/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Черный дракон

Дитя пламени

Кейт Эллиот

Лиат, спасенная духами огня от собственной матери, оказывается в удивительном и пугающем мире Семи Сфер. Поднимаясь по ступеням мироздания, она приоткрывает завесу тайны над собственной сущностью. А тем временем ее муж принц Санглант возвращается к королю Генриху, дабы рассказать ему о заговоре Семерых Спящих и грядущей катастрофе, связанной с возвращением Исчезнувших. Но Генрих, одержимый идеей получить корону Священной Даррийской Империи, не готов простить сына за любовь к колдунье. Санглант не находит понимания и отправляется на восточную границу королевства, где идет война с куманами.

Кейт Эллиот

Дитя пламени

Далеко на юго-востоке грохотал гром. Но там, где в глубоком рву укрылись от битвы трое молодых людей и двое тяжелораненых солдат, дождь начинал понемногу стихать. Ветер с севера разогнал облака, и на темном небе появилась полная бледная луна. Ивар внимательно прислушивался к звукам битвы, принесенным ночным ветром. Они спустились в ров с земляной насыпи в надежде скрыться от своих врагов, но не чувствовали себя здесь в безопасности. Это была лишь временная передышка, поскольку сами они давно находились за линией противника. Воины-куманы в любой момент могли появиться из-за земляной насыпи и напасть на них, а потом отсечь головы и прикрепить их к поясам как украшение. Болдуин беспрестанно что-то бормотал, ему казалось, что куманы приближаются к тому месту, где они спрятались, освещая себе путь факелами, рыщут вокруг высокого кургана и окружающих его земляных валов.

Сидя на дне глубокого рва в скользкой грязи, Ивар не видел никакого света. Неясные отблески, мерцающие за вершиной холма, не были похожи на свет факелов.

Иногда складывается совершенно удручающая ситуация, с которой невозможно справиться самому, поэтому лучше просто стараться не думать о ней.

— Осторожно, — прошептал Эрменрих. — С этой стороны полно воды. Боже мой! Она ледяная.

— Деди, поднимайся, что с тобой, парень? — уговаривал своего молодого товарища старший из двух раненых «львов», но тот никак не реагировал на его слова. Возможно, он был уже мертв.

Ивар зачерпнул немного воды и отпил. Холодная вода освежила его, и мечущиеся в голове мысли обрели ясность, впервые с тех пор, как он потерял пальцы. Юноша вновь опустился на землю и задумался над тем, в каком затруднительном положении они оказались.

Лунный свет заливал окружающую их местность. У подножия холма Ивар заметил небольшое углубление в земле, полное воды, образовавшееся здесь за долгие-долгие годы. С течением времени водные потоки, струящиеся с вершины холма, источили земляной склон, в глубине которого теперь виднелись два огромных валуна, соединенных сверху каменной перемычкой. В темном небе мерцали далекие звезды, освещая один из камней, на котором из-под слоя мха проглядывал какой-то высеченный рисунок. Ивар осторожно прошел по краю воды, стараясь не намочить ноги, — так, будто до этого не брел по жидкой грязи, — и провел рукой по древним линиям: он увидел человеческую фигуру, на голове которой были оленьи рога.

— Смотри! — Болдуин отвел рукой в сторону плотную завесу из мха, покрывающую камни, за которой скрывался вход в тоннель, вырубленный в холме.

В любом случае их армия проиграла это сражение, но сейчас они были отрезаны от отступающих войск принца Бояна и всех их товарищей, оставшихся в живых. Чем древний курган мог быть опаснее воинов-куманов? Ивар протиснулся в открывшийся им проход в глубь холма. Ледяная вода тут же просочилась ему в ботинки, намочила штаны, а пальцы ног так свело от холода, что они начали нестерпимо больно пульсировать. Ивар совершенно ничего не видел в окутавшей его кромешной темноте, как вдруг на него кто-то натолкнулся.

— Ивар! Это ты, Ивар?

— Конечно я! Ходят слухи, что куманы боятся воды. Быть может, мы спрячемся здесь, если воды не станет больше. — Земля казалась достаточно плотной, и вода не поднималась выше его колен. Ивар опустил руку в ледяную воду, нащупал камень и бросил его далеко вперед. В пустоте раздался глухой стук. Откуда-то доносился звук падающих капель.

Из самого сердца кургана послышались чьи-то шаги.

— Что это? — прошептал Болдуин, схватив Ивара за руку.

— Осторожно! Больно!

Но было уже слишком поздно. Их голоса нарушили покой мертвецов. Тяжелый стон эхом раздался в темном тоннеле.

— О Господи. — Ивар схватил Болдуина за руку. — Это могильный курган. Мы пришли туда, где покоятся мертвые, и теперь будем прокляты.

Но невидимый голос произнес знакомые им слова, повторенные эхом:

— Это в-вы? В-вы друз-зья Эрменриха?

— Л-леди Хатумод? — запинаясь, пробормотал Болдуин.

— О, с-слава Владычице. — В голосе отчетливо слышались радость и облегчение, несмотря на эхо и неясные звуки. — Бедный 3-зигфрид был ранен в руку, и мы потерялись. Я молила Господа дать мне з-знак с-свыше. Потом мы оказались здесь. Там, где мы с-сейчас находимся, с-сухо, я думаю, тоннель ух-ходит дальше в глубь холма, но с-сама я боялась продолжить этот путь в одиночку.

— Что мы теперь будем делать? — послышался жалобный голос Болдуина.

— Вернемся за остальными и пойдем как можно дальше к центру кургана. Куманы никогда не решатся преследовать нас по воде. Пройдет несколько дней, и они уедут отсюда, тогда мы сможем выбраться наружу.

— И это все? — требовал ответа Болдуин.

— Да. Увидишь сам.

Они с трудом пробрались назад ко входу, прикрытому густо разросшимся мхом, где столкнулись с Эрменрихом. Он кашлял и дрожал всем телом, пытаясь разорвать завесу из мха.

— О Боже! Вот вы где! Я думал, курган поглотил вас- Он тяжело вздохнул и попытался перевести в шутку охватившие его страх и последующее облегчение. — Быть может, даже холмы считают Болдуина привлекательным и не против полакомиться им, но я не понимаю, что они нашли в тебе, скверном рыжеволосом пьянице, Ивар?

— Земля слепа, иначе ты никогда не попал бы внутрь. Пойдем. — Ивар обернулся ко «льву», находящемуся в сознании. — Друг, ты можешь идти?

— Да, немного. Но Деди, он… — Старый «лев» внезапно захрипел и умолк.

— Мы понесем его, — запальчиво проговорил Ивар. — Но сначала снимем с него броню. Эрменрих, помоги мне, хорошо? Болдуин, ты поможешь «льву» пройти в тоннель и пойдешь впереди него на случай, если вам на пути встретятся ямы и впадины.

— Ямы? А что, если я провалюсь в бездонную дыру?

— Болдуин, у нас мало времени! Держи! — Ивар протянул ему меч второго «льва». — Возьми этот меч. Будешь прокладывать им путь.

На удивление, Болдуин взял меч без дальнейших возражений и помог раненому «льву» подняться на ноги. Старый солдат, прихрамывая, начал пробираться к тоннелю.

Гораздо более сложной задачей оказалось освободить от брони безжизненное тело второго «льва».

— Думаю, он уже мертв, — несколько раз прошептал Эрменрих, но наконец им удалось справиться с тяжелыми доспехами.

Но не менее трудно было втащить его в узкий проход тоннеля уже без доспехов. «Лев» был мускулистым человеком плотного телосложения, настолько тяжело раненным, что он весь обмяк, и казалось, будто несешь мертвое тело. К счастью, вода не доходила им до бедер, и вскоре, поднявшись по пологому склону, они выбрались из ледяной воды на твердую сухую землю. Тяжесть кургана давила на них сверху. Земляная пыль обжигала ноздри Ивара, а его изувеченная рука горела от нестерпимой боли.

— Слава Богу, — раздался в темноте голос Болдуина.

Ивар и Эрменрих усадили безжизненное тело солдата на землю, обращаясь с ним не слишком бережно, и Ивар так резко поднялся, что с силой ударился головой о каменный потолок. От внезапной боли слезы навернулись на глаза, и все, чего ему сейчас хотелось, это сесть и заплакать, потому что действительность обернулась для них такой ужасной катастрофой. Ивар был уверен, что они победят в этом сражении. Войска принца Бояна и принцессы Сапиентии потрясали своей мощью и подготовленностью по сравнению с армией куманов, а вселяющая страх маркграфиня Джудит возглавила небывало многочисленное войско, поэтому было невозможно себе представить, что все закончится для них поражением и такая сильная армия будет разбита. Принц Эккехард бесследно исчез в этом водовороте, его друзья были ранены или убиты; это все, что осталось от их великой армии. Быть может, сами они были единственными, кто остался в живых из армии Бояна и находился на этом берегу реки: двое тяжелораненых солдат, четверо новообращенных монахов и одна потерявшаяся монахиня.

Битва началась во второй половине дня, а сейчас ночь укрыла своим покрывалом одиноких путников. Всего два часа назад они находились в первых рядах правого фланга и ждали команды, готовые ринуться в бой. Все произошло так быстро, казалось, реальность уступила место сну, в такой разгром невозможно было поверить.

Тем не менее кто-то должен был вернуться и удостовериться, что куманы не последовали за ними под курган. Замерзший, в насквозь промокшей одежде, дрожа всем телом, Ивар решился вновь пройти по темному тоннелю, нижние уровни которого были затоплены ледяной водой. Штаны облепили его ноги подобно сотням замерзших пиявок, а пальцы ног онемели от холода.

Неожиданно чья-то рука в темноте схватила его за рукав.

— Ты уверен, что не хочешь, чтобы я пошел с тобой? — спросил Болдуин хриплым шепотом.

— Да. Будет лучше, если я пойду один. Если со мной что-нибудь случится, ты, Эрменрих и леди Хатумод должны будете позаботиться о раненом «льве».

Болдуин наклонился вперед. Несмотря на долгие недели путешествия, проведенные в суровых условиях, ужас проигранной битвы, охвативший их, когда день уступил место ночной мгле, и их отчаянные попытки укрыться от куманов в глубине земляной насыпи, дыхание Болдуина по-прежнему оставалось сладким, таким как у лорда, сидящего во всем своем великолепии в розарии, медленно потягивающего горячий посеет из меда, приправленный мятой.

— Лучше я умру, чем продолжу путь без тебя.

— Мы все погибнем, если куманы найдут оставленную нами броню раненого «льва» и поймут, что мы укрылись в этом тоннеле. Просто останься здесь, Болдуин, прошу тебя.

Позади них в мрачной темноте раздавался нежный голос Зигфрида, он то становился громче, то затихал в страстной молитве. Темнота каким-то неведомым образом искажала восприятие времени. Разве не всего лишь несколько минут назад они обнаружили этот скрытый проход? Казалось, прошли часы.

За тихой молитвой Зигфрида Ивар услышал шепот Хатумод, но он никак не мог понять, что она говорит. Ей по очереди отвечали: сначала доносилось односложное ворчание старого «льва», затем заданные шепотом вопросы Эр-менриха. Ивар не видел их, даже Болдуина, который находился рядом с ним. Он чувствовал их присутствие. Как напуганные крысы, они жались друг к другу, ощущая на себе тяжесть скалы и земли.

Ивар забрал из рук Болдуина меч второго раненого «льва» и проверил, как он владеет им — крепко сжал руку, затем расслабил, пока не почувствовал до конца все изгибы рукояти меча. Сжав зубы, он вновь ступил в холодную воду и задрожал всем телом, когда пол тоннеля начал спускаться все ниже и студеная вода сковала его ноги.

Прижав меч к левой ноге, Ивар решительно приближался ко входу в тоннель, ничем не нарушая окутавшей его тишины. Ветер принес запахи с поля сражения.

Ночные вороны громко каркали где-то вдали, приглашая своих друзей на кровавое пиршество. Ему под ноги попали мелкие камешки, и юноша негромко фыркнул, пытаясь удержать равновесие. Раненой правой рукой Ивар неосторожно коснулся каменной стены прохода — острая боль пронзила его руку, и тоненькая струйка крови начала медленно стекать на пол. Рука горела огнем, и он пошатнулся, пытаясь не потерять сознание от нестерпимой боли. Обрубки его пальцев, отсеченные как раз по второй фаланге, наткнулись на мягкую поросль мха. Слезы бежали по лицу, оставляя на щеках и губах соленые дорожки. Через некоторое время боль отступила, и он вновь был способен думать и трезво оценивать ситуацию.

Ивар приблизился к выходу. Осторожно раздвинув завесу из мха, он выглянул, прислушиваясь ко всем окружающим звукам. Ничего не было видно, даже неба. Казалось, что за мхом, скрывающим вход в тоннель, так же темно, как и в самом сердце кургана. Его окутал тяжелый запах сырости, земли и мокрого мха.

Но тут до него донеслись далекие звуки присутствия армии: стук копыт, крики, одинокие вопли, сопровождающие войска, когда битва уже закончена.

Где-то совсем рядом раздалось приглушенное бормотание.

Не двигаясь с места, Ивар поднял перед собой меч. Оставленная броня «льва» заговорила тем голосом, которым наделены все вещи, сделанные из металла: когда чьи-то руки нарушают их спокойствие, доспехи отвечают позвякиванием.

Произошло то, чего он так боялся: солдат-куман обнаружил оставленные доспехи.

Ивар прошел вперед, минуя висящий мох. На спине воина-кумана были прикреплены изгибающиеся крылья, закрывающие ему вид того, что происходило за ним, когда он склонился над брошенными доспехами и шлемом. Юноша присел, так чтобы остаться незамеченным за размашистыми деревянными крыльями. Как только куман повернулся, Ивар нанес ему тяжелый удар. Короткий меч рубанул крылатого солдата как раз по его кожаной тунике. Ивар ринулся вперед, обхватил воина за шею своей изувеченной рукой и со всей силы втолкнул его в скрытый проход. Деревянные крылья затрещали, зацепившись за каменную перемычку, и их куски разлетелись в разные стороны, когда Ивар упал в ледяную воду, куда уже погрузился оглушенный воин-куман. Меч по самую рукоять вошел в тело врага.

Вода омыла лицо Ивара, когда он, прижимая тело кумана ко дну, начал подниматься на ноги. Солдат крутился из стороны в сторону, пытаясь поднять голову над поверхностью воды, но Ивар пресекал все его попытки точными ударами меча. Металл вонзился в кость, воин задергался в предсмертных конвульсиях, теряя последние силы. Его черные волосы колыхались на поверхности воды, подобно сплетениям мха. Ивар почувствовал привкус крови в воде, как вдруг тело врага обмякло и начало медленно погружаться на дно.

Ивар оттолкнул от себя мертвого солдата и встал. Все его тело ломило от холода. Он зачерпнул рукой немного воды, чтобы смыть с лица следы крови, но казалось, что вся вода осквернена присутствием в ней мертвого тела. Ивар осторожно прошел сквозь занавесь из мха и нашел чистую воду у подножия холма.

Яркая молния расколола ночное небо на две неравные части, и тут же послышались раскаты грома. В темноте раздался чей-то зовущий голос. Сверкающая вспышка осветила одну из земляных насыпей недалеко от кургана, на которой Ивар заметил человеческую фигуру с огромными крыльями за спиной: другой воин-куман искал своего товарища. Стоя на дне рва, скрытый тенью, отбрасываемой двумя огромными валунами, Ивар был в безопасности. Мгновение спустя человеческая фигура исчезла за земляной насыпью.

Моросил мелкий дождь, оставляя на щеках Ивара мокрые следы. С нарастающим ревом вдалеке бушевала река, будто великое множество людей начали говорить и спорить все сразу, но он не видел ее, так же как и звезд на небе. Капли дождя падали ему на нос и зависали на его кончике на некоторое время, не желая скатываться вниз, так же как и сам Ивар стоял недвижим, боясь обнаружить свое присутствие.

Наконец он бросил меч на землю, свернул оставленные доспехи, перевязав их плотно ремнем, и перекинул шлем за крепления через плечо. Сжимая в здоровой руке меч, тогда как изувеченная рука нестерпимо пульсировала, вызывая острую головную боль, Ивар прошел внутрь тоннеля. Ужасные крылья царапнули ему нос, одна из расщепленных деревянных дуг зацепила его за щеку, а множество перьев покалывали губы. Дождь пошел еще сильнее, превращаясь в ливень. На западе грохотал гром. Если им посчастливится, дождь скроет следы их движения, и они будут в безопасности в течение нескольких дней, пока куманы не уйдут отсюда. Тогда они смогут выбраться из-под кургана и двинутся на северо-запад, по следам отступающей армии принца Бояна и принцессы Сапиентии.

Но в глубине сердца Ивар знал, что это лишь глупые надежды. У куманов было множество лазутчиков и ищеек. Невозможно было небольшой группе из семерых человек, четверо из которых ранены, а большинство не могут сражаться, пробраться через вражеские линии куманов. Но они должны верить, что смогут. Иначе остается просто лечь сейчас и ждать смерти.

Зачем же тогда судьбой им было уготовано увидеть явление феникса, если Господь предопределил им такую скорую бессмысленную смерть?

Болдуин ждал его там, где в тоннеле имелось небольшое возвышение, за которое не проходила вода.

— Идем быстрее, — резко проговорил Болдуин. — Герульф весь горит огнем.

— Герульф?

— Старый «лев».

Болдуин помог ему подняться на возвышение, поддерживая, когда он спотыкался. Все тело Ивара охватила какая-то слабость. Его начало трясти крупной дрожью, на лбу выступили крупные капли пота. Все, чего он сейчас хотел, это упасть там, где стоял, и заснуть, пока смерть или феникс не придут за ним. Или, быть может, за одним последует другое; трудно было думать, когда обступающие его стены тоннеля начали изгибаться в разные стороны.

Белесые камни были испещрены непонятными рисунками и знаками, на больших валунах, возвышающихся перед ним, были высечены символы демонов и древних богов, которым раньше поклонялись люди: ромбы, бесконечные спирали, большие заштрихованные поверхности, выглядящие так, будто в каменную стену вдавили сложенную крест-накрест солому.

Но как он вообще мог хоть что-нибудь видеть, находясь в самом сердце кургана?

С помощью Болдуина Ивар прошел еще немного вперед, пока тоннель не вывел их в задымленную камеру, освещенную единственным факелом. Он посмотрел дальше, мимо одного из своих друзей, который был занят укреплением факела. Камера была совершенно темная, подобно бездонной пропасти, от одинокого мерцающего пламени становилось еще страшнее и неуютнее. Ивар не смог различить потолок, стены скрывались во тьме. Он чихнул.

Прямо за дымящимся факелом возвышалась каменная глыба, отмечающая центр камеры. На ней долгие годы покоилась королева, там лежали ее кости, бледный скелет виднелся при свете факела, покрытый истлевшей тканью и мерцающий драгоценными камнями и золотом, рассыпанными вокруг черепа и между ребер. Когда Герульф поднял факел, чтобы лучше рассмотреть раны своего товарища, Ивару в глаза бросились золотые оленьи рога, венчающие голову королевы.

— Нельзя было зажигать факел в могильном кургане! — в страхе вскричал Ивар. — Всем известно, что свет может разбудить нечестивых покойников!

Болезненный Зигфрид сел рядом со «львом», который все еще был без сознания, недалеко от могильного жертвенника. Он посмотрел на Ивара умиротворенным взглядом человека, испытавшего на себе чудодейственное прикосновение Господа, принесшее исцеление его больному телу.

— Не бойся, Ивар. — Сам его голос, возвращенный Зигфриду чудесным образом, звучал как укор всем страхам Ивара. — Господь защитит нас. Эта несчастная мертвая женщина не причинит нам никакого вреда. — Он указал на полуприкрытые останки королевы, затем нагнулся вперед, когда старый «лев» заговорил с ним низким голосом.

Но как Зигфрид может такое говорить? Ивар вырос на севере, где древние боги, которым раньше все поклонялись, были очень недовольны тем, что вера в Единство украла у них преданных последователей. Было страшно даже подумать, какое зло притаилось рядом с ними и когда оно могло проснуться.

Эрменрих и Хатумод сидели рядом, по-родственному крепко сцепив руки. За эти дни они оба очень сильно похудели. Казалось, столько времени прошло с тех пор, как четверо молодых людей и Хатумод начали служить в Кведлинхейме как новообращенные монахи, хотя на самом деле не минуло и года с того момента, как они были изгнаны из монастыря по обвинению в непростительном грехе — ереси.

Болдуин ходил кругами вокруг каменного алтаря и мертвой королевы, возлежащей на нем, не решаясь схватить один из золотых оленьих рогов. Пламя факела освещало останки древней королевы. Прекрасные янтарные бусы поблескивали среди костей.

— Не тревожь умершую! — прошипел Ивар.

Но Болдуин с широко распахнутыми глазами уже протянул руку к истлевшему одеянию королевы, по краям украшенному небольшими зеленоватыми металлическими палочками, и откинул полу бывшей туники, схватив какой-то предмет, на мгновение вспыхнувший голубым огнем.

— Смотри! — вскричал Болдуин, поднимая другой рукой каменное зеркало из углубления, образованного тазовыми костями. Гладкая черная поверхность поблескивала в свете факела.

Когда Ивар в страхе шагнул в сторону Болдуина, желая остановить его дальнейшие разрушительные действия, он увидел, как его движение отразилось в этом зеркале.

— О Боже, я боюсь, мой бедный племянник мертв, — пробормотал Герульф. — Я поклялся моей сестре, что он вернется домой целым и невредимым.

В глубине зеркала задвигались другие тени, чьи фигуры были сокрыты тьмой. Они выходили из каменных ниш. Это были древние королевы, чьи глаза блистали подобно остриям ножей. Первая из них была молодая, одетая в яркие одежды, подобно горящим стрелам, но на лице у нее играла жестокая улыбка. Вторая была похожа на дородную женщину, которая никогда не испытывала недостатка в еде; в руках у нее была корзина, полная разнообразных фруктов. Серебристые волосы третьей королевы были переплетены нитями из костей, а морщины на ее старческом лице были глубокими, подобно расселинам на склонах гор. Ее поднятые вверх руки казались испещренными многочисленными паутинками. Взгляд ее сковывал, словно крепко сжатые тиски. Но Ивар не мог произнести ни слова, чтобы предупредить остальных, которые ничего не видели и не чувствовали никакой опасности. Хатумод вздохнула.

— Что там лежит?

От ее слов по фигурам призраков пошла рябь, словно по поверхности заросшего пруда, с которого рукой убирают речные водоросли.

Ивар вновь обрел способность говорить.

— Болдуин! Положи его на место!

Когда Болдуин в смятении вернул зеркало на алтарь, Хатумод медленно начала пробираться вперед, оперевшись рукой на какой-то сверток, настолько грязный и испачканный глиной, что когда она подняла руку, с нее посыпались зеленовато-коричневые хлопья засохшей грязи, окружая их и смешиваясь с дымом горящего факела. Подобно Болдуину, она была либо глупа, либо бесчувственна ко всему происходящему здесь. Она ощупала грязный сверток, наткнулась на пустой кожаный мешочек, который превратился в пыль, как только она взяла его в руки, но странным образом на ладони у нее остался лежать гвоздь, отмеченный ржавыми пятнами.

Она начала плакать, когда Герульф развернул полуистлевший кожаный сверток: проржавевшая мужская кольчуга распалась на части, как только он поднял ее, среди вещей были нож, сгнивший кожаный пояс, нательная туника и плащ, на котором когда-то было вышито изображение черного льва, сейчас об этом можно было догадываться лишь по неясным контурам и остаткам нитей.

— Должно быть, много лет назад один из моих несчастных товарищей пробрался сюда, чтобы спокойно встретить свою смерть, — горестно вздохнул старый «лев».

— Кто здесь? — спросил Зигфрид, откинув голову назад, будто услышал какие-то звуки. Болдуин, все еще сжимая в руке обсидиановое зеркало, резко вскрикнул и упал вперед. Лежащий на земле мертвый племянник Герульфа судорожно задергался, будто в его тело вселился демон.

Комната озарилась голубым светом.

Ивар вскрикнул, но не услышал собственного голоса. Голосовые связки напряглись, когда он попытался вытолкнуть из легких воздух. Голубое пламя ослепило его. Земля задвигалась у него под ногами, бросая его в разные стороны, пока он не упал на колени, но руки его не коснулись твердой поверхности. Ивар падал в какую-то бездонную пропасть, хватаясь руками за воздух, и тут увидел, что ему навстречу по ковру из светящегося пламени идет молодая королева, недобрая усмешка по-прежнему играет на ее губах, и она протягивает к нему руки, будто приветствуя его. Он дотянулся до нее, пытаясь ухватиться за любую возможность спастись.

Коснулся ее рук.

Как вдруг все растворилось во тьме.

Часть первая

ТРОПА ИЗ ЦВЕТОВ

ПОЧИТАЕМАЯ

1

На закате солнца Адика покинула деревню. Старейшие жители почтительно кланялись ей вслед, но с безопасного расстояния, когда она уже давно прошла мимо них. Отцы оттаскивали детей в разные стороны, если они, забывшись, продолжали играть у нее на пути. Женщины, возвращаясь с полей со снопами созревшего зерна в руках, отворачивались от нее, чтобы взгляд ее не коснулся и не уничтожил недавно собранные колосья зерна, из которого они собирались печь хлеб. Даже беременная Вейвара, когда-то бывшая ее любимой подругой, отступила за порог семейного дома, пытаясь укрыть от взгляда Адики свой большой живот.

Теперь деревенские жители смотрели на Адику несколько иначе. В действительности они больше вообще на нее не смотрели, боясь поднять глаза и взглянуть ей прямо в лицо, сейчас, когда Священная провозгласила, какая судьба ей уготована.

Даже собаки крадучись уходили в сторону, когда она проходила мимо.

Адика миновала укрепленные ворота и прошла по деревянному мосту через глубокий ров, окружающий деревню. Солнечный свет окрасил облака в бледно-розовый, нежный оттенок, подобный лепесткам мальвы. Среди золотых полей, раскинувшихся по берегам реки, то здесь, то там виднелись покосившиеся крыши старых домов, теперь они были совершенно заброшены, все люди перебрались в новую укрепленную деревню. Их деды и прадеды прежде никогда не жили в постоянном страхе, охватившем людей в эти дни.

Когда Адика перешла на другую сторону рва, она трижды подняла свой посох и благословила деревню, продолжив после этого свой путь.

У реки трое мужчин склонились над образовавшейся запрудой. Один из них выпрямился, увидев ее, и Адика узнала Беора по широким плечам и тому, как он по-особенному вскидывал подбородок, впадая в ярость.

Так же яростно Беор вздергивал подбородок, когда старейшие жители деревни решили, что он и Адика больше не могут жить вместе как супруги. Беор добился права назвать ее своей супругой в тот день, когда старейшины согласились на то, чтобы он возглавил оборону деревни, памятуя о его смелости и мужестве, проявленных в войне против Проклятых. Но как только Священная провозгласила предначертанную ей судьбу и Адика стала Почитаемой этой деревни, у нее появилось право выбрать себе супруга по собственному желанию. Беор не был тем человеком, которого она хотела бы видеть рядом с собой. В любом случае возможность избавиться от него стала большим облегчением для Адики. Но проходили дни и месяцы, и она начинала скучать по теплу его тела долгими ночами.

Беор дернулся было в ее сторону, готовый схватить Адику, но друг остановил его, положив ему на плечо руку. Адика продолжила свой путь вниз по тропе.

В полном одиночестве она поднялась вверх по огромному кургану, следуя извилистой тропинкой, теряющейся между земляных насыпей, окружавших его. Как Почитаемая, которая защищает свою деревню, Адика не раз приходила сюда, но никогда еще не испытывала столь гнетущего одиночества, охватившего ее сейчас.

Еще ничего не взошло на недавно возведенных земляных укрепительных валах, кроме молодых побегов осота, чьи листики были еще настолько мягкие, что их можно было есть. Далеко внизу колыхались поля несобранных золотых колосьев и высокая трава, подобно тому как на ровной глади реки появляется мелкая рябь от неспокойного ветерка; солнце, отбрасывая последние лучи, уходило на запад, погружаясь в земли мертвых.

Поверхность земли под ее ногами была гладкая и ровная оттого, что множество бревен было использовано, чтобы вкатить камни для священного круга, расположенного на вершине холма. Адика прошла по узкой дорожке меж двух огромных земляных валов и вышла на ровную поверхность, венчающую вершину кургана. Здесь располагался круг из семи камней, возведенный за долгую жизнь учителями Адики. На восток от каменного круга виднелись три древних фундамента, оставшиеся от старых домов когда-то бывшего здесь поселения. Учитель рассказывал ей, что на месте этих каменных оснований много лет назад возвышались величественные залы трех давно почивших королев: Ясной Стрелы, Золотой Жницы и Беззубой, чья магия разбудила великое чрево этого кургана, а их кости и драгоценности до сих пор покоятся в самом сердце земляного холма.

На полпути между земляными воротами и каменным курганом, там, куда уходящее солнце отбрасывало свои последние теплые лучи, Адика соорудила небольшой шалаш из палок и натянутых на них шкур животных. В таких примитивных укрытиях много лет назад жило все человечество, до того как великие королевы и их почитаемые женщины узнали секреты семян, глины и бронзы от южных народов, до того как пришли Проклятые, желая обратить их в своих рабов или принести в жертву.

Адика прочитала свои молитвы, настолько близкие и понятные ей, что она могла, не задумываясь, правильно произнести все слова, и брызнула остатками эля в четыре стороны: на север, восток, юг и запад. Прислонив свой посох к притолоке — тонкой березовой палке, Адика трижды прижала запястья своих рук друг к другу. Медные браслеты — ее отличительный знак Почитаемой, нежно зазвенели, это был заключительный момент молитвы, призывающей ночь. Солнце растворилось за линией горизонта. Адика забралась в свой шалаш. Там она развязала юбку из крученых кожаных шнурков, сняла корсаж и положила их в крепкий кедровый сундук, где хранила все свои вещи. Наконец, она завернулась в теплые меха, которые на эту ночь были ее единственной компанией.

Когда-то Адика жила так же, как и остальные люди ее народа, в небольшом доме в деревне. Конечно, ее дом был защищен различными заклинаниями, поэтому никто, кроме ее супруга и кровных родственников, не мог войти внутрь, опасаясь силы, притаившейся под крышей и в темных углах. Но Адика, по крайней мере, каждый вечер слышала, как в хлеву мычали коровы и быки, а с поля доносились восторженные крики резвящихся детишек. Любая деревня, где жила Почитаемая, процветала и всегда была с хорошим урожаем.

Но с тех пор как Священная объявила, какая ей уготована судьба, Адика больше не могла спать по ночам в деревне, опасаясь, что ее сновидения могут привлечь беспокойных или злых духов в деревенские дома. Все знают, что от призраков может исходить запах смерти. Они могут пахнуть дыханием смерти на нее. Духи собираются рядом с тем человеком, чья судьба самая тяжелая.

Покрывало смерти коснулось ее, поэтому деревенские жители начали бояться, что любой человек, до которого она дотронется, может умереть, отравленный поцелуем смерти.

Адика произнесла ночную молитву Белому Охотнику и устроилась поуютнее, завернувшись в теплый мех; вскоре сон пришел к ней, но он не принес даже временного облегчения. Она все время беспокойно крутилась и металась из стороны в сторону. И снилось ей, что она, маленькая и беспомощная, стоит одна на пронизывающем ветру, а неумолимая смерть подходит к ней все ближе и ближе.

Неужели великое плетение действительно принесет ожидаемый успех? Или все их попытки окажутся безрезультатными, несмотря на приложенные усилия?

Адика проснулась, запутавшись в своих мехах, с мыслями о Беоре, которого она однажды назвала своим мужем. В течение семи ночей ей снился один и тот же сон. И все-таки не смерти так сильно боялась она во сне, что просыпалась мокрая от пота.

Адика оперлась головой о сжатые в кулаки руки.

— Молю тебя, Толстушка, ты всегда была милосердна к своим детям, пусть у меня появится спутник и друг. Я не испугаюсь смерти, если пойду не одна по этому долгому пути во тьме.

Поднялся ветер. Амулеты, прикрепленные к палкам, поддерживающим ее шалаш, нежно зазвенели. В отдалении Адика услышала, как защелкали и звякнули несколько раз бронзовые листья священного котла, когда ветерок пролетел мимо, едва коснувшись их, как вдруг все стало спокойно. Такая абсолютная тишина окутала ее, что Адике показалось — еще мгновение, и она сможет услышать дыхание звезд.

Адика выбралась из своего убежища. Прохладный ночной воздух освежил ее кожу. На небе поднялась восковая луна. Высоко над головой ярко сияли звезды. Глаз Змеи и Глаз Дракона, предвестники силы и власти, сверкали высоко в небе. Точило тоже виднелось на небосклоне.

Неужели это был знак? Мерцающее в вышине созвездие Точило могло привести ее к Потерпевшему Неудачу, а вечером, когда на небе появятся Точило и Щедрая, блуждающая дочь Толстушки, Адика вновь сможет с их помощью вернуться домой. Толстушка часто говорила загадками или указывала не то направление, за которым было скрыто правильное; быть может, сейчас был как раз тот самый случай. Об этом человеке она часто думала, полагая, что он может быть достаточно сильным, чтобы идти вместе с ней по тернистому, сложному пути, уготованному ей судьбой.

Адика забралась в свое убежище и начала перебирать содержимое кедрового сундука, в поисках подарка для Потерпевшего Неудачу. Она остановилась на брусочке меди и паре рогов лося. Наконец она наткнулась на янтарное ожерелье, которое когда-то подарила Беору в знак согласия на его предложение, но, конечно, старейшины настояли на том, чтобы он вернул ей украшение. Потом Адика оделась, дважды обернув юбку вокруг талии и затянув корсаж, после чего прикрепила к поясу юбки свое зеркало. Уложив подарки в небольшую корзинку вместе с нитью костяных бус — дружественным приношением главе деревни Потерпевшего Неудачу, Адика покинула шалаш. Закрепив веревку, она перекинула корзинку через плечо и взяла свой посох.

Тропинка вилась среди травы, подходя к самому каменному кругу, который возвышался на вершине холма в безмолвной тишине, ожидая, пока она придет и разбудит его.

Адика остановилась недалеко от камней, поставив ноги на небольшой каменный уступ, припорошенный белой меловой пылью, поблескивающей в свете далеких звезд.

Подняв зеркало, она начала читать молитвы, чтобы пробудить камни.

Обратите меня на то, что откроется на востоке.
Обратите меня на то, что откроется на западе.
Прошу тебя, Толстушка, позволь мне раскинуть
Твое божественное плетение, чтобы я могла
Пройти через врата, сотканные из его дыхания.

Адика подвинула зеркало в сторону, пока на его гладкой поверхности не отразился свет звезд, составляющих созвездие Точило. Отраженная в зеркале, огромная сила звезд не могла причинить ей вреда. С помощью своего посоха Адика начала вплетать отраженный свет звезд в каменный круг, пока над ним не образовались сияющие сотканные врата из звездного света. Ступнями ног Адика почувствовала стенания древних королев, сокрытых в самом сердце кургана, они предугадали, что в обширном звездном переплетении таится магия, неизвестная даже Проклятым. Адика вступила в яркий иллюзорный проход, сплетенный из нитей звездного света, и оказалась под проливным дождем. Ноги ее промокли тут же, как только она встала в высокую траву, а по земле потекли белые меловые ручейки. Воздух был тяжелый, влажный и горячий. Дождь лил, не переставая ни на миг. Адика ударилась о возвышающийся рядом каменный валун, но плечо коснулось густых порослей мха, окутавших весь камень.

На небе не было видно ни одной звезды. Трудно было различить тропинку, бегущую по земле. Но недалеко от этого места Потерпевший Неудачу построил небольшое убежище. Осторожно пробираясь в темноте, порой спотыкаясь и чуть не теряя равновесие, Адика наконец наткнулась на его соломенную крышу. Внутри этого временного укрытия имелась куча соломы, от которой немного пахло плесенью и сыростью, но она послужила Адике достаточно удобным местом, где можно было отдохнуть. За долгое время ожидания Адика еще раз прокрутила в голове свою часть великого плетения. Казалось, ей никогда не будет достаточно снова и снова повторять свою часть божественного ритуала, благодаря которому после многих поколений войн все те, кто страдал под гнетом Проклятых, смогут нанести им ответный удар и покончить с их властью.

Начался новый день, и дождь почти прекратился. Адика выбралась из своего пристанища и начала спускаться по тропинке вниз с холма. Трава была еще влажная, поэтому она промочила ноги, хотя дождь закончился и вся ее одежда была сухая. Вокруг нее простирались бескрайние болота, темные стоячие воды окружали островки земли и плотно растущего тростника.

Люди Потерпевшего Неудачу построили мостики через болота — срезанные ветви и молодые побеги орешника расщеплены и сплетены вместе так, что образуют упругие, гибкие помосты, по которым люди могут пройти через болотистую местность. Пока она шла по мостику, облака начали расходиться в разные стороны и на небе появилось солнце. Невдалеке, на холмике, появился чей-то силуэт. Человек крикнул ей: «Привет!», Адика подняла руку в ответ на приветствие, но не остановилась. Она продолжала свой путь к холмам, виднеющимся на краю болот, туда, где Потерпевший Неудачу и его племя обустроили свои дома.

Вокруг щебетали птички. Лишь однажды Адика остановилась, чтобы перекусить творогом, который взяла с собой, и несколько раз сошла с тропинки, желая полакомиться сочными ягодами. Утки и чайки медленно двигались по водной глади ближе к отмели. Стая лебедей величественно проскользила мимо нее. Цапля застыла в благородном ожидании, царственная и надменная. Внезапно она пошевелилась и гордо взмахнула крыльями. Мгновение спустя Адика услышала звуки барабанной дроби и порывисто пригнулась, резко остановившись на тропинке. Она подняла голову и увидела огромную крылатую фигуру, исчезающую за линией горизонта далеко на юге: гуивр вылетел на охоту.

Наконец тропинка побежала по твердой земле, и впереди Адика увидела возвышающиеся холмы. Заброшенные поля, заросшие сорной травой, сменились бескрайними просторами, засаженными уже поспевающим ячменем. Мужчины и женщины трудились на полях, срезая кремневыми серпами налитые колосья. Кто-то заметил приближающуюся Адику и крикнул всем остальным, люди прекратили работу и обернулись в ее сторону. Один мужчина затрубил в небольшой рог, оповещая раскинувшуюся на вершине холма деревню.

Было по-прежнему жарко и влажно, последние дни уходящего лета. Пот струился у нее по спине, пока Адика шла вперед между домов. Две женщины устанавливали глиняные заготовки для горшков на специальное приспособление, а третья женщина разглаживала поверхности будущих горшков и наносила на них еще один, более бледный слой глины. Завершенные горшки, но еще не обожженные, располагались в стороне от нее, на каждом из них был отпечаток витой веревки. Четверо мужчин занимались выделкой шкур животных. Двое подростков с трудом поднимались по склону, неся полные берестяные ведра воды.

Из своего дома вышла глава деревни. Адика преподнесла ей ожерелье из северной страны, подарок, достойный их встречи, который не оскорбит ее племя, в свою очередь глава деревни послала маленькую девочку принести Адике поесть с дороги горячей картошки, приправленной кориандром, и густой медовый напиток. После чего Адике позволили продолжить ее путь вверх по склону к дому Потерпевшего Неудачу, человека, занимающегося магией в этом племени.

Она очень надеялась, что он будет не один. Голова Потерпевшего Неудачу была убелена сединой, настолько он был стар. Он не раз говорил, что был на Празднике Солнца шестьдесят два раза, но Адика не могла до конца поверить, что он видел столько празднеств, по их подсчетам получалось гораздо меньше. Он сидел, скрестив ноги, и вытачивал из кости копье для ловли рыбы. Поскольку он был связан с магией, был Почитаемым этого племени, он вкладывал долю волшебства в копье, вырезая на нем вдоль острия длинношеих цапель, чтобы придать копью удачливость этих птиц в ловле рыбы. За работой он что-то насвистывал себе под нос, скорее всего заклинание, вплетая его в свою работу.

Справа от Потерпевшего Неудачу сидел Доррен. Он обучал одной счетной игре небольшую группу детишек, собравшихся вокруг него и с интересом наблюдающих за тем, как он, встряхнув здоровой рукой кожаный мешочек, высыпал на землю мелкую гальку. Адика остановилась позади детей и посмотрела на Доррена.

Он тут же поднял глаза, почувствовав, что за ним наблюдают. Улыбнувшись ей и разогнав детишек, Доррен поднялся на ноги и протянул ей руку в знак родственного приветствия. Адика протянула руку в ответ, затем, остановившись в нерешительности, опустила ее, не коснувшись его ладони. Его усохшая рука дернулась, будто собираясь двинуться вперед, но он лишь печально улыбнулся и жестом указал на Потерпевшего Неудачу, который продолжал трудиться над своим копьем.

— Не думал встретить тебя здесь, — произнес Доррен, отступая в сторону, так чтобы их разговор не мешал Потерпевшему Неудачу закончить чтение заклинаний.

Столкнувшись с Дорреном лицом к лицу, Адика не знала, что и сказать. Кровь прилила к щекам, и стало очень жарко. Она была глупа. Но он все-таки рад ее видеть. Доррен был человеком из племени Белого Оленя, из деревни Старый Форт, его избрали Блуждающим племени Белого Оленя, теперь он путешествовал через сотканные врата и изучал языки союзных им племен. Как любой Блуждающий, Доррен был частично защищен от магического воздействия.

— Я слышал, что Беор причинил тебе немало беспокойства, — наконец сказал он, пока она нервно подергивала один из своих медных браслетов. — Ты и так долго терпела его присутствие. Нелегко мужчине и женщине жить вместе, если у них совершенно противоположные характеры.

У него были такие добрые глаза. Из-за больной руки он никогда не мог плавать и охотиться, как все другие дети, но, несмотря на это, вырос здоровым и сильным, его очень ценили за ловкость и безграничное терпение. Вот почему его избрали Блуждающим. У него было столько бесценных качеств, которых так не хватало Беору.

— Кто-то подходит больше, чем остальные, — продолжал он. Конечно, Доррен догадывался, что она давно за ним наблюдает.

Сердце бешено забилось в груди. Он пристально смотрел на нее, не отводя глаз, хотя, должно быть, уже слышал о том, какая судьба предначертана ей и другим шестерым Почитаемым. Заметив сквозящие в каждом его движении мужество и отвагу, Адика поняла, что Толстушка правильно послала ее сюда.

Доррен вновь начал говорить, запнулся, но тут же продолжил:

— Тебе может показаться, что дни быстро сменяют один другой. Я хотел сказать тебе… — Он замолчал, заметно покраснев, и взглянул на дорогу, ведущую к деревне. Несколько ребят без дела слонялись невдалеке, затем врассыпную бросились в лес, пронзительно повизгивая и смеясь.

— Здесь, в деревне, есть женщина, — наконец произнес он, в спешке проглатывая слова, щеки его покраснели от нахлынувших эмоций. — Ее зовут Врэн, она дочь Красного Брюха и Смеющейся. Эта девушка для меня словно струящаяся вода, как благословение. Сейчас она говорит, что носит под сердцем ребенка, в котором есть частица меня. Старейшины племени согласны признать меня отцом ребенка и разрешить нам жить вместе, если в течение семи сезонов я буду работать с ними в деревне.

Адика не могла представить, что он прочел в выражении ее лица, но Доррен стремительно продолжал, перепрыгивая с того, что он знал, на то, о чем он думал. От каждого нового слова она чувствовала себя все более униженной, а в сердце закралась ноющая боль.

— Не думай, что таким образом я хочу отказаться от своих обязанностей Блуждающего. Я знаю, что должен сделать для своего народа. Но я не вижу причин, по которым не мог бы делать одновременно два дела. Я могу продолжать путешествовать через сотканные врата, с тем чтобы изучать языки наших союзников, и работать здесь. Врэн — хорошая женщина, и я люблю ее.

Это ужасно, но она начала плакать, безмолвные слезы катились у нее по щекам, хотя она желала лишь того, чтобы никто не видел ее слез.

— Адика! Ты самая благородная из всех и самая храбрая! Я знал, что ты будешь счастлива за меня, несмотря на твое собственное горе! — Взглянув на Потерпевшего Неудачу, Доррен нахмурился, как человек, раздумывающий над вопросом, который его давно беспокоит. — А теперь послушай: ты знаешь, насколько ты мне дорога, Адика. Я помню о том, что считается дурным предзнаменованием говорить об этом, что это словно искушение духов, но я хочу, чтобы ты знала — если родится девочка, выживет и будет здорова, мы назовем ее в твою честь. Твое имя будет продолжать жить, и не только в песнях и сказаниях твоего народа, но и в моем ребенке.

— Я очень рада, что у тебя все складывается так хорошо, — проговорила Адика хриплым голосом сквозь слезы.

— Адика! — резко произнес ее имя Потерпевший Неудачу, оторвавшись от вытачиваемого копья для ловли рыбы, привлеченный ложью, сокрытой в ее словах.

Адика бросилась прочь.

Потерпевший Неудачу мог заглянуть в потайные уголки ее сердца, поскольку невидимая нить связывала их, когда они вместе работали над великим плетением, но в любом случае она пришла не для того, чтобы увидеть его. Ее охватила дикая, безумная надежда, она неверно истолковала загадку ночного ветра и потратила свою магическую силу и свое время на глупое, бесцельное путешествие, эгоистический поступок. Сейчас ей было очень стыдно.

Адика бежала вниз через лес, не желая, чтобы кто-нибудь ее видел в деревне. Доррен что-то кричал ей вслед, но она не обращала на это внимания. Она спустилась вниз к краю болот и бросилась через трясину вперед. То здесь, то там виднелись налитые красные ягоды клюквы. Адика промокла почти по пояс, но выбралась на тропинку так, что ее никто не видел, кроме мальчугана, занятого ловлей рыбы. Немного дальше, на тропе, ее окликнули две женщины, доставшие из воды сети, но Адика не могла понять их слов. Ей казалось, будто все связи с людьми медленно отступали от нее, кто-то разрывал с ней отношения, от кого-то она отворачивалась сама; так один за другим уйдут они все, пока она не окажется совершенно одна перед великим плетением, за исключением других шести Почитаемых — Потерпевшего Неудачу, Двупалого, Шу-Ша, Пронзающего Последним, Хорны и Сияние-Слышит-Меня. Они сами теперь составляли отдельное племя: те, кто отделился от всего человечества. Они будут принесены в жертву, благодаря которой человеческие племена обретут свободу и отбросят все свои страхи.

Облака разошлись на небосклоне, и к тому времени, как Адика добралась до каменного круга, солнце почти скрылось за линией горизонта на западе. Что бы ни подумал Потерпевший Неудачу о ее странном поведении, он был слишком стар, чтобы идти сюда. Он не последует за ней и не будет докучать затруднительными вопросами. Пойдет ли Доррен за ней? Хотела ли она, чтобы он понял, — он обретет свое счастье с кем-то другим, тогда как она будет по-прежнему одна? Не то чтобы она завидовала его счастью, это было совершенно не так. Адика надеялась, что в конце концов и она будет хоть немного счастлива и любима.

Но спустилась ночь, а она была совершенно одна. Как всегда, путешествие через сотканные врата меняло течение времени вокруг нее. По расположению Щедрой на небе Адика догадалась, что за это путешествие она потеряла два дня, хотя они пролетели для нее, как один миг.

Такую цену платили все, кто проходил через сотканные врата: дни, а иногда даже месяцы бесследно исчезали из их жизни, стоило им ступить в светящиеся порталы, соединяющие каменные круги между собой. Но быть может, это и к лучшему — потерять день или три одиночества.

Каменный ткацкий станок, состоящий из семи камней, ждал ее появления, когда спустилась ночь и на небе зажглись первые звезды. Адика подняла зеркало и поймала свет Щедрой, подвижной Леди Зерна и Кувшинов, и соткала волшебные врата, ведущие в ее родную деревню. Ступив в светящийся портал, она почувствовала знакомую почву под ногами, твердую и сухую, которой не коснулся недавний дождь. Она медленно прошла к своему жилищу и выложила подарки, которые так и не преподнесла Потерпевшему Неудачу.

Из деревни, находящейся недалеко внизу, доносились громкие голоса и песни. Мгновение спустя Адика вспомнила, что недавно старшая внучка матушки Орлы перешагнула возрастной рубеж, отделяющий детство от жизни взрослой женщины со своими тайнами и секретами, и сейчас она появится из женского дома, готовая занять свое место во взрослой жизни деревни.

Адика стояла на одном из земляных валов, прислушиваясь к звонкому смеху и старинным, знакомым ей мелодиям. Раньше деревенские жители приглашали ее на все праздники, чтобы она благословила начинающееся торжество, теперь же от ее присутствия все чувствовали бы себя очень неуютно и скованно. Что, если следом за ней в деревне появятся злые духи и испортят счастливую судьбу молодой женщины так, как порой они портили сладкую воду или свежее мясо? Страх деревенских жителей возобладал над их привязанностью и любовью к ней.

Почему боги позволили Проклятым причинять человечеству боль и страдания? Неужели они не могли позволить людям другим способом избавиться от своих врагов? Разве это было так уж невозможно — дать ей немного счастья в супружестве с таким человеком, как Доррен, с его больной рукой и добрым сердцем? Почему Почитаемые должны были принести себя в жертву?

Но Адика тут же нетерпеливо встряхнула головой, отгоняя от себя подобные мысли, которые принесли ей озорные духи. Проговорив вслух короткое заклинание и скрепив его прикосновением листьев перечной мяты к своим губам, Адика прогнала их прочь.

Только Почитаемые обладают той магией, сила которой может сделать то, что необходимо. Такова ее судьба и еще шестерых Почитаемых.

Еще ребенком она пошла по этому пути. Она никогда не знала и не желала иной жизни, чем быть Почитаемой. Просто она не представляла, что судьба ее будет такой жестокой и суровой.

Эту ночь Адика спала без сновидений.

2

Адика проснулась внезапно, услышав громкое уханье совы. По свежему аромату росы и далеким трелям птиц в лесу она поняла, что скоро наступит рассвет. Сейчас было как раз такое время, когда солнце, словно златоухий медведь, притаилось в ожидании за линией горизонта, готовое в любой момент подняться на небосклон.

Сова снова заухала, раздались глубокие гортанные «у-гу», «у-ху».

Адика с трудом поднялась. Быстро одевшись, она открыла кедровый сундук и достала свои священные атрибуты. Она закрепила на талии выкованный бронзовый пояс с высеченными на нем спиралями; надела янтарное ожерелье, которое надеялась подарить Доррену: янтарь хранил в себе силу древних времен, и ее наставница советовала всегда надевать его, чтобы поддерживать мощь и удачу своего племени, во время переговоров с союзниками. Адика положила гематитовое зеркальце себе на колени и аккуратно достала головное украшение из золота, завернутое в льняную ткань. Широкое кольцо мягко скользнуло по волосам, и золотые оленьи рога коснулись сводчатого потолка ее жилища, прежде чем Адика успела присесть, совершая молитву.

— Пусть твоя сила пребудет со мной, о Белый Охотник, и ты, о Королева Диких.

Закрепив зеркальце на поясе, она выбралась из своего укрытия. Распрямившись, Адика поднялась на ноги, золотые рога ярко заблестели, так что ей даже показалось, она видит их силуэт на фоне голубого неба. Облаченная в одеяния силы и власти, Адика пошла по тропинке, ведущей к камням.

В центре каменного круга виднелся камень, на который она ступала, когда ткала волшебные врата, он был достаточно широкий — Адика едва могла охватить одну его сторону распростертыми руками, — но не поднимался выше колен. Священный котел был установлен на каменной плите еще со времен молодости ее наставницы. Здесь много лет назад Адика была одарена поцелуем силы и власти, та женщина научила ее почти всему, что она сейчас знает. По щекам Адики потекли слезы, когда она начала читать молитву в память усопшей. После этого она дотронулась до священных птиц, выгравированных на бронзовой поверхности котла, и перечислила их: Мать Цапля, Отец Журавль, Дедушка Ворон и Тетя Утка. Она поцеловала каждый прекрасный бронзовый лист, зачерпнув немного воды из котла, по глоточку выпила ее, после чего благословила влагу, оставшуюся у нее в ладони, и брызнула ее в воздух, развеяв по ветру.

Адика ждала, преклонив колени у священного котла и закрыв глаза, она вдыхала ароматы рассвета и прислушивалась к его звукам: далекое грохотание ленивых водных потоков, сердитое блеяние коз, многоголосие утренних птиц, приветствующих восходящее солнце.

Молодая женщина услышала взмах крыльев и почувствовала, что на край котла села большая сова, но она не решалась взглянуть вверх, поскольку посланец Священной был настолько могущественным созданием, наделенным такой огромной силой, что даже единственный взгляд, брошенный на него, мог оказаться смертельным. Мгновение спустя на далекой каменной тропинке послышался стук копыт, позже он сменился звуком мягкой поступи по тропе, усеянной сосновыми иглами, ветви деревьев разошлись в разные стороны, пропуская вперед величественную фигуру. Теплое дыхание Священной коснулось волос Адики. Ее золотые рога заколыхались от сладостного ветра, принесенного Священной.

— Ты плакала, Адика. — Голос ее был подобно журчанию реки, высокий и низкий одновременно. — Я чувствую соль твоих слез.

Неужели они не высохли за ночь? Невозможно было утаить хоть что-нибудь от шамана народа Лошади.

— Я одинока, Священная. Дорога, по которой я иду, — дорога одиночества.

— Разве у тебя нет супруга? Я помню, ты не была счастлива, когда старейшины настояли на том, чтобы ты вышла за него замуж.

— Они отняли его у меня, Священная. Тень смерти накрыла меня, и они боятся, что смерть заберет любого, к кому бы я ни прикоснулась.

— В этих словах есть своя мудрость.

Наступила тишина, нарушаемая лишь полетом ветра и гортанным воркованием лесного голубя.

Адика взглянула на расстилающиеся впереди нее земли, когда солнце засияло на небосклоне, разогнав легкую дымку над рекой. Стрижи летали над медленным потоком, то и дело пикируя к самой воде. Люди уже работали на полях, собирали поспевшие колосья ячменя. Девочка гнала коз через поле в сторону леса.

Слова сами сорвались с губ, прежде чем Адика осознала, что произносит их.

— Священная, если бы только у меня был друг и верный спутник, мое великое дело не казалось бы таким сложным. Конечно, я не дрогну и не сойду с намеченного пути, но… я так долго буду одна ожидать окончания всего. — Адика проглотила другие слова, которые, казалось, вот-вот вырвутся на свободу, порожденные одиночеством и страхом. — Прошу тебя, Священная, прости мне мои поспешные слова. Я знаю, это мой долг, такова моя судьба.

— Увы, дочь моя, тебя ждет трудная судьба. Когда наступит время, семеро из вас должны быть готовы выстоять. Вы избранные.

— Да, Священная, — прошептала Адика.

В отличие от деревенских жителей, Адика знала, что происходит вокруг их земель, она видела и общалась с людьми из далеких деревень. Она знала, что земля обширна, а население невелико, настоящих же людей еще меньше. На западе расположились большие города, состоящие из пятидесяти и больше домов. Мрачные северные моря были закованы в лед и открыты всем ветрам, но в тех холодных водах обитали морские жители с извивающимися угрями вместо волос и зубами, острыми как ножи. Далеко на востоке она видела бескрайние просторы, покрытые травой, где жило племя Священной, они были родственниками людям, но в то же время очень отличались от них. Одним глазком ей даже удалось взглянуть на безграничные пустыни, которые населяли южные племена. Когда люди этих племен разговаривали, казалось, что они ворочают во рту камни. Она видела легендарные города Проклятых, их удивительные корабли и едва могла сдержаться, чтобы не рассказать об этом. Ее взору предстали целые деревни, порабощенные Проклятыми, безвинные племена, низко склоняющиеся перед своими кровожадными повелителями. Адика узнала, что случилось с ее наставницей, которая присоединилась к тем, кто сражался против Проклятых, и была принесена в жертву на одном из их алтарей.

— Мы все будем рабами Проклятых до тех пор, пока не закончится война, которую они ведут против нас.

Священная начала ходить вперед-назад, перенося свой вес с одной пары копыт на другую, невидимый вес ее большого тела принимал четкие очертания позади Адики. Однажды, когда она была ребенком, Адика видела, как народ Священной нагнал и затоптал последние остатки отступающей армии Проклятых, с тех пор в ее памяти всегда жило это детское воспоминание об их размерах и силе. Чем больше она боялась колдовства Проклятых, тем больше была рада союзничеству с народом Лошади, теми, кто вел свой род от кобылицы и человека.

— Все-таки, возможно… — Священная замолчала в нерешительности. В сердце Адики забилась надежда, но она боялась прислушаться к ее едва уловимому шепоту.- Быть может, существует вероятность найти того, кого уже коснулась рука смерти, он мог бы стать твоим другом и верным спутником. Таким образом, ты не будешь одна, и он не пострадает от предназначенной тебе судьбы. Ты самая молодая из семерых избранных, Адика. Остальные прожили уже долгие годы. Первоначально твоей судьбой было следовать за твоей наставницей, а не быть на ее месте во время великого плетения. Неудивительно, что для тебя оказалось тяжело идти по тропе к воротам, ведущим на Другую Сторону.- Коснулась ли ее рука Священной, быстро проведя легким движением по волосам? — Обещать тебе это не в моих силах.

Надежда забилась в сердце Адики, словно птичка о твердые прутья клетки, мечтая вырваться на свободу.

— Неужели ты действительно можешь это сделать, Священная?

— Увидим. — Так больно было надеяться, не имея никаких оснований, поэтому Адика испытала некоторое облегчение, когда Священная заговорила о другом. — Знаешь ли ты, кто из детей народа Белого Оленя может стать твоим последователем, Адика?

— Нет, — пробормотала она, будто каждое слово резало ей горло подобно острому ножу. — И у меня не будет времени обучить мою преемницу тому, что она должна знать.

— Не отчаивайся, дитя. Я не покину твой народ.

Вдруг вдалеке следом за уханьем совы раздался резкий свист.

— Меня зовут, — удивленно проговорила Священная и мгновенно исчезла.

Путешествовала ли Священная через сотканные врата? Сама ли она находилась за спиной Адики? Или она следовала тропой видений и пришла к Адике в обличье призрака? Священная была настолько всемогущей, что Адика никогда не смогла бы найти ответы на все возникшие вопросы. Но и спросить она не осмеливалась.

Люди обладают такой малой долей власти и могущества на земле. Но даже если это так, почему Проклятые беспрестанно сражаются против них? За что Проклятые так ненавидят человечество?

Ветер зазвенел бронзовыми листьями котла. На мгновение ей показалось, что она может слышать, как распускаются цветы, когда поднимается солнце.

Раздался громкий звук рога: предупреждающий сигнал из деревни.

Адика спешно бросилась в свой шатер, сняла свои священные одежды и побежала вниз по склону земляного вала. Она проскочила в ворота деревни как раз в тот момент, когда стройная девочка с сильными ногами и крепкая сторожевая собака, преданно следовавшая за ней, вбежали в деревню. Девушка бросила бусы к ногам матушки Орлы, которая вышла к воротам, услышав тревожные звуки.

Руки матушки были настолько искривленными и шишковатыми, что она едва ли могла сосчитать бусины на этих бусах-послании, даже поняв их значение. Она отошла в сторону, позволяя Адике встать рядом с ней. В столь преклонном возрасте Орла не боялась ни злых духов, ни смерти; они давно уже надоедали ей.

— Схватка, — сказала она, обращаясь ко всем присутствующим, кто осмелился покинуть свои дома. — Проклятые опять нападают. Из какой деревни ты пришла, Быстрая?

Ребенок принес мед, так сильно приправленный ароматными луговыми цветами, что от этого запаха рот Адики наполнился слюной.

— Я была в Двух Потоках и в Сосновой Верхушке, Грязной Дороге, Старом Форте. Проклятые напали на поселение, расположенное недалеко от Четырех Домов. Убиты трое, а двух детей нападавшие забрали с собой.

— Кто-нибудь из Четырех Домов последовал за ними? — спросил Беор, выступая вперед. Сегодня он рано был на ногах, охотился. В одной руке у него была праща, а с плеча другой, перевязанные и закрепленные веревкой, свисали два тетерева, куропатка и три утки. Собака почувствовала запах мертвой птицы, но Быстрая удержала ее, пока второй ребенок не прибежал с большой костью с мясом для животного. Пес улегся на землю и начал хрустеть косточкой.

— Нет, — ответила Быстрая, — никто из жителей Четырех Домов не стал преследовать Проклятых, поскольку убитые были людьми из племени Красного Оленя. Две зимы назад они прибыли из западных земель, две семьи поселились недалеко от Четырех Домов.

— Какая разница Проклятым, убьют ли они людей Белого Оленя или Красного Оленя? — Беор был в ярости, многие начинали действовать, когда им передавалось это чувство праведного гнева. — Для Проклятых мы все одинаковы. И если они убили и схватили людей народа Красного Оленя, где уверенность в том, что следом они не придут за нами, людьми Белого Оленя? Я хочу сказать, что все мы должны бороться против них сообща, иначе они убьют нас одного за другим.

