Каори Экуни

Ты сияй, звезда ночная


Bодa между пальцами

<p>Bодa между пальцами</p>

Каждую ночь, перед тем как лечь спать, Муцуки выходит посмотреть на звезды. Он уверен — именно этой привычке он и обязан своим идеальным зрением, ни в одном глазу — ни близорукости, ни дальнозоркости. Я тоже выхожу на веранду — только смотрю не на звезды, а на Муцуки. Люблю наблюдать, какое у него, глядящего на залитое звездным светом небо, лицо. А лицо у него красивое, ресницы — прямые и короткие.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он.

— О жизни, — отвечаю.

Вообще-то предполагается, что это шутка, но Муцуки кивает вполне серьезно. Вот они, самые счастливые мгновения моей жизни… на веранде, рядом с мужем, в руке — стакан ирландского виски, кожу холодит ночной ветерок.

Но побыть снаружи подольше не выходит — скоро становится холодно.

Торопливо вхожу в теплую квартиру. Лицом к лицу сталкиваюсь с лиловым человечком. Он акварельный.

Большая часть стареющего лица скрыта под кустистой, длинной бородой. Я останавливаюсь против картины и начинаю петь. Понимаете, лиловому человечку нравится мое пение.

Я ублаготворяю его двумя куплетами «Сегодня дождь, мистер Мун», ухожу в спальню, втыкаю в розетку черно-белый штепсель и жду. Чуть погодя откидываю покрывало и скольжу горячим утюгом по простыням — из угла в угол кровати. Когда я глажу только что выстиранное белье — обычно мурлычу вполголоса, а сейчас — нет. Я сосредоточена на своем действии. Это — серьезная работа, работа на скорость. Единственная помощь по хозяйству, которой требует от меня Муцуки.

Как попало набрасываю покрывало назад. Выключаю утюг.

— Эй, все готово!

Нашему браку — всего-то десять дней. А объяснить, что он такое, этот наш брак, — очень непросто.

— Спасибо, — говорит Муцуки, как обычно, с улыбкой и забирается под теплые простыни.

Я — переводчик с итальянского. Подрабатываю этим — так, время от времени, на карманные расходы. Пора уже хоть малость поработать с интервью, над которым я уже неделю страдаю. Выключаю свет в спальне. Выхожу. Сажусь за свой стол.

Не скупясь, плескаю себе виски. О, этот темный, густой оттенок золота… как он меня восхищает!

— Алкоголизм? Ну, об этом, полагаю, вам нечего беспокоиться! — со смехом отмахнулся доктор. — Желудок у вас в порядке, кишечник — тоже. Вы же, в конце-то концов, всего два-три раза в день выпиваете…

А когда я сказала, что никак не могу бросить, он поднялся и потрепал меня по плечу.

— Я уверен — это у вас чисто временная тяга. И запомните — Иисус утверждал: немного вина полезно для здоровья, — сказал он. — Я вам кое-какие витамины выпишу. Просто постарайтесь не доводить себя до нервных срывов.

— Постарайтесь не доводить себя до нервных срывов, — вслух повторяю слова доктора и отхлебываю из стакана.

Внезапно чувствую — за мной наблюдают. Оборачиваюсь — на меня в упор уставилась юкка. «Древо юности» — нелепое название для растения в горшке… свадебный подарок от Кона. Густая шапка листьев — больших, резко очерченных, угловатых, — задиристая юкка словно рвется в драку.

Я отвечаю Древу Кона сердитым взглядом и приканчиваю остаток виски.

Я просыпаюсь — а Муцуки уже на кухне.

— Доброе утро. Тебе яичницу поджарить?

Качаю головой.

— А может, апельсин хочешь?

— Да, пожалуйста.

Выхожу из ванной после душа. Муцуки уже помыл посуду. Для меня поставил на стол стеклянное блюдечко с апельсином, нарезанным фигурными ломтиками, истекающими соком.

Пока я ем, Муцуки устанавливает нагреватель на идеальную для квартиры температуру и выбирает для меня фоновое музыкальное сопровождение на сегодня. Я наливаю воды в кружку. Поливаю Древо юности. Утреннее солнце пробивается сквозь шторы, разрисовывает ковер яркими полосками. Великолепен звук воды, с шипением бегущей по трубам.

— Расскажи про Кона, — настаиваю я.

— Вернусь — расскажу, — отвечает Муцуки.

Муцуки — врач, из дома он уезжает каждое утро в десять минут десятого — секунда в секунду. Если не считать ночных дежурств, работает он, как обычный служащий, — два выходных, суббота и воскресенье.

Мужа я проводила, газеты просмотрела. Решаю добить интервью, которое так и не доделала вчера вечером. Все еще чувствую себя омерзительно от изречения модельера из Милана, декларирующего свою «неспособность любить что-то, лишенное красоты», когда звонит телефон. Это — моя мать, она мне почти каждый день названивает.

— Хорошо себя чувствуешь?

В голосе ее столько тревоги, что я, несколько раздраженная, рявкаю:

— Хорошо? Как ты понимаешь слово «хорошо»?!

В спальне на комоде вместе с инструкцией по пользованию видеомагнитофоном и сертификатом к моему обручальному кольцу лежат два медицинских заключения. Слова матушки незамедлительно напомнили мне о них. Хотя, если честно, ей известно только об одном из двух — о не слишком логичной справке, удостоверяющей, что в моем «психическом заболевании нет ничего патологического».

— Термин «психическое заболевание», понимаете ли, охватывает собой весьма широкий спектр состояний, — вещал кретин доктор. — Вы не страдаете психическим заболеванием. Не стоит беспокоиться, у вас не более чем обычный случай эмоциональной нестабильности. То, что вы пьете, — скорее всего просто внешнее проявление. Уверен, ваше состояние стремительно улучшится, если, допустим — я просто привожу это как пример, — вы выйдете замуж.

Если я выйду замуж! Именно этот легкомысленный совет — виной всем семи моим встречам с потенциальными кандидатами в мужья.

— Что случилось? Похоже, у тебя плохое настроение, — говорит моя матушка.

— Не особенно. Просто ты меня с середины работы сорвала.

Я тащу телефон в кухню. Достаю из холодильника банку персикового коктейля. Открываю ее свободной рукой.

— Замечательно, конечно, но только ты и хозяйством, пожалуйста, занимайся, — говорит мамочка. — И не пей много. Мы с папой скоро придем тебя проведать. Передай от меня привет Муцуки!

Я вешаю трубку и выбрасываю пустую банку в мусорное ведро.

Когда матушка обнаружила, что Муцуки — врач, счастью ее пределов не было. И не из-за статуса. И не из-за высокой зарплаты. Она пытливо оглядела фотографию Муцуки и совершенно искренне изрекла:

— Если будешь жить с доктором, родная, то тебе точно станет лучше!

Помню, когда я Муцуки об этом рассказала, на одном из первых наших свиданий, он смеялся до колик:

— Ой, не могу! Парочка соучастников преступления!!!

Вот почему меня и пугают мамины звонки. Заставляют задумываться на темы, о каких лучше бы и вовсе забыть. Понимаете, вся фишка в том, что Муцуки не спит с женщинами. По правде говоря, он меня даже и не поцеловал ни разу. Короче, понятно. Так и живем. Жена-алкоголичка и муж-гей — действительно, соучастники преступления!

— Ну, так о чем ты хочешь услышать? — спрашивает Муцуки. — Какие мы с Коном фильмы смотрели? Как мы с ним на море отдыхали?

На веранде — холодно, плед, который я набросила на плечи, волочится по полу, точно мантия Маленького принца. Я отхлебываю виски.

— Расскажи, как вы в горы ездили.

— Не могу, — мы никогда в горы не ездили! — смеется Муцуки.

— Тогда расскажи, как Кон с кошкой подрался.

— Да я тебе про это уже недавно рассказывал…

— Бис, бис! — кричу, потрясая стаканом, так чтоб кусочки льда загремели, будто аплодисменты. Муцуки неторопливо отпивает из своей бутылки минералки «Эвиан» и начинает свою повесть:

— Этот пес, лайка, его Коро звали, у Кона с самых щенячьих лет жил. У Кона такая манера обращаться с ним была интересная… Каждый раз, когда он Коро нагоняй устроить хотел, ну, или просто злился на него за что-то, он сначала всегда на четвереньки вставал. Он считал, это нечестно — отчитывать собаку свысока, стоя над ней, и уж трижды нечестно — бить свободными «передними лапами»… он руки имел в виду. Кон к подобному равноправию очень серьезно относился. Ну а Коро — тот Кона просто как старого приятеля воспринимал, так что поединки их в жизни выше уровня катания по полу не поднимались. Но однажды Кон ко мне пришел, — а у меня тогда кошка была… лет пять тому назад, наверное, я тогда еще в Огикубо жил… в общем, не помню уж почему, только вдруг Кон опускается на четвереньки и начинает в голос орать на мою кошку. Я, конечно, малость обалдел: что происходит?! А кошка моя — та еще сильнее удивилась. Звали ее Гарбо. И вот, значит, Гарбо — в бешенстве… а у нее моральных проблем насчет передних лап точно не было. И конечно, она в отличие от собак преотлично ими владела, даже лучше, чем люди — руками. И еще, прошу заметить, на лапах у нее — когти. В итоге у Кона физиономия кровью залита была, как у главного злодея в конце самурайского фильма. Действительно, жуткий кошмар.

Он делает большой глоток «Эвиана» и мечтательно прикрывает глаза. Я в восторге от Муцуки — надо же, пересказать историю заново и ни одной детали не упустить!

На два дня позже срока, но я все-таки отдаю свое интервью редактору — в кафе возле станции метро. День отличный, ясный. Я превращаю обратный путь в неторопливую прогулку… а когда наконец дохожу до дома, первый, кого я вижу, — отец Муцуки, ожидающий у дверей. Он тоже видит меня, машет рукой и улыбается.

— Как раз вовремя! Я уже подумал: раз дома никого нет, надо уходить.

Сияющая улыбка этого человека способна смягчить самое мрачное значение, какое возможно вложить в слово «немолодой».

Говорю ему: «Ах, мне так неловко, видите ли, я выходила прогуляться, а Муцуки еще на работе…» — а сама тем временем отпираю дверь квартиры, кладу перед ним тапочки, наливаю чаю — настоящего, не из пакетиков.

— Да все прекрасно, не стоит беспокоиться. Просто заглянул по дороге — узнать, как у вас дела.

Я сразу настораживаюсь. Какие такие дела?! И мать Муцуки, и мои родители — все считали наш брак отличной идеей, только свекор мой будущий возражал… и пожалуйста, вот он!

— Знаешь, наверное, мне нравится эта комната, — говорит он.

— Да, спасибо, очень вам признательна.

Слова сами вылетают изо рта. Одновременно приходит мысль: «Тьфу ты, ну и раболепство!»

— Значит, ты все-таки неплохо устроилась. — Мой свекор внезапно меняет тему. — А вот стоит мне о твоих родителях подумать — просто на душе отвратительно.

— О, вам не следует так себя чувствовать, правда. Они очень счастливы.

— Потому что они не знают!

Так, думаю. Начинается. Причина, которая привела к появлению второй медицинской справки: «Наши тесты установили, что вы ВИЧ-негативны».

По счастью, прикусываю язык раньше, чем успеваю ляпнуть что-то типа: «Действительно, мои родители не знают, но ведь и мы со своей стороны…» Трудно было бы толково объяснить ему, что счет, по сути, равный. Моя «эмоциональная нестабильность» хранилась в тайне.

— Семейная жизнь С НИМ? Это, наверное, все равно что воду между пальцами стараться удержать!

Он произносит это — и я немедленно ощущаю за спиной чужое присутствие — холодное, тихое. Не надо оборачиваться — и так ясно чье. И я говорю, громко и ясно, так чтоб и дереву было слышно:

— Да все в порядке. В любом случае мне секс никогда особенно не нравился.

Секунду-другую мой свекор выглядит совершенно ошеломленным, потом не может сдержать негромкий смешок.

Цепляюсь за возможность очистить атмосферу. Торопливо встаю. Спрашиваю:

— Может быть, музыку поставим?

Выбираю из коллекции Муцуки первый попавшийся диск и ставлю на плейер.

— Ваш чай остыл, — замечаю. — Позвольте налить вам свежего и горячего.

Громовые раскаты музыки врываются в разговор.

— Оперу любишь? — интересуется мой свекор, когда я возвращаюсь с чаем. — Ты действительно странная молодая женщина. Любопытно!

Может, громкость звука помогла, — в любом случае он очень скоро ушел и не пытался больше говорить ни о чем, кроме мелочей. Но его фраза про воду между пальцами… нет, эти слова впечатались в мое сознание намертво. Мой беспечный, удобный брак забавляет, точно детский игрушечный домик, но в результате платить приходится за все.

Настало воскресенье, причем совпало оно — ни больше ни меньше — с рождественским сочельником, но вместо отдыха Муцуки принялся натирать полы. Я хотела помочь, окна помыть, что ли… но Муцуки велел не беспокоиться.

— Не бери в голову, я попозже сам сделаю, — сказал он.

По воскресеньям Муцуки всегда вылизывает квартиру до блеска. Это его маленькое хобби.

— Секо, может, тебе пойти вздремнуть?

Чистота и порядок — пунктик Муцуки. Он не остановится, пока все в доме не будет сверкать, как хрусталь.

— А может, я лучше хоть туфли схожу почищу? — предлагаю, но Муцуки, оказывается, и с этим уже разобрался.

— Да в чем дело-то? — потрясенно вопрошает Муцуки, не понимая, с чего я стою рядом и не знаю, чем бы заняться. Иногда до него так дол го доходит — прямо фантастика. Правда, на этот счет мы сразу определились, с самого начала: утверждать, что домашняя работа строго делится на мужскую и женскую, — чушь и бессмыслица. Делать ее должен тот, у кого лучше получается, — не важно, уборка это, готовка или что-то еще.

Мне ужасно скучно, так что я достаю бутылку белого вина. Сажусь поодаль, напротив лилового человечка.

— Давай-ка мы с тобой выпьем, а? — говорю. — Только ты и я. И плевать нам на старого зануду Муцуки.

По лиловому человечку сразу видно — он в восторге от предложения.

— Секо. — Это произносится с тяжелым вздохом. — Нельзя тебе здесь сидеть. Я полы натереть пытаюсь.

Отпиваю немножко ледяного немецкого вина. А Муцуки — брюзга.

Податься мне некуда. Перебираюсь на диван. Решаю спеть лиловому человечку песенку. «Белое Рождество» Бинга Кросби. Единственное, что я умею, — петь по-английски. Сижу, потягиваю свое вино и напеваю свою песенку. Вино — обычное, дешевое, но вкус у него приятный, сладковатый.

Подходит Муцуки. Отнимает у меня бутылку.

— Пить из бутылки не принято, знаешь ли.

Внезапно мне становится ужасно плохо.

— Отдай! — говорю.

Муцуки исчезает в кухне — ставит бутылку обратно в холодильник.

В знак протеста стараюсь петь как можно громче — так, что горло саднит и в ушах звенеть начинает. Но Муцуки и бровью не ведет.

— Хватит вести себя как ребенок, — советует он.

Чувствую — прямо у меня за спиной кто-то смеется, издевается надо мной. Оборачиваюсь. Смотрю — ясно, это опять Древо Кона. И тут терпение мое наконец лопается. Хватаю первое, что под руку попалось, — пыльную тряпку и флакон с полиролью — и запускаю в дерево. Осточертели мне эти взгляды!

— Секо! — Муцуки подбегает, крепко обнимает меня.

Мне несказанно горько. Плачу в голос, взахлеб. Ничего не могу с собой поделать, не могу взять себя в руки. Пытаюсь сдержать слезы — вместо этого начинаю задыхаться. Муцуки на руках уносит меня наверх, укладывает в постель, утешает, уговаривает поспать — мол, сразу полегчает… но его добрый голос только раздражает и заставляет чувствовать себя еще несчастнее, так что я продолжаю судорожно всхлипывать.

Постепенно слезы утихают, нагоняют сон… Просыпаюсь я уже вечером. В доме — ни пятнышка, единой пылинки и то не осталось.

— Душ принять не хочешь? — предлагает Муцуки.

— Давай пойдем куда-нибудь поужинаем, Рождество все-таки, — говорю.

Ну почему всегда так? Муцуки — такой добрый, ласковый. Иногда это просто трудно выносить!

— Муцуки?

Нет, думаю, на будущий год непременно приготовлю нам что-нибудь потрясающее.

— Что, милая?

— А давай на следующее Рождество елочку поставим…

Муцуки смеется — ясно, ласково и легко, как всегда.

— Ну, год-то пока что этот, — говорит он и протягивает мне сверток, — а вот тебе и подарок.

Развязать зеленую ленточку. Развернуть белую бумагу. Внутри — что-то маленькое, серебристое, в форме лилии. Даже для яичного веничка и то слишком маленькое, слишком изящное.

— Взбивалка для шампанского, — объясняет Муцуки. — Будешь наполнять свое шампанское хорошенькими маленькими пузырьками.

— Чудо какое, — говорю, — прелесть! А теперь, — продолжаю, — давай-ка выйдем из дома, купим самого что ни на есть классного шампанского — и выпьем сегодня ночью!

Муцуки качает головой:

— Для хорошего шампанского тебе такая игрушка не нужна.

— Значит, для пузыристости дешевого шампанского?! Ну и дикая же идея для подарка!

Я определенно впечатляюсь.

Первым его подарком мне вообще был плюшевый медведь. Бледно-розовый, с эффектом выстаренности, втиснутый в гигантскую коробку, обвязанную лентами. Мы только познакомились, и на следующий же день последовал этот подарок.

Второй подарок был еще необычнее. Глобус из прозрачной пластмассы. Я в этот глобус влюбилась с первого взгляда. Он стоил дорого, я, когда блокноты покупала, увидела его в магазинчике у метро… а он купил и слова не сказал. Он вообще знает, что мне дарить.

— Тебе нравится?

— Конечно, нравится! — кричу.

И — вспоминаю. Вспоминаю — ужас, ужас! Ведь сегодня же Рождество, а у меня для Муцуки и подарка-то нет! Не подумала, забыла…

— Ну и чего же вы желаете откушать? — смеется он.

— Знаешь, Муцуки, я вообще-то телескоп для тебя заказала, только в магазине говорят — конец месяца и все такое, так что они предупредили: его вовремя могут и не привезти…

Красиво вру, — так гладко, сама себе удивляюсь!

— Ух ты, телескоп! — Из глаз Муцуки буквально сыплются искры. Мой муж — из тех несчастных, что привыкли верить людям на слово.

Интересно, сколько супружеских пар нынче вечером тоже будут ужинать в ресторанах?

Я смотрю — и вижу: огни наших комнат отражаются в чистых, сверкающих оконных стеклах.

Так и живем… все вместе.

Лиловый человечек — и Древо Кона.

Муж-гей — и вечно пьющая жена.

И все мы — только смутные, сплетенные отражения в оконных стеклах.


Синий демон

<p>Синий демон</p>

Секо все еще говорила по телефону — как необычно для нее! Точнее, говорила как раз не она, — она, если бы могла, должно быть, уже давно повесила бы трубку. Секо ненавидит телефоны.

— Тебе бы надо ей позвонить, — повторял Кон, так что поначалу я звонил Секо довольно часто. Когда я говорю «поначалу», то имею в виду то время, когда мы с Секо только-только познакомились и начали встречаться. Естественно, все это было до нашей свадьбы! Кон утверждает, что женщины, все до единой, — тайные агенты на службе у телефонных компаний, однако всякий раз, как я пытался поговорить с Секо по телефону, голос ее звучал раздраженно.

— Может, нам уже пора поговорить об этой истории с телефонами? — спросила она.

— О какой истории с телефонами? — сказал я, разглядывая зажатую в руке десятийеновую монетку.

Тем вечером шел дождь, и я звонил ей из какого-то бара, стилизованного под Дикий Запад.

— Я имею в виду — не стоит считать себя обязанным постоянно мне названивать, — объяснила она. — И вообще, ты ведь тоже не особенно любишь трепаться по телефону, правда, Муцуки?

Я вынужден был признать, что она права.

— Не люблю. А как ты догадалась?

Я взглянул на Кона, сидевшего со своей выпивкой у стойки, спиной ко мне, и поклялся никогда больше не доверять его теоретическим знаниям о женщинах.

— Выпить хочешь?

Стакан едва не сунули мне под нос. Длительный телефонный разговор Секо уже подошел к концу, — а я и не заметил!

— Что это?

— Называется «Серебряная прядка». Джин с кюммелем.

Коктейль был прозрачный, словно саке. Я сделал глоток из вежливости и вернул остальное Секо. Она взяла стакан, смакуя, набрала немного напитка в рот, не торопясь проглотила и удовлетворенно улыбнулась.

— Похоже, у Мидзухо проблемы со свекровью.

— Да?

Мидзухо — лучшая подруга Секо со времен старших классов. Если верить Секо — единственная ее подруга. Веселая, жизнерадостная Мидзухо — столь полная противоположность Секо, что в те несколько раз, когда я видел их вместе, странность их попыток общаться для меня была поистине ошеломляющей.

— Я считаю, большинство свекровей — просто невозможные люди, — заявила Секо. А потом добавила: — А вот в нашем случае — нет, она действительно милая.

От неподдельной искренности ее тона мне стало не по себе.

Наконец-то сын-гей, который клялся умереть счастливым холостяком, нашел себе подходящую женщину! Совершенно естественно, что его мать будет очень-очень милой с особой, согласившейся на отношения без секса и ставшей его женой! Да сама мысль о том, что Секо меня бросит, — ночной кошмар моей матери!

— Медицина — бизнес, построенный на доверии, — с удовольствием напоминала мне мама. — Если ты так и не женишься, это плохо скажется прежде всего на твоей репутации.

Внезапно через всю комнату пролетела диванная подушка. Удар пришелся мне точно по лицу. Я поднял голову: на диване сидела Секо, и губы ее уже были злобно сжаты в тонкую черту.

— Ты не слушаешь!

Швыряться вещами ни с того ни с сего — любимое дело Секо.

— Прости. Мы с тобой говорили о Мидзухо, так?

— Да. А завтра я иду к ней в гости. Я, наверное, довольно поздно вернусь, это как — ничего?

Я сказал — ничего.

— Хочешь, я часиков в девять за тобой заеду?

Секо покачала головой. Посмотрела мне прямо в глаза.

— А может, тебе все-таки лучше к Кону поехать, повидаться?

Таким серьезным тоном она обсуждала со мной только очень важные проблемы.

— Я голову на плаху положу: ему без тебя плохо.

Странная ситуация — жена переживает о любовнике мужа!

— М-да. Нет, Кон не из тех, кто страдает в одиночестве. И все равно — спасибо, что подумала.

— Как скажешь!

Похоже, я убедил Секо. Она улыбнулась и допила коктейль.

Следующим утром ко мне в больницу пришла моя мать. Я только что закончил утренний обход, пил кофе у себя в кабинете.

— Ну и как дела? — спросила она.

Должно быть, я ухитрился ощутить ее присутствие даже мигом раньше, чем услышал ее голос у себя за спиной. Духи ее узнал, что ли?

— Здравствуй, мама, — сказал я. — Право, зачем идти так далеко! Лучше бы просто заехать к нам домой.

Но я уже понял, зачем она пришла, — собралась о чем-то поспорить. И не с нами обоими, что вы, — со мной, с глазу на глаз.

— Как папа?

— С ним все замечательно.

Она аккуратно сняла пальто. Под ним был надет свитер из белоснежной ангорки, он красиво сочетался с ярко-алой помадой на полных губах. Она выглядела лет на десять моложе своего настоящего возраста.

— Как Секо?

— Отлично, — ответил я, придвигая матери стул и наливая ей чашку кофе. Я ждал, когда же она наконец доберется до того, с чем пришла.

— Без тебя в нашем доме стало так пусто, — сказала она печально, и плечи ее выразительно поникли. — А эта зима — такая холодная…

— Правда, холодно, — согласился я. — И обещают волну простудных заболеваний, так что будь осторожна.

— Действительно. У меня горло уже побаливает. Может, у тебя есть какие-нибудь хорошие лекарства?

Что можно было ответить на подобное? Я не удержался от сухого смешка:

— Уверен, папа для тебя что-нибудь найдет!

Мой отец — тоже доктор, опытный, с обширной практикой.

— Так. Ну и о чем ты действительно хотела со мной поговорить?

Я начал первым, хотел ей помочь, иначе она, похоже, вообще никогда не добралась бы до сути дела. Она понизила голос. Ответила нервным полушепотом:

— А как же дети?

— Какие дети?!

Мать вскочила. Смерила меня острым взглядом.

— Что вы решили насчет детей? Ты вообще обсуждал это с Секо?

— Мы меньше месяца назад поженились!

— Боже мой, Муцуки! Да ведь доктор Какие — гинеколог! — шипит мать.

Какие — мой приятель, работает в этой же больнице.

— Да почему вы не сходите на консультацию? Почему не поговорите об искусственном оплодотворении?

Мать произнесла это так небрежно, словно торт на десерт обсуждала. Искусственное оплодотворение. Н-да. Это уже очень серьезно.

— Мамочка. Извини, если разочарую. Мы с Секо ничего подобного не обсуждали.

Обида и боль мгновенно проступили на мамином лице.

— Нет. Это просто ненормально. Каждая здоровая женщина должна об этом задумываться! — воскликнула она.

— Ладно, — вздохнул я уже у лифта, нажимая на кнопку. — Я постараюсь поскорее с ней поговорить. Придем к какому-то решению — я немедленно тебе сообщу. Когда придем. Если вообще придем.

Кремовые двери лифта распахнулись, и я буквально втолкнул мать в кабинку.

— Следи за здоровьем. Папе передавай привет. Мы скоро придем в гости. Секо тоже ужасно хочет вас повидать.

Мать одарила меня тяжелым взглядом.

— Муцуки! — Похоже, она решила бросить на стол козырного туза. — Помни, ты — наш единственный сын!

Я не успел даже возразить — двери захлопнулись. Я стоял и следил за светящимися цифрами — указателями этажей, пока лифт наконец не доехал до первого. Только тогда я позволил себе облегченно вздохнуть.

Прямо от лифта из телефона-автомата я позвонил Кону. Он-то был еще студентом, почти все утро отсыпался у себя в общаге. Я набирал номер — и думал: странно, ведь это Секо мне велела ему позвонить, а сегодня вечером я хочу с ним встретиться так, как уже давно не хотел!

Когда я приехал домой — сразу услышал: Секо опять поет в одиночестве. Хотя нет, не в одиночестве, она поет для акварели Сезанна на стене. Судя по всему, нынешним хитом был джазовый стандарт «Что это за дитя?». Иногда моя жена кажется чуть странноватой.

— Привет, я вернулся.

Взгляд, которым обернувшаяся Секо приветствует обычно мое появление, — это нечто! Она — не из тех, что разыгрывают восторги. Сначала на ее лице возникает выражение полнейшего изумления — как, а я-то уже и не думала, что вы изволите заявиться домой! Потом изумление постепенно сменяется улыбкой, суть коей — да, теперь я припоминаю, кто вы!

Это повторяется каждый вечер — и каждый вечер я ощущаю облегчение. Она — личность. Она не станет считать часы и минуты до моего возвращения.

Снимая пальто, я спрашиваю:

— И как дела у Мидзухо?

— Гораздо лучше, чем я думала!

— Отлично, это здорово.

— Я ее в субботу прийти пригласила, на «яство полнолуния». Муж и ребенок тоже придут.

— На «яство полнолуния»?

— Ну да! В эту субботу уже весна начинается! — воскликнула Секо.

Наши традиционные праздники и увеселения по их поводу — большое дело для Секо. Честно говоря, я пробовал ее стряпню только раз — когда она готовила «рис на семи весенних травах», в полном соответствии с древним календарем. Она осторожно резала и мешала травы — и рассказывала мне, что средневековые обычаи представляются ей романтичными.

— Господи, так много времени прошло? — изумился я.

— А ты будешь изображать демона, ясно? — Это было сказано тоном, не подлежащим обсуждению.

Когда я принимал ванну, дверь отворилась. На пороге стояла Секо — все еще одетая, как на выход, в руке — стакан виски.

— Расскажи мне про Кона.

— Что же тебе рассказать?

Если моей жене скучно, ее ничто не остановит.

— Что хочешь, то и расскажи.

Я немножко подумал — и наконец вспомнил историю, которая не займет много времени.

Сначала я лежал в ванне, а Секо стояла у сушилки для белья. Когда я вылез и стал вытираться, она присела на край ванны и все слушала меня, тихонько, внимательно…

— Мало встречал я людей с таким даром к приколам, как у Кона. И друзья-приятели для него — мишени неинтересные. Он просто в обязанность себе считает выбрать жертву среди ни в чем не повинных обывателей. У него — масса приколов, и все гнусные донельзя, но один… такое чудо в кино надо снимать. Он находит самое слезогоночное ток-шоу — допустим, юные любовники разругались, а может, очередное смертельно больное дитя, — и садится в зале рядом с самой сентиментальной зрительницей — ну, так он полагает… Может, рядом с ним окажется хорошенькая студенточка, явившаяся на хорошенькую передачу со своим хорошеньким женихом. А еще лучше — молодая женщина, разряженная, словно за ребенком в детский сад заявилась… И значит, когда она вот-вот зарыдает, когда у нее слезы уже вот-вот по щекам побегут, Кон чихает. И мы тут говорим о чихе в высшем смысле слова. Аа-ап-чхи!!! — на весь зал… примерно так. Несчастная девочка от неожиданности забывает дать волю своим эмоциям. Но смеяться-то ей просто неловко! В общем, из носика у нее течет, зато мордочка сохраняет потрясающее по мимике выражение…

Внезапно я представил это — и поневоле рассмеялся. Да, Кон — поистине прирожденный приколист!

