был из этих магов, — Лиат обращалась скорее к себе, чем к Ханне, — он притворялся или даже пытался быть таким. Иногда у него получалось. Но истинным магом была моя мать. Это единственное, что я могу о ней сказать. За это ее и убили. Мне было тогда восемь лет, но я понимаю теперь, что это и была настоящая, истинная магия… — Она снова остановилась и оглянулась вокруг. — Древняя даррийская магия.

Ханна слушала молча.

— И книга…

— Ее больше нет. Хью забрал ее, а я не смогла помешать…

— Конечно, не могла, — Лиат готова была разрыдаться, — это настоящая книга мага. В ней все знание, что отец собрал за годы… — Господи, как она ненавидела себя теперь! Предала все, чему учил отец. — Тебе нельзя быть со мной. Я должна была все рассказать тебе раньше, до отъезда Ивара. Ты бы не захотела остаться, если бы знала правду. Ушла бы с ним…

— Будто я передумала бы! Ты не ценишь меня, Лиат. А брат Хью, должно быть, знает, что делает, если действительно, собираясь стать аббатом, берет тебя с собой в качестве наложницы.

— Он говорит, и в церкви есть те, кто изучает магию. А отец рассказывал, что госпожа Сабела даже специально укрывает еретиков и волшебников, чтобы они помогли ей против короля Генриха.

— Ну, — сказала Ханна, заканчивая разговор, — это все равно лучше, чем брак с Йоханом. Владычица наша! Ведь тебе в любом случае нужен кто-то, чтобы защищать от Хью. Ты бледная, но сейчас хоть аппетит хороший. Мать говорит, что, пока ты хочешь есть, ты не умрешь.

Лиат напряженно засмеялась.

Дверь, ведущая в комнату, отворилась. Ханна поднялась, высоко держа голову. Лиат напряглась. Почему он приходил всегда, когда она начинала себя чувствовать свободной от него, от того тяжкого бремени, что он на нее возложил? Магия это была или инстинкт хищника? Хотелось забраться под стол, но она заставила себя сидеть без движения. Он взял ее за руку. Затем потянул вверх, и она встала, не сопротивляясь. В свободной руке у него была «Книга тайн».

— Ты хорошо выглядишь, — бесцеремонно проговорил он, — и мы отправляемся. — Он бросил равнодушный взгляд на Ханну. — Девушка, собери все, что хотела взять с собой, и скажи миссис, что мои планы изменились. Мы едем сейчас. Фургон собран и ждет у церкви. Иди!

Ханна стремглав бросилась к двери.

— Мы едем, — повторил он.

Что-то непонятное было в этой спешке. Сопротивляться не было смысла. Она потеряла все. Хью вывел ее во двор.

Ханна крикнула с другого конца двора:

— Я только соберу свою одежду и буду здесь. Не уезжайте без меня!

Хью нетерпеливо кивнул и продолжал идти. А Лиат уже не хватало сил, чтобы просить его не оставлять Ханну здесь. Она попыталась все же остановиться, когда они проделали половину пути до церкви.

— Мне надо отдохнуть.

— Да ты вся серая, — глянул он на нее. Не с сочувствием, а просто отмечая факт. — Я понесу тебя.

— Мне нужно только отдохнуть. — Ей не хотелось, чтобы все видели, как он несет ее.

— Нет времени!

Он сунул ей книгу, поднял на руки, но походка его не изменилась. Лиат прижала книгу к груди, боясь выронить ее.

Возле церкви стояла его повозка, загруженная до отказа и крытая рогожей. Трое солдат графа Харла стояли поблизости, вооруженные и готовые в путь. Дорит, ломая руки, стояла около запряженных лошадей, которых Ларс удерживал за поводья.

Хью бесцеремонно усадил Лиат в повозку, на подстилку из соломы. Четвертый солдат появился у конюшен, ведя пегую кобылу и гнедого мерина, мерин был под седлом. Хью взял в руки поводья и вскочил на него верхом.

— Где эта девица? Мы не можем ждать. Если не застанем ее у трактира и она придет сюда, скажи ей, Дорит, чтобы догоняла нас по южной дороге; если поторопится, до сумерек догонит.

— Ханну нельзя оставлять! Ты же обещал мне!

— Нет времени!

— Вот она! — выкрикнула Дорит. Ханна с сумой на плече показалась на дороге.

Хью пришпорил лошадь. Один из солдат вскочил на повозку, и Ларс едва успел отойти от лошадей, рванувшихся вперед под ударом кнута. Трое других солдат шли позади. Они искоса поглядывали на Лиат, но хранили молчание. Ханна наконец догнала их.

— Пойдешь пешком! — крикнул ей Хью. Затем добавил: — Поклажу можешь закинуть в повозку.

Ханна положила суму позади Лиат и устало поплелась рядом.

— Что случилось? — шепотом спросила она. — Он чем-то взволнован.

— Не знаю. Но он отдал мне книгу, Ханна.

Та молчала, и Лиат поняла, в чем дело. Хью позволил ей забрать книгу, потому что знал, что в любой момент сможет вернуть ее.

Дорит и Ларс стояли на церковном крыльце, глядя им вслед. Наконец церковь скрылась из виду. Они двигались молча, но, когда показалась деревня, Хью неожиданно выругался. Лиат поднялась и оглянулась.

У харчевни их ожидали четверо всадников. Она узнала среди них старосту Людольфа. Трое других были одеты в красные плащи, и на их рукавах были латунные эмблемы с орлом — символ людей королевской службы, «королевских орлов». Двое молодых, мужчина и женщина, и один седовласый, в потертой одежде, он показался ей чем-то знаком.

— Тот человек, что проезжал здесь осенью, — шепнула ей Ханна, — и спрашивал о тебе.

— Не останавливаемся! — резко выкрикнул Хью.

— Почтенный брат! — Людольф поднял руку. — Если позволите, на пару слов.

Почтенный брат явно хотел сделать вид, что не замечает его. Но все же остановился, придержав поводья коня. Солдат, правивший повозкой, тоже остановился. Миссис Бирта вышла из харчевни и, стоя на крыльце, молча наблюдала за происходящим.

— Как видите, достойнейший староста, мы только что выехали. Нам предстоит долгий путь на юг, дней двадцать, если не помешают дожди. А в это время года день короток, так что прошу не задерживать нас попусту.

— Я не задержу вас надолго, почтенный брат. Эти люди прибыли сюда вчера и ищут толковых молодых людей для королевской службы. — Староста замолчал и вопросительно посмотрел на седовласого всадника.

— Меня зовут Вулфер, — сказал тот. Над его глубоко посаженными глазами нависали лохматые седеющие брови. — Вы должны знать, что из-за набегов эйкийцев и угрозы мятежа в Варре король объявил дополнительный набор молодежи.

Хью зло потянул за поводья.

— Я знаю об этом и знаю, что у графа Харла двое сыновей, которым самое время на службу.

— Нам не нужны дети знати, — спокойно отвечал Вулфер. — Как и вы, почтенный брат, они обучались в королевской школе. Слышал, кстати, что вы были одним из самых способных учеников.

— Я научился всему, чему они могли меня научить. Но к чему этот разговор? Ведь у вашей родни наверняка не было возможности дать вам образование?

Вулфер улыбнулся:

— Никто из «орлов» не учился в королевской школе. Мы выискиваем юнцов вообще без родных и опекунов. Знаю, что вы держите у себя одну такую девушку.

Он говорил, не глядя на Лиат, но та знала, что речь идет о ней.

— Я выкупил ее за долги ее отца. И не желаю продавать, — холодно ответил ему Хью.

— Но, дорогой мой брат, — Вулфер оскалил зубы в волчьей улыбке, — у меня в руках королевская печать. Господин староста сказал мне, что вы уплатили за нее две номизмы. Извольте получить. Мне нужна эта девушка. Можете оспорить мои действия, если угодно, но лишь перед лицом короля. До тех пор пока его величество не прикажет иначе, я вправе забрать на службу всякого, кого захочу.

Стало так тихо, что Лиат слышала, как ветер шевелит верхушками деревьев, как в конюшне старая лошадь перебирает копытами. Солнечный свет лег на дорожную глину. Конь старосты навострил уши. С заднего двора доносился голос Карла, напевавшего за работой.

Хью резко выпрямился в седле. В отличие от старика, младшие «орлы», не стесняясь, разглядывали Лиат. Они казались очень высокими на своих лошадях, женщина особенно. У нее было скуластое лицо, ястребиный нос и открытый прямой взгляд. На Лиат она смотрела с любопытством и недоверием. Ее напарник проявлял несколько больший интерес. Оба они придерживали лошадей, ожидая приказа со стороны седовласого, и значки их блестели на солнце.

Наконец священник заговорил:

— Думаю, следует спросить согласия самой девушки.

Вулфер склонил голову в знак одобрения.

Хью слез с лошади и передал поводья одному из солдат. Подошел к повозке. Лиат хотела бы исчезнуть, но не могла. Ханна нехотя уступила Хью дорогу. Тот склонился к Лиат и взял ее за руку.

— Посмотри на меня.

Она повиновалась. Он приподнял ее подбородок и заставил смотреть в глаза.

— Что скажешь, Лиат? — спросил он мягко, но властно, так, что страх долгих зимних месяцев завладел ею. Вот, оказывается, чем были его голубые глаза — двумя холодными зеркалами изо льда. Яркими, подвижными, но ледяными и безжизненными, как зимний ветер над полями льда и снега.

Она попыталась отвести взгляд, но не могла. Он не отпустит ее. Никогда. Зачем и пытаться? Она мысленно вызвала образ города памяти и попыталась укрыться в его сокровищнице.

Но нет. Огонь не погас в ее сердце. На всех семи воротах взвились яркие флаги. Она хотела бороться, но голос… Ее голос был в его власти. Как сигнал тревоги восприняла она ржание лошади, что перебирала копытами, ожидая… Ожидая ее.

— Нет, — с трудом выдавила она из себя.

— Вы видите, — сказал Хью, не отходя и не сводя с нее тяжелого взгляда, — она не хочет идти с вами.

Молчание. Ужас пронзил Лиат. Сейчас они развернутся и уедут, оставив ее навсегда в его лапах.

— Нет, — сказала она громче. Повторила снова: — Нет. Я не хочу идти с тобой. Пусти. — Но голос ее был слишком слаб.

— Что она сказала? — спросил Вулфер. Его лошадь двинулась, но Лиат не смогла понять сразу, к ней или от нее.

— Она сказала, что не хочет идти с тобой и просит отпустить, — твердо произнес Хью.

— Вовсе нет! — вмешалась Ханна, и ее голос отчетливо прозвенел в напряженной тишине, повисшей в воздухе. — Она не хочет идти с ним. Он лжет, перевирает слова!

— Почтенный брат, — любезным тоном обратился к Хью Вулфер. — Пусть девушка выйдет к нам и ясно повторит свои слова.

Хью некоторое время не отпускал ее руки, наконец разжал железные пальцы и с побелевшим от гнева лицом отступил на шаг назад и дал ей возможность выйти. Ханна, не сказав ни слова, выхватила из ее рук книгу.

— Прочь отсюда! — Но Ханна уже отскочила на безопасное расстояние, поближе к двум молодым «орлам».

— Вы же видите, — обратилась она к Вулферу, — она больна и не может даже путешествовать. Сейчас я помогу ей выбраться из повозки.

Что делать с книгой, Ханна не знала. Но скрытый огонь в душе у Лиат загорелся с невиданной прежде силой, не оставляя места отчаянию и страху. Она поднялась и почти выпала из повозки, но нашла в себе силы выпрямиться. Она старалась не смотреть на Хью, опасаясь его власти. Собралась с силами и успокоилась, посмотрев на Ханну. Та подбодрила ее улыбкой и кивком. В руках, как младенца, девушка держала книгу. Лиат решилась наконец посмотреть в лицо Вулферу. Он пришпорил лошадь, приблизился к ней, и она поразилась тому, насколько пронзительны его серые глаза.

— Я хочу быть с вами, — с каждым словом голос обретал силу, — я хочу стать «орлом». — Она затаила дыхание, по привычке ожидая, что Хью ударит ее.

Но женщина с ястребиным лицом быстро спешилась и встала между ним и Лиат. Высокая, как и Хью, она положила руку на рукоять меча, не оставляя сомнений в своей решимости.

— Да будет так, — сказал Вулфер. Из кошелька на поясе он достал две золотые монеты. Он передал их старосте. — Засвидетельствуйте сделку, господин староста, и передайте деньги почтенному брату Хью в качестве компенсации за эту девушку.

— Я свидетельствую о сделке, принимаю две номизмы и передаю их почтенному брату в качестве компенсации за девушку, Лиат, дочь Бернарда.

— Я не возьму их! Это похищение! Я отрицаю, что факт уплаты имел место и донесу об этом его величеству, королю Генриху!

— Ваше право, почтенный брат, — ответил Вулфер. — Девушка тем не менее отправится со мной. Солдаты, что с вами, вряд ли окажут сопротивление. Если же это произойдет, вы предстанете перед королем как уголовный преступник. Вряд ли это увеличит ваши шансы заполучить аббатство.

— Мы не закончили, — сказал Хью. И, понизив голос, обратился к ней: — Ты не отделаешься от меня так легко, Лиат.

Лиат не осмеливалась смотреть на него. Она не отводила взгляда от фибулы, что скрепляла плащ на правом плече женщины-ястреба: взлетающий орел со стрелой в клюве и свитком в когтях. Когда девушка не смотрела на Хью, будь он рядом или далеко от нее, она чувствовала себя в безопасности. Если вообще могла быть в безопасности…

— Господин староста, — сказал Вулфер, — прошу вас оставить это золото при себе в качестве свидетельства того, что брат Хью от него отказался.

— Я буду свидетельствовать об этом.

— Мы тоже, — поддержали его младшие «орлы».

Долгое время никто не двигался, будто ни та, ни другая сторона не знали, что им теперь делать. Только пение птиц на деревьях да крики крестьянина, понукавшего в поле вола, нарушали молчание. Из кухни доносился запах лепешек.

— Разговор не закончен, — молвил наконец Хью. Он сделал движение, и Лиат в страхе вздрогнула, но он… шел обратно, к своей лошади. Она едва успела схватить с тронувшейся повозки поклажу Ханны. Хью, казалось, этого не заметил. Не сказав ни слова, он со своей свитой и повозкой отправился в путь.

Лиат выронила сумку и опустилась на землю.

— Тебе помочь? — участливо спросила женщина с ястребиным лицом.

Четыре отцовские книги остались у Хью, но их текст сохранился в городе ее памяти вместе со всем, чему научил отец. И главное — «Книга тайн» была у Ханны.

— Нет, спасибо, — прошептала она, — мне только надо немного отдохнуть. — Она подняла глаза и встретилась с твердым взглядом женщины. Затем перевела взор на Вулфера. Тот тоже внимательно изучал ее. Почему? Она не решалась спросить вслух.

— Господин староста, еще минуту. Пока вы не отправились, мне нужно написать на нее вольную. «Орлам» нужны свободные люди. А мне нужен еще один свидетель.

— Я им буду, — вдруг выступила из дверей миссис Бирта, — я свободнорожденная.

— Миссис Бирта, если не ошибаюсь?

Та была польщена тем, что ее не забыли.

— Да, господин.

— А это, если не ошибаюсь, — перевел он взгляд на Ханну, — ваша дочь?

— Да, господин.

— Вы хотели бы, чтобы она тоже поступила на королевскую службу?

Миссис Бирта смутилась так сильно и выглядела столь ошарашенной, что Лиат позабыла на мгновение все страхи и беды, поняв, что то было одно из самых тайных и несбыточных мечтаний женщины для собственной дочери.

— Господин, вы же знаете, что нашей семье окажут великую честь, если моя дочь будет служить его величеству.

Вулфер не улыбнулся, только коротко кивнул, как бы соглашаясь со справедливостью слов.

— Давайте не будем задерживать господина Людольфа дольше, чем требуется, и напишем вольную немедленно. У меня срочные дела во Фриласе. Девушка истощена и ехать со мной не сможет, я поеду на север один, а она останется с вами. Если, конечно, вы, миссис Бирта, согласны. Манфред и Хатуи побудут здесь, на случай если почтенный брат захочет что-то предпринять. Вы согласны?

Бирта кивнула. Лиат в первый раз видела, что эта женщина лишилась дара речи.

Вулфер спешился, следом за ним остальные. Манфред повел лошадей в конюшню.

— Ханна, — сказала Бирта, быстро оправившись от смущения, как и полагалось доброй трактирщице, — помоги ему с лошадьми. — Ханна кивнула и поспешила за молодым человеком.

Лиат пыталась подняться, но ноги ее не держали. Она почувствовала на плече чью-то твердую руку.

— Я помогу тебе войти, — сказала ей Хатуи.

— Наверх, — сказала им Бирта, — в постель и немного еды. Ей нужен отдых.

— Миссис, я вижу на вас можно положиться, — одобрил ее действия Вулфер. — Почтенный староста, мы покончили с делами?

Лиат не слышала, что ответил Людольф. Она вошла в теплый дом, с трудом, несмотря на помощь Хатуи, поднялась по лестнице и рухнула на кровать. Она просто лежала ничком, закрыв глаза, не в силах бороться с охватившим ее счастьем. Она была свободна. У нее была книга. Она станет «орлом». Все, что нужно было сейчас, — восстановить силы. Она едва верила в то, что это правда. Но сон прервал сомнения.

3

Чуть позже миссис Бирта принесла бобовый суп и ломоть свежего черного хлеба. Голод заставил Лиат окончательно стряхнуть с себя остатки сна, и она с жадностью принялась за еду. Миссис Бирта ушла, и пришел Вулфер. Он сел на край постели, держа в руках медное кольцо с символом «королевских орлов». Пахло от него дождем и влажной шерстью. Лиат робко взяла кольцо, не зная еще, что с ним делать, и, пока держала его в руках, слышала, как дождь стучит по крыше. Сквозь закрытые ставни почти не проникал свет. Кажется, она проспала весь день.

— На этом кольце печать нашего цеха, — медленно заговорил Вулфер. — Приняв его, ты отдаешь на службу королевскому делу всю себя целиком. Свое имя и родословную ты должна мне назвать прежде всего.

Она боялась посмотреть на него.

— Меня зовут Лиат. Отца звали Бернард…

Вулфер тяжело вздохнул — она не поняла, был ли он чем-то разочарован.

— Лиат, ты должна доверять мне не только потому, что я освободил тебя и взял на службу. Я знал твою мать. И ищу вас с отцом уже восемь лет.

Девушка смотрела на него, как кролик на волка. За окном, кажется, прекратился дождь…

— Найди я тебя раньше, твой отец, возможно, был бы жив. — Он поднял руку, но Лиат испуганно отшатнулась. — Клянусь Владычицей! Послушай меня внимательно, девушка. Слушай и запоминай. Я не требую, чтобы ты шла на королевскую службу. Ты свободна выбирать и свободна пойти собственным путем, если хочешь.

— А куда мне идти? — спросила она с горечью. — Обратно к Хью?

— Я не только не требую , — повторил он, — но не возьму тебя на службу, пока не буду знать твое полное имя и родословную. Почему? — Он взял обратно из ее рук кольцо и взвесил его на ладони. — Чтобы стать одной из нас, ты должна полностью довериться товарищам. Иначе нельзя. Если ты не доверяешь мне в такой малости, то опасна для нас. Ты — слабое звено, и тебе самой нельзя доверять.

— Имена — не малость!

— Это правда. — Он кивнул, соглашаясь. — Поэтому мы и спрашиваем о них.

— Почему вы освободили меня?

— Потому что знал Анну.

Она вздрогнула. Странно было слышать ее имя от кого-то, кроме отца.

Вулфер криво улыбнулся:

— Я знал и тебя, когда ты была еще младенцем.

— Я вас не помню!

— Не важно, — отвечал он, как всегда, спокойно. — Анна все равно просила присмотреть за тобой, если с ней что-то случится.

Она и хотела бы доверять ему, но после Хью не доверяла никому. Вулфер изучал ее, и она занималась тем же. Он был в летах, но еще крепок телом. И обладал душевной силой, как всякий человек, проживший много лет и преодолевший немало трудностей. Старый шрам пересекал его шею буквально в сантиметре от сонной артерии. Сидел он со спокойствием человека, привычного как к королевским советам, так и к крестьянским сходкам в харчевнях. Такому человеку можно подчиниться во всем, что он требует. Но он хотел чего-то более серьезного.

Возможно, стоило открыть перед ним первые внешние из семи ворот города памяти. Может быть, она даже сможет действительно доверять и ему, и «орлам». Ее руки дрожали, когда она взяла кольцо.

— Мое настоящее имя Лиатано, — прошептала она, — я дочь Анны и Бернарда. Это все, что я знаю о своих родных.

Вот и все. Кольцо с гербом почему-то показалось ей очень тяжелым. Он встал и, хотя не был высок, показался ей весьма внушительным.

— Добро пожаловать к «королевским орлам», Лиат. Служба будет тяжелой, но не думаю, что ты пожалеешь о своем выборе. Когда я вернусь из Фриласа, отправимся на юг.

И он ушел. «Отправимся на юг». Еще недавно эти слова были страшнее чумы. Теперь вселяли надежду.

Она откинулась на подушки, но, несмотря на усталость, не могла уснуть. Каждый раз, когда она поворачивалась, жесткая солома мучительно колола изможденное тело. Снова начался дождь, и сырой воздух вдруг наполнился запахом старого дерева, из которого был построен дом. Она чихнула.

Скрипнула дверь, и к ней заглянула Ханна. На ней тоже было кольцо — знак ее нового положения.

— Я думала, ты захочешь об этом узнать. Книга спрятана. Ты свободна, Лиат.

Свободна! Лиат не смогла ничего ответить и просто склонила голову на руку Ханны. Где сейчас Хью? Ужасно хотелось верить, что он удаляется от нее все дальше и дальше. А не хотел ли и этот Вулфер тоже просто заключить ее в клетку, только немного другую? Откуда он знал мать? Знал ли, что та волшебница? Зачем он искал ее столько лет и как наконец нашел? Почему отец никогда не упоминал об этом человеке и почему сама она никогда не вспоминала его — только призрачных бабочек в чудесном саду, где сидела мать…

Но на ум, как всегда, пришли спасительные слова, когда-то сказанные отцом: «Нечего жалеть, что промокла, если сама вышла из дома в дождливый день». Дождь и тепло руки подруги навевали сон.

<p>VII. НАЧАЛО СТРАНСТВИЙ</p> 1

Как только удалось выкроить подходящий момент, Алан вернулся в развалины, но останков Лэклинга не нашел. Не было и следов погребения. Он и не ожидал ничего найти. Наутро, сразу после страшной ночи, юноша прокрался к обозу принцессы Сабелы за городским частоколом и притаился, наблюдая за странной замаскированной клеткой. Своим новым усилившимся слухом он мог различить, как переговаривалась охрана.

— Тварюга наконец-то сыта?

— На скелете было совсем немного мяса, но на время она вроде успокоилась.

Вскоре Сабела со свитой собралась в путь. Огромная процессия двинулась на юго-запад, по тракту, ведущему во владения герцога Варингийского. Той же ночью Лавастин собрал своих людей в главной зале и сам вышел к ним. Кастелянша Дуода с клириками стояла рядом, но, как показалось Алану, была не менее озадаченной, чем остальные.

Лавастин, бледный и задумчивый, долгое время стоял без движения, глядя в пустоту, будто видел нечто, недоступное взгляду других. Это было непохоже на него, человека решительного и нетерпеливого. Алан нутром чуял, что здесь что-то не так. Собаки жались к хозяйским ногам и жалобно скулили. Ярость и Тоска еще не пришли в себя после ночи жертвоприношения и по привычке переминались с лапы на лапу, следя за Аланом. Это было замечено всеми. Обитатели Лавас-Холдинга последнее время смотрели на юношу с уважением, смешанным со страхом, как на человека, который под плащом благочестивого странника скрывает страшные струпья проказы.

— Мы скоро выступаем, — заговорил наконец Лавастин. — Приказываю подготовить оружие и припасы ко дню святой Исидоры. Праздник святого Сормы встретим в жилище госпожи Альдегунды, супруги нашего брата Жоффрея. Они решат тогда, присоединиться к нашему восстанию или лишиться земель.

Ропот пронесся в толпе слуг и домашних.

— Но осталось меньше двадцати дней! — возмутилась повариха. — Придется бросить все. И весенний сев!

Все шумно выразили свое согласие, но граф молча ждал, пока люди не утихнут.

— После этого, — продолжил он все тем же монотонным голосом, — мы присоединимся к госпоже Сабеле и ее войску. Мы выступаем против Генриха, узурпатора королевского престола как Вендара, так и Варре. — Граф повелительно поднял руку. — Это мой приказ, и вопросов не задавать!

Алан сначала не мог прийти в себя. Резонерша-повариха, как всегда, была права. Ошибкой было выступать в поход до завершения сева. В нем зашевелился неясный и беспомощный гнев. Он сунул руку под кафтан и дотронулся до розы. Лепестки коснулись пальцев, и неясно было, что теплей, его плоть или цветок.

Лавастин вел своих людей на войну. И на войну несправедливую. Алан быстро выбрался из зала, добежал до церкви, приказал Ярости и Тоске сидеть и стал ждать у алтаря при свете семи свечей. Брат Агиус, как и ожидалось, пришел к молитве довольно скоро. Он неловко преклонил колени — укус, которым той ночью наградил его Тоска, давал о себе знать.

— Скажите мне, почтенный брат, — просительным голосом заговорил Алан, — это была магия?

Агиус сделал нетерпеливый жест. Он стоял коленями на голом камне, но не прикладывался лбом к полу. Наконец-то в миру происходило то, что явно не оставляло его равнодушным.

— Граф мог сам решить, что мудро. Откуда нам знать?

— А что думаете вы? — настаивал Алан. — Он держался в стороне от дел Сабелы, когда та была здесь. Он отклонил все ее просьбы. Не сделал никаких уступок. И он знает, что мы не можем уйти, оставив засевать поля… — Тут он остановился. Едва не сказал: «Лэклинга и прочих, что не могут воевать». Но слова эти застряли в горле.

Удивленный горячностью юноши, Агиус поднял на него усталые глаза. При свечах он казался моложе своих лет. Отсвет пламени скрадывал резкие черты лица, придавая ему мягкость. Алан вдруг понял, что такое лицо может быть только у человека, что не в ладах с собой. Священник был не старше его сестры Стэнси, справившей недавно свое двадцатипятилетие.

— Она убила Лэклинга, — вымолвил наконец юноша, — и при этом она — преподобный епископ! — Представить только, что бы сказал на это добрая душа брат Гиллес! — А теперь Лавастин выступает на войну, когда делать этого нельзя. И идет против своего собственного брата! Дело нечисто.

Агиус вздохнул:

— Алан, опустись на колени. Ты еще много узнаешь о путях, которыми идут люди в этом мире. Когда-нибудь ты, возможно, сумеешь повернуться к ним спиной, как сделал я. Что касается Антонии… — Он поморщился, наступив на раненую ногу. Алан тем временем опустился на пол. — Не сомневайся, я расскажу обо всем этом. Когда смогу. Ее в епископы рукоположила сама госпожа-иерарх. И хоть мое слово тоже имеет вес, нашего с тобой свидетельства будет недостаточно. Хотя если тебя, Алан, признают сыном Лавастина, пусть незаконным, слово твое будет весить больше.

Вспомнив бледное лицо и монотонный голос графа, которым тот провозгласил сегодня о своем участии в мятеже, Алан усомнился в желании быть родней этому человеку.

— Есть много причин, Алан, по которым графы могут менять свое решение о союзе с кем бы то ни было. Много причин, и некоторые из них не менее весомы, чем колдовство. Играя в эти игры, графы всегда отвращают взоры от алтаря Владычицы. Они преданы миру и благам его, поэтому мы не можем знать, что послужило причиной этого решения.

