Кир Булычев

Черный саквояж. Куклы из космоса (сборник)


Кир Булычев, Владимир Малов

ЧЕРНЫЙ САКВОЯЖ. КУКЛЫ ИЗ КОСМОСА

<p>Кир Булычев, Владимир Малов</p> <p>ЧЕРНЫЙ САКВОЯЖ. КУКЛЫ ИЗ КОСМОСА</p> (СБОРНИК)


ОБ АВТОРАХ

<p>ОБ АВТОРАХ</p>

В книге представлены повести двух писателей-фантастов разных поколений. Кир Булычев (родился в 1934 г.) — лауреат Государственной премии СССР, автор многих фантастических книг и сценариев художественных и мультипликационных фильмов. Владимир Малов (родился в 1947 г.) — автор двух фантастических книг и многочисленных публикаций в альманахе «Мир приключений», журналах «Уральский следопыт», «Пионер» и др. Кроме того, он написал ряд научно-художественных книг.

Обоих авторов связывают и личная дружба, и направленность их фантастики. Повести, представленные в сборнике, адресованы молодому и даже совсем юному читателю, и необыкновенные приключения, выпадающие их героям, заставляют задуматься о простых, но таких необходимых сейчас понятиях, как нравственная позиция, свое место в жизни, совесть и доброта.




Кир Булычев

ГЕРКУЛЕС И ГИДРА

1

2

3

4

5

6

<p>Кир Булычев</p> <p>ГЕРКУЛЕС И ГИДРА</p>
ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ

<p>1</p>

На южном берегу Азовского моря воды мало, и удобств для отдыхающих нет. Иначе бы давно застроили эти места пансионатами и санаториями. Может быть кому-то это бы понравилось, а я рад, что наши места довольно пустынны. Если мне очень захочется цивилизованной жизни, я всегда смогу сесть в автобус и доехать до Керчи, или до Симферополя. Это не значит, что я нелюдимый анахорет, прячусь от человечества. Просто не люблю толкотни. После десятилетки я пойду в мореходку. А может быть в университет, на исторический. То есть еще в прошлом году я был убежден, что пойду в мореходку, а этой весной к нам, на мыс Диамант, в километре от поселка, приехала экспедиция профессора Манина и круто изменила мою жизнь. Кстати, это относится не только ко мне, но и к Макару Семенцову из моего класса. Он вообще не хотел идти в институт. У него масса концепций. Одна из концепций относится к паразитизму. И звучит так: если ты имеешь возможность отрабатывать долг обществу, начинай это делать как можно скорей. Впрочем, у Макара есть жизненные обстоятельства. Если у меня мать бухгалтер в совхозе, сестра уже работает телефонисткой и отец присылает деньги, то у него только отец, инвалид, почти слепой. Отец-одиночка, редкий случай. И лет с десяти Макар тянет на себе все хозяйство.

Я рад, что у нас здесь вольно. Можно пройти десять километров по степи и не встретить ни одной души. За соленым озером подняться на высокий пологий холм, где остались каменные плиты древнего татарского кладбища, потом узкой лощиной, где растет несколько старых тополей, добраться до заброшенной армянской часовни, за которой кусок обвалившейся стены. Наши археологи ездили к этой часовне и так и не столковались, кто строил стену. Манин думает, что она осталась от генуэзцев, а Борис уверен, что ее построили готы. Удивительный у нас край. Кто только здесь не жил. Наш поселок Ключи тоже старый. Говорят, что его основали при Екатерине, то есть в восемнадцатом веке, когда Крым присоединили к России и поселили тут солдат-инвалидов. Солдаты научились ловить рыбу, ее тогда в Азовском море было много, стали разводить виноград и давить вино. А Ключами поселок назвали из-за источника. Он испокон века бьет из-под скалы. Это место обложено хорошо отесанными плитами. Лет пять назад неподалеку пробили артезианскую скважину. Только ошиблись. Скважина работает неравномерно, а в источнике воды убавилось. Типичный случай нарушения баланса в природе. Так что у нашего поселка так и не появилось возможностей вырасти и обзавестись санаторием или заводом. Зато тихо, свободно.

А вот Томат недоволен. Я еще вчера, во время очередного спора, сказал своей сестре, Люсе: Если не нравится, чего приезжает третий год подряд? Разумеется, Люся отвечать мне не стала. Соврет — я начну смеяться, скажет правду — умрет от стыда. Дело в том, что Люся до сих пор надеется, что этот Томат на ней женится. Честное слово! Ну хоть бы он дал ей понять, насколько пусты ее глупые надежды. А он хитрит. Ему куда выгоднее жить у нас под видом почти жениха. И мать покормит, и Люся бельишко постирает. Только я никогда и ничего для него делать не буду. Это вопрос жизненных принципов, потому что Томат — дутая величина, а я не выношу лжи. Простите, но это так.

Разумеется, в свете истории, которая произошла в последние дни, мои слова могут показаться кокетливым бредом, притворством и лицемерием. Я выступал в ней последним лжецом и подонком. Но разве не бывает так, что человек, который не выносит кипяченого молока, вынужден глотать его, чтобы не расстраивать любимую бабушку? Со мной такое было, в детстве.

Я не знаю, с какого момента вести отсчет этой истории. Может быть с весны. Может с приезда Томата, Так как весна была раньше, я начну с нее.

Манин приезжал сюда прошлым летом, но меня в то время в поселке не было. Я устроился в строительный отряд и уехал на два месяца в Таганрог. Мне было четырнадцать лет, но выгляжу я на все шестнадцать из-за акселерации. Так вот, Манин приезжал на разведку и решил, что они будут копать городище на мысе Диамант, возле которого, спускаясь к морю, и разместился наш поселок. Мыс Диамант вдается довольно далеко в море и обрывается к нему почти стометровым обрывом. Из травы там высовываются углы каменных плит, а внизу под обрывом, который море понемножку размывает, иногда можно найти обломок кувшина или даже монеты. У меня долго лежал довольно красивый обломок амфоры — размером с две ладони. На нем был нарисован почти белый сатир с копытами, он гнался за нимфой, к сожалению, ее голова была за пределами обломка. Люся подарила этот обломок Томату еще в прошлый приезд и мне ничего не сказала. Я может и забыл бы о нем, если бы не Манин. Когда весной появилась экспедиция, Манин спрашивал, нет ли у кого в поселке вещей с мыса Диамант. Некоторые принесли. Я тоже хотел принести, но обломка не было. И тогда Люся сказала, что подарила Томату. Думала, что мне не нужно. Можете представить, какую сцену я ей устроил.

Наверное было бы романтичней, если бы экспедиция жила в палатках над морем. Но они предпочли снять здание нашей восьмилетки. Там поставили раскладушки.

Разумеется, мне хотелось поработать на раскопках. Я люблю читать исторические книги и всегда интересуюсь нашим прошлым. Так что для меня приезд экспедиции был везением. А то, что Манин набирал рабочих — стало везением номер два. Ну из кого ему было набирать рабочих в нашем не очень многолюдном поселке? Разумеется, из старшеклассников. Так мы и попали на раскопки Тавманта. Правда, я вам должен сказать, что даже Манин не уверен, Тавмант мы копаем или нет. В Крыму еще много загадок, особенно когда это касается античных времен. Какой-нибудь Херсонес или Пантикапей известны из весь мир, да и тогда тоже были известны. А вот небольшие городки, разбросанные по берегам Черного и Азовского морей, порой не попадали в исторические труды. Или если попали в Перипл, это что-то вроде лоции, их не так уж легко определить. Тем более мы уже в первые недели обнаружили, что верхние слои городка относятся к периоду хазарского каганата, а люди ушли оттуда только к концу десятого века. В общем, сказочно интересная работа. И люди мне понравились. Мне с ними было хорошо.

Я понимаю, приезжает на новое место коллектив. В нем старые знакомые, ученые, много студентов-историков. У них общие интересы, они и в Москве знакомы. Поэтому рабочие, такие как мы, обычно остаются в стороне. Например, Солодко, из соседнего дома, она отработала свои часы и спешит на огород или по дому заниматься. Для нее это только приработок. Но, что касается нас с Макаром, получилось иначе. Сначала я сблизился с Борисом, потому что мы друг другу понравились. Хотя он и кандидат наук, но в нем есть молодость души, если вы меня понимаете. Макар не так быстро сходится с людьми, как я. Может, это из-за разного физического развития. Я играю за район в баскет и стометровку проплываю со скоростью вельбота дяди Христо. В общем у меня нет комплексов. А Макар держится только на чувстве собственного достоинства. Он толстый и мягкий. И близорукий. Ну прямо чудак-ученый из романа. Что ему помогает жить на свете — это его талантливость. Он удивительно талантливый человек, иногда наши преподаватели просто разводят руками. Но при том он невероятно стеснительный и поэтому бывает очень грубым. Понимаете? Так вот, я через две недели стал в экспедиции своим человеком. Костя, где ты? Костя, сгоняй за пивом на «рафике» (у меня юношеские права). Костя, достань лодку, вечером в море пойдем… Костя здесь. Костя там, но я не обижаюсь, потому что ничего обидного в этом нет. Я сам себя так поставил. Да они и не обижают. В конце концов я могу большинство студентов положить на лопатки в сорок секунд. Это ничего, что я такой худой. Возрастное. Когда мне не хочется возвращаться домой и глядеть на Томата и слушать его банальные речи, я остаюсь в школьном здании ужинать, потому что вечером начинается самое интересное. И песни под гитару, и споры и даже танцы. И еще лучше, если разговорится Манин. Совсем необязательно он говорит об археологии. Знаете, он из тех людей, которых все волнует. Он и о летающих тарелочках будет рассуждать и об охране природы и о литературе. Его выдвинули в члены-корреспонденты и может быть изберут. Я бы его давно избрал, хоть он и сравнительно молодой.

Макар поначалу в экспедиции не задерживался. Прямо с раскопа, не заходя в школу, шагал домой клепать свой телевизор. Он вроде бы придумал принципиально новую схему, какой еще нет ни на одном заводе. Не знаю, что у него выйдет, но времени он потерял на это — месяцев семь. Если настойчивость — свойство таланта, то Макар — самый талантливый человек на Азовском море. И самое любопытное то, что это не только мое мнение. Его разделяет со мной Игорь Маркович. Игорь Маркович Донин — это новое лицо в нашей экспедиции и личность таинственная. То есть он таким мне показался сначала. Представляете, недели через две после начала, работы, когда мы только-только сняли хазарский слой и пошли на антику, приезжает крытый фургон. День был жаркий, парило, море казалось свинцовым, а небо словно выцвело. Работать не хотелось, в раскопе было душно и пыльно. Поэтому, когда приехала машина, мы все полезли наружу.

Из кабины вылез очень высокий изможденный человек в темном костюме и при галстуке — самое нелепое сочетание, какое только можно придумать. Этот человек постоял под раскаленным солнцем, всматриваясь в пыль. И тут из раскопа вылетел наш круглый маленький, крепкий Манин, в майке и шортах, понесся по солнцу к машине с диким воплем:

— Игоречек! Игореночек, Игорюшка, ты мой спаситель, я тебя люблю!

Изможденный человек сделал два больших шага вперед и принял нашего профессора в объятия. Голова Манина утыкалась в живот Игоречку и тело сотрясалось словно от рыданий. Потом из раскопа вышел сутулый Борис, поправил указательным пальцем очки на переносице и спросил:

— А как же ты нас нашел?

— Ах, не говори, — сказал Игоречек печальным голосом.

Так в нашей экспедиции и появился Донин с его машиной. Машина занимала весь фургон, ее разместили в пустом школьном гараже. Отец дяди Христо, Константин, стал сторожем при гараже, а монтировали ее сам Игоречек и его техник по прозвищу Кролик, тяжелоатлет с красными глазами и всегдашним желанием улечься в теньке и заснуть минут на шестьсот.

С приезда машины жизнь моего Макара изменилась. На второй день он заглянул в гараж, потому что у него нюх по части всякой техники, и там остался. Я теперь даже не знаю, спит он когда-нибудь, ходит ли домой — он превратился в придаток той машины. Но не в бесполезный придаток, а в самого главного человека. Кролик теперь может спать спокойно — машина в надежных руках. Сам Игоречек говорит, что ему сказочно повезло. Найти пятнадцатилетнего технического гения в деревне Ключи — это и есть сказочное везение.

Макар — человек немногословный, сам о себе ничего не рассказывает. Но если бы у меня были комплексы, я бы убил его из ревности. После Манина Макар стал самым популярным человеком в экспедиции. Тут у нас, в прошлую пятницу приезжала корреспондентка из Симферополя написать о перспективах раскопок, что мы найдем в этом сезоне. Сама задача нелепая — если бы мы знали, то не искали бы. Манин ее уверил, что надо писать не о раскопках, а о Макаре. Только корреспондентка не оценила хитрости нашего профессора, который боится корреспондентов, и всерьез написала целый очерк о Макаре, начиная с его успехов в первом классе. Правда, она больше домыслила, так как от Макара монологов не добьешься.

Поэтому в событиях прошлой пятницы Макар сыграл очень важную роль. Тем более, что Кролик, извините за выражение, запил и из фургона не вылезал. И основная тяжесть подготовки нашей установки выпала на Игоречка с Макаром.

Следовательно, мы имеем деревенского гения Макара, меня в роли всеобщего друга и прислуги за всех, Игоречка, Манина, двадцать студентов и столько же рабочих из нашего поселка. И имеем Томата. Тут Томат и выходит на сцену.

Томат появился в нашем доме в позапрошлом году.

Появился он в своих «Жигулях» второй модели, подтянутый и страшно скучный. Он умудрился с первых же слов внушить полное доверие моей матери, трепетание чувств в Люсе и неприязнь во мне.

Все в нем нормально. Бывает же такой нормальный человек. И зубы у него целы и глаза не косят и печень не беспокоит. Он сразу сообщил моей матери, что родом он из Подмосковья, по профессии экономист с заграничными перспективами, машину купил на собственные сэкономленные деньги и намерен отдыхать в нашем поселке, так как слышал от надежных людей о нашем целебном воздухе и море, а также узнав о нашей здесь дешевизне на фрукты и овощи. К нам его направили из крайнего дома, так как у нас пустует комната, а мы нуждаемся в деньгах. Он же нуждается в приведении своего тела в бодрое и загорелое состояние (без излишеств, ни боже мой!), отличается добрым нравом, тихим характером, не употребляет спиртных напитков, притом холост и ищет жену из хорошей семьи и с положительными душевными данными. Моя мать была сражена этими сведениями, будто ей предложили сдать комнату ангелу небесному.

Самое обидное, что при всей моей ненависти к этому человеку, я ничего не могу сказать о нем плохого. Томат гладок, ему лет тридцать, он спокоен, в самом деле не пьет и не курит и не терпит, когда в его присутствии это делают другие, он обожает эстрадную музыку, но не современную, а с опозданием лет на десять-тридцать, ночью не храпит, ловит рыбу на удочку и отдыхает изо всей силы. Отбыв у нас месяц, он уехал обратно на своем сверкающем жигуленке с тремя запасными колесами, прислал нам поздравления к седьмому ноября и новому году, а потом заявился вновь, на следующее лето. И в третий раз — на той неделе.

Больше всего на свете я боюсь, что он в конце концов женится на Люси и будет жить в нашем доме, или увезет Люси в свое Подмосковье. Люси не красавица, но привлекательней ее я девушки не знаю. Даже студенты из экспедиции со мной совершенно согласны, а они в Москве видели всяких девушек.

Люси неглупый человек, все понимает и сомневается, но общественное мнение поселка ее уже выдало замуж за Томата и она тоже с этим смирилась. Жалко мне ее смертельно, но поймите — в нашем поселке с женихами просто катастрофа, не ехать же ей в Симферополь в поисках семейного счастья, если она любит Ключи и хочет здесь жить, а в то же время ей уже двадцать два года, критический возраст, почти старая дева.

Томатом я его зову по простой причине. У него фамилия — Пасленов, а помидоры относятся к этому семейству. И щечки у него красные, вот-вот лопнут. Видите, как я его не выношу. И наверное прав Макар, который утверждает, что я не люблю его не за объективные отрицательные качества, а потому что на каждую мою отрицательную черту у Томата есть положительная. Все мои минусы в сумме не дают плюса, а все его плюсы превращаются в такой огромный плюс, что он для меня как флюс (каламбур — игра слов).

Но есть у Томата одно отрицательное качество, я его именую вещизмом. Он обожает вещи. Разные. Особенно свои. Он обожает свою машину, она у него лучшая в мире, он обожает денежки, он обожает наш поселок, потому что он в нем отдыхает и очень дешево, он, боюсь, обожает и мою сестру. Только решить вопрос о женитьбе он не может так вот сразу, за три года. Я думаю, он еще лет пять у нас постолуется, а потом или женится или найдет себе другое тихое недорогое место.

У него, как у человека бережливого, скажем даже жадного, есть удивительное умение хвалить свои вещи. Вот он привез с собой пластинку ансамбля «Абба». Большой диск. Дефицитный. Говорит, что купил его в Орле и переплатил три рубля. Все может быть. Он привез эту пластинку в подарок Люси, но как и все свои подарки (а их накопилось уже штук пять) он бережет так, будто от их порчи с ним случится инфаркт. В прошлом году привез банку французского крема, самого лучшего, по его словам. А сейчас приехал и спрашивает: «Как мой крем, пользуешься?» Люси покраснела и отвечает, что крем весь кончился. Вы бы видели его физиономию. Он, наверное, думал, что Люсенька будет всю зиму этот крем нюхать и только. Люси так смутилась, что принесла ему пустую баночку. Он долго вертел ее в руках, будто удивлялся, какая Люси транжирка, она чувствовала себя преступницей, но молчала. А он ничего больше не сказал, только взял пустую баночку с собой на море, там ее тщательно вымыл и чистенькую поставил на полку в своей комнате.

Раз вы теперь понимаете, какой человек Томат, то тогда понятней будет мое смертельное легкомыслие.

В общем, в четверг вечером, как раз перед тем как проводить испытание установки Игоря, был день рождения у Шурочки Андреевой. Она аспирантка у Бориса, милое создание, только мне совсем не нравится, потому что шумна и жутко разговорчива. Мы в экспедиции решили, что устроим большой праздник, Манин не возражал, а я думал, что бы такое сделать для ребят, и потом притащил им целое ведро черешни, а когда уходил из дома, увидел, что пластинка лежит прямо на столе, наверное, Томат любовался ею перед уходом с Люси в кино. И я решил ее прихватить. Все равно будут танцы, а пластинок всего пять штук и все надоели.

Вечер прошел неплохо. Тем более, что была очень хорошая погода, а назавтра предстояло испытание машины Игоречка и Макар с утра не вылезал из гаража, его даже на праздник еле приволокли. Так что настроение у нас было приподнятое, как перед запуском в космос. Это не значит, что все мы в тот момент представляли, как работает машина — Манин и Игоречек люди, как ни странно, суеверные и оба, как оказалось, боялись, что опыт провалится, хотя в Москве его уже ставили много раз.

Шурочка танцевала со мной и уговаривала меня поступать в Москву на истфак. Она, как всегда, говорила без умолку, черные завитые химией волосы падали ей на лицо и она все время надувала щеки, чтобы отдуть локоны в сторону. Вообще-то она была очень милой. Это вопрос не личной моей привязанности. Хоть я и акселерат, мне еще только пятнадцать лет и женский вопрос меня практически не волнует.

Потом Манин, Игоречек и конечно же Макар скрылись в гараже и там колдовали, но меня это мало интересовало. Мне было хорошо. И было бы еще лучше, если бы не эта пластинка. Я вдруг представил, что Томат вернулся из кино и сразу бросился искать пластинку, а ее нет. Представляете, что тогда поднимется за скандал! Тихий такой скандал, вежливый, лучше утопиться! Я сидел и смотрел, как неосторожно эту пластинку ставят на проигрыватель, но взять ее и унести было неловко. Не могу же я показать, что боюсь какого-то Томата.

Но все на этом этапе обошлось.

Часов в одиннадцать Манин, вернувшись из гаража, приказал нам расходиться, потому что подъем в семь, а в половине восьмого всем приказано быть готовыми к эксперименту.

Я с облегчением забрал пластинку, сунул ее в конверт и, позвав Макара, пошел домой. Мы с Макаром живем недалеко друг от друга, на другом от школы конце улицы. Светила луна, было тихо, даже собаки не брехали.

Макар молчал, был погружен в мысли. Я спросил его, нравится ли ему Шурочка, он даже не понял моего вопроса.

— Игорь Маркович обещал меня взять к себе в институт, — сказал он и я понял, что любые разговоры с этим чудаком обречены на провал.

Сами понимаете, я свою улицу знаю как пять пальцев. Я могу пройти по ней с завязанными глазами в любое время года. И знаю на ней каждую рытвину.

— Ну ладно, — сказал я, — с тобой каши не сваришь.

— И вообще, — ответил Макар, который оказывается запомнил мой вопрос о Шурочке, — как ты можешь задавать вопросы о Шурочке, если завтра ты умрешь.

Если бы он при этом улыбнулся или еще что, я бы так не удивился. Но он сказал это неожиданно и так серьезно, что я споткнулся о колоду, лежащую у ворот дяди Христо, и полетел вперед, приземлившись точно на пластинку, и в ночной тишине поселка услышал, как она раскололась. Я лежал в ужасе. А он остановился надо мной и смотрел на меня сверху. И я глупо спросил:

— Почему умру?

— Потому что, — ответил он спокойно. Как будто и не заметил, что я лежу на земле. — Ничего подобного ни ты, ни археология еще не видели.

И с этими словами он повернулся и пошел через дорогу к своему дому.

А я, про себя проклиная его последними словами, поднялся, поднял превратившуюся в кучку осколков пластинку и побрел домой, моля бога, чтобы Томат еще не вернулся из кино.

Из кино он вернулся, но уже лег спать и вежливо аккуратно посапывал в своей комнатке.

Я прошел к себе, спрятал разбитую пластинку под кровать и лег спать. И даже, несмотря на мое расстройство, сразу заснул.

<p>2</p>

Утром Томат встал затемно и отправился с Христо ловить рыбу. Так что пропажи пластинки он не заметил. Я вздохнул с облегчением, потому что я умею забывать о неприятностях, если они случаются не немедленно, и пошел к школе.

Хоть было лишь начало восьмого, все уже поднялись. Все были возбуждены, как будто нашли на раскопке статую Венеры. Двери в гараж были широко открыты, там суетились Макар с Кроликом, Игоречек разговаривал с Маниным.

Потом Манин обратился к нам.

— Коллеги, — сказал он. — У нас есть еще несколько минут и я сейчас хочу сделать вам сообщение. Давайте пойдем в столовую.

Мы пошли за ним в школьную столовую и расселись на небольших стульях у покрытых пластиком столов. Манин встал у раздачи, где стояли горой еще немытые тарелки, закурил, потом сказал:

— Не обижайтесь, что я раньше вам обо всем не рассказал. Хотя многие уже слышали об опытах нашего гостя. Но все еще было покрыто туманом неизвестности. Сегодня же он должен рассеяться.

Туман неизвестности — это Манин хорошо сказал. Я люблю таинственные слова. Меня и археология привлекает своей таинственностью. Ты никогда не знаешь, что тебе откроется за поворотом. Сами понимаете, нам всем хочется открыть какой-нибудь храм или богатое захоронение. Все археологи любят посетовать: ах, не дай бог нам богатое захоронение. Мы ненавидим эти золотые украшения и бриллиантовые короны. Сразу приедет фининспектор, надо охрану ставить и это проклятое золото затмевает чисто научное значение наших раскопок. Одна надпись, даже неполная, дороже всего золота мира. Но я думаю, что они лицемерят. В самом деле тому же великому Манину всегда приятно, когда про него говорят: это тот человек, который откопал волшебный клад в кургане Седая могила. Там было восемь ваз и так далее… А кто читает археологические отчеты? Только такие любители, как я. Кстати, Манин обещал мне осенью прислать своя статьи за последние годы. Думаю, не обманет.

Ну вот, я и отвлекся. Я и на уроках отвлекаюсь. Я как-то плыл на МРТ в Таганрог, стоял на палубе, задумался и мне показалось, что я на берегу. Я сделал шаг вперед и нырнул в воду. Хорошо еще, что плаваю как рыба.

— Принцип изобретения нашего дорогого гостя, — продолжал между тем Манин, — заключается в том, что при изготовлении любого предмета нарушается не только форма исходного сырья, но и неуловимые обычными приборами связи в самих молекулах. Вот эта амфора, которую вчера отыскал наш Костя, — тут я немного покраснел, потому что приятно, когда Манин помнит о твоих скромных заслугах, — когда-то была куском глины. Потом ее замесили, положили на гончарный круг, вылепили, затем сунули в печку, обожгли, раскрасили. В принципе это все тот же кусок глины. Но в ином облике. По химическому составу амфора не отличается от глины, из которой она сделана. Но эта глина помнит, какой она была когда-то.

С философской точки зрения тут что-то было. Я так и сказал, хоть не к лицу простому рабочему, не достигшему совершеннолетия, перебивать профессора. Но у нас демократия.

— Давайте не будем углубляться в философию, — сказал Манин, выслушав меня. Шурочка почему-то хихикнула, можно подумать, что вчера вечером она со мной вовсе не танцевала. Ну я и закрылся в себе.

— Мне важен принцип, — сказал Манин. — Я хочу, чтобы вы его поняли так, как его понял я. Технических деталей процесса мы не поймем.

Это вы не поймете, хотел бы я добавить, но, разумеется, промолчал. Хватит с меня Шурочкиных улыбок. Но ведь Макар-то понял лучше любого профессора. Иначе бы эту установку готовил бы к работе Манин, а не Макар.

— Каждая вещь, — сказал Манин, — имеет память. Это не память в понимании живых существ, а память молекулярная. Моя рубашка помнит, что была когда-то коробочкой хлопка, этот стол помнит, что рос в лесу, даже песчинка на берегу помнит о том, что была частью расплавленной магмы.

Эта идея всем понравилась и некоторые студенты начали шутить, потому что люди такого склада всегда стараются шуткой скрыть свою растерянность перед сложностью мира. Я замечал это и раньше. Я же становлюсь совершенно серьезен. И сразу перехожу к сути дела.

— Если бы предметы помнили о своем прошлом, то теоретически можно их заставить это прошлое нам показать, — сказал я.

Некоторые засмеялись вслух, а Манин сказал:

— Костя, от того, что Макар тебе рассказал все раньше, не исходит, что ты можешь демонстрировать так называемое знание.

— Чего! — я даже возмутился. — Макар мне ни слова не сказал. Я сам догадался.

Тут все на меня зашикали. В человеческом обществе все теоретически равны, но попробуй только оказаться умнее окружающих. Сожрут. Так что я окончательно и бесповоротно замолчал и даже хотел уйти, но пересилил себя. И остался.

— Ладно, — сказал Манин, — пошли в гараж.

Шурочка подошла ко мне, потому что я отстал. И сказала:

— Скажи, вы, акселераты, обязательно должны свой нос всюду совать?

— Я думал, — ответил я с достоинством, — что нахожусь в демократическом коллективе и получил по носу. Заслуженно.

— Демократия не означает неуважения, — заметила Шурочка. — Мальчикам не следует стараться быть умнее, чем академики. Всему свое время. Тебе надо еще учиться, учиться и учиться…

— Ладно, шутки в сторону, — сказал я, потому что не умею долго обижаться.

В самом деле мне было очень интересно узнать, какое можно придумать практическое приложение идее о том, что все вещи мира имеют память.

Как вы знаете, у меня пятерки по истории, геометрию я тоже люблю, но в математике и предметах, где надо иметь дело с голыми цифрами, я профан. Свет я конечно в доме починить могу, но уже приемник для меня всегдашняя загадка. Мне проще прожить без приемника, чем копаться в безымянных проводах и схемах. Так что описание их установки было бы, наверно, смешным, если бы я за это взялся. Они перетащили сюда все, что уместилось в фургоне, и в расположении приборов, ящиков и панелей не было никакой логики. К тому же все было смонтировано неаккуратно. Провода провисали, под один из контейнеров был положен кирпич, а в другом была вмятина. Разумеется, этого никто кроме меня не заметил. Все стояли, открыв рты. Гуманитарии, но далекие от искусства.

Манин уже снова забрался на трибуну. В переносном смысле. Он взял в руки нечто вроде подноса, на котором лежал наш Геракл.

— Вот, — сказал он.

Надо снова отвлечься, вы уж меня простите. Геракла нашли при мне. Правда без моего участия. Шурочка тогда подошла к одной нашей девочке, что обскребывала ножом угол каменной плиты и вдруг закричала ей: «Стоп».

Все, разумеется, прекратили работу. Такой крик мог означать лишь одно — бесценный клад!

Но это был не клад. Просто зоркий взгляд Шурочки уловил в желтой породе инородное вкрапление. Это большое искусство. В первые дни мне могла попасться какая-нибудь ценная керамика и я бы ни за что не догадался, что это — не обычная порода. У тех, кто ездит в экспедицию не первый год, вырабатывается буквально чутье на такое. Чуть потемнее или чуть посветлее. Чуть другая фактура, какая-то полоска, которую вряд ли могла прочертить природа…

Оказалось — голова небольшой статуэтки. Вернее половина головы — кто-то ударил по ней молотком. Потом показалась рука. Шурочка работала щетками и кистью, а прибежавший Манин почему-то велел собирать на поднос всю пыль, ни крошки не выбрасывать. Тогда я еще не знал, что Манин предусмотрел сегодняшний день. Свойство большого ученого — предусматривать.

И вот сейчас на столе перед машиной лежал поднос. На подносе осколки статуэтки, которую мы отыскали в тот день, и еще кучка породы — крошек мрамора и песка, что лежали на той же плите, что и статуэтка. Состояние ее было настолько прискорбное, что даже такой знаток античности, как Борис, сказал: «Вернее всего Геракл. Но не гарантирую. Может быть и Дионис». Представляете, какой разброс? Воинственный герой или бог виноделия.

— Сейчас, — сказал Игорек, — который, почесывая седую бородку, возился в панели. — Одну минутку.

— На что мы надеемся, — Манин воспользовался паузой. — Мы надеемся, что вот эти мраморные крошки и осколки хранят память о своем прошлом…

— О куске мрамора? — спросил кто-то из ребят.

— А почему должна быть только одна память? — ответил вопросом Манин. — Вот вы, например, неужели вы помните только тот день, когда пошли в школу? А первый урок по алгебре, поездку в пионерский лагерь, первый поцелуй под тополем…

Кто-то засмеялся. Умеют у нас ценить профессорские шутки.

— И каждый предмет может помнить несколько стадий своего существования. Серебряная ложка могла раньше быть монетой или несколькими монетами, из которых ее переплавили. А еще раньше она могла быть серебряным кубиком… и лишь в самом начале своего существования на поверхности земли она была слитком серебра. Понятно?

Всем было понятно.

— Значит если у нас появилась возможность, — Манин широким жестом сеятеля показал на машину, — восстановить память предмета и попытаться ее активизировать, то есть вернуть ему ту форму, которую он имел когда-то, то мы должны научиться варьировать эти слои памяти…

Тут машина зажужжала, включилась, Игоречек сказал Манину, что можно переходить к практической демонстрации, Макар был серьезен, словно запускал спутник номер один с любимой девушкой на борту, даже Кролик проснулся.

Игоречек вставил поднос с осколками Геркулеса в печку. То есть это была не печка, но у меня возникло ощущение, что я смотрю на русскую печь. Жужжание усилилось, и Игоречек с Кроликом уселись за пульт и начали колдовать.

Вообще-то времени прошло немного. Наверное, минут десять. Мне они казались бесконечностью. Ведь когда человеку показывают фокус, ему обычно не дают опомниться. Чтобы не увидел ниточек или запасной колоды. Здесь нам ничего не показывали, но и не спешили. Мне все хотелось пошутить, сказать, что у них там лежит запасной Геркулес. Я понимал, что это недозволительная шутка. Еще Борису так можно пошутить, а мне не простят. Поэтому я молчал. Мать вечером мне рассказала, что напряжение в сети село, видно Игоречек не учел возможностей нашей станции. Но в основном все прошло незамеченным. У нас происходило событие космического значения, а они, видите ли, ничего не заметили. Хотя наверное до сих пор где-нибудь в Новой Гвинее есть племена, которые не подозревают, что люди уже побывали на Луне. Ведь может так быть?

В гараже было жарко, воздух снаружи был неподвижен. Восемь часов, а жарко как в обед. Я подумал, что завтра-послезавтра погода должна испортиться. У меня на этот счет предчувствия.

Игоречек встал со стула, притащенного из школы, и сказал:

— Вот вроде и все.

Манин погасил папиросу в банку из-под сардин, но остался стоять. Я понял, что он трусит. Для него это открытие важнее, чем для многих других людей.

— Ну, — сказал он, наконец. Как будто был обижен на Игоречка.

А Игоречек сказал:

— Макар.

И только Макар вел себя так, словно ничего не произошло. Он спокойно поднялся, подошел к русской печке, подобрал свой живот, вздохнул и достал поднос. И поставил его на стол.

На подносе лежал на боку Геракл, с поднятой дубиной. Он, видно, хотел пришибить этой дубинкой животное на львиных ногах с девятью головами, из которых три головы валялись у его ног на подставочке. Вся эта скульптура была ростом сантиметров тридцать. А чудовище на львиных ногах, как я потом узнал, называлось гидрой. Отсюда и пошла «гидра контрреволюции».

Макар глядел на Геракла, почесывая ухо. Все остальные оставались на своих местах, потому что не знали, что делать.

И наверное прошла минута, не меньше, прежде чем начался шум. Он поднимался по кривой, становясь все сильнее, потом уже все кричали «ура!» и, выбежав на улицу, вытащили Игоречка, качали его и уронили в пыль. А Манину и Макару с Кроликом удалось убежать.

На свету мы рассмотрели Геракла получше. Он, к сожалению, оказался не идеальным. Видно, каких-то крошек и кусочков не хватало. Дубинка была обломана, на одной руке не было пальцев и коленки не хватало. И у гидры не было ноги. Но, сами понимаете, разве это так важно?

Манин объявил, что работы сегодня не будет.

Вы бы послушали, как все возмутились и добились все же от профессора разрешения работать после обеда. И я понял, почему. Потому что я и сам требовал, чтобы работать. Каждый из нас надеялся, что именно сегодня он отыщет разбитую чернолаковую вазу или килик, а может статую Венеры или раздавленный камнем золотой клад.

А пока суд да дело, Манин взял плавки и отправился купаться.

Надо знать Манина. Когда у него неприятности или какой-нибудь скандал, он всегда таким образом себя успокаивает. Берет плавки и идет купаться. Психотерапия.

Разумеется, сегодня никаких неприятностей не было. Но нервное потрясение такое, что стоило десяти неприятностей.

Я убедился в этом, когда вылез из моря и улегся на песке, раздумывая о последствиях нашего изобретения для науки. Но раздумывать было трудно, потому что неподалеку, вылезши из моря, разговаривали Манин с Игоречком. Они не таились, больше того, двое или трое археологов даже подползли к ним поближе, чтобы лучше слышать. Но я не подползал. Мне и так было слышно.

— Я тоже переживал, — говорит Донин. В его седой бородке набился песок и он выскребывал его тонкими сухими пальцами. Совсем не похож на научного гения. — Одно дело — испытания в институте. Мы могли их вести еще месяцами. И директор категорически запретил нам вывозить установку на юг.

— Значит, ослушался? — спросил Манин лениво. Он лежал животом кверху, закрыв глаза.

— А твоя телеграмма? — спросил Игоречек. — А твои звонки в президиум. А твои пробивные способности?

Манин ничего не ответил и тогда Игоречек заговорил снова.

— В институте можно умом все понимать, а вот почувствовал я только здесь. Знаешь, я смертельно боялся, что сорвется. Мне было бы стыдно. Понимаешь?

— Угу.

— Ничего ты не понимаешь, самодовольный индюк!

— Угу.

— С сегодняшнего дня твоя наука станет иной.

— Сколько же вы делали опытный образец? — Манин вдруг сел и открыл глаза.

— Ну, несколько лет…

— Вот именно, — сказал Манин. — Значит дождемся мы таких установок дай бог через десять лет. Правда?

— Но ты — раньше.

— Не знаю. Пока наступит то светлое время, когда твои восстановители будут продаваться по безналичному расчету, миллион организаций и десять тысяч ученых прослышат про эти возможности.

— Ну и что?

— А то, что археологов оттеснят на одно из последних мест. Склеивайте древним способом, скажут нам.

— Преувеличиваешь, Валентин, — сказал Игоречек.

— Не настолько, чтобы отступить от правды.

— А я думаю, что это не так важно. Важны перспективы, — сказал Борис. — Как-нибудь поделимся и с реставраторами.

— Если бы реставраторы только…

— Ты уже завидуешь, — сказал Игоречек.

— Еще бы не завидовать! Как профессионал я вижу принципиально новое будущее археологии. За исключением редчайших везений, нам попадаются осколки, ошметки прошлого и мы занимаемся тем, что складываем загадочные картинки по крохам. И потом еще спорим, туда ли положили песчинку.

— Сколько будет целых сосудов и статуй! — сказала Шурочка.

— Узко мыслишь, — сказал Манин. — А текст, смытый тысячу лет назад, чтобы снова использовать лист пергамента? А запись, затертая врагами? А спекшиеся куски ржавчины? А картины, записанные новым слоем краски? А иконы, которые приходится месяцами расчищать? А окислившиеся безнадежно монеты? Я могу продолжать этот перечень до вечера. Понимаете, наша наука может завтра стать точной наукой, как математика… и теперь мы должны ждать, пока твою установку выведут из бесконечной стадии экспериментов, утвердят, одобрят, пустят в производство, а потом она археологам не достанется.

Манин был разумным пессимистом. Он сам так всегда говорил.

А Игоречек был оптимистом. Поэтому он ответил:

— Паровозов сначала тоже было один-два и пассажиры на них не ездили. К нему не подпускали.

<p>3</p>

После обеда мы все-таки пошли на раскоп, но никто ничего стоящего не нашел. Так наверное и должно было быть.

Потом мы все вернулись в школу и еще минут десять любовались Гераклом, который поражал Гидру Лернейскую. И придумывали, что еще можно сделать с помощью машины. Правда, Игоречек сказал, что после испытания установку надо проверить и снова мы займемся восстановлением вещей только послезавтра.

Я пошел домой один, потому что мой друг Макар, разумеется, остался в гараже — его от установки трактором не оттащишь. Сначала я думал о великом прогрессе науки и о том, что стану археологом, но чем ближе подходил к дому, тем больше у меня портилось настроение. Сначала я даже не мог догадаться, почему оно портится, но потом вспомнил о пластинке и стал уже думать, как бы мне незаметно съездить в Симферополь и поискать ее там в магазине. Но откуда у меня целый день на это? Может лучше сознаться?

Мои самые плохие предчувствия оправдались.

Томат был дома. Чистенький, гладкий, в джинсах и безрукавке с Микки Маусом на груди. Просто не человек, а мечта о положительном человеке.

Люси еще не возвратилась с телефонной подстанции, а мать возилась в огороде. Мне показалось, что он меня давно ждет. Уж очень у него загорелись глазки, когда я вошел в большую комнату. Он в тот же момент возник на пороге.

— Здравствуй, Костя, — сказал он ласково. — А я тебя жду. Что, трудный день выпал?

— Обыкновенный день.

Не будь его дома, я бы матери и сестре весь вечер рассказывал о Геракле. Но при нем у меня буквально рот не раскрывался.

— Что задержался?

Он ведет себя у нас и доме, словно жил здесь всегда. Ему так нравится. Я подозреваю, что ему в его Подмосковье некого было угнетать и учить. Вот и приезжает к нам отдыхать таким образом.

— Работал, — сказал я.

Я вдруг понял, что смертельно устал. День-то был фантастически длинным и с фантастическим приключением.

— А я рыбачил, — сказал он. — Гляжу с моря, а вся ваша экспедиция лежит на пляже. Представляешь? Никто не работает, все лежат на пляже. Мне далеко было, я не разглядел, был ты там или нет. Но ведь это все равно? Государство вкладывает огромные деньги в освоение нашего культурного наследия. И если люди, которые отвечают за это освоение, будут лежать на пляже, что станет с государством?