— А зачем ему это? — вопросила Секо с абсолютно серьезным видом.

— Не знаю, — ответил я.

Кон ненавидит сочувствие и обожает измываться над публично рыдающими людьми.

— Уж такой он есть, — вздохнул я, вытерся окончательно и выбрался из ванной.

У Кона никогда не хватало толерантности для понимания тех, кто не задумывается — может, его собственный образ жизни почище всякой гомосексуальности?

Сразу после горячей ванны нет ничего приятнее минералки. Прямо-таки ощущаешь невинность воды, бегущей изнутри твоего тела. Чувствуешь себя непросто чистым — очищенным от и до. Я вышел на веранду и шумно отхлебнул воды.

— Смотреть не могу на бутылки «Эвиана», такое уродство, — заметила Секо. Она завернулась в одеяло и сжимала ладошками стакан подогретого виски. — Эй, чудо, хочешь, одеялом поделимся? Ты поосторожней, простынешь еще!

— Полный порядок, — сказал я. — Все идеально.

Я смотрел в подаренный Секо телескоп.

— Нет, что я точно не воспринимаю в бутылках от «Эвиана», так это непрочность. Это ж и не бутылки вовсе!

Я смотрел в телескоп. Вглядывался в небольшой, окутанный изящными тучками клочок небосвода. На моем круглом, ограниченном участке Вселенной сияли и перемигивались звезды — больше, чем можно сосчитать. Ослепленный сиянием Регула, я протер глаза. Свет, что пришел ко мне сквозь девятьсот световых лет.

А свет Проциона — через тысячу сто, а свет Капеллы — через четыре тысячи…

— Хочешь посмотреть?

Секо затрясла головой:

— Ну уж нет. Я что, в другую галактику собираюсь? Мне это абсолютно неинтересно… пойду лучше постель тебе согрею. — И она удалилась в спальню.

Я глаз не мог отвести от спины гладящей простыни Секо. Она так серьезно к этому относилась, прямо неестественно. Все, что нужно было, — чуть прогладить холодные простыни, но она надменно изничтожала утюгом каждую складочку, каждую морщинку, которую замечала, — в результате вся постель выглядела свеженакрахмаленной.

— Секо?

— Что? — Она улыбнулась, чуть склонила голову к плечу.

— Помнишь, что мы решили, когда собирались пожениться?

— Что? — повторила Секо. — Мы черт знает сколько всего тогда решили, ты о чем?

— Я — о личной жизни.

— Ты про Кона?

— Я про тебя.

Ее лицо застыло.

— Так. Ежели ты имеешь в виду Ханеки, то я послала его бесповоротно, и мы это уже сто раз обсуждали.

— Слушай, предполагалось, что мы оба свободны встречаться с кем-нибудь. Так мы договаривались перед свадьбой.

— Что ты, Муцуки, ты — это все, что мне нужно! — Голосок у нее ехидный. Штепсель вылетает из розетки. — Вали-ка в койку, постель готова. — Она резко обернулась, посмотрела в упор. — Давай залезай в кровать. Быстренько!

Я закрыл глаза. Заснуть не выходило. Я вертелся, ворочался, потом все же не выдержал — открыл глаза, покосился на кровать Секо. Она по-прежнему не была смята. Я бросил взгляд на часы. Изрядно к двум ночи!

— Не спишь еще? — воззвал я, натянул свитер и выполз из спальни. Секо обнаружилась в гостиной. Я чувствовал — воздух вибрирует от напряжения, я просто кожей ощущал ее дурное настроение. Яркий свет резал глаза, я проморгался — и увидел: Секо сидит на диване, склонилась над столом, молча, яростно рисует на листе бумаги. — Чем занимаешься? — спросил я, сколь мог небрежно, и украдкой взглянул на бутылку виски. К вечеру она была полна на три четверти, а теперь осталась едва треть.

Секо рисовала маску демона. Синего демона с лиловыми рогами и кроваво-красной пастью. Когда я подошел, она как раз вычерчивала излом угольно-черных бровей.

— Ох, красота какая!

Ответа от Секо не последовало. Сейчас по идее случится одно из двух — либо она швырнет в меня чем-нибудь, либо зарыдает.

Держащая кисточку рука резко замирает. Секо плачет — тихо, беззвучно. Огромные глаза наполняются слезами, неторопливо сбегающими по щекам. Только изредка она мучительно всхлипывает.

— Секо…

Она закрыла лицо руками и негромко застонала. А потом стон перешел в громкий, совершенно детский вой. Она захлебывалась — и пыталась что-то сказать, а я никак не мог понять что!

— Секо, да не понимаю я тебя. Расслабься, солнышко. Скажи спокойно.

Ничего я не мог поделать — только терпеть и ждать. Знал уже: попытаюсь дотронуться до нее, обнять — станет только хуже. Сел, притулился рядом…

Секо плакала долго. Очень долго. Постепенно сквозь всхлипы я стал различать отдельные слова. Похоже, она меня обвиняла.

— Муцуки!.. Личная жизнь!..

Я никак не мог взять в толк — о чем она? Почти силком затащил ее в спальню, подтолкнул к кровати.

— Все. Лучше поспи.

Секо — личико красное, распухшее — смотрела на меня бешеными, полными слез глазами.

Осторожно, кончиками пальцев я коснулся ее горячих, воспаленных век.

— Хорошо, солнышко. Я слова никогда не скажу больше про личную жизнь, — шепнул я мягко.

Вечеринка по случаю «яства полнолуния» имела колоссальный успех. Мидзухо была мила и весела, как всегда, ее очкастый муженек — вежлив и полон осознанием важности момента, а их сынок Юта с каждой нашей встречей, кажется, становился все более упитанным и круглощеким.

— И сколько тебе уже лет? — спросил я.

Не успел даже договорить — а малыш уже гордо поднял три пухлых, как сосисочки, пальчика и неловко затряс ими у самого моего лица.

Я надел маску синего демона, которую нарисовала Секо, и вступил в яростный бой с защитниками яства, шумно и вполне искренне пытаясь отскакивать то туда, то сюда и защищаясь мешалкой от летящих в меня жестких сырых бобов. Всем было смешно, что я так стараюсь увернуться от их снарядов, однако попадания бобов по костям рук или по голове чувствовались действительно болезненно.

— Убирайся, демон! Убирайся, демон! — кричали они хором.

Я не мог не заметить, что самое решительное выражение застыло на лице Секо.

Покончив с бросанием бобов, мы сели выпить пива. Секо настаивала — каждый из нас должен съесть ровно столько бобов, сколько ему лет. Так что мы их сосчитали, все до единого, и тщательно проследили, чтобы каждому досталось нужное число, — нравится ему или нет. Уверен, когда нам исполнится по восемьдесят, Секо заставит меня съесть восемьдесят бобов — и ни одним меньше. Я жевал бобы и пытался вообразить себе восьмидесятилетнюю Секо, тощенькую и морщинистую.

Странно я себя чувствовал… Наши тихие маленькие комнатки вдруг ожили, завибрировали человеческой энергией, и нам с Секо уже начинало становиться тревожно и неуютно. Жутко было понимать: вся эта энергия, вся жизненная сила исходят от одной маленькой семьи — от Юты, прыгающего и скачущего по дивану и дергающего за шнуры жалюзи, и его молодых родителей, наблюдающих за сынишкой уголком глаза и готовых вскочить и призвать его к порядку, если он совсем выйдет из-под контроля. Мы сидели, вместе с малышом смотрели по телевизору мультики, ели готовое суши и пили пиво.

— С детьми столько проблем! — с чувством сказала Секо и вылила остывший чай в горшок с растением, подаренным Коном. Секо была глубоко убеждена, что растение прямо-таки обожает чай, которым она его постоянно подпитывала. Она клятвенно утверждала — всякий раз, как она поит деревце чаем, то просто листьями всплескивает от удовольствия. — Уже десять, наверное? — спросила она.

Десять вечера. Гости наши наконец-то шумно удалились примерно в половине девятого, — значит, Секо сидела, молча уставившись на растение, почти полтора часа.

Я уже собирался спросить — долго она еще собирается так сидеть, но она меня опередила:

— Муцуки, ты вообще понимаешь, что уже полтора часа в квартире прибираешься?

— Да ведь повсюду следы пальцев, пятна — и на столах, и на окнах, и на телевизоре. Вон и на полу пятна… и на телефоне…

Секо странно на меня взглянула:

— Да, но ты этим занимаешься буквально с той минуты, как они за дверь вышли. Это ненормально!

«А ты чем занимаешься буквально с той минуты, как они за дверь вышли? Это нормально?» — задал я мысленно вопрос.

— Мы с тобой — просто прекрасная пара, знаешь? Муж и жена — одна сатана!

— Ну и что ты имеешь в виду? — сказала Секо. — Я абсолютно не считаю, что мы похожи!

— Выпить хочешь? — спросил я.

— М-м-м… двойное виски неплохо бы.

Прихватив бутылку и тарелку свежих огурцов, я вышел на веранду. Разговор, который у меня сегодня состоялся с матерью, я решил не пересказывать.

— Сыру хочешь? — крикнула из кухни Секо.

— Звучит заманчиво! — крикнул я в ответ и принялся смотреть на гигантский синий ковер ночного небосвода. Я откусил от огурца и, глядя на звезды, ощутил, как наполняет рот его свежий вкус.


«Моноцерос» значит «единорог»

<p>«Моноцерос» значит «единорог»</p>

Снился мне парень, с которым я когда-то встречалась. Выглядел он как обычно: брови нахмурены, лицо серьезное, грустное. Одет был в огромный серый свитер, он тогда, в институте, часто его носил. А в руке — букет белых фрезий.

— Секо-чан! — говорит, а имя мое произносит, как и тогда, совершенно механически. — Я больше не могу без тебя!

Морщинка меж его бровями становится еще глубже.

— Я очень жалею, что наговорил тебе все эти чудовищные вещи, — шепчет он и прикусывает нижнюю губу. — Смотри, Секо-чан, я твои любимые цветы принес, а еще — слоеные пирожные с кремом, ну, те, что тебе так нравились…

Пирожные с кремом из кондитерской «Морозов», вспоминаю я во сне.

— А с каким кремом? — спрашиваю.

Мой бывший бойфренд сверкает улыбкой.

— Конечно, с твоим любимым, с «Куантро»!

Обожаю крем с «Куантро»! Ситуация сразу же начинает мне казаться куда более приемлемой…

Проснулась я в четверть десятого, Муцуки уже уехал. Прямо в пижаме тащусь в гостиную, чувствую запах кофе. В гостиной — все как всегда, ни пылиночки, ни пятнышка, и обогреватель в углу тихонько шумит. Нажимаю на кнопку мультидискового плейера, в комнату вплывает нежная, негромкая музыка. На душе неожиданно плохеет, — такое чувство, словно Муцуки никогда больше не вернется домой. Погодите-ка, а может, его и вовсе не существует? Свет в комнате кажется нереально ярким, музыкальное сопровождение — чудовищно близким. Все неестественно, все!

Мне отчаянно нужно снова услышать голос Муцуки. Это он виноват, что мне снился тот сон про Ханеки! Именно Муцуки снова поднял эту тему. Все тревоги, все страхи, что я так старалась забить в себе, фонтаном вырвались наружу, подступили к горлу. Чувствую — вот-вот разревусь.

— Алло? — На втором звонке трубку снимает женщина.

Холодно и равнодушно она произносит название больницы.

— Я бы хотела поговорить с доктором Муцуки Кишида из терапевтического отделения, пожалуйста.

— Прошу вас, подождите немного.

Она переключается на режим ожидания, в трубке негромко звучит классическая музыка. У меня такое чувство, словно надо мной кто-то издевается. Наконец музыка останавливается, я снова слышу женский голос:

— Сожалею, но он еще не приехал.

Торопливо одеваюсь, хватаю сумку и выбегаю из дома. В пронизанном солнцем воздухе танцуют пылинки. Чтоб добраться до больницы, приходится ехать на трех разных автобусах. (Вообще-то по идее хватило бы и одной пересадки, но все эти автобусные расписания и карты маршрутов — такие сложные, совершенно невозможно понять, где эту пересадку делать.) Смотрю в окно. Наблюдаю за проплывающей мимо обыденностью. Несколько семейных ресторанчиков. Клочок земли, поросший капустой. Сразу за ним — фабрика по производству майонеза.

С Ханеки мы расстались незадолго до моего знакомства с Муцуки. «Давай больше не встречаться», — сказал он скорбно. (Вообще-то трагизм был его перманентным состоянием, помню, мне даже нравилось когда-то облако печали, вечно туманившее его чело.)

— Ты ненормальная, Секо-чан, — сказал он. — Видишь ли, люди — животные общественные. Ты — дикарка, и это — одна из вещей, которые меня в тебе привлекают, но только до определенного уровня, а дальше терпеть уже невозможно. В действительности это только моя вина!

Я по сию пору не имею ни малейшего понятия, что он тогда пытался сказать.

— Мне так жаль.

И сейчас помню его поникшую голову, особенно лоб — боль и страдание, выписанные морщинками между бровей…

Больница — гигантское здание красного кирпича. Спрашиваю медсестру в регистратуре, как пройти к врачебным кабинетам.

— Минутку, пожалуйста, — говорит она, а потом: — Имя, пожалуйста.

— Кишида Секо, — отвечаю.

Медсестричка окидывает меня молниеносным взглядом, а потом выдает потрясающе неестественную по яркости улыбку, указывает мне на диван и просит садиться.

Меня тошнит. Сижу на диване, обтянутом зеленой синтетической тканью, и тупо оглядываю тускло освещенный холл. Старомодные, не слишком чистые застекленные окна, застывшие в ожидании люди со скучно-раздраженными лицами и новенький, сияющий автомат с напитками, попавший сюда словно бы по ошибке. Отвратительной сыростью веет от растений, от одной гигантской до неприличия картины маслом на стене — уже заболеть можно. И это — место, где работает Муцуки!

— Секо? — Он как из-под земли передо мной вырос, красивый, глаза ясные, волосы мягкие, волнистые, мой драгоценный Муцуки! — Что такое? Раньше ты никогда сюда не приезжала!

Вскакиваю. Хочется немедленно рассказать Муцуки обо всем — и про сон с Ханеки, и про то, как я с автобусами запуталась, и про то, как нахально со мной эта медсестра себя повела, и про то, как плохо и одиноко было мне ждать его в этом холле… только не знаю, с чего начать.

— Что, Секо?

— Я домой хочу, — выговариваю наконец с трудом. Но похоже, смысла Муцуки не улавливает. — Все. Я хочу домой, и я еду домой! — Теперь, когда я уже его повидала, да к тому же и ухитрилась выдержать столь многое, я чувствую себя гораздо лучше.

— Ну, я вообще-то насильно тебя не держу, — говорит Муцуки.

Голос у него немножко растерянный.

— Эй, это, случайно, не твоя жена? — слышу веселый рык за спиной.

Оборачиваюсь. Вижу маленького человечка в очках с толстыми стеклами. Оправа очков — черная, а лицо не просто румяное — красное, точно он только что из парилки вышел. «Как же потрясающе смотрится Муцуки в белом халате рядом с этим парнем!» — первая моя мысль.

— Я Какие, гинеколог. По-моему, мы с вами как-то по телефону разговаривали. Я старый друг Муцуки, еще по институту.

Не помню я никакого разговора. Не важно. Улыбаюсь. Здороваюсь.

— Нет, ну надо же, какой сюрприз! Не думал увидеть вас здесь, — говорит он. Голос — слишком громкий. — Он у нас такой скрытный! Мог бы по крайней мере и до свадьбы нас познакомить. Мы уже сто лет приятели, вы, наверное, знаете, студентами были — даже госэкзамены на пару вымучивали.

— Понятно. — Что надо говорить — понятия не имею. Если честно, я сроду не встречала никого из друзей Муцуки. Конечно, мы и приема свадебного не устраивали, это да, но уж такая отдаленность — все же странновато. Я ведь даже в больницу к Муцуки еще ни разу не приезжала! — Доктор Какие?

— Да?

Как часто улыбается этот парень!

— Очень приятно наконец с вами познакомиться, — говорю. — Надеюсь, вы как можно скорее выберетесь к нам в гости!

Начинаю, кажется, ощущать себя истинной докторской женой. Муцуки, замечаю, с трудом подавляет тяжкий вздох.

Смотрю на улицу. Там, за автоматическими дверями, — яркий солнечный свет.

— Ладно. Ты на обратном пути будь осторожнее. И не забудь — сначала поедешь на шестом автобусе, а потом, как увидишь большое офисное здание, пересядешь на первый.

— Хорошо. Спасибо, — говорю, уже начиная спускаться по каменным ступенькам.

— Уверена, что ни о чем не собиралась со мной поговорить? — кричит мне вслед Муцуки.

На ходу машу ему рукой, словно пытаюсь дать понять — нет, ровно ничего такого!

* * *

Принимаю душ. Достаю из холодильника банку томатного сока. Отпиваю.

— А гости к нам скоро придут? — спрашиваю, нарезая батон.

Муцуки помешивает жаркое.

— Да нет, не так скоро, — отвечает он.

— А почему — не так скоро?

— Не знаю почему. Потому что.

— А тебе что, не нравится доктор Какие? — интересуюсь, откусывая от ломтика, уже намазанного маслом.

— Нравится. Он отличный парень.

— Правда?

Тогда, думаю, есть только одна причина, по которой он так не хотел никого к нам приглашать. Муцуки не желает знакомить своих приятелей со мной.

— Когда жаркое будет готово, крикни мне, — говорю.

Выхожу в гостиную. Пою там Древо Кона остатками своего томатного сока.

— Вот, это попробуй, — шепчу. — Оно на вкус — точно как кровь.

Это резонно, полагаю. Эмоционально нестабильная пьющая жена — явно не то зрелище, какое стоит демонстрировать на весь белый свет.

— Ты уверена, что растение стоит вот так поливать томатом? — спрашивает из кухни Муцуки.

— Ему полезно, — отвечаю. — Там столько полезных веществ!

Кладу в стакан лед. Плескаю туда водки. Смешиваю с ликером калуа. Темная, непрозрачная жидкость на вид — точь-в-точь отрава, как раз мне под настроение. Вытаскиваю из книжного шкафа Муцуки сборник стихов, бегло его просматриваю. Ничего интересного, ни на грамм.

— Расскажи еще про Кона! — кричу в направлении кухни.

Там ненадолго зависает молчание. Потом он кричит в ответ:

— Какую теперь историю рассказать?

— Расскажи, как вы занимаетесь сексом!

Ответа нет. Я снова — еще громче — повторяю то же самое, и тогда Муцуки — в руке по-прежнему деревянная ложка — входит в гостиную.

— Что с тобой? У тебя плохое настроение? — спрашивает он тихо.

— Расскажи, как вы с Коном занимаетесь сексом.

— Ладно, — усмехается он и на какое-то время словно и впрямь задумывается. — Ну-ка, что бы тебе такое… спина у него — очень прямая. И от него кока-колой пахнет.

Я смотрю прямо перед собой — куда-то в направлении уха Муцуки.

— У него всегда классный загар — зимой и летом. А бедра у него узкие. И знаешь… да, у него бедра тоже колой пахнут.

— Неужели колой?

Но тут он чуть слышно бормочет что-то, подозрительно похожее на «вот, собственно, и все». Я и возмутиться не успеваю — а он уже удрал на кухню, мясо проверять.

Ужин закончился ужасно быстро. За едой мы оба молчали.

— Слушай… — Муцуки тихо-мирно пил кофе в гостиной и вдруг вскочил и стал переставлять книги в шкафу.

— Что такое?

— Ничего, — говорит он и ласково улыбается.

— В каком это смысле — ничего?! — Я начинаю раздражаться. — Это из-за книжки, которую я читала, так?! Хочешь сказать, чтоб я твои книги не трогала или чтоб сначала разрешения у тебя спрашивала, так говори давай — и нечего вид делать, что все в порядке!

— Ну ладно, тут ты права, — признает Муцуки. — Только дело в другом, читай что захочешь. Просто у меня книги расставлены по системе. Вот, я тебе покажу. Вся французская поэзия у меня здесь. Ален Боскэ, Андре Бретон, Раймон Кено… Испанская поэзия — здесь. У меня, правда, из испанцев только Лорка, но все равно. А итальянская поэзия — вот здесь. А немецкая…

— Ладно, хватит, я уже постигла гениальную идею, — говорю. — А когда ты книжку с полки снимаешь, ты маркером на ее месте точечку ставишь, чтобы не спутать, куда потом ставить, да?

— Эй, а это совсем не плохая идея! — замечает Муцуки.

Я начинаю закипать — Муцуки, похоже, даже не заметил сарказма в моем замечании.

— Полагаю, неудивительно, что ты не приглашаешь к нам гостей: как же, у тебя жена — неряха, книги твои в шкафу — и то в порядке содержать не может…

— Секо, — вздыхает Муцуки.

Мне всегда делается грустно, стоит ему посмотреть мне прямо в глаза — вот как сейчас. Стоит этим добрым глазам задержаться на мне хоть ненадолго — все, сразу стараюсь отвернуться.

— Ты знаешь, Какие… — заговорил Муцуки, устанавливая свой телескоп на веранде. — Какие… он — тоже не из нормальных. На самом деле среди врачей это сплошь и рядом.

Сначала я просто не поняла, что он имеет в виду под «не из нормальных».

— По-моему, он уверен, что для таких, как мы, жениться — это аморально. Вот поэтому он так нами и интересуется. Ему, видишь ли, любопытно, на какую жизнь мы себя обрекли столь аморальными действиями.

— Доктор Какие — гей?!

Муцуки хохочет над моим удивлением.

— Ну, по правде говоря… ты даже не представляешь, как нас много!

А потом, стоя рядом и глядя в микроскоп на звезды, он слегка просветил меня на тему, что это значит — быть геем. Он знавал множество типов мужчин-гомосексуалов, знал, кому и через что приходилось пройти.

— Вообще-то, знаешь ли, все люди — разные. Особенно если учесть, сколькие так и не признали свою ориентацию открыто. А ведь есть еще и латентная гомосексуальность, или как она там называется. Нельзя так запросто поделить людей на категории. Это тебе не книги на полке.

Я сходила на кухню, принесла себе виски и, слушая, неторопливо его прихлебывала.

— Какие — это типаж, который Кон называет «педик из бульварного романа». Он происходит из целой династии гинекологов, так что ужас и отвращение к женскому телу с раннего детства испытывал. Плюс к этому колоссальные комплексы по поводу собственной внешности. И что же мы получаем в итоге? Дичайшее клише!

— Да уж, — говорю.

Думаю — вот, значит, как оно происходит?..

— А последним толчком был этот самый его учитель в старших классах. Повторяю — заезженная история!

Я молчу. Думаю — значит, всегда есть что-то, что служит последним толчком?

— А в довершение, для полного уж соответствия канонам дешевой мелодрамы, бойфренд у него — типичный «писаный красавец с уклоном в нарциссизм», — заканчивает Муцуки с негромким презрительным смешком. — Хотя, если вдуматься, какие-то черты дешевой мелодрамы есть в каждом человеке.

— А для тебя, для тебя лично — с чего все началось?

— С Кона, — отвечает он просто и отходит от телескопа. — Может, хочешь взглянуть? Сможешь увидеть Моноцерос.

Любопытно, что же он имел в виду, когда сказал — все началось с Кона? Я честно смотрела в телескоп, но не могла обнаружить никакого Моноцероса.

— Сколько звезд!

— Прямо поразительно, да? — кивает Муцуки.

— А в телескоп они совершенно по-другому смотрятся, — говорю.

Небо — словно кто-то сплошь его расшил крошечными, сверкающими драгоценными камушками.

— А в деревне звезд еще больше. И видно их невооруженным глазом.

Несправедливо, думаю я. Это, наоборот, городу нужно как можно больше звезд… отчаянно, как нужно присутствие женщин именно людям типа Муцуки. И женщины с ними рядом должны быть добрыми, спокойными, не такими дергаными, как я.

— А мне сегодня под утро Ханеки приснился, — говорю.

— И что за сон был?

— Очень даже приятный.

Муцуки смеется.

— Знаешь, это не моя вина, — говорю. — Это ты во всем виноват. Кто завел разговор насчет мужчин?

— Тебе и правда нужно завести себе мужчину, Секо.

— Я говорю — не желаю я никаких мужчин.

Муцуки грустнеет на глазах.

— Но есть вещи, которых я не могу для тебя сделать…

Я не утруждаюсь ответом.

— Давай лучше пригласим доктора Какие в гости. И бойфренда его — тоже. И еще Кона. Устроим небольшую вечеринку.

Муцуки молчит.

— И вот еще что: в следующий раз, как захочешь мне что-нибудь купить, — говорю, — купи пирожные с кремом. В кондитерской «Морозов». С кремом «Куантро».

— Завтра же куплю! — Муцуки смеется — легко, невинно и беспечно.

Выволакиваю Древо Кона на веранду — пускай посидит с нами. Деревцу, судя по его виду, очень приятен ночной ветерок, ерошащий его листья.

— Спокойной ночи. — Я ухожу первая, думаю, может, Муцуки хочется немного побыть в одиночестве. Глажу его постель горячим утюгом. А все же замечательно состоять в таком браке, как наш! Нечего ожидать — значит, не о чем и жалеть. Нечего терять — стало быть, и бояться нечего! Внезапно мне вспоминаются слова свекра. Воду между пальцами удержать… — Эй, все готово! — кричу. Снова набрасываю на кровать одеяло. Вытаскиваю штепсель из розетки. Закрываю глаза и медленно вдыхаю. Ночная тьма разматывает шитую драгоценностями ткань небосвода.


Посетители, спящие и тот, кто следит за нами

<p>Посетители, спящие и тот, кто следит за нами</p>

— Вы дыру у себя в желудке прожжете этим бесконечным кофе, — сказала медсестра.

— Вы правы, спасибо за предупреждение, — ответил я, наливая себе пятую чашку.

Да от одной мысли о том, что ждет меня этим вечером, уже можно язву заработать!

Упрямство Кона просто выводило меня из себя. Я практически умолял его, но он и на волос не уступал. А ведь я всего-то и просил его сделать вид, что он никак не может прийти на вечеринку!

— Одна-а-ако… — донесся до меня сквозь динамик трубки голос Кона. Смешок. — Ты так отчаянно хочешь, чтоб я держался подальше, да?

— Ну, пойми меня правильно. В основном это из-за того, что Какие и другие тоже должны прийти. Они тебе никогда особо не нравились.

— Да? Правда, что ли?

— Ты к нам в гости в следующий раз придешь! Обещаю!

— Конечно, семейная жизнь — это не повод для смеха, — небрежно, как обычно, хлестнул меня Кон. — Но все равно… мне это не нравится.

— В конце концов, это мы его приглашали, или как?

— Знаю. Потому я и прошу тебя…

Кон просиял. Мне и видеть его не надо было, чтоб догадаться, такую степень злорадства даже телефонные провода улавливают.

— Конечно, раз ты не хочешь — не приду, только уж позаботься как следует о том, чтоб твоя жена знала точную причину. Объясни ей, что это твои, а не мои опасения будут виною моего отсутствия. — Кон совершенно очевидно наслаждался ситуацией.

— Ладно. Будь к семи, хорошо?

Он посоветовал мне молиться, расхохотался и повесил трубку.

Утром, когда я уезжал на работу, Секо пребывала в необычно хорошем настроении.

— Я куплю суши-ассорти и роллы, чипсы, побольше овощей и мороженое. Может, ты на обратном пути заедешь за цыплятами гриль? Я думаю, этого хватит.

— Меню — прямо как для детского дня рождения.

Весело смеясь, Секо согласилась.

— Значит, к семи вечера, — напомнила она в последний раз, провожая меня до дверей. — Да, и вот еще что… — Голос ее неожиданно стал тусклым. — Ты не думай, я в секунду выметусь, если — в смысле, когда вы одни захотите остаться. На этот счет не переживай.

— На какой счет? — До меня доходило секунды три, не меньше. — Господи, Секо, не будь нелепой, это же абсурд!

Это было уже слишком. У нее в голове, похоже, гомосексуальность как-то ухитрилась перепутаться с развратом!

— Знаешь, мы — абсолютно не сексуальные маньяки, — объяснил я, странно взволнованный необходимостью вслух обсуждать вещи, от которых покраснеть впору. — Послушай, Секо. Просто собираются к ужину несколько друзей, вот и все. И не забивай себе по этому поводу голову никакой ерундой.

Тонкие бровки Секо нахмурились, она тщательно обдумывала услышанное.

— Теперь понимаю, — сказала она и медленно кивнула, словно соглашаясь с глубокой философской мыслью.

Я заехал в «Мейдзия» [1] за цыплятами гриль, а потом на перекрестке встретился с Кашибе. Кашибе, нейрохирург, работающий неподалеку, в большой больнице, — бойфренд Какие. Говорили, что тонкому, как хлыст, белокожему, очень молчаливому и фантастически красивому Кашибе — хорошо под сорок, но выглядел он лет на двадцать семь, не больше.

— Ты уверен, что мне тоже можно прийти? — садясь в машину, спросил Кашибе.