— Но я это знаю, — взорвался Алан. — Знаю!

Агиус недоверчиво приподнял брови.

— Откуда? Или ты адепт, успевший получить навык в запрещенном искусстве?

Алан с трудом совладал с желанием показать ему свою розу, до сих пор живую и благоухающую. Да, в это время года розы не цветут, но у графа был небольшой закрытый цветник, обогреваемый жаровнями. В нем цветы были почти круглый год. А если Агиус, не поверив в видение Повелительницы Битв, обвинит его в воровстве? Или еще хуже, если поверит, а затем решит, что в судьбу юноши надо вмешаться и ему?

— Нет, — скромно покачал головой Алан, — я ничего не знаю о магии, кроме тех сказок, что рассказывала нам диакониса.

Агиус махнул рукой и заговорил о другом:

— Ты должен ждать и наблюдать за всем, Алан. В любом случае меня все эти дела не касаются. Я остаюсь здесь, в Лавас-Холдинге.

— Так вы не идете с нами? — Впрочем, сам Алан не без чувства вины вспомнил об искалеченной ноге священника. Управляйся он с собаками построже, все было бы в порядке.

Но Агиус говорил не о ране.

— Я священнослужитель и связан обетом верности только с Владычицей. Хоть я и нахожусь в этом замке, в отличие от тебя я не служу графу.

Тоска заскулил под дверью. Алана ждали его ежедневные заботы, и он поднялся.

— Но, брат Агиус, если граф прикажет вам?

Агиус тонко улыбнулся:

— Лавастин не может мне приказать. Даже пытаться не будет.


Граф действительно не пытался. Они выступили на рассвете дня святой Исидоры. Двадцать конных, восемьдесят пеших латников и небольшой обоз. Агиус оставался в замке, с ним вместе оставалась и кастелянша Дуода, призванная охранять владения графа.

Алан сам не мог понять, грустно ему или радостно. Все, что он знал, — это то, что в его жизни начинается что-то новое. Он не был в Осне около года, но все это время знал: дом рядом, в четырех днях пути. Они пересекли реку Венну и двинулись вдоль чужих полей и незнакомых холмов.

Весь первый день пути его обуревали страхи и восторги. К началу третьего дня моросящий дождь и монотонная маршировка притупили его мысли, он тяжело кашлял и хлюпал носом. Грязь заляпала ноги и сапоги, руки мерзли.

Только в те немногие дни, когда солнце выглядывало из-за туч, можно было ощутить себя человеком. Он с собаками всегда спал под повозкой, недалеко от шатра, раскинутого для графа, — так, по крайней мере, можно было оставаться сухим. Другие солдаты устроились менее удачно и постоянно роптали.

На четвертый день похода, когда он купал псов в речке, из кустов, росших на берегу, кто-то бросил в него камень. Удар был сильным, и он вскрикнул от боли. Из зарослей донесся громкий смех. Собаки выскочили из воды и ринулись туда. Пока он успокаивал их, нападавшие скрылись, с шумом продираясь через бурелом. Он не видел лиц, только три спины.

Его оставили в покое, но иногда он находил в своем котелке с кашей дохлую крысу или еще какой-нибудь неприятный сюрприз. Из-за отсутствия брата Агиуса поговорить было не с кем. Мастер Родлин обращался с ним почтительно, но холодно, остальные или избегали общения, или были для него слишком важными персонами. Граф Лавастин не разговаривал ни с кем, только отдавал короткие приказы. Забота о черных псах лежала целиком на Алане, и хотя они были преданными, а их послушание росло день ото дня, Алан тосковал все больше и больше. Наконец они добрались до резиденции лорда Жоффрея и госпожи Альдегунды.

Лорд Жоффрей не ожидал своего родственника, но по обычаю вышел ему навстречу с клириками и кастеляншей. Лавастин не спешил обнять брата.

— Прости меня, — проговорил он, явно не находя нужных слов и глядя на Лавастина с подозрением, — моя Альдегунда в постели. Она болела и теперь, кажется, выздоравливает. С ней лекарь. — Он запнулся на последнем слове, будто хотел сказать что-то другое, но затем продолжил: — Девочка, родившаяся в Лавас-Холдинге, сейчас здорова, недавно ей исполнилось шесть месяцев… Как и обещали, мы назвали ее Лаврентией. Но что привело тебя к нам, дорогой брат? Ты прибыл сюда на праздник святого Сормы? И с такой свитой?

Действительно, свиту нельзя было не заметить. Даже Сабела с огромным кортежем выглядела более скромно и менее воинственно.

— Я прибыл получить твою поддержку и твоих солдат. Мы присоединяемся к госпоже Сабеле.

Лорд Жоффрей был очень удивлен. А Алан утвердился в своем подозрении о том, что граф околдован. Жоффрей всегда знал о планах брата, и такая перемена была для него шоком…

— Присоединяемся к госпоже Сабеле? — пролепетал лорд.

— Я так решил.

— Но это измена королю.

— Изменой будет не поддержать принцессу в ее справедливой борьбе. Она старше Генриха, и ее мать была законной королевой Варре.

— Но право плодородия…

— У Сабелы есть дочь. Все право Генриха заключается в ублюдке, рожденном от создания, которое и женщиной-то не назовешь. Он ли отец? Неужто присяга, принесенная ей перед епископами, чего-то стоит? Престол должен наследоваться по женской линии — и тогда сомнений не будет.

Жоффрей был потрясен этими словами.

— Но наш род… Наш отец… Лавас уже три поколения передается по мужской линии.

— Так ты со мной? Или против меня? — На лице графа не было никаких признаков волнения. Он поднял руку, призывая солдат к готовности, а те были явно не готовы к тому, что последовало…

— Мне нужно время обдумать…

— Времени нет! Надо выбирать!

Лавастин пришпорил лошадь и обнажил меч. Радость и Страх кинулись за ним. Жоффрей был поражен настолько, что даже не сделал попытки отскочить в сторону. Но его приближенные сопротивлялись. Удар, предназначенный лорду, пришелся в грудь одного из слуг. Клирик в простой светлой рясе кинулся к воротам, возможно, хотел спрятаться или предупредить всех, но в спину ему вонзилась пущенная из арбалета стрела. Священник упал на колени, на секунду застыл в позе молящегося и ничком рухнул в лужу грязной воды.

Лавастин проскакал мимо Жоффрея и его людей, оставляя их своим пешим солдатам. Проскакал мимо убитого клирика. Капитан, ударив пятками по конским бокам, ринулся за ним, призывая за собой остальных конных. Впереди кто-то безуспешно пытался закрыть ворота на замок.

— А ну построились и бегом, бегом! — кричал сержант Фелл, опережая строй пехотинцев.

Дальнейшее совершилось так быстро, что Алан потом с большим трудом восстанавливал в памяти картину происшедшего. Он тяжело бежал вперед вместе с остальными, иначе было нельзя. Собаки ужасающе лаяли, почуяв запах битвы. Ему удалось успокоить почти всех, кроме трех, мчавшихся за графом.

Вокруг Жоффрея завязалась схватка — хотя его люди, почти ничем не вооруженные, вряд ли могли рассчитывать на победу. Они отбивались древками парадных копий, церемониальными щитами, посохами, кинжалами и даже древком знамени Альдегунды — знамени с изображением белого оленя, мчащегося по темно-синему сумеречному небу.

Лавастин с конными достиг ворот. Сопротивление, встреченное там, было, разумеется, ничтожным. Откуда могли знать солдаты Жоффрея, что на них нападет брат их собственного господина, и только один из них сумел подняться на смотровую башню. Возможно, он хотел поразить Лавастина. А возможно, хотел насмерть поразить стрелой Радость. И Алан видел других собак, озверевших от крови, теперь даже он не смог бы удержать их.

Лавастин ворвался в замок. Алан побежал. Ему даже не пришлось расталкивать бегущих впереди него солдат — те расступились перед собаками, которые набросились на Жоффрея и его людей. Юноша бил псов древком копья, не страшась того, что, осатанев, они огрызались, кого-то ему спасти не удалось, но сам Жоффрей был спасен от ужасных зубов. Наконец собаки развернулись и помчались к крепости. Глаза их были красными от боевой ярости, а морды в крови и слюне. За собой они оставили человека с откушенной рукой и солдат — с открытыми ранами и вырванными кусками плоти. Молодой знаменосец, так и не выпустивший из рук знамени, лежал с перекушенным горлом. Сам Жоффрей был искусан, но мог стоять и пошатывался, скорее всего от шока и неожиданности.

Нападение собственного брата было худшим из предательств. На такую ли войну призвала Алана Повелительница Битв? Граф Лавастин, всегда осмотрительный, как никто другой понимал, что война между Сабелой и Генрихом не вела ни к чему хорошему. Все происходящее казалось неправдоподобным.

Теперь Алан был уверен, что граф действует не по своей воле. Даже разочарованный в людях Агиус был бы поражен этим странным нападением на человека, бывшего всегда самым преданным сподвижником. И власть, которой епископ Антония добилась над графом, была получена ценой жизни ничтожного Лэклинга.

— Я останусь с ним, — сказал себе Алан, удивляясь самому себе. — Кто-то должен его защитить. — Даже если этот «кто-то» простой подросток, не имеющий за душой ничего, ничего, кроме вечно цветущей розы и давнего видения.

Сержант Фелл послал половину своих людей в сторону замка, но доносившиеся оттуда крики и шум боя почти стихли. Оставшиеся с обозом принялись убирать следы схватки. На помощь раненым спешил священник, обладавший навыками лекаря. Фелл явно чувствовал себя неловко, помещая лорда Жоффрея под стражу.

— Эй, парень, — подозвал он Алана. — Поспеши-ка туда и посади на цепь тех трех собак, в деревне могут быть дети…

Солдаты, бывшие рядом, испуганно сотворили круговое знамение. Никто не забыл трагедии, приключившейся с женой и ребенком Лавастина…

— Моя жена… — выдохнул Жоффрей. — И дочь!

Помедли Алан несколько мгновений, и было бы поздно. Путь, по которому мчались собаки, устилали убитые и раненые. Неподалеку толпились слуги, их охраняли графские солдаты.

Лошадь Лавастина стояла перед большим деревянным теремом, служившим лорду резиденцией. Половина конных спешилась и вошла в резиденцию вслед за Лавастином, Алан кинулся за ними.

Собаки почти взбежали по лестнице на второй этаж, где жила сама госпожа с ребенком и служанками. Злость их не исчезала. Алан успел ухватить последнего зверя за хвост и изо всех сил рванул обратно. Тот злобно ощерился.

— Тоска! Сидеть!

Удивительно, но тот послушался. Наверху Ярость, услышав голос, сделала то же самое. Остальные не остановились, и, казалось, только волшебство могло их обуздать. Граф не обращал на них внимания и шел вперед с обнаженным мечом. Его явно не волновало, что животные сейчас уничтожат женщин и детей, беспомощно столпившихся в конце длинной залы второго этажа. Двое человек отважились выйти из толпы ему навстречу. Одной из них, узнал Алан, была госпожа Альдегунда. Будучи не старше нашего героя годами, она выглядела взрослой женщиной. Бледнея, она спросила Лавастина:

— Что это значит, дорогой кузен? Почему ты с мечом врываешься в дом, где тебя всегда принимали с любовью и радостью?

В руках она держала шестимесячного младенца — того самого, что мог стать наследником всех земель графа. Какая-то старуха, плача, пыталась встать перед ней, спасая от меча и собачьих зубов.

Алан вцепился в ошейники, но животные рвались вперед. Они хотели убить ее. И проделали бы это, с удовольствием разорвав на части и младенца. Юноша принялся изо всех сил лупить по мордам, не думая о последствиях и громко приказывая:

— Сидеть! Твари! Послушай меня, скотина! Сидеть!

Ужас вцепился в край платья госпожи, когда Алан ударил его по голове так сильно, что собака замерла. Остальные послушались, продолжая рычать и кровожадно поглядывая на испуганных обитателей замка. Лавастин не убирал меча.

— Если хочешь жить, поклянись в верности госпоже Сабеле!

Альдегунда задыхалась от волнения и чуть не упала в обморок, но когда кто-то из челяди взял ее за руку, собралась с духом.

— Это невозможно, — гордо заговорила она, — наша семья состоит в родстве с королевской династией. И хоть меня выдали за варрийца, я не предам своего рода, много поколений хранившего верность королю.

Алан представить себе не мог, чего стоило слабой женщине это мужество и что дальше будет делать граф. Не могла себе этого представить и она сама, с ребенком на руках и двумя подростками, прижавшимися к ней в поисках защиты, и конечно, она не могла знать, что произошло с ее мужем.

Графа не тронула смелость Альдегунды. Все тем же ровным голосом он проговорил:

— Оставишь мне детей как залог твоего хорошего поведения. Затем покинешь эту крепость и со свитой удалишься в земли своей матери.

— Земли моей матери находятся здесь! Этот замок — мое приданое, и ты не смеешь забирать его!

— Кто мне помешает? Эти земли подвластны теперь принцессе Сабеле. Я оставлю здесь кастеляна, и он будет управлять ими, пока все не решится: либо ты принесешь присягу госпоже, либо она подарит их кому-то другому.

Он взмахнул рукой, и его люди нехотя подошли и окружили детей. Алану удалось наконец посадить собак на длинную цепь. Они кусались и грызлись между собой, но больше не противились ему. Только Ярость и Тоска, которым он мог доверять, остались свободными. Они сидели на лестнице как часовые.

Альдегунда прижала младенца к груди.

— Этого я не отдам! Я кормлю ее грудью. Преступление против Владычицы — отнимать ребенка у матери.

— Оставьте ей младенца, господин граф, — прошептал Алан. Он и не думал, что граф может его услышать.

Но Лавастин отчего-то зажмурил глаза и дернулся. Затем провел рукой по лбу, будто смахивая комара.

— Только старших детей, — сказал он как-то смущенно и неуверенно.

Уголки губ Альдегунды дрогнули, но она сумела удержать слезы. Детей Жоффрея от первой супруги уводили солдаты. Лавастин сунул меч в ножны и странно, с каким-то новым выражением лица, посмотрел на Алана. Потом тряхнул головой и, приняв прежний неприступный вид, протянул руку. Собаки приблизились, стали лизать ему пальцы и обнюхивать сапоги. Граф взял в руки поводок, повернулся и спустился вниз.


День святого Сормы они встречали в замке, праздник получился безрадостным. За столами сидели граф и его люди, прислуживала им челядь Жоффрея и Альдегунды. Сам Жоффрей сидел в башне, Альдегунда — под домашним арестом наверху.

Наутро Лавастин отпустил женщин на восток, в Вендийские земли, позволив взять с собой только пятидневный запас пищи, необходимый для путешествия. Они шли в земли графини Альберты, матери Альдегунды. Жалкая это была процессия: впереди госпожа с младенцем, за ней две родственницы, старая нянька и две служанки. Им не позволили даже взять своих лошадей, и графиня ехала на осле. Глядя на нее, конечно, никто бы не догадался о ее некогда высоком положении.

Жоффрей еще не оправился от ран. Его оставили под присмотром лекаря и с условием, что он освободит замок, как только выздоровеет. На эти земли граф назначил своего кастеляна, одного из своих свободнорожденных слуг, бывшего крестьянина, теперь посредством службы надеявшегося выбиться в люди. В случае успеха мятежа он мог рассчитывать на многое. В случае поражения разве что на виселицу.

Глядя, как из подвалов крепости вывозят имущество Жоффрея, Алан понял, как Сабела увеличивает свои шансы на победу. Повозки до предела были загружены овощами и наконечниками для копий, бобами и мечами, новенькими шлемами из кузни замка и связками кож, поставками сукна и деревянными щитами. Отдельно везли пять небольших, но увесистых ларцов с казной.

Они шли на юг, через рубеж, когда-то разделявший Вендар и Варре, где до сих пор лежали земли, бывшие настоящей чересполосицей владений вассалов того и другого королевств. В двух замках они встретили поддержку, и к отряду Лавастина присоединились двадцать четыре человека. На следующей неделе марша они миновали три крепости, хозяева которых были верны королю Генриху. Но никто из них, завидев вооруженных людей и слыша графский ультиматум, не решился дать отпор. Все они сохранили жизнь, потеряв добрую половину своего имущества. Обоз становился все длиннее, а вместо пяти ларцов серебра везли девять.

Вскоре они достигли земель герцогства Варингии и там повернули на запад, навстречу основным силам принцессы.

— Точно так же соратники Сабелы лишались своих земель и богатств, когда потерпел поражение ее мятеж восьмилетней давности, — сказал однажды ночью мастер Родлин. Старик сильно беспокоился, иначе бы не разоткровенничался.

Алан напоил и накормил собак, а потом пятерых привязал к повозке — Страха, Вспышку, Рьяного, Стойкого и Привета. Они улеглись на земле, глядя немигающими глазами на костер и на сидевших людей. Теперь, после гибели Радости, шатер графа охранял старый Ужас, а Тоску и Ярость Алан привязывать не стал, уверенный в их спокойном поведении.

Ему хотелось поговорить. Хотелось спросить, справедливо ли, что земель и богатств лишаются те, кто поддерживает короля. Но, разумеется, он промолчал, боясь обвинения в сочувствии Генриху. Сочувствия этого, конечно же, не было. О короле он не знал ничего, кроме имени. А вот принцесса Сабела… ее и епископа Антонию он ненавидел всей душой.

У юноши было много времени на раздумья. Чаще всего думалось о родне, об отце, тетушке Беле. Но сейчас они остались далеко. В Осне всегда говорили, что граф Лавастин добрый сюзерен, он требует малый налог и защищает их небольшой городок, где живет много купцов и ремесленников и на который постоянно точат зубы пираты и разбойники. Осна находилась под протекторатом графов Лаваса с самого своего основания со времен императора Тайлефера. Графы вели лояльную политику. Ни разу ни один ее житель не продавал себя и ближних в рабство за долги, не будучи в силах уплатить подати, как нередко происходило в салийских землях.

Единственное, что ясно было Алану, — то, что он должен быть постоянно при графе. Не это ли было его предназначением и долгом? Не потому ли позволили ему сдружиться со страшными питомцами графа и тем самым стать одним из его слуг? Должно быть, так. Агиус думал, что он графский сын. Почему тогда граф оставил сына у простого купца, а не отправил сразу на воспитание в монастырь? Антония, наверное, скажет, что он плод греха, совершенного девушкой с призраком принца эльфов. Но как, простите, можно забеременеть от призрака? А вот вождь народа эйка, должно быть, неверно исковеркав его слова, считает его наследником короля Генриха!

Алан знал, что сказала бы тетушка Бела: «Господь и Владычица всегда действуют не просто так». По мнению доброй и честной женщины, как и по мнению их диаконисы, Господь всегда делал что-то с умыслом, дабы покарать злых и вознаградить тех, кто верен, честен и трудолюбив. Конечно, она не усомнилась бы в том, что Господь часто прибегает к помощи чудес, и сразу поверила бы и в неувядающую розу, и в то, что видел Алан в даррийских развалинах. Но она сказала бы ему, что он должен проявить смирение и не возгордиться. «Если это и случилось, то только чтобы возложить на тебя ношу, кою ты обязан нести. Дать задание, которое ты, сынок, должен выполнить».

Это был ответ на все сомнения. Алан был единственным, кто знал, что граф творит зло не по собственному желанию, а выполняя волю других. Тех, кто околдовал его. Но единственное, что он мог сделать, — это присматривать за ним.

2

Вулфер вернулся из Фриласа две недели спустя и привез оттуда нерадостные новости.

Эйкийские пираты опустошили монастырь на Шипс-Хеде и отплыли на восток, чтобы присоединиться к основным силам. Дошли слухи, что их войско осадило большой портовый город Гент, бывший ключом к королевству Вендар и городом, где родился прадед нынешнего короля, тоже носивший имя Генрих. В соборе Гента сын Генриха Первого, Арнульф Старший, некогда обманул семилетнюю дочь Адельгейду и пятилетнего Луи. При этом сам Арнульф Старший, конечно, стал регентом. Затем он сумел обручить маленькую сестру Луи, Беренгарию, со своим наследником и будущим отцом нынешнего Генриха, Арнульфом Младшим. То, что король Людовик Варрийский оставил этот мир молодым, не имея наследников, было большой удачей для Арнульфа. Смерть Беренгарии в раннем возрасте только улучшила дело. Для королей Вендара Гент был символом их прав на престол Варре…

— Мы должны поспешить на восток, — говорил Вулфер, — в Гент. Увидеть, сколько правды в этих слухах. Сам король Генрих должен сидеть в столице. Слишком много разговоров о том, что планирует его сестра, принцесса Сабела. Некоторые уже поговаривают о начале междоусобицы. Хуже всего, что она затеяла заваруху именно сейчас, когда войско так необходимо на севере.

Он сидел в харчевне, положив тяжелые руки на стол. Перед ним стояла большая кружка эля. Говорил он, в основном обращаясь к Манфреду и Хатуи, но постоянно поглядывал на Лиат и Ханну, молча сидевших у края стола. Вечерело, и в харчевне собралось довольно много народа не только выпить, но, как знала Ханна, еще и поглазеть на «орлов», узнать новости из большого мира. Интерес к ним повысился особенно в последние дни, после того как Хатуи сломала нос одному молодому, подпившему и чрезвычайно назойливому крестьянину.

Ханне нравилась Хатуи — коренастая и сильная женщина, которая, по собственным словам, родилась далеко на востоке в Истфолле, стране кочевников, за которой лежат земли куманов, крылатых всадников, как называла их Хатуи. Эти дикари пребывали во тьме, вне Света от Круга Единства. Ее брат ушел к ним проповедовать, да так и не вернулся… «Тогда я и решила посвятить себя Повелительнице Битв, — говорила Хатуи, — и вместо того, чтобы оберегать их, сражаться с ними».

До того дня, как ей вручили кольцо «королевских орлов», Ханна и подумать не могла, что ей захочется повидать мир, лежащий за пределами Хартс-Реста, — прежде чем остепениться и осесть на одном месте. Раньше она не позволяла себе надеяться на то, что не может сбыться. Собственно, поэтому ее и привлекала работа в харчевне, ведь говорят, что трактирщик видит весь мир глазами гостей, что стучатся в его дверь.

Она могла уйти с Иваром в Кведлинхейм, увидеть там королевский двор. Могла уехать с Лиат в Фирсбарг. О, сейчас об этом думать не хотелось — вспоминался Хью.

— Что касается вас двоих, — добавил Вулфер, возвращая Ханну к реальности, — за то время, пока мы будем ехать, вам надо постигнуть все премудрости службы. Их немного. Я хотел послать вас… — Тут он прервался, отпив большой глоток эля и стукнув кружкой о стол с такой силой, что остаток выплеснулся через край. — Ладно, об этом после. Ты уже окрепла, Лиат? Если нет, можем оставить тебя здесь и…

— Нет! Я в порядке.

Ханна дотронулась до ее руки, успокаивая. Лиат было лучше, чем раньше, но она так и не смогла избавиться от постоянного чувства страха, с которым жила последние месяцы. Даже она, Ханна, несколько раз видела Хью во сне, много раз, сказать по правде. Подобные люди ей раньше не встречались, и лучше было бы совсем о нем забыть. Не тревожить себя мыслями о случившемся. Хотелось верить, что дорога поможет изгладить тяжелые воспоминания.

— Я добыл лошадок во Фриласе, — подмигнул Вулфер Манфреду и Хатуи. — Как думаете, они смогут поскакать?

— Что? — спросила Хатуи с понимающей улыбкой. — Лошади? Я их не видела.

Вулфер оскалился.

— Две лошадки, горячие и свежие. Ладно, детки, доверьтесь мне. Дорога в Гент будет трудной. Что мы там найдем и как быстро вернемся — сказать не могу. Говорят, войско эйкийцев возглавляет сам вождь, к тому же могучий чародей. Говорят, его нельзя убить. Если эти двое нас будут задерживать, оставим их во Фриласе или на нашем пункте в Стелесхейме.

Тут было о чем побеспокоиться. Ханна не была дворянкой, и ее не учили с детства держаться в седле. Она и с лошадьми-то имела дело лишь потому, что ее родители содержали харчевню. Она затаила дыхание. Лиат посмотрела на нее со страхом.

— Ханна держится в седле неуверенно, — резко проговорил Манфред. — Но думаю, с ее волей она преодолеет и эту трудность.

Вулфер приподнял брови.

— Что ж, Манфред, заслужить твое одобрение — дело нелегкое. Ну а ты, Лиат?

Девушка заволновалась, слыша свое имя. Вмешалась Хатуи:

— Лиат — хороший наездник, хоть и говорит, что не садилась на лошадь три года. Она слабовата, но в дороге окрепнет. Если до Стелесхейма этого не произойдет — оставим ее там.

— Вот и ладно, — сказал Вулфер. — Идите, дети, посмотрите новых лошадей — лучшее, что я смог достать за такое короткое время, седлайте их и едем.

Ханне при этих словах показалось, что ноги ее приросли к полу. Пока их отъезд был только словами, все было чудесно.

— Так скоро? — Ее голос дрожал. — Я думала, что хотя бы не сегодня утром.

Вулфер смотрел на нее с мягкой укоризной. Но она поняла, что добрым он был только до тех пор, пока не противоречили его приказам.

— Вы стали «орлами», девушки. На королевской службе задержек быть не должно. Понимаешь?

Она послушно встала. И правда, нельзя было поддаваться страху, особенно после того, что сделало это чувство с Лиат.

— Слушаюсь, сэр.

Он кивнул.

— Сегодня, кажется, день святой Эзеб? Шестой день авриля, лучший день, чтобы начать службу. — Он тоже поднялся с места. — Хатуи, собери еду. Лиат и Ханна, идите за мной в конюшни.

Ханне показалось, что его голос становился мягче, когда он смотрел на Лиат. Бедняжка! Ханна знала, что та вовсе не радовалась своей иноземной и печальной красоте. Ока положила руку на плечо подруге, и Лиат быстро встала, ударив по столу костяшками пальцев, как она всегда делала, когда выходила из задумчивости.

Во дворе Ханна увидела стройную белую лошадь, которую Вулфер предназначил для нее. Животное съело яблоко, поднесенное девушкой, и спокойно дало себя оседлать. Кобыла, отданная Лиат, оказалась более норовистой, и к тому времени, как хозяйка с ней справилась, другие лошади были давно готовы. Хатуи привела мула, груженного продуктами, которые даны были жителями в счет королевского налога. Затем они с Манфредом вывели всех лошадей.

— Соберите все, что хотите взять с собой, — приказал Вулфер, — но помните, что «орел» не должен владеть ничем, кроме дружбы своих товарищей и собственной силы.

— Все, что у меня есть из вещей, — одежда, которая на мне, — отвечала Лиат.

Это было явной ложью и удивило Ханну. Но Лиат смотрела в другую сторону. Если и заметили, что она говорила неправду, вида никто не подал. Они, впрочем, не знали Лиат так хорошо, как Ханна.

— Пойду соберу дорожный мешок и попрощаюсь с семьей, — сказала она. Лиат продолжала стоять, глядя в пустоту. Ханна стерпела это и обратилась к Вулферу: — Моей матушке будет приятно, если вы скажете ей несколько слов, господин.

— Хорошо. Я пойду к ней, а Лиат пусть закончит с лошадью. Остальные подождут.

Все они, конечно, видели книгу и знали о ней. Но никто из «орлов» не сказал ни слова. Подозревал ли Вулфер о ценности этой вещи? Ханна не знала. Она пропустила его вперед, как диктовал закон вежливости, затем вывела свою лошадь на улицу. До нее едва донеслись слова благодарности, произнесенные тихим голосом Лиат…

Солнце стояло высоко над холмами. Пели птицы и зеленела растительность на крестьянских огородах. Вся семья трактирщика собралась во дворе. Чудо, Карл сам принес ее мешок с вещами — смена одежды, миска, ложка и еще какая-то мелочь — и теперь привязывал его к седлу. Его глаза блестели, когда он смотрел на Ханну, и она вдруг почувствовала, как родные гордятся и восхищаются ею так же, как она восхищалась Хатуи. От этого хотелось плакать.