— Рухнет, — сказал я убежденно. Не объяснять же ему, что у всей экспедиции был эмоциональный стресс?

— А ты заходи, заходи ко мне, — сказал Томат. Вы знаете, он если купается, потом завязывает волосы платочком, чтобы сохранять прическу?

Я зашел. Я понимал, что все эти слова — вступление к войне.

В его комнатке, здесь раньше жил отец, стоял его верстак, странное сочетание девичьего порядка и лавки старьевщика. У Томата страсть к вещам, которые могут пригодиться. Вот он идет с пляжа, волочит шар — стеклянный поплавок, который выкинуло на берег. Зачем человеку может понадобиться стеклянный поплавок?

— Это удивительная находка, — сообщит он нам вечером, за чаем. — Вы представляете, что из этого можно сделать?

Мы, разумеется, не представляем.

Тогда он подождет, насладится нашей тупостью и сообщит что-нибудь вроде:

— Мы прорезаем в нем отверстие и изготовляем светильник. Для нежилых помещений.

Не изготовит он этого светильника, но на весь вечер счастлив: приобрел. И вроде бы не больной человек, почти столичный житель, а иногда ведет себя, как провинциальная баба. Садится в машину (меня никогда с собой не берет), едет в Керчь: там что-то дают, — от баб услыхал на базаре. Привозит японские плавки. Ну зачем ему японские плавки? Нет, давали! Он бензина истратит на десятку, еще куда заедет, еще чего возьмет, потом нам же будет говорить, что бензин такой дорогой, хорошо еще он свои жигули на семьдесят шестой переделал, с грузовиков покупает. И считает, сколько сэкономил. Ну, вы видите, я опять завелся: просто не люблю я такую породу людей. У него внутри все время идет процесс покупки и продажи. Заодно и тебя может продать.

— Вот, — сказал он, заведя меня в комнату. — Я в уголке помыл. Наверняка там есть внутренний слой. Представляешь, сколько это тогда будет стоить?

Он показывал мне на облезлую икону — у какой-то бабки на пути к нам выцыганил. Теперь любовался, скреб в уголке, надеялся, что там внутри есть какой-то шестнадцатый век. Я даже вспомнил слова Манина о реставраторах. Нет уж — скажешь ему, побежит в экспедицию, чтобы ему поглядели, что там внутри иконы. Какой она когда-то была. Неприятностей не оберешься. И стыдно. Все-таки как-никак моя пустоголовая сестра Люси имеет на него планы. И тут позор на весь поселок.

Я вежливо поглядел на икону — можно угадать, что на ней изображена богоматерь. Ничего интересного.

— Да, кстати, — сказал Томат невинным голосом. И у меня все внутри оборвалось. — Ты случайно не видел мою пластинку?

Вот так он всегда начинает свои допросы.

— Какую пластинку? — меня тоже голыми руками не возьмешь. Я вообще-то ненавижу врать, да и не нужно. А с ним как будто наступает игра без правил. Вру и не краснею.

— Пластинку ансамбля «Абба», приобретенную мною на пути сюда. Дефицитную пластинку, за которую в Москве дают не менее десяти рублей.

Надо сказать, что когда он начинает волноваться, то почему-то переходит на какой-то античеловеческий канцелярский язык. Это как бы сигнал для меня: «Внимание: опасность!»

— Видел, конечно, — сказал я. — Только не помню когда.

Вот так всегда. Стоит начать врать, дальше приходится врать все больше. Цепная реакция.

— Вчера вечером, когда мы с твоей сестрой Людмилой находились в кинотеатре, пластинка лежала в большой комнате на столе. У меня хорошая зрительная память, Костя.

— Ну и что? — спросил я.

— Достаточно немного подумать, как это сделал я, чтобы придти к безошибочному выводу, что пластинка была взята тобой для твоих неизвестных мне целей. Ну?

Я пожал плечами. Я на голову его выше и если бы не мать и Люси, в жизни бы не пустил его к нам в дом. А теперь я злился на него втрое, потому что в самом деле был виноват. Надо было с самого начала сознаться и сказать, что выплачу ему деньги, пускай даже по этой самой подмосковной цене. А вот начал врать, теперь уже не остановишься.

— Более того, — сказал он совершенно спокойно. Так, наверное, удавы разговаривают с кроликами. — Вчера поздно вечером по возвращении из кинотеатра мне слышались звуки музыки, а конкретно именно ансамбля «Абба», доносящиеся со стороны школы, где поселилась ваша так называемая археологическая экспедиция.

— Не брал я вашей пластинки, — сказал я упрямо. Ну что мне оставалось сказать?

Тут я услышал, что пришла мать. Она зазвенела ведром в прихожей. Ну как, подумал я с надеждой, прекратит допрос?

Ничего подобного. Мать догадалась, что я пришел, и прошла прямо к нам.

— Костя, — спросила она. — Ты ужинать будешь?

И тут же почувствовала неладное. Она буквально экстрасенс. Все чувствует.

— Костя, — спросила она. — Ты чего натворил?

— Ничего я не натворил, — сказал я. — Томат, то есть Федор, спрашивает меня, не видел ли я его драгоценной пластинки. А я ее не видел.

— Тем не менее, — сказал Томат зло и тихо. Видно, его оскорбило прозвище — он никогда еще не слышал, чтобы я называл его Томатом. — Тем не менее пластинка пропала вчера вечером со стола. И если Костя отказывается в том, что он ее похитил, мои подозрения неизбежно падают на других обитателей этого дома.

— Другими словами, — спросил я, — вы хотите сказать, что мать свистнула вашу пластинку?

— Костя! — возмутилась мать.

— Ни в коем случае я не намерен кидать подозрения на Лидию Степановну, к которой я отношусь с близкой, можно сказать, сыновьей нежностью. Я методом исключения доказываю, что пластинку взял ты.

— Или Люси?

— Твоя сестра находилась со мной в кинотеатре.

Нет, у него намертво отсутствует чувство юмора. Это непростительней, чем глупость.

— Ну ладно, — сказал я. — Пойду телевизор посмотрю.

— Костя, — сказала мать. — Ты что сделал с чужой пластинкой?

— Ну вот, — ответил я. — Сейчас еще явится Люси и добавит масла в огонь.

И как назло именно в этот момент явилась Люси и подлила масла в огонь.

— Что еще? — спросила она трагическим голосом.

Люси не похожа на нас с матерью. Мы белые, узколицые и легко загораем. А она черноволосая, в отцовскую родню, с большой примесью греческой крови. Заводится она с полоборота.

— Мы о пластинке, — сказал тихо Томат. Ну просто овечка.

Я понял, что, когда я вчера уже спал, он ей плешь проел этой пластинкой.

— Что? Не вернул? — спросила она.

— Я не брал, — сказал я.

— Врешь.

— Ой и надоели вы мне все, — сказал я в сердцах. Вообще-то я выдержанный человек. Но такое вот падение от счастья присутствовать при великом событии — дрязгах из-за пластинки, которой цена два рубля, кого угодно выведет из себя. Особенно, если ты признаешь, что сам во всем виноват.

— Мама, — сказала Люси трагическим голосом и грудь ее начала судорожно вздыматься, — мама, я не вынесу. Это такой позор!

— Товарищи, — сказал тогда Томат. Он своего добился, муравейник разворошен. — Я постараюсь забыть об этом происшествии. Я полагаю, что пластинка была похищена у Кости и он, как подросток, не приученный к высоким нормам морали, в чем я не упрекаю вас, Лидия Степановна, которой приходится воспитывать детей без помощи отца, боится в этом сознаться. Я переживу эту болезненную для меня потерю…

— Костя, — рыдала Люси, — как ты мог!

Я понимал, ей казалось, что сейчас ее драгоценный Томат соберет свой чемодан и не видать ей Подмосковья, как своих ушей.

На этом этапе беседы я ушел из комнаты и хлопнул дверью. Хватит с меня. В самом деле. Переночую у Макара. А в крайнем случае в школе с археологами. Они еще пожалеют, что меня выгнали из дома. Хотя я, конечно, в глубине души понимал, что никто меня из дома не выгонял.

Макар еще не спал. Он к счастью был даже не дома, а сидел на скамейке у ворот. Я знаю, он любит так сидеть, потому что в доме всегда душно и жарко, его отец боится сквозняков, к тому же за день соскучится дома и начинает разговаривать, вспоминать прошлое, и Макар от этого сбегает. Он на этой скамейке, может быть, уже в общей сложности года три просидел. Дом у них крайний на улице, отсюда со скамейки виден залив и мыс Диамант. Зрелище удивительное.

— Ты чего? — спросил он тихо.

— Пришел просить политического убежища, — сказал я. — Заели.

— Люси?

— Люси, но больше, конечно, ее Томат.

— Потерпи, он скоро уедет, — ответил мой разумный Макар.

— Боюсь, что на этот раз решит навсегда к нам переселиться. Может быть, он даже готовит операцию по моему изгнанию из дома.

— Я бы не удивился, — сказал Макар спокойно и от его спокойствия мне стало тошно. Я, надо сказать, очень люблю свою мать и сестру. К отцу я равнодушен, он приезжал к нам в прошлом году на три дня. А так отделывается алиментами и подарками к празднику. Но мать с сестрой я люблю. Поэтому так психую из-за Томата. Люси жалко.

— Я бы ее за кого-нибудь из археологов отдал. Она красивая, — сказал я.

— Борис женат, — ответил Макар. — Донин тоже. А остальные младше ее.

— Знаю, — ответил я.

— А из-за чего война?

Я ему рассказал про пластинку. Правду рассказал.

— Сам виноват, — сказал Макар, когда я кончил. — Надо было сразу взять огонь на себя.

— Теперь поздно.

— Признаться никогда не поздно, — ответил Макар, а потом стал говорить, что Донин обещает его взять к себе в институт и о том, какой Донин гениальный. Как будто моя история с пластинкой не имела жизненного значения.

И я слушал его, представлял себе, что творится дома. Как рыдает моя дуреха Люси, как молчит мать. Рожу Томата представлял. Убить его был готов. И вот тогда мне в голову пришло решение. Оно, наверное, сидело у меня в голове уже давно, но кристаллизовалось только сейчас.

— Слушай, Макар, — сказал я. — Ты эту машину уже хорошо знаешь?

— В каком смысле?

— Ты мог бы ее сам запустить?

— Это несложно.

— И мог бы такого Геракла сам восстановить?

— Не знаю.

— Почему не знаешь?

— Сложность в настройке. Боюсь, мне одному не настроить.

— Ну а если не настроишь?

— Могут произойти ошибки.

— Но вообще-то можешь?

— А что тебе?

— Я понял, что надо сделать. Я сейчас схожу домой, принесу эту пластинку, а ты ее починишь.

— Как?

— Ну, сунешь ее в машину и восстановишь. Ведь пластинка помнит, какой она была недавно.

— Нет, — сказал Макар, подумав немного. — Донин не разрешит.

— Разумеется, не разрешит, — согласился я. — А ты его не будешь спрашивать.

— Ты с ума сошел! Ты что хочешь, чтобы я машину сломал?

Я понял, что надо попробовать другой подход.

— Пойми, Макар, — сказал я. — У тебя такой возможности может больше и не будет. Я тебе даю возможность самому провести эксперимент мирового значения. Неужели тебе не интересно самому попробовать?

— Нет, неинтересно.

— Врешь. Я же знаю, какой ты азартный. Я помню как ты поспорил, что приемник починишь дяде Христо. Телефункен, трофейный, на который все давно рукой махнули, потому что ламп нет. А ты два месяца возился, так его переделал, что наши лампы подошли. Разве забыл?

— Но приемник мне сам дядя Христо дал. А установку нельзя. Она вообще одна в мире.

— А я что, прошу ее сломать? Я прошу помочь мне и моей сестре Люси. Ты не представляешь, в каком она состоянии.

Мои последние слова были нечестными, коварными и гадкими. Я бил ниже пояса. Мой друг Макар уже скоро год, как безнадежно влюблен в мою родную сестру, но не скажет об этом даже под пытками. Только потому что я его наблюдаю каждый день, я знаю, что это так. А Люси его не замечает. А как она может его замечать, если она не понимает, что он — технический гений, а для нее он только дружок ее младшего братишки, то есть мальчик, малыш, младенец.

— При чем тут Люси, — сказал Макар.

— А при том, что этот Томат ее охмуряет. И сейчас, если пластинку мы не вернем, он сделает так, что она станет его союзником против меня. Он — страдалец, понимаешь? А я негодяй! Мы обязаны выбить это оружие из его подлых рук.

Макар замолчал надолго и поэтому я побежал домой, влез к себе через окно — никто не заметил. В доме было тихо, как бывает, когда пришла беда. Я вытащил из-под кровати пакет с обломками пластинки и побежал обратно, к Макару, чтобы сомнения его не одолели.

<p>4</p>

В школе все уже спали. Экспедиция, если нет какого-нибудь праздника или мероприятия, ложится рано. В школьном дворе не было ни души. Макар мрачно молчал. Он не одобрял наших действий, но ничего не мог поделать. Получалось, как будто его попросила сама Люси, ну и дружба наша тоже играла в этом не последнюю роль.

Правда операция чуть было не провалилась из-за пустяка. Гараж был заперт и ключа у нас не было. А идти, красть его у Кролика было невозможно. Пластинка такого риска не стоила.

Тогда я нашел выход из положения. Я обошел гараж и увидел, что с обратной его стороны под крышей есть окошко. Я отыскал лестницу, оставил Макара на страже, сам залез наверх и, перебравшись по балкам вперед, спрыгнул на пол у самой двери. На наше счастье замок в гараж был не навесной. Он открывался изнутри. Я отворил дверь. Макара не было видно.

— Макар, — позвал я его.

Темная тень отделилась от стены школы. Уже почти совсем стемнело, — оказалось, за боями и разговорами прошел весь вечер.

— Ну что тебе? — прошептал Макар.

— Заходи, — сказал я, — гостем будешь.

В этот момент скрипнула школьная дверь. Кто-то выходил на улицу. Я еле успел втащить в гараж неуклюжего Макара и захлопнуть дверь. После этого нам пришлось просидеть больше часа в темноте, выслушивая бред, который нес один из студентов одной из студенток, который, оказывается, был в нее еще с зимы влюблен, страшно ревновал ее к какому-то Ричарду, оставшемуся в Москве и кроме того, хотел обсудить с ней вопросы мироздания. Хорошо еще, что его возлюбленную заели комары (которые и нас не жалели) и в конце концов они ушли со двора.

Настроение Макара упало ниже нуля. Ему хотелось только одного — скорей вернуться домой. Мне почти силком пришлось волочить его к пульту, самому отыскивать поднос. К тому же он боялся зажигать свет и с каждой минутой ему становилось все более жалко установку и все меньше — меня и Люси. А я находился во власти упрямства. Мне казалось тогда, что не восстанови мы пластинку, весь мир обрушится. Я понимаю, как все это нелепо звучит для постороннего человека. Какой-то подросток испугался справедливого возмездия из-за пустяка и ради собственных эгоистических выгод решил под угрозу поставить эксперимент мирового значения.

Теперь-то я и сам это понимаю. Но в тот момент — совершенно не понимал. Я был как танк. А Макар попал мне под гусеницу.

Когда машина зажужжала, мне показалось, что она шумит так сильно, что сейчас все прибегут из школы. Макару тоже так показалось. У него буквально руки опустились. Я опомнился быстрее.

— Дурак, — сказал я ему. — Чем дольше мы здесь сидим, тем больше опасность, что нас застукают. Давай, действуй.

Макар молчал. Надулся. Он считал меня извергом и мерзавцем. Таким я и был, конечно.

Я высыпал на поднос осколки пластинки и Макар подошел к пульту, чтобы откалибровать слой воспоминаний.

Свет мы включили не весь, только лампочку под потолком. Картина была зловещая.

Самое трудное оказалось — ждать, пока что-нибудь получится.

Я уж даже смирился с мыслью, что ничего не получится.

Я стоял у двери, выглядывал сквозь щель, не идет ли кто-нибудь.

Почему-то на втором этаже загорелось окно. Я замер. Я представил, как Донин встает с постели, спускается во двор… Я смотрел на дверь и ждал, когда она откроется. И даже не услышал, как замолчала установка и голос Макара, хриплый, будто простуженный, сказал:

— Бери свою чертову пластинку и пошли.

Я даже подпрыгнул от неожиданности.

За моей спиной стоял Макар и протягивал мне совершенно целую пластинку.

Я еще сохранил достаточное присутствие духа, чтобы поглядеть на этикетку. Этикетка была в полном порядке. «Ансамбль Абба, Швеция. Апрелевский завод грампластинок. Фирма «Мелодия». Все как надо. Потом взял со стола конверт с четырьмя певцами, которые одинаково улыбались, осторожно сунул в него пластинку и первым вышел из гаража.

Макар захлопнул дверь и сказал мне:

— Спокойной ночи.

И быстро пошел вперед, не оглядываясь. Был зол на меня и на себя. Я его понимал. Но догонять не стал. Мне надо было идти осторожно. Лучше сломать ногу, чем еще раз разбить пластинку, которая так дорого обошлась.

Я должен сказать, что никакого раскаяния я не чувствовал. Хотя был вдвойне, втройне преступником. Не только сам, но и друга толкнул на преступление.

Но, наверное, даже у самых закоренелых преступников бывает период морального облегчения. Когда они надеются, что совершили самое последнее преступление, что теперь начнут светлую, чистую честную жизнь. Что небо расчистилось от туч. Но обычно преступник такого рода ошибается. Ему кажется, что о преступлении можно забыть. Но тяжелая костлявая рука прошлого тянется за ним и толкает к новым бедам. Так случилось и со мной.

Я вернулся домой, когда наши пили чай. У нас чай пьют поздно.

В большой комнате гудели, мирно переливались голоса. Я остановился в прихожей. Наш кот посмотрел на меня строго, потом сиганул на бочку с водой, чуть в нее не свалился. И я тогда еще подумал — ну почему я не свалил преступление на безгласного кота? Ну бросил бы пакет с разбитой пластинкой на пол и стоял бы на том, что виноват кот. Что коту? Коту на наши подозрения плевать. Ну ладно, дело сделано. Куда теперь положить пластинку, чтобы ее завтра нашли?

В прихожей оставлять ее нелепо. Ага, понял!

Я вышел на улицу, подошел к окну комнаты Томата, окно было приоткрыто. Я осторожно растворил его, подтянулся, влез в комнату и беззвучно положил пластинку под кровать Томата. Я вспомнил, что завтра мать на работу не идет, начнет как всегда уборку, выметет пластинку из-под кровати Томата и наш жилец будет посрамлен.

Сделав все, как задумал, я вновь вошел в дом, спокойно проследовал в большую комнату и сказал нормальным голосом:

— А мне чаю дадут?

Мое появление заставило их замолчать. Они никак не ожидали, что я вернусь таким спокойным и даже веселым. Люси окинула меня уничтожающим взглядом, а мать молча достала из буфета чашку и налила мне. Томат смотрел мимо меня, общение с таким низким существом доставляло ему неудовольствие. Но я — то был спокоен. Ведь я был единственным здесь, кто знал, чем кончится завтра наш детектив. И как человек с дополнительным знанием, мог сдержанно улыбаться.

А матери хотелось, чтобы дома был мир и порядок. Чтобы все друг друга любили. Она всегда устает, она всегда в заботах, даже теперь, когда мы выросли и нет в том большой нужды, она все равно носится по жизни как угорелая и ей кажется, что завтра мы останемся голодными или необутыми.

— Вот я Федору Львовичу предложила, — сказала она, глядя на меня материнским взглядом, — что я с получки отдам всю стоимость. А он отказался.

— Никогда, — сказал Федор.

— Мама, ну что за чепуху ты несешь! — воскликнула Люси, которая почти совсем разучилась разговаривать с матерью нормальным голосом.

— Да не волнуйся, мама, — сказал я. — Найдется эта пластинка.

— Может быть, — произнес задумчиво Томат. — Я уже высказал подозрение, что Костя подарил ее какому-нибудь своему дружку, и если дружок изъявит добрую волю, он может вернуть ее обратно и незаметно куда-нибудь подсунуть.

— С него хватит, — поддержала своего кавалера Люси. — А потом, когда Федор Львович после всех переживаний наткнется на нее, мой братишка с чистым взором заявит, что в глаза ее не видел.

Как они были близки к истине! У меня даже пальцы на ногах похолодели. Черт возьми, ведь завтра ее найдут и скажут: мы же предупреждали! И стоило тогда идти на такие приключения! Лучше бы свалить на кота и дело с концом. Но я взял себя в руки и ничем не показал своего расстройства. И был благодарен матери, которая по своей должности примиренца перевела разговор на наши дела.

— Уж ваша экспедиция, — сказала она. — Договор с совхозом заключили на продукты, а деньги не переводят. Наш филин собирается в Симферополь писать. У них в экспедиции такой счетовод, просто удивительно, что из Москвы.

— Мама, ты опять о пустяках, — сказала Люси раздраженно.

— А что же тогда не пустяки? — спросила мать.

— Моральный уровень моего брата!

— Ого, чужим языком заговорила, — сказал я печально. Потому что печально слышать такие слова от собственной сестры. Как будто предательство от собственных солдат в разгар боя.

— Я полагаю вопрос исчерпанным, — сказал вдруг Томат, Не знаю, почему он решил нас примирить. — Есть много других тем для разговоров.

Но тем как-то не находилось. Мы пили чай в молчании. Я уже собирался идти спать, как Люси стала при мне рассказывать Томату, что в экспедицию привезли машину, весь гараж заняла. А машина эта будет заниматься склейкой всяких статуй, которые найдут.

— Зачем? — удивился Томат. — Зачем нужна машина, если можно обойтись клеем. — И он посмотрел на меня.

— Не склейкой, — сказал я, — а реставрацией.

— Это очень любопытно. А по какому принципу?

— Вы у Макара спросите, — сказал я, — он на ней работает.

— Ну уж чепуха! — сказала Люси. — Твой Макар малохольный. Он в восьмом классе учится.

— Интересно, что сказал бы Пушкин, если бы ты отвергла его стихи, написанные еще в лицее, — сказал я.

— Пушкин — гений, — ответила Люси. Пушкина она читала только то, что задавали в школе. Правда, память у нее хорошая, лучше моей и она все это помнила наизусть. И могло показаться, что она и в самом деле понимает. А что он гений, это ей тоже в учебнике написали.

После этого я не стал больше отвечать на вопросы Томата, потому что и не смог бы ответить. Но сказал, что хочу спать. И ушел.

<p>5</p>

На следующий день поднялся горячий ветер, на раскоп несло пыль, работать было совершенно невозможно. Манин посадил нескольких человек в зале на первом этаже, разбирать находки и заниматься описанием. Геракл, поражающий гидру, стоял посреди комнаты на столе и все могли им полюбоваться. Что удивительно, на нем не было ни одной трещинки. Выбоины были, потому что не нашлось некоторых деталей, а трещин — ни одной.

После обеда, раз уж ветер не кончался, мы поиграли в шахматы, подождали и разошлись по домам пораньше. Только Макар остался с Дониным у машины. Я весь день опасался, что кто-нибудь догадается, что машиной пользовались. Но никто ничего не сказал. Макар был мрачен словно туча и со мной не разговаривал. Ну и я его не беспокоил. В конце концов он взрослый человек, знал на что идет.

Домой я возвратился часа в три. Томата еще не было, он уехал в Керчь, наверное, там чего-нибудь давали. На столе в большой комнате лежала пластинка. Мать сообщила мне, что нашла ее под кроватью у Томата, когда убиралась.

— Как хорошо, — сказала она. — А то я беспокоилась. Ведь такая ценная вещь.

Потом сделала красноречивую паузу и спросила:

— Ты ее туда не клал?

Сил врать у меня уже не осталось, поэтому я только отрицательно покачал головой.

Не знаю, поверила ли мне мать или нет, но я пошел к себе, лег на кровать и стал читать третий том историка Соловьева. Очень интересно. Правда, я все время отвлекался. Я думал о машине, о том, какой в общем неплохой человек Макар, и как машину будут использовать дальше. У меня даже появились кое-какие идеи и я не услышал, как вернулся мой дорогой Томат.

Угадал я, что он приехал по его удивленному возгласу:

— Откуда здесь эта пластинка?

И голос матери:

— Федор Львович, какое счастье. Знаете, где я ее нашла?

— Догадываюсь, — сказал Томат. — Костя принес ее обратно.

— Вот и не догадались! — мать старалась спасти честь нашего семейства. — У вас под койкой лежала. Видно, упала и вы не заметили.

Томат откашлялся. Я с интересом ждал, что он скажет.

— Возможно, — сказал он. — Возможно и под кроватью. Но дело в том, что я вчера производил розыски пластинки в разных помещениях. В том числе заглядывал и под кровать. Могу вас заверить, что сделал это тщательно.

— Но она же лежала!

— Как вчера правильно заметила Людмила, — сказал этот негодяй, — в характере вашего сына было подбросить мне похищенную вещь, чтобы избежать справедливого наказания.

— Ну знаете! — я изобразил возмущение, но оно было не очень, как вы понимаете, искренним.

Я встал и вышел из комнаты, чтобы лицом к лицу встретить бурю.

Но бури не было. Томат стоял, внимательно разглядывая конверт, в котором была пластинка. Затем подцепил пальчиками ее за край и вытащил на свет. Пластинка приятно поблескивала под лучом солнца, проникшим в окно. Наконец он удовлетворенно сказал:

— Вытер. Надеюсь, что не грубой тряпкой, которая может оставить микроцарапины на поверхности диска.

Я ничего не ответил. Мой ответ он бы тут же объявил признанием вины.

— Ну ведь хорошо все кончилось, правда? — спросила мать и мне захотелось закричать, чтобы она не оправдывалась перед Томатом, не унижалась перед ним.

— Сейчас проверим, — сказал Томат, открыл наш проигрыватель и включил его. Я смотрел на него как мудрец на ребенка. Пусть он цепляется за свои погремушки. До чего, подумал я, мир разобщен и неправильно устроен. Пройди десять минут по свежему воздуху и ты окажешься рядом с гаражом, где стоит машина, способная изменить к лучшему жизнь всего человечества. А здесь сидит мелкий собственник из Подмосковья и сейчас будет проверять, не потерял ли он двадцать копеек на качестве своей пластинки.

Для меня важнее — прогресс человечества. Для него — двадцать копеек.

Мне бы уйти к себе, читать Соловьева, но я остался в комнате. Мать тоже осталась, хотя собиралась готовить обед. Мы были как прикованы к этому проигрывателю. Как свидетели на допросе.

— Мани-мани-мани, — пели шведские певцы. Разумеется, у них, в капиталистическом мире это и есть основная ценность. Но мы же выше этого!

— Мани-мани-мани… — Томат был недоволен. Я его понимал. Ему приятнее было бы услышать треск и всяческие неполадки. А так даже не пострадаешь… Вдруг звук песни оборвался и началась бесконечная пауза. Томат прямо подпрыгнул на стуле. Ох, он сейчас начнет страдать. Что же произошло? Вроде мы все делали правильно.

— …мленное солнце нежно с морем прощалось, в этот час ты призналась, что нет любви, — запел вдруг противный сладкий голос.

— Чего? — спросил Томат и поглядел на меня.

— Не понимаю, — сказал я искренне.

Тут его слова оборвались и снова загремел оркестр на тему мани-мани-мани. Но ненадолго. Почему-то мани начали перебиваться фортепьянными аккордами. Могучими аккордами, а потом совсем отступили в сторону, исчезли и загремел шаляпинский бас. Он сообщил нам, что клевета торжествует по всему свету и справиться с ней нет никакой возможности.

— Это что такое? — почему-то Томат обратился с этим грозным вопросом к моей матери. А мать ничего лучше не придумала, как предположить:

— Может брак? Заводской брак, ведь это бывает?

— Брак? А кто вместе со мной с первой до последней строчки прослушивал эту пластинку еще два дня назад? Не вы ли вкупе с вашим сыном и Людмилой? Неужели вы забыли, что два дня назад пластинка играла в совершенстве? Бе-зу-ко-риз-нен-но!

Мысли во мне носились как стая перепуганных мух. Что случилось? Ведь это была та самая пластинка. Никакого сомнения в этом. Я не вынимал из пакета осколков. Только когда высыпал их на поднос. Что говорил Манин о слоях памяти? У вещей есть несколько слоев? Сначала память о том, что было вчера, потом память о более раннем состоянии? Неужели мы ошиблись? То есть это разгильдяй Макар ошибся? Нет, легче всего теперь упрекать Макара. Сам потащил и сам недоволен.

— Костя, может ты знаешь? — спросила меня мать. Как ей хотелось, чтобы все обошлось.

— Ничего не знаю, — буркнул я.

— А я знаю, — сказал Томат уверенно. — Константин погубил мою пластинку, а потом нашел где-то другую, бракованную. Именно так. Это не моя пластинка.

— Ваша, честное слово ваша! — тут я мог дать честное слово. Потому что пластинка и в самом деле была его.

— Мне грустно, — сказал Томат, — мне грустно сознавать, насколько человек может изолгаться в таком юном возрасте. Простите.

И ушел, даже не сняв пластинку с проигрывателя. Как Наполеон после битвы при Ватерлоо.

— Костя, ты в самом деле… — начала было мать.

Я не ответил. К чему все эти оправданья? Я снял пластинку с проигрывателя и понес к свету, чтобы посмотреть нет ли на ней трещин или швов. Ничего подобного. Наверное, надо смотреть под микроскопом. Правда, мне показалось, что в некоторых местах бороздки были пошире, в других — поуже.

— Ты чего? — раздался голос под окном.

Там стоял Макар.

— Ты мне и нужен, — сказал я. — Погоди, я к тебе выйду, дома не хочу говорить.

— Он? — спросил Макар.

— В частности.

Я взял с собой пластинку, махнул через подоконник. Я забыл спросить, зачем он ко мне пришел. Так и не узнал. События начали развиваться с такой быстротой, что было не до вопросов. Наверное и сам Макар забыл, зачем шел.

Макар как увидел пластинку, сразу понял, что дело неладно, но ничего не спрашивал, пока мы не зашли за сарай, где у нас давно, уже лет шесть, как дружим, было свое потайное место. Там лежало старое бревно, наполовину вросшее в землю. Рядом возились куры, негромко переговаривались на своем курином языке.

Я рассказал Макару, что случилось дома. Он взял пластинку, долго рассматривал ее, поворачивая к свету. Потом сказал:

— Твое предположение верно. Когда мы вели восстановление, шкалу я рассчитал неточно. Сам виноват. Задели внутренние слои.

— Но почему на пластинке старые песни? Ведь ее делали на заводе совсем недавно.

— Это все шеллак, — сказал Макар. — Очень редкая смола. Мы ее ввозим. Поэтому бой пластинок до недавнего времени сдавали в палатки вторсырья и из них делали новые. Как книги из макулатуры. Значит когда-то наша пластинка была другой. Может, в ней были куски пластинок, на которых пел Шаляпин или еще кто. Вернее всего, так и было. А настройка машины — дело нелегкое. И я ошибся. Так что, если хочешь, я пойду к твоему Томату и расскажу ему, что я во всем виноват.

— И что же ты ему скажешь? — спросил я не без ехидства.

— Все. Как ты случайно разбил его пластинку, как мы решили ее починить на установке и как ошиблись. Элементарно.

— Элементарно для другого человека. Но не для Томата. Где гарантия, что он не побежит к Манину и не доложит ему, что мы с тобой фактически совершили преступление?

— Зачем ему?

— От склонности к порядку. А потом меня вышибут из экспедиции и не видать мне истфака, как своих ушей, а тебя не возьмут в институт к Игоречку. Вариант?

— А что же делать?

— Скажи, вот я подумал, а нельзя ее снова в машину загнать?

— Пластинку?

— Чтобы вернуть ее к самому свежему слою. Понимаешь?

— Понимаю, но бессмысленно. Думаю, пройдет еще несколько лет, прежде чем машина научится гулять по слоям, как по комнате. Это все равно как если бы ты потребовал от токарного станка, чтобы он обточил деталь, а потом обратно вернул нам заготовку.

— Жалко. Придется тогда мне терпеть нападки этого Томата. А он, можешь поверить, еще поиздевается надо мной. И жалко, отношения с Люси мне испортит. Это он сможет. Знаешь, эти женщины совершенно не так устроены, как мы с тобой. У них вся шкала ценности перепутана…

— Не надо было нам начинать с пластинкой, — сказал Макар.

— Сделанные ошибки трудно исправить, — сказал я умную фразу. Не то сам ее придумал, не то вычитал где-то. — Легче не совершать новых.

И тут мы услышали совершенно спокойный голос:

— Я тоже так думаю.

Томат вошел в наш тайный закуток. Предвечернее солнце золотило редкие волосы на его голове, лицо его было красным и блестело.

— Вы что, подслушивали? — возмутился я.

— Это далеко не самый тяжелый грех, — сказал Томат. — Я не подслушивал, я услышал. Случайно я проходил мимо сарая и услышал ваши голоса. То, о чем вы говорили, было настолько интересно, что я, сознаюсь, остановился и стал слушать дальше.

— Из-за сарая не слышно, — сказал я, но это были лишние слова. Что будешь делать?

Поэтому я протянул ему пластинку и добавил:

— Конверт остался на столе. Я согласен вам заплатить за нее по любому курсу, по государственному или по спекулянтскому, как вы сочтете нужным.

— Очередная грубость, — сказал Томат, но пластинку взял. Он стоял, нависая над нами, очень чистый, спокойный и неотвратимый, как четвертная контрольная по алгебре.

— Пошли, что ли? — сказал я Макару.

— Пошли, — сказал тот.

— Погодите. Значит вы считаете, что машина, которая стоит в вашей экспедиции, восстановить пластинку не сможет?

— Нет, — сказал Макар.

— Помолчи, — сказал я.

— Ваш товарищ прав, — посмотрел на меня Томат. — Он понимает, что дальнейшее укрывательство безнадежно. Если ты неправ, имей мужество в этом сознаться.

— В чем сознаваться?

— В том, что вы воспользовались принадлежащей государству ценной и вернее всего секретной установкой в корыстных целях.

— Так чего в них корыстного? — я даже удивился.

— Избежание наказания. Изготовление предмета стоимостью в несколько рублей. Не надо, мне все ясно.

Я тоже поднялся, я был выше его и от того, что он в два раза меня старше, мне нельзя было применить насилие. Ну вы понимаете в каком смысле. Но вид у меня был грозный.

— Вы что, донести собрались. Давайте, — сказал я.

— Вас жалею.

— Нет, доносите, мне нечего терять.

Вдруг он повернулся и ушел. Сам ушел. И это было совершенно непонятно.

Мы с Макаром буквально обалдели.

Потом я выглянул из-за сарая. Я подумал было, что он отправился в экспедицию. Сообщать. Ничего подобного. Он вошел в дом. Может сделает это позже?

Настроение у нас с Макаром было поганое. Даже обсуждать эту историю не хотелось. Два мальчика, этакие лопоухие, нашкодили, а дяденька их поймал.

Когда Макар уходил, я сказал ему вслед:

— Даже не представляю, как я завтра на раскоп пойду.

— Я тоже, — сказал Макар.

<p>6</p>

Весь вечер я поглядывал на Томата. И когда он в сумерках вышел из дома, я подошел к забору проследить за ним. Но оказалось. Томат пошел к Федотовым, за молоком. Он пьет молоко только от федотовской коровы, говорит, что в нем выше жирность. Иногда за молоком заходит с работы Люси, но в тот день она снова задержалась. Я стоял у забора до тех пор, пока он не вышел с банкой обратно и не отправился к дому. Нет. Ничего не произошло.

Но успокоиться я не мог. Тяжелые предчувствия, как пишут в романах, меня не покидали. Этот Томат должен был что-то натворить. Что-то варилось в его гладкой голове. И разумеется, нам с Макаром будет плохо. Я не строил иллюзий.

Раза два вечером я заглянул к нему в комнату. На проходе. Он сидел за столом, разглядывал свою икону, я даже подумал, не хочет ли он ее восстановить? Но восстанавливать там было нечего. Икона его была как новенькая. Он же мне сам показывал. У меня, как видите, уж тогда возникло подозрение, что такой человек, как Томат, захочет воспользоваться информацией. И может даже решит меня шантажировать. Но у него, насколько я понимал, не было никакой с собой вещи, которую он мог бы восстановить по ее памяти. Не ехать же ему в его Подмосковье. А раз так, то его замысел заключался в чем-то ином. И самое гадкое то, что я не смог догадаться. Даже голова разболелась.

За ужином не было никаких разговоров о пластинке. И мать молчала. Так что Люси даже и не узнала о том, что пластинка оказалась дефектной. Томат говорил о погоде, о ценах на рынке и потом принялся пересказывать какой-то двухсерийный индийский фильм, который видел в Москве.

Со стороны посмотришь — все мирно. Идеальная семья сидит за вечерним чаем. Но все во мне было напряжено.

Надо сказать, что у меня есть одно свойство организма. Может оно иногда бывает полезным, но в тот день оно сыграло надо мной дурную шутку. Если у меня нервный стресс, то я хочу спать. Я однажды на экзамене заснул, потому что не знал билета. А когда тетка умерла, я ее очень любил, то я целые сутки проснуться не мог. Так вот, в тот день после ужина я вдруг почувствовал, что меня тянет в сон. Что мне хочется заснуть сейчас, а утром проснуться, чтобы ничего уже не было, чтобы все обошлось.

Я решил — полежу немного, но спать не буду.

Лег и заснул.

И во сне мне все время снилось, что Геракл борется с гидрой, только гидра эта живая и все ее головы похожи на Томата.

А я — Геракл и рублю, рублю эти проклятые головы, а на их месте вырастают новые и что-то мне доказывают с сокрушенным видом, вроде говорят: «Нехорошо, Костя, отрубать головы человеку, который вдвое тебя старше и обитает в Подмосковье».

И тут я проснулся. От внутренней тревоги, которая пересилила сонливость.

Я был почти убежден — что-то случилось.

Я вскочил, натянул брюки и кеды и на цыпочках прошел к комнате Томата. Дверь в нее была закрыта. Я ее открыл. Томата не было. Я и не ждал, что он спит. Я был уверен, что его нет.

Я вышел из дома, тихо, чтобы никого не разбудить. На улице тоже было тихо. Светила луна. Времени было больше часа ночи. От Луны по морю тянулась длинная прямая дорога.

Я пошел было к школе. Но через несколько шагов остановился.

Я рассудил, что Томат, даже если решил что-то сделать, один к машине не полезет. Он же не знает, как машина работает. Значит, он побежит к Макару. В случае, если решил воспользоваться установкой. А если нет? Чтобы жаловаться на нас, не надо ждать ночи, чтобы чем-нибудь еще заняться… а чем, простите, можно заняться в нашем поселке в час ночи?

И я побежал к Макару.

Окно в его комнату было открыто. Я прислушался. Было слышно как вздыхает, всхрапывает во сне его отец. Но дыхания Макара я не уловил. Я подтянулся, заглянул в комнату. Кровать Макара была разобрана. Самого его — не было. Худшие мои предчувствия оправдались. Значит, пока я безмятежно смотрел сны, здесь побывал Томат, каким-то образом заставил Макара пойти с ним к установке, а теперь они восстанавливают… но что?

Пока я пробежал весь поселок, то запыхался, разбудил всех собак, которые подняли истерику — в Таганроге слышно. Поближе к школе я перешел на шаг — зачем будить экспедицию?

Я отлично представлял себе, что между ними произошло. Для этого не надо быть Шерлоком Холмсом. Мой Макар приблизился к своей мечте. Он увидел настоящую Машину, он встретил Донина. Ему даже обещали, что возьмут в институт. Макар был как зерно в земле, которое лежит, ждет своего часа, ждет, когда пригреет солнце и потом начинает расти — и его уже ничем не остановишь. И вот к нему приходит этот Томат. Что-то Томату нужно. И Томат ему говорит: если ты не сделаешь того, что я тебе велю, то я тут же сообщаю обо всем Донину. Тебя, голубчик, выгоняют из экспедиции и так далее. А если сделаешь, никто не узнает и все будут друг друга любить… Вообще-то, как потом выяснилось, в своих рассуждениях я был прав. Именно так и случилось.