Кто точно был стихийным бедствием во плоти, так это Какие, последний человек, которого водитель может пожелать себе в пассажиры. Просто суетиться ему казалось недостаточно. Какие доводил меня до бешенства, каждые три минуты с громким щелчком отстегивая и пристегивая ремень безопасности. Он безостановочно настраивал и перенастраивал радио, после каждой песни меняя станцию. В довершение всего этого шума он еще и бесконечно комментировал мою езду — советовал не приближаться так к тротуару, проверял, заметил ли я ограничитель скорости, и так далее.

— Может, мне лучше вместо цветов торт ей подарить? — спросил он и принялся грызть ногти. — Эта женщина сладкое любит?

— Любит. — Мне очень не понравилось, как он произнес «эта женщина». Это прозвучало пошло. — И не вздумай плеваться огрызками своих ногтей в моей машине.

— Конечно, не буду! — воскликнул Какие, опуская стекло. Лицо его побагровело. Какие легко начинал волноваться — а когда волновался, немедленно краснел как рак. — Возле твоего дома кондитерская есть? — Он выбросил изжеванный огрызок ногтя в окно.

— Есть.

— Можем мы по дороге там остановиться? Смотри, сейчас зеленый будет!

— Знаю, — сказал я.

Когда мы приехали домой, то обнаружили, что некоторые гости пришли раньше, чем надо. Надо же, родители Секо и Кон! Да от одной мысли, что они сидели тут вместе, я похолодел…

— Вы опоздали! — обвиняющим тоном сказала Секо. Часы показывали ровно семь. — Вы опоздали, опоздали, опоздали… — шептала она снова и снова, как молитву, сурово глядя в упор на меня и только что прибывших гостей. Какие и Кашибе передернулись.

— Сожалеем, это мы приехали раньше! — вмешалась мать Секо.

Я ощутил, как напрягся рядом со мной покрасневший до кончиков ушей Какие. Каждый раз, как к Какие обращался «пожилой человек» (в его понимании это означало кого угодно старше сорока, живущего нормальной семейной жизнью), ему становилось жутковато и неловко.

— Господи, ну и аутист! — Кон сделал это замечание и светски продолжил: — Значит, я полагаю, приезжать надо было к семи, да? Не понимаю, как я мог так ошибиться! — Этот прожженный лгун рассмеялся с самым невинным видом. — Поклясться могу, мы договаривались на пять!

Мне было страшно. Наш тесная малометражная квартира пропиталась запахом жареных цыплят, перемешанным с ароматом духов матушки Секо. Я задыхался. Нарастало ощущение хаоса.

— Муцуки сказал, вы любите сладкое, — еле слышно пробормотал Какие и протянул Секо коробку стертом.

— Спасибо огромное! Вы так предупредительны! — Это сказала не Секо, а ее мать.

У меня ослабли ноги.

— Ничего себе собрание! — воскликнул отец Секо. Почему они все так веселились? — Вы все врачи, да?

Я представил присутствующих.

— Кон здесь рассказывал нам о тебе. Во всех подробностях! — сказала Секо.

У меня задрожали руки. На лбу проступил холодный пот.

— Очень славно, очень! — Отец Секо похлопал меня по плечу. Оставалось только гадать, что конкретно он счел «очень славным». Потом он поднялся и сказал: — Ну а теперь нам уж точно пора уходить!

Судя по виду моей тещи, она была бы совсем не против задержаться ненадолго, но Секо уже сходила за ее пальто, так что — хочешь не хочешь — пришлось тоже вставать.

Мы проводили их до дверей. Сердечнее и теплее прочих прощался с ними Кон, но стоило нам вернуться в гостиную, как он немедленно заявил:

— Ну вот. Наконец-то можно вздохнуть свободно!

— Как у вас здесь мило! — К Какие вернулась его обычная жизнерадостность. — Вот тут у вас, значит, спальня… Ага, а вот здесь, наверное, ванная? — С этими радостными криками он обежал квартиру и наконец приземлился на диван. — Очень мило, очень!

Секо приготовила мятные «Джулепы» [2] и поставила перед каждым из нас по бокалу. В центре стола она водрузила бутылку бурбона.

— Угощайтесь!

И правда, точь-в-точь детский праздник… все эти суши и жареные цыплята, расставленные на столе… А потом Секо внесла вазу, до краев наполненную сырыми овощами, — и у нас отвисли челюсти. Морковь и редис — те по крайней мере были порезаны ломтиками, хотя и очень большими, а вот огурцы и салат-латук — те она вообще подала в натуральном виде. Просто сполоснула под краном прямо перед тем, как в комнату отнести, на них даже капли воды еще остались.

— А вы что же, не любите выпивку овощами закусывать? — изрекла она в виде своеобразного извинения.

Я присмотрелся и обнаружил, что ваза, в которой она принесла овощи, в реальности — наш кухонный фильтр для воды.

В обычной ситуации подобное поведение вызвало бы у Кона презрительную ухмылочку, но сегодня он начал есть первым. Вгрызся в нечто, смахивающее на кусок невероятно твердой морковки, и принялся громко похрустывать. Секо набросилась на стебель сельдерея. Все остальные потихоньку последовали их примеру. Немыслимая сценка! Я взял себе то ли два, то ли три листа салата и понемногу от них откусывал. Вкуса у них почти что не было.

— А вы правы, когда прислушиваетесь к желаниям своего тела, Секо, — к колоссальному общему удивлению, сказал вдруг Кашибе. Он ведь вообще практически не разговаривает — только отвечает, если к нему обращаются. — Алкоголь заставляет организм выделять много кислот. Овощи вообще полезны, а уж во время питья — тем более.

Похоже, Секо — впервые за весь вечер — улыбнулась действительно радостно.

Странный вышел вечер… Не знаю, как Кашибе, а мы с Какие в принципе много не пьем, да и Кон — небольшой любитель этого дела. Но в тот раз мы прямо-таки навалились на «Джулепы». Этот сладковатый коктейль — много крепче, чем кажется, и вдобавок очень сильно повышает аппетит. Не сбылось ровно ничего из мучительных страхов, терзавших меня весь день. Я боялся, что Кон, по обычной своей манере, будет язвить Секо, что Секо впадет в депрессию или выйдет из себя, что Какие станет высмеивать наш брак, а то и саму Секо, или примется изводить нас своим безжалостным любопытством… Да у меня миллиона два жутких предположений насчет этой вечеринки в голове вертелось — и все они оказались пустой игрой воображения. В действительности же, надо признать, наш дом в тот вечер казался светлее, веселее и уютнее, чем когда-нибудь в жизни.

Даже Кон ухитрился ни разу не выпустить коготки. Мы смотрелись точь-в-точь как компания студентов в общежитии из какого-нибудь сериала. Какиё — и тот как-то смог избавиться от своей вечной нервозности, расслабился и вел себя легко и непринужденно. Кашибе говорил мало, но Секо ему явно нравилась, он — сразу можно было понять — получал массу удовольствия, пребывая в столь необычном обществе. Секо же, хоть и пила, как всегда, без удержу, держала свой норов в узде, так что я только удивлялся. Она, правда, несколько раз принималась негромко напевать, а потом сняла со стены картину и поставила на стул рядом с собой, но если не считать этого, в поведении ее не было решительно ничего необычного. Скорее всего ее просто можно было принять за яркую, жизнерадостную натуру.

— Пожалуй, мне уже пора, раз я не хочу опоздать на последний поезд.

Словами не описать, как сгустилась атмосфера в комнате, когда Кон произнес это. Мы были словно дети, которых заставляют на самом интересном месте прервать любимую игру. Сначала — секунды неуверенности и замешательства, потом — всепоглощающее, нарастающее изумленное смущение этими чувствами. Нам, что называется, пришлось вернуться в реальный мир.

— Но ведь есть же еще мороженое, — пролепетала Секо.

Поздно. Мы жили уже в реальном мире.

Десерта не хотел уже никто. Занавес неумолимо опускался над сценой вечера, который мы мечтали продлить до бесконечности. Мы медленно поднялись и поплелись к двери.

От нашего дома до станции метро можно дойти минут за двенадцать-тринадцать, но если не знаешь точно, как идти, то легко заблудиться, — но Кон сказал, что преотлично доберется один. И наверное, так бы оно и было… у Кона — совершенно противоестественное умение ориентироваться в пространстве и обостренные, звериные инстинкты. Но Секо никаких отговорок не слушала. Мы вышли все вместе и побрели по тихим ночным улицам в направлении метро. Шли мы в полном молчании. Никто не сказал ни слова, но в этом не было ни неловкости, ни напряжения — скорее, изрядная доля комизма. Мы, еле передвигая ноги, тащились от одной пустой улочки к другой, на отлете — Секо. Она поглощает мороженое прямо из картонки. Брели по нашему фешенебельному району — сейчас он казался заброшенным, нигде ни души, вокруг — весенняя ночь, теплая и ароматная, точно шоколадный торт.

Молчание, как всегда, нарушил Кон. Нам осталось только пересечь узенький ряд магазинов напротив станции — и вдруг он резко остановился.

— Знаете, я, наверное, лучше к приятелю пойду ночевать, — заявил он. — Он здесь живет, поблизости.

— Здесь — это где?

— Ох, да рядом, прямо за лавкой тофу [3] Моригучи.

Я, конечно, никогда этой лавки не видел, да и слышать о ней не слышал, но знал — давить на него или переубеждать бесполезно.

— Спасибо, что терпела меня, Секо-чан, — сказал он, развернулся и ушел.

Секо стояла и махала вслед, пока постепенно уменьшающийся силуэт Кона растворялся в ночи.

Мы проследили, чтоб Какие и Кашибе успели на последний поезд, и направились домой. Улицы наполнили группки людей, вышедших из метро и спешивших домой.

По пути мы миновали несколько круглосуточных супермаркетов. Мы шли мимо — а их скользящие двери открывались и закрывались, запах одэна [4] и пельменей по-китайски выплывал из залитых светом помещений на улицы.

— Кон — глупенький, — рассмеялась Секо. — Думает, в наше время еще существуют лавки, торгующие тофу!

— Ага, — согласился я.

О чем он вообще думал, пропуская последний поезд в город? Я представить себе не мог, чтоб он, вечно сидящий на мели студент, стал вдруг ловить такси!

— На вот. — Секо протянула мне свое мороженое.

— Не хочешь больше?

— Предлагаю поделиться с тобой, — сказала Секо.

Голосок у нее был обиженный. Наверное, у нее просто руки замерзли от слишком долгого держания картонки.

— Спасибо. — Я взял у нее коробку.

Секо засунула руки в карманы юбки и принялась, захлебываясь от восторга, делиться впечатлениями дня.

— Они такие все славные, — сказала она. — Особенно Кон. И ты знаешь, что меня поразило? Они совершенно не женственные, а ведь должны бы быть, раз они — геи.

Секо, похоже, считала, что геи, все до единого, должны жеманничать как участницы конкурса красоты.

— А доктор Какие, — продолжала она, — странный он немножко, да? Ногти обкусывает прямо до мяса. А доктор Кашибе, — Секо чуть прищурилась, — знаешь, на кого похож, по-моему? На бодхисаттву Каннон [5].

Я понятия не имел, что она хочет сказать столь странным сравнением, и уже собирался попросить объяснить подробнее, но внезапно она вцепилась в мою руку.

— Смотри!!!

Я проследил за ее взглядом. Большой дом. Тяжелые, мрачные ворота. Прямо за ними, в лужице света фонаря, — собачья конура. А из конуры торчат две ноги, затянутых в джинсы! Я сразу понял, чьи именно…

— Кон! — заорали мы в ворота.

Собака в конуре заворчала. Ноги выползли наружу, за ними высунулась спина Кона, потом плечи и наконец голова.

— А я-то уж, считай, его уболтал, — сказал он. — А потом появляетесь вы, ребятки, и снова его тормошите!

— Ты что там делал?!

Вслед за Коном из конуры выбежала собака. Она рвала цепь и лаяла как бешеная. Кон легко перепрыгнул через ворота и приземлился прямо перед нами.

— Я прямо грабителем каким-то себя чувствую или вором, — сообщил он.

Собака все еще оглашала воздух истерическим лаем и отчаянно пыталась подобраться поближе, чтоб ухватить кого-нибудь из нас зубами. В любую секунду из дома мог выскочить хозяин, решивший установить причину шума и гама. Мы пустились наутек — совсем как настоящие воры! При этом в правой руке я все еще сжимал картонку с мороженым, а левой стискивал руку Секо. Мы бежали — и я чувствовал, как возвращается исчезнувшее легкое, несерьезное настроение. Остановились мы, только когда даже лая собачьего вдали слышно уже не стало. Я взглянул на пытающуюся кое-как перевести дыхание Секо и заметил, что правой ручкой она вцепилась в левую Кона. Кон посмотрел на меня и лихо подмигнул.

— Муцуки, мороженое! — еле выдохнула Секо. Я протянул ей смятый контейнер. Мороженое растаяло, размякло, растеклось. — На коктейль из «Макдоналдса» похоже, — сказала Секо.

— Какого дьявола все это означало? — вновь решил я расспросить Кона. — Ты, случайно, не к этому приятелю собирался?

— Дебил, — сказал он. — Я столько с ним договаривался. Старался уговорить пустить меня переночевать. И знаешь что? Оказывается, этот пес — тоже гей, представь себе!

— Правда? — спросила изумленная Секо.

Кон серьезно кивнул.

— Кон! — воскликнул я, но он только снова подмигнул.

Звучит анекдотически, но в итоге мы втроем ночевали все вместе, на полу. Сначала Секо настаивала — она, мол, ляжет на диване, а «голубки» пускай располагаются в спальне. Я, естественно, незамедлительно отверг это предложение, но Кон — это Кон, и он, в типичной своей манере, постарался усугубить ситуацию пожатием плеч и небрежным заявлением, что ему совершенно без разницы, где и с кем спать. Так что в конце концов мы пришли к компромиссу и решили лечь вместе на полу в гостиной.

— Мы прямо как школьники в походе, — сказала Секо. — В любом случае интересная перемена. Даже забавно.

Я знал, что заснуть при таких обстоятельствах мне нечего и надеяться. Я в чужой постели и то спать не могу. Я привык к свежевыглаженным простыням, к только что нагретым одеялам. Тело мое помнит каждый бугорок на матрасе. И как прикажете засыпать в подобных условиях — на покрывале, кое-как брошенном на пол? И в довершение ко всему по левую сторону от меня улеглась Секо, а по правую — Кон!

— Мама с папой так обрадовались, — сказала Секо. — Кон им обоим очень понравился.

— Правда?

— Он все говорил о тебе и так тебя расхваливал… Отец прямо светился от гордости. Думал, видно, я тебя недостойна.

Секо явно настроилась поговорить. Я же мог только вообразить, как заносило Кона, плетущего обо мне байки. Вспомнилось доброе, понимающее лицо тестя — и стало грустно. Интересно, что бы он подумал, увидь нас теперь — свою дочь, своего зятя и любовника этого самого зятя, чуть не в обнимку расположившихся на полу а-ля римская цифра III?

— Я, наверное, и впрямь тебя недостойна, Муцуки, — вздохнула Секо. — Но сегодня твои акции резко упали. Ты опоздал. Здорово опоздал. Я тебя целых пять часов ждала. А может, даже шесть.

— Слушай, да брось ты! — Наверняка это было колоссальное преувеличение. Хотя… раннее появление родителей скорее всего оказалось для нее тяжким испытанием.

— А я слышу — дождь идет! — Секо вскочила и бросилась к окну. — Нет, что я тебе говорила? Дождь! Так сыро было — я сразу поняла: дождь намечается!

Секо отправилась на кухню. Я услышал, как она открывает банку пива.

— Пива хочешь? — спросила она.

— Нет, спасибо. Мне на сегодня уже хватит.

— А Кон не хочет? — Ответа не последовало, и она переспросила: — Кон пива не хочет?

— Он спит.

Он спал. А я смотрел на его лицо — такое мирное, такое спокойное — и поневоле улыбался. Нет, я действительно улыбался. Интересно, что же там сейчас происходит, в этой голове?

Стоя у окна, Секо потягивала пиво. Я чувствовал — вместе с ночным ветерком в комнату входит запах дождя.


Горсть конфеток

<p>Горсть конфеток</p>

С того дня друзья Муцуки зачастили к нам в гости. (Доктор Какие с доктором Кашибе — те приходили только по вечерам, чтоб наверняка застать дома Муцуки, а Кон — тот обычно заскакивал днем, когда Муцуки не было.) Муцуки говорил — я им всем очень нравлюсь. Мне они тоже нравились, так что приятно было это слышать. Муцуки относился ко мне все с той же добротой, и за четыре месяца нашего брака — даже за восемь, если считать с самого знакомства, — мы еще ни разу всерьез не поругались. Как там говорится — «тишь да гладь да Божья благодать»? Вот. Именно так. Но так-то оно так, а я почему-то все это время пребывала в отвратительном настроении. Почему — я и сама не понимала.

Я постоянно обижала Муцуки. Как минимум раз вдень я говорила что-нибудь оскорбительное, отпускала стервозные комментарии и саркастические шуточки. Зима сменилась весной, незаметно пришел май, но злобность моя только усиливалась. Словно чем лучше погода, тем хуже у меня настроение. До ручки я доходила в прекрасные весенние дни, овеянные свежим ветром. Май для меня всегда был трудным месяцем. Все кругом вдруг становится ярким и разноцветным, весь мир пробуждается и снова жадно набрасывается на жизнь. Древо Кона у нас дома тоже с каждым днем росло и набиралось сил.

— У тебя сейчас много работы, да? — спросил меня как-то утром Муцуки. Ничего подобного не было. Я спросила — с чего он взял? Чуть склонив голову набок, он ответил: — Просто в последнее время ты выглядишь немного усталой, вот и все.

Он надел туфли, положил в карман ключи и отворил входную дверь.

— Я сегодня на ночном дежурстве, так что не забудь запереть дверь. И помни, что надо выключить газ. И постарайся работать равномерно, ладно?

— Отлично. Я рада. У тебя, кажется, уже сто лет ночных дежурств не было, — сказала я.

Он как-то смущенно улыбнулся и крепко захлопнул за собой дверь.

Это правда, я действительно не слишком переживала, когда Муцуки приходилось работать по ночам. В одиночестве, наедине с собой мне проще расслабиться. Не поймите меня превратно, мне очень симпатичен Муцуки, я поэтому за него и вышла. Просто я вообще не верю в любовь, при которой люди обязаны быть вместе двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. И все равно… ну, не собиралась я говорить Муцуки эту жуткую мерзость! Слова сами вылетели изо рта, и в ту же секунду я почувствовала такую боль, — даже слезы на глаза навернулись. Что со мной происходит?!

Мидзухо как-то раз сказала мне: единственное, что не устраивает ее в муже, — это его бесконечные командировки. Стоило ему уехать из города, она первым делом звонила мне.

— Мы только-только поженились, а он уже мчится незнамо куда и бросает меня! — причитала она в трубку. — Не понимаю, зачем мы вообще поженились, если он знал, как оно будет!

— Резонно, — сказала однажды я (не слишком сочувственно). — Что имеем, мы не ценим!

— И совсем это не так, — заявила она, ни секунды не раздумывая. — Он тоже очень по мне скучает, да, скучает, я знаю! — Замечательно, теперь она противоречила сама себе. — Ты просто не понимаешь, Секо!

Голос ее звучал раздраженно. Я, натурально, просто не понимала. Если подумать — может, именно поэтому она в последнее время и стала звонить мне по таким поводам гораздо реже?

Я закрыла словарь, выключила настольную лампу и встала из-за стола. Этим вечером сосредоточиться на работе никак не выходило. И расслабиться не получалось, даром что я одна дома. Я налила себе виски. Пошла в ванную, вставила в ванну пробку и открыла кран. Посмотрела, как с шумом наполняет ванну горячая вода. Кончиком языка коснулась виски в стакане. По глади напитка рябью побежали крошечные волны. Я полюбовалась рябью. Прислушалась, не звонит ли телефон, — не хотелось пропустить звонок.

Поставив стакан на край раковины, я удалилась в спальню, взять себе пижаму и свежее белье. Положила их в корзину. Сходила проверить ванну. Ванна была полна еще только наполовину, так что я перешла в гостиную и спела там лиловому человечку несколько песен. К тому времени как я допела и «Дождь», и «Песнь апельсиновых цветов», и попсовую песенку группы «КАТ-TUN», ванна наполнилась уже почти доверху. Я залезла в ванну со своим стаканом виски. Телефон я прихватила с собой, поставила на пижаму.

Последний раз я, наверное, виски в ванне лет сто назад пила — Муцуки протестовал. До замужества я частенько отмокала в ванне со стаканчиком — ощущение потрясающее. Алкоголь прямо по голове бьет, буквально наблюдаешь, как творит он свое волшебство, продвигаясь по кровеносным сосудам. Как же я это любила… Чувствовала: вся кровь, сколько есть ее в моем теле, шипит, точно газировка, несется по венам, как катер по водной глади. Голова плывет, восприятие необычно обостряется.

Муцуки сказал — я гублю себе сердце. Умолял, требовал — и таки заставил меня пообещать никогда так больше не делать. Никогда. Я кивнула, сказала — конечно, никогда больше, но сдерживать свое обещание не собиралась. В настоящую секунду я шлепала ладонью по воде и слушала тихие всплески. Против вранья я никогда ничего не имела. По сути, самое удивительное — это что я вообще держала данное слово аж четыре длинных месяца… Я продолжала бултыхаться в воде, выплескивать ее из ванны и разбрызгивать по полу, пока руки не устали.

Вылезаю из ванны. Выпиваю маленькую банку пива. Чувствую — глубоко в голове пиво смешивается с виски. Меня несет на волнах опьянения. Кружится голова.

Телефон той ночью так и не зазвонил.

Муцуки вернулся домой — как обычно, с целой кучей булочек. Врачи в больнице после ночных дежурств освобождаются от работы на все следующее утро. Поскольку во второй половине дня им все равно возвращаться на работу, разумнее, наверное, поспать прямо в больнице… но Муцуки всегда возвращался домой. По пути он покупал булочки, мы вместе завтракали, а потом он принимал душ, переодевался в свежую рубашку и отправлялся назад в больницу. Каждый новый день надо начинать с чистого листа — таков девиз Муцуки.

— На улице так замечательно… — Он щеткой стряхнул соринку с только что снятого костюма.

— Знаю. У нас, если ты заметил, окна есть.

Муцуки замер. Быстро взглянул на меня. А потом бодрым, радостным тоном сообщил:

— А у них — новый сорт булочек. Догадайся, какой?

— Вот уж не знаю.

— Только с изюмом! — воскликнул он. — Открой, сама увидишь. — Он кивнул в сторону коробки на столе. — Помнишь, ты как-то говорила, что в булочки с изюмом вечно добавляют кардамон? А ты любишь изюм, а кардамон терпеть не можешь? Ну, так эти — только с изюмом, вот я и подумал — наверное, они тебе понравятся…

— Муцуки! — обрываю его на полуслове.

Все. Больше я не вынесу. Ну зачем ему безостановочно быть таким любезным?! Я же уже умоляю его мысленно — просто замолчи, замолчи, а он, похоже, не слышит!

— Я переспросил девушку в булочной — ну, ты понимаешь, хотел убедиться. Она такая милая, ты представляешь, даже дала мне попробовать бесплатно, и…

— Так. С меня хватит. — Прийти домой наутро и с порога заговорить о булочках. У меня бешенство к горлу подступило.

— Секо, на что ты так злишься? — спрашивает он.

Муцуки полагает, что для всего на свете нужна причина.

— Я ни на что не злюсь. Я просто не хочу есть. Не надо было мне ничего приносить. Ты что, не устал? Ты же всю ночь работал? Вот и не стоило, знаешь ли, приезжать домой! — пулеметной очередью выдала я.

Говорю — я пойду подремлю. Снова ложусь в постель. С головой забираюсь под простыни и рыдаю.

Сдерживаться дальше сил уже нет. Пытаюсь приглушать всхлипывания, глаза и нос уже жжет и щиплет. Дышать больно, вся постель насквозь мокрая от слез. Чуть погодя с легким скрипом приоткрывается дверь, и я слышу голос Муцуки.

— Все, я пошел! — говорит он.

— Да не могу я понять, что ты хочешь сказать, когда ты так плачешь! — кричит Мидзухо в трубку. — Что случилось? Муцуки здесь?

— Нет его. — Я начала икать. — Муцуки — ик — в больнице. У него — ик — сегодня было ночное дежурство! — прорыдала я.

— И ты поэтому так плачешь?

— У Муцуки было ночное дежурство… — Я снова икнула.

— Да, да, ты уже сказала. Дальше что?!

— Вот… вот из-за этого!..

— Секо?

Я рыдала в трубку — и сама не знала, почему рыдаю.

— Я пила виски в ванне. А Муцуки не позвонил. А он всегда звонит, когда у него ночное дежурство! А он булочки купил! А я наговорила каких-то гадостей. Я даже ничего такого в виду не имела, а…

— Успокойся-ка, — сказала Мидзухо. — Ты зачем мне позвонила — рассказать, какой твой Муцуки замечательный?

— Нет, я…

— А звучит очень даже похоже на то. Ты взбесилась, потому что он всегда тебе звонит и булочки покупает, а тут не позвонил и не купил, так, что ли?

— Нет! — взвыла я. — Булочки он как раз купил!!!

— Ну, без разницы. — Мидзухо тяжело вздохнула. — Братцы, а что бы вам просто ребенка не завести?

— Ты это о чем?

— Вот родите ребенка — и будет полный порядок. Я ведь так дико тосковала, когда мой муж в командировки уезжал, а как только Юту родила — все, теперь живу и радуюсь.

— Но у нас ничего такого!..

— Да все у вас точно также, — отрезала Мидзухо. — Ты подумай, как родители твои нервничать будут, если у вас и дальше так пойдет. И по отношению к Муцуки тоже нечестно.

— Да, но…

— Вы зачем вообще поженились?

Я немножко помолчала.

— Даже не знаю… Но уж точно не для того, чтоб детей заводить, — ответила наконец чуть слышно.

— Ну, может, и не для этого, а все-таки… — Она еще что-то говорила, но я повесила трубку.

Мидзухо не понимала. И никогда, ни за что не смогла бы понять. Влипла я. «Ты подумай, как будут нервничать родители… И по отношению к Муцуки тоже нечестно».

— Да, давненько мы с вами не виделись, — сказал он с улыбкой. На осьминога, вот он на кого был похож с этим огромным лбом и красноватой, собранной в бесчисленные морщины кожей. И докторский белый халат на нем был такой же поношенный, как и раньше. — Отлично выглядите. Ну, чем могу вам помочь? Хотите о чем-то со мной поговорить? Я не ответила.

— Я здесь, чтобы вас выслушать. — Он ободрительно кивнул. Он психиатр, к которому я ходила до замужества. — Как вам семейная жизнь?

Говорю — все идет хорошо.

— Прекрасно, я рад это слышать. Для ваших родителей, наверное, тоже большое облегчение.

— Но… — начинаю и понимаю, что не знаю, как продолжать. И кстати, почему это — большое облегчение для моих родителей?

— Но? — напоминает он.

— Но я также легко раздражаюсь, впадаю в депрессию и испытываю такие же вспышки гнева, как и раньше. На самом деле все только ухудшается, и…

— И?.. — переспрашивает доктор.

Его деловитая манера говорить меня забавляет.

— И я постоянно груба и жестока со своим мужем.

— К примеру?

Объясняю — вот, к примеру, то, как я разговаривала с ним сегодня утром. То, какие стервозные замечания делала ему за день до того. И как злобно над ним подшучивала, и… я продолжаю говорить — и сама понимаю, что зря трачу время.

Все время, пока я обрушиваю на него детали моего обращения с Муцуки, доктор Осьминог кивает с самым серьезным видом. Иногда говорит что-то типа: «Правда?», или: «Да, понимаю», или: «А это действительно так?» Короче, совершенно бессмысленное.

— Но таким образом вы ведете себя только со своим мужем, я прав?

Я киваю.

— Ясно.

Довольно долго он сидит в молчании, скрестив руки на груди, явно погрузившись в раздумья. Только я-то вижу — все это работа на публику. Он только делает вид, что размышляет. Так всегда было, и я заранее знаю, что он мне сейчас скажет. Одну из своих шаблонных фразочек, не больше. Сначала его морщинистая физиономия сложится в улыбку, потом он начнет говорить — серьезно, успокаивающе, так, словно только что нашел прекрасное решение проблемы. «С вами все в порядке. Не о чем беспокоиться. Это случается сплошь и рядом».

— С вами все в порядке. Не о чем беспокоиться. Насколько я могу судить, вы просто ощущаете некоторое смущение и расстройство в результате всех перемен, которые претерпела ваша жизнь по причине замужества. Это случается сплошь и рядом… — На последних словах он так и расплылся в широчайшей улыбке.

Что и требовалось доказать. Безнадежно. Он снова себе противоречит — ведь это, между прочим, тот самый человек, который говорил: все, что мне надо сделать, — это выйти замуж. Если я выйду замуж, все будет в порядке!

— А проблем со сном у вас не возникало?

— Нет.

— А как с аппетитом?

— Все нормально.

— Славно, славно, — сказал доктор Осьминог. — Значит, мне не придется прописывать вам ни транквилизаторы, ни лекарства для улучшения аппетита. Ну, похоже, мы с вами движемся в правильном направлении. Полагаю, лучший совет, который я могу вам сейчас дать, — подумайте о создании полноценной семьи. Все будет в полном порядке, как только вы родите своего первенца.