Люди что-то забормотали и закивали головами в знак согласия. Молодые мужчины в свою очередь выглядели взволнованными и готовыми в любой момент ринуться в бой.

— Что скажет Почитаемая? — спросила Орла, но голос ее был обманчиво мягок.

Все стояли в полной тишине, пока Адика размышляла над ответом. Быстрая допила до конца мед и с благодарностью принялась за чашу с ароматной кашей, которую ей принес один из мальчишек. Побежденный ею прошлым летом в состязаниях в беге, он завистливо посматривал на нее, на ее стройные ноги и подтянутое тело, благодаря которым она имела возможность быстро бегать. Он смотрел так, будто хотел прикоснуться к янтарному ожерелью и медным нарукавным повязкам, которые носила девушка в соответствии со своим положением Быстрой. В прошлом году на Празднике Солнца, когда собираются жители всех Деревень из племени Белого Оленя, чтобы обменяться опытом, похвастать своими достижениями, поучаствовать в соревнованиях на силу и ловкость, эта девушка победила в состязаниях по бегу и получила право называться Быстрой. Это была почетная обязанность, накладываемая на молодых людей, они доставляли сообщения между деревнями племени Белого Оленя.

— Почитаемые всех людских племен уже действуют сообща, мы считаем нашими союзниками людей народа Лошади. Несмотря на то что народ Лошади во многом отличается от людей племени Красного Оленя, мы с радостью принимаем их поддержку. — Адика замолчала, заметив волнение в толпе собравшихся.

Быстрая закончила есть и с надеждой на еще одну порцию протянула пустую чашу подошедшему мальчику. Адика перевела дыхание и продолжила:

— В наступающем году нас ожидает много опасностей. Если Проклятые предположат, что мы собираемся действовать против них, они отправят свои армии атаковать деревни нашего племени. Нам необходима поддержка всех наших союзников, будь то племя Белого Оленя, Красного Оленя или Черного Оленя. Не важно, насколько странными нам могут показаться люди других племен, мы нуждаемся в их помощи. Если мы будем живы, когда наступит следующий год, нам больше ничего не нужно будет бояться.

Орла провела рукой в воздухе, отгоняя злых духов, и сплюнула на землю. Многие сделали то же самое — почти все, кроме Беора. Молодые люди вернулись к брошенной работе или пошли проверять свои луки и топоры. Когда деревенские жители разбрелись по своим делам, на месте остались только старейшины и военные командиры.

— Я пойду вместе с военным отрядом, — сказала Орла.

У остальных не было другого выбора, кроме как согласиться.

Адика скрылась в своем прежнем доме, ей нужно было время, чтобы собрать лекарственные травы и корзинку с амулетами. Маленький дом внутри выглядел грязным и заброшенным. Она провела рукой по балкам, на которых лежала крыша. Из одной из них все также продолжала выделяться смола, Адика коснулась губами янтарной капли, вдыхая терпкий аромат.

На улице ее ждал Беор с отрядом из девяти взрослых мужчин, которым он полностью доверял и на чью силу и ловкость надеялся, если бы представился случай вступить в борьбу. Все они были вооружены луками, запасными стрелами с обсидиановыми наконечниками и топорами из меди и кремня. У Агды был каменный топор, а сам Беор нес захваченный им трофей — алебарду с бронзовыми лезвиями, которую он забрал у мертвого врага.

Когда они вышли в путь, Быстрая последовала за ними, собака не отставала от нее ни на шаг; но она свернула на дорогу, ведущую к Источнику Воды — деревне Доррена.

Сейчас совершенно не было необходимости думать о Доррене. Адика могла наслаждаться этой передышкой, двигаясь вперед под лучами яркого солнца, а нежный ветер обдувал ей лицо. Здесь не было так жарко, как в землях Потерпевшего Неудачу. Она шла позади отряда, осматриваясь по сторонам в поисках нужных целебных растений. Когда она заметила листок горчицы и сошла с тропинки, чтобы поближе рассмотреть это растение, Беор вернулся назад и подождал ее. Остальные остановились чуть дальше вниз по тропе, вне пределов слышимости, но в пределах досягаемости в случае нападения.

Адика не обращала на Беора никакого внимания, это лучшее, что она могла сделать, пока собирала листья горчицы и складывала их в свою походную корзинку. Он оказался рядом с ней, когда она вновь двинулась вниз по тропинке. Она не оглядывалась на него, и по тому, как он равномерно размахивал впереди себя алебардой, Адике показалось, что он тоже не смотрит на нее. Все же приятно было идти рядом с другим человеком, спутником в длительном походе. Остальная часть отряда пошла вперед, держась от них на небольшом расстоянии.

— Вчера со мной говорили старейшины. — У него был немного хриплый голос, он всегда становился таким, когда Беор был возбужден или раздражен. — Они сказали, что причина, по которой у нас с тобой не было детей, в том, что твоя магия забрала у тебя способность иметь детей. Еще они предупредили меня, что, если я буду продолжать думать, что от общения с тобой злые духи лишат и меня такой возможности, с другой женщиной у нас тоже не получится создать ребенка.

Адика чувствовала каждый свой шаг, один, еще один, третий, пятый. Она с трудом могла заставить себя мыслить здраво. Ярко светило солнце. Тропинка бежала по лесистому склону, свежий ветерок играл зелеными листьями.

— Ни одну женщину я не желал так сильно, как тебя. Но именно сейчас должно все решиться. Да будет так. Старейшины сказали, что старшая дочь матушки Нахумии из Старого Форта месяц назад выставила за дверь дома охотничью сумку мужа и заставила его покинуть ее дом. Теперь она будет искать нового мужчину, не так ли?

— Тебе нужно идти в Старый Форт, — сказала Адика, но казалось, он ждал от нее чего-то еще. — Ты должен жить там.

— Это так. Я думал о том, чтобы покинуть нашу деревню. Даже хотел уйти далеко на восток, чтобы какое-то время охотиться там вместе с моими кузенами из племени Черного Оленя.

— Долгий путь ведет туда, — произнесла Адика и услышала, что голос ее дрожит, она не смогла произнести эти слова, не выдав страха, сковывающего ее сердце.

— Да, верно, — согласился Беор и вновь замолчал, ожидая от нее жалости или сочувствия, а может быть, попытки с ее стороны поговорить с ним спокойно, не под влиянием поспешных суждений. Но Адика не могла дать ему большего. Она уже принесла свою жизнь в жертву своему народу, а у нее не могло быть даже ребенка, чтобы имя ее жило в нем и его детях.

— Ты хороший вожак, Беор, — сказала она. — Ты нужен деревне. Ты, по крайней мере, подождешь, пока моя миссия будет выполнена, прежде чем уйти навсегда? Тогда, возможно, деревенские жители не очень будут страдать оттого, что потеряли тебя… — На этих словах она запнулась. Было запрещено говорить о великом плетении, поскольку в словах заключалась большая сила; нельзя было неосторожно бросаться ими, ведь, подхваченные четырьмя ветрами, они могли быть услышаны Проклятыми. — Все-таки пока подожди.

Он что-то проворчал про себя, но ничего не ответил и через некоторое время прибавил шаг, так что вскоре поравнялся с остальными. Поскольку другие мужчины боялись разговаривать с ней, даже не смотрели в ее сторону, Адика вновь могла идти по тропе совершенно одна.

Солнце было почти в зените, когда они подошли к Четырем Домам. Их взорам предстали около дюжины полуразрушенных сараев, хибарок, небольших домов и четыре чудом уцелевшие постройки, каждая из которых представляла собой округлый дом с покрытой соломой крышей и каменными стенами, к которым были пристроены вместительные амбары и хранилища. Шестеро взрослых людей работали в огромном рву, разгребая грязь с помощью изгибающихся рогов и вытаскивая ее в больших берестяных корзинах.

Военным командиром в Четырех Домах была крепкая женщина, чье лицо украшали два боевых шрама. Ее звали Ульфрега, одета она была в юбку из плотно связанных шнурков, что свидетельствовало о ее преклонном возрасте и невозможности выбрать себе мужчину в супруги. По бледным полосам на животе Ульфреги, виднеющимся над низким поясом юбки, становилось понятно, что она выносила и родила несколько детей.

Ульфрега провела их вниз по реке, через небольшой лесок, где со всех сторон доносились повизгивания диких свиней, и вдоль по оленьей тропе, ведущей прямо к поселению людей народа Красного Оленя. Два округлых дома и шесть построек для хранения запасов стояли в тишине под лучами яркого солнца. Странным образом один из домов был сожжен до каменного основания, тогда как другой был совершенно нетронут, будто его построили месяц назад и только вчера покинули навсегда. Здесь также имелся загон для скота, выстроенный из камня, недалеко от него виднелся огромный стог сена, в стороне раскинулся старательно ухоженный огород, на котором зеленели поспевшие сочные овощи. Вокруг жужжали мухи. Черная ворона медленно поднялась и улетела прочь, когда они подошли еще ближе. Даже деревенские собаки убежали отсюда, когда началась эта кровавая резня. Деревня была совершенно пуста, если не считать чьего-то оставшегося лежать на земле трупа.

Поселенцы из народа Красного Оленя тоже начали выкапывать ров, и уже полдеревни было окружено глубоким рвом и возвышающимся укрепительным валом.

— Слишком мало, слишком поздно, — сказала Ульфрега, указывая на не до конца вырытый ров и упавшее, частично сожженное укрепительное ограждение. Повсюду были видны сломанные наконечники стрел, напоминающие о недавно прошедшей здесь кровавой битве, древко чьего-то копья; в стороне валялся один из мечей Проклятых, плоский деревянный брусок с обсидиановым наконечником, но большая часть крепкого обсидиана была разрушена, и куски его разбросаны вокруг. Ульфрега подняла с земли стрелу и быстро дотронулась до обсидианового острия, прежде чем убрала ее в кожаный мешок, свисающий с плеча.

— Вы тоже слишком поздно начали строить укрепительный вал и ров, — произнес Беор.

Ульфрега пожала плечами, раздраженно посматривая на него.

— Следующие набеги они обычно совершают на Три Дуба и Источник Воды.

— Между этими деревнями не такое большое расстояние, это не препятствие для Проклятых.

— Эй! — Она сплюнула на землю в сторону мертвого тела. — Проклятые передвигаются быстро на открытой местности, но становятся медленнее и беспомощнее, когда вынуждены пробираться на лошадях по лесам. Три Дуба и нашу деревню разделяют обширные лесные пространства.

— Но они не спасли этих людей.

Остальные люди из отряда Беора рассыпались по руинам покинутого поселения в поисках как можно большего количества обсидановых наконечников, не остались в стороне от их внимания и поспевшие овощи, только мертвые тела они старались обходить стороной.

— Я прогоню прочь этот дух, — сказала Адика. Несомненно, люди из Четырех Домов с нетерпением ждали, пока она разрешит этот острый для них вопрос. Беор и Ульфрега сделали жест руками, отводящий от них злых духов, и почтительно отошли назад, оставив Адику одну. Она заглянула в походную корзинку и достала оттуда прекрасную медную чашу, настолько вместительную, что она могла погрузить в нее руки. Адика ударила друг о друга кусками кремня, коснулась засохшего кусочка гриба, пытаясь разжечь огонь, после чего налила в чашу священную воду из своего небольшого бурдюка и поставила ее на импровизированный треножник над огнем. Остальные скрылись в лесу, желая найти следы своих злейших врагов — или спрятаться, пока Адика обращается к магии.

Вода нагревалась, а Адика в молчании смотрела на мертвое тело.

При падении у воина с лица съехала деревянная маска рыси. У него были гордые черты и бронзовый цвет лица, иссиня-черные волосы были собраны в хвост на голове, что являлось одним из обычаев Проклятых. Все руки были расписаны разнообразными магическими символами, которые пестрели синими, голубыми и оранжевыми красками, переплетаясь друг с другом. Было не важно, кто это — мужчина или женщина: он был взрослым воином, уже поэтому становилось страшно, поскольку он мог обучать других и сражаться сам.

Ни одно из животных, питающихся падалью, не прикоснулось к мертвому телу. Проклятые защищали свой дух с помощью сильных заклинаний и амулетов, поэтому Адике необходимо было быть предельно осторожной. К счастью, ни один из людей Четырех Домов не решился ограбить убитого воина, несмотря на то что на нем было немало богатых украшений и драгоценностей. На бронзовом нагруднике кирасы, защищавшей его грудь, были настолько искусно выгравированы фигуры животных, что Адика замерла от восхищения, любуясь прекрасной работой: женщина с головой стервятника величественно шла по тропе, ведущей к пылающему солнцу, в то время как два огромных дракона, извергая пламя, были обращены головами друг к другу. Трудно было представить и осознать, что такие жестокие создания, стремящиеся к тому, чтобы уничтожить человечество, способны создавать настолько прекрасные вещи. Бронзовый шлем, украшенный конским хвостом, скатился с головы убитого воина и остался лежать недалеко от него в грязной канаве. Кто-то раскроил гребень шлема во время битвы и втоптал его в землю рядом с телом воина.

Кожаный пояс с медной пряжкой был туго затянут поверх туники, доходящий убитому до колена, низ ее был сшит из различных кусочков. Одежда на поверженном враге была настолько добротной, мягкой и гладкой, что Адика невольно коснулась своего грубо сотканного корсажа и юбки, сделанной из толстых крученых шнурков. Имея такие богатства, зачем Проклятые вообще хотели захватить и поработить человечество?

Разве не относились они к людям так же, как к крупному рогатому скоту? Быть может, это правда, что еще до времен правления великих королев люди скитались подобно животным, ели и пили, охотились и убивали, ничем не отличаясь от диких зверей. Но ведь сейчас все было совершенно по-другому.

Накинув переплетенные веточки можжевельника себе на плечи для защиты от злых духов, Адика достала из корзинки четыре высушенных листочка лаванды, сделала несколько шагов на север и растерла один из листьев между пальцами, стряхнув получившуюся сухую пыль на землю. То же самое она сделала, шагнув на юг, восток и запад, создавая тем самым кольцо защиты. Встав лицом на запад, Адика припала к земле и поднесла руки к своему лицу, полной грудью вдыхая сильный аромат лаванды.

Закипела вода, и Адика с помощью костяных щипцов сняла медную чашу с огня и поднесла ее к своей корзине. Она бросила в воду несколько веточек чертополоха и, подняв вверх руки с раскрытыми ладонями, замерла в ожидании.

Дух появился между ее ладонями, подобно небольшому водовороту воздуха, тут же она увидела, как он поднимается из тела, извивающийся и бледный. Он попытался пробраться через четыре угла защиты, но не смог освободиться, скованный заклинаниями лаванды. Вдруг дух закружился, подобно воздушному вихрю, зарычал, захныкал и, наконец, заскулил жалобным голосом. Внезапно белое облачко, словно рой невиданной мошкары, взметнулось вверх по воздушному проходу, созданному четырьмя направленными защитными ограждениями. Адика бросилась к мертвому телу и посыпала немного лавандовой пыли ему на глаза, после чего покрыла лавандой его губы, ноздри и ушные раковины. Задрав полу туники, она нанесла смесь из лаванды на его мужскую часть тела, после чего перевернула тело спиной вверх, чтобы полностью обмазать его лавандой.

Где-то высоко в небе раздался душераздирающий вопль, полный отчаяния. Адика трижды хлопнула в ладоши, топнула ногами, и ощущение крутящегося воздушного вихря в руках тут же исчезло. Дух улетел в высший мир, далеко за пределы, созданные защитными ограждениями.

Но здесь, на земле, он оставил сокровище: под мертвым телом лежал бронзовый меч.

Очень осторожно Адика провела рукой по его металлическому клинку. У этого оружия тоже был свой дух, свирепый и неумолимый. Этот меч оборвал жизни стольким людям и так много душ отправил с криком в высшие миры. Кто же возьмет на себя смелость обладать таким опасным и могущественным созданием? Ни у кого из народа Белого Оленя, ни у одного человека из всех девяти деревень, не было меча, подобного этому.

Адика нашла в своей походной корзинке веточку вербены, покрутила ее некоторое время между ладонями и положила на меч, чтобы успокоить его мстительный дух и на время усмирить его жажду крови.

Кроме бронзовой брони, шлема, меча, пояса и свободной льняной туники у мертвого воина был нож, а также мешочек с четырьмя обыкновенными речными камешками, пучок трав, морская раковина и маленький деревянный кубок с выгравированными на нем магическими символами.

После того как она сняла с убитого одежду, Адика оттащила его в сожженный дом и сложила над ним погребальный костер. Она начертила непонятные волшебные знаки на полуразрушенной дверной перекладине и бросила в сторону воина его священный мешочек и звериную маску. Погребальный костер начал разгораться, сначала медленно, но с каждой минутой набирая силы.

Заметив дым, Ульфрега вывела всех остальных из леса.

— Никто больше никогда не поселится здесь,- произнесла она, окидывая взглядом все вокруг, после чего поспешила за Беором осматривать оставшиеся от убитого воина ценности.

— Не трогайте ничего, — быстро сказала Адика. Клубы дыма взвивались вверх над погребальным костром, растворяясь высоко в небе. — Магия Проклятых все еще живет в этих вещах.

— Но я уже столько времени пользуюсь этой алебардой, несмотря на то что тоже забрал ее у Проклятого.- Беор посматривал на бронзовый меч, не в силах скрыть своей жажды обладать им.

Видение, словно молния, поразило Адику, так что она едва могла дышать.

Впереди бежит Беор, сжимая в руке бронзовый меч, за ним следует толпа молодых мужчин с безумными, дикими глазами; они бегут на восток сражаться с такими же людьми, как они сами, жечь их дома и уводить их коров и коз.

Проклятые заронили это безумие в их сердца!

Судорожно вздохнув, Адика поняла, что сидит на земле, обхватив руками колени. Все отступили от нее в сторону. По спине струится пот, хотя солнце давно уже спряталось за набежавшей тучкой.

Внезапно она заплакала, охваченная горем. Что будет с народом Белого Оленя после того, как ее не станет? Неужели среди них нет никого, кто был бы настолько силен, чтобы противостоять мстительному духу, обитающему в мече? Неужели это видение будущего, того, что может случиться с ее народом, охваченным яростью и жаждой убийства? Неужели они обречены на это наследие Проклятых, называемое войной?

Отвратительный запах горящей плоти окутал Адику, одурманенная им, она погрузилась в иное, замысловатое видение без начала и конца.

Будут мир и война, добро и жестокость. Будут слава и несмываемый позор.

Все это познает человечество.

То, что всегда было здесь.

Возможно, это действительно было так, что их предки жили в мире и абсолютной доброте, которые неизвестны сейчас народу Белого Оленя. Или, быть может, их прародители сражались в каких-то своих битвах, незначительных, как несогласие между друзьями, или всепоглощающих, как старая вражда между племенами.

То, что должно случиться, обязательно произойдет. Она лишь может следовать своей судьбе, исполняя свой долг здесь и сейчас. Именно об этом говорила Священная, и Адика согласилась, понимая, что только таким образом она может защитить своих людей.

Видение растаяло. Дрожа всем телом, Адика поднялась на ноги и только тогда заметила, что остальные давно уже стоят внизу около нетронутого дома, пожевывая кусочки сушеного мяса и ожидая, пока она выйдет из охватившего ее транса. Адике никогда не нужно было объяснять свое поведение. Она спустилась к протекающему невдалеке водному потоку и срезала тростник своим каменным ножом, после чего свила его в прочную веревку, достаточно крепкую, чтобы обвязать и унести богатства мертвого воина. Перебросив этот увесистый сверток за спину и привязав к поясу свою походную корзинку, Адика вернулась обратно в Четыре Дома. Остальные следовали за ней на почтительном расстоянии, переговариваясь между собой, понизив голос.

Они испытывали страх перед Адикой, потому что в ее руках была магия, а сами они ничего не знали, она могла видеть то, что им не дано было заметить. Так боги отмечали избранных, давая им какой-нибудь знак, а остальных оставляя слепыми.

Адика знала, что иногда лучше и милосерднее быть незрячим.

3

Наступившую ночь они провели в Четырех Домах. Люди старались как можно быстрее исчезнуть с ее пути, когда она приближалась к ним. Отцы скрывали своих детей за высокими заборами, окружавшими семейные дома с пристройками, так чтобы ее взгляд не коснулся и не обезобразил никого из самых молодых и красивых жителей деревни. Никто не приглашал ее пройти в дом, и Беор оказался настолько мудрым — или боялся того, что Адика могла сделать в гневе, — что весь их небольшой отряд тоже остался ужинать на улице, с благодарностью принимая ту пищу, которой с ними поделились жители Четырех Домов.

Они плотно и с удовольствием поели: свежая оленина и мясо лебедя; солодовое пиво, настолько густое, что его можно было черпать пригоршней; сыр и поздние овощи, волокнистые и жестковатые. Люди Четырех Домов все это время держали собак на привязи, чтобы путники могли спокойно поужинать, без постоянно нависающей угрозы со стороны выпрашивающих еду псов.

Эту ночь Адика провела одна на улице, укрывшись в одном из стогов сена. Она не могла не касаться мягкой одежды, которую когда-то носил Проклятый, не могла не прикладывать эту искусно сотканную вещь к своей щеке. Но даже это не утешало ее.

С утра они вернулись в свою деревню, все жители которой страстно мечтали увидеть собственными глазами бронзовый меч, но Адика спрятала его. Мятежный дух меча продолжал стонать и звать своего прежнего хозяина, он до сих пор был в ярости. Она принесла все взятые у мертвеца ценности на вершину холма и завернула меч и броню в воловью шкуру, на которую прежде наложила заклинания и обереги из трав. Недалеко от каменного круга, в небольшом углублении в земле, Адика устроила удобное временное пристанище драгоценным трофеям.

Долгое время сидела она на коленях у этой импровизированной могилы, но больше никакое видение ее не посетило. Наконец Адика спустилась к реке и прополоскала в воде льняную тунику, пока на той не осталось ни одного пятна крови Проклятого. Вернувшись наверх, она обнаружила у входа в укрытие кем-то оставленную тарелку с едой. Картофель уже успел остыть; на ровной поверхности кувшина с элем плавали листочки, палочки и пылинки, принесенные ветром. Адика развесила льняную тунику, чтобы она высохла, и принялась за еду. Никто не вернулся за тарелкой и кувшином. Никто больше не был обречен на ужин в одиночестве.

Стоял теплый летний вечер, таивший в себе столько необычного и многообещающего, но холодная пустота разрывала сердце Адики на части.

Облачившись в свои священные одежды, Адика прошла знакомой тропинкой к каменному кругу, как только спустилась ночь. Звезды сияли над головой, подобно глазам умерших. Была ли среди этого несметного количества звезд новая, дух Проклятого, который она изгнала вчера с земли? Адика не могла ответить на этот вопрос.

Сделав руками определенные жесты, выражающие ритуальное уважение, Адика прошла в каменный круг. Казалось, древние камни наблюдают за ней. Встав на колени перед священным котлом, она отпила из него немного воды, после чего зачерпнула полную пригоршню и развеяла ее по ветру, орошая воздух святой водой. Скрестив руки на груди, Адика глубоко вздохнула и сосредоточилась, входя в состояние, необходимое для ее работы. Шаг за шагом она мысленно повторила все этапы великого плетения, чтобы не совершить ни малейшей ошибки, когда придет время и в действительности необходимо будет проделать эту работу. Пройдя мысленно весь путь без единой ошибки, Адика вновь и вновь повторила его.

Но ей было трудно долгое время оставаться в таком состоянии глубокого транса, необходимом для работы. Через некоторое время она вышла из него; совершенно уставшая, но не засыпающая, Адика склонила голову и замерла в ожидании.

Возможно, она ждала облегчения или хотя бы призрачной надежды. Быть может, прохладного, освежающего ветерка. Или смерти.

Это была длинная ночь.

Над камнями застыл туман, холодный и мягкий, словно покрывало, укутавший Адику. Высоко в небе мерцали далекие звезды — души умерших пытались отыскать свои дома. Раздались мелодичные трели соловья.

Заухала сова.

Адика пробудилась от охватившей ее дремоты. Нестерпимо болели колени, онемела левая нога, и когда Адика отодвинулась в сторону, пытаясь избавиться от острых игл злых духов, которые прилетели за время ее короткого сна и начали уже досаждать ей, она увидела огромную сову, приближающуюся к ней, мягко размахивая крыльями в беззвучном полете; роскошная птица устроилась на краю священного котла. Адика стремительно прикрыла глаза рукой.

Рассвет окрасил в розовато-лиловые цвета восточную линию горизонта. Легкий туман отступал, подобно тому как животное отдергивает свои лапы, пока его бледные невесомые кольца не стали покрывать только камни, расположенные на западной стороне. Перед глазами Адики вспыхнул бело-голубой свет. Дыхание Священной коснулось ее щек, на Адику пахнуло ароматом лесных трав, послышался стук копыт по земле, когда Священная начала где-то вдалеке свой ритуальный танец.

Земля задрожала у Адики под ногами, толкая ее назад. Какая-то неведомая сила проникла в ее тело и начала раскачивать ее в разные стороны, тогда как внешние силы двигали ее тело в противоположном направлении. Казалось, ее сейчас разорвет на куски, но до сих пор она была цела, лишь охвачена диким страхом и предельно напряжена. Язык ее раздулся, а голова нестерпимо кружилась, будто ее катили вниз с крутого холма, странное чувство не прекратилось, даже когда она, недвижима, замерла на Коленях около священного котла.

Что-то в самых глубинах космоса осталось незавершенным. Мир вокруг нее бормотал на разные голоса, любопытный и неустроенный, Адика услышала пение птиц, пробудившихся в лесах, далекие завывания волков. Дыхание звезд обжигало ей шею, опаляя ее неистовым жаром, подобно неумолимым душам мечей. До ее слуха донесся чей-то вздох, как вдруг все стихло, только движения Священной, повторяющей едва слышно какие-то слова, нарушали покой природы.

И еще чей-то голос, низкий и немного смущенный.

И отвратительный запах крови и еще какой-то незнакомый запах, окутывавший ее, пока Адика не поняла, что это запах мокрой собаки.

В изумлении она подняла глаза и увидела двух огромных псов — могучие, словно вековые утесы, они настороженно стояли по обе стороны каменного уступа. Адика осторожно поднялась на ноги, но собаки даже не двинулисьв ее сторону, не залаяли и не зарычали.

С другой стороны священного котла на земле лежал обнаженный человек, у него было стройное тело молодого мужчины, который еще несколько лет назад был беззаботным подростком.

На расстоянии брошенного копья от распростертого тела стояла Священная, ничем не нарушая затянувшуюся тишину. Перед ней на земле возвышалась куча окровавленных одежд.

Адика осторожно обошла священный котел, не переставая бормотать слова защиты. Был ли этот раненый человеком, пришедшим издалека со своими духовными проводниками?

Собаки тщательно обнюхали тело, будто пытаясь понять, жив ли этот человек, после чего удовлетворенно сели по обе стороны от лежащего мужчины. Они даже не пытались укусить ее, когда она присела рядом с человеком и коснулась его плеча. Кожа его была мягкая, подобно лепесткам роз, и необыкновенно гладкая. На теле его было гораздо меньше волос, чем у мужчин племени Оленя, но лицо его было не бронзового оттенка, как у Проклятых. Бледный и стройный, он не был похож ни на одного человека, которого она когда-либо видела. Адика провела рукой по плечу, кожа у него была теплая, если не горячая. Он тихо вздохнул.

— Вот муж, которого я тебе обещала, Адика, — произнесла Священная. — Он пришел из другого мира.

Аромат, исходящий от него, был сладок, подобно дикой розе; его ухо, то, которое она видела, было небольшое и аккуратное, подобно прекрасной морской раковине, привезенной торговцами с севера; губы его были слегка лилового оттенка, будто недавно он очень сильно замерз.

Адика заговорила очень тихо, боясь потревожить его.

— Он пришел из мира мертвых?

Поскольку он лежал полуотвернувшись от нее, трудно было определить форму его лица.

— Он туда стремился. Но теперь он здесь.

Адика нежно положила руку ему на плечо, у него были крепкие мужские бедра и ягодицы, но она до сих пор не могла осознать, что перед ней лежит мужчина. Только ее охваченное предчувствием сердце радостно затрепетало в груди. Ветер дул через камни, разгоняя клочки тумана, бесследно таявшие под яркими лучами солнца, все выше поднимающегося на небосклоне.

Трудно было произнести даже слово, ведь и сейчас зародившаяся надежда разбивалась о крепкую стену ее страхов. Голос ее задрожал, когда она наконец, сделав над собой усилие, неуверенно спросила:

— И он останется со мной до самой смерти, Великая?

— Да, он останется с тобой до твоего последнего дня.

Спокойные слова Священной поразили ее подобно неумолимой беде. Адика заплакала, присев на корточки, чтобы удержать равновесие, поэтому не заметила, как он приподнялся с земли, оперевшись на локти, и внимательно посмотрел на нее. Он выглядел таким же удивленным, как и она, но казался таким ошеломленным, словно его тяжело ударили по голове. Он был очень бледен, как человек, перенесший серьезное заболевание, а на левой щеке краснело небольшое пятнышко в форме розы, таким клеймом люди народа Лошади обычно отмечали свой домашний скот. Но несмотря на нездоровую бледность и красное пятнышко на щеке, у него было приятное лицо, яркое и выразительное.

Прежде чем она поняла, что он собирается сделать, он мягко провел пальцем по шраму от огня на ее щеке и смахнул застывшую слезинку. Прозрачная влага настолько удивила его, что он громко вскрикнул и интуитивно прикоснулся пальцем к губам, пробуя на вкус соленую слезинку.

— Кто ты? — спросила Адика. — Как тебя зовут? Скажи, если можешь.

Его глаза широко распахнулись от изумления. Он ответил, но слова, что срывались с его губ, не были похожи ни на один язык, который она знала или когда-либо слышала. Быть может, на этом языке говорили в стране мертвых, и он был совершенно непонятен тем, кто пребывал в срединном мире, известном живым людям.

Он неуверенно оттолкнулся руками и коленями от земли, сел на корточки и только тут осознал, что совершенно обнажен. Он схватил одну из вещей из кучи лежащих от него на расстоянии вытянутой руки, но как только пальцы его коснулись влажной ткани, пропитанной его кровью, он издал душераздирающий крик и отполз назад, оглядываясь по сторонам, будто искал поддержки Священной.

Но среди камней не осталось и следа присутствия Священной. Ее сова тоже бесследно исчезла.

— Пойдем, — сказала Адика, протягивая ему обе раскрытые руки с обращенными вверх ладонями в знак мира. — Никто не причинит тебе здесь вреда.

Собаки даже не шевельнулись, а он продолжал сидеть на земле, скрестив ноги и скромно положив руки на колени. Желая показать ему, что она человеческая женщина, Адика сняла свои золотые рога, развязала бронзовый пояс и отложила их в сторону. Он смотрел на нее настороженно-почтительно, но в глазах его не было того страха, с которым посматривали на нее деревенские жители, среди которых она выросла и провела большую часть своей жизни. Либо он до сих пор был смущен, либо не испытывал перед ней страха. Если он шел по тропе, ведущей в земли мертвых, быть может, он больше не боялся никакой злой судьбы, которая могла нависнуть над ним в стране живых.

В воздухе повис тяжелый запах крови. Ярко-алые пятна, которые покрывали одежду незнакомца, брошенную кучей на траве, только сейчас начали высыхать и темнеть. Несмотря на то что под ребрами у него краснел свежий шрам, рана была ужасной, но искусно залеченной и не кровоточила. Собаки были совершенно целы и невредимы.

Откуда же появилась кровь?

— Это принадлежит тебе? — спросила Адика, осторожно касаясь ближней к ней вещи. Шерсть засверкала мареновым золотом, и когда она встряхнула его тунику, то под расплывшимся кровавым пятном узнала изображение духа, запечатленного на золотом одеянии: грациозный и могущественный лев, вытканный черными нитями по золотой поверхности туники.

Он отпрянул назад, разглядев изображение на одежде. Лицо его было настолько выразительным, будто душа наполнила собой все его физическое тело от самого сердца до поверхности кожи, а не была сокрыта где-то в потайных глубинах, что было характерно для большинства людей. Быть может, он никогда и не был человеком, но дух его, принявший сейчас человеческое обличье, был духом воина, который когда-то носил эти одежды и погиб в них. Возможно, он убил того человека, который был облачен в них, а теперь испытывал ужас от нахлынувших воспоминаний о своей жестокости.

Адика осмотрела вторую вещь из окрашенной шерсти, еще больше пропитанную кровью, чем одежда с изображением льва, что, скомканная, лежала в стороне. Под ней Адика увидела кожаный пояс с выгравированными на нем маленькими львами, украшенный бронзовой пряжкой в виде оскаленной львиной морды. Его обувь, искусно сделанная из мягкой кожи, лежала в стороне вместе с двумя длинными кусками ткани с кожаными нашивками, что, как она догадалась, было хорошо сшитыми штанами.

Откуда его люди знали и умели так искусно шить? Почему они не объединились с человечеством в борьбе против Проклятых?

Под одеждой из тонкой шерсти лежало одеяние, сплетенное из маленьких металлических колечек, они были бледного цвета, но не из серебра, олова, бронзы или меди. Одеяние было тяжелое, колечки звенели множеством голосов, когда Адика подняла его с земли. У него был тяжелый, необычный запах. Подобно накидке с изображением льва, в этом одеянии тоже были отверстия для головы и рук, и оно ниспадало практически до колен взрослого человека. Быть может, это был и не металл, а магическое заклинание, облеченное в физическую форму с тем чтобы защищать тело воина. У Адики заболели плечи от усилий и напряжения, прилагаемых ею, чтобы удержать его на весу, она опустила одеяние на землю и взяла в руки нож, скрытый под кучей одежды.

Не камень, не медь, не бронза: в металлической сущности этого ножа не было того непримиримого огня, таившегося в бронзовом мече, который она подобрала у тела мертвого Проклятого. Он был слеп, с бессердечной душой, холодный, словно зимние снега, безжалостный, подобно огромным змеям, которые извиваются в морских глубинах и целиком заглатывают суденышки рыбаков: испытывая голод, они устраивают себе кровавое пиршество, после чего замирают на некоторое время в безмолвном ожидании, пока жажда крови вновь не охватит их.

Но каким же образом появилась кровь на одежде? Удивительно, но каждая из вещей была покрыта засохшими бурыми пятнами.

Адика оглянулась назад, надеясь, но все же страшась найти ответ в выражении его лица. Но как любая молодая женщина, которая на протяжении долгого времени не испытывала наслаждения, обратила внимание на его тело.

Он давно уже был не ребенок, чтобы спокойно бегать обнаженным под теплыми лучами летнего солнца.

— Подожди здесь, — сказала Адика, жестами показывая, что она собирается уйти и тут же вернуться.

Когда она поднялась, шнурки, из которых была сделана ее юбка, скользнули в сторону от дуновения ветерка, открывая стройные красивые ноги. Он покраснел, что легко было заметить на его бледной коже. Она быстро отвела глаза в сторону, пытаясь скрыть вспыхнувшую в них надежду. Считает ли он ее привлекательной? Действительно ли Священная привела ее будущего супруга? Адика поспешно собрала священные атрибуты и скрылась в своем шалаше, где сложила в кедровый сундук золотые рога и бронзовый пояс, после чего вернулась к нему, держа в руках льняную тунику.

Он все так же сидел на земле со скрещенными ногами, склоненной головой опираясь на руки, и отдыхал. Услышав звуки ее шагов, он поднял голову, по щекам у него струились слезы. Он не был мертв, потому что умершие не могут плакать.

Адика положила тунику перед ним на землю и отошла немного в сторону, повернувшись к нему спиной, так как, если у него были какие-то особые тайные ритуалы, которые он должен был исполнить, переступая черту между обнаженностью и необходимостью быть одетым, она не хотела ему мешать и смущать его. Наступила тишина, прерываемая завываниями ветра, шорохом листьев и звуками его движений. После чего он негромко закашлял, желая прочистить горло, и она обернулась.

Туника свободно ниспадала у него с плеч, заканчиваясь как раз на уровне коленей. Удивительно, но он был такой же высокий, как Беор. Люди южных племен и Проклятые обычно были ниже ростом, чем народы Оленя. Только люди народа Лошади, чьи тела были наполовину человеческие, а наполовину конские, всегда были выше.

С помощью сложного, несколько неуклюжего набора жестов он указал на себя и произнес какое-то слово. Она попыталась повторить его сначала на своем языке, затем на Другом, как вдруг он рассмеялся, звонко и добродушно, так что она посмотрела ему в глаза и улыбнулась, но вынуждена была первой отвести взгляд. Щеки ее вспыхнули огнем; сердце радостно зажглось в груди. Он был привлекателен, но совершенно не похож на тех мужчин, которых она знала. Черты его лица были несколько изящнее, лоб более плоский, на щеке краснело маленькое пятнышко, а волосы были иссиня-черные, как у Проклятых, но мягкие и блестящие, словно спряденный лен.

Он вновь повторил свое имя, на этот раз медленно, и одна из больших собак громко залаяла, будто отвечая ему.

— Халан, — сказала она.

— Алан, — добродушно согласился он.

— Меня зовут Адика, — произнесла она. — А-ди-ка.

Ему было гораздо проще повторить ее имя, чем ей. Когда Адика улыбнулась ему, он покраснел и отвел глаза.

— Что мы должны сделать с этим богатством, которое ты принес с собой? — Она указала в сторону наваленных кучей одежд. Маленький кожаный мешочек валялся в стороне с порванными тесемками, из-под него выглядывал не большой колышек длиной с палец, он был очень похож на деревянные иглы, которыми скрепляют вместе стыки в углах домов. Этот колышек был сделан из того же бессердечного металла, что и колечки в тунике.

Ржавые пятна старой засохшей крови покрывали этот маленький гвоздь, подобно ножу, у него тоже была душа, ворчливая и неискренняя, даже немного плаксивая, словно капризный ребенок.

У него из груди вырвался сдавленный крик, он отшатнулся назад и упал на колени. Испытал ли он страх перед духом гвоздя, или его сбило с ног невидимое, притаившееся в нем зло? Адика быстро убрала гвоздь в кожаный мешочек. Мужчина с трудом поднялся на ноги, но смог лишь отступить к краю каменного круга, как тут же привалился к одному из возвышающихся валунов, склонив плечи, будто под тяжестью обуревавших его эмоций.

Адика собрала все окровавленные одежды и спрятала их в углубление в земле рядом с бронзовым мечом и броней, которые она забрала у Проклятого. Наконец она вернулась к нему.

— Пойдем.

Незнакомец покорно последовал за ней, время от времени обращаясь к своим верным псам, которые шли за ним по пятам, не отставая, но и не обгоняя их. Рядом с ее шалашом он остановился в нерешительности, осматривая сложную конструкцию из палок и веток, стены из шкур животных, соединительные колышки и кожаные ремни, удерживающие все на своих местах.

— Здесь я сплю, — сказала она.

Он так обезоруживающе улыбнулся, что она невольно отвела глаза в сторону.

Неужели Священная заглянула в самые потаенные уголки ее сердца? Движимая охватившими ее чувствами, Адика прильнула к нему и коснулась щекой его нежной щеки. От него едва уловимо пахло кровью, но этот неприятный запах перекрывал аромат свежих, едва распустившихся роз, а его редкая бородка была мягкой, словно лепестки.

Изумленный, он отпрянул назад, щеки его пылали огнем от смущения. Адика, сама ошеломленная своим напором и скоростью, с которой она чуть не потеряла голову при виде этого привлекательного человека, поспешно взобралась на ближайший к ней земляной укрепительный вал, с которого открывался прекрасный вид на деревню и поля, раскинувшиеся далеко внизу, реку и лесок, за которым чернел древний лес, обитель зверей и духов, диких волков и пугливых животных.

Раздался громкий собачий лай. Адика обернулась посмотреть, что случилось, и увидела, что собаки лают за спиной Алана, подталкивая его к ней. Он добродушно потрепал их по мордам, совершенно не испытывая страха перед их огромными челюстями, и последовал за ней; остановившись на полпути, он внимательно осмотрел склон укрепленного вала и насыпанную землю, расположение холма и простирающиеся вокруг него земляные насыпи. После чего неуверенно шагнул к ней и окинул долгим взглядом расположенную внизу деревню, окруженную низким забором, работающих на полях людей, лениво текущую реку и виднеющееся вдалеке, на краю леса, небольшое стадо пасущихся животных. Это была либо юная Урта со стадом коз, либо Деила с отарой овец.

Алан что-то поспешно произнес, но Адика не поняла ни слова, кроме того, что он был взволнован, указывая в сторону деревни, настолько, что начал спускаться вниз, скользя по влажной земле. Сначала она просто не могла оторвать взгляд, наблюдая за тем, как он двигается, уверенно и грациозно, пытаясь спуститься с вала. Он не был могучим, как Беор — одна лишь сила и никакого изящества в движениях, словно бык, неистовствующий в своем загоне; но не было у него и сдержанных, неуверенных движений, присущих Доррену, который был скромен и робок, поскольку из-за болезни не мог трудиться наравне с другими жителями деревни. Алан был молод и здоров, и она всем сердцем желала его, потому что он не боялся ее, потому что он был прекрасно сложен, потому что она была так одинока и что-то большее привлекало ее в нем, чем аромат роз, то, чего она не могла объяснить даже самой себе.

Адика поспешно последовала за ним, а он был настолько внимателен, что подождал ее, а может быть, понял по ее священным атрибутам, что она Почитаемая этого племени, и тем самым выразил свое уважение. Ни один человек не мог даже нечаянно обидеть Почитаемого любого племени.

Все жители деревни сбежались посмотреть на него. Алан удивленно глядел на них, на их лица, их одежду, прислушивался к их вопросам, которые, словно вода, скатывались с него, оставаясь без ответа. Взрослые люди забросили работу на полях, желая увидеть его, а дети столпились вокруг в таком изумлении, что даже невзначай толкали Адику локтями, чтобы лучше рассмотреть нового мужчину. После того как прошел первоначальный страх перед огромными собаками, они тоже окружили их, и, что удивительно, псы внушительных размеров уселись на землю, спокойные, словно волы, с выражением достоинства на умных мордах.

В это хаос, словно разбушевавшийся ветерок, ворвалась раздетая девчушка, Джетси, одна из внучек Орлы.

— Почитаемая! Скорее идите сюда. Матушка Орла зовет вас в дом для родов.

Леденящий душу страх сковал сердце Адики: только одна женщина в деревне должна была в скором времени рожать — ее подруга Вейвара. Она быстро отыскала в толпе своего кузена Уртана.

— Этот человек — друг нашего племени. Окажите ему гостеприимство, достойное чужестранца.

— Конечно, Почитаемая.

Адика бросилась бежать за Джетси. Крученые шнуры, из которых была сделана ее юбка, оплетали ей ноги, отскакивая на каждом шагу, бронзовые пластинки, прикрепленные на концах рукавов, тревожно позвякивали нестройными голосами, возвещая о нависшей опасности. Все время, пока она бежала к дому, Адика непрерывно молилась Толстушке, порой задыхаясь от нехватки воздуха:

— Прошу тебя, Толстушка, пусть она останется жива.

Не допусти того, чтобы моя судьба притянула несчастье на деревню.

Дом, в котором проходили роды, находился в стороне от деревни, на возвышении, вблизи протекающей реки. Он был окружен забором, за который не могли проникнуть рыщущие в поисках пищи свиньи и кабаны, упрямые козы и маленькие дети, мужчины тоже старались обходить его стороной. За воротами возвышалась куча неколотых бревен. Оглянувшись назад на деревню, Адика увидела, что сюда приближается супруг Вейвары в сопровождении своих братьев.

Она закрыла за собой ворота и трижды топнула каждой ногой на пороге дома, где принимали роды, после чего потрясла трещоткой, привязанной к двери, и переступила через порог дома, перешагивая точно над деревянным выступом, чтобы не коснуться его ногой. Свет в комнату поступал только через распахнутую дверь и небольшое окошко для дыма. Вейвара сидела на специальном стуле для родов, погруженная в глубокий родовой транс, глаза ее были полузакрыты, она тяжело дышала и отдувалась, казалось, она находится на грани и сейчас истерически разрыдается, несмотря на успокаивающее, монотонное пение матушки Орлы. Своему первому ребенку Вейвара подарила жизнь три года назад, а всем хорошо известно, что первые и вторые роды самые опасные: если женщина оставалась жива после них, это было словно благословение богов, наложенное на ее и ее силу.

Адика присела на колени около чаши, поставленной сразу у порога дома, и омыла лицо и руки лавандовой водой. Поднявшись на ноги, она по очереди обошла все углы дома для родов, произнося в каждом углу благословения и обмахивая их веточкой можжевельника, тогда как Вейвара продолжала часто и тяжело дышать, а матушка Орла монотонно напевать своим пронзительным голосом. Старшая дочь Орлы Агда покрывала руки растопленным жиром, от которого тоже пахло лавандой, чтобы отогнать прочь злых духов. Агда поприветствовала Адику с должным уважением, и Адика присела на колени рядом с другой женщиной. Джетси присоединилась к ритуалу, с тем чтобы научиться принимать роды, когда ее одногодки станут взрослыми женщинами.

Агда заговорила приглушенным голосом. Немного крови и пены смешались на ее руках с растопленным жиром.

— Благодарю вас, Почитаемая, за то, что вы пришли. — Она не смотрела прямо на Адику, но взглянула на Вейвару, желая удостовериться, что роженица ее не слышит. — Два дня назад, когда я осматривала ее, ребенок располагался головкой вниз. Но сейчас я проверила родовые пути и почувствовала, что ребенок идет ножками вперед. Ей еще рано рожать, но мне кажется, с ребенком что-то не так. — Она склонила голову, осматривая свои руки, после чего смело взглянула Адике в лицо. Из-за тусклого света, едва попадавшего в комнату через дымовое окно, казалось, на лице у нее застыла какая-то маска. — Думаю, ребенок уже мертв, — отрывисто произнесла Агда, будто слова могли застрять у нее в горле. — Надеюсь, вы сумеете сдержать его дух, так чтобы вместе с ним и Вейвара не ушла на Другую Сторону. Вейвара была скрыта от них тенью, ее распущенные волосы, словно накидка, ниспадали с плеч. Пение Орлы стало громче.

— Время пришло, — прошептала Вейвара. Агда встала между коленей Вейвары и жестом обратилась к своей матери, которая держала Вейвару за плечи — она изменила мелодию песнопения, чтобы роженица могла усиленно дышать, выталкивать ребенка и вновь дышать.

Агда осторожно осмотрела родовые пути, в то время как Джетси выглядывала у нее из-за спины, замерев на одной ноге, словно аист; с правого плеча у нее свисала ткань, в которую заворачивали детей.

Адика поднялась на ноги и отошла к порогу, стараясь не поворачиваться к роженице спиной. Прикрепленная к брусу, удерживающему крышу, сверху свисала плетеная корзина из ивовых прутьев, наполненная всевозможными амулетами. Поскольку дом, где принимали роды, был в определенном смысле порталом, соединяющим этот мир с другими мирами, он должен был быть всегда защищен амулетами и ритуалами. И теперь, сняв корзину с крючка, Адика нашла в ней то, что ей было нужно.

С улицы доносились ритмичные удары топора. Адика поняла, что это муж Вейвары обращается к мужской магии, на которую он способен, — он точно и ровно раскалывает бревна в надежде, что ребенок также проложит себе путь из утробы матери.

Вейвара начала неистово фыркать и хрипеть, но Агда сурово сказала:

— Ты должна дышать, тужиться и снова глубоко дышать. Орла помогает тебе, следуй ее ритму.

Адика нашла небольшой горшочек с краской цвета охры и кисточкой из свиной щетины начала рисовать спирали на своих ладонях, после чего тихо подошла к Агде.

— Дай мне свои руки.

Агда засомневалась, но Орла кивнула ей в знак согласия. Глаза Вейвары закатились, и она лишь негромко стонала между вздохами. Адика быстро нарисовала на ладонях Агды знак Толстушки — молодой месяц, символизирующий рождение, и лук Королевы Диких, отпускающий все в свободный полет. Себе на лбу она начертила веточку Старого Хага, желая тем самым привлечь к себе смерть, забрав ее от тех, кому суждено жить.

Веткой рябины Адика нарисовала знаки силы в каждом углу дома; остановившись у порога, она отдернула покрывало, которым была занавешена потайная дверь, и выглянула на улицу. За воротами супруг Вейвары упорно колол дрова, его широкие плечи блестели на солнце, струи пота скатывались по спине, руки уверенно взмахивали топором, все тело его было напряжено.

У него за спиной, несколько смущенный и озадаченный, стоял Алан.

Адика словно стряхнула с себя то состояние оцепенения, в котором находилась, как только увидела его, заметила, насколько он бледный и стройный по сравнению с мужчинами из ее деревни, у которых были округлые лица, мощные плечи и темная кожа, почерневшая от работы под ярким летним солнцем. Ее кузен Уртан положил Алану руку на локоть, будто хотел удержать его, но Алан двинулся вперед, сопровождаемый верными псами, от одного вида которых Уртан был вынужден отойти в сторону. Они были настолько огромные, что не было необходимости рычать или показывать зубы.

— А-а-а! — закричала Вейвара так громко, что ее муж замер с топором в руках и все мужчины, окружавшие его, повернули головы в сторону запретного дома, но тут же отвернулись.

Адика в ужасе отпрянула назад, когда Алан решительно прошел через ворота. Как только покрывало вновь опустилось на потайной проход, в толпе собравшихся за забором раздались громкие крики.

— Родила! — возвестила Орла.

— Еще один! — выкрикнула Вейвара, в ее словах слышались боль и мука, а не радость и облегчение.

Агда взмолилась:

— Толстушка, помоги нам! Еще один вот-вот появится на свет! Почитаемая! Прошу вас, возьмите этого ребенка.

Жизнь оставила его тело.

Адика взяла ребенка на руки и прижала его холодные губы к своим губам; в нем не было жизни, сердце не билось в этом маленьком посиневшем тельце. Едва Адика успела подумать о том, что необходимо найти дух умершего младенца и показать ему тропу, ведущую на Другую Сторону, как между ног Вейвары показалась блестящая головка второго ребенка. Это настолько поразило ее, что Адика отпрянула назад и столкнулась с Аланом, который только что вошел в дом, где проходили роды. Он удачно поддержал ее рукой под спину, чтобы она не упала. Только Джетси видела, как он вошел, но девочка замерла, широко распахнув от удивления глаза, не в силах вымолвить ни слова.

Какое же несчастье принесла Адика в деревню, когда решила привести его сюда? В руках она держала беспомощное тельце ребенка, посиневшее, словно цветок василька, и слабое. Мертвое и потерянное.

Его близнец так легко прошел по родовым путям, словно рыбка, выскользнувшая из мокрых рук. Агда подхватила его, и он тут же громко закричал, показывая всю силу своих легких. Вейвара начала плакать от изнеможения и всех перенесенных мук и болей.

Орла убрала руки с плеч Вейвары и в этот самый момент заметила фигуру человека, стоящего за спиной Адики. Сквозь зубы она прошептала:

— Что это за существо, появившееся здесь среди нас?

Вейвара пронзительно закричала, дрожа всем телом, будто ее сводили судороги.

Агда круто развернулась на пятках и завизжала еще громче, заглушая хныканье младенца:

— Какое проклятие принес он на наши головы?

Не обращая внимания на их слова, Алан нежно взял мертвого ребенка из рук Адики, поднял его повыше и приложил голову к его груди. Некоторое время он внимательно прислушивался, после чего что-то произнес, понизив голос, либо ей, либо мертвому младенцу, либо самому себе, Адика не знала наверняка. Все женщины в ужасе смотрели на него, и близняшка отчаянно кричал, будто протестуя против его действий, тогда как Алан присел на утрамбованный земляной пол и начал растирать маленькое тельце руками.

— Что это за существо? — еще раз настойчиво спросила матушка Орла. Но Адика, охваченная страхом, не решилась ей ответить, она так желала, чтобы в ее последние дни с ней был кто-то рядом, и вот теперь его появление принесло беды и несчастья в ее деревню.

— Смотрите! — прошептала Вейвара.

Мертвый ребенок зашевелился и заплакал. Цвет его тела стал постепенно меняться, исчезал синюшный оттенок, жизнь возвращалась в маленькое тельце, которое становилось розовым и даже красноватым. Алан задумчиво осмотрел новорожденную девочку, после чего поднял ее и передал на руки Вейваре, которая ошеломленно смотрела на него, будто овца, приведенная на место бойни. Живые близнецы были знаком свыше, свидетельствующим о благодати, ниспосланной Толстушкой.

— Ааа! — закричала Вейвара от накатившего приступа невыносимой боли. Не думая, что делает, она передала ребенка обратно на руки Алану, прежде чем с силой вцепиться в родильный стул. Джетси умело завернула второго младенца в кусок ткани.

После того как вышел послед и Агда отрезала от него небольшой кусочек, который Вейвара должна была проглотить, все женщины обернулись в сторону Алана. Он спокойно стоял рядом с Адикой. Та пыталась взять себя в руки, замерев в ожидании первенца.

Но ни слова обвинения не услышала она от матушки Орлы. Агда молча стояла в стороне, у ее ног на большом плоском блюде лежал послед.

Никто не начал ругать незнакомца, никто не поднял руку в ритуальном жесте, чтобы защитить себя от зла, которое он принес с собой, войдя в дом, куда запрещалось заходить мужчинам. Несмотря на то что позволить ему остаться здесь было бы неправильно, у Адики не было сил или желания прогнать его прочь. Он принес с собой свет, даже если просто поднял развевающуюся на ветру шкуру животного, которой был занавешен выход из дома, поскольку сейчас она была закреплена за крюк под потолком над дверным проемом и висела неровно. Розовое пятнышко у него на щеке в этот момент казалось особенно живым, почти сверкающим.

— Что это за существо? — пробормотала матушка Орла еще раз.

— Ребенок был мертв, — произнесла Агда. — Я знаю, что именно так и было, когда я держала его на руках. — Она тоже не могла отвести глаз от Алана, будто он был ядовитой змеей или существом, обладающим невообразимой силой. — Кто же он, если смог вселить жизнь в уже посиневшее тельце ребенка?

Конечно, все стало совершенно очевидно, как только Адика заявила об этом.

— Он мужчина, — объяснила она, глядя на него, тогда как он тоже смотрел на нее. Казалось, Алан был немного смущен и растерян, когда он отвернулся от Вейвары, которую Джетси омывала чистой водой и губкой из связанного тростника. — Он шел в земли мертвых, когда Священная забрала его оттуда и привела ко мне, чтобы он стал моим спутником и верным другом.

Вейвара еще не отошла от долгих родов, поэтому ничего не ответила, если и услышала ее слова. Агда и Орла только слегка покачали головами, тут же приложив руки к ушам, чтобы удостовериться, что ни один злой дух не проник в них вместе с этим дерзким заявлением.

— Да будет так, — сказала Орла. — Если Священная привела его к тебе, значит, она, должно быть, уверена, что он не причинит никакого зла нашей деревне.

— Если он шел в земли мертвых, — произнесла Агда, — тогда он мог встретить душу ребенка, заблудившуюся на этой длинной тропе, и привести ее назад к нам.

Орла закивала головой в знак согласия.

— Только благодаря всемогущей магии можно увести человека с тропы, по которой идут в земли мертвых. Быть может, он уже побывал на Другой Стороне. Он не говорил об этом?

— Он не говорит ни на одном известном мне языке, матушка, — призналась Адика.

— Нет, нет, — возразила Агда. — Никто, побывавший на Другой Стороне, больше не сможет говорить на языке живых людей. Все это знают! Он должен быть твоим супругом, Адика? — Она запнулась, прежде чем продолжить. — Последует ли он туда, куда ведет твоя судьба?

— Да, Священная обещала мне.

— Возможно, — задумчиво произнесла Орла, погрузившись в размышления, — человек, который видит и может поймать заблудшие души, как было с этим ребенком, должен остаться в деревне, когда впереди нас ждет такое сложное время. Тогда он сможет заметить всех злых духов, прилетевших к нам, и прогнать их прочь, чтобы они больше не досаждали деревенским жителям.

— Что ты такое говоришь, матушка? — Агда подозрительно посмотрела на Алана.

— Я поговорю со старейшинами.

— Позвольте, я выведу его на улицу, — быстро произнесла Адика. — После этого я приведу в порядок дом для родов, чтобы Вейвара могла спокойно находиться здесь в течение месяца.

Кровать молодой матери уже была подготовлена и располагалась вдоль одной из стен: деревянный настил был покрыт соломой и тростником, сверху лежали овечьи шкуры и особое шерстяное покрывало с закрепленными на нем веточками рябины, обеспечивающими молодой матери облегчение от болей и защиту. Адика осторожно взяла Алана под руку; все это время он не сводил глаз с младенца в руках Вейвары, но тут посмотрел на нее.

— Пойдем. — Адика указала на дверь.

Алан послушно последовал за ней. Казалось, за этот короткий промежуток времени уже вся деревня узнала о мужчине, который посмел войти в дом, где принимают роды. Теперь все жители деревни столпились за забором, желая увидеть, что же произойдет.

Беор растолкал всех своими мощными плечами и пробрался вперед. Он забрал топор из рук мужа Вейвары и угрожающе поднял и сжал его, заметив, что они вышли из дома.

Подобно быкам и баранам, мужчины всегда узнают своего соперника непонятным для женщин образом.

— Я позабочусь об этом незваном госте, — сказал Беор грубо, когда Адика приблизилась к воротам.

— Он под моей защитой.

Собаки бросились сквозь толпу собравшихся навстречу своему хозяину. Их угрожающие размеры и внешний вид заставили людей в страхе расступиться.

— И, как мне кажется, под защитой духовных проводников.

Один из огромных псов легко толкнул Беора в ногу и негромко зарычал — угроза, но еще не атака. Алан что-то резко сказал собаке, и она села на землю, недвижимая, дожидаясь его, пока Алан стоял с другой стороны забора, оценивающе глядя на Беора, на его широкие плечи и поднятый топор. Под солнечным светом розовое пятнышко, что пылало у него на щеке, когда они стояли на вершине кургана и сейчас, внутри дома для родов, поблекло и превратилось в едва заметную, ничем не примечательную метку на коже.

Уртан спешно выступил вперед и обратился к Беору, понизив голос, увещевая его отойти в сторону. Беор стоял в нерешительности. Адика видела, какая борьба развернулась внутри его и разрывала его на части: его ревность, резкий нрав, гордость и самодовольство вступили в схватку с порядочностью и приличиями, которые отличали людей народа Белого Оленя; они знали — для того чтобы выжить, нужно держаться всем вместе.

— Нет необходимости учинять неприятности, — громко сказал Уртан.

— Я не тот человек, что причиняет беспокойство, — произнес Беор, с горечью глядя на Адику. — Кто этот чужестранец, одетый как Проклятый? Он уже доставил неприятности деревне!

— Отойди в сторону, Беор! — Матушка Орла появилась из дома, где проходили роды. — Пусть не будет никаких столкновений и драк в такой день, как этот, когда в нашей деревне появились живые близнецы, словно щедрый подарок от Толстушки.

Даже Беор не осмелился пойти против слова матушки Орлы и пролить кровь в день, благословенный Толстушкой. Все еще сжимая в руках топор, будто хотел раскроить Алану голову, вместе со своим братом и кузенами он удалился прочь, тогда как толпа собравшихся продолжала разглядывать чужестранца, появившегося среди них.

Алан перебросил ногу через забор и таким образом покинул этот островок запретной земли, показывая своим небрежным отношением, что для него не существует никаких преград. Он не знал, как знала Адика, благословенна ли эта пядь земли, священна или запретна, или это самое обыкновенное место, где расцветает жизнь и наступает смерть. Толпа взволнованно расступилась, давая ему возможность пройти.

— Ты должна подождать здесь, Почитаемая, — обратилась к Адике Орла, как только они подошли к деревенским воротам. — Прошу тебя, не входи в деревню, пока старейшины не вынесут свое решение.

Она созвала старейшин в дом совета, над которым был установлен столб с изображениями предков.

Адика научилась быть терпеливой и ждать спокойно, когда проходила обучение, но она очень удивилась, как терпелив Алан, сидящий рядом с ней. Его собаки улеглись на траву позади него, развалились, высунув языки. Внешне они отдыхали, но всегда были настороже, сам Алан неторопливо изучал раскинувшуюся деревню. Взрослые жители вернулись к своей работе, а дети замешкались, желая получше рассмотреть нового человека, старшие ребята удерживали малышей от необдуманного приближения к чужестранцу.

Совет длился недолго. Вскоре столб закачался и исчез внутри дома через дымовое окно. В дверях появилась матушка Орла, за которой почтительно следовали другие старейшины. Жители деревни поспешили к воротам, желая услышать решение совета, только Беор исчез в лесу со своим охотничьим копьем. Собаки навострили уши.

— Старейшины решили, — произнесла Орла, — если Адика берет на себя обязательства отвечать за этого человека и будет жить с ним в одном доме, она может вновь вернуться в деревню, пока не наступит то, что должно произойти.