Томат явился к нему в половине двенадцатого. Макар не спал. В отличие от меня у него сонного комплекса нету. Он читал и переживал от неизвестности. Он ждал этого Томата. Он, как и я, рассудил, что тот ушел не зря. Вернее, Макар не знал точно, кого ждать — Томата или разъяренного Донина. В половине двенадцатого Томат постучал к нему в окно и вызвал на улицу. На улице он сказал, что ему требуется от Макара одна небольшая услуга. Запустить на десять минут машину. Макар, естественно, наотрез отказался. Тогда он напомнил Макару, что прошлой ночью он уже ее запускал. Но ради друга! — пытался сопротивляться Макар. И теперь, сказал Томат, тоже ради друга и ради тебя самого. Ты знаешь, что достаточно рассказать экспедиционному начальству, что вы с Костей натворили, придется вам с экспедицией прощаться навсегда. И еще платить за ущерб. Он, Томат, знал, какое плохое денежное положение у Макара и бил по самым больным местам. Макар все равно сопротивлялся, как спартанец на Фермопилах, но был обречен на гибель. Томат был беспощаден — ему нечего было терять, а приобрести он, как ему казалось, мог много. Я так думаю, что у некоторых людей в жизни такая ситуация бывает — надо выбирать между своей честью и своей любовью. И Макар, как большинство, выбрал любовь. Видно, ему показалось, что все еще обойдется. Тем более, что Томат объяснил ему доступно, что моя судьба тоже в его руках. Вот мой толстый и гениальный Макар покорно поперся к школе.

По дороге возбужденный, трепещущий от предвкушений Томат показал ему свою икону — ну ту самую, что получил от бабуси и теперь таскал с собой. Он сказал, что убежден, что в этой иконе есть внутренний слой, в смысле старая запись. Может быть шестнадцатого века и потому эта икона совершенно бесценная. Он даже при лунном свете показывал Макару эту икону, переворачивал ее обратной стороной и утверждал, что доска очень старая, черная, гнутая. Макар, конечно, ничего в этом не понимал, он шел и проклинал себя. И ничего не мог придумать. И постепенно в Макаре рос гнев. Макар медленно зажигается, но если зажегся — его не остановишь, в этом отношении он как носорог. Томат этого не знал и думал, что он уже победил.

Наверное, вы подумаете, до чего все неинтересно получается. Вы думали, что у Томата какой-то грандиозный план, что он задумал какое-нибудь преступление. А тут — какая-то сомнительная икона. Но, во-первых, у Томата кроме этой иконы не было ничего достойного восстановления. А во-вторых, запомните, что Томат — никакой не преступник, просто не очень приятный человек, корыстный, зануда, но никакой не преступник. Он всегда старается воспользоваться выгодными обстоятельствами. И очень спешит при этом. Потому он так и не разбогател. И не разбогатеет. Масштаба у него нет.

К тому времени когда я добрался до гаража, самое главнее уже произошло. Машина была запущена, а икона на подносе уже была заложена в нее.

Поэтому когда я заглянул в щель двери гаража, то увидел, что освещенный лампочкой под потолком стоит у пульта Макар. По его спине было мне понятно, как он взбешен и растерян. Неподалеку стоял Томат и не отрываясь смотрел на руки Макара, словно мог его проконтролировать.

Я не вошел сразу. Несмотря на то что я все знал заранее, оказалось, что я совершенно не представляю, что надо делать дальше. Вот я угадал, остановился, смотрю на них сквозь щель и не двигаюсь.

Машина щелкнула и Макар ее выключил.

— Все, — сказал он и обернулся к Томату. И вдруг я увидел, что в его глазах горит опасный огонек. Я бы назвал его огнем торжества. Огнем благородного безумия. И ему в этот момент было плевать на институт, на научное будущее — на все. Он победил.

От удивления я не заметил, как отворил дверь и вошел в гараж. Но все так волновались, что меня не услышали и не заметили. Что же такое удалось сделать Макару, что он победил этого Томата? Чему он радуется?

— Давай! — сказал хриплым шепотом Томат. — Его обычно приглаженные волосы растрепались, руки дрожали — он был кладоискателем, который вот-вот откроет крышку сундука. И я понял, что если все у него пройдет нормально, он никогда не остановится. Он будет отыскивать еще и еще для нас задания и каждый раз будет нас пугать…

Макар нажал кнопку, поднос медленно выехал из чрева машины.

Вот это номер!

На подносе лежало небольшое бревно, вокруг — кучка разноцветного порошка.

— Что? — спросил Томат. Он еще ничего не понял.

Я чуть не расхохотался. Как все просто! Если в той иконе и был второй слой, то Макар его игнорировал. Он вскрыл еще более глубокую память иконы — память о том, как она была просто деревяшкой. Бревнышком, из которого сделали доску.

— Где икона? — прохрипел Томат. — Где она, я спрашиваю?

— Вот она и есть, — сказал Макар и имел еще наглость улыбнуться. — Вот ее второй слой.

— Убийца, — сказал Томат и взял бревно с подноса. И даже перевернул его в руке, заглядывая на другую сторону, словно там могла сохраниться первоначальная живопись.

— Чего хотели, то и получили, — сказал Макар.

— Ну нет! — голос Томата вдруг поднялся. — Издеваешься? Или ты немедленно вернешь все на старое место…

— Нельзя, — сказал Макар. — И не кричите, люди спят.

— Ах нельзя! — И вдруг Томат поднял бревно и замахнулся им. — Заговорщики! Вредители!

Макар испугался за машину и бросился к нему, но Томат был сильнее. Он отбросил Макара в сторону и кинулся к машине.

До того момента я стоял, как пришпиленный к месту. Я был как во сне, как зритель, который знает, что вмешаться в то, что видишь, невозможно. Анна Каренина все равно бросится под поезд. Но когда Макар со стоном упал на пол, а Томат бросился к машине, я пришел в движение. Бессознательно.

Я даже не помню, как мне удалось подставиться под удар, направленный на пульт. Он просто чудом не сломал мне плечо — ведь бил он, как сумасшедший, изо всей силы. Рука сразу онемела, но я все равно закрывал собой машину и старался при этом одной рукой вырвать у него дубинку-икону.

Не знаю, чем бы это кончилось — но на помощь ко мне пришел Макар и сонный Кролик. Оказывается, он услышал шум в гараже и пошел проверить.

Когда мы скрутили Томата, к этому времени уже полэкспедиции сбежалось к полю боя. Рука болела страшно. Томат никак не мог прийти в себя, он все еще ругался и совал всем в лицо дубинку, крича, что это — Андрей Рублев. Дубинку у него отобрали. У меня жутко болела голова, а про руку и говорить не приходится. Я даже плохо соображал. Как сквозь воду, ко мне доносился сбивчивый рассказ Кролика, в котором все получалось наоборот. Оказывается, это злоумышленник Томат ворвался в гараж, а я, оказывается, жертвуя собой, спас эту машину.

Кто-то побежал за врачом, Донин смотрел на меня как на героя и мне очень хотелось остаться героем, но я понимал, что это уж будет слишком. Поэтому я сказал:

— Да не спас я ее, а чуть не погубил. Я во всем виноват.

— Бредит, — сказал Кролик. — По голове ему дали, вот и бредит. Я сам видел, как он машину спасал.

— Это я уже потом, — сказал я. — Потом, понимаете?

— Такой худенький, а герой, — сказала Шурочка.

— Нееет! — закричал я.

Но они меня не слушали.

Только на следующий день все стало на свои места.

Это был не очень приятный день.

Но два утешения все же были.

Во-первых, из экспедиции нас все же не выгнали.

Во-вторых, Томат уехал. И полагаю, что навсегда. А Люси переживет. Завтра она обещала придти на танцы в экспедицию.


ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ


1

<p>1</p>

На южном берегу Азовского моря воды мало, и удобств для отдыхающих нет. Иначе бы давно застроили эти места пансионатами и санаториями. Может быть кому-то это бы понравилось, а я рад, что наши места довольно пустынны. Если мне очень захочется цивилизованной жизни, я всегда смогу сесть в автобус и доехать до Керчи, или до Симферополя. Это не значит, что я нелюдимый анахорет, прячусь от человечества. Просто не люблю толкотни. После десятилетки я пойду в мореходку. А может быть в университет, на исторический. То есть еще в прошлом году я был убежден, что пойду в мореходку, а этой весной к нам, на мыс Диамант, в километре от поселка, приехала экспедиция профессора Манина и круто изменила мою жизнь. Кстати, это относится не только ко мне, но и к Макару Семенцову из моего класса. Он вообще не хотел идти в институт. У него масса концепций. Одна из концепций относится к паразитизму. И звучит так: если ты имеешь возможность отрабатывать долг обществу, начинай это делать как можно скорей. Впрочем, у Макара есть жизненные обстоятельства. Если у меня мать бухгалтер в совхозе, сестра уже работает телефонисткой и отец присылает деньги, то у него только отец, инвалид, почти слепой. Отец-одиночка, редкий случай. И лет с десяти Макар тянет на себе все хозяйство.

Я рад, что у нас здесь вольно. Можно пройти десять километров по степи и не встретить ни одной души. За соленым озером подняться на высокий пологий холм, где остались каменные плиты древнего татарского кладбища, потом узкой лощиной, где растет несколько старых тополей, добраться до заброшенной армянской часовни, за которой кусок обвалившейся стены. Наши археологи ездили к этой часовне и так и не столковались, кто строил стену. Манин думает, что она осталась от генуэзцев, а Борис уверен, что ее построили готы. Удивительный у нас край. Кто только здесь не жил. Наш поселок Ключи тоже старый. Говорят, что его основали при Екатерине, то есть в восемнадцатом веке, когда Крым присоединили к России и поселили тут солдат-инвалидов. Солдаты научились ловить рыбу, ее тогда в Азовском море было много, стали разводить виноград и давить вино. А Ключами поселок назвали из-за источника. Он испокон века бьет из-под скалы. Это место обложено хорошо отесанными плитами. Лет пять назад неподалеку пробили артезианскую скважину. Только ошиблись. Скважина работает неравномерно, а в источнике воды убавилось. Типичный случай нарушения баланса в природе. Так что у нашего поселка так и не появилось возможностей вырасти и обзавестись санаторием или заводом. Зато тихо, свободно.

А вот Томат недоволен. Я еще вчера, во время очередного спора, сказал своей сестре, Люсе: Если не нравится, чего приезжает третий год подряд? Разумеется, Люся отвечать мне не стала. Соврет — я начну смеяться, скажет правду — умрет от стыда. Дело в том, что Люся до сих пор надеется, что этот Томат на ней женится. Честное слово! Ну хоть бы он дал ей понять, насколько пусты ее глупые надежды. А он хитрит. Ему куда выгоднее жить у нас под видом почти жениха. И мать покормит, и Люся бельишко постирает. Только я никогда и ничего для него делать не буду. Это вопрос жизненных принципов, потому что Томат — дутая величина, а я не выношу лжи. Простите, но это так.

Разумеется, в свете истории, которая произошла в последние дни, мои слова могут показаться кокетливым бредом, притворством и лицемерием. Я выступал в ней последним лжецом и подонком. Но разве не бывает так, что человек, который не выносит кипяченого молока, вынужден глотать его, чтобы не расстраивать любимую бабушку? Со мной такое было, в детстве.

Я не знаю, с какого момента вести отсчет этой истории. Может быть с весны. Может с приезда Томата, Так как весна была раньше, я начну с нее.

Манин приезжал сюда прошлым летом, но меня в то время в поселке не было. Я устроился в строительный отряд и уехал на два месяца в Таганрог. Мне было четырнадцать лет, но выгляжу я на все шестнадцать из-за акселерации. Так вот, Манин приезжал на разведку и решил, что они будут копать городище на мысе Диамант, возле которого, спускаясь к морю, и разместился наш поселок. Мыс Диамант вдается довольно далеко в море и обрывается к нему почти стометровым обрывом. Из травы там высовываются углы каменных плит, а внизу под обрывом, который море понемножку размывает, иногда можно найти обломок кувшина или даже монеты. У меня долго лежал довольно красивый обломок амфоры — размером с две ладони. На нем был нарисован почти белый сатир с копытами, он гнался за нимфой, к сожалению, ее голова была за пределами обломка. Люся подарила этот обломок Томату еще в прошлый приезд и мне ничего не сказала. Я может и забыл бы о нем, если бы не Манин. Когда весной появилась экспедиция, Манин спрашивал, нет ли у кого в поселке вещей с мыса Диамант. Некоторые принесли. Я тоже хотел принести, но обломка не было. И тогда Люся сказала, что подарила Томату. Думала, что мне не нужно. Можете представить, какую сцену я ей устроил.

Наверное было бы романтичней, если бы экспедиция жила в палатках над морем. Но они предпочли снять здание нашей восьмилетки. Там поставили раскладушки.

Разумеется, мне хотелось поработать на раскопках. Я люблю читать исторические книги и всегда интересуюсь нашим прошлым. Так что для меня приезд экспедиции был везением. А то, что Манин набирал рабочих — стало везением номер два. Ну из кого ему было набирать рабочих в нашем не очень многолюдном поселке? Разумеется, из старшеклассников. Так мы и попали на раскопки Тавманта. Правда, я вам должен сказать, что даже Манин не уверен, Тавмант мы копаем или нет. В Крыму еще много загадок, особенно когда это касается античных времен. Какой-нибудь Херсонес или Пантикапей известны из весь мир, да и тогда тоже были известны. А вот небольшие городки, разбросанные по берегам Черного и Азовского морей, порой не попадали в исторические труды. Или если попали в Перипл, это что-то вроде лоции, их не так уж легко определить. Тем более мы уже в первые недели обнаружили, что верхние слои городка относятся к периоду хазарского каганата, а люди ушли оттуда только к концу десятого века. В общем, сказочно интересная работа. И люди мне понравились. Мне с ними было хорошо.

Я понимаю, приезжает на новое место коллектив. В нем старые знакомые, ученые, много студентов-историков. У них общие интересы, они и в Москве знакомы. Поэтому рабочие, такие как мы, обычно остаются в стороне. Например, Солодко, из соседнего дома, она отработала свои часы и спешит на огород или по дому заниматься. Для нее это только приработок. Но, что касается нас с Макаром, получилось иначе. Сначала я сблизился с Борисом, потому что мы друг другу понравились. Хотя он и кандидат наук, но в нем есть молодость души, если вы меня понимаете. Макар не так быстро сходится с людьми, как я. Может, это из-за разного физического развития. Я играю за район в баскет и стометровку проплываю со скоростью вельбота дяди Христо. В общем у меня нет комплексов. А Макар держится только на чувстве собственного достоинства. Он толстый и мягкий. И близорукий. Ну прямо чудак-ученый из романа. Что ему помогает жить на свете — это его талантливость. Он удивительно талантливый человек, иногда наши преподаватели просто разводят руками. Но при том он невероятно стеснительный и поэтому бывает очень грубым. Понимаете? Так вот, я через две недели стал в экспедиции своим человеком. Костя, где ты? Костя, сгоняй за пивом на «рафике» (у меня юношеские права). Костя, достань лодку, вечером в море пойдем… Костя здесь. Костя там, но я не обижаюсь, потому что ничего обидного в этом нет. Я сам себя так поставил. Да они и не обижают. В конце концов я могу большинство студентов положить на лопатки в сорок секунд. Это ничего, что я такой худой. Возрастное. Когда мне не хочется возвращаться домой и глядеть на Томата и слушать его банальные речи, я остаюсь в школьном здании ужинать, потому что вечером начинается самое интересное. И песни под гитару, и споры и даже танцы. И еще лучше, если разговорится Манин. Совсем необязательно он говорит об археологии. Знаете, он из тех людей, которых все волнует. Он и о летающих тарелочках будет рассуждать и об охране природы и о литературе. Его выдвинули в члены-корреспонденты и может быть изберут. Я бы его давно избрал, хоть он и сравнительно молодой.

Макар поначалу в экспедиции не задерживался. Прямо с раскопа, не заходя в школу, шагал домой клепать свой телевизор. Он вроде бы придумал принципиально новую схему, какой еще нет ни на одном заводе. Не знаю, что у него выйдет, но времени он потерял на это — месяцев семь. Если настойчивость — свойство таланта, то Макар — самый талантливый человек на Азовском море. И самое любопытное то, что это не только мое мнение. Его разделяет со мной Игорь Маркович. Игорь Маркович Донин — это новое лицо в нашей экспедиции и личность таинственная. То есть он таким мне показался сначала. Представляете, недели через две после начала, работы, когда мы только-только сняли хазарский слой и пошли на антику, приезжает крытый фургон. День был жаркий, парило, море казалось свинцовым, а небо словно выцвело. Работать не хотелось, в раскопе было душно и пыльно. Поэтому, когда приехала машина, мы все полезли наружу.

Из кабины вылез очень высокий изможденный человек в темном костюме и при галстуке — самое нелепое сочетание, какое только можно придумать. Этот человек постоял под раскаленным солнцем, всматриваясь в пыль. И тут из раскопа вылетел наш круглый маленький, крепкий Манин, в майке и шортах, понесся по солнцу к машине с диким воплем:

— Игоречек! Игореночек, Игорюшка, ты мой спаситель, я тебя люблю!

Изможденный человек сделал два больших шага вперед и принял нашего профессора в объятия. Голова Манина утыкалась в живот Игоречку и тело сотрясалось словно от рыданий. Потом из раскопа вышел сутулый Борис, поправил указательным пальцем очки на переносице и спросил:

— А как же ты нас нашел?

— Ах, не говори, — сказал Игоречек печальным голосом.

Так в нашей экспедиции и появился Донин с его машиной. Машина занимала весь фургон, ее разместили в пустом школьном гараже. Отец дяди Христо, Константин, стал сторожем при гараже, а монтировали ее сам Игоречек и его техник по прозвищу Кролик, тяжелоатлет с красными глазами и всегдашним желанием улечься в теньке и заснуть минут на шестьсот.

С приезда машины жизнь моего Макара изменилась. На второй день он заглянул в гараж, потому что у него нюх по части всякой техники, и там остался. Я теперь даже не знаю, спит он когда-нибудь, ходит ли домой — он превратился в придаток той машины. Но не в бесполезный придаток, а в самого главного человека. Кролик теперь может спать спокойно — машина в надежных руках. Сам Игоречек говорит, что ему сказочно повезло. Найти пятнадцатилетнего технического гения в деревне Ключи — это и есть сказочное везение.

Макар — человек немногословный, сам о себе ничего не рассказывает. Но если бы у меня были комплексы, я бы убил его из ревности. После Манина Макар стал самым популярным человеком в экспедиции. Тут у нас, в прошлую пятницу приезжала корреспондентка из Симферополя написать о перспективах раскопок, что мы найдем в этом сезоне. Сама задача нелепая — если бы мы знали, то не искали бы. Манин ее уверил, что надо писать не о раскопках, а о Макаре. Только корреспондентка не оценила хитрости нашего профессора, который боится корреспондентов, и всерьез написала целый очерк о Макаре, начиная с его успехов в первом классе. Правда, она больше домыслила, так как от Макара монологов не добьешься.

Поэтому в событиях прошлой пятницы Макар сыграл очень важную роль. Тем более, что Кролик, извините за выражение, запил и из фургона не вылезал. И основная тяжесть подготовки нашей установки выпала на Игоречка с Макаром.

Следовательно, мы имеем деревенского гения Макара, меня в роли всеобщего друга и прислуги за всех, Игоречка, Манина, двадцать студентов и столько же рабочих из нашего поселка. И имеем Томата. Тут Томат и выходит на сцену.

Томат появился в нашем доме в позапрошлом году.

Появился он в своих «Жигулях» второй модели, подтянутый и страшно скучный. Он умудрился с первых же слов внушить полное доверие моей матери, трепетание чувств в Люсе и неприязнь во мне.

Все в нем нормально. Бывает же такой нормальный человек. И зубы у него целы и глаза не косят и печень не беспокоит. Он сразу сообщил моей матери, что родом он из Подмосковья, по профессии экономист с заграничными перспективами, машину купил на собственные сэкономленные деньги и намерен отдыхать в нашем поселке, так как слышал от надежных людей о нашем целебном воздухе и море, а также узнав о нашей здесь дешевизне на фрукты и овощи. К нам его направили из крайнего дома, так как у нас пустует комната, а мы нуждаемся в деньгах. Он же нуждается в приведении своего тела в бодрое и загорелое состояние (без излишеств, ни боже мой!), отличается добрым нравом, тихим характером, не употребляет спиртных напитков, притом холост и ищет жену из хорошей семьи и с положительными душевными данными. Моя мать была сражена этими сведениями, будто ей предложили сдать комнату ангелу небесному.

Самое обидное, что при всей моей ненависти к этому человеку, я ничего не могу сказать о нем плохого. Томат гладок, ему лет тридцать, он спокоен, в самом деле не пьет и не курит и не терпит, когда в его присутствии это делают другие, он обожает эстрадную музыку, но не современную, а с опозданием лет на десять-тридцать, ночью не храпит, ловит рыбу на удочку и отдыхает изо всей силы. Отбыв у нас месяц, он уехал обратно на своем сверкающем жигуленке с тремя запасными колесами, прислал нам поздравления к седьмому ноября и новому году, а потом заявился вновь, на следующее лето. И в третий раз — на той неделе.

Больше всего на свете я боюсь, что он в конце концов женится на Люси и будет жить в нашем доме, или увезет Люси в свое Подмосковье. Люси не красавица, но привлекательней ее я девушки не знаю. Даже студенты из экспедиции со мной совершенно согласны, а они в Москве видели всяких девушек.

Люси неглупый человек, все понимает и сомневается, но общественное мнение поселка ее уже выдало замуж за Томата и она тоже с этим смирилась. Жалко мне ее смертельно, но поймите — в нашем поселке с женихами просто катастрофа, не ехать же ей в Симферополь в поисках семейного счастья, если она любит Ключи и хочет здесь жить, а в то же время ей уже двадцать два года, критический возраст, почти старая дева.

Томатом я его зову по простой причине. У него фамилия — Пасленов, а помидоры относятся к этому семейству. И щечки у него красные, вот-вот лопнут. Видите, как я его не выношу. И наверное прав Макар, который утверждает, что я не люблю его не за объективные отрицательные качества, а потому что на каждую мою отрицательную черту у Томата есть положительная. Все мои минусы в сумме не дают плюса, а все его плюсы превращаются в такой огромный плюс, что он для меня как флюс (каламбур — игра слов).

Но есть у Томата одно отрицательное качество, я его именую вещизмом. Он обожает вещи. Разные. Особенно свои. Он обожает свою машину, она у него лучшая в мире, он обожает денежки, он обожает наш поселок, потому что он в нем отдыхает и очень дешево, он, боюсь, обожает и мою сестру. Только решить вопрос о женитьбе он не может так вот сразу, за три года. Я думаю, он еще лет пять у нас постолуется, а потом или женится или найдет себе другое тихое недорогое место.

У него, как у человека бережливого, скажем даже жадного, есть удивительное умение хвалить свои вещи. Вот он привез с собой пластинку ансамбля «Абба». Большой диск. Дефицитный. Говорит, что купил его в Орле и переплатил три рубля. Все может быть. Он привез эту пластинку в подарок Люси, но как и все свои подарки (а их накопилось уже штук пять) он бережет так, будто от их порчи с ним случится инфаркт. В прошлом году привез банку французского крема, самого лучшего, по его словам. А сейчас приехал и спрашивает: «Как мой крем, пользуешься?» Люси покраснела и отвечает, что крем весь кончился. Вы бы видели его физиономию. Он, наверное, думал, что Люсенька будет всю зиму этот крем нюхать и только. Люси так смутилась, что принесла ему пустую баночку. Он долго вертел ее в руках, будто удивлялся, какая Люси транжирка, она чувствовала себя преступницей, но молчала. А он ничего больше не сказал, только взял пустую баночку с собой на море, там ее тщательно вымыл и чистенькую поставил на полку в своей комнате.

Раз вы теперь понимаете, какой человек Томат, то тогда понятней будет мое смертельное легкомыслие.

В общем, в четверг вечером, как раз перед тем как проводить испытание установки Игоря, был день рождения у Шурочки Андреевой. Она аспирантка у Бориса, милое создание, только мне совсем не нравится, потому что шумна и жутко разговорчива. Мы в экспедиции решили, что устроим большой праздник, Манин не возражал, а я думал, что бы такое сделать для ребят, и потом притащил им целое ведро черешни, а когда уходил из дома, увидел, что пластинка лежит прямо на столе, наверное, Томат любовался ею перед уходом с Люси в кино. И я решил ее прихватить. Все равно будут танцы, а пластинок всего пять штук и все надоели.

Вечер прошел неплохо. Тем более, что была очень хорошая погода, а назавтра предстояло испытание машины Игоречка и Макар с утра не вылезал из гаража, его даже на праздник еле приволокли. Так что настроение у нас было приподнятое, как перед запуском в космос. Это не значит, что все мы в тот момент представляли, как работает машина — Манин и Игоречек люди, как ни странно, суеверные и оба, как оказалось, боялись, что опыт провалится, хотя в Москве его уже ставили много раз.

Шурочка танцевала со мной и уговаривала меня поступать в Москву на истфак. Она, как всегда, говорила без умолку, черные завитые химией волосы падали ей на лицо и она все время надувала щеки, чтобы отдуть локоны в сторону. Вообще-то она была очень милой. Это вопрос не личной моей привязанности. Хоть я и акселерат, мне еще только пятнадцать лет и женский вопрос меня практически не волнует.

Потом Манин, Игоречек и конечно же Макар скрылись в гараже и там колдовали, но меня это мало интересовало. Мне было хорошо. И было бы еще лучше, если бы не эта пластинка. Я вдруг представил, что Томат вернулся из кино и сразу бросился искать пластинку, а ее нет. Представляете, что тогда поднимется за скандал! Тихий такой скандал, вежливый, лучше утопиться! Я сидел и смотрел, как неосторожно эту пластинку ставят на проигрыватель, но взять ее и унести было неловко. Не могу же я показать, что боюсь какого-то Томата.

Но все на этом этапе обошлось.

Часов в одиннадцать Манин, вернувшись из гаража, приказал нам расходиться, потому что подъем в семь, а в половине восьмого всем приказано быть готовыми к эксперименту.

Я с облегчением забрал пластинку, сунул ее в конверт и, позвав Макара, пошел домой. Мы с Макаром живем недалеко друг от друга, на другом от школы конце улицы. Светила луна, было тихо, даже собаки не брехали.

Макар молчал, был погружен в мысли. Я спросил его, нравится ли ему Шурочка, он даже не понял моего вопроса.

— Игорь Маркович обещал меня взять к себе в институт, — сказал он и я понял, что любые разговоры с этим чудаком обречены на провал.

Сами понимаете, я свою улицу знаю как пять пальцев. Я могу пройти по ней с завязанными глазами в любое время года. И знаю на ней каждую рытвину.

— Ну ладно, — сказал я, — с тобой каши не сваришь.

— И вообще, — ответил Макар, который оказывается запомнил мой вопрос о Шурочке, — как ты можешь задавать вопросы о Шурочке, если завтра ты умрешь.

Если бы он при этом улыбнулся или еще что, я бы так не удивился. Но он сказал это неожиданно и так серьезно, что я споткнулся о колоду, лежащую у ворот дяди Христо, и полетел вперед, приземлившись точно на пластинку, и в ночной тишине поселка услышал, как она раскололась. Я лежал в ужасе. А он остановился надо мной и смотрел на меня сверху. И я глупо спросил:

— Почему умру?

— Потому что, — ответил он спокойно. Как будто и не заметил, что я лежу на земле. — Ничего подобного ни ты, ни археология еще не видели.

И с этими словами он повернулся и пошел через дорогу к своему дому.

А я, про себя проклиная его последними словами, поднялся, поднял превратившуюся в кучку осколков пластинку и побрел домой, моля бога, чтобы Томат еще не вернулся из кино.

Из кино он вернулся, но уже лег спать и вежливо аккуратно посапывал в своей комнатке.

Я прошел к себе, спрятал разбитую пластинку под кровать и лег спать. И даже, несмотря на мое расстройство, сразу заснул.


2

<p>2</p>

Утром Томат встал затемно и отправился с Христо ловить рыбу. Так что пропажи пластинки он не заметил. Я вздохнул с облегчением, потому что я умею забывать о неприятностях, если они случаются не немедленно, и пошел к школе.

Хоть было лишь начало восьмого, все уже поднялись. Все были возбуждены, как будто нашли на раскопке статую Венеры. Двери в гараж были широко открыты, там суетились Макар с Кроликом, Игоречек разговаривал с Маниным.

Потом Манин обратился к нам.

— Коллеги, — сказал он. — У нас есть еще несколько минут и я сейчас хочу сделать вам сообщение. Давайте пойдем в столовую.

Мы пошли за ним в школьную столовую и расселись на небольших стульях у покрытых пластиком столов. Манин встал у раздачи, где стояли горой еще немытые тарелки, закурил, потом сказал:

— Не обижайтесь, что я раньше вам обо всем не рассказал. Хотя многие уже слышали об опытах нашего гостя. Но все еще было покрыто туманом неизвестности. Сегодня же он должен рассеяться.

Туман неизвестности — это Манин хорошо сказал. Я люблю таинственные слова. Меня и археология привлекает своей таинственностью. Ты никогда не знаешь, что тебе откроется за поворотом. Сами понимаете, нам всем хочется открыть какой-нибудь храм или богатое захоронение. Все археологи любят посетовать: ах, не дай бог нам богатое захоронение. Мы ненавидим эти золотые украшения и бриллиантовые короны. Сразу приедет фининспектор, надо охрану ставить и это проклятое золото затмевает чисто научное значение наших раскопок. Одна надпись, даже неполная, дороже всего золота мира. Но я думаю, что они лицемерят. В самом деле тому же великому Манину всегда приятно, когда про него говорят: это тот человек, который откопал волшебный клад в кургане Седая могила. Там было восемь ваз и так далее… А кто читает археологические отчеты? Только такие любители, как я. Кстати, Манин обещал мне осенью прислать своя статьи за последние годы. Думаю, не обманет.

Ну вот, я и отвлекся. Я и на уроках отвлекаюсь. Я как-то плыл на МРТ в Таганрог, стоял на палубе, задумался и мне показалось, что я на берегу. Я сделал шаг вперед и нырнул в воду. Хорошо еще, что плаваю как рыба.

— Принцип изобретения нашего дорогого гостя, — продолжал между тем Манин, — заключается в том, что при изготовлении любого предмета нарушается не только форма исходного сырья, но и неуловимые обычными приборами связи в самих молекулах. Вот эта амфора, которую вчера отыскал наш Костя, — тут я немного покраснел, потому что приятно, когда Манин помнит о твоих скромных заслугах, — когда-то была куском глины. Потом ее замесили, положили на гончарный круг, вылепили, затем сунули в печку, обожгли, раскрасили. В принципе это все тот же кусок глины. Но в ином облике. По химическому составу амфора не отличается от глины, из которой она сделана. Но эта глина помнит, какой она была когда-то.

С философской точки зрения тут что-то было. Я так и сказал, хоть не к лицу простому рабочему, не достигшему совершеннолетия, перебивать профессора. Но у нас демократия.

— Давайте не будем углубляться в философию, — сказал Манин, выслушав меня. Шурочка почему-то хихикнула, можно подумать, что вчера вечером она со мной вовсе не танцевала. Ну я и закрылся в себе.

— Мне важен принцип, — сказал Манин. — Я хочу, чтобы вы его поняли так, как его понял я. Технических деталей процесса мы не поймем.

Это вы не поймете, хотел бы я добавить, но, разумеется, промолчал. Хватит с меня Шурочкиных улыбок. Но ведь Макар-то понял лучше любого профессора. Иначе бы эту установку готовил бы к работе Манин, а не Макар.

— Каждая вещь, — сказал Манин, — имеет память. Это не память в понимании живых существ, а память молекулярная. Моя рубашка помнит, что была когда-то коробочкой хлопка, этот стол помнит, что рос в лесу, даже песчинка на берегу помнит о том, что была частью расплавленной магмы.

Эта идея всем понравилась и некоторые студенты начали шутить, потому что люди такого склада всегда стараются шуткой скрыть свою растерянность перед сложностью мира. Я замечал это и раньше. Я же становлюсь совершенно серьезен. И сразу перехожу к сути дела.

— Если бы предметы помнили о своем прошлом, то теоретически можно их заставить это прошлое нам показать, — сказал я.

Некоторые засмеялись вслух, а Манин сказал:

— Костя, от того, что Макар тебе рассказал все раньше, не исходит, что ты можешь демонстрировать так называемое знание.

— Чего! — я даже возмутился. — Макар мне ни слова не сказал. Я сам догадался.

Тут все на меня зашикали. В человеческом обществе все теоретически равны, но попробуй только оказаться умнее окружающих. Сожрут. Так что я окончательно и бесповоротно замолчал и даже хотел уйти, но пересилил себя. И остался.

— Ладно, — сказал Манин, — пошли в гараж.

Шурочка подошла ко мне, потому что я отстал. И сказала:

— Скажи, вы, акселераты, обязательно должны свой нос всюду совать?

— Я думал, — ответил я с достоинством, — что нахожусь в демократическом коллективе и получил по носу. Заслуженно.

— Демократия не означает неуважения, — заметила Шурочка. — Мальчикам не следует стараться быть умнее, чем академики. Всему свое время. Тебе надо еще учиться, учиться и учиться…

— Ладно, шутки в сторону, — сказал я, потому что не умею долго обижаться.

В самом деле мне было очень интересно узнать, какое можно придумать практическое приложение идее о том, что все вещи мира имеют память.

Как вы знаете, у меня пятерки по истории, геометрию я тоже люблю, но в математике и предметах, где надо иметь дело с голыми цифрами, я профан. Свет я конечно в доме починить могу, но уже приемник для меня всегдашняя загадка. Мне проще прожить без приемника, чем копаться в безымянных проводах и схемах. Так что описание их установки было бы, наверно, смешным, если бы я за это взялся. Они перетащили сюда все, что уместилось в фургоне, и в расположении приборов, ящиков и панелей не было никакой логики. К тому же все было смонтировано неаккуратно. Провода провисали, под один из контейнеров был положен кирпич, а в другом была вмятина. Разумеется, этого никто кроме меня не заметил. Все стояли, открыв рты. Гуманитарии, но далекие от искусства.

Манин уже снова забрался на трибуну. В переносном смысле. Он взял в руки нечто вроде подноса, на котором лежал наш Геракл.

— Вот, — сказал он.

Надо снова отвлечься, вы уж меня простите. Геракла нашли при мне. Правда без моего участия. Шурочка тогда подошла к одной нашей девочке, что обскребывала ножом угол каменной плиты и вдруг закричала ей: «Стоп».

Все, разумеется, прекратили работу. Такой крик мог означать лишь одно — бесценный клад!

Но это был не клад. Просто зоркий взгляд Шурочки уловил в желтой породе инородное вкрапление. Это большое искусство. В первые дни мне могла попасться какая-нибудь ценная керамика и я бы ни за что не догадался, что это — не обычная порода. У тех, кто ездит в экспедицию не первый год, вырабатывается буквально чутье на такое. Чуть потемнее или чуть посветлее. Чуть другая фактура, какая-то полоска, которую вряд ли могла прочертить природа…

Оказалось — голова небольшой статуэтки. Вернее половина головы — кто-то ударил по ней молотком. Потом показалась рука. Шурочка работала щетками и кистью, а прибежавший Манин почему-то велел собирать на поднос всю пыль, ни крошки не выбрасывать. Тогда я еще не знал, что Манин предусмотрел сегодняшний день. Свойство большого ученого — предусматривать.

И вот сейчас на столе перед машиной лежал поднос. На подносе осколки статуэтки, которую мы отыскали в тот день, и еще кучка породы — крошек мрамора и песка, что лежали на той же плите, что и статуэтка. Состояние ее было настолько прискорбное, что даже такой знаток античности, как Борис, сказал: «Вернее всего Геракл. Но не гарантирую. Может быть и Дионис». Представляете, какой разброс? Воинственный герой или бог виноделия.

— Сейчас, — сказал Игорек, — который, почесывая седую бородку, возился в панели. — Одну минутку.

— На что мы надеемся, — Манин воспользовался паузой. — Мы надеемся, что вот эти мраморные крошки и осколки хранят память о своем прошлом…

— О куске мрамора? — спросил кто-то из ребят.

— А почему должна быть только одна память? — ответил вопросом Манин. — Вот вы, например, неужели вы помните только тот день, когда пошли в школу? А первый урок по алгебре, поездку в пионерский лагерь, первый поцелуй под тополем…

Кто-то засмеялся. Умеют у нас ценить профессорские шутки.

— И каждый предмет может помнить несколько стадий своего существования. Серебряная ложка могла раньше быть монетой или несколькими монетами, из которых ее переплавили. А еще раньше она могла быть серебряным кубиком… и лишь в самом начале своего существования на поверхности земли она была слитком серебра. Понятно?

Всем было понятно.

— Значит если у нас появилась возможность, — Манин широким жестом сеятеля показал на машину, — восстановить память предмета и попытаться ее активизировать, то есть вернуть ему ту форму, которую он имел когда-то, то мы должны научиться варьировать эти слои памяти…

Тут машина зажужжала, включилась, Игоречек сказал Манину, что можно переходить к практической демонстрации, Макар был серьезен, словно запускал спутник номер один с любимой девушкой на борту, даже Кролик проснулся.

Игоречек вставил поднос с осколками Геркулеса в печку. То есть это была не печка, но у меня возникло ощущение, что я смотрю на русскую печь. Жужжание усилилось, и Игоречек с Кроликом уселись за пульт и начали колдовать.

Вообще-то времени прошло немного. Наверное, минут десять. Мне они казались бесконечностью. Ведь когда человеку показывают фокус, ему обычно не дают опомниться. Чтобы не увидел ниточек или запасной колоды. Здесь нам ничего не показывали, но и не спешили. Мне все хотелось пошутить, сказать, что у них там лежит запасной Геркулес. Я понимал, что это недозволительная шутка. Еще Борису так можно пошутить, а мне не простят. Поэтому я молчал. Мать вечером мне рассказала, что напряжение в сети село, видно Игоречек не учел возможностей нашей станции. Но в основном все прошло незамеченным. У нас происходило событие космического значения, а они, видите ли, ничего не заметили. Хотя наверное до сих пор где-нибудь в Новой Гвинее есть племена, которые не подозревают, что люди уже побывали на Луне. Ведь может так быть?

В гараже было жарко, воздух снаружи был неподвижен. Восемь часов, а жарко как в обед. Я подумал, что завтра-послезавтра погода должна испортиться. У меня на этот счет предчувствия.

Игоречек встал со стула, притащенного из школы, и сказал:

— Вот вроде и все.

Манин погасил папиросу в банку из-под сардин, но остался стоять. Я понял, что он трусит. Для него это открытие важнее, чем для многих других людей.

— Ну, — сказал он, наконец. Как будто был обижен на Игоречка.

А Игоречек сказал:

— Макар.

И только Макар вел себя так, словно ничего не произошло. Он спокойно поднялся, подошел к русской печке, подобрал свой живот, вздохнул и достал поднос. И поставил его на стол.

На подносе лежал на боку Геракл, с поднятой дубиной. Он, видно, хотел пришибить этой дубинкой животное на львиных ногах с девятью головами, из которых три головы валялись у его ног на подставочке. Вся эта скульптура была ростом сантиметров тридцать. А чудовище на львиных ногах, как я потом узнал, называлось гидрой. Отсюда и пошла «гидра контрреволюции».

Макар глядел на Геракла, почесывая ухо. Все остальные оставались на своих местах, потому что не знали, что делать.

И наверное прошла минута, не меньше, прежде чем начался шум. Он поднимался по кривой, становясь все сильнее, потом уже все кричали «ура!» и, выбежав на улицу, вытащили Игоречка, качали его и уронили в пыль. А Манину и Макару с Кроликом удалось убежать.