И вот это-действительно лучшее, до чего он смог додуматься?!

Деревья у дороги, по которой я шла назад к метро, сияли прекрасной, влажной зеленью, веял свежий ветерок. Я думала — когда доходит до дела, все психиатры одинаковы. Не то чтоб именно этот был особенно плох… нет, просто никто ничем не может помочь, здесь собака и зарыта. Я купила билет на место у окна. Да что они вообще такое, эти мои пресловутые нервы? Я сама-то их в жизни не видела, как, интересно, прикажете докторам их лечить? Я посмотрела на табло и засунула свой билет в окошко турникета. Компостер пробил его с резким хрустом. И в этот миг мне кое-что пришло на ум. То есть не кое-что, а кое-кто. Доктор Кашибе! Он ведь нейрохирург, он лечит мозг, а не какие-то абстрактные «нервы»!

* * *

Это была большая больница, и во дворе там росли тропические растения. Меня провели в маленькую, тесную комнатку. Белые жалюзи, которые завешивали все окна, вызвали у меня острый приступ клаустрофобии.

— Решила прогуляться не по магазинам, а по больницам, да? — с улыбкой спросил доктор Кашибе. Уже начинало темнеть, и во дворе я видела группки пациентов, вышедших на вечернюю прогулку. Я рассеянно кивнула, наблюдая, как собираются стаей в небе вороны. — Знаешь, — сказал он, — а я, если честно, терпеть не могу курицу.

— Что?! — Я потрясенно уставилась на доктора Кашибе.

Кожа у него белая, лицо точеное, словно изваянное резцом.

— Помнишь, как я первый раз к вам в гости пришел? Ты еще на ужин подала цыплят гриль? Понятия не имею, как я их тогда в себя заталкивал.

— Ох…

Он вообще слышал хоть что-нибудь из того, о чем я говорила?

— И еще, помню, странно было ощущать себя так уютно и легко рядом с женщиной, которую вижу впервые в жизни.

Так уютно и легко?!

— Это что, новый психологический подход к лечению? — спросила я.

— Что ты имеешь в виду под «этим»?

— Ну, понимаешь. Так всегда делают. На вид ты вроде бы просто со мной болтаешь, а на самом деле пытаешься проникнуть в глубины подсознания…

Доктор Кашибе взглянул на меня с улыбкой. В глазах у него плясали чертики.

— К несчастью, такие тонкости недоступны пониманию скромного нейрохирурга вроде меня, — сказал он. — Нет, боюсь, я не в силах оказать тебе медицинскую помощь, — тут он открыл ящик стола, — а вот кое-какие лекарства дать могу.

Он вытащил черную жестяную коробочку. Коробочку карамелек.

— На вот. — Он протянул ко мне руку. На ладони его лежали пять конфеток. Красная. Зеленая. Оранжевая. Присыпанная сахарной пудрой. И кругленькая. Я молча взяла карамельки.

В окно ворвался порыв ветра, и календарь на стене слегка зашевелился.

Когда я вернулась домой, там уже поджидала Мидзухо.

— Где ты была? Я так боялась, чуть с ума не сошла! — завопила она. Муцуки уже вернулся. Он тщательно мазал печенье маслом. — Я требую, чтоб ты объяснила, что происходит! — Мидзухо была в ярости. На диване спал Юта.

— Я ходила в больницу. Мне там такое вкусное лекарство дали… на, попробуй.

— Чего?! — завизжала Мидзухо. — Не желаю я твоих идиотских лекарств! Ты скажи мне, кой черт значил этот твой звонок?! Я ж с ума сходила! — Да, голос у нее и вправду был отчаянный…

— Прости, пожалуйста, — выдыхаю.

Муцуки подходит ко мне. Приближается, склоняется подле меня, прося извинения. Протягивает перед собой руки — словно в молитве.

— Простите за все принесенные нами неприятности, — говорит он.

— Эй, подождите-ка! Муцуки, почему ты на ее стороне?! — кричит Мидзухо.

На ее стороне!!! Так сказал бы маленький ребенок, обиженный в лучших чувствах. Я поневоле рассмеялась!

— Не смешно.

— Простите, — повторяю.

Гляжу, как Мидзухо мчится к холодильнику, срывает с полки банку персикового коктейля и заглатывает ее в единый миг.

— Ты, стало быть, объяснить мне пытаешься, что я впала в истерику из-за ничего?! Это уж совершенно не смешно! А тебе, Муцуки, кстати говоря, не стоило бы хотя бы малость рассердиться?

Муцуки смеется и откупоривает банку сардин.

— Я-то привык, — говорит он.

Стоны и стенания Мидзухо становятся громче, причем она в тон причитаниям безостановочно поглощает бутерброды с сардинами на печеньях, которые ей подсовывает Муцуки. К тому времени как она домой собралась, минимум три баночки коктейлей она таки уговорила. Злилась еще, конечно, выговаривала мне насчет моего идиотского поведения, покуда дверь за собой не захлопнула.

— А может, нам эти булочки хоть на ужин съесть? — предлагаю.

Муцуки светским тоном замечает, что есть ему не хочется, однако незамедлительно идет варить кофе. Я растерянно раскладываю серебряные ложечки возле блюдечек. Ждем, покуда наконец сварится кофе. Я тем временем рассказываю Муцуки о посещении доктора Кашибе. Он, похоже, в шоке.

— Что?! Ты пошла к Кашибе?!

Я изумляюсь его возмущению.

— Ну да! Мне показалось, что это неплохая мысль. Он ведь все же нейрохирург, хирург мозга, и…

— Да ведь ничего общего!!! — Голос Муцуки выводит меня из себя. Он еще никогда со мной так резко не разговаривал.

— Ты разозлился?

Он уже совершенно обычным голосом уверяет — нет, конечно, нет!

— И что же он тебе сказал? — спрашивает он.

— Сказал — это не его сфера деятельности. Не его специализация, что-то типа этого.

Муцуки покашливает.

— Знаешь — я вообще-то тоже врач, — замечает он.

— Нет уж. — Я опускаю глаза.

К Муцуки я не обращусь никогда. А если и обратилась бы, какая с того польза? Только окажусь от него в еще большей зависимости, вот и все.

Муцуки прерывает затянувшееся молчание.

— Знаешь, а пациенты, между прочим, очень даже меня ценят… — говорит он со смешком.

Больно слышать от него столь жалкие слова. Так неестественно, так на него не похоже!

— То, что ты отличный врач, еще не значит, что ты врач, который подходит мне. — Я сама дивлюсь собственному жесткому тону и поскорее запихиваю в рот кусок булочки, — пока не успела брякнуть что-то еще.

— Так. Стало быть, домашний доктор дисквалифицирован. — Муцуки улыбается и разливает кофе по чашкам.

Я тихонько подъедаю оставшуюся часть булочки. Кофе слабенький, зато горячий, изюм в булочке нежный и очень сладкий. Я чувствую, как масло во рту смешивается с сахаром, и вновь еле удерживаюсь от слез.


Луна полуденная

<p>Луна полуденная</p>

В последнее время Секо пребывала в серьезной депрессии. Практически постоянно размышляла о чем-то, мрачно молчала, глядя в пустоту. Когда я меньше всего ожидал — срывалась на агрессивные или отчаянные выходки. И тут же — в мгновение ока — глаза ее наполнялись беспричинными, мучительными слезами, а обращенный ко мне взгляд становился душераздирающе беспомощным. Вообще-то свои светлые и черные полосы бывают у всех нас, но Секо слегка впадает в крайность. Я уже понял: нельзя реагировать слишком остро, не стоит выказывать тревоги или волнения… и вообще, Секо мне нравится такая, какая есть! Однако я поневоле все чаще принимаюсь гадать: уж так ли это было правильно — столько времени пускать все на самотек? Ее попытка исправить ситуацию с помощью своего старого врача, ее появление у Кашибе — нож мне в сердце! Почему она всегда выходит на бой в одиночку?!

— О чем думаешь? — лениво спрашивает Кон. Я лежу у него в постели — узенькая, неудобная кровать, комковатый, старый матрас, полосатые простыни… Я — в постели у Кона. — Погоди, дай сам догадаюсь. — Кон, усевшись на полу, подстригает ногти на ногах. — О своей мамаше, да? Ты говорил — во время обеденного перерыва она заявилась в больницу.

— Неверно.

Слева от подушки на будильнике Кона высвечивалось время — час ночи. Электрический будильник с огромным дисплеем и звонком такой силы, что прямо по нервам бьет. Рядом с будильником — настольная лампа и кактус в горшке.

— Обязательно мне было об этом напоминать? — ворчу. — Нет, я думаю про Секо. Я очень за нее беспокоюсь. С каждым днем она становится все более нестабильной.

— Меня это ни капельки не удивляет, — заявляет Кон с обычной своей беспечностью, сворачивая салфетку, в которую собирал обрезки ногтей. — В смысле — очень даже нормальная реакция на то, как от нее гуляет муженек. У кого хочешь крыша поедет!

Я смотрю на стройную голую спину Кона и швыряю ему его футболку, смятую, небрежно сброшенную на кипу шмоток у кровати. Кон преотлично знает, какой эффект на меня производит его тонкое загорелое тело.

— Надень. Простудишься.

Он встает во весь рост, одетый лишь в лунный свет, что пробивается полосками сквозь задернутые шторы, и тень его, удлиняясь, растягиваясь, ложится перед ним на пол.

— Ну, извини, конечно, но я люблю ходить голым.

Пока я принимаю душ, вспоминаю, какое серьезное лицо было у матери, когда она сегодня заехала в больницу.

— Я слышала, что процент успехов весьма высок, — сказала она. — Почему ты тянешь время? Если ты не объясняешь нам причину, как ты можешь рассчитывать на наше понимание?

Она все говорила и говорила об искусственном оплодотворении — о том, насколько это безопасно, о том, насколько увеличился за последнее время процент положительных результатов. А напоследок выдала длинную темпераментную речь на тему невероятно важной роли детей в семье и многочисленных радостей, которые они приносят в родительскую жизнь.

— Я уверена — ее родители тоже надеются, что вы скоро заведете ребенка. — Матушка выдержала паузу и выдала тяжкий, драматичный вздох. При этом она трагически взглянула на пепельницу на столе. — Когда я думаю, какого счастья ты лишаешь бедняжку Секо, боль прямо к сердцу подступает. Пойми: если они когда-нибудь узнают, это приведет к немедленному разводу.

— Господи, мама… — Я сел за стол напротив нее и взглянул ей прямо в лицо. Матовая кожа. Тщательно выщипанные брови. Тонкие подкрашенные губы. Красивая родинка чуть ниже правого глаза. — Мы просто пока не готовы, — сказал я. — Мы с Секо пока не чувствуем, что готовы стать родителями.

По мамочкиному лицу разлилось странно удовлетворенное выражение.

— Но ведь именно для этого и существуем мы, — сообщила она с нежной улыбкой. — Мы поможем, чем только сможем. Это нормально, понимаешь? Все сначала нервничают.

Меня обдало ароматом ее вечных духов, и желудок сжало тошнотой…

Я выхожу из ванной. Кон жужжит своей соковыжималкой. Избранный им в качестве эликсира здоровой жизни свежий овощной сок, смешанный с яичными желтками.

— И как тебе понравилась смазка? — спрашивает он. Кон купил новый любрикант с ароматом лайма и мяты — пользоваться, когда мы занимаемся любовью. Раньше я настаивал на кремах без запаха и сегодня поначалу сильно возражал против ароматизированной смазки, особенно против такого сильного запаха, как мята, которая, как я полагал, намертво въестся в кожу. — А тут, между прочим, написано — стопроцентно натуральные ингредиенты, безопасные для кожи, — сказал Кон, и по итогам я согласился-таки попробовать. — Ничего она, правда?

Я бормочу что-то, выражающее согласие, и вытаскиваю из холодильника бутылку «Эвиана». Секо поехала к родителям. Если честно, пойти к Кону и остаться у него ночевать — это как раз ее идея, по ее мнению, я слишком давно у него не был.

— Я скорее всего переночую у родителей, — отрезала она на мои возражения. — Уверена, папа с мамой будут счастливы меня принять. Я, знаешь ли, действительно их единственная дочь.

— О чем на этот раз задумался? — спрашивает Кон.

— Так, ни о чем, — говорю, но он на это не покупается. Смеется и искоса посматривает на меня своим обычным взглядом, яснее слов означающим: «Да ну?»

— Слышь, Муцуки, а может, тебе просто начать спать с Секо? — говорит он довольно небрежно, но что-то в его голосе подсказывает мне — он совершенно серьезен.

Я обалдеваю так, что просто не знаю, как отвечать. А потом изумление переходит в злость. В настоящую — как смеет он говорить подобное?! — злость.

— Не сочтешь ли за труд прекратить шуточки на эту тему? — шиплю я.

— Тебе что, совсем ее не жалко? — спрашивает он. — Нет, правда, я бы не возражал. Я ж не из тех мелодраматических педиков, которые считают омерзительным весь женский пол!

Он переливает свежесостряпанный густой, зеленый напиток в чашку. Глядит на меня с торжеством.

— Ты небось и не пытался ни разу, да?

Я убедительно прошу его сменить тему. Отхлебываю глоток своего «Эвиана», но сегодня ночью он кажется мне совершенно безвкусным.

— А покрепче у тебя ничего нет? — спрашиваю.

— Алкогольного? Кажется, полбутылки джина где-то завалялось…

Он говорит:

— Хочешь посмотреть кино? — Достает кассету — какой-то дешевый американский полицейский боевик. — Тут классные автомобильные погони!

Джин, значит. Жалко, кюммеля нет, думаю я. И сам удивляюсь, почему мне пришла на ум эта мысль, — я и услышал-то о таком рецепте впервые совсем недавно!

Короче, мы устраиваемся на полу перед телевизором и смотрим, как паршивый боевичок Кона с грохотом несется к оглушительной развязке. Он попивает свой овощной коктейль, я потягиваю свой джин со льдом. Всего лишь — очередной бессмысленный, кровавый фильм, которые Кон, похоже, любит до безумия.

От Кона я уехал в четыре. Дороги были пусты. Отлично, думал я, к пяти как раз доберусь домой, как следует отмокну в ванне, потом позавтракаю по-человечески.

В конце концов, хотелось начать день нормально, даже если сегодня суббота и делать нечего.

Бледный свет раннего утра уже омывал небо, луна и звезды казались лишь гаснущими огоньками в быстро исчезающей тьме. Уличные фонари неуверенно мерцали. Это возвращение домой на рассвете напоминало о днях студенчества, когда я проводил все ночи у Кона и возвращался, пока весь остальной мир еще спал и видел сны. Одно за другим возвращалось многократно виденное раньше — луна в светлеющем небе, бледная и призрачная, над придорожными ограждениями, зеленые телефоны «скорой помощи» через каждые несколько миль, дорожные знаки. Я вел машину — и чувствовал, как возвращаюсь назад в прошлое.

У дверей я снял туфли и шагнул в квартиру. Вошел в гостиную. И обнаружил слева, у самой двери, Секо, съежившуюся на полу.

— Эй! — заорал я изумленно.

Никакой реакции. Сразу было заметно: она плакала. Нигде не горело ни единого огня.

— Я дома!

— Добро пожаловать, — сказала Секо.

Лицо ее напоминало неподвижную маску. Она даже не шевельнулась — все так же упорно смотрела на Сезанна на стене.

— Ты что, не поехала к матери?

— Я поехала. Но быстро вернулась.

Господи, она выглядела не просто подавленной — замученной! Даже воздух вокруг нее — и тот словно застыл, тяжелый, удушливый.

— Ты просидела здесь всю ночь?

— Я пела лиловому человечку. А потом он сказал, что тоже споет для меня. И я сидела, ждала, ждала — а он так ничего и не спел.

Я все еще пребывал в шоке. От кончиков пальцев отливала кровь.

— Секо?

Секо смирно сидела, немигающий взгляд устремлен прямо перед собой — на картину. Ну и что мне теперь-то делать? Отнести ее в постель? Попытаться обсудить с ней случившееся? Может, ей полегчает после ванны? А может, напоить ее горячим молоком?

— Я шучу, — сказала Секо с совершенно серьезным лицом. — Он всего лишь картина. Он не может петь.

Она встала и пошла на веранду. Должно быть, просто хотела убраться подальше от меня. Я вечно все преувеличиваю, из всего создаю проблемы.

— А звезды все еще видно. — Она достала телескоп и смотрела в него. — Но они такие бледные, слабые. Ни на что нельзя рассчитывать, ведь правда? На луну и звезды — и то нельзя.

Что за дьявольщина?! Совершенно сбитый с толку, я переоделся. Вымыл руки. Сварил кофе. Секо все еще смотрела в телескоп. Я почистил туфли. Поставил их на подставку для обуви. Стряхнул пыль с костюма. Повесил его в шкаф. Налил кофе в наши большие утренние чашки. Выглянул на веранду. Секо по-прежнему стояла в той же позе, сгорбившись у телескопа.

— Секо! — позвал я громко.

Никакого ответа. Поразительно, и как это ей только удается — так долго стоять согнувшись и не чувствовать боли в спине! Я сходил принести себе стул. Утро было еще совсем ранним, на веранде чувствовался холод. На весну не походило совершенно!

Все еще прилепившись одним глазом к телескопу, Секо проливала слезы в полном молчании — ни всхлипов, ни стонов, ни даже икоты. Воздух словно звенел от странного напряжения.

— Секо?

Я обнял ее сзади и попытался оторвать от телескопа… совершенно безрезультатно. Она напружинилась и вцепилась в телескоп как ребенок. Теперь она уже всхлипывала.

— Оставь меня в покое, все в порядке, — сказала она в перерыве между всхлипываниями слабеньким, надломленным голоском.

И вдруг — словно плотину прорвало. Она взвыла. Слезы хлынули потоком. Она полностью сдалась на милость рыданиям, утратила последние силы к сопротивлению. Я на руках отнес ее в комнату. Я говорил с ней — тихо, мягко. Я пытался вытянуть из нее хоть жалкое подобие ответа.

— Да что случилось-то? — спрашивал я. — Прошу тебя, ну, перестань!

Никакой реакции.

Я отхлебнул кофе. Спокойно, Муцуки, спокойно.

— Почему бы тебе просто не объяснить мне, что случилось? — сказал я.

Секо напряглась как струна, и плач ее оборвался. Вскинув залитое слезами лицо, она смотрела на меня в упор.

— Не смей общаться со мной в докторской манере! — В глазах ее горела ненависть. — Я, знаешь ли, пока что не одна из твоих больных!

Секо вырвала у меня из рук чашку. Залпом выпила кофе.

— Вот что… — Она гневно отерла рот тыльной стороной руки. Она пылала, кипела от ярости, которую не способна была выразить. — Решил, значит, что у меня реально крыша поехала? Подумал — ах, у нее серьезные проблемы, раз она всю ночь ждет, пока запоет лиловый человечек?! Вот теперь баба точно с катушек слетела, да?! Голову положу — так и подумал! Но только все совершенно не так… — Она заплакала снова. — Как же до тебя не доходит, Муцуки, ведь все же совершенно не так… — Она повторяла и повторяла это, икая и шмыгая носом, между всхлипами. Ей было так плохо, что она даже не могла выговорить связную фразу. Ситуация на всех парах мчалась к подлинной трагедии.

— Я понимаю, понимаю, все хорошо. — Я присел рядом с ней на корточки, ожидая, когда она перестанет плакать. — Я тебе сейчас ванну сделаю горячую. Давай так — сначала ты немножко согреешься, а потом я завтрак нам приготовлю.

Пока Секо сидела в ванне, я приготовил завтрак. Сначала думал разогреть ей ее любимые булочки, но решил не рисковать обвинением, что, дескать, обращаюсь с ней как с инвалидом, нуждающимся в особом уходе. Так что вместо этого остановился на поджаренном хлебе с сыром и салате. Достал бутылку безалкогольного шампанского (меньше двух градусов, для детских праздников) и поставил охлаждаться в морозилку. В заграничных отелях я частенько видел — в меню на завтрак предлагается шампанское, вот и попробовал это однажды у себя дома. Секо пришла в восторг, и с тех пор шампанское к завтраку стало одной из наших маленьких традиций.

Секо принимала ванну целых два часа. Она всегда любила понежиться в воде подольше, но в принципе время, проведенное ею в ванне, было обратно пропорционально тому, насколько счастливой ощущала она себя в настоящий момент. Чем хуже настроение — тем дольше купание. Зато вышла она оттуда, надо признать, куда более спокойной. На ней были старенькие, вытертые джинсы и белая футболка. Она вытерла волосы полотенцем. Плюхнулась на диван. Я при помощи взбивалки для шампанского вызвал к жизни некоторое количество пузырьков и протянул ей изящный бокал с прозрачно-золотистым напитком. Она неторопливо отхлебнула.

— О-о, спасибо, так здорово, — произнесла она без всякого выражения.

— Как твоя мама? — Я всего лишь пытался завязать разговор, но и этой мелочи хватило, чтобы Секо нахохлилась и снова замкнулась в себе.

— Замечательно.

— А папа твой тоже дома был?

Она жестко взглянула на меня. Глаза сверкнули протестом.

— Мои родители поживают прекрасно. Нанако и Фава Бин тоже были дома, и у них все тоже — лучше не бывает. — Она совершенно явственно давала мне понять, что больше не желает обсуждать эту тему.

— Ясно, — сказал я мягко, откидываясь на диван.

Нанако и Фава Бин — пара яванских воробьев, любимцев ее отца.

— Вчера вечером мне твоя мать звонила, — небрежно сообщила Секо, подцепила кусочек хлеба с сыром и принялась пристально его изучать. — Просто хотела узнать, как у нас дела, вот и все.

Моя мать?! Так. Теперь уже напрягся я. Но больше по этому поводу Секо не сказала ничего. Съела тост и запила шампанским.

— Расскажи про Кона, — сказала она. — Расскажи, как вы ссорились.

— Господи, да что рассказывать-то? Мы так часто ссорились…

Она потребовала:

— Расскажи про ваш самый жуткий скандал.

— Про самый жуткий, значит… Кон тогда еще в школе учился, классе в восьмом, наверное, — начинаю. — Одна девочка была по уши в него влюблена, и вот приходит она как-то раз ко мне и просит — помоги! Мы с Коном тогда по соседству жили, буквально дверь в дверь. Мне эту девчонку жалко стало, я и пообещал им устроить свидание. Как же я умолял Кона согласиться… Ну, один раз, единственный, просто погуляй с ней, хоть ради меня! Только — ты же Кона знаешь! Он говорит — нет и еще раз нет, не желаю и не пойду. Короче, ты представляешь. Тут я и говорю — ладно, а если я тоже с вами пойду, тогда как? И вот таким манером удается мне его уломать, с большим трудом. Он, видно, и вправду тогда решил, что мне делать нечего, только тащиться третьим лишним на чье-то свидание. Вот… прихожу, значит, я к ним, с заранее заготовленными извинениями: что-то у меня там такое случилось, простите, ребятки, но я вас пасти никак не смогу. И у Кона сносит крышу. Он бросается ничком, прямо посредине наземного перехода, и отказывается вставать, пока я не поклянусь, что пойду-таки с ними. А вокруг нас — бешеные гудки машин. А несчастная девочка, влюбленная в Кона, — в полном осатанении. Можешь себе представить? Иногда с Коном ох как нелегко дело иметь… И вот сидит он там, прямо на мостовой, и исступленно орет: «Подонок ты! Обещание сдержать — и то не способен! Люди так не поступают!» Я говорю — хорошо, как скажешь, так и будет, только давай уберемся с проезжей части, это тебе не парк, сидеть опасно. Переходим наконец на тротуар, я говорю ему — ладно, я пошел, завтра увидимся. Он на это даже не заорал — зарычал, как зверь, и набросился на меня с кулаками. Я обалдел. Ты понимаешь, он же мальчишка был, совсем ребенок, и вдруг — такая дикая ярость, я его удержать пытаюсь — и не могу… В конце концов у нас самая настоящая драка вышла — мы действительно друг другу морду бить стали. Нас даже в отделение забрали, со всеми вытекающими последствиями. Теперь, когда вспоминаю, понимаю — хуже всего в этой истории досталось той бедной девочке. Она в участке плакала безостановочно.

— Жалко бедняжку. Когда тебе сердце разбивают — всегда хреново, — заметила Секо с неожиданным чувством. — А когда это все случилось, вы, братцы, уже любовниками были?

— Стали сразу после.

— Ого. — Она смотрела прямо перед собой, похоже, погруженная в воспоминания. — Долгая же у вас с Коном история.

Что отвечать на это, я не знал, так что просто откусил от своего бутерброда.

— Знаешь, а я правда люблю Кона, — сказала она внезапно и подлила себе еще безалкогольного шампанского. Подождала, пока я его взболтаю. Неторопливо отхлебнула. — Плохо, что Кон тебе ребенка родить не может, да?

Я чуть на пол не сел. Дара речи лишился — причем довольно-таки надолго. Ударило пониманием, по какому поводу ей моя мамаша звонила.

— Выкинь из головы все, о чем болтала моя мать.

Личико ее окаменело.

— Мне и Мидзухо советовала ребенка родить, когда мы с ней последний раз разговаривали. Сказала — это совершенно естественно. Даже доктор Осьминог — и он туда же! Но он и про замужество слово в слово то же говорил. Какие люди странные… Почему все они заставляют меня рожать ребенка? — Против всех моих ожиданий, Секо не заплакала. — Я бы так хотела, чтоб у нас все оставалось как раньше!

— Так и останется, — сказал я.

— Когда я к маме в гости пришла, она сказала — я просто эгоистка. Сказала, это нечестно по отношению к тебе. И по отношению к ним — тоже.

— Ложь, — сказал я, но Секо уже не слушала.

— Мы дико поругались. Я не захотела оставаться ночевать, вот и вернулась домой. Но тут, часов в девять, твоя мама позвонила. И сразу начала — почему мы не поговорим с доктором Какие насчет искусственного оплодотворения, почему то, почему се… — Лицо Секо сделалось обиженным и растерянным одновременно. — Что с ними творится, с этими людьми? Почему все просто не может оставаться как есть? Нам с тобой так нормально живется!

Что бы ни имела она в виду под «нормально», уверенность, с которой она выдала это заявление, резко заставила меня ощутить себя белым и пушистым.

Секо собрала тарелки.

— Я пойду посплю немножко, — сказала она, поднимаясь. — Слушай, а ты спать не хочешь? Я тебе простыни поглажу…

— И правда, отличная идея! Давай-ка мы оба малость поспим. — Я отнес тарелки в раковину. — Только насчет утюга — не надо, не мучайся. Уже тепло стало.

Гладить простыни — моя чисто зимняя привычка. Ответа я не услышал, поэтому выключил воду и крикнул:

— Простыни гладить не надо, ладно?

Ответа, как и раньше, не было. Я обернулся. Секо по-прежнему стояла в углу кухни.

— Ты что, все время здесь была?

— Ты сказал: гладить простыни — моя обязанность. — Секо говорила с выражением полного отчаяния. — Если простыни будут слишком горячие — подожди, пока остынут. Я помню: ты говорил, ты любишь гладкие, туго натянутые простыни!

— Да, конечно, ты права, — пролепетал я.

А что оставалось делать, раз она пришла в такую ярость? Только согласиться. Личико, целеустремленно-жесткое еще секунду назад, тут же беспомощно сморщилось. Она такая маленькая, бледная, слабенькая… Секо пошла в спальню гладить свои драгоценные простыни. Провожая ее глазами, я четко осознавал: это из-за меня она бьется, из-за меня ее все глубже загоняют в угол. И осознание этого разрывало мне сердце.


Клетка из водяных струй

<p>Клетка из водяных струй</p>

Я уже сто лет не бывала в парках развлечений. И вот — стою возле кассы у входа, наблюдаю за проходящими мимо семействами, парочками и стайками хихикающих школьниц. По идее Муцуки со мной пойти собирался, но рано утром ему кто-то прислал сообщение на пейджер, пришлось бросать все и сломя голову нестись на работу.

Муцуки — врач-терапевт, так что на пейджер ему сообщения кидают очень редко. В большинстве срочных случаев — автокатастрофы там, перитониты — срочно нужны хирурги. В основном бывает так: запищал его пейджер — значит, состояние кого-то из пациентов резко ухудшилось. А поскольку чаще всего Муцуки работает с престарелыми больными, смысл фразы сводится к тому, что человек умер. Муцуки, когда кто-то из его пациентов умирает, потом сутками как зомби ходит, и аппетит у него тоже пропадает. Ему так плохо, как будто в каждой из смертей этих он лично виноват. И говорит, говорит, как ему стыдно, что не сумел ничем помочь умершему… Чувство профессиональной ответственности в полной красе. А у меня в таких случаях — абсолютно противоположная реакция. Я обвиняю не врача — пациента. Просто подлость — заставлять такого порядочного, доброго человека, как Муцуки, безжалостно себя мучить! Скверно, наверное, с моей стороны — думать так, но ничего с собой поделать не могу. Все равно что вызвать умершего (то есть его дух) на пару очень ласковых слов на школьном дворе после уроков. Хочешь загибаться — загибайся, дело твое. Но Муцуки моего не смей в это втягивать!