— Да будет так, — пробормотала Адика, хотя сердце ее пело от радости.

Деревенские жители проговорили ритуальные слова согласия, и решение совета было принято и одобрено. Священная помогла ей в этом, как и обещала.

У Адики были свои обязанности: она должна была привести в порядок свой прежний дом, который пустовал в течение двух месяцев, и убраться в доме, где проходили роды, после того как туда вошел мужчина.

Пока она трудилась над этим, в дом для родов то и дело приходили женщины, родившие в свое время живых, здоровых детей. Они приносили подарки, еду и напитки Вейваре, как будут делать в течение полного лунного цикла, за который луна превратится в месяц и вновь нарастет, только через такой срок молодая мама сможет вернуться к своей обычной жизни.

После этого у Адики было свободное время, которое она посвятила тому, что наблюдала за Аланом, только делала она это издалека, притворяясь, будто не смотрит на него. Она надеялась, что он будет ждать ее у деревенских ворот, скромный и сторонящийся людей, какими всегда были чужестранцы, впервые оказавшиеся в новом месте, но Алан позволил детям увести себя от колодца к хранилищам и амбарам, потом они побывали у свежевыкопанного оградительного рва и подошли к дому, где жители деревни хранили зерно. Он останавливался около взрослых жителей деревни, наблюдая за тем, как они изготавливают глиняную посуду и горшки, с интересом смотрел, как девушки плетут корзины, и внимательно изучил медный кинжал, который недавно купили или обменяли на что-то в Старом Форте, где жил колдун, обладающий секретами работы с металлами.

Он приласкал хромающую собаку и смог выдернуть острый шип, вонзившийся ей в лапу, и отругал несмышленого ребенка за то, что тот бросал в собаку камни, хотя, конечно, ребенок не понял ни слова из того, что он сказал. Он тщательно осмотрел и потрогал деревянные составные части ткацкого станка, наваленные кучей за домом матушки Орлы и ее дочерей, и повозился в обломках и осколках камней, грудой возвышающихся около мастерской Пура, мастера по камню. Он удивительно много времени провел, изучая две деревенские деревянные сохи. Адика помнила, как ее дедушка рассказывал ей о том, как удивительно легко оказалось пахать поля с помощью этих чудесных инструментов, все его детство жители деревни пахали землю заостренными рогами.

Любопытству Алана не было конца, будто он никогда прежде не видел подобных вещей. Быть может, он родился в племени дикарей, которые до сих пор живут в хижинах, сделанных из веток и шкур животных, а вместо оружия носят с собой заостренные палки. Как же тогда он принес с собой такие умело сшитые одеяния?

Адика наблюдала за незнакомцем украдкой, она боялась проявлять к нему повышенный интерес, боялась испугать его и тем самым оттолкнуть от себя, если он заметит, что она неотступно следует за ним, боялась силы охвативших ее чувств, таких внезапных и всепоглощающих. Алан был чужеземцем, но Адике казалось, будто она знает его всю жизнь, он был словно тихая заводь в быстром потоке жизни деревни. Он находился как будто в стороне от этой бурной жизни, но его присутствие разрушало обычный ритм, смешивая священное и обычное, подобно тому, как река объединяет воды разных потоков.

Так прошел этот день, Алан внимательно изучал жизнь деревни, а толпа любопытных детишек неотступно следовала за ним, и он ни разу не отмахнулся от них, несмотря на то что они ему очень докучали.

Пришел вечер. Люди принесли еду к двери ее дома, будто извиняясь за то, что относились к ней пренебрежительно предыдущие месяцы, и признав ее нового супруга. Они все так же боялись смотреть ей в глаза, но дети спокойно сидели рядом с Аланом, а он обучал их новой игре — на земле были начерчены линии, которые необходимо было заполнять камешками, передвигая их по ходу игры, — интересный и умный план захвата территории и вынужденного отступления. Уртан вел себя так, сидя рядом с ним, будто они всю жизнь были друзьями, которые вместе ходили за одной сохой на пашне или проводили долгие жаркие дни, наблюдая за купающимися на отмели детьми. Беор все еще не вернулся со своей одинокой охоты, но другие мужчины оказались более любопытными и уважительно относились к Уртану, поэтому вскоре и они присоединились к ним, желая обучиться новой игре в линии и камешки. Алан любезно отнесся к их присутствию, казалось, он со всеми легко находит общий язык.

Если бы не эта ночь, когда она пыталась уговорить его пройти в дом и объяснить, что он может спать на кровати рядом с ней… Он тут же изменился в лице и заговорил что-то на своем языке, скорее возбужденно, чем объясняя ей свои действия. Она обидела его. Покрасневший и молчаливый, он устроил себе постель из соломы за порогом ее дома, а с каждой стороны от него улеглись его верные собаки, его охранники. Таким образом он мирно заснул на улице, пока она всю ночь ворочалась без сна.

Заухала сова, тенью скользнув в темной ночи. Одна из собак заскулила во сне и перевернулась на другой бок. Заплакал ребенок, но тут же крик стих. Вся деревня погрузилась в глубокий сон. Где-то далеко в своих городах Проклятые строили планы великого нападения на ее народ, но сейчас их вражеские планы казались ей призрачными, словно легкая дымка, по сравнению с ровным дыханием мужчины, который спал за порогом ее дома.

На рассвете Уртан позвал Алана на запруду к реке, куда с ними пошли его кузены Кэл и Тости. Всю дорогу они дружелюбно посмеивались над попытками Алана выучить новые слова. Собаки не отставали ни на шаг. Алан был очень дружелюбно настроен, и Адике нестерпимо хотелось посмотреть, как он будет вести себя на реке, но у нее были свои дела.

Войдя в дом, где проходили роды, чтобы вновь защитить его магией и амулетами, она увидела, что Вейвара кормит одного из младенцев, покачивая другого, мирно спящего в сплетенной колыбели. Молодая мать смотрела на сонного близнеца взглядом, полным удивления, будто открыла дверь и на пороге увидела прирученного медведя.

— Правда, что чужестранец вернул первенца к жизни?

— Так мне показалось. — Адика присела рядом со спящим младенцем, но не коснулась его. — Я держала этого ребенка в руках. Прислушивалась к биению его сердца, как Агда, но не почувствовала живого духа внутри него. Он вернул его дух обратно.

— Ты думаешь, он колдун?

— Нет, я так не думаю.

Сплетенная колыбель поскрипывала, раскачиваясь вперед-назад. Второй близнец тихо посасывал грудь. Капелька светлой жидкости выступила из соска и на мгновение застыла там, прежде чем скатиться вниз по коже Вейвары.

— Я слышала, он должен стать твоим новым супругом, — добавила Вейвара. — Он привлекательный? В том состоянии я не смогла его рассмотреть.

— Нет, — быстро ответила Адика. — Он не так уж и привлекателен, поскольку совершенно не похож на мужчин народа Оленя.

— Но. — Вейвара рассмеялась. — Я слышу «но» в твоем голосе. Я чувствую, что ты думаешь о нем сейчас. Ты никогда не думала о Беоре, когда не была рядом с ним. Думаю, будет лучше, если ты соединишь свою жизнь с этим человеком и он сможет понять твои желания. Если он прибыл издалека, быть может, он просто никого не хочет обидеть. Он совершенно не знает, что здесь запрещено, а что нет. Как иначе он посмел войти в дом, где шли роды? Будет лучше, если ты попросишь матушку Орлу засвидетельствовать ваш союз, чтобы он понял, что ему можно общаться с тобой.

— Да, я должна сделать именно так, объяснить ему, что у нас не разрешается делать.

Адика медленно вернулась обратно в деревню и подошла к воротам как раз в тот момент, когда Алан, Уртан и его кузены поднимались вверх по холму, возвращаясь с реки с полными корзинами рыбы, хорошим уловом для праздничного дня. Алан весело смеялся, накидка съехала у него с плеча, обнажив грудь, кожа заметно покраснела от палящих лучей летнего солнца. Он был стройным и значительно отличался от мужчин народа Оленя тем, что на груди и спине у него совершенно не было волос.

— Никогда не думала, что увижу наконец Почитаемую счастливой, — сказала матушка Орла, останавливаясь рядом с ней. Орла давно ходила прихрамывая и опиралась на сломанную палку, которая когда-то была древком алебарды.

— Матушка Орла! Вы испугали меня!

— Это так, поскольку мысленно ты витала где-то далеко.

Они вынуждены были отойти в сторону, чтобы пропустить четверых мужчин с тяжелыми корзинами и позволить им пройти по деревянному мосту, переброшенному через ров, и дальше в деревню. Алан увидел Адику и улыбнулся ей, Адика не была уверена в том, как она ему ответила, поскольку именно в этот момент Орла сильно подтолкнула ее под локоть.

— Вот, дитя!

К ней давно никто не прикасался, за исключением того случая, когда Алан смахнул слезу со щеки, пытаясь понять, настоящая ли она, поэтому Адика громко вскрикнула от удивления, но тут же смутилась от этого. Мужчины к тому времени уже давно прошли мимо и занесли большие корзины с рыбой в дом совета, где позже она будет поделена между семьями.

Матушка Орла закашлялась.

— Чужестранцу, который проводит ночь в доме женщины без данного ею обета и должной церемонии, деревня не может доверять, как одному из своих жителей.

— Все было сделано очень поспешно, матушка. Не думайте, что он сам решился на это. Я пригласила его в дом, не дожидаясь необходимой церемонии.

— Он не вошел, — одобрительно сказала Орла. — До меня дошли эти слухи.

— Я надеялась, что вы можете мне что-нибудь посоветовать, — застенчиво пробормотала Адика. — Я совершенно неопытна. Вы сами знаете, как все было с Беором.

— Это не было мудрым поступком — соединить с ним свою жизнь. — Орла резко произнесла эти слова, будто желая освободиться от любой неудачи, сопутствующей упоминанию об этом неудавшемся союзе. — Тем не менее с этим покончено. Беор поймет, что его ревности нет места в нашей деревне.

— Вы думаете, все будет так легко?

— Если он не сможет принять нового человека, появившегося в деревне, то имеет возможность уйти к своим кузенам из народа Черного Оленя или жениться на дочери матушки Нахумии и жить в Старом Форте.

— Мне кажется, что такому сильному воину, как Беор, лучше оставаться среди нас, пока… пока не закончится война, матушка.

— Возможно. Но нам совершенно не нужно, чтобы гордыня и ярость раздирали на части нашу общину в такие тяжелые времена. Больше не будем говорить об этом.

— Как вы пожелаете. — В любом случае, ей было гораздо легче, когда матушка Орла направляла ее, будто добрая тетушка свою племянницу. Слишком трудно было поступать, как взрослый, умудренный опытом человек, когда на самом деле она была еще так молода.

— Пусть чужестранец спит в доме для мужчин, — продолжала Орла. — В любом случае, неужели ты захочешь, чтобы твоим супругом стал человек, у которого совершенно нет чувства собственного достоинства, что он даже не стремится ухаживать?

Адика рассмеялась, поскольку такое заявление было совершенно неожиданным и заключало в себе обвинение в нежелании подождать. Сначала Адика не увидела Алана около дома совета, но вскоре заметила его среди остальных Деревенских жителей; огромные собаки преданно следовали за ним повсюду. Вдруг ее поразило видение, короткое, но ослепительно яркое: она увидела не Алана, феникса, пламенного и пышащего жаром, сияющего среди простых людей так ярко, что она вынуждена была отвести глаза в сторону.

— Действительно, — матушка Орла продолжала говорить голосом человека, который не замечал в этом ничего странного, — Священная сделала мудрый выбор.

МНОЖЕСТВО ВСТРЕЧ

1

Ночью звезды сияли так ярко, как никогда прежде, они казались живыми, их души извивались и двигались по небосклону, переговаривались на языке пламени, а не слов. Иногда Лиат казалось, что она может понять их, но это ощущение стремительно исчезало. Иногда ей казалось, что она может коснуться их, но здесь, в этой стране, небеса растворялись высоко над ее головой, как никогда в землях, где она родилась.

Многое сейчас было выше ее понимания, особенно ее прошлое.

Лиат лежала на спине, положив руки под голову, на мягком ложе из листьев и травы.

— Есть ли у звезд души?

— Звезды — это пламя. — Старый колдун часто сидел рядом с ней, молчаливый или разговорчивый, все зависело от его настроения. — Есть ли у них души и сознание, я не знаю.

— Что за создания принесли меня сюда?

Здесь, в стране Аои, на небе никогда не появлялась луна, но звезды сияли так ярко, что она заметила, как он покачал головой.

— Духи, о которых ты говоришь, с огненными крыльями и глазами, сверкающими подобно лезвию ножа, пылали в воздухе, подхваченные потоками эфира, их взгляды, словно яркая молния, снова и снова обрушивались на Землю, опаляя и сжигая все на своем пути, поскольку им не дано осознать хрупкость и бренность земной жизни.

— Если они не души звезд, то кто они тогда?

— Они принадлежат к древней расе. Их тела отличны от того, что мы привыкли понимать под словом «тело», они созданы из пламени и ветра, будто дыхание огненного Солнца, соединив разум и волю, наполнило их.

— Но почему они назвали меня «дитя»?

Старый волшебник всегда крутил веревку или плел корзины, преображая нити во что-то новое, даже сейчас, в темноте, он скручивал веревку изо льна.

— Древние расы не обращают внимания ни на что земное, только на исходные составляющие. Мы их дети, поскольку часть того, из чего мы созданы, происходит от этих исходных составляющих.

— Значит, любое земное создание в каком-то смысле их дитя.

— Возможно, — ответил он, сухо рассмеявшись. — Все же в тебе заключено нечто большее, чем может показаться на первый взгляд. То, о чем мы с тобой сейчас разговариваем, сокровенная тайна, которую я не могу объяснить, поскольку не знаю языков людей, а ты говоришь, что тебе неведом язык моего народа. Но мы прошли через врата пламени, а это значит, что связывающие нас магические путы крепче, чем любой язык, состоящий только из слов.

— Мне кажется, что я разговариваю с тобой на языке, известном среди моего народа как даррийский.

— А мне, будто мы говорим на моем родном языке, но не думаю, что эти два языка одно и то же. За сотни лет, что отделяют мой народ от твоего племени, сменилось не одно поколение людей, но лишь немногие из них знали наш язык, когда мы еще пребывали на Земле. Неужели так может быть, что все это долгое время ты помнила язык моего народа?

Такой глубокий вопрос требовал вдумчивого, содержательного ответа.

— За много лет до моего рождения на Земле возникла империя, правители которой утверждали, что являются вашими потомками, появившимися на свет от союза людей вашего народа и человечества. Возможно, они приняли ваш язык и сохранили его, поэтому сейчас мы и можем разговаривать и понимать друг друга. Но все-таки я не знаю. Императоры и императрицы древней Даррийской империи были полукровками, как они сами утверждали. На Земле больше нет Аои, они существуют лишь подобно призракам, скорее как тени, чем живые создания. Кто-то говорит, что Аои никогда не пребывали на Земле, что это только легенда, появившаяся на заре человечества и дошедшая до нас.

— Действительно, порой истории видоизменяются в угоду рассказчику. Если ты хочешь узнать, что имели в виду духи, когда обратились к тебе «дитя», то должна сама их об этом спросить.

Звезды мерцали так ярко, что казалось, будто они пульсируют. Странным образом Лиат не могла найти на небе ни одного знакомого созвездия, словно попала на другую планету; но под ногами была земля, твердая почва, от которой пахло травами и листьями, а вокруг возвышались деревья и кустарники, не забытые с детства, когда они с отцом путешествовали по землям, на южной границе которых раскинулось великое море: серебристые сосны и белые дубы, оливы и колючий можжевельник, розмарин и мирт. Лиат вздохнула, вдыхая аромат розмарина и успокаиваясь, будто перечитала любимую историю из детства.

— Я бы обязательно спросила их, если бы смогла добраться туда, где они.

— Для этого ты должна научиться проходить через сферы.

Неожиданно в ствол сосны вонзилась тонкая стрела, бледная, будто выточенная из слоновой кости, ее наконечник горел ярким пламенем. Схватив свой колчан со стрелами, Лиат откатилась с травяного ложа в укрытие под сень низкорастущего каменного дуба. Старый колдун остался недвижимо сидеть на своем месте, не прекращая скручивать волокна в крепкую веревку. Он даже не вздрогнул. Пламя на стреле затрепетало и погасло, застывшая белая полоса пересекала высохшую, изъеденную насекомыми кору старой сосны.

— Что это? — потребовала ответа Лиат, все еще тяжело дыша. За четыре дня, которые она пребывала на этой земле, она не видела ни единого признака обитания здесь других людей, кого-то, кроме нее и ее учителя.

— Так меня призывают. Когда наступит день, я должен быть на совете.

— Что будет с тобой и со мной, когда твои соплеменники узнают, что я здесь?

— Это мы увидим.

В эту ночь Лиат спала очень беспокойно, время от времени просыпалась и видела, что он по-прежнему сидит рядом с ней в какой-то медитативной тишине, абсолютно спокойный, но с открытыми глазами. Иногда, пробудившись от взволновавшего ее сна, она видела далекие звезды и на мгновение определяла знакомые созвездия, которым обучил ее отец; но каждый раз в следующий момент они перемещались на другое место, и она обессиленно вглядывалась в чуждое, незнакомое небо. Лиат не могла даже увидеть Небесную Реку, извивающуюся по темному небу в ее родных землях. По этой реке души умерших уплывали в Покои Света, и лишь некоторые из них смотрели вниз на Землю, оберегая оставшихся там любимых людей. Неужели Па потерял ее? Его дух вглядывался вниз на Землю, пытаясь понять, куда она исчезла?

Отличалась ли она чем-нибудь от него, стараясь понять, что происходит с теми, кто остался позади? В любом случае Па не желал умирать. Она же оставила тех, кого любила, по собственной воле.

По ночам Лиат часто размышляла, правильное ли она приняла решение. Иногда она задумывалась, действительно ли она любила их.

Если бы она по-настоящему их любила, то не могла бы так легко их отпустить.

Сумерки недолго окутывали темным покрывалом это место, день наступил внезапно, перескочив утешительные часы рассвета. Лиат проснулась оттого, что свет заливал ей лицо, и наблюдала, как менялось выражение лица старого колдуна по мере того, как он пробуждался, выходя из состояния транса, но все прошло так гладко, что едва ли она заметила хоть что-то. Он поднялся на ноги, распрямляя затекшие конечности, она же села на землю, проверяя, в порядке ли лук и колчан со стрелами. Ее меч всегда лежал рядом с ней, так чтобы в опасный момент удобно было его схватить, и ни одну ночь она не проводила, не закрепив на поясе свой острый нож, вложенный в ножны.

— Иди к водному потоку, — сказал он ей. — Следуй тропой из цветов, которая приведет тебя к смотровой башне. Не появляйся, пока не услышишь, что я зову тебя, но и не надо удивляться, если встретишь кого-то на пути. Помни, что ты должна быть осторожна, и не допускай, чтобы пролилась хоть капля крови. — Старый колдун пошел вперед, остановился и добавил, обращаясь к ней через плечо: — Правильно распредели время! Ты еще не справилась со всеми задачами, что я поставил перед тобой.

Эти задания были необходимой, но утомительной и скучной частью обучения. Лиат закрепила меч на поясе и перекинула через плечо колчан со стрелами. Она привыкла не есть сразу после пробуждения, это помогало справляться с чувством подступающего голода. С собой Лиат взяла только кувшин с водой, повесив его через плечо за веревку, привязанную к ручкам.

Когда Лиат спускалась вниз по тропе, она еще раз отметила про себя, какой опаленной и иссушенной была земля. Иголки на соснах стали сухие, и больше половины из них побурели, теряя живительную влагу и умирая. Несколько других деревьев едва могли выжить здесь: белый дуб, олива и серебристая сосна. Там, где упали засохшие деревья, пробивались кустарники, затеняя собой крушину, клематис и различные травы. Нигде не видно было ни одного грызуна, хотя они и ведут уединенный образ жизни в лесах, Лиат не встретила ни одного оленя, зубра, волка или медведя — никого из тех огромных животных, что рыщут в превеликом множестве по древним лесам Земли. Лишь изредка до нее доносились трели птиц, или она замечала среди иссохших ветвей их поспешные взмахи крыльями.

Земля умирала.

— Я умираю, — прошептала Лиат в тишину.

Как еще могла она объяснить то спокойствие и чувство облегчения, окутавшие ее с тех пор, как она прибыла в страну Аои? Быть может, она просто потеряла восприимчивость ко всему. Гораздо легче не замечать чего-то, чем противостоять всем событиям, что привели ее в это место. Неужели ее сердце превратилось в камень, как у Анны, которая сказала: «Мы не можем позволить, чтобы на наши решения влияла любовь или ненависть»? Этими словами Анна оправдала убийство своего мужа. Не было никакого безликого врага, что вызвал духов воздуха и направил их убить Бернарда. Его собственная жена, мать его ребенка, сделала это.

Анна предала отца, и она же предала Лиат, но не тем, что убила его безжалостно, без раскаяния и угрызений совести, а тем, что ожидала от Лиат такого же поведения.

Но разве Лиат не покинула своего мужа и ребенка? Она не переступила через пылающий камень своей силы воли, но здесь, на земле Аои, у нее был выбор: остаться и учиться у старого колдуна или вернуться к Сангланту и Блессинг!

Разве она сама не позволила рассудительности взять верх над привязанностью? Разве не предпочла она знания любви? Разве легко было так поступить?

— Ни Санглант, ни кто-либо другой не будет нуждаться во мне, пока я не овладею до конца собственной силой,- пробормотала она. — Я не могу отомстить за отца, не узнав, кто я на самом деле.

Ее слова, подхваченные воздушными потоками, растворились, подобно призракам, в мрачной тишине охваченной засухой земли. Даже та ярость, которую она взращивала в себе по отношению к Анне с тех пор, как узнала правду про смерть отца, казалась безжизненной и заледеневшей, словно уродливая глиняная статуя.

Тяжело вздохнув, Лиат продолжила свой путь.

Водный поток когда-то был небольшой рекой. Лиат перешла через речные валуны, покрытые белым налетом иссушенной водной пены, пока не оказалась около узкого канала — вот все, что осталось от некогда широкой реки. Вода сочилась тонкой струйкой между камнями, стекала вниз с возвышенности, поблескивая за редко стоящими деревьями. Лиат присела и наполнила свой опустевший кувшин, аккуратно закупорив его: в этих землях вода была на вес золота.

Крепко прижимая наполненный сосуд к левой ноге, она ловко стала перепрыгивать с камня на камень, пока не перебралась на другую сторону водного потока. Речные водоросли застыли на камнях в замысловатых узорах, словно неведомый художник провел по ним зеленой краской, пытаясь припомнить увиденное им во сне. Трава покрывала прежнее русло реки, но даже здесь она была бурой от палящего солнца. Поднявшись на крутой склон, Лиат оказалась на развилке: тропинка, бегущая направо, проходила через заросли каштана, которые охватывали весь берег, за ними виднелась возвышенность с обрывистыми спусками; тропинка, ведущая налево, пролегала через пышно разросшуюся луговину, раскинувшуюся в низине и усыпанную цветами поразительной красоты: лаванда, желтая рута, кроваво-красные маки, изящные левкои, массивные пионы, бледные дикие розы, яркие ноготки, множество ирисов, словно живая радуга, переплетались с рассыпанными повсюду ярко-голубыми цветами льна.

Эта тропа из цветов поднималась из реки, подобно мечте, нежданная, внезапная и безмолвно прекрасная на этих землях, окутанных в коричневые и золотые тона. Трудно было не задержаться в этом оазисе цветов, и Лиат остановилась на некоторое время, завороженная прекрасным видом, но вскоре продолжила свой путь.

Притягивающая взгляд луговина внезапно закончилась, превратившись вновь в одиноко стоящие сосны, разбросанные то там, то здесь по склону холма. Засуха и тут уже вступила в свои права, превратив некогда густой лес в пустошь, поросшую вереском и травами. На вершине холма виднелась насыпь из обработанных камней, прежде бывшая смотровой башней. Лиат взобралась на самый высокий, но безопасный уступ, обхватила руками каменную глыбу, стараясь не упасть, и стала всматриваться в даль, оглядывая раскинувшиеся вокруг земли.

Склон холма обрывался и круто уходил вниз, будто когда-то из смотровой башни открывался вид на бескрайнюю равнину, но сейчас внизу расстилался густой туман, все закрывая собой.

По словам старого колдуна, здесь проходила внешняя граница земель, за которой больше не было жизни. Лиат долго вглядывалась в стелющийся туман. Высоко над головой синее небо было скрыто плотными белыми облаками, отделяющими небесную высь от опаленной и иссушенной зноем земли.

Тишина, подступающая со всех сторон, неумолимо давила на Лиат. Здесь, на краю мира, не слышно было даже пения птиц, лишь одинокое потрескивание сверчка. Казалось, будто земля медленно теряла все свои соки, будто ее сердце и душа растворялись в небытии. Словно ее собственное сердце.

Отложив в сторону колчан со стрелами и меч, Лиат села на камни, скрестив ноги. Один раз она громко хлопнула в ладоши; этим звуком, как учил ее старый Аои, можно было отделить обычный мир от мира, где царствовала магия. Теми способами, что он уже обучил ее, Лиат успокоила свой разум, так чтобы, отстранившись от повседневных беспокойных мыслей, иметь возможность услышать звуки сердца самого мира: дуновение ветра у нее за спиной, медленное движение камней, далекое журчание воды и, кроме всего этого — зарождающееся волнение, подобное распускающемуся цветку, огромной силы, контролируемой его собственной особой структурой.

«Человечество погубило себя собственными руками,- говорил старый колдун. — Люди решили, что силами мира можно безнаказанно управлять. Но Вселенная существует на особом уровне, невидимом, для глаза, и к нему нельзя прикоснуться руками, лишь разумом и сердцем можно его понять. Вот в чем заключается основа волшебства — не в том, чтобы принести боль или подчинить себе, а в том, чтобы сохранять и видоизменять существующее».

В каждом творении природы присутствуют все исходные составляющие, но в разном соотношении. Если у нее получилось усмирить свое собственное дыхание, сконцентрироваться так, что появилась возможность заглянуть в бесконечность, значит, она сможет зажечь сердце любого предмета и воспользоваться теми заключенными в нем составляющими, что необходимы ей для ее заклинаний.

Именно поэтому дэймоны, окутавшие ее своими крыльями, могли вызывать пламя даже из камня, даже из самих гор. Такова была магия, известная Аои.

Но Лиат предстоял долгий и трудный путь, прежде чем она сможет овладеть всеми тонкостями этого мастерства.

Наконец она спустилась вниз по ступеням сознания и четырежды хлопнула в ладоши — резкий звук мгновенно перенес ее обратно в обычный мир. Одна, нога затекла от долгого сидения в неподвижном состоянии. Лиат смахнула с шеи высохший лист, покалывающий кожу и причиняющий тем самым неудобство, и несколько раз моргнула, изгоняя попавшую в глаза пыль. Перекинув колчан со стрелами через плечо, она начала осторожно спускаться вниз, проверяя каждый камень и обходя те, что угрожающе пошатывались под ногами.

Укрывшись в тени высокого основания смотровой башни, Лиат сделала несколько глотков воды, бережливо отставила кувшин в сторону и наконец позволила себе поесть: несколько высушенных ягод, твердый кусочек хлеба, аппетитный оттого, что был прожарен в оливковом масле, увядшие стручки, которые она собирала по пути каждый день, и сегодняшнее лакомство — рыбный паштет и размельченный пастернак, приправленный луком и очищенными ягодами можжевельника. Во время каждого приема пищи в этой стране ее охватывала такая безнадежность, такое отчаяние, что Лиат быстро поняла — старый колдун никогда не будет наблюдать, как она.ест, но и ей этого не позволит.

После того как она слизнула все до последней крошки со своих пальцев, Лиат взяла в руки сложенную кольцом веревку. Скручивание волокон растений в прочную веревку было самым утомительным из всех заданий старика Аои, но, поскольку он настаивал на этом, она должна была обучиться и такому умению. К этому времени Лиат сплела уже очень длинную веревку и, измерив ее по вытянутой руке, обнаружила, что длина составляет около двадцати метров. Этого должно было хватить.

Обернув один конец веревки вокруг талии и крепко закрепив его, Лиат подняла с земли все свое оружие и подошла к краю стелющегося тумана. Привязав другой конец веревки к стволу одиноко стоящей сосны, Лиат проверила прочность узла, после чего окинула взглядом склоны холма. Природа замерла в безмолвной неподвижности. В сухой траве у ее ног медленно прополз жук, это был единственный признак движения, кроме шевеления ветвей от тихого ветра.

Лиат осторожно вступила в туман. Через пять шагов она будто ослепла — не видно было даже, где веревка поднимается из тумана, закрепленная за сосну; она не видела своих рук, поднесенных близко к лицу, только голубое сияние на пальце: это было кольцо с лазуритом, подаренное ей Аланом, — по его словам, кольцо должно было защитить ее от зла.

Лиат не знала, чего ожидать. Края пропасти? Преграды? Мертвой земли, погруженной в густой туман?

Еще через пять шагов она наткнулась на непреодолимую стену из плотно растущих колючих кустарников. Позади колыхался волнами густой туман. Лиат шагнула в сторону, чтобы обойти внезапно возникшую преграду, как вдруг острый шип оцарапал нежную кожу руки, оставляя за собой линию из бусинок крови. Она поднесла руку ко рту и слизнула кровавые капельки. Из колючего кустарника послышалось возбужденное шипение притаившейся там змеи, и Лиат медленно обошла его стороной, пытаясь справиться с суеверным страхом, сковавшим ее сердце.

«Даже одна-единственная капля твоей крови, упавшая на эту иссушенную землю, пробудит то, чему лучше оставаться в покое, — говорил старый колдун, — и тогда каждая душа, обитающая здесь, будет знать, что ты здесь».

Кровь остановилась, змея уползла в глубь колючего кустарника, но мысли Лиат по-прежнему беспокойно роились в голове.

Старый колдун хотел оставить ее пребывание здесь в тайне, но ей трудно было сказать, считал ли он ее угрозой для своего народа или наоборот. Когда соленый привкус крови смешался со слюной у нее на языке, она задумалась о том, что может случиться, если ее ежемесячные изменения в теле будут происходить вне зависимости от влияния луны.

Ветер кружил веревку, свободно свисающую у нее за спиной. Солнце палило беспощадно с высокого небосклона. Туман привел ее не к краю мира, а просто в какое-то незнакомое место, почти ничем не отличающееся от леса на холмах.

Лиат остановилась на краю круто сбегающего вниз склона холма, перед ней простиралась обширная долина, окруженная возвышенностями и холмами. Вдалеке виднелись острые пики горных склонов, покрытые снегом, словно башни, нависшие над долиной. По равнине пролегала дорожка, ведущая в сторону сказочного города, — от великолепия которого^ захватывало дух. Такого количества зданий она никогда не видела. Даже столица империи Дарр не была величественнее. С того места, где она стояла, благодаря прозрачному воздуху были отчетливо видны самые далекие горные вершины, — Лиат проследила все внутреннее расположение города так, будто это была учебная модель, стоящая рядом на столе.

Площади, пирамиды, помосты, большие внутренние дворы, по сторонам которых расположены рынки, дома, возвышающиеся вокруг прямоугольных, специально созданных прудов, подобно лепесткам цветов, и все эти строения соединены между собой протоками, полными густой грязи и тины, прежде бывшими, возможно, водными каналами. Ярусные каменные сады и островки находились в полном запустении, окруженные давно заброшенными и неухоженными полями. Через небольшие водные заливы и узкие протоки, разделяющие островной город на отдельные районы, были переброшены крепкие мосты. Три мощеные дороги протянулись через пересохшее озеро, окружавшее город, по которым возможно было пройти внутрь города.

Выбеленные до цвета кости здания были выстроены в такой гармонии с местом, что Лиат задумалась о том, был ли город возведен в соответствии с заливами, бухтами и отмелями озера, либо, наоборот, озеро было выкопано и сформировано так, чтобы укрепить и возвеличить город. С такого далекого расстояния город казался пустынным, покинутые здания возвышались на просторах иссушенной, потрескавшейся земли.

В это самое мгновение Лиат заметила одинокую фигуру, медленно бредущую по дороге внизу. Человек внезапно остановился и повернулся в ее сторону, будто ощутил на шее ее дыхание, несмотря на то что Лиат находилась на недосягаемом для любых звуков расстоянии. Он поднял руку, приветствуя ее либо адресуя ей проклятие.

Неожиданно земля задрожала у Лиат под ногами. Отшатнувшись назад, она крепко сжала веревку, вновь окунаясь в густой туман, окружающий ее со всех сторон, недвижимый и пустой. Ногой Лиат больно ударилась о камень, отпрянула в сторону и оказалась почти по пояс в воде. Соленый ветер обжигал ей губы; волны накатывали на каменистый берег, вздыхая и обдавая водой каменные валуны. Травянистые возвышенности вздымались на берегу.

Лиат крепко сжала веревку и начала очень медленно и осторожно пробираться сквозь слепящий туман.

Вскоре она взобралась вверх по склону холма и, тяжело дыша, в облегчении опустилась на колени перед высящейся около нее смотровой башней. Капли воды стекали с ее промокших штанов, тут же впитываясь в потрескавшуюся почву.

— Ты глупец, Старейший, — раздался хриплый женский голос- Ты знаешь историю. Они не могут себе помочь. Она уже разрушила те маленькие ограничения, что ты положил на нее. Она уже собирает те знания, что они могут обратить против нас.

Старый колдун отрывисто рассмеялся. Несмотря на то что он не был циничен, он не привык терпеливо относиться к тому, что считал бессмыслицей; так много она успела узнать о нем за короткое время их общения.

— Как могут они использовать против нас знания о границах наших земель, Белое Перо? Среди нас есть только один человек. Никто, кроме нее, за все это время не переступал через врата. Почему ты думаешь, что остальные тоже вознамерятся поступить так? Нет, она одна, как я тебе уже говорил. Она изгнанник среди своего народа.

— Она заставила тебя поверить в это.

— Ты слишком подозрительна.

— А разве мне не следует быть подозрительной по отношению к человечеству? Ты слишком доверчив, Старейший. Таковыми были и те из наших людей, что поверили человечеству, которое проложило тропинку, приведшую нас сюда. Если бы мы не обучили их магов своим секретам, у них не получилось бы победить нас, как они сделали.

— Нет. — Теперь Лиат увидела их, они стояли на ее излюбленном выступе среди камней разрушенной смотровой башни, глядя на нее сверху вниз, подобно знатным людям, выносящим приговор. — Не мы, а шана-ретзери развратила человечество.

— Они в любом случае сокрушили бы нас, вне зависимости от того, что мы сделали, — согласилась женщина.

На ней была светлая льняная накидка, слегка пожелтевшая от времени, перекинутая через плечо и ниспадающая до колен, под ней виднелась рубашка, украшенная красными ромбами и точками. Лоб был перехвачен тонкой лентой, закрепленной на затылке поверх свободно лежащих на спине волос, на концах ее был прикреплен небольшой амулет из белых перьев. В носу у нее было жадеитовое кольцо.

— Человечество порождает и воспитывает своих потомков, словно мышей, а различные болезни поражают их, как мухи. Мы не можем полностью доверять им. Ты должен привести ее на собрание совета. И только совет сможет вынести правильное решение.

После этих слов она исчезла из поля зрения Лиат, спустившись вниз с развалин смотровой башни. Старейший тоже начал осторожно сходить с каменного уступа, но когда он показался у основания башни, рядом с ним не было Белого Пера. Лиат поднялась на ноги, пытаясь отжать воду из промокших насквозь штанов.

— Она не верит мне, — произнесла Лиат, удивленная силой чувств той женщины. — Думаю, я не понравилась ей. Какое решение может вынести совет? Я не вижу необходимости стоять перед членами совета, если они уже намерены осудить меня.

— Даже я, старейший в этих землях, единственный, кто остался в живых и помнит великую катастрофу, не знаю, каким будет решение совета.

— Ты помнишь великую катастрофу? Если подсчеты Семерых Спящих верны, то катастрофа произошла более двух тысяч семисот лет назад по летоисчислению человечества. Никто не может быть настолько стар.

— По меркам людей я не так и стар. Течение дней и лет здесь во многом отличается от человеческого времяисчисления. Я знаю, что я пережил. То, что происходит в стране, где я родился, я видел лишь подобно вспышкам молнии. Я знаю лишь то, что человечество захватило и подчинило себе все земли, чего мы и боялись.

Лиат не многое поняла из его слов.

— А пылающий камень? — Она не совершит ту же самую ошибку, что допустила с Семерыми Спящими, когда с покорным смирением ожидала, пока они обучат ее последовательно тому, что на самом деле не было основой того, что ей необходимо было узнать. — Если это врата, соединяющие мой мир и этот мир, можешь ли ты вызвать их, подчинив своей воле? Быть может, для меня лучше будет исчезнуть, вновь оказавшись на Земле, чем предстать перед членами совета?

Он помрачнел, обдумывая ее слова, прежде чем ответил:

— Пылающий камень не подвластен нам. Он появляется в определенные промежутки времени, подчиняясь тем течениям и постоянным движениям, что пронизывают структуру Вселенной. Он являет собой напоминание о великом заклинании, наложенном на нас твоими предками, но не думаю, что они предполагали его появление. Лишь некоторые из нас обладают способностью управлять им, когда он возникает.

— Могу ли я сделать это?

— Для этого тебе необходимо научиться вызывать силу звезд и ту силу, что заключена в сердце каждого предмета. Во-первых, ты обладаешь уже некоторыми знаниями, а во-вторых, обучение здесь не похоже на то, что известно человечеству. — Старый волшебник замолчал, криво усмехнувшись. У него были едва заметные шрамы вокруг рта, на мочках ушей, на руках, и даже пятки его были испещрены линиями от старых шрамов. — Ты не должна бояться силы крови, что соединяет все сущее. Ты должна научиться пользоваться ею, даже если это причиняет боль. Не думаю, что сейчас тебе стоит отступать. Убежать и скрыться — легкий, но не мудрый выбор.

То, что Анна считала этого старого колдуна и всех тех, кто принадлежал к его роду, заклятыми врагами человечества, и свои собственные причины подтолкнули Лиат к тому чтобы принять их сторону. Но в конце концов именно его слова в большей степени повлияли на нее. Они были так не похожи на то, что говорил ей отец, который всегда считал благоразумным убеждать, чему и учил ее.

— Я пойду с тобой на совет, — наконец произнесла Лиат.

— Хм. — В этом звуке, переходящем в отрывистый смех, казалось, заключалось все веселье, на которое он был способен. — Хорошо. Не думай, что я не осознаю до конца, какую честь ты оказываешь мне, вознаграждая меня своим доверием. Много лет прошло с тех пор, как люди твоего народа доверяли моему.

— Или твой народ верил моему, — парировала Лиат. Ее колкий ответ понравился старому Аои. Он всегда достойно относился к брошенному ему вызову и не обижался на резкие вопросы.

— Возьми то, что тебе понадобится.

— При мне все, с чем я пришла.

Он терпеливо ждал, пока она сложит веревку кольцами.

— Хорошо сделано.

Похвала порадовала ее, но в ответ она лишь улыбнулась.

С собой у него было очень мало вещей для такого путешествия. Она наконец привыкла к его одеждам, набедренному поясу из бус, испещренным рисунками защитным накладкам на руки и на ноги и к собранным в хвост на затылке черным волосам, украшенным перьями. Он был скорее жилистый, чем худой, несмотря на то, что не был похож на человека, питающегося много и сытно. Старый колдун взял у нее из рук свитую в кольцо веревку, перекинул ее через плечо, после чего достал одну стрелу из колчана, свисающего у нее за спиной. Как всегда, он осторожно провел пальцем по железному наконечнику стрелы, отстраненно глядя куда-то вдаль.

— Мне страшно от осознания того, кем стал твой народ, — неожиданно сказал он, — если создает такое оружие, как эти стрелы и этот меч. — Но после произнесенных слов он просто протянул ей украшенный перьями конец стрелы, за который нужно было держаться. — Не отпускай стрелу, когда мы вступим на приграничные земли.

— Разве нам не нужно привязать к дереву веревку и держаться за нее? Что, если мы сорвемся с края? Ты сам говорил, что этим туманом отмечен край земель.

Он усмехнулся.

— Идея, заслуживающая внимания, и очень предусмотрительный план, хорошо, что подумала об этом. Но для нас не существует опасности в приграничных землях. Все мы заключенные в нашей собственной стране, поскольку границы прочной стеной окружают наши земли.

— Единственное исключение — это пылающий камень.

— Да, это так. — И он повел ее сквозь туман.

— Куда мы направляемся? — спросила Лиат, но густой туман мгновенно поглотил все произнесенные звуки. Она даже не видела его, идущего на шаг впереди нее, только по движениям оперения стрелы в своей руке знала, что он все еще здесь.

Старый колдун знал, куда они идут. Через шесть шагов Лиат споткнулась о каменный уступ, больно ударившись ногой. Она оказалась на широкой лестнице, украшенной головами монстров, каждая из которых была высечена из камня так, будто появлялась из огромного цветка с двенадцатью лепестками. Монстры были похожи на голову змеи, или большого приглаженного кота с зубастой пастью, или на невообразимую помесь этих двух существ, Лиат не могла сказать точно. Некоторые из них были раскрашены в красные и белые цвета, тогда как другие были покрыты желто-коричневыми пятнами и поражали воображение мясистыми зелеными языками, изогнутыми черными ушами и золотистыми цветами, расходящимися лучами из их круглых глаз. По обеим сторонам лестницы возвышались огромные пирамидальные сооружения, слишком высокие и крутые, чтобы взобраться по ним, они были покрашены в слепящий белый цвет, безликий и пустой, как туман.

В некоторых местах краска уже отлетела, открывая взору серую каменную основу сооружения.

Лиат последовала за Старейшим вверх по лестнице. Несмотря ни на что, эта каменная лестница, по которой они с трудом взбирались все выше и выше, казалась ей удивительно знакомой, словно в памяти всплывали неясные образы далеких времен.

Они вышли из тумана и оказались на крутой наклонной площадке, окруженные этими отвратительными, могущественными лицами. Но ступени лестницы все устремлялись вверх, так что вскоре Лиат была вынуждена была остановиться и перевести дыхание. Она открыла кувшин с водой и сделала несколько глотков, прохладная влага смочила ее пересохшее горло, но когда она протянула кувшин старику, он отказался испить воды. Старейший терпеливо ждал, пока она соберется с силами и сможет продолжить путь. Наконец они поднялись на вершину пирамиды.

Далеко внизу за ее спиной стелился густой непроглядный туман. Перед ней раскинулся еще один город, немного меньше, чем сказочный город около озера, но не менее впечатляющий своими внутренними дворами и помостами, представленными в удивительной гармонии. От площади, расположенной у основания огромной пирамиды, на вершине которой они сейчас стояли, вела широкая дорога, по обеим сторонам ее стояли красивые здания, украшенные яркими фресками: огромные пятнистые желтые коты, черные орлы, золотые фениксы, горящие стрелы, зажатые в пасти красных змей, коронованных венками из перьев. От ярких насыщенных красок город казался живым, но таким тихим и спокойным, что Лиат представилось, будто на широких улицах сейчас появятся стенающие призраки.

Сильный ветер чуть не сбил ее с ног. Над холмами сгустились облака, и яркая молния расколола почерневшее небо. Раздался гром, но ни капли дождя не упало на иссохшую землю. Лиат не чувствовала даже запаха приближающегося дождя, только пыль, принесенную ветром, и неприятный холодок на нежной, коже. Ее волосы свободно развевались на ветру.

— Совсем небезопасно находиться так высоко на том месте, куда может ударить молния, — заметил старый колдун.

Он тут же начал спускаться вниз по крутым ступеням лестницы, так что Лиат едва успела обернуться и последовать за ним обратно. Позади них туман просто отсек ту часть города, что раскинулась за великой пирамидой, словно белое покрывало неровно отрезали с помощью ножа.

Гром продолжал грохотать без устали. Молния ударила в вершину пирамиды, в то самое место, где они только что стояли. Во рту неприятно защипало; ногами она наконец коснулась земли, сухой и прохладной.

Лиат знала, где она находится. Много лет назад, когда она была еще ребенком, они с Па бежали из горящей деревни, и он провел ее через древний город. В этом месте ветер свистел, пролетая сквозь раскрытые окна зданий. Вокруг них возвышались величественные руины, остов города, некогда раскинувшегося на этих землях. Вдоль широких улиц Лиат заметила поблекшие остатки старинных фресок, украшавших бесконечно длинные стены. Ветер, дождь, время стерли краску с каменных фасадов, оставив лишь угрюмую серость древних камней и несколько полос уцелевших росписей, едва видимых, будто призрачных.

Развалины внезапно заканчивались морским берегом, так, будто кто-то отсек их острым ножом.

Отец бормотал какие-то слова, древние заклинания, и на мгновение перед ее взором представал зримый образ старого города, искаженный волнами, воспоминания о котором не погрузились в морскую пучину, а просто внезапно исчезли. В ее сердце зародился интерес, как и в те далекие дни.

— Это тот самый город, — произнесла она вслух.

Аои пошел дальше, но вдруг остановился.

— Я видела другую часть этого города, — объяснила Лиат. — Ту часть, что должна быть здесь, — она указала на плотное белое покрывало тумана. — Но руины были очень древние. Гораздо древнее, чем города, построенные даррийскими императорами. Вот что самое поразительное.

— То, что они древние?

— Нет, нет. — Мысли беспорядочно крутились у нее в голове. — То, что руины закончились так внезапно. Будто это место было когда-то отсечено от Земли.

Старый волшебник печально улыбнулся.

— Неужели в памяти человечества не осталось никаких воспоминаний о событиях тех дней?

Лиат только отрицательно покачала головой, сбитая с толку его словами.

— Идем, — сказал он.

Далеко в конце широкой дороги возвышалось еще одно монументальное строение, соединенное с великой пирамидой мощеной улицей. С каждой его стороны высились помосты; трудно было сказать, обладая каким мастерством или магией возможно было возвести этот город. Но совершенная пустота настораживала Лиат. Она легко рисовала в воображении древние ассамблеи и толпы людей, заполняющих улицы города, представляла богато одетых женщин и мужчин, собравшихся посмотреть спектакли, представления которых проходили на многочисленных помостах, либо обратиться с молитвами к богам, как это делали святые хранители с недосягаемых высот великой пирамиды. И невозможно было поверить, что не осталось ни следа от этой многоликой толпы, даже призрачных намеков.

Им предстоял долгий путь, было нестерпимо жарко, поскольку подступивший шторм остался далеко позади, растворившись в густом тумане. Земля не получила ни капли живительной влаги. Лиат дважды припадала к кувшину, но старый колдун оба раза отказался даже смочить губы.

Другой храм тоже представлял собой четырехгранную пирамиду, отсеченную наверху, куда можно было подняться по витой каменной лестнице. На самой ее вершине виднелся образ огромной каменной змеи, раскрытая пасть, что должна была быть ртом змеи, была обозначена двумя треугольными насыпями из белого камня.

Свист и завывания нарушили безмолвную тишину. Неужели призраки города прилетели, чтобы схватить ее? Вдалеке вспыхнул яркий свет, превратившийся в процессию людей, облаченных в накидки из перьев и одеяния, украшенные бусинами, цвета их одежд были настолько броскими и кричащими, что на любом фоне они выглядели бы заметно, но, несмотря на это, мрачная серость городских стен и синева неба почти полностью поглотили их. Во главе процессии несли золотое колесо, прикрепленное к шесту, украшенное блестящими зелеными перьями, огромное, в ширину, как раскинутые в стороны руки взрослого человека. Оно медленно вращалось, подобно колесу ветряной мельницы. Сияние, исходящее от него, поразило Лиат.

Процессия продолжала свой путь внутрь храма, исчезая в раскрытой пасти каменной змеи.

Они подошли к лестнице, где Старейший остановился и подождал, пока она переведет дыхание и проверит все свое оружие: нож, меч — верный друг Лукиана, и Пронзи-тель Сердец, ее лук. Шепот голосов, доносящийся из змеиного рта, был похож на общение умерших, едва уловимое для слуха из мира мертвых.

— Они настроены недружелюбно, — сказал старый колдун. — Помни: говори спокойно. По правде говоря, Лиат, я привел тебя сюда, потому что боюсь — только мы, ты и я, можем спасти оба наших народа от великого разрушения, от которого нам судьбой предназначено пострадать.

Его слова, произнесенные тем же самым безразличным тоном утверждения очевидного, каким он мог рассказывать об интересных чертах городской архитектуры, заставили ее похолодеть. Бескрайняя дорога, оставшаяся позади нее, лежала, окутанная легкой туманной дымкой. Великая пирамида сияла в своем сверхъестественном величии.

— Я справилась с Хью, — наконец произнесла она. — Я могу вселить страх в любого.

Они поднялись вверх по лестнице, ведущей к змеиной голове. Остановившись перед входом, Лиат обратила внимание на две небольшие пирамиды из камня, находящиеся по обеим сторонам, только они были созданы не из камня. Это были две насыпи из оскаливших зубы черепов.

— Павшие. — Полдюжины луков и колчанов для стрел возлежали на плоском каменном постаменте, расположенном перед змеиным ртом, а больше дюжины копий стояли тут же, прислоненные к каменной стене. На всем оружии были каменные наконечники, только три ножа были сделаны из металла — бронзы или меди.

— Оставь свое оружие здесь, на камне мира.

— И войти сюда безоружной?

— Запрещено вносить оружие на землю совета. Таков обычай. Ни одна капля крови не должна упасть в сердце города.

Лиат стояла в нерешительности, но вид такого большого количества оружия заставил ее согласиться с требованием Старейшего. Она не знала, насколько они сильны, но, если возникнет необходимость, она сможет вызывать пламя. Лиат сложила все свое оружие на камень мира, но Аои еще раз остановил ее, прежде чем она переступила порог.

— Вода тоже запрещена. Даже единственный глоток может быть расценен как подкуп. Лучше сейчас утолить жажду, неизвестно, сколько пройдет времени, прежде чем мы выйдем из склепа древних матерей.

Вода была солоноватая на вкус и теплая от палящих лучей жаркого солнца, но это была живительная влага, магическое слово для того, кто умирает от жажды.

Старый колдун взял у нее из рук полупустой кувшин и спрятал его среди выбеленных временем черепов. Их вечные ухмылки перестали вселять панический ужас. Они не были даже призраками, лишь видимым напоминанием 0 людях, которые когда-то жили и проливали кровь, как и она. Какая судьба привела их к такому завершению жизни?

— Идем.- Старик указал в сторону раскрытого змеиного рта.

Внутри оказалось очень темно, смолкли даже отдаленные голоса будто в ожидании их появления.

Ей удалось вселить страх в Хью, она научилась быть мужественной и храброй, но все еще продолжала бормотать про себя спасительные молитвы.

— Господи, прошу тебя, оберегай меня, Владычица, дай мне силы выстоять.

Где-то далеко, в другом мире, Санглант думает о том, что с ней случилось, возможно, плачет Блессинг, не желая успокаиваться на руках чужих людей. Похоже, думалось ей, пока она шла все дальше и дальше по темному коридору, что очень много еще придется пройти и преодолеть, прежде чем она вновь окажется рядом с ними.

2

На севере Альфарских гор вся обозримая местность представляла собой хитросплетения предгорий и речных долин. В это время года, когда позднее лето переходило в раннюю осень, дороги были в самом лучшем для путешествий по ним состоянии и погода стояла необычайно хорошая, если не брать во внимание кратковременные ливни с громом. Путники двигались вперед в быстром темпе, преодолевая за день около шести лиг. Они были всего лишь наемными работниками, бредущими по дороге в поисках последних, возможно, неубранных полей, поэтому их маленькая группа со стороны не казалась никому подозрительной, до тех пор пока они не привлекали к себе внимание.

Путешествовали они в основном в полной тишине.

Когда они проезжали мимо людей, идущих с севера, Санглант каждый раз обращался к ним с вопросами, но местные жители, насколько ему удавалось понять их акцент, утверждали, что ничего не знают о передвижениях короля, более того, это не представляется им интересным. Но однажды Санглант услышал от трех проходящих святых братьев, что короля и его свиту ожидают в Вертбурге; таким образом, на перекрестке дорог, сразу за водной переправой через восточный приток озера Виервальд, они повернули на северо-восток на дорогу, ведущую через обширные поля к долине реки Малнин. В такой богатой стране неудивительно было встретить множество людей на широкой дороге, спешащих по своим делам.

Все же несколько странным казалось то, что спустя двенадцать дней после пожара в Берне и менее семи дней, как они перешли через озеро, они встретили всадников в полдень на дороге, там, где густой лес переходил в хорошо ухоженный фруктовый сад.

— Стой!

Рьяный молодой человек, покачиваясь в седле, выехал вперед, преградив им путь. Оглядывая их, он крепко-сжимал копье в правой руке. Несомненно, их вид возбудил в нем некие подозрения: высокий, широкоплечий мужчина, одетый как простой солдат, за спиной у которого спелену-тый ребенок, но едет на благородном скакуне, чьи стать и сбруя говорят о том, что он может принадлежать только принцу; и женщина, яркие, иноземные черты лица которой притягивают взгляд, заставлял остановиться любого человека; лошадка и коза были не так заметны. К счастью, молодой всадник не видел Джерну, стремительно укрывшуюся в ветвях яблони.

Мгновение он стоял, потеряв дар речи и неотрывно глядя на них, в основном на женщину, но вскоре вновь обрел способность говорить.

— Путники, вы идете с прощением к королю?

— Да, именно так, — ответил Санглант, стараясь говорить спокойно, хотя сердце его тревожно забилось в груди. — Король находится где-то недалеко?

— Королевский двор пребывает в Ангенхейме, но просителям предстоит долгий путь. Многие уже прибыли…

— Эй, Матто, кто эти двое? — Вперед выехал старший сержант. У него на щите в центре были' символы Вендара — Лев, Орел и Дракон, говорящие о том, что он член королевской свиты. Сержант смотрел на стражника, словно терьер, готовый в любую минуту разорвать его на куски.

— Они просто едут к королю, как и другие просители.

— Так и сам дьявол может пройти. Судя по их лицам, они нездешние, прошу тебя быть внимательнее, парень. Хотелось бы мне знать, откуда у них такой прекрасный благородный скакун. Мы ищем бандитов, Матто. Каждую минуту ты должен быть настороже.

— Что случилось, сержант? — спросил второй солдат, подъезжая к ним.

Перед ними стояли полдюжины солдат, вынужденных рыскать по дорогам в поиске врагов. Никого из них Санглант не узнал, возможно, новобранцы, на которых возложили обязанности бдительных караульных, но всех их отличало скучающее выражение лица.

Скука всегда порождает неприятности, и не только эти вооруженные солдаты изнывали от нее. Санглант взглянул на свою мать. Даже после двенадцати дней, проведенных с ней рядом, он по-прежнему замечал, что она смущена и расстроена. Она смотрела на юного Матто, как взирает пантера на свою следующую жертву, она далее задумчиво облизала губы, будто порыв ветра донес до нее запах его сладкого мяса.

Но Санглант знал, как нужно действовать в подобных ситуациях, — оценивая их и принимая быстрое решение. Если он не узнал никого из этих людей, значит, они примкнули к королевскому двору уже после того, как он и Лиат поспешно покинули двор более года назад, и в свою очередь тоже не знают его. Он повернулся к сержанту.

— Отведите меня к капитану Фальку, и я обещаю, вы будете достойно вознаграждены.

— Хм! — хмыкнул сержант, отступая назад. — Как ты узнал, ведь капитан Фальк примкнул к свите короля только две недели назад?

— Мы были вынуждены разделиться. — Санглант склонился слегка в сторону, так чтобы сержант заметил приятное личико Блессинг, выглядывающее из свертка у него за спиной.

_ А… — Взгляд сержанта был прикован к лицу матери Сангланта, но он так быстро отвел глаза в сторону, будто что-то в ее выражении испугало его. — Это твоя жена?

Санглант резко засмеялся и ответил не без оттенка гнева в голосе:

— Нет. Эта женщина… — Он не мог заставить себя произнести название, которого она не заслуживала. — Эта женщина — моя родственница, спутница на долгой дороге. Она чужестранка, как вы заметили. Мой отец — вендиец.

— Что же случилось с твой женой?

Горе вновь хлестнуло его, подобно плети.

— Моя жена погибла.

Сержант смягчился, взглянув на младенца.

— Да помогут тебе Господь и Владычица, друг. Дать вам кого-нибудь в сопровождение? Ближе ко дворцу вы встретите еще один пост караульных, а после этого путь вам преградит дворцовая охрана. Я отправлю с вами одного из солдат, чтобы он мог поручиться за вас.

— С благодарностью приму вашу помощь. Если бы вы назвали мне свое имя, я бы непременно обратил на вас внимание короля.

Сержант нервно засмеялся, в то время как другие солдаты с недоверием переглядывались, посматривая на странного незнакомца.

— Ты настолько уверен в себе, словно петух, что кричит на рассвете? Что ж, хорошо, когда будешь ужинать с королем, скажи ему, что сержант Коббо из Лонгбрука оказал тебе в свое время добрую услугу.- Он хлопнул себя по ногам, довольный своей остроумной шуткой. — Матто, ты поедешь с ними и приведешь к капитану Фальку, но даже не думай перепоручить их сопровождение кому-то другому. Капитан знает, как с ними поступить, если они солгали нам.

Матто оказался разговорчивым, добродушным парнем, поэтому Сангланту не составило никакого труда узнать от него много необходимого и полезного. Они проехали через фруктовый сад и вновь углубились в лесные заросли, где Джерна сияющим шаром спустилась с ветвей деревьев и окутала собой сверток, в котором спала Блессинг. Санглант чувствовал ее прохладное прикосновение на шее и краем глаза видел даже бледный трепет ее движений, но Матто, как и большинство людей, просто не заметил ее. Он болтал не переставая, отвечая на вопросы Сангланта: его мать была на службе в королевском дворце, а отец много лет назад погиб на войне, поэтому мать вышла замуж за другого человека. Матто выглядел очень молодо и на самом деле был юным. Они с отчимом не сошлись характером, поэтому, как только ему исполнилось пятнадцать лет, он поступил на службу к королю.

— Уже целых шесть месяцев я служу королю, — признался он. — Сначала я убирал конюшни, но как только сержант Коббо заметил, что я неплохо владею оружием, меня перевели в караульные, это было около трех месяцев назад. — Матто оглянулся назад, на мать Сангланта, возможно, надеясь, что она будет поражена таким быстрым взлетом по службе, но, как уже отметил про себя Санглант, ничто человеческое ей было неинтересно.

— Ты, наверно, страстно желаешь участвовать в настоящей битве, не так ли, парень? — Санглант чувствовал себя очень старым, путешествуя рядом с этим молодым, полным жизни солдатом, несмотря на то что в действительности не годился ему даже в отцы.

Матто подскочил в седле.

— Вы участвовали в сражении?

— Да, это так.

— Я сразу догадался, что вы, должно быть, входили в военную группу, которая отправилась на юг в Аосту вместе с принцессой Теофану. Просто чудо, что капитану Фальку удалось сохранить большую часть своего отряда, не так ли? Какое несчастье!

— Действительно. — И Санглант поспешил сменить тему разговора, пока Матто не понял, что он не имеет ни малейшего представления, какое несчастье постигло армию принцессы Теофану в Аосте. — Почему так много караульных постов?

Матто самодовольно приосанился, гордый тем, что знает то, о чем его спутник не имеет представления.

— Королевский двор влечет к себе толпы просителей, за которыми, в свою очередь, следуют бандиты.

— Разве эти земли не принадлежат герцогу Конраду? Я думал, он положил конец всем разбойничьим нападениям.

— Возможно, так и было бы, будь он здесь. Он не приехал даже на празднество в честь короля! «Орел», вернувшийся из его крепости в Бедерборе, сообщил, что герцога не было в имении. Никто не знает, куда он пропал!

Что же замыслил герцог Конрад? Несомненно, он был способен практически на все. Но вряд ли Санглант мог задать такой вопрос юному караульному. Они подъехали к водному потоку, преградившему им путь, и были вынуждены придержать лошадей, чтобы перебраться через него. Там, где береза низко склонялась над шумящей рекой, Санглант остановился, давая возможность Ресуэлто попить, пока сам ждал свою мать. Несмотря на то что для нее был пони, она отказалась ехать верхом, но вместе с тем они передвигались достаточно быстро: она была самым выносливым человеком, которого он когда-либо встречал. Коза отчаянно сопротивлялась на берегу реки, не желая заходить в воду, а его мать нетерпеливо пыталась протащить ее по каменистой отмели. У нее были сильные большие руки, по которым от плеч к кистям сбегали нарисованные красные змеи, виднеющиеся из-под закатанных рукавов туники Лиат, казалось, они вытянулись и задрожали, когда ей наконец удалось втащить козу на другой берег. Матто завороженно смотрел на нее. Санглант не мог сказать, был ли юный солдат охвачен страстью, что поражает молодых внезапно, словно молния, или он вдруг осознал, насколько странной она была.