На свету мы рассмотрели Геракла получше. Он, к сожалению, оказался не идеальным. Видно, каких-то крошек и кусочков не хватало. Дубинка была обломана, на одной руке не было пальцев и коленки не хватало. И у гидры не было ноги. Но, сами понимаете, разве это так важно?

Манин объявил, что работы сегодня не будет.

Вы бы послушали, как все возмутились и добились все же от профессора разрешения работать после обеда. И я понял, почему. Потому что я и сам требовал, чтобы работать. Каждый из нас надеялся, что именно сегодня он отыщет разбитую чернолаковую вазу или килик, а может статую Венеры или раздавленный камнем золотой клад.

А пока суд да дело, Манин взял плавки и отправился купаться.

Надо знать Манина. Когда у него неприятности или какой-нибудь скандал, он всегда таким образом себя успокаивает. Берет плавки и идет купаться. Психотерапия.

Разумеется, сегодня никаких неприятностей не было. Но нервное потрясение такое, что стоило десяти неприятностей.

Я убедился в этом, когда вылез из моря и улегся на песке, раздумывая о последствиях нашего изобретения для науки. Но раздумывать было трудно, потому что неподалеку, вылезши из моря, разговаривали Манин с Игоречком. Они не таились, больше того, двое или трое археологов даже подползли к ним поближе, чтобы лучше слышать. Но я не подползал. Мне и так было слышно.

— Я тоже переживал, — говорит Донин. В его седой бородке набился песок и он выскребывал его тонкими сухими пальцами. Совсем не похож на научного гения. — Одно дело — испытания в институте. Мы могли их вести еще месяцами. И директор категорически запретил нам вывозить установку на юг.

— Значит, ослушался? — спросил Манин лениво. Он лежал животом кверху, закрыв глаза.

— А твоя телеграмма? — спросил Игоречек. — А твои звонки в президиум. А твои пробивные способности?

Манин ничего не ответил и тогда Игоречек заговорил снова.

— В институте можно умом все понимать, а вот почувствовал я только здесь. Знаешь, я смертельно боялся, что сорвется. Мне было бы стыдно. Понимаешь?

— Угу.

— Ничего ты не понимаешь, самодовольный индюк!

— Угу.

— С сегодняшнего дня твоя наука станет иной.

— Сколько же вы делали опытный образец? — Манин вдруг сел и открыл глаза.

— Ну, несколько лет…

— Вот именно, — сказал Манин. — Значит дождемся мы таких установок дай бог через десять лет. Правда?

— Но ты — раньше.

— Не знаю. Пока наступит то светлое время, когда твои восстановители будут продаваться по безналичному расчету, миллион организаций и десять тысяч ученых прослышат про эти возможности.

— Ну и что?

— А то, что археологов оттеснят на одно из последних мест. Склеивайте древним способом, скажут нам.

— Преувеличиваешь, Валентин, — сказал Игоречек.

— Не настолько, чтобы отступить от правды.

— А я думаю, что это не так важно. Важны перспективы, — сказал Борис. — Как-нибудь поделимся и с реставраторами.

— Если бы реставраторы только…

— Ты уже завидуешь, — сказал Игоречек.

— Еще бы не завидовать! Как профессионал я вижу принципиально новое будущее археологии. За исключением редчайших везений, нам попадаются осколки, ошметки прошлого и мы занимаемся тем, что складываем загадочные картинки по крохам. И потом еще спорим, туда ли положили песчинку.

— Сколько будет целых сосудов и статуй! — сказала Шурочка.

— Узко мыслишь, — сказал Манин. — А текст, смытый тысячу лет назад, чтобы снова использовать лист пергамента? А запись, затертая врагами? А спекшиеся куски ржавчины? А картины, записанные новым слоем краски? А иконы, которые приходится месяцами расчищать? А окислившиеся безнадежно монеты? Я могу продолжать этот перечень до вечера. Понимаете, наша наука может завтра стать точной наукой, как математика… и теперь мы должны ждать, пока твою установку выведут из бесконечной стадии экспериментов, утвердят, одобрят, пустят в производство, а потом она археологам не достанется.

Манин был разумным пессимистом. Он сам так всегда говорил.

А Игоречек был оптимистом. Поэтому он ответил:

— Паровозов сначала тоже было один-два и пассажиры на них не ездили. К нему не подпускали.


3

<p>3</p>

После обеда мы все-таки пошли на раскоп, но никто ничего стоящего не нашел. Так наверное и должно было быть.

Потом мы все вернулись в школу и еще минут десять любовались Гераклом, который поражал Гидру Лернейскую. И придумывали, что еще можно сделать с помощью машины. Правда, Игоречек сказал, что после испытания установку надо проверить и снова мы займемся восстановлением вещей только послезавтра.

Я пошел домой один, потому что мой друг Макар, разумеется, остался в гараже — его от установки трактором не оттащишь. Сначала я думал о великом прогрессе науки и о том, что стану археологом, но чем ближе подходил к дому, тем больше у меня портилось настроение. Сначала я даже не мог догадаться, почему оно портится, но потом вспомнил о пластинке и стал уже думать, как бы мне незаметно съездить в Симферополь и поискать ее там в магазине. Но откуда у меня целый день на это? Может лучше сознаться?

Мои самые плохие предчувствия оправдались.

Томат был дома. Чистенький, гладкий, в джинсах и безрукавке с Микки Маусом на груди. Просто не человек, а мечта о положительном человеке.

Люси еще не возвратилась с телефонной подстанции, а мать возилась в огороде. Мне показалось, что он меня давно ждет. Уж очень у него загорелись глазки, когда я вошел в большую комнату. Он в тот же момент возник на пороге.

— Здравствуй, Костя, — сказал он ласково. — А я тебя жду. Что, трудный день выпал?

— Обыкновенный день.

Не будь его дома, я бы матери и сестре весь вечер рассказывал о Геракле. Но при нем у меня буквально рот не раскрывался.

— Что задержался?

Он ведет себя у нас и доме, словно жил здесь всегда. Ему так нравится. Я подозреваю, что ему в его Подмосковье некого было угнетать и учить. Вот и приезжает к нам отдыхать таким образом.

— Работал, — сказал я.

Я вдруг понял, что смертельно устал. День-то был фантастически длинным и с фантастическим приключением.

— А я рыбачил, — сказал он. — Гляжу с моря, а вся ваша экспедиция лежит на пляже. Представляешь? Никто не работает, все лежат на пляже. Мне далеко было, я не разглядел, был ты там или нет. Но ведь это все равно? Государство вкладывает огромные деньги в освоение нашего культурного наследия. И если люди, которые отвечают за это освоение, будут лежать на пляже, что станет с государством?

— Рухнет, — сказал я убежденно. Не объяснять же ему, что у всей экспедиции был эмоциональный стресс?

— А ты заходи, заходи ко мне, — сказал Томат. Вы знаете, он если купается, потом завязывает волосы платочком, чтобы сохранять прическу?

Я зашел. Я понимал, что все эти слова — вступление к войне.

В его комнатке, здесь раньше жил отец, стоял его верстак, странное сочетание девичьего порядка и лавки старьевщика. У Томата страсть к вещам, которые могут пригодиться. Вот он идет с пляжа, волочит шар — стеклянный поплавок, который выкинуло на берег. Зачем человеку может понадобиться стеклянный поплавок?

— Это удивительная находка, — сообщит он нам вечером, за чаем. — Вы представляете, что из этого можно сделать?

Мы, разумеется, не представляем.

Тогда он подождет, насладится нашей тупостью и сообщит что-нибудь вроде:

— Мы прорезаем в нем отверстие и изготовляем светильник. Для нежилых помещений.

Не изготовит он этого светильника, но на весь вечер счастлив: приобрел. И вроде бы не больной человек, почти столичный житель, а иногда ведет себя, как провинциальная баба. Садится в машину (меня никогда с собой не берет), едет в Керчь: там что-то дают, — от баб услыхал на базаре. Привозит японские плавки. Ну зачем ему японские плавки? Нет, давали! Он бензина истратит на десятку, еще куда заедет, еще чего возьмет, потом нам же будет говорить, что бензин такой дорогой, хорошо еще он свои жигули на семьдесят шестой переделал, с грузовиков покупает. И считает, сколько сэкономил. Ну, вы видите, я опять завелся: просто не люблю я такую породу людей. У него внутри все время идет процесс покупки и продажи. Заодно и тебя может продать.

— Вот, — сказал он, заведя меня в комнату. — Я в уголке помыл. Наверняка там есть внутренний слой. Представляешь, сколько это тогда будет стоить?

Он показывал мне на облезлую икону — у какой-то бабки на пути к нам выцыганил. Теперь любовался, скреб в уголке, надеялся, что там внутри есть какой-то шестнадцатый век. Я даже вспомнил слова Манина о реставраторах. Нет уж — скажешь ему, побежит в экспедицию, чтобы ему поглядели, что там внутри иконы. Какой она когда-то была. Неприятностей не оберешься. И стыдно. Все-таки как-никак моя пустоголовая сестра Люси имеет на него планы. И тут позор на весь поселок.

Я вежливо поглядел на икону — можно угадать, что на ней изображена богоматерь. Ничего интересного.

— Да, кстати, — сказал Томат невинным голосом. И у меня все внутри оборвалось. — Ты случайно не видел мою пластинку?

Вот так он всегда начинает свои допросы.

— Какую пластинку? — меня тоже голыми руками не возьмешь. Я вообще-то ненавижу врать, да и не нужно. А с ним как будто наступает игра без правил. Вру и не краснею.

— Пластинку ансамбля «Абба», приобретенную мною на пути сюда. Дефицитную пластинку, за которую в Москве дают не менее десяти рублей.

Надо сказать, что когда он начинает волноваться, то почему-то переходит на какой-то античеловеческий канцелярский язык. Это как бы сигнал для меня: «Внимание: опасность!»

— Видел, конечно, — сказал я. — Только не помню когда.

Вот так всегда. Стоит начать врать, дальше приходится врать все больше. Цепная реакция.

— Вчера вечером, когда мы с твоей сестрой Людмилой находились в кинотеатре, пластинка лежала в большой комнате на столе. У меня хорошая зрительная память, Костя.

— Ну и что? — спросил я.

— Достаточно немного подумать, как это сделал я, чтобы придти к безошибочному выводу, что пластинка была взята тобой для твоих неизвестных мне целей. Ну?

Я пожал плечами. Я на голову его выше и если бы не мать и Люси, в жизни бы не пустил его к нам в дом. А теперь я злился на него втрое, потому что в самом деле был виноват. Надо было с самого начала сознаться и сказать, что выплачу ему деньги, пускай даже по этой самой подмосковной цене. А вот начал врать, теперь уже не остановишься.

— Более того, — сказал он совершенно спокойно. Так, наверное, удавы разговаривают с кроликами. — Вчера поздно вечером по возвращении из кинотеатра мне слышались звуки музыки, а конкретно именно ансамбля «Абба», доносящиеся со стороны школы, где поселилась ваша так называемая археологическая экспедиция.

— Не брал я вашей пластинки, — сказал я упрямо. Ну что мне оставалось сказать?

Тут я услышал, что пришла мать. Она зазвенела ведром в прихожей. Ну как, подумал я с надеждой, прекратит допрос?

Ничего подобного. Мать догадалась, что я пришел, и прошла прямо к нам.

— Костя, — спросила она. — Ты ужинать будешь?

И тут же почувствовала неладное. Она буквально экстрасенс. Все чувствует.

— Костя, — спросила она. — Ты чего натворил?

— Ничего я не натворил, — сказал я. — Томат, то есть Федор, спрашивает меня, не видел ли я его драгоценной пластинки. А я ее не видел.

— Тем не менее, — сказал Томат зло и тихо. Видно, его оскорбило прозвище — он никогда еще не слышал, чтобы я называл его Томатом. — Тем не менее пластинка пропала вчера вечером со стола. И если Костя отказывается в том, что он ее похитил, мои подозрения неизбежно падают на других обитателей этого дома.

— Другими словами, — спросил я, — вы хотите сказать, что мать свистнула вашу пластинку?

— Костя! — возмутилась мать.

— Ни в коем случае я не намерен кидать подозрения на Лидию Степановну, к которой я отношусь с близкой, можно сказать, сыновьей нежностью. Я методом исключения доказываю, что пластинку взял ты.

— Или Люси?

— Твоя сестра находилась со мной в кинотеатре.

Нет, у него намертво отсутствует чувство юмора. Это непростительней, чем глупость.

— Ну ладно, — сказал я. — Пойду телевизор посмотрю.

— Костя, — сказала мать. — Ты что сделал с чужой пластинкой?

— Ну вот, — ответил я. — Сейчас еще явится Люси и добавит масла в огонь.

И как назло именно в этот момент явилась Люси и подлила масла в огонь.

— Что еще? — спросила она трагическим голосом.

Люси не похожа на нас с матерью. Мы белые, узколицые и легко загораем. А она черноволосая, в отцовскую родню, с большой примесью греческой крови. Заводится она с полоборота.

— Мы о пластинке, — сказал тихо Томат. Ну просто овечка.

Я понял, что, когда я вчера уже спал, он ей плешь проел этой пластинкой.

— Что? Не вернул? — спросила она.

— Я не брал, — сказал я.

— Врешь.

— Ой и надоели вы мне все, — сказал я в сердцах. Вообще-то я выдержанный человек. Но такое вот падение от счастья присутствовать при великом событии — дрязгах из-за пластинки, которой цена два рубля, кого угодно выведет из себя. Особенно, если ты признаешь, что сам во всем виноват.

— Мама, — сказала Люси трагическим голосом и грудь ее начала судорожно вздыматься, — мама, я не вынесу. Это такой позор!

— Товарищи, — сказал тогда Томат. Он своего добился, муравейник разворошен. — Я постараюсь забыть об этом происшествии. Я полагаю, что пластинка была похищена у Кости и он, как подросток, не приученный к высоким нормам морали, в чем я не упрекаю вас, Лидия Степановна, которой приходится воспитывать детей без помощи отца, боится в этом сознаться. Я переживу эту болезненную для меня потерю…

— Костя, — рыдала Люси, — как ты мог!

Я понимал, ей казалось, что сейчас ее драгоценный Томат соберет свой чемодан и не видать ей Подмосковья, как своих ушей.

На этом этапе беседы я ушел из комнаты и хлопнул дверью. Хватит с меня. В самом деле. Переночую у Макара. А в крайнем случае в школе с археологами. Они еще пожалеют, что меня выгнали из дома. Хотя я, конечно, в глубине души понимал, что никто меня из дома не выгонял.

Макар еще не спал. Он к счастью был даже не дома, а сидел на скамейке у ворот. Я знаю, он любит так сидеть, потому что в доме всегда душно и жарко, его отец боится сквозняков, к тому же за день соскучится дома и начинает разговаривать, вспоминать прошлое, и Макар от этого сбегает. Он на этой скамейке, может быть, уже в общей сложности года три просидел. Дом у них крайний на улице, отсюда со скамейки виден залив и мыс Диамант. Зрелище удивительное.

— Ты чего? — спросил он тихо.

— Пришел просить политического убежища, — сказал я. — Заели.

— Люси?

— Люси, но больше, конечно, ее Томат.

— Потерпи, он скоро уедет, — ответил мой разумный Макар.

— Боюсь, что на этот раз решит навсегда к нам переселиться. Может быть, он даже готовит операцию по моему изгнанию из дома.

— Я бы не удивился, — сказал Макар спокойно и от его спокойствия мне стало тошно. Я, надо сказать, очень люблю свою мать и сестру. К отцу я равнодушен, он приезжал к нам в прошлом году на три дня. А так отделывается алиментами и подарками к празднику. Но мать с сестрой я люблю. Поэтому так психую из-за Томата. Люси жалко.

— Я бы ее за кого-нибудь из археологов отдал. Она красивая, — сказал я.

— Борис женат, — ответил Макар. — Донин тоже. А остальные младше ее.

— Знаю, — ответил я.

— А из-за чего война?

Я ему рассказал про пластинку. Правду рассказал.

— Сам виноват, — сказал Макар, когда я кончил. — Надо было сразу взять огонь на себя.

— Теперь поздно.

— Признаться никогда не поздно, — ответил Макар, а потом стал говорить, что Донин обещает его взять к себе в институт и о том, какой Донин гениальный. Как будто моя история с пластинкой не имела жизненного значения.

И я слушал его, представлял себе, что творится дома. Как рыдает моя дуреха Люси, как молчит мать. Рожу Томата представлял. Убить его был готов. И вот тогда мне в голову пришло решение. Оно, наверное, сидело у меня в голове уже давно, но кристаллизовалось только сейчас.

— Слушай, Макар, — сказал я. — Ты эту машину уже хорошо знаешь?

— В каком смысле?

— Ты мог бы ее сам запустить?

— Это несложно.

— И мог бы такого Геракла сам восстановить?

— Не знаю.

— Почему не знаешь?

— Сложность в настройке. Боюсь, мне одному не настроить.

— Ну а если не настроишь?

— Могут произойти ошибки.

— Но вообще-то можешь?

— А что тебе?

— Я понял, что надо сделать. Я сейчас схожу домой, принесу эту пластинку, а ты ее починишь.

— Как?

— Ну, сунешь ее в машину и восстановишь. Ведь пластинка помнит, какой она была недавно.

— Нет, — сказал Макар, подумав немного. — Донин не разрешит.

— Разумеется, не разрешит, — согласился я. — А ты его не будешь спрашивать.

— Ты с ума сошел! Ты что хочешь, чтобы я машину сломал?

Я понял, что надо попробовать другой подход.

— Пойми, Макар, — сказал я. — У тебя такой возможности может больше и не будет. Я тебе даю возможность самому провести эксперимент мирового значения. Неужели тебе не интересно самому попробовать?

— Нет, неинтересно.

— Врешь. Я же знаю, какой ты азартный. Я помню как ты поспорил, что приемник починишь дяде Христо. Телефункен, трофейный, на который все давно рукой махнули, потому что ламп нет. А ты два месяца возился, так его переделал, что наши лампы подошли. Разве забыл?

— Но приемник мне сам дядя Христо дал. А установку нельзя. Она вообще одна в мире.

— А я что, прошу ее сломать? Я прошу помочь мне и моей сестре Люси. Ты не представляешь, в каком она состоянии.

Мои последние слова были нечестными, коварными и гадкими. Я бил ниже пояса. Мой друг Макар уже скоро год, как безнадежно влюблен в мою родную сестру, но не скажет об этом даже под пытками. Только потому что я его наблюдаю каждый день, я знаю, что это так. А Люси его не замечает. А как она может его замечать, если она не понимает, что он — технический гений, а для нее он только дружок ее младшего братишки, то есть мальчик, малыш, младенец.

— При чем тут Люси, — сказал Макар.

— А при том, что этот Томат ее охмуряет. И сейчас, если пластинку мы не вернем, он сделает так, что она станет его союзником против меня. Он — страдалец, понимаешь? А я негодяй! Мы обязаны выбить это оружие из его подлых рук.

Макар замолчал надолго и поэтому я побежал домой, влез к себе через окно — никто не заметил. В доме было тихо, как бывает, когда пришла беда. Я вытащил из-под кровати пакет с обломками пластинки и побежал обратно, к Макару, чтобы сомнения его не одолели.


4

<p>4</p>

В школе все уже спали. Экспедиция, если нет какого-нибудь праздника или мероприятия, ложится рано. В школьном дворе не было ни души. Макар мрачно молчал. Он не одобрял наших действий, но ничего не мог поделать. Получалось, как будто его попросила сама Люси, ну и дружба наша тоже играла в этом не последнюю роль.

Правда операция чуть было не провалилась из-за пустяка. Гараж был заперт и ключа у нас не было. А идти, красть его у Кролика было невозможно. Пластинка такого риска не стоила.

Тогда я нашел выход из положения. Я обошел гараж и увидел, что с обратной его стороны под крышей есть окошко. Я отыскал лестницу, оставил Макара на страже, сам залез наверх и, перебравшись по балкам вперед, спрыгнул на пол у самой двери. На наше счастье замок в гараж был не навесной. Он открывался изнутри. Я отворил дверь. Макара не было видно.

— Макар, — позвал я его.

Темная тень отделилась от стены школы. Уже почти совсем стемнело, — оказалось, за боями и разговорами прошел весь вечер.

— Ну что тебе? — прошептал Макар.

— Заходи, — сказал я, — гостем будешь.

В этот момент скрипнула школьная дверь. Кто-то выходил на улицу. Я еле успел втащить в гараж неуклюжего Макара и захлопнуть дверь. После этого нам пришлось просидеть больше часа в темноте, выслушивая бред, который нес один из студентов одной из студенток, который, оказывается, был в нее еще с зимы влюблен, страшно ревновал ее к какому-то Ричарду, оставшемуся в Москве и кроме того, хотел обсудить с ней вопросы мироздания. Хорошо еще, что его возлюбленную заели комары (которые и нас не жалели) и в конце концов они ушли со двора.

Настроение Макара упало ниже нуля. Ему хотелось только одного — скорей вернуться домой. Мне почти силком пришлось волочить его к пульту, самому отыскивать поднос. К тому же он боялся зажигать свет и с каждой минутой ему становилось все более жалко установку и все меньше — меня и Люси. А я находился во власти упрямства. Мне казалось тогда, что не восстанови мы пластинку, весь мир обрушится. Я понимаю, как все это нелепо звучит для постороннего человека. Какой-то подросток испугался справедливого возмездия из-за пустяка и ради собственных эгоистических выгод решил под угрозу поставить эксперимент мирового значения.

Теперь-то я и сам это понимаю. Но в тот момент — совершенно не понимал. Я был как танк. А Макар попал мне под гусеницу.

Когда машина зажужжала, мне показалось, что она шумит так сильно, что сейчас все прибегут из школы. Макару тоже так показалось. У него буквально руки опустились. Я опомнился быстрее.

— Дурак, — сказал я ему. — Чем дольше мы здесь сидим, тем больше опасность, что нас застукают. Давай, действуй.

Макар молчал. Надулся. Он считал меня извергом и мерзавцем. Таким я и был, конечно.

Я высыпал на поднос осколки пластинки и Макар подошел к пульту, чтобы откалибровать слой воспоминаний.

Свет мы включили не весь, только лампочку под потолком. Картина была зловещая.

Самое трудное оказалось — ждать, пока что-нибудь получится.

Я уж даже смирился с мыслью, что ничего не получится.

Я стоял у двери, выглядывал сквозь щель, не идет ли кто-нибудь.

Почему-то на втором этаже загорелось окно. Я замер. Я представил, как Донин встает с постели, спускается во двор… Я смотрел на дверь и ждал, когда она откроется. И даже не услышал, как замолчала установка и голос Макара, хриплый, будто простуженный, сказал:

— Бери свою чертову пластинку и пошли.

Я даже подпрыгнул от неожиданности.

За моей спиной стоял Макар и протягивал мне совершенно целую пластинку.

Я еще сохранил достаточное присутствие духа, чтобы поглядеть на этикетку. Этикетка была в полном порядке. «Ансамбль Абба, Швеция. Апрелевский завод грампластинок. Фирма «Мелодия». Все как надо. Потом взял со стола конверт с четырьмя певцами, которые одинаково улыбались, осторожно сунул в него пластинку и первым вышел из гаража.

Макар захлопнул дверь и сказал мне:

— Спокойной ночи.

И быстро пошел вперед, не оглядываясь. Был зол на меня и на себя. Я его понимал. Но догонять не стал. Мне надо было идти осторожно. Лучше сломать ногу, чем еще раз разбить пластинку, которая так дорого обошлась.

Я должен сказать, что никакого раскаяния я не чувствовал. Хотя был вдвойне, втройне преступником. Не только сам, но и друга толкнул на преступление.

Но, наверное, даже у самых закоренелых преступников бывает период морального облегчения. Когда они надеются, что совершили самое последнее преступление, что теперь начнут светлую, чистую честную жизнь. Что небо расчистилось от туч. Но обычно преступник такого рода ошибается. Ему кажется, что о преступлении можно забыть. Но тяжелая костлявая рука прошлого тянется за ним и толкает к новым бедам. Так случилось и со мной.

Я вернулся домой, когда наши пили чай. У нас чай пьют поздно.

В большой комнате гудели, мирно переливались голоса. Я остановился в прихожей. Наш кот посмотрел на меня строго, потом сиганул на бочку с водой, чуть в нее не свалился. И я тогда еще подумал — ну почему я не свалил преступление на безгласного кота? Ну бросил бы пакет с разбитой пластинкой на пол и стоял бы на том, что виноват кот. Что коту? Коту на наши подозрения плевать. Ну ладно, дело сделано. Куда теперь положить пластинку, чтобы ее завтра нашли?

В прихожей оставлять ее нелепо. Ага, понял!

Я вышел на улицу, подошел к окну комнаты Томата, окно было приоткрыто. Я осторожно растворил его, подтянулся, влез в комнату и беззвучно положил пластинку под кровать Томата. Я вспомнил, что завтра мать на работу не идет, начнет как всегда уборку, выметет пластинку из-под кровати Томата и наш жилец будет посрамлен.

Сделав все, как задумал, я вновь вошел в дом, спокойно проследовал в большую комнату и сказал нормальным голосом:

— А мне чаю дадут?

Мое появление заставило их замолчать. Они никак не ожидали, что я вернусь таким спокойным и даже веселым. Люси окинула меня уничтожающим взглядом, а мать молча достала из буфета чашку и налила мне. Томат смотрел мимо меня, общение с таким низким существом доставляло ему неудовольствие. Но я — то был спокоен. Ведь я был единственным здесь, кто знал, чем кончится завтра наш детектив. И как человек с дополнительным знанием, мог сдержанно улыбаться.

А матери хотелось, чтобы дома был мир и порядок. Чтобы все друг друга любили. Она всегда устает, она всегда в заботах, даже теперь, когда мы выросли и нет в том большой нужды, она все равно носится по жизни как угорелая и ей кажется, что завтра мы останемся голодными или необутыми.

— Вот я Федору Львовичу предложила, — сказала она, глядя на меня материнским взглядом, — что я с получки отдам всю стоимость. А он отказался.

— Никогда, — сказал Федор.

— Мама, ну что за чепуху ты несешь! — воскликнула Люси, которая почти совсем разучилась разговаривать с матерью нормальным голосом.

— Да не волнуйся, мама, — сказал я. — Найдется эта пластинка.

— Может быть, — произнес задумчиво Томат. — Я уже высказал подозрение, что Костя подарил ее какому-нибудь своему дружку, и если дружок изъявит добрую волю, он может вернуть ее обратно и незаметно куда-нибудь подсунуть.

— С него хватит, — поддержала своего кавалера Люси. — А потом, когда Федор Львович после всех переживаний наткнется на нее, мой братишка с чистым взором заявит, что в глаза ее не видел.

Как они были близки к истине! У меня даже пальцы на ногах похолодели. Черт возьми, ведь завтра ее найдут и скажут: мы же предупреждали! И стоило тогда идти на такие приключения! Лучше бы свалить на кота и дело с концом. Но я взял себя в руки и ничем не показал своего расстройства. И был благодарен матери, которая по своей должности примиренца перевела разговор на наши дела.

— Уж ваша экспедиция, — сказала она. — Договор с совхозом заключили на продукты, а деньги не переводят. Наш филин собирается в Симферополь писать. У них в экспедиции такой счетовод, просто удивительно, что из Москвы.

— Мама, ты опять о пустяках, — сказала Люси раздраженно.

— А что же тогда не пустяки? — спросила мать.

— Моральный уровень моего брата!

— Ого, чужим языком заговорила, — сказал я печально. Потому что печально слышать такие слова от собственной сестры. Как будто предательство от собственных солдат в разгар боя.

— Я полагаю вопрос исчерпанным, — сказал вдруг Томат, Не знаю, почему он решил нас примирить. — Есть много других тем для разговоров.

Но тем как-то не находилось. Мы пили чай в молчании. Я уже собирался идти спать, как Люси стала при мне рассказывать Томату, что в экспедицию привезли машину, весь гараж заняла. А машина эта будет заниматься склейкой всяких статуй, которые найдут.

— Зачем? — удивился Томат. — Зачем нужна машина, если можно обойтись клеем. — И он посмотрел на меня.

— Не склейкой, — сказал я, — а реставрацией.

— Это очень любопытно. А по какому принципу?

— Вы у Макара спросите, — сказал я, — он на ней работает.

— Ну уж чепуха! — сказала Люси. — Твой Макар малохольный. Он в восьмом классе учится.

— Интересно, что сказал бы Пушкин, если бы ты отвергла его стихи, написанные еще в лицее, — сказал я.

— Пушкин — гений, — ответила Люси. Пушкина она читала только то, что задавали в школе. Правда, память у нее хорошая, лучше моей и она все это помнила наизусть. И могло показаться, что она и в самом деле понимает. А что он гений, это ей тоже в учебнике написали.

После этого я не стал больше отвечать на вопросы Томата, потому что и не смог бы ответить. Но сказал, что хочу спать. И ушел.


5

<p>5</p>

На следующий день поднялся горячий ветер, на раскоп несло пыль, работать было совершенно невозможно. Манин посадил нескольких человек в зале на первом этаже, разбирать находки и заниматься описанием. Геракл, поражающий гидру, стоял посреди комнаты на столе и все могли им полюбоваться. Что удивительно, на нем не было ни одной трещинки. Выбоины были, потому что не нашлось некоторых деталей, а трещин — ни одной.

После обеда, раз уж ветер не кончался, мы поиграли в шахматы, подождали и разошлись по домам пораньше. Только Макар остался с Дониным у машины. Я весь день опасался, что кто-нибудь догадается, что машиной пользовались. Но никто ничего не сказал. Макар был мрачен словно туча и со мной не разговаривал. Ну и я его не беспокоил. В конце концов он взрослый человек, знал на что идет.

Домой я возвратился часа в три. Томата еще не было, он уехал в Керчь, наверное, там чего-нибудь давали. На столе в большой комнате лежала пластинка. Мать сообщила мне, что нашла ее под кроватью у Томата, когда убиралась.

— Как хорошо, — сказала она. — А то я беспокоилась. Ведь такая ценная вещь.

Потом сделала красноречивую паузу и спросила:

— Ты ее туда не клал?

Сил врать у меня уже не осталось, поэтому я только отрицательно покачал головой.

Не знаю, поверила ли мне мать или нет, но я пошел к себе, лег на кровать и стал читать третий том историка Соловьева. Очень интересно. Правда, я все время отвлекался. Я думал о машине, о том, какой в общем неплохой человек Макар, и как машину будут использовать дальше. У меня даже появились кое-какие идеи и я не услышал, как вернулся мой дорогой Томат.

Угадал я, что он приехал по его удивленному возгласу:

— Откуда здесь эта пластинка?

И голос матери:

— Федор Львович, какое счастье. Знаете, где я ее нашла?

— Догадываюсь, — сказал Томат. — Костя принес ее обратно.

— Вот и не догадались! — мать старалась спасти честь нашего семейства. — У вас под койкой лежала. Видно, упала и вы не заметили.

Томат откашлялся. Я с интересом ждал, что он скажет.

— Возможно, — сказал он. — Возможно и под кроватью. Но дело в том, что я вчера производил розыски пластинки в разных помещениях. В том числе заглядывал и под кровать. Могу вас заверить, что сделал это тщательно.

— Но она же лежала!

— Как вчера правильно заметила Людмила, — сказал этот негодяй, — в характере вашего сына было подбросить мне похищенную вещь, чтобы избежать справедливого наказания.

— Ну знаете! — я изобразил возмущение, но оно было не очень, как вы понимаете, искренним.

Я встал и вышел из комнаты, чтобы лицом к лицу встретить бурю.

Но бури не было. Томат стоял, внимательно разглядывая конверт, в котором была пластинка. Затем подцепил пальчиками ее за край и вытащил на свет. Пластинка приятно поблескивала под лучом солнца, проникшим в окно. Наконец он удовлетворенно сказал:

— Вытер. Надеюсь, что не грубой тряпкой, которая может оставить микроцарапины на поверхности диска.

Я ничего не ответил. Мой ответ он бы тут же объявил признанием вины.

— Ну ведь хорошо все кончилось, правда? — спросила мать и мне захотелось закричать, чтобы она не оправдывалась перед Томатом, не унижалась перед ним.

— Сейчас проверим, — сказал Томат, открыл наш проигрыватель и включил его. Я смотрел на него как мудрец на ребенка. Пусть он цепляется за свои погремушки. До чего, подумал я, мир разобщен и неправильно устроен. Пройди десять минут по свежему воздуху и ты окажешься рядом с гаражом, где стоит машина, способная изменить к лучшему жизнь всего человечества. А здесь сидит мелкий собственник из Подмосковья и сейчас будет проверять, не потерял ли он двадцать копеек на качестве своей пластинки.

Для меня важнее — прогресс человечества. Для него — двадцать копеек.

Мне бы уйти к себе, читать Соловьева, но я остался в комнате. Мать тоже осталась, хотя собиралась готовить обед. Мы были как прикованы к этому проигрывателю. Как свидетели на допросе.

— Мани-мани-мани, — пели шведские певцы. Разумеется, у них, в капиталистическом мире это и есть основная ценность. Но мы же выше этого!

— Мани-мани-мани… — Томат был недоволен. Я его понимал. Ему приятнее было бы услышать треск и всяческие неполадки. А так даже не пострадаешь… Вдруг звук песни оборвался и началась бесконечная пауза. Томат прямо подпрыгнул на стуле. Ох, он сейчас начнет страдать. Что же произошло? Вроде мы все делали правильно.

— …мленное солнце нежно с морем прощалось, в этот час ты призналась, что нет любви, — запел вдруг противный сладкий голос.

— Чего? — спросил Томат и поглядел на меня.

— Не понимаю, — сказал я искренне.

Тут его слова оборвались и снова загремел оркестр на тему мани-мани-мани. Но ненадолго. Почему-то мани начали перебиваться фортепьянными аккордами. Могучими аккордами, а потом совсем отступили в сторону, исчезли и загремел шаляпинский бас. Он сообщил нам, что клевета торжествует по всему свету и справиться с ней нет никакой возможности.

— Это что такое? — почему-то Томат обратился с этим грозным вопросом к моей матери. А мать ничего лучше не придумала, как предположить:

— Может брак? Заводской брак, ведь это бывает?

— Брак? А кто вместе со мной с первой до последней строчки прослушивал эту пластинку еще два дня назад? Не вы ли вкупе с вашим сыном и Людмилой? Неужели вы забыли, что два дня назад пластинка играла в совершенстве? Бе-зу-ко-риз-нен-но!

Мысли во мне носились как стая перепуганных мух. Что случилось? Ведь это была та самая пластинка. Никакого сомнения в этом. Я не вынимал из пакета осколков. Только когда высыпал их на поднос. Что говорил Манин о слоях памяти? У вещей есть несколько слоев? Сначала память о том, что было вчера, потом память о более раннем состоянии? Неужели мы ошиблись? То есть это разгильдяй Макар ошибся? Нет, легче всего теперь упрекать Макара. Сам потащил и сам недоволен.

— Костя, может ты знаешь? — спросила меня мать. Как ей хотелось, чтобы все обошлось.

— Ничего не знаю, — буркнул я.

— А я знаю, — сказал Томат уверенно. — Константин погубил мою пластинку, а потом нашел где-то другую, бракованную. Именно так. Это не моя пластинка.

— Ваша, честное слово ваша! — тут я мог дать честное слово. Потому что пластинка и в самом деле была его.

— Мне грустно, — сказал Томат, — мне грустно сознавать, насколько человек может изолгаться в таком юном возрасте. Простите.

И ушел, даже не сняв пластинку с проигрывателя. Как Наполеон после битвы при Ватерлоо.

— Костя, ты в самом деле… — начала было мать.

Я не ответил. К чему все эти оправданья? Я снял пластинку с проигрывателя и понес к свету, чтобы посмотреть нет ли на ней трещин или швов. Ничего подобного. Наверное, надо смотреть под микроскопом. Правда, мне показалось, что в некоторых местах бороздки были пошире, в других — поуже.

— Ты чего? — раздался голос под окном.

Там стоял Макар.

— Ты мне и нужен, — сказал я. — Погоди, я к тебе выйду, дома не хочу говорить.

— Он? — спросил Макар.

— В частности.

Я взял с собой пластинку, махнул через подоконник. Я забыл спросить, зачем он ко мне пришел. Так и не узнал. События начали развиваться с такой быстротой, что было не до вопросов. Наверное и сам Макар забыл, зачем шел.

Макар как увидел пластинку, сразу понял, что дело неладно, но ничего не спрашивал, пока мы не зашли за сарай, где у нас давно, уже лет шесть, как дружим, было свое потайное место. Там лежало старое бревно, наполовину вросшее в землю. Рядом возились куры, негромко переговаривались на своем курином языке.

Я рассказал Макару, что случилось дома. Он взял пластинку, долго рассматривал ее, поворачивая к свету. Потом сказал:

— Твое предположение верно. Когда мы вели восстановление, шкалу я рассчитал неточно. Сам виноват. Задели внутренние слои.

— Но почему на пластинке старые песни? Ведь ее делали на заводе совсем недавно.

— Это все шеллак, — сказал Макар. — Очень редкая смола. Мы ее ввозим. Поэтому бой пластинок до недавнего времени сдавали в палатки вторсырья и из них делали новые. Как книги из макулатуры. Значит когда-то наша пластинка была другой. Может, в ней были куски пластинок, на которых пел Шаляпин или еще кто. Вернее всего, так и было. А настройка машины — дело нелегкое. И я ошибся. Так что, если хочешь, я пойду к твоему Томату и расскажу ему, что я во всем виноват.

— И что же ты ему скажешь? — спросил я не без ехидства.

— Все. Как ты случайно разбил его пластинку, как мы решили ее починить на установке и как ошиблись. Элементарно.

— Элементарно для другого человека. Но не для Томата. Где гарантия, что он не побежит к Манину и не доложит ему, что мы с тобой фактически совершили преступление?

— Зачем ему?

— От склонности к порядку. А потом меня вышибут из экспедиции и не видать мне истфака, как своих ушей, а тебя не возьмут в институт к Игоречку. Вариант?

— А что же делать?

— Скажи, вот я подумал, а нельзя ее снова в машину загнать?

— Пластинку?

— Чтобы вернуть ее к самому свежему слою. Понимаешь?

— Понимаю, но бессмысленно. Думаю, пройдет еще несколько лет, прежде чем машина научится гулять по слоям, как по комнате. Это все равно как если бы ты потребовал от токарного станка, чтобы он обточил деталь, а потом обратно вернул нам заготовку.

— Жалко. Придется тогда мне терпеть нападки этого Томата. А он, можешь поверить, еще поиздевается надо мной. И жалко, отношения с Люси мне испортит. Это он сможет. Знаешь, эти женщины совершенно не так устроены, как мы с тобой. У них вся шкала ценности перепутана…

— Не надо было нам начинать с пластинкой, — сказал Макар.

— Сделанные ошибки трудно исправить, — сказал я умную фразу. Не то сам ее придумал, не то вычитал где-то. — Легче не совершать новых.

И тут мы услышали совершенно спокойный голос:

— Я тоже так думаю.

Томат вошел в наш тайный закуток. Предвечернее солнце золотило редкие волосы на его голове, лицо его было красным и блестело.

— Вы что, подслушивали? — возмутился я.

— Это далеко не самый тяжелый грех, — сказал Томат. — Я не подслушивал, я услышал. Случайно я проходил мимо сарая и услышал ваши голоса. То, о чем вы говорили, было настолько интересно, что я, сознаюсь, остановился и стал слушать дальше.

— Из-за сарая не слышно, — сказал я, но это были лишние слова. Что будешь делать?

Поэтому я протянул ему пластинку и добавил:

— Конверт остался на столе. Я согласен вам заплатить за нее по любому курсу, по государственному или по спекулянтскому, как вы сочтете нужным.

— Очередная грубость, — сказал Томат, но пластинку взял. Он стоял, нависая над нами, очень чистый, спокойный и неотвратимый, как четвертная контрольная по алгебре.