Короче, как только мне стало ясно, что у Муцуки ничего не получится, идея прогуляться в парк развлечений сразу же стала терять свою привлекательность. Я тоже хотела отказаться, но Муцуки прямо умолял — не надо! Заявил: это некрасиво, так подставлять Мидзухо, — ну, я в конце концов и согласилась пойти, стою теперь, жду ее. Размышляю — а может, день на свежем воздухе и принесет мне пользу? Может, удастся хоть ненадолго забыть свои неприятности? Мамочка меня в последнее время до белого каления доводит. Мамаша Муцуки, уж коли на то пошло, — тоже. Только вот… я уже начинаю серьезно раскаиваться, что согласилась. Какого черта я вообще тут делаю, возле этой идиотской билетной кассы? Парк развлечений по другую сторону ограды, похоже, раскинулся на весь белый свет гигантской выставкой ярко окрашенной стали. Бравурная музыка, во все стороны несущаяся из динамиков, только ухудшает ситуацию. Все так вымученно, так неестественно!

— Секо-чан! — зовет меня кто-то сзади. Голос из времен строительства египетских пирамид. Оборачиваюсь — мне радостно машет Ханеки! — Давно не виделись, да? — На нем — джинсы и рубашка-поло, на долговязой, худощавой фигуре болтается полосатый пиджак.

Рядом стоит Мидзухо. Вид у нее неловкий, похоже, она не знает, что сказать.

— Мы чисто случайно столкнулись… Я подумала — может, нам всем вместе?..

Ага. Как же! Люди постоянно только тем и занимаются, что в гордом одиночестве таскаются по паркам развлечений!

— Здравствуйте, как поживаете? — вопит Юта. Уж не знаю почему, но приветствия этого сорвиголовы всегда отличает редкостная формальность. Классическая вежливость — вне зависимости от ситуации. Никакого чувства момента. — Здравствуйте, как поживаете? — вопит он еще громче. Совершенно очевидно — не собирается сдаваться, пока я не выжму из себя хоть какой-нибудь ответ. Его невинная самоуверенность действует мне на нервы. Я отвечаю на приветствие, он вцепляется в мою правую руку и крепко стискивает пальцы.

— А ты совсем не изменилась, — тихо говорит Ханеки.

Без всякой видимой причины отводит глаза и смотрит в землю. Вечная его манера. Волосы его относит назад ветром. Обнажается лоб — такой же нахмуренный и озабоченный, как всегда. Странно даже думать — неужели когда-то я обожала смотреть на этот наморщенный, старческий лоб? Все так же создается ощущение, что телом ты, понимаешь ли, здесь, а душой — где-то там, в высших эмпиреях.

— Ты тоже совершенно не изменился, — отвечаю.

Ужасно хочу сказать ему, что не имею ни малейшего представления, о чем он болтает, но вовремя прикусываю язык. Посылаю Мидзухо взгляд, в котором ясно читается: ты о чем, черт тебя дери, вообще думала?!

— Я слышал, ты теперь замужем?

Смотрю вниз, на ноги Ханеки, — и невольно улыбаюсь. Ни капельки не изменился. Высокие, по щиколотку, ботинки черной кожи. Он из них никогда не вылезал. Я миллион раз ему говорила, что думаю по их поводу, только плевать он на мое просвещенное мнение хотел. Лето уже, время — за полдень, в парке — жара страшная, а он — все равно в ботинках. И несладко ж, наверное, приходится его несчастным ногам!

— А где же наш господин Минамидзава? — оборачиваюсь я к Мидзухо.

Что вообще сегодня происходит с мужьями?!

— Решил остаться дома. Сказал — так умотался, что пальцем шевельнуть не в силах. Сама знаешь, какие они, эти бедные, вечно переутомленные государственные служащие!

— Да уж…

Покупаем билеты. Идем в парк. О Муцуки Мидзухо не спрашивает.

Странные они, эти парки развлечений. Даже если сначала идти не хотелось до чертиков, потом чаще всего входишь в азарт и, сама того не замечая, начинаешь получать удовольствие. Выбора нет, что ли? И ведь не то чтобы там было как-то особенно весело, нет… просто есть в парках развлечений нечто практически навязывающее тебе правила игры. Нечто требующее стопроцентной сосредоточенности и полной самоотдачи. Мы стоим по очередям и отважно покоряем карусель за каруселью. К моему изумлению, Ханеки и Юта отлично нашли общий язык и на пару радостно носятся от аттракциона к аттракциону.

— Надо же, я его всегда считала декадентствующим юношей с театральными замашками, а он, оказывается, очень даже жизнерадостный, — замечает Мидзухо.

Декадентствующий? С чего она это взяла? Я, пораженная до невозможности, смотрю ей в лицо.

— А он и есть жизнерадостный, — отвечаю столь напряженно и настойчиво, что голос мой звучит почти негодующе. Так, будто в подтексте моих слов: «Как ты смела не замечать этого раньше?!»

Мидзухо, в свой черед, глядит на меня изумленно. На ней — темные очки, помада на губах — ярко-рыжая, накрашена она много сильнее обычного. Бежевая шляпа надвинута на глаза — по крайней мере злокозненные ультрафиолетовые лучи и под нее не проникнут, и пусть весь мир это знает!

— Эй, смотрите! — Ханеки и Юта увидели кого-то в костюме огромного мохнатого зверя и теперь, подпрыгивая от возбуждения, с криками машут нам.

Ненавижу этих идиотских маскарадных персонажей, но, полагаю, в парке развлечений встреча с ними — неизбежное зло. Гротескно непропорциональные разъемные тела, искусственные улыбки, нелепая походка — для меня это просто кошмар. Мидзухо, я знаю, того же мнения, но это не мешает ей немедленно выудить из висящей на плече соломенной сумки камеру, яростно замахать в ответ и помчаться к ним.

Сидим за столиком под огромным зонтом. Обедаем пиццей и лимонадом. Верите или нет, но во всем парке развлечений я даже жалкой баночки пива не нашла. Как будто целый день протаскаться с дитятей в поводу для меня уже не акт героизма!

— Ладно. Шутки шутками, но, может, пора все-таки объяснить мне, что тут реально происходит? — спрашиваю, терзая зубочисткой оливки, выловленные из пиццы.

Общее молчание. Понимаю, что сейчас наилучшая стратегия — начать допрос с Мидзухо.

— Ты знала, что Муцуки не придет, так? — начинаю, стараясь, чтоб это прозвучало как можно беспечнее и равнодушнее. — И попросила прийти вместо него Ханеки?

Лицо Мидзухо сделалось очень серьезным.

— Да. Все так и было. — Она снимает шляпу и очки.

Мне бьет в глаза солнечный свет, отраженный стальной окантовкой столика.

— Зачем?

— Зачем? Да что же в этом плохого? — Это уже Ханеки. — Да мы же сто лет не виделись, а сейчас отлично проводим время, правда? — В поисках поддержки он смотрит на Юту, но тот, похоже, не замечает. Мордашка его до ушей перемазана в кетчупе от пиццы.

Бессмыслица какая-то. Что Мидзухо в голову ударило? Я даже представить себе не могу.

— Кто-нибудь хочет на «Падение в Атлантиду»? — спрашивает Ханеки.

Пока что мы его обходили стороной, Юте еще нельзя кататься на такой скорости, но у меня, честно говоря, этот аттракцион любимый. Ханеки великолепно это знает, вот и старается пробить брешь там, где стена тоньше. Ненавижу, когда он меня читает, как книгу открытую! Отвечаю молчанием.

— Правда, ребята, сходили бы, — советует Мидзухо.

Ханеки встает. Улыбается Юте:

— А ты пока раскрути мамочку на мороженое или на сладкое!

«Падение в Атлантиду» — совсем близко. По сути, едва не следующая калитка после пиццерии. Думаю — ну, может, все не так уж страшно. Может, он и предложил-то только потому, что идти недалеко. Непонятно почему, становлюсь от этой мысли много счастливее.

— Гуляю так с чужой женой… смешно. — Ханеки садится, пристегивает ремни. Нельзя не согласиться, — действительно странновато. Пристегиваюсь подле него. Если посмотреть сбоку, — точь-в-точь Ханеки, которого я знала когда-то, в те дни, когда он меня на машине возил. Те же бледные, узкие губы, те же тонковатые волосы. Всегда удивлялась — почему он просто не пострижется покороче? Мимо нас проносится замученный служитель, проверяющий ремни безопасности. — Твой муж… какой он?

— Ой, он ужасно милый!

Вместе с этими словами на меня наваливается депрессия. Скверно, неправильно — говорить о Муцуки так небрежно. Так, словно его ничего не стоит описать в одной банальнейшей фразочке «Ой, он ужасно милый!». Нет, Муцуки — это много большее, это… это что? Я в растерянности. У меня не хватает слов. Как прикажете рассказать о Муцуки чужому человеку, пожелавшему узнать, каков он?

— Давненько я не видел этого выражения, мисс Нахмуренные Бровки, — комментирует он.

Раздается громкий гудок, и мы с грохотом трогаемся. Я вцепляюсь в ручку сиденья.

— Эй, ты что? Мы ничего плохого не делаем, перестань, пожалуйста, сидеть с таким видом. Я тебе всю жизнь повторял: ты — дикарка, и это — одна из черт, которые меня в тебе особенно привлекают!

Я, как и обычно, совершенно без понятия, что он имеет в виду. А «Падение в Атлантиду» — замечательная штука. Ожидание и предвкушение, пока мы медленно взбираемся вверх, все выше и выше; бешеная скорость, с которой обрушиваемся вниз; дыхание, срывающееся на нежданных крутых поворотах, когда вас трясет, как завтрак в школьном ранце; бьющие в лицо потоки воды… Я наслаждаюсь каждой секундой! Солнечный свет отражается от серебристых ручек. Слепит глаза. Смотрю вниз, на огромные черные ботинки Ханеки. Их стопроцентно уже десятки лет не чистили, на них налипла грязь, покрытая свежим слоем пыли. Для Муцуки такое было бы немыслимо!

Мы медленно плывем к остановке, тормозим на месте, с которого аттракцион начинается. Слышится восторженный гомон людей, расстегивающих ремни безопасности и вылезающих из кабинок.

Ханеки, склонившись ко мне, что-то говорит, и я еле разбираю слова, почти утонувшие в шуме и гаме вокруг:

— Неужто мы не сможем встречаться с тобой вот так, хотя бы изредка? Просто — как добрые друзья?

Он говорит не «добрые друзья», a «good friends» — по-английски.

Добрые друзья? И какого ж ответа он от меня ждет? Мы выбираемся из кабинки, сходим на твердую землю. Меня все еще малость пошатывает.

— Знаешь, не надо наезжать на Мидзухо-чан. Она всего лишь выполняла просьбу твоего мужа, — объясняет Ханеки, пока мы сходим по ступенькам, — и каждый мой волосок встает дыбом.

— Что ты сейчас сказал? Мой муж? Мой?

У выхода нас поджидают Мидзухо и Юта.

— Ответь мне, чей муж кого и о чем попросил?!

— Муцуки попросил. Меня… пригласить Ханеки-сан погулять с нами, — лепечет Мидзухо.

Мир плывет у меня перед глазами.

И пока Ханеки с Ютой поодаль крутятся на «тюльпане», Мидзухо рассказывает мне о телефонном разговоре, который состоялся у нее днем раньше. Рассказывает об идиотском звонке Муцуки. Он, похоже, уже тогда твердо решил с нами не ходить.

— Я пытаюсь узнать — почему? А он мне не говорит. А потом говорит-можно попросить тебя об одолжении? Говорит — знаю, что это прозвучит странно, но ты, случайно, не знакома с Ханеки, бывшим бой-френдом Секо? — Мидзухо тараторит все быстрее, она явно злится. — Я говорю — конечно, знакома, мы сколько раз все вчетвером общались, и все такое. А он спрашивает — не могла бы я, значит, пригласить вместо него в парк Ханеки? А я не знаю, что сказать. Я спрашиваю — да зачем? А он мне и отвечает: ну, понимаешь, состояние Секо в последнее время нестабильно. Депрессия у нее. Я говорю — ну и что с того? А твой Муцуки тут мне на полном серьезе и заявляет: по-моему, неплохо бы ей было любовника завести! Нет, вот так прямо и говорит, ты себе представляешь?! Я, конечно, говорю — я против. А он — что ты думаешь? Он смеется и говорит: я, понимаешь, в этом отношении для нее не гожусь. Не мое, понимаешь, это поле деятельности. А потом опять уже серьезно — только запомни, ей не любой ее бывший подойдет!

Кровь моя закипает от ярости. Хочется одного — немедленно помчаться домой и душу из него вышибить. Как он мог?! Глаза стало заволакивать слезами. Я прикрываю веки, но капли, горячие, как огонь, просачиваются сквозь ресницы и сбегают по щекам. Думаю — нет. Я его не прощу. Этого я не прощу ему никогда.

Я пытаюсь уйти, но Мидзухо хватает меня за руку.

— Ну, теперь твоя очередь объяснять, — заявляет она. — Что происходит? У вас, братцы, что, разлад какой-то?

И вот тут слезы льются рекой. Горло обжигает, я всхлипываю. Наверное, с этой красной до ушей физиономией я похожа на мартышку! Люди оглядываются в нашу сторону, но мне плевать. Значит, даже послание у него на пейджере сегодня утром — тоже часть хитрого плана?! А я-то за него беспокоилась, боялась — вдруг у него снова депрессия начнется, вдруг он опять есть перестанет! Я же на мертвых из-за него злилась!!! Подхватываю первое, что под руку попалось, — сумку Мидзухо — и принимаюсь швырять оземь ее содержимое, предмет за предметом. Упаковка желтеньких салфеток для рук. Косметичка. Записная книжечка. Коричневый кожаный футляр для темных очков. Щетка для волос. Пирожные для Юты. А Ханеки-то?! Господи, какой идиот! У него что — совсем ни стыда, ни совести?! Участвует в их кретинских интригах, делает, что ни прикажут! Я сажусь на землю и по-детски реву в голос.

Мидзухо присаживается рядом, гладит меня по плечу, но слезы не утихают. С карусели возвращаются Ханеки и Юта, вокруг нас потихоньку собираются люди. Я слышу их голоса, слышу, как кто-то спрашивает — ей что, с сердцем плохо?

В конце концов меня, впервые в жизни, кладут на носилки и уносят в медпункт. Кладут на жесткую белоснежную койку. Мне уже совершенно все равно, что со мной происходит. У меня плакать и то сил не осталось. Пожилая женщина в белом пальцами приоткрывает мои веки, осматривает зрачки. Спрашивает:

— Как вы там, живы?

Снимает с меня туфли. Прикладывает ко лбу холодное мокрое полотенце.

— Вы просто чуть-чуть отдохните, а потом посмотрим, как будете себя чувствовать, — говорит она и сжимает мое запястье. — Господи Боже, да у вас же пульс зашкаливает!

Я хочу сказать ей: «Не надо, зря время теряете», — но так приятно ощущать на глазах прохладу полотенца, так приятно, когда ступни в одних чулках овевает свежий ветер! Там, наверное, где-то — открытое окно. Бодрая музыка и веселые голоса. Вспоминаю — когда-то, много лет назад, я филонила на уроках физкультуры и проводила целые часы, вот так же растянувшись на койке в школьном медпункте.

— Я стопроцентно иду звонить Муцуки, — говорит встревоженная Мидзухо. — Где бы он ни был, уверена, способ с ним связаться есть.

— А я вот не считаю, что это — хорошая идея. Секо-сан — девушка экспрессивная. Иногда она способна на отчаянно импульсивные выходки. Полчасика, часик — и она совершенно успокоится. Не думаю, что стоит отрывать от работы ее мужа!

— Не в том дело, — выплевывает Мидзухо. — Речь о том, что виноват во всем он!

Щекой я чувствую чье-то дыхание. Чуть приоткрываю глаза — посмотреть, кто это. Из-под лежащего у меня на веках полотенца замечаю краюшек футболки Юты. Он склонился к кровати и серьезно меня рассматривает… да, я сейчас — зрелище еще то. Чувствую, как его взгляд ползет по моему лицу куда-то влево. Меня это начинает раздражать. Что делать — не знаю. Наконец, когда терпеть больше невозможно, рывком высвобождаю из-под простыни руку. На секунду он замирает… а потом протягивает свою дрожащую ручку и вкладывает ее в мою.

У него крошечная, теплая, влажная лапка.

Муцуки приезжает, когда я то ли сплю, то ли дремлю. Какой-то бодрствующей частичкой сознания улавливаю голоса — вот Муцуки благодарит медсестру, а Мидзухо отчитывает Муцуки, а Муцуки и Ханеки, официально представленные друг другу, делают надлежащие реверансы. Муцуки медленно подходит к кровати. Напрягаю все свои чувства, пытаюсь ощутить его всем своим существом. Его шаги. Самый факт его присутствия.

Он откладывает полотенце. Убирает волосы, прилипшие к моему лбу. Ладонь его сухая и теплая, как осеннее солнце.

— Прости меня. Прости.

Кончиками пальцев он касается моих век. Говорит, говорит, но так тихо, что я никак не могу разобрать слов. Думаю — он знает, я не сплю. Я словно заперта в клетку из водяных струй. Мяконькое такое заточение. Муцуки преотлично понимает, через что мне приходится проходить, да и я тоже все о нем знаю. А Ханеки? А поддельный вызов на пейджер? Не могу больше на него злиться. Чувствую его пальцы на своих веках. Ну почему мы снова и снова мучаем друг друга?

— Секо, Секо! — Мидзухо легонько тянет меня за ногу, пытаясь разбудить.

— Все нормально. Пусть спит. Я заберу ее домой. Я на машине, — говорит Муцуки, и меня передергивает. Мне почти страшно. Могу сказать с уверенностью: сегодня я смогу вернуться домой, только притворяясь спящей. Это очевидно.

Муцуки подхватывает меня снизу, поднимает — и я утыкаюсь лицом ему в грудь. Чувствую его тепло, слышу биение его сердца. Чувствую себя уютно, как ребенок. Да, мы с ним никогда не занимались любовью — и пусть, все равно наши тела идеально подходят друг для друга.

На парковке блеск закатного солнца отражается в бесчисленных рядах машин. Тело мое чуть покачивается в такт походки Муцуки. Приоткрыв глаза, я ищу взглядом старенькую, побитую малолитражку. Маленькую, темно-синюю. Любимую машину Муцуки.

— Мы, наверное, назад на метро поедем, — голос Ханеки.

Они собираются уходить, и тут Мидзухо идет с главного козыря.

— Дождаться не могу завтрашнего дня, уж тогда-то я найду концы в этой истории, — говорит она.

А я забыла поблагодарить пожилую женщину в белом. Как неудобно!

— Берегите себя, — услышала я ее слова, когда мы выходили из медпункта.

И все, что я помню о ней, — ее ноги. Длинные, худые, как палочки, подвижные ноги.

Даже в машине я продолжаю притворяться спящей. Муцуки молчит, только ставит одну из моих любимых кассет. Мы еле тащимся по дороге над обрывом, и я начинаю вспоминать дом. Веранду с белыми перилами. Лилового человечка. Древо Кона. Я хочу, чтоб мы поторопились, чтоб как можно скорее были дома. По-прежнему прикрыв глаза, я открываю окно машины, и нежные переливы голоса оперной певицы мягко плывут ввысь, в вечернее небо.


Серебряные львы

<p>Серебряные львы</p>

Я вернулся из больницы. Секо смотрела телевизор в гостиной — и, судя по всему, смотрела очень увлеченно.

— Привет, я дома, — сказал я, но глаза ее были по-прежнему прикованы к двадцатипятидюймовому экрану.

— Добро пожаловать домой [6], — пробормотала она.

Новый телевизор мы купили в кредит. Я уже явственно видел огромные пятна пыли по всему экрану.

— Что смотришь?

— Телевизор смотрю, — молниеносно огрызнулась Секо.

Пока что выносить ее поведение было вполне возможно, и я просто пожал плечами и решил принять ее ответ за чистую монету. Снял рабочий костюм, почистил туфли, сходил в ванную умыться. Когда я вернулся в гостиную, передача уже закончилась.

— Что бы ты хотела на обед? — крикнул я, окидывая взглядом содержимое холодильника.

— Да все равно, — ответила она рассеянно, словно мысли ее блуждали где-то далеко, на волне телевизионной программы.

В холодильнике еще оставалось мясо для гамбургеров, которые мы частично использовали вчера, так что я решил пустить его на фрикадельки. Да. Суп с фрикадельками. Неплохо.

— Так и о чем была передача? — На сей раз я подбирал слова более осторожно.

— Это был документальный фильм. О диких животных. Там было про больную газель, она все бродила и бродила кругами, пока не упала мертвой. А потом про маленького слоненка, он наступил на собственный хобот и свалился. И про то, как зебры спариваются, и про то, как стая гиен сожрала гну. — Она продолжала, и в голосе ее слышалось восхищение. — Оказывается, антилопа гну может почуять дождь аж за пятьдесят километров! Но антилопы — слабые животные, а у них столько врагов — львы, гиены, гепарды… Каждый день антилоп убивает множество зверей!

Секо в подробностях повествовала мне об антилопах, пока я готовил обед. Теперь она не скупилась на детали. Меня удостоили весьма натуралистического описания, как именно убивают и пожирают бедняг гну. С какой скоростью гиены терзают свою добычу, какие жадные существа коршуны… Они даже мясо, оставшееся между ребер, выковыривают, сообщила мне Секо.

— Даже крошечные львята — и те! — рассказывала она. — Носики — маленькие, а все в крови. Они головенки прямо в раны засовывают и глотают, не жуя…

Я перевел взгляд от аккуратной линии свежеприготовленных фрикаделек вверх, к лицу Секо, и промолчал.

Во время обеда Секо, похоже, все еще думала о чем-то своем. (Обед в итоге вышел самый простенький: суп с фрикадельками и яйцами и тушеные грибы.) Увиденное явно произвело на нее сильное впечатление.

— Хочешь, сходим завтра куда-нибудь? — спросил я, пытаясь за уши втащить ее обратно в реальный мир. — В кино, например? Мы уже так давно никуда с тобой не выбирались…

Секо сказала — нет, она обещала зайти к Мидзухо. Со дня инцидента в парке развлечений прошла уже неделя, а она все еще не дала Мидзухо никаких объяснений.

— Может, мне с тобой пойти?

Секо покачала головой.

— Я не надолго. И вообще, завтра воскресенье. Твой день великой уборки.

Уборка! Ах, сколь манило меня все, заключенное в этом слове! Гора пыли, скопившейся за шкафчиком для обуви… плесень между кафельными плитками в ванной… Я словно бы готовился к битве!

После обеда Секо приготовила три чашки чая. Одну для себя, другую для меня, а третью-для Yukka elephantipes [7].

— Слышал ты когда-нибудь о серебряных львах? — спросила Секо, доливая рому себе в чай.

— Что, очередная твоя звериная история про льющуюся кровь и вырванные кишки? — поморщился я.

— Нет. — Секо нахмурилась. — Нет, это легенда такая.

— А-а, легенда?

Какое облегчение! Я отхлебнул чаю с ромом и попросил:

— Расскажи мне. Что это за история?

А легенда, по словам Секо, была такая: раз в поколение в самых разных уголках мира почему-то одновременно рождается множество белых львят. Шерстка их так белоснежна, что прочие львы отказываются признавать их за своих, и очень скоро они исчезают из прайдов.

Секо продолжала:

— Но в действительности, понимаешь ли, львы эти волшебные. Они просто сами уходят из прайдов, уходят, чтобы жить вместе, самим по себе. Мяса они не едят, они травоядные животные. И еще, никто точно не знает почему, — только все они умирают молодыми. Они ведь от рождения-то не очень крепкие, да и едят совсем немножко, вот и умирают, от чего придется. Даже от сильного холода или жары… А живут они высоко в горах, среди скал, и люди, что видели, как их гривы развеваются на ветру, рассказывают, что гривы эти скорее серебряные, чем белые. Говорят, чудо как красиво.

Секо поведала мне все это без всяких явных эмоций. Травоядные львы, умирающие от жары? В жизни не слыхивал ничего подобного. Я совершенно не представлял себе, что ответить. Секо взглянула мне прямо в лицо и добавила:

— Иногда вы, ребята, чем-то мне напоминаете серебряных львов.

Я смутился. «Ребята» — это кто же? Она что — имеет в виду меня, Кона, Какие и Кашибе? Я не знал, что сказать.

Секо залпом допила остаток своего чая с ромом (наверное, уже давно холодного как лед) и вылила другую чашку в горшок с растением.

— Древо Кона любит чай с одним кусочком сахара и половиной чайной ложечки рома, — сообщила она.

Следующим утром Секо ушла из дома часов в десять, а я поставил на небольшую громкость диск Баха и немедленно принялся за уборку. Отдраил ванную, до блеска протер каждую кафелинку, вытер по всей квартире пыль — от пола до потолка. Пропылесосил полы, потом тщательно вымыл шваброй. Как раз задумался, стоит ли браться еще и за мытье окон, как зазвонил телефон. Это был мой отец. Он сказал, что звонит со станции метро.

— Ты не против, если я заеду? Я ненадолго… Да нет, все нормально, я уже поел… Что, ты еще нет? Да сейчас уже половина третьего…

— Мама с тобой?

— Нет, я один. А Секо дома?

— Ушла. Почему ты не предупредил, что зайдешь? Мы бы точно оба были дома.

— Ох, да не стоит устраивать такой шум из-за моего прихода! — Он неловко рассмеялся.

Не успел я положить трубку — вернулась Секо.

— Вот, это тебе в подарок. — Она протянула мне целлофановый пакет. В пакете плавала золотая рыбка. Судя по всему, возле дома Мидзухо случилось что-то типа распродажи бонсай, и там, среди прочего, оказался ларек с золотыми рыбками.

— Бог ты мой, с ума можно сойти!

В последнее время Секо, похоже, всерьез увлеклась животным миром. Из кармана очередной юбки она извлекла пакетик с рыбьим кормом и положила на стол.

— Отец звонил, сказал — сейчас зайдет в гости, — сообщил я, переселяя золотую рыбку в вазу.

— Когда?! — переспросила изумленная Секо.

Я взглянул на часы. Сказал — где-то минут через пять-шесть. Она воскликнула: «Я сейчас, мигом!» — и метнулась к входной двери. Торопливо надела вновь туфли, стала отпирать…

— Куда это ты?

— Купить чего-нибудь к чаю.

— Да не беспокойся так, — сказал я.

Секо затрясла головкой:

— Мидзухо говорит — надо беспокоиться. Когда в дом люди приходят, надо непременно их чем-то сладким угостить. Странно, а вот мне такое никогда и в голову-то не приходило! Помнишь, сколько раз твои родители приходили, а у нас только и было, что чай да всякая фигня, какую я сама люблю, — ну, огурцы там, помидоры, сыр…

— Да нормально все. Не думай ты об этом!

— И это — еще не все, — жестко заявила Секо. — Мне сегодня Мидзухо прямо целую проповедь прочла. Сказала — слушай меня так внимательно, словно это мой смертный час и последние мои слова! Для меня — истинная честь дружить со столь достойным человеком!

Я испытывал некоторое смущение.

— Ты говоришь о ней так, будто она и вправду умерла.

— Ой, что ты! — Секо звонко рассмеялась. — Покажите мне покойника, который умеет так отчитывать! Она сказала — мне необходимо учиться вежливости. Необходимо стать хорошей женой. Не то чтоб я абсолютно не понимала, как надо себя вести… просто надо быть более воспитанной. Ну, это Мидзухо мне так сказала.

Я молчал.

— Господи, твой отец же с минуты на минуту здесь будет! — С этим возгласом Секо вихрем вылетела из квартиры.

Стоило ей уйти — появился отец. Да, воскресенье обещало стать напряженным…

— Ты, когда заходил, с Секо не столкнулся?

Он ответил — нет. Его коротко остриженные волосы почти сплошь поседели.

— Ну, может, она в другую дверь вышла. Минуту назад еще была здесь, но потом ей срочно понадобилось снова уйти. Я сказал ей, что ты придешь. Полагаю, она ненадолго, — объяснил я, наливая ему кофе.

— По-моему, она просто воспользовалась поводом, — сказал он. Я ощутил внезапный приступ нервозности — сам, в сущности, не зная с чего. Не нравилось мне это. А отец продолжал: — Впрочем, для меня скорее всего так даже лучше. Мне необходимо кое о чем с тобой поговорить.

Отец сидел на диване очень прямо, тесно сжав колени.

— Ну и как же твоя семейная жизнь? — спросил он.

Этот человек всегда начинает за здравие, а кончает за упокой.

— О, мы вполне уживаемся.

— Ясно. — Он обхватил ладонями кофейную чашку. Неловко поерзал на месте. — У вас здесь прямо как в больнице.

— Как в больнице?

— Так пусто, стерильно. Очень в современном вкусе, полагаю.

В современном вкусе, значит. Я взглянул на отца, пытаясь уловить, нет ли в сказанном им скрытого значения. Но кажется, на сей раз он не собирался говорить двусмысленностей.

— А как Кон?

— Отлично. Довольно часто в гости приходит.

— Сюда?!

— Ага. Вообще-то он скорее к Секо приходит, чем ко мне.

На секунду повисло неуютное молчание. Мой отец грустно улыбнулся.

— Неужели? — сказал он.

В его поведении, в вымученной улыбке, насильно прилепленной к лицу, был некий оттенок трагизма. Только бы Секо поспешила, только бы поскорее вернулась! Все мои разговоры с отцом неизменно выходили именно такими — неудобными, буксующими. Сколько себя помню, — одно и то же. Снова и снова — его неловкая улыбка и мои судорожные размышления, что бы сказать, чтоб сказать хоть что-нибудь.