— Смешно смотришься. Ни рыба ни мясо, — пошутил брат, немного подпортив сентиментальное настроение.

Но она только улыбнулась. У нее не было той практичной дорожной одежды, что носили ее новые товарищи, поэтому Бирта обрядила дочь в то, из чего давно вырос ее старший, женатый брат Транчмар, — в меру возможности подлатав вещи и подогнав их по росту. Лиат утешила ее, сказав, что всегда так одевалась, путешествуя с отцом. Мать сжала руку Ханны.

— Помни, девочка, что ты отвечаешь не только за себя, но и за подругу. Заботься о ней.

— Обещаю. — Ханна обняла отца, затем брата. — Карл, а ты присматривай за ними. Хорошо?

Оба сдержали слезы. Лиат вышла из конюшен, ведя наконец-то оседланную лошадь. Но в мешках, привязанных к седлу, не было ничего, похожего на книгу. Возможно, подумала Ханна, подруга заново перепаковала вещи и ненадежнее спрятала свое сокровище. Лиат, не глядя на нее, прощалась с Карлом и Биртой.

Наконец они сели в седла и последовали за Вулфером по дороге, ведущей на юг. Из пятерых только Ханна оглядывалась назад. Когда деревня наконец скрылась за лесом и они двигались молча по дороге посреди спокойных и величавых деревьев, Лиат нарушила тишину:

— Никогда не вернусь сюда.

Ханна испуганно вздрогнула, а Вулфер улыбнулся:

— Даешь обет?

Лиат, казалось, только сейчас осознала, что говорит вслух.

— Нет. Зарекаться не буду. Только чувствую, что это так.

— Анна всегда доверяла чувствам. Таким, как это. — Голос старого «орла» был почти ласков.

Анна… Мать Лиат была волшебницей, из-за этого ее убили, и было во всем этом что-то, чего девушка понять не могла. Но Ханна должна была сделать все, что в ее силах, чтобы защитить подругу.

— Не будем медлить, — подбодрил их Вулфер. — Впереди долгий путь.

Так ехали они, разговаривая мало, но размышляя о многом. Поступь лошадей была неторопливой, но ровной, и к вечеру Хартс-Рест остался далеко позади.


I. ШТОРМ

<p>I. ШТОРМ</p> 1

Когда зиму сменила весна и деревенская диакониса затянула обедню в честь свидетельства святой Теклы — о чуде и вознесении блаженного Дайсана, пришло время готовить лодки к летним рейдам.

Алан осенью просмолил отцовскую барку и теперь, забравшись под нее, осматривал днище. Старое судно хорошо перенесло зиму, но одна доска прогнила. Он прикрепил новую с помощью деревянного гвоздя, зашпаклевал щели овечьей шерстью, пропитанной жиром и смолой. Лодка была в порядке. После Святой Недели отец загрузит ее кувшинами с маслом и железом, добытым на местных карьерах и докованным в деревенских мастерских.

Но Алан с ним не поедет, хотя не раз просил об этом. Он выбрался из-под лодки и прислушался к смеху, доносившемуся с вымола, откуда начиналась дорога в деревню. Вытер руки рогожкой и стал ждать отца, разговаривавшего с другими купцами из Осны.

— Пошли, сынок, — сказал старый Генрих, осмотрев их суденышко. — Твоя тетушка приготовила отличный обед, а когда прозвонят к вечерне, все мы помолимся о хорошей погоде.

Домой шли молча. Генрих был широкоплечим кряжистым мужчиной невысокого роста, с волосами, подернутыми сединой. Большую часть года он проводил в разъездах по портовым поселениям вдоль побережья, зимой же отдыхал у своей сестрицы Белы, занимаясь плотницким делом. Он говорил мало, голос его был тих в отличие от голоса сестрицы, которая, как шутили односельчане, одним окриком останавливала скачущую лошадь.

Волосы Алана были темнее, чем у отца, и он был выше ростом, да что там, он был долговяз и обещал вырасти еще. Обычно юноша не знал, что сказать отцу, но сегодня тема для разговора была. Идя с ним вдвоем по песчаной дороге, Алан еще раз попытался уломать отца взять его с собой.

— Юлиан плавал с тобой, когда ему исполнилось шестнадцать. Даже до того, как год пробыл на графской службе! Почему я не могу?

— Это невозможно. Когда ты еще был младенцем, едва пришедшим в этот мир, я обещал диаконисе из Лаваса, что посвящу тебя церкви. Только после этого она разрешила мне воспитывать тебя.

— Если я должен принять постриг и провести остаток дней в стенах монастыря, почему не могу хоть раз поехать с тобой и повидать мир? Не хочу я становиться таким, как брат Гиллес.

— Брат Гиллес хороший человек, — резко ответил Генрих.

— Хороший. Но с семи лет живя в монастыре, ни разу не высунул носа за его пределы! Ты меня к этому принуждаешь? Один только год с тобой — и у меня будет о чем вспомнить.

— Гиллес и вся монастырская братия довольны своей жизнью.

— Я не брат Гиллес!

— Мы об этом уже говорили, Алан. И не раз. Ты достиг возраста, в котором обещан церкви. Все будет по воле Господа и Владычицы. Не нам с тобой об этом судить.

Глядя на отца, Алан понял, что тот не намерен продолжать спор. Разозленный, он быстро пошел, оставив отца позади, хотя и знал, что поступает грубо. Один только год! Один год, чтобы увидеть другие поселки и поговорить с людьми из других городов. Посмотреть страны, о которых диакониса рассказывала, когда обучала их грамоте, и о которых он сам читал в житиях святых и странствующих монахов, несших Святое Слово Единства в варварские земли. Неужто он просит о многом? Он пересек скотный двор, и, когда подходил к дому тетушки Белы, настроение совершенно испортилось.

Тетушка Бела на огороде возилась с недавно посаженными петрушкой и укропом. Она выпрямилась, взглядом смерив его с головы до ног, и кивнула:

— Перед едой принеси воды.

— Сегодня очередь Юлиана.

— Юлиан штопает парус. Прошу не перечить мне, малыш. Делай, как сказано, и не спорь с отцом. Сам знаешь; он самый упрямый человек в деревне.

— Он мне не отец! — воскликнул Алан.

И тут же получил увесистую пощечину рукой, тридцать лет месившей тесто и рубившей дрова. Красный след на щеке был весомым аргументом в пользу молчания.

— Никогда не говори так о человеке, который тебя выкормил. А теперь иди!

Он пошел, потому что никто никогда не спорил с тетушкой Белой, старшей сестрой купца Генриха и матерью восьмерых детей, из которых целых пятеро сумели выжить и вырасти.

За ужином Алан молчал и молча пошел к вечерне. Светила полная луна, и ее бледный свет пробивался сквозь прозрачные стекла. Купцы и домовладельцы Осны приобрели их для своего храма. Свечи и лунный свет позволяли видеть стены, расписанные фресками по мотивам жизни блаженного Дайсана и деяний славных святых и мучеников.

Диакониса подняла руки в благословляющем жесте и начала полагавшийся обрядом гимн:

— Благословенна будь, Страна Матери и Отца Жизни, и да звучит Святое Слово в Кольце Единства ныне, присно и во веки веков.

— Аминь, — пронеслось в толпе.

— В мире Господу и Владычице помолимся.

— Кирие элейсон. Господи, помилуй. — Он сложил руки и попытался сосредоточиться на мессе.

Диакониса по порядку обходила изображенные символы жизни и служения преподобного Дайсана, несущего верным Святое Слово, дарованное ему благодатью Господа и Владычицы.

— Кирие элейсон. Владычица, помилуй.

Тусклая грубая позолота фигур на стенах светилась от пламени факелов. Блаженный Дайсан, увидевший в огненном свечении Круг Единства, Дайсан с последователями, отказавшимися преклонить колени перед даррийской императрицей Фессанией. Семь чудес, старательно изображенные художником. И наконец, умерший Дайсан в склепе, откуда через семь сфер был вознесен в Покои Света в тот час, когда его великая ученица Текла рыдала внизу, наполняя слезами священную чашу.

Но чудо: глазам Алана здесь, в полночной церкви, виделись совсем другие тени, словно оживавшие под грубоватыми фресками. Очертания призраков отливали золотом, их глаза светились, словно драгоценные камни, а их присутствие зажигало огонь в сердце.

Взятие варварской конницей древнего города Дарра. Последние защитники, закованные в блестящую бронзовую броню. Мечи, поднятые в отчаянной и безнадежной схватке. В последней битве людей чести, которые никогда не склонялись перед врагом.

То были не храмовые изображения, но целая летопись, история воинов давних времен, соединенная в его сознании с величественными звуками церковной службы. Алан грезил.

Судьбоносная битва при Аукселле, где племянник Тайлефера и его люди ценой собственной жизни спасли молодое королевство от язычников.

— О благорастворении воздухов, изобилии плодов земли, пении птиц и мирных временах миром Господу помолимся.

Славная победа первого вендарского короля Генриха над вторгшимися куманами у реки Эльдар. В тот день его побочный сын, Конрад Дракон, повел свою конницу навстречу несущейся лавине куманских всадников, сломав строй врага и обратив его в бегство, как зайцев преследуя язычников до самой их земли.

— Блаженны печалящиеся, ибо утешатся. Блаженны милостивые, ибо обретут милость. Блаженны чистые сердцем, ибо Слово Святое говорит их устами.

Последний поход Людовика Варрийского. Пятнадцатилетнего мальчика, не устрашенного приближением кораблей врага к северным берегам его королевства и погибшего в битве при Нисе, где никто не знал, чья рука нанесла ему роковой удар. Был ли то бившийся с ним варварский вождь или предатель, служивший новому королю Вендара? Тому самому, что теперь, после смерти Людовика, станет еще и хозяином королевства Варре?

Вместо голоса диаконисы Алан слышал звон мечей и доспехов, шелест флагов на ветру, чувствовал силу и мощь воинского строя, шедшего навстречу смерти и певшего «Кирие элейсон».

— В Тебе наше спасение и Тебе воссылаем силу и славу, Матери, Отцу и Слову Святому, глаголавшему в небесах, ныне, присно и во веки веков.

— Аминь, — вслед за прочими произнес Алан, когда собрание молившихся должно было сделать последний возглас. — Пойдем с миром, во имя Господа и Владычицы, да будет милость Их над всеми нами.

— Да будет милость Их над всеми нами, — повторил отец Алана голосом мягким, как шорох листьев на крыше.

Он обнял юношу, и тот понял, что это последние слова, произнесенные Генрихом в их разговоре. Выбор был сделан давным-давно: одного из сыновей посвятить морю, другого — сердцу Божьему.

— Кем была моя мать? — вдруг спросил Алан.

— Красавицей, — ответил Генрих, и сын услышал боль в его голосе. Он побоялся расспрашивать, чтобы не задеть кровоточившую рану.

Они вошли в дом и выпили по чаше подогретого вина. На рассвете Алан направился к молу и смотрел, как поднимают лодку, толкают ее по воде, как она качается на волнах. Погрузили товары. Кузен Юлиан побледнел от волнения — он ездил лишь однажды в ближайший порт Варен. И никогда не уходил в море на весь год.

— Смотри, не опозорь свою родню, — сказал Генрих Алану. Он поцеловал тетушку Белу и забрался в барку. Гребцы взялись за весла, а Юлиан управлял прямым парусом.

Алан долго стоял на берегу и после того, как остальные вернулись в деревню. Он стоял до тех пор, пока последний след паруса не скрылся в серо-голубых волнах. Наконец, помня, что тетушка хочет ему что-то поручить, направился с тяжелым сердцем домой.

2

В далекой мгле, где небо касалось волн, поднимали свои темные вершины острова, покрывавшие Оснийский пролив и придававшие горизонту вид зубастой пасти. Когда Алан стоял, прикрыв глаза рукой, и всматривался через залив в острова, спокойная и ровная вода отливала металлом. С высоты Драконьего Хребта казалось, что волны теряются в сиянии солнца. Здесь, наверху, он не мог чувствовать поднявшегося ветра. Он видел сплошную мглу низких облаков, спешивших к земле. Надвигался дождь.

Далеко в море висело белое пятно паруса, вдававшееся в видимую Аланом стену туч и железно-серой воды. Он думал об отце.

Путь Алана уводил его от моря. Увязая в песке, он вместе со своим ослом нехотя брел по одинокой тропе к Драконьему Хвосту — в монастырь. Далеко за спиной рокотал прибой. Вскоре показались дома вокруг единственной церковной колокольни. Но извилистая тропа пошла вниз через валуны, по прибрежной стороне хребта и исчезла в лесу. Дома потерялись из виду.

Наконец он вышел из леса к убранным полям и теперь, усталый, стучался в открытые ворота монастыря, который в день святой Эзеб должен был стать его пристанищем на всю оставшуюся жизнь. Ох, Господи наш и Владычица! Конечно, грех — думать так. И грех, как пятно крови на белых одеждах, будет виден всем: мальчик, который когда-то превыше всего на свете любил Пресветлых Отца и Матерь сущего и в сердце своем восстал против вступления на стезю их. Стыдясь, он смотрел себе под ноги, пока не миновал окружавшие здания и не подошел к скрипториуму.

Брат Гиллес ждал его, как всегда терпеливый и кроткий, опершись на свою палку.

— Ты принес свечную подать из деревни, — утвердительно произнес старый монах. — О, и еще кувшин масла.

Алан старательно разгрузил корзины, прикрепленные к седлу. Он поставил на покрытый плиткой пол скрипториума связку свечей, завернутую в грубую ткань. Брат Гиллес оставил дверь незапертой. Немногочисленные оконца были открыты, а ставни распахнуты, но все равно монахам, переписывающим служебники и катехизисы, было темно.

— Прошлая неделя была не самой лучшей, — сказал Алан, доставая кувшин масла. — Тетя Бела обещает прислать еще два после Успения.

— Она очень щедра. Господь наш и Владычица вознаградят ее за службу. Можешь отнести масло в ризницу.

— Да, отче Гиллес.

— Схожу-ка и я с тобой.

Они вышли и, обойдя церковь, прошли в покои послушников, где Алан скоро будет проводить все свои дни и ночи.

— Ты чем-то озабочен, сынок, — мягко сказал брат Гиллес, ковыляя за Аланом.

Алан покраснел, боясь сказать ему правду и разрушить соглашение, заключенное между монастырем и его отцом. Брат Гиллес говорил немного ворчливым голосом:

— Ты предназначен церкви, малыш, хочешь того или нет. Полагаю, ты слышал много историй о деяниях воинов императора Тайлефера?

Алан покраснел сильнее, но не ответил. Он не мог обидеть брата Гиллеса или солгать ему, всегда обращавшемуся с Аланом мягко, как с родственником. Разве нельзя было упросить их только один раз съездить в Меделахию или южнее, хотя бы в королевство Салия. Увидеть собственными глазами те странные и удивительные вещи, о которых рассказывали купцы, приплывавшие каждую весну из Оснийского пролива. Эти истории рассказывали все купцы, кроме отца, разумеется, который всегда был разговорчив, как скала.

Подумать только! Он мог бы увидеть воинский строй, отбивающий шаг под штандартом салийского короля. Он мог видеть гессийских купцов, людей из страны столь далекой, что оснийские купцы не могли добраться до их городов. Людей с необычно темной кожей и волосами, в помещении они носили круглые и заострявшиеся кверху колпаки на головах и молились своим богам, а не Господу и Владычице Единства. Он мог бы говорить с торговцами острова Альбы, где, по слухам, Ушедшие все еще скитались в дремучих лесах, прячась от людей. Он мог, на худой конец, стать одним их странствующих проповедников, которые рисковали жизнью в варварских землях, неся слово блаженного Дайсана и Церкви Единства народам, живущим вне Света Святого Круга Единства.

Говорят, однажды летом в Меделахии проходила огромная ярмарка, где можно было купить и продать любой предмет, известный людям. Увидеть невольников из дальних южных земель, где солнце, свирепое, как пламя кузнечной свечи (так говорили), выжгло их кожу дочерна, и пленников с севера, бледных, как снега их страны. Молодых василисков в клетках. Детей гоблинов из Харенских гор, обученных ловле крыс. Шелка из Аретузы, клуазоновые пряжки в виде волчьих голов — золотые, зеленые и синие, для орнамента поясов и одежды знати. Изящные и легкие мечи. Покрытые плесенью кувшины со старинным орнаментом и неизвестным содержимым. Янтарь. Стеклянные бусы, похожие на слезы ангелов. Следы дракона, отпечатавшиеся на кусках обсидиана.

— Алан, ты куда, мальчик мой?

Он пришел в себя, сообразив, что стоит в десяти шагах от двери, ведущей в сени, а оттуда в ризницу, где хранились священные сосуды и облачения, потребные в церковном обряде.

Улыбнувшись, брат Гиллес похлопал его по руке:

— Нужно принять то, что Господь предначертал для тебя, дитя мое. На все воля Господа и Владычицы. Тебе остается только внимать и повиноваться Им.

— Да, отец Гиллес. — Алан повесил голову.

Он внес кувшин с маслом и оставил его одному из безмолвных помощников Гиллеса. Затем вернулся обратно к солнечному свету, где слышалось лошадиное ржание и радостный гомон проезжавших мимо всадников, свободных от обета молчания, взятого большинством монахов.

Идя вдоль фасада церкви, он увидел отца Ричандера, брата Гиллеса, и келаря, говоривших с группой посетителей. Странники в дорогих одеждах, в кафтанах и накидках, украшенных сапфирами и бахромой из красных листьев. Диакониса и сопровождавший ее священник, оба в грубых коричневых рясах, женщина в длинном платье, отороченном мехом, двое хорошо одетых мужчин и с полдюжины пеших солдат в кожаных кафтанах. Подумать только, как счастливы эти люди — они могут ехать куда угодно из монастыря, из деревни, подальше от великого Драконьего Хребта, ограничившего его мир.

Он незаметно подошел ближе, чтобы слышать разговор.

— Обыкновенная наша дань включает в себя годовую рекрутскую службу для пяти молодых людей крепкого сложения, не так ли, госпожа Дуода? — спросил отец Ричандер у женщины в накидке. — Если вы просите большего, тогда жители поселка будут вынуждены направить людей, которых ранее мы хотели оставить на послушание. Это причинит трудности монастырю, особенно сейчас, во время сева.

Ее высокомерное лицо отличалось суровостью.

— Ваша правда, достопочтенный брат, но в этом году на побережье участились набеги, и граф Лавастин вынужден увеличить количество рекрутов.

Граф Лавастин! Госпожа Дуода была кастеляншей и хозяйкой в его замке; теперь, когда она повернулась в сторону Алана, отдавая солдатам какой-то приказ, он ее узнал. Если он не мог оставаться с отцом, то теперь надеялся, что его призовут на службу к графу Лавастину. Хотя бы на год. Но Алан знал, что это только надежда. Все думали, что монастырь был лучшим местом для ребенка, которого купец Генрих признавал своим сыном и воспитывал, но которого все считали незаконнорожденным.

— Бог да благословит ваш путь, миссис, — сказал отец Ричандер, когда кастелянша и диакониса сели на лошадей. Солдаты собрались идти следом.

Брат Гиллес проковылял к Алану.

— Если хочешь вернуться в деревню, да еще не один, пройдись с ними, — сказал он, — ведь ты скоро вернешься к нам.

— Хорошо.

Он последовал за пешими солдатами. Кастелянша Дуода разговаривала с дьяком и не замечала, что он плетется за ними. Никто не обращал на него внимания.

Они прошли через монастырские ворота и начали долгий подъем в гору. Алан услышал, как сзади в храме певцы начали гимн по случаю праздника Нон. Голоса хора преследовали его, когда они вошли в лес, но звук поглотили деревья.

Он углубился в свои скорбные мысли, но не мог не слышать разговора, который солдаты графа Лавастина завели между собой.

— Монастырь принадлежит королю, вот что, — сказал младший из них.

— Принадлежит королю Вендара, ты хочешь сказать. Не нашему королю, даже если вендарец взойдет на трон.

— Ха! Ленивые ублюдки, тоже мне, боятся, что графский набор заберет их слуг. Не хотят небось пачкать руки черной работой?

— Потише, Эрик. Не говори плохо о святых братьях.

Молодой Эрик недовольно хмыкнул:

— Думаешь, аббату есть разница, проводится ли рекрутский набор для борьбы с пиратами или поддерживается восстание госпожи Сабелы?

— Молчи, дурак, — одернул его солдат постарше, оглядываясь назад.

Алан потупил глаза, стараясь выглядеть невинно. Конечно, они заметили его, но не подумали, что он стоит их внимания. И ошиблись, никто, особенно в королевстве Варре, не должен был упоминать о восстании против короля Генриха в присутствии человека, о лояльности которого не знал.

Остаток пути они прошли молча. Алан меланхолично прикидывал, сколько еще предстоит идти. Дорога только поднималась на Драконий Хребет и вела вниз по длинному склону к Драконьему Хвосту, где лежала их деревня Осна. Начался мелкий дождь, унылый туман окутал все вокруг, и, когда компания дошла до большого дома тети Белы, все промокли.

Кастеляншу Дуоду ждали. Она приезжала раз в год, чтобы взыскать с деревни очередную дань для графа Лавастина. Обычно с ней возвращались молодые люди, год отслужившие у графа. Постепенно день святой Эзеб стал для юношей традиционным днем поступления на службу или возвращения домой. Но нынче Дуода приехала только со своей свитой.

Алан стоял у камина, пытаясь обсохнуть, и смотрел на обряд торжественной встречи, проходивший в конце огромного и единственного зала. В другом конце двоюродные сестры и братья Алана при помощи слуг накрывали стол. В третьем углу затаились маленькие дети, сидя на ящиках или кроватях и стараясь не попадаться на глаза.

Заплакал младенец. Юноша подошел к колыбели и взял его на руки. Тот замолчал, засунул в рот палец и уставился на происходящее. Как и Алан, этот ребенок рос без матери; его мать умерла при родах. Но отцом был брат Алана Юлиан, так как он и девушка были помолвлены. Поскольку у Стэнси, дочери тети Белы, был свой ребенок и было молоко, Бела взяла ребенка к себе.

Когда Алана позвали прислуживать за столом, он передал ребенка на руки одной из своих двоюродных сестер. Кастелянша Дуода была очень важной гостьей, и тетя Бела, одна из самых богатых женщин деревни, заставила накрывать для нее стол не слуг, а своих родных. Алан разливал эль и мог слышать многое из разговоров между кастеляншей и теми деревенскими купцами, что удостоились чести сидеть за одним столом с представительницей графа.

— Молодым людям, взятым год назад, граф Лавастин приказал увеличить срок службы еще на год, — Дуода говорила спокойно, но местные смотрели на нее с беспокойством.

— Я надеялся, что сын поможет мне с урожаем! — раздался один голос.

— Моя дочь должна прясть в моем доме. К тому же мы начали переговоры о ее обручении.

— Наступают трудные времена. Наши берега все чаще подвергаются набегам. Недавно сожгли монастырь в Коменге. Нам нужны все мужчины из Лавас-Холдинга и как можно больше солдат. — Кастелянша некоторое время молчала, видя недовольство на лицах слушателей. — Увы, пиратов стало больше. Они страшная угроза для всех, кто живет у моря. — Она кивнула Алану. — Еще пива! — И когда он налил, обратилась к тетушке Беле: — Красивый юноша. Один из ваших?

— Мой племянник, — равнодушно ответила тетя. — Отец обещал его монастырю. В день святой Эзеб он станет послушником.

— И таких парней вы отдаете в королевский монастырь?

— Церковь наша служит Господу. Что происходит в мире, их не волнует, — парировала Бела.

Дуода любезно улыбнулась, но Алан видел, как ее лицо стало надменнее прежнего.

— Все, что происходит в мире, интересует их не меньше нашего, миссис. Но не беспокойтесь. Я не буду вмешиваться в заключенный договор.

Разговор перешел на менее болезненные темы: последний урожай, недавно выпущенные монеты с изображением ненавистного короля Генриха, привозимые из южного порта Меделахии, слухи о темпестариях — волшебниках погоды, устроивших град и снежные бури на границе Вендара и Варре.

Алан стоял в тени и слушал, подходя к расставленным лампам вокруг длинного стола, только чтобы подливать эль в опустевшие кружки. Вечерело. К удивлению Алана, диакониса Дуоды оказалась весьма образованной женщиной. Она интересовалась старинными преданиями и согласилась пропеть одну из древних баллад:


В дни, когда землями,

Где живет наш народ,

Владел император,

Обладавший миром и великой магией;


В дни, когда весна пришла,

Когда Ушедшие

Склонились перед теми, кто был

Потомком ангелов и человеческих женщин,


Пришел некто, правивший

Родом людским и эльфийским,

Наделенный властью

Запрещать и разрешать.


Великий дракон прилетел

С дальнего севера,

Где море бурлит

И сливается с небом.


Но император сам вступил с ним в поединок и, смертельно раненный, собрав последние силы, наслал заклятие, превратив чудовище в камень. И теперь чудовище лежит здесь, у берега Оснийского пролива, став хребтом под именем дракона.

Алан смотрел на гостей. Высокомерная кастелянша, ее спутники, ученая диакониса и молодой священник — человек, принявший обет странствующих монахов, вместо того чтобы всю жизнь киснуть в стенах монастыря. Если бы он только мог вырваться ненадолго в Лавас-Холдинг, как его отец. Если бы он мог хотя бы год послужить у графа! Его отец был там семнадцать лет назад, прослужил год, как полагалось, и вернулся домой с ребенком на руках и печалью в сердце. Он никогда не женился, к огорчению своей сестры, вместо этого отдал сердце морю, где проводил куда больше времени, чем дома.

Бела вырастила ребенка, потому что, несмотря на грубую внешность, обладала добрым сердцем. И Алан стал здоровым и сильным.

Он никогда не был там, где родился. Мать умерла через три дня после родов — так, по крайней мере, говорил отец. Но, может быть, на ее родине кто-то помнил о ней. Алан сдержал слезы. Он никогда ничего не узнает. Завтра, в канун дня святой Эзеб, он уйдет отсюда, чтобы провести день в бдении за воротами монастыря, как полагалось обращаемым, тем, кто хотел принять постриг и послужить Господу и Владычице. На следующий день он принесет обет и сгинет внутри этих стен. Навсегда.

— В чем дело, Алан? — спросила кузина Стэнси, подойдя к нему. Она коснулась пальцами его щеки. — Поплачь, если хочешь, но иди без злобы в сердце. Подумай, сколько добра принесут твои молитвы родным. Ты выучишься читать и писать, станешь таким же ученым, как эта диакониса. И тогда сможешь путешествовать…

— Только в мечтах, — сказал он с горечью.

— Ох, милый, я знаю, что у тебя на душе. Но это крест, который дается тебе. И ты должен нести его с радостью.

Конечно, сестра была права. Она нежно поцеловала его и убежала в дом, чтобы подлить масла в лампы.

3

День перед праздником святой Эзеб выдался ясным и солнечным. Сети, занавешивавшие двери, лениво раскачивались под мягким весенним ветром. Алые вымпелы с изображением Круга Единства развевались на крышах домов, которые окружали деревенскую площадь.

Все жители деревни пришли, чтобы посмотреть, как кастелянша Дуода собирает налоги. Кадки с медом. Кувшины с темным и светлым пивом. Корову или пять баранов. Гусей. Сыр. Корм для скота. Копченых лососей и угрей. У тети Белы было пять брошек, привезенных отцом Алана с юга, чтобы уплатить ими вместо масла и пива. Один фермер, чтобы не отдавать двух молочных коров, отдал своего сына на пять лет на графскую службу. У другого была невольница, девушка, привезенная из Салии, которую они не могли больше кормить. Дуода осмотрела ее, признала подходящей и взяла в счет оплаты. Старая миссис Гарья и пять взрослых дочек, хорошо умевших прясть, притащили несколько отрезов сукна, которые Дуода приняла с явным удовольствием. Некоторые платили золотом, так как Осна была богатым местом и здешние жители, Алан знал со слов отца, были довольно состоятельны, и только немногие не принесли ничего.