— Пошли, что ли? — сказал я Макару.

— Пошли, — сказал тот.

— Погодите. Значит вы считаете, что машина, которая стоит в вашей экспедиции, восстановить пластинку не сможет?

— Нет, — сказал Макар.

— Помолчи, — сказал я.

— Ваш товарищ прав, — посмотрел на меня Томат. — Он понимает, что дальнейшее укрывательство безнадежно. Если ты неправ, имей мужество в этом сознаться.

— В чем сознаваться?

— В том, что вы воспользовались принадлежащей государству ценной и вернее всего секретной установкой в корыстных целях.

— Так чего в них корыстного? — я даже удивился.

— Избежание наказания. Изготовление предмета стоимостью в несколько рублей. Не надо, мне все ясно.

Я тоже поднялся, я был выше его и от того, что он в два раза меня старше, мне нельзя было применить насилие. Ну вы понимаете в каком смысле. Но вид у меня был грозный.

— Вы что, донести собрались. Давайте, — сказал я.

— Вас жалею.

— Нет, доносите, мне нечего терять.

Вдруг он повернулся и ушел. Сам ушел. И это было совершенно непонятно.

Мы с Макаром буквально обалдели.

Потом я выглянул из-за сарая. Я подумал было, что он отправился в экспедицию. Сообщать. Ничего подобного. Он вошел в дом. Может сделает это позже?

Настроение у нас с Макаром было поганое. Даже обсуждать эту историю не хотелось. Два мальчика, этакие лопоухие, нашкодили, а дяденька их поймал.

Когда Макар уходил, я сказал ему вслед:

— Даже не представляю, как я завтра на раскоп пойду.

— Я тоже, — сказал Макар.


6

<p>6</p>

Весь вечер я поглядывал на Томата. И когда он в сумерках вышел из дома, я подошел к забору проследить за ним. Но оказалось. Томат пошел к Федотовым, за молоком. Он пьет молоко только от федотовской коровы, говорит, что в нем выше жирность. Иногда за молоком заходит с работы Люси, но в тот день она снова задержалась. Я стоял у забора до тех пор, пока он не вышел с банкой обратно и не отправился к дому. Нет. Ничего не произошло.

Но успокоиться я не мог. Тяжелые предчувствия, как пишут в романах, меня не покидали. Этот Томат должен был что-то натворить. Что-то варилось в его гладкой голове. И разумеется, нам с Макаром будет плохо. Я не строил иллюзий.

Раза два вечером я заглянул к нему в комнату. На проходе. Он сидел за столом, разглядывал свою икону, я даже подумал, не хочет ли он ее восстановить? Но восстанавливать там было нечего. Икона его была как новенькая. Он же мне сам показывал. У меня, как видите, уж тогда возникло подозрение, что такой человек, как Томат, захочет воспользоваться информацией. И может даже решит меня шантажировать. Но у него, насколько я понимал, не было никакой с собой вещи, которую он мог бы восстановить по ее памяти. Не ехать же ему в его Подмосковье. А раз так, то его замысел заключался в чем-то ином. И самое гадкое то, что я не смог догадаться. Даже голова разболелась.

За ужином не было никаких разговоров о пластинке. И мать молчала. Так что Люси даже и не узнала о том, что пластинка оказалась дефектной. Томат говорил о погоде, о ценах на рынке и потом принялся пересказывать какой-то двухсерийный индийский фильм, который видел в Москве.

Со стороны посмотришь — все мирно. Идеальная семья сидит за вечерним чаем. Но все во мне было напряжено.

Надо сказать, что у меня есть одно свойство организма. Может оно иногда бывает полезным, но в тот день оно сыграло надо мной дурную шутку. Если у меня нервный стресс, то я хочу спать. Я однажды на экзамене заснул, потому что не знал билета. А когда тетка умерла, я ее очень любил, то я целые сутки проснуться не мог. Так вот, в тот день после ужина я вдруг почувствовал, что меня тянет в сон. Что мне хочется заснуть сейчас, а утром проснуться, чтобы ничего уже не было, чтобы все обошлось.

Я решил — полежу немного, но спать не буду.

Лег и заснул.

И во сне мне все время снилось, что Геракл борется с гидрой, только гидра эта живая и все ее головы похожи на Томата.

А я — Геракл и рублю, рублю эти проклятые головы, а на их месте вырастают новые и что-то мне доказывают с сокрушенным видом, вроде говорят: «Нехорошо, Костя, отрубать головы человеку, который вдвое тебя старше и обитает в Подмосковье».

И тут я проснулся. От внутренней тревоги, которая пересилила сонливость.

Я был почти убежден — что-то случилось.

Я вскочил, натянул брюки и кеды и на цыпочках прошел к комнате Томата. Дверь в нее была закрыта. Я ее открыл. Томата не было. Я и не ждал, что он спит. Я был уверен, что его нет.

Я вышел из дома, тихо, чтобы никого не разбудить. На улице тоже было тихо. Светила луна. Времени было больше часа ночи. От Луны по морю тянулась длинная прямая дорога.

Я пошел было к школе. Но через несколько шагов остановился.

Я рассудил, что Томат, даже если решил что-то сделать, один к машине не полезет. Он же не знает, как машина работает. Значит, он побежит к Макару. В случае, если решил воспользоваться установкой. А если нет? Чтобы жаловаться на нас, не надо ждать ночи, чтобы чем-нибудь еще заняться… а чем, простите, можно заняться в нашем поселке в час ночи?

И я побежал к Макару.

Окно в его комнату было открыто. Я прислушался. Было слышно как вздыхает, всхрапывает во сне его отец. Но дыхания Макара я не уловил. Я подтянулся, заглянул в комнату. Кровать Макара была разобрана. Самого его — не было. Худшие мои предчувствия оправдались. Значит, пока я безмятежно смотрел сны, здесь побывал Томат, каким-то образом заставил Макара пойти с ним к установке, а теперь они восстанавливают… но что?

Пока я пробежал весь поселок, то запыхался, разбудил всех собак, которые подняли истерику — в Таганроге слышно. Поближе к школе я перешел на шаг — зачем будить экспедицию?

Я отлично представлял себе, что между ними произошло. Для этого не надо быть Шерлоком Холмсом. Мой Макар приблизился к своей мечте. Он увидел настоящую Машину, он встретил Донина. Ему даже обещали, что возьмут в институт. Макар был как зерно в земле, которое лежит, ждет своего часа, ждет, когда пригреет солнце и потом начинает расти — и его уже ничем не остановишь. И вот к нему приходит этот Томат. Что-то Томату нужно. И Томат ему говорит: если ты не сделаешь того, что я тебе велю, то я тут же сообщаю обо всем Донину. Тебя, голубчик, выгоняют из экспедиции и так далее. А если сделаешь, никто не узнает и все будут друг друга любить… Вообще-то, как потом выяснилось, в своих рассуждениях я был прав. Именно так и случилось.

Томат явился к нему в половине двенадцатого. Макар не спал. В отличие от меня у него сонного комплекса нету. Он читал и переживал от неизвестности. Он ждал этого Томата. Он, как и я, рассудил, что тот ушел не зря. Вернее, Макар не знал точно, кого ждать — Томата или разъяренного Донина. В половине двенадцатого Томат постучал к нему в окно и вызвал на улицу. На улице он сказал, что ему требуется от Макара одна небольшая услуга. Запустить на десять минут машину. Макар, естественно, наотрез отказался. Тогда он напомнил Макару, что прошлой ночью он уже ее запускал. Но ради друга! — пытался сопротивляться Макар. И теперь, сказал Томат, тоже ради друга и ради тебя самого. Ты знаешь, что достаточно рассказать экспедиционному начальству, что вы с Костей натворили, придется вам с экспедицией прощаться навсегда. И еще платить за ущерб. Он, Томат, знал, какое плохое денежное положение у Макара и бил по самым больным местам. Макар все равно сопротивлялся, как спартанец на Фермопилах, но был обречен на гибель. Томат был беспощаден — ему нечего было терять, а приобрести он, как ему казалось, мог много. Я так думаю, что у некоторых людей в жизни такая ситуация бывает — надо выбирать между своей честью и своей любовью. И Макар, как большинство, выбрал любовь. Видно, ему показалось, что все еще обойдется. Тем более, что Томат объяснил ему доступно, что моя судьба тоже в его руках. Вот мой толстый и гениальный Макар покорно поперся к школе.

По дороге возбужденный, трепещущий от предвкушений Томат показал ему свою икону — ну ту самую, что получил от бабуси и теперь таскал с собой. Он сказал, что убежден, что в этой иконе есть внутренний слой, в смысле старая запись. Может быть шестнадцатого века и потому эта икона совершенно бесценная. Он даже при лунном свете показывал Макару эту икону, переворачивал ее обратной стороной и утверждал, что доска очень старая, черная, гнутая. Макар, конечно, ничего в этом не понимал, он шел и проклинал себя. И ничего не мог придумать. И постепенно в Макаре рос гнев. Макар медленно зажигается, но если зажегся — его не остановишь, в этом отношении он как носорог. Томат этого не знал и думал, что он уже победил.

Наверное, вы подумаете, до чего все неинтересно получается. Вы думали, что у Томата какой-то грандиозный план, что он задумал какое-нибудь преступление. А тут — какая-то сомнительная икона. Но, во-первых, у Томата кроме этой иконы не было ничего достойного восстановления. А во-вторых, запомните, что Томат — никакой не преступник, просто не очень приятный человек, корыстный, зануда, но никакой не преступник. Он всегда старается воспользоваться выгодными обстоятельствами. И очень спешит при этом. Потому он так и не разбогател. И не разбогатеет. Масштаба у него нет.

К тому времени когда я добрался до гаража, самое главнее уже произошло. Машина была запущена, а икона на подносе уже была заложена в нее.

Поэтому когда я заглянул в щель двери гаража, то увидел, что освещенный лампочкой под потолком стоит у пульта Макар. По его спине было мне понятно, как он взбешен и растерян. Неподалеку стоял Томат и не отрываясь смотрел на руки Макара, словно мог его проконтролировать.

Я не вошел сразу. Несмотря на то что я все знал заранее, оказалось, что я совершенно не представляю, что надо делать дальше. Вот я угадал, остановился, смотрю на них сквозь щель и не двигаюсь.

Машина щелкнула и Макар ее выключил.

— Все, — сказал он и обернулся к Томату. И вдруг я увидел, что в его глазах горит опасный огонек. Я бы назвал его огнем торжества. Огнем благородного безумия. И ему в этот момент было плевать на институт, на научное будущее — на все. Он победил.

От удивления я не заметил, как отворил дверь и вошел в гараж. Но все так волновались, что меня не услышали и не заметили. Что же такое удалось сделать Макару, что он победил этого Томата? Чему он радуется?

— Давай! — сказал хриплым шепотом Томат. — Его обычно приглаженные волосы растрепались, руки дрожали — он был кладоискателем, который вот-вот откроет крышку сундука. И я понял, что если все у него пройдет нормально, он никогда не остановится. Он будет отыскивать еще и еще для нас задания и каждый раз будет нас пугать…

Макар нажал кнопку, поднос медленно выехал из чрева машины.

Вот это номер!

На подносе лежало небольшое бревно, вокруг — кучка разноцветного порошка.

— Что? — спросил Томат. Он еще ничего не понял.

Я чуть не расхохотался. Как все просто! Если в той иконе и был второй слой, то Макар его игнорировал. Он вскрыл еще более глубокую память иконы — память о том, как она была просто деревяшкой. Бревнышком, из которого сделали доску.

— Где икона? — прохрипел Томат. — Где она, я спрашиваю?

— Вот она и есть, — сказал Макар и имел еще наглость улыбнуться. — Вот ее второй слой.

— Убийца, — сказал Томат и взял бревно с подноса. И даже перевернул его в руке, заглядывая на другую сторону, словно там могла сохраниться первоначальная живопись.

— Чего хотели, то и получили, — сказал Макар.

— Ну нет! — голос Томата вдруг поднялся. — Издеваешься? Или ты немедленно вернешь все на старое место…

— Нельзя, — сказал Макар. — И не кричите, люди спят.

— Ах нельзя! — И вдруг Томат поднял бревно и замахнулся им. — Заговорщики! Вредители!

Макар испугался за машину и бросился к нему, но Томат был сильнее. Он отбросил Макара в сторону и кинулся к машине.

До того момента я стоял, как пришпиленный к месту. Я был как во сне, как зритель, который знает, что вмешаться в то, что видишь, невозможно. Анна Каренина все равно бросится под поезд. Но когда Макар со стоном упал на пол, а Томат бросился к машине, я пришел в движение. Бессознательно.

Я даже не помню, как мне удалось подставиться под удар, направленный на пульт. Он просто чудом не сломал мне плечо — ведь бил он, как сумасшедший, изо всей силы. Рука сразу онемела, но я все равно закрывал собой машину и старался при этом одной рукой вырвать у него дубинку-икону.

Не знаю, чем бы это кончилось — но на помощь ко мне пришел Макар и сонный Кролик. Оказывается, он услышал шум в гараже и пошел проверить.

Когда мы скрутили Томата, к этому времени уже полэкспедиции сбежалось к полю боя. Рука болела страшно. Томат никак не мог прийти в себя, он все еще ругался и совал всем в лицо дубинку, крича, что это — Андрей Рублев. Дубинку у него отобрали. У меня жутко болела голова, а про руку и говорить не приходится. Я даже плохо соображал. Как сквозь воду, ко мне доносился сбивчивый рассказ Кролика, в котором все получалось наоборот. Оказывается, это злоумышленник Томат ворвался в гараж, а я, оказывается, жертвуя собой, спас эту машину.

Кто-то побежал за врачом, Донин смотрел на меня как на героя и мне очень хотелось остаться героем, но я понимал, что это уж будет слишком. Поэтому я сказал:

— Да не спас я ее, а чуть не погубил. Я во всем виноват.

— Бредит, — сказал Кролик. — По голове ему дали, вот и бредит. Я сам видел, как он машину спасал.

— Это я уже потом, — сказал я. — Потом, понимаете?

— Такой худенький, а герой, — сказала Шурочка.

— Нееет! — закричал я.

Но они меня не слушали.

Только на следующий день все стало на свои места.

Это был не очень приятный день.

Но два утешения все же были.

Во-первых, из экспедиции нас все же не выгнали.

Во-вторых, Томат уехал. И полагаю, что навсегда. А Люси переживет. Завтра она обещала придти на танцы в экспедицию.


Кир Булычев

ЧЕРНЫЙ САКВОЯЖ

1

2

3

4

5

<p>Кир Булычев</p> <p>ЧЕРНЫЙ САКВОЯЖ</p>
ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ

<p>1</p>

Я сначала увидел саквояж, а потом человека. Саквояж — это древний гибрид сумки, чемодана и портфеля, такие носят доктора в исторических фильмах. Теперь их, по-моему, не делают.

Вроде бы саквояж должен быть добрым, толстым и надежным.

Приходил чеховский доктор, велел открыть рот, давал капли или микстуру — тогда даже еще уколов не умели делать.

А этот саквояж мне не понравился.

Саквояж спускался в подземный переход. Его нес небольшой человек, совершенно непохожий на доктора. Ни на кого не похожий человек, потому что он был похож на всех сразу.

А сзади, шагах в двух, брел плотный сутулый мужчина в маленьких толстых очках.

Я смотрел на саквояж и почти догнал их.

Спина сутулого мужчины дергалась передо мной, потому что он все время сбивался на бег, а потом тормозил, стараясь забежать вперед владельца саквояжа.

Неожиданно тот, кто нес саквояж, прибавил шагу, его преследователь тоже прибавил шагу, а я не стал спешить. Мало ли какие бывают у людей проблемы.

Но получилось так, что из подземного перехода мы не вышли.

Погода была ветреная, солнечная, но ненадежная. Фиолетовые тучи выскакивали, как из засады, и плевались короткими ливнями. Очередная туча таилась за крышей высокого дома и выскочила как раз, когда я выглянул из перехода. С неба упала стена ливня.

Я отступил на несколько шагов в глубь перехода и услышал злой громкий шепот:

— Верните немедленно.

Я оглянулся. Те же двое. Мужчина в маленьких очках теснил того, что с саквояжем, к стене. Незаметный человек елозил спиной по тусклому кафелю стены и повторял со злостью:

— У вас нет доказательств. Вы никогда не докажете…

— Отдайте саквояж. Я все понял.

Этот странный разговор тянулся, как затертая пластинка, которая застряла на одной фразе: «Степь да степь кругом… степь да степь кругом…»

Вдруг они прервали разговор и как по команде посмотрели на меня.

Я увидел очень холодные, светлые глаза незаметного человека и растерянные добрые, окруженные оправой очков глаза плотного. Я невольно отвел взгляд. Получилось, что я подслушиваю.

И тут же ливень оборвался, так же незаметно, как начался. Толпа бросилась наверх, разъединила меня со спорщиками, и я потерял тех людей из виду.

Я не думал, что когда-нибудь их еще увижу. Но увидел.

Сначала я увидел незаметного человека с черным саквояжем.

Примерно через полтора часа.

Я заскочил домой, пообедал, потом побежал в кружок.

Надо сказать, что я всегда бегаю. Во-первых, это очень помогает поддерживать тонус — ведь проводим в классе полдня в сидячем положении. А потом собираемся еще всю жизнь сидеть — в институте, на работе, на пенсии… Так что единственное спасение от ранней старости, от ожирения и лени — это бег. Я не признаю бег трусцой по утрам. Лишняя потеря времени. Да и неудобно как-то в трусах носиться по улицам. Из автобусов на тебя смотрят как на сумасшедшего. Бежать надо по делу. В булочную послали — беги, в школу — беги, из школы — беги. Экономия на времени, на транспорте и бодрость духа.

Я примчался в Дом пионеров в половине четвертого. У меня было полтора часа времени до встречи со Сорокалетом. Сорокалет, если вы случайно не слышали, великий изобретатель. У самого сорок авторских свидетельств, а у его учеников — более трехсот. Я считаю, что это очень достойная пропорция. Встречу с ним мне устроил наш руководитель, Стасик. Он сам занимается у Сорокалета на семинаре изобретателей и считает его гением. А я, единственный из наших кружковцев, насчет которого он попросил Сорокалета, чтобы он со мной поговорил.

Я не хочу хвастаться, это не в моих принципах, но я согласен со Стасиком. Наверное, это вызвано тем, что мои работы отличаются от работ других ребят. Я всегда иду от того, что нужно человечеству. Вы можете возразить: разве не нужна человечеству машина времени или вечный двигатель? Но разумный человек ответит: подобные забавы антинаучны и, хоть даже у нас в кружке есть братья Симоны, которые строят уже восьмую модель вечного двигателя, это означает лишь, что они хотят выделиться и плохо знают теорию. Есть другая категория юных изобретателей — те, кто изобретает всем известное, потому что это легче сделать. Например, три года у нас делали робота. Робот ходит, мигает лампочками, двигает руками, но все равно это игрушка, хоть его всегда показывают на вечерах и все хлопают в ладоши и кричат: ах, какие умные подростки!

Я уже сейчас занимаюсь проблемами окружающей среды. Я придумал проект судна, которое может очистить от нефти и других отходов большую акваторию, и действует это судно по принципу промокашки. Или, может тех машин, которые подметают улицы. Представляете круглую щетку, которая вертится, собирая грязь с мостовой и загоняя ее внутрь кузова? Такого рода пластиковым пористым валом я снабжаю мои суда. Грязь с поверхности воды впитывается в вал и подается в цистерну. Над цистерной вал прижимается, отдает содержимое и вновь готов к употреблению.

В тот день я должен был встретиться с самим Сорокалетом и потому, сами понимаете, волновался больше, чем перед экзаменом. У меня была робкая надежда, что Сорокалет согласится взять меня в свой семинар. Правда, там занимаются как минимум студенты и семиклассников он, конечно, не брал. Но я хотел доказать Сорокалету, что возраст таланту не помеха. Известно, что Моцарт уже в три года играл на скрипке.

Поэтому неудивительно, что весь день у меня пошел наперекосяк. Я умудрился получить двойку по истории, чего со мной не случалось уже полгода, хотя я историю не люблю и считаю ее пустой наукой — часы, которые мы тратим на нее, можно было употребить с пользой — учить побольше математики.

Дома я тоже вел себя не лучшим образом. Во-первых, забыл заплатить за квартиру, потом сжег яичницу, наконец, когда позвонил Артем, я забыл передать ему, что Настасья будет ждать его у кино в половине седьмого. Правда, этот мой грех был самым незначительным, так как они все равно друг друга отыщут, даже если во всем городе перегорит свет или сломаются все троллейбусы. У этих влюбленных какое-то шестое чувство. Мне иногда просто смешно на них смотреть. Настасья совершенно забросила учебу в техникуме. Артем бросил заниматься боксом, потому что у них не хватает времени на свидания. Я считаю, что любовь такая же вредная штука, как история. Она отвлекает от производительного труда и увеличивает энтропию. Я уверен, что оптимальное состояние моей сестрицы и Артема — оцепенение. Они бы рады просиживать друг перед дружкой целыми сутками, пожирая партнера пламенными взорами. Но повторяю: это мое личное мнение, и я его никому не навязываю. Но я убежден, что Руслан разделяет эту точку зрения.

В общем весь день я находился под ощущением великого перелома в моей жизни и не обращал внимания на обыденные мелочи. Даже удивительно, что я заметил ту парочку — плотного мужчину в очках и незаметного человека с черным саквояжем.

В кружке я провел около часа. Все равно надо было убить время. Я пообщался с братьями Симонами, которые как раз разбирали очередную модель вечного двигателя, убедившись в его нецелесообразности, и собирались использовать некоторые его части для новой, такой же бессмысленной модели. Я знал, что ничего им не докажу и поэтому не доказывал. Все это время думал. Ведь мне нужно было доказать Сорокалету, что я как изобретатель чего-то стою. Я мысленно повторял обоснования некоторых моих работ и даже придумывал за Сорокалета возражения.

Все кружковцы знали, что мне сегодня идти к Сорокалету и очень сочувствовали. Я пришел в мой уголок, где на стенах висели рисунки, схемы и две грамоты, которые я получил в этом году. Вообще-то грамот я не храню — не в грамотах дело.

Из моего уголка, от рабочего стола, видна дверь, которая ведет в коридор. Это маленький коридор к мастерской. Мастерская у нас двенадцать квадратных метров, но в ней умещается токарный станок и верстак. В тот день в мастерской никого не было.

Коридор был слабо освещен, одной лампочкой. Под лампочкой стоял стул. На стуле сидел незаметный человек с черным саквояжем. Он держал саквояж на коленях и возился с его застежкой.

И вдруг я испугался. Даже не знаю, почему. Вообще-то я не очень трусливый, но очень уж странным мне показалось это совпадение. К тому же в коридор можно было пройти только через нашу комнату, а через нее за последний час никто не проходил.

Наконец незаметный человек справился с застежками, саквояж распахнулся. Внутри что-то блестело. Потом послышалось тихое жужжание, которое странным образом отразилось в моей голове. У каждого человека есть свой невыносимый звук. Я, например, не выношу, когда ладонью сметают крошки со скатерти, а Настасья буквально умирает, если кто-то скребет вилкой по тарелке. Так вот это жужжание было невыносимым.

Я боролся с желанием убежать, потому что надо было подойти к незаметному человеку и спросить, что он здесь делает.

Я даже поднялся из-за стола, но потом застыл.

Человек совершенно не обращал на меня внимания. Он что-то подкручивал в своем саквояже и руки его, утопленные в пасти саквояжа, шевелились, будто он чистил там апельсин.

Наконец, я решился. Я сделал шаг к двери, и тут услышал голос Женьки Симона:

— Что вам здесь нужно? — Оказывается Симон тоже заметил этого человека, но так как раньше он его не встречал, то он не испугался.

— Одну минутку, — ответил человек, не отводя взгляда от саквояжа.

— В самом деле! — услышал я собственный голос. — Что вам тут нужно?

— Все, — сказал человек и захлопнул саквояж. — Я кончил, не беспокойтесь, все в порядке.

Он говорил как зубной врач, который уже поставил пломбу и обещает, что больше больно не будет.

Человек поднялся и пошел от нас к двери в мастерскую.

— А я все-таки спрашиваю, что вы здесь делаете? — вспылил Симон. — Туда нельзя!

Но человек уже открыл дверь в мастерскую.

Потом дверь закрылась. Мы были так удивлены, что потеряли, наверное, целую минуту, прежде чем побежали за ним.

Мастерская была пуста. Все там стояло на своих местах, но ни одной живой души.

Окно было открыто. Оно выходило во двор. Первый этаж, но довольно высокий.

Я выглянул в окно. Внизу какие-то малыши возились в песочнице.

— Ребята! — крикнул я. — Из нашего окна кто-нибудь прыгал?

— Куда прыгал? — спросил один из малышей.

— Вниз.

Но я уже понял, что от них никакого толку не добьешься.

Женька Симон возился за моей спиной.

— Ты чего? — спросил я, обернувшись.

— Проверяю, чего он похитил.

Разумеется, ничего тот человек не похитил. Он приходил за другим. Но в тот момент я еще не понимал, зачем он приходил.

<p>2</p>

Я бы глубже задумался о том, что же делал незаметный человек в нашем доме пионеров, но в тот момент я очень спешил — Сорокалет наверное уже ждал меня.

Я поспешил к автобусу.

У меня было странное, какое-то опустошенное состояние. Вроде бы все в порядке, я еду к самому Сорокалету, сбывается моя мечта. Но почему-то мне было куда приятнее думать о том, что установилась хорошая погода, и облака текут по небу как льдины по реке весной, что скоро я поеду в Сызрань, к тетке, на каникулы, что Артем собирается жениться на Настасье, как только им исполнится по восемнадцать лет, а я не знаю, хочу ли я, чтобы моя сестра выходила замуж, или нет. И вот от этих мыслей моя встреча с Сорокалетом уже не казалась мне такой важной, и даже приятнее было думать о том, как я буду рыбачить, чем…

Тут автобус остановился, и я оказался перед пятиэтажным скучным зданием института, в котором работал Сорокалет.

В вестибюле сидел за столиком вахтер, который сразу углядел меня среди прочих людей. Ни у кого этот вахтер не спрашивал пропуска, я даже думаю, что и не нужен пропуск в этот мирный институт, но на меня он сразу сделал стойку. Сейчас закричит: «Мальчик, ты куда!» И чтобы не подвергаться унижениям, я сам к нему подошел деловым шагом и сказал почти сурово:

— Мне к товарищу Сорокалету.

Вахтер, конечно, не ожидал такого тонкого хода с моей стороны и послушно принялся водить пальцем по списку телефонов, соображая, видно, кто такой Сорокалет, хотя ему следовало бы знать наизусть это великое имя. Потому что знаменитый изобретатель сделал бы честь любому институту…

Вахтер не успел мне ничего ответить, потому что мое внимание отвлек человек, спускавшийся по лестнице. Он был склонен к полноте, сутулился, маленькие толстые очки сползли на кончик носа. Человек был невероятно печален, можно сказать, убит горем. Это был тот самый мужчина, которого я видел в подземном переходе, когда он преследовал незаметного человека с саквояжем.

Тогда, под землей, я был ни при чем и не вмешивался в чужие дела. Но тот, с саквояжем, побывал в нашем кружке, и теперь я имел полное право спросить плотного человека, что за тайна связана с черным саквояжем.

И в этот момент вахтер, завершив мыслительную работу, вдруг громко сказал:

— Сорокалета спрашивал? Павла Никитича? Так вот идет собственной персоной.

И показал на плотного человека в маленьких толстых очках.

Вот это совпадение было выше моего понимания. Я буквально остолбенел.

Полагаю, что на моем месте вы бы тоже остолбенели.

Сорокалет прошел мимо меня, ничего не замечая, и вышел на улицу.

— Переживает, — сказал вахтер сочувственно. — Как не переживать, если на Ученом совете, при всем народе, солидный человек, а провалился.

Мне бы, конечно, спросить, почему такой великий человек, как Павел Никитич Сорокалет, гений изобретательства, мог провалиться на Ученом совете, но вахтер перестал для меня существовать. Я уже несся за Сорокалетом.

Я догнал Сорокалета в сквере. Он остановился как человек, не знающий, куда идти дальше, потом направился к скамеечке. Я глядел, как он постоял возле скамейки, потом почему-то нагнулся, смахнул с нее пыль, осторожно сел и уставился перед собой пустым взором. К такому человеку даже подходить неловко. Но я все же подошел. Ведь он сам назначил мне встречу.

— Павел Никитич, — сказал я, — моя фамилия Бабкин.

Сорокалет очень удивился.

— А почему Бабкин? — спросил он серьезно. — Рано еще.

— Что рано?

— Бабкин. Ты пока Деткин. Или даже Внучкин.

Если бы так пошутил кто-то другой, я бы возмутился и ушел. Но я знал, что у Сорокалета несчастье. И притом я даже догадывался, кто причина этого несчастья. Поэтому я ответил: «— Простите, Павел Никитич. Вы меня пригласили, чтобы поговорить о моих изобретениях. Но я понимаю, что вы находитесь в подавленном состоянии. Поэтому я могу уйти.

Я, конечно, никуда не ушел.

Мои слова не сразу дошли до Сорокалета.

— О чем говорить? — спросил он после паузы.

— О моих изобретениях. Я из Дома пионеров. Занимаюсь изобретениями в области практической экологии.

Я назвал свою фамилию. Она у меня редкая.

И тогда Сорокалет засмеялся.

— Я же говорил, что ты Деткин!

Я понял, что слишком волнуюсь. Перепутать собственную фамилию! Я даже забыл на минутку о человеке с саквояжем. Мне так не хотелось казаться растерянным ребенком.

— Я — изобретатель! — воскликнул я. — Уже третий год я отдаю все силы этому делу. Я не хочу хвастаться, но все говорят, что у меня есть талант. И он не зависит от того, Деткин я или Бабкин!

Нечаянно я раскричался и люди, проходившие через садик, с удивлением смотрели на мальчика, который машет руками, подпрыгивает перед самим Сорокалетом.

— Прости, — сказал Сорокалет. — Я расстроен. Но если ты изобретатель, расскажи мне, что ты изобрел… Хотя я тебе ничем не смогу помочь.

— Как же так, — сказал я. — Я ждал встречи с вами давно. Моя мечта работать в вашем семинаре.

— Так что же о изобретениях?

— Я хотел познакомить вас с тремя из моих работ, — начал я. Этот текст был подготовлен мной заранее. — Первая моя работа касается очистки водоемов от загрязнения и построена на таком принципе…

И тут вдруг я понял, что не имею представления о том, на каком принципе строится моя работа.

Сорокалет ждал. Он смотрел мимо меня, вдаль, глаза его были задумчивы и печальны. А я в этот момент увидел птицу на ветке, может быть воробья, я еще не занимался всерьез орнитологией, и я стал смотреть на птицу и ждать, когда она улетит. А птица не улетала. И больше ни одной мысли в голове не было.

— Ну что же? — спросил Сорокалет. Я не знаю, сколько он ждал.

— Я забыл, — признался я.

— Забыл, расскажи о втором изобретении.

Это была великолепная мысль. Конечно же, мне надо было догадаться самому. Я с облегчением вздохнул и сказал:

— Второе мое изобретение…

Птица как назло не улетала с ветки. Ну что, привязали ее, что ли? Я не сомневался в том, что я что-то изобрел. Наверняка изобрел, но в том месте мозга, где должно было лежать изобретение, была громадная гулкая пустота. И неожиданно для себя самого я спросил:

— А этот человек, который с черным саквояжем, он что у вас отнял?

Я спросил это, потому что хотел отвлечь Сорокалета от моих несчастных изобретений, которых на самом деле не было.

Сорокалет сразу ожил.

Он даже вскочил со скамейки. Словно его включили в сеть.

— Ты что об этом знаешь? Говори!

— Я видел вас днем. Вы шли за ним и о чем-то просили.

— Поздно, — сказал Сорокалет. — Я его упустил. Я думал, что ты еще что-нибудь знаешь… Впрочем, откуда тебе знать?

— Я его видел потом, — сказал я. — Он приходил к нам в Дом пионеров. Сидел…

— И что делал? Что он еще делал?

— Сидел и ничего не делал. Открыл свой саквояж, копался в нем, а потом, когда мы его спросили, что он делает, повернулся и ушел. Через мастерскую, через окно.

— Открывал? А близко он был от тебя?

— Ну как вы.

— Стой, Деткин, повтори: ты зачем хотел меня видеть?

— Моя фамилия Бабкин, — сказал я. — Мне сказали, что вы можете со мной поговорить, потому что мои изобретения представляют интерес для науки.

— И ты можешь мне изложить суть изобретений?

— Я же говорил… — и тут меня снова застопорило. И я стал глядеть на птицу.

Сорокалет очень мною заинтересовался. Он приблизил свои очки ко мне, наклонился и понизил голос, задавая следующий вопрос:

— А сегодня утром, даже днем, ты знал, что изобрел?

— Я и сейчас знаю… нет, не знаю.

И вдруг я понял, что в самом деле забыл, полностью. Начисто забыл, что же изобрел.

— Я забыл? Этого не может быть!

Я боялся, что Сорокалет сейчас рассмеется, в самом деле можно рассмеяться — приходит к тебе мальчик, фактически ребенок, который говорит, что хочет заниматься в твоем семинаре, а ничего не знает. И изобретений у него никаких нет.

Сорокалет не смеялся. Он смотрел на меня серьезно, с сочувствием, но мне все равно хотелось ему доказать, оправдаться.

— Если вы не верите, — сказал я, — то можно позвонить к нам в кружок. Там вам любой скажет, что я получил премию. Про меня заметка была в «Юном технике»…

— Я тебе верю, — сказал он. — Больше того, я верю, что у тебя были очень хорошие изобретения, настолько хорошие, что их надо было украсть.

— Кому надо было украсть?

— Тому человеку, с черным саквояжем.

— Как можно украсть? Я же их не патентовал. Я только думал о них.

— Я тоже думал, — сказал Сорокалет. — И когда это случилось, я не сразу сообразил. Но потом все же додумался. Правда, какие-то сомнения у меня оставались до сих пор. И ты их рассеял. Теперь все ясно — надо действовать.

— Пал Никитич! — взмолился я. — Расскажите мне, пожалуйста, в чем дело. Я же ничего не понимаю.

— Садись. — Он сел на скамейку и я понял, насколько он изменился за последние минуты. Глазки за толстыми стеклами очков буквально пылали, щеки покраснели и уголки губ приподнялись, отчего его лицо потеряло обиженное и растерянное выражение. Стало обыкновенным и добрым, и даже очень приятным лицом.

Я послушно сел рядом с ним.

— Это случилось сегодня днем, — сказал Сорокалет. — Я как раз собирался обедать, когда он пришел. Он сказал, что должен мне передать привет от моего знакомого, но никакого знакомого в городе Брянске у меня нет. В общем, ему было все равно, верю я ему или нет. Ему нужно было потянуть время. Он сел, раскрыл свой саквояж и сделал вид, что ищет письмо. А я как-то не обратил на него должного внимания. Я собирался обедать, а он мне очень мешал. Я сказал ему, что, пока он будет искать письмо, я буду собираться. И он был рад. Он возился в своем саквояже. Потом закрыл его и сказал, что письмо он забыл в гостинице. Мы вышли с ним вместе, он молчал. Он мне показался странным. Ты знаешь, что такое интуиция?

— Знаю, — сказал я.

— Так вот, интуитивно я ощутил в нем что-то чужое. Словно рядом со мной идет не человек, а какой-то… какое-то существо. И, может быть, я бы ничего не понял, если бы вдруг, еще на лестнице, не решил мысленно повторить ход моих аргументов. Мне сегодня надо было выступать на Ученом совете и защищать одну идею… впрочем я тебе не смогу сказать, какую идею, потому что ее не помню. Я спускался по лестнице, почти не замечая этого человека, и старался восстановить ход моих аргументов. И тут я понял, что не имею никакого представления о моем собственном изобретении. Я очень удивился и чтобы проверить, нет ли у меня провала в памяти, переключился на другую мою идею, о которой думал ночью. И оказалось, что и этой идеи во мне нет. Я не знаю, что меня заставило поглядеть на этого человека с саквояжем. Он к тому времени обогнал меня и уже выходил на улицу. У меня не было никаких доказательств, что он имеет отношение к моей забывчивости. Я только поглядел ему вслед. И вдруг он обернулся и улыбнулся мне. Как улыбаются механические куклы. И похлопал ладонью в черной перчатке по саквояжу. И тогда меня озарило: мои мысли в этом саквояже. Я ему крикнул: «Постойте!» Он прибавил шагу. Я побежал за ним. Я уже не сомневался, что меня обокрали. Если бы я остановился и задумался, я бы понял, что такого быть не может. Нельзя украсть у человека мысли, причем не все, а только некоторые мысли. До этого земная наука не дошла, это я гарантирую. Но я об этом не думал. Я бежал за ним, я просил его вернуть мне мысли, я умолял, я грозил… А он только улыбался.

— Тогда я вас и увидел, — сказал я.

— Вот именно. В подземном переходе? Не помню, может это было и в подземном переходе. А потом он исчез… сбежал. А я решил, что мне все это померещилось. Я начал рассуждать. Я уговорил себя, что такого не может быть. Я провел целый час над моими записками и оказалось, что я ничего не понимаю в чертежах. Как будто они написаны каким-то другим человеком. Я торжественно провалился на Ученом совете. Я стоял как столб. От моего выступления зависела судьба не только моего изобретения, но и многих людей, которые должны были его воплощать в жизнь и пользоваться его плодами. Я сказался больным… Бедный мальчик!

Последние его слова относились ко мне.

Но я не был так расстроен, как должен был быть расстроен.

Сейчас объясню, почему.

Еще несколько минут назад я был совершенно одинок в этом мире. Ограбленный, ничтожный человек. Никто меня не мог бы понять. В лучшем случае бы отмахнулись от моих жалоб, в худшем — отвезли бы в сумасшедший дом. Особенно, если бы я стал рассказывать о человеке с саквояжем.

И вдруг оказывается, что я не один. Что у меня есть союзник. Да еще какой! И не только он мне нужен, но и я ему необходим. И мы должны вдвоем разрешить неразрешимую загадку.

— А может он шпион? — спросил я.

— Не похоже, — серьезно ответил Сорокалет. — То, что он делает, у нас еще никто делать не умеет. И не к чему. Наши с тобой изобретения не представляют никакого секрета. Через несколько месяцев или лет о них можно будет прочитать в любом журнале или увидеть их на практике. У меня другая версия…

— Инопланетяне! — сказал я. — Летающая тарелочка.

— Упрощенно говоря, так.

— А я еще вчера с ребятами спорил, — сказал я. — Потому что я противник летающих тарелочек. Я думаю, что это миф двадцатого века.

— Для меня это сейчас не миф, а рабочая гипотеза, — сказал Сорокалет. — Я основываю ее на том, что если нигде на Земле люди не могут красть мысли, то значит это делают люди, которые живут не на Земле.

— Тогда пошли, — сказал я.

— Куда?

— В милицию. Поднимем милицию на ноги. Опасный пришелец в Москве! Ворует мысли.

— И знаешь, что они тебе ответят, Бабкин?

Я немного подумал и как здравомыслящий человек вынужден был признать:

— Они вызовут врача. Но если я буду не один…

— Тогда они вызовут двух врачей.

Я задумался. Сорокалет был прав. Я бы на месте милиции не поверил бы и десяти свидетелям, если они говорят, что у них украли мысли. Может мыслей и не было? Я даже попытался еще раз вспомнить, что же такое я изобрел. Оказалось, ничего не изобрел. Птичка наконец улетела.

— Выход один, — сказал Сорокалет. — Найти его и упросить…

— Упросить — из этого ничего не получится, — сказал он. — С ворами так не разговаривают. Он у нас украл. Мы у него — отнимем!

— Что ты! — Сорокалет смутился. — Это же опасно.

— А вы подумали, что он сейчас ходит по Москве и продолжает свое черное дело? Каждая минута опасна. Если так будет продолжаться, то через неделю мы все останемся без мыслей. А вдруг он не один?