— Секо по-настоящему нравится Кон. Она говорит — у них много общего. Да и Кону она, кажется, симпатична. Ты растение видел, да? Это Кон нам на свадьбу подарил. Оно называется «Yukka elephantipes». Не помню, когда ты у нас в последний раз был, я тебе, наверное, забыл рассказать. — Я нес откровенную чушь, что в голову придет, из последних сил стараясь заполнить чем-то тишину. — Папа, а ты слышал когда-нибудь про серебряных львов? Они рождаются почти альбиносами — то есть они серебряные, — и, естественно, за то, что они так не похожи на других львов, их выгоняют из прайдов. Ну, они и уходят, очень далеко, и живут там стаями все вместе. Мне Секо о них рассказывала. Она говорит — мы с Коном напоминаем ей серебряных львов. Они не едят мяса, не слишком сильны, и большинство из них умирает совсем молодыми. Львы, умирающие молодыми! У Секо возникают порой совершенно потрясающие идеи, правда? — Я рассмеялся. Господи, утомительно-то как! С мамочкиными лекциями разбираться и то проще, чем с таким.

— Ну, насчет вас, мальчики, я не знаю, — отец взглянул на своего лепечущего чушь сына и отхлебнул кофе, — но, насколько я могу судить, Секо сама некоторым образом смахивает на этого серебряного льва.

Он выдал еще один неловкий смешок.

В этот миг зазвонил телефон. Слава тебе, Господи. Спасен звоном не колокольным, но телефонным. Я намертво вцепился в трубку-избавительницу.

— Муцуки?

Это было — словно голос величайшей твоей любви, вновь услышанный после многолетней разлуки.

— Ты где?

Мой вопрос Секо предпочла проигнорировать.

— Что лучше взять — мидзу-йокан или кудзудзакура [8]?

— Что-что?

Она повторила.

— Да все равно, на твой вкус. — Если честно, мне было наплевать, но Секо внезапно резко замолчала, так что я перепугался и поспешно сделал выбор. — Мидзу-йокан. Да, совершенно точно — мидзу-йокан. Даже не сомневайся!

— Ясно. Мне и самой так показалось, — сказала Секо и повесила трубку.

Ее звонок позволил мне выиграть хоть немного времени, столь необходимого, чтобы взять себя в руки перед новым раундом беседы с отцом. Теперь настал мой черед задавать вопросы.

— Как мама? — спросил я.

Он поморгал, но все же ответил:

— Отлично. Ну, как всегда. Ты же знаешь свою мать…

— Да уж, что верно, то верно, — знаю.

— О, кстати, ты уж не говори матери, что я заходил к вам сегодня, — попросил он с непонятной улыбкой, глядя в свою чашку с кофе.

— Ладно. Не буду.

— Кажется, твоя Секо — хорошая жена.

Я скромно согласился. Секунду он смотрел на меня, а потом, так и не сказав ни слова, вновь уставился на свой кофе. Немой укор. Я знаю, все знаю, повторял я мысленно.

Ситуация снова стала напрягаться, но тут на выручку мне пришла вернувшаяся домой Секо. Гип-гип, ура!

— Я на минуточку зашел, просто поздороваться, — сказал отец.

Секо склонилась в глубоком, официальном поклоне.

— Мы так давно с вами не виделись. Как поживает матушка?

Все вернулось на круги своя. Я удалился в кухню готовить чай. За спиной я слышал голос отца:

— Я просто подумал — неплохо было бы заскочить к ним, узнать, как дела.

Так-так. И кто же теперь пользуется поводом?

— Да нет же, не стоит так беспокоиться, надолго я не задержусь. Просто супруга моя вышла по делам, вот мне и стало как-то не по себе дома, в одиночестве.

В кухонное окно светили косые лучи послеполуденного солнца. Близ раковины плавала кругами в своей стеклянной вазе маленькая золотая рыбка. Она была полностью отрезана от внешнего мира, оранжевое тельце радостно рассекало водную гладь. Взглянуть на такое — и уже ощущаешь покой и отдохновение.

Мы чашку за чашкой пили зеленый чай, поедали принесенное Секо желе мидзу-йокан и болтали о ерунде — об эпидемии гриппа, которая ожидается этим летом, о ценах на вишню… Теперь, когда Секо вернулась домой, казалось, сам воздух стал мягче. Сладость мидзу-йокана холодила язык. Отец держался одновременно робко и суетливо.

Тем же вечером, позже, я выяснил, что скрывалось под загадочными упоминаниями Секо о «смертном часе и последних словах» Мидзухо. Похоже, никакими допросами Мидзухо так и не удалось докопаться до истины.

— Мы с ней больше не общаемся, — сообщила Секо.

— Что?! — Я аж подскочил на месте, таким это было шоком — услышать от нее подобное. — Из-за чего?!

Давать объяснения Секо отказалась. Просто отныне они расстались, и этим все сказано, а до прочего ей и дела нет.

— Слушай, это дело касается только меня и моей подруги, ясно? А ты тут совершенно ни при чем.

— Не будь ребенком, — сказал я и отхлебнул глоток шипучего, отдающего апельсином коктейля, смешанного Секо.

— В той истории с парком развлечений виноват, в общем и целом, я один. Зачем вам-то с Мидзухо из-за этого ругаться?

Секо промолчала.

— Ты не можешь просто так, от фонаря, взять и порвать со своей лучшей подругой!

Секо метнула в меня яростный взгляд — но вновь не ответила. Сидела в молчании, сжимая в руке бокал.

— Мидзухо о тебе же и беспокоилась…

— И что же, ты полагаешь, я должна была ей отвечать? — совершенно спокойно парировала Секо. — Как я должна была объяснять, с чего это ты пригласил в парк Ханеки? Слишком хлопотно. Не буди лихо!.. У меня все здорово. И будет здорово, пока ты рядом. Пока мы вместе. А скучать по Мидзухо я не стану. У меня есть Кон, и доктор Какие, и доктор Кашибе, — заявила Секо решительно, и мне сразу вспомнились слова отца: да она и сама — серебряный лев… — Короче, можем мы больше никогда не поднимать тему Мидзухо? — Секо залпом и с явственным удовольствием прикончила остатки своего коктейля. — Ты свой что, допивать не собираешься?

— Да нет, — сказал я, — возьми.

И она забрала у меня бокал. Улыбнулась и принялась неторопливо потягивать напиток.

— Ух ты, приятный вкус — Кюрасао, тоник и Муцуки, — пробормотала она себе под нос.

Я поднялся.

— Пойду-ка я наполню ванну.

Наверное, в действительности для Секо это ничего не значило. На свой лад она была довольно простодушна. Но иногда она меня смущала… Ее беззащитные речи, ее наивные, доверчивые взгляды и улыбки… Что делать с подобными чувствами, я не очень-то знал. Но как могла она столь небрежно принимать такие кардинальные решения? Медленно, но верно она изолировала себя от мира, где обитали ее родители, Мидзухо, все, кого ей когда-нибудь доводилось любить. Любопытно, осознавала ли она сама, что делает?

— Ты ванну наполняешь? — В глазах Секо плясали веселые чертики. — Слушай, а давай нальем в ванну холодной воды и пустим туда рыбку? Получится плавательный бассейн для золотой рыбки! А мы сможем вести записи, за сколько минут ей удастся доплыть от одного края ванны до другого. Будем отмечать ее успехи. Знаешь, как с цветами делают, — с пурпурными вьюнками, или как их там? Посмотрим, какого прогресса она добьется за лето.

— Весьма поэтично.

— И ужас, до чего забавно! — Секо пришла в восторг, но в восхищении ее уже читалось, каким оно будет мимолетным. Смотреть на это почти что причиняло боль…

Я переключил воду с горячей на холодную и открыл кран. Вода с шумом хлынула в ванну. Я слышал, как в гостиной напевает Секо:

Рыбка, рыбка из сказки, В своей колыбельке проснись, Открой свои круглые глазки, Готов для тебя сюрприз…

Может, мне самому сходить и поговорить с Мидзухо? Она заслуживает объяснений. Да и родители Секо — тоже, коли уж на то пошло. Мы и так уже залгались — дальше некуда.

— Му-цу-у-ки-и! — завопила Секо. — Хочешь немножко рыбьего корма? Он, правда, жесткий, сухой и жутко воняет… зато сможешь, типа, ощутить, каково это — быть золотой рыбкой!

— Нет. Я, пожалуй, пас. Спасибо, — ответил я, вытирая ноги о коврик.

Еще четверть часа — и ванна будет полна. Я решил: а нарисую-ка я таблицу. Такую, чтоб прогресс золотой рыбки был виден с первого взгляда. Хороший подарок для Секо. В мыслях моих уже возникала картинка: золотая рыбка в ванне, легко и изящно плавающая в холодной воде…


Июль и пришельцы из космоса

<p>Июль и пришельцы из космоса</p>

Просыпаюсь, когда свет уже струится сквозь опущенные шторы, разрисовывает полосами простыни. Поворачиваюсь. Отбрасываю одеяло, обнимаю подушку. Муцуки уже уехал на работу, кровать его, стоящая рядом с моей, тщательно застелена. Окидываю комнату взглядом. Замечаю пылинки, настолько крошечные, что и не увидишь, пока солнце не поймает лучами. Ничто не сравнится с негой и ленью летнего утра.

В гостиной чуть слышно жужжит вентилятор. Комната кажется пустой. Чуть слышно звучит музыка — органная пьеса Фрескобальди. Золотая рыбка плавает в своем аквариуме. В холодильнике меня ждет свежий салат. Комната ослепительно белая, каждый предмет в ней строго на своем месте. Довольно долго я стою неподвижно, голова еще тяжелая со сна. Что же это такое? Что заставляет чувствовать себя так тревожно и неуютно в идеальном пространстве, созданном Муцуки специально для меня?

Возвращаюсь в спальню. Открываю шкаф. Один за другим достаю костюмы Муцуки, пристально их разглядываю. Комната по-прежнему исполосована солнечными лучами. Раскладываю вещи на кровати и пытаюсь вспомнить, как выглядят они на Муцуки. Мне необходимо убедить себя, что он существует в реальности, что он действительно мой муж.

Вот они, появляются предмет за предметом — пиджаки и джинсы, футболки, две пары туфель… Когда я наконец прихожу в себя и успокаиваюсь, я практически погребена под заполонившей кровать грудой шмоток Муцуки. Принимаю ванну. Съедаю салат. В нем — полным-полно редисок, вкусных, красных, маленьких, хрустящих. Только бы Муцуки поторопился, только бы поскорее пришел домой. Смотрю на часы — еще и одиннадцати нет.

Звонят в дверь. Открываю. Обнаруживаю стоящего на пороге Кона.

— Привет-привет, — говорит он, лицо — радостное, светлое, словно у пришельца из иных миров. — Классный денек, точно?

Пришелец скидывает туфли. Входит. Уютно сворачивается клубочком на диване.

— Принести тебе что-нибудь выпить? — спрашиваю. А что еще делать-то? Стою рядом с ним, прямо как официантка в ожидании заказа.

— Я буду апельсиновый сок. — Он отвечает сразу, будто только этого вопроса от меня и ждал. Улыбается. Он, судя по всему, совсем недавно вылез из постели, шелковистые волосы — еще спутанные со сна. — Только проследи, чтоб сок был свежевыжатый…

Я уже у холодильника, наклоняюсь за коробкой с апельсинами.

Сок, густой, как сироп, льется из соковыжималки, в которой я давлю апельсины, и липнет к рукам. Когда попадает под заусенцы, чувствительно пощипывает. Слизываю сок с кончиков пальцев, на вкус он горчит.

— Вот это жизнь. Болтаешься по дому, ни хрена не делаешь, рядом — хозяюшка, выходной…

— Только сейчас никакой не выходной. А я тебе не жена.

— Жалость какая. — Кон гнусно ухмыляется. — Эх, мне бы тоже жену…

Совершенно очевидно, что он и сам не верит в свои слова. Я смеюсь. Кладу в бокал немного льда и наполняю его апельсиновым соком.

— Жена? Да ведь это же женщина, хочешь ты или нет, — говорю.

Поразительно, как мгновенно посерьезнел Кон.

— Да. Наверное, ты права. Про жен мужского пола я сроду не слышал. Но я не всех мужиков подряд люблю — только Муцуки, — говорит он в лоб, словно в этом нет ровно ничего особенного.

— А, ну да… — Сердце мое на мгновение замирает. Мы с ним чувствуем совершенно одно и то же!

— Эй, эти апельсины — они что, калифорнийские? — Кон отворачивается, склоняется к своему высокому бокалу с соком.

— Ага. — Я понятия не имею, откуда эти апельсины, но киваю.

Вид у Кона удовлетворенный.

— Так я и подумал. Которые из Флориды — те не такие сладкие.

Идея навестить Муцуки в больнице принадлежала Кону. Кон сказал — они уже двенадцать лет как вместе, а он еще ни разу не видел, какую рожу Муцуки строит на работе. Я тоже не видела, отвечаю…

— На том и порешили, — заявляет Кон и небрежно так кивает. — Нет, мы совершенно стопудово туда отправляемся! И кстати говоря, прикинь, будет круто — его жена и парень заявляются к нему в гости одновременно!

Круто или не круто — меня волновало мало. Интересовало меня другое — каков Муцуки со своими пациентами? Хотелось взглянуть на него с профессиональной стороны.

На улицах почти никого не было, так что с автобусными пересадками проблем у нас не возникло. И вот оно, краснокирпичное здание больницы, словно дремлющее на послеполуденном солнце. Сообщаем свои имена молоденькой медсестре в регистратуре, она указывает нам в сторону холла.

— Садитесь, прошу вас, — говорит она деловито.

Испытываю острый приступ дежа-вю. Я абсолютно уверена — все это со мной однажды уже происходило.

Кон окидывает помещение острым, всепроникающим взглядом и еле слышно бормочет:

— Не самое приятное местечко для работы!

Я обозреваю множество людей в зале ожидания, пытаюсь угадать — что же они здесь делают? Вон тот, наверное, пришел на прием, а этот — просто навещает кого-то… Пациентов отличить легко, они все в больничных халатах, и на лицах у них у всех — одно и то же отсутствующее выражение.

— Боюсь, что доктора Кишиды в данный момент здесь нет. — К нам просеменила другая медсестра, постарше той, с которой мы говорили раньше. — Он должен вернуться через час или около того. Желаете его подождать или предпочитаете оставить сообщение?

Она смотрит на нас не мигая.

— Мы подождем. — Тон Кона не допускает возражений.

— Как угодно, — отвечает медсестра. Судя по голосу, она не слишком довольна.

— Извините, сестра, — останавливает ее Кон, когда она уже собралась уходить, — а как насчет того доброго доктора-гинеколога из дешевого сериала?

— Прошу прощения?

Сестра смотрит на нас с колоссальным подозрением, но Кону без разницы, он мило мурлычет:

— Доктор Дайскэ Какие. Он сейчас свободен?

Похоже, после этой фразы медсестра проникается к нам еще большим подозрением.

— Минутку, пожалуйста. — И она еле тащится назад в регистратуру.

Мы остаемся сидеть на диване, словно пара незваных гостей.

Проходит совсем немного времени — и я вижу стремительно идущего к нам по коридору доктора Какие, глаза его за стеклами очков горят неистовым блеском.

— Привет. Случилось что-нибудь? Не часто мы видим тебя здесь, в больнице!

«Тем более вместе с Коном». Это не произнесено, но висит в воздухе. Похоже, он тоже не слишком-то счастлив встрече с нами. Говорю ему — мы пришли посмотреть, чем Муцуки занимается на работе. Спрашиваю — как попасть в отделение для престарелых?

— Третий этаж. Но в процедурные заходить вам нельзя, — объясняет доктор Какие, идя впереди нас. — И никаких твоих маленьких приколов. Никаких. Совершенно никаких. Понял?

Кон посылает доктору Какие гневный взор.

— Ты за кого меня принимаешь? Конечно, пришел и начал прикалываться над несчастными больными стариками! Я тебе не хулиганистый первоклашка первый раз на экскурсии, усек? Так что хорош мораль читать!

— Прости, пожалуйста. Я ничего такого в виду не имел. Я просто хотел объяснить, ну, на всякий случай… — Доктор Какие — воплощенное смущение. Лицо его пунцового оттенка.

Лифт добирается до третьего этажа. Вслед за доктором Какие мы бредем анфиладой дверей через все отделение. Я начинаю серьезно нервничать, чувствую себя совершенно неуместной. Кругом — одни старики и старушки. Старики в халатах-юката смотрят телевизор в комнате отдыха, лысеющие старушки медленно, с трудом передвигаются мелкими шажками через холл, опираясь на палочки. Пространство, до предела заполненное стариками, целый этаж столь примечательных обитателей… Кон, я смотрю, тоже напрягся, но доктор Какие несется вперед все также стремительно, вот и нам приходится ускорить шаг, чтоб от него не отстать.

— Большинство пациентов этой палаты — под присмотром Муцуки, — сообщает он.

Палата — гораздо больше, чем я ожидала. Четыре ряда кроватей, по пять в каждом, все выстроены в строгом порядке.

— Ухты…

Кое-кто из больных, с помощью медсестер, обедает. Сестры, поразительно жизнерадостные, щебечут звонкими, чистыми голосами и одновременно засовывают пациентам в рот ложечки жидкой рисовой кашицы.

— Откройте ротик, вот так. Во-от, видите, как хорошо!

— А теперь еще разок. Ну, откройте ротик!

На каждого послушного старика, покорно открывающего рот, как ему велено, — старушка, которая, слабо мотая головой, отказывается есть. А на каждую старушку, что просит еще соленой редиски или чаю, — старик, бодрым голосом орущий, что он еще совершенно не голоден. Но голоса медсестер остаются все такими же бодренькими.

— Ну вот, откройте ротик. Ах, видите, как вкусно? Откройте ротик!

Застыв в дверях, мы изумленно наблюдаем за происходящим.

— Второй завтрак начинается в одиннадцать, но в этой палате он длится долго — случается, проходит целых два часа, пока все закончат, — тускло объясняет доктор Какие.

— Папаша, это что — внук ваш?

Кон завел разговор с вполне многообещающим на вид стариком, из тех, что отказывались завтракать.

— Так я и знал. Что-то он уже затеял, — мученическим тоном говорит доктор Какие.

Я, сама того не желая, хихикаю.

— Сын мой, — произносит старик, глядя на фотографию у кровати. — Сынок. Сынок это мой.

На цветной фотографии — ребенок, совсем малыш.

Кивая в сторону Кона, старушка на соседней кровати спрашивает старика:

— Правда? Он ваш сын?

— Ну да. Он тоже мой сын.

Ситуация принимает странный оборот. Кону лень спорить.

— А вы, верно, дочка его? — оборачивается ко мне старушка.

— Ясное дело. Она сестренка моя младшая, — сообщает Кон.

Младшая сестренка, каково?! Я прямо вскипаю в душе — а Кон со старушкой посылают друг другу улыбки, преисполненные радости. Во рту у нее не хватает двух зубов.

— Как мило! Такие славные братик с сестричкой!

Бормочу в ответ что-то неразборчивое, ни к чему не обязывающее. «Славные братик с сестричкой»! Он бы хоть сказал, что я — старшая его сестра!

К изголовью кровати старушки, совсем рядом с коротко остриженной головой, еле выглядывающей из-под многочисленных простыней, привязан пластмассовый стебель бамбука. С бамбука свисает оригами.

— Танабата [9]! — вскрикиваю я, не задумываясь. Послезавтра же праздник Танабата, а я совсем забыла…

— Мне один из моих внуков принес, — гордо говорит старушка.

Она одаривает меня улыбкой, и я вновь замечаю щербинки у нее во рту.

— Так, вы двое — идем. Хватит уже, — обрывает нас доктор Какие. Да уж, судя по его виду, с него точно хватит. Когда мы выходим из палаты, я напоследок оглядываюсь. Старушка уже лежит, съежившись, на боку, а старик смотрит нам вслед с необъяснимым, каменным выражением. Я испытываю какую-то лицемерную жалость. — В последний раз в жизни я поверил тебе на слово, Кон. Я был прав, когда сомневался, стоит ли тебя сюда пускать. Лучше помолчу, пока не наговорил такого, о чем потом пожалею.

Доктор Какие несся по коридору к холлу, лицо его вновь багровело.

Добираемся наконец до докторских кабинетов — а Муцуки уже вернулся. Когда увидел нас с Коном, следующих по коридору под конвоем доктора Какие, совершенно точно, глазам своим верить отказался.

— Что здесь происходит? — говорит.

— Все, теперь эта парочка — твоя ответственность, — рявкает доктор Какие и покидает нашу троицу.

Муцуки сварил нам кофе. Сижу, вдыхаю его успокаивающий запах и чувствую, как по телу наконец-то разливается тепло. Есть для меня в больницах что-то пугающее…

— И чем они больны, все эти люди? — спрашиваю я.

— Какие люди?

— Ну те, с третьего этажа, из такой огромной палаты. Нас доктор Какие на них посмотреть сводил… не сердись, пожалуйста.

Муцуки отхлебывает кофе. Говорит — он и не думал сердиться. Объясняет:

— Не думаю, что они больны чем-то конкретным. Всего понемножку… Слабое сердце, проблемы с почками. Все, чего и следует ждать в таком возрасте…

— Почему же тогда они в больнице?

Несколько мгновений Муцуки молча смотрит в свою чашку.

— О, по многим причинам…

Н-да. По многим причинам, значит.

— Эти медсестры мне ужасно напомнили школьных учительниц. Они прямо меня напугали!

— Эй, а тебе не пора идти на обход? — спрашивает Кон. — Мы, строго говоря, пришли, чтоб посмотреть, как работает доктор Кишида. И вообще, ты где раньше шлялся?

Вопрос задал Кон — но отвечает Муцуки, глядя на меня.

— У меня был обеденный перерыв. Я вышел перекусить.

— Ну, — говорю, — и странный же ты человек, Муцуки. Зачем ты напрягаешься, отчитываешься передо мной? Где и как ты питаешься во время работы — твое личное дело!

Следующий обход Муцуки предстояло делать только вечером, а до этого надо было еще принять пару пациентов, так что Кон решил — на сегодня хватит. Помимо прочего, мне казалось — я уже увидела, как Муцуки работает. По сути, мы изначально понимали, как его воспринимают пациенты.

Муцуки проводил нас до главного входа.

— Добирайтесь домой аккуратно. И помните — сначала шестой автобус, а потом, напротив большого офисного здания, пересядете на первый.

Солнечные блики, отраженные каменными ступенями, светят нам, выходящим из больницы, в глаза. У скользящих дверей, засунув руки в карманы, стоит Муцуки. Халат его — слепяще-белый, чистый, прямо как в телевизионной рекламе отбеливателя. Здание — такое же унылое, как и прежде. Я бросаю взгляд вверх, в сторону окон третьего этажа.

— Они — пришельцы из космоса, — шепчет мне Кон. Он тоже смотрит на окна третьего этажа.

Выйдя из автобуса, прощаюсь с Коном и решаю заглянуть в ближайший универсам, купить бумагу для оригами. Как только прихожу домой, сразу же беру банку пива и принимаюсь делать украшения для праздника Танабата. Клею кольца, цепи, вырезаю из бумаги разные фигурки и орнаменты. Одну полосу складываю в гирлянду бумажных колокольчиков. Записываю на оригами свои желания — все, сколько ни есть. Хочу, чтоб мой итальянский стал лучше, чтоб редактор забыл про мои вечно сорванные сроки, чтобы я выросла сантиметров на пять. Последнюю полоску бумаги я оставляю чистой, просто перевязываю шнурочком. Самое большое желание должно остаться тайной, так оно вернее всего сбудется. Заканчиваю с украшениями и развешиваю их на Древе Кона. Вокруг — горы мусора, оставшегося после моей работы, — обрезки бумаги, крышка от тюбика с клеем, несколько пустых пивных банок, ножницы. Древо Кона, пожалуй, великовато для предложенной ему роли — особенно если сравнивать с тоненькими, изящными стеблями бамбука, которые в таких случаях полагается использовать. Похоже, оно немножко стесняется, что ни с того ни с сего оказалось в центре всеобщего внимания. Но в то же время оно явно испытывает радость и гордость, сразу видно. Я вытаскиваю Древо Кона наружу, на веранду.

Внезапно остро хочется бобовых ростков эдамаме. Я бегу в ближайшую бакалею и покупаю целую корзинку. Пять минут в кипящей воде — и они принимают красивейший оттенок зеленого. Откидываю их на дуршлаг, посыпаю солью. Муцуки с минуты на минуту домой вернется. Уже совсем темно. Бумажные украшения на веранде вот-вот растворятся в чернильной ночной тьме…

Муцуки приходит с работы. Раздвигает стеклянные двери. Громко хохочет:

— У этого растения такой сконфуженный вид!

Это точно. Вид действительно неловкий, напряженный, нахохленный и сконфуженный. Право слово, ужасно неуклюжее растение. Мы с Муцуки сидим на веранде, попиваем пивко, едим эдамаме и мило беседуем о Древе Кона. Приходим к выводу, что это — совершенно замечательное растение. Оно сильное, не привлекает насекомых, да к тому же его легко можно превратить в бамбуковый стебель к празднику Танабата. Можно ли требовать от какого-нибудь растения большего?

— Слушай, а давай здесь поужинаем, на воздухе, — говорю.

Муцуки с улыбкой кивает. Говорит — это хорошая идея.

— Ты холодную лапшу есть будешь? Вкусно и освежает.

— Отлично звучит. — Он опять кивает.

— Муцуки? — Не знаю почему, но мне вдруг становится не по себе. Спокойствие на лице Муцуки делает его таким далеким. — О чем ты думаешь?

— Да ни о чем, — отвечает он. Упрямо, не отводя взгляда, смотрит на луну, сияющую, висящую в небе, словно огромный белый шар. Его печальная улыбка сбивает меня с толку окончательно.

Но как бы там ни было, настроение у него сегодня, похоже, необыкновенно хорошее. Он уничтожил изрядную порцию лапши, даже съел немного мороженого на десерт (а обычно он десерты не любит). Первый раз в жизни сам предложил — может, нам стоит выпить, и сделал для нас обоих мятные «Джулепы». Ему, судя по всему, действительно понравились мои праздничные украшения, и он просто осыпал их похвалами, уверенно утверждая, что лучших невозможно отыскать во всей Японии.

— Муцуки?

— Что, родная? — Он смотрит на меня, и глаза его, ласковые и отстраненные, словно говорят мне — что бы я ни сделала, что бы ни сотворила, они всегда останутся столь же всепрощающими.

— А ты почему не запишешь свои желания? — предлагаю бодро и протягиваю ему полоски оригами. — Вообще-то разрешается три желания записать, но у меня лично гораздо больше получилось…

— Нет, спасибо. — Муцуки скрещивает руки на груди. — Нет у меня никаких желаний. Я совершенно счастлив тем, что уже имею.

Я встаю. Ставлю свой стакан на пол.

— Секо?

Не обращая внимания на тревожный взгляд Муцуки, я судорожно ищу ту бумажку, на которой так ничего и не написала днем. Голубенькая. На верхушке растения.

— Давай напишем здесь наши имена, — предлагаю. Достаю толстый маркер и записываю оба наших имени. Вид у Муцуки неуверенный. — Знаешь, чего я пожелала? — говорю. — Я пожелала, чтоб у нас навеки все оставалось как есть. Вот для чего была эта бумажка. Но потом я подумала: вдруг, если я запишу, желание не сбудется? Вот и оставила бумажку чистой! — И резко замолкаю. У Муцуки на лице печаль. Нет, даже не печаль — боль. Боль, которую уже невозможно вынести. — Что случилось? — выговариваю я с трудом.

— Ничто не может оставаться неизменным, — говорит Муцуки, когда к нему наконец возвращается голос. — Время летит, люди приходят и уходят. С этим ничего не поделать. Все меняется.

Принять такое? Никогда!

— С чего это ты вдруг так заговорил? Раньше ты другое говорил — хорошо бы, чтоб у нас все оставалось как есть! Мы же оба этого хотим, почему все не может идти, как раньше шло?

— Секо, — произносит он спокойно и твердо, — сегодня я встречался с Мидзухо. Я все ей объяснил. И историю с парком развлечений, и все остальное.

Настала довольно долгая тишина — я никак не могла ничего сказать.

— Че-го?!

— Я все ей объяснил. — Голос у Муцуки очень спокойный, и глядит он мне прямо в глаза.

— Ты шутишь, да?

Я отчаянно пытаюсь взять в толк, что происходит, но в голове — полная пустота. Этого не может быть. Это не может быть правдой. Не знаю почему, но перед мысленным взором, как моментальные фото, проносятся лица стариков из больницы. Время летит, люди приходят и уходят…

— Ну ты и мудак. — Я сама удивляюсь своему еле слышному голосу.

Под расшитым бриллиантами небом парит и трепещет на ветру бумажная цепь — украшение Древа Кона…


Семейная конференция

<p>Семейная конференция</p>

Машину свою я припарковал рядом с седаном тестя. Я всегда понимал — однажды до этого дойдет, так что при виде его белого автомобиля испытал из всех мыслимых чувств скорее всего облегчение. Я прождал две недели. Мидзухо пребывала в растерянности. Ее совершенно потряс оборот, который приняли недавние события. Снова и снова она пыталась звонить, но Секо категорически отказывалась подходить к телефону.

— Мы больше не друзья, и я не желаю иметь с ней ничего общего, — говорила она, и конец, тема исчерпана. В конце концов, решать было Секо, не мне. Что я мог? Только испортить все еще больше и обидеть их обеих? Когда я выходил из лифта, меня ноги не слушались.