— Как вас зовут? — внезапно выпалил Матто.

Она взглянула на него, и он тут же побледнел и забормотал какие-то извинения, хотя было неясно, за что он просит прощения. Ее ответ прозвучал холодно и четко.

— Ты можешь называть меня Алия.

Санглант коротко рассмеялся, после чего направил Ресуэлто, и они вновь продолжили свой путь. «Алия» на даррийском языке означало «иная».

Алия шла рядом с ним. Коза наконец решила подчиниться и сейчас покорно следовала за лошадкой, завершал процессию Матто.

— Почему ты не сказал тем солдатам, кто ты на самом деле, — спросила она, понизив голос, у нее был сильный акцент, и говорила она немного запинаясь, — и не потребовал сопровождения, которого ты заслуживаешь?

— Поскольку они не знают меня, они никогда не поверили бы, что я принц королевской крови. В действительности без свиты я не похож даже на благородного человека, разве не так? Просто безродный бродяга, надеющийся на милость короля.

Санглант не представлял себе, насколько плачевно его положение, и не знал, на кого он обижен и разгневан больше всего: на судьбу, на отца или на женщину, идущую рядом с ним, что покинула его много лет назад. Блессинг начала крутиться у него за спиной, бормоча бессмысленные слова в тон его голосу.

— Ш-ш-ш, моя родная, — прошептал он. Ресуэлто зафыркал.

— Смотрите! — закричал Матто. Дорога была достаточно широкая, поэтому он легко проехал мимо них. Рука его потянулась к поясу, где были прикреплены нож, кожаный мешочек и небольшой отполированный рог барана.

Впереди, там, где земля уходила вниз, превращаясь в поросший кустарником овраг, водный поток, делая петлю, вновь пересекал дорогу, оказавшись у них на пути. Посередине реки стояла старая ведьма, держась за посох. Полосы порванной одежды скрывали ее голову и плечи, клочья потертой накидки, подхваченные водным потоком, оборачивались вокруг ног.

— Подайте монету или кусок хлеба старой женщине, чьи муж и сын сражаются на востоке вместе с ее королевским высочеством Сапиентией, — прохрипела она.

Матто уже начал спешиваться, роясь в кожаном мешочке, прикрепленном к поясу. Быть может, он был добросердечным парнем или просто хотел поразить Алию.

Но несмотря на высокий тон, голос старой ведьмы был не женский, в этом Санглант был точно уверен, поэтому выехал вперед. Мгновение спустя он услышал непонятный шорох в густых зарослях, растущих на другом берегу реки.

Острая стрела вонзилась в плечо Сангланта, отчего он пошатнулся, отпрянув назад. Она вошла между плотных колец кольчуги, и тут же из густых зарослей за ней последовала другая. Санглант отъехал в сторону, в то время как Джерна, окутывавшая собой Блессинг, развилась и своей воздушной сущностью сдула стрелу с их пути, так что, никому не причинив вреда, она застряла в ветвях деревьев.

Алия уже натянула тетиву лука и отправила стрелу в свободный полет. Из густых зарослей раздался отчаянный крик пораженного ею человека.

Старая ведьма зацепила Матто за ногу и быстрым движением опрокинула юного солдата в воду, из-под развевающихся лохмотьев показались широкие плечи скрывающегося под ним мужчины. С громким криком разбойник схватил посох и со всей силы опустил его на голову безоружного Матто, после чего начал бить его кулаками. Лежащий на спине парень только и мог, что закрываться руками и уворачиваться от непрекращающихся ударов.

Стрелы сыпались одна за другой. Джерна, превратившись в ветер, остановила две стрелы у самой шеи Ресуэлто, в то время как Санглант пришпорил коня и выехал вперед, вступая в битву. Конь с радостью поддержал его, он знал, чего ожидать, и, как и его хозяин, был подготовлен к такой ситуации. Перескочив через ручей, Санглант ударил влево, поразив руку первого бандита, прежде чем он смог нанести еще один удар беззащитному Матто. Вторая стрела Алии настигла «старуху» и вонзилась разбойнику прямо в спину, когда он развернулся, чтобы скрыться от них в густых зарослях.

Из засады раздались тревожные крики мужчин, но Санглант уже бросился вперед в плотные заросли, разрубая листву и ветки, прокладывая себе путь: его взору предстала группка людей, вооруженных самым разным образом: палками, ножами, топором и единственным луком, готовых ринуться в атаку. Его меч с одинаковой легкостью разрубал ветви, древки копий и человеческую плоть. Лучник натянул было тетиву для последнего выстрела, когда Санглант положил конец его земной жизни.

Джерна устремилась вперед, будто подхваченная порывом ветра. Стрела качнулась в сторону, зацепившись за ослабшую тетиву, лук закрутился в руках бандита, безуспешно попытавшегося схватиться за него, острый наконечник вонзился ему в ногу, и, отступив назад, он упал в густые заросли осоки и папоротника.

Неужели ему послышался голос, тонкий и слабый, моливший о милости? Похоже, это был просто комариный писк. Санглант опустил вниз свой меч, и убитый мужчина упал навзничь, его череп раскололся от сильного удара, словно спелая дыня.

Со стороны дороги раздался еще один пронзительный крик, за которым последовало громкое шуршание и треск ветвей, затихающие вдали, что свидетельствовало об одном, нет, двух уцелевших бандитах, бегством спасающих свои жизни.

Где-то рядом послышался слабый звук рога, через некоторое время сигнал прозвучал громче и сильнее.

Заплакала Блессинг, от звука ее голоса Санглант тут же пришел в себя. В полном изумлении смотрел он теперь на мертвые тела бандитов: шестеро мужчин, одетых в лохмотья, как бродяги, и плохо вооруженных, подобно простым рабочим, что ищут работу по найму. Он не знал, что их было так много. Он даже не задумывался, просто убивал. Один человек еще метался, стонал, но рана его была слишком глубокая, меч прошел через плечо и задел легкое, кровь уже выступила пузырями у него на губах. Спешившись, Санглант из чувства сострадания перерезал ему горло.

Матто, прихрамывая, появился в зияющем проходе среди кустов, проложенном Ресуэлто, и, в изумлении глядя на представшее перед ним зрелище, невольно остановился.

— Господи! — пробормотал он. Рог свободно раскачивался на веревке, привязанной к его запястью.

— У тебя сломана рука, — сказал Санглант, отворачиваясь от мертвых тел и выводя Ресуэлто из зарослей вновь на дорогу. Пони стоял, упершись копытами в землю, и упорно сопротивлялся попыткам привязанной козы добраться до воды. Алии нигде не было видно, но вдруг принц услышал ее почти беззвучный свист и заметил, как мелькнула, ее фигура на другой стороне дороги, где в небольшой березовой роще скрывалась еще одна банда разбойников. Алия склонилась над распростертым на земле телом. Она дернула изо всех сил и с рычанием отпрянула назад, сжимая в руке стрелу. Слева от нее притаился еще один лучник, его безжизненное тело было пригвождено к стволу дерева острой стрелой, торчащей из самого его горла. Кровь струилась по шершавому стволу березы. Это было самое ужасное зрелище из всех возможных: обсидановый наконечник стрелы торчал из задней части шеи поверженного врага, в то время как перья, украшающие другой конец стрелы, врезались в само дерево, будто в стволе березы образовалось отверстие, позволяя стреле пройти насквозь, после чего оно вновь сомкнулось вокруг нее в тот момент, когда острие достигло своей цели.

Матто, пошатываясь, отступил назад к дорожке, все еще поглаживая и поддерживая сломанную руку второй, здоровой рукой. Он мужественно сдерживал подступившие слезы, боясь разрыдаться вслух.

— Позволь мне взглянуть, — сказал Санглант.

Юный Матто покорно последовал за ним, словно жертвенный ягненок. Он послушно сел, куда указал ему Санглант, привалившись спиной к бревну, и терпеливо ждал, пока принц расстегивал ему пояс и собирал то, что могло понадобиться для перевязки: мох и несколько крепких палок. Он присел рядом с молодым солдатом и начал осматривать его сильно распухшее и покрасневшее предплечье, тогда как Матто, крепко сжав зубы, тяжело дышал и еле сдерживал слезы, заблестевшие в уголках глаз. Похоже, это был просто перелом, рука прямо лежала на коленях, и ни одна кость не была раздроблена и не торчала, разрывая кожу.

— Нет ничего постыдного в твоих слезах, парень. Если бы ты служил в армии короля Генриха, все могло быть еще хуже.

— Я хочу остаться с вами и служить вам, если вы мне позволите, — прошептал Матто, в глазах его светилось такое всепоглощающее восхищение, силу которому придавал блеск еще не высохших слез. — Я мечтаю научиться сражаться так же, как вы.

Быть может, Санглант слишком крепко сжал поврежденную руку Матто, поскольку он громко вскрикнул и отшатнулся в сторону. Внезапно появилась Алия и твердо взяла парня за плечи, чтобы он не крутился, пока Санглант оборачивал опухоль мхом и с помощью пояса и палок закрепил предплечье и плечо. Когда он закончил, то дал Матто немного попить, а сам поднялся и вышел на середину дороги, где, откинув назад голову, внимательно прислушался. Все бандиты были либо мертвы, либо спаслись бегством. Пронзительно закричала сойка. Первая ворона, привлеченная запахом мертвечины, устроилась высоко на ветке дерева. Вдалеке послышался звон доспехов и топот, к ним приближался какой-то всадник.

Алия подошла и встала рядом с ним.

— Кто может ехать сюда? Мы оставим мальчишку?

— Нет, это, должно быть, его товарищи, с которыми мы недавно расстались. Звук рога встревожил их. Подождем.

Санглант распустил перевязь, в которой мирно спала его дочь, и перевернул ее так, чтобы прижать малышку к груди, все это он сделал очень осторожно, стараясь, чтобы ребенок не коснулся нежной щекой холодного металла его брони. Джерна играла в потоках ветра, кружась над головой девочки, беззаботная и радостная, поскольку опасность уже миновала. Блессинг что-то залепетала, сладко улыбнувшись, как только увидела лицо отца.

— Па-па, — пробормотала она. — Па-па.

О Господи, она так быстро растет. Малышке не больше пяти месяцев, но выглядит она как годовалый ребенок и вчера на привале у костра уже самостоятельно сделала свои первые шаги.

— Каким образом эта стрела прошла через дерево? — небрежно бросил он, глядя с улыбкой в изумрудно-зеленые глаза дочери.

Его мать вздрогнула.

— Деревья не так тверды, как кажется, сын. Ничто не плотно. Все мы созданы из элементов воздуха, огня, ветра и воды, так же как земля. Я прочла заклинание, приказав ветру изменить структуру дерева, так чтобы стрела вонзилась туда, где ее не ожидали увидеть.

Она подошла к дереву и нагнулась к нему, казалось, она шепчет ему нежные слова, словно верному любовнику. Внезапно взор Сангланта затуманился, и все происходящее он видел будто через толщу воды. Приложив немалые усилия, Алия выдернула стрелу из ствола дерева. Мертвое тело тут же осело на землю. Кровь хлынула потоком из горла убитого бандита, обагряя листы папоротника. Ворона торжествующе закаркала, и тут же еще две черные птицы опустились рядом с ней на ветку.

Подъехал сержант Коббо в сопровождении своих солдат. Они изумленно окинули взглядом представшую перед ними кровавую резню, после чего сердечно поздравили Сангланта, тогда как Матто, волнуясь и запинаясь, бессвязно пытался поведать товарищам о развернувшейся на его глазах схватке.

— Вижу, что капитан Фальк, должно быть, очень сожалел, что обстоятельства разлучили вас, — произнес сержант с нескрываемым чувством уважения в голосе, которого не было раньше.

Но Санглант лишь смотрел на мертвые тела поверженных бандитов с жалостью и отвращением. В действительности он презирал неистовых воинов, тех, что позволяют кровожадному зверю внутри себя возобладать над разумом во время битвы. Он очень гордился своим спокойствием и твердостью. Он всегда прислушивался к голосу рассудка, а не совершал скоропалительных действий. Это была одна из причин, по которой солдаты уважали его, восхищались и следовали за ним: даже в самых ужасных ситуациях, а их было немало, он никогда не терял контроль над собой во время сражения.

Но встреча с Кровавым Сердцем в Генте не прошла для него бесследно. Санглант полагал, что ему все-таки удалось освободиться от оков Кровавого Сердца, но память о них, казалось, надолго осталась в нем, словно второе «я», живущее внутри него и превращающее его порой в совершенно другого человека. Временами его охватывала такая дикая ярость, что он чувствовал, как кровожадный зверь снедает его изнутри, но Санглант не знал, либо ярость пробуждала и тревожила притаившегося зверя, либо сам дикий зверь подпитывал его безудержный гнев. Судьба предала принца: его собственная мать воспользовалась им и бросила, как ненужную вещь, его отец заботился о нем, но лишь до тех пор, пока это было ему выгодно. Его врагами были те, о ком он никогда не слышал, они ненавидели его из-за его происхождения и со спокойным сердцем могли бы наблюдать, как умирает от голода его любимая дочь, и ничего не сделали бы, чтобы помочь ей. У него отняли его Лиат, и, несмотря на объяснения Алии, что ее похитили дэймоны, огненные духи, в действительности он не знал, что с ней случилось и была ли она до сих пор жива.

Укачивая Блессинг, Санглант наблюдал за тем, как солдаты сержанта Коббо освободили убитых разбойников от их вещей и одежды и начали выкапывать для них могилу. Наконец они подошли к лучнику и не смогли сдержать своего удивления, увидев, с какой силой был нанесен удар по голове. Один за другим солдаты обернулись в сторону принца, и он заметил, с каким благоговейным страхом в глазах они смотрят на него; слава Господу, они не были так поражены, как Матто, который беспрерывно что-то бормотал, с почтением взирая на Сангланта.

Они не слышали, как лучник молил о пощаде, пытаясь уползти прочь. Он тоже не слышал. Не прислушивался, поскольку дикая ярость охватила его настолько, что он готов был убить любого, кто встал бы у него на пути и угрожал Блессинг. Лишь спустя время он осознал, что это были слова о милости. Но сейчас было слишком поздно.

Быть может, ту жалость, что охватила его теперь, он в действительности и не испытывал к этим несчастным бродягам. Ведь они могли убить его, и только Господь и Владычица знают, что они сделали бы с Блессинг, попади она к ним в руки. Быть может, он эту жалость испытывал к тому слабому, неуслышанному голосу, что прозвучал в его собственной душе, голосу, который он когда-то мог слышать и внимать ему, голосу, который мог бы остановить его руку и позволить милосердию, а не гневу управлять его действиями.

С явным неудовольствием он выслушивал заискивающие комментарии солдат, когда они вновь вышли на дорогу. Алия была полностью готова двигаться дальше. Сержант помог Матто взобраться на лошадь, тогда как Санглант поцеловал Блессинг и снова положил ее в перевязь, укрепленную у него за спиной.

— Думаю, это послужит бандитам хорошим уроком,- сказал сержант Коббо, самодовольно ухмыляясь. Он взял с собой отрубленную руку главаря банды, который был одет как нищенка, в доказательство победы. — Вы ничего не хотите? У вас законное право выбрать первым все, что пожелаете из добычи.

— Нет. — Было ли у него такое выражение лица, или такой тон голоса, но в любом случае, несмотря на то что все они поехали сопровождать их, ни один солдат, даже Матто, не обратился к нему с вопросом за все время пути. Ехать в тишине нравилось принцу гораздо больше.

Следующий пост караульных встретил их уже почти у самого дворца в Ангенхейме. Сержант Коббо лично провел все переговоры с солдатами, поэтому довольно быстро им удалось проехать через кольцо караульных. Двое солдат на этом посту узнали его, Санглант был в этом полностью уверен, заметив выражение их лиц — будто они увидели медведя, одетого в человеческие одежды. Но они быстро проехали мимо, прежде чем кто-то из караульных успел что-либо сказать.

Так много просителей пришло сюда в надежде предстать перед самим королем или хотя бы перед одним из его доверенных лиц, что поля перед Ангенхеймом просто кишели людьми. В воздухе повис тяжелый запах пота, испражнений и гниющей пищи. Простой народ поспешно разбежался в разные стороны, когда Коббо направил свой отряд прямо через толпу собравшихся.

Подобно большинству королевских дворцов, Ангенхейм тоже был укреплен на случай военных действий, но, несмотря на это, располагался не так удачно, как дворец в Верлиде, а был возведен на отвесном склоне над излучиной реки. Ангенхейм гордился своими земляными укрепительными валами и двойным кольцом деревянного ограждения, окружающего невысокий холм, на котором был расположен весь дворец.

Весь королевский двор разделился на две части — за стенами укреплений и на полях, где просители установили палатки и шатры. Зеленое пастбище превратилось в непроходимое месиво из грязи. Горели костры. Торговцы громко кричали, привлекая людей к своим товарам; болтали, покашливая, нищие, протягивая свои чаши для подаяния. Небольшие землянки, выкопанные пастухами для укрытия от непогоды, были вычищены и сдавались многочисленным извозчикам и служащим, которым необходимо было где-то остановиться, пока король пребывал во дворце. За пределами укрепленного дворца возвышалась небольшая монашеская обитель, но и она была заполнена толпами просителей. На мгновение Санглант испытал искреннюю жалость к монахам, которые, конечно же, были ошеломлены и находились на грани разорения в связи с необходимостью принимать короля и его двор. Наконец они подъехали к главным воротам.

К счастью, в этот день сам капитан Фальк нес караульную службу у ворот. Он выступил вперед и призвал Коббо остановиться, обменявшись с ним парой шутливых жалоб на происходящее, после чего, прервавшись на полуслове, взглянул на Сангланта.

Капитан побледнел и упал на колени, словно подкошенный. По примеру своего командира пятеро солдат опустились на землю вслед за ним. Все они присягали на верность Сангланту в ту судьбоносную ночь четырнадцать месяцев назад, когда он и Лиат оставили королевский двор.

— Вы к нам вернулись, ваше высочество. — Фальк даже всхлипнул от радости.

Санглант спешился и жестом показал солдатам, что они могут подняться.

— Я не забыл, как ты был предан мне, капитан Фальк. — Принц действительно помнил всех своих людей по именам. Помнил даже названия деревушек, откуда они родом.

Санглант передал капитану Фальку поводья Ресуэлто:

— А теперь я попрошу вас присмотреть за моим конем. Одного паренька здесь необходимо показать лекарю.

— Конечно, ваше высочество! — Они с готовностью оросились выполнять поручение, пока сержант Коббо и его солдаты в изумлении смотрели на происходящее, а Матто, казалось, вот-вот упадет с лошади от боли либо радостного возбуждения.

Коббо обратился с вопросом к собравшейся вокруг них толпе, и одна из служанок, насмешливо посматривая на него, ответила:

— Разве вы не знаете, кто этот человек, Коббо? Стыдно!

— Где мой отец? — спросил Санглант капитана, не обращая внимания на бурный всплеск разговоров, порожденный его внезапным прибытием.

— Конечно, на свадебном пиршестве, ваше высочество. Позвольте мне проводить вас к нему. — Фальк передал поводья Сиболду и только после этого заметил Алию, а еще мгновение спустя увидел младенца, сладко спящего за спиной Сангланта.

— Благодарю вас. — Непонятное предчувствие охватило внезапно Сангланта, но он вынужден был продолжить: — Я хотел бы увидеть его прямо сейчас.

Доли секунды понадобились Фальку, чтобы стряхнуть с себя подступившее удивление и любопытство. Откашлявшись, пытаясь справиться с чувством неловкости, он с покорностью хорошего солдата провел Сангланта в главную залу, расположенную в самом центре дворца. Непрерывный поток слуг с подносами, на которых возвышались ароматные мясные блюда и кувшины с вином, стремительно перетекал в главную залу и обратно, пробегая мимо множества приспешников и прихлебателей, желающих повеселиться на славу, и просителей, столпившихся вокруг дверей.

Они поспешно расступились, словно мягкое масло под острым ножом, едва заметили приближающихся Фалька, Сангланта и Алию. По каким-то неведомым причинам Алия все еще вела за собой лошадку и козу. Если она и была взволнована, как Санглант, то ничто не выдавало ее состояния — ни поза, ни выражение лица, она выглядела ожесточенной и беспощадной. Такая холодность только подчеркивала ее нечеловеческие черты.

Санглант шагнул в распахнутые двери и оказался в полумраке, окутывающем главную залу, где было нестерпимо жарко от присутствия множества людей, пришедших на праздник. Большую часть своей жизни он провел в военных походах, а не при королевском дворе, спал под открытым небом на свежем воздухе, поэтому позабыл, как нестерпимо может пахнуть там, куда набилось около пятисот человек, которые здесь же едят, освобождаются от газов, мучаются отрыжкой и испражняются.

Главная зала в Ангенхейме была просторная и высокая, словно в соборе. Через открытые окна, расположенные высоко на стенах в дальнем конце залы, вливался дневной свет, освещая королевский стол, за которым сидели Генрих, весело смеющийся над, действиями троих фокусников, и очаровательная молодая женщина, которая, казалось, на несколько лет была младше Сангланта. На голове у нее сверкала золотая корона, а на стене, рядом со знаменем Вендара, висело другое — солнце Аосты.

— В честь кого свадебное празднество? — потребовал ответа Санглант, но не был услышан капитаном Фальком из-за неимоверного шума празднующих.

Принц пошел вперед через нескончаемые ряды ломящихся от яств столов, Фальк неотступно следовал за ним. Собаки забивались под скамьи, слуги отпрыгивали в стороны и не в силах были сдержать крик, заметив Алию, идущую за ними. Дамы и лорды, сидящие за столами, безмолвно провожали их взглядами; быть может, Алия наложила на них заклятие, укравшее их голоса. Что еще могла сделать та, что сумела заставить стрелу пройти сквозь ствол дерева?

Звенящая тишина окутала залу при их приближении.

Перед королевским столом было образовано свободное пространство, где выступали жонглеры, призванные развлекать гостей, здесь же коленопреклоненно дожидались внимания государя те счастливые просители, которым удалось оказаться на королевском празднике. Просители, ползающие на коленях по краю этого свободного пространства, не заметили появления Сангланта, поскольку все их помыслы были устремлены на короля. Санглант впервые с теплотой посмотрел на короля, взгляд его лишь на некоторое время задержался на трюках фокусников. Генрих выглядел удивительно крепким и энергичным, даже слегка раскрасневшимся, молодая женщина рядом с ним весело смеялась над тем, как золотые и серебряные шары стремительно мелькали в руках искусных трюкачей. Носком ботинка Санглант осторожно оттолкнул с пути какого-то человека, одетого в лохмотья и ползающего на коленях по полу. Нищий взглянул вверх, в изумлении уставился на принца и тут же поспешно бросился в сторону, за ним бурным потоком последовали все просители, отползая на новые места. Принцесса Теофану, которая сидела по правую руку короля, заметила непонятное движение и оглянулась, пытаясь понять причину волнения среди просителей. Выражение ее лица не изменилось, быть может, она лишь слегка побледнела и крепче сжала в руке кубок с вином, который хотела поднести к губам. Клирик, стоявший позади ее кресла, отшатнулся назад, будто кто-то невидимый ударил его под колени.

Проход, открывшийся через толпу собравшихся, теперь преграждали лишь жонглеры, увлеченно перебрасывающие друг другу золотые и серебряные шары. Санглант ловко отклонился от летящего сияющего шара, поймал другой шар правой рукой и прошел между трюкачами, пока Фальк, бормоча себе под нос проклятия, следовал за ним. Шар ударил капитана в плечо, упал и разбился вдребезги о землю, специально расчищенную от тростника там, где трюкачи показывали свои фокусы. Лошадка, прошедшая такой долгий путь и, возможно, несколько успокоившись, привлеченная запахами ковра из тростника, полагая, что наконец пришла в конюшню, воспользовалась моментом, чтобы справить естественные нужды — долго и громко.

Генрих легко поднялся со своего трона. В этот момент, когда король окинул его взглядом, Санглант понял, что отец заметил его, как только они вошли в залу. Капитану, чтобы иметь лишний козырь, пришлось устроить засаду для бандитов, притаившихся в лесу, король же просто предпочел притвориться.

— Принц Санглант, — обратился он к нему холодно-официальным тоном, царапнувшим Сангланта по сердцу. — Ты еще не знаком с моей супругой, королевой Адельхейд.

Очевидно, Генрих все еще гневался на своего непокорного сына, ведь именно на этой женщине его отец так отчаянно хотел женить Сангланта. Она была безусловно очаровательна, но, что наиболее важно, в ней чувствовалась энергия, присущая лишь тем женщинам, которые испытывают истинное удовольствие в постели. Несомненно, этот факт, а также корона Аосты, которую она носила, стали причиной румянца, игравшего на щеках его отца, и блуждающей на губах улыбки, которой он одаривал своего неблагодарного сына, вернувшегося назад, подобно нищему.

Кто для кого устроил засаду?

Адельхейд смело окинула его взглядом, как если бы выбирала породистого жеребца.

— Привлекательный, — четко произнесла она, так, будто принц прервал их посередине разговора, — но у меня нет причин сожалеть о сделанном мной выборе. Ты не раз подтвердил свою готовность и право быть правителем, Генри.

Король Генрих рассмеялся. Обескураженные такой реакцией короля, некоторые среди собравшихся нервно закудахтали в ответ; в это время несколько мужчин прошли сквозь толпу и упали к ногам Сангланта.

— Ваше высочество!

— Принц Санглант!

Он узнал в них людей капитана Фалька, которые, очевидно, прислуживали за столами или стояли в почетном карауле у дверей залы. Подошел Хериберт, с трудом пробравшись через плотное кольцо просителей, толпившихся у королевского стола, встал перед принцем на колено и поцеловал руку Сангланта.

— Санглант! — торжественно произнес он, задыхаясь, будто пробежал не одну милю.- Милорд принц! Я боялся…

— Нет, мой друг, — ответил Санглант, — никогда ничего не бойся. Прошу тебя, поднимись с колен и встань рядом со мной.

— Хорошо, — сказал молодой клирик, слегка пошатываясь и поднимаясь на ноги.

— Кто эти люди, что вышли вперед? — спросил Генрих. — Разве брат Хериберт не служит Теофану?

Принцесса Теофану продолжала крепко сжимать свой кубок. Старый Гельмут Виллам, сидящий рядом с ней, наклонился и зашептал что-то принцессе, но она совершенно не слушала его. Она едва заметно кивнула Сангланту и опустила на стол кубок с вином.

— Это моя свита, ваше величество, — наконец произнес Санглант. — Эти люди присягнули мне на верность.

— Разве не я обеспечивал их? — вкрадчиво спросил король.- Я не знал, что у тебя есть земли и необходимые средства, чтобы содержать свиту, сын. Ты презрел то, чем я хотел тебя вознаградить. Я даже не вижу у тебя на шее золотого ожерелья, свидетельствующего о том, что ты мой сын.

Но у Сангланта было свое собственное оружие, и он знал, как противостоять королю. Принц отошел в сторону, открывая взорам Генриха свою мать.

Она стояла в брызгах света, проникающего через верхние окна. От света волосы ее, блестящие и заплетенные в плотную косу, толстую, как ее запястье, приобрели бронзовый оттенок. Она раскатала рукава туники Лиат и закрепила ее поясом, как обычно, вокруг бедер, но, несмотря даже на длину материи, выступающей из-под пояса, вышитый край туники все же окутывал ее лодыжки. Она выглядела превосходно в своем одеянии, но от нее исходил огонь неизвестности, она была здесь чужая, словно леопард, промелькнувший среди стада огромных зубров.

— Алия! — Генрих заметно побледнел, но слишком много лет он был королем, чтобы не знать, когда пришло время отступить. Каменная маска обрушилась на его лицо, и тут же в зале замерло все веселье, будто по волшебству. В звенящей тишине залы заблеяла коза. Казалось, никто не заметил, как затрепетали полы одежды и накидки сидящих за столом знатных людей, подхваченные порывом ветра, когда Джерна, паря над ними, осматривала залу.

Наконец заговорила Алия.

— Я вернулась, Генри, — сказала она, произнося его имя на салийский манер, — но мне кажется, ты не заботился о ребенке так, как обещал мне.

ИЗГИБ ПОЯСА

1

Семена конфликтов и противоречий взрастают в такое неожиданное время, что иногда легко позабыть, что посажены они были задолго до этого, но не сразу взошли на благодатной почве. Росвита из Норт-Марка долгие двадцать лет была клириком и советником короля при дворе. Она прекрасно знала, когда необходимо отступить в сторону и позволить событиям и делам плыть по течению, а когда нужно вмешаться и не допустить того, чтобы все вышло из-под контроля.

Несмотря на то что король Генрих стоял, все остальные присутствовавшие сидели, в изумлении наблюдая за схваткой, развернувшейся перед ними. Даже коварный Гельмут Виллам, сидящий слева от нее за королевским столом, казалось, был оглушен и замер недвижим, приоткрыв рот и крепко сжимая кубок с вином, который только что поставила на стол принцесса Теофану.

Росвита жестом обратилась к брату Фортунатусу, попросив его отодвинуть назад ее кресло, чтобы она тоже могла подняться. Он тут же поспешил к ней, хотя, подобно всем собравшимся в зале, едва ли мог отвести взгляд от отца и сына, борьба между которыми должна была развернуться на этой сцене, но он был многому обучен самой Росвитой. Она терпеливо относилась к особенностям черт характеров клириков, которые служили ей, но быть невнимательным не допускалось.

— Это та женщина, о которой мы так много слышали! — прошептал он ей на ухо, когда она поднялась,- Господи, спаси нас!

Взгляд его был прикован к женщине Аои. Брат Фортунатус был не единственным человеком в зале, неотрывно смотрящим на нее. Черты ее лица поражали воображение, но она не была красива, и несмотря на то, что волосы ее блестели подобно отполированной бронзе, она носила их заплетенными, отчего выглядела скорее странно, чем по-королевски. Взгляд ее был свирепый и властный, даже воинственный, Алия не боялась смотреть Генриху прямо в глаза, и по ее гордой осанке можно было понять, что именно себя она считает правителем, а Генриха своим подданным.

— Я вернулась, Генри,- сказала она, повторив его имя на салийский манер, с непроизносимой «г» и искажая «ри»,- но мне кажется, ты не заботился о ребенке так, как обещал мне.

— Прошу вас, ваше величество, — мягко обратилась к нему Росвита, слова ее ясно прозвучали в ошеломляющей тишине, наступившей вслед за этим возмутительным обвинением, — позвольте слугам принести кресла, так чтобы наши гости могли присесть и отведать приготовленной пищи. Должно быть, они долгое время были в пути, а предложить еду и кубок доброго вина всегда считалось гостеприимным жестом по отношению к усталым путникам. Позвольте мне предложить свое кресло матери принца Сангланта, и я сама прислужу ей.

Генрих неотрывно смотрел на чужестранку, которую он когда-то называл «любимой» и на которой непременно женился бы, если бы ему позволили. Наконец поднялась королева Адельхейд и холодно указала на место Росвиты справа от Гельмута Виллама. В действительности это не было правом Адельхейд, но юная королева не была глупа или несдержанна.

— Принесите кресло для принца Сангланта, чтобы он мог сесть рядом со мной, — произнесла она своим высоким, чистым голосом. — Окажите достойный прием матери принца, это ее право и наша обязанность за ее бесценный дар — за ребенка, которого она подарила моему супругу, имеющему законное право быть правителем в Вендаре и Варре.

Санглант выступил вперед.

— У меня есть ребенок. — Голос его был хриплым, словно принц простудился, но так он звучал всегда. Несколько лет назад Санглант был тяжело ранен в битве в самое горло.

Он снял со спины перевязь, раскрыл льняную ткань и мгновение спустя уже держал на руках годовалого ребенка, настолько очаровательного, что Росвита не видела таких прежде, с пухлыми щечками, смуглой кожей и зелеными глазами.

— Па-па! — звонко сказала она властным тоном, каким обычно говорят дети. Санглант опустил ее на землю, и она сделала несколько неуверенных шагов в сторону короля, покачнулась и, потеряв равновесие, села на пол. Подняв ручку, она показала на Генриха и ликующе произнесла:

— Ба! Ба!

Санглант поднял ее, шагнул вперед и, перегнувшись через праздничный стол, передал малышку на руки Генриху.

Король не возражал. Большинство годовалых детей пронзительно закричали бы от страха, но малышка, как только оказалась на руках у короля, схватила Генриха за бороду и принялась дергать ее в разные стороны.

— Ба! — восторженно воскликнула она.

— Фокусники! — хрипло сказал Генрих. Он сел за стол и залпом осушил стоявший перед ним кубок с вином, пока малышка пыталась взобраться к нему на плечо и снять с головы блестящий венец из золота — не королевскую корону, слишком тяжелую и официальную, чтобы одевать ее на праздник, а небольшую корону, тонкую полоску из золота, больше подходящую для обычных приемов.

На губах принца Сангланта заиграла усмешка. Повернувшись, он бросил серебряный шар жонглеру, стоящему к нему ближе всех. Бедный артист резко дернулся в сторону, сильно испугавшись, но руки его двигались в тот момент независимо от разума, и он поймал мяч. Тут же ожила вся огромная зала, будто наступил рассвет, ведущий за собой новый день после непроглядного мрака ночи: люди вспомнили о вкусной еде, наполняющей их тарелки; жонглеры продолжили свое представление, поражая присутствующих своей ловкостью; солдаты, что вышли вперед и еще раз присягнули на верность принцу Сангланту, поднялись и стояли в ожидании его приказов. Санглант тихим голосом обратился к капитану Фальку, после чего добрый капитан отпустил своих людей и, умело справившись с двумя животными, вывел козу и пони из главной залы. В это время Санглант подошел к королевскому столу и занял предназначенное ему место слева от Адельхейд. Молодой клирик Хериберт, таинственным образом появившийся среди Альфарских гор, неотступно следовал за Санглантом. Именно он начал прислуживать принцу, несмотря на то что до этого помогал Теофану. Принцесса до сих пор сидела с каменным выражением лица. Она поднялась и подошла к Сангланту поцеловать его в обе щеки, принц приблизился к ней и прошептал что-то на ухо, отчего на лице у нее промелькнула улыбка, едва заметная для окружающих, словно взмах крыла бабочки.

— Иди к принцессе Теофану, — понизив голос, обратилась Росвита к Фортунатусу. Он поспешил вперед и встал позади кресла принцессы, так чтобы рядом с ней был человек соответствующего статуса, чтобы прислуживать ей, поскольку брат Хериберт, очевидно, отступил к ее сводному брату.

Санглант обратил все свое внимание на очаровательную Адельхейд, пока Генрих был полностью занят крутящимся у него на руках энергичным ребенком. Что-то коренным образом изменилось в принце за эти четырнадцать месяцев, что он провел вдали от королевского двора. Росвита знавала битвы, проходившие на полях сражений, и была свидетелем небольших стычек, разворачивающихся на невидимых фронтах при дворе, но никогда прежде она не видела, как принц Санглант маневрирует на политической арене, подобно происходящему сейчас. Конечно, раньше у него не было жены и дочери. Но где Лиат?

— Тебе я буду очень благодарна, женщина, — сказала та что была известна как Алия, подойдя к Росвите. — Ты одна из монахинь, не так ли?

Росвите понадобилось немного времени, чтобы понять эту странную фразу.

— Да, я клирик. Я служу Господу и королю Генриху. Прошу вас, садитесь здесь, госпожа. Позвольте налить вам вина.

Но чужестранка осталась стоять, глядя на Росвиту непроницаемым взглядом, отчего та почувствовала, как, должно быть, ощущает себя мелкое насекомое, прежде чем рука судьбы прихлопнет его. Алия была ниже ростом, чем Росвита, но крепкого телосложения, и от нее исходила сдержанная энергия, что характерна для воинов в моменты наибольшей концентрации и спокойствия. Алия не улыбнулась, но тон ее голоса внезапно переменился.

— Ты говорила, как старейшина, — кратко произнесла она, — когда поднялась с места и проявила радушие по отношению к гостям. На короткое время все стычки и недопонимание между Генри и его сыном прекратятся.

— Я надеюсь на это, — согласилась Росвита, хотя на самом деле то, что она имела возможность наблюдать за вечер, удивило ее. Росвита не знала, чего ожидать от женщины Аои. Она совершенно ничего не знала об Аои, кроме легенд, сохранившихся в древних манускриптах, и историй, что рассказывают простые люди, собравшись вечерами у очагов. Подобно большинству людей, Росвита уже начала верить тому, что существование Аои — это всего лишь красивая легенда, мечта, подпитываемая воспоминаниями времен древней Даррийской империи, но невозможно было отрицать то, что она видела собственными глазами.

— Садитесь, прошу вас.

В такие моменты один из собеседников начинает неотступно следовать предписанным правилам.

— Позвольте налить вам вина, госпожа, если вы желаете.

— Тебе, — сказала Алия, не двинувшись с места, — я скажу, как меня по-настоящему зовут, я вижу, что ты мудра и воспользуешься этими знаниями благоразумно. Среди моего народа меня знают как Уапеани-казан-канси-а-лари, но если трудно произнести полное имя, то Канси-а-лари будет достаточно.

Росвита вежливо улыбнулась.

— С вашего позволения, госпожа, я буду обращаться к вам Канси-а-лари. Есть ли у вас титул, которым вас следует величать? Я не знакома с обычаями вашего народа.

— Канси-а-лари и есть мой титул, как ты его называешь.- Сказав это, она села, двигаясь с грацией леопарда, скользнувшего в помещение, которое может оказаться западней.

Празднество шло своим чередом, несколько шатко, словно экипаж, подскакивающий на ухабах деревенских дорог, но продолжались развлечения, выступления фокусников, слуги принесли блюда с дымящейся на них говядиной, олениной и свининой, и вино текло рекой. Просители непрестанно подходили ближе к королю и удалялись, удовлетворенные, с монетой, справедливым решением или куском мяса с королевского блюда. Поэт, обучавшийся при королевской церкви в Салии, читал стихи из легендарной поэмы, прославляющей добродетель и подвиги великого императора Тейлефера, прошедшего путь от царствования в Салии до императорской короны в Дарре. Император Тейлефер стоял особняком в ряду великих государей, поскольку за сто лет, минувших с времени его смерти, ни один правитель не достиг такой мощи и славы, чтобы повторить его достижения. Никто, кроме Генриха, который теперь, благодаря его браку с Адельхейд, объединил свое королевство Вендар и Варру с землями Аосты, в пределах которых находился священный город Дарр. Безусловно, поэт имел в виду почившего императора Тейлефера, но вместе с тем умело льстил настоящему королю Генриху, чьи желания и стремления носить титул Святого Даррийского Императора были известны всему двору.

«Взгляните! Солнце блестит так ярко,
Как император, который одаряет землю своей бесконечной любовью и великой мудростью.
Но солнце на двенадцать часов уходит во тьму,
А наш правитель, подобно звезде, сияет вечно».

Появление принца Сангланта и его матери удачно вписалось в веселую атмосферу праздника. И в любом случае оно стало благодатной почвой для сплетен и пересудов, пока пиршество и песнь поэта шли своим чередом.

«Он первым входит в собрание,
И чист за ним путь,
Все могут следовать туда.
Тяжелыми цепями сковал он несправедливость
И крепким ярмом сдерживает гордыню».

В конце концов, шел пятый день празднества, и даже самые стойкие из веселящихся заслуживали прощения за то, что становились все шумнее и неугомоннее после бесконечных часов веселья и обжорства. Странным образом Росвите было приятнее помогать, чем сидеть за столом. Она прислуживала Алии как можно ненавязчивее, не давая ей почувствовать, будто за ней следят или чем-то угрожают.

«Он образец любезности и благородства.
Благодаря своим достижениям
Он известен на всей земле».

Женщина Аои ни с кем не вступала в разговор. Молодой лорд Фридербрат, что сидел справа от нее, был настолько напуган ее странной внешностью и свирепым взглядом, что боялся произнести хоть слово. Даже старый Виллам, который знал Алию еще во время ее недолгого пребывания при дворе много лет назад и который никогда раньше не испытывал недостатка в силах или мужестве, чтобы польстить привлекательной женщине, всего лишь несколько раз попытался завязать разговор, но, заметив, что ей это неинтересно, оставил свои бесплодные попытки. Алия внимательно изучала присутствующих гостей, наблюдала за королем и временами бросала взгляд на сына. Не торопясь, она угощалась поднесенными яствами и вином. Таком образом, праздник продолжался без внезапных столкновений и конфликтов.

Наконец поэт закончил читать хвалебные песни, и вперед вышел клирик, который исполнил «Лучшую из Песен», свадебную песню, взятую из святой книги древних эскитов.

«Моя возлюбленная со мной навсегда,
А я с ней.
Желаю быть в твоем сердце
И чувствовать тепло твоих рук».

Приближенная «орлица» короля Хатуи подошла к Росвите.

— Его величество собирается сейчас покинуть главную залу.

— Что заставило тебя предположить это? — спросила Росвита. Несмотря на то что Хатуи была женщиной низкого происхождения, она была проницательна и пользовалась безоговорочным доверием короля Генриха.

— Все так неожиданно. — Хатуи рассмеялась нелепости собственного утверждения. На коленях у Генриха сидела малышка, и сейчас он кормил ее лучшими кусочками всего, что было на столе, обмакивая их в густую сладкую массу.- Полагаю, было бы лучше, если бы король разрешил все возможные конфликты и противоречия в королевских покоях, в уединенной обстановке, а не на глазах собравшихся гостей.

Будто услышав, о чем говорит Хатуи, или прочитав сокровенные мысли «орлицы», из-за стола встал Санглант, желая поднять кубок и выпить за молодых. Несмотря на одеяния простолюдина, у него была королевская осанка и гордое выражение лица человека, который ожидает преданности и подчинения от тех, кто следует за ним. Он прекрасно знал, как необходимо говорить, чтобы заглушить шум огромной толпы присутствующих.

— Пусть только счастье и многочисленные блага сопутствуют этому союзу, — провозгласил он под одобрительные крики собравшихся. Когда смолкли последние «ура», принц продолжил: — Но позвольте мне представить вам то благословение, которое держит на руках наш священный правитель и мой любимый отец, король Генрих.

Зал затих. Караульные у дверей выступили чуть вперед и прислушались. Даже слуги замерли с подносами в руках.

Услышав своего отца, малышка поднялась на ножки на коленях у Генриха и громко крикнула: «Па! Па!» — голосом, который, возможно, когда-то будет звучать над полем битвы, заглушая звон сражения. Генрих рассмеялся, тогда как многие из присутствующих начали перешептываться друг с другом, желая знать, что принц хочет сказать своим заявлением. В то время никого нельзя было удивить внебрачным ребенком, но обратить на него внимание всего королевского двора…

Надоедливая муха кружила возле уха Росвиты, раздражая своим жужжанием. Как только ей удалось прогнать это назойливое насекомое, Санглант продолжил:

— Король Генрих держит на руках мою дочь, которую по праву отца я назвал Блессинг — «Благословение».

— Она действительно благословение, сын, — ответил Генрих. Несмотря на потрясение, которое испытал король с появлением Сангланта и Алии, он успокоился и смягчился под влиянием малышки, либо так могло показаться со стороны. Он был искусным воином и в сложившихся условиях посчитал, что проще забыть, что его гнев, когда-то разожженный, мог вновь вспыхнуть с новой силой. — На твоем месте, учитывая возложенную на тебя ответственность, мудрым шагом стало бы испросить моего прощения. Ты не сможешь прокормить и снарядить свою свиту, находясь в том состоянии, что ты выбрал для себя, одетый как простой солдат и без золотого ожерелья на шее, свидетельствующего о твоем королевском происхождении. Уверен, что твоя дочь заслуживает большего, чем жизнь под открытым небом.

Дерзкая улыбка заиграла на губах Адельхейд, когда она взглянула на Сангланта, желая увидеть его реакцию на этот выпад.

Принц одним глотком осушил кубок с вином и отвечал королю, стараясь сдерживать себя; красные пятна лихорадочного румянца едва заметно проступили на его коже бронзового цвета:

— Я ничего не прошу для себя, ваше величество. Мне кажется, я совершенно ясно поступил, когда вернул вам пояс славы, который вы сами мне вручили в день моего пятнадцатилетия. То, во что я одет сейчас, я заработал ценой моих собственных усилий. Нет, я вернулся ко двору не ради себя.

Они были похожи на двух псов, рычащих друг на друга, прежде чем броситься в драку.

— Если ты пришел не в поисках моего прощения, то что ты здесь делаешь? — требовал ответа Генрих.

— Я пришел сюда ради интересов моей дочери Блессинг. Я прошу только того, что предназначено ей по праву, как последнему законному потомку императора Тейлефера.

Тейлефер. Великий император почил сотни лет назад, и его родословная ветвь завершила свое существование вместе с его смертью, поскольку ни один из его детей не правил после него и его великая империя распалась на части вскоре после его кончины.

Теперь Росвите все стало совершенно ясно, будто разрозненные кусочки хитрой головоломки сложились в очевидную картину: множество вопросов без ответов, связанных с беременностью королевы Радегунды, которая ушла в монастырь вскоре после смерти ее супруга Тейлефера; тайна матери Облигатии и загадочные слова брата Фиделиуса; и, что самое важное, необъяснимая известность Лиат, благодаря которой она перестала быть просто королевским посланцем, как это должно было быть.

«Слишком многие проявляют неподдельный интерес к простой „орлице"», — сказал однажды король около года назад, когда она предстала перед лицом его правосудия. Но дитя, рожденное от потомков Тейлефера, безусловно обладало бы частью легендарной славы Тейлефера, короной силы и мощи, что венчала его во все времена.

Генрих внимательно смотрел на своего сына.

— Ты утверждаешь, что «орлица», с которой ты убежал из дворца, является прямым потомком великого императора Тейлефера?

Ответ Сангланта был обращен не к отцу, а скорее ко всем присутствующим в зале знатным дворянам и к простому народу.

— Кто из собравшихся здесь может подтвердить, что я сочетался законным браком с женщиной по имени Лиатано?

Солдаты, стоящие на карауле у дверей, сделали шаг вперед.

— Я могу подтвердить, ваше высочество! — громко произнес один, и вслед за ним, словно эхо, это повторили еще трое солдат.

Когда смолкли их голоса, вперед вышел капитан Фальк. Он всем хорошо был известен своей твердостью и решительностью и завоевал славу благодаря своей доблестной службе принцессе Теофану в гибельном походе на Аосту, за время которого они, несмотря ни на что, освободили Адельхейд из лап лорда Джона Айронхеда.

— Я подтверждаю, ваше высочество, — выкрикнул он, — что вы перед ликом Господа и в присутствии свободнорожденных свидетелей сочетались узами брака с женщиной по имени Лиатано.

— В таком случае не должно быть никаких недоразумений и препятствий, — торжественно заключил Санглант. — Лиатано — правнучка Тейлефера и Радегунды, рожденных в законных союзах, и сама она является законнорожденным, а не внебрачным ребенком. Вот почему у нее на шее теперь блестит золотое ожерелье, которое когда-то принадлежало мне. Таким образом я оказал почтение ее королевскому происхождению и ее праву считаться потомком великого Тейлефера.

Санглант не смотрел ни на мать, ни на отца, он взирал на застывшую от его слов толпу. Кто-то из присутствующих встал, чтобы иметь возможность лучше видеть происходящее, в связи с этим те, кто сидел в самом конце, вынуждены были взобраться на скамьи и даже на столы. Воздух в главной зале и само отношение собравшихся раскалились от сгустившейся энергии, обычно предшествующей раскатам грома.

Улыбка королевы Адельхейд сменилась пристальным взглядом, и какое-то мгновение она выглядела по-настоящему разгневанной.

— Этого не может быть, — произнес Генрих. — Тейлефер умер, не оставив после себя законнорожденного сына, который мог бы наследовать ему, как было принято в Салии в те дни. У него нет потомков.

— Королева Радегунда была беременна, когда умер Тейлефер. — Санглант махнул в сторону несчастного поэта, который читал присутствующим на празднике стихи, воспевающие подвиги и благородные качества Тейлефера. — Разве не так, поэт? — Бедный человек только и смог, что кивнуть в знак согласия, когда Санглант начал читать строчки, которые Росвита однажды уже встречала в своей бесценной книге «Житие святой Радегунды», которую она получила из рук брата Фиделиуса. — «С ребенком под сердцем, Радегунда вместе со своей служанкой Клотильдой облачились в одежды бедных женщин. Она предпочла исчезнуть, а не сносить мучения власти». И они нашли приют в монастыре в Пуатьерри. Что же случилось с ребенком, которого носила Радегунда, ваше величество?

— Никто не знает, — внезапно сказала Хатуи, отвечая за короля. — Никто не знает, что случилось с ребенком.

— Я знаю. — Росвита вышла вперед. Было ли это предательством — рассказывать то, что она собиралась поведать?

Но она не могла лгать и скрывать, когда так много было поставлено на карту. Она должна была открыть правду в память о брате Фиделиусе.

— Я знаю, что случилось с ребенком, рожденным в браке Тейлефера и Радегунды, потому что говорила с ним незадолго до его смерти, среди холмов, возвышающихся над Герфордским монастырем. Его звали брат Фиделиус, и всю свою жизнь он провел монахом в служении Господу, кроме одного-единственного года, когда он отрекся от данных им обетов ради любви юной женщины. Фиделиус написал эти слова в своей книге «Житие святой Радегунды»: «Мир разлучает тех, кого когда-то не разделяла сама Вселенная».- Она остановилась, желая удовлетвориться, что каждый из присутствующих понял скрытый смысл его слов. — Действительно, разве это не так, что до рождения ребенка он и его мать — единое целое? Господь разделяет их при рождении, но только коварные интриги в суровом мире могут по-настоящему отдалить их друг от друга. — Когда стихли последние перешептывания, Росвита продолжила: — Я также разговаривала с той женщиной, на которой он женился и которая подарила ему дитя, зачатое от его семени. Теперь она уже старая женщина, живет уединенно, опасаясь тех, кто ищет ее, желая узнать ее тайну. Я искренне верю, что ее история правдива, что она недолгое время была замужем за Фиделиусом, сыном Тейлефера и Радегунды, и что от ее союза с Фиделиусом родилась дочь. Возможно, что ее дочь осталась в живых, до сих пор жива и в свою очередь родила дитя.

— Она выжила и до сих пор жива, — непреклонно заявил Санглант. — У нее родилась дочь в законном браке с монахом, впавшим в немилость и разрешенным от обетов, поскольку он изучал искусство математики. Он назвал дитя Лиатано. Остальное вы знаете.

— Где же тогда Лиат? — Генрих махнул рукой в сторону дверей, будто ожидая, что она сейчас выступит из тени. — Почему ты вернулся с этим потрясающим заявлением, но без нее?

Все ушло на второй план: гордость, гнев, самоуверенность. Санглант начал безмолвно плакать, несколько слез скатилось по его щекам, но он даже не попытался смахнуть их. В конце концов, плакать — законное право каждого человека.

— Жива или мертва, я не могу сказать, — хрипло прошептал он. — Ее украли у меня. Я не знаю, где она сейчас.

2

Как только Лиат начала спускаться по лестнице, свет быстро погас, но даже в наступившем полумраке она отчетливо различала стены и ступеньки своими зоркими, как у саламандры, глазами. Старый колдун, не отставая ни на шаг, следовал за ней. Заметно похолодало. Временами шепот голосов наполнял лестницу, подобно ветрам, рвущимся из бездны.

Долгое время они спускались вниз. Внезапно Лиат остановилась, почувствовав одинаково повторяющиеся борозды обработанного камня, но рука ее коснулась лишь сплошных шероховатых стен, оставшихся после выкопанной земли. В конце концов лестница закончилась, и они сошли в короткий тоннель, настолько идеально круглый, будто неведомая огромная махина вырезала его по образцу, чтобы получился круг внутри скалы. Тоннель выходил в просторное помещение, стены которого были освещены небольшими пылающими огнями, расположенными на них. Вход слегка преграждали проросшие растения, их корни свободно раскачивались в воздухе, извиваясь вдоль потолка, каким-то образом пытаясь зацепиться за скалу. Над головой плясали и кружились пылинки и частицы земли, исчезая в тени.

Ровный пол спускался вниз двумя высокими ступенями к овальному углублению, где располагалось место встреч и заседаний членов совета. Присутствующие были одеты в самые разнообразные, несколько сбивающие с толку одеяния: на рубашках были вышиты цветные узоры, волосы украшены перьями, на предплечьях и лодыжках были повязаны нити из бусин и разноцветных камней. Многие из собравшихся были облачены в накидки, закрепленные на одном плече и ниспадающие почти до колен. У всех женщин в носу были тяжелые жадеитовые кольца — у всех, кроме одной.

У них были совершенно другие лица, широкие в скулах, красноватого или бронзового оттенка. Они не были похожи на вендийцев, но в каждом из этих лиц она видела наследственные черты, передавшиеся Сангланту. Ее ожидали не более тридцати человек в просторном зале, где могло поместиться больше сотни людей, но странным образом помещение казалось наполненным до отказа, будто тени тех, кто когда-то стоял здесь, и тех, кто будет тут в будущем, заполнили свободное пространство.

Царила полная тишина.

Лиат встала под крыльями орла, чье изображение было высечено на каменной арке, ведущей в тоннель. Все собравшиеся в комнате внимательно изучали ее. Но даже когда она сравнивала их неумолимые, даже враждебные выражения лиц с ядовитым взглядом Хью, она больше не впадала в беспомощный ужас. Она прошла через пламя и осталась жива.

Старейший выступил из-за спины Лиат, негромко покашливая.

В центре овала на каменном кресле, высеченном в форме орла, восседала беременная женщина, одетая в великолепную мантию из перьев, прикрывающую ее плечи. Волосы ее были уложены сзади плотным узлом. Единственная из всех женщин, она не носила жадеитовое кольцо. За спиной у нее возвышалось золотое колесо, замершее без движения, поскольку здесь, в каменном чреве земли, не было ветра. Изумрудные перья, украшающие колесо, мерцали исходящим от них зеленоватым светом. Женщина в мантии из перьев подняла руку и жестом поманила к себе Лиат.

— Я здесь, — произнесла Лиат в ответ на это. Она сделала большой шаг вниз, потом еще один и встала на том же уровне, что и остальные. Подняв обе руки вверх, она раскрыла их, показывая, что они пусты. — Я пришла безоружной, согласно вашему обычаю. Со мной пришел Старейший — подтвердить, что я не желаю причинить вред вашему народу. На языке моих людей меня зовут Лиатано, я пришла в поисках знаний…

Эти слова словно вселили жизнь в замершую толпу.

— Изгнать ее! — вскричала Белое Перо, женщина, которая приходила к Старейшему. — Как посмела она произнести имя нашего древнего врага в стенах этой комнаты?

Особый амулет из белых перьев, вплетенный в ее волосы, закачался из стороны в сторону, будто в ответ на разгневанные речи. Слова эти тут же подхватили остальные, так что хор из множества разных голосов заполнил комнату, все говорили быстро, и Лиат не успевала заметить, кому принадлежат те или иные слова.

— Это предательство! Убить ее немедленно!

— Нет, я желаю услышать, что она скажет.

— Мы не можем доверять ни одному представителю человечества…

— Нас не так много, а их сотни и тысячи. Если мы не найдем с ними взаимопонимания сейчас, то, несомненно, все погибнем.

— Я хочу знать мнение Старейшего, который привел ее сюда без разрешения совета. Женщина-человек — ничто для нас, каким бы злом ни было ее имя. Старейший должен предстать перед советом и его праведным решением.

Один из членов совета, воинственно настроенный, вышел вперед. Трудно было не обратить на него внимание, поскольку это был очень привлекательный мужчина, одетый лишь в замысловато закрепленную набедренную повязку и бледную накидку, ниспадающую до колен; единственным его украшением была деревянная маска, вырезанная в форме рычащего кота, сдвинутая назад. У него был могучий низкий голос.

— Обращаюсь к вам, братья и сестры: пусть она будет первым человеком, чью кровь мы прольем. Пусть это, а также память о том, кто помог уничтожить нас, вселят в нас силы, и мы будем готовы идти сражаться, чтобы вернуть то, что когда-то принадлежало нам.

— Тихо! — В то же мгновение все замолчали. Крылатая Мантия не поднялась со своего каменного кресла. Она сидела, скрестив ноги, и ее огромный живот был наполовину скрыт каменной головой орла, возвышающейся над полом. Накидка из перьев покрывала крылья птицы, что создавало впечатление, будто эта женщина отчасти неземное создание. Из-под легкой рубашки выступала грудь, полная и округлая, и внезапно Лиат пронзила такая острая зависть, что ей с трудом удалось справиться с выступившими на глаза слезами.

Где сейчас Блессинг? Кто заботится о ней? Женщина в накидке из перьев положила руку себе на живот.

— Помните, что это дитя будет первым, рожденным на Земле со времени нашего изгнания. Неужели ему суждено родиться и узнать только войну или, быть может, также и мир?

— Ты приняла совет Нетерпеливой близко к сердцу! — прорычал Кошачья Маска. — Она позабыла, что значит быть верной своему народу, ради того, чтобы быть среди людей. Ты знаешь, что она делала там!

— Ты в ярости только потому, что она выбросила твое копье из своего дома! — выкрикнул другой молодой мужчина, недобро рассмеявшись после этих слов. На нем была маска в виде головы ящерицы. — Ты очень гордишься этим копьем, и ее поступок заставил тебя задуматься, что другой мужчина — не просто другой, а человек — может принести свое копье к ней в дом!

Это оскорбление повлекло за собой недобрые насмешки стороны других собравшихся, и двое мужчин сцепились между собой, так что только крепкий старец, вставший между ними, смог прекратить эту стычку.

Одетый более скромно, чем другие мужчины, в тунике, прикрывающей грудь, подобно женщинам, он отличался от остальных, на шее у него было ожерелье из нижних челюстей, а из каждого уха свисали серьги в форме небольших черепов.

— Нетерпеливая предпочла переговоры войне. — Коснувшись молодых мужчин одним лишь пальцем, он оттолкнул их в разные стороны, будто они весили не больше, чем новорожденные дети.

— Мы не можем вести переговоры с человечеством, — возразила Белое Перо.

— Но что ты предлагаешь нам делать? — спросила пожилая женщина обманчиво сладким голосом. — Нас становится все меньше. Сколько детей осталось среди нас, и многие ли из нас все еще способны выносить и родить дитя? Когда-то наши племена населяли целые города, теперь же мы вынуждены жить среди холмов, на умирающих полях. Там, где прежде стояло десять человек, остался один, и вскоре нас можно будет пересчитать по пальцам, и когда мы вновь вернемся на Землю, мы будем слишком слабы. Мы должны достигнуть соглашения с человечеством.

Кошачья Маска хрипло засмеялся, показывая свое возмущение.

— Идти на компромисс — удел глупцов! У нас довольно силы и мощи, чтобы победить их, несмотря на то что нас мало, а их сотни и тысячи.

— Это слова Порывистого, — резко возразила старая женщина. На левой щеке у нее багровел шрам, скорее всего полученный в битве. Ее короткая туника доходила до талии, дальше шла длинная рваная юбка, зашитая в нескольких местах и украшенная нитями зеленых бус. Небольшие белые маски, все они были ухмыляющимися черепами, свисали у нее с пояса.- Прошу тебя, Та-Что-Восседает-В-Кресле-Орла, позволь женщине-человеку выйти вперед и поговорить с нами. Я хочу услышать, что она желает сказать.

— Выйди вперед, — обратилась к Лиат Крылатая Мантия.

Лиат осторожно сделала шаг вперед. Члены совета передвигались на своих местах по мере того, как она шла, меняя свои позиции так, чтобы не быть к ней слишком близко или очень далеко и всегда видеть ее лицо.

— Встань передо мной.

Крылатая Мантия выглядела серьезно, но не враждебно. В сложившихся условиях Лиат чувствовала, что безопаснее ей повиноваться.

— Ближе. Вот так. — Закрыв глаза, женщина положила руку на ногу Лиат, прикосновение было изучающим, но ненавязчивым. Даже через тунику Лиат чувствовала прохладу ее руки, будто она погрузилась в ее ногу.

Внезапно Лиат впала в знакомое ей состояние транса, которое ей помог изучить Старейший. Она скользнула в это состояние без предупреждения и вновь оказалась в том месте, где структура всего сущего растворялась в образе. В воздухе кружились и танцевали частицы земли и пылинки, окруженные пустым пространством, но даже они были выстроены в совершенном порядке: решетчатая структура всего живого, из частей которой была создана сама Лиат, но все же, будучи невидимой для невооруженного глаза, казалась совершенно не похожей на то, чем она была на самом деле. Мысленно Лиат представляла Город Памяти, как цветущий образ, на холме, на озере, и его сердцевина пылала бело-голубым огнем, поглощая горы…

Женщина в накидке из перьев откинулась назад, тяжело дыша, ее веки задрожали и открылись.

— Она совершенно не та, кем кажется! В ней сплелись более чем одна сущность. — Взгляд ее скользнул мимо Лиат и остановился на Старейшем. — В ней даже что-то от тебя, Старейший. Как это может быть?