— Но как мы отнимем?

— Еще не знаю. — Я понял, что практически я куда лучше приспособлен к жизни, чем великий изобретатель Сорокалет. Он наверное и не дрался никогда.

— Сначала его надо отыскать. А потом будем действовать.

Сорокалет печально вздохнул.

— Ты представляешь себе масштабы Москвы? И один человек… всего один. Ничем не выделяется.

— Ничего подобного. Выделяется, — сказал я. — У него черный саквояж. Давайте рассуждать.

— О чем?

— Мы же с вами изобретатели. Мыслители.

— Бывшие.

— Отнимем саквояж, отнимем и мысли. Чудес не бывает. Этот пришелец — вполне реальный. И он не каждую мысль тянет, а только ту, что ему нужна.

— Почему ты так думаешь?

— А скажите, кто-нибудь еще из ваших коллег жаловался?

— Нет, никто… насколько я знаю.

— А я сейчас проверю. У вас двушка есть?

Сорокалет смотрел на меня с уважением. Нет, он не организатор, он только мыслитель.

Я взял у него двушку и мы пошли звонить. Мы позвонили к нам в Дом пионеров. К телефону подошел Женька Симон.

— Симон, — спросил я. — С тобой ничего не случилось?

— В каком смысле?

— Как твой вечный двигатель работает, ты помнишь?

— Конечно, — сказал Симон. — Мы делаем бесконечную цепь и в ее звенья вставляем полушария, наполненные водой…

— Хватит, — сказал я и повесил трубку.

Потом я обернулся к Сорокалету, который переминался с ноги на ногу, и сказал:

— Моя версия была правильной. Им нужны не все мысли.

— Да, разумеется, — сразу согласился Сорокалет. А я подумал, как мне его жалко. Вот мне куда легче. Пройдет какое-то время, даже если мы и не поймаем этого похитителя, и я снова чего-нибудь изобрету. Ведь у меня вся жизнь впереди. А ему трудно. Он уже пожилой, ему под сорок. У него положение, ученики, семинар, на него люди смотрят, а он им ничего ответить не сможет. Нет, решил я, так я этого не оставлю. Расшибусь, а верну доброе имя и великие мысли знаменитому изобретателю.

— Поехали ко мне домой, — сказал я.

— К тебе? Зачем? Я лучше к себе пойду.

— Мы возьмем Руслана. Он нам поможет.

— А кто такой Руслан?

— Мой лучший друг.

<p>3</p>

Сорокалет отказался подняться ко мне. Я не возражал. У меня, как всегда, беспорядок, который создаю не только я, но и Настасья. Моя старшая сестра так глубоко влюблена, что забыла, как моют посуду и подметают пол. Приходится мне самому, чтобы не было лишних семейных сцен, брать на себя ее обязанности.

Руслан обрадовался мне, соскучился. Мы все в доме очень заняты. Мать на работе, Настасья любовью, а я изобретательством, и ему достается мало ласки. Раньше, когда Руслан был щенком, я его обучал, надеялся, что он научится считать, к может немного говорить, но все это окончилось неудачей и потому я занялся другими проблемами.

— Руслан, — сказал я. — Ты уже большой и умный пес. Твои сопородники плавают у берегов Ньюфаунленда и спасают рыбаков. Ты же зазря жуешь кости. Теперь от тебя зависит судьба человечества.

Руслан склонил большую черную печальную голову, обидевшись на мой упрек. Но перспектива помочь человечеству его утешила и он побежал к двери.

Сорокалет маялся у подъезда и при виде Руслана отпрянул, чуть не упал.

— Не бойтесь! — сказал я. — Руслан не кусается.

Сама мысль о том, что можно кусать другое живое существо, была для Руслана настолько же отвратительна, как для меня. Руслан даже ахнул.

— Руслан, — объяснил я, — это товарищ Сорокалет. Он знаменитый изобретатель. Его ограбили. Кстати, и меня тоже. Ограбил нас один человек, который прилетел с отдаленной звезды. Зачем ему это нужно, мы еще не знаем, но он крадет выдающиеся мысли.

— А-ф, — негромко ответил Руслан. Этот сдержанный звук означает, что Руслан в целом проблему осознал.

— У нас, возможно, есть след этого негодяя, — сказал я.

Сорокалет смотрел на меня как на сумасшедшего, потому что раньше он, наверное, не встречал такого понимания между человеком и собакой. А Руслан, он ведь большой хитрец, так смотрел на него, будто умеет говорить и мыслить.

Я отвел Руслана к Дому пионеров, но заходить внутрь не стал, а прошел прямо во двор, под окно, из которого выбрался человек с саквояжем. Окно было на первом этаже, но этаж высокий, я доставал до подоконника только встав на цыпочки. Руслан, хоть и умный пес, долго не понимал, что ему надо встать на задние лапы. А Сорокалет, хоть за последние минуты и привык к Руслану, помочь ему боялся. С громадным трудом я заставил все же Руслана поднять к подоконнику свою тяжелую морду и тут же Руслан от подоконника отпрыгнул и начал обнюхивать землю. Он учуял что-то очень для него неприятное.

В тот же момент из окна высунулся Женька Симон, которого привлек шум, поднятый нами.

— Вы что? — спросил Он.

Но я не смотрел на Симона, только отмахнулся. Шерсть на загривке моего пса поднялась дыбом, верхняя губа изогнулась, открыв клыки. Таким злым я Руслана давно не видел.

— Старик, — сказал я ему. — Не волнуйся. Возьми себя в лапы. Нам нужно его найти.

Руслан и смотреть на следы не хотел. Как будто они были смазаны нашатырем. Мне пришлось его уламывать как маленького, а это было нелегко, потому что Женька Симон вылез из окна и вмешался в разговор, ничего не понимая, Сорокалет, который вдруг поверил в способности Руслана, тоже начал уговаривать пса, а ребятишки, которые играли во дворе, прибежали и шумели вокруг.

Наконец, Руслан сделал мне одолжение и, не скрывая отвращения, пошел по следу. Я не сомневался, что он правильно взял след, потому что он никогда бы не стал кривляться, если бы это был обыкновенный след. Он шел к проходу в соседний двор и это было хорошо, потому что на улице следы исчезают под ногами других людей и тут даже руслановых способностей не хватило бы.

У прохода в соседний двор я придержал Руслана и твердо сказал всем любопытным, включая Женьку Симона, чтобы они исчезли. Эти уговоры заняли еще минут пять. Но в конце концов мы остались втроем.

Мы пересекли двор и следы привели нас к небольшой двери в желтом старом доме. Дом был велик и я никак не мог сообразить, что это такое. Дверь была приоткрыта и мы вошли в нее. За ней был полутемный коридор. Руслан заволновался и я понял, почему: в коридоре царили различные съестные запахи. Даже мне они напомнили о том, что я забыл пообедать, а представьте себе положение голодного Руслана с его чувствительным нюхательным аппаратом. Но мы преодолели эти соблазны и пошли дальше.

Руслан потянул меня вверх по небольшой лестнице, освещенной маленькой лампочкой без абажура. В этот момент с дальнего конца коридора показался человек в голубом халате, который нес, прижав к животу, ящик с редиской.

— Эй! — крикнул он. — Вы что здесь делаете? Сюда нельзя.

— Скорей, — шепнул я Сорокалету, который хотел было начать объяснения с тем человеком. Я надеялся, что ящик помешает ему преследовать нас.

И в самом деле, обернувшись с лестницы, я услышал, как шаги преследователя остановились. Сейчас он думает, понял я, поставить ящик или забыть о нас.

Дальше я не слушал. Руслан, рыча как отдаленный гром, тащил меня вверх. Потом мы промчались каким-то коридором, проскочили еще один пролет лестницы. Я всей спиной ощущал тяжелое дыхание Сорокалета, который не привык бегать по лестницам. Затем была еще одна дверь, которая, распахнувшись, вывела нас в куда более широкий и хорошо освещенный коридор, с ковровой дорожкой на полу. По обе стороны шли одинаковые двери с номерами на них. А в дальнем конце коридора, удивленно подняв голову, сидела за небольшим столом полная женщина.

Именно к ней нас и волок неудержимый Руслан.

Женщина грозно поднялась нам навстречу.

— Что-то будет, — сказал я.

Женщина, судя по ее виду, ничего и никогда не боялась, так что перед Русланом она не отступит.

Но я не мог ничего поделать. Ни остановить Руслана, ни остановить женщину.

И только буквально натолкнувшись на нее, Руслан затормозил.

— Так, — сказала женщина. — Значит бегаем?

— Простите, — сказал я. — Мы только на минутку. Нам надо найти одного человека. Мы найдем и уйдем.

— Проживание с животными, — сказала женщина, — строго запрещается.

— Но мы не проживаем. Мы не собираемся проживать, — сказал я и обернулся к Сорокалету за поддержкой. Хотя уже понимал, что в житейских ситуациях Сорокалет — плохая опора.

— Мы сейчас, — завякал мой великий коллега. — Мы только одну минутку, мы не знали.

Прозвучали эти слова так неубедительно, что я бы на месте той женщины решил, что мы собираемся украсть у нее шариковую ручку. Даже мой неустрашимый Руслан оробел. Он мог бы встретить грудью пятерых бандитов, но когда женщины разговаривали с ним таким тоном, моему псу хотелось поджать хвост и уйти под диван.

— И вообще, — голос женщины катался по коридору, как паровоз, — как вы сюда проникли?

— Снизу, — сказал я покорно. — Через кухню.

Я первым из всех догадался, что мы попали в гостиницу «Мечта» через задний ход. Я часто проходил мимо этой гостиницы, но как-то не задумывался, что сзади она выходит прямо к нашему Дому пионеров.

— Если вы сейчас же не покинете помещение, — сказала женщина…

Но завершить свою фразу она не успела, потому что Руслан нас всех перехитрил. Оказывается, он только притворялся, что перепугался. В самом деле он вертел носом, и обдумывал следующий ход. Неожиданно он рванул так, что я выпустил поводок, на полусогнутых лапах проскользнул мимо дежурной и подбежал к двери номер 26. Перед дверью он сделал стойку и два раза гавкнул так, что даже женщина оробела.

— Вот видите, — сказал я, воспользовавшись паузой. — Собака служебная, знает, кого искать. Вы мне лучше ответьте, куда делся тот подозрительный гражданин с черным саквояжем?

Я понимаю, что ростом я не вышел и голос у меня тонкий, но ситуация была такая необычная, что дежурная тоже растерялась. Представьте себе — прибегают два странных человека с громадным водолазом и громадный водолаз делает стойку именно у того номера, где живет человек с саквояжем.

— Вы имеете в виду Григорянца? — спросила женщина.

— Именно его, — ответил я.

— Так он выписался.

— Давно? — у меня как оборвалось все. Неужели после такого замечательного подвига Руслана мы окажемся ни с чем?

— Да только что. Вы его, наверное, внизу догоните. Только попрошу мне сначала показать документы. По какому такому праву вы меня спрашиваете?

Дежурная опомнилась и если продолжать с ней разговор, она, конечно, снова перейдет в наступление. Так что планомерное отступление было единственным выходом.

Теперь у нас было еще одно звено в цепочке тайн — имя, под которым владелец саквояжа находился в Москве.

Но имя само по себе мало что значило. Если человек умеет воровать мысли, то уж, наверное, он умеет и подделать паспорт.

Мы сбежали вниз, в холл гостиницы. Там дремали в креслах командировочные в ожидании места. Они поглядели на нас с любопытством. Но куда больше удивился швейцар в синем мундире.

— Как так? — спросил он. — Вы же не входили.

— Неважно, — сказал Сорокалет, который постепенно осмелел. — Мы здесь по делу.

— Скажите, пожалуйста, — сказал я, удерживая Руслана, который вновь взял след и тянул меня к двери. — Такой незаметный человек с черным саквояжем не выходил только что? Он у вас прописан под кличкой Григорянц?

— Григорянц? — наше появление было таким неожиданным, что швейцар не стал выяснять, как мы сюда попали. Он послушно начал перебирать пропуска, которые выдают тем, кто уезжает из гостиницы, чтобы они не захватили с собой случайно полотенце или ночной столик. Бумажка с фамилией Григорянц была с самого верха.

— Только что покинул, — сказал швейцар.

— Куда он пошел?

— Да только что, — сказал швейцар. — Еще такси не успел поймать.

Руслан тянул меня изо всех сил и я не успел дослушать швейцара до конца, как оказался на улице.

И увидел, как к тротуару подъехала зеленая «Волга» и незаметный человек с черным саквояжем сделал шаг к ней, потому что машина приехала за ним.

— Стойте! — крикнул Сорокалет, узнавший грабителя. — Никуда вы не уедете.

Как только он увидел похитителя, он сразу изменился. Куда-то делась его робость и неуклюжесть. Он даже обогнал Руслана в первым настиг владельца саквояжа.

Тот резким движением спрятал саквояж за спину и совершенно неожиданно для меня завопил:

— Милиция!

Вы можете вообразить любую сцену, но чтобы пришелец, похититель мыслей, звал на помощь милицию — это выше понимания. Можно было бы рассмеяться, но никому смеяться не хотелось. Меньше всех — мне, потому что я увидел то, что другие не заметили: шофер машины, чем-то очень похожий на похитителя мыслей, поднял руку и в руке его было черное. Блестящее. Это был пистолет.

Честно говоря, я только потом сообразил, что то пистолет. Но я вцепился в поводок Руслана и закричал Сорокалету:

— Обратно! Ложись!

Но, конечно, Сорокалет меня не понял. Он настиг похитителя в тот момент, когда похититель вваливался спиной в открывшуюся дверь машины. Но тогда же к машине прибежал и милиционер.

Не знаю, откуда он прибежал. Это был молодой, серьезный милиционер, но я ему не обрадовался. Мне почему-то показалось, что милиционер — из их компании, тоже перевертыш.

Милиционер профессионально оценил обстановку. Он сразу сказал мне:

— Убрать собаку!

А сам уже подхватил за плечи Сорокалета и оттащил его от машины.

— Что происходит?

Я сразу ответил:

— У него пистолет, — и показал на шофера.

Милиционер не то, чтобы вздрогнул, но насторожился, подобрался как перед прыжком. Все его внимание переключилось на шофера.

А тот спокойно открыл дверь машины с правой стороны — он сидел у самой двери, как бы скользнул в нашу сторону от руля, — и, вылезая, протянул милиционеру пистолет рукояткой вперед. А другой рукой полез к себе во внутренний карман.

Милиционер сразу успокоился. Ясно было, что это не преступники. Зачем преступникам так быстро и спокойно отдавать пистолет?

Сорокалет смотрел на пистолет с удивлением мальчишки.

Милиционер взял пистолет и протянул другую руку вперед. Шофер вложил в нее удостоверение. И вся эта сцена была такой спокойной, даже солидной, что меня вдруг посетила странная мысль: а вдруг мне только показалось, что у меня украли изобретение? И в самом деле всю эту дикую историю придумал Сорокалет? Вдруг он не очень нормальный.

Пока милиционер читал удостоверение, кося глазом на машину, второй человек, тот самый, с саквояжем, тоже достал удостоверение и тянул его, не вылезая из машины.

Милиционер заметил его движение и взял удостоверение той рукой, в которой был пистолет. Я понял, что в удостоверении написано что-то такое, что успокоило милиционера.

И эту тайну разрешил похититель, который неожиданно тонким и даже дрожащим как от обиды голосом, сказал:

— Работать не дают. Инкассаторы мы, выручку принимаем. А тут хулиганы. Может грабители. Вот, посмотрите.

Похититель щелкнул замками саквояжа и тот приоткрылся. И я увидел, что в нем аккуратными пачками лежат деньги. Похититель тут же захлопнул саквояж. Милиционер кивнул, возвратил ему удостоверение, отдал честь, потом вернул второму удостоверение и пистолет.

— Ясно, — сказал. — Продолжайте работать. А этими товарищами мы займемся.

Эти товарищи — это мы с Сорокалетом, — понял я. И наше дело плохо. Мы не только родных мыслей лишились, но сейчас нас арестуют за нападение на инкассаторов.

Надо было взять себя в руки и быстро думать. И при этом держать как следует Руслана, который просто с ума сходил от негодования — так ему не нравился похититель мыслей.

Только бы мне все не испортил Сорокалет, который не умеет решать житейские проблемы.

Я кинул взгляд по сторонам. Сорокалета нигде не было.

Вы не представляете, какое счастье охватило меня. Сорокалет висел на мне мертвым грузом. А если он догадался в суматохе скрыться, считайте, я спасен, уж с милиционером я справлюсь.

— Этот где? — спросил милиционер. — Сообщник где?

— Ну мы поехали, — сказал весело шофер. — Вы уж разбирайтесь, сержант.

— Поезжайте, — сказал милиционер. Сейчас его интересовали только преступники. — Куда второй делся?

К счастью, дело клонилось к вечеру, улица это не самая людная, да и борьба с похитителями мыслей заняла слишком мало времени, чтобы успела собраться толпа. Так что немногочисленные прохожие, задержавшиеся неподалеку, ничем помочь милиционеру не смогли — и понятно — они все смотрели на машину, а не на Сорокалета.

— Дяденька! — завопил я жалобно. — Я-то при чем?

— Это мы не здесь будем разбирать. — Милиционер оглядывал улицу, соображая, куда мог деться Сорокалет.

— Дяденька! — это слово «дяденька» употребляют беспризорники в кинофильмах и я полагал, что оно — самое жалкое из возможных обращений к официальному лицу при исполнении обязанностей. Я даже постарался стать меньше ростом, подогнул колени и сгорбил плечи. — Я же с собачкой гулял, а они как побегут! А Руслан испугался, вырывался, а он служебный, он не понял. Он думал, что преступники, а может думал, что играют… я здесь живу, я с собакой погулять пошел…

Ныл я так жалобно и вид у меня был такой инфантильный, что в сердце милиционера начали зарождаться сомнения. Но все же он должен был принимать меры, а я был единственным возможным объектом этих мер.

И тут мне сказочно повезло. Неподалеку возникла Анна Дмитриевна, наша соседка по этажу. Она меня не очень любила, потому что боялась, что в своей изобретательской деятельности я обязательно спалю весь дом и ее драгоценную рухлядь в первую очередь.

— Коля! — воскликнула она трагическим голосом. — Что ты еще наделал? Вы с Русланом кого-то искусали?

Руслан даже ахнул от негодования.

Появление Анны Дмитриевны было счастливым выходом и для милиционера.

— Вы знаете этого мальчика? — спросил он.

— Этот мальчик сведет меня с ума, — заявила Анна Дмитриевна. — Сплошные опыты. Сплошные взрывы. Я совершенно не представляю, чему их учат в школе! Хорошая семья, все работают, учатся, но никакой организованности. А что случилось?

Милиционер не стал рассказывать ей, что случилось. Я думаю, к этому времени он и сам уже не очень представлял, что случилось. Но в присутствии Анны Дмитриевны он записал мои данные, адрес и телефон. А затем отпустил, сказав строго, что за собакой надо следить и вообще для прогулок с собаками есть специально отведенные постановлением Мосгорисполкома места.

Я был со всем согласен и даже согласился пойти домой вместе с Анной Дмитриевной, чтобы милиционер видел, какой послушный и тихий мальчик ему попался.

Так что домой мы возвратились без приключений.

<p>4</p>

Дома мной овладели тревожные мысли. Если тот человек был в самом деле инкассатором, то что он делал в нашем Доме пионеров? Это — не банк. К тому же разве инкассаторы выходят через окно? Нет, наша версия остается верной. Инкассатору не к чему жить в гостинице под фамилией Григорянц. И уж если я мог ошибиться, то Руслан никогда бы не ошибся.

— Русланчик, — спросил я. — Тот человек с саквояжем, он обыкновенный инкассатор?

Руслан ответил таким рыком, что любой лев бы ему позавидовал.

Нет, он тоже не верил.

И запах у него был неземной. Я уж отлично знаю, как Руслан идет по следу. Бывает ему след нравится, бывает неприятен. Но чтобы след вызвал у него такое отвращение, этого еще никогда не было.

Размышляя так, я прошел на кухню, накормил Руслана, сам поел.

Я был в полном тупике. Сорокалет пропал, похититель пропал. К тому же он оказался не один. А сколько их всего? Может Земле угрожает страшная опасность? Может быть, скоро у всех у нас украдут мысли и будем мы ходить как идиоты. Может пойти в академию наук? И искать там человека, который согласится меня выслушать. Какой бы дикой ни казалась моя версия, возможно, мой случай не первый? Не исключено, что по Москве ходят и другие ограбленные люди.

Матери дома не было, она в вечернюю смену. Настасья, судя по всему, забегала и потом убежала куда-нибудь с Артемом. Может в кино, может просто совершать бесконечные переходы по набережным.

И тут зазвонил телефон. Вообще-то ничего удивительного. И у меня и у других членов нашей семьи есть немало знакомых. Но в вечерней тишине звон его показался мне зловещим. Я даже не сразу взял трубку.

— Я слушаю.

— Коля? — голос показался мне незнакомым. И понятно — я ведь раньше никогда не говорил с Сорокалетом по телефону.

— Я вас слушаю.

— Неужели не узнаешь? Это я, Павел Никитич Сорокалет! Я их нашел!

Почему-то я задал самый неподходящий к случаю вопрос:

— А откуда вы телефон мой узнали?

— В справочной, — совсем не удивился Сорокалет. — К счастью, ты назвал мне фамилию, а она очень редкая.

— А вы где?

— У парка культуры ЦПКО. У входа.

— А они где?

— Они в парке.

— А как же вы догадались? — видно в моем голосе прозвучало недоверие к способностям Сорокалета.

— Если бы я остался ждать, чем кончится, я бы уже сидел в тюрьме за нападение на инкассаторов. Я рассудил, что ты что-то придумаешь.

— Я его уговорил.

— А я побежал за такси. И успел. Выезжай. Нам надо его ловить.

— Без пистолета трудно.

— Нет у них пистолета.

— Почему?

— Жду у центрального входа.

И Сорокалет повесил трубку.

Он был прав. Ответить на все мои вопросы — на это и часа не хватит. А надо было действовать.

Я задумался на минуту — брать ли Руслана. Потом решил, что надо брать. Без него мы их следы наверняка потеряем.

— Пошли, Руслан. Нам предстоят великие дела.

Руслан отвернулся.

— Ты что, струсил?

Руслан вздохнул. Если бы он умел говорить, он, наверное, бы мне все высказал. Бывают ситуации, неприятные для любой собаки. Тем более для такой чувствительной, как Руслан.

— Руслан, — сказал я тогда. — Я все понимаю. Но дело важное. Если ты мне друг, то ты пойдешь.

Руслан лег на пол и сделал вид, что меня не слышит.

— Ну что ж, — сказал я. — Прощай, мой бывший друг. Не знаю уж, как они там вооружены и сколько их. Но боюсь, что живым я не вернусь.

И с этими печальными словами я пошел к двери. Не оборачиваясь.

И тут черная молния пронеслась к двери и легла поперек. Руслан только производит впечатление медленного животного. Когда нужно, он движется быстрее тигра.

— Нет, — сказал я Руслану. — Спасибо тебе за заботу о моей жизни, но она не нужна. Я не могу покинуть в беде другого человека, тем более, когда от наших поступков, может, зависит будущее Земли. Оставайся. Кто решил ползать, летать не сможет.

Я перешагнул через пса и вышел на лестницу.

Пес поднялся и исчез внутри квартиры.

Признаюсь, это было для меня разочарованием. Я не ожидал предательства со стороны Руслана. Я протянул руку, чтобы захлопнуть дверь, но в этот момент увидел, что по коридору бежит, возвращается Руслан. Все объяснилось просто — он увидел, что я забыл взять поводок и ошейник. И принес их мне.

— Спасибо, — сказал я ему и мы поспешили на улицу.

К счастью, у меня было два рубля и мы доехали до парка на такси.

<p>5</p>

Сорокалета я увидел издали у высоких колонн входа. При виде нас он снял очки, протер их, надел снова, словно и не надеялся нас увидеть.

Уже начинало темнеть. Тени исчезли, солнце село, по небу бежали серые и сизые облака, дул ветер. Хотелось домой. И не только мне.

— Ну где же ты был! — с укором, почти материнским, воскликнул Сорокалет» — Я уж отчаялся.

— Мы даже на такси ехали, — сказал я. — Где они?

— Хорошо, что ты Руслана взял. Без него нам было бы трудно.

Эти слова Руслану понравились, и он ткнулся тяжелой мордой в бедро Сорокалету, отчего тот покачнулся, но удержался на ногах и даже осмелился положить ладонь на затылок Руслану.

— Может они просто прошли парком и вышли повыше?

— Все может быть. Но думаю, что они остались в парке и здесь у них рандеву.

— Какое рандеву?

— Встреча. Может с их кораблем, может с другими.

— Почему вы так думаете?

— Они оставили здесь машину. И все лишнее. И скорее всего, не собираются возвращаться.

Он показал на зеленую «Волгу», стоявшую у обочины.

Я подбежал к ней. Заглянул внутрь. И понял, почему он сказал, что пистолета у них нет. Пистолет лежал на сидении. Там же плащ похитителя, какие-то пакеты… Руслан зарычал. Их запах был для него невыносимым.

— Может они должны сделать что-то в парке и потом вернуться?

— Не думаю. Я не могу сказать точно, почему я уверен, что они не вернутся сюда. Но я это почувствовал по тому, как они уходили. И если бы им надо было пройти в другое место — удобнее на машине. Ведь никто за ними не следил.

— След, — сказал я Руслану.

Чего уж терять время на разговоры.

Руслан тянул меня вперед, но я не спускал его с поводка, потому что боялся, что он увлечется и убежит вперед. А у них может быть не только пистолет, а есть какое-нибудь космическое оружие. Лазерный бластер, например.

Мы пробежали сквозь всю обжитую часть парка, мимо аттракционов, мимо библиотеки и эстрады, мимо пруда, мимо Летнего театра. Даже я запыхался. О Сорокалете и говорить не приходится.

Редкие посетители парка глядели на нас с опаской и отходили в сторону. Наверное, казалось им, что мы гонимся за диким кабаном.

Наконец, культурная часть парка кончилась и началось то место, где положено отдыхать.

Мы бежали в гору. Нам уже никто не встречался. Сумерки набирали силу и все вокруг синело, серело и теряло краски.

И тут я увидел впереди фигуру. В голубом платье. Фигура стояла очень странно — уткнувшись лицом в ствол старого дуба. Плечи ее тряслись.

Мы бежали как раз к ней, а казалось будто это она к нам приближается, как в кино, когда камера наезжает на героиню.

Фигура мне была очень знакома и в этом была неправильность. Почему мне должна быть знакома фигура в Нескучном саду, в холодную вечернюю погоду, когда вот-вот пойдет дождь?

Фигура была так занята своими переживаниями, что не обратила на нас никакого внимания. Зато обратил на нее внимание Руслан. Он вдруг остановился так резко, будто налетел на стенку и я чуть было не кувырнулся через него.

Хвост Руслана поднялся и совершил два неуверенных взмаха, как флажок в руке сигнальщика.

И потом он взвизгнул, словно перед ним поставили блюдо с костями, и бросился к фигурке в голубом платье со всех ног, забыв о следах и своем долге перед человечеством. Но уже в следующую минуту я его понял.

Уткнувшись носом в дерево и рыдая стояла моя собственная старшая сестра Настасья.

Только Сорокалет ничего не понял, а крикнул мне сзади:

— Это не он!

Я отлично знал, что это не он, но очень испугался за Артема.

При их безумной любви Настасья без Артема никуда ни шагу. И если Артема нет, а Настасья рыдает, значит случилось что-то ужасное. Вернее всего на них напали хулиганы и убили Артема.

Поэтому я и закричал:

— Что с Артемом?

Настасья сначала узнала Руслана, потому что он встал на задние лапы и старался лизнуть ее в щеку, а только потом уже поняла, что по другую сторону поводка стою я.

— Вы чего? — спросила она, размазывая слезы. И мне показалось, что она очень рада нас видеть. — Вы меня искали?

— Нет, — сказал я. — Мы тебя случайно увидели. Ты чего ревешь?

— Глупо все, — сказала Настасья. — Вот и реву.

— Простите, — сказал Сорокалет. — Может быть ваша знакомая нас отпустит? У нас неотложное дело. Каждая минута на счету.

— Это моя сестра, а не знакомая, — сказал я. — А где Артем?

— Что ты ко мне привязался со своим Артемом? — искренне удивилась Настасья. — Я его и знать не хочу.

— Кого? — тут я даже забыл о своих делах. Такое заявление в устах моей сестры было совершенно невероятно. — Артема знать не хочешь? С ним в самом деле ничего не случилось?

— Если и случилось, мне все равно.

— Настасья, — сказал я. — Опомнись. Наверно, он тебя обидел? Но это недоразумение. Он тебя обожает. Я это точно знаю.

— Чепуха какая-то, — сказала Настасья.

— А тогда чего ревешь?

— Грустно. И страшно немного. Зачем только я сюда пошла?

— Ты, наверно, с Артемом гуляла, да?

— И очень жалею, — сказала Настасья. — А может и хорошо, что все кончилось?

— Слушай, не сходи с ума, — сказал я. — Конечно, любовь — это твое личное дело и мне ваш роман даже немного надоел, но не бывает же, чтобы утром человек сгорал от любви, а вечером от нее начисто отказался.

— А я утром сгорала от любви? — Настасья даже улыбнулась. Печально, будто и в самом деле старалась вспомнить, было это или нет. В сумерках казалось, что ее зубы светятся.

Она пожала плечами.

— Хорошо, что вы с Русланом пришли. А то неизвестно, как отсюда выбираться.

— Что произошло? — потребовал я. — Отвечай немедленно.

— Ничего не произошло. Мы гуляли. Сидели на лавочке, говорили.

— О чем?

— Не помню. О всякой чепухе. Даже жениться собирались. А потом он мне говорит, что ему домой пора. Что ему скучно со мной.

— Артем? Так сказал?

— А чего удивительного? Я была с ним совершенно согласна. Смотрю и думаю — и зачем мне тратить время на этого акселерата? Надо учиться, думать о будущем.

— А потом?

— Потом он ушел. Я посидела еще и решила домой идти. А потом вдруг стало страшно одной. И зло взяло на этого Артема. Вот я и заплакала. И ничем он меня не обижал. И хорошо, что он сказал мне, что не любит меня. Я то же самое хотела сказать.

— Девушка, — вдруг спросил Сорокалет. — А это далеко отсюда было.

Настасья только сейчас его заметила. Но она была так подавлена, что даже не удивилась.

— Метров сто отсюда, не больше. Мы на лавочке сидели, над рекой.

— А кто-нибудь к вам подходил? — спросил Сорокалет.

— Не знаю, мы целовались… — И Настасья вдруг осеклась, будто сама удивилась своему ответу. — Целовались… Странно, зачем? Там проходил один человек. Я даже застеснялась. Он остановился рядом…

Тут я понял, куда клонит Сорокалет, и спросил раньше, чем он успел задать этот вопрос:

— У него был черный саквояж?

— Саквояж? Не знаю. Какой-то чемодан был. Или портфель. Он еще открыл его…

— Руслан! — приказал я. — Оставайся здесь и береги Настасью. Чтобы от нее ни шагу!

И я побежал вперед. Потому что Сорокалет побежал первым и я не хотел оставлять его одного.

6

Шагов через сто мы выбежали на небольшую площадку над рекой. Там стояла скамейка. Пустая. И никого рядом.

Но уйти они далеко не могли.

Сорокалет крутил головой, как будто разыскивал следы. Конечно, я поступил неправильно. Надо было взять Руслана с собой. Настасью и Руслана.

Сорокалет нагнулся и поднял с травы что-то светлое.

Я подбежал к нему.

Сорокалет держал в руке толстую пачку сторублевок. Я оглянулся. Как грибник, который увидел, что его товарищ нашел великолепный гриб и смотрит, нет ли других по соседству. Еще одна пачка лежала в кустах.

— Все ясно, — сказал Сорокалет. — Он выкидывал их, чтобы добраться до приборов. Ему захотелось отнять у них чувства.

— А деньги как же? — спросил я.

Сорокалет вытащил одну из бумажек и посмотрел сквозь нее на свет только что загоревшегося фонаря.

— Никаких водяных знаков, — сказал он. — Типичная липа.

— Значит они не только мысли…

— Значит они могут воровать и чувства. Сильные чувства.

— Тем более, — начал я. — Я лучше погибну, но мою сестру обижать не дам.

Сорокалет поднял руку, чтобы я замолчал.

Было очень тихо. Так тихо, что было слышно, как за рекой, очень далеко, гуднула машина.

Потом я тоже услышал шорох в кустах.

Сорокалет пошел туда осторожно. Как будто подкрадывался к бабочке.

Я за ним.

За купой деревьев была еще одна поляна. Там стояли два человека. Было почти темно и я не сразу догадался, что они делают.

Человек пониже ростом, тот, возле которого на траве стоял черный саквояж, снимал с другого одежду. И это было невероятное зрелище. Настолько невероятное, что мы замерли. Тот, которого раздевали, стоял неподвижно и не возражал. Я вдруг понял, что это шофер инкассаторской машины. Потом он поднял руки, чтобы удобнее было снять с него рубашку.

Его тело странно поблескивало под отсветом далекого фонаря.

Похититель бросил рубашку на траву. Там уже лежали брюки. Стояли рядышком ботинки.

Потом он нажал своему напарнику на затылок и тот вдруг сложился. Как карточный домик. Раз — и на земле лежит лишь плоская пластина.

Человек поднял пластину, сложил ее вчетверо, открыл саквояж и положил пластину внутрь.

Затем вышел на середину поляны и поднял вверх палец.

И тонкий луч света вылетел из пальца и протянулся вверх.

В тот же момент Сорокалет смело вышел из кустов и в два прыжка добежал до похитителя.

Похититель почувствовал опасность и обернулся, одновременно наклоняясь, чтобы схватить саквояж.

Но тут в схватку вступил и я.

Я знал, что меня сейчас ничем не испугаешь — ни пистолетами, ни космическими бластерами. Мне удалось во вратарском прыжке дотянуться до саквояжа и вырвать его.

— Вы с ума сошли! — закричал тонким голосом похититель. — Сейчас же отдайте! Я позову милицию!

Он потянулся к саквояжу, но Сорокалет встал на его пути.

И тут все вокруг потемнело, потому что сверху, совершенно беззвучно начало спускаться что-то черное. Оно закрывало синее, в низких облаках небо. Оно было похожим на шар, точнее я не разобрал.

Внизу открылся круглый люк и из него выкатилась, разворачиваясь, лестница. Похититель бросился было к ней, потом обратно к саквояжу.

— Отдайте! — кричал он. — Это мое! Я не могу без этого возвращаться.

Он рвался ко мне, и я отступил на несколько шагов. Сорокалет старался остановить его.

Похититель наставил палец на Сорокалета и тонкий луч света ударил изобретателю в лицо. Тот зажмурился.

— Я знаю тебя! — сказал тогда похититель. — Я понял. Отдайте мой накопитель, и я верну вам ваши мысли.

— Нет, — сказал Сорокалет. — Нам нужно все.

— Я убью вас!

Но тут из черного круга раздался тревожный звонок. Короткий и требовательный.

И я увидел, как люк начал медленно закрываться.

— Отдайте! — крикнул похититель. — Я вам заплачу. Я не могу вернуться без добычи! Меня ликвидируют!

— Вы не только вернетесь без добычи, — сказал Сорокалет и я даже удивился, потому что никогда не слышал у него такого твердого голоса. — Вы еще скажете тем, другим, которые хотят поживиться у нас, чтобы Землю они облетали стороной. В следующий раз мы не только отнимем украденное. Мы еще…

Договорить Сорокалет не успел, потому что звонки с корабля стали звучать все чаще, короче и настойчивей.

— Спешите, — сказал тогда Сорокалет, видя как похититель мечется между люком и нами. — Если не хотите остаться здесь и дать ответ за все, что вы натворили…

Похититель как-то странно пискнул и буквально взлетел в воздух.

Он успел втиснуться в люк в самый последний момент. И тут же черная громада космического корабля начала медленно подниматься к облакам, затем все скорее, скорее и исчезла в них.

Я только тогда понял, что стою с задранной головой.

— Вот и все, — сказал Сорокалет. — Один-ноль в нашу пользу. Но игра еще не кончена.

Он первым пошел обратно.

Я за ним.

Он обернулся.

— Не тяжело? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

Мы молчали. Мы оба очень устали. И я не знал, что делать дальше.

Мы спустились мимо скамейки, где нашли сестру, затем прошли еще ниже, к дереву, где должны были ждать нас Настасья с Русланом. Но их не было. Они уже ушли. Я не беспокоился. Когда рядом Руслан, ей никто не страшен.

Сорокалет прошел еще несколько шагов, до скамейки под фонарем.

И сел.

— Как будто весь день дрова колол, — сказал он. — Давай сюда саквояж, поглядим.

Мне и самому уже не терпелось открыть саквояж. Но я понимал, что Сорокалет больше меня разбирается в таких вещах. Хотя в таких вещах не разбирался ни один человек на Земле.

Сорокалет открыл саквояж, вытащил сверху тугую пластину и положил рядом с собой на сидение.

— Очень любопытный тип робота, — сказал он. — Этим мы еще займемся.

Его пальцы легко, словно ощупывая, бегали по кнопкам на панели внутри саквояжа.

— Может отнесем завтра в институт кибернетики? — спросил я. — А то как бы не сломать.

— Я осторожно, — сказал Сорокалет.

Я вспомнил, что он тоже многое забыл за сегодняшний день. Может вчера он как великий изобретатель разобрался бы во всем, но сегодня он неполноценный гений. Как и я. Смешно даже, шел к изобретателю, как коллега к коллеге, чтобы рассказать ему о моей системе экологической гигиены, о корабле, который собирает грязь, о очистителе воздуха… и тут я представил этот очиститель воздуха с такой ясностью, будто изобрел его только пять минут назад.

Я не сообразил, что же произошло. Но не удержался и сказал:

— Кстати, я вам сегодня хотел рассказать о моей системе…

И я увидел, что Сорокалет смеется.

— Вы чего?

— А система будет работать?

— А почему нет? — спросил я. — Ее принцип прост и надежен…

— Значит все в порядке, — сказал Сорокалет и еще сильнее повернул рычажок.

И в этот момент я вспомнил все и даже представил себе то, о чем думал последние дни и не мог решить.

— Вот так, — сказал Сорокалет. — Завтра я настою, чтобы вновь собрали Ученый совет. И покажу им, скептикам, где раки зимуют!

— Ура! — сказал я негромко. — Мы победили.

— Не обольщайся, — сказал Сорокалет. — Нам еще предстоит трудная работа, чтобы убедить скептиков в опасности, которая совсем не исчезла. Мы не знаем, может на Земле орудуют сейчас и другие ловцы мыслей и чувств. И наше счастье, что у нас есть этот саквояж. Это называется: вещественное доказательство.

— Правильно! — сказал я. — Без него нам никто бы не поверил. А с ним — куда денешься! Вы только не забудьте этого складного инкассатора. Он нам тоже пригодится.

— Любопытно, — сказал Сорокалет, будто и не слушая меня. — Я все ломал себе голову, как они решают, какие мысли им нужны, а какие нет. Какие чувства стоит украсть, а какие можно игнорировать.

— И что же?

— Тут есть индикатор интенсивности. Чувств и мыслей. Если содержание мысли выше определенного уровня, она уже представляет интерес. То же касается и чувств…

— А они нас не завоюют? — спросил я.

— Ото, — сказал Сорокалет, — интенсивность твоих чувств выше нормы.

— А вдруг они будут мстить?

— Судя по всему, не завоюют. Они избрали с их точки зрения самый рациональный путь. Мысли и чувства — самое ценное в Галактике. Это добыча получше всего золота мира.

Он поднялся и сказал:

— Пора, коллега. Поздно. Парк уже, наверное, закрыли. Придется вылезать через забор. Пошли.