С того дня Секо со мной практически не разговаривала.

— Как ты мог сделать такую глупость?! — орала она. — Как ты мог пойти и эдак запросто выложить все Мидзухо?!

Но… что, по ее мнению, еще мне оставалось делать? Да само то, сколь отчаянно она желала, чтобы все оставалось как есть, уже означало — в душе она ничуть не хуже меня осознает, что так больше продолжаться не может.

Две недели назад Мидзухо отреагировала на мой рассказ об истинном положении вещей вполне резонно. Мы обедали в семейном ресторанчике около больницы. Сначала она потеряла дар речи. Потом с улыбкой спросила:

— Это вы так шутите, да?

Но в глазах ее не было и тени веселья, и ей не понадобилось много времени, чтобы понять — я абсолютно серьезен. Она робко, все еще не до конца веря услышанному, попыталась расспросить меня более подробно. Почему я вообще согласился на это знакомство? А родители Секо хоть что-нибудь знают? И все бормотала, бормотала себе под нос: «Ну, я, право, не знаю», или: «Нет, это просто смехотворно».

Я честно отвечал на ее вопросы. Объяснил, что привык встречаться с потенциальными невестами, — только чтобы отвязаться от матери, — и не собирался продолжать отношения с Секо дальше первой, официальной встречи. Вспомнил даже, в каком отвратительном настроении пребывала Секо в тот день.

За все время свидания она ни разу не улыбнулась. На ней было новехонькое белое платье, но каждым жестом, каждым движением своим она явственно давала понять, что красивый наряд не доставляет ей ни малейшего удовольствия. Она постоянно хмурилась. Не то чтобы Секо выглядела сердитой или раздраженной — нет, скорее, она смахивала на маленького зверька, которого загнали в угол охотники. И что-то в ней по-настоящему меня зацепило! Глаза ее, широко распахнутые, походили на глаза Кона. Я только и ждал, когда представитель брачного агентства в соответствии с правилами игры объявит наконец, что «настало время дать молодой паре поговорить с глазу на глаз».

Когда нас оставили наедине, помню, первым, что я сказал ей, было:

— Это покажется чудовищно невежливым, однако, боюсь, я не имею намерений вступать в брак.

Довольно долго Секо пристально смотрела на меня. Потом сказала:

— Вот смешно! Я тоже замуж не хочу.

На этом месте повествования меня перебила Мидзухо:

— Отлично, но тогда зачем же?..

Слова ее прозвучали совсем не вопросительно, скорее — сердито и обвинительно. Макароны под соусом из тушеных овощей, которые она заказала, так и стояли почти нетронутые перед ней на столике. Она вздохнула. «Очень жаль, что вы вообще рассказали мне все это», — крупными буквами было написано у нее на лице.

* * *

Тесть мой поджидал меня в гостиной, нервно попыхивая сигаретой. Принесенная им из машины пепельница была уже забита окурками.

— Здравствуйте. Спасибо, что заехали, — произнес я с поклоном.

Он кивнул. Придавил в пепельнице недокуренную сигарету. Его усмешка ничем не напоминала то выражение дружелюбия и сердечности, которое я видел на его лице раньше.

— Секо в ванной.

В ванной?! Я тотчас же за нее встревожился… однако не успел даже пошевелиться, как тесть меня остановил.

— Сначала я хотел бы кое о чем с тобой поговорить. Это ненадолго. Сядь.

— Позвольте приготовить вам чаю, — сказал я, но у него не было настроения ни следовать формальностям, ни вести светские беседы.

— Нет. Я просто хочу поговорить.

Бежать было некуда. Я взял себя в руки и сел напротив него.

— Сегодня ко мне на работу приезжала Мидзухо, — начал он. — Она пересказала мне кое-что из того, что вы с ней обсуждали, и, откровенно говоря, я — в состоянии шока.

Он помолчал. Смерил меня взглядом.

— Надеюсь, это неправда?

Он был одет в белую тенниску и серые брюки. У него намечалось небольшое пивное брюшко. Он уже начинал лысеть и носил очки в черной оправе.

— Это правда, — ответил я, глядя в эти очки.

— Нет, погоди. Как такое может быть правдой? — Он казался расстроенным. — Я пытаюсь выяснить — и, прошу, не пойми меня превратно — действительно ли ты… гомосексуалист?

Он вскочил с дивана. От возбуждения он не мог усидеть на месте.

— Ради всего святого! Вы ведь познакомились через брачное агентство! Не припомню, чтобы об этом было написано в твоей анкете или в твоих справках о здоровье. Ты на полном серьезе сообщаешь мне, что мой зять не… не настоящий мужчина?! Это нелепость, абсурд. Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я тебе поверю?

Далее он заметался из крайности в крайность — то бомбардировал меня гневными заявлениями, то переходил на умоляющий шепот. К примеру, обрушив на меня высокопарное обвинение в том, что я самозванец, немедленно принимался жалобно шептать:

— Пожалуйста, нет, нет, только не это!

Только не это! Только не такой порядочный молодой человек, как я! Такой просто не может вдруг оказаться гомиком!

Я молчал. Краем уха слышал гудение холодильника на кухне. Мой тесть снова сел на диван и понурил голову с совершенно безутешным видом. Довольно долго ни один из нас даже не шевельнулся.

— Я ухожу.

Он резко вскочил, надел пиджак и прошествовал к двери, не удостоив меня даже взглядом. Я услышал, как, надевая туфли в прихожей, он бормочет:

— Что же мне прикажете жене сказать?

Глядя в пол, я встретил его уход молчанием. Хлопнула дверь, гулкий металлический удар отрикошетил от стен холла.

— Привет, Секо, я дома. — Я полагал себя обязанным ей сказать. — Твой отец только что ушел.

— Да? — Секо смотрела на ванну.

Разграфленный белый лист бумаги, прибитый кнопками, висел у раковины, но ванна оказалась слишком велика для успехов в скоростных заплывах. Золотая рыбка так ни разу и не переплыла ее из конца в конец.

— Думаешь, сегодня у нее получится? — спросил я, но Секо не ответила.

Да, особых надежд не было — рыбка лениво дрейфовала на поверхности, почти не двигаясь.

— Если ты самозванец, — Секо говорила, следя глазами за рыбкой, — то и я тоже самозванка. Ведь правда?

Лицо у нее было серьезное, брови нахмурены.

— Мой папочка, похоже, просто совершенно не врубается.

Она пыталась меня приободрить, и внезапно я почувствовал себя жалким и одиноким. Я стоял и смотрел на спину Секо. На ее длинные волосы. На узенькие плечики. На слегка обветренные пятки.

Позже, тем же вечером, мой тесть позвонил нам. Сказал, что собирается приехать в воскресенье.

— Вместе с женой, — добавил он. Голос его звучал гораздо спокойнее, чем днем, но так и звенел от гнева. — И я был бы очень признателен, если бы твои родители тоже присутствовали. Потрудись поставить в известность Секо.

— Непременно поставлю, — заверил я, но необходимости в этом не было. Прижавшись ушком к трубке, затаив дыхание и насупившись, Секо стояла рядом со мной. — Да, конечно. Значит, послезавтра. После обеда. Да, естественно, мы будем дома.

Я повесил трубку, и Секо рывком вытащила телефонный штепсель из розетки.

— Полагаю, хоть завтрашний день мы можем прожить тихо и мирно, — отрезала она.

Воскресенье наступило слишком скоро. За завтраком Секо с каменным безразличием на лице ела собственноручно приготовленный морковный салат с лапшой, я же совершенно лишился аппетита. Я выпил три чашки кофе. Пролистал газеты. Пытаясь как-то успокоиться, до блеска перетер кастрюли. На улице стояла восхитительная погода. Женщина из многоквартирного дома напротив нашего вывесила проветрить на балконе футон.

Родители мои прибыли в одиннадцать — на два часа раньше срока. Мать сняла туфли на высоких каблуках и аккуратно поставила их возле двери.

— Как же сегодня жарко, — сообщила она, когда мы расселись в гостиной.

— Рада, что мы приехали первыми, — сказала матушка.

Они, конечно, держались напряженно, но, к облегчению моему, гораздо спокойнее, чем можно было ожидать.

— А как поживаешь ты, Секо? — спросила мать, оскаливая алый рот в улыбке, и протянула небольшой пакет, который принесла с собой. — Это тебе. — Когда она улыбалась, то слегка наморщивала нос. — Сливы. Надеюсь, ты любишь сливы?

Секо улыбнулась в ответ. Сказала: «Спасибо, люблю». Улыбка у нее вышла неловкая.

— Мы были весьма удивлены, услышав, что они так внезапно желают с нами увидеться. Мы звонили вам вчера, но так и не смогли дозвониться. В толк не возьму, что же они намерены нам сообщить, если решили собрать нас всех вместе. — Мать достала из сумочки маленький веер. Приторный аромат ее духов смешался с запахом сандалового дерева.

— Может, мы просто подождем, пока они приедут, и узнаем? — перебил отец, но матушка попросту проигнорировала его слова. Секо расставляла на столе стаканы холодного ячменного чая.

— Не удивляюсь, что твои родители в полном шоке. Я и сама ужасно себя чувствую из-за этой истории, — заговорила мамочка, театрально поникнув. — Однако, в конце концов, твой брак — твое и только твое личное дело. Ведь, выходя за Муцуки, ты прекрасно знала о существовании Кона, не так ли, Секо? Единственное, что важно, — это чувства, которые вы испытываете друг к другу, верно? Люди могут болтать что хотят — но вы оба взрослые! Вы прекрасно можете решать сами за себя.

Меня в ужас повергло то, как она говорит. Плохо, скверно. Будет продолжать в том же духе — можно почитать за счастье, если хоть один из нас переживет грядущую катастрофу.

Родители Секо появились в час — минута в минуту. В комнате мгновенно повисло напряжение.

— Надо же, семейная конференция, — шепнула мне Секо.

Наверное, это было забавно. Наши родители сидели вокруг низкого столика и молчаливо сверлили друг друга взглядами поверх стаканов с ячменным чаем. Первым заговорил мой тесть.

— Мы желаем получить объяснения, — сказал он. — О чем вы думали, обращаясь от имени своего сына в брачное агентство? Я так понимаю, что вы вполне в курсе его тенденции… его склонности…

Но мамочка была готова к такому повороту событий и немедленно выдала в ответ свою Теорию Всепобеждающей Любви.

— Мы, разумеется, протестовали. Но, понимаете, они ничего не хотели слушать. Вот мы и подумали — раз Муцуки и Секо столь сильно полюбили друг друга, что же мы можем поделать? В сущности, только одно — помочь им, чем только сможем! — Она выдержала эффектную паузу и бодро закончила: — В конце концов, они молоды, передними — вся жизнь!

Недурно, матушка!

— Но даже если так, я все равно думаю — прежде всего вам стоило бы посоветоваться с нами…

— Вы правы. — Мой отец опустил голову. — Мы очень сожалеем.

Секо вздернула бровь, но не произнесла ни слова.

— Однако более всего обижает нас то, что наша родная дочь ничего нам не рассказала. — Моя дорогая теща принялась всхлипывать.

К полнейшему моему изумлению, матушка тоже немедленно стала промокать глаза платочком.

— Знаю, знаю! Ах, как я понимаю ваши чувства!

И пошло, и поехало. Мы с Секо, исключенные из милого семейного кружка, были, похоже, чужими на этом празднике жизни.

— И все же — я поверить не могу! — На физиономии тестя застыло выражение сдержанной обиды.

— Ну, тут обе стороны не без греха, знаете ли. И вам, и нам было что скрывать, — небрежно заметила Секо.

Вот оно. Настал момент истины. Такую великолепную зацепку моя мать не упустила бы ни при каких обстоятельствах. Так что в итоге пришлось нам продемонстрировать обе справки, спрятанные до времени в верхнем ящике комода, — и медицинское заключение, удостоверяющее, что в психическом заболевании Секо нет «ничего патологического», и отрицательные результаты моего анализа на СПИД. Обе группы родителей озирали бумаги с вдохновенным интересом.

— А это уже не шуточки! — завопила мамочка, внезапно придя в ярость. — Гомосексуальность — просто вопрос личного предпочтения, но психическое заболевание?! Психические болезни передаются наследственным путем!

— Вопрос личного предпочтения?! Ушам своим не верю! — зарычал в ответ мой тесть. — Он не настоящий мужчина! Он то ли мужчина, то ли женщина! Таким людям вообще надо запретить жениться! А эмоциональная нестабильность Секо — всего лишь временное состояние. И вообще — в наше время и в Европе, и в Америке все только и делают, что ходят к психотерапевтам!

Я не мог втиснуть даже слова. Секо сидела и попивала свой холодный чай с совершенно невозмутимым лицом, но я был абсолютно уверен, что происходящее осточертело ей не меньше, чем мне.

Я должен был сказать хоть что-нибудь.

— Понимаете, нас на самом деле устраивает все как есть.

— Si, si [10], — громко выразила согласие Секо.

На минуту воцарилась тишина. Потом мой тесть вполне спокойно спросил:

— Я правильно понимаю? Ты намерен порвать отношения со своим дружком, так?

Я знал — рано или поздно этот вопрос всплывет, и давно готов был на него ответить. Да — я намерен порвать отношения с Коном. Я собирался сказать именно это. Но слова просто не шли с языка. Спина Кона, запах кока-колы — вот и все, о чем я мог думать.

— Если Муцуки бросит Кона, — Секо встала со мной плечом к плечу, — я брошу Муцуки!

Все были потрясены до невозможности. Снова воцарилась тишина.

Бурный выдался денек… В конце концов встреча на высшем уровне завершилась тем, что совещавшиеся стороны так и не достигли консенсуса (как будто его вообще можно было достичь) и покинули нас изнывающими от бесконечной усталости.

— На-ка. — Секо ткнула мне под нос свой стакан. Я сделал глоток… в стакане оказался не чай, а виски! Все это время она хлестала виски со льдом?! Три ха-ха! Секо взвизгнула от восторга. Женщина на балконе напротив принялась выколачивать пыль из своего футона. — Скажи, что ни о чем не жалеешь. — Секо отхлебнула еще виски.

— Наверное, правду сказал твой отец. Люди вроде меня не должны жениться…

Секо удивленно взглянула на меня. Потом ее глазища метнули гневные молнии.

— Ты совсем кретин?! — выплюнула она.

Личико ее покрылось ярким румянцем, несколько мгновений она яростно смотрела на меня в упор, и я подумал — вот сейчас она заплачет. Она вскочила и вылетела из комнаты, покинув меня в компании Сезанна и Древа юности.

Я нашел ее в спальне — ничком на кровати и всю в слезах, в точности, как и ожидал. Да уж, когда жена моя плачет, то плачет в высшем смысле этого слова. Я сел рядом. Стал просить прощения. Не поднимая головы, она только крепче притиснула к себе подушку.

— Я не жалею. Нет, конечно, я не жалею ни о чем! — сказал я.

Я старательно отводил глаза. С Секо всегда получалось так, и только так, — она открыто выражала бурные, неприкрытые чувства. Чем заслужил я подобную силу любви?

— А не выпить ли нам малость шампанского?

Плач ее утих. Все еще лежа лицом в подушку, она закивала. Все деньги, отложенные в этом месяце на продукты, мы уже потратили, так что пришлось мне готовить на обед целую гору пирожков окономияки [11] с капустой. Очень скоро в комнате дым висел коромыслом, а от запаха подгоревшего соуса впору было угореть. Мы пили безалкогольное шампанское и с волчьим аппетитом уплетали окономияки.

— А давай Кона в гости пригласим? — чуть склонив голову к плечу, предложила Секо. Глаза у нее были красные и распухшие. — Я жутко по нему соскучилась.

Я еще и согласиться не успел — а она уже схватила телефон. Я снова вставил штепсель в розетку.

— Кон? Привет, это Секо!

Я вышел на веранду. Сквозь стеклянные двери я смотрел на залитую ярким светом комнату, на Секо, радостно щебечущую в трубку… Интересно, давно эти двое успели стать закадычными друзьями? В небе висел бледный лунный серп.

Не прошло и часу — примчался Кон и притащил большущий арбуз.

— Господи, сырость на дворе — зашибись! Прямо тропики, слышь, Секо?

— Хочешь, сделаю тебе калифорнийский апельсиновый сок? — спросила Секо.

— Правильно понимаешь, — хмыкнул Кон.

— Иди руки помой, — сказал я. — Я конфорку согрею.

— Окономияки с креветками и всякой-разной фигней — это по мне, — заявил Кон. Н-да. Если понадобится решительно понизить стиль беседы, всегда можете рассчитывать на помощь и сотрудничество Кона.

На кухне Секо выжимала сок из апельсинов.

— Давай я сделаю? — предложил я. Секо замотала головой. На разделочной доске лежали три разрезанных напополам апельсина. На каждом красовалась зеленая наклеечка с надписью «Флорида».

— Вы как знаете, а я есть буду! — заорал из гостиной Кон. Закинув ногу на ногу, он сидел за столом.

Забавный вечер получился. После обеда мы немножко посидели все вместе — ели арбуз и сливы, играли в детские игры. Потом пошли на кухню и дружно перемыли посуду. Секо, пребывавшая в неожиданно отличном расположении духа, все никак не отпускала Кона домой.

— Ну пожалуйста, останься! Рано тебе еще уходить… — А потом: — А что там за новый диск ты купил, Муцуки? Давайте послушаем, ладно?

Так что за кофе мы слушали шубертовскую «Фантазию». Стоило заиграть музыке — Секо и Кон тотчас же смолкли.

— А можно свет выключить? — попросил Кон.

Отчего это звуки в темноте слышатся настолько яснее? Вечернее небо по цвету напоминало сливы. В квартире было даже темнее, чем на улице. Растянувшись на полу, мы вслушивались в наполнявшую комнату фортепианную музыку. Стремительно и звонко переливались ноты. Холодный свет ущербной луны медленно разливался по небосводу.

Когда я включил свет и взглянул на часы, был уже второй час утра. Секо встала, сказала — все, поздно уже, и удалилась в спальню.

— Секо-чан — такая прелесть, — заметил Кон. — Она видела, как ты на часы смотришь. Вот и пошла спать.

Но мне не было ни малейшей нужды в его комментариях — я понял и так.

— Поехали, я отвезу тебя домой, — сказал я.

Машина неслась сквозь ночь. Я совершенно четко понимал, что испытывала Секо, когда сказала — ей обязательно надо сегодня пообщаться с Коном.

Долгий был день… На меня нахлынули воспоминания — резкий голос матери, сердитые взгляды тестя, вышивка на залитом слезами платочке тещи, склоненная голова отца. «Нет. Я ни о чем не жалею», — мысленно повторил я для Секо.

Кон немедленно устроился с полными удобствами — опустил сиденье и очень скоро уже спал как младенец, чуть приоткрыв рот.

— Смешной ты парень, — вздохнул я.

По правде сказать, тосковал я по Кону мучительно. Положил было руку ему на бедро — но тотчас отдернул. Полным идиотом себя почувствовал, самому смешно стало. И внезапно на меня накатило такое беспросветное одиночество…

Высоко над нами в небе все еще болтался плохо пришпиленный месяц.


Сеятель звезд

<p>Сеятель звезд</p>

Теперь мне стало окончательно ясно: для Муцуки честность — понятие колоссальной важности. Я так понимаю — муж мой на что угодно пойти готов, лишь бы честным быть, даже на такую пытку, как эта наша «семейная конференция». А вот мне — надо же кому-нибудь за него отдуваться! — пришлось в последнее время все больше и больше врать. Я всех подряд предала — и своих родителей, и родителей Муцуки, и Мидзухо… да, наверное, и чувство порядочности Муцуки тоже. Что же это случилось? Когда все так запуталось? Я просто хотела защитить нашу с Муцуки жизнь! Господи, да если вдуматься, когда мы познакомились, нам же обоим терять было нечего! Пока я не встретилась с Муцуки, мне и в голову-то не приходило за что-нибудь бороться…

Тем утром я решила поговорить с доктором Какие об искусственном оплодотворении. Прихожу точно к назначенному сроку. Отдаю свою карточку медицинского страхования. Записываю свои данные в форму, которую необходимо заполнить во время первого визита. Наверху листа — написанные густо-зелеными чернилами слова «Акушерство и гинекология». Они такие яркие — прямо как живые, и кажется, будто я вижу их в первый раз в жизни.

Медсестра называет мое имя и распахивает дверь в кабинет.

— Ох, это ты?! — Доктор Какие смотрит на меня удивленно. — Пришла на проверку? — В голосе его — любопытство. — Или… случилось что-нибудь? — Он говорит весьма вежливо, но на визит к врачу все это не больно-то похоже. Да и сам он почему-то ни капельки на врача не похож!

— Я пришла за советом. Насчет искусственного оплодотворения.

Доктор Какие застывает на месте.

— Э-э, ну да… подожди минутку, — запинаясь, выдавливает он из себя. — Может, нам лучше обсудить этот вопрос за обедом? — Он здорово разволновался.

— Извини, никак. Мне сразу же после тебя надо срочно ехать в другое место, — говорю.

Все. Теперь ему деваться некуда. Я официально договорилась о визите, даже карточку страховую с собой принесла. Я зашла слишком далеко, слишком много пережила, — и черта лысого у него теперь получится просто от меня отмахнуться!

Меня проводят в маленькую смотровую. Там — какая-то сверкающая машина, сильно смахивающая на яйцеварку, гинекологическое кресло с фиксаторами для ног, табурет и биде.

— Знаешь, нет никакой необходимости мне гинекологический осмотр устраивать, — говорю. Меня так передернуло, — доктор Какие даже хмыкнул, когда увидел.

— Да не бойся ты, — говорит. — Просто здесь нас сестра не услышит.

А ведь я и забыла — Муцуки тоже в этой больнице работает! Стыдно за собственную безалаберность — ужас. И в карточке так и записано: «Секо Кишида»! Я, конечно, не постоянная пациентка, но сделать вид, что я никак не связана с Муцуки, вряд ли получится.

— Ну ладно. — Тыльной стороной ладони доктор Какие поправляет сползающие с носа очки. — Ты сказала, что хочешь побольше узнать об искусственном оплодотворении, так?

На время, которое у него ушло, чтоб объяснить мне, что к чему, доктора Какие словно подменили. Он не заикался. Не грыз ногти. Говорил спокойно, уверенно — самый настоящий врач! — и отлично сочетал симпатию ко мне с профессиональной дистанцией. Я от такой неожиданной перемены чуть на пол не села.

Единственная проблема: все, о чем он говорил, было скучно, мочи нет. Он совсем не затрагивал темы, которые интересовали меня, — как все происходит, как это делается, сколько стоит… Прямо директор школы на торжественном собрании: общие слова, снова общие слова и еще раз общие слова! Он углублялся в унылые детали какого-то «Кодекса этических правил» Японской ассоциации гинекологов («Законной силы он не имеет, — ораторствовал он, — так что принудительным его считать нельзя, однако, согласно ему, врач производит соответствующую операцию, только если у женщины нет совершенно никакой надежды забеременеть иным способом»), в общепринятые медицинские воззрения Американской ассоциации борьбы с бесплодием, в законы, принятые правительством Великобритании, и так далее, и тому подобное… чертова уйма всякой ерунды, которую я не знала и знать не желала!

Я сидела и терпеливо ждала — когда ж наконец доктор Какие закончит читать мне лекцию! Закончил. Теперь начинаю спрашивать и снова спрашивать я. Пытаюсь выяснить то, что мне действительно необходимо знать. Разобраться в вопросах, куда более приземленных (и, уж коли на то пошло, важных), чем все кодексы этических правил, вместе взятые.

Доктор Какие отвечает мне с полной серьезностью. Он, конечно, периодически пытается объехать на кривой некоторые серьезнейшие пункты, — зато я по крайней мере получаю любопытный урок в области медицинского сленга.

— Однако как бы ты не относилась к этой проблеме, — по-моему, доктор Какие говорит это, просто чтобы положить конец моим вопросам, а не потому, что пришел к конкретному решению, — первым делом тебе необходимо обсудить ситуацию с Муцуки!

* * *

По пути домой из больницы заезжаю к своим родителям. Главное событие нынешнего дня, что да, то да. Поднимаюсь на холм по хорошо знакомой улице, тихонько уходящей вверх. Большой белый дом справа. Лохматая живая изгородь из ароматных масличных деревец — слева. Прохожу мимо особняка с большой собакой, огибаю огромный многоквартирный дом, и — вот он, домик, который я называла родным больше двадцати лет, светло-коричневые стены, голубая черепичная крыша… В этом домике я выросла! Тяжелые красно-коричневые ворота. Потускневшая деревянная табличка у дверей, имени на ней — почти не разобрать… Нажимаю на кнопку звонка. Мама всегда говорит мне: «Да не церемонься ты, входи, и все», — но я просто ничего не могу с собой поделать. Мне никогда и в голову не приходило, что в этот дом можно войти как-то по-другому!

— Да? — раздается из домофона голос мамы.

— Это я, Секо, — говорю.

Сижу на татами, вытянув усталые ноги, потягиваю чай и смотрю на эбеновое дерево в саду. Тихий, солнечный летний день медленно клонится к закату.

— Хоть бы предупредила заранее, что придешь! — Мать нарезает на кухне груши. — Есть совершенно нечего. Если б я знала, что ты к нам собираешься, — купила бы что-нибудь. И отец сегодня только поздно ночью вернуться должен… а если бы знал, что ты придешь, — появился бы пораньше.

Что отца сегодня дома нет — я знала. Честно говоря, именно поэтому и решила зайти именно в понедельник. У моего папочки — гениальная теория, мол, выпивать с сотрудниками лучше по понедельникам — очень уж по пятницам везде народу много. Несчастные ребята, работающие на моего папеньку, — вечно им в самом начале рабочей недели таблетки от похмелья глотать приходится!

— Я пришла сообщить тебе новость, — говорю, стоя в углу кухни. — Муцуки порвал со своим дружком.

Матушка так и замирает над разделочной доской. Откладывает нож. Смотрит на меня, в глазах — смесь надежды и сомнения.

— Правда порвал? — спрашивает она.

Я старательно изображаю на физиономии выражение полнейшей непроницаемости и серьезно киваю.

— Я сказала ему, что он совершенно не обязан, но он, по-моему, хочет начать все с чистого листа. Ну, типа, нормальная семейная жизнь, нормальные дети, все такое.

— Нормальные дети… все такое? — Лицо у матери — подозрительное.

— Да. Понимаешь, я думаю, он хочет начать… ну, все такое нормальное. Как у всех нормальных супругов, вот.

На секунду мамочка затихает. А потом хихикает, как девчонка:

— Ой, как смешно!!!

Я пытаюсь засмеяться в такт, но ситуация в целом настолько нелепа, что смешок у меня выходит жиденький.

— Я решила — ты будешь довольна. Вот и приехала, чтобы тебе рассказать, — говорю обиженным голосом, и мама наконец-то мне верит. В ее изумительных глазах, осененных длинными, загнутыми ресницами, загораются восторженные огоньки.

— Да уж! — восклицает она и замолкает. На глаза тотчас наворачиваются слезы. — И впрямь — хорошо. Замечательная новость. Мы так беспокоились… отец твой будет очень рад.

Чудненько. Все идет по плану. До чего же она у меня доверчивая!

— Вот прямо сейчас ему и расскажем! — Она мчится к телефону в холле.

— Что, никак уже нельзя подождать, пока он домой вернется? — спрашиваю, но она, в упор меня не слыша, хватает трубку.

— Да как ты можешь такое говорить?! Надо ему немедленно рассказать!

Ох, терзают меня смутные предчувствия… Мамочка возбужденно чирикает по телефону минут пять.

— Это чистая правда!.. Нет, видел бы ты ее — сразу бы понял, что это правда!.. Да мне материнский инстинкт подсказывает!.. Да? Ну, приезжай домой — и сам убедишься!.. Да, знаю я, знаю… но как, в конце концов, ты можешь так сомневаться в собственной дочери?! Бедная моя девочка! — Теперь она говорит с гораздо меньшим восторгом. — Нет, Секо одна… А я откуда знаю? На работе, наверное. Сейчас середина дня, между прочим… Да знаю я! Просто Секо захотела рассказать нам как можно скорее… Что? А-а… Ну, ладно тогда. Да, подожди минутку. — Матушка, прикрыв трубку рукой, оборачивается ко мне: — Муцуки заедет попозже?

Я качаю головой:

— Нет, у него сегодня ночное дежурство.

Лицо ее несколько омрачается.

— Твой отец говорит — Муцуки следовало бы приехать и поговорить с ним лично, как мужчина с мужчиной. Я полностью согласна с твоим отцом, но раз уж Муцуки сегодня вечером работает, то ничего тут не поделаешь, верно? А как насчет завтра? Я полагаю, что на днях он все-таки к нам приедет, так?

Делать нечего — приходится кивать в знак согласия.

Возвращаюсь домой я выжатая, как лимон. Открываю окно — впустить в комнату ветерок — и смешиваю себе выпивку — «Пиммз» [12] с имбирным пивом.

Неохота мне втягивать во все это Муцуки, не пришлось бы — не стала бы, но, уж раз так далеко зашло, выбора у меня нет. Придется просить его подыграть. В принципе это ж всего на один вечер. Забираюсь под чистые, белоснежные простыни. Переворачиваюсь на живот и гляжу сквозь дверь веранды в ночное небо. Подушка холодит щеку. Закрываю глаза и прислушиваюсь к происходящему. Так уютно, так тепло, безопасно… Когда лежишь вот так, словно Муцуки тебя обнимает. И я лежу, совершенно неподвижно, довольно долго. Милая, добрая комната. Все в ней точно охраняет меня — стены, окна, потолок, кровать. Когда закрываю глаза, сразу же осознаю. Просто чувствую. Вот они, мои совершенство и рай.