Все утро и весь день жители близлежащих ферм приходили, чтобы отдать Дуоде денежную дань и дань уважения.

В середине дня Алан собрался уходить. Он преклонил колени перед тетей Белой и произнес обрядовые слова:

— Необходимо поступающему бодрствовать у ворот, тетя, чтобы доказать свою решимость вступить на стезю Наших Господа и Владычицы.

— Иди с миром, дитя, и с благословением твоего отца. — Она поцеловала его в лоб.

Алан поднялся и попрощался с остальным семейством. Трое тетиных детей уже обзавелись собственными детьми, так что вздохов и прощаний было много. Последним он поцеловал младенца, обнял напоследок тетю и, понурившись, пошел.

Поднялся ветер. Двери стучали. Моросил дождь. Он обернулся и увидел, как Дуода вошла в большой дом, чтобы доделать начатое.

Дождь лил как из ведра, когда он вышел за деревенскую ограду и твердо зашагал к монастырю.

Шквал ветра настиг его, когда он поднимался по тропе к хребту. Грязь пенилась, облепив промокшие мягкие кожаные туфли. Небольшой груз за спиной только и удерживал от падения. Он остался один. Позади затерялись лесные холмы и деревня. За изгибом тропы монастырь видно не было. Алан пригнулся к земле, чтобы двигаться. Застигнутый бурей, он вспомнил о корабле: успел ли тот укрыться в островной бухте? Юноша поднял голову, с трудом дыша. Природа неистово бушевала. Такого шторма он никогда не видел. Море скрылось из вида за пеленой тумана. Огромное темное облако и густой туман неслись за Аланом, скрывая все на своем пути. Он мог видеть, но только на три шага вперед. Ветер рычал. Древний хребет и окаменевший дракон из легенды словно ожили. Алан упал на землю и с силой прижался к ней, чтобы уберечься. Кружили черные облака, поток дождя и мокрая одежда сжимали его тело. Но как только он подумал, что в этом дожде есть что-то неестественное, поток ливня прекратился. Ветер не утих.

Да, это было испытание, наказание Божье за то, что он не хотел идти в монастырь.

Он поднялся и пустился в путь. Наперекор собственному нежеланию. Теперь он знал, что не опозорит отца и тетю. Ветер трепал его волосы, бил в глаза, губы пересохли.

Туман немного рассеялся. Неземной свет горел прямо на дороге, ведущей по Драконьему Хребту, он приближался и становился ярче, разгоняя туман… вокруг себя. Шторм утих, когда свет приблизился. Алан чувствовал запах весенних цветов и… свежей крови.

Неожиданно Алан увидел всадницу в сияющей кольчуге. Не замечая ветра, воительница направила лошадь прямо к нему. Хотелось убежать, но он не мог отвести глаз от прекрасной белой лошади и восседавшей на ней женщины. Он даже не пытался двинуться. Она подошла ближе. Женщина средних лет в грязных сапогах, в изношенной, заплатанной кольчуге, с мечом в кожаных ножнах, с избитым круглым щитом, привязанным к седлу, нагнулась, чтобы рассмотреть его. Оба оцепенели, не замечая бесновавшегося рядом урагана. От ее отстраненного, но пронзительного взгляда сердце Алана похолодело от страха.

— Сколько тебе заплатить, чтобы ты пошел на войну? — спросила она. Ее голос, глубокий и низкий, как церковный колокол, отзывался в его голове стальным звоном.

Он упал на колени. Не отрывая от нее глаз, произнес:

— Госпожа! — Охрипший голос его не слушался. Он попытался вновь: — Я отдан церкви.

— Не по своей воле, — сказала она. Затем обнажила меч. Вопреки его ожиданию, он не засверкал на свету. Он вообще не блестел. Это был тусклый металл. Тяжелый, надежный металл, выкованный, чтобы убивать. Она описала мечом над головой широкий круг и сунула его в ножны.

Воздух вдруг поредел там, где они находились. Внизу за длинной просекой взору неожиданно открылся монастырь, как нечто нереальное. Четкий порядок зданий, хорошо сохранившаяся древняя стена. Отсюда, с высоты, ему казалось, будто он различает то, что находится сейчас под монастырем, что-то древнее и угрожающее.

Взгляд уводил ниже, к морю, пока он не увидел две лодки на берегу и существ, выбирающихся из них. Похожие на людей, они ими не были: странные, заостренные лица бронзового цвета. Обнаженные до пояса тела их были украшены белыми полосами и яркими красками. Они были вооружены топорами, копьями, луками и стрелами с каменными наконечниками. У некоторых были когти пугающей длины. Рядом с существами бежала стая огромных уродливых псов, не менее беспощадных, чем их хозяева.

Они все жгли на своем пути, закидывая факелы на соломенные крыши домов. Беспощадно убивали монахов. Каким-то образом он видел то, что происходит внутри церкви. Видел брата Гиллеса, коленопреклоненного перед алтарем, седого и слабого, прижимающего к груди свою любимую книгу. Главную святыню монастыря — золоченую Книгу Единства. Беловолосый варвар пронзил его и выдернул книгу из рук, сорвал золотой оклад книги, украшенный драгоценными камнями, раскидав листы со священным текстом, залитые кровью брата Гиллеса

— Ты еще не принес своего монашеского обета, — сказала женщина. Алан судорожно осознал вдруг, что он не — в монастыре, а на вершине горы.

— Я должен идти! — крикнул он. Он рванулся в отчаянном порыве, стремясь спасти брата Гиллеса.

Меч преградил ему путь.

— Слишком поздно. Лучше смотри. — И она указала мечом на деревню.

Пляска огней. Намокшие красные вымпелы на крышах. Все дома, кроме тетушкиного, надежно заперты. Бела стояла в дверях, с надеждой и печалью глядя на дорогу, по которой он ушел. В доме Стэнси играла в шахматы со своей младшей сестрой, маленькой Агнесс. Она сделала ход и белым драконом съела черную ладью. Другие дети играли у камина, а младенец спал в колыбели.

На глаза Алана навернулись горячие слезы. Он был возвращен к действительности порывом холодного ветра. Со стороны моря причалила длинная и узкая барка. О Господи! Это тоже были они! Они высаживались, свирепые, раскрашенные и вооруженные.

В глазах потемнело, но он сумел удержаться на ногах. Слезы текли по лицу. «Слишком поздно». Он повернулся к женщине, похожей на ангела смерти.

— Зачем ты мне это показываешь?

Она улыбнулась. Ее красота и лицо, изможденное лишениями и дикими, привычными ей бешеными битвами, пугали.

— Служи мне, — сказала она, — служи мне, Алан, сын Генриха, и я пощажу деревню.

— Как? — Он задохнулся, вспомнив пронзенного брата Гиллеса, монастырь в огне, видя диких существ, бегущих по пляжу в сторону дома его родных и соседей.

— Служи мне, — сказала она.

Алан упал на колени. Что за устрашающий звук послышался вдруг ему: порыв ветра или предсмертный крик ребенка?

— Клянусь!

— Встань.

Он встал. Клинок коснулся его правого плеча, левого, и наконец дьявольски холодная, готовая забрать все его тепло и одновременно сжечь сталь клинка легла на его голову.

— Кто ты? — едва сумел выдохнуть юноша.

Ее ответ прозвенел и сразу был заглушен порывом ветра:

— Я Повелительница Битв. Запомни это, мой слуга.

И она исчезла. Свет ослепил, а боль пронзила его сердце. Налетели темные облака и окутали его. Вдали он слышал хриплые и ликующие боевые вопли и потерял сознание.


Проснулся он неожиданно утром дня святой Эзеб. Безоблачное небо обещало добрый и ясный день. Он собрался с силой, поборол страх и встал.

Перед ним на тропинке лежала маленькая кроваво-красная роза. Она сверкала, словно драгоценный камень, но, когда он ее поднял, лепестки оказались мягкими, как у первых весенних цветов. Один шип вонзился в кожу, брызнула кровь.

— Тетя Бела, — прошептал он, — Стэнси… И ребенок. — Он вспомнил о ребенке, сунул розу за пояс и побежал в сторону Осны.

Задыхаясь, он добежал до окраины площади, на него уставилось несколько людей. Бела увидела его, изменилась в лице и бросилась к нему, сжав в объятиях.

— Алан! Сынок! Я думала, никогда тебя не увижу.

— Все здесь? Все в порядке? Где Стэнси?

— В мастерской. Идем, бедный мальчик, идем. — И он безропотно пошел следом за ней в дом, был усажен за стол и принялся за большую кружку теплого козьего молока.

— Господи… — она вытерла слезы с обветренного лица, — я так боялась, что ты там. Спасибо Господу и Владычице, спасибо, спасибо… — Она описала рукой знамение Круга Единства. — Как же ты бежал? Когда старый Гиллес сообщил эти новости…

— Брат Гиллес? — встрепенулся Алан в надежде.

— Нет, мальчик мой, Гиллес Фишер. Он не видел кораблей, они подошли слишком быстро, одновременно с этим проклятым штормом, и быстро ушли. Монастырь сожжен и монахи зарублены. Все мертвы. Но мы Божьим чудом остались целы. Дикарей нет… Мы в безопасности. Уверена, Генри цел и плывет на юг. Они прибыли с севера…

— Я никогда не уходил дальше монастыря, — прошептал он, но видеть мог только этих раскрашенных варваров, жгущих и убивающих… вытаскивающих корабль на моле у деревни. Но не стал говорить о видении — если это, конечно, было видение.

— Не что иное, как чудо Господне, — продолжала тетушка. — Наказание Его монастырю за противление воле Его… Ладно, не будем плохо говорить о мертвых. Наши люди уже пошли их хоронить.

— Надо посмотреть кое-что. — Алан поднялся. Тетушка Бела вопросительно на него взглянула, но он опередил ее вопросы и оказался у двери. Он побежал к причалу, где рыбаки и купцы, приплывшие в Осну торговать, оставили свои лодки в поисках укрытия от бури.

Немного времени потребовалось, чтобы найти длинный глубокий след, где причалил и был вытащен на берег низкобортный корабль. На берегу виднелись следы ступней, ведущие вверх и… обрывавшиеся. На песке осталось небольшое пятнышко крови… и все.


Пока он поднимался в гору, утро оставалось ясным и солнечным. С Драконьего Хребта ни на прозрачной глади залива, ни дальше, у стального морского горизонта, не было видно и следа кораблей. Пройдя еще, он нашел возвышенность, откуда лес не мешал видеть окрестности. Монастырь лежал в руинах. В воздухе кружило несколько падальщиков. К северу от колокольни была вырыта большая яма. Люди стаскивали тела монахов в общую могилу. Он побежал туда, но подоспел к месту, где раньше был монастырь, когда диакониса кастелянши Дуоды уже дочитывала заупокойную службу, а мужчины засыпали тела землей.

— Ты тот юноша, — сказала Дуода, увидев его, — что должен был сегодня поступить на послушание, не так ли? Ты уже взрослый? Тебе шестнадцать? Да ты ладный, высокий парень, как я вижу. — Под ее взглядом он чувствовал себя не то лошадью, не то рабом из северных земель, выставленным на продажу. — Теперь тебе нечего здесь делать. А графу Лавастину нужно много крепких рук. Таких, как твои. Я поговорю с твоей тетей, но в любом случае мое право — забрать тебя на службу. Ты пойдешь с нами, когда мы отправимся. Завтра.

Он не знал, что сказать. Обрадованный тем, что представился шанс уйти, он боялся все же, что своим нежеланием идти в монахи послужил невольной причиной гибели монастыря. Но, как говорил отец, было гордыней думать, что его желания и поступки могли столь сильно влиять на происходящее в мире. Все в руках Божьих. Смерть несли безбожные варвары, а не он.

Дуода нетерпеливо смотрела, ожидая ответа. Он кивнул головой, и она отвернулась, отпуская его. Отороченное мехом платье развевалось, когда она легким шагом подходила к диаконисе, совершившей обряд.

Алан дотронулся до пояса, вспомнив о розе. Она была цела и свежа. Будто только что сорванная с куста. Он держал ее в руке весь долгий путь в Осну, а она так и осталась цветущей и свежей.

Утром он бережно прикрепил цветок к кожаному шнурку и повесил на шею между рубахой и кафтаном, где никто не мог его видеть. На шнурке потолще висел деревянный Круг Единства, который тетя дала ему в напоминание о том, что отцом Алан обещан церкви.

После долгих прощаний юноша закинул за спину сумку и вслед за кастеляншей и ее свитой двинулся из деревни. Перед ним лежал весь мир.


II. «КНИГА ТАЙН»

<p>II. «КНИГА ТАЙН»</p> 1

Взглянув на карту, мы увидим на севере королевства Вендар небольшое скопление городов и деревушек — местность под названием Хартс-Рест. Здешний народ говорит на своеобразном вендийском наречии, пересыпанном архаизмами и неудобопроизносимыми звуками.

Странствующие монахи недовольно отмечали, что в здешних деревянных церквях с изображением Круга Единства странным образом соседствует некое Древо языческого и поганого вида. Епископ Хартс-Реста вечно была занята чем-то, участившиеся набеги с севера заботили ее куда больше, чем чистота веры. Но она не препятствовала ревностным братьям отправлять на юг отчеты об этих варварских извращениях обряда.

Последствий у отчетов не было. Хартс-Рест лежал слишком далеко на севере, малонаселенный и недостаточно богатый, чтобы привлечь внимание короля или иерарха, тихий полуостров не входил в основные интересы Вендара. Люди занимались здесь не крамолой, а собственными делишками. И так же спокойно отнеслись к случайному чужаку, высадившемуся на их берега, как епископ относилась к языческим символам в их храмах.

Пусть все идет как идет. Так говорили здешние люди. И беженцы, приходившие сюда в поисках мира, могли на время найти здесь покой и убежище. Зависело, от чего и от кого они бежали и насколько далеко готов был гнать их преследователь.


— Смотри, вон там, — сказал отец, — на западе за деревьями. Звезда Розы, известная старым бабахаршанским магам как Зухья, Солнце ночи, магов и ученых. Что ты мне можешь о ней рассказать?

— Даррийские астрономы прозвали Звезду Розы по имени Атурны, Красного Мага. Она менее яркая, чем Звезда Крови, но более высокая. Атурна — одна из путешествующих звезд, известных под названием блуждающих или так называемых планет. Она правит седьмой сферой, чья верхняя плоскость касается орбиты неподвижных звезд, по ту сторону где лежат Покои Света. Нижняя плоскость касается шестой сферы, которой правит планета Мок. Путешествие Атурны по пути двенадцати Домов Ночи занимает двадцать восемь лет.

Они стояли на чистой, лишенной деревьев каменной горной вершине. Трава, буйно разросшаяся с приходом весны, касалась их колен. Позади на небольшой земляной террасе стоял дом, черный издалека, но при красноватом свете заката сквозь открытые двери и окна был виден огонь камина. Отличная ночь для наблюдения за звездами на безоблачном небе.

— Назови все семь сфер и их порядок, — сказал отец.

— Сфера, ближайшая к Земле, повелеваема Луной. Вторая сфера принадлежит планете Ерекес, третья — планете Соморхас, также известной как Владычица Света. Четвертая сфера — Солнце, затем идет пятая сфера, управляемая Джеду, Ангелом Войн. Шестая — Мок, седьмая же, последняя, — Атурна. За Атурной лежит бескрайнее поле звезд, каждая из которых — огонь, горящий перед Покоями Света.

— И семь сфер, известных магам, по которым посвященный может подняться как через семь сфер в место мудрости и господства? — Он перевернул книгу, которую держал в руках, но не открыл ее. Подстреленные Лиат три куропатки на веревке свисали с его плеча. Когда они охотились, то возвращались поздно, но поскольку постоянно носили с собой книгу и астролябию, можно было заняться наблюдениями.

Лиат колебалась, меняя местами лук и колчан на спине. Все это было ново. Они с отцом наблюдали за звездами, а с тех пор как она достаточно выросла, чтобы что-то понимать, записывали путешествия. Но только в последние месяцы он вдруг начал ее учить тайным знаниям магов. В последний месяц в день святой Ойи, покровительницы тайн и мистерий, он вспомнил вдруг, как будто крутящееся колесо звезд в небесах и течение дней на Земле получили неожиданный толчок вперед, о том, что в первый день нового года ей исполнилось шестнадцать. Шестнадцатый день святой Ойи, встреченный под луной, для каждой девушки в самом деле был праздником, и отец в этот раз повел ее в таверну, где собирались деревенские.

Лиат понравился праздник и песни, которые там пели, но никаких перемен в жизни совершеннолетие не принесло. Разве что отец стал обращаться с ней по-иному: заставлял чаще читать и зубрить и требовал куда больше, чем раньше.

Вчера, путем подсчитывания дней и лет, чему она научилась в раннем детстве, Лиат вычислила, что наступил первый день нового года. Ей уже минуло шестнадцать. И в тот день они с отцом пошли в деревенскую церковь на празднество Мариансмасс — имя, которое церковь дала дню весеннего равноденствия, — теперь она как взрослая девушка пела со взрослыми, а не там, где стояли дети.

— Лиат? — поторопил он.

Она закусила губу, чтобы припомнить все точно, потому что не любила разочаровывать отца. Глубоко набрала воздуха и певучим голосом, которым пользовалась с тех пор, как отец научил ее запоминать первые слова и предложения, запела:


Есть лестница магов —

По ее ступеням они поднимаются.

На первой к Розе, ее прикосновение лечит,

Потом к Мечу — символу силы,

На третьей — к Чаше Бесконечных Вод,

На четвертой — к Кузнице Огня,

Пятая ведет на Трон Добродетели,

Дальше к Скипетру Мудрости,

На высшей ступени открывается

Сияние Короны Семи Звезд

И льется проникновенная песня власти.


— Очень хорошо, Лиат. Сегодня мы продолжим измерение небесных орбит. Где астролябия?

Инструмент висел у нее на поясе. Она подняла руку перед собой и направила астролябию на изящное скопление звезд, именуемое Короной. Сегодня созвездие клонилось к западу и было особенно ярким, давая возможность видеть седьмой «бриллиант» в короне звезд. Обычно видимы были только шесть, но у девушки хватало остроты зрения, чтобы иногда видеть седьмую. Она уже собралась подсчитать высоту и начала вертеть медные кольца, когда ее глаз уловил движение. Сова слетела с дерева к концу росчисти. Она проследила за птицей взглядом, вверх, за крыльями, отделенными от ночной тьмы только светом звезд и серпом луны. А там, далеко на востоке…

— Смотри, отец! Нет, туда . На Дракона. Я никогда раньше не видела этой звезды, и это не одна из планет. Остальные звезды на своих местах.

Он всмотрелся в небо. Его глаза уже не были так остры, как ее, но вскоре и он увидел: странная звезда в созвездии Дракона, Шестой Дом в Великом Круге, мировом драконе, связывавшем небеса. Звезда горела неярко, но пока Лиат смотрела, ей показалось, что та стала немного больше; свет, который она излучала, то угасал, то вспыхивал.

— Владычица наша, — проговорил отец. Он слегка дрожал, хотя весенняя ночь была теплой. Белая тень устремилась вниз над их головами. Сова упала в десяти шагах, и, когда взлетала, в когтях ее билось маленькое существо. — Так большое уступает малому. Пойдем в дом, дочка.

— Но, отец, не надо ли нам измерить ее позицию? Пронаблюдать ее? Это может быть знамение с небес. Может, это ангел, спускающийся в нижние сферы!

— Нет, дитя мое. — Он закутался в плащ и медленно отвел взгляд от неба. Его плечи поникли. — Мы должны идти.

Сжав астролябию, она не обиделась на резкий ответ и кротко последовала в дом. В доме было жарко, камин все еще горел. Огонь горел всегда, но отец тем не менее всегда мерз. Она помнила детство, когда одним жестом он мог наколдовать множество бабочек цвета радуги, которых она ловила в саду. Все это теперь было только воспоминанием и ушло вместе со смертью мамы. Все, что осталось от нее, — воспоминания, полустертые временем и долгими дорогами, по которым они с отцом путешествовали через моря, горы, новые земли и города. Воспоминания и огонь, горевший в камине.

Он затворил дверь и согнулся в мучительном кашле. Раздеваясь, он положил книгу на стол и бросил плащ на скамью. Пошел и налил себе эля.

— Отец, — сказала она, боясь видеть его таким. Он сделал еще один глоток, и, к ее ужасу, его руки дрожали. — Сядь, пожалуйста.

Он сел. Она положила астролябию на полку, лук и колчан в угол и сняла куропаток с ремня. Ставя котел на огонь, она оглянулась на отца. Половица скрипнула у нее под ногой. Дом был бедным. Она помнила более богатый, но это было давным-давно. Гобелены, резные скамьи и кресла, большой зал, вино в хрустальных кувшинах. Этот маленький дом они построили сами, выкопав землю под фундамент, валили деревья, сами делали доски из стволов, обшивали стены, конопатили бревенчатые стены паклей и травой. Дом получился грубым, но уютным. Кроме стола и сундуков для одежды, выполнявших роль скамеек, стояла отцовская кровать в самом темном углу и их единственная роскошь — ореховый шкаф, полированный до блеска, с закрученной от углов резьбой из борющихся красноглазых тварей.

Отец опять закашлялся, ощупью открыл книгу, ища что-то в ее мелких письменах. Желая помочь ему, она подошла к окну. Ставни были открыты, и сквозь затягивающий окна пергамент она увидела огонек. Он приближался по тропе, ведущей от деревни.

— Кто-то идет, — сказала девушка, направившись к двери.

— Не открывай!

Голос остановил ее, и она вздрогнула.

— Почему? В чем дело? — Она глядела на отца, напуганная его неожиданным и явным страхом. — Новая звезда была знамением? Об этом сказано в книге? — Они никогда не произносили ее названия вслух. Любое сказанное громко слово могло привлечь ненужное внимание.

Он захлопнул книгу и прижал ее к груди. Рванулся, схватил лук в углу и с книгой и луком в руках пошел к окну. Неожиданно расслабился, его лицо прояснилось.

— Это всего лишь брат Хью.

Теперь ужаснулась она:

— Не пускай его, отец.

— Не говори так, дитя. Брат Хью хороший человек, преданный Господу и Владычице.

— И себе!

— Лиат! Не смей так говорить. Ему нужен только совет. Он не более любопытен, чем ты. Разве можно за это винить?

— Дай мне книгу, отец, — сказала она мягче, чтобы забрать ее. То, что она думала о Хью, было слишком неприятным, чтобы говорить отцу.

Отец колебался. Четыре другие книги стояли на полке в углу, каждая — драгоценность: энциклопедическая «История» Дарра Поликсены, «Деяния Теклы», «Исследование о растениях» Теофраста Эресского, «Сны» Артемизии. Но в них не было тайного знания, запрещенного церковью на Нарвонском соборе сто лет назад.

— Но он может быть тем, кто поможет нам, Лиат, — сказал отец на редкость серьезно, — мы так долго бежали… Нам нужен союзник, кто-то, кто может понять природу великой силы, плетущей вокруг нас сеть. Кто-то, кто поможет нам против них…

Она вырвала книгу у него из рук и вскарабкалась по лестнице, ведущей на чердак. Из своего укрытия Лиат могла смотреть вниз на половину комнаты и легко слышать все происходящее внизу. Она бросилась на свой соломенный тюфяк, укрылась одеялом:

— Скажи ему, что я сплю.

Отец что-то пробурчал в ответ, но она знала: вопреки ее воле он ничего не сделает. Он закрыл ставни, поставил лук в угол, затем открыл дверь и встал на пороге, ожидая брата Хью.

— Здравствуйте, друг мой! — сказал он радостном голосом, потому что ему нравился Хью. — Пришли этой ночью понаблюдать за звездами?

— Ох, нет, друг Бернард… Я просто проходил мимо…

Просто проходил мимо. Все в этом человеке казалось лживым, даже его мягкий, проникновенный голос.

— … по пути на хутор к старому Йоханнесу. Мне надо провести последние молитвы над его женой, да упокоится ее душа в Покоях над нами. Миссис Бирта просила занести вам письмо.

— Письмо! — Отцовский голос дрожал. Восемь лет скрывались они, не встречая никого из прошлой жизни. Никогда не получали ни весточки. — Пресвятая Владычица, я слишком засиделся на одном месте.

— Прошу прощения? — переспросил брат Хью. Свет его лампы проникал через окно, освещая отцовскую фигуру на пороге. — Вы неважно выглядите, добрый друг. Могу я помочь?

Отец снова заколебался, и она задержала дыхание.

— Тут ничего не сделаешь. Но спасибо. — Он потянулся за письмом. Лиат коснулась пальцами корешка книги, на ощупь разбирая жирные и выпуклые буквы на кожаном переплете. «Книга тайн». Неужто отец пригласит брата Хью к себе? Он был так одинок и испуган.

— Посиди со мной ночью, достойный брат. Боюсь, эта ночь будет такой долгой…

Она отодвинулась подальше в тень. Повисла долгая пауза — брат Хью колебался. Она чувствовала, как присутствие огня, его волю : он желал войти, подчинить отца, чтобы тот доверял ему еще больше во всем. И тогда они оба пропали!

— Гм, много дел этой ночью, — наконец сказал Хью. Но не ушел. Свет лампы двигался, переходя от одного угла комнаты к другому, что-то выискивая.

— Ваша дочь в порядке, надеюсь? — Голос его был сладок.

— Да, конечно. Верю, Господь и Владычица не оставят ее, даже если со мной что-нибудь случится.

Хью как-то странно хмыкнул, и Лиат забилась дальше в тень, будто это могло спасти от опасности.

— Велика милость Их, друг Бернард. Даю вам слово, все будет хорошо. Вам надо отдохнуть, вы бледны.

— Твоя забота ободряет меня, достойный брат Хью.

Лиат могла видеть его умиротворенную улыбку, но знала, что она неискренняя — не из-за Хью, а из-за письма, совы, этой новой звезды, светившей в небесах.

— Благословенного вечера вам, друг Бернард. Прощайте.

— Прощай.

Они расстались. Лампа медленно удалялась по тропе к деревне и, возможно, к ферме старого Йоханнеса. Конечно, брату Хью не имело смысла лгать о такой серьезной вещи, как смерть жены старого крестьянина. Но вряд ли он просто «проходил мимо».

— Он добрый человек, — сказал отец, — спускайся, Лиат.

— Не хочу, — отвечала она, — что если он где-то нас подстерегает?

— Милая!

Рано или поздно надо было это сказать:

— Он постоянно смотрит на меня. Странно смотрит.

Отец раздраженно вздохнул.

— Моя дочь настолько глупа, что считает человека церкви способным любить кого-то, кроме Владычицы?

Пристыженная, она спрятала от него лицо в тень. Так ли она глупа? Нет, она знала, что нет. Восемь лет гонений обострили ее инстинкт самосохранения.

«Я просто проходил мимо». Хью «проходил мимо» их дома довольно часто и всегда заглядывал на огонек — посидеть с отцом. Двое мужчин обсуждали теологию и писания древних, а полгода спустя после первого знакомства начинали порой касаться в разговоре тайного искусства магии. Конечно, исключительно для интеллектуальной беседы.

— Разве ты, батюшка, не видишь, — она говорила, с трудом подбирая слова и не желая прямо произносить слов, которые могли разрушить их жизнь, как это было два года назад в городе Отуне, — Хью нужно твое искусство магии. А вовсе не дружба.

Хью заходил часто, но после дня святой Ойи он стал «проходить мимо», только когда знал, что отец отсутствует по какому-нибудь делу. Здоровье отца ухудшилось, и для постоянной работы вне дома не хватало сил. Лиат пыталась что-то делать, но отец всегда говорил: «Кто-то должен оставаться с книгой». И никогда не отпускал одну.