Старейший едва заметно пожал плечами.

— Слишком часто ты отказываешься отвечать мне! — Казалось, женщина в накидке из перьев нахмурилась скорее от с трудом сдерживаемого удивления, чем от раздражения. Находясь на последних сроках беременности, женщина Аои, должно быть, очень устала, насколько это могла представить Лиат. Она вновь обратилась к Лиат: — Итак, Та-В-Которой-Больше-Чем-Одна-Сущность, зачем ты пришла сюда?

Лиат раскрыла пустые ладони:

— У меня нет от вас тайн. Я пришла, чтобы узнать, кто я.

— Кто ты?

— В моей стране меня знают как дочь математика, мага, который скрепляет и сплетает свет звезд…

Ничто, даже их реакция на ее имя, не предвещало такого всплеска негодования, что последовал за ее словами.

— Дочь одного из тех, кто изгнал нас!

— Наследница шана-ретзери, да будут они прокляты!

— Убить ее!

— Тихо! — прогрохотала Крылатая Мантия. На мгновение Лиат показалось, что она увеличилась в размерах и приобрела черты орла, так как ее сущность возросла, а черты заострились; возникло ощущение, что она может превратиться в огромное существо, которое заполнит собой всю комнату и поглотит тех, кто отказывается повиноваться.

Тишина окутала помещение, словно мягкое покрывало. Лиат моргнула. В следующее мгновение женщина в накидке из перьев вновь стала просто беременной женщиной на последних сроках, с усталыми складочками вокруг рта и железными нотками в голосе.

— Что ты можешь возразить на эти обвинения?

— Должна признаться, почтенная, я не знаю истории твоего народа. Никто среди людей не ведает, что произошло. В наших легендах сохранилось поверье, что когда-то ваши племена жили на Земле, но вы оставили ее после войны с человечеством. Говорят, вы покинули Землю, чтобы восстановить и укрепить свои силы, а после вернуться, чтобы поработить человечество.- Лиат развела руками, но тут же поспешила продолжить, поскольку Кошачья Маска, казалось, готов был в любой момент бросить ей ответные слова, словно острое копье. — Такие истории и легенды сохранились среди Моего народа. Я не знаю, насколько они правдивы. Все произошло так давно, что память правды стерлась для нас.

— Но не для нас! — вскричал Кошачья Маска. — Слишком горьки для нашего народа воспоминания.

— Пусть она говорит, — раздался голос Ящерицы. Подобно ящерице, он раздулся и на одном дыхании произнес эти слова. Маленькие белые шрамы, словно линии, которыми отмечены фазы луны, пересекали его темную кожу. И тут Лиат поняла, почему все мужчины были чем-то похожи на Сангланта: ни у одного из них не было бороды.

— Но почему никто ничего не помнит? — спросила старая Зеленая Юбка. — Моя мать и тетки пережили катастрофу, и я могу с легкостью пересказать их истории того времени. Как такое можно забыть? В течение многих поколений мы воевали с шана-ретзери и их человеческими союзниками. Даже из памяти людей не могло все стереться настолько быстро.

Остальные собравшиеся зашептались в знак согласия.

— Нет, — сказала Лиат. — Если бег времени здесь отличается от того, как проходят дни и годы на Земле, то для живущих на Земле прошло гораздо больше времени, чем для вас, обитателей этой страны. Насколько я знаю, вашего народа нет на Земле почти две тысячи семьсот лет. По сравнению с продолжительностью человеческой жизни уже более нескольких сотен поколений сменили друг друга.

Все, что дошло до нас о тех далеких днях, сохранилось лишь в легендах и сказках, которые значат для нас не более, чем развалины древних зданий. Но руины не могут говорить.

— Сотни поколений! — Даже враждебно настроенная Белое Перо была, казалось, поражена услышанным. — Мать моей матери умерла во время Разделения. Я слышала историю, рассказанную моей тетей и братом матери. Здесь прошло совсем немного времени.

— Тогда я прошу вас, поведайте мне эту историю, — пробормотал Серьги-из-Черепов.

— Разве ты не советовал идти на компромисс с человеческими племенами? — ликующе парировал Кошачья Маска.

— Компромисс, а не добровольная капитуляция! Вот почему некоторые из нас согласились с Нетерпеливой, выслушав ее план. Если мы расскажем ей слишком много, это может быть использовано против нас.

— Я буду говорить. — Слова Крылатой Мантии, как обычно, заставили остальных замолчать. — Какой вред нам может причинить правда? Я могу лишь перечислить события того времени, как мне рассказывала моя тетя, которая носила змеиную юбку и танцевала у алтаря Той-У-Которой-Не-Будет- Супруга. Только Старейший помнит, что произошло, он был свидетелем катастрофы. Возможно, он еще раз расскажет нам эту историю.

Старейший стоял в нерешительности.

— В событиях прошлого нет ничего, что я желал бы вспоминать.- Он взглянул на Лиат, произнося эти слова.- Но еще худшее может произойти, если мы не будем помнить случившееся.

Даже те из членов совета, что были настроены враждебно, почтительно расступились, когда он спускался в круг совета. Позади знамени, прикрепленного на каменной колонне и сокрытого до этого времени от взгляда Лиат плотными рядами членов совета, возвышалось еще одно каменное кресло, похожее на то, на котором восседала женщина в накидке из перьев. Оно было высечено в форме огромного кота, подобного льву, но с продолговатыми линиями на спине, которые казались похожими на некоторые повреждения его каменной шерсти. Его голова, лапы и хвост выступали из камня, будто захваченные в тот момент, когда он должен был полностью появиться из скалы. Старейший поднялся на кресло и сел, скрестив ноги, на испещренную полосами спину кота.

Когда смолкли все голоса и посторонние шумы, он начал свой рассказ.

Ху-ах. Ху-ах. Пусть мои слова радуют и доставляют удовольствие Той-Которая-Создает. В те далекие дни мы называли себя Те-Кто-Обладает-Пониманием. Наш народ появился на свет в месте, известном как Золото-Находит-ся-Везде. Мы были детьми Четвертого Сына, который был рожден после того, как воды затопили весь мир и принесли погибель Третьему Сыну. В этом месте, известном как Золото-Находится-Везде, мы строили города и приносили жертвы богам. Но Тот-Кто-Сжигает рассердился на наш народ. Он отправил четырех своих сыновей, и они сожгли наши города своим огнем. После этого больше не было мира среди племен.

Тринадцать кланов из нашего племени построили корабли и бесстрашно отправились на запад по великим водам. Трижды луна превращалась в тонкий серп, прежде чем на горизонте они увидели землю. Там они встретили множество коз, а также бледнокожих, которые выглядели как люди, но вели себя подобно псам.

«Это нехорошая страна», — сказала Та-Которая-Считает.

Совет прислушался к ее словам, и они покинули то странное место.

После долгих скитаний тринадцать кланов из нашего племени приплыли к среднему морю. Там тоже жили бледнокожие, но вели они себя как люди, а не как звери. Вновь собрался Совет, и Та-Которая-Считает сказала им:

— Эта страна лучше.

Они построили гавань и возвели города в месте, известном после этого, как Богатство-Наше-Если-Боги-Не-Изменят-Своего-Отношения. Вновь прибывшие кланы нашего племени поселились на тех землях и устроили себе новые Дома. Даже там они никогда не забывали приносить жертвы богам, поэтому дождь и солнце сменяли друг друга в нужное время. Среди них было очень много детей. В этих землях люди стали называть себя Те-Которые-Создали-Новый-Дом.

Некоторые из бледнокожих, которые называли себя человечеством, пришли к нашему народу как друзья. Кто-то прибыл с юга, их кожа была темная, словно древесный уголь, а другие с востока, их тела были цвета глины. Кто-то из человечества сблизился с нашими людьми, они нанесли отметины кланов на свои тела. Таким образом, они стали частью наших кланов, их кровь и наша кровь смешались.

Прошло много лет. Женщины, которые владели искусством счета, уходили в храмы и считали восхождение и заход звезд. В конце каждого четвертого Долгого Года, которым был отмечен Великий Год, они восходили на Звездный Холм и наблюдали за небом, вычисляя, проходят ли зенит Шесть-Женщин-Которые-Живут-Вверх-По-Реке. Таким образом женщины, владеющие искусством счёта, узнавали, что движение небес не прекратилось и не будет окончания мира.

Ху-ах. Ху-ах. Пусть возрадуется Та-Которая-Создает продолжению моей истории.

Время четырех предзнаменований началось в год Первой Горы. В сезон Сухого Света людям предстало странное явление. Колонна пламени появилась в небе. Подобно огромной разверзшейся ране, она истекала огнем, капля за каплей падающим на землю. Все вместе люди вскричали от страха и удивления, и по установленному обычаю они закрыли руками себе рты. Люди обратились к женщинам, владеющим искусством счета, с вопросом, что могло значить это неведомое им до этих пор явление, и женщины отвечали, что звезды говорят о надвигающейся великой катастрофе, которой ознаменуется восхождение Пятого Сына, и под началом его весь мир будет страдать. В тот год было сделано очень много жертвоприношений богам.

В год Двенадцатого Неба пламя, подобно водному потоку, потекло на рассвете на землю. Оно распалось на три части, каждая из которых превратилась в ветер. Одна бушующая часть поднялась на Звездный Холм и стерла с лица земли Дом Власти. Две другие части неистовствующей стихии начали хлестать воздушными потоками воды Золотого Озера, пока оно не вскипело. Половину всех домов наших городов поглотили бурлящие волны. После этого воды вновь успокоились и вошли в берега озера.

В год Девятого Неба вихрь из пыли и грязи поднялся с земли, пока не коснулся небес. Из самого сердца воздушного вихря раздался голос рыдающей женщины, она кричала: «Мы все погибнем! Давайте покинем город!» После этих слов небеса поглотили воздушный вихрь, но он утащил за собой и женщину, ее отчаянный вопль еще не раз раздавался среди ночи, пугая людей.

Та-Что-Восседает-В-Кресле-Орла отправила самых одаренных провидцев и волшебников посмотреть, что произошло, но везде их человеческие соседи встречали посланцев камнями и кольями, жестокостью и борьбой. А те из людей, что вышли договориться о мире, были тут же убиты.

Шана-ретзери двигались вперед и объединились с человеческими племенами. Даже те, кого мы многому обучили и привели в наши города, выступили против нас. Долгую вражду между нашими народами невозможно было забыть и, подобно ране, залечить. В это время подошел к концу год Второго Неба, и женщины, владеющие искусством счета, возвестили начало года Первого Неба надлежащими жертвоприношениями богам. Тринадцать раз завершался цикл из четырех Великих Лет, это значило, что Долгий Счет прошел полный круг. Наступило время великой опасности, поскольку в конце каждого Долгого Счета боги обретали силу, чтобы уничтожить солнце.

Случилось так, что на двухсотый день Первого Неба Двое рыбаков поймали в водах озера цаплю. Птица была настолько удивительная и необыкновенная, что никто из них не мог ее описать, поэтому они принесли ее к Той-Что-Восседает-В-Кресле-Орла, но она уже ушла в Зал Ночи на вечернее празднество.

На голове у птицы была корона из звезд. Та-Что-Восседает-В-Кресле-Орла сказала им: «Внутри короны я вижу зеркало, в котором отражаются небеса и ночное небо. В зеркале я вижу звезды, которые мы называем Шесть-Женщин-Которые-Живут-Вверх-По-Реке, но они пылают». Она выглядела очень испуганной, потому что ей показалось, будто это не только удивительное и крайне необычное, но и очень плохое предзнаменование.

Она еще раз взглянула в зеркало. Она увидела, как человеческие волшебники стоят внутри своих каменных ткацких станков и плетут великое заклинание, самое могущественное из тех, что использовались когда-либо на Земле. И тогда провидцы и женщины, владеющие искусством счета, поняли, каковы намерения шана-ретзери и их человеческих союзников.

Слишком поздно осознали мы нависшую над нами опасность. Наши враги уже соткали сеть, чтобы поймать нас.

Внезапно старый колдун замолчал и больше не смог продолжать. Он побледнел и поник, подобно солнцу, что угасает за холмами, потеряв всю свою силу, его тело склонилось над скрещенными ногами, будто он потерял сознание.

— Я не буду рассказывать о страшных страданиях, — прошептал он, но слова его проникли во все, даже самые отдаленные уголки зала, — или о тех, кого больше нет в живых. Скажу лишь, что с помощью заклинания, сотканного человеческими волшебниками и их союзниками, наша страна оторвалась от Земли, и мы оказались в изгнании. Земля умирает вокруг нас, как в свое время погибли все растения, корни которых остались без питательной почвы. Нас становится все меньше и меньше. Мы все умрем, если наше изгнание продолжится.

Он выпрямился. Пламя ярости вновь полыхало в его взгляде — упорство человека, повидавшего то, что страшнее самой смерти, но намеревающегося прожить дольше своих заклятых врагов. Старый колдун смотрел прямо на Лиат.

— Но то, что рождено не на Земле, вернется на Землю. Эту истину наши враги так и не поняли. Они надеялись избавиться от нас навсегда, но лишь на время отправили нас в изгнание.

— Но разве так может быть? — требовала ответа Лиат — Если они свергли вас и вашу страну с Земли, бросив вас в изгнание, то, должно быть, только ваши волшебники могут вернуть вашу страну обратно на Землю.

— Дай мне свой пояс.

Лиат развязала свой кожаный пояс и прошла вперед, полы свободно ниспадающей туники путались вокруг ног. Члены совета впали в глубокую задумчивость, сохраняя полнейшую тишину,- либо из уважения к Старейшему и его воспоминаниям, либо от осознания того горя, что обрушилось на них с потерей близких людей, Лиат не могла сказать точно.

Старейший взял пояс за пряжку, так что другой его конец свободно висел в воздухе над полом. Схватив другой конец, он соединил его с пряжкой.

— Это круг. — Он положил палец на пряжку. — Если бы мне пришлось идти по внешней стороне этого пояса, то где был бы конец моего пути? — Он позволил ей провести пальцем по внешней стороне пояса, пока она не вернулась туда, откуда начала отсчет. — А теперь, — согласился он, кивнув ей, — представь, что пряжка этого пояса — Земля. Когда человеческие волшебники плели свое заклинание, они собирались сбросить мой народ и страну, которую мы населяли, прочь с Земли, в какое-то другое место, так… — Он завел один из ее пальцев под пряжку. — Теперь один отделен от всех. Даже если я пойду по этой стороне пояса, я не вернусь на Землю. Покажи.

Лиат быстро провела пальцем по внутренней стороне пояса, и действительно, несмотря на то что она оставалась очень близко к другой стороне пояса, прошла под пряжкой, которая представляла собой Землю, она не могла вернуться туда. Две стороны были навсегда отделены друг от друга, У них не было точки соприкосновения.

Старейший вновь отпустил один конец пояса, сжимая в Руке пряжку.

— Но, кажется, они не придали значения одной особенности, присущей природе Вселенной. — Взяв другой конец пояса, он слегка повернул и вновь соединил его с пряжкой. — Теперь смотри: если я проведу пальцем по поясу, то первый раз я провожу по кругу под пряжкой, но остаюсь на той же поверхности и продолжаю вести еще один круг вокруг пояса, пока не вернусь на саму пряжку.

— А, — промолвила Лиат, зачарованно глядя на пояс. Она сама дважды провела пальцем по всей поверхности пояса, не отрываясь от кожи, и во второй раз вернулась к пряжке, откуда и начинала свой путь. — Я никогда не думала об этом! — воскликнула она, взволнованная и заинтригованная. — Во Вселенной существует такой изгиб.

— Теперь ты знаешь, — одобрительно согласился Старейший. — Несмотря на то что наша страна была сброшена с Земли, изгиб во Вселенной приведет нас обратно туда, откуда мы начали свой путь.

Старейший неуверенно поднялся, будто нестерпимая боль пронзила его колени. Протянув вперед руку, он обратился к совету.

— На Земле бег времени отличается от здешнего. Вскоре на Земле вновь завершится тринадцатый раз полный цикл из четырех Великих Лет. Конечная точка превратится в новую точку отсчета, и мы вернемся домой.

Кошачья Маска, казалось, желал что-то сказать в ответ, но от взгляда Старейшего слова застыли у него на языке. Крылатая Мантия тяжело поднялась со своего кресла. Никто не помог ей встать, пока, наконец, Лиат не шагнула вперед, но тут же стремительно была отдернута назад Серьгами-из-Черепов. Старец поднял руку, раскрыв ладонь, показывая, что она не должна помогать беременной женщине, восседающей в кресле Орла.

Тяжело дыша, Крылатая Мантия выпрямилась и окинула взглядом совет. Стоя она выглядела еще внушительнее, с трудом можно было представить, как она выдерживает такую тяжесть.

— Мы вернемся домой, — согласилась она. — Но опасность по-прежнему подстерегает нас. Мы сможем вновь оказаться дома, только если сейчас человеческие волшебники на Земле вновь не воспользуются своей магией и не соткут второе заклинание, по силе и мощи равное первому. Если это произойдет, они снова сбросят нас в эфир, и в этом случае мы все погибнем вместе с нашей страной.

Острая боль пронзила живот Лиат. Она слегка согнулась, но боль исчезла так же быстро, как и появилась, — это было лишь воспоминание о ее родовых муках, в тот день, когда ее мать рассказала ей историю Великого Разделения и то, какую угрозу представляет возвращение Аои на Землю. «Единственный человек, который может остановить их,- это ты»,- сказала Анна.

Неужели отец все знал?

Действовал ли он как орудие в руках Анны, пытаясь скрыть от нее правду? Боль вновь напомнила о себе, но на этот раз она была нестерпимой. Отец совершенно не помог ей тем, что утаил правду, скорее наоборот, все стало намного сложнее. Неведение не спасло ее, а лишь сделало слабой и напуганной.

— Только чудовища способны на то, чтобы воспользоваться магией в такой ситуации, — наконец произнесла она, тщательно подбирая слова и стараясь справиться с пылающей болью в животе. — Но я слышала историю, которую рассказывают люди моего народа, о времени, известном как Великое Разделение, когда Аои…

— Не называй нас этим именем! — вскричал Кошачья Маска. — Если ты пришла с миром, как утверждаешь, почему продолжаешь оскорблять нас?

— Я не хотела обидеть вас! — отвечала Лиат, разгневанная его подозрениями. — Так называют вас люди моего народа.

— Ты не знаешь, что означает это название? — спросила Зеленая Юбка.

— Нет.

Кошачья Маска выплюнул слово, будто змея свой яд:

— Проклятые.

— Как тогда вы сами себя называете?

Тут же все собравшиеся заговорили в один голос. Крылатая Мантия подняла руку, прося тишины:

— В нашем древнем доме мы называли себя Те-Кто-Обладает-Пониманием. После того как наши прародители покинули землю и переплыли океан, мы стали именоваться Те-Которые-Создали-Новый-Дом. Теперь мы называем себя Те-Кто-В-Изгнании, Ашиои, что также означает Те-Что-Были-Прокляты.

— Ашиои, — пробормотала Лиат, услышав внутри этого слова другое, знакомое ей, — «Аои».

Неужели древние знания только так и сохранялись, отдельными фрагментами, подобно тому как долгие годы отец составлял истинную картину происходящего? Отец понимал действительную цель Семерых Спящих. Что он искал в тех записях и обрывках магических знаний? Узнал ли он, как могло претвориться в жизнь такое могущественное заклинание, как Великое Разделение? Она должна постигнуть это, для того чтобы четко представить целостную картину.

— Действительно ли может наступить великая катастрофа, если такой огромный участок земли вновь упадет на Землю?

— Возможно, — ответил Старейший, — но даже если наша страна приблизится к Земле и будет снова отброшена прочь заклинанием, сотканным человеческими волшебниками, это тоже повлечет за собой невероятные разрушения. Потоки Вселенной не пощадят ни одно творение, поскольку даже когда тела не соприкасаются, они влияют друг на друга. Если ты постигла искусство звезд, то должна понимать этот принцип. Ни один участок морского берега не защищен от могучей волны. Земля пострадает в любом случае.

Внезапно сгустились сумерки, открытое пространство в потолке потемнело так быстро, что танцующие в последних лучах света пылинки просто исчезли, помещение окутала мгла. На мгновение стало так темно, что даже Лиат не видела ничего перед собой. Внезапно кресло Орла и кресло Ягуара начали мерцать, освещая две фигуры, стоящие на их спинках: Крылатую Мантию и Старейшего. В этом неясном отблеске раковины и бусы, украшающие их одеяния и повязки на руках, изменили свои цвета, став насыщенно алыми и зелеными.

Последние слова колдуна, подобно стреле, были нацелены в ее сердце.

— Единственный выбор заключается в следующем: погибнут ли мои люди все до одного, или нам будет дан шанс выжить.

В памяти Лиат всплыл образ разрушенного города, который резко заканчивался морским побережьем, так, будто острым ножом отсекли какую-то его часть. Нож — или могущественное заклинание, чья сила поражала воображение и заставляла отшатнуться в изумлении, — мог ровно отрезать часть страны, подобно тому как нарезает мясо тонкими ломтями в руках умелого повара.

Осознание мощи и силы такого заклинания, обладающего способностью разделять, заставило ее почувствовать неприятную боль в животе и легкое головокружение. Она вся покрылась испариной. Кровь пульсировала в венах, огонь пылал на губах, и горячий ветер ревел в ушах.

Кто погибнет, а кто останется в живых? Кто вправе сделать этот выбор?

Комната заполыхала огнем. Члены совета в страхе закричали, увидев, как пламя вспыхнуло в самом сердце кресла Орла, полностью поглощая Крылатую Мантию. Лиат отшатнулась, ослепленная ярким свечением, но в сияющей арке из скачущих огоньков задвигались тени.

Ханна верхом на коне в толпе вооруженных всадников из отступающей армии едет зеленой равниной, вдали виднеется деревья и невысокие холмы.

Хью сидит за праздничным столом на почетном месте, рядом со смеющимся мужчиной в железной короне. Лиат резко вздохнула, в страхе глядя на его прекрасное лицо, и он взглянул вверх, напряженно всматриваясь перед собой, будто услышав ее. Полный решимости, он заговорил с женщиной в вуали, сидящей рядом с ним.

Вулфер, бредущий вниз по лесной тропе, устало склонив плечи. Она беззвучно прошептала его имя, как вдруг он взглянул вверх и громко произнес:

— Лиат?

Ярко горят светильники в богато убранной комнате, на стенах которой висят роскошные гобелены. Люди собрались вокруг короля Генриха — она сразу же узнала его — но, будто под действием магнита, взгляд ее скользнул мимо короля, и Лиат увидела то, чего желало ее сердце.

О Боже, это Блессинг! Ребенок плачет, вырываясь из рук Хериберта и пытаясь добраться до матери.

— Ma! Ma! — кричит малышка.

Блессинг видит ee!

— Блессинг! — выкрикнула Лиат. Потом она увидела его, появившегося из-за затемненного угла. Казалось, сердце вот-вот разорвется в груди, так сильно она по нему скучала. — Санглант!

Он прыгнул вперед.

— Лиат!

Но кто-то удержал его.

Все исчезло.

— Смотрите! — закричал Кошачья Маска.

Сквозь неясную пелену Лиат увидела спящего мужчину. Голову он повернул в противоположную от нее сторону, но две черные собаки, подобно недремлющим стражам, лежали по обе стороны от него. Он вздрагивал во сне. Внезапно огонь и видения исчезли, и языки пламени погасли, подобно сложенным крыльям, представляя совету невредимую Крылатую Мантию.

Лиат опустилась на пол, сильная дрожь била ее, так что она с трудом могла стоять.

— Да будет это знамением, — неумолимо произнесла Крылатая Мантия. — Кто из вас видел Нетерпеливую и человека, который, должно быть, ее сын, в венах которого течет кровь как нашего народа, так и человечества?

Но остальные члены совета не видели образа, созданного огнем, а Лиат была слишком слаба, чтобы говорить.

— Она должна оставить нас, — сказала Крылатая Мантия, обращаясь к Старейшему. — Имя ее созвучно с дурным предзнаменованием. Ее сила слишком велика, и, подобно всему человечеству, она не осознает этого. Я все сказала.

— Да будет так, — согласился Старейший. Кошачья Маска выпрыгнул вперед.

— Пусть кровь ее придаст нам силы!

Все члены совета начали громко спорить, как вдруг Лиат вскочила на ноги.

— Это то, что вы называете справедливостью? — вскричала она.

— Тихо, — промолвила Крылатая Мантия мягким голосом, подобным дыханию ветра, и тут же смолкли все прочие звуки. — Она должна уйти невредимой. Я не хочу рисковать и проливать ее кровь, пока мы все еще слабы.

— Но все же, прежде чем она уйдет, я направлю ее в путешествие по сферам, — произнес Старейший так, будто желал предложить почетному гостю еще один кубок эля перед долгой дорогой.

Белое Перо зашипела. Серьги-из-Черепов резко возразил; словно эхо, его поддержали все остальные члены совета. Только Кошачья Маска рассмеялся.

Крылатая Мантия холодно посмотрела на Лиат. У нее были темные, цвета обсидиана, глаза и взгляд острый, словно нож.

— Лишь немногие могут путешествовать в сферах. И никто не возвращается с этого пути таким, каким был прежде.

— Я считаю, — проговорил Старейший, — что если мы останемся в живых, то должны помочь ей понять, кто она.

Сияние, освещающее кресло Орла, потускнело, превратившись в едва заметное мерцание морской раковины. С темнотой обострились наполняющие комнату запахи: сухой земли, кислого пота, едва уловимый аромат воды — и резкий привкус имбиря у нее на языке. Внезапно Лиат почувствовала себя такой уставшей, сердце нестерпимо болело от воспоминаний о Сангланте и Блессинг, которых она только что увидела, будто с нее сполз панцирь бесчувственности, за которым проглядывала незащищенная кожа.

— Пусть сюда она больше не возвращается, — сказала Крылатая Мантия, — но если она сможет пройти по тропе, ведущей в сферы, я не стану ей препятствовать. После того как ночь сменит день и наступит новое утро, я отправлю Кошачью Маску и его воинов на ее поиски. Если они найдут ее в нашей стране, то я не буду мешать им, захоти они убить ее. Я все сказала.

— Да будет так, — пробормотал Старейший, а остальные члены совета, как эхо, поддержали его, лишь Кошачья Маска зло ухмыльнулся.

ПОСПЕШНОЕ СУЖДЕНИЕ

1

— Она так сильно изменилась.

Король Генрих с внучкой на руках стоял у открытого окна в королевских покоях, куда дозволено было входить только Росвите, Хатуи, четырем слугам, шестерым охранникам и Гельмуту Вилламу. Принцесса Теофану и четыре фрейлины, находясь в соседней зале, проводили время за игрой в шашки, вышиванием и обсуждением трактата св. Сотериса «О мужском целомудрии», который только недавно был переведен с аретузского языка на даррийский монахинями из монастыря Корвей. Их голоса звенели весело и беззаботно.

Королева Адельхейд сопровождала Алию и Сангланта, желая показать им королевский сад во всем его великолепии — клумбы с розами, многообразие растений и, конечно же, вольеры, которыми славилось королевство Ангенхейм. Стоя у окна рядом с Генрихом, крепко сжав пальцами подоконник, Росвита видела яркие одежды Адельхейд среди роз. Через мгновение она заметила Сангланта, присевшего у одной из клумб, он едва касался цветов. Брат Хериберт присел рядом с ним, и они заговорили, склонив головы в оживленной беседе. Контраст между двумя мужчинами был очевиден: Санглант отличался телосложением и энергией человека, привыкшего к доспехам, путешествиям верхом и к жизни под открытым небом, тогда как Хериберт, облаченный в монашескую рясу, был стройным юношей с узкими плечами. Но по его рукам было видно, что ему знаком физический труд. Как же они встретились? Что такое знает Хериберт, чего он не сказал им?

— Она так сильно изменилась. — Генрих становился все печальнее. — Кажется, будто то время было мечтой, которую создал я сам.

Блессинг заснула на его плече.

— Может, и так, — заметила Росвита. — Юность — жертва фантазий. Мы привыкли строить воздушные замки.

— Я был очень молод, — согласился он. — Поистине, сестра, это меня беспокоит. Я так ясно помню, какую безумную страсть испытывал, но сейчас, глядя на нее, боюсь, что совершил ошибку.

Сильный порыв ветра подхватил и закружил листья у клумбы с цветами рядом с принцем. Смеясь, Санглант встал, а Хериберт подпрыгнул в испуге. Свежий ветер и присутствие Хериберта вернули принца в хорошее расположение духа, но тем не менее он оглянулся на распахнутое окно, у которого стоял его отец.

— Это было ошибкой, ваше величество? — Росвита кивнула в сторону принца.

— Нет, конечно же нет. Возможно, меня несколько удивляет то, что память больше мне не служит так же хорошо, как вы. — Он улыбнулся, как правитель, знающий, когда необходимо польстить своим советникам, но Росвита почувствовала напряжение, скрывающееся за легкими словами.

— Вы были очень молоды, ваше величество. Бог даровал нам все привилегии перемен и роста, нам только необходимо воспользоваться ими. Сейчас вы стали мудрее, чем были раньше.

На этот раз он улыбнулся с искренним удовольствием. Малышка зашевелилась на руках, просыпаясь. Она зевнула, посмотрела вокруг и отчетливо сказала: «Па!» После такого ясного утверждения она нахмурилась и посмотрела на Генриха. У нее было маленькое умненькое личико, очаровательное и очень подвижное. «Ба!» — воскликнула она. Казалось, единственной формой общения у малышки был повелительный тон.

— Время не обмануть, — сказал Генрих. — Девять месяцев носит женщина под сердцем свое дитя, и даже если она родит раньше, ни один ребенок не выживет, если ему меньше семи месяцев. Санглант и «орлица» уехали четырнадцать месяцев назад, но этой малышке год, возможно даже больше. Цвет волос у нее, как у «орлицы», но я могу ошибаться.

— Не сомневайтесь на этот счет. Мне тоже кажется, что ребенок очень похож на мать. Но вы правы, ваше величество, даже если она родилась семимесячной, сейчас ей может быть только семь месяцев.

— Пойдемте. — Генрих с Блессинг на руках направился в сад к сыну, но как только они вышли, красота осенней листвы и поздних цветов привлекла внимание ребенка. Росвита видела, как король уступал ее настойчивым требованиям: каждый раз, когда Блессинг показывала на что-то, на чем останавливался ее взгляд, он покорно нес ее к этому месту, потом к другому, опуская на землю, чтобы она коснулась цветка; отнимая ее пальцы от колючего стебля; останавливая ее, чтобы она не съела засохший лист дуба, перелетевший через стену; снова поднимая ее, чтобы показать перышко гуся, недавно пролетевшего над ними.

Малышка вскружила ему голову.

Санглант медленно брел вдоль стены в сад, где он только что разговаривал наедине с братом Херибертом. Что это могла быть за интрига? Способен ли Санглант вообще интриговать, ведь он всегда был самым честным и откровенным из людей?

Он не пытался помочь отцу: Блессинг так и продолжала беспрепятственно добиваться своего. Королева Адельхейд ушла в вольеры. Росвита не могла не восхищаться молодой королевой: либо она собиралась превратить Алию в союзницу, либо просто отвлекала внимание, снимая с себя тем самым все подозрения, выжидая и обдумывая план, как избавиться от соперницы. Сказать определенно было очень сложно: даже несмотря на то, что в течение нескольких месяцев они с Адельхейд преодолевали многие трудности вместе, Росвита не узнала ее настолько, чтобы определить, какой из двух вариантов возможен.

Но чем больше Росвита наблюдала за тем, как Генрих баловал малышку, качал ее на руках, тем больше сердце ее наполнялось тревогой.

Сумерки незаметно опустились на осенний сад, и все поспешили вернуться в дом. Адельхейд и ее спутники пришли со стороны конюшни, Санглант и Хериберт из сада. Алия задержалась на улице, наслаждаясь ароматом поздних роз. Ее никто не беспокоил. По традиции праздник должен был продолжаться всю ночь, но ни сам Генрих, ни кто-либо из его спутников не были склонны возвращаться в главную залу. Так много осталось несказанным.

Блессинг даже на руках у Сангланта стала крутиться и нервничать. Малышка была голодна. Тут же возобновилась оживленная беседа среди присутствующих о пользе козьего молока перед коровьим для кормления ребенка, оставшегося без матери. Санглант вышел с малышкой.

Росвита подошла к окну. Прохладный осенний ветер, разбуженный сумерками, заставил ее вздрогнуть. Санглант избегал встречаться с матерью, поэтому присел под кроной старого орешника так, чтобы его не было видно.

Адельхейд подошла и встала рядом с Росвитой. От королевы едва уловимо доносились запахи конюшни, откуда она только что вернулась, но их перекрывал более сильный аромат розовой воды, которой она обычно умывалась. У нее были настолько правильно очерченные контуры тела, что даже в полумраке сгущающихся сумерек в выражении ее лица читалась скрытая сила, такая же ясная, как восковая луна, поднимающаяся над стенами дворца и верхушками деревьев.

— Вы поступили очень благородно, ваше величество, — сказала Росвита.

— Разве? Ты думаешь, я ревную из-за страсти, которую он однажды испытал к ней? Это было давно. Хочу сказать, что выглядит она удивительно молодо, если вспомнить, сколько ей должно быть лет. Но до тех пор, пока она не раскроет истинную причину своего пребывания здесь, я не могу с уверенностью сказать, осталось ли что-нибудь в ней, чего бы он страстно желал и по сей день. — В голосе молодой королевы все отчетливее сквозили нотки едва сдерживаемого гнева.

— А вы?

— Раньше да, — ответила она с горечью. — Вы сами прекрасно знаете, сестра Росвита, вы с моей кузиной Теофану прибыли в Венначи, чтобы отыскать меня. Разве вы не видели, как только что Генрих держал в руках живую наследницу великой империи Тейлефера? Если так, то что за необходимость была в королеве моего рода?

— Как вы можете так говорить, ваше величество? Право вашей семьи на трон Аосты неоспоримо.

Адельхейд слегка улыбнулась уголками рта.

— Безусловно, ни одна знатная семья Аосты не обладает большим правом на трон. Конечно же, скопос поддержит меня, если будет возможность, все-таки она моя тетя. Но как мое происхождение помогло мне после смерти моей матери и моего первого супруга, да пребудет с ними Господь? Кто из представителей знатных семей Аосты пришел мне на помощь, когда я была в осаде? Мои подданные бросили меня, оставив на милость лорда Джона. Я должна была бы стать его узницей и, несомненно, его супругой, если бы вы и принцесса Теофану не приехали в тот момент. Что могло произойти, если бы мать Облигатия не приняла нас, но она сделала это, несмотря на те трудности и неудобства, которые наше пребывание доставило ей и ее монахиням? Что было бы, не позволь она отцу Хью использовать волшебство, чтобы помочь нам исчезнуть?

— Что вы хотите этим сказать? Неприятности, как стриж, подхваченный порывом ветра, могут долгое время витать где-то рядом.

— Раньше у меня не было соперников. Теперь все изменилось.

— У Генриха есть законнорожденные дети, это так.

— Ни один из них не может быть наследником императора Тейлефера. Нет, это очевидно, что Генрих благоволит Сангланту, сестра Росвита. Генрих хотел бы видеть меня замужем за принцем Санглантом, если бы он не отправился в странствие год назад.

Так как это была истинная правда, Росвита только слегка кивнула головой.

— Если таков был его план, должно быть, он надеялся, что, взяв меня в жены, Санглант будет коронован как король Аосты. Очевидно, что только достаточно сильный правитель, претендующий на трон Аосты, может надеяться на императорский титул. Генрих надеялся дать Сангланту этот титул. Или это лишь мои предположения.

— Генрих никогда не скрывал своих намерений. Он желает сам получить этот титул.

— Конечно, сейчас он может стать коронованным королем Аосты, так как он мой супруг. Но Айронхед все еще правит в Дарре. Вы понимаете меня?

Росвита вздохнула. Адельхейд была молода, но нисколько не наивна. Тем не менее Росвита не смогла заставить себя произнести ни слова, ведь это могло оказаться нечестным по отношению к Генриху.

— Вы слишком волнуетесь, ваше величество, — сказала она вместо этого, медля, стараясь выиграть время в надежде, что Адельхейд закончит этот разговор. Но импульсивность — одна из отличительных черт юности, а Адельхейд еще не правила.

— Давайте представим, что это дитя является законнорожденной наследницей Тейлефера, его двоюродной внучкой. Я принесла Генриху корону Аосты. Но ее право на трон Аосты и на Корону Звезд, которую носил Тейлефер как Святой Даррийский Император, — это гораздо больше, чем я могу даровать.

Росвита скользнула взглядом по комнате. Два охранника со скучающим видом стояли у дверей. Стены были задрапированы разнообразными гобеленами, описывающими жизнь святой Теклы: на одном она представлена как свидетель Экстасиса; далее разговор с императрицей; написание одного из самых известных посланий общинам, раскинувшимся на обширных территориях; прием людей, провозгласивших ее скопосом, Святейшей Матерью над Церковью; и на последнем гобелене были изображены этапы ее мученичества.

Генрих с Вилламом зашли в соседнюю залу, где проходила игра в шахматы; Хатуи неотрывно следовала за королем, напоминая ручного сокола. Виллам, наклонившись, оперся рукой на спинку стула, на котором сидела одна из фрейлин Теофану, крепко сбитая Леоба. Даже в его почтенном возрасте флирт был ему не чужд. В самом деле, он был не женат и, несмотря на возраст, был отличной партией. Леоба разрешила ему подвинуть за себя шахматную фигурку, ладья «съела» орла.

Шахматная игра вновь вернула Росвиту к тому, что происходило здесь и сейчас.

— Ваше величество, не думаете ли вы, что король Генрих оставит вас, основываясь на вашем шатком предположении?

Адельхейд залилась румянцем.

— Нет, сестра Росвита, только не подумайте, что я настолько эгоистична. Это истинная правда, я не боюсь за себя. Я люблю Генри и верю, он тоже любит меня. Он известен как человек благочестивый и послушный церковным законам. Генрих не станет разрывать союз, который был освящен. Но если Господь пожелает и ниспошлет на нас свое благословение, у нас будут дети. Что может произойти с ними?

Теперь перед Росвитой четко вырисовались все линии возможной битвы.

— Что я могу ответить на этот вопрос, ваше величество? В лучшем случае, я смею надеяться, что король прислушается ко мне и моим советам. Отвечать за него я не вправе.

— Вы спасли мне жизнь и корону, сестра. Я верю, что вы сделаете то, что посчитаете правильным в данной ситуации. Я знаю, вы честны в своем служении и заботитесь о благе своего правителя, а не о своей выгоде. Вот почему я прошу вас хорошо обдумать ваши советы королю. Подумайте о моем положении, я прошу вас, и положении ребенка, который, надеюсь, у меня скоро будет. — Она улыбнулась самой очаровательной из своих улыбок и пошла к двери встречать Алию. Сделав знак слугам, королева поднесла бокал вина женщине народа Аои.

— Это была просьба или предупреждение?

Росвита отпрянула назад, неловко схватившись за подоконник и ободрав палец о его деревянную поверхность.

— Вы испугали меня, брат. Я не заметила, как вы подошли.

— Королева тоже, — сказал Фортунатус. — Но вместе с тем она отметила гораздо больше. У Генриха уже есть взрослые дети, которые будут соперниками любому ребенку, кого бы она ни родила. Но их она не боится так, как Сангланта.

Росвита положила руки на подоконник, заметно поморщившись от сильной боли в пальце.

— У вас заноза, — сказал Фортунатус и взял ее ладонь.

Прикосновения его руки, отточенные за годы каллиграфии, были нежны.

Он приподнял ее руку, чтобы вытащить занозу, и Росвита, понизив голос, спросила:

— Ты думаешь, она боится Сангланта?

— А ты бы не боялась? — ответил он добродушно вопросом на вопрос. — О! Вот и все. — Фортунатус смахнул занозу с ладони и отпустил ее руку. Она коснулась губами раны, а он начал говорить: — Принц в совершенстве знает все правила ведения боя. Это всем доподлинно известно. Он вернулся отдохнувшим и подготовленным, солдаты преклоняются перед ним. Хотя только Господь знает, когда они успели присягнуть в верности тому, у кого ничего нет.

— Ничего, кроме ребенка.

— Ничего, кроме ребенка, — согласился Фортунатус. Лишения, которые они испытывали в путешествии через горы в Аосту, и их последующее бегство от Айронхеда — все это оставило свои отпечатки: он заметно похудел, осунулся. Худоба подчеркивала его острый взгляд и волевой рот, благодаря чему он выглядел более суровым и непреклонным, хотя на самом деле всегда предпочитал остроумные высказывания и смех сухим речам. В течение нескольких последних недель королевского путешествия по стране у него была возможность не отказывать себе в удовольствии и есть с должным аппетитом, что привело к небольшой полноте. Это ему очень шло.

— Я бы сказал, что Санглант наиболее опасен именно потому, что у него ничего нет, кроме ребенка. Он не из тех, кто желает чего-то для себя.

— Он возжелал молодую «орлицу» против воли своего отца.

— Молю Господа простить мне эти слова, сестра, но он возжелал ее животной страстью.

— Это правда, что именно ребенок, а не брак изменил его. Ты прав в том, что он ничего не желает для себя, для своего собственного успеха. Но то, чего он хочет для своего ребенка, это совсем другое дело.

— Ты думаешь, все это перерастет в борьбу между ним и королевой Адельхейд?

Росвита нахмурилась, вглядываясь в сумерки. Ветер неистовствовал, ломая ветви и срывая листья с орешника, под кроной которого отдыхали Санглант и Блессинг, хотя повсюду не было ни дуновения. Ей показался удивительным такой контраст разыгравшейся стихии с умиротворенным спокойствием осеннего сада. Принц резко поднялся. Хериберт, находившийся рядом с ним, попросил дать ему на руки ребенка, и Санглант с неохотой, сквозившей в каждом его движении, повороте плеча, головы, передал ему малышку. Ребенок мирно посапывал на плече брата Хериберта, пока они с Санглантом разговаривали:, стоя рядом под сломанными ветвями дерева. Вдруг Санглант посмотрел ввысь и, казалось, обратился к небесам. Конечно, это было просто совпадение, но в то же самое мгновение бушующий ветер, срывавший ветви орешника, стих.

— Что принц Санглант знает, кроме войны? Разве Генрих не воевал против своей родной сестры? Почему же мы ожидаем иного в следующем поколении?

— Тем не менее хорошие советы и мудрые головы всегда побеждают, — прошептал Фортунатус.

Позади них нарастал шум голосов, поскольку все, кто был в соседней зале, перешли в эту, где до сих пор находились Росвита и Фортунатус. Росвита отошла от окна, как только Хатуи приблизилась к ней.

— Прошу вас, сестра Росвита, — сказала «орлица», — король желает, чтобы вы сопровождали его, если вы не против.

— Я бы хотела поговорить с тобой наедине, — обратилась Алия к Генриху, осматриваясь по сторонам.

Генрих едва заметным движением показал на небольшую группу придворных, знати и слуг, сопровождавших его, всего не более двадцати пяти человек.

— Мои дорогие спутники и советники маркграф Виллам и сестра Росвита посвящены во все мои самые сокровенные тайны.

Не спеша, он протянул руку и пригласил Адельхейд подойти к нему. Она прошла вперед и встала рядом с ним, румянец заливал ее щеки, она едва сдержала победоносную улыбку.

— Королева Адельхейд и моя дочь, Теофану, конечно, останутся со мной.

Он взглянул поверх голов присутствующих, осматривая комнату. Отметил Хатуи, пристально посмотрев на нее. «Орлицу» не нужно было представлять, она, как обычно, уверенно стояла за ним. Остальные незаметно отошли и встали вдоль стен, стараясь не привлекать внимания, и король проигнорировал их.

— Если Санглант желает услышать твои слова, то, я уверен, он придет.

— Ты изменился, Генри, — ответила Алия, в ее голосе не было ни злобы, ни затаенной вражды, только твердая уверенность. — Ты стал таким правителем, каким, я надеялась, ты мог бы стать со временем. Я не жалею, что выбрала именно тебя среди других.

Он покачнулся, как при сильном порыве ветра. Маленькая, но твердая ладонь Адельхейд сжала его руку.

— Что ты хочешь сказать? Выбрала меня среди других? Каких других?

Казалось, она удивлена этой вспышкой гнева.

— Разве не принято среди людей создавать союзы, основываясь на происхождении, плодовитости и имеющейся собственности? Не это ли ты сам сейчас делаешь, Генри? — Она указала на Адельхейд. — Когда впервые я вернулась в этот мир, много лет назад, я отправилась искать того, чье имя известно даже среди моего народа. Это человек, которого вы называете император Тейлефер. Но он умер к тому времени, когда я пришла на Землю, и не оставил после себя потомков мужского пола. Я не могла создать союз со смертным человеком. Я должна была найти бессмертного. Много времени я провела в поисках такого человека. Из всех принцев этих земель вендийского происхождения я искала самого сильного. Поэтому я подумала, что ты именно тот человек, которого я ищу.

Генрих покраснел от переполнявшей его ярости, но голос не выдал того раздражения, которое полыхало, как пламя, в его сузившихся глазах.

— Должно быть, я неправильно понял нашу связь. Я думал, это была взаимная страсть, и ты была настолько благородна, что поклялась в том, что наш ребенок был такой же частью меня, как и тебя. То есть ребенок имеет право на корону, наследуя мне и моему отцу. Правильно ли я понимаю, что ты преследовала совершенно другие цели? Ты так долго и усердно искала меня — или любого другого принца знатного рода — и выбрала меня среди остальных только из-за силы и мощи королевства, которым я должен был править?

— Разве вы поступаете по-другому, когда создаете союзы? — Казалось, Алия была поставлена в тупик.- Если речь идет о деле огромной важности, разве ты не станешь заключать сделку и связываться с теми союзниками, которые помогут достичь наибольшей выгоды в твоем собственном деле?

Генрих нервно рассмеялся.

— Знала ли ты об этом важном деле тогда, Алия, когда впервые повстречала меня на дороге в Дарр? Как ясно помню я ту ночь.

Она показала на сад, темный в сгустившихся сумерках, только тусклый свет луны и звезд едва освещал его. В зале слуги зажгли многочисленные канделябры. Фигуры святой Геклы на гобеленовых полотнах мерцали в золотом отблеске свечей. Ее короны были вышиты серебряными нитями, но в падающем на них свете они горели, как раскаленная луна.

— Какое другое важное дело, кроме зачатия дитяти? Разве не это мы оба понимали?

— Да, это то, чего желал я. Я прекрасно понимал, почему мне был необходим ребенок, даже если страсть к тебе уходила на второй план. Но я никогда даже не мог подумать, что ты также хочешь ребенка, — проговорил он с горечью в голосе. — Ты так быстро и легко покинула нас. Зачем ты так страстно хотела ребенка, если бросила его, когда он был еще младенцем?

Она прошла вперед, так что оказалась полностью освещена четырьмя канделябрами, сделанными в виде голов дракона, которые висели на потолке, заливая светом центр залы. Несмотря на ее тунику, было видно, что она чужестранка, так не похожая на людей.

— В нем соединились мой народ и твой народ.

— Соединились?

— Если есть кто-то между нами, в ком течет и твоя, и моя кровь, значит, есть надежда на мир.

Фортунатус хотел что-то сказать, но Росвита крепко сжала рукой его запястье, заставляя соблюдать тишину, тогда как вокруг них послышался шепот среди приближенных Генриха, все были поставлены в тупик ее словами.

Зачем бы стал народ Алии искать мира, когда они больше не живут на Земле и, возможно, никогда больше не вернутся. Алия однажды появилась среди них около двадцати пяти лет назад и затем так же внезапно исчезла, только чтобы появиться сейчас, ничуть не изменившись за прошедшие годы.

Но за эти долгие годы изменения не обошли стороной Генриха. Он вынул обрывок одежды цвета ржавчины и с яростным триумфом показал его Алии. Она отпрянула, и такая тоска читалась в ее глазах, будто один лишь взгляд на этот клочок ткани причинял ей физическую боль.

— Все время я носил этот клочок одежды с собой, у сердца, как напоминание о той любви, которую я испытывал к тебе! — В этих словах Росвита услышала молодого Генри, который, придя к власти, не знал, что с ней делать, а не зрелого Генриха этих дней, такого уверенного и жесткого, никогда не теряющего над собой контроль. — Ты никогда не любила меня, не так ли?

— Нет. — Гнев, исходящий от него, натолкнулся на неприступную скалу ее холодности и самообладания, как на стены дамбы. — Я дала клятву на совете перед моим народом, что пожертвую собой ради долга, пойду на то, чтобы родить дитя, в котором течет кровь обоих народов.

Как только смысл сказанного дошел до него, он усилием воли превратил свое лицо в подобие каменной маски, полной надменного, высокомерного достоинства, больше подходящей для правителя.

— С какой целью?

— Моя цель — это союз. Ребенок, рожденный от двух народов, имеет право жить и здесь, и там. Мы надеемся, что мальчик станет тем связующим звеном между нашими народами, которое приведет их к союзу. Мы знали, что ты не поверишь нам. Вот почему я оставила его с тобой, чтобы ты и твой народ полюбили его, я думала, он станет королем после тебя, по обычаям людей. Это во многом облегчило бы нашу задачу. Но я вернулась и вижу, что он изгнанник. Почему ты не заботился о нем так, как обещал мне?

— Я вырастил нашего ребенка! — закричал Генрих, негодуя. — Никто из людей не взрастил бы сына лучше. Но он был незаконнорожденным. Его рождение дало мне право на трон и корону, но ему ничего не дало, кроме чести быть воспитанным как капитан для битв. Я сделал все, что было в моих силах, Алия. Он стал бы королем после меня, хотя все против этого. Но он отверг это, все, что я предложил ему, поставил под удар ради этой женщины. — Сейчас Генрих был очень разгневан, вспоминая непослушание своего сына.

Санглант вернулся из сада. Люди расступились, давая возможность принцу пройти сквозь толпу. Он подошел и тихо встал между королем и женщиной Аои, их сходство было настолько очевидно, что все тут же это заметили: лоб, подбородок и рост отца, высокие скулы, цвет волос и широкие плечи от матери — две природы смешались в нем в единое целое. Но у него не было нечеловеческой осанки и холодности, присущих его матери. Манерой говорить и жестами он был похож на Генриха, истинный сын своего отца.

— Лиат — правнучка великого императора Тейлефера. — Санглант не кричал, но голос его отчетливо раздавался в самых потаенных уголках зала. — Сейчас, поистине, народ моего отца, народ моей матери и род императора Тейлефера, величайшего из правителей людей, соединились в одном человеке. В моей дочери Блессинг. — Он показал на брата Хериберта, который вошел за ним следом с девочкой на руках. — Разве это не так?

Генрих едва заметным движением руки подал знак, и «орлица» вышла вперед, чтобы ответить принцу.

— Чем ты можешь доказать, что в твоем ребенке течет кровь рода Тейлефера? — спросила Хату и.

— Ты обвиняешь меня в том, что я вас обманываю, «орлица»? — мягко спросил он.

— Нет, ваше высочество, — ответила она вежливо. — Но вас могли ввести в заблуждение. Сестра Росвита уверена, что у пропавшего сына Тейлефера родилась дочь. Тогда любая женщина может заявить, что она пропавшая внучка Тейлефера.

— Но кто может пойти на такое? — Он нетерпеливо тряхнул головой. — Сказанное вами ничего не значит. Если у вас будут доказательства, то я тоже смогу подтвердить свои слова, и после этого никто не будет сомневаться в праве Блессинг.

— Сын.

Как странно прозвучал голос Алии, когда она произнесла это слово. Стоя среди них, Санглант вдруг почувствовал себя совершенно посторонним, а не любимым родственником.

— Истинная правда то, что, когда я впервые прошла через ворота этой страны, я надеялась создать ребенка с наследником Тейлефера. Но этому не суждено было случиться. То, что ты сделал… — Она лишь пожала плечами, будто показывая, что ее боги сделали что-то по своей воле, без ее ведома. — Да будет так. Я преклоняюсь перед волей Той-Которая-Создает. Пусть доказательство будет найдено и предъявлено, если люди не знают другого способа отличить правду. Но никакое доказательство не будет иметь значения для вас, если все вы умрете из-за великой катастрофы, которая надвигается.

Многие из свиты Генриха, казалось, все еще смотрели на Блессинг, малышка крутилась на руках у Хериберта, зевала, складывая трубочкой свой маленький ротик и снова засыпая.

Но Генрих внимательно слушал.

— О какой катастрофе ты говоришь? — Он пристально взглянул на нее.

— Ты прекрасно знаешь о древнем пророчестве, сделанном святой женщиной из твоего народа. Разве в нем не говорится о великом бедствии?

Вдруг заговорила Росвита, словно не желая того, но слова сами срывались с ее губ.

— «И падет на вас великое бедствие, катастрофа, подобной которой вы раньше никогда не знали. Вода будет бурлить и кипеть, а небеса плакать кровью, реки потекут вспять, вверх по холмам и горам, а ветры станут вихрями. Горы превратятся в моря, а моря обернутся горами, и дети будут в ужасе кричать, потому что земля уйдет у них из-под ног. И назовут они это время Великим Разделением».

— Ты предвещаешь беду моему королевству? — мягко спросил Генри.

— Ни в коем случае, — резко возразила Алия голосом, полным ярости. — Ты знаешь, что твои люди изгнали мой народ много веков назад, и теперь мой народ возвращается. Но чары, наведенные твоими волшебниками, обернутся против тебя втройне. Катастрофа, постигшая Землю в давние времена, ничто по сравнению с тем, что ждет тебя через пять лет, когда то, что было изгнано, возвратится на свою исходную точку.

— Как стрела, которую Лиат выпустила в небо, — мягко сказал Санглант. Казалось, он говорил сам с собой, размышляя над тем, чего никто не знал. — Выпустила в небо, но она вернулась назад на землю. Любой глупец, зная это, сделал бы так.

— Что ты хочешь сказать своей историей?! — вскричал Генрих. — Что значит то, что ты сейчас здесь, передо мной, Алия?

Алия указала на свое лицо, его бронзовый цвет и чужие черты.

— Некоторые из моих людей все еще в ярости, потому что память о нашем изгнании тяжелым грузом лежит на нас. После того как мы вернемся на Землю, они мечтают одержать верх над людьми. И лишь немногие из нас стремятся к миру. Поэтому я здесь. — Она шагнула вперед и положила руку на локоть Сангланта. — Этот ребенок — мое предложение мира, Генри.

Генрих рассмеялся.

— Как я могу верить всем этим диким пророчествам? Любая сумасшедшая может бредить и наговорить много всего о конце времен. Если это так и история правдива, то почему тогда ни один из моих усердных клириков ничего не знает? Сестра Росвита?

Его направленная на нее рука, словно копье, пригвоздила Росвиту под неумолимым взглядом короля.

— Ваше величество, — медленно проговорила она, — я была свидетелем странных событий и слышала непонятные мне истории. Я не могу быть до конца уверенной.

Наконец заговорила Теофану:

— Вы хотите сказать, сестра Росвита, что верите этой дикой истории о катастрофе? Вы тоже считаете, что легендарный народ Аои был отправлен в магическое изгнание?

— Я хорошо помню события, изображенные на фресках в монастыре святой Екатерины. Разве вы их не помните, ваше высочество?

— Я не видела настенных фресок в монастыре святой Екатерины, за исключением одной, которая находилась в часовне, где мы молились, — ответила Теофану с презрением. — На ней изображена сама святая, коронованная во славе.

— Я верю этой истории, — сказал Санглант, — и есть те, кто тоже верят ей. Таллия, дочь императора Тейлефера, провела жизнь, готовясь к тому, что могло произойти.

— Она была осуждена церковью на Нарвонском Соборе, — произнесла Теофану.

— Не будь упрямой, Тео, — резко возразил Санглант. — Разве я когда-нибудь тебя обманывал? — Его колкое замечание задело ее, но она не подала виду, между тем Санглант продолжал: — Епископ Таллия занималась с женщиной, которая вырастила внучку Тейлефера, и обучила ее искусству магии. Внучка Тейлефера дала жизнь Лиат. Она уже немало сделала, чтобы вновь прогнать Исчезнувших и окончательно разбить их.

Генрих развел руками.

— Как такое может быть, что существование внучки Тейлефера осталось тайной для великих принцев этих королевств? Как смогла она так скрыться от всех, что о ней никто ничего не слышал?

— Она математик, — пояснил Санглант. — Церковь осудила такую магию на Нарвонском Соборе. Ей не было необходимости раскрывать себя, ведь это принесло бы ей только осуждение. — Он кивнул в сторону Теофану.

— Где сейчас эта женщина? — безжалостно продолжал спрашивать Генрих. — Где твоя супруга, Санглант?

— О Господь! — вскричал Санглант. — Сказать все…

— Как могу я поверить этой истории, если не слышал ее целиком? — спросил Генрих. — Вина! — Он кивнул, и слуги принесли двойное кресло для Генриха и Адельхейд. — Я внимательно выслушаю твою историю, сын, сколько бы времени это ни заняло. Это все, что я могу обещать.

2

Так закончился праздник в эту ночь, хотя слуги все еще подносили вкусные блюда и деликатесы и народ не отказывал себе в удовольствии насладиться ими, тогда как принц Санглант рассказывал свою историю, останавливаясь, сбиваясь, вновь возвращаясь к упущенным моментам. Казалось, он больше обеспокоен, чем разгневан, нетерпелив, как человек, привыкший, что его командам подчиняются беспрекословно. Порыв ветра через распахнутое окно ворвался в комнату, и закачались горящие канделябры. Тени заплясали по стенам, и гобелены, заколыхались, словно лодки на волнах.

Тишина и дрожащие тени превращали рассказ Сангланта в мифическую историю. В Верлиде к Лиат подошла женщина, назвавшаяся Анной, и заявила, что она ее мать. Втроем они покинули город. Они много путешествовали в компании бестелесных слуг, направляясь в место под названием Верна, спрятанное в самом сердце Альфарских гор. Там Лиат изучала искусство математики.

— Презренное колдовство, — сказал Генрих, это было его первое высказывание за все время.

— Это ее право по рождению, — резко возразил Санглант. — Ты не можешь представить себе ее силу… — Он остановился, наблюдая за их лицами. Слишком поздно принц вспомнил, но Генрих не забыл. Генрих все еще не мог простить Лиат то, что она украла его сына.

— Совет в Отуне, председателем которого была моя сестра Констанция, отлучил от Церкви Лиатано, бывшую у меня на службе «орлицу», и изгнал ее из общества за практику колдовства, — сказал Генрих тихим, поэтому более опасным голосом. — Насколько я знаю, она околдовала тебя и направила обратно ко мне с этой историей о потерянной внучке Тейлефера, чтобы я поддался искушению и признал право ее дочери на корону и оказал ей честь, которой дитя недостойно. — Он не взглянул на спящую Блессинг, произнося эти слова.

— А что ты мне ответишь? — спросила Алия, которая слушала историю Сангланта без видимого интереса. — Я не союзница Лиатано, которой никогда не встречала и не знаю. Я не союзница волшебниц, которые хотят причинить боль моему народу. Вот почему я пришла к тебе, Генри, — чтобы объединиться против них.

Генрих осушил бокал вина и попросил поднести еще один. Рядом с ним сидела Адельхейд, спокойная и величественная, как статуя. Только ветер развевал ее волосы.

— Если я направлю посла к твоему народу, тогда мы сможем начать переговоры.

Рот Алии превратился в тонкую линию, всем своим видом она выражала досаду и презрение.

— Ни один из таких, как ты, ни один из твоего народа не может пройти через врата, ведущие в нашу страну.

— Ты говоришь так, но сама ты здесь.

Она раскрыла левую руку, и все увидели старый шрам, рваной раной пересекавший ее ладонь.

— Я та, кого ты называешь колдунами, Генри.

— Разве мы до сих пор не истребили всех колдунов среди нас? Они, должно быть, путешествуют так же как ты. Но мы не бессильны.

— Отец, — запротестовала Теофану, хотя смотрела на Адельхейд. — Разве ты не позволил бы использовать запрещенное волшебство ради своего блага?..

Генрих поднял руку, чтобы остановить ее. Она замолчала, посматривая на Росвиту, затем положила руки на колени и стала пристально разглядывать противоположную стену — на гобеленах была изображена святая Текла, пьющая из святой чаши вод.

— Ты не понимаешь до конца структуру Вселенной, Генри. Я была рождена в изгнании и поэтому могу путешествовать в небесах. Я прошла через сферы. Никто из вас не выжил бы в таком путешествии.

Санглант зашевелил губами, словно произносил какое-то слово, но не проронил ни звука.

Генрих покачал головой.