Когда Муцуки вернулся домой, я дремала на кровати. Проснулась, когда он одеялом меня укрыл. Было уже темно.

— Добро пожаловать домой, — говорю спросонок.

— Привет. А я тебе крокеттов [13] принес, — улыбается он.

Стоило ему сказать — и я, кажется, уже чувствую их запах.

За ужином обрушиваю на него идею завести детей.

— Хорошо бы хоть одного иметь!..

Муцуки как-то странно на меня смотрит.

— С чего это ты вдруг об этом заговорила, ни с того ни с сего?

— Я сегодня говорила с доктором Какие. Он сказал — вероятность зачатия при использовании замороженной спермы очень высока. Но правда, это лучше делать, пока женщина еще молода. После сорока вероятность зачатия резко падает, успех достигается лишь в трех — семи процентах…

— После сорока? Да тебе ж до этого еще тринадцать лет жить!

— Это, конечно, да… — Я запинаюсь. — Но может, если мы заведем ребенка, твоя мама наконец меня полюбит?

Муцуки отвечает не сразу. Лицо у него суровое.

— Ты, конечно, понимаешь, что, родив ребенка, придется его воспитывать? Это тебе не щеночка завести. От ребенка не избавишься, как только он тебе надоест или как только с ним придется трудно.

— Не слишком-то это порядочно — говорить так о собаках!

Муцуки вздыхает.

— Единственное, что я пытаюсь объяснить, — это что иметь детей — очень и очень серьезно. Нельзя решаться на подобное очертя голову. И не стоит тебе особенно беспокоиться, как моя мамочка к тебе относится.

Теперь уж мой черед тяжело вздыхать.

— Рано или поздно мы будем вынуждены посмотреть в лицо фактам, — говорю я.

После ужина я завариваю чай. Пьем абсолютно молча — аж до половины второй чашки.

— У тебя никаких планов на завтрашний вечер нет? Нас мои родители обедать приглашают.

Лицо у Муцуки изумленное. Мои родители с вечера, когда завершилось приснопамятное семейное собрание, слова с ним не сказали.

— И в чем фишка?

Рассказываю ему о моем нынешнем визите, о том, как радостно приняла мама мою байку: сразу помчалась отцу звонить, меня и слушать не стала.

— Пойми ты. Это же проще простого! Только и надо — заглянуть к ним завтра по пути из больницы. Пообедаем с ними — и тебе всего лишь придется сказать им то, что они хотят от тебя услышать. Скажешь, что вы с Коном расстались, — и все, с них довольно… — Я очень стараюсь, чтобы мои слова прозвучали небрежно.

— Но, Секо, — я сразу понимаю-добра не жди, — это было бы нечестно. Я никогда не стану так лгать твоим родителям.

— Господи, Муцуки, снова здорово! — Я чувствую — все, сил у меня больше нет. — Что ж ты такой нерешительный?!

Я рассчитывала на яростно-обвинительный тон, а вышел какой-то хнычущий шепот.

— Ну пожалуйста… Всего один раз!

Муцуки печально смотрит на меня — и не отвечает. Я снова прошу: «Ну пожалуйста…» — а он по-прежнему молчит!

Раньше, чем успеваю осознать, что делаю, принимаюсь швырять в Муцуки все, что только под руку попадет. Чайник. Чайное ситечко. Диски. Фильтр для воды. Заварной чайник. Мелкие монетки. Книжки. Слезы льются ручьем, я бросаю в него все новые и новые предметы — и слышу, как ору в голос. Он, словно еж, ощетинился честностью своей, как колючками! Он не боится правды — и, если честно, это пугает меня до полусмерти. Я всегда считала — Бог создал Слово вовсе не для того, чтоб мы говорили правду. У меня сердце на куски разрывается. И зачем я вообще замуж выходила?! И почему только Муцуки мне так нравится?!

— Секо, родная! — Муцуки обнимает меня сзади, как маленькую. Замечаю — меня трясет. Контролировать себя я уже не способна. Всхлипываю все громче и громче. Нет, теперь уж жить без Муцуки я не смогу. — Все, все хорошо. Успокойся, тише. Все нормально…

Муцуки мягко убирает с моего лица прилипшие пряди волос, мокрые от слез и пота. Прикосновение его большой сухой ладони такое ласковое… Мне плохо, отвратительно. Резко разворачиваюсь в кольце его рук.

— Секо?

Наверное, для такого доброго человека, как Муцуки, это все ничего не значит. Должно быть, для него это — просто милосердие, дружеская привязанность, семейные обязательства… А я другая! Иногда боль становится нестерпимой, невыносимой. Тело — точно фрукт, который режут на куски. Вот и сейчас — его ладонь, поглаживающая мои волосы, его пальцы, застегивающие расстегнувшуюся сережку, — каждая мелочь мучает, как изощренная пытка.

— Пусти. Я в порядке!

Мне наплевать, что я не сплю с Муцуки. Я другого вынести не могу — его вечного спокойствия, его доброты! Изводящее меня ощущение воды, вытекающей между пальцами, — не от одиночества брака без секса, а от порожденного им комплекса вины, от удушающего страха задеть чужие чувства — и так все время, без конца…

В итоге приходится мне на следующее утро звонить мамочке и врать ей, что Муцуки, дескать, пишет важный медицинский отчет и никак не сможет выкроить время и приехать к ним в гости.

Проходит четыре дня, и как-то вечером Муцуки неожиданно заявляется домой с распухшей челюстью. Уголок рта у него окровавленный, полиловевший, на нижней губе — царапина. Говорит — его Кон ударил. Мне в голову неожиданно приходит страшная мысль.

— Ты, случайно, не пытался с ним порвать?

Муцуки качает головой — нет, дело в другом.

— Слава тебе Господи, — выдыхаю, прижав ладонь к сердцу. Снова смотрю на царапину Муцуки. Он пытается рассмеяться — ничего, не о чем беспокоиться, — но за беспечной улыбкой я угадываю подлинное страдание. — Так в чем же все-таки дело?

Муцуки молчит. А потом внезапно предлагает рассказать мне историю про Кона. Сам вызывается — впервые в жизни.

— А о чем история?

— О том, как мы стали близки.

— Эй, эй! Для такого дела надо как следует подготовиться! — Я торопливо приношу стаканы, пару кубиков льда и бутылку ирландского виски. — Все. Я готова. Вперед и с песней!

— Кон еще в старших классах учился, а я только-только на медицинский поступил, — начинает Муцуки. — Но ведь мы всегда дружили, мы соседями были, помнишь? Мы, думаю, почти как братья были, примерно так. Ты, может, не знаешь, но Кон в художественной школе учился. Очень талантливым считался, премии получал, все такое… Ладно. И вот в один прекрасный день — точнее, однажды среди ночи — Кон, как у него водилось, залезает ко мне в окно и спрашивает — ничего, если он у меня в комнате порисует? У него рюкзак с собой был, со всеми художественными причиндалами — кисти там, краски масляные, тряпочки, кисти вытирать, холст на подрамнике… все на свете. И еще у него канат был к щиколотке привязан, он на нем мольберт за собой затаскивал. В ту ночь полнолуние было, а он — точь-в-точь как киношный мальчишка, сбежавший из дома! С того раза он каждую ночь в мою комнату залезал, писал там. Прошла где-то неделя, и закончил он свою картину. Я думал — это будет что-то невероятное, может, мой портрет, может, еще что… Но на этой картине было только ночное небо. Миллионы звезд, разбросанных во тьме, — и все. «Это тебе», — сказал он.

Не знаю, ты, наверное, не поймешь, но я понял. Понял, что картина эта — любовное письмо, страстное, отчаянное. Любовное письмо, предназначенное мне. Мы так давно дружили! Я ведь тоже мучился, мы уже оба до ручки дошли, оба не знали, что делать. Небо на его картине было такое огромное, тихое, спокойное. .. Вот тогда-то между нами все и случилось. В ту самую ночь.

Закончив свою историю, Муцуки отхлебывает виски.

— А кока-колой-то от него пахло? — спрашиваю я.

Муцуки невесело усмехается.

— Что-то не припоминаю, — говорит. — Мне тогда немного не до того было.

Я выхожу со своим виски на веранду. Оттуда видны проходящие вдалеке поезда, летящие сквозь ночь ровные ряды ярко освещенных окон, и, кажется, невозможно даже вообразить, что за этими окнами — живые, реальные люди. Ух ты, вот это да! Сколько ни старайся, места Кона мне никогда не занять. Интересно только, с чего вдруг Муцуки мне об этом рассказал? Вроде не с чего…

Следующим утром Муцуки вошел в спальню, когда я толком еще глаза не продрала. Он, похоже, встал уже довольно давно. Стоял у кровати, смотрел мне прямо в лицо — между прочим, жуткое ощущение! Я чуть приоткрыла глаза, пожелала ему доброго утра…

— Доброе утро. — Он, как обычно, улыбается, в руке зажата открытка. — Кофе желаем?

— Желаем, — говорю.

Муцуки кладет открытку мне на кровать и направляется обратно в кухню.

— Я сварю тебе кофе. Открытка — от Кона. Я в почтовом ящике нашел, с утренними газетами.

— О! — Приподнявшись, я читаю открытку. Марки нет. Черная ручка, аккуратный, четкий почерк.

«Дорогие Муцуки и Секо Кишида!

Я на время уезжаю — пока еще не знаю куда. Может, на север Японии, может, в Южную Америку. Может, на Окинаву. Может, в Африку. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Берегите себя.

Кон».

Перечитываю открытку в пятый раз — и осознаю наконец, что произошло.


Там, где реки текут

<p>Там, где реки текут</p>

С тех пор как уехал Кон, прошло три месяца — три полных раздражения и неловкости месяца.

Всю первую неделю Секо была расстроена еще больше, чем я. Именно она помчалась искать его — сначала в университетское общежитие, потом домой, к родителям. Она обрывала телефоны аэропорта, умоляя служащих отыскать имя Кона в списках пассажиров отбывающих рейсов. Конечно, никаких концов она не нашла ни у родителей Кона, ни в университете, а телефонные операторы аэропорта попросту не приняли ее всерьез.

А потом она напустилась на меня…

— Я хочу знать, что ты наговорил Кону, — требовала она, обвиняя меня в случившемся и безостановочно нарываясь на ссору. Наконец она потеряла надежду. Сдалась. — Все кончено, — сказала она.

Нос ее покраснел и распух от слез. Больше она не говорила ничего. Похоже, ее охватила слабость человека, утратившего что-то, необыкновенно для него важное.

Странно, но как раз я всю ту неделю был относительно спокоен. Меня слишком занимала тревога о находившейся рядом Секо, — на размышления о пребывающем черт знает в какой дали Коне просто не хватало времени. Тем сильнее осознал я тогда, сколь прочным было место Кона в моей жизни и насколько сильно я ему доверял. Какой-то частью сознания я, похоже, считал, что он в этой моей жизни — нечто непреложное. Я четко осознавал — он не способен просто уйти и оставить меня.

В конце первой недели ситуация повернулась на сто восемьдесят градусов. Я вернулся из больницы домой — и обнаружил, что на столе меня ждет приготовленный обед (ну, вообще-то — всего лишь разогретые в упаковке роллы и большое блюдо свежевымытых персиков и винограда).

Секо радостно заулыбалась.

— Добро пожаловать домой! — воскликнула она. — Я ждала тебя. Я очень проголодалась!

Она щедро плеснула в огромный бокал калифорнийского вина.

— Знаешь, я решила — хватит искать Кона. — Она болтала без умолку, пребывая в состоянии необычной для себя разговорчивости. Кожа ее покрывалась ярким румянцем. — У Кона, в конце концов, были, наверное, причины…

Я спросил ее, что случилось.

— Ничего не случилось. — Она отломила кусочек белого хлеба. — Просто я подумала: неплохо бы нам разобраться с некоторыми неприятными мелочами, пока он там путешествует.

— С какими неприятными мелочами? — спросил я, но Секо, по своему обыкновению, не озаботилась ответом.

— Кон, наверное, тоже так подумал, потому и уехал.

— Ты с ним виделась?! — Голос мой прозвучал так резко, что Секо, судя по ее виду, испытала некоторый шок. Она затрясла головой.

— Да как я могла с ним увидеться?! Ты меня напугал — начал вдруг кричать ни с того ни с сего…

— Прости, — вздохнул я.

На мгновение личико Секо стало растерянным.

— Не стоит извиняться. — Она отвернулась. — С ним все будет в порядке. Он пассажир вполне крутой!

— Да, — сказал я тихо. Да, правда. «Крутой» — это точно.

А потом мы ели роллы, хлеб и фрукты и прикончили бутылку вина меньше чем за час.

Убежденность Секо, что нет худа без добра, усиливалась с каждым днем. Мне, в прямую к ней противоположность, становилось все тревожнее и тревожнее. С «неприятными мелочами» она разбиралась медленно, но верно, на удивление деловито. Для начала помирилась с Мидзухо и сообщила ей, что Кон исчез с горизонта. Разумеется, довольно скоро великая новость достигла слуха родителей Секо, и они пригласили нас к себе в гости. Усевшись на полу напротив тестя в старомодно-формальной позе, я выдал ему полный отчет о случившемся. Какого дьявола я делал? Склонившись перед ним в поклоне и прижав руки к коленям, я чувствовал себя нелепо. Почему вообще я обязан докладывать ему о событиях своей интимной жизни?! Все это смотрелось так неестественно — и торжество, написанное на лице тестя, и непрерывные, суетливые движения тещи, то вскакивающей с места, то снова садящейся, выбегающей из комнаты и снова вбегающей с новыми порциями чая и закусок.

— Стало быть, тебе все-таки удалось утрясти свои трудности и разобраться в своих чувствах? — спросил тесть, и я сжался, как испуганный ребенок.

Я отвечал утвердительно:

— Сожалею, что мы причинили вам столько хлопот!

Что же это такое? Какого хрена я забыл в этом доме?!

— И ведь, понимаете, все произошло не из-за того, что Кон уехал, — вставила скромненько сидевшая со мной рядом Секо. — Скорее всего даже прямо наоборот! Его заставило уехать наше решение.

Моя теща яростно закивала и ответила, обращаясь в основном к моему тестю:

— Да-да, конечно же, мы понимаем. Я поняла вообще сразу-как только ты пришла к нам тогда, Секо. Не думаю, что и твой отец хоть минутку сомневался всерьез. Просто в таких вопросах надо быть совершенно уверенными — предосторожность, не более…

После этого нам подали на обед угрей и даже угостили саке, привезенным из Канадзавы. Думаю, излишне говорить, что настроение тестя было далеким от безоблачного, но к концу вечера он оттаял, пожал мне руку и попросил «заботиться о ней». С одной стороны — знак доверия ко мне. С другой, — я отлично понял, — предупреждение…

Мы уселись в машину. Я поднял откидной верх (Секо в автомобилях всегда укачивало, так что я привык делать это уже на автомате) и вставил кассету в магнитолу. Одну из любимых кассет Секо, саундтрек к фильму «Die Leser», восемь ранних пьес Бетховена. Ее родители, стоя бок о бок, провожали нас. Я помахал им на прощание и нажал на газ. Мы неторопливо катили вверх и вниз по овеянным ветром холмистым улочкам района, где обитали родители Секо.

— Нормально получилось?

В ответ на вопрос Секо кивнула, глядя прямо перед собой.

— Спасибо, — сказала она тихонько.

Прежняя ее бодрость улетучилась, и я уже понимал — у нее начинается приступ депрессии. Мы выехали на главную дорогу, — и чем более высокую скорость показывала стрелка спидометра, тем сильнее хмурились брови Секо.

— Не волнуйся. Я пообещала — значит, сделаю.

— Ладно, — сказал я.

Это было не столько обещание, сколько компромисс. Мы уговорились: я встречаюсь с родителями Секо и даю им необходимые свидетельские показания, а она, хоть на время, соглашается забыть об искусственном оплодотворении. Идея принадлежала Секо. Она назвала это «деловым соглашением», но мне все равно стало грустно. Деловое ли соглашение, дружеское ли обещание — а ни к чему хорошему нас это не приведет…

За день до исчезновения Кона мне позвонили по внутренней линии и срочно вызвали в гинекологический кабинет. Голос Какие дрожал от ярости. Недоумевая, что происходит, я рысью домчался до кабинета, вбежал — и обнаружил рассевшегося на стуле Какие Кона. Сам Какие столбом стоял перед ним. Других докторов, по счастью, в кабинете не наблюдалось.

— Муцуки, я требую, чтоб он немедленно отсюда убрался!

Лицо Какие побелело от бешенства.

— Что ты натворил? — вопросил я.

Кон невозмутимо смотрел куда-то в сторону.

— Да ничего не натворил. Просто пошутил. Ни фига особенного!

Какие, однако, кипел от злости:

— Боже милостивый, да ведь это больница! Хватит с меня твоей вечной инфантильности!

— Инфантильности?!

— Что ты натворил? — спросил я снова.

Судя по состоянию, в коем пребывал Какие, я мог с уверенностью сказать — сотворил он что-то совершенно чудовищное.

— Вот. — Кон дернул подбородком в сторону стола, на котором стояла резиновая игрушка сантиметров так семь величиной. Шикарная желто-зеленая лягушка.

— Издеваешься?

Я переводил взгляд с Кона на Какие и обратно. Теперь дулись они оба. Это было просто нелепо — и я ощутил, как меня покидает напряжение.

— Поверить не могу!

Каждый из нас чего-нибудь боится. Какие — лягушек. Давным-давно он признался мне, что боится лягушек даже больше, чем женщин. Но все равно — не стоило ему уж так взрываться! Кон явно снова принялся за свои фирменные штучки. Притащиться черт-те откуда в больницу, только чтоб устроить этот глупый розыгрыш?!

— Симпатичная лягушка, — сказал я.

Какие же они оба еще дети! Вместо того чтоб рассердиться, я поневоле расхохотался. На мордахе Кона, решившего, что я принял его сторону, возникло самодовольное выражение.

— Оба вы психи. — Какие поник головой.

Мне показалось — он вот-вот заплачет. Лицо его, в момент моего прихода покрытое мертвенной бледностью, теперь приняло куда более знакомый пунцовый оттенок.

— А вот теперь ты и впрямь на спелую хурму смахиваешь, — заметил Кон, обыгрывая имя Какие, ведь «каки» и значит «хурма».

Я уже собирался сказать что-нибудь, но Какие меня опередил. Он смотрел на Кона в упор, с нескрываемым презрением.

— Безумие Секо ничуть меня не удивляет. — В голосе его звучало отвращение. — Я ей соболезную.

Судя по всему, то, что Какие приплел к происходящему Секо, возмутило не только меня.

— Ты к чему клонишь?! — рявкнул Кон.

— В понедельник ко мне приходила Секо, — объяснил Какие. В голосе его звенело торжество.

— Знаю. Она мне рассказывала.

— А рассказала она тебе, о чем мы говорили?

— Естественно. — Я покосился на Кона. Можно, конечно, попросить его выйти, — только не тот он человек, чтобы послушаться. — Об искусственном оплодотворении, так? Его лучше проводить в молодости, пока шансы на успех при использовании замороженной спермы высоки… И так далее, и тому подобное.

— Об этом говорил ей я, — сказал Какие. — А Секо пришла обсудить далеко не столь общие вопросы. Ее интересовала весьма конкретная вещь. Если честно, довольно странная…

Лицо Какие было серьезно. На мгновение он замолк.

— Даже не знаю, как сказать, — начал он.

— Скажи — и все.

Он молчал.

В подобных ситуациях с Какие приходится нелегко. Уговаривать и уламывать его пришлось минут пять, и лишь потом он начал выжимать из себя слова.

— Секо пришла, чтобы спросить… нет, мне и правда неловко, но она хотела знать, можно ли перемешать в пробирке твою сперму со спермой Кона. На предмет дальнейшего осеменения. Она полагает, что в таком случае ребенок будет принадлежать всем вам. Всем троим.

Я обалдел. Неужели такое вообще возможно?! Минуту или около того мы все хранили молчание.

И вот тогда-то Кон внезапно врезал мне в челюсть. Врезал со всего плеча, не сдерживаясь. Сила его удара отшвырнула меня к столу — кипа бумаг обрушилась на пол…

— Какого хрена ты вообще женился на Секо-чан?! Чтоб несчастной ее сделать, да?! — Его взрыв выглядел совершенно искренним, ни малейшей наигранности, — так не похоже на Кона! И до меня наконец дошло очевидное: все это время страдала не только Секо. Кону было не менее больно…

На следующий день после этого происшествия Кон исчез.

Я припарковался на стоянке. Отстегнул ремень безопасности. Вытащил кассету из магнитолы. Опустил верх. Выключил мотор. Секо не шевельнулась, не вышла из машины.

— Секо?

Пока мы ехали домой, она, считай, не сказала практически ни слова. Негромкая музыка омывала замкнутое пространство машины, а Секо сидела, каменно молчала и хмурилась.

— Ты по нему скучаешь? — спросила она, не глядя на меня. — Теперь-то, когда Кон ушел, скучаешь ты по нему?

Я покосился в ее сторону. От нее так и било напряжением. Сквозь боковое стекло она упорно смотрела в темноту снаружи.

— Да. Я скучаю по нему, — ответил я честно. И добавил: — Но чувствую я себя не одиноким, а, скорее, потерянным, что ли…

Несомненно, чувства мои далеко выходили за грань обычного одиночества. Очень странное ощущение, которое я никак не мог описать словами, отравляло всю мою жизнь. Много, много глубже, чем просто одиночество… Я по-прежнему не в силах был смириться с отсутствием Кона. Должно быть, нечто подобное приходится испытать одному из близнецов, когда другой умирает…

Неожиданно я понял — Секо плачет. Личико ее было искажено болью и страданием, и всхтипывала она по-детски громко.

Я принялся просить прощения, но Секо только закрыла лицо руками и зарыдала еще горче.

— Не извиняйся. — Она с трудом выдавливала слова, судорожно хватая ртом воздух. — Никто не виноват. Мы ничего не можем поделать!..

Как же мучительно она плакала! Я обнял ее, и она, по-прежнему рыдая, с поразительной силой обвила руками мою шею. Ее дыхание, ее горячие слезы обжигали мне лицо и горло. Она крепко вцепилась мне в волосы — да так и осталась, плача, держаться за них. Щипало, словно бы кто-то вновь и вновь кусал за шею. Я уже ни о чем не думал — просто держал в своих объятиях мяконькое, беззащитное тело Секо. Казалось, прошла вечность. Казалось, время остановилось.

— Мне уже малость получше.

Я отпустил ее. Выглядела она немножко смущенной, но глаза ее уже улыбались.

— Мы ведь, как ни крути, ничего не можем поделать, так? Я тоже по нему скучаю.

Очевидно возвращенная к жизни, она утерла мокрое лицо тыльной стороной руки. А потом, с необъяснимой для меня уверенностью, заявила, что Кон в любом случае скоро вернется.

Мы вышли из машины. Воздух сентябрьской ночи был мягок и прохладен, ласковый ветерок осушал слезы Секо, увлажнившие мою шею.

Дома я принял душ и вышел на веранду — посмотреть на звезды. Секо поливала чаем растение в горшке. Почти неестественно громко она пела «Ушки моей малышки». Обычно она присоединялась ко мне, выходила на веранду со стаканом виски в руке, но сегодня и близко не подошла, — да и мне никак не удавалось выбрать верный момент для возвращения в комнату. Вот смешно — нас обоих смутило то невинное объятие в машине! Глядя на собственное отражение в оконном стекле, я коснулся кончиком пальца своей правой щеки. Попытался вспомнить ощущение от прикосновения тоненьких белых рук Секо, ее горячий, мучительный шепот, ее губы… В небесах ярко сияли Кефей и Кассиопея.

— А давай, когда Кон вернется, будем все вместе за город ездить? Пикники устраивать и все такое? Ладно? — Секо словно из воздуха выросла рядом со мной.

Это случилось три дня спустя, в последнее воскресенье сентября. Я открыл глаза — и увидел, что кровать, стоящая рядом с моей, пуста. Я спустился в гостиную и нашел там плюшевого медведя, сжимавшего в лапах открыточку. Надпись на открытке гласила: «Поздравляю с годовщиной!» С годовщиной? Я вернулся в спальню, взглянул на календарь… Тридцатое сентября. День, в который мы познакомились.

Предполагалось, что мне следует помнить такие вещи, и я разозлился одновременно и на собственную забывчивость, и на Кона, из-за которого у меня все вылетело из головы. В поисках Секо я прочесал квартиру, но ее не было нигде — ни в ванной, ни на веранде, ни в кухне. В довершение прочего бесследно исчезли юкка и Сезанн. Без них наша гостиная выглядела совершенно чужой.

Зазвонил телефон. Я схватил трубку.

— С добрым утром! — Связь искажала голосок Секо. — Такой славный денек! Я внизу. Мы думаем закатить колоссальную вечеринку. Квартира 202. Спускайся скорее, я подарок тебе приготовила!

— Эй, не дави… чья хоть это квартира — 202?

Но Секо, естественно, отвечать и не подумала. Она продолжала возбужденно говорить:

— И оденься поприличнее, ладно? И еще — можешь взбивалку для шампанского захватить? Да, и консервы принеси. Ну, там — сардины, аспарагус, паштет…

Я сложил все, что она просила, в бумажный пакет и пошел приводить себя в порядок. Спустился через полчаса. Что там будет за вечеринка, я не знал, но, хоть Секо и велела одеться прилично, напяливать галстук посчитал излишним. Просто набросил поверх футболки твидовый пиджак.

Стоило нажать на кнопку звонка, дверь отворилась… и на пороге возник Кон! Голову его повязывала длиннющая алая лента. На нем были джинсы и какой-то сомнительный темно-синий блейзер. Для Кона — гигантский шаг к консервативному стилю одежды…

— Кон!!! — заорал я.

Наверное, я выглядел безумцем…

— Это твой подарок, — с улыбкой сообщила Секо, вышедшая в коридор вслед за ним.

Только тут до меня наконец дошло, при чем тут алая лента!

— Поздравляю с годовщиной! — фыркнул Кон, обернулся к Секо и добавил шепотом: — Ага, вот так я его и бросил навсегда, размечтался!

Радио было настроено на софт-роковую станцию. Юкка и Сезанн расположились у стола.

— Давайте выпьем! — сказала Секо.

— Извольте объясниться! — потребовал я. — Это что такое? Шуточка? Заговор какой-то? Что?!

Я пытался придать себе сердитый вид, но тщетно — голос мой звучал недоуменно и нелепо.

— Его путешествие продлилось лишь неделю, — сказала Секо, заговорщицки поглядывая на Кона.

— Да мне на дольше и бабок-то не хватило бы, — присоединился к ней Кон. — Какая при моих финансах Африка или даже хренов Китай! Я думал — за неделю все точно утрясется, но когда позвонил Секо-чан — она сказала, что ничегошеньки у нее не выходит. Я, типа, удивился…

— Мы чуть не до смерти о тебе беспокоились. — В поисках поддержки Секо взглянула на меня.

Да уж, еще слабо сказано, подумал я.

— И значит, до сегодняшнего дня вы оба молчали?

— Ага! — Секо и Кон закивали в унисон — так радостно, словно не сделали ровно ничего дурного. Нечто в духе: «А разве немножко безобидного вранья — это плохо?»

Я совершенно не представлял себе, как на это отвечать. Потрясающе. Просто роскошно!

— Секо-чан все приготовила, ну, я позавчера сюда и переехал. Такая плата зверская — пришлось в банке заем брать. Наверное, теперь еще приработку искать буду… — Кон усмехнулся. — А мы с тобой теперь соседи получаемся!

— Это розыгрыш? И что же будет дальше?

Ваза на столе ломилась под тяжестью груды овощей.

— Он до позавчерашнего дня жил в одном из этих жутких капсульных отелей [14] возле станции Огикубо. Я туда пошла, с ним встретиться, — и, черт, такое странное место! Я жутко перепугалась. — Секо принялась разбирать принесенный мной пакет. — Ты хоть раз в подобных местах останавливался? — спросила она.

Кон откупорил шампанское. С помощью взбивалки я соорудил пузырьки в трех бокалах.

— За то, что Кон вернулся целым и невредимым, и за нас троих! За первый год нашей совместной жизни! — провозгласила Секо.

— И за счастливую семью, которая наконец-то добилась независимости! — закончил тост Кон.

Я поднял свой бокал. Снова окинул взглядом комнату. Белые стены. Белый потолок. Огромный вентилятор. В точности, как у нас в гостиной. Мы стоя пили шампанское, а по радио звучала старая, давно знакомая песенка Билли Джоэла.

Я с трудом сдерживал слезы. Любовь-единственное, что помогает нам продолжать жить. Жизнь без любви — попросту череда случайностей.

Что, кстати, за песня? Первая композиция с первого альбома Билли Джоэла, кажется. От одной щемящей мелодии уже заплакать можно!

— «She’s Got a Way», точно? — Кон, похоже, читал мои мысли.

Вот такой она и будет, наша жизнь, — завтра, послезавтра, день за днем… Я налил себе еще шампанского.

— Ладно, на следующий год, в порядке извинения, подаришь мне два подарка, — разрешила Секо.

Человечек на картине Сезанна рядом с ней улыбался самой счастливой улыбкой, какую я только у него видел!