«Я проходил мимо, Лиат. Тебе никто не говорил, что ты красива? Ты уже женщина. Твой отец должен подумать, что будет с тобой и со всем тем, чему он тебя научил. С тем, что ты знаешь о нем, его путешествиях и прошлом. Я мог бы защитить тебя… тебя и книгу». И он коснулся ее губ, как будто хотел вдохнуть в нее жизнь.

Набожный брат не должен был вести себя так с девушкой, которой не исполнилось и шестнадцати. Только глупец не понял бы его тона и выражения лица. Лиат не любила Хью и оскорбилась. Она испугалась: говоря так, Хью предавал доверие ее отца, а она ничего не могла сказать.

Если отец ей поверит, он, возможно, даже захочет избить Хью. Два года тому назад в Отуне произошло нечто подобное. Отец, вспылив, напал на купца, предложившего Лиат сожительство за деньги. Но добился только того, что городская стража избила его самого, а потом выкинула их из города. Но если отец обвинит в чем-то Хью, если поссорится с ним, он приобретет страшного врага. Мать Хью была женой маркграфа, одного из подданных королевства, — и Хью об этом трезвонил на каждом углу. А у них с батюшкой не было никого!

Но если она расскажет все отцу, и тот ей не поверит, тогда… Господи, отец был для нее всем. И этим всем рисковать было нельзя.

— Папа? — Но ответа не последовало.

Когда она услышала притворное ворчание снизу, слабый хруст разрываемой бумаги, она чуть не спрыгнула с лестницы. Отец смял письмо и бросил в огонь. Пламя вспыхнуло, сжигая его остатки. Она рванулась, чтобы вытащить их, но отец остановил ее.

— Оставь! — Он побледнел и дрожал. — Если ты дотронешься до чего-нибудь, чего касались они, у них будет контакт с тобой. — Он опустился на скамью, поддерживая голову рукой. — Завтра мы должны уехать, Лиат.

— Уехать?

— Они не оставят нас в покое.

— Кто «они»? От кого мы все время убегаем? Почему ты никогда об этом не говоришь?

— Потому что твое незнание — единственное, что защищает тебя сейчас. Они могут искать тебя и найти, но я спрятал тебя.

Так он говорил всегда. «Мы вернемся в нужное время. Когда ты станешь сильнее».

— Если уйдем этим утром, у нас будет несколько дней в запасе. Надо спешить.

Они оставались здесь так долго, потому что она просила об этом. Потому что впервые в жизни у нее появились друзья. Когда она стояла в центре дома, ее голова почти касалась шершавых досок потолка. Лицо отца с одной стороны освещал огонь камина, а с другой оно было погружено во мрак, но она ясно видела его выражение. У них была такая шутка раньше: смотреть в огонь и выискивать духов, его населявших. Лиат помнила, как видела их, за много лет до того, как умерла мать, их очертания были жидкими, словно вода, а их глаза мерцали голубым огнем.

Теперь этого нет. Она стала взрослой. Глядя в огонь, Лиат видела только пламя, мерцающее в камине, и горящее дерево, пока то не превращалось в красные уголья, которые рассеивались в прах.

— Ты недостаточно сильна, — сказал отец в кулак.

— Я уже сильная. Ты знаешь.

— Иди в постель, дочка. Книгу забери с собой. Мы возьмем только самое необходимое и с утра отправимся.

Она вытерла слезы. Они уйдут, оставив позади два года покоя. Деревня была хорошим пристанищем, пока сюда не перебрался брат Хью. Она не могла смириться с тем, что надо оставлять друзей. Двух друзей, настолько близких, словно родных. А ведь, кроме отца, родных у нее не было. Но они уйдут. Сила, что ведет отца, поведет и ее вместе с ним.

— Прости, Лиат. Я плохой отец. Я не сделал для тебя необходимого. — Он опустил голову.

— Не говори так никогда, па. — Она встала на колени перед скамьей и обняла его. За последние два года он очень постарел, особенно после того, что было в Отуне. Его темные волосы поседели. Он ходил согнувшись, будто тяжелая ноша прижимала его к земле, хотя раньше был крепким и здоровым. Он много пил — за четверых. Будто хотел утонуть в эле. Труднее всего оказалось найти работу. Он был недостаточно силен, чтобы работать в поле, и мог разве что мастерить ловушки для лис да писать письма и составлять договоры полуграмотным крестьянам. Но пока они сводили концы с концами.

— Иди спать, доченька. Завтра рано вставать, — повторил он.

Не зная, что сказать, она сделала то, что просили. Постояла у огня, заглянула в очаг, пытаясь найти остатки письма, но оно сгорело дотла. Отец тяжело дышал. Приходилось оставлять его наедине с тяжелыми мыслями, тем более что она не знала, о чем они и куда ведут.

На чердаке она разделась и забралась под одеяло. Книгу сунула под подушку. Отблески огня плясали на карнизе, и потрескивание пламени убаюкивало. Было так тихо, что она слышала, как отец подливает себе эля и пьет.

— Не верь никому, — прошептал он. А затем — имя матери. Не произнес, а почти выдохнул: — Анна.

Много ночей она слышала, как он произносил это имя. Причем именно так. И все восемь лет грусть в голосе оставалась прежней. Как свежая рана, да, именно так. «Неужто и меня кто-нибудь так полюбит душой?» — подумала Лиат.

Но пляска бликов на стене, порывистые движения отца внизу, шум ветра над высокой крышей, отдаленный шепот деревьев — все это наваливалось на нее, затягивая все глубже и глубже. Она устала. «Что за странная звезда в Драконе? Ангел? Или демон из верхних сфер? »

Она спала. И видела сны.

Огонь. Огонь ей снился часто, добрый и очищающий. Есть духи, чьи крылья — огонь и чьи глаза сияют как клинки. Позади них огонь, ревущий посреди темной ночи. Но бояться его нечего. Только пройди сквозь него и увидишь новый мир. В отдалении, как удары сердца, — звуки барабана. И звук флейты, парящий на ветру, как птица, раскинувшая крылья .

Шум крыльев, приземлившихся на крышу. Неожиданно пошел снег, попал в дымоход, хотя до зимы было далеко. Она спала и все равно чувствовала происходящее. Проснувшись, она не могла двинуться. Темнота держала ее, будто была темным тяжелым покровом, нависшим над ней. Сквозь завывание ветра слышались удары колокола.

Должно быть, то пролетела душа жены старого Йоханнеса, заглянув к ним на огонек по дороге в Покои Света? Должны ли при этом звенеть колокола? По одному удару при прохождении каждой сферы и еще три, чтобы сопроводить своим звоном аллилуйю, которую запоют ангелы, встречающие новую сродницу.

Но то был не колокольный звон, а голос. Голос, сотрясавший воздух. Послышалось два удара, будто чем-то тяжелым ударили по дереву. Если бы только выглянуть, что происходит… Но она не могла двинуться. Не осмеливалась. Надо было прятаться. Так говорил отец.

— Твои жалкие стрелы не помогут, — произнес голос-колокол. Страшный голос. Не мужской и не женский. — Где она?

Лиат не могла слушать. Казалось, к ней прикасается что-то чудовищно древнее. Холод пробежал по коже.

— Вы ее нигде не найдете, — сказал отец с трудом, задыхаясь, будто долго куда-то бежал.

Испарина выступила на лбу, когда она попыталась двинуться. Но ведь это был только сон… Огонь вдруг полыхнул в камине, ярко и неестественно сверкая. Искры рассыпались во все стороны, стало темно и тихо. Она спала…


…И наконец проснулась, в последний предрассветный час, когда первые лучи только-только нарушили небесную черноту. Она пошевелилась и поняла, что держит книгу в руках, а ее пальцы… Пальцы дрожат.

Что-то было не так. Отец лежал поперек скамьи, протянув руки к столу. Голова покоилась на углу стола. Лук, вытащенный из колчана, лежал на полу. Почувствовав холод, она сбежала по лестнице.

Отец не спал. Ставни были закрыты. Дверь заперта. Все восемь лет, где бы они ни останавливались, в очаге горел огонь. Сейчас камин не горел, виднелся только слабый след пепла. Две стрелы, выпущенные из отцовского лука, торчали в стене над камином.

На столе у правой руки отца лежало белое перо. Таких белоснежных она никогда не видела. Ветер засвистел в дымовой трубе, подхватил перо, развеял пепел на полу и сдул его следы, будто их и не было. Она хотела взять письмо.

«Оставь! » Она отдернула руку, будто ее окликнули. «Если дотронешься до чего-нибудь, чего касались их руки…»

«Где она?» — спрашивал ночной голос. И отец отказался ответить.

Она смотрела на тело. Он состарился настолько, что казалось, его смертная оболочка рассыплется в прах даже от легкого прикосновения ветра.

«Не доверяй никому».

И первое, что она сделала, — спрятала книгу.

2

Медленно капала вода, пробудив Лиат ото сна, не принесшего облегчения.

— Па? — спросила она, подумав сначала, что где-то за домом протекает водосток. Открыла глаза, всматриваясь в тьму, и вспомнила, что отец мертв, убит.

Высокое окно в земляной стене пропускало узкую полосу света на каменный пол. Звонко падали капли. Лиат поднялась с лежанки и села. Грязь стекала с ее одежд, но она была настолько измождена, что не могла их даже почистить. Лицо болело от ударов брата Хью. Она потрогала рукой правую щеку. Поморщилась. Да, синяк. Левая рука болела, но вроде сломана не была. Она позволила себе порадоваться этому.

Она опустилась на колени. Движение принесло пронзающую боль в голове. На мгновение показалось, что она дома. Она склонилась перед скамьей, где лежало тело. На ее глазах оно становилось все более чуждым. Дверь резко распахнулась, и поднятое порывом ветра белое перо укололо ее. Острая боль пронзила тело.

Она надавила ладонями на лоб и зажмурила глаза, чтобы не видеть ничего. Медленно отступили и боль, и воспоминания. Опершись рукой о стену, она встала. Постояла минуту, проверяя силы.

Прерывистый шум доносился из противоположного угла, на полу натекла лужа грязной воды. Она не помнила, как попала сюда, но была уверена, что это тюремное подземелье ратуши. Даже Хью не сумел бы заставить старосту Людольфа упрятать ее в церковное подземелье. Судя по всему, она была в подвале под свиным стойлом. Если бы только окно не было таким узким, да еще с решеткой из четырех железных прутьев.

Неожиданно из окна послышался свистящий шепот, тихий, но резкий и взволнованный.

— Лиат, ты здесь?

— Ханна? — Сердце забилось. — Ты нашла книгу?

Раздался вздох, выдавший волнение Лиат:

— Да. Как ты и говорила, под полом. И спрятала потом там, где ты сказала.

— Спасибо Владычице, — прошептала Лиат.

Ханна продолжала, не услышав короткой молитвы:

— Но у нас нет денег, чтобы расплатиться за ваши долги… Даже за проценты от них. Завтра будет распродажа. Прости.

Лиат подошла ближе к окну и сжала руками железные прутья. Но все равно не смогла разглядеть лица подруги.

— Но те четыре книги. Они должны дорого стоить, дороже двух лошадей.

— Староста Людольф тебе не сообщил? Брат Хью сказал, что книги — церковная собственность, и забрал их. На продажу они выставлены не будут.

— Кровь Господня! — едва сдержала крик Лиат. Ярость охватила ее и вызвала боль в избитом теле. Почему отец доверял Хью?

— Прости… — снова начала Ханна.

— Не проси прощения. Что ты могла сделать?

— Если бы Инга не затеяла столь дорогую свадьбу, мы могли уплатить хотя бы проценты по долгам.

— Это не вина Инги. Брат Хью заплатит за все. За отцовские долги тоже, и все это не будет важно.

— Но если и так, Лиат, почему твой отец влез в такие долги за два года? Ты никогда ничего не говорила. Все это время. — Ее голос стал еще тише. Она тоже приблизилась, насколько это было возможно, и Лиат увидела ее рот и подбородок. Затем сильная рука коснулась ее руки.

— Мама говорит, он умер не своей смертью.

Рука Ханны согревала. Лиат сжала ее. «Мой отец волшебник. Откуда тут быть своей смерти?» Но она не могла сказать этого вслух даже ближайшей подруге. Все в деревне считали мастера Бернарда монахом-расстригой, человеком, нарушившим свой долг перед Владычицей и Господом и вынужденным оставить обитель из-за обвинений в связи с женщиной и рождении ребенка. Иначе думать не могли, потому что только церковный человек мог писать. Только он мог то, что мог отец: знать силу растений и заговоров, способных победить болезни. И изгонять бесов. Только так деревенские принимали его без страха. Падший монах — человек презренный, но неопасный. Только брат Хью что-то подозревал. И только он втерся в доверие к отцу.

В коридоре раздались шаги. Они услышали приглушенные голоса.

— Ханна, уходи.

— Но Лиат…

— Кто-то идет.

— Мама хотела принести тебе еды. Я приду сегодня вечером.

Ключ повернулся в замке, и связка ключей зазвенела. Лиат отошла от окна, как только убедилась, что Ханны нет. Дерево неприятно заскрипело о камень, и дверь медленно отворилась. Лиат отошла к противоположной стене так, чтобы та прикрывала спину. Вызывающе подняла подбородок.

Три фигуры стояли в проеме, но вошли только брат Хью и староста. Хью держал в руках свечу.

— Книга, — немедленно сказал Хью тихим надменным голосом, таким непохожим на сладостные речи, которые он вел с отцом. — После проведенной здесь ночи ты не надумала рассказать мне о ней?

— Достопочтенный брат, — осторожно вмешался староста, — вы уже закончили допрос ребенка, я уверен. И я рад, что она не замешана в смерти отца. — Староста Людольф держал под мышкой кассовую книгу. — Теперь, дитя, — сказал он, повернувшись к Лиат, — послушай меня. Я подсчитал все долги твоего отца, а брат Хью внес все в эту книгу, на эти самые страницы. Я перечислю их тебе.

Хью смотрел на нее во все глаза. Даже когда она пыталась сосредоточить внимание на старосте, она чувствовала его взгляд. В доме священник нашел четыре книги. Их он украл, что бы ни говорили о церковной собственности. И он знал, что была еще одна, которую Лиат спрятала.

Людольф громко перечислял долги, не глядя в книгу. Он просто не умел читать. Но обладал неплохой памятью. Список долгов был впечатляющ, а список их собственности на удивление мал. Лук, колчан, четырнадцать стрел. Перья для письма и точильный нож, серебряная чаша работы времен императора Тайлефера, один кухонный горшок, котел, две ложки и столовый нож, точило, две рубашки и шерстяной кафтан, шерстяное платье, отороченное кроличьим мехом, бронзовая брошь, две пары сапог. Кровать, стол, скамья, книжный шкаф и медная ваза. Два шерстяных одеяла. Полбочонка пива, мед, копченое мясо, один сосуд с солью, два с пшеницей, две курицы, два цыпленка, две свиньи, одна дочь.

— В возрасте пятнадцати лет, — поспешил закончить Людольф.

— Мне исполнилось шестнадцать четыре дня назад, в Мариансмасс.

— Правда? — заинтересовался шериф. — Это меняет ход аукциона. Вопрос о процентах снимается. Как совершеннолетняя, ты принимаешь на себя все отцовские долги. Или есть еще взрослые родственники?

— Я никого не знаю.

Людольф кашлянул и кивнул:

— В таком случае тот, кто уплатит долги за тебя, получит право распоряжаться твоей свободой.

— Там еще были книги, — быстро проговорила Лиат, не глядя на Хью. — У отца были четыре книги и… — тут следовало проявить осторожность, — … и латунный инструмент для измерения времени.

— Эти вещи конфискованы церковью.

— Но их хватило бы на уплату всех долгов!

— Прости, малышка, — твердо сказал Людольф.

Она знала, что спорить не о чем. «Почему он должен слушать ее, девчонку без роду и племени? Без гроша в кармане и без друзей, способных ее защитить».

— Ты должна подписаться под списком, чтобы не было сомнений. Я перечислил все, ты же знаешь. Завтра будет аукцион, девочка. — Людольф глянул на Хью. Как и Лиат, он знал, что тот был единственным, кто мог уплатить всю необходимую сумму. Тем более сейчас, когда забрал книги. Хью единственный, кто мог купить ее. Конечно, мог и старый граф Харл, владевший рабами, но он никогда не вмешивался в деревенские дела, если не считать того, что когда-то назначил мать Ханны няней для своих детей.

— Прошу прощения, достопочтенный брат и достопочтенный староста, — сказала женщина, стоявшая сзади их. — Могу я войти?

— Конечно, конечно. Мы уже закончили. — Людольф вышел. Хью смотрел на Лиат, не двигаясь с места.

— Почтенный брат, — мягко проговорил Людольф, — у нас еще есть дела на сегодня, не так ли?

— Я добуду эту книгу, — пробормотал Хью. Он вышел, забрав свечу.

Миссис Бирта выступила вперед из темноты, держа в руках кувшин и небольшой тряпичный сверток.

— Вот, Лиат. Я слышала, ты ничего со вчерашнего дня не пила и не ела.

— Да, я бы выпила глоток вина. — Лиат дрожащими руками взяла кувшин, развернула тряпицу и нашла там ломоть хлеба и немного овечьего сыра. — Спасибо, миссис Бирта, я так голодна. Не чувствовала этого, пока не увидела еду.

Миссис Бирта оглянулась. Двое стояли в промозглом коридоре, ожидая, пока она выйдет.

— Я принесу еще утром. — Она чуть понизила голос. «Будто решаясь на что-то», — подумала Лиат. — Нельзя голодать, даже в тюрьме. — Придвинувшись к Лиат, она перешла на шепот. — Если получится, мы достанем денег на проценты и хотя бы на хорошую еду. Год был тяжелый, да еще свадьба Инги этой осенью…

— Нет, пожалуйста, миссис, — быстро проговорила смущенная Лиат. — Вы и так сделали все, что могли. Отец никогда не знал своих долгов… — Она помедлила, прислушиваясь к тишине в коридоре, ибо знала, что Хью жадно прислушивается к каждому ее слову. — И жил, как хотел. Ему нравилось здесь, и он с вашим мужем провел много приятных вечеров в таверне.

— Да, девочка, — живо ответила Бирта, поняв намек Лиат. — Сейчас я ухожу. Они не позволили мне принести одеяла, но, даст Бог, ночью будет не холодно. — Она поцеловала девушку в лоб и вышла.

Дверь закрылась со скрежетом. Лиат осталась одна. Она доела еду, жадно выпила принесенный эль и стала расхаживать по камере. Это помогало думать, хотя путь составлял пять шагов туда и пять шагов обратно. Она сотню раз обошла камеру, но мысль о том, что отец ее покинул, не оставляла. Отец умер. Завтра его имущество пойдет с молотка, и она будет продана в счет долга. Завтра она станет рабыней. Но она владела сокровищем отца, «Книгой тайн», и, пока книга была у нее, она владела и частицей свободы в своем сердце.

Лиат забилась в угол, прижав колени к груди. Было не очень удобно. Она уткнулась носом в колени и закрыла глаза. Ей снова показалось, что она слышит мягкий голос, произносящий ее имя. Но голос не повторился. Она потерла глаза, сжалась вся, чтобы согреться, и, дрожа, погрузилась в прерывистый сон.

«Мертв. То, что гналось за ним, наконец нашло его. Когда же он потерял свое могущество волшебника? Или только благодаря матери он мог раньше создавать из воздуха бабочек, чтобы радовать ее одинокое детство?»

«Они убили ее, Лиат, — сказал он ей восемь лет назад. — Убили Анну и похитили ее дар. Мы должны бежать. Так, чтобы нас никогда не нашли».

Мать… Ее лицо сохранилось только в том сне. Ее волосы, желтые как солома. Кожа светлая, будто солнце ее не касалось, даже когда она часами гуляла под открытым небом или сидела в саду. Лиат любовалась ею, иногда потирая собственную кожу, надеясь оттереть черноту. Но та не белела, будто Лиат родилась в печке и кожа запеклась до золотистой корочки до того, как она появилась на свет.

Как только они начали свой долгий, бесконечный путь, ведущий из маленького дома, где убили мать, она смирилась с цветом своей кожи. Затем, когда она поняла, что отец не обладает настоящей магией, ничем, кроме фокусов и домашних лечебных средств, ничем сверх энциклопедического знания, она подумала, что сама научится магии, — чтобы защищаться. Она знала, что дар дремлет внутри нее, ожидая той поры, когда она станет достаточно взрослой и сильной.

Но отец вновь и вновь говорил ей, что она никогда не должна претендовать на обладание даром. Что то слабое колдовство, которое творил он, не влияет на нее. Если он вызывал огонь, тот не опалял ее рук. Если он заклинанием запирал дверь, она открывала ее так легко, как будто волшебства и не было, а потом Ханна приходила и удивлялась, почему все двери в их доме заклинило.

Она была не способна к магии, говорил отец, как немой не способен к речи. Как глухой человек, видящий движение губ, но не различающий речи. Однажды отец застал ее за чтением вслух огневого заклинания из его книги. Ничего не произошло, но он так на нее рассердился, что в качестве наказания спала она ту ночь в свинарнике. Но и за это она его простила.

— Лиат.

Она внезапно проснулась, вскочила и на ощупь нашла окно. Но никого не было. Ветер шептался с деревьями. И ничто больше не шевельнулось. Лиат задрожала, потерла руки. На самом деле было не холодно — она дрожала от страха.

Несмотря на скитания, несмотря на то что жили они лишь сегодняшним днем, снимаясь с места и отправляясь в путь, гонимые неясными знамениями, понятными только отцу, она всегда чувствовала себя надежно. Отец был рядом. И кем бы он ни был, какие бы несчастья на него ни обрушивались, он всегда о ней заботился. И любил ее. Она утерла слезы.

— Я люблю тебя, папа, — прошептала девушка холодному ночному воздуху. И конечно, не дождалась ответа.


Утром староста отвел ее на площадь. Собралась вся деревня. Съехались даже некоторые крестьяне из окрестных усадеб, привлеченные слухами об аукционе. Трактирщик выставил столы на улицу. Лиат не могла заставить себя упрекнуть миссис Бирту и мастера Хансаля в том, что они воспользовались случившимся и увеличили свое благосостояние. Она отказалась сесть на скамью. Брат Хью стоял рядом и молчал, пока староста распродавал предметы по списку. Как бы ни был отец Лиат эксцентричен, это был человек, всегда готовый помочь любому, пришедшему в его дом. Поэтому Лиат сейчас была, в сущности, не беднее, чем раньше, когда отец «ста золотым» предпочитал «сто друзей». И конечно, когда все его вещи были распроданы за максимально высокую цену, так как отца все любили, его долг все-таки не был покрыт.

Людольф покачал головой, тяжело вздохнул и посмотрел на Лиат. Смотрели на нее и все собравшиеся. В дверях таверны стояла Ханна, и ее лицо выражало то гнев, то обиду. Но она не плакала… Неожиданное смятение охватило толпу. В конце площади показался всадник.

Хью суетливо завертел головой, оглядел площадь, его смазливый профиль исказился злобой.

— Ивар! — крикнула Ханна и побежала подхватить поводья, пока Ивар спешивался.

Они были далеко, и Лиат не слышала, о чем шла речь, но Ханна быстро говорила и размашисто жестикулировала. Ивар склонил голову. Ханна говорила, все больше распаляясь, но Ивар просто склонил голову. Он направил коня через площадь, Ханна шла впереди, и они остановились перед старостой.

Людольф недоуменно приподнял брови.

— Господин мой Ивар, — вежливо произнес он, — вы прибыли по приказанию отца?

Ивар бросил на него быстрый взгляд, перевел его на Лиат, затем обратно. Они с Ханной в свои шестнадцать больше походили на женщин, чем на девочек, какими были два года назад, когда подружились с Иваром. Ивар же выглядел как мальчишка с нескладным телосложением и неловкой грацией.

— Нет, — сказал он непривычно низким голосом.

Хью удовлетворенно улыбнулся.

— Я слышал только о смерти мастера Бернарда, — продолжал Ивар. Он повернул голову к Хью. — Я пришел проследить, чтобы с Лиат хорошо обращались, — твердо произнес он, но для Хью с его высокомерной самоуверенностью тирана это не прозвучало угрозой и не возымело действия.

Хью был на восемь лет старше, обладал естественной грацией и красивой внешностью. И хотя происхождение его отца было неясно, так, по крайней мере, говорила миссис Бирта, мать его была маркграфиней, что на несколько ступеней выше, чем графский титул Харла. Законнорожденный или нет, Хью своим происхождением уже был предназначен для великой судьбы, начиная с владения обширными землями, принадлежавшими его матери и бабушке, хотя мужчины редко управляли церковной собственностью, особенно там, где монастыри желали получить новые земельные вклады. Хью прибыл сюда в роли странствующего священника, чтобы служить в здешнем приходе. Так говорила миссис Бирта, а она была самым надежным источником новостей, сплетен и знаний во всем Хартс-Ресте.

— Староста, — тихонько сказал Хью со скучающим видом, — может, мы закончим? У меня нет настроения торчать здесь весь день.

Ивар поморщился, покрылся румянцем и сжал правую руку в кулак, но Ханна взяла его за запястье и повела в таверну. То, что он пошел не сопротивляясь, было замечено толпой, с утра ждавшей чего-нибудь необычного. Людольф вновь кашлянул и нарочито громко зачитал, сколько средств было выручено с распродажи отцовского имущества.

— Сколько остается? — потребовал Хью.

— Две золотые номизмы или два слитка соответствующей цены.

— Позор! — выкрикнул кто-то в толпе.

— Стоимость отцовских книг, — прошептала Лиат.

Глазом не моргнув, Хью протянул старосте две монеты.

Она попыталась их разглядеть, но тот зажал их в руке так быстро и с таким испуганным выражением лица, что Лиат показалось, что он видит номизмы первый раз в жизни. Хью повернулся к Лиат:

— Сама пойдешь? Или помочь?

Отец всегда говорил: «Пусть твой враг думает, что ты знаешь что-то, чего не знает он». Лиат посмотрела на стоявших вместе Ханну и Ивара. Ханна побледнела, а Ивар побагровел. Лиат кивнула им, стараясь быть спокойной. И пошла, опережая Хью, в сторону церкви за площадью. Хью был сбит с толку неожиданной уступчивостью, ему пришлось поторопиться, чтобы ее догнать. Ей это доставило небольшое удовольствие.

Он схватил ее за локоть и не отпускал, пока они шли через деревню, входили в церковь — все время, пока они шли через неф в небольшую келью, где стояла его кровать.

— Сюда. — Он крепко держал ее. Помещение было куда более роскошным, чем ожидала Лиат. Брат Роберт, служивший здесь до Хью, спал обычно на раскладной кровати прямо в нефе. А в этой комнате находились резной стол, стул и деревянный сундук, инкрустированный яркими камнями и эмалью. На столе лежали свиток, три гусиных пера и открытая бутыль чернил. Толстый настил покрывал пол — дорогой ковер с вытканной на нем восьмиконечной звездой. Лиат решила, что лучше не говорить Хью о том, что она знала эту символику аретузийской работы. Покрывало и теплое одеяло на кровати были откинуты.

— Здесь ты будешь спать, — сказал он.

— Никогда.

— Тогда со свиньями.

— С радостью, только не с тобой.

Он ударил ее. И быстро, пока след от удара не исчез, с силой привлек ее к себе и поцеловал в губы. Резким движением руки она его оттолкнула.

Он засмеялся. Зло и слегка задыхаясь.

— Дура. Моя мать обещала мне аббатство в Фирсбарге, как только сдохнет старая аббатиса. А аббатом я войду в свиту короля Генриха, если только захочу. Через несколько лет в моих руках будет епископский посох и я окажусь в числе приближенных самой госпожи-иерарха. Дай только книгу и покажи, чему учил тебя отец. И никто не сможет нам противиться.