— Как я могу поверить в такую фантастическую историю? Она скорее похожа на мифическую притчу, рассказанную на празднике. Я и моя славная вендарская армия собираемся выступить на юг, в Аосту, чтобы вернуть королеве Адельхейд ее трон. Вы можете присоединиться и пойти с нами, если пожелаете. За моим столом всегда есть место для тебя, Алия. — Он повернулся, чтобы взглянуть на Сангланта, тот стоял, сжав кулаки, с выражением нетерпения на лице. Вот в чем кроется опасность, если целые армии находятся в подчинении молодого человека. Скоро он начнет требовать, чтобы сам отец не смел ему противоречить и беспрекословно подчинялся. — Ты, сын, тоже можешь пойти с моей армией, но перед этим ты должен попросить прощения за свое непослушание. Я проявлю должное уважение к внучке моего рода, к твоей дочери, как она этого заслуживает. В моей армии есть место для тебя, если ты попросишь меня об этом.

— Ты совершенно не веришь этому, — мягко сказал Санглант.

Генрих, допив вино, крутил в руках пустой бокал, взирая на своего сына, как на мятежника.

— Разве я могу поверить такой безумной истории? Я правитель. Мы уже обсуждали это раньше. Если ты хочешь, чтобы я простил тебя, ты должен попросить об этом. Но ты знаешь, какие обязательства влечет за собой твое смирение.

— Тогда я поищу поддержки где-нибудь еще.

Слова Сангланта, словно молния, поразили собравшихся. Виллам шагнул вперед.

— Принц Санглант, прошу вас, не спешите…

— Я все обдумал, — резко ответил Санглант. — Вы не видели того, что видел я. Вы не осознаете до конца силу Анны и ее жестокость.

— О чем ты, брат? — спросила Теофану. После неудавшегося диалога о святой Екатерине Теофану спряталась от взора Росвиты, так что та не могла даже предугадать, какие мысли роятся в голове молодой принцессы. — Если ты и твоя мать говорите правду, то мне кажется, что эта женщина Анна стремится защитить Землю от народа Аои. Зачем же тогда ты хочешь выступить против нее, если только ты не объединился с народом своей матери? А все эти разговоры, только чтобы отвлечь внимание и помочь им.

Блессинг проснулась в слезах. Она вырывалась из рук Хериберта, но хотела не к отцу, а тянулась всем телом в центр залы, недовольно размахивая маленькими ручками и морща заплаканное расстроенное личико.

— Ма! Ма! — кричала она, извиваясь так, что Хериберт едва мог ее удержать.

Воздух стал принимать какие-то неясные очертания.

Легкая дымка сгустилась в центре комнаты, в пространстве, очерченном висящими канделябрами. Едва заметные струйки дымки начали превращаться в подобие рамки, напоминая контуры распахнутого окна. Росвита вздрогнула, почувствовав головокружение от всех этих внезапных изменений. Она единственная в этой зале понимала, что происходит, тогда как все остальные в страхе отпрянули назад, а многие поспешили скрыться в других комнатах. Адельхейд поднялась с места. Генрих остался, но крепко сжал рукой одну из голов дракона, вырезанных на подлокотнике его кресла.

— Ма! — закричала Блессинг.

И вдруг в ответ послышался едва уловимый голос, тихий и такой далекий, словно все происходило во сне.

— Блессинг!

Меняясь, становясь хриплым от боли или горя, этот бестелесный голос снова произнес: ~ Санглант! Санглант бросился вперед.

— Лиат! — вскричал он.

Алия схватила его за руку и резким движением дернула назад. Ее сила была поразительна: Санглант, который был на добрых полторы головы выше ее, не удержался и пошатнулся.

Блессинг вывернулась из рук Хериберта. Генрих крикнул, предупреждая, что ребенок упадет, и Санглант бросился вперед, чтобы подхватить малышку, но находился слишком далеко.

Но под ней что-то уже было.

Блессинг мягко упала на воздушное облако, которое стало принимать очертания женщины: с чувственным ртом, выступающими острыми скулами, королевским носом, широким и умным лбом и тяжелым каскадом волос. Она не была женщиной-человеком, но женщиной из воздуха, изменчивой, как вода, созданной из неземного вещества. Воздушная вуаль скрывала ее тело, в то же время она была неодета и видна была налитая грудь женщины, кормящей ребенка. У нее на руках Блессинг сразу же успокоилась и повернулась так, чтобы сосать неземную грудь.

Генрих встал, лицо его было белее полотна.

— Что за непристойность? Кто это кормит ребенка?

Санглант шагнул вперед, закрыв собой неземное существо.

— Лиат была слишком слаба, чтобы кормить малышку сразу после рождения. Блессинг отказывалась даже от козьего молока. Она бы умерла, если бы не Джерна.

— Что это? — прошептала Теофану. Ее фрейлины теснились рядом с ней, со страхом и отвращением наблюдая за происходящим, но Теофану просто внимательно смотрела, нахмурившись и угрожающе сдвинув брови.

Все, кроме Хериберта, отошли назад. Руки Адельхейд подергивались, но она, наоборот, наклонилась немного вперед, чтобы видеть это воздушное кормление. Хатуи, как всегда, находилась за креслом Генриха.

— Я думаю, она дэймон, — произнесла Росвита. Фортунатус, стоявший за ней, тихо присвистнул.

— Она существо из высших небесных сфер.

— У этих созданий есть душа? — спросила Адельхейд.

— Древние писатели считали, что души у них нет, — прошептала Росвита в ответ.

Громкий вздох людей, прижатых к стенам, нарушил тишину. Но никто не произнес ни слова. Все внимательно наблюдали, а малышка шумно дышала, мирно посапывая у груди.

— О Владычица! Что за манеры, быть накормленной дэймоном без души?

— Значит, это правда. — Каменная маска спала с лица Генриха, обнажая его истинные чувства. — Ты был околдован, Санглант, Джудит и ее сын оказались правы. Ты больше не хозяин своих мыслей и поступков. То же самое произошло с графом Лавастином, когда епископ Антония наложила на него заклятие. Сейчас ты заложник в руках колдунов, укравших тебя у меня. Где Лиатано? Чего она хочет?

— Я прошу вас, ваше величество! — вскричала Росвита, шагнув вперед. Она знала, до чего могут довести подобные обвинения. — Давайте не будем делать скоропалительных выводов. Я считаю, необходимо собрать Совет, чтобы лучшие из лучших разрешили ситуацию, да помогут нам их мудрые сердца и трезвый разум.

— Как это было в Отуне? — спросил Санглант с горечью в голосе. Он взял Блессинг из объятий дэймона, хотя ребенок сопротивлялся и до последнего не хотел отпускать волшебную грудь. Дэймон тут же испарилась: Росвита не могла по-другому это объяснить — неземное существо просто вновь обратилось в облако и растаяло в воздухе.

Глубоко вздохнув, Генрих отступил назад и сел в кресло.

— Я созову Совет, когда мы прибудем в Дарр. Пусть сама скопос будет председателем на Совете по этому вопросу.

— Ты надеешься, что я спокойно перейду на твою сторону? — спросил Санглант.

— Однажды, сын, ты сделал так, как я просил.

— Но за это время я изменился, я больше не тот, кем был раньше. Ты не понимаешь, кем я стал. И не веришь мне. Я никогда не отказывался от этого королевства и теперь не откажусь. Но я знаю, что необходимо сделать сейчас, и если ты мне не поможешь, я найду тех, кто сделает это, пока еще не слишком поздно.

— Это мятеж, Санглант?

— Я прошу вас, — начала Росвита, шагнув вперед, чтобы встать между двумя мужчинами, ей невыносимо было видеть надвигающуюся катастрофу, словно непреодолимая сила ринулась против недвижимой скалы.

— Нет, сестра,- сказал Генрих,- не вставай между нами.

У нее не было другого выхода, только как замолчать.

Росвита видела, что король слабее своего сына, которого он любил больше всех своих детей, беспомощность сквозила в том, как причудливо он изгибал рот, левой рукой крепко сжимая подлокотник кресла, правой ногой отбивая нервное стаккато об пол.

— Пусть он ответит на вопрос.

Санглант всегда отличался тем, что слова его никогда не расходились с делом.

— Хериберт! — Он крепко прижал дочь и шагнул к двери, Хериберт не отставал. У выхода он повернулся и посмотрел на сестру. — Тео?

Она покачала головой.

— Нет, Санглант. Ты не знаешь, свидетелем чего я оказалась. Я не пойду за тобой.

— Позже пойдешь, — сказал он мягко, — потому что я знаю, что всех ждет. — Его взгляд скользнул по присутствующим, задержался на Росвите, но ей он только нежно улыбнулся. — Пусть все твои советы будут мудры, сестра, — произнес он хрипло, поклонился Адельхейд и вышел.

Канделябры закачались, внезапно одна из свечей вспыхнула ярче и тут же погасла с насмешливым шипением, затем вторая. Но все было спокойно.

Стояла звенящая тишина. И вдруг все присутствующие начали перешептываться, сначала тихо, но постепенно гул голосов нарастал все с большей силой.

— Я прошу вас, — сказал Генрих, голос его надрывался от напряжения.

Все замолчали.

— Ты не идешь с ним? — обратился Генрих к Алии, которая стояла у дверей, ведущих в сад.

Она насмешливо улыбнулась. Подняв руку, Алия что-то прошептала и взмахнула ею. Тут же две дюжины свечей зажглись ярким пламенем. Люди боязливо наблюдали эту игру магии, тогда как она удовлетворенно улыбнулась, как кошка, поймавшая самую аппетитную мышь.

— Он молод и горяч. Я только не понимаю, почему ты не слушаешь меня, Генри. Неужели так много знаний утеряно человечеством, что ты отказываешься поверить мне? Неужели ты действительно не помнишь, что случилось в те далекие дни? Я пришла как посланник от своего народа к твоему. Сказать тебе, что многие из нас мечтают о мире и не хотят войны.

— Где твои люди? Где они спрятались?

Она разочарованно вздохнула.

— Я предлагаю тебе быть союзниками сейчас, когда силы на твоей стороне. Многие на Совете были против этого, но они не смогли бы остановить меня, ведь я отдала всю себя, чтобы родить ребенка, и вот я решила прийти к тебе сейчас. Я хочу дать тебе этот шанс. Когда я предстану пред тобой в следующий раз, Генри, ты будешь слаб.

Она покинула залу, но никто не пытался остановить ее.

И наступила гнетущая тишина. Фортунатус легко коснулся рукой локтя Росвиты. Откуда-то из глубины сада она услышала женский смех, полный беззаботного удовольствия, совершенно неуместный сейчас. В неярком свете зажженных канделябров комната казалась творением античного скульптора: каждая скульптура отделана деревом и слоновой костью для услады взора творца.

Правитель, темные глаза которого были полны неудержимой ярости, но лицо спокойное, как нетронутая вода, сидел в кресле, облокотившись рукой о голову дракона, молодая королева стояла рядом с ним, румянец играл на ее щеках в золотом отблеске горящих свечей. Старый лорд привычно касался пустого рукава своей одежды, будто в любой момент от дыхания волшебника давно потерянная рука могла там появиться. Принцесса отвернулась, драгоценности переливались на шее, рука покоилась на плече одной из фрейлин.

«Орлица» короля скрестила руки на груди, и кажется, она была больше задумчива, чем шокирована, в отличие от остальных. Так чувствовали себя все, кроме Генриха, чей гнев обратился в холодную ярость зимнего шторма. Святая Текла снова и снова повторяла череду своих действий на гобеленах, навсегда выхваченных из круга ее жизни и мученичества, вездесущее напоминание о славе Мира. Виллам закашлял.

Король резко поднялся, взглянул на «орлицу», сделав едва заметный, но многозначительный жест. «Орлица» кивнула, легко поняв его, будто он произнес это вслух, и покинула комнату, направившись по неизвестному поручению.

— Я пойду спать. — Генрих шагнул к одной из внутренних дверей, повернулся и посмотрел на Адельхейд, но молодая королева не спешила последовать за ним.

— Вы думаете, что вся эта история выдумка, такого не может быть, сестра Росвита? — спросила она.

В первое мгновение Росвите показалось, что она разучилась говорить, мысли разбегались в разные стороны, и очень сложно было собрать их.

— Мне трудно судить о правдивости истории, слишком мало для этого оснований. В нее очень трудно поверить.

— Но ведь это не значит, что это неправда. — Адельхейд посмотрела в сад. Осенний ночной холодный ветер ворвался в комнату, заставив Росвиту вздрогнуть. Что, если он принесет другого дэймона?

— Мы видели много необычного и непонятного, сестра Росвита. Насколько это более странно, чем то, чему мы были свидетелями? — Она кивнула своим фрейлинам и последовала за Генрихом в дальнюю комнату.

— Вы заслужили благосклонность королевы Адельхейд,- сказала Теофану Росвите.- Но какой ценой? И для чего?

— Ваше высочество!

Теофану не ответила. Она вернулась со своими фрейлинами в комнату, где они играли в шахматы и где сейчас были расставлены для них. кровати.

Почему все так обернулось?

— Не терзай себя, сестра, — прошептал Фортунатус за ее спиной. — Не думаю, что принцесса Теофану будет долго гневаться на тебя. Внутри нее есть небольшая червоточи-на _ ревность, это разрушает ее.

— Что ты хочешь этим сказать, брат?

— Разве ты так не думаешь? — переспросил он, удивившись ее реакции. — Нет, наверное, я не прав. Конечно, ты мудрее меня, сестра.

Слуги и охранники разошлись по своим комнатам. Виллам несколько задержался и подошел к Росвите, показывая, что желает поговорить с ней наедине. Фортунатус тактично удалился.

— Ты веришь этой истории? — спросил ее Виллам.

В отблеске свечей морщины на его лице были почти незаметны, так что он казался гораздо моложе своих лет, крепкий, сильный, энергичный и достаточно обаятельный, чтобы привлекать женские взгляды и сердца не титулом и поместьем. Разве не смотрела она на него так, когда молодой девушкой впервые оказалась при дворе, великолепием которого была поражена и очарована. В ее жизни было несколько мужчин, искушавших ее подобным образом, но Господь твердой рукою отводил ее страсти. Виллам уважал Бога, и Церковь, и твердое «нет». Так долгие годы их соединяло внутреннее взаимопонимание и уважение друг к другу.

— Я не могу просто забыть это, Виллам. Хотя вся эта история кажется настолько нереальной, что невозможно полностью поверить в нее.

— Ты очень мудра, сестра, и не станешь верить любой фантазии или слуху. Что ты собираешься посоветовать королю?

— Я попрошу короля не действовать сгоряча, — сказала она с горечью. — Виллам, можешь ли ты пойти сейчас и поговорить с принцем Санглантом?

— Я постараюсь, — ответил он и удалился.

Особый приближенный круг клириков, служащих и слуг короля имел право оставаться на ночь во дворце. Росвита расположилась в своей комнате, но, несмотря на очень удобное ложе, провела бессонную ночь, иногда впадая в забытье.

Беременная женщина в мантии из перьев, чем-то похожая на королеву народа Аои, сидела на каменном троне в форме орла. За ней постукивало золотое колесо, заманивая Росвиту в пещеру, внутри которой стены были украшены ледяными узорами. Потерянный сын Виллама Бертольд спал в колыбели из драгоценных камней, окруженный шестью служителями, от них веяло спокойствием и умиротворением, они походили на ангелов, повстречавшихся с Господом. Но внезапно золотой покой, наполнявший пещеру, был нарушен толпой солдат, ворвавшихся внутрь с криками и шумом. О Боже, один молодой солдат так похож на Ивара, не он ли это? Или это Амабилия пришла к ней снова?

Но Амабилия была мертва. Как же тогда она могла слышать ее голос?

— Сестра, прошу тебя, проснись.

Фортунатус склонился над ней. Утренний свет проникал в комнату сквозь распахнутое окно и открытую дверь, ведущую в сад. Вовсю щебетали птицы.

Солдаты пришли в покои короля. Генрих вышел из спальни босиком. Догнав его, слуга предложил ему пояс — завязать поверх поспешно накинутой туники.

— Ваше величество! Принц Санглант только что выехал из дворца с отрядом из пятидесяти вооруженных всадников в сопровождении слуг. Они едут по направлению к Бедербору, крепости герцога Конрада.

Генрих взглянул на Гельмута Виллама, который в этот момент зашел в комнату.

— Никто не пытался его остановить?

Сержант только беспомощно пожал плечами, но Виллам шагнул вперед.

— Я говорил с ним.

— И что он сказал? Виллам покачал головой.

— Советую тебе оставить сейчас все как есть.

— Приведите моего коня, — сказал Генрих и вышел поспешно из зала.

Росвита последовала за ним, но успела догнать уже только в конюшне. Она попросила запрячь ей лошадь и выехала за ним. Кроме небольшой группы из двенадцати солдат, короля сопровождала лишь Хатуи, с которой он ехал немного впереди, желая пообщаться наедине. Вскоре Росвита поравнялась со всадниками, Генрих молча взглянул на нее, но разрешил сопровождать дальше.

Сначала Росвита подумала, что король собирается преследовать своего сына, но когда они миновали дворцовые ворота, то свернули на другую дорогу, ту, что вела через монастырь в лес, узкая тропа с обеих сторон была окаймлена буйной летней растительностью.

Их путь лежал через лес. Старые деревья раскинули свои огромные ветви над головами всадников, листья, посеребренные ночным морозом, внезапно касаясь их лиц, заставляли путников ежиться от холода. Речушки и ручейки то здесь, то там становились символической преградой на их пути, низко лежащие ивы и колючие кусты ежевики терялись в высокой траве. А вот кролик, удирая от опасности, оставил клочок шерсти на листьях кизила. Слышен был лишь приглушенный топот коней по земляной тропе. Сквозь расступившиеся ветви деревьев она увидела парящего в небе над вершинами деревьев стервятника.

Тропа внезапно оборвалась, и всадники оказались на поляне перед небольшим холмом, на котором в торжественном молчании возвышался круг из высеченных камней, накренившихся вправо и влево. Большая их часть выглядела нетронутой, но один камень был перевернут.

— Этот? — спросил Генри.

— Тот, дальний. — Хатуи указала на каменный круг. — Она вошла туда и больше не появлялась, нет никаких доказательств тому, что она прошла через камни и дальше в глубь леса. Нет ни следов, ни дорог, кроме следов оленя на тропе, но она давно заросла.

Он кивнул Росвите.

— Вы и еще несколько человек пойдете по одному из этих проходов, сестра. Возможно, Аои и не спрятались в самых отдаленных уголках Земли, дожидаясь своего времени.

— Может быть, ваше величество. Но я не знаю, какой магией они воспользовались.

— Среди нас все еще остались колдуны, — задумался он, — которые могут помочь нам, как однажды сделали это для Адельхейд.

Росвита вздрогнула и уже хотела предупредить короля, чтобы он не использовал магию, но Генрих отвернулся, и она промолчала. Свет медленно начал заливать поляну, тени исчезали, а солнце поднималось все выше, пока король не оказался полностью в блеске лучей. Солнце короновало его, а он все так же неотрывно смотрел на круги древних камней. Ветерок играл с его волосами, конь бил копытом, потряхивая головой и отгоняя назойливых насекомых. Он стоял в ожидании, молчаливый и осторожный, пока Хатуи в последний раз обходила вокруг камней.

— Есть ли новости с гор? — спросил Генрих, когда «орлица» приблизилась к нему.

— По слухам, горные тропы все еще чисты. Было слишком жарко, и на вершинах очень мало снега. Если Господу будет угодно, в следующем месяце нас ждет великолепная погода. Этого будет достаточно, чтобы перейти горы.

На обратном пути король все время что-то напевал, предлагая солдатам присоединиться к нему. Потом он расспрашивал их о семьях и последних походах. В конюшнях его ожидал слуга, чтобы проводить в часовню, где Адельхейд, Теофану и их спутники молились.

Генри вошел внутрь, и Адельхейд поднялась, чтобы поприветствовать его. Теофану стояла в стороне, с непроницаемым выражением лица наблюдая, как король слишком бурно приветствует свою белокурую молодую королеву. Но Генрих не забыл и о Дочери. Он поцеловал ее в щеку и вывел вперед, чтобы каждый из присутствующих мог видеть, что она стоит от него по правую руку.

— Теофану, ты останешься здесь и будешь моим представителем на севере. — Он произносил речь громко и четко, так чтобы все слова были услышаны. Эти новости передавались шепотом из уст в уста за двери часовни и дальше на площадь у дворца, где многие собрались, чтобы посмотреть, как Генрих отреагирует на новость об отъезде Сангланта.

Росвите больше не дано было угадать, что скрывалось за маской на лице Теофану. Была ли она рада предоставленной возможности, или ярость застилала ей глаза, ведь принцессу снова обошли стороной? Она только кивнула.

— Такова ваша воля, отец.

Генрих взял Адельхейд за руку и вывел вперед, так что королева оказалась по левую руку от него, как он поставил бы любого уважаемого союзника.

— Завтра, — произнес он, обращаясь к приближенным, — мы продолжим наше наступление на юг, в Аосту.

3

Покинутый город был залит таким ярким бриллиантовым блеском, что Лиат пришлось прикрыть глаза, когда она и Старейший вышли из пещеры на солнечный свет и жару. Каменные здания раскинулись перед ней, словно безмолвные привидения, стены и квадратные колонны были расписаны яркими фресками.

Лиат подняла свое оружие с, камня мира и забрала кувшин с водой из пирамиды черепов. Все еще чувствовалась слабость в руках, внутри все дрожало.

Столько лет она и отец скрывались, жили в страхе постоянного преследования, и вот их разоблачили. Ее изгнали из королевского дворца, но она не обрела покой в объятиях своей матери. Теперь и этот путь был для нее закрыт. Есть ли хоть одно место, где ей были бы искренне рады? Сможет ли она когда-нибудь обрести пристанище, где ее не будут преследовать и угрожать смертью?

Не сегодня.

Огромный, высеченный из камня рот змеи был пуст, хотя до нее доносились далекие звуки непонятного разговора советников, заглушаемые лабиринтами поворотов прохода, каждый из которых был как тщательно продуманная и заверченная интрига при королевском дворе, за которой не различить ни слов, ни намерений.

— У меня только день и ночь, — сказала она старому колдуну. Теперь она научилась возвращаться из фантазий к реальности. — Успею ли я побывать в сферах за это время?

— Дитя, череда сменяющих друг друга дней на Земле не имеет никакого значения там, среди сфер. Ты должна или вернуться на Землю, или уйти в сферы.

— Или ждать здесь и умереть.

Он усмехнулся.

— Даже я, обладая великой силой предвидения, не могу сказать, какая судьба уготована тебе.

— Что же ждет меня?

Он только пожал плечами. Вместе они вернулись через город к облаку сгустившегося тумана.

— Ты еще не познала до конца свою силу, — произнес он. — Путь, что ведет в сферы, может не открыться для тебя.

— И пылающий камень я могу не найти. Что тогда? Кошачья Маска будет вновь преследовать меня?

— Конечно, если дать ему шанс.

— Значит, я должна быть уверена, что ему не представится удобного случая. — В сонной тишине, висящей над покинутым городом, ее слова звучали, словно скрежет кошачьих когтей по каменному полу огромного собора. — Я могла бы вернуться на Землю.

— Да, могла бы, — согласился он. Он стал насвистывать какую-то мелодию, но зазвучала она, будто вой ветра, попавшего в лабиринты тростниковых труб.

— Тогда я вновь воссоединилась бы с мужем и ребенком.

— Конечно.

— Моя дочь подрастает. Сколько дней прошло с тех пор, как мы здесь разговаривали в последний раз? Сколько месяцев пройдет, прежде чем я снова ее увижу? — Ее голос наполнился яростью. — Как я могу ждать здесь, как могу даже думать о таком долгом путешествии, зная, что сестра Анна и ее помощники готовятся к тому, что грядет.

— Трудно ответить на эти вопросы.

Его спокойствие утешило ее.

— Конечно, если Земля не займет вновь свое место, то нас могут ожидать другие невиданные последствия, не такие, как великая катастрофа, но не менее ужасные.

— Несомненно, но на самом деле никто не знает, что нас ждет, — ответил он. — Даже те, кто могут предсказывать будущее.

Она пристально посмотрела на него, но во взгляде старика читались лишь спокойствие и уверенность. У него была родинка чуть ниже глаз, будто черная слеза застыла там.

— Ты согласна со мной.

— Ты думаешь? Возможно, только потому, что ты не сказал ничего, с чем я могла бы поспорить.

Они прошли немного в тишине. Лиат покрыла голову накидкой, пряча глаза от яркого света. Темные ряды лестниц, ведущие к черепам и широко разинутым ртам, процессии женщин, в изысканных одеждах и головных уборах, ослепительный диск солнца — все это медленно тянулось перед ее взором, пока она не почувствовала пульсирующую боль в голове. Стук сердца отдавался в горле, причиняя немалые неудобства. Как только они подошли к серой пирамиде, она опустилась у ее подножия, привалившись к одной из голов монстров, хитрое змеиное лицо было высечено из лепестков каменного цветка. Лиат положила руку на гладкую поверхность. Пот струился по ее спине. Жара, высосала из нее всю ярость и гнев. Она хотела было снять накидку с головы, но та защищала ее от палящего солнца. Старый колдун присел на ступень огромной лестницы, поигрывая копьем в руках.

— Ты воспользовался магией, чтобы построить этот город? — вдруг спросила Лиат.

На его старческом лице ничего не отразилось.

— Разве тяжкий труд одна из форм магии? Разве познания священников в геометрии и астрономии — колдовство, а не умения? Возможно, это так. То, что многие будут считать колдовством, лишь для некоторых окажется работой.

— Я устала, — произнесла Лиат, и это действительно было так. Она закрыла глаза, но под покровом тишины она не чувствовала себя защищенной. Лиат видела Сангланта и Блессинг будто сквозь огненную завесу: малышка — такая большая! — тянулась к ней всем телом, Санглант выкрикивал ее имя. — Я так устала. Как я могу сделать все, что от меня требуют?

— Мы всегда привязаны к той земле, откуда пришли, хотим мы этого или нет. Если бы ты могла выбросить все лишнее из сердца и разума, ты стала бы совершенно иной, но ты не можешь разорвать узы, соединяющие тебя с теми, за кого ты в ответе и кого любишь.

— Я неотделима от тех, кто живет в моем сердце.

Колдун засмеялся. Лиат открыла глаза, когда он схватился за древко копья и поднялся на ноги. По широкой дороге к ним приближался человек, преодолевающий расстояние быстрыми и мощными прыжками хищника. Как только он поравнялся с ними, ее охватил дикий страх: из одежды на нем была лишь яркая набедренная повязка и короткий плащ, распространенный среди мужчин Аои, и не человеческое лицо, а морду животного увидели они перед собой. Мгновение спустя она поняла, что это Кошачья Маска. Он надел маску, так что она полностью закрывала его лицо. В правой руке у него был небольшой круглый белый щит, а в левой — деревянный меч с заточенным лезвием из обсидиана.

Лиат перепрыгнула на лестницу, схватила лук и, вставив стрелу, направила его на Кошачью Маску. Старейший не произнес ни слова, не двинулся с места, лишь тихонько что-то насвистывал. Все было так странно, и ей показалось, что ветер переменился и закружился вокруг нее, словно сотни маленьких пальчиков, хватая и сдавливая.

Кошачья Маска помедлил и грациозно, словно кот, отказывающийся от мыши, которой повезло на этот раз, отступил назад на безопасное расстояние.

— Сегодня мне запрещено причинять вам боль! — крикнул он. Маска приглушила его слова.

— Значит ли это, что я могу вам верить? — спросила она, не двинувшись с места.

Он прижал к себе щит и свободной рукой сдернул маску, теперь она видела его лицо. Он смотрел на нее так, словно внезапно понял — стоящая перед ним женщина полна достоинств и очень привлекательна. Но Лиат не опускала лука. Ветер играл с наконечником стрелы, так что было сложно твердо держать его. С яростным криком устремила она все мысли на железный наконечник стрелы, и он вспыхнул ярким пламенем. Кошачья Маска весьма неуклюже отпрыгнул назад.

Старейший откровенно рассмеялся, поднимая свое копье. Колокольчики на его рукояти весело зазвенели.

— Вот мой ответ! — вскричал старый колдун. Нахмурившись, он взглянул на Кошачью Маску. — Зачем вы следовали за нами, Угрюмый?

— Моя цель была помочь вам увидеть истинное положение вещей, Старейший. Отдайте ее мне, а я позабочусь, чтобы у нее была та судьба, которой она заслуживает. Люди не смогут вступить с нами в союз. Они никогда не будут доверять ни нам, ни кому-то, кто связан с нами родственными узами.

— Грубые слова, — пробормотал Старейший. Лиат пристально следила за Кошачьей Маской, а наконечник ее стрелы, нацеленной на него, все так же поблескивал веселым огоньком. — Разве лучше закончить свои дни здесь? Вы полагаете, ваши замыслы оправдаются, даже если не будет препятствий для нашего возвращения? Достаточно ли у нас сил, чтобы нанести сокрушительное поражение армии людей и их союзников, ведь сейчас их большинство, а нас так мало?

— Они воюют друг с другом. Пока их силы разрознены, у нас есть шанс одержать над ними верх.

— Продолжат ли они борьбу между собой, когда окажутся лицом к лицу с нашими войсками? Не забывайте, как сильно они ненавидели нас.

— Они всегда будут нас ненавидеть! — Но, произнеся эти слова, он снова посмотрел на Лиат. Ей было знакомо выражение лица людей, испытывающих желание; она достаточно видела, чтобы узнать его сейчас. Кошачья Маска страдал от невысказанных слов или, быть может, от собственной чувствительности. Подобно Сангланту, его взгляд выдавал человека, который умеет и будет бороться. Он был так же высок, как Лиат, но гораздо шире в плечах, как Санглант, что делало его более значимым и мощным. — И мы будем всегда ненавидеть их!

Выражение его лица осталось в ее сердце, там, где все еще безраздельно правил Хью, неумолимый, но прекрасный.

— Ненависть сделает вас слабыми. — Ее слова настолько поразили его, что он впервые выдержал ее взгляд, не отводя глаз. — Ненависть — словно водоворот, который затягивает вас все глубже и глубже. Почему вы уверены, что люди все еще ненавидят ваш народ? Почему вы считаете, что они не станут слушать посланника мира?

Кошачья Маска зарычал.

— Вам не дано узнать, что мы перенесли, как мы страдали.

Пламя на наконечнике стрелы погасло, оставив после себя лишь раскаленный докрасна металл. Очень медленно, словно бросая ему вызов, Лиат опустила натянутый лук.

— Вы не единственные, кто страдал.

— Спросите мертвых, хотят ли они жить в мире с людьми. Разве мы можем доверять тем, кто так поступал с нами?

— Те, кто изгнал вас, сами давно покоятся в земле, но большинство людей считает, что вы и ваш народ — это красивая сказка, рассказанная детям на ночь.

Он недобро засмеялся и шагнул вперед.

— В ваших словах сокрыта великая мудрость, Светлая. Но мне все еще нужна ваша кровь, чтобы мой народ стал сильным.

Полная решимости, осмелев до безрассудства, Лиат вскинула к небесам меч.

— Поймай меня, если сможешь, Кошачья Маска. Вы последуете за мной в сферы или подождете, пока я вернусь из средоточия силы, познав тайный язык звезд?

Кошачья Маска удивленно зашипел, а может, просто испугался.

Старейший с силой ударил копьем об землю.

— Да будет так. — Он поднял его высоко над головой и потряс им, колокольчики громко зазвенели, словно этим колдун хотел положить конец разговору. — Иди, — сказал он Кошачьей Маске.

Даже такой смелый и сильный воин, как Кошачья Маска, с первого слова повиновался ему, отдавая дань уважения единственному из оставшихся в живых, последнему из Ашиои, кто пережил великую катастрофу.

Они смотрели, как он бежит прочь от них по длинной Дороге. Когда он почти скрылся из виду и больше не представлял для них опасности, Старейший оперся ногой о ступень лестницы. Лиат последовала за ним, используя лук, чтобы удержать равновесие на узких ступенях. У нее перехватило дыхание на широкой платформе, прежде чем они спустились по другой стороне и окунулись в туман. Быстро преодолев пограничные земли, они оказались в одинокой башне.

Неестественная тишина, нависшая над редкими островками зелени, тернистыми кустами и низкими белесыми травами, насторожила ее. Словно немая, природа больше не могла говорить тысячами голосов, что так характерно для Земли. Безмолвие угнетало ее. Свет позолотил склоны холма, через который они медленно шли, оставляя позади сторожевую башню. Она мечтала оказаться под соснами, отбрасывающими скудную тень. Даже ветер умер. Они были мокрыми от нестерпимой жары. Пот каплями стекал по шее и спине.

Лиат остановилась на краю леса, позади остались сломанные ветви сосен и низкие кусты, перед ней расстилалась прекрасная цветущая долина.

Под сенью сосен она убрала за спину лук и обратила взор к чудесным цветам, отдыхая и наслаждаясь красотой. Старейший недвижимо стоял около нее, ни словом не нарушая окружающую их тишину, лишь едва звякнули колокольчики, когда он поставил копье на усыпанную иглами землю.

— Как мне уйти в сферы? — наконец спросила она. Старейший, казалось, не испытывал ни малейшего желания двигаться или что-нибудь отвечать. — Где мне найти тропу, которая приведет меня туда?

— Ты уже нашла ее. — Колдун указал на тропинку из цветов, ведущую вниз к реке. — Как ты думаешь, почему я здесь стою так долго, несмотря на то что на нашей земле достаточно прекрасных мест? Это место похоже на весну, последнюю, известную нам, тут вода бьет ключом из скрытых источников. Здесь природа вбирает жизнь из просторов Вселенной, потому что Река Света, охватывающая небеса, прикасается к нашей Земле именно здесь.

Ветерок играл в цветах. Васильки на высоких стеблях и царственные ирисы кивали ему в ответ. Он пролетал сквозь изогнутые ряды лаванды, плотно растущие пионы и кусты диких роз. Ноготки, что росли по самому краю тропинки, светились золотым огнем, казалось, будто они наполнены солнечным светом.

Лиат почувствовала себя униженной.

— Я думала, вы остановились здесь из-за пылающего камня. — Она показала на реку и долину, раскинувшуюся за ней, место, где она оказалась, впервые придя на эту землю.

— Во многих местах на Земле есть соединяющие врата, но нам не известно, когда они открыты. Эта долина — одно из таких мест, но именно ее я охраняю.

— Охраняете от чего?

— Иди вперед. Ты не единожды ходила по этой тропе в прошлом.

Ветер охладил капельки пота, выступившие у нее на лбу, и вновь закружил бесчисленное множество цветов в неописуемом танце. Зачем сомневаться?

По привычке Лиат проверила свои вещи, все, что принесла с собой, и то, что у нее было сейчас: накидка и обувь, туника и штаны; кожаный пояс, маленький кожаный мешочек и вложенный в ножны нож; ее добрый меч, друг Л'укиа-на; золотое ожерелье на шее; золотое перо, которое однажды подарил ей Старейший, теперь привязано к стреле; колчан, полный стрел с металлическими наконечниками, и ее лук, Пронзитель Сердец; кольцо с лазуритом от Алана, символ его покровительства и защиты. Кувшин с водой не принадлежал ей, поэтому она поставила его на тропинку. Когда она ступила вперед, пересекая границу света и тени, солнечная вспышка ударила ей по глазам с такой силой, что Лиат отшатнулась назад, закрываясь руками.

Что-то было не так. Разве не изучила она много больше Даже за столь короткий срок, который провела здесь, в стране Аои? Каждое магическое заклинание, отдельно выбранное из структуры Вселенной, должно быть не только правильно использовано, но и возвращено обратно, поскольку все имеет свое начало и свой конец.

Как же волшебники поднимаются в сферы? Как человек может подняться в небеса, сохраняя свою форму, если небеса состоят из эфира, света, ветра и огня? Смертному существу не было дороги туда.

Наверно, ей необходимо было посвятить больше дней, недель и даже месяцев обучению, прежде чем решиться уйти в сферы и познать свою истинную силу. Даже если так и необходимо было сделать, она не могла больше ждать.

За миг, проведенный здесь, на Земле пролетали дни и недели. В мире, что остался позади, подрастала ее малышка, супруг ждал ее, Анна интриговала, Хью процветал, а Ханна, отважная и великодушная, пересекала огромные расстояния, одаривая своим милосердием. Что же с Аланом, его она видела последний раз еле двигающимся, умирающим, среди руин на поле битвы? Где он сейчас? Как смела она оставить сражаться их одних? Сколько еще она заставит их ждать ее возвращения?

И однажды днем или ночью Кошачья Маска и его воины придут, чтобы схватить ее.

Ей необходимо было идти.

И все же как достичь небес?

Лестница!

Лиат закрыла глаза. Ветер играл с ее волосами, словно отец причесывал гребнем, убаюкивая ее. О, Господь, отец научил ее всему, что она должна была знать, ей надо было только поверить в него.

Лиат встала на колени и приложила ладонь к земле. Она освободила свой разум от всего, что могло ей мешать, как учил ее Старейший. Земля с песком прилипли к коже. Когда она отпустила свое сознание, она смогла рукой почувствовать биение сердца земли, едва уловимое и слабое. Но оно еще было. Земля была все еще жива.

Пальцем на почве она начертила Розу Исцеления, откидывая в сторону опавшие иголки и кусочки сухой сосновой коры, чтобы рисунок получился четким и ясным. Жар исходил от изображения на тропе, Лиат поспешно поднялась и, перешагнув его, вступила в солнечное сияние.

Сначала голос ее звучал слабо и неуверенно, словно тонкий тростник в океане тишины, покрывающей всю землю.

— По этой лестнице поднимается волшебник: сначала к Розе, чье прикосновение исцеляет. — Она сделала еще два шага, прежде чем продолжила: — Затем к Мечу, который наделяет нас силой.

Теперь Лиат сделала три шага. Возможно, из-за сильной жары или припекающего солнца она почувствовала легкое головокружение, а воздух вокруг нее стал меняться совершенно странным образом, сопротивляясь ее движениям.

Она присела и нарисовала еще один элемент.

— Третье — это Чаша Беспредельных Вод.

Когда она встала и взглянула на колышущееся море цветов, ей показалось, что все они созданы из какого-то неземного вещества. Маки пылали ярко-алым цветом. Гроздья сирени перламутрово переливались.

Лиат сделала еще четыре шага, вступая в легкую дымку, стелющуюся по тропе. Теперь невозможно было увидеть саму дорожку, но, касаясь рукой земли, она на ощупь нарисовала еще один недостающий элемент.

— Теперь Кольцо Огня.

Легкая дымка сгустилась, превратившись в плотное облако тумана, вздымающегося над тропой, опутывая ноги Лиат, которая устремилась вперед еще на пять шагов. Впереди, сквозь мерцающий туман, покрывающий долину, она увидела реку. На другом ее берегу заметила женскую фигуру, та в нерешительности стояла на камнях. Несмотря на далекое расстояние, по коренастому телосложению Лиат сразу узнала в ней женщину Ашиои, но как странно она одета: на ней одежда и накидка людей. Это было совершенно неуместно, но чем больше она вглядывалась вдаль, тем больше эта женщина казалась ей знакома.

Сильный аромат роз окружил Лиат, так что она почувствовала головокружение, это видение? Или на женщине Ашиои была одета туника Лиат, та, которую она убрала в седельные сумки, перекинутые через круп Ресуэлто, когда она, Санглант и малышка, спасаясь, покидали Верну?

Теперь было поздно что-либо менять. Лиат не могла остановиться и попытаться найти ответы на вопросы. Она должна была продолжать свой путь.

Лиат встала на колени и начертила знак на земле. Поднимаясь, она проговорила:

— Трон Добродетели следует пятым.

Поле цветов все разрасталось вокруг нее, будто долина разорвала путы, связывающие ее с землей, и устремилась к небесам. Васильки пылали бледно-голубым огнем, мерцая фосфорическим блеском, подобно горящим камешкам, россыпью раскинутым среди бескрайних просторов моря цветов. Борясь с сильным головокружением, она сделала еще шесть шагов вперед.

— Скипетр Мудрости будет шестой.

Лиат была почти у реки. Впереди тропа из цветов превращалась в реку, но она больше не казалась земной рекой, покоящейся в каменной колыбели. Подобно Небесной Реке, она устремлялась ввысь — столп воды, переливающийся синим и серебристым. За ним или под ним Лиат едва различала контуры вещей, оставшихся на земле, скорее тени, чем что-то реальное: камни, покрытые морскими водорослями, казалось, они хранят чьи-то тайны, поникшие деревья, потемневшие, словно в них больше не теплится жизнь.

Она не должна останавливаться и смотреть назад. Ее ноги коснулись воды, но все же то была не вода, и она снова двинулась вперед, сделав еще семь шагов. Лиат оказалась в струящихся потоках эфира, устремлявшегося вверх, к своему источнику. Когда она опустила в него руку, быстрые и теплые его струи закружились вокруг нее.

Лиат чертила недостающий символ, Корону Звезд. Там, где ее рука проводила линию, серебристо-синеватые струи устремлялись вверх, переливаясь золотыми искрами.

— На самом верху Корона Семи, песнь власти известна.

Она вошла в Реку Света.

Перед Лиат открылась дорожка, это была великая река, о которой так много писали авторы древности. Неужели это была та самая грань, где соединялись два полушария астрономической сферы, о чем писал Теофрастус? И верна ли теория Посидоноса, который, путешествуя в небесах, принес тепло в холодные сферы Вселенной?

Или это только лестница, связывающая сферы? Лиат поднималась все выше, далеко внизу, окутанная темнотой, лежала земля. Над ней сияли звезды, теряясь в свечении, исходившем от столпа света, подобного огромной белой стене, который был границей между нижними сферами. Внизу раздавались звуки незнакомой мелодии, подобно нежным прикосновениям к струнам арфы.

Ручейки разбегались в разные стороны от основного потока, так что река казалась замысловатым лабиринтом, устремляющимся вверх. В потоках эфира виднелись призрачные фигуры, словно это были люди, но созданные из какого-то неземного вещества, наполняющего все вокруг. В более низких сферах, ниже Луны, пребывали дэймоны. Если они и видели ее, то не подавали виду. Они кружились в восхитительном танце под музыку сфер.

На светлой стене, отмечающей предел небес, Лиат заметила тонкую арку ворот. Пораженная, словно увидела живым давно оплакиваемого родственника, она узнала это место. Она все время знала о нем. Отец рассказал ей обо всех проходах и извивающихся тропинках, ведущих наверх. Хотя путь был неясным и непознанным для нее, Лиат казалось, что она вернулась домой. Первые ворота были так хорошо ей знакомы благодаря урокам отца в Городе Памяти, где он обучал ее архитектуре.

Знал ли он, что Город Памяти, словно размытый образ на водной глади пруда, отражает истинную структуру Вселенной? Или он просто обучал ее тому, чему был обучен сам, и так к ней перешли знания, сокрытые от поколений волшебников, живших до него?

Это неважно.

Теперь она знала, куда идти. Все ворота были частью перекрестков, соединяющих миры.

Мысли ее словно обладали созидающей силой: Лиат увидела перед собой арку из эфира, свет мягко переходил в существо, которое стояло рядом с сияющей стеной. Дэймон, созданный из неземной субстанции, вооруженный ледяным копьем, преградил ей дорогу.

— Какие врата вы ищете, куда вы идете? — Его голос был мягким, как потоки воды, бегущие по травянистому лабиринту.

— Я направляюсь в сферы Луны, — ответила она, стараясь не выдать свой страх перед этим небесным существом.

— Кто вы, что просите вас пустить? Она хорошо знала о силе имен.

— Меня называли Светлой.

Он отстранился от нее, слова были подобны удару, но копье все так же преграждало ей путь.

— Дитя Пламени, — прошептал он, — в вас слишком много человеческой сущности. Вы слишком тяжелы, чтобы пересечь границу. Что вы можете оставить, чтобы стать легче?

Пока он говорил, Лиат до конца ощутила правдивость его слов. Ее вещи слишком тянули ее вниз, и в любой момент она могла упасть обратно на Землю или в Хаос, ведь у нее не было крыльев.

Не раздумывая, она сняла обувь и расстегнула плащ. Без них она стала легче и оторвалась от поверхности. Ее окружило облако эфира, страж исчез, и она увидела лишь искрящийся воздух рядом с аркой.

Путь был открыт.

Переступая грань, разделяющую сферы, Лиат не стала оглядываться назад.

Часть вторая

МОГИЛА КОРОЛЕВ

В ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ

1

Казалось, он был мертв.

Но когда маленькая рыбешка затрепыхалась и выскользнула у него из рук, чтобы быстрее уйти под воду, он повел себя как живой. Смех людей, собравшихся вокруг него, тоже звучал живо и громко. А тот коренастый человек, что угрожал ему вчера топором, выглядел очень бодрым.

Он знал, на что похожа смерть. Только вчера он держал на руках новорожденного младенца, от его маленького тельца синюшного цвета веяло смертью, но он узнал от тети Белы, что иногда их нужно растирать, чтобы напомнить вновь пришедшим душам, что такое жизнь. А вчера он сам шел по полю битвы, и жизнь оставляла его, сочась вместе с кровью из глубоких ран.

И сейчас было сложно поверить, что он снова жив, стоит почти по пояс в холодной реке, а водный поток, устремляясь вниз, пытается сбить его с ног и увлечь за собой. Гораздо легче было представить, что он мертв, но он видел корзины, полные рыбы, стоявшие вдоль берега, пенные волны разбивались о камни, тихо откатываясь прочь, серебристая чешуя рыб блестела и переливалась на солнце. Его друг Уртан, похлопывая его по плечу, произносил какие-то абсолютно ничего не значащие слова, но все это было очень весело. Возможно, смерть и не будет столь тягостной, пока Господь сводит его с такими замечательными людьми.

Двое других товарищей, Тости и Кэл, тут же начали плескаться в воде, как только последняя снасть оказалась на берегу и была освобождена от щедрых речных даров. Теперь Кэл вновь закрыл ее пробкой из разбухшей древесины и бросил назад в реку. Они немного поплавали, смеясь, болтая и жестами приглашая его присоединиться к ним.

Он расслабился и позволил потоку сбить себя с ног, так он вновь оказался в объятиях воды. Разве смерть не этого требовала от своих жертв? Только он, возможно, устремлялся вверх, в Небесную Реку, совершая свой путь в Покои Света, оставляя позади много разных мест. Но когда вода покрыла его лицо, он услышал лай собак. Он тут же поднялся и встал, Горе несся к нему, громко шлепая по воде, Ярость в страхе заливалась на берегу.

— Нет, нет, друг, — сказал он, вытаскивая Горе за передние лапы обратно на берег, — я подожду здесь еще немного, если Господу так угодно. — Его товарищи подплыли ближе, не понимая его намерений. Они настороженно улыбнулись, когда он встряхнул мокрой головой, потом весело рассмеялись, увидев, как Горе погнался за облачком тумана, пытаясь сбросить его с себя.

Деревня раскинулась сразу за рекой. Позади деревянных домов высился огромный курган, только недавно были закончены земляные работы и выложены мрачным кругом огромные валуны на его плоской поверхности. Очень многим курган напоминал ему поле боя, где он пал, но река там бежала в другом направлении, лес не разросся так густо на север и запад, да и сам курган был очень древним.

И там не было деревни, скрывающейся в его тени. Это место не могло быть тем, где он умер.

— Но это — хорошее место, — уверил он Горе, который неодобрительно посмотрел на него. — И все же тебе не кажется странным, что в загробной жизни совершенно нет железа? За поясом у них кинжалы из кремня, а плуги у них не что иное, как крепкая деревянная рогатина, сделанная так, что одна ее часть переворачивает землю. Мне кажется странным, что Господь наказывает людей, делая их труд неимоверно тяжелым в другом мире.

Так сказала бы тетя Бела. Но она не была больше его тетей; у него не было семьи, осиротевшее дитя мертвой блудницы.

— Алан! — Уртан махал ему, чтобы он подошел к корзинам, поднять каждую из них могли только двое сильных мужчин.

Может, у него и не было семьи, но на этой земле они нуждались в нем, пусть только для того, чтобы перенести корзины с рыбой в деревню. Разве не отдал он все женщине-кентавру? Возможно, на этой остановке по пути в Покои Света он должен забыть ту жизнь, которой жил раньше.

Они тащили корзины вверх по склону. Дети визжали и прыгали вокруг рыбы, и, испытывая благодарность за столь добродушный прием, он понял: после всего, что с ним произошло, совсем не сложно выучить несколько слов: «рыба», «корзина», «нож» и слово, означающее «дети», подходящее для мальчиков и девочек.

Это была замечательная идея — изучить здесь как можно больше, ведь он даже не представлял, сколько времени проведет в этом месте и где окажется потом.

За воротами он увидел Адику. Без золотых рогов и витого пояса, внушающих страх, она была бы похожа на любую молодую женщину, если бы не пылающий шрам на Щеке. Она наблюдала, как они тащат корзины через ворота, и он улыбнулся, поймав себя на мысли, что очень рад ей, но тут же в голове всплыла картина прошлой ночи, когда она указывала на кровать в своем доме. Адика улыбнулась в ответ, сделав шаг вперед, отчего ветерок распахнул ее юбку, открывая длинные стройные ноги.

Алан вспыхнул и посмотрел вдаль. Разве не давал он клятву Таллии? Если он должен отказаться от нее, если должен признать, что он и Таллия больше не муж и жена, разве задолго до этого не давал он обет в церкви? Он не должен восхищаться красотой женщин.

Когда они подошли к большому дому, который находился в центре деревни, он обернулся и посмотрел на ворота, что остались далеко позади. Адика все еще стояла там, рядом с пожилой женщиной, которую звали Орла. Разве не расстался он со всеми клятвами и обещаниями, обманами и тайнами? Разве женщина-кентавр не забрала всю его прежнюю жизнь, оставив обнаженным, как новорожденного, для новой жизни в новом мире?

Возможно, как тому младенцу, ему нужно было снова научиться дышать. Может, в том и заключалась тайна путешествия, что на каждой остановке по пути ты учишься чему-то новому, пока не будешь подхвачен потоком, несущим тебя к свету Господа.

В большом доме дети всех возрастов крутились около рыбы, а Уртан каким-то немыслимым образом успевал раздавать ее, пока не осталась небольшая часть для Тости и Кэла.

— Пойдем, — сказал Кэл, которого, видимо, еще при рождении ужалила пчела нетерпения. Они с Тости были одного возраста, очень похожи между собой и различались только темпераментом. Они провели Алана через всю деревню к другому большому дому. Подойдя ближе, они оказались перед мощным каменным основанием с деревянными столпами и перекладинами, соломенной крышей, с одной стороны в пристройке к дому раньше располагались конюшни, сейчас понять это можно было лишь по витающему вокруг едва уловимому запаху животных. Внутри дома Кэл обратил его внимание на разнообразные меха и циновки из тростника, свернутые и лежащие на деревянных настилах под накренившимися стенами. Молодой человек, указав ему на одно из мест, жестами объяснил, что здесь он будет спать, и заставил Алана пять раз повторить слово, которое, должно быть, означало «спать» или «кровать». Удостоверившись, что Алан запомнил, он вновь проводил его на улицу. Убирая в сторону внутренности, они выкладывали подготовленную рыбу на поверхность, устланную ивовыми прутьями, чтобы дать ей просохнуть. Не одна попытка потребовалась Алану, чтобы научиться пользоваться кремневым ножом, но он упорно продолжал добиваться результата, а Тости, чтобы не мешать ему тренироваться, вскоре удалился.

Дел было очень много. Как обычно говаривала тетушка Бела, «работа никогда не прекращается, только наша короткая жизнь подходит к концу». Работа помогла ему забыться. Он отдавал всего себя любому делу, нужно ли было чистить рыбу или, как сегодня, вырубать деревья для высокого ограждения. Он научился пользоваться каменным топором, которым невозможно было что-либо сделать, впрочем, как и железным, к которому он привык, поэтому вскоре Алан приспособился обтесывать деревья инструментами из кремня.

Могло ли такое быть, что Господь возжелал напомнить людям, что войне нет места в Покоях Света? Основой войны было железо, из которого изготавливалось все оружие. В конце концов, именно железным мечом Повелительница Битв нанесла смертельный удар.

И все же если эти люди ничего не знали о войнах, то зачем так усердно они укрепляли свою деревню?

Наблюдая за тем, как медленно Алан обтесывает кору с деревьев, Кэл просто изнывал от нетерпения, показывая, что ему лучше вернуться к вырубаемым деревьям, а здесь он сам закончит. Тости закричал на Кэла, но Алан, не меняя добродушного выражения лица, тут же поменял тесло на топор. Они с Уртаном осмотрели несколько молодых буков и подобрали четыре, наиболее подходящие для ограждения.

Алан измерил расстояние, чтобы падающее дерево ничего не зацепило, и начал рубить. Первый взмах топором оказался настолько неудачным, что Алану пришлось отскочить назад, чтобы не пострадать самому. Из-за дерева показался человек и, сыпля проклятиями, с силой ударил топором. Полетели щепки, и топор глубоко вошел в дерево.

Пораженный, Алан не знал, что делать. Мужчина обернулся и вызывающе посмотрел на него, всем своим видом выражая отвращение. Это был тот человек, который угрожал ему вчера, он отзывался на имя Беор. Он был столь же высок, как и Алан, но гораздо шире в плечах, казалось, что своими огромными ручищами он мог стирать камни в порошок.

Вокруг них все замерли в безмолвии; из леса вышли еще двое людей, которых Алан тоже узнал. Они стояли и смотрели друг на друга, никто не двинулся, чтобы вмешаться. Если бы, как раньше, чувства его были обострены кровной связью с Пятым Сыном, который принял имя Сильная Рука, он услышал бы треск земли под тяжестью сраженного Беора, тогда как его противник, готовый нанести последний удар, ощутил бы, словно некий запах, его гнев и зависть. Но сейчас он не мог почувствовать присутствия Сильной Руки, всплывшего в памяти; осознав это, он ощутил странную опустошенность и слабость, наполнившую его сердце. Неужели и эти кровные узы отдал он волшебнице-кентавру или просто утратил связь с Сильной Рукой, поскольку кровь не могла превозмочь смерть?

И все же зависть и гнев легко читались в позе мужчины, в выражении его лица. Ярость, негромко рыча, подалась вперед и села рядом с Аланом.

Алан шагнул к дереву, выдернул топор и предложил его Беору, который, немного поколебавшись, грубо выхватил его из рук Алана.

— Вы хорошо управляетесь с топором, — сказал он вызывающе, — а я только недавно научился держать его в руках, но все-таки собираюсь завалить это дерево, поэтому прошу вас отойти в сторону и не мешать мне.

И специально повернулся спиной к этому человеку. Под неотступными взглядами других работающих первые его удары вышли довольно неуклюжими, но он упорно продолжал рубить, даже когда Беор принялся отпускать оскорбительные шутки по поводу отсутствия у него способностей и элементарных навыков в обращении с топором. За что Беор так его ненавидит?

Вскоре остальные вернулись к своей работе. Алан спиной чувствовал присутствие Беора, огромного и враждебного настроенного. Одним ударом он мог повалить Алана на землю; раскроить ему голову или нанести серьезные раны сильными ударами по спине.

Но это было неважно. Алан продолжал рубить, наконец дерево заскрипело, застонало и повалилось на землю. Беор был настоль поглощен созерцанием его жалких попыток, что вынужден был отпрыгнуть назад, чтобы дерево не придавило его. Уртан саркастически прокомментировал произошедшее, но никто не засмеялся. Либо они настолько боялись, либо уважали Беора, чтобы смеяться над ним.

Важно было знать силы противника. Вот почему он потерял графство Лавас: он не мог даже представить себе всю глубину зависти и гнева Жоффрея, которые тот испытывал. Смог бы он сохранить графство и завоевать благосклонность Таллии, если бы действовал иначе?

И все же что за польза в том, чтобы бередить рану, не лучше ли оставить все как есть и дать ей возможность потихоньку зарастать? Графство Лавас теперь принадлежало дочери Жоффрея. Таллия сама оставила его. Он вынужден был дать ей уйти.

Кэл начал обтесывать только что срубленный бук, а Алан приступил к новому дереву. Вскоре Беор скрылся из виду, Уйдя работать в другое место, но все же время от времени Алан чувствовал на себе его взгляд, который, словно отравленная стрела, впивался ему в спину. Но он не удостаивал зависть Беора своим ответом. Он лишь продолжал упорно работать.

Когда день начал клониться к вечеру, они привели волов, чтобы погрузить и отвезти подготовленные бревна в деревню. Он шел к деревне и чувствовал, как капли пота, обдуваемые ветром, высыхали у него на спине. Другие мужчины носили особую одежду, сделанную из ткани или кожи. Туника, которую дала ему Адика, была совершенно не похожа на их одежду. Сшита она была великолепно: работалось в ней легко, ничто не стесняло движений. Мужчины в деревне были почти все коренастые, мускулистые, их выделяли острые черты лица и длинные волосы. Веселый нрав был их отличительной особенностью. Но так непохожи все они были на тех людей, которых Алан знал и встречал в своей прежней жизни, как будто здесь, в загробном мире, Господь хотел создать человека по-иному.

В отличие от своего родственника Кэла, Уртан был наделен терпением. Он догнал Алана и пошел рядом с ним, чтобы, не теряя зря времени, обучить его новым словам: сейчас это были породы деревьев, части тела, различные инструменты и названия камней, из которых они были изготовлены. Беор, окруженный своими товарищами, шел впереди них. Время от времени он оборачивался и награждал Алана сердитым и колким, словно стрела, взглядом. Но в отличие от стрелы взгляд не мог причинить вреда, пока ты сам этого не позволишь. Беор мог бы нанести тяжелые повреждения или даже убить в припадке ревностной ярости, но больше он ни на что не был способен — не хватало ему изобретательности и хитрости.

В тот вечер в деревне угощали рыбой, олениной, густым ячменным супом, приправленным травами и листьями из леса, подслащенным ягодами. Уртан ужинал отдельно со своей семьей, женой Абиди и детьми, Уртой и малышом, у которого пока не было имени. Алана посадили за стол с такими же, как и он, неженатыми мужчинами, почти все они, за исключением Беора, были с ним одного возраста. Адика сидела в стороне и ела в одиночестве. Когда Алан встал и направился было к ней, Кэл схватил его за руку и резко посадил его на место, жестами объяснив, что это запрещено. Адика, наблюдавшая за ним, слегка улыбнулась и посмотрела вдаль. Пылающий шрам на щеке напоминал застывшую паутинку, сотканную трудолюбивым пауком, он тянулся от правого уха вниз, огибая подбородок и почти исчезая на шее. Кончик правого уха отсутствовал, но был так искусно залечен, что казалось, будто ухо просто слегка деформировалось.

На деревню спустились сумерки. Беор поднялся из-за стола и начал о чем-то говорить. Словно человек, рассказывающий военную историю, он все больше углублялся в мельчайшие детали. Хвастался ли он? Кэл и Тости начали откровенно зевать. Не дослушав историю до конца, Адика встала и направилась в деревню. Алан не знал, имел ли он право пойти за ней. Когда Беор наконец закончил свой рассказ, было уже поздно, и все разошлись по домам. Друзья Алана предложили ему лечь рядом с ними в дальней комнате. Он очень устал, поэтому с радостью согласился, но как только он уютно устроился, завернувшись в меха, то почувствовал, что какие-то камешки упираются ему в спину. Алан пошарил рукой и достал то, что ему мешало. Это было ожерелье, которого он здесь раньше не видел.

Проснувшись на рассвете, Алан поспешил на улицу, чтобы рассмотреть свою ночную находку: в руках он держал янтарное ожерелье. Кэл, выходя следом за Аланом, сонно потер глаза и восхищенно присвистнул, увидев такой красивый подарок. Он позвал остальных, которые тут же начали поддразнивать Алана, все, кроме Беора, который гордо удалился.

Внизу, у деревенских ворот, Адика уже приступила к ритуалу, выполняемому ею ежедневно, чтобы обеспечить необходимую защиту деревне. Услышав их смех, она обернулась. Он не мог ясно различить выражение лица, но ее тело говорило с ним: она застенчиво повела плечами, сквозь одежды вырисовывалась линия груди. Было трудно оторваться от созерцания ее стройных ног, когда ветер, играя с юбкой, порой слегка распахивал ее.

Кэл и Тости откровенно смеялись над ним, дружески похлопывая по плечу. Он мог только догадываться, что значили их слова: подарки, женщины, страстные взгляды. Некоторые вещи оставались неизменными даже в загробной жизни.

Алан прошел длинный путь. Он больше не носил кольцо — его отличительный знак как наследника графства Лавас. Ему больше не нужно было помнить клятв, данных Таллии. Он больше не служил Повелительнице Битв. С улыбкой на лице Алан надел ожерелье, что вызвало новый взрыв смеха у его друзей.

В тот день они переносили наверх подготовленные вчера бревна для ограждения. Беор не стал придерживать бревно, пока Алан устанавливал другие, только что вертикально поставленные в ограждение, бревно накренилось и повалило за собой еще два, уже почти укрепленные. Никто не пострадал, но на Беора сильно накричали старшие работники.

После работы вместе с Кэлом и Тости Алан спустился вниз к реке, чтобы искупаться.

— Смелей! — крикнул Кэл, с разбега ныряя в воду. — Отлично! — добавил он, уже вновь оказавшись на поверхности. — Ах, хороша водичка.