Мы быстро шли по парку. Мы были совершенно одни. Мы все время говорили, потому что нам было о чем поговорить, несмотря на разницу в возрасте и образовании. В одном мы только не сошлись. Я был уверен, что с этими пришельцами надо бороться как с самыми страшными преступниками. А Сорокалет начал доказывать мне, что как только они поймут, что нас голыми руками не возьмешь, мы можем достичь понимания и даже сотрудничать. Мы сможем добровольно делиться с ними мыслями и взамен тоже многое узнаем.

— Нет, — сказал я, когда мы уже подходили к выходу из парка, — это вампиры. И не нужны мне их достижения. Мы сами все придумаем. Только не надо нас грабить.

К счастью, ворота парка еще были открыты.

Мы вышли на площадь. Впереди была видна одинокая машина, оставленная пришельцем. Наверное, ее хозяин с ума сошел, разыскивая ее. Найдет, ничего. И я представил, как сейчас украденные мысли летят над городом, возвращаясь к владельцам, и люди, которых ограбили и которые не подозревают, что их ограбили, вдруг вспомнили забытую формулу или редкий язык, конструкцию станка или план дома. Или смотрят на свою жену и думают — как я мог не любить такую замечательную женщину?

И тут я увидел наших глупых влюбленных.

Они сидели неподалеку, сбоку, на ступеньках и не заметили нас.

Руслан тоже не заметил. Он спал, вытянувшись во весь рост на асфальте.

Они сидели, обнявшись, прижавшись друг к другу и тихо ворковали.

Будто расставались на пять лет и случайно встретились вновь.

И мне, хотя я и не одобряю этих нежностей, было приятно на них смотреть.

Руслан почуял нас, проснулся, медленно поднялся и радостно рявкнул. Так, что листья с деревьев полетели. И самое удивительное — Настасья с Артемом этого не услышали.




ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ


1

<p>1</p>

Я сначала увидел саквояж, а потом человека. Саквояж — это древний гибрид сумки, чемодана и портфеля, такие носят доктора в исторических фильмах. Теперь их, по-моему, не делают.

Вроде бы саквояж должен быть добрым, толстым и надежным.

Приходил чеховский доктор, велел открыть рот, давал капли или микстуру — тогда даже еще уколов не умели делать.

А этот саквояж мне не понравился.

Саквояж спускался в подземный переход. Его нес небольшой человек, совершенно непохожий на доктора. Ни на кого не похожий человек, потому что он был похож на всех сразу.

А сзади, шагах в двух, брел плотный сутулый мужчина в маленьких толстых очках.

Я смотрел на саквояж и почти догнал их.

Спина сутулого мужчины дергалась передо мной, потому что он все время сбивался на бег, а потом тормозил, стараясь забежать вперед владельца саквояжа.

Неожиданно тот, кто нес саквояж, прибавил шагу, его преследователь тоже прибавил шагу, а я не стал спешить. Мало ли какие бывают у людей проблемы.

Но получилось так, что из подземного перехода мы не вышли.

Погода была ветреная, солнечная, но ненадежная. Фиолетовые тучи выскакивали, как из засады, и плевались короткими ливнями. Очередная туча таилась за крышей высокого дома и выскочила как раз, когда я выглянул из перехода. С неба упала стена ливня.

Я отступил на несколько шагов в глубь перехода и услышал злой громкий шепот:

— Верните немедленно.

Я оглянулся. Те же двое. Мужчина в маленьких очках теснил того, что с саквояжем, к стене. Незаметный человек елозил спиной по тусклому кафелю стены и повторял со злостью:

— У вас нет доказательств. Вы никогда не докажете…

— Отдайте саквояж. Я все понял.

Этот странный разговор тянулся, как затертая пластинка, которая застряла на одной фразе: «Степь да степь кругом… степь да степь кругом…»

Вдруг они прервали разговор и как по команде посмотрели на меня.

Я увидел очень холодные, светлые глаза незаметного человека и растерянные добрые, окруженные оправой очков глаза плотного. Я невольно отвел взгляд. Получилось, что я подслушиваю.

И тут же ливень оборвался, так же незаметно, как начался. Толпа бросилась наверх, разъединила меня со спорщиками, и я потерял тех людей из виду.

Я не думал, что когда-нибудь их еще увижу. Но увидел.

Сначала я увидел незаметного человека с черным саквояжем.

Примерно через полтора часа.

Я заскочил домой, пообедал, потом побежал в кружок.

Надо сказать, что я всегда бегаю. Во-первых, это очень помогает поддерживать тонус — ведь проводим в классе полдня в сидячем положении. А потом собираемся еще всю жизнь сидеть — в институте, на работе, на пенсии… Так что единственное спасение от ранней старости, от ожирения и лени — это бег. Я не признаю бег трусцой по утрам. Лишняя потеря времени. Да и неудобно как-то в трусах носиться по улицам. Из автобусов на тебя смотрят как на сумасшедшего. Бежать надо по делу. В булочную послали — беги, в школу — беги, из школы — беги. Экономия на времени, на транспорте и бодрость духа.

Я примчался в Дом пионеров в половине четвертого. У меня было полтора часа времени до встречи со Сорокалетом. Сорокалет, если вы случайно не слышали, великий изобретатель. У самого сорок авторских свидетельств, а у его учеников — более трехсот. Я считаю, что это очень достойная пропорция. Встречу с ним мне устроил наш руководитель, Стасик. Он сам занимается у Сорокалета на семинаре изобретателей и считает его гением. А я, единственный из наших кружковцев, насчет которого он попросил Сорокалета, чтобы он со мной поговорил.

Я не хочу хвастаться, это не в моих принципах, но я согласен со Стасиком. Наверное, это вызвано тем, что мои работы отличаются от работ других ребят. Я всегда иду от того, что нужно человечеству. Вы можете возразить: разве не нужна человечеству машина времени или вечный двигатель? Но разумный человек ответит: подобные забавы антинаучны и, хоть даже у нас в кружке есть братья Симоны, которые строят уже восьмую модель вечного двигателя, это означает лишь, что они хотят выделиться и плохо знают теорию. Есть другая категория юных изобретателей — те, кто изобретает всем известное, потому что это легче сделать. Например, три года у нас делали робота. Робот ходит, мигает лампочками, двигает руками, но все равно это игрушка, хоть его всегда показывают на вечерах и все хлопают в ладоши и кричат: ах, какие умные подростки!

Я уже сейчас занимаюсь проблемами окружающей среды. Я придумал проект судна, которое может очистить от нефти и других отходов большую акваторию, и действует это судно по принципу промокашки. Или, может тех машин, которые подметают улицы. Представляете круглую щетку, которая вертится, собирая грязь с мостовой и загоняя ее внутрь кузова? Такого рода пластиковым пористым валом я снабжаю мои суда. Грязь с поверхности воды впитывается в вал и подается в цистерну. Над цистерной вал прижимается, отдает содержимое и вновь готов к употреблению.

В тот день я должен был встретиться с самим Сорокалетом и потому, сами понимаете, волновался больше, чем перед экзаменом. У меня была робкая надежда, что Сорокалет согласится взять меня в свой семинар. Правда, там занимаются как минимум студенты и семиклассников он, конечно, не брал. Но я хотел доказать Сорокалету, что возраст таланту не помеха. Известно, что Моцарт уже в три года играл на скрипке.

Поэтому неудивительно, что весь день у меня пошел наперекосяк. Я умудрился получить двойку по истории, чего со мной не случалось уже полгода, хотя я историю не люблю и считаю ее пустой наукой — часы, которые мы тратим на нее, можно было употребить с пользой — учить побольше математики.

Дома я тоже вел себя не лучшим образом. Во-первых, забыл заплатить за квартиру, потом сжег яичницу, наконец, когда позвонил Артем, я забыл передать ему, что Настасья будет ждать его у кино в половине седьмого. Правда, этот мой грех был самым незначительным, так как они все равно друг друга отыщут, даже если во всем городе перегорит свет или сломаются все троллейбусы. У этих влюбленных какое-то шестое чувство. Мне иногда просто смешно на них смотреть. Настасья совершенно забросила учебу в техникуме. Артем бросил заниматься боксом, потому что у них не хватает времени на свидания. Я считаю, что любовь такая же вредная штука, как история. Она отвлекает от производительного труда и увеличивает энтропию. Я уверен, что оптимальное состояние моей сестрицы и Артема — оцепенение. Они бы рады просиживать друг перед дружкой целыми сутками, пожирая партнера пламенными взорами. Но повторяю: это мое личное мнение, и я его никому не навязываю. Но я убежден, что Руслан разделяет эту точку зрения.

В общем весь день я находился под ощущением великого перелома в моей жизни и не обращал внимания на обыденные мелочи. Даже удивительно, что я заметил ту парочку — плотного мужчину в очках и незаметного человека с черным саквояжем.

В кружке я провел около часа. Все равно надо было убить время. Я пообщался с братьями Симонами, которые как раз разбирали очередную модель вечного двигателя, убедившись в его нецелесообразности, и собирались использовать некоторые его части для новой, такой же бессмысленной модели. Я знал, что ничего им не докажу и поэтому не доказывал. Все это время думал. Ведь мне нужно было доказать Сорокалету, что я как изобретатель чего-то стою. Я мысленно повторял обоснования некоторых моих работ и даже придумывал за Сорокалета возражения.

Все кружковцы знали, что мне сегодня идти к Сорокалету и очень сочувствовали. Я пришел в мой уголок, где на стенах висели рисунки, схемы и две грамоты, которые я получил в этом году. Вообще-то грамот я не храню — не в грамотах дело.

Из моего уголка, от рабочего стола, видна дверь, которая ведет в коридор. Это маленький коридор к мастерской. Мастерская у нас двенадцать квадратных метров, но в ней умещается токарный станок и верстак. В тот день в мастерской никого не было.

Коридор был слабо освещен, одной лампочкой. Под лампочкой стоял стул. На стуле сидел незаметный человек с черным саквояжем. Он держал саквояж на коленях и возился с его застежкой.

И вдруг я испугался. Даже не знаю, почему. Вообще-то я не очень трусливый, но очень уж странным мне показалось это совпадение. К тому же в коридор можно было пройти только через нашу комнату, а через нее за последний час никто не проходил.

Наконец незаметный человек справился с застежками, саквояж распахнулся. Внутри что-то блестело. Потом послышалось тихое жужжание, которое странным образом отразилось в моей голове. У каждого человека есть свой невыносимый звук. Я, например, не выношу, когда ладонью сметают крошки со скатерти, а Настасья буквально умирает, если кто-то скребет вилкой по тарелке. Так вот это жужжание было невыносимым.

Я боролся с желанием убежать, потому что надо было подойти к незаметному человеку и спросить, что он здесь делает.

Я даже поднялся из-за стола, но потом застыл.

Человек совершенно не обращал на меня внимания. Он что-то подкручивал в своем саквояже и руки его, утопленные в пасти саквояжа, шевелились, будто он чистил там апельсин.

Наконец, я решился. Я сделал шаг к двери, и тут услышал голос Женьки Симона:

— Что вам здесь нужно? — Оказывается Симон тоже заметил этого человека, но так как раньше он его не встречал, то он не испугался.

— Одну минутку, — ответил человек, не отводя взгляда от саквояжа.

— В самом деле! — услышал я собственный голос. — Что вам тут нужно?

— Все, — сказал человек и захлопнул саквояж. — Я кончил, не беспокойтесь, все в порядке.

Он говорил как зубной врач, который уже поставил пломбу и обещает, что больше больно не будет.

Человек поднялся и пошел от нас к двери в мастерскую.

— А я все-таки спрашиваю, что вы здесь делаете? — вспылил Симон. — Туда нельзя!

Но человек уже открыл дверь в мастерскую.

Потом дверь закрылась. Мы были так удивлены, что потеряли, наверное, целую минуту, прежде чем побежали за ним.

Мастерская была пуста. Все там стояло на своих местах, но ни одной живой души.

Окно было открыто. Оно выходило во двор. Первый этаж, но довольно высокий.

Я выглянул в окно. Внизу какие-то малыши возились в песочнице.

— Ребята! — крикнул я. — Из нашего окна кто-нибудь прыгал?

— Куда прыгал? — спросил один из малышей.

— Вниз.

Но я уже понял, что от них никакого толку не добьешься.

Женька Симон возился за моей спиной.

— Ты чего? — спросил я, обернувшись.

— Проверяю, чего он похитил.

Разумеется, ничего тот человек не похитил. Он приходил за другим. Но в тот момент я еще не понимал, зачем он приходил.


2

<p>2</p>

Я бы глубже задумался о том, что же делал незаметный человек в нашем доме пионеров, но в тот момент я очень спешил — Сорокалет наверное уже ждал меня.

Я поспешил к автобусу.

У меня было странное, какое-то опустошенное состояние. Вроде бы все в порядке, я еду к самому Сорокалету, сбывается моя мечта. Но почему-то мне было куда приятнее думать о том, что установилась хорошая погода, и облака текут по небу как льдины по реке весной, что скоро я поеду в Сызрань, к тетке, на каникулы, что Артем собирается жениться на Настасье, как только им исполнится по восемнадцать лет, а я не знаю, хочу ли я, чтобы моя сестра выходила замуж, или нет. И вот от этих мыслей моя встреча с Сорокалетом уже не казалась мне такой важной, и даже приятнее было думать о том, как я буду рыбачить, чем…

Тут автобус остановился, и я оказался перед пятиэтажным скучным зданием института, в котором работал Сорокалет.

В вестибюле сидел за столиком вахтер, который сразу углядел меня среди прочих людей. Ни у кого этот вахтер не спрашивал пропуска, я даже думаю, что и не нужен пропуск в этот мирный институт, но на меня он сразу сделал стойку. Сейчас закричит: «Мальчик, ты куда!» И чтобы не подвергаться унижениям, я сам к нему подошел деловым шагом и сказал почти сурово:

— Мне к товарищу Сорокалету.

Вахтер, конечно, не ожидал такого тонкого хода с моей стороны и послушно принялся водить пальцем по списку телефонов, соображая, видно, кто такой Сорокалет, хотя ему следовало бы знать наизусть это великое имя. Потому что знаменитый изобретатель сделал бы честь любому институту…

Вахтер не успел мне ничего ответить, потому что мое внимание отвлек человек, спускавшийся по лестнице. Он был склонен к полноте, сутулился, маленькие толстые очки сползли на кончик носа. Человек был невероятно печален, можно сказать, убит горем. Это был тот самый мужчина, которого я видел в подземном переходе, когда он преследовал незаметного человека с саквояжем.

Тогда, под землей, я был ни при чем и не вмешивался в чужие дела. Но тот, с саквояжем, побывал в нашем кружке, и теперь я имел полное право спросить плотного человека, что за тайна связана с черным саквояжем.

И в этот момент вахтер, завершив мыслительную работу, вдруг громко сказал:

— Сорокалета спрашивал? Павла Никитича? Так вот идет собственной персоной.

И показал на плотного человека в маленьких толстых очках.

Вот это совпадение было выше моего понимания. Я буквально остолбенел.

Полагаю, что на моем месте вы бы тоже остолбенели.

Сорокалет прошел мимо меня, ничего не замечая, и вышел на улицу.

— Переживает, — сказал вахтер сочувственно. — Как не переживать, если на Ученом совете, при всем народе, солидный человек, а провалился.

Мне бы, конечно, спросить, почему такой великий человек, как Павел Никитич Сорокалет, гений изобретательства, мог провалиться на Ученом совете, но вахтер перестал для меня существовать. Я уже несся за Сорокалетом.

Я догнал Сорокалета в сквере. Он остановился как человек, не знающий, куда идти дальше, потом направился к скамеечке. Я глядел, как он постоял возле скамейки, потом почему-то нагнулся, смахнул с нее пыль, осторожно сел и уставился перед собой пустым взором. К такому человеку даже подходить неловко. Но я все же подошел. Ведь он сам назначил мне встречу.

— Павел Никитич, — сказал я, — моя фамилия Бабкин.

Сорокалет очень удивился.

— А почему Бабкин? — спросил он серьезно. — Рано еще.

— Что рано?

— Бабкин. Ты пока Деткин. Или даже Внучкин.

Если бы так пошутил кто-то другой, я бы возмутился и ушел. Но я знал, что у Сорокалета несчастье. И притом я даже догадывался, кто причина этого несчастья. Поэтому я ответил: «— Простите, Павел Никитич. Вы меня пригласили, чтобы поговорить о моих изобретениях. Но я понимаю, что вы находитесь в подавленном состоянии. Поэтому я могу уйти.

Я, конечно, никуда не ушел.

Мои слова не сразу дошли до Сорокалета.

— О чем говорить? — спросил он после паузы.

— О моих изобретениях. Я из Дома пионеров. Занимаюсь изобретениями в области практической экологии.

Я назвал свою фамилию. Она у меня редкая.

И тогда Сорокалет засмеялся.

— Я же говорил, что ты Деткин!

Я понял, что слишком волнуюсь. Перепутать собственную фамилию! Я даже забыл на минутку о человеке с саквояжем. Мне так не хотелось казаться растерянным ребенком.

— Я — изобретатель! — воскликнул я. — Уже третий год я отдаю все силы этому делу. Я не хочу хвастаться, но все говорят, что у меня есть талант. И он не зависит от того, Деткин я или Бабкин!

Нечаянно я раскричался и люди, проходившие через садик, с удивлением смотрели на мальчика, который машет руками, подпрыгивает перед самим Сорокалетом.

— Прости, — сказал Сорокалет. — Я расстроен. Но если ты изобретатель, расскажи мне, что ты изобрел… Хотя я тебе ничем не смогу помочь.

— Как же так, — сказал я. — Я ждал встречи с вами давно. Моя мечта работать в вашем семинаре.

— Так что же о изобретениях?

— Я хотел познакомить вас с тремя из моих работ, — начал я. Этот текст был подготовлен мной заранее. — Первая моя работа касается очистки водоемов от загрязнения и построена на таком принципе…

И тут вдруг я понял, что не имею представления о том, на каком принципе строится моя работа.

Сорокалет ждал. Он смотрел мимо меня, вдаль, глаза его были задумчивы и печальны. А я в этот момент увидел птицу на ветке, может быть воробья, я еще не занимался всерьез орнитологией, и я стал смотреть на птицу и ждать, когда она улетит. А птица не улетала. И больше ни одной мысли в голове не было.

— Ну что же? — спросил Сорокалет. Я не знаю, сколько он ждал.

— Я забыл, — признался я.

— Забыл, расскажи о втором изобретении.

Это была великолепная мысль. Конечно же, мне надо было догадаться самому. Я с облегчением вздохнул и сказал:

— Второе мое изобретение…

Птица как назло не улетала с ветки. Ну что, привязали ее, что ли? Я не сомневался в том, что я что-то изобрел. Наверняка изобрел, но в том месте мозга, где должно было лежать изобретение, была громадная гулкая пустота. И неожиданно для себя самого я спросил:

— А этот человек, который с черным саквояжем, он что у вас отнял?

Я спросил это, потому что хотел отвлечь Сорокалета от моих несчастных изобретений, которых на самом деле не было.

Сорокалет сразу ожил.

Он даже вскочил со скамейки. Словно его включили в сеть.

— Ты что об этом знаешь? Говори!

— Я видел вас днем. Вы шли за ним и о чем-то просили.

— Поздно, — сказал Сорокалет. — Я его упустил. Я думал, что ты еще что-нибудь знаешь… Впрочем, откуда тебе знать?

— Я его видел потом, — сказал я. — Он приходил к нам в Дом пионеров. Сидел…

— И что делал? Что он еще делал?

— Сидел и ничего не делал. Открыл свой саквояж, копался в нем, а потом, когда мы его спросили, что он делает, повернулся и ушел. Через мастерскую, через окно.

— Открывал? А близко он был от тебя?

— Ну как вы.

— Стой, Деткин, повтори: ты зачем хотел меня видеть?

— Моя фамилия Бабкин, — сказал я. — Мне сказали, что вы можете со мной поговорить, потому что мои изобретения представляют интерес для науки.

— И ты можешь мне изложить суть изобретений?

— Я же говорил… — и тут меня снова застопорило. И я стал глядеть на птицу.

Сорокалет очень мною заинтересовался. Он приблизил свои очки ко мне, наклонился и понизил голос, задавая следующий вопрос:

— А сегодня утром, даже днем, ты знал, что изобрел?

— Я и сейчас знаю… нет, не знаю.

И вдруг я понял, что в самом деле забыл, полностью. Начисто забыл, что же изобрел.

— Я забыл? Этого не может быть!

Я боялся, что Сорокалет сейчас рассмеется, в самом деле можно рассмеяться — приходит к тебе мальчик, фактически ребенок, который говорит, что хочет заниматься в твоем семинаре, а ничего не знает. И изобретений у него никаких нет.

Сорокалет не смеялся. Он смотрел на меня серьезно, с сочувствием, но мне все равно хотелось ему доказать, оправдаться.

— Если вы не верите, — сказал я, — то можно позвонить к нам в кружок. Там вам любой скажет, что я получил премию. Про меня заметка была в «Юном технике»…

— Я тебе верю, — сказал он. — Больше того, я верю, что у тебя были очень хорошие изобретения, настолько хорошие, что их надо было украсть.

— Кому надо было украсть?

— Тому человеку, с черным саквояжем.

— Как можно украсть? Я же их не патентовал. Я только думал о них.

— Я тоже думал, — сказал Сорокалет. — И когда это случилось, я не сразу сообразил. Но потом все же додумался. Правда, какие-то сомнения у меня оставались до сих пор. И ты их рассеял. Теперь все ясно — надо действовать.

— Пал Никитич! — взмолился я. — Расскажите мне, пожалуйста, в чем дело. Я же ничего не понимаю.

— Садись. — Он сел на скамейку и я понял, насколько он изменился за последние минуты. Глазки за толстыми стеклами очков буквально пылали, щеки покраснели и уголки губ приподнялись, отчего его лицо потеряло обиженное и растерянное выражение. Стало обыкновенным и добрым, и даже очень приятным лицом.

Я послушно сел рядом с ним.

— Это случилось сегодня днем, — сказал Сорокалет. — Я как раз собирался обедать, когда он пришел. Он сказал, что должен мне передать привет от моего знакомого, но никакого знакомого в городе Брянске у меня нет. В общем, ему было все равно, верю я ему или нет. Ему нужно было потянуть время. Он сел, раскрыл свой саквояж и сделал вид, что ищет письмо. А я как-то не обратил на него должного внимания. Я собирался обедать, а он мне очень мешал. Я сказал ему, что, пока он будет искать письмо, я буду собираться. И он был рад. Он возился в своем саквояже. Потом закрыл его и сказал, что письмо он забыл в гостинице. Мы вышли с ним вместе, он молчал. Он мне показался странным. Ты знаешь, что такое интуиция?

— Знаю, — сказал я.

— Так вот, интуитивно я ощутил в нем что-то чужое. Словно рядом со мной идет не человек, а какой-то… какое-то существо. И, может быть, я бы ничего не понял, если бы вдруг, еще на лестнице, не решил мысленно повторить ход моих аргументов. Мне сегодня надо было выступать на Ученом совете и защищать одну идею… впрочем я тебе не смогу сказать, какую идею, потому что ее не помню. Я спускался по лестнице, почти не замечая этого человека, и старался восстановить ход моих аргументов. И тут я понял, что не имею никакого представления о моем собственном изобретении. Я очень удивился и чтобы проверить, нет ли у меня провала в памяти, переключился на другую мою идею, о которой думал ночью. И оказалось, что и этой идеи во мне нет. Я не знаю, что меня заставило поглядеть на этого человека с саквояжем. Он к тому времени обогнал меня и уже выходил на улицу. У меня не было никаких доказательств, что он имеет отношение к моей забывчивости. Я только поглядел ему вслед. И вдруг он обернулся и улыбнулся мне. Как улыбаются механические куклы. И похлопал ладонью в черной перчатке по саквояжу. И тогда меня озарило: мои мысли в этом саквояже. Я ему крикнул: «Постойте!» Он прибавил шагу. Я побежал за ним. Я уже не сомневался, что меня обокрали. Если бы я остановился и задумался, я бы понял, что такого быть не может. Нельзя украсть у человека мысли, причем не все, а только некоторые мысли. До этого земная наука не дошла, это я гарантирую. Но я об этом не думал. Я бежал за ним, я просил его вернуть мне мысли, я умолял, я грозил… А он только улыбался.

— Тогда я вас и увидел, — сказал я.

— Вот именно. В подземном переходе? Не помню, может это было и в подземном переходе. А потом он исчез… сбежал. А я решил, что мне все это померещилось. Я начал рассуждать. Я уговорил себя, что такого не может быть. Я провел целый час над моими записками и оказалось, что я ничего не понимаю в чертежах. Как будто они написаны каким-то другим человеком. Я торжественно провалился на Ученом совете. Я стоял как столб. От моего выступления зависела судьба не только моего изобретения, но и многих людей, которые должны были его воплощать в жизнь и пользоваться его плодами. Я сказался больным… Бедный мальчик!

Последние его слова относились ко мне.

Но я не был так расстроен, как должен был быть расстроен.

Сейчас объясню, почему.

Еще несколько минут назад я был совершенно одинок в этом мире. Ограбленный, ничтожный человек. Никто меня не мог бы понять. В лучшем случае бы отмахнулись от моих жалоб, в худшем — отвезли бы в сумасшедший дом. Особенно, если бы я стал рассказывать о человеке с саквояжем.

И вдруг оказывается, что я не один. Что у меня есть союзник. Да еще какой! И не только он мне нужен, но и я ему необходим. И мы должны вдвоем разрешить неразрешимую загадку.

— А может он шпион? — спросил я.

— Не похоже, — серьезно ответил Сорокалет. — То, что он делает, у нас еще никто делать не умеет. И не к чему. Наши с тобой изобретения не представляют никакого секрета. Через несколько месяцев или лет о них можно будет прочитать в любом журнале или увидеть их на практике. У меня другая версия…

— Инопланетяне! — сказал я. — Летающая тарелочка.

— Упрощенно говоря, так.

— А я еще вчера с ребятами спорил, — сказал я. — Потому что я противник летающих тарелочек. Я думаю, что это миф двадцатого века.

— Для меня это сейчас не миф, а рабочая гипотеза, — сказал Сорокалет. — Я основываю ее на том, что если нигде на Земле люди не могут красть мысли, то значит это делают люди, которые живут не на Земле.

— Тогда пошли, — сказал я.

— Куда?

— В милицию. Поднимем милицию на ноги. Опасный пришелец в Москве! Ворует мысли.

— И знаешь, что они тебе ответят, Бабкин?

Я немного подумал и как здравомыслящий человек вынужден был признать:

— Они вызовут врача. Но если я буду не один…

— Тогда они вызовут двух врачей.

Я задумался. Сорокалет был прав. Я бы на месте милиции не поверил бы и десяти свидетелям, если они говорят, что у них украли мысли. Может мыслей и не было? Я даже попытался еще раз вспомнить, что же такое я изобрел. Оказалось, ничего не изобрел. Птичка наконец улетела.

— Выход один, — сказал Сорокалет. — Найти его и упросить…

— Упросить — из этого ничего не получится, — сказал он. — С ворами так не разговаривают. Он у нас украл. Мы у него — отнимем!

— Что ты! — Сорокалет смутился. — Это же опасно.

— А вы подумали, что он сейчас ходит по Москве и продолжает свое черное дело? Каждая минута опасна. Если так будет продолжаться, то через неделю мы все останемся без мыслей. А вдруг он не один?

— Но как мы отнимем?

— Еще не знаю. — Я понял, что практически я куда лучше приспособлен к жизни, чем великий изобретатель Сорокалет. Он наверное и не дрался никогда.

— Сначала его надо отыскать. А потом будем действовать.

Сорокалет печально вздохнул.

— Ты представляешь себе масштабы Москвы? И один человек… всего один. Ничем не выделяется.

— Ничего подобного. Выделяется, — сказал я. — У него черный саквояж. Давайте рассуждать.

— О чем?

— Мы же с вами изобретатели. Мыслители.

— Бывшие.

— Отнимем саквояж, отнимем и мысли. Чудес не бывает. Этот пришелец — вполне реальный. И он не каждую мысль тянет, а только ту, что ему нужна.

— Почему ты так думаешь?

— А скажите, кто-нибудь еще из ваших коллег жаловался?

— Нет, никто… насколько я знаю.

— А я сейчас проверю. У вас двушка есть?

Сорокалет смотрел на меня с уважением. Нет, он не организатор, он только мыслитель.

Я взял у него двушку и мы пошли звонить. Мы позвонили к нам в Дом пионеров. К телефону подошел Женька Симон.

— Симон, — спросил я. — С тобой ничего не случилось?

— В каком смысле?

— Как твой вечный двигатель работает, ты помнишь?

— Конечно, — сказал Симон. — Мы делаем бесконечную цепь и в ее звенья вставляем полушария, наполненные водой…

— Хватит, — сказал я и повесил трубку.

Потом я обернулся к Сорокалету, который переминался с ноги на ногу, и сказал:

— Моя версия была правильной. Им нужны не все мысли.

— Да, разумеется, — сразу согласился Сорокалет. А я подумал, как мне его жалко. Вот мне куда легче. Пройдет какое-то время, даже если мы и не поймаем этого похитителя, и я снова чего-нибудь изобрету. Ведь у меня вся жизнь впереди. А ему трудно. Он уже пожилой, ему под сорок. У него положение, ученики, семинар, на него люди смотрят, а он им ничего ответить не сможет. Нет, решил я, так я этого не оставлю. Расшибусь, а верну доброе имя и великие мысли знаменитому изобретателю.

— Поехали ко мне домой, — сказал я.

— К тебе? Зачем? Я лучше к себе пойду.

— Мы возьмем Руслана. Он нам поможет.

— А кто такой Руслан?

— Мой лучший друг.


3

<p>3</p>

Сорокалет отказался подняться ко мне. Я не возражал. У меня, как всегда, беспорядок, который создаю не только я, но и Настасья. Моя старшая сестра так глубоко влюблена, что забыла, как моют посуду и подметают пол. Приходится мне самому, чтобы не было лишних семейных сцен, брать на себя ее обязанности.

Руслан обрадовался мне, соскучился. Мы все в доме очень заняты. Мать на работе, Настасья любовью, а я изобретательством, и ему достается мало ласки. Раньше, когда Руслан был щенком, я его обучал, надеялся, что он научится считать, к может немного говорить, но все это окончилось неудачей и потому я занялся другими проблемами.

— Руслан, — сказал я. — Ты уже большой и умный пес. Твои сопородники плавают у берегов Ньюфаунленда и спасают рыбаков. Ты же зазря жуешь кости. Теперь от тебя зависит судьба человечества.

Руслан склонил большую черную печальную голову, обидевшись на мой упрек. Но перспектива помочь человечеству его утешила и он побежал к двери.

Сорокалет маялся у подъезда и при виде Руслана отпрянул, чуть не упал.

— Не бойтесь! — сказал я. — Руслан не кусается.

Сама мысль о том, что можно кусать другое живое существо, была для Руслана настолько же отвратительна, как для меня. Руслан даже ахнул.

— Руслан, — объяснил я, — это товарищ Сорокалет. Он знаменитый изобретатель. Его ограбили. Кстати, и меня тоже. Ограбил нас один человек, который прилетел с отдаленной звезды. Зачем ему это нужно, мы еще не знаем, но он крадет выдающиеся мысли.

— А-ф, — негромко ответил Руслан. Этот сдержанный звук означает, что Руслан в целом проблему осознал.

— У нас, возможно, есть след этого негодяя, — сказал я.

Сорокалет смотрел на меня как на сумасшедшего, потому что раньше он, наверное, не встречал такого понимания между человеком и собакой. А Руслан, он ведь большой хитрец, так смотрел на него, будто умеет говорить и мыслить.

Я отвел Руслана к Дому пионеров, но заходить внутрь не стал, а прошел прямо во двор, под окно, из которого выбрался человек с саквояжем. Окно было на первом этаже, но этаж высокий, я доставал до подоконника только встав на цыпочки. Руслан, хоть и умный пес, долго не понимал, что ему надо встать на задние лапы. А Сорокалет, хоть за последние минуты и привык к Руслану, помочь ему боялся. С громадным трудом я заставил все же Руслана поднять к подоконнику свою тяжелую морду и тут же Руслан от подоконника отпрыгнул и начал обнюхивать землю. Он учуял что-то очень для него неприятное.

В тот же момент из окна высунулся Женька Симон, которого привлек шум, поднятый нами.

— Вы что? — спросил Он.

Но я не смотрел на Симона, только отмахнулся. Шерсть на загривке моего пса поднялась дыбом, верхняя губа изогнулась, открыв клыки. Таким злым я Руслана давно не видел.

— Старик, — сказал я ему. — Не волнуйся. Возьми себя в лапы. Нам нужно его найти.

Руслан и смотреть на следы не хотел. Как будто они были смазаны нашатырем. Мне пришлось его уламывать как маленького, а это было нелегко, потому что Женька Симон вылез из окна и вмешался в разговор, ничего не понимая, Сорокалет, который вдруг поверил в способности Руслана, тоже начал уговаривать пса, а ребятишки, которые играли во дворе, прибежали и шумели вокруг.

Наконец, Руслан сделал мне одолжение и, не скрывая отвращения, пошел по следу. Я не сомневался, что он правильно взял след, потому что он никогда бы не стал кривляться, если бы это был обыкновенный след. Он шел к проходу в соседний двор и это было хорошо, потому что на улице следы исчезают под ногами других людей и тут даже руслановых способностей не хватило бы.

У прохода в соседний двор я придержал Руслана и твердо сказал всем любопытным, включая Женьку Симона, чтобы они исчезли. Эти уговоры заняли еще минут пять. Но в конце концов мы остались втроем.

Мы пересекли двор и следы привели нас к небольшой двери в желтом старом доме. Дом был велик и я никак не мог сообразить, что это такое. Дверь была приоткрыта и мы вошли в нее. За ней был полутемный коридор. Руслан заволновался и я понял, почему: в коридоре царили различные съестные запахи. Даже мне они напомнили о том, что я забыл пообедать, а представьте себе положение голодного Руслана с его чувствительным нюхательным аппаратом. Но мы преодолели эти соблазны и пошли дальше.

Руслан потянул меня вверх по небольшой лестнице, освещенной маленькой лампочкой без абажура. В этот момент с дальнего конца коридора показался человек в голубом халате, который нес, прижав к животу, ящик с редиской.

— Эй! — крикнул он. — Вы что здесь делаете? Сюда нельзя.

— Скорей, — шепнул я Сорокалету, который хотел было начать объяснения с тем человеком. Я надеялся, что ящик помешает ему преследовать нас.

И в самом деле, обернувшись с лестницы, я услышал, как шаги преследователя остановились. Сейчас он думает, понял я, поставить ящик или забыть о нас.

Дальше я не слушал. Руслан, рыча как отдаленный гром, тащил меня вверх. Потом мы промчались каким-то коридором, проскочили еще один пролет лестницы. Я всей спиной ощущал тяжелое дыхание Сорокалета, который не привык бегать по лестницам. Затем была еще одна дверь, которая, распахнувшись, вывела нас в куда более широкий и хорошо освещенный коридор, с ковровой дорожкой на полу. По обе стороны шли одинаковые двери с номерами на них. А в дальнем конце коридора, удивленно подняв голову, сидела за небольшим столом полная женщина.

Именно к ней нас и волок неудержимый Руслан.

Женщина грозно поднялась нам навстречу.

— Что-то будет, — сказал я.

Женщина, судя по ее виду, ничего и никогда не боялась, так что перед Русланом она не отступит.

Но я не мог ничего поделать. Ни остановить Руслана, ни остановить женщину.

И только буквально натолкнувшись на нее, Руслан затормозил.

— Так, — сказала женщина. — Значит бегаем?

— Простите, — сказал я. — Мы только на минутку. Нам надо найти одного человека. Мы найдем и уйдем.

— Проживание с животными, — сказала женщина, — строго запрещается.

— Но мы не проживаем. Мы не собираемся проживать, — сказал я и обернулся к Сорокалету за поддержкой. Хотя уже понимал, что в житейских ситуациях Сорокалет — плохая опора.

— Мы сейчас, — завякал мой великий коллега. — Мы только одну минутку, мы не знали.

Прозвучали эти слова так неубедительно, что я бы на месте той женщины решил, что мы собираемся украсть у нее шариковую ручку. Даже мой неустрашимый Руслан оробел. Он мог бы встретить грудью пятерых бандитов, но когда женщины разговаривали с ним таким тоном, моему псу хотелось поджать хвост и уйти под диван.

— И вообще, — голос женщины катался по коридору, как паровоз, — как вы сюда проникли?

— Снизу, — сказал я покорно. — Через кухню.

Я первым из всех догадался, что мы попали в гостиницу «Мечта» через задний ход. Я часто проходил мимо этой гостиницы, но как-то не задумывался, что сзади она выходит прямо к нашему Дому пионеров.

— Если вы сейчас же не покинете помещение, — сказала женщина…

Но завершить свою фразу она не успела, потому что Руслан нас всех перехитрил. Оказывается, он только притворялся, что перепугался. В самом деле он вертел носом, и обдумывал следующий ход. Неожиданно он рванул так, что я выпустил поводок, на полусогнутых лапах проскользнул мимо дежурной и подбежал к двери номер 26. Перед дверью он сделал стойку и два раза гавкнул так, что даже женщина оробела.

— Вот видите, — сказал я, воспользовавшись паузой. — Собака служебная, знает, кого искать. Вы мне лучше ответьте, куда делся тот подозрительный гражданин с черным саквояжем?

Я понимаю, что ростом я не вышел и голос у меня тонкий, но ситуация была такая необычная, что дежурная тоже растерялась. Представьте себе — прибегают два странных человека с громадным водолазом и громадный водолаз делает стойку именно у того номера, где живет человек с саквояжем.

— Вы имеете в виду Григорянца? — спросила женщина.

— Именно его, — ответил я.

— Так он выписался.

— Давно? — у меня как оборвалось все. Неужели после такого замечательного подвига Руслана мы окажемся ни с чем?

— Да только что. Вы его, наверное, внизу догоните. Только попрошу мне сначала показать документы. По какому такому праву вы меня спрашиваете?

Дежурная опомнилась и если продолжать с ней разговор, она, конечно, снова перейдет в наступление. Так что планомерное отступление было единственным выходом.

Теперь у нас было еще одно звено в цепочке тайн — имя, под которым владелец саквояжа находился в Москве.

Но имя само по себе мало что значило. Если человек умеет воровать мысли, то уж, наверное, он умеет и подделать паспорт.

Мы сбежали вниз, в холл гостиницы. Там дремали в креслах командировочные в ожидании места. Они поглядели на нас с любопытством. Но куда больше удивился швейцар в синем мундире.

— Как так? — спросил он. — Вы же не входили.

— Неважно, — сказал Сорокалет, который постепенно осмелел. — Мы здесь по делу.

— Скажите, пожалуйста, — сказал я, удерживая Руслана, который вновь взял след и тянул меня к двери. — Такой незаметный человек с черным саквояжем не выходил только что? Он у вас прописан под кличкой Григорянц?

— Григорянц? — наше появление было таким неожиданным, что швейцар не стал выяснять, как мы сюда попали. Он послушно начал перебирать пропуска, которые выдают тем, кто уезжает из гостиницы, чтобы они не захватили с собой случайно полотенце или ночной столик. Бумажка с фамилией Григорянц была с самого верха.

— Только что покинул, — сказал швейцар.

— Куда он пошел?

— Да только что, — сказал швейцар. — Еще такси не успел поймать.

Руслан тянул меня изо всех сил и я не успел дослушать швейцара до конца, как оказался на улице.

И увидел, как к тротуару подъехала зеленая «Волга» и незаметный человек с черным саквояжем сделал шаг к ней, потому что машина приехала за ним.

— Стойте! — крикнул Сорокалет, узнавший грабителя. — Никуда вы не уедете.

Как только он увидел похитителя, он сразу изменился. Куда-то делась его робость и неуклюжесть. Он даже обогнал Руслана в первым настиг владельца саквояжа.

Тот резким движением спрятал саквояж за спину и совершенно неожиданно для меня завопил:

— Милиция!