— Ты уже забрал книги. Украл их. Если бы не это, я была бы свободна.

Выражение его лица испугало ее.

— Ты никогда не будешь свободна, Лиат. Где другая книга?

— Это ты убил отца!

Он засмеялся:

— Ну конечно же не я. Он умер от разрыва сердца, так сказал Людольф. А если ты думаешь по-другому, красотка, тем больше у тебя оснований держаться меня. Ты знаешь, еще немного, и я стал бы доверенным твоего папочки.

Она знала, что отец был одинок, а Хью, кем бы он ни был, умел очаровывать людей. Отцу он нравился, нравился его быстрый ум, любознательность, даже его самоуверенность, хотя у Хью и была странная привычка обращаться с отцом так, будто они были равны по положению. Но отец, казалось, не ожидал иного.

— Отец ничего не понимал в людях, — пренебрежительно ответила она, стараясь отогнать сбивающие с толку мысли.

— Ты никогда меня не любила, Лиат, никак не пойму за что. Я никогда не делал тебе зла. — Он двумя пальцами приподнял ее подбородок, заставляя смотреть на него. — В этом захолустье нет ни одной женщины, достойной делить со мной постель. А ведь я спал однажды с герцогиней, и сама королева была мной отвергнута. А когда я стану аббатом в Фирсбарге, у тебя будет свой дом, слуги, лошади — все, чего захочешь. И я не собираюсь долго задерживаться в Фирсбарге, у меня есть кое-какие планы.

— Наверняка отвратительные и подлые. — Она попыталась вырваться из его объятий. — Король Генрих и архиепископ никогда не жаловали колдовства. Только леди Сабела принимает у себя еретиков.

— Как мало ты знаешь о церкви, моя красавица. Волшебство не ересь. На самом деле к еретикам госпожа-иерарх куда более строга, чем к магам. Колдовство запрещено лишь тогда, когда им занимаются не под ее руководством. Мне очень интересно, кто обучал твоего отца. В любом случае, ты будешь удивлена, узнав, как снисходительны могут быть Генрих и благородные принцы, когда помогаешь им в их замыслах. Так куда ты спрятала книгу?

Она попятилась к двери и ничего не ответила.

Он улыбнулся:

— Я терпелив, Лиат. Господи, о чем только твои родители думали, назвав ребенка аретузийским именем? Лиатано… Древнее имя, связанное с магией. Так рассказал мне однажды твой отец.

— Когда ты его подпоил?

— Это что-то меняет?

Она не ответила.

— Где книга, Лиат? — И когда она вновь промолчала, он опустил голову, но продолжал улыбаться. — Я терпелив. Ну так как? Моя постель или свиньи?

— Свиньи.

Молниеносным движением схватил он ее запястье одной рукой, а другой сильно ударил, потом обнял и начал ласкать спину. Жар его дыхания чувствовался на шее. Она не дрогнула, но, когда он поволок ее к постели, ударила каблуком по его лодыжке. Они упали на пол, она вырвалась и вскочила на ноги. Он засмеялся, поймал ее колено и повалил на землю с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Затем выпустил ее из рук и, тяжело дыша, встал сам. Он поклонился самым церемонным образом, предлагая свою руку, чтобы она поднялась.

— Ты будешь со мной, хочешь или нет. — Он достал из-за пояса белую льняную тряпицу, отер ее правую руку и поцеловал пальцы.

— Госпожа моя, — произнес он насмешливо. Она была слишком изумлена, чтобы пытаться вникнуть в суть его слов. Его золотые волосы коснулись ее руки, и он выпрямился. — Она темна и красива, эта дочь Саис, согретая солнечным светом. Отверни свой взор от меня, ибо очи твои ярки, как утренняя звезда.

Она отдернула руку и вытерла о платье.

— А теперь покорми свиней и кур, подмети комнату, приготовь мне ванну. И скажи миссис Бирте, что мне больше не нужно два раза в день приносить еду. Ты ведь умеешь готовить?

— Да, я умею готовить. Мне можно идти?

Он отошел, давая ей пройти, она сделала несколько шагов и вновь услышала свое имя.

— Лиат. — Она повернулась и увидела, как он прислонился к стене. Даже в полумраке его золотые волосы, красивая льняная туника и чистая кожа сияли. — Ты можешь провести со свиньями все лето, но не думаю, что тебе это понравится, когда придет зима.

Как далеко она сможет уйти, если попытается бежать? Бесполезная мысль. Недалеко. Да если и сумеет, что делать одной? За восемь лет скитаний они оказывались и в худших обстоятельствах, чем теперешние.

Хью рассмеялся, ошибочно принимая ее молчание за ответ.

— Скажи миссис Бирте, что она может записывать на мой счет еду и добро, которые ты у нее купишь. Я буду платить каждое Успение. Надеюсь на хороший стол. А ты будешь обедать со мной. Иди.

Она пошла. Выходя, чтобы покормить скотину, которую держали в загоне посреди прочих хозяйственных построек, она увидела всадника, прячущегося за деревьями. Это был Ивар. Увидев ее, он поехал было к ней. Лиат решительно махнула рукой, давая ему знак быстро уезжать. Потому что была еще одна вещь, украшавшая келью брата Хью. На стене висел красивый, позолоченный меч в красных ножнах. Дворянский меч. И она не сомневалась, что брат Хью знает, как им пользоваться. И не замедлит продемонстрировать свое искусство даже сыну местного графа.

Ивар вскочил на лошадь и привстал в стременах, глядя на то, как она работает. Чуть позже она вошла в постройку, а когда вышла за водой с двумя ведрами, согнувшись под тяжестью коромысла, Ивара уже не было.


III. ТЕНИ ПРОШЛОГО

<p>III. ТЕНИ ПРОШЛОГО</p> 1

Путь из деревни Осна в замок Лавас-Холдинг занимает пять дней. Так сказал Алану сержант. Правда, этой весной путешествие длилось пятнадцать дней, ибо кастелянша со свитой останавливались в каждой деревне, чтобы собрать там дань или забрать молодых людей для службы в следующем году. Они прибыли в Лавас-Холдинг в день святой Марции. Юноша увидел высокий деревянный частокол вокруг графской крепости, деревянный терем на холме с каменным двором позади и два центральных здания, окруженных частоколом пониже. Деревня тянулась до палисада и спускалась к берегам реки.

Времени зевать не было. Он и все прочие прошли прямо в крепость, в грязный дворик, куда их согнали и где кастелянша Дуода и ее свита расселись за большим деревянным столом, выкликивая каждого по имени. Алан, как и все молодые люди, предстал перед сержантом Феллом.

— Лошадью управлять умеешь? Копье в руках держал? Или, может быть, работал с лошадьми? Нет, конечно нет. — Толстый сержант приказал следующему, стоявшему в строю, сделать шаг вперед.

— Но сэр… — в отчаянии начал Алан. Ведь его обещали обучить искусству войны.

— Иди, иди. Сейчас нет времени делать из новичков матерых солдат. Граф Лавастин уже выступил на поиски эйкийцев, и мы должны в течение двадцати дней выслать подкрепление. Иди, паренек, во вторую группу и не трать попусту мое время.

Получив эту отповедь, Алан отошел к другой линии, состоявшей из женщин, мужчин, юношей его возраста и девушек, людей разных званий, степеней и возрастов. Когда пришла его очередь, он подошел к кастелянше Дуоде. Та задала ему несколько вопросов, и он сам не слышал, как отвечает. Единственное, что он ясно видел, то, как красноватые волосы пожилой женщины, упрятанные под льняным головным убором, упрямо выбиваются и локонами ложатся на лоб и уши.

— Что за речь! — сказала она молодому клирику в длинной коричневой рясе странствующего священника, сидевшему рядом с ней и заполнявшему бумаги для графа Лавастина. — Ну, мальчик, брат Родлин найдет для тебя место в конюшне. Кто следующий?

— Но брат Гиллес обучил меня буквам. Многие из них я смогу аккуратно нарисовать.

Священник бросил на него заинтересованный быстрый ястребиный взгляд.

— А читать умеешь?

— Нет… нет, я еще не умею читать, но уверен, смогу помогать почтенному брату. Я умею считать… — Но священник уже отвел от него глаза, обращаясь к следующему кандидату. Алан расстроенно обратился к Дуоде. Все шло не так, как он хотел… — Но вы же помните, тетушка Бела говорила, что меня хотят посвятить…

— Дальше! — резко оборвала кастелянша. Молодая женщина вышла из толпы, и Алану не оставалось ничего, кроме как выполнить приказание.

Он нашел конюшни и сразу был приставлен к работе, с которой справился бы любой кретин, — наполнять тележку навозом и опорожнять ее на полях. Единственным его товарищем был слабоумный по имени Лэклинг, парнишка его возраста, тонкий как палка, с кривыми ногами и странно скособоченной нижней челюстью, из-за чего он не мог и слова толком произнести. Он был капризен и ленив настолько, что проще было заставить идти упрямого осла, чем его работать, но Алан не мог злиться на обиженное богами создание.

— Вижу, ты остался один с нашим Лэклингом, — сказал мастер Родлин в тот вечер, после того как молодые люди наскоро поужинали сыром, хлебом и поделенной на двоих луковицей. — Можешь поделить с ним и чердак. Последи, чтобы другие парни не обижали беднягу. Он безобидный, и скотина ему доверяет. Наверное, потому, что такой же безмозглый.

Лэклинг издал странный шипящий звук и стал подбирать крошки хлеба с грязного пола конюшни. С этим сокровищем в руках он вышел наружу, протянул раскрытую ладонь, глядя в небо, и нервно посмотрел по сторонам.

Мастер Родлин заворчал с сожалением:

— Думает, птицы слетятся на его руку пообедать. Дурень! Но диакониса Вальдрада говорит, что наш долг, как примерных дайсанитов, давать кров несчастным. Мальчик родился здесь, рядом с самым фортом. Мать умерла — трудные роды. Лучше бы умер и он сам, бедный урод.

— Я тоже здесь родился, — сказал Алан. — В Лавас-Холдинге.

Родлин посмотрел на него с некоторым интересом:

— А кто была твоя мать?

Алан покраснел:

— Не знаю.

— А, — понимающе протянул Родлин, — чей-то приемыш, да? В таком городке, как этот, всегда найдутся женщина или две, которые не знают, от кого родился их ребенок, и отдадут его.

— Она не отдавала меня. Она умерла в родах.

— И у нее не было родных? А твой отец?

Алан опустил голову, видя, как заинтересованное выражение на лице мастера Родлина меняется на все понимающую улыбку: теперь все будут знать, что Алан — чей-то незаконнорожденный и нежеланный сын.

— Ну ладно, давай, — продолжил конюх. — Все сделай в конюшнях, как положено. Только не подходи близко к псарне.

— Там же нет собак.

— Когда граф Лавастин вернется, будут. Эти зверюшки прикончат тебя, как только подойдешь. Не забывай, держись подальше — для собственного же блага. Видишь этот шрам? — Он показал незарубцевавшийся шрам на шее. — От них подарочек. И не только это. Держись подальше и останешься цел.

— Зачем же граф держит таких злобных тварей? — спросил Алан, но Родлин уже уходил. У него были дела поважнее, чем общение с безродным мальчишкой из конюшни.

С печальным видом Лэклинг, держа крошки в руке, вернулся в стойло. Алан чихнул и стряхнул клочки сена с губ:

— Не думаю, что ты что-нибудь знаешь про этих собак.

— Моовр, — сказал Лэклинг, — хрронсгью лакалыг…

Алан грустно улыбнулся недоумку. И впрямь, его положение ничем не отличалось от участи этого убогого, уже не ребенка, но и не мужчины. В Осне Алан был племянником тетушки Белы, и это многого стоило. А здесь он деревенский мальчишка, не владеющий мечом, не имеющий родных и ничего, что могло бы выдвинуть его. И поэтому его сделали мальчиком при конюшне и поручили вывозить навоз. У него, впрочем, оставались разум и сила.

— Пойдем. — Он взял карлика за руку и повел на улицу, где при свете заката каменная башня отбрасывала тень, и последние лучи солнца освещали флаг, развевающийся над воротами палисада: два черных пса на серебряном поле. Символ графов Лаваса. — Разожми кулак. Давай возьмемся за руки и постоим немного.

Так стояли они, пока закат догорал, лошади ржали в стойлах все тише, а внешний двор погружался в вечерний покой. Откуда-то выпорхнул воробей и сел Алану на палец, затем клюнул крошку из руки Лэклинга. Лэклинг от радости вскрикнул, и птичка улетела.

— Тише, — сказал ему Алан. — Помолчи немного.

Они еще подождали, и скоро другой воробей и еще один прилетели к ним и стали клевать крошки из рук Лэклинга — карлик чуть не плакал от восторга, но послушно молчал.


Мастер Родлин не обращал внимания на Алана, пока мальчик исправно выполнял то, что ему поручали. Да и всем обитателям замка в тот первый месяц, пока сержант Фелл готовил солдат к выступлению, было не до него. Он наблюдал, как молодые люди разделились на группы, чтобы участвовать в кулачных боях, а один раз — в поножовщине. Он, пристыженно-любопытный, смотрел, как молодые солдаты флиртуют со служанками и исчезают с ними по темным углам и чердакам. Он наблюдал, как опытные в военном деле люди готовят оружие и повышают свое мастерство.

В день святой Кристины, мученицы и покровительницы города Гента, в Лавас прибыла какая-то женщина, одетая в форму «королевских орлов», привезя сообщение графу. Тем же вечером во время ужина, сидя за нижними столами, Алан с изумлением увидел, что разговор «орлицы» с кастеляншей Дуодой, сидевшей за столами выше, перешел в спор.

— Это не приказ, — говорила «орлица» с негодованием. — Король Генрих ожидает, что граф Лавастин его поддержит. Хочешь мне сказать, что граф отказывается?

— Я хочу сказать, — сдержанно отвечала Дуода, — что пошлю письмо графу с сержантом Феллом и его людьми, которые выступят через два дня. К концу лета граф Лавастин вернется, и, уверена, он начнет действовать, как только сможет.

— Если сержант и его люди отправятся со мной, это будет доказательством лояльности графа. Его верности нашему королю.

— Только граф может принимать решения. — Дуода потребовала эля. Вина за столом не было, и Алан понял, что его берегут для почетных гостей, не таких, как «королевская орлица».

Кастелянша продолжала:

— Народ Эйка сжег этой весной монастырь и две деревни. У графа на счету каждый человек, а он должен ответить на набег и защитить свои земли. Конечно же, все вами сказанное я включу в отчет, который мои клирики готовят для него.

Но всем присутствующим, да и самой «королевской орлице», было ясно, что слова Дуоды при всей внешней справедливости были неискренни.

«Орлица» уехала на следующий день, хотя ответами Дуоды осталась недовольна. Еще через день сержант Фелл выступил с ополчением. Оставшиеся лошади и животные — кроме нескольких ломовых лошадей, ослов, одной старой боевой коняги и хромой коровы, дававшей молоко, — были отправлены на летние пастбища. Большинство деревенских жителей вышли на поля и огороды или собирали дары в ближайших лесах. Несколько слуг, оставленных в замке, с усердием занимались своими делами, но у них было немало времени и для веселых попоек и длинных приятных вечеров.

Никто не беспокоил Алана, никто не следил за его работой. Каждую ночь, лежа рядом с Лэклингом на чердаке над конюшней, он дотрагивался до деревянного Круга Единства, который дала ему тетушка Бела, перебирал веревку, на которой висела роза, и трогал ее нежные лепестки. Видение, явившееся на Драконьем Хребте за Оснийским проливом, казалось теперь далеким, и ему хотелось думать, что это была иллюзия, порожденная бурей и тоской. И наверное, он преуспел бы в этом, если б не кроваво-красная роза под рубашкой — она не вяла и не умирала.

Месяц в крепости прошел тихо. Алан научился у деревенского купца наблюдать за небом, когда оно было ясно. Луна то убывала, то становилась полной и снова убывала. Лэклинг показал ему, где росли ягоды, на чистых полянах, глубоко в лесу. Алан нашел тропу, ведущую к холмам, но Лэклинг испугался и не позволил идти дальше.

Алан расспросил мастера Родлина, не было ли других путей в лесу, и старый мастер сказал только, что за холмами лежат древние развалины и не один глупый мальчишка переломал там руки или ноги, забираясь на рушащиеся стены. Как и псарни, это место следовало обходить стороной.

Теперь, когда стойла почти опустели, Алан лишился своей работы и выполнял то, что лень было делать другим. Все больше и больше времени он проводил на конюшне, тупо глядя в пустоту. Тот момент на Драконьем Хребте, когда Повелительница Битв освятила его мечом, казался далеким видением. Да и кто он такой, чтобы быть избранным для чего-то особенного? Если не считать чем-то особенным чистку сортиров…

— О, вот он где… — послышался женский голос и звонкий смех.

Алан оглянулся. Две молодые кухарки стояли в дверях конюшни, открытой, чтобы проветриться. Свет ложился на распущенные волосы девушек. Клочки сена летели с чердака и падали в пустые ведра. Одна из девушек чихнула. Другая засмеялась.

Алан смутился, однако решительно направился к выходу. Ему не хотелось быть осмеянным парой девиц не старше, чем он сам, девиц, которые и не глянут на него, если вблизи появится другой мужчина, конечно, не старый Реймонд или слабоумный Лэклинг.

Голубоглазая девушка пожала плечами, когда он проходил, ее блузка сползла пониже и приоткрыла волнующее декольте.

Алан споткнулся на ровном месте.

— Разве тебя зовут не Алан? — спросила голубоглазая. Они только хотели подразнить его. Он это знал, но не мог не остановиться.

— Да. — Он знал, что краснеет.

— Ты слышал о развалинах на вершине холма? — спросила голубоглазая, когда он поднялся. Ее подруга со светло-карими глазами захихикала, но прикрыла свой рот рукой, чтобы не показывать щербатые зубы.

— Я слышал о них, — сдержанно отвечал Алан.

— Види, ты струсишь, — сказала шепотом подруга.

Голубоглазая одарила ее насмешливым взглядом.

— Я не из тех, кто трусит. — Она посмотрела на Алана. — Ты откуда?

— Из деревни Осна, — гордо ответил он, но их это не впечатлило — такого названия они не слышали. — Еще ее зовут Драконьей из-за огромного хребта…

Это почему-то рассмешило барышень, как будто он сказал что-то странное.

— Как-как, Драконий?.. — спросила наконец голубоглазка. Она слыла самой хорошенькой, хотя на губах ее красовалась воспалившаяся болячка, а волосы из-за грязи были непонятного цвета. — Я пойду к развалинам на закате. Сегодня. Говорят, в канун Иванова дня [2] там разгуливают духи и бесы! — Она подмигнула Алану и подбоченилась, довольно изящно выставив бедро. Он знал, что краснеет, и ничего не мог поделать. Види была из тех барышень, что частенько ходили на сеновал с солдатами. Для него же до сих пор у нее времени не находилось.

Он заговорил шепотом:

— Диакониса Вальдрада в проповеди на той неделе сказала, что эти развалины построили не бесы, а люди древней Даррийской Империи, давным-давно, еще до того, как Тайлефер стал императором здешних земель, такие же люди, как мы, а может быть, эльфы.

— О! Какой у нас тут ученый молодой человек. Кто был твой отец? Аббат Драконьего аббатства, драконивший невинных деревенских простушек? — Види захихикала, а вслед за ней и ее щербатая подружка.

— Мой отец — уважаемый человек! Купец. Раньше он служил старому графу. А братья Монастыря-на-Драконьем-Хвосте мертвы, убиты во время весеннего набега Эйка. Грешно смеяться над этим!

— У-у-у, — презрительно протянула щербатая. — Да ты и сам говоришь, как монах. Думаешь, ты лучше всех? Я ухожу, Види.

Она с грохотом подхватила свои ведра и направилась к колодцу. Види медлила.

— Сейчас иду. — Она последовала за подругой, но обернулась и с улыбкой проговорила: — Если не слишком испуган, найдешь меня здесь. Могу показать тебе то, чего ты никогда не видел. — А затем вновь обратилась к щербатой: — Подожди!

Чистка сортиров была таким неприятным делом, что юноша обрадовался, когда его позвал мастер Родлин. В замок возвратился сержант Фелл, и Алан должен был разгружать обоз. Позже он вымыл лицо и руки и почистил ботинки, прежде чем пойти на ужин.

Кастелянша Дуода отправилась с эскортом жены брата Лавастина в Лавас-Холдинг. Лето стояло жаркое, а господин и госпожа отсутствовали, поэтому повариха поставила два деревянных стола на улице за кухней. Молодые солдаты заняли один стол, где они рассказывали о своих великих подвигах и с немалым удовольствием поедали ужин из белого хлеба и гороховой каши, жареной рыбы и ягод. Сержант Фелл сидел во главе стола, терпеливо наблюдая.

Лэклинг сидел один в конце другого стола. Если бы солдаты не были поглощены ухаживанием за Види, ее щербатой подругой и какой-то черноволосой женщиной, они бы, без сомнения, его прогнали. Алан сел рядом с карликом и получил в свой адрес лишь чью-то улыбку и одну из невразумительных фраз в качестве приветствия.

— Так вот, — сказал сержант Фелл, продолжая повествование. На его щеке красовался весьма художественный шрам, которого не было, когда они уходили в поход. — А потом граф приказывает нам идти на восток, чтобы присоединиться к королю.

— Нет, — воскликнула повариха. — Скажи, что это не так! Граф Лавастин решил-таки вновь принести присягу Генриху?

Алан затаил дыхание и не донес ложку до рта. К этому стоило прислушаться.

— Думаю, нет, — ответил сержант. — Думаю, он нуждался в помощи Генриха, потому что набеги измучили всех. Теперь будет хуже. С запада прискакал паренек и принес весть, что эйка напали вновь.

Повариха почесала подбородок:

— Но они сожгли оба монастыря на побережье. По-моему, поблизости нет ничего, что стоило бы грабить.

— А что им побережье… Поднимись они только вверх по Месе, и выйдут прямо к монастырю святого Синодиуса, который в свое время богато одарил дед нашего графа. А там и до нашей крепости рукой подать.

— Когда я был молодым, — начал старый Реймонд ворчливым голосом, — мы все подчинялись законам, установленным церковью. Наша вера была такова, что варвары держались подальше от Варре. — Для пущей выразительности он ударил оловянной кружкой по столу. — Генрих занял трон, не имея на то права. Когда я был молод, мы слышали, что эйка выжгли весь юг и запад Салии. Мы даже видели салийцев, приходивших сюда в поисках убежища.

Реймонд был так стар, что череп его полностью облысел, а борода торчала жалкими седыми клочьями.

— В то время последняя дочь Тайлефера была жива. Она могла бы стать епископом, но ни ее молитвы, ни салийские солдаты не могли остановить народа Эйка. Приходилось платить им дань. — Он прерывисто засмеялся, довольный тем, что гнев Господа и Владычицы все же постиг нелюбимых им салийцев. — То были тяжелые времена, вот что я вам скажу.

Один из молодых солдат засмеялся:

— Как ты мог знать, что было в Салии, если сам не ступал ногой за пределы Лавас-Холдинга? — Он фыркнул, довольный своим остроумным ответом, и попросил еще пива.

Сержант Фелл дал ему подзатыльник:

— Кончай грубить, Эрик! Будешь уважать старых, понял? Если сам проживешь так долго, я буду удивлен. — Солдаты захохотали. — Мой старый дядюшка тоже говорил, что салийский король уплатил эйка контрибуцию и что они ушли, до нитки ограбив страну. В общем, не знаю я, госпожа повариха, что там промеж собой замышляют госпожа Сабела, ее прихлебатели, да и сам король Генрих. Знаю только, что нас послали к епископу Тиерре просить церковного золота, чтобы купить оружия и припасов. Слишком много эйкийцев и слишком много крови в этому году. Графу Лавастину нужна помощь.

Види остановилась за спиной сержанта, наклонилась к нему и прижалась вплотную:

— Правда, что люди Эйка произошли от дракона? Что у них кожа как у змей и есть когти?

Алан вздрогнул. Интерес Види был странен.

— Я слышал и более страшную историю, — сказал сержант, обнимая ее за бедро. — Если ты храбрая, я ее тебе расскажу.

— Я храбрая!

Он ухмыльнулся:

— Ну ладно. Мне рассказывали, что эйка рождены отвратительной магией и злым проклятием. Когда великий дракон был убит и лежал, умирая, он проклял всех, кто осквернит его тело. Но женщины одной деревни слышали сказки о великой силе драконьего сердца, силе, с помощью которой они смогут привлечь любого мужика. Они вскрыли бедного дракона и извлекли сердце, кровавое и теплое. Разрезали его на кусочки и поделили между собой!

— Они его съели? — Види сделала гримасу, вырываясь из объятий сержанта.

— Съели, деточка, до последнего кусочка. А немного спустя все дамы забеременели и, когда разрешились от бремени, поняли, что дали жизнь редкостным уродам.

Все были потрясены. Не было человека, который бы не вздрогнул при слове «уроды». Сержант рассмеялся, довольный своим успехом:

— И вот эти дети-монстры, как говорят, ушли на север, и никто их не видел. Пока не объявились существа, которых мы зовем эйка, и не начали свои бесчинства.

— Я видел одного из них мертвым, — сказал Реймонд, он единственный не испугался рассказа. — Когтей не было, а вот шкура изрядно толста и блестела, как начищенное золото.

Молодой Эрик снова поднял его на смех:

— Как начищенное золото! Скорее всего, это были доспехи, снятые с салийца. А я слышал, они похищают женщин, и зачем им нужны женщины… — Здесь он остановился, с усмешкой смерив Види взглядом. — … если они происходят от дракона? Они такие же люди, как мы с тобой.

— Ух… — сказала Види насмешливым тоном, — и я думаю, ты считаешь, что старые руины за холмами были построены такими же людьми, как мы с тобой, а не демонами, или бесами, или другими злыми существами?

— Тише, Види, — сказала повариха настороженно.

Эрик и несколько его товарищей засмеялись. Но сержант был серьезен.

— Ты не видел эйкийцев, Эрик, — сказал он наконец. — Иначе не смеялся бы. Нечего смеяться над вещами, оставшимися после существ, о которых мы ничего не знаем.

Повисло молчание. Между женщинами и мужчинами постарше возникло напряжение, которого не заметили молодые солдаты.

— Я слышала, — продолжала твердым голосом Види, — что если пойти к тем руинам в канун Иванова дня, можно увидеть призраки тех, кто это построил.

— Я пойду с тобой, — сказал Эрик, подмигивая и подталкивая локтями своих товарищей, — и увижу все, что смогу.

Его друзья радостно хохотали.

— Ты бы не шутил так, — сказал Реймонд, повторяя мрачные слова сержанта, — если бы сам там был. Говорю тебе. Однажды много лет назад одна девушка пошла туда как раз в канун праздника. Пошла на спор. — Его строгий взгляд неожиданно упал на Види. — Обратно вернулась на рассвете, совершенно невменяемая и, как выяснилось позже, беременная. А поскольку, рожая, она умерла, все, что там произошло, она унесла с собой в могилу. — Сжав в руках кружку, он снова ударил ею по столу.

— Что? — глумливо отозвался Эрик. — Не оттуда ли появился наш Лэклинг?

— Нет. И не смейся, сопляк. Ребенка забрал кто-то из ближних деревень.

— А теперь слушай меня, юный Эрик, — сказала повариха тоном человека, полностью в себе уверенного. — Правда то, что говорит Реймонд. Это случилось не так давно, я знала ее, когда мы обе были еще девочками. Она была симпатичной черноволосой девчушкой, дочерью салийцев, бежавших от набегов Эйка. Она действительно пошла к руинам, хотя все ее отговаривали. И она сказала мне… — Здесь сиплый голос поварихи перешел на шепот, и все разговоры за двумя столами стихли, как костер, присыпанный лопатой снега. Все наклонились, чтобы слышать. — Она сказала мне, что один из Ушедших, призрак эльфийского принца, пришел к ней и возлежал с ней, прямо в тамошнем доме-алтаре посреди развалин, и что она родила его ребенка. — Никто, даже Эрик, не издал ни звука. — Но Господь и Владычица пожелали, чтобы никто из смертных не был с Ушедшими, ибо они неверующие. И она дорого заплатила за свой поступок — умерла спустя три дня после рождения ребенка.