Алан задумался, глядя на возвышающийся курган. Здесь, вверх по течению, в стороне от деревни, река сужается и так близко подходит к насыпи, что кажется, будто земляные валы вырастают прямо из воды и оставлена только узкая полоска берега, у которого плавают люди. С того места, где он стоял, ему был не виден круг из камней, но вдалеке что-то вспыхивало, мерцая золотым блеском. Закругляющийся угол кургана напомнил ему о сражении, где он пал. Он слышал крики Тиабольда, словно призраки нашептывали ему что-то в ухо. Прошлое захватило его. Покоятся ли там кости их врагов? Два дня назад он блуждал на головокружительных высотах, следуя за Адикой.

Снедаемый любопытством и охваченный каким-то дурным предчувствием, он начал подниматься на курган. Его товарищи кричали ему снизу, сначала добродушно, потом же неодобрительно и, наконец, сердито, когда он перешел первый вал и направился к следующему. Но никто не стал его догонять. Наверху ветер усилился, и он услышал крик совы, хотя солнце еще не зашло. Там, на западе, куда оно уходит, сгустились облака, рассеивая свет. Камни мерцали. Он побежал, собаки не отставали ни на шаг; конечно, он увидит своих друзей, «львов», павших рядом с вражеской армией куманов, чьи разбросанные крылья растают под ветром и солнцем.

Как только он пересек границу каменного круга, он утонул в кипящем тумане, так что ему с трудом удалось вырваться вперед. Не отзвуки ли битвы слышны там вдали? Если сейчас он устремится вперед, вернется ли туда, откуда он прибыл?

Хотел ли он этого?

Алан бросился к алтарному камню, сильно ударившись ногой, и прислонился к его холодной поверхности. Где-то далеко раздавались звуки сражения, но не громкое лязганье оружия, а нежный шорох листьев по бронзовой поверхности котла.

— Зачем ты пришел к вратам? — спросил невидимый голос, и Алан тотчас узнал его, ведь это был голос из сна.

Он посмотрел наверх, но увидел лишь фигуру, двигающуюся в тумане, и синюю огненную вспышку, тут же растаявшую в воздухе.

— Почему я здесь? Где я?

— Ты не ушел далеко,- ответила она,- я перенесла тебя с тропы, ведущей на Другую Сторону. Разве тебе не сказали, что ты будешь новым супругом Почитаемой этого народа?

Он коснулся янтарного ожерелья на шее, вспомнив, как Адика пригласила его спать рядом с собой. Тогда он был Рассержен, думая, что его желание было постыдным.

— Здесь все говорят на непонятном мне языке и не понимают, что говорю я. Почему же с вами я могу общаться, а с остальными нет? Вы ведь даже не человек.

— По своей природе я связана с тем, что было, что есть и что будет, поэтому мое понимание живет во времени, в том, которое сейчас и которое уже прошло. — Внезапно ее тон изменился, будто она заговорила с кем-то еще. — Послушай! — Ее голос начал слабеть. Он услышал приглушенный стук копыт, удаляющийся прочь. — Меня зовут. Адика подходит. — Звуки почти стихли. — Будьте осторожны. Охраняйте магические ткацкие станки. Проклятые идут!

— Не могли бы вы оставить мне в подарок речь? — крикнул он, но она уже исчезла.

— Алан!

Туман рассеялся так же незаметно, как и возник. Адика спешила ему навстречу, тогда как камни уже начали погружаться в темноту. Он присел, утомленный работой и тем, что произошло.

Адика остановилась и посмотрела на него, в ее взгляде читались тревога, беспокойство и лишь немного раздраженность. Она была очень красива: пристальный взгляд, твердый рот. Находясь так близко, он имел возможность рассмотреть ее тело: у нее были приятные формы женщины, которая не испытывала недостатка в еде, но что-то иное притягивало его — от нее исходила неосязаемая сила, словно жар от тайного огня. Чем-то она напоминала ему Лиат, словно волшебная накидка, превратившись в нимб власти, реяла над ней.

Он не мог понять за что, но она начала его ругать. Внезапно она увидела янтарное ожерелье, выступающее сквозь льняную тунику.

Адика замолчала. Она провела пальцем по янтарной нити, спрятанной под мягкой тканью, и в смущении отвернулась.

— Ведь это вы подарили мне это, не так ли? — спросил он, доставая ожерелье.

Она улыбнулась и ответила ласково, но немного кокетливо.

— О Боже, как бы я хотел понимать вас! — расстроено воскликнул он. — Правда ли, что я должен быть вашим мужем? Неужели мы можем соединить наши судьбы, зная так мало друг о друге? Хотя я ничего не знал о Таллии в день нашей свадьбы. О, как мало я знаю о ней! — Он все еще чувствовал гвоздь в своей руке, доказательство ее готовности предать.

Неправильно понимая его крик или отвечая на него, Адика схватила его за руку и помогла подняться на ноги. На мгновение ему показалось, что она поцелует его, но этого не произошло. В полной тишине они шли обратно в деревню. Она мягко сжимала его руку, а он мысленно устремлялся все дальше, пока в голове не всплыли последние слова женщины-кентавра. Кто такие Проклятые? Что это были за станки? И как он мог разговаривать с Адикой, если у них не было общего языка?

2

— Просыпайся, солнце уже взошло! — Кэл пытался разбудить Алана.- Нам пора работать! — сказал он, показывая на него, на себя и Тости. — Все на работу.

Еще три дня прошли в деревне. Это было процветающее место, двенадцать домов и всего около сотни людей. Они построили практически четвертую часть всего ограждения и сегодня возвращались обратно в лес валить деревья.

За время одного из длительных перерывов Кэл закончил вырезать из дуба посох, украсив каждый его конец мордой рычащей собаки. Когда позже Беор поднял свой топор, лежащий около Алана, неприветливо и даже угрожающе посмотрев на него, Кэл устроил целое представление по случаю вручения Алану сделанного недавно посоха. И даже заставил Тости продемонстрировать, как рычащие собаки могут укусить человека за самые мягкие части тела.

Раздавшийся смех на сей раз был адресован Беору, он заворчал, но стерпел, чтобы не выглядеть в глазах людей еще большим посмешищем. С явной неохотой он оставил Алана в покое и удалился работать.

Тем вечером в деревне их ожидала мрачная картина. Днем умер ребенок. На лицах родных ребенка, стоически принявших постигшее их горе, читалось безысходное понимание того, что так должно было случиться. Алан видел, как женщина обернула мертвое тельце в тканное полотно и передала мягкий сверток отцу. Он положил его в вырубленный из половинки бревна гроб. После того как мать положила несколько безделушек, бусинки, перья и вырезанную деревянную ложку около ладони ее малыша, гроб закрыли крышкой и запечатали. Все вместе они спели песню, напоминающую мольбу.

Странное получеловеческое существо появилось из дома Адики, наделенное властью, с золотыми рогами и сверкающим туловищем. Ему потребовалось немного времени, чтобы узнать в нем Адику, облаченную в одежды власти, — так она была одета, когда он прибыл сюда. Она благословила гроб, брызнув пахучей водой, сделала руками несколько сложных движений и проговорила какие-то слова. Четыре человека вынесли гроб из деревни, Адика шла позади них, запечатывая дорогу, все время что-то повторяя. Все жители деревни двигались в этой процессии, направляющейся к кладбищу. Оно представляло собой неровное поле, отмеченное небольшими земляными насыпями, некоторые из них были совсем новые, некоторые уже поросли крапивой и хмелем. Родственники мужчины положили гроб в вырытую яму. Мать отрезала прядь волос и бросила на крышку гроба, потом расцарапала себе щеку, пока не потекла кровь. Стенания остальных женщин напоминали ритуальное пение, которое по традиции должно было быть на похоронах; сама мать не плакала, только тяжело вздыхала. Она казалась иссушенной горем, но тем не менее отчасти освобожденной.

Возможно, ребенок долгое время болел. Алан никогда не видел его среди других детей, которые обычно бегали по деревне, играли, выполняли хозяйственные поручения. Могила была засыпана, и началась работа по возведению холмика над гробом мертвого ребенка. В деревню, которая лежала вне поля зрения, за излучиной реки, люди возвращались парами или по трое. Алан остался, потому что Адика еще не ушла. Горе и Ярость улеглись у его ног, приготовившись к длительному ожиданию.

Сумерки тяжелой пеленой опустились на деревню. За эти пять дней, которые он уже провел здесь, он заметил, что каждую ночь темнеет все раньше и раньше, словно солнце медленно уходит в долгий зимний сон. Поскольку была пора сбора урожая и погода радовала теплыми днями, Алан предполагал, что сейчас конец лета или начало осени. Несколько человек упорно продолжали работать, привозили дерн в тачках, представлявших конструкцию из досок, оси, колес, поддержки и основного бруса. Он подошел, чтобы помочь им, в то время как Адика стояла рядом, подняв руки к небу, в молчании вглядываясь ввысь или обращаясь к небесам с просьбой. Облаченная в свои священные одежды, она казалась невиданным духом, пришедшим на землю, чтобы помочь или, наоборот, причинить вред своим просителям.

Темнота превратила все вокруг в неясное серое пятно. Какой-то человек принес факелы и укрепил их у ограждения так, чтобы можно было продолжать работу, как это обычно делали, когда наступала ночь и на небе появлялась полная луна, притягивающая взгляды. Адика сияла в ее лучах, полуженщина-полуолень с постоянно меняющимися очертаниями, которая в любой момент могла ускакать прочь в темный лес и начать преследовать его.

Внезапно Алан увидел их, словно звездный свет просочился сквозь маленькие отверстия в покрывале слепоты, накинутом на смертных: он увидел призраков и умирающих духов, едва различимые видения, собирающиеся вокруг живых людей, которые хоронят мертвых. Была ли это душа ребенка, жаждущая освобождения или возвращения? Рыдает ли она по матери или жалуется, что была предана смерти?

Все же духи не могли прикоснуться к живым, потому что Адика, облаченная в одежды власти, раскинула над людьми тончайшую сеть, столь же прекрасную, как шелк паука. Она сияла в лунном свете, словно смоченная росой, упавшей с горящих звезд. Ни один изголодавшийся призрак не мог пройти сквозь эту завесу. Под этой невидимой защитой немного взбудораженные люди продолжали трудиться на кладбище, нервничая, но доверяя ей. Они понимали, какой властью обладает Адика, поэтому немного боялись ее.

Горе заскулила.

Вскоре видение исчезло, но губы Адики продолжали шевелиться, поскольку она проговаривала заклинания. Луна поднялась выше и начала медленно опускаться. Могильный холмик был закончен очень поздно; маленький и одинокий, возвышался он в мертвой ночной тишине. Отец смахнул слезу со щеки. Они собрали инструменты и пошли обратно в деревню, с опаской оглядываясь назад.

Но Алан задержался. Адика обошла вокруг крошечного холмика. Ее золотые рога пронзали небо, когда она проходила. Время от времени медные кольца на ее витом бронзовом поясе позвякивали в тишине. Звук, таявший в ночи, напоминал полет ангелов.

Но что могла Адика знать про ангелов? Никто здесь не носил Круг Единства. Он видел их алтари и жертвоприношения, напоминавшие ему обычаи, с которыми давно покончили братья и дьяконы, но за которые некоторые наиболее упорные люди все еще цеплялись. Ее ритуалы не были похожи на действия Врага, хотя, может, и являлись таковыми.

Она замолчала, остановившись на западной стороне свежей насыпи. Внезапно она вновь превратилась в прежнюю Адику, с ужасным шрамом, пересекавшим ее лицо, в женщину, чей голос он слышал во сне, когда она спрашивала женщину-кентавра, должен ли Алан стать ее супругом. В ее словах, идущих из самого сердца, слышалась такая страсть.

— Алан! — воскликнула она, удивленно глядя на него. Адика сняла волшебные одежды и завернула их вместе с жезлом и зеркалом в кожаную накидку, произнеся несколько заклинаний, будто запечатывая их своей магической властью.

Укрепив сверток за спиной, она двинулась по направлению к деревне. Он шел рядом с ней по тропинке, собаки бежали сзади. Своим посохом он измерял пройденное расстояние. Луна ярко освещала им путь.

Они прошли по краю леса и оказались с западной стороны деревни. Лунный свет посеребрил водную гладь реки. За деревней высился курган. Рядом с воротами находился караульный, греясь у потрескивающего костра. Они проходили рядом с домом, из которого доносился плач новорожденного младенца. Утихли трели соловья. Тонкая пылающая полоска солнца начала появляться на востоке, тогда как луна скрывалась за горизонтом на западе. Пробудились птицы, выводок уток направился к речной отмели. Вдалеке завывал волк.

Адика взяла Алана за руку, наклонилась и поцеловала его. Ее губы были влажными и сладкими. Его тело страстно откликалось на ее прикосновения. Его рука, запутавшись в многочисленных нитях юбки, дотронулась до ее нежной кожи.

И вдруг Алан услышал тихий голос где-то внутри себя. Разве не клялся он? Разве не обещал быть верным Таллии, не давал обет безбрачия Господу? Разве не должен он помнить, что обещал отцу стать верным Церкви и ее требованиям?

Алан выпустил дубовый посох из рук, еще крепче обняв Адику. Ее пыл и горячность окутывали его.

Он все это отдал, когда пришел в эту страну. Теперь он мог делать то, что ему нравилось, а сейчас он больше всего хотел обнять эту женщину, страстно желавшую его.

Возможно, в те далекие дни, когда он был тесно связан с Сильной Рукой в своих снах, он бы сразу услышал эти крики. Сейчас же, поскольку он полностью растворился в ее объятиях, звук рога так испугал его, что от неожиданности он отпрянул назад. Горе и Ярость залились в яростном лае. Адика отстранилась от него и повернулась назад, прислушиваясь к странным звукам.

Солнце еще не встало, но яркая вспышка света озарила небо над курганом. Вдалеке прокатились раскаты грома, и все стихло.

Она что-то воскликнула, но он не смог понять ни слова. Она нагнулась, чтобы поднять свой кожаный сверток, как вдруг над ее спиной просвистела стрела. Он повалился на землю и прикрыл ее собой. Стрелы пролетели мимо, не нанеся никакого вреда, и остались лежать на земле далеко за ним.

Какие-то странные фигуры показались из леса. Снова затрубили в рог, потом и в третий раз, долго и пронзительно.

Замаскированные нападавшие побежали в сторону дома, где находилась Вейвара с новорожденными близнецами. Адика тут же вскочила, схватила копье и бросилась бежать, оставив свой кожаный сверток. Горе и Ярость взяли след и неслись впереди нее. Алан несколько замешкался, но тут же устремился вперед, стараясь не отставать.

Но как бы быстро они ни бежали, бандиты первыми добрались до нужного им дома, он только услышал, как Адика пыталась предупредить Вейвару. Но было слишком поздно.

Из дома раздавались крики Вейвары. Доносились гневные вопли, сопровождаемые глухим стуком тяжелого предмета по деревянному полу. Две фигуры выскользнули из дома, каждый из них держал в руках небольшой сверток. Адика, оказавшись поблизости, сильно ударила одного из нападавших копьем по ногам, так что тот, задохнувшись от боли, присел. Второй убегал обратно в лес, держа ребенка одной рукой, свободной же пытаясь достать меч. Отблески рассвета вспыхнули ярким пламенем на разрубающем воздух мече. Адика отскочила в сторону. Солнце поднималось все выше и осветило лицо второго человека, который был без маски. Это не было лицо человека: смуглый, с длинными волосами и резкими чертами, этим он очень сильно напомнил Алану принца Сангланта.

Другой воин Аои появился у хижины, это была молодая женщина, одетая, как и другие, в бронзовый нагрудник поверх короткой туники. Перья, воткнутые в волосы, были похожи на хохолок, а маска была в форме крючковатого клюва сокола. В руках она держала маленький круглый щит и короткое копье.

Алан ударил ее посохом, так что она едва успела отразить нападение. Ее товарищ, движения которого сковывал малыш, попытался снова пронзить Адику копьем, но она слишком хорошо владела этим оружием. Она отпрыгнула назад и начала размахивать копьем вокруг себя, целясь не в мужчину, а в женщину, так что вскоре нанесла ей серьезный удар по лицу. Женщина вскрикнула от боли, зажимая рукой шею, из которой сочилась кровь. Алан услышал чьи-то крики позади себя, среди которых смог различить только голос Кэла. Он и его брат бежали к ним с копьями наперевес.

Мужчина Аои выпустил младенца из рук и побежал за товарищем в сторону леса; женщина тоже попыталась последовать за ними, но Алан резко ударил ее по ногам, и она тяжело упала. Адика отошла назад. Кэл и Тости ликовали, тогда как женщина Аои перевернулась и прикрылась щитом.

— Нет! — вскричал Алан, она была повержена и так беззащитна перед ним, что честнее было бы взять ее в плен. Но они слишком ее ненавидели. Он вздрогнул, когда они пригвоздили ее к земле сильными ударами копий. Кровь ее потекла по земле.

Ребенок орал.

— Вейвара! — крикнула Адика, врываясь в дом.

Он отвел взгляд от умирающего воина, оставшегося лежать на земле. Тости вбежал внутрь вслед за Адикой. Кэл вытащил свое копье и одной рукой обхватил Алана за плечи.

Он крикнул какое-то слово, указывая на женщину. Позади них пламя охватило крышу одного из деревянных домов.

— Скорее! Сюда! — Кэл остановился, чтобы поднять плачущего ребенка.

Около десятка воинов Аои, в бронзовых доспехах, с оружием наперевес, появились из-за дальнего земляного вала.

— Идемте! — кричал Кэл, указывая на деревню и запертые ворота. Человек лежал ничком, наполовину свешиваясь в глубокую канаву. Вдалеке группа из пяти вражеских воинов спряталась за полуразрушенной хижиной. Из-за этого своеобразного щита им было очень удобно пускать горящие стрелы в сторону деревни, низкий забор не был достойной преградой.

Адика и Тости появились в дверях, еле удерживая обмякшее тело Вейвары. Кровь заливала ее лицо, левая щека посинела от сильного удара, но она все еще дышала.

— Второй ребенок! — закричал Алан, сначала показывая на орущего младенца, затем на лес.

— Нет! — твердо произнесла Адика, махнув рукой в сторону подбирающихся к деревне воинов.

Вновь раздались звуки рога. Вооруженные мужчины покидали деревню, впереди них шел Беор. Алан узнал его по высокому росту, ширине плеч и по бронзовому копью, которое он держал в руке. Полдюжины человек откололись от основной группы и поспешили к дому, среди них были муж Вейвары и Уртан.

— Идите! — сказал Алан, он знал, что значит это слово, и видел приближающуюся помощь. — Я пойду за вторым ребенком.

Кэл ликовал, передавая младенца на руки Тости. Он вырвал из земли бронзовое копье мертвой женщины.

— Я тоже! — Он ударил кулаком в грудь себя, затем Алана. — Мы идем вместе!

Для споров совсем не было времени. Алан не мог допустить, чтобы второго ребенка похитили, ведь в тот день, когда он прибыл сюда, на деревню сошло Божье благословение и родились эти близнецы.

Он схватил щит, прикрывавший мертвое тело, и бросился в лес, солнце начало подниматься над горизонтом. Адика что-то крикнула ему вслед, но звуки битвы заглушили ее слова. Они оказались в тени деревьев, и Алан поднял руку, призывая всех к тишине, так что он, Кэл и собаки замерли, остановившись. Они услышали громкий треск сучьев и шелест листьев невдалеке, те двое воинов спешно отступали в глубь леса. Ярость навострила уши и бросилась вперед сквозь кусты, они тут же последовали за ней.

Алан выбежал из леса и, остановившись на границе с полем для захоронений, увидел двух Аои. Горе и Ярость неотступно следовали за ними, огромными прыжками быстро сокращая расстояние. Сначала они набросились на прихрамывающего человека, у которого не было возможности спастись, и повалили его на землю. Первым к нему подбежал Кэл. И прежде чем Алан успел крикнуть ему о необходимости проявить милосердие, Кэл вонзил бронзовое копье в спину Аои, оглашая поле триумфальным воплем, полным ликования и радости.

Звук его голоса пробрал Алана до самых костей, так что кровь застыла в жилах. Он долгое время признавал, что не может служить Повелительнице Битв, совершая убийства. Но сейчас он спасал ребенка.

Собаки неслись рядом с ним, преследуя третьего воина, у которого на руках был плачущий младенец. Он бросился влево, потом вправо, словно уворачиваясь от града стрел. Обернувшись назад, он увидел Алана и собак, преследовавших его, это придало беглецу сил, казалось, он ухмылялся, как сумасшедший, охваченный яростью и безумием. Но Алан тоже знал, что такое гнев, наполнявший его сердце, когда он вспоминал о беззащитном маленьком тельце в руках воина.

Они убежали уже далеко от реки, но на восточной стороне могильного поля находился холм, с которого сходил вниз мощный водный поток. Когда воин попытался перебраться через него, то оказался окруженным с одной стороны склоном холма, с другой — утесом, по которому спускался водопад; было не очень высоко, всего два человеческих роста, но, чтобы перебраться туда, нужно было освободить обе руки.

Воин не был так глуп. Одной рукой он прижимал к себе ребенка, в другой было острое копье, которым он угрожающе размахивал перед собой, отступая назад так, чтобы стена скалы оказалась за его спиной. Ребенок начал икать, истощенный собственным криком, и затих. Далеко позади Кэл звал Алана.

Он бросил вниз щит и посох, Горе и Ярость сели по обе стороны от него.

— Отдайте Мне ребенка или столкните вниз, мне не важно, что вы выберете.

Глаза воина расширились от страха или ярости, это все, что можно было увидеть за маской собаки, которой он закрывал лицо.

Алан сделал шаг вперед, показывая, что в руках у него ничего нет, но вместе с тем пристально глядя воину в глаза.

— Только верните ребенка. Больше мне от вас ничего не нужно.

Воин нервно отшатнулся, но поднял копье и сделал выпад в сторону Алана, тот не попытался даже увернуться, наоборот, сделал еще один шаг вперед.

— Вы сами видите, я не боюсь смерти, потому что я уже мертв. Меня не пугает то, что вы можете сделать. Отдайте ребенка, я прошу вас.

Возможно, крики приближающегося Кэла так подействовали на него, возможно, притихшие собаки. Может быть, он просто сам уже устал.

Воин положил ребенка, повернулся к скале и начал карабкаться, сколько хватило сил, вверх по отвесному склону. Алан прыгнул вперед и схватил ребенка, в это самое мгновение воин упустил копье и оно, ударившись о камни, отскочило и исчезло в водном потоке. Древко, показавшись из воды, застряло между двумя валунами да так и осталось торчать, разбивая водный поток. Сыпля проклятиями, мужчина исчез за краем утеса. Галька посыпалась вслед за ним с вершины склона, и все, что напоминало о нем, скрылось в воде.

Кэл кричал, приближаясь к Алану. Ребенок хныкал, больше всхлипывая, чем плача. Кэл осторожно пробрался к воде и достал копье.

— Нет, я его не возьму! — ответил Алан сердито на предложение Кэла. Тот отошел назад и остался стоять в нерешительности. — Вот, — сказал Алан более мягко, подавая ему щит поверженного врага. Свободной рукой он поднял свой посох.

Возвращались они спешно, но старались быть осторожными, обошли стороной мертвое тело второго воина и пошли по оленьей тропе через лес, даже не представляя, что их может ожидать в деревне и нужно ли им вступать в битву, когда они окажутся там. К счастью, младенец забылся тревожным сном.

Выйдя из тени леса, они увидели деревню, освещенную первыми лучами утреннего солнца. Люди там копошились, словно муравьи, туда-сюда, что-то перенося в спешке. Они остановились, пытаясь понять, что же там происходит, как вдруг солнце утонуло в серых облаках и свет померк. Внезапно грянул гром. Косые струи дождя покрывали юго-восточные холмы.

— Беор! — сказал Кэл, показывая куда-то вдаль.

Алан увидел Беора, спускавшегося по земляному валу с копьем в руке, лицо, как обычно, напряженно и гневно. Около пятнадцати вооруженных человек сопровождали его, некоторые прихрамывали. Дым, окутавший деревню, поднимался в небо. На земле лежали трупы воинов, одетых в бронзу, но, к сожалению, среди них были и сельские жители. Странно, зачем эти люди напали так стремительно, с такой свирепостью, чтобы тут же отступить? Словно промчавшаяся гроза, оставляющая после себя лужи и сломанные ветви на земле.

На середине пути между рекой и домом близнецов Алан заметил на земле какой-то предмет. Страх сжал его горло.

Он бросился бежать, чтобы быстрее увидеть то, чего он так боялся. Кожаный сверток Адики лежал раскрытый на земле, там, где она оставила его, когда они спешили к дому Вейвары. Ему показалось неправильным, что дождь мочит золотые рога. Заворачивая все в кожаную накидку, Алан нашел ее зеркало, находящееся внизу.

Адика никуда не пошла бы без своего зеркала. В тот момент все его тело охватила та же слабость и беспомощность, как в ту ночь, когда Лавастин был спрятан за запертой дверью воинами Кровавого Сердца.

Из деревни доносились голоса. Он забросил сверток за спину и поднялся, когда Кэл приблизился, испуганно глядя на него.

— Нет! Нет! — все повторял он, указывая на сверток. Но Алан не обратил на него внимания и поспешил вперед. Он должен был найти Адику.

Вейвару перенесли в дом, где располагались другие раненые, не больше шести человек, и укутали в меха. Когда Алан отдал ей на руки потерянного малыша, она разрыдалась. Среди раненых были Тости и Уртан. Уртану достался сильный удар по голове, он все еще лежал без сознания, его дочь Урта смачивала ему голову мокрой тканью. Тости то приходил в себя, то вновь впадал в забытье; глубокие раны на правом плече и левом бедре причиняли ему нестерпимую боль. Кэл присел рядом с ним и расцарапал себе грудь до крови.

Вошла матушка Орла, тяжело опираясь на палку, и посмотрела на раненых. Она позвала свою дочь Агду, которая приносила микстуры и ставила припарки. Алан почувствовал, насколько он устал, но раз он решил найти Адику, то должен был идти. Он шагнул к двери, где его остановила Орла, мрачно вглядываясь ему в глаза. На улице раздавались голоса, но это был только что подошедший Беор, а не Адика.

Увидев Алана, Беор сплюнул на землю. Матушка Орла махнула своей палкой между ними, остановив его попытки напасть на Алана.

Хотя Беор и был разъярен, он лишь окинул Алана взглядом, полным ненависти, и начал свой рассказ. Безусловно, простая человеческая зависть не могла так сокрушить деревню как это было сегодня. Беор продолжал говорить, ни один мускул не дрогнул на лице старой женщины, ничем не показала она свою слабость, несмотря на раздающиеся в ответ стоны и вздохи раненых.

Раскаты грома оглушили тех, кто находился в доме. Пошел дождь.

— Где может быть Адика? — спросил Алан, поворачиваясь спиной, чтобы все могли увидеть кожаный сверток с ее священными вещами и понять, что он собирается идти искать ее.

Беор взревел, словно раненый медведь. Остальные в страхе закричали. Хотя они практически не понимали друг друга, сейчас все оказалось ясно без слов.

Адику похитили нападавшие.

ЗАРОСЛИ ЧЕРТОПОЛОХА

1

Уже долгое время Захария путешествовал по дорогам, ведущим на север от Альфарских гор, продвигаясь по следам принца. После неудачного столкновения со стаей волков, в ходе которого он потерял одну из двух своих коз и подцепил ужасную инфекцию, так что левый глаз сильно распух и почти не видел, Захария встретился с толпой просителей и паломников, идущих на север, чтобы увидеть короля. Присоединившись к ним, Захария вскоре понял, что можно задать пару интересующих его вопросов, не вызывая подозрений и оставаясь практически незамеченным. Некоторые из них рассказывали, что слышали историю о благородном воине, который в одиночку победил толпу кровожадных бандитов.

— Может, это и был принц, — не раз повторял он людям, стараясь, чтобы в голосе его звучали правдивые нотки. Скоро спутники начали с ним соглашаться, подтверждая его мысль рассказом слуги, направлявшегося на юг, который сообщил, что принц Санглант действительно присоединился к королю.

Когда он прибыл в Ангенхейм и увидел, что королевский двор спешно готовится к отъезду, Захария решил воспользоваться создавшейся суетой, немного протолкнулся вперед и оказался среди толпы прибывших просить милостыню, излечения или правосудия от короля. Он практически ничем не отличался от грязных нищих и бедных фермеров, ночевавших под открытым небом в полях и близ леса, видневшегося невдалеке, за дворцовыми укреплениями. Многие любили посплетничать, поэтому никто бы не обратил внимания на несколько невинных вопросов, заданных охранникам.

Но после семи лет рабства у кочевников-куманов и года, который он провел, путешествуя один, словно изгой, по странам, где жил его собственный народ, Захария забыл, что его рваная одежда, неопрятная внешность и восточный акцент могут заставить людей насторожиться, и если они не прогонят его, то точно не станут доверяться ему.

Скоро остались позади внушительные укрепления, и он оказался внутри дворцовых стен. Как только охрана увела его козу и забрала потрепанный кожаный мешок с оружием, его провели через красивые резные двери в один из домов. Подталкивая его древками копий, охранники попытались заставить Захарию встать на колени перед пожилым лордом, сидящим на скамье с кубком вина в руке, и красивой молодой женщиной, находившейся рядом с ним.

Старый лорд передал ей кубок и, нахмурившись, посмотрел на Захарию, который постукивал пальцами по коленям.

— Он отказывается становиться на колени. — В его голосе слышались нотки восточного акцента, но за время долгих путешествий и остановок в различных местностях их уже начали слегка перекрывать характерные особенности центральных герцогств.

— Я не хотел обидеть вас, милорд, — быстро произнес Захария. — Но я брат и давал обет не становиться на колени ни перед кем, кроме Господа.

— Неужели? — Рядом с лордом постоянно кружился молодой слуга, все время что-то нашептывая ему на ухо. Когда он отошел, лорд поднялся и подался немного вперед. — Знаешь ли ты, кто перед тобой?

— Нет, не знаю, милорд, но, судя по вашей речи, могу сказать, что вы много времени провели на востоке.

Старый лорд засмеялся, хотя и не так громко, как его молодой слуга, который указывал на вышитый герб, висевший на стене над столом, уставленным золотыми и серебряными блюдами и чашами. От изобилия еды рот Захарии наполнился слюной — яблоки, груши, хлеб, сыр, лук и петрушка, — но от увиденного символа на гербе кровь застыла в жилах и страх огромным комом подступил к горлу. Только тогда Захария заметил, что у лорда одна рука; другой рукав был закреплен на спине, чтобы не мешать.

— Серебряное дерево — символ дома Вилламов, милорд, — произнес он, тихо проклиная себя. Это было большой ошибкой, совершенной им еще тогда, в племени печанеков: он позволил тем, в чьих руках была власть, заметить его, потому что в те дни он еще верил в Единого Бога и думал, что его прямой обязанностью было донести до них, погруженных во мрак невежества, свои обычаи богослужения. — Неужели вы маркграф Виллам? Я молю о прощении, милорд, когда я был молод, он был уже пожилым человеком, и я подумал, что старый маркграф, должно быть, уже почил и все перешло к его наследникам. Я благодарю Господа, вы ведь еще не мертвы, — смело произнесла женщина. — Надеюсь, вы чувствуете себя молодым настолько, чтобы сыграть свою роль на нашей свадебной церемонии.

Виллам открыто улыбнулся.

— Говорят, что конь может пасть, если слишком его загонять.

Слава Богу, она была не насмешницей, но веселилась так, что Захария чувствовал себя неудобно, вспоминая о том, чего Булкезу лишил его.

— Надеюсь, я не выбрала коня, который быстро охромеет.

— Нет, не стоит этого опасаться. — Он поднял кубок с вином и жестом приказал слуге наполнить его. — Прошу вас, возлюбленная моя, позвольте мне поговорить с этим человеком наедине.

— Какая-то интрига? Вы боитесь, что я некстати вспомню об этом в беседе с Теофану?

Если ее поведение и раздражало его, он этого не показывал.

— Я не желаю, чтобы тревожили короля по какому бы то ни было вопросу, завтра он уезжает. Если я буду единственным человеком, который выслушает эту историю, я ручаюсь, дальше меня она не пойдет.

Но она не хотела так просто сдаваться.

— Этот брат, или как там он себя называет, может унести все эти истории гораздо дальше, чем я, Гельмут. Ведь у него тоже есть язык.

Страх сковал его тело, ведь они, в чьих руках находится власть, могут отнять у него самое дорогое, то, что он ценит больше всего. Ноги его ослабли, и он повалился на колени. Трудно было не начать молить о милосердии.

— У нас у всех есть языки, Леоба, — терпеливо отвечал Виллам, — но я бы хотел поговорить с этим человеком наедине.

Несмотря на знатное происхождение, Леоба была достаточно молода, чтобы быть его внучкой, поэтому, как бы ни были они равны, она вынуждена была преклониться перед той властью и величием, которые давал ему возраст. Леоба поднялась, поцеловала его скромно в щеку и удалилась.

Старый лорд проводил ее взглядом, и Захария заметил огонек вспыхнувший в его глазах: от греха желаний и плотских страстей страдают люди как знатного, так и низкого происхождения.

Как только за ней закрылась дверь, старый маркграф сразу перешел к делу.

— Я не желаю знать ваше имя, но мне доложили, что вы задавали вопрос охранникам о местонахождении принца Сангланта.

— Я вижу, что вы достойный человек, милорд. Теперь, когда я брошен в логово ко львам, мне нет больше смысла делать тайну из моих поисков. Да, я ищу принца Сангланта. Он здесь?

— Нет, его здесь нет. Он практически объявил открытое восстание против власти короля Генриха. Я думаю, такой знающий человек, как вы, понимает, насколько это серьезное оскорбление.

— А…- протянул Захария, на мгновение потеряв дар речи. Но он никогда не отступал перед трудностями, тем более что прекрасно знал, как сформулировать вопрос, чтобы защитить себя да и выведать немного информации. — Все же человек, пусть даже принц, не может восставать один.

— Верно, не может. — Виллам тоже знал об этой уловке. — Вы хотите присоединиться к нему?

— Нет, милорд. Я искал его совсем не для этого, тем более ничего не знал о готовящемся восстании. Мне не интересна земная борьба, я стремлюсь познать структуру небес и славу создания. Это правда, милорд, но я никогда не говорил с принцем.

— Тогда зачем вы прибыли в Ангенхейм, чтобы выяснять его местонахождение?

— Я ищу его, чтобы обратиться к нему с просьбой.

Виллам восхищенно рассмеялся.

— Признаю свое поражение. И все же вы беспокоите меня, брат, с вашими разговорами о небесах. Знаете ли вы, каков принц Санглант?

— Что вы имеете в виду, милорд?

— Прошу вас, не притворяйтесь. Вы одеты так просто, даже неопрятно, но выражаетесь очень хитро и замысловато. Принц Санглант не человек, а полукровка, его отец — человек, а мать — Аои. Какой помощи вы ждете от такого создания?

Захария насторожился. Виллам ни словом не обмолвился о местонахождении Канси-а-лари, хотя Захария знал, что она шла на север с сыном.

— Хорошо, — сказал он после долгой паузы, — я скажу вам правду. Я шел на восток, чтобы донести слово Господа до племени куманов, но вместо этого они сделали меня своим рабом. Долгих семь лет я жил у них и в конце концов сбежал. Вот то, о чем я хотел вам поведать: куманы собирают армию под предводительством главы печанеков, Булкезу, и хотят вторгнуться в глубь вендарской территории. Они уже совершают набеги, жгут деревни, убивают и калечат наш народ. Вы знаете, как куманы обращаются со своими жертвами. Я видел много обезглавленных и обезображенных трупов. Ваши земли на востоке в опасности, милорд.

— Принцесса Сапиентия была послана на восток вместе с армией своего нового мужа, принца Бояна Унгрийского.

— Я не слышал об этом, милорд.

— Но у нас нет никаких вестей от них; возможно, что-то пошло не так, как мы предполагали, хотя я молю Господа, чтобы все было хорошо. Этот вождь, Булкезу, и прежде терзал страны королевства Вендар. Но зачем вы ищете принца Сангланта? Здесь находится король и его Совет. Я думаю, лучше обо всем рассказать королю.

— Верно, — сказал Захария, быстро прикидывая в уме возможные последствия. — Но я немало слышал за время моих путешествий о том, какие грандиозные планы у короля насчет Аосты. Король не может выступить сразу на юг и на восток. Но я также наслышан о мастерстве принца Сангланта, проявленном в сражениях. Разве незаконнорожденный первенец короля не капитан «Королевских драконов»? Если сам король не может сражаться против куманов то необходимо, чтобы выступила армия под командованием человека, который достоин этой чести, не уступает королю ни в храбрости, ни в доблести.

— Прекрасная речь. У вас и правда восточный акцент, и выглядите вы, словно прошли длинный путь в одежде, которая на вас, и, насколько я знаю, у вас была коза. Но прекрасная речь не что иное, как яркий вытканный гобелен, висящий на стене так, чтобы скрыть уродливые шрамы. Куманы клеймят своих рабов.

Захария стоял в нерешительности. Он повернулся, стянул рваную одежду с правого плеча, показывая на правой лопатке клеймо, ужасно залеченное, так что кожа вокруг него все еще морщинилась. Так отмечало своих рабов племя печанеков. Опустив ткань, он вновь повернулся к маркграфу.

— Такой след остается от когтей снежного барса, милорд.

— Отчаянный человек может и сам себя порезать, чтобы придать правдивости своему рассказу, — отметил Виллам.

— А стал бы человек так себя резать, чтобы история его не выглядела ложью? — спросил Захария, смело снимая одежду.

При виде искалеченных гениталий Захарии Виллам побледнел, откинулся назад и стал нервно искать свой кубок с вином. Осушив его, он обратился к слуге, который находился у двери:

— Принесите, пожалуйста, вина для этого человека. Он, должно быть, очень хочет пить.

Захария жадно припал к кубку. Вино было хорошее, и он не видел никаких причин отказываться от него. Возможно, шок от его уродства собьет Виллама со следа.

Но маркграф был стар и очень лукав, он слишком долго играл в эти игры, чтобы так просто дать себя запутать, пусть даже таким ужасным способом. Он поднял второй кубок вина и жестом подозвал молодого слугу.

— Гумберт, принесите мне мешок этого человека.

Захария покорно наблюдал, как Виллам не спеша рассматривал его содержимое, и, конечно, от его взгляда не ускользнула одна вещь, за которую осудили бы любого. Он достал небольшой сверток пергамента, покрытого письменами Лиат, математическими набросками.

Захария осушил свой кубок, задаваясь вопросом, что он будет пить, когда будет томиться в тюрьме скопос, осужденный как еретик.

— Вы держите его вверх ногами, милорд, — произнес он, когда устал ждать хотя бы слова от Виллама.

Виллам перевернул свиток и снова углубился в него. Вскоре он посмотрел на Захарию острым пристальным взглядом человека, повидавшего много горя и радости на своем веку. Чувствовалось, что он теряет всякое терпение.

— Вы волшебник?

Ни один допрос не мог закончиться благополучно, но Захария решил не впадать в уныние и не поддаваться страху, пока его язык был на месте.

— Нет, милорд, я не волшебник.

— Верно, вы не похожи на них. Я слышал, что волшебники обладают такой огромной силой, что, кажется, им всегда сопутствует успех, чего нельзя сказать про вас. Так зачем вы ищете принца?

— Я хочу узнать, откуда этот пергамент, милорд. Я полагаю, он должен знать того, чьей рукой сделаны эти записи. Тот человек обладает тайным языком звезд. Я не стремлюсь быть волшебником, милорд. Но я был удостоен чести увидеть Вселенную.- Голос его задрожал, но он ничего не мог с этим поделать. Воспоминания о том, что он видел во дворце, все еще терзали его; ночами, во снах, он мечтал о волнующем космосе, раздираемом облаками пыли и освещенном великолепными звездами, яркими, подобно ангелам. Потеря веры в Единого Бога больше не беспокоила его потому что желание понять структуру Вселенной, великолепное спиральное колесо звезд, замершее посреди огромной пустоты, охватило его душу и раздирало его. — Это все чего я теперь боюсь, милорд: умереть прежде, чем познаю структуру Вселенной.

«Умереть прежде, чем увижу другого дракона». Но эту мысль он не посмел произнести вслух.

Виллам долгое время внимательно смотрел на него. Захария не мог понять, что выражал этот взгляд, поэтому начал заметно нервничать, ожидая ответа маркграфа. Наконец он рассказал всю правду. Больше не было смысла врать и изворачиваться, Виллам нашел ту вещь, за которую можно было быть проклятым: в качестве слуги он путешествовал с волшебницей Аои и был свидетелем ее смирения и пугающей мощи. У него осталась эта вещь, даже несмотря на то, что в конце концов она бросила его, как прогулочный посох, в котором больше не было нужды.

— Я уповаю на ваше милосердие, милорд маркграф, — сказал он наконец, когда уже больше не мог переносить эту давящую тишину.

— Вот мы и возвращаемся к ней снова, — пробормотал Виллам. — Может быть, правда все то, что принц рассказал о ее происхождении? Разве не об императоре Тейлефере было сказано, что Господь открыл ему все тайны Вселенной? А от родителей многое переходит к детям.

— Я не понимаю вас, милорд, — произнес он. Если бы в следующем предложении Виллам упомянул имя Канси-а-лари, то западня захлопнулась бы.

— В самом деле? — спросил Виллам, удивленно глядя на него. — Разве принц Санглант не женился на женщине по имени Лиатано?

Чувство облегчения, словно сильный удар, подкосило его.

— Я не знаю ее, милорд.

Виллам криво усмехнулся.

— Если бы вы однажды ее увидели, то так легко не смогли бы забыть.

— Это она! Была ли она молода и красива, милорд, не обычной красотой, но подобно иностранке, с кожей темноватого отлива? Была ли она беременна или с новорожденным?

— Да, она.- Виллам тяжело вздохнул, рассматривая кубок с вином, и взял кусочек хлеба. — Что с ней случилось?

— Вы не знаете? Ангелы унесли ее в небеса.

— Ангелы?

— Их также называют иногда дэймонами, милорд.

— Я не знаю, как расценивать эти новости. — Произнеся это, Виллам выглядел обеспокоенным.- Кто она? Посланник Врага или Господа? Скромного она происхождения или знатного? Околдовала она принца или ее благосклонность к нему признак того, что он может стать достойным правителем?

— Милорд маркграф,- произнес слуга Гумберт настолько внезапно, что Виллам удивленно заморгал, возвращаясь из размышлений к реальности. — Королевская «орлица» просит пропустить ее. У нее для вас сообщение.

Некоторое время Виллам молчал, размышляя.

— Мне нужен будет всадник, чтобы доставить письмо моей дочери, — произнес он наконец, — человек, заслуживающий доверия, кто-нибудь из моих поместий. Наверное, Вальдхар. Его отец и дядя доблестно сражались против Редерии, его мать служит во владениях Арви. Скажите ему подготовиться, затем пришлите ко мне.

Слуга согласно кивнул.

— Нужен ли будет монах, милорд маркграф, написать письмо на пергаменте?

— Нет. Это сообщение только для моей дочери. Дайте ему охрану из трех всадников.

— Я думаю, лучше шесть, милорд маркграф, новости о набегах куманов неутешительные.

— Хорошо. — Виллам был маркграфом долгие годы и привык отдавать распоряжения так, чтобы они исполнялись быстро и правильно. — Пусть этому брату дадут еды и вина, а потом отпустите его. Лучше, если все будет сделано тихо.

— Все так и будет, милорд маркграф.- Во взгляде Гумберта смешались любопытство и презрение. — Должны ли люди молчать о том, куда принц Санглант выехал три дня назад?

— Увы, болтать — это скверная человеческая привычка. Именно поэтому такой осторожный и осмотрительный человек, как ты, Гумберт, и являешься моим управляющим.

— Да, милорд маркграф. — Гумберт махнул Захарии. Виллам не был любезен, но был справедлив.

— Брат, вам не стоит надолго задерживаться при королевском дворе. Вам тяжело придется, если люди узнают, кого вы ищете.

— Я благодарю вас за ваше гостеприимство, милорд, — произнес Захария, но Виллам уже не обращал на него внимания, поскольку двери распахнулись и вошла женщина. На ней были прекрасные одежды, поверх которых был накинут плащ, отделанный красным и скрепленный на одном плече медной брошью в форме орла.

Захария тотчас узнал ее, такое знакомое, жесткое выражение лица, ястребиный нос, и шла она, немного прихрамывая, заметно это было только потому, что он знал — так было с тех пор, как в детстве она упала с яблони.

Он поспешно отступил в тень, еще больше надвигая на лицо капюшон. Она, как истинный посол, быстрым взглядом окинула залу, отметила всех посетителей. Увидев его, она заколебалась, ломая голову над тем, кто мог там стоять в тени. Он знал ее очень хорошо, чтобы правильно истолковать выражение ее лица, оно было такое же, как и в детстве: когда она смотрела на что-то очень знакомое, но никак не могла вспомнить.

Одолеваемая любопытством и раздражением, она сжала губы и, казалось, собиралась заговорить, когда вдруг Виллам произнес:

— «Орлица», у вас для меня сообщение от короля?

— Да, маркграф Виллам, — ответила Хатуи, ее нежный голос изменился с течением времени. Она сразу обратила все свое внимание на маркграфа.

Какими разными стали не скрывающий восхищения старший брат и любящая младшая сестра. Она теперь уважаемая «орлица», всегда находящаяся рядом с королем, а он навсегда останется меченым рабом, за которым постоянно охотятся.

Захария выскочил в двери прежде, чем она снова о нем вспомнила. Он так стыдился своего положения. Он не хотел, чтобы она узнала его, чтобы увидела, в какого оборванца он превратился. Он помнил, какой гордостью светилось ее лицо много лет назад, когда он покинул их родную деревню и пошел миссионером на восток. Она никогда не должна узнать, что с ним действительно случилось. Пусть лучше думает, что он мертв.

Захария взял еду и напитки, которые ему предложили, отвязал свою козу, забросил на плечи изношенный мешок и быстро покинул королевский двор, опасаясь, что может вновь с ней столкнуться. На запад, как ему посоветовал Гумберт, по дороге к Бедербору.

Долго он шел один, терзаемый отчаянием. То, что он видел, что с ним сделали, на что он решился, разверзло огромную пропасть между ним и его семьей, которую невозможно было преодолеть. Все, что осталось у него, это тайный язык звезд, облака черной пыли и блестящих огней, серебряно-золотая лента, спиралью проходящая через небесные сферы, невообразимые красоты Вселенной, где, возможно, он мог бы потерять себя, если бы только мог понять ее тайны.

Полный решимости, он двигался на запад по следам принца.

2

Толстой палкой, словно мечом, Санглант казнил кусты чертополоха; один за другим падали они, целые заросли, высеченные сильными ударами.

— У вас отвратительное настроение, — заметил Хериберт. Стройный монах сидел на упавшем бревне, заканчивая выстругивать ручку посоха, на которой он вырезал башни крепости, увенчанные Кругом Единства. Позади них, скрытый в ольховой роще, капитан Фальк контролировал устройство временного лагеря среди камней древнего даррийского форта, давно превратившегося в руины.

— Король был прав. — Санглант продолжал обезглавливать чертополох. Он не мог просто сидеть без движения — только не теперь, когда был так расстроен. Он чувствовал себя столь же беспомощно, как кусты чертополоха, падавшие под его сильными ударами. — Как я могу содержать свиту, если у меня нет собственных земель?

— Супруга герцога Конрада позволила нам провести целых пять дней во дворце в Бедерборе.

— Конрад не возвращается, и при этом она не говорит нам, куда он отбыл и когда должен вернуться назад. Мы зависим от великодушия знати. Или от их страха.

— Или от их уважения к вашей репутации, мой принц, — спокойно произнес Хериберт.

Санглант поднял руку в знак протеста. Он не прекращал рубить. Кусты чертополоха казались ему хорошим противником, их было много и так легко можно было нанести им поражение.

— Но моя репутация не сможет долгое время кормить мою свиту. И мои кузены не будут всегда меня обеспечивать, ведь это навлечет на них гнев моего отца. Он может обвинить их в предоставлении крова мятежнику и вызвать их к себе для выяснения ситуации.

— Тогда его гнев только усилится, узнай он, что они прислушиваются к вашим словам. О чем вы говорите, если не о восстании, мой друг?

Услышав это, он остановился. Разбитые кусты чертополоха наклонились и застыли.

— О чем, в самом деле? — Он обернулся и взглянул на Хериберта.

— Чего вы хотите, — продолжил тот, — каковы ваши намерения? Вы знаете, что я последую за вами независимо от того, какой путь вы выберете, но мне кажется, лучше определиться, куда идти, прежде чем двигаться дальше.

Только так можно было опустошить полный бурдюк, готовый к тому, чтобы взорваться, — проделать маленькую дырочку точным ударом. Санглант опустился на бревно рядом с Херибертом.

— Как трудно управлять самому, — отметил он с горечью, тогда как его спутник вернулся к своему занятию. — Гораздо легче было делать то, что приказывали, когда я был капитаном «Королевских драконов».

— Всегда легче исполнять то, что прикажут, — пробормотал Хериберт. Он оторвался от вырезания, устремившись мысленно вдаль, заглядывая за каждое отдельно стоящее деревце, пытаясь разгадать их тайны, но не решаясь разобраться в себе.

Санглант не мог долго жалеть себя, поэтому он был так беспокоен. Он вскочил и начал ходить.

— Если «орлы» сообщат о великом вторжении, а мой отец не поверит им, то тогда я должен противостоять этому вторжению, разве не так?

Хериберт взглянул на принца.

— Было бы так, если бы вы смогли обеспечить безопасность себе и вашим людям…

Санглант одним ударом поверг семь кустов чертополоха. И рассмеялся.

— Нет, мой друг, вы прекрасно меня знаете. Как я могу отдыхать, если Вендар находится в опасности? Я поклялся охранять королевство и каждого подданного, кто живет согласно принципам моего семейства.

Хериберт мягко улыбнулся, но не отвечал.

— Но также у меня есть обязанности и перед народом моей матери. Моя мать говорит, что все изгнанные Аои умрут, если не вернутся на Землю. Но сестра Анна против их законного возвращения.

— Сестра Анна утверждала, что возвращение Аои приведет к непоправимой катастрофе.

— Сестра Анна о многом говорила, но она позволила бы Блессинг умереть от голода. Она провела годы, выслеживая своего мужа, и убила его, потому что хотела вернуть свою дочь. Никто никогда не мог мне объяснить, почему такой человек, как Бернард, убежал с Лиат или помогал ей скрываться. Что, если он знал то, о чем мы даже не догадываемся? Нет, сестра Анна может многое утверждать и искажать правду как угодно, и, наконец, мы не знаем, где правда, а где ложь. Мы точно можем сказать, что она бессердечна, когда дело касается тех, кого она использует, чтобы добиться своей цели.

— Вы даже не будете слушать меня, — пробормотал Хериберт. — Я построил ей прекрасный зал, но я не сомневаюсь, что она быстро расправилась бы со мной, если бы этого требовали обстоятельства. — Он тяжело вздохнул и вложил нож в ножны. Передвигая пальцы по точно вырезанной башне, которая теперь завершала рукоять его посоха, стрелам, каменной кладке, выгравированной на дереве, и по Кругу Единства, возвышающемуся в центре, он мягко произнес: — Вы сказали, все было разрушено.

— Все. Зал полыхал, словно костер. — Он опустил палку и обхватил Хериберта за плечи. — Мы даже не можем представить себе их силу.

— Силу Анны и ее волшебников?

— Нет, хотя, верно, сила людей Анны намного мощнее, чем я могу вообразить или видел когда-нибудь. Но я говорил об огне дэймонов, которые украли Лиат. Все, чего касался их пристальный взгляд, вспыхивало ярким пламенем. Горели даже горы. — Так сейчас в его сердце полыхал гнев, подпитываемый беспомощностью и расстройством. Слова сами срывались с губ. — Я ничего не мог сделать, чтобы остановить их. — Его голос звучал печально и хрипло: пять лет назад принц был ранен в сражении, после чего его голос всегда звучал так.

Ветер зашелестел в листьях деревьев. Санглант прислушался, но не мог превратить нежный шелест в слова: это был только ветер, а не духи воздуха под началом у Анны. Этот же звук ветра напомнил ему, что еще не все потеряно. Во дворце в Ангенхейме он видел ворота, открывшиеся на месте, скрытом властью, расстоянием и тайнами в архитектуре Вселенной, как сказала бы Лиат. Он слышал ее голос.

— Она все еще жива, — прошептал он.

— Удивительно, что кто-то выжил.

Санглант поднял палку, поиграл ею в руке, взглянул на поверженные кусты чертополоха и, проявив милосердие, снова ее опустил.

— Я знаю, что сестра Анна пережила ту бурю. А кто из ее помощников, даже не могу представить.

— Сестра Вения выжила,- произнес Хериберт, помрачнев.

— Откуда ты знаешь?

— Она выживет независимо от того, что произойдет.

— Тебе лучше об этом знать. Она была твоей матерью, она вырастила тебя.

— Словно цепного пса, — пробормотал Хериберт. Санглант с интересом наблюдал, как дружелюбное выражение сходит с лица юного монаха, обнажая давнюю ярость, копившуюся долгие годы. Но, словно пес, молодой монах встрепенулся и задернул обратно едва приоткрывшуюся завесу. Его взгляд прояснился, и он с улыбкой посмотрел на Сангланта. — Куда могли направиться эти волшебники, чьи дома были сожжены дотла? Могли ли они остаться в Берне?

— Я бы не смог там остаться, после того как дэймоны такой силы пришли туда. Здесь кроется какая-то тайна, Хериберт. Те дэймоны искали Лиат. Бернард убежал от Анны и ее помощников, потому что боялся, что эти Семеро Спящих могут схватить Лиат для каких-то своих целей. Но, возможно, он просто боялся дэймонов. Нет, здесь много того, чего я не могу объяснить. Но я точно знаю, что Анна на этом не остановится. Она будет искать Лиат и, даже если не сможет ее найти, будет препятствовать возвращению Изгнанных. Она надеялась, что Лиат отговорит Аои возвращаться, но Анна не станет отказываться от задуманного только потому, что Лиат исчезла. Я должен остановить сестру Анну и ее помощников. Мне просто необходимо удостовериться, что Изгнанные смогут вернуться.

— Хорошо, — сказал Хериберт, махнув рукой в сторону лагеря, расположенного среди руин. — Вы, монах в изгнании, семьдесят человек, ребенок и один воздушный эльф — это слишком слабая армия, чтобы выступить против такой мощной волшебницы, как сестра Анна.

— Согласен. — Он нагнулся и поднял одну из срезанных головок чертополоха. Цветок начал колоть своими острыми шипами, и он ощутил жгучую боль в ладони, но она хоть как-то перекрывала гнев и горечь, раздиравшие его сердце. — Мне кажется, я чувствую себя, словно преданная собака, когда хозяйке наскучила эта игра и она оставляет ее где-нибудь на обочине дороги. Я думал, что моя мать…- Он выругался, выбросив цветок чертополоха, его ладонь пульсировала, словно от укуса. — Я думал…

Он не смог закончить фразу и вынужден был остановиться, чтобы справиться с чувствами, охватившими его. Хериберт стоял чуть поодаль, с состраданием глядя на него. Вдалеке раздалось блеяние козы, и вдруг послышалось ответное «бе-е-е-е», только на тон повыше. Казалось, голоса между деревьев дразнили его, пусть это и был только ветер.

— Какой я глупец! Разве когда-нибудь она относилась ко мне лучше, чем к лошади, которая покорно везет ее вещи?!

Хериберт, казалось, хотел что-то возразить, но передумал.

— Как только я стал ей больше не нужен, она отвернулась от меня, так же как когда я был младенцем.

— Нет, Санглант, не осуждай ее. Может быть, король задержал ее.

— Даже король не может арестовать такую волшебницу, как она. Она могла бы следовать за нами, если бы захотела. Но она не сделала этого. Видимо, роль, отведенная мне в ее заговоре, закончилась, и теперь я лишь мятежник, восставший против власти своего отца.

— Нет, мой друг, я уверен, что ваша главная роль во всем этом еще впереди, если пророчества сбудутся.

— Но буду ли я придерживаться той роли, которую они мне определили? Я больше не капитан «Королевских драконов», больше не пешка в их игре. — Он хмурился, вглядываясь в западную часть лагеря. Там возникло какое-то волнение. Доносились лишь голоса, понять, о чем идет речь, он не мог. Или это две козы жаловались друг другу на тяготы жизни, но ведь у них была только одна? Все же капитан Фальк мог и сам справиться с этим. У него было о чем подумать.

Решение пришло совершенно внезапно, поэтому было так приятно. Он полностью осознал, что должно было быть сделано и что он был единственным, кто мог это осуществить. Понимание этого придало ему сил, очистило душу и разум от сомнений и отчаяния. Кто сомневается, тот всегда проигрывает, поэтому Санглант давно научился не поддаваться этому чувству.

— Хериберт, необходимо остановить Семерых Спящих. Если отец мне не поверит и не начнет действовать, то я должен сделать это вместо него. — Он был уверен в своей правоте, так же как в сражениях он знал, когда пришло время обойти противника с фланга или вызвать подкрепление. Лишь однажды он оступился, и Кровавое Сердце обманом нанес ему поражение. Санглант не хотел, чтобы это когда-нибудь повторилось. — Необходимо понять, что делала моя мать и почему я здесь. Она никогда не беспокоилась о Генрихе. Она стала его возлюбленной не от любви или страсти, а только для того, чтобы появился я. Она говорила, что я должен стать связующим звеном между его и ее народами. Долгих двенадцать дней мы держались вместе, убегая из Верны, и если она начинала что-то рассказывать, то говорила в основном о совете Аои, о том, как он распался на отдельные части. Кто-то из них все еще ненавидит людей и надеется победить все человеческое царство, в то время как некоторые из них пытаются найти компромисс и объединиться.

— Увы, легендарные Аои тоже подвержены интригам.

— Даже животные метят свои территории, кто пришел первым и кто должен остаться. Если после возвращения к власти придет та часть Аои, которая питает ненависть к людям, то принц, рожденный от человека, должен готовиться к войне. Если мой отец так не поступит, это должен буду сделать я.

Хериберт слегка закашлялся.

— Мой принц, мой добрый друг. Если бы вы не тревожили Анну и позволили ей продолжать то, что она делает, Аои не возвратились бы вообще. И Вендар был бы нетронут.

Санглант смотрел куда-то вдаль.

— И вся моя семья была бы мертва. Нет. Я не должен так поступать. Я не могу отвернуться от народа моей матери. Я не позволю им всем погибнуть.

— И вместе с тем невольно станете инструментом, с помощью которого они победят людей? Вы сами признались, что они не очень заинтересованы в вас. По правде говоря, Санглант, вы могли бы служить с большей пользой, если бы попросили прощения у вашего отца и помогли бы ему вернуть трон Аосты королеве Адельхейд. Когда Аоста будет под его началом, он станет достаточно могущественным, чтобы быть коронованным как Святой Даррийский Император, подобно Тейлеферу. Это даст ему такую силу, что никакая угроза со стороны Аои ему будет не страшна.

Сангланту вспомнились цепи Кровавого Сердца. Он до сих пор ощущал их тяжесть на себе, это навсегда останется с ним.

— Я не стану просить прощения у отца, ведь ничего оскорбительного я не сделал, только женился против его воли.

— Женись вы на королеве Адельхейд, как того желал ваш отец, вы стали бы королем Аосты и наследником вашего отца. Тогда бы у вас была полная власть делать то, что должно быть сделано.

Санглант резко повернулся и увидел, как Хериберт в шутку припадает к его ногам, словно простой человек, ненароком оскорбивший достойного воина. Он хорошо знал этот взгляд. Монах вытянул вперед посох, будто защищаясь им, хотя никогда не имел дела с оружием.

— Я говорю истинную правду, Санглант, ничего другого я бы вам не предложил.

Санглант выругался, но за грубыми словами последовал взрыв хохота.

— Ты все делаешь великолепно, Хериберт, но я не стану искать прощения моего отца.

— Да будет так, — согласился монах, опуская посох. — Я знаю, как чувствуешь себя, когда не можешь простить. Сейчас самое главное — понять, какую выбрать дорогу и к чему она приведет.

— Тс-с-с, — Санглант поднял руку, услышав, что его имя произносят в лагере. — Пойдем. — Хериберт поспешил за ним, и они направились к руинам форта. На полпути они увидели молодого Матто, спешащего к ним.

— Это будет тебе уроком, Хериберт. Я нуждаюсь в советниках, которые не ослепли от восхищения моими прекрасными качествами.

Хериберт засмеялся.

— Вы имеете в виду вашу способность неустанно бороться. Господи, прости его, он так молод и сам не ведает, что говорит.

— Боюсь, если он пойдет по моим стопам, он и не станет старше.

— Не говорите так, да простит вас Господь! — отругал его Хериберт. — Никто не знает, что нас ждет впереди.