Алан смотрел на повариху. Сержант Фелл рассказывал свою историю, чтобы попугать Види. А этот рассказ был другим. Конечно, она говорила правду. Она была одного возраста с его мамой. У той были черные волосы, и его черты были острее и немного другие, так во всяком случае говорили в Осне. Что если эта черноволосая салийская девушка — его мать, а призрак из руин — его отец? Один из Ушедших! Это объясняет и появление Повелительницы Битв. Он с детства чувствовал себя немного иным, чем прочие. А ведь всегда говорили, что эльфийское племя на самом деле было бесовским, потому что эльфы в отличие от людей не умирали естественной смертью, а убитые не принимались в Покои Света, но были обречены на вечное странствие в этом мире — как тени.

— Я все равно пойду, — упрямо твердила Види.

— Я тоже пойду, — сказал Эрик, искоса на нее взглянув.

— И не думай! — сказал сержант. — Это приказ. Нечего терять время. На рассвете мы идем к епископу Тиерре.

— Все вы трусы, — заявила Види, высокомерно подняв голову.

— Я пойду, — поднялся Алан. И сам удивился, услышав, как громко прозвучал его голос в этот летний день, уже клонившийся к вечеру.

Все уставились на него. Большинство солдат засмеялись, глядя туда, где он сидел, — единственный среди них, кто составлял компанию дурачку Лэклингу. К нему и относились почти так же, как к слабоумному.

Старый Реймонд фыркнул, но ничего не сказал.

— Кто этот подросток? — спросил Эрик. — Думаешь, если цыпленок начнет выступать, он сразу станет мужчиной? — Никто не засмеялся над шуткой.

— Мальчик из конюшен, — сказала повариха спокойно.

Теперь только Алан понял, как неприятно ему всеобщее внимание — ведь вырос он почти в одиночестве. Он потупил глаза и уставился в стол.

— Единственный смелый среди вас, — сказала Види.

— Эрик! — Сержант казался обеспокоенным. — Будешь вести себя как дурак, сегодня же вылетишь из замка. А для тебя, девочка, мы придумаем развлечение поинтереснее.

Алан видел, как сержант сильнее прижал к себе девушку, но выражение ее лица было упрямым, и она оттолкнула его:

— Смейтесь, сколько влезет, но я пойду.

Эрик встал со своего места:

— Я не позволю никакому щенку…

— Эрик, сядь, а то получишь по лбу…

Пьяная бравада некоторое время боролась в душе Эрика со страхом перед угрозой сержанта. Наконец он сел. Лэклинг громко рыгнул, и все облегченно засмеялись. Сержант Фелл вернулся к разговору о набегах и графских планах защиты побережья и ближайших деревень.

Алану не составило труда исчезнуть, так как сержант был целиком поглощен рассуждением о недавно разоренной деревне и слухами о том, что монастырь, лежащий к востоку, подвергся эйкийскому набегу. Он рассказывал, что все монахини были изнасилованы и убиты, кроме старой игуменьи, которой изуродовали ноги, но она, несмотря на это, добралась до соседней деревни.

Наступили сумерки, на небе появились звезды. То, что рассказала повариха, наверняка, правда! И только пойдя к развалинам ночью, когда возвращаются призраки древних строителей, можно все точно узнать.

Он переоделся в чистую рубаху — тетушка Бела заботливо снабдила его несколькими, — а поверх надел старую льняную тунику. После некоторого колебания взял лампу, прихватил толстую палку и направился на тропу, которая вела от земляных валов и четырех деревянных башен крепости графа Лавастина вверх, к поросшим лесом холмам. Види, разумеется, не показывалась. Он шел один, если не считать лесных зверей: кричали совы, кто-то шумел, повизгивал, затем неожиданный визг донесся чуть ли не из-под земли.

Совсем стемнело. Луна не показывалась, хотя звезды и светили необычно ярко. Постепенно глаза привыкли. Пока он берег масло и не зажигал лампу. Идти надо было довольно долго, сначала в гору, потом продираясь сквозь лес. Наконец тропа привела туда, где лес обрывался к началу развалин. Яркая красная звезда, Глаз Змеи, уже высоко поднялась с востока.

Алан остановился на опушке леса. Высокие древние деревья росли неестественно прямо. Не было ни одного молодого деревца. Должно было пройти очень много лет, чтобы старые дома превратились в руины, и с тех пор сменилось немало поколений, дома явно строили задолго до императора Тайлефера и до того, как блаженный Дайсан впервые пришел на эту землю, неся свое слово верным, но лес так и не переступил камней. Он чувствовал, что камни внушают страх.

Внешняя стена камней, с его рост, окружала внутренние руины. Над ними возвышался громадный холм, деревья покрывали отвесный склон. Пока Алан стоял и смотрел, над ним промелькнула тень и скрылась среди деревьев. Он сильнее сжал палку в левой руке и осторожно начал нащупывать неровную дорогу к пролому в стене. Пролом напоминал тайный лаз или вход для прислуги. Камни, упавшие со стены, немного закрывали его. Пролом был без дверей. Алан осторожно поднялся по обрушенным камням и остановился на вершине, всматриваясь в развалины. Камни отражали свет, неясное мерцание, похожее на мерцание воды в Оснийском проливе. Неестественно ярко горели звезды. Несколько созвездий он узнал: о них рассказывал отец. Будучи купцом, он был и штурманом и хорошо изучил звездное небо. Но сейчас созвездия зловеще полыхали, больше напоминая неведомую огненную силу.

Множество теней витало среди руин, а некоторые лежали в замысловатых позах и похоже, не были тенями камней. Воздух колебался и дрожал, всюду расползался слабый шелест.

Алан увидел в небе какой-то силуэт и испугался, но тут же успокоился: это была сова. Он долго стоял на груде камней, балансируя, и смотрел вниз, понимая, что эта ночь не лучшая для прогулок по развалинам. К тому же он хотел найти храм с алтарем, чтобы убедиться, не почувствует ли там зов крови… Он зажег лампу и, ослепленный, вынужден был осмотреться. Он шагнул вперед и понял, что видит тени, но не теперешних развалин, а того, что было здесь раньше. Свет лампы и мерцание камней освещали великолепные здания с чередой величественных колонн и изящных арок, соединяющих горделиво возносящиеся стены. На земле отражался призрак старой крепости, ожившей в Иванов день: четыре здания, обращенные фасадами соответственно на запад, юг, север и восток, и круглое в центре соединялись мраморной колоннадой.

За его спиной что-то хрустнуло. Он оглянулся — ничего и никого на опушке леса. Но тень внешней стены отражала разрушенные временем строения.

То, что он увидел в центре, казалось колдовством.

Он спустился вниз и медленно пошел в сердце древней крепости. Обходя тени несуществующих домов, он увидел, что они были построены куда более искусно, отличаясь от внешней стены настолько, насколько графский конь отличался от осла, на котором они с Лэклингом возили навоз на поля.

В щелях мостовой росла трава. Он споткнулся и упал на руки, под ладонями лежала старая каменная разрушенная плита, тонкая настолько, что трудно было поверить в то, что это творение человека. При свете лампы показалось строение из черного камня, на его стенах виднелись картины: едва заметные упругие фигурки с женскими телами и головами ястребов, змей и волков, глаза их сверкали, как драгоценные камни.

Чуть дальше, в конце колоннады, светилось центральное здание, переливаясь цветами радуги. Белый камень здания казался чем-то райским и словно уходил в бездну созвездий: Меча, Посоха, Чаши и самой Королевы. Лук Королевы светился и был нацелен на Дракона.

Алан стоял перед храмом.

От дальней стены неожиданно отделилась тень с человеческим очертанием. Высокое, стройное существо неземной грации, в металлической кирасе, украшенной зверями, в кожаной юбке ниже колен, прикрывающей льняной кафтан, через левую руку перекинут белый плащ. Во всем, что видел сейчас Алан, было что-то тревожное и в то же время чудесное.

Полупризрак-получеловек, с худощавым бронзовым лицом, глубоко посаженными глазами и копной черных волос, скорее походил на мужчину. Но Алан не знал, можно ли назвать мужчиной того, кто не носил бороды. Пришелец кого-то искал или ждал.

Алану послышались шаги, справа в проеме он увидел девушку. Она не видела призрака, но заметила Алана или его лампу.

— Алан? — спросила она тихо. — Это ты?

Алан шагнул вперед. Шаг вперед сделал и призрак. Глаза их встретились. По спине пробежал озноб. Послышался треск пламени, повеяло дымом.

— Куда ушла Лиатано? — Призрак держал в руке копье, острое, смертоносное, но, направленное вверх, оно не угрожало Алану.

— Я… Я не знаю. — Алан запнулся. Он не мог отвести глаз от призрака. Он слышал топот несущихся лошадей, неясные крики и звуки рога.

— Ты не простой смертный, — резко произнес призрак. — Иначе как бы ты мог оказаться здесь? Как тебя зовут? Кто твоя мать? Как ты попал сюда?

Алан смотрел только на говорившего.

Да, это был принц эльфийского народа. Алан понял, что видит крепость в последние минуты перед ее разрушением. Звуки битвы неумолимо приближались.

— Меня зовут Алан, — сказал он, отчаянно желая спасти крепость, но понимая, что она обречена. Что он мог сделать? Кто такая Лиатано? Был ли призрак его отцом? — Не знаю, как я попал сюда. И не знаю, кто моя мать.

— Ты человек, — произнес принц с некоторым изумлением, — но все же отмечен свыше. У нас не осталось времени для разрешения загадки. — Его подбородок дрогнул. Он оторвал взгляд от Алана, прислушиваясь к зову.

Раздался пронзительный крик. Алан покачнулся и вытянул вперед руку, пытаясь спасти рушащиеся стены храма.

— Это ты, Алан!

Сквозь боль он услышал запинающийся голос со стороны разрушенной мостовой:

— Ты видел это? Слышал? — Она бросилась к нему. Он не удержался и выронил лампу, она погасла. — Тени черные, как графские собаки, мчались по небу с громким воем! Если бы они нас увидели…

Тепло ее тела согрело его, и голова прояснилась. Он отстранил девушку, та еще лепетала о красных глазах и шестиногих псах. Он поднял лампу и побежал в храм. Но призрак исчез.

— Не ходи туда! — закричала она, когда Алан пытался войти в пустоту. Ничего не осталось, кроме мерцания разрушенных стен и яйцевидного камня из бледного мрамора, врытого в землю в центре зала — этот камень повариха назвала алтарем. Ничего больше, кроме тощего кустика травы и следов пахучей грязи на его руке. Послышался плач, и шаги Види, бегущей мимо разрушенной колоннады.

Он сел на алтарный камень.

Сколько лет форпост древней Даррийской Империи простоял здесь, он не мог представить. Он знал только, что Ушедшие жили много дольше людей. И только конец был понятен: последний принц, ищущий Лиатано, и лошади, уносящиеся в ночь, окрашенную алым пламенем.

Мерцавший камень покрылся тенями. Звезды померкли и продолжали движение дальше к западу по своему бесконечному кругу. Он дотронулся рукой до лица — глаза были мокры от слез. Над ним пролетела еще тень, но это была только сова, охотившаяся в ночи.

2

Лето кончалось. Алан не ходил к развалинам, зная, что ничего там не найдет. Не найдет ответ на свои вопросы. Види не разговаривала с ним, и когда он, вспоминая ту ночь, смотрел на нее, то понимал, что она шепчется о нем с другими. Лучше было уйти в себя.

Никакие происшествия не нарушали тишину летних дней. Пшеницу убрали. Овес почти созрел. Кастелянша Дуода вернулась в замок с леди Альдегундой, женой Жоффрея, двоюродного брата Лавастина. Работник, прибывший в Лавас для уборки урожая, месяц назад побывал в Осне. Он рассказал о тете Беле, о ее семье, что у них все хорошо и они дали ему работу на три дня: таскать камни из каменоломни в мастерскую Белы.

В праздник Тианы Радостной, святой мученицы города Бенса, прискакал гонец. Алан выглянул из сарая, где укладывал сухое сено.

Голова человека была перевязана грязной с запекшейся кровью тряпкой, закрывавшей правый глаз и ухо. Одежда была порвана и наспех починена. Когда он остановился перед замком и прошел вперед, оказалось, что он хромает. Алан не сразу узнал Эрика, того самого, с которым они столкнулись в середине лета, настолько изменился этот самоуверенный юноша.

Алан спрятался за низким забором, огораживавшим открытую часть сарая, и слышал, как Эрик срывающимся голосом докладывает кастелянше и ее клирику. Люди собрались, чтобы узнать новости.

— Кампания этого года закончена. Ветер меняется. Эйка уплыли зимовать на север, в свои порты, опустошив все побережье. Под конец три их корабля застряли в Венну во время отлива. Они построили небольшое укрепление, но граф воззвал к милости наших Господа и Владычицы. Мы напали на них!

Он ударил кулаком о свою руку, впервые улыбаясь так же зло, как раньше.

— Даже их собаки нас испугались, а эти твари ужаснее своих хозяев и с радостью жрут все, что попадается. — Все зашептались, слушая отвратительную подробность. Он продолжал: — Но в этот раз мы погнали эйкийцев, как овец. Это правда, у них твердые шкуры. Непробиваемые и блестящие, как полированное железо. Нелюди… Те, которых мы не убили, утонули вместе со своими уродливыми псами.

— Я слышала, что они оборотни, — сказала повариха, ее авторитет позволял перебивать гонца. — Полурыбы.

Эрик дрогнул. Радость побед сменилась усталостью.

— Они тонули так же, как и люди. Может, кто и уплыл. Но я не видел больше ни одного. Мы взяли пленника, их вождя. Господин Жоффрей хотел прикончить его, но граф мудро решил оставить ему жизнь и обменять на кого-нибудь из наших. Сейчас варвара везут в клетке, к которой привязаны графские собаки. Не убежит… — Эрик снова дрогнул и сжал висевший на груди Круг Единства.

Кастелянша Дуода оглядела крепостной двор, отмечая суровым взглядом каждого зеваку, слушавшего гонца, вместо того чтобы трудиться.

— Как скоро прибудет его светлость?

— Дней через пять. Они еле идут. Поход был долгим. Слишком много боев. И все хотят поскорее вернуться домой.

— Хорошо. Теперь иди на кухню, тебя покормят, — Дуода кивнула поварихе, и та отправилась готовить. — А потом придешь ко мне, как тебя там? Расскажешь обо всем более подробно. — Ее взгляд прошелся по бездельникам. Спрятавшегося Алана не заметили, двор опустел. Он остался на месте.

Когда все ушли, Дуода дала посланнику знак подождать.

— Граф не говорил, где будет держать пленника? В подвале? Или в одной из башен?

— Точно не скажу, мадам, — сказал Эрик, склонив голову. Алан подивился, как молодой солдат изменился за лето. — Думаю, он хочет поместить его в одной клетке со своими черными псами. Я слышал своими ушами, как он сказал, что в противном случае боится, что эйка найдет какой-нибудь сверхъестественный способ бежать.

Лицо кастелянши оставалось спокойным, а священник сжал свой круг, как будто услыхал дурное предзнаменование.

— Это все, — сказала Дуода. — Можешь идти.

Эрик почтительно поклонился и захромал в сторону кухни. Дуода и священник пошли к воротам. Алан, прячась в тени одной из стен, слышал их голоса.

— Это правда, — спрашивал священник, — что черные псы убили жену и дочь графа Лавастина? И что граф держит их потому, что его дед заключил договор с нечистой силой, которую эти твари воплощают?

— Я скажу тебе только одно, достопочтенный брат, — ответила Дуода. Алан напрягся, чтобы расслышать ее голос. — Разговор о таких вещах для тебя кончится хуже, чем исповедание ереси перед лицом госпожи-иерарха.

— Но ты сама веришь в это?

— Правда то, что те, первые, черные псы и их потомки, которых мы видим теперь, повинуются только графам Лаваса и их прямым потомкам. Откуда они взялись, не знает никто. А графу их подарила епископ из Салии.

Они ушли дальше, и Алан больше не слышал их. Все говорили, что черные собаки всюду сопровождают графа Лавастина. Никто другой с ними управиться не мог, и не один псарь в крепости был изувечен страшными зверями. Даже мастер Родлин, заведовавший конюшнями и псарнями, опасался приближаться к ним.


— Лошади, — неожиданно проговорил Лэклинг. Или издал звук, которым, как знал Алан, он хотел изобразить лошадей, — мальчик закинул назад голову, а ногой топнул по земле, как это делают кони. Он принюхался, как будто мог почуять их запах. А может, действительно мог. Слуги иногда называли его зверенышем, и он действительно был схож с животными, будто рожден был от женщины-гоблина, хотя и выглядел человеком. Многие, впрочем, говорили, что звери — невинные твари — всегда хорошо относятся к юродивым, таким же невинным созданиям, как они.

Алан поспешно выбежал наружу.

Он закончил смазывать упряжь. Прошло восемь дней с тех пор, как Эрик прибыл в крепость и предупредил о возвращении графа. Оставалось ждать совсем недолго. Сегодня для возвращения войск домой день был на редкость благоприятный: на утренней службе диакониса напомнила всем, что сегодня день святого Лаврентия, чьи мощи хранились в церкви Лаваса, стоявшей чуть в отдалении от замка. Лавас-Холдинг находился под защитой святого Лаврентия, поэтому в храме хранился костяной саркофаг с мощами и частью ремня, которым святой был привязан к колесу, где и умер мученической смертью в Даррийской Империи. Размышляя об этом колесе, Алан вдруг подумал о звездах, что неслись в небесах по своему бесконечному кругу. Неожиданно вспомнил канун Иванова дня, свое ощущение от неприязни, которую стала к нему испытывать Види.

Он вздохнул. Что ж, тетя Бела сказала бы ему, что служанки типа Види не стоили и ломаного гроша. И напомнила бы, что он посвящен церкви и, следовательно, обречен на безбрачие. Но юноша помимо воли думал о Види, хотя и знал, что тетушка права.

Когда Алан повесил упряжь на крюк и выходил из конюшен, он увидел, что стражник на одной из башен машет рукой, и услышал его громкий голос:

— Они вернулись! Граф приближается!

Все забегали по замку, бешено суетясь.

Алан и Лэклинг нашли укрытие в углу конюшен, подальше от суеты. Оттуда они видели, как ополчение во главе с графом входит в ворота. Граф ехал на гнедом коне. Его родственник лорд Жоффрей ехал на своей чалой кобыле, в доспехах, подчеркивавших его титул, а чуть сзади молодой человек в плаще с символикой «королевских орлов». Дальше следовали капитан, два клирика и дюжина верховых, которых Алан не знал. Пешее ополчение возглавлял сержант Фелл, а за ними ползли телеги и навьюченные мулы, поднимавшие пыль.

Граф остановил коня перед крыльцом, ведущим в терем. Там стояла кастелянша Дуода со свитой и молодой женой лорда Жоффрея, Альдегундой, чья беременность была уже заметна. Как только граф спешился, Лэклинг выбежал вперед, подбежал к графу и, переминаясь с ноги на ногу, стал ждать, пока тот передаст поводья капитану и пойдет поприветствовать женщин. Капитан глянул на Лэклинга отсутствующим взглядом и кивком разрешил пойти рядом, пока он вел лошадь в конюшню.

Вдруг все лошади во дворе повернули головы и заржали. Один из священников был сброшен с коня, а лорд Жоффрей выругался и с трудом пришпорил свою лошадь. Только лошадь графа, рядом с которой был Лэклинг, осталась спокойной. Ужас пронизал воздух, раздался лай и отвратительное рычание. Граф Лавастин оставил женщин и торопливо сбежал по ступенькам.

В распахнутые ворота въезжала телега, запряженная четырьмя волами. Впереди шел коренастый человек. Он вел быков, стараясь при этом держаться подальше от того, что было на телеге. Шестеро псов рвались с цепей в сторону солдат и зрителей, которые закричали от испуга, а некоторые даже подались назад. Но псы снова и снова с тявканьем и злобным лаем безуспешно пытались порвать толстые цепи, которыми их приковали к телеге. На ней возвышался крест из тяжелых древесных брусьев. К кресту был прикован… Не человек.

Как и все, Алан подался назад, увидев пленника страшнее, чем дикие псы. Вождь народа Эйка. Байки Фелла о драконьем сердце и его проклятии казались близкими к истине.

Алан видел этих созданий раньше: раскрашенные уроды, лишь частично похожие на людей, убившие несчастного добряка Гиллеса и всю братию Монастыря-на-Драконьем-Хвосте. Яркие цветные узоры украшали лицо и грудь этого существа. Костлявые пальцы оканчивались массивными белыми когтями. На левой руке красовался золотой кованый браслет, на правой — два бронзовых. Штаны из грубой кожи; узкую талию стягивает великолепный пояс с эмалевыми накладками, расшитый золотом. Обнаженная кожа выше пояса больше похожа на медную чешую, чем на живую плоть. Однако каждая черта дикого существа выдавала то, что это — высокомерный вождь; об этом говорили узкие черные глаза и грубые белые волосы, доходящие до талии и перевязанные толстым шнуром. Тонкие губы кривились в волчьем оскале. Маленькие драгоценные камни, вставленные в зубы, придавали существу необычный вид.

Лодыжки были прикованы цепями к основанию креста, а запястья — к перекладине. Когда фургон, накренившись, остановился, эйка ловко изменил положение и не дал себе упасть. Огромные собаки злобно залаяли, прыгая вокруг фургона и попутно пытаясь цапнуть кого-нибудь из зрителей или друг друга. Никто не осмелился приблизиться. Эйка вызывающе оглядел двор. И конечно, все бывшие там, отпрянули назад. Многие из солдат отступили на несколько шагов, когда он, скованный, оказался среди них.

Лавастин собрался продолжить разговор с Дуодой. Эйкийский вождь закинул назад голову и завыл. Собаки взбесились, с силой рванулись с цепей, заглушая невероятный вой дикаря какофоническим лаем. Черные, как безлунная ночь, твари были ужасны.

С громким треском один из бортов телеги отвалился, и двое псов ринулись вперед. Один сорвался с цепи и набросился на солдата. Повалив человека наземь, чудище впилось ему в горло. В первый момент никто не смог издать и звука. Никто не двинулся. Раздались крики. Толпа кинулась врассыпную, когда собака, оставив распростертое в луже крови тело, бросилась к графу. Во дворе замка воцарились хаос и паника.

Другой пес высвободиться не сумел. Он громко залаял, поняв, что цепь ему одолеть не удастся, взвыл сильнее и стал карабкаться на телегу, чтобы напасть на пленника.

Время остановилось, как показалось Алану. Все увидели, что зверь напал на беззащитного пленника. Некоторые солдаты подошли к безжизненному телу товарища. Коренастый человек, ведший волов, стал бесцельно их погонять. Алан отделился от стены, почувствовав особое состояние покоя и видя только вождя-эйка и взбесившуюся тварь.

Он добежал до телеги. Схватил собаку за задние ноги и изо всех сил рванул ее назад.

Новый вопль поверг его в дрожь. Он споткнулся обо что-то и упал. Собака обрушилась на него. Мгновение Алан лежал неподвижно. Собака повернулась к нему, и ее когти вонзились в кафтан, касаясь тела. Алан смотрел в бешеные глаза собаки, глубокие, как темный янтарь. Раздалось рычание. Он понял, что упал совсем рядом с другим скованным животным. Слюна капала на лицо, и он увидел оскал зубов, готовых вцепиться в него.

Неожиданно, как эхо, раздался смех. И поскольку Алан думал, что через несколько секунд умрет, он твердо и спокойно сказал первое, что пришло ему на ум:

— Сидеть.

Собака, тяжело дыша, села на задние лапы. Она вдавила его тело в твердую землю. Слюна капала с клыков и пачкала одежду. Другая зверюга, подойдя, обнюхала его, облизывая лицо шершавым языком.

Вдруг обе собаки посмотрели вверх и угрожающе завыли на солдат, которые испугались и опустили копья, но, даже вооруженные, не решились подойти ближе. Позади Алана лежал в крови человек и стонал от боли. Другой резким голосом отдавал приказания, но Алан почему-то не мог разобрать слов. Он увидел за широкой черной спиной сидящего пса лицо вождя варваров. Глаза того были чернее обсидиана. Вождь как-то странно ухмылялся ему, скаля зубы, похожие на волчьи, — острые и белые. Собака прокусила ему одну ногу, и сквозь разорванную штанину текла кровь. Много крови, такой же густой, как человечья, но зеленоватого цвета. Даже если рана и болела, эйкиец не замечал этого.

Собака, сидевшая на Алане, неожиданно бросилась вперед, перепрыгнув через острие моментально поднявшихся копий, и повисла на руке еще одного солдата. Сомкнутый строй рассыпался, и люди обратились в бегство. С диким криком бедняга высвободил свою руку и с трудом побежал. Цепь удержала зверя, собака остановилась и зарычала. Но, успокоившись, вернулась обратно и уселась Алану на ноги.

— Быстро назад! Этих двоих в лазарет! Телегу в конюшни! Давай погоняй волов. Или нет, погоди.

Это наконец-то вмешался граф Лавастин, и черное чудовище повиновалось, уткнув морду ему в ладонь. Пленный вождь поднял глаза на своего победителя.

— Тоска! Вставай, парень!

Но собака уютно устроилась у Алана в ногах.

— Вставай! — В голосе графа послышались нотки, показывавшие, что он не потерпит неповиновения вассала. Тоска поднялся, легонько дернул цепь, пытаясь подойти к хозяину и ласкаясь.

— Вставай! — повторил граф.

Алан наконец-то понял, что граф обращается к нему. Он с трудом поднялся и… едва увернулся от воловьего копыта. Понукаемые животные потащили телегу через двор.

Юноша встал, глядя прямо на графа. Граф был довольно хрупким человеком, ростом не выше Алана. Но никто не осмелился бы с ним шутить. Он быстро оглядел Алана и перевел взгляд на двух раненых солдат, которых уносили к лекарю. Лорд Жоффрей и двое священников подошли ближе, соблюдая почтительное расстояние. Собака, чьи уши небрежно гладила рука графа, зарычала, но скорее выполняя обязанность.

— Отведи Ярость на псарню, — сказал граф, крепко сжимая оборванную цепь и молча передавая ее Алану. Сломанные звенья железной цепи оцарапали Алану руки. Лавастин повернулся, направился к Жоффрею, сказал ему пару слов, будто ничего не произошло, вернулся к кастелянше и исчез с ней в тереме.

Алан смотрел на Ярость. Собака ткнула морду в его ступни, в колени и осторожно взяла его руку, подержала в зубах и чуть заскулила.

Те немногие, что остались во дворе, уставились на него. Ярость завиляла длинным хвостом, стуча им по бедру Алана. Он осторожно вытащил свою руку из пасти. От зубов остались красноватые следы, но кожа была цела. Алан потянул цепь сильнее и поглубже вдохнул.

— Идем, девочка, — сказал он и пошел, несмотря на то что не ждал от псины повиновения. Но Ярость послушно затрусила рядом, останавливаясь ненадолго, чтобы щелкнуть зубами или рыкнуть на тех, кто осмеливался приблизиться. На крыльце стоял брат Агиус и не отрываясь мрачно смотрел на Алана с собакой. Рука его сжимала Круг Единства, висевший на груди. Алан вновь задрожал. Ощущение было похоже на то, что он испытал в первый момент на развалинах в канун того самого Иванова дня, когда понял, что ступил за грань иного мира. Плохо, что все на него смотрели. Плохо, что все будут о нем говорить много дней… Но хуже всего то, что брат Агиус так на него смотрел…

Алан никогда не обращал внимания на воинственный блеск в глазах священника, странный и не вязавшийся с безмятежностью лица и нрава брата Гиллеса.

Он зашел за угол терема, ведя собаку мимо солдат, которые отшатнулись от него, опасаясь. Они схватились руками за свои нагрудные Круги, желая отвести зло. Он слышал, как они шепчутся:

— Невозможно!

— Тварюги не слушаются даже Родлина. Только его высочество или его наследника, если он есть.

— Я думал, он убьет их всех после того, что они сделали с его ребенком…

— Тише! Не начинай этот разговор.

— Дело нечисто. Бесова кровь, не иначе. Папаша говорил мне, что собаки слушаются только графа, или наследника, или того, в ком учуют бесовскую кровь. Потому как сами зверюги выкормлены эльфами.

Алан смотрел в пол, делая вид, что не слышит. Но ход его мыслей нарушил громкий и злобный лай. Он миновал частокол и вошел в псарню. Лапы собак, прикованных к телеге, месили грязь. Они дергались на своих цепях, пытаясь покусать мастера Родлина и двух его помощников в ватных рукавицах. Пленный эйка, у которого из раны все еще сочилась кровь, наблюдал за спектаклем с холодным презрением.

— Иди! — сказал Алан властным, как он думал, голосом и подтолкнул собаку к воротам, ведущим в помещение. Телегу еще не увезли, хотя волов и распрягли. Ярость рванулась от Алана в другом направлении, готовая ринуться в драку. Солдаты столпились за спиной Алана. Очевидно, они должны были охранять пленника, но, судя по всему, гораздо больше заинтересовались усилиями Родлина и его помощников, пытавшихся отцепить собак от телеги, загнать в конюшни и не быть при этом разорванными в клочья.

Алан вздохнул и потащил начинавшую злиться Ярость:

— Пошла, пошла в псарню!

Ярость покорилась и заскулила. Алан быстро вернулся к телеге. Тоска дотянулся до ноги псаря, пытаясь прокусить сапог и отведать свежего мяса.

— Стой! Сидеть! — Алан схватил собаку за ошейник. Тоска взвыл и, усевшись на задние лапы, выпустил ногу. Человек отпрыгнул и, оказавшись в безопасности, тяжко опустился на землю. Мастер Родлин и другой помощник отошли подальше. На Алана они смотрели с подозрением.

Его боялись теперь не меньше, чем чудовищных животных. О Господи, да за что же ему все это?

— Пошли, мальчик, — обратился он к Тоске. — Пойдем. — Алан завел на псарню сначала Тоску, а потом и еще четырех собак. Четыре пса, привезенные в отдельной клетке, были посажены на цепи. Он присел рядом с ними, удерживая их, пока солдаты осторожно вкатывали телегу с пленником и приковывали его под навесом, специально сделанным по приказу кастелянши в самом центре ограды так, чтобы, если пленный варвар высвободился бы из цепей и сломал свою клетку, ему пришлось бы бороться с собаками.

— Нужно осмотреть его рану, — глядя на вождя со смотровой площадки, построенной на высоких столбах рядом с клеткой, сказал мастер Родлин. — Но, боюсь, разорвать лекаря для него будет таким же удовольствием, как и для собак.

Вождь смотрел на них. Кровь все еще сочилась из раны, но, казалось, ему это безразлично. Появился священник, беспокойно посмотрел на двери клетки, на собак и на эйкийца.

— Мастер Родлин! Простите меня за беспокойство, мастер! Его высочество хочет видеть вас и мальчика.

— Какого мальчика? — спросил Родлин. Но все сразу, включая и его самого, и пленного вождя, повернулись к Алану. Алан испугался. Ярость и Тоска, сидя рядом, зарычали. — Все выйдите! — сказал Родлин. Поспешность, с которой солдаты и помощники выполнили его приказание, вызвала высокомерную усмешку на губах эйкийца. — Пойдем со мной, Алан.

Родлин спустился с площадки на землю, а Алан оставил своих собак. Те с лаем стали носиться вокруг клетки. Ярость и Тоска проводили его до дверей, он погладил их огромные головы и пообещал скоро вернуться. Выскользнул в дверь и захлопнул ее. Помощники Родлина сразу повесили огромный замок.

— Следуй за мной! — Дальше он и Родлин шли молча, священник неслышно следовал за ними в терем.

Алану никогда не разрешалось заходить дальше большой передней залы, где обедала челядь. Родлин остановился у двери, ведущей в маленький внутренний двор с благоухающими цветами и растениями, затем повел его по каменной лестнице в круглую комнату одной из башен. Стены были побелены, а великолепный стеклянный витраж с изображением мук святого Лаврентиуса пропускал много света. В комнате было еще одно окно, без стекол и с широко распахнутыми ставнями. Граф Лавастин сидел за столом, рядом располагались кастелянша Дуода, лорд Жоффрей, брат Агиус и капитан лавасского гарнизона.

Лавастин оторвался от документов, когда Родлин и Алан вошли в комнату. Священник занял свое место по левую руку от графа. Родлин опустился на одно колено в недолгом, но почтительном поклоне, и Алан повторил его движение с дрожью в коленях.

Но Лавастин, посмотрев на них, вернулся к своим делам.

— Думаю, в этом году нам уже ничто не угрожает, — обратился он к брату. — Ты и твои солдаты мне больше не нужны. Можешь возвращаться во владения жены, когда пожелаешь.

— Да, кузен, — кивнул Жоффрей. На добрую голову выше и гораздо крупнее Лавастина, он беспрекословно подчинялся старшему брату. — Но мы надеемся, что ты потерпишь наше присутствие еще месяц или два. Моя любезная Альдегунда молода, и это ее первая беременность. Лучше будет…

— Да-да! — Лавастин нетерпеливо стукнул по столу костяшками пальцев. — Конечно, ты можешь остаться, пока леди Альдегунда не разрешится от бремени и они с ребенком не наберутся сил для путешествия. — Его губы сжались и утончились, когда он одарил лорда Жоффрея неким подобием улыбки. — Ведь этот ребенок, если Господь с Владычицей даруют ему жизнь и здоровье, станет наследником моих земель. Не так ли?

— Если ты вновь не женишься, — серьезно поправил его Жоффрей. Но и Алан знал, что даже такой мягкий и не тщеславный человек может в глубине души вынашивать далеко идущие планы, если дело касается его детей. Судьба лавасского графства вызывала сомнения.

Граф Лавастин перекрестился, будто от злого глаза или дурного знамения.

— Прошу меня простить, — тут же извинился Жоффрей. — Я не…

— Ничего.

Колено Алана затекло и стало болеть. Он попытался поменять позу… Взгляд Лавастина как молния переместился на него.

— Мастер Родлин, это тот самый юноша? Как его имя?

— Алан, господин.

Лавастин пристально осмотрел Алана. Вблизи и без доспехов граф казался еще более хрупким. У него было узкое лицо и темно-русые волосы, но глаза ярко-голубого цвета.

— Кто твои родители? — спросил он. — Из какой ты деревни?

— Сын Генриха, ваше высочество. — Алан едва не задыхался. Он с трудом мог поверить, что говорит с самим графом. — Матери я никогда не знал. Я из деревни Осна, что на Драконьем…

— Да. Тамошний монастырь сожгли ранней весной. Королевское владение. — Он молчал довольно долго, и Алан успел подумать, что неизвестно, огорчен он или наоборот рад тому, что сожжен монастырь, получивший земли и средства от короля Генриха. — И еще там, помнится, довольно большой порт. Знаешь что-нибудь об этом?

— Мой отец был купцом, господин. А тетя — уважаемая домовладелица. Она распоряжается товарами, которые отец привозит из-за моря, и содержит свою каменотесную мастерскую.

— Обращался раньше с собаками?

— Нет, господин.

— Ты ходил к старым развалинам перед Ивановым днем. Видел там что-нибудь?

Казалось бы, случайный вопрос. Алан не осмеливался отвести взор от графа и одновременно боялся заглянуть в его глаза. Он долго пытался собраться с мыслями и решить, что же следует ответить.

— Ну? — настаивал Лавастин, очевидно не имея привычки ждать.

Должен ли он рассказать о своем видении? В чем его тогда могут обвинить? Он чувствовал на себе испытующий взгляд брата Агиуса. Черная магия? Запрещенное колдовство? Примесь бесовской крови? Или он должен все отрицать и запятнать свою душу ложью?

— Так ты что-то там видел. — Граф подошел к распахнутому окну и стал смотреть на лес и отдаленные холмы. — Мастер Родлин, возьмешь молодого человека под свою опеку. Он поможет тебе заботиться о собаках.

Разочарованный, Алан вновь преклонил колено. Родлин повернулся, чтобы уйти.

Граф отошел от окна и на мгновение остановил Алана, пристально глядя на него:

— Подойдешь к сержанту Феллу, он займется твоей военной подготовкой.

Пока Алан, изумленный, приходил в себя, чтобы ответить, как полагалось, граф вернулся к столу и сел.

— Брат Агиус, передайте диаконисе Вальдраде, что я буду говорить с ней перед ужином.

Священник кивнул и, пронзив Алана взглядом, вышел.

— Капитан! — Лавастин говорил так, будто Алана уже не было в комнате. — На побережье Венну этой осенью мы начнем строительство укреплений. Если установим их вот таким способом… На эти работы проведем дополнительный набор рекрутов.

Родлин тронул Алана за запястье:

— Пойдем.

Алан направился к двери, но взгляд его упал на два гобелена, висящих на ее внутренней стороне. Один изображал герб Лаваса: два черных пса на серебряном поле. Другой заинтересовал его больше: рыцарь со свитой ехал через темный лес. Вдали виднелась высокая гора, вершина которой была подернута серой дымкой. К его седлу был пристегнут щит с изображением красной розы.

Родлин крепко взял Алана за руку и вывел из комнаты, пока граф с капитаном, родней и вассалами обсуждал планы осенне-зимнего строительства и устройство нового, утяжеленного плуга для обработки полей, пока еще покрытых лесом.

Красная роза на щите. Вот он ее и увидел. Надо было лишь набраться терпения.

Сквозь одежду юноша почувствовал, что его роза стала теплой, будто довольная тем, что он станет воином. Он и сам был счастлив, понимая, что сбывается его мечта.


IV. СОКРОВИЩНИЦА

<p>IV. СОКРОВИЩНИЦА</p> 1

Взгляд брата Хью вызывал ненависть. Этот человек ждал малейшей ее оплошности. Утомительное глубокое молчание и постоянная осторожность были теперь ее поверенными. Так продолжалось каждый день и каждую секунду. Но он ждал, надеясь, что рано или поздно Лиат выдаст себя.

Особенно она ненавидела этот взгляд по вечерам, после окончания работы, когда перед сном устраивала свою постель на соломе в свинарнике. Оставь он ее одну, она могла бы наблюдать небеса — это связывало ее с прошлой жизнью, жизнью с отцом. Но Хью допоздна сидел на крыльце и наблюдал за ней в ожидании того, что ее выдаст.

Единственной защитой было притворство: дескать, отец не научил ее ничему. Никаких тайн небес или чего-то сверхъестественного. Она ничего не говорила, когда Хью сидел на улице с астролябией в руках, поворачивая ее, крутя угломер, выводя пальцами линии на металлических пластинах и… не зная, как пользоваться прибором, не умея даже определить время.

Хью, образованный человек, не знал, что происходит сейчас в созвездии Дракона, излучавшего теперь свет не меньше, чем четверть луны. И так пугавшего ее… Она никогда раньше не задумывалась над тем, насколько запретным должно быть знание небес. Знание, которое она получила, сидя у отца на коленях, — беспомощная, как утенок, впервые познавший воду.

«Волшебники и мореходы, — говорил всегда отец, — должны изучать небеса».

Понимая, что осталась одна, она снова и снова внимательно всматривалась в бескрайнюю высь. Отец записывал наблюдения на полях «Книги тайн» аккуратным и тонким почерком. Ей приходилось заносить их в свою память.

«Как гласит Хроника Алисы Яррийской, „разум твой — сокровищница, а сердце — главный в ней сундук“. В памяти своей создай, Лиат, великий город, порядок улиц запомни, как будто по ним ходишь каждый день. Твой, только твой тайный город. В нем будет жить все то, что хочешь сохранить в себе. Вещь всякая пускай получит там свой образ, по нему потом ее ты распознаешь. Вещь всякая иметь там будет свое место и свой порядок, и будешь ты богаче королей. И Знание — сокровище нетленное — не потеряет ценности вовек».

И так с годами путем концентрации она превратила память в воображаемый город, карту которого она нарисовала в уме так четко, что, закрыв глаза, могла прогуливаться по нему, будто он существовал на самом деле.

Среди водной глади великого озера покоится остров, совершенно круглый, крутые берега его плавно переходят в ровное, возвышенное плато. Город находится на острове, в нем семь частей, разграниченных семью стенами, каждая из которых выкрашена в свой неповторимый цвет. В центре, на плато, находится рыночная площадь, по сторонам которой четыре больших здания, по четырем концам света. Там же стоит каменная башня. Обсерватория была построена из мрамора и повернута по оси север — юг, на северную звезду и созвездие, известное как Стражник.

Когда летними ночами Лиат стояла на улице во дворе между часовней и свинарником и смотрела в небо, она в уме рисовала обсерваторию, ее резные стены, ниши, колонны. Она вообразила двенадцать арок, представлявших двенадцать домов зодиака, известных как Дома Ночи, и тело мирового дракона.

В Доме Дракона она изобразила шестиконечную звезду, которую однажды видела во время прилива на Андаланском побережье. Звезда мерцала ярким белым светом. Лиат расположила ее внутри искривленной арки Дракона на пятнадцати градусах, так, чтобы помнить, в каком градусе она находилась в созвездии. Вокруг нее она расположила воображаемые печати, чтобы помнить, где были Солнце, Луна и другие планеты, каждая в своем Доме. Через пять или через двадцать лет, если доживет, она покажет это другому математику, другому волшебнику, владеющему знанием звезд. Точно покажет, где и когда появилось странное знамение.

Но лето кончалось, три с половиной месяца минуло после того, как все началось, и звезда померкла. Она могла еще видеть ее в сочетании с созвездием Дракона, но теперь это была обычная звезда. Наверное, так рождаются ангелы: свет звезд возвещает их рождество, рождество посланников Господа нашего и Владычицы. А может, это просто была комета — так математики называют звезды, имеющие хвосты и иногда пересекающие сферы Солнца.

Сама не сознавая того, девушка надеялась, что отец вернется, что на самом деле он не умер и что чудом спасет ее. Странная звезда появилась в ночь, когда он умер. Предвестница смерти… Теперь она понимала, что отец именно об этом и думал. Когда звезда погасла, погасла и ее надежда. Он был мертв. Ушел. Через семь сфер — в Покои Света. Он не вернется. А она… Она осталась одна.

2

Лиат собирала для сада опавшие листья и навоз, удобрения к будущему году, когда появился Хью. Он шел из конюшни, ведя за собой пегую кобылу. Посмотрел на Лиат, но ничего не сказал и, казалось, был доволен ее работой. Закончив, Лиат остановилась, оперлась на лопату и спокойно посмотрела на него.

Отчего-то довольный собой, Хью улыбнулся:

— Меня не будет двенадцать дней. Мне нужно на север, во Фрилас, узнать у епископа новости и отслужить службы в городках. Пока я отсутствую, еду будешь брать в харчевне. А когда вернусь, отпразднуем вместе Успение.

Лиат кивнула в знак согласия. Он уже ездил во Фрилас шесть недель назад, и восемь дней его отсутствия были для нее большой радостью. Что-то в выражении лица, должно быть, выдало ее мысли. Он отпустил поводья, подошел к ней ближе, поднял свою чистую белую руку и огладил ее спутанные волосы, а затем, когда она онемела от прикосновения, ее лицо.

— Вот еще что, — сказал Хью, возвращаясь к лошади. Выказывая мастерство, грациозно вскочил на лошадь и, пристально, свысока посмотрев на Лиат, продолжил: — Прими ванну. В сундуке найдешь нижнее белье и красивое платье, хочу, чтобы ты была так одета во время праздника.

Он натянул поводья и поехал по дороге на север, в сторону леса. Странно: поверх своей священнической рясы, накинутой на дворянское платье (кафтана и рейтуз), Хью надел перевязь с мечом.

Лиат закончила еще пять грядок и отправилась на кухню, вымыла лицо и руки. Вода из колодца была холодной и день за днем становилась холоднее. Лето сменяла осень. Что ж, лето прошло для нее сравнительно легко. Но по ночам становилось зябко. Прошлой ночью она обрадовалась, когда боров Троттер привалился большой теплой тушей к тонкой перегородке, отделявшей ее сухую соломенную постель от загона со свиньями.

Лиат вздохнула и вытерла руки о тунику, затем развела огонь под котлом с остывшей кашей. Здесь было даже жарко. Маленькая кухня размещалась в пяти шагах от беспорядочно расположенных домов, много лет назад построенных вокруг часовни. Центральное здание было построено, как говорили, священником из королевства Аоста. Он не привык к холодным зимам, тщательно законопатил деревянный сруб, и тот великолепно удерживал тепло. Этим летом в свинарнике было куда комфортнее, чем у Хью в келье.

Она чихнула, смахнула клочок сена с лица и вышла на улицу. Солнце садилось за лесом, золотой и огненно-красный цвет листвы причудливо смешался с зеленым цветом хвойных деревьев. Хью ездил в ту сторону довольно часто, навещая больных, умирающих и отшельников, которые общению с людьми предпочитали незамысловатый комфорт святой жизни. Но поездки длились не дольше дня. Когда он в тот раз ездил во Фрилас, девушка не осмелилась куда-либо пойти или что-то сделать, слишком была уверена, что все эти восемь дней он просто скрывался от нее, пытаясь подловить. В этот раз, вероятно, стоило попытаться добраться туда, где Ханна спрятала книгу.

О книге она думала постоянно. Хоть Хью ни разу не обмолвился о ней за все это длинное лето, она знала, что и он думает о том же. Лиат чувствовала это в его взгляде, в манере касаться других книг в ее присутствии, как бы напоминая о тайне, которую она должна раскрыть.

Несвободные люди различают разные степени свободы. Хью принадлежало ее тело. Но не разум и душа. Бросив последний взгляд на дорогу, ведущую на север, она направилась на запад, к заросшим лесом холмам.

Стояло бабье лето. Оставив позади себя церковь, часовню, свинарник, кухню и огород, она почувствовала, что тяжкий груз свалился с плеч. Тягостное присутствие Хью, все, что напоминало ей о потерянной свободе, исчезло. Сейчас она была свободна. Отец бы заплакал, увидев все это. Если бы знал, что к рабству ее привело лишь его недомыслие. Бедный отец… Она заплакала.

Запела птица. Белка защелкала и вскочила на ветку. Ковер из опавших листьев смягчал ее поступь. Лиат стала тихонько напевать. Сначала голос ее был низок и хрипел, но незаметно обрел уверенность. Она пела древнюю песню, которой научила ее мать. Слова, значения которых она не знала, складывались в сладкозвучный ритм, создавая необычную мелодию. Она хорошо знала даррийский и догадывалась, что слова эти из песен давно умершей империи — и корни их в даррийском.

— Лиат! — раздался женский голос.

Она обмерла:

— Ханна?

Позади хрустнула ветка. Должно быть, под лапой какого-то животного, но, обернувшись, Лиат ничего не увидела. Ветер или воображение… Очередное неясное воспоминание о мамином голосе. Вот и все. Она продолжила путь.

Дойдя до поляны, где рос огромный древний дуб, девушка остановилась и долго, сосредоточенно смотрела. Пела птица, повторяя свою песенку из пяти нот. В отдалении раздавался звук топора, кто-то запасался дровами. Ничего больше. Она была одна.

Со дня смерти отца прошло немало времени, но книга сохранилась в ее уме так четко, что пальцы, казалось, помнили на ощупь переплет и бумагу каждой ее части. Ибо «Книгу тайн» составляли три разных тома, переплетенные вместе.

Первый был из пергамента и написан по-даррийски, на языке нынешней церкви и той древней империи, ведущей начало из города Дарр, что был далеко на юге и где сейчас находились госпожа-иерарх и Гробница Владычицы. Исключая первые три страницы, книга была написана рукой отца, а ближе к концу и ее рукой. Длинное и достаточно запутанное изложение знаний, полученных за годы занятий математикой. Цитаты, собранные из множества книг, ибо отец за годы странствий посетил множество библиотек и в каждой искал то, что нужно было ему. И хотя она не запомнила всего, но какие-то обрывки в памяти сохранились, словно золотые рыбки, выпрыгивавшие на поверхность:

«Астрономия занимается круговоротом небес, восходом и заходом созвездий, их движениями и именами, орбитами звезд и планет, Солнца и Луны, законами, управляющими всеми их движениями и их изменениями…

Но математики ищут секреты небес даже за пределами этих законов, ибо движения эти будят силы, используемые магией…

Так и море чудесным образом повинуется кругу Луны. Они товарищи в своем росте и убывании…

В месяц новарьян позвони в колокольчик для Вигилий, когда увидишь, что восходит Арктос, затем без запинки следует пропеть тридцать псалмов…

Не вздумай бриться, когда Луна вблизи Дома Сокола…

Таким образом, когда Атурна и Эрекес противостоят друг другу, демоны седьмой сферы могут спускаться сюда через вторую сферу, и если Луна полна, ее власть подчинит их узам твоего заклятия…»

Третья книга была написана ненадежным способом — на бумаге и нечеткими знаками: витые петли и завитки были словно следы фантастических птиц. Это был великий джиннский астрономический трактат «Об устройстве мира», написанный неверным ученым аль-Хасаном ибн аль-Хайтан аль-Тулайатилахом. Копия была получена от личного секретаря ученого, они встретили его, когда два года проживали при дворе Калифа куртубахского в языческом королевстве Андала.

Старейшая и наиболее хрупкая из книг, написанная на пожелтевшем и ломком папирусе, находилась в середине тома. Чья-то рука кистью вывела когда-то каждое слово на каждой странице, использовав совершенно неизвестный Лиат алфавит. Но древний текст был снабжен пояснениями на аретузийском. Содержание его так и осталось неясным, ибо отец все же не смог его прочесть, хоть и знал аретузийский. А ее попросту не имел времени обучить новому и трудному языку. Время, остававшееся им на учение, он использовал для совершенствования тех умений, которые у нее были: строительство города памяти, знание звезд, знание вендийского, даррийского и джиннского языков. Если верить отцу, ребенком она говорила по-салийски и по-аостийски, но с возрастом позабыла их.

«Лучше хорошо знать три языка, чем жалкие обрывки из двенадцати», — сказал бы ей отец.

Птичка вновь запела. Ничто не двинулось в затихшем лесу, если не считать шума ветра в ветвях. Для большего мужества Лиат задержала дыхание, пересекла поляну и склонила колени перед старым дубом. Среди корней, подымавшихся из земли, находился небольшой тайник, наполовину наполненный листьями и землей. Она быстро работала взятым с собой садовым совком.

Ветка хрустнула сзади. Птицы закричали и, хлопая крыльями, рванулись с веток к небесам. Стало тихо. Она вскочила, но поздно.

Дурочка! Да что там, хуже. На краю поляны стоял, улыбаясь, Хью. Торжествуя победу, он медленно двинулся к ней. Лиат попятилась и подняла совок. Но что может сделать садовый инвентарь с опытным человеком, вооруженным мечом?

— Выкапывай, — сказал он, остановившись перед ней. Такой красавчик, как он, не станет рыться в земле, чтобы не испачкать руки и нарядный голубой кафтан. «Куда, интересно, делась ряса священника?»

Она бросила лопатку:

— Нет. Выкапывай сам.

Он ударил ее слева так сильно, что, оглушенная, она упала на землю, и, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, слышала только скрежет лопаты о песок и шум земли, отбрасываемой в сторону.

Хью издал удовлетворенное мычание.

— Ага, вот оно, — пробормотал он.

Она глубоко вздохнула, вместе с воздухом в горло попала и поднятая пыль. Задохнулась, закашлялась. Но она еще могла двигаться. Нельзя позволить ему завладеть книгой. Надо что-то предпринять. Она заставила себя подняться, дрожа от ненависти, и… увидела, как Хью вытряхивает пустой полотняный мешок.

Выпустив из рук ткань, он молча смотрел, как, испачканная в грязи, песке и листьях, она медленно полетела по ветру. Испуганная, Лиат упала на четвереньки и в отчаянии заглянула в тайник. Но тот был пуст.

— Ее нет! — Она тяжело опустилась перед дубом и прислонилась лбом к могучему стволу. Ее нет. Какой-то зверь вырыл ее и изорвал в клочки. Ребенок, в поисках птичьих гнезд, нашел ее и утащил домой на растопку. О Господи и Владычица! Такая драгоценная вещь, и так глупо потеряна! Если бы только она придумала место получше, когда просила Ханну перед тем, как староста Людольф арестовал ее. Этот старый дуб был любимым местом их встреч. А что, если Ханна вообще не спрятала книгу, а только сказала ей? Что, если она забрала ее себе…

Но таким мыслям она была обязана только присутствию Хью. Если не доверять Ханне, то нельзя доверять никому на свете.

— Проклятие! — ругался Хью. — Замечательная загадка. Но я заполучу книгу, Лиат. Я более терпелив, чем ты думаешь.

Она опустила голову, ожидая удара. Но его не последовало. Она услышала шаги и увидела, как Хью удаляется. Минутой позже раздалось ржание его лошади, а шум ломаемых веток и топот копыт растворились в лесу.

Нельзя поддаваться отчаянию. Она продержалась все лето. Если сдаться сейчас, она будет принадлежать Хью всецело.

— Никогда, — тихо сказала она. Она сдержала слезы и пошла обратно к часовне. Сначала надо поговорить с Ханной. Как всегда говорил отец: «Сделай скачала один шаг и тогда узнаешь, куда идти дальше».

В этот раз она прождала весь день перед тем, как идти в харчевню. Мастер Хансаль замазывал щели в бревенчатых стенах со стороны улицы. Увидев ее, он прекратил работу.

— Здравствуй, дитя, — сказал он медленно хриплым голосом. — Брат Хью приходил вчера сказать, что едет во Фрилас на двенадцать дней, чтобы посетить епископа. А ты будешь кушать у нас. Великодушно с его стороны, я так полагаю.

«Великодушно». Лиат потрогала рукой ноющий висок, куда Хью ударил ее.

— Здравствуйте и вы, мастер Хансаль. Ханна дома?

— Да. Дома, помогает миссис. Если подождешь, думаю, она скоро освободится.

— Спасибо. — Девушка поспешила в дом, радуясь, что старик отстал.

Миссис Бирта склонилась над огромным очагом, раскладывая очищенные репы на углях чуть в стороне от полыхающего огня. Закончив, она выпрямилась.

— Лиат! Сердце радуется, когда вижу тебя, доченька. Брат Хью заходил.

Лиат остановилась, не видя Ханны.

— Миссис Бирта! Я тоже рада видеть вас. Что нового?

Бирта отряхнула передник. От нее пахло едой.

— Все хорошо, слава Господу нашему и Владычице. А ты как, милая? Признаюсь, я так беспокоилась, когда твой отец умер. Но священник оказался великодушен, более чем великодушен, я бы сказала. Много свободных людей работает больше, чем ты, а живут много хуже, не едят мяса четыре раза в неделю. Не говорю, что ты этого не заслужила. Он неплохой человек, этот брат Хью. Должно быть, бастард и чванлив, но сразу видно — дворянская кровь. И еще никто не сказал, что он пренебрегает своими обязанностями. Не боится посещать больных и не заносится перед бедными. Когда старая Марта с Речного Берега умирала от сифилиса, она попросила возложить на нее руки для благословения, и он не испугался.

— Марта умерла…

— Да, милая. Возможно, тебе это все и не нравится, и не сомневаюсь даже, что Хью вполне мож