Санглант не ответил ему, поскольку юный Матто был уже почти рядом. Его сломанная рука все так же была перевязана, но больше не причиняла ему боль. От волнения он покраснел, и казалось, сейчас падет ниц перед Санглантом, чтобы поцеловать носки его сапог. К счастью, из примера капитана Фалька и его солдат он знал, что может за этим последовать, и воздержался. Вытянувшись перед принцем, он сообщил то, с чем так спешил, так гордо, будто был самим королевским «орлом».

— Ваше высочество! Капитан Фальк просит вас прибыть в лагерь как можно скорее. Вас ищет какой-то брат.

Оказавшись в лагере, Санглант первым делом отыскал взглядом Блессинг; она тихо посапывала в импровизированном гамаке, один конец которого был привязан к старому каменному столбу, другой же крепился на недавно вырубленном деревянном. Ветерок, поднятый Джерной, мягко покачивал ее ложе. Поскольку малышка все больше начинала есть твердую пищу и уже не так остро нуждалась в молоке дэймона, сущность Джерны истончалась. Санглант едва мог различить ее женственные формы, она стала похожа на водяные отблески, мерцающие в лучах предзакатного солнца, расплескавшего свет по каменному столбу. Эти женственные изгибы все больше и больше беспокоили его во снах, когда он просыпался среди ночи или, устав за день, отпускал мысли в вольный полет. Было бы лучше, если бы он вообще ее не видел, чем поддаваться такому непристойному искушению.

Только дела могли отвлечь его, дав небольшой перерыв. Поэтому все свое внимание он обратил на незнакомца. Ему потребовались доли секунды, чтобы узнать в этом неопрятном оборванце брата. Человек прибыл в сопровождении козы, которая в тот момент пыталась оттеснить другую козу от наиболее сочного куста чертополоха. Капитан Фальк и дюжина солдат стояли в стороне, следя за происходящим.

— Вы тот человек, который путешествовал с моей матерью, — произнес Санглант, осматривая его с ног до головы. Вид у него был ужасный: грязный, в рванине, с больным глазом. И от него так сильно воняло. — Она сказала, что вы мертвы.

— Должно быть, она так думала, — ответил тот.

— Отвечайте должным образом, перед вами принц Санглант, — резко сказал капитан Фальк. — Для вас он «ваше высочество». Он — принц королевства, сын короля Генриха.

— Ваше высочество, — усмехаясь, сказал оборванец. — Меня зовут брат Захария. — Он посмотрел на тех, кто окружал принца. Солдаты столпились вокруг, с интересом наблюдая за происходящим. Что подумал брат о его импровизированной свите, он не сказал, Санглант не мог прочесть это на его лице. Наконец Захария вновь встретился с пристальным взглядом Сангланта. — Я следовал за вами, ваше высочество.

— Это гораздо больше, чем сделала моя мать, — произнес Санглант, вкладывая в слова некий смысл, который мог понять только Хериберт, и обратился к брату. — Брат, зачем вы следовали за мной? Чего вы хотите от меня?

Захария достал грязный свиток пергамента из разбитого горшка, который свисал у него с пояса, привязанный почти истлевшей полоской кожи. Он осторожно развернул его, боясь грубого прикосновения, и показал порванный лист, испещренный числами, шифрами, диаграммами, эксцентриситетами, эпициклами и точками, словно булавочными уколами, показывающими звезды.

Санглант тотчас узнал эти каракули. Он взял у брата бумагу, даже не спросив разрешения, но человек не возражал, даже наоборот, удовлетворенно улыбнулся, что повергло в неуемное удивление солдат, столпившихся вокруг них.

— Лиат. — Санглант прижал кусок пергамента к щеке, словно эти торопливо начерченные числа и круги все еще были насыщены ее энергией, которую он хотел впитать через кожу.

— Вы знаете, кто написал эти вычисления, ваше высочество? — В голосе брата чувствовались нотки волнения.

Он вспыхнул и так быстро заморгал больным глазом, что слезы покатились по щеке.

После долгой паузы Санглант наконец опустил пергамент. Это были всего лишь знаки. Ему были известны их названия, как-то она их проговаривала, но он не знал, что они означают.

— Моя жена.

— Тогда она та, кого я ищу! — радостно вскрикнул брат. Руки немного дрожали, но он протянул их вперед, желая получить обратно свиток.

С некоторой неохотой Санглант возвратил ему пергамент.

— Вы, конечно, знаете, что с ней случилось. Ее похитили огненные дэймоны.

Солдаты слышали эту историю прежде, но волна шепота прокатилась по их рядам, когда они поняли, что принц говорит об этом так открыто. Санглант до сих пор не переставал удивляться, как они все еще путешествуют с ним, несмотря на его вызов отцу и правителю, несмотря на репутацию его жены, которую Совет Церкви обвинил в колдовстве, и она исчезла с Земли при таинственных обстоятельствах, несмотря на нечеловеческое существо, которое было кормилицей его дочери.

— Вот так. — Захария решил рассудить коз, свести их спор на нет, подтянув их за веревки поближе к столбам, за которые они были привязаны, там они успокоились и переключились на кусты ежевики. Его профиль показался Сангланту очень знакомым, но он никак не мог определиться. Видел ли он его раньше? Скорее всего, нет, но что-то необъяснимое не давало ему покоя. У брата был ястребиный нос и немного полный подбородок, что-то женское проскальзывало в этих чертах. Он был худой, как человек, который долгое время плохо питался, черные волосы были скреплены сзади. Как у хорошего брата, у него не было бороды. Он пристально смотрел ясным, открытым взглядом человека, который ничего не боится. — Вы думаете, что потеряли ее навсегда, ваше высочество?

— Я найду ее.

Захария оценил его слова, тон и наконец кивнул.

— Могу я продолжить путешествовать с вами, милорд? Вопрос был неприятен Сангланту.

— Зачем вы ищете ее?

— Только она может объяснить мне эти вычисления. Так же как и я, она стремится к тому, чтобы изучить структуру Вселенной. Она должна знать секретный язык звезд…

— Довольно! — Этот странный человек говорил, как Лиат, а этого Санглант не мог вынести. О Бог, это напомнило ему беседу между Лиат и сестрой Венией, которую он как-то подслушал: Хью умел читать и понимать ночное небо, мог вычислять траекторию луны; Хью был одержим страстью к знаниям, Санглант же — вовсе нет. Неужели Лиат предпочла бы компанию Захарии? Порой она так долго витала где-то, что не раз он задавался вопросом, замечала ли она, что ступает по земле. Быть может, больше никогда ее ноги не коснутся земли. Возможно, все тайны звезд были открыты ей в какой-нибудь далекой сфере, и ей больше не нужно возвращаться на Землю, туда, где был он.

Хериберт слегка закашлялся, и Санглант понял, что все ждут от него ответа.

— Вы можете путешествовать вместе с нами, брат, пока следуете моим распоряжениям и не причиняете никаких неприятностей.

— Я был слишком болтлив, ваше высочество, за что жестоко поплатился, — произнес он с горечью, невольно махнув рукой от пояса вниз, разрезая воздух, будто и не хотел вообще ничего показывать.

— Небольшая честная сплетня характерна для людей, привыкших к военной службе, брат, но я не допущу лжи и предательства. Но при этом никогда не наказываю тех, кто говорит правду.

— Тогда вы необычный принц, милорд.

— Да, он такой и есть, — вставил Фальк. Капитан с подозрением посматривал на брата. — Я надеюсь, вы примете на себя какую-то часть работы по лагерю?

— Я кроток, капитан, — парировал брат. — Я не боюсь трудной работы, поскольку в прошлом очень много трудился. Семь долгих лет я прожил рабом в племени куманов.

Солдаты зашептались, услышав такое хвастовство.

— Это действительно так? — потребовал ответа Санглант. — В каком племени вы были рабом и кто их вождь?

Усмешка брата, словно ястреб в полете, внезапно появилась и незаметно исчезла.

— Я шел на восток, чтобы донести свет Божий их потерянным во мраке душам. Но племя киракитов, чей символ — изогнутый рог антилопы, презрело меня. Они отдали меня племени печанеков, как часть брачного соглашения. Если хотите, я могу показать вам клеймо на спине — след от лапы снежного барса, — означающее, что я раб их главы Булкезу.

— Булкезу, — словно эхо повторил Санглант.

Захария задрожал. Даже произнесенные шепотом и так далеко, имена имели силу.

Санглант коснулся рукой шеи, почувствовав шрам от раны, которая должна была убить его, но он остался жив.

— Однажды я сражался против него, но ни один из нас не вышел победителем в той битве. — Он мрачно улыбнулся. — Я с удовольствием приму вас, брат, мне кажется, человек, переживший семь лет рабства у куманов, так легко не сдастся.

— Да, мой принц,- согласился брат.- Я надеялся, что мне удастся вымыться.

— Кто распоряжается водой, капитан?

Фальк восхищенно посмотрел на брата и обратился к принцу:

— Ваше высочество, я давно хотел обратить на это ваше внимание. Руины хорошо защищают нас, но поблизости нет ни одного водного источника. Люди в ковшах принесли достаточно воды для вечернего умывания. Брат Захария может спуститься вниз к реке, если пожелает.

— Постойте, капитан. — Хериберт шагнул вперед. — Это даррийский форт, верно? — Он осматривал руины так, будто давно был с ними знаком.

До этого Санглант тоже разбивал лагерь на месте даррийского форта. Отлично выстроенные, обычно они противостояли времени и войнам настолько хорошо, что их стены все еще обеспечивали защиту, и Санглант в течение многих лет старался располагать лагерь так, чтобы обеспечить безопасность, даже если они находились на мирных территориях. Этот форт, как и все другие, представлял собой огромный квадрат, который пересекали два прохода таким образом, они делили пространство на четыре квартала с четырьмя отдельными воротами. Фальк расставил караульных вдоль внешних стен и расположил лагерь в центральном квадрате, который был окружен невысокой стеной. Хериберт подошел к стене и начал медленно двигаться по кругу, время от времени нагибаясь, чтобы смахнуть накопившуюся пыль с рельефов, на которых были изображены солдаты с орлиными головами и женщины с лицами шакалов. Они украшали стены по всему периметру квадрата.

Вдруг Хериберт сильно ударил в землю своим посохом и позвал солдат. Помогая себе древками копий и лопатами, они начали копать, как вдруг наткнулись на шатающийся камень и подняли его. Облако пара вырвалось из-под камня.

— Колдовство! — пробормотал один солдат.

— Чудо! — ответил другой.

Хериберт обернулся, услышав эти слова.

— Нет, в этом нет никакого колдовства или чуда, — ответил он с некоторым отвращением. — Все даррийские форты построены по одному и тому же плану. Один бак всегда размещался в центральном квадрате, он был отмечен рельефом, на котором изображена женщина, одетая в юбку, расшитую витыми лентами, и в руках она держит водяную лилию. Обычно в фортах, в которых жили долгое время, вся система дождевых каналов была направлена в этот центральный бак, так что вода…

Охваченный страстью, он мог продолжать бесконечно; зная это, Санглант прервал его:

— Позвольте мне первому попробовать эту воду.

Сразу же были найдены веревка и ковш. Когда солдат поднес ему наполовину наполненный водой ковш, Санглант опустил ладони в прохладную воду, зачерпнул немного, глотнул и замер, позволяя живительной влаге растечься по его телу. Вода была свежая, все это время бак был закрыт так плотно, что ни одно животное случайно не свалилось туда, не отравило и не загрязнило воду.

— Вода хорошая. Думаю, ею смело можно пользоваться, капитан.

— Спасибо, это поможет нам сохранить силы, брат, — сказал Фальк, с уважением глядя на Хериберта. Капитан и монах отошли в сторону, где молодой человек начал рассказывать ему о некоторых особенностях форта. Захария покинул лагерь, чтобы искупаться одному. Блессинг зашевелилась и проснулась, Санглант вынул ее из гамака, тогда как солдаты развели неподалеку большой костер, расположились вокруг, чтобы подшить и отремонтировать свое обмундирование и кое-где порванные туники. Повара жарили шесть оленей, которых подстрелили сегодня за время их путешествия.

Так они подготовились к ночи. Санглант накормил Блессинг смесью из бобовых и козьего молока, подслащенной медом, который два дня назад солдат Сиболд достал из пчелиного улья. Бедный человек до сих пор расплачивался за содеянное: рука распухла и пока не проходила.

— Па! Па! — настойчиво залепетала Блессинг. — Па! Ма! Ба! Ва! Ги! Ги! — Она вырвалась из рук Сангланта и схватила его за палец, показывая, что хочет идти. За прошедшие десять дней она научилась очень хорошо держаться на ногах и теперь постоянно бегала, если Санглант не держал ее или если она не была в гамаке. Блессинг так привыкла к солдатам, что могла подбежать, крича от восторга, к любому из них, когда она играла с отцом: он догонял, а она пряталась за ними. Это стало частью вечернего ритуала военного отряда. А однажды она так утомила всех солдат: за обедом малышка сидела на коленях у отца и наслаждалась пением, которое продолжалось для нее в течение всей трапезы. Каждый солдат знал десять, двадцать, если не сто самых разных мелодий и песен. Блессинг что-то увлеченно лепетала и, хотя была слишком мала, чтобы хлопать в ладоши, энергично размахивала руками.

Когда она устала, уютно свернулась калачиком у отца на груди и прикрыла глазки, Санглант подозвал брата Захарию и наедине попросил рассказать о Булкезу и куманах. Еще днем брат сумел немного отмыться, но одежда его все так же воняла. У него был акцент человека, рожденного на востоке и выросшего среди свободных фермеров, что обосновались на землях, через которые обычно проходили военные походы, в обмен на владение этой землей и защиту короля. О куманах Захария мог поведать немного, только то, что дозволено знать рабу, какие-то неполные и обрывочные сведения, но за эти долгие годы он научился обращать внимание на детали, тем более что знал, как это можно преподнести.

— Быть может, лучше отправиться на восток, — произнес наконец Санглант, поскольку Фальк и Хериберт ждали ответа. — Сапиентии не понравится новость о браке нашего отца и королевы Адельхейд.

— Долгий путь лежит на восток, — заметил Хериберт.

— Все дороги долги. — Блессинг заснула у него на груди. Он положил ее в гамак, повесив его немного повыше, так что никакие ползающие насекомые не могли потревожить ее. Солдаты укрылись одеялами. Вдалеке слышались звуки шагов караульных, прохаживающихся вдоль внешних стен форта. Санглант никак не мог заснуть. Руку все еще жгло от укола цветка чертополоха.

Эфирная Джерна раскачивалась в воздухе около него, слегка колеблясь, подобно мареву. Она окружила место, где спала Блессинг, словно защитной завесой. Возможно, подобно амулету, она оберегала ребенка. Ни разу с тех пор, как Джерна начала кормить ее грудью, Блессинг не заболела, ее не беспокоили мухи и москиты, как всех остальных. Ее смуглая кожа не покрывалась сыпью под лучами горячего солнца, и при этом она не страдала от холода. С каждым днем Блессинг быстро взрослела, становилась быстрой и ловкой; каждый знал, что это немного странно, но вслух не было сказано ни слова.

Возможно, было глупо с его стороны разрешить дэймо-ну кормить грудью дочь. Возможно, не слишком мудро. Но что еще он мог поделать? У него больше не было вариантов.

Да будет так.

3

Уже довольно давно армия короля Генриха с трудом продвигалась вперед, обессилевшие солдаты еле шли, пошатываясь от усталости. За день это была пятая остановка, Росвита снова оказалась позади застрявшего фургона. На этот раз треснула колесная спица, под тяжестью фургона раскрошилась тонкая корка льда, и колесо начало погружаться в грязь.

Фортунатус придержал своего коня, остановившись около Росвиты, и тяжело вздохнул.

— Вы думаете, это мудро со стороны короля Генриха — начать переход через горы поздней осенью?

— Не говорите дурно о короле, прошу вас, брат. Он вышел в путь по велению Господа. Видите, солнце все еще сияет.

Это было так, но каким бледным и холодным казался его свет на фоне темных облаков, мрачного склона горы и студеного ветра. Солдаты и слуги с досками и палками в руках поспешили вперед доставать фургон из болота. Очень скоро куча народу собралась вокруг застрявшего фургона, непрекращающийся гвалт прерывался громкими криками людей, доведенных до предела.

— Могу я поговорить с ними, сестра?

— Нет, позвольте им самим все сделать, только если это не перейдет в драку. Подержите мою лошадь, будьте так добры, брат. — Как и раньше, когда они останавливались по этим причинам, она слезла с лошади и пошла к фургону, чтобы хоть как-то приободрить солдат, настолько ослабленных дизентерией, что у них не было сил идти самим.

— Давайте помолимся, друзья, — сказала она, приблизившись к фургону, хотя большинство солдат так лихорадило, что они вряд ли расслышали ее слова. Из фургона доносились неприятные запахи болезни, бедняги не могли даже подняться и выбраться из фургона, чтобы опорожнить кишечник.

Всего четыре шага отделяли то место, где находилась лошадь Росвиты, от фургона, и лишь на мгновение отвернулась она от тропы, по которой двигалась армия.

У человека, правившего фургоном, почти все лицо было обмотано тряпками, чтобы защититься от ужасного зловония, но даже так она увидела, как его глаза наполняются ужасом от того, что он увидел у нее за спиной. Сначала она услышала дикий грохот, треск, рев, которые стерли все отдаленные вопли и предупреждающие окрики.

— Сестра! — кричал Фортунатус. — О Господи, на нас напали. — Росвита резко обернулась, и за то время, которого хватило бы, только чтобы сосчитать до десяти, солнце стран ным образом скрылось за белой завесой, спускающейся с гор. Она была настолько поражена увиденным, что сначала подумала, будто на них сходит лавина белых цветов.

Снежная буря налетела неожиданно. Росвита успела схватиться за борт фургона, чтобы хоть как-то удержаться. Фортунатус бросился вниз со своего коня, навалившись на поводья ее лошади. Потом буран поглотил его и прижал к ней.

Не слышны были даже стоны больных солдат. Ветер и снег хлестали их, мелкая галька, подхваченная ветром, больно била по спине, будто какой-то великан защищался камнями от своих врагов. Росвита медленно стала пробираться вдоль фургона, пока не спряталась за широкими спинами запряженных волов. К счастью, она была в перчатках, но даже так ее пальцы одеревенели, так сильно она вцепилась в упряжь. Чтобы иметь хоть какую-то возможность дышать, ей приходилось подставлять спину ветру.

Бесконечно долго, несмотря на то, что становилось все холоднее, она упорно держалась.

Вскоре ветер слегка поутих, и Росвита решилась выглянуть и посмотреть, что же происходит. Снега намело по колено, так что скоро ноги ее начали цепенеть от холода. Сквозь неистовствующую снежную пыль ей удалось разглядеть лишь неясные очертания фигур, медленно двигающихся вдоль дороги. Они больше не шли на юг, в сторону Аосты. Теперь они спешили на север, по тропе, ведущей туда, откуда они прибыли.

— О Господи! — громко крикнул возница, так чтобы голос его перекрыл вой ветра. — Нужно срочно развернуть фургон, иначе колеса застрянут в снегу.

Она махнула трем солдатам, которые медленно двигались, подставив спины бурану. С их помощью им удалось развернуть фургон, хотя это и нелегко было сделать на такой узкой дороге, одна сторона которой угрожающе обваливалась с каждым шагом, а вдоль второй высились сугробы, готовые в любую минуту засыпать их.

— Сестра! — Чудесным образом в руках Фортунатуса оказались поводья обеих лошадей, хотя сам он опасно балансировал почти на самом краю обрыва. Он усердно старался привязать поводья к задней части фургона, но пальцы, онемев от холода, его не слушались. Двигаясь рядом, опираясь на лошадей, они следовали за повозкой по дороге, ведущей назад.

Ьуря запорошила снегом весь мир. Время от времени они останавливались, натолкнувшись на лежащих товарищей, помогая им подняться. Только что выпавший снег хрустел под колесами. Поднялся сильный ветер, вжимавший их в фургон, казалось, он просто хотел избавиться от путников. Росвита споткнулась о камни и поняла, что давно уже свернула с основной дороги. Фортунатус, как мог, поддерживал ее, но каждый последующий шаг давался ей ценой огромных усилий; сжав зубы, но уже невероятно устав, двигалась она вперед.

Едва слышно, стараясь перекрыть завывания ветра, раздался звук рогов, сообщающий о приближении короля.

Скоро их догнала группа короля. Генрих был готов продолжить путь верхом, королева Адельхейд решительно следовала за ним, укутанная в меха, покрытые таким количеством снега, что казалось, ее обсыпали ледяной крошкой. Приблизившись, король поприветствовал своих солдат, измученных и уставших, словами ободрения и поддержки.

Несмотря на снежный буран, он узнал Росвиту и обратился к ней:

— Сестра Росвита! Может быть, вы хотите отдохнуть в повозке?

— Благодарю, ваше величество. Но этим больным солдатам отдых нужен больше, чем мне.

Он кивнул.

— Мы скоро прибудем туда, где останавливались вчера вечером.

Король продолжил путь, быстро исчезнув в кружащемся снегу. Нескончаемо долго шли они вперед, Росвита знала, что они не стоят на месте, только потому, что передвигала ноги. Вскоре они перевалили за горный хребет, так что стало гораздо тише и почти безветренно. Снег все еще кружился вокруг них, мягко ложась на землю белым покрывалом.

Место, где они собирались остановиться на ночь, представляло собой огромное сооружение, грубо выстроенное, но достаточно просторное, чтобы вместить большие группы торговцев, в конюшнях можно было расположить до сорока лошадей, сбоку виднелись пристройки и навесы. Но королевская армия не могла здесь разместиться. Вчера вечером они разбили лагерь под открытым небом, была чудесная осенняя погода, а не снег толщиной с палец, полностью скрывающий землю. Они были уверены, что еще дней пять продержится хорошая погода, так что они как раз успеют на Совет и начнут двигаться к Аосте.

Возница фургона только и смог, что предложить расположиться по обочинам дороги. Сгорбив плечи от холода, он подпрыгивал на месте. «Львы» помогли ему накинуть теплые одеяла на запряженных волов. С небольшой группой солдат он укрылся в фургоне. Слугам совсем негде было разместиться. Солдаты и клирики ходили среди больных, помогая тем, кто еще мог добраться до конюшни. Из дюжины людей, томящихся внутри фургона, трое уже были мертвы. Росвита пробормотала над ними короткую молитву, еле двигая губами от холода.

— Увы, — бормотал Фортунатус, останавливаясь рядом с ней. — Боюсь, ни один из больных солдат не сможет пережить холода.

— Если Господу будет угодно, эти бедные души выживут. Если нет, это будет для них наградой.

— Верно, да будет так, — проговорил Фортунатус.

Когда все сказано и сделано, нечего уже добавить.

.- Пойдем,- позвала она Фортунатуса, — навестим короля.

Генрих и его приближенные укрылись в главном зале. Там было довольно тепло от большого скопления народа, хотя стояло всего две печки. От дыма сразу запершило в горле. В зале было так много людей, укрывшихся от бурана, что добраться до короля было нелегко.

Генрих позволил расположиться у огня капитанам и знатным людям, заболевшим в пути, а также некоторым рядовым, которых он знал, «львам» и его личной охране. Окруженный советниками, король находился в центре зала, возглавляя Совет, главным предметом обсуждения которого стала сложившаяся ситуация, доводившая всех до отчаяния, к ним присоединилась старая монахиня, которая управляла здесь. Большими глотками Генрих пил эль прямо из кувшина, слушая престарелую женщину, чьи слова переводила другая монахиня.

— Нет, ваше величество, если буран обрушивается так внезапно, как в этом году, маловероятно, что погода скоро прояснится. Такой она может держаться два-три дня, и выпадет столько снега, что двигаться дальше будет очень сложно.

Гельмут Виллам стоял рядом с королем. Он выглядел изможденным, очень уставшим, сказалась непосильная борьба со стихией. Еще неделю назад он был бодр и свеж на вечере, посвященном его обручению с юной Леобой. Теперь же он выглядел таким старым, каким и был, на свои шестьдесят лет, как если бы энергия, которая прежде подпитывала его, была до последней капли высосана холодом.

— Но ведь утром было так мало снега, — возразил он. — Если мы немного переждем здесь, то можем еще раз попытаться пересечь горный хребет, пока зима не пришла в горы.

— Вы можете так сделать, — согласилась монахиня. — Можете попробовать. Но я знаю, каковы эти бури, милорд. Уже тридцать лет я служу в этой местности. До поздней весны вы не сможете пересечь горы. А если соберетесь, вашей армии очень трудно придется в пути, ваше величество.

Выслушав такие неутешительные новости, Генрих осушил второй кувшин эля. Внезапно ноги Росвиты пронзила ужасная боль, как будто ступни начало колоть тысячами маленьких иголочек, она пошатнулась и чуть не упала, Фортунатус вовремя подхватил ее под руку.

Генрих заметил ее и послал одного из своих «львов» принести для нее стул. Тут же принесли и эль, который она с благодарностью приняла. Еще некоторое время, окруженная несмолкаемым гулом людских голосов, словно снегом на улице, она сидела, наклонившись, ловя ртом воздух и стискивая зубы, так как боль в ногах то утихала, то вспыхивала с новой силой.

Вскоре один из слуг снял с нее обувь, освободив ступни. Она не чувствовала пальцев ног, так сильно они замерзли. Фортунатус присел на колени перед ней и начал быстро растирать руками ее ступни, пока у нее не навернулись на глаза слезы.

Сквозь невыносимую боль Росвита слышала голос Генриха.

— Нет, мы не можем так рисковать. Слишком поздно. Если мы поддадимся горам, это ляжет на нас несмываемым позором. И здесь мы тоже не можем оставаться, поскольку не всем хватает места. Мы должны отступить к Бедербору и провести там зиму, воспользовавшись гостеприимством герцога Конрада.

— Он с большой неохотой согласится на это, — отметил Виллам.

— Это так,- согласился Генрих.- Но мы напомним ему, что он присягал на верность королю. Нам необходима сильная армия. Когда наступит время, переходы освободятся от снега, мы выступим на юг и нанесем неожиданный удар Айронхеду. Гельмут, вы, несомненно, будете рады провести еще одну зиму на севере. Мы доставим сюда вашу невесту, так что вам не будет холодно долгими зимними вечерами!

Раздался смех, и у всех в зале поднялось настроение. Вот какова была сила короля.

Ноги Росвиты распухли, будто их искусали сотни пчел.

— Я умоляю вас, брат, достаточно!

Фортунатус ответил ей мрачной улыбкой.

— Это лучше, чем остаться без ног, сестра, не правда ли? Вы сможете ехать верхом?

Она сжала пальцы, боль все еще не отпускала, но она смогла подняться со стула.

— Плохие новости, — сказала она ему, — мы вынуждены ждать следующего года, чтобы выступить на Аосту. Где королева?

Генрих отошел к двери, раздавая указания своим капитанам, чтобы те уже начали организовывать отступление к Бедербору. Росвита осторожно разминала ноги, удостоверяясь, что все в порядке. Сквозь толпу она заметила Адельхейд, сидящую на кровати, в спешке сколоченной в углу зала. Ее тошнило, какая-то служанка держала перед ней чашу.

— Ваше величество! — Росвита ускорила шаг. С тревогой смотрела она на молодую королеву, ведь именно тошнота была первым признаком дизентерии. Но когда она подошла, Адельхейд выпрямилась, бледная улыбка осветила ее лицо, и она позволила служанке вытереть ей пот.

— Ничего страшного. — Королева нагнулась вперед и взяла Росвиту за руку. Ее ладони были теплыми, несмотря на бушующий ветер, от которого они недавно скрылись. Она сильно сжала руку Росвиты, глаза ее светились триумфом, когда она смотрела на супруга, который возвышался над другими людьми. — Кажется, я беременна.

4

Каждый разрушенный даррийский форт был похож на другой. Санглант двигался со своей армией на север, через Вейланд, придерживаясь древней дороги даррийских завоевателей, проложенной сотни лет назад. Жизнь фортов оказалась гораздо длиннее жизни империи.

Этой ночью, как и любой другой, проверив, что Блес-синг мирно спит, принц обходил форт, приветствуя каждого солдата, стоящего на часах. Обменяться шуткой с Си-болдом, поговорить о погоде с Эвервином, сказать несколько слов о красивейшем пейзаже Враквульфу и вернуться назад к костру. К тому времени, как он заканчивал обход, Захария и Хериберт уже спали, укутавшись в одеяла и пытаясь спрятаться под полуразрушенной крышей. Монах отодвинул в сторону расколотые плиты, чтобы освободить место для Сангланта, но принца, как обычно, одолевало беспокойство, так что он не мог заснуть. Задумчивый, сидел он у костра.

Тихий ветер разогнал все облака. В чистом небе холод побеждал остатки лета. Далекие звезды напомнили ему о Лиат, ей бы понравилась такая ночь, ясная и холодная, когда звезды горят ярче и кажется, будто их в сто раз больше на небосклоне, чем обычно. Три драгоценных камня, Алмаз, Цитрин и Сапфир, пылают в вышине, когда Королева ведет Гуивра вниз, на запад. Река Душ струится через зенит. Туда ли ушла Лиат? Может, она его видит? Но когда он нежно произносил ее имя, отзвуки которого подхватывал ветерок, он не слышал никакого ответа.

Звезды хорошо хранили свои тайны.

Вскоре бледная луна поднялась высоко в небо, освещая все вокруг серебряным светом. Принц услышат их раньше часовых: приглушенное тявканье, едва слышные звуки, шорох меха по сухим листьям, возможно, это хвост тянулся по кустарникам. Он вскочил на ноги, когда Джерна отплыла от гамака, где спала Блессинг, и выстрелил в воздух. С мечом в руке он следовал за эфирным силуэтом дэймона, мерцающим пятном, различимым на фоне ночного неба, к невысокой стене форта. Враквульф сдержанно поприветствовал его, видя, с каким напряжением вглядывался Санглант в даль леса. Солдат обернулся, чтобы понять, что так беспокоит принца.

Три волка появились из подлеска в тишине, свойственной только диким зверям. Часовой засвистел, но Санглант положил тяжелую руку на плечо солдата. Четвертый волк, призраком появившись из-за деревьев, камнем бросился влево. Они не приближались, только наблюдали. Их янтарные глаза мерцали в лунном свете.

Враквульф поднял копье. Со стороны стены, где Сиболд стоял на часах, послышался звук натягиваемой тетивы.

— Не стрелять! — крикнул Санглант.

В лагере раздались громкие встревоженные голоса. Волки исчезли за деревьями-; Санглант развернулся и, опустив меч, оросился назад в лагерь, к солдатам, которые были взбудоражены, словно побеспокоенные пчелы в улье. Все они собрались около гамака Блессинг, но нисколько не беспокоили ее; малышка крепко спала.

— Ваше высочество! — Капитан Фальк целился копьем в темную фигуру, стоящую рядом со спящим ребенком.

— Кто это? — гневно вскричал Санглант, поскольку страх всегда усиливал ярость.

Человек выступил из тени. Его волосы отливали серебром, как лунный свет, осветивший его.

— Когда я понял, что это были вы, принц Санглант, я должен был увидеть ребенка.

— Вулфер!

Старый «орел» выглядел утомленным, он шел, сильно прихрамывая. Его плащ и одежда были чисты, но обувь грязная и изношенная. Небольшой сверток лежал на земле позади него.

— Ваше высочество. — Слегка улыбаясь, он обвел взглядом окруживших его солдат, и Санглант никак не мог понять, был ли он удивлен или напуган. — Вы так гостеприимны, что я чувствую себя прыгнувшим в заросли чертополоха.

Фальк не опускал копье. Его острие находилось прямо напротив живота «орла».

— Этот человек впал в королевскую немилость.

— Это так? — дружелюбно спросил Санглант.

— Увы, это правда, — весело ответил Вулфер. — Я покинул королевский двор без разрешения правителя. Когда моя лошадь охромела, я не смог найти другую.

— Присядьте. — Теперь, когда неминуемая опасность больше не угрожала Блессинг, Санглант мог полностью насладиться иронией ситуации.- Мне хотелось бы услышать вашу историю. В любом случае, мне кажется, вы теперь в моем подчинении. Думаю, вам повезло, что в последнее время я тоже не на таком хорошем счету у короля.

— Нет, дело обстоит совсем не так. Безусловно, это могут быть лишь сплетни, но я многое слышал по дороге сюда. — Маска отчужденности спала с Вулфера, как только он продолжил говорить, интересная смесь беспокойства и волнения проявилась на этом обычно бесстрастном лице. — Где Лиат?

— Капитан Фальк, — обратился Санглант, — разожгите костры вдоль стен. Я бы хотел поговорить с «орлом» наедине. И поставьте двойную охрану около моей дочери.

Большинство солдат снова легли спать. Принц провел Вулфера к костру, только что разожженному в нише каменной стены, где, возможно, раньше был установлен идол или размещалось оружие во время сражения.

Вулфер тяжело вздохнул, присел и поблагодарил за принесенные кувшин эля и ломоть хлеба.

— Я не привык так много ходить, — промолвил он, не обращаясь ни к кому, — как болят ноги.

Успокоившись, Санглант расположился на большом камне напротив Вулфера, рядом ворочался Хериберт, протирая глаза. Вулфер взглянул на него, но увидел только широкие одежды, пригляделся внимательнее, тот неудачно повернулся, чуть не задев «орла». Вулфер отпрыгнул в сторону, но опрокинул драгоценный эль.

— Как он здесь оказался? — поинтересовался «орел», не скрывая подозрения.

— Он мой советник и друг. — Санглант жестом предложил Хериберту сесть рядом с ним. Поскольку Вулфер стоял, монах тоже не присел, кружа вокруг Сангланта, словно возбужденная птица, собирающаяся взлететь.

— Вы уверены в нем? — спросил Вулфер.

— Безусловно. Я доверил бы ему свою жизнь, и жизнь моей дочери.

— Осужденный церковным Советом за соучастие в делах, где использовали черную магию! Незаконнорожденный сын священнослужительницы Антонии!

— Я первый стал бы осуждать его, не будь сам бастардом. — Санглант недобро усмехнулся, но, взглянув на Хериберта, увидел, что монах отошел от них, оцепенев, как человек, в любой момент ожидающий смертельного удаpa. — Для меня это не причина, Вулфер. Хериберт давно рассказал мне всю правду о своем рождении и воспитании, хотя, я думаю, он никогда не знал, кто был его отец. — Вулфер начал было говорить, но Санглант поднял вверх руку, прерывая его. — Не старайтесь настроить меня против него. Я знаю истинные мотивы, движущие Херибертом, его верность и преданность, чего не могу сказать про вас! Обычно спокойное лицо Вулфера исказилось от негодования и мучительной боли.

— Правда то, что священнослужительница Антония присоединилась к Анне и была принята в Семеро Спящих?

— Клянусь Господом,- пробормотал Хериберт,- потому что я был с Антонией, когда нам удалось избежать ареста, «орел», если вы помните. Когда мы добрались до Верны, Анна взяла обещание с моей матери служить в качестве… — его душил смех, так мог смеяться только ребенок над взрослым, которого больше всего ненавидит, — седьмого и последнего в группе ее помощников.

Вдалеке завыл волк. Джерна что-то шептала, паря над принцем подобно легкому ветерку, окутывая его плечи, защищая его. Ее прикосновения были нежны и прохладны. Двое караульных переговаривались между собой, сменяя друг друга на часах.

В тот момент Санглант все понял. Словно почувствовав закипающую в нем ярость, Джерна растворилась в воздухе. Он медленно поднялся, желая воспользоваться своим высоким ростом, чтобы запугать его.

— Тогда вы их знаете, Анну и остальных. — Ему не нужно было даже спрашивать это. — Все это время вы были одним из них и никогда не были преданы моему отцу или до него моему деду. Никогда не были верны вашей «орлиной» клятве.

Этого «орел» уже не мог вынести.

— Не судите о том, чего вы не понимаете, мой принц! Король Арнульф доверял мне, и я честно служил ему до последнего дня. Я никогда не предавал Вендар. — Взволнованный, он продолжил говорить немного осипшим голосом, устало присев на каменный выступ, словно человек, что прошел сотни миль и увидел отчий дом спаленным дотла.- О Господи! Так должно было случиться! Анна должна была пожелать воспользоваться злом во благо. Неужели я недооценивал ее все это время?

— Вас это удивляет? — спросил Санглант. — Долгие месяцы мы с Лиат были ее узниками. Так что меня это нисколько не удивляет.

— Вы не были ее узниками! Лиат была… — Вулфер остановился, лицо его исказилось мученической гримасой.

Санглант закончил за него:

— Орудием в ее руках. Даже ее собственная дочь была только необходимым орудием. Любила ли Анна ее?

Вулфер закрыл лицо руками. Его голос был полон боли и страдания.

— Нет, Анна никогда ее не любила. Бернард, вот кто истинно ее любил.

— Анна убила его, чтобы вернуть Лиат.

— Бернард взял то, что не должно было у него находиться! Может быть, он сделал это для благих целей, но самым ужасным и опасным образом его ввели в заблуждение, тем более что он всецело был занят собой, никогда не прислушивался к мудрым советам, считая правильным только свое мнение. Он вредил Лиат, пряча ее от тех, кто действительно понимал, кто она и какой силой обладает от рождения. У нас не было другого выбора, только поступить так, как мы сделали, чтобы вернуть ее!

Сжав руки, он поднялся и подошел к костру, долгое время он всматривался в колеблющиеся языки пламени, словно мог видеть в них прошлое. Наконец он обернулся.

— Лиат здесь нет, не так ли? — Старый «орел», продолжал, четко произнося каждое отдельное слово: — Верна была всеми покинута, когда я прибыл туда, она превратилась в руины, и Анна уже уехала оттуда с теми, кто остался в живых.

— Вы не последовали за ней?

— Пешком преодолеть горы в это время года? Я не умею путешествовать так, как Анна. Прошу вас, принц Санглант, скажите, где Лиат?

Санглант вынужден был закрыть глаза, чтобы прогнать все воспоминания. Он не мог говорить об этом; сильная боль все еще жгла его сердце и душу, и если бы он проронил хоть слово, то не удержался бы от слез.

Хериберт дотронулся до его плеча, прежде чем выступил вперед.

— Я тогда уже уехал, — мягко произнес он, — поэтому сам не был свидетелем пожарища, но принц рассказывал мне, что неземные существа с огненными крыльями проникли в долину через каменный круг и забрали Лиат с собой.

— Пылал даже камень, — хрипло прошептал Санглант. Склоны гор, омытые пламенем, навсегда отпечатались в его сознании, поэтому, даже закрыв глаза, он не нашел в этом спасения. — Ужасные и прекрасные существа разрушили Верну до основания.

— О Господи! — Тяжелый вздох Вулфера нарушил тишину. Он весь обмяк, словно марионетка, чьи веревочки ослабли, и сидел, скрестив ноги, на земле, а огонь костра бросал отсветы на его гладкое лицо и светлые волосы.

Санглант долго ждал, но Вулфер не проронил ни слова. Тогда принц подозвал Матто и попросил его вновь наполнить кубок элем. Вулфер с благодарностью взял принесенный кубок и залпом осушил его, после чего взял второй ломоть хлеба и кусочек сыра. Когда Матто ушел, Хериберт присел рядом с ним. Движения «орла» выдавали страх, с которым он начал говорить:

— Долгие годы мы с Анной воспитывались вместе в служении общей цели. Меня забрали от родителей, когда мне было шесть лет, чтобы служить ей. Я думал, что знаю ее лучше, чем все остальные, даже лучше, чем сестра Клотильда, которая никогда не была посвящена в юные мечты и желания Анны, в отличие от меня. Анна всегда была более чиста и благородна, чем все мы. Я никогда не думал, что она может объединиться с таким злом, которое являла собой Антония. Она вырастила галла из камней, пропитанных кровью невинных младенцев, отдала живого человека на растерзание гуивру и не колебалась ни минуты, когда нужно было пожертвовать жизнью преданных монахов для достижения своих эгоистичных целей. — Услышав это, Хериберт вздрогнул, но ничего не сказал. Вулфер, который в тот момент не смотрел на него, продолжал: — Нас воспитывали не для того, чтобы мы пользовались такими средствами и объединялись с приспешниками Врага! Как могла Анна довериться такому человеку и наделить ее еще большей силой?

— Такова расплата тех, в чьих руках власть, — парировал Санглант. — Великие принцы сражаются любым мечом, который у них окажется. Какая игра слов! Если ваш план удастся, то все Аои так или иначе погибнут. Есть ли разница в том, какими средствами добиваться этого, если ваша цель — убийство?

— Важно то, что причина этого обоснованна, а враги злые и опасные. Наше же дело благородное и сердца обращены к святому и праведному.

— Пытаться утопить младенца благородно и свято? Вы никогда не отрицали того, что хотели убить меня в младенчестве.

— Я делал лишь то, что считал тогда правильным.

Санглант зло рассмеялся.

— Мне приятно слышать ваши слова! Почему же вы думаете, что я позволю вам даже на одну ночь остаться здесь, рядом с моей дочерью, быть может, вы считаете, что пришло время убить ее! Анна позволила бы ей умереть от голода. А чем вы лучше ее? Думаю, вам пора покинуть наш лагерь и вернуться к Анне, уверен, она будет рада вас видеть.

Луна осветила поразительно бледное лицо Вулфера.

— Легко было попытаться утопить младенца прежде, чем я узнал, что значит кого-то любить. Вы должны доверять мне, милорд принц. Я так же сильно беспокоился о Лиат, когда она была ребенком. Но Анна считала неправильным то, что мы ее любим, тем самым делая себя и ее уязвимыми. Только Бернард не слушал ее. Он никогда не обращал на нее внимания. — Он резко отвернулся, словно его ударили по лицу. — Я все отдал Анне, свою жизнь, свою преданность. Я никогда не женился, и у меня не было детей. Я больше не встречался со своей семьей. Но разве для неверующего Бернарда это имело значение? Он украл все, что я любил.

Всматриваясь в лицо Вулфера, Санглант никак не мог понять, играл ли он, как актер, хорошо выучивший свою роль, или был искренним. Соответствовали ли внешние эмоции сердечным переживаниям?

— Очень трогательное признание, но я не священник и не святой брат, поэтому не могу отпустить вам грехи. — В голосе Сангланта откровенно звучала ирония, Вулфер смотрел на него теперь более спокойно, когда поток слов иссяк, но все так же несколько возбужденно. — Вы многое поведали, но трудно представить, что вы легковерны или наивны.

— Нет, я был самым доверчивым из всех. Меня беспокоило то, что Анна даже не пыталась полюбить дитя, но я отказывался верить, что у нее такое жестокое сердце. Теперь, боюсь, мои сомнения были оправданны. Анна не такой человек, каким я представлял ее.

— Я беззащитен против этих ударов! — Санглант с отвращением и злостью отгородился от него руками, переходя на крик. — Или вы самый бесстыдный лгун, с которым я когда-либо сталкивался, или вы действительно поняли, что Анне нельзя доверять. То, что она собирается сделать — неправильно. Она зло. Откуда мы с вами можем знать, чего хотят Исчезнувшие? Мира или войны? Быть может, долгие годы они вынашивали свою месть, а возможно, были жертвами человеческого колдовства, как говорила моя мать? Анна собирается применить какое-то заклинание, чтобы победить их. Скажи мне, что она хочет сделать.

Долгое время Вулфер рассматривал луну. Ее свет падал стену позади них, и камень сиял, словно мрамор. На стенах выступали рельефы, изображавшие существ с телами женщин и головами ястребов, змей или львов. Так было во всех старых даррийских фортах. Вдалеке завыл волк.

— Я не могу. Я никогда не был посвящен в тайны Семерых, и никогда не понимал до конца искусство магии. Я не благородного происхождения, как вы, мой принц. — Был ли это сарказм или горькая правда? — Меня воспитывали для службы, а не для управления.

— Зачем тогда вы следуете за мной, а не за Анной, после того что случилось в Берне? Чего вы хотите от меня?

Вулфер обдумывал вопрос в тишине. Он был .очень проницателен, в такие моменты нельзя было спешить, хотя принц был уже на пределе, весь горел от нетерпения. Санглант вскочил и подошел к стене. Пытаясь как-то успокоиться, он начал чертить пальцем линии, обрисовывая выступающие фигуры. Он был так возбужден, так что каждый кусочек камня казался ему живым под его прикосновением. Принц заметил, что его ладонь покоится на груди каменной женщины, он резко отдернул руку и отступил назад.

Наконец Вулфер сбросил с себя оковы оцепенения, словно волк, отряхнувшийся от воды.

— Я не знаю. Я хочу найти Лиат, мой принц.

— Так же как и я. Но если вы найдете ее, то как поступите с ней? Вернете Анне? Не это ли приказала вам сделать Анна?

— Нет. Я должен был следовать за Анной и другими из Верны, но я не смог заставить себя, после того как увидел, что там произошло. Столько разрушений! Монахи сказали мне, что видели человека, похожего на вас, он шел на север. Было достаточно просто идти за вами и вашей матерью, гораздо труднее было остаться незамеченным для солдат короля, ведь Генрих и его армия выступили на юг.

— Куда направилась Анна?

Вулфер колебался.

Принц шагнул вперед. Длина руки разделяла теперь этих двух людей: старого «орла» и молодого принца, который раньше был «драконом».

— Скажите мне всю правду, Вулфер, и я позволю вам продолжить путешествие со мной, если вы захотите. Раз решу вам помогать мне искать Лиат, ведь вы прекрасно знаете, что это мое самое сокровенное желание — найти ее.

Вулфер пристально посмотрел на него. Отблески костра играли на его лице, то скрывая, то вновь освещая его.

— Как вы собираетесь искать Лиат, мой принц, ведь нам с Анной потребовалось тогда долгих восемь лет? Какой магией хотите вы воспользоваться, чтобы найти женщину, которую похитили неземные существа с огненными крыльями?

— Если она любит меня и малышку, — мрачно произнес Санглант, — она сможет найти дорогу назад. Не так ли? Разве это не хорошее испытание любви и верности?

— Возможно. Но что вы будете делать все это время? Вы не поехали на юг вместе с армией вашего отца, хотя поступи вы так, то очень скоро бы узнали, что Анна и остальные движутся на юг в Дарр.

— Ах! Так вот почему Анна отправила вас сюда? Шпионить за мной? Очень хорошо. Я принимаю ее вызов, я должен победить ее сейчас, когда знаю, кто она и что хотела сделать с народом моей матери. — Теперь, когда Санглант знал, какова его цель, он четко представил план действий. — Мне понадобятся перья грифона, а также помощь волшебника, чтобы сразиться с ее магией. И армия.

— Все это бесполезно, мой принц. — Вулфер был слишком стар и многоопытен, чтобы поддаться волнению, услышав такой смелый план. — Вы не осознаете до конца всю ее силу. Она внучка Тейлефера и волшебница несравнимой силы и мастерства.

— Я уважаю ее силу. Но вы забываете, что я женат на ее дочери и что ее внучка сейчас окружена моей заботой и любовью. Блессинг — половинка меня. И сам я обладаю силой и властью.

— Вы больше не носите золотое ожерелье, символ вашего королевского происхождения.

— Диат носит ожерелье, которое однажды было моим, оно ее по праву. У моей дочери есть такое же.

— Но вы сами будете его когда-нибудь носить? Или вы отказываетесь от того, что дает вам Генрих, как ваш отец?

Эти разговоры начали раздражать принца.

— Я возьму то, что мне необходимо и что я желаю, когда буду готов к этому! Не раньше! Я не собственность своего отца. — Но раздражение могло превратиться во что-то полезное, как ярость помогает быстрее расколоть дерево. — Помогите мне возвратить род Тейлефера на его законное место, Вулфер, пока мы готовимся к возвращению Аои, чтобы встретить их, обладая огромной силой. Помогите мне найти Лиат. Помогите победить Анну. Ваш опыт может оказаться бесценным для меня.

— Вы станете рисковать вашей драгоценной дочерью, позволяя мне находиться так близко от нее, мой принц?

Все же проскользнуло ли выражение уязвимости на лице старого «орла», когда он наклонился, чтобы собрать палкой разваливающийся костер? Искры взлетали вверх, медленно растворяясь в ночной тишине.

— Я не могу доверять вам, это так. Все это, возможно, какая-то уловка с вашей стороны. Но мою дочь прекрасно охраняет существо, которое никогда не спит, и ей сразу станет известно, исходит ли от вас опасность. Мне кажется, мой друг, что, когда мы впервые встретились этой ночью, вы проникли в мой лагерь незамеченным. Вы находились близко от моей дочери и могли ее убить, если бы собирались. Быстрая смерть от ножа. Но все же, несмотря на мою небрежность, она жива.

Была ли это слеза на щеке у Вулфера? Трудно сказать, жар огня испарил всю влагу.

Санглант мягко улыбнулся и посмотрел на Хериберта, который только пожал плечами, показывая, что в этом случае он ничего не сможет посоветовать.

— Путешествуйте вместе со мной и моей армией чертополохов, Вулфер. Разве у вас есть лучший вариант? Вы не доверяете Анне. Вы впали в королевскую немилость. По крайней мере, я смогу защитить вас от гнева короля Генриха.

Вулфер усмехнулся.

— Боюсь я не королевского гнева, — сказал он, но возражения не принимались.

СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР

1

В своих снах Сильная Рука видел, что люди превращали свои празднества в огромные пиршества, где столы ломились от разнообразной еды и напитков. Они поглощали много пищи и эля, дурманившего их головы, так что скоро превращались в шумную, вздорную, беспорядочную толпу, напрасно прожигающую свои жизни, словно они были бессмертны.

Даже вожди его собственного племени переняли эту человеческую привычку и теперь праздновали каждую свою победу. Они могли приказать воинам торжественно принести и показать трофеи последней битвы или устраивали поединки между рабами и животными. Так они хвастались силой перед своими врагами и соперниками.

Он не видел во всем этом необходимости. Корабли поверженных врагов стоят на мели у его берегов, теперь они увеличат численность его боевых судов. Много оружия хранится у него, кузнецы более двадцати племен выковывают копья и мечи по его приказу. Вожди двадцати племен прибыли в фиорд Рикин под его командование и сложили у ног его свое оружие в знак признания его власти. Они избрали его — кто-то неохотно — правителем над всеми племенами: первым среди равных, как люди величают короля, который правит теми, которые называют себя принцами и лордами. Сам себя назвал он Сильная Рука, по праву, данному Мудроматерью его племени. Он стал первым вождем, объединившим все племена Детей Скал под одним началом.

Но он не ощущал никакого триумфа, обладая такой властью. Не хотел празднеств. Его грудь кололо острое лезвие честолюбия, и в сердце царила пустота, ведь он потерял того, кого истинно считал своим братом: Алана, сына Генриха, теперь он исчез с земель, где жили смертные.

Сильная Рука больше не мог мечтать. Это стало источником его тоски.

Но мечты не были единственной отрадой в жизни. Больше они ему не нужны. Он хорошо продумал все свои желания. Даже став бессердечным, он не свернет с пути к намеченной цели. В конце концов, честолюбие и воля лучше всего служат именно таким.

С того места, где он восседал на кресле, не выпуская из рук копья, хорошо были видны собравшиеся перед ним: правитель Детей Скал окинул взглядом покатый склон, мягко спускающийся к берегу, где начинала биться о камни вода. Двадцать два копья лежат у его ног, и вожди, признавшие его своим правителем, стоят на почтительном расстоянии. Воины Рикин стоят рядом с ними, потихоньку начиная перемешиваться с воинами, прибывшими в Рикин со своими вождями. Пришвартованные у берега, поставленные на якорь выше и ниже по заливу, возвышаются восемьдесят судов, на каждом из которых не меньше пятидесяти воинов, несмотря на такое множество присутствующих, это была только лишь часть той армады, к которой он теперь мог обратиться.

Их было огромное количество, и еще больше ожидало в фиордах, близ территорий, где жили другие племена. Но люди в своих землях все еще численно превосходили их, Всех Детей Скал вместе взятых.

Именно этого и не могли никогда понять Кровавое Сердце и другие старые вожди племен. Люди могли быть слабее их, но численно представляли огромную силу.

Все находились в ожидании. В зале, который располагался недалеко от этого, в тишине совещались Староматери, это было привилегией камня. Позади них беспокойно передвигались Быстрые Дочери, у них не было терпения их матерей и бабушек. Медленное течение времени было не для них. Подобно братьям и кузенам, они бы сошли на Землю на некоторое время, не больше чем на сорок зим, прежде чем раствориться под тяжестью времени.

Староматерь Рикина стояла при входе в зал, наблюдала, это было ее право и обязанность. Он почувствовал ее дыхание на шее, хотя она не говорила и не делала никаких знаков.

Это был его день. В конце концов, даже когда она передаст свои полномочия Мудроматери и уйдет во фьолл, она будет жить гораздо дольше, чем любой из ее детей. Огромные усилия, прилагаемые им, могли показаться ей чем-то вроде состязаний у молодых, короткая борьба, быстрая победа.

Все же он собирался извлечь из этого как можно больше для себя.

Вождь Хаконина одним из последних вышел вперед и осторожно положил свое копье сверху огромной кучи копий, последним, потому что Староматерь Хаконина первой поняла честолюбивые цели Сильной Руки и предложила союзничество. Потом вождь Хаконина отступил назад и остался ждать в первых рядах собрания, рядом с Десятым Сыном Пятого Колена, рулевым и капитаном Сильной Руки, его истинным другом.

Сильная Рука поднялся. Сначала он прочертил посередине каждого древка копья двойной круг, означающий его власть. Потом окрасил эти надрезы в золотистый цвет, так чтобы их было четко видно издалека. Никто не проронил ни слова, пока он таким образом подтверждал свою власть и полномочия: на копьях вождей навсегда останется знак повелителя Сильной Руки.

Когда он закончил и каждый из вождей подошел, чтобы забрать свое копье, он долгое время смотрел на фиорд. Вода была спокойна и холодна. Ничто не нарушало ее мерного течения.

Ничто не нарушало тишины, повисшей над собранием.

Пусть они задумаются над этим недостатком выразительности. Пусть боятся его, ведь он не кричит в триумфе, как это делал бы любой из них. Какая необходимость у него выть, стонать или кричать? Он против этого. Тишина его союзник, а не враг.

Они смотрели на него, пока он шел сквозь их ряды вниз к воде. Остановившись на берегу, он бросил в воду камень, от которого, как от любого действия, пошли круги. Его союзники не знали, что этот сигнал он продумал заранее.

Они появились из тихих вод внезапно, их было больше, чем он мог сосчитать. Выгибаясь вверх, отталкиваясь от воды с помощью сильной задней части, мерфолки крутились в воздухе и падали вниз. Все те, кто ждали в зале наверху, видели только серебристые тела, мелькнувшие на миг, но внушающие страх головы и волосы, которые скользили и соединялись в воздухе, и потом лишь громкий всплеск, когда тяжелые тела мерфолков ударялись об воду. Сильный ударом хвостом, и мерфолк исчезал. Вода вспенилась, успокоилась и снова застыла, недвижима как зеркало. На водной глади он видел отражения деревьев и одиноко парящего в небе ястреба. Тонкая струйка дыма пересекала небо: сигнальный костер на утесе, откуда охранялось устье фиорда Рикин.

По рядам собравшихся прокатилась волна шепота, и тут же все стихло. Они все знали, как его последний враг, могущественный Нокви, встретил свою смерть. После того как он потерял обе руки и упустил победу, его бросили в МоРе, где его поглотили мерфолки. Это не была достойная смерть.

Сильная Рука вернулся к своему креслу и поднял копье. У него не было необходимости кричать: пусть ветер подхватит слова и унесет так далеко, как это возможно, чтобы и последние ряды могли услышать его.

— Слушайте меня. Теперь мы будем действовать. Мои воины уже выследили тех, кто отказался присоединиться к нам. Никто из нас не может отдыхать, пока другие делают эту работу. Мы должны строить и готовиться.

Вдалеке виднелись шрамы на ровной поверхности лесных массивов, указывающие на новые места, которые люди-рабы расчищали для сельскохозяйственных работ. Конечно, немного, но вполне достаточно, чтобы раздать по участку каждой невольничьей семье, это было частью содержания его рабов. На них у него тоже были планы. Война была не единственным способом создать империю.

Десятый Сын Пятого Колена задал насущный вопрос:

— К чему мы готовимся?

— Может ли быть так, что мы отвернемся от альбанских колдунов, которые собираются превратить одного из наших вождей в их марионетку и раба? — Сильная Рука дал ему время оглядеть толпу. — Они обманули и убили того, кто называл себя Нокви. Разве можем мы позволить этим колдунам поверить, что мы не лучше Нокви и его последователей? Или мы отомстим за оскорбление?

Рев тысяч голосов был ему ответом. Он подождал, пока снова не наступила тишина. Постоянное присутствие Староматери тяжелым грузом лежало на его плечах.

— Возвращайтесь домой в ваши долины. За долгие осенние и зимние месяцы подготовьте ваши корабли и оружие. Когда угаснет ярость зимних штормов, мы выступим на остров Альбу. Следующим летом, я прошу вас, сражайтесь упорно и часто. Наносите удары там, где можете. Берите что хотите. Шестую часть вашей добычи приносите мне и сообщите, если встретите альбанских колдунов. Я найду их и уничтожу, и, когда наступят эти времена, остров Альба и его богатства будут принадлежать нашему народу. Вот с чего мы начнем.

Они отвечали ему громкими восторженными криками. Более того, они тут же стремительно рассеялись, что было вызвано ожиданием и предусмотрительностью. Все меньше походили они на стадо животных, жаждущих удовлетворить свои минутные потребности, но больше начинали напоминать думающих созданий, умеющих планировать, действовать и побеждать.

Сильная Рука повернулся, чтобы подойти к Старомате-ри, но она уже вернулась в свой зал. Двери были закрыты. В конце концов, ей не было необходимости вмешиваться. Она уже сделала свое заявление, в этот день она разрешила ему выбрать имя: «Сильная Рука возвысится или потерпит поражение, полагаясь только на свою силу».

Он махнул рукой, и Десятый Сын вышел вперед.

— Когда все наши союзники покинут фиорд, пусть те, кому это поручено, идут и опустошают моэринские земли. Пусть они удостоверятся, что в живых больше не осталось ни одного, кто присягал на верность Нокви. Назначьте нескольких скифов охранять побережье и отправьте кого-то из наших братьев, тихих и коварных, путешествовать. Где бы они ни находились, они должны слушать и запоминать. Быть может, даже те, кто присоединились к нам, будут вести какие-то разговоры против нас. Я должен знать, кто эти предатели.

— Все будет сделано. — Десятый Сын кивнул своим верным солатам, и они тут же поспешили унести кресло Сильной Руки. — Есть ли кто-то, кому вы доверяете меньше других?

Сильная Рука задумался.

— Иса. Вождь Арданека, потому что он прибыл, только когда увидел, что все остальные присоединились ко мне. Необходимо отправиться в Моэрин и подготовиться к управлению тем, что останется от этого племени. Но отправь в это путешествие очень внимательных и хитрых эйка.- Одна мысль пришла ему в голову, но, прежде чем озвучить ее, Сильная Рука тщательно продумал все возможные варианты. — Пусть они возьмут с собой слуг, сильных и умных. Может быть, рабы других племен будут более откровенны, чем их хозяева.

Из всех эйка только Десятый Сын не был удивлен, когда Сильная Рука предложил использовать рабов таким странным способом. Десятый Сын склонил голову набок, словно преданный пес, и смотрел на него, будто над чем-то раздумывая.

— Будет сделано, — согласился он. — Но есть еще один способ найти альбанских колдунов. Последние новости об их местонахождении должны быть известны торговцам, плавающим от порта к порту. Несмотря на то что Кровавое Сердце потерял город Хундзе — люди называют его Гент, — все-таки большая часть сокровищ благодаря ему перешла нашему племени. Что-то мы могли бы продать, а те, кто будут этим заниматься, узнают много нового таким способом.

Слова причинили ему такие страдания, словно мрачные тучи заслонили собой солнечный свет. Он не ожидал, что его брат может говорить такие умные вещи.

— Я должен обдумать то, что ты предложил.

Быстрые Дочери отложили в сторону свои собственные дела, то, что так много значило: продолжительность жизни племени. Неудивительно, что они оставили его работать в одиночестве, без внимания. Для них такие дела, как набег и грабеж, борьба и завоевание, были слишком незначащими и обыденными. За тысячу зим скала осталась бы нетронутой, какой была всегда, а вместе с тем его кости и его усилия давно превратились бы в прах.

Сжимая в руке копье, он направился во фьолл. По сторонам виднелись лачуги рабов, сейчас они были пусты, лишь в нескольких из них он заметил оборванных рабов, настолько глупых, что они не покинули своих мест. Так было всегда, когда он направлялся туда: сначала он почувствует запах, а затем увидит их, полдюжины или даже больше, бессмысленно копошащихся в грязи или раскачивающихся из стороны в сторону среди руин, в которые превратились их старые жилища. Ветхие бараки с пристройками, где рабы провели одну зиму, были разрушены, а древесина и камни использовались для постройки хороших залов. Дьяконисса Урсулина и ее люди работали трудолюбиво в течение тех нескольких недель, что он правил в Рикине.

Повсюду простирались поля, об