Вы можете вообразить любую сцену, но чтобы пришелец, похититель мыслей, звал на помощь милицию — это выше понимания. Можно было бы рассмеяться, но никому смеяться не хотелось. Меньше всех — мне, потому что я увидел то, что другие не заметили: шофер машины, чем-то очень похожий на похитителя мыслей, поднял руку и в руке его было черное. Блестящее. Это был пистолет.

Честно говоря, я только потом сообразил, что то пистолет. Но я вцепился в поводок Руслана и закричал Сорокалету:

— Обратно! Ложись!

Но, конечно, Сорокалет меня не понял. Он настиг похитителя в тот момент, когда похититель вваливался спиной в открывшуюся дверь машины. Но тогда же к машине прибежал и милиционер.

Не знаю, откуда он прибежал. Это был молодой, серьезный милиционер, но я ему не обрадовался. Мне почему-то показалось, что милиционер — из их компании, тоже перевертыш.

Милиционер профессионально оценил обстановку. Он сразу сказал мне:

— Убрать собаку!

А сам уже подхватил за плечи Сорокалета и оттащил его от машины.

— Что происходит?

Я сразу ответил:

— У него пистолет, — и показал на шофера.

Милиционер не то, чтобы вздрогнул, но насторожился, подобрался как перед прыжком. Все его внимание переключилось на шофера.

А тот спокойно открыл дверь машины с правой стороны — он сидел у самой двери, как бы скользнул в нашу сторону от руля, — и, вылезая, протянул милиционеру пистолет рукояткой вперед. А другой рукой полез к себе во внутренний карман.

Милиционер сразу успокоился. Ясно было, что это не преступники. Зачем преступникам так быстро и спокойно отдавать пистолет?

Сорокалет смотрел на пистолет с удивлением мальчишки.

Милиционер взял пистолет и протянул другую руку вперед. Шофер вложил в нее удостоверение. И вся эта сцена была такой спокойной, даже солидной, что меня вдруг посетила странная мысль: а вдруг мне только показалось, что у меня украли изобретение? И в самом деле всю эту дикую историю придумал Сорокалет? Вдруг он не очень нормальный.

Пока милиционер читал удостоверение, кося глазом на машину, второй человек, тот самый, с саквояжем, тоже достал удостоверение и тянул его, не вылезая из машины.

Милиционер заметил его движение и взял удостоверение той рукой, в которой был пистолет. Я понял, что в удостоверении написано что-то такое, что успокоило милиционера.

И эту тайну разрешил похититель, который неожиданно тонким и даже дрожащим как от обиды голосом, сказал:

— Работать не дают. Инкассаторы мы, выручку принимаем. А тут хулиганы. Может грабители. Вот, посмотрите.

Похититель щелкнул замками саквояжа и тот приоткрылся. И я увидел, что в нем аккуратными пачками лежат деньги. Похититель тут же захлопнул саквояж. Милиционер кивнул, возвратил ему удостоверение, отдал честь, потом вернул второму удостоверение и пистолет.

— Ясно, — сказал. — Продолжайте работать. А этими товарищами мы займемся.

Эти товарищи — это мы с Сорокалетом, — понял я. И наше дело плохо. Мы не только родных мыслей лишились, но сейчас нас арестуют за нападение на инкассаторов.

Надо было взять себя в руки и быстро думать. И при этом держать как следует Руслана, который просто с ума сходил от негодования — так ему не нравился похититель мыслей.

Только бы мне все не испортил Сорокалет, который не умеет решать житейские проблемы.

Я кинул взгляд по сторонам. Сорокалета нигде не было.

Вы не представляете, какое счастье охватило меня. Сорокалет висел на мне мертвым грузом. А если он догадался в суматохе скрыться, считайте, я спасен, уж с милиционером я справлюсь.

— Этот где? — спросил милиционер. — Сообщник где?

— Ну мы поехали, — сказал весело шофер. — Вы уж разбирайтесь, сержант.

— Поезжайте, — сказал милиционер. Сейчас его интересовали только преступники. — Куда второй делся?

К счастью, дело клонилось к вечеру, улица это не самая людная, да и борьба с похитителями мыслей заняла слишком мало времени, чтобы успела собраться толпа. Так что немногочисленные прохожие, задержавшиеся неподалеку, ничем помочь милиционеру не смогли — и понятно — они все смотрели на машину, а не на Сорокалета.

— Дяденька! — завопил я жалобно. — Я-то при чем?

— Это мы не здесь будем разбирать. — Милиционер оглядывал улицу, соображая, куда мог деться Сорокалет.

— Дяденька! — это слово «дяденька» употребляют беспризорники в кинофильмах и я полагал, что оно — самое жалкое из возможных обращений к официальному лицу при исполнении обязанностей. Я даже постарался стать меньше ростом, подогнул колени и сгорбил плечи. — Я же с собачкой гулял, а они как побегут! А Руслан испугался, вырывался, а он служебный, он не понял. Он думал, что преступники, а может думал, что играют… я здесь живу, я с собакой погулять пошел…

Ныл я так жалобно и вид у меня был такой инфантильный, что в сердце милиционера начали зарождаться сомнения. Но все же он должен был принимать меры, а я был единственным возможным объектом этих мер.

И тут мне сказочно повезло. Неподалеку возникла Анна Дмитриевна, наша соседка по этажу. Она меня не очень любила, потому что боялась, что в своей изобретательской деятельности я обязательно спалю весь дом и ее драгоценную рухлядь в первую очередь.

— Коля! — воскликнула она трагическим голосом. — Что ты еще наделал? Вы с Русланом кого-то искусали?

Руслан даже ахнул от негодования.

Появление Анны Дмитриевны было счастливым выходом и для милиционера.

— Вы знаете этого мальчика? — спросил он.

— Этот мальчик сведет меня с ума, — заявила Анна Дмитриевна. — Сплошные опыты. Сплошные взрывы. Я совершенно не представляю, чему их учат в школе! Хорошая семья, все работают, учатся, но никакой организованности. А что случилось?

Милиционер не стал рассказывать ей, что случилось. Я думаю, к этому времени он и сам уже не очень представлял, что случилось. Но в присутствии Анны Дмитриевны он записал мои данные, адрес и телефон. А затем отпустил, сказав строго, что за собакой надо следить и вообще для прогулок с собаками есть специально отведенные постановлением Мосгорисполкома места.

Я был со всем согласен и даже согласился пойти домой вместе с Анной Дмитриевной, чтобы милиционер видел, какой послушный и тихий мальчик ему попался.

Так что домой мы возвратились без приключений.


4

<p>4</p>

Дома мной овладели тревожные мысли. Если тот человек был в самом деле инкассатором, то что он делал в нашем Доме пионеров? Это — не банк. К тому же разве инкассаторы выходят через окно? Нет, наша версия остается верной. Инкассатору не к чему жить в гостинице под фамилией Григорянц. И уж если я мог ошибиться, то Руслан никогда бы не ошибся.

— Русланчик, — спросил я. — Тот человек с саквояжем, он обыкновенный инкассатор?

Руслан ответил таким рыком, что любой лев бы ему позавидовал.

Нет, он тоже не верил.

И запах у него был неземной. Я уж отлично знаю, как Руслан идет по следу. Бывает ему след нравится, бывает неприятен. Но чтобы след вызвал у него такое отвращение, этого еще никогда не было.

Размышляя так, я прошел на кухню, накормил Руслана, сам поел.

Я был в полном тупике. Сорокалет пропал, похититель пропал. К тому же он оказался не один. А сколько их всего? Может Земле угрожает страшная опасность? Может быть, скоро у всех у нас украдут мысли и будем мы ходить как идиоты. Может пойти в академию наук? И искать там человека, который согласится меня выслушать. Какой бы дикой ни казалась моя версия, возможно, мой случай не первый? Не исключено, что по Москве ходят и другие ограбленные люди.

Матери дома не было, она в вечернюю смену. Настасья, судя по всему, забегала и потом убежала куда-нибудь с Артемом. Может в кино, может просто совершать бесконечные переходы по набережным.

И тут зазвонил телефон. Вообще-то ничего удивительного. И у меня и у других членов нашей семьи есть немало знакомых. Но в вечерней тишине звон его показался мне зловещим. Я даже не сразу взял трубку.

— Я слушаю.

— Коля? — голос показался мне незнакомым. И понятно — я ведь раньше никогда не говорил с Сорокалетом по телефону.

— Я вас слушаю.

— Неужели не узнаешь? Это я, Павел Никитич Сорокалет! Я их нашел!

Почему-то я задал самый неподходящий к случаю вопрос:

— А откуда вы телефон мой узнали?

— В справочной, — совсем не удивился Сорокалет. — К счастью, ты назвал мне фамилию, а она очень редкая.

— А вы где?

— У парка культуры ЦПКО. У входа.

— А они где?

— Они в парке.

— А как же вы догадались? — видно в моем голосе прозвучало недоверие к способностям Сорокалета.

— Если бы я остался ждать, чем кончится, я бы уже сидел в тюрьме за нападение на инкассаторов. Я рассудил, что ты что-то придумаешь.

— Я его уговорил.

— А я побежал за такси. И успел. Выезжай. Нам надо его ловить.

— Без пистолета трудно.

— Нет у них пистолета.

— Почему?

— Жду у центрального входа.

И Сорокалет повесил трубку.

Он был прав. Ответить на все мои вопросы — на это и часа не хватит. А надо было действовать.

Я задумался на минуту — брать ли Руслана. Потом решил, что надо брать. Без него мы их следы наверняка потеряем.

— Пошли, Руслан. Нам предстоят великие дела.

Руслан отвернулся.

— Ты что, струсил?

Руслан вздохнул. Если бы он умел говорить, он, наверное, бы мне все высказал. Бывают ситуации, неприятные для любой собаки. Тем более для такой чувствительной, как Руслан.

— Руслан, — сказал я тогда. — Я все понимаю. Но дело важное. Если ты мне друг, то ты пойдешь.

Руслан лег на пол и сделал вид, что меня не слышит.

— Ну что ж, — сказал я. — Прощай, мой бывший друг. Не знаю уж, как они там вооружены и сколько их. Но боюсь, что живым я не вернусь.

И с этими печальными словами я пошел к двери. Не оборачиваясь.

И тут черная молния пронеслась к двери и легла поперек. Руслан только производит впечатление медленного животного. Когда нужно, он движется быстрее тигра.

— Нет, — сказал я Руслану. — Спасибо тебе за заботу о моей жизни, но она не нужна. Я не могу покинуть в беде другого человека, тем более, когда от наших поступков, может, зависит будущее Земли. Оставайся. Кто решил ползать, летать не сможет.

Я перешагнул через пса и вышел на лестницу.

Пес поднялся и исчез внутри квартиры.

Признаюсь, это было для меня разочарованием. Я не ожидал предательства со стороны Руслана. Я протянул руку, чтобы захлопнуть дверь, но в этот момент увидел, что по коридору бежит, возвращается Руслан. Все объяснилось просто — он увидел, что я забыл взять поводок и ошейник. И принес их мне.

— Спасибо, — сказал я ему и мы поспешили на улицу.

К счастью, у меня было два рубля и мы доехали до парка на такси.


5

<p>5</p>

Сорокалета я увидел издали у высоких колонн входа. При виде нас он снял очки, протер их, надел снова, словно и не надеялся нас увидеть.

Уже начинало темнеть. Тени исчезли, солнце село, по небу бежали серые и сизые облака, дул ветер. Хотелось домой. И не только мне.

— Ну где же ты был! — с укором, почти материнским, воскликнул Сорокалет» — Я уж отчаялся.

— Мы даже на такси ехали, — сказал я. — Где они?

— Хорошо, что ты Руслана взял. Без него нам было бы трудно.

Эти слова Руслану понравились, и он ткнулся тяжелой мордой в бедро Сорокалету, отчего тот покачнулся, но удержался на ногах и даже осмелился положить ладонь на затылок Руслану.

— Может они просто прошли парком и вышли повыше?

— Все может быть. Но думаю, что они остались в парке и здесь у них рандеву.

— Какое рандеву?

— Встреча. Может с их кораблем, может с другими.

— Почему вы так думаете?

— Они оставили здесь машину. И все лишнее. И скорее всего, не собираются возвращаться.

Он показал на зеленую «Волгу», стоявшую у обочины.

Я подбежал к ней. Заглянул внутрь. И понял, почему он сказал, что пистолета у них нет. Пистолет лежал на сидении. Там же плащ похитителя, какие-то пакеты… Руслан зарычал. Их запах был для него невыносимым.

— Может они должны сделать что-то в парке и потом вернуться?

— Не думаю. Я не могу сказать точно, почему я уверен, что они не вернутся сюда. Но я это почувствовал по тому, как они уходили. И если бы им надо было пройти в другое место — удобнее на машине. Ведь никто за ними не следил.

— След, — сказал я Руслану.

Чего уж терять время на разговоры.

Руслан тянул меня вперед, но я не спускал его с поводка, потому что боялся, что он увлечется и убежит вперед. А у них может быть не только пистолет, а есть какое-нибудь космическое оружие. Лазерный бластер, например.

Мы пробежали сквозь всю обжитую часть парка, мимо аттракционов, мимо библиотеки и эстрады, мимо пруда, мимо Летнего театра. Даже я запыхался. О Сорокалете и говорить не приходится.

Редкие посетители парка глядели на нас с опаской и отходили в сторону. Наверное, казалось им, что мы гонимся за диким кабаном.

Наконец, культурная часть парка кончилась и началось то место, где положено отдыхать.

Мы бежали в гору. Нам уже никто не встречался. Сумерки набирали силу и все вокруг синело, серело и теряло краски.

И тут я увидел впереди фигуру. В голубом платье. Фигура стояла очень странно — уткнувшись лицом в ствол старого дуба. Плечи ее тряслись.

Мы бежали как раз к ней, а казалось будто это она к нам приближается, как в кино, когда камера наезжает на героиню.

Фигура мне была очень знакома и в этом была неправильность. Почему мне должна быть знакома фигура в Нескучном саду, в холодную вечернюю погоду, когда вот-вот пойдет дождь?

Фигура была так занята своими переживаниями, что не обратила на нас никакого внимания. Зато обратил на нее внимание Руслан. Он вдруг остановился так резко, будто налетел на стенку и я чуть было не кувырнулся через него.

Хвост Руслана поднялся и совершил два неуверенных взмаха, как флажок в руке сигнальщика.

И потом он взвизгнул, словно перед ним поставили блюдо с костями, и бросился к фигурке в голубом платье со всех ног, забыв о следах и своем долге перед человечеством. Но уже в следующую минуту я его понял.

Уткнувшись носом в дерево и рыдая стояла моя собственная старшая сестра Настасья.

Только Сорокалет ничего не понял, а крикнул мне сзади:

— Это не он!

Я отлично знал, что это не он, но очень испугался за Артема.

При их безумной любви Настасья без Артема никуда ни шагу. И если Артема нет, а Настасья рыдает, значит случилось что-то ужасное. Вернее всего на них напали хулиганы и убили Артема.

Поэтому я и закричал:

— Что с Артемом?

Настасья сначала узнала Руслана, потому что он встал на задние лапы и старался лизнуть ее в щеку, а только потом уже поняла, что по другую сторону поводка стою я.

— Вы чего? — спросила она, размазывая слезы. И мне показалось, что она очень рада нас видеть. — Вы меня искали?

— Нет, — сказал я. — Мы тебя случайно увидели. Ты чего ревешь?

— Глупо все, — сказала Настасья. — Вот и реву.

— Простите, — сказал Сорокалет. — Может быть ваша знакомая нас отпустит? У нас неотложное дело. Каждая минута на счету.

— Это моя сестра, а не знакомая, — сказал я. — А где Артем?

— Что ты ко мне привязался со своим Артемом? — искренне удивилась Настасья. — Я его и знать не хочу.

— Кого? — тут я даже забыл о своих делах. Такое заявление в устах моей сестры было совершенно невероятно. — Артема знать не хочешь? С ним в самом деле ничего не случилось?

— Если и случилось, мне все равно.

— Настасья, — сказал я. — Опомнись. Наверно, он тебя обидел? Но это недоразумение. Он тебя обожает. Я это точно знаю.

— Чепуха какая-то, — сказала Настасья.

— А тогда чего ревешь?

— Грустно. И страшно немного. Зачем только я сюда пошла?

— Ты, наверно, с Артемом гуляла, да?

— И очень жалею, — сказала Настасья. — А может и хорошо, что все кончилось?

— Слушай, не сходи с ума, — сказал я. — Конечно, любовь — это твое личное дело и мне ваш роман даже немного надоел, но не бывает же, чтобы утром человек сгорал от любви, а вечером от нее начисто отказался.

— А я утром сгорала от любви? — Настасья даже улыбнулась. Печально, будто и в самом деле старалась вспомнить, было это или нет. В сумерках казалось, что ее зубы светятся.

Она пожала плечами.

— Хорошо, что вы с Русланом пришли. А то неизвестно, как отсюда выбираться.

— Что произошло? — потребовал я. — Отвечай немедленно.

— Ничего не произошло. Мы гуляли. Сидели на лавочке, говорили.

— О чем?

— Не помню. О всякой чепухе. Даже жениться собирались. А потом он мне говорит, что ему домой пора. Что ему скучно со мной.

— Артем? Так сказал?

— А чего удивительного? Я была с ним совершенно согласна. Смотрю и думаю — и зачем мне тратить время на этого акселерата? Надо учиться, думать о будущем.

— А потом?

— Потом он ушел. Я посидела еще и решила домой идти. А потом вдруг стало страшно одной. И зло взяло на этого Артема. Вот я и заплакала. И ничем он меня не обижал. И хорошо, что он сказал мне, что не любит меня. Я то же самое хотела сказать.

— Девушка, — вдруг спросил Сорокалет. — А это далеко отсюда было.

Настасья только сейчас его заметила. Но она была так подавлена, что даже не удивилась.

— Метров сто отсюда, не больше. Мы на лавочке сидели, над рекой.

— А кто-нибудь к вам подходил? — спросил Сорокалет.

— Не знаю, мы целовались… — И Настасья вдруг осеклась, будто сама удивилась своему ответу. — Целовались… Странно, зачем? Там проходил один человек. Я даже застеснялась. Он остановился рядом…

Тут я понял, куда клонит Сорокалет, и спросил раньше, чем он успел задать этот вопрос:

— У него был черный саквояж?

— Саквояж? Не знаю. Какой-то чемодан был. Или портфель. Он еще открыл его…

— Руслан! — приказал я. — Оставайся здесь и береги Настасью. Чтобы от нее ни шагу!

И я побежал вперед. Потому что Сорокалет побежал первым и я не хотел оставлять его одного.

6

Шагов через сто мы выбежали на небольшую площадку над рекой. Там стояла скамейка. Пустая. И никого рядом.

Но уйти они далеко не могли.

Сорокалет крутил головой, как будто разыскивал следы. Конечно, я поступил неправильно. Надо было взять Руслана с собой. Настасью и Руслана.

Сорокалет нагнулся и поднял с травы что-то светлое.

Я подбежал к нему.

Сорокалет держал в руке толстую пачку сторублевок. Я оглянулся. Как грибник, который увидел, что его товарищ нашел великолепный гриб и смотрит, нет ли других по соседству. Еще одна пачка лежала в кустах.

— Все ясно, — сказал Сорокалет. — Он выкидывал их, чтобы добраться до приборов. Ему захотелось отнять у них чувства.

— А деньги как же? — спросил я.

Сорокалет вытащил одну из бумажек и посмотрел сквозь нее на свет только что загоревшегося фонаря.

— Никаких водяных знаков, — сказал он. — Типичная липа.

— Значит они не только мысли…

— Значит они могут воровать и чувства. Сильные чувства.

— Тем более, — начал я. — Я лучше погибну, но мою сестру обижать не дам.

Сорокалет поднял руку, чтобы я замолчал.

Было очень тихо. Так тихо, что было слышно, как за рекой, очень далеко, гуднула машина.

Потом я тоже услышал шорох в кустах.

Сорокалет пошел туда осторожно. Как будто подкрадывался к бабочке.

Я за ним.

За купой деревьев была еще одна поляна. Там стояли два человека. Было почти темно и я не сразу догадался, что они делают.

Человек пониже ростом, тот, возле которого на траве стоял черный саквояж, снимал с другого одежду. И это было невероятное зрелище. Настолько невероятное, что мы замерли. Тот, которого раздевали, стоял неподвижно и не возражал. Я вдруг понял, что это шофер инкассаторской машины. Потом он поднял руки, чтобы удобнее было снять с него рубашку.

Его тело странно поблескивало под отсветом далекого фонаря.

Похититель бросил рубашку на траву. Там уже лежали брюки. Стояли рядышком ботинки.

Потом он нажал своему напарнику на затылок и тот вдруг сложился. Как карточный домик. Раз — и на земле лежит лишь плоская пластина.

Человек поднял пластину, сложил ее вчетверо, открыл саквояж и положил пластину внутрь.

Затем вышел на середину поляны и поднял вверх палец.

И тонкий луч света вылетел из пальца и протянулся вверх.

В тот же момент Сорокалет смело вышел из кустов и в два прыжка добежал до похитителя.

Похититель почувствовал опасность и обернулся, одновременно наклоняясь, чтобы схватить саквояж.

Но тут в схватку вступил и я.

Я знал, что меня сейчас ничем не испугаешь — ни пистолетами, ни космическими бластерами. Мне удалось во вратарском прыжке дотянуться до саквояжа и вырвать его.

— Вы с ума сошли! — закричал тонким голосом похититель. — Сейчас же отдайте! Я позову милицию!

Он потянулся к саквояжу, но Сорокалет встал на его пути.

И тут все вокруг потемнело, потому что сверху, совершенно беззвучно начало спускаться что-то черное. Оно закрывало синее, в низких облаках небо. Оно было похожим на шар, точнее я не разобрал.

Внизу открылся круглый люк и из него выкатилась, разворачиваясь, лестница. Похититель бросился было к ней, потом обратно к саквояжу.

— Отдайте! — кричал он. — Это мое! Я не могу без этого возвращаться.

Он рвался ко мне, и я отступил на несколько шагов. Сорокалет старался остановить его.

Похититель наставил палец на Сорокалета и тонкий луч света ударил изобретателю в лицо. Тот зажмурился.

— Я знаю тебя! — сказал тогда похититель. — Я понял. Отдайте мой накопитель, и я верну вам ваши мысли.

— Нет, — сказал Сорокалет. — Нам нужно все.

— Я убью вас!

Но тут из черного круга раздался тревожный звонок. Короткий и требовательный.

И я увидел, как люк начал медленно закрываться.

— Отдайте! — крикнул похититель. — Я вам заплачу. Я не могу вернуться без добычи! Меня ликвидируют!

— Вы не только вернетесь без добычи, — сказал Сорокалет и я даже удивился, потому что никогда не слышал у него такого твердого голоса. — Вы еще скажете тем, другим, которые хотят поживиться у нас, чтобы Землю они облетали стороной. В следующий раз мы не только отнимем украденное. Мы еще…

Договорить Сорокалет не успел, потому что звонки с корабля стали звучать все чаще, короче и настойчивей.

— Спешите, — сказал тогда Сорокалет, видя как похититель мечется между люком и нами. — Если не хотите остаться здесь и дать ответ за все, что вы натворили…

Похититель как-то странно пискнул и буквально взлетел в воздух.

Он успел втиснуться в люк в самый последний момент. И тут же черная громада космического корабля начала медленно подниматься к облакам, затем все скорее, скорее и исчезла в них.

Я только тогда понял, что стою с задранной головой.

— Вот и все, — сказал Сорокалет. — Один-ноль в нашу пользу. Но игра еще не кончена.

Он первым пошел обратно.

Я за ним.

Он обернулся.

— Не тяжело? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

Мы молчали. Мы оба очень устали. И я не знал, что делать дальше.

Мы спустились мимо скамейки, где нашли сестру, затем прошли еще ниже, к дереву, где должны были ждать нас Настасья с Русланом. Но их не было. Они уже ушли. Я не беспокоился. Когда рядом Руслан, ей никто не страшен.

Сорокалет прошел еще несколько шагов, до скамейки под фонарем.

И сел.

— Как будто весь день дрова колол, — сказал он. — Давай сюда саквояж, поглядим.

Мне и самому уже не терпелось открыть саквояж. Но я понимал, что Сорокалет больше меня разбирается в таких вещах. Хотя в таких вещах не разбирался ни один человек на Земле.

Сорокалет открыл саквояж, вытащил сверху тугую пластину и положил рядом с собой на сидение.

— Очень любопытный тип робота, — сказал он. — Этим мы еще займемся.

Его пальцы легко, словно ощупывая, бегали по кнопкам на панели внутри саквояжа.

— Может отнесем завтра в институт кибернетики? — спросил я. — А то как бы не сломать.

— Я осторожно, — сказал Сорокалет.

Я вспомнил, что он тоже многое забыл за сегодняшний день. Может вчера он как великий изобретатель разобрался бы во всем, но сегодня он неполноценный гений. Как и я. Смешно даже, шел к изобретателю, как коллега к коллеге, чтобы рассказать ему о моей системе экологической гигиены, о корабле, который собирает грязь, о очистителе воздуха… и тут я представил этот очиститель воздуха с такой ясностью, будто изобрел его только пять минут назад.

Я не сообразил, что же произошло. Но не удержался и сказал:

— Кстати, я вам сегодня хотел рассказать о моей системе…

И я увидел, что Сорокалет смеется.

— Вы чего?

— А система будет работать?

— А почему нет? — спросил я. — Ее принцип прост и надежен…

— Значит все в порядке, — сказал Сорокалет и еще сильнее повернул рычажок.

И в этот момент я вспомнил все и даже представил себе то, о чем думал последние дни и не мог решить.

— Вот так, — сказал Сорокалет. — Завтра я настою, чтобы вновь собрали Ученый совет. И покажу им, скептикам, где раки зимуют!

— Ура! — сказал я негромко. — Мы победили.

— Не обольщайся, — сказал Сорокалет. — Нам еще предстоит трудная работа, чтобы убедить скептиков в опасности, которая совсем не исчезла. Мы не знаем, может на Земле орудуют сейчас и другие ловцы мыслей и чувств. И наше счастье, что у нас есть этот саквояж. Это называется: вещественное доказательство.

— Правильно! — сказал я. — Без него нам никто бы не поверил. А с ним — куда денешься! Вы только не забудьте этого складного инкассатора. Он нам тоже пригодится.

— Любопытно, — сказал Сорокалет, будто и не слушая меня. — Я все ломал себе голову, как они решают, какие мысли им нужны, а какие нет. Какие чувства стоит украсть, а какие можно игнорировать.

— И что же?

— Тут есть индикатор интенсивности. Чувств и мыслей. Если содержание мысли выше определенного уровня, она уже представляет интерес. То же касается и чувств…

— А они нас не завоюют? — спросил я.

— Ото, — сказал Сорокалет, — интенсивность твоих чувств выше нормы.

— А вдруг они будут мстить?

— Судя по всему, не завоюют. Они избрали с их точки зрения самый рациональный путь. Мысли и чувства — самое ценное в Галактике. Это добыча получше всего золота мира.

Он поднялся и сказал:

— Пора, коллега. Поздно. Парк уже, наверное, закрыли. Придется вылезать через забор. Пошли.

Мы быстро шли по парку. Мы были совершенно одни. Мы все время говорили, потому что нам было о чем поговорить, несмотря на разницу в возрасте и образовании. В одном мы только не сошлись. Я был уверен, что с этими пришельцами надо бороться как с самыми страшными преступниками. А Сорокалет начал доказывать мне, что как только они поймут, что нас голыми руками не возьмешь, мы можем достичь понимания и даже сотрудничать. Мы сможем добровольно делиться с ними мыслями и взамен тоже многое узнаем.

— Нет, — сказал я, когда мы уже подходили к выходу из парка, — это вампиры. И не нужны мне их достижения. Мы сами все придумаем. Только не надо нас грабить.

К счастью, ворота парка еще были открыты.

Мы вышли на площадь. Впереди была видна одинокая машина, оставленная пришельцем. Наверное, ее хозяин с ума сошел, разыскивая ее. Найдет, ничего. И я представил, как сейчас украденные мысли летят над городом, возвращаясь к владельцам, и люди, которых ограбили и которые не подозревают, что их ограбили, вдруг вспомнили забытую формулу или редкий язык, конструкцию станка или план дома. Или смотрят на свою жену и думают — как я мог не любить такую замечательную женщину?

И тут я увидел наших глупых влюбленных.

Они сидели неподалеку, сбоку, на ступеньках и не заметили нас.

Руслан тоже не заметил. Он спал, вытянувшись во весь рост на асфальте.

Они сидели, обнявшись, прижавшись друг к другу и тихо ворковали.

Будто расставались на пять лет и случайно встретились вновь.

И мне, хотя я и не одобряю этих нежностей, было приятно на них смотреть.

Руслан почуял нас, проснулся, медленно поднялся и радостно рявкнул. Так, что листья с деревьев полетели. И самое удивительное — Настасья с Артемом этого не услышали.




Владимир Малов

ЗАЧЕТ ПО НАТУРАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

1. «КРОКОДИЛИУС САПИЕНС»

2. С ДВУМЯ НЕИЗВЕСТНЫМИ

3. ДОКТОР ПЕДАГОГИЧЕСКИХ НАУК

4. ИЗОБРЕТАТЕЛЬ ПРЕПОДНОСИТ СЮРПРИЗЫ

5. СЪЕМКИ БУДУТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ

6. ШКОЛА СТАЛА РОЗОВОЙ

7. ЭФФЕКТ КАЖУЩЕГОСЯ ПРИСУТСТВИЯ

<p>Владимир Малов</p> <p>ЗАЧЕТ ПО НАТУРАЛЬНОЙ ИСТОРИИ</p>
ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ

<p>1. «КРОКОДИЛИУС САПИЕНС»</p>

Все началось в тот момент, когда Бренк и Златко, люди из двадцать третьего века, делали запись урока ботаники в шестом классе «А». Разладилась аппаратура, обеспечивающая стабильность хронопереноса, такое иногда случается, хоть и крайне редко, но сначала ни тот, ни другой ничего не замечали. И эта оплошность, конечно, была совершенно непростительной.

Ну ладно еще, если б они увлекались всем происходящим настолько, что позабыли обо всем на свете, в том числе и о том, что за аппаратурой надо постоянно следить. Однако ничуть не бывало: записывая урок ботаники, Бренк и Златко откровенно скучали. Им было неинтересно, им досталось не то, что хотелось бы; и вот теперь они отбывают скучную, но неизбежную обязанность. Подумаешь, учеба и быт школьников девяностых годов двадцатого века! Вот если бы битва при Грюнвальде, вот если бы поиски Эльдорадо! Но как бы то ни было, когда Бренк заметил наконец явные признаки неисправности, оказалось, что уже поздно. То, чего никак не должно было случиться, случилось — присутствие Бренка и Златко было обнаружено. А потом аппаратура окончательно разладилась, и тогда произошла настоящая катастрофа, потому что даже блок экстренного аварийного возвращения вышел из строя.

В шестом «А» школы № 1441, в двадцатом веке, поначалу тоже ничего не замечали, но здесь-то как раз так и должно было быть. Марина Букина, долговязая отличница, похожая на журавля, выступала с докладом об антропологических находках в Африке, которые постоянно изменяют прежние представления о происхождении человечества. Речь Марины как всегда текла плавно, без запинки, аргументы были основательны и убедительны. Когда аргумент оказывался особенно весомым, кончик указки делал такое движение, словно ставил восклицательный знак.

И Аркадия Львовна, преподаватель ботаники и всех других биологических дисциплин, а также классный руководитель шестого «А», попятно, была довольна. Все шло именно так, как ей хотелось. Увлечением ее было проведение уроков нетрадиционными методами, и она часто обязывала кого-нибудь выступить с докладом на тему, далекую от программы, но расширяющую, по ее мнению, общий биологический кругозор. Однако лицо учительницы иногда слегка мрачнело — в те моменты, когда ее взгляд невзначай падал на шестиклассника Петра Трофименко, чья вихрастая голова заметно возвышалась над головами всех остальных.

— А теперь я предлагаю собравшейся аудитории вновь вернуться почти на три десятка лет назад, — сказала Марина минут через двадцать после начала. — В первой части своего выступления я сделала краткий обзор всех совершенных в Африке в обозреваемый период антропологических открытий, которые поистине должны быть названы великими открытиями. Теперь я обстоятельно задержусь на самых ярких из них.

Аркадия Львовна довольно кивнула.

— Итак, — продолжала Марина, — в 1959–1960 годах известный английский антрополог, палеонтолог и археолог Луис Лики проводил раскопки в нижнем, самом древнем слое Олдувайского ущелья, расположенного, — кончик указки переместился на большую желто-коричневую каргу Африки и поставил на ней восклицательный знак, — расположенного на севере страны Танзания, неподалеку от ее границы со страной Кения. Здесь ученые обнаружили множество примитивных каменных орудий с явными следами искусственной обработки. А вблизи были найдены многочисленные кости существа, получившего тогда название «хомо хабилис». Перевод этих латинских слов означает «человек умелый». Как понимает собравшаяся аудитория (Аркадия Львовна довольно кивнула), столь близкое соседство костей этого существа и каменных орудий не оставляло сомнений в том, — кончик указки переместился на крупную фотографию каких-то обломков и черепков, смешанных в живописном беспорядке, — что творцом этих орудий и был «хомо хабилис».

Собравшаяся аудитория с разной степенью заинтересованности притихла. Как отметила Аркадия Львовна, Лена Прудникова и Франческа Канарейкина, две неразлучные подружки со второго стола левого ряда, очень похожие друг на друга, даже прилежно конспектировали услышанное в одинакового цвета толстые тетради. Аркадия Львовна поощряюще улыбнулась. И вот в этот самый момент в биологическом кабинете отчетливо раздался незнакомый голос, произнесший какие-то не очень понятные фразы. Голос исходил тоже непонятно откуда, из воздуха.

— Ты уровни поправь, — сказал голос, — качество записи окажется неприемлемым.

И другой голос ворчливо ответил:

— Качество! Качество! Да смотреть на это у нас никто не станет, а послушаешь их… Ну кто же не знает, что на самом-то деле…

— Да уж, это не Куликово поле! — с сожалением сказал первый голос.

Аркадия Львовна вскочила с места. Стекла ее очков прошлись по классу, подобно поворотным антеннам радаров.

— Как понимает аудитория, это была настоящая сенсация, — сказала Марина невпопад.

Аркадия Львовна постучала ручкой по столу; ручка у нее была старинная, с поршневым набором чернил, увесистая. Но на лице учительницы было написано непривычное выражение изумления, потому что ей уже — было ясно: голоса не могли принадлежать ни одному из учеников. Аркадия Львовна села. Головы шестиклассников обеспокоенно вертелись, и никто ничего не мог понять. В размеренную, обычную жизнь ворвалась какая-то тайна. Но, как все знают, чудес не бывает, и Аркадия Львовна взяла себя в руки.

— Это явление мы обсудим позже, — сказала учительница и снова постучала ручкой по столу. Потом она немного подумала. — Возможно, это какой-то акустический эффект, — сказала она, подумав, — так бывает. — И до нас донеслись обрывки разговора из соседнего класса. — Марина, продолжай!

— Как понимает аудитория, это была самая настоящая сенсация, — повторила Марина, понемногу снова воодушевляясь. — С помощью радиоизотопных методов ученые установили, что «хомо хабилис» жил около двух миллионов лет назад. Позволю себе напомнить: прежде считалось, что древнейшими людьми на Земле были питекантропы и синантропы, жившие восемьсот—четыреста тысяч лет назад. Таким образом, сенсационное открытие Луиса Лики заставило ученых пересмотреть свои во многом ошибочные позиции. Но это важнейшее открытие стало лишь прологом к целому ряду других поразительных открытий, которые и являются темой предложенного вниманию аудитории доклада.

Аркадия Львовна усилием воли уже стерла с лица выражение изумления, и теперь оно опять было мрачным, потому что учительницу привлек правый от нее угол кабинета биологии. Поперек лба Аркадии Львовны легли морщины. Наконец она резко постучала по столу, и Марина Букина, как ученая лошадь в цирке, обученная реагировать на условные сигналы дрессировщика, сейчас же остановилась. Аркадия Львовна встала, и в кабинете биологии стало очень тихо.

— Может быть, не всем интересен содержательный доклад, который подготовила Марина Букина, изучившая для этого много специальной литературы? — спросила учительница с горечью. — Может быть, Константин Костиков знает больше, чем все остальные, о великих открытиях, начало которым положили замечательные исследования английского археолога, антрополога и палеонтолога Луиса Лики? Встань, Константин, и скажи, так это или не так?

Костя Костиков, мальчик с русыми волосами и смышленым лицом, сидевший за третьим столом справа, встал. Всем сразу стала видна привычная картина: очень сильно оттопыривающиеся карманы синей форменной куртки, которые всегда забиты научно-популярными книгами на самые разные темы, потому что отличительными чертами Кости были любознательность и стремление разобраться во всем самому, а не прилежание и усидчивость. В кабинете биологии продолжала сгущаться тишина. Если Аркадия Львовна называла кого-нибудь полным именем — Константин, Елизавета, Сергей, Петр, Михаил, — ничего хорошего это не обещало.

— Так что же, Константин, — слегка возвысив голос, повторила Аркадия Львовна. — Так это или не так? Если так, поделись своими знаниями с товарищами.

Костя Костиков отрицательно мотнул головой.

— Значит, не так, — сказала Аркадия Львовна с горечью. — Тогда почему же, объясни нам, ты крутишься на месте, бормочешь что-то, мешая слушать другим, и все время порываешься что-то вставить в интересный и содержательный доклад Марины Букиной, отвлекая внимание своих товарищей?

Петр Трофименко, до этого совершенно равнодушный, теперь оживился. Он уселся поудобнее и с видимым удовольствием стал ждать продолжения.

— Ну так что же, Константин? — спросила Аркадия Львовна.

Костя снова отрицательно повертел головой.

— Нет, больше, чем Букина, я об этих открытиях, пожалуй, пока не знаю, — выдавил он из себя наконец.

— Тогда, Константин, твое поведение представляется совершенно непонятным, — сказала учительница. — Может быть, тебе все это неинтересно? А ведь родители твои — научные работники…

— Нет, все это мне очень интересно, — ответил Костя. — Об этом я еще не знаю всех подробностей. Но открытия Лики лишний раз заставляют задуматься о другом. Вот я и думаю, правда, не про себя, а вполголоса, и этим, может, мешаю…

— О чем же ты думаешь? — полюбопытствовала учительница.

Костя помолчал. Несколько мгновений в нем происходила какая-то непонятная внутренняя борьба. Потом, остановив взгляд на человеческом скелете, наглядном пособии в правом от доски углу класса, он выпалил:

— Вот о чем надо нам всем задуматься! Несмотря на все эти открытия, главное, все-таки, так и остается неизвестным.

— Что — главное? — спросила Аркадия Львовна с легкой растерянностью.

— Главное то, как же, все-таки, произошел человек? — объявил Костя. — Ведь как у человека появился разум, до сих пор загадка, разве не так?

Аркадия Львовна медленно покачала головой. Марина Букина оперлась на указку и терпеливо ждала, когда все это кончится. А Костя Костиков увлекался все больше.

— Недостающего звена до сих пор нет, правда? Была обезьяна, и вдруг сразу стал разумный человек! Как, почему? Никто из ученых этого не знает. Вот я и подумал, что все эти находки, о которых рассказывала Букина, на историю происхождения человека, то есть на главное, нового света не проливают. Вот если бы нашли это недостающее звено! Что, нашли его в Африке?

— Позволь, — начала было Марина, готовая вступить в аргументированный научный спор, но Аркадия Львовна предостерегающе подняла палец.

— Может быть, у тебя, Константин, есть точные знания на этот счет? Или хотя бы гипотеза?

— Собственной гипотезы у меня, к сожалению, нет, — признался Костя. — Но я вполне разделяю очень интересную гипотезу, о которой я прочитал не так давно в научно-популярном журнале. Разум у обезьян появился в результате мутаций. Какие-то неразумные еще обезьяны попали случайно к залежам урана, облучились, и из-за этого у них стало быстро развиваться разумное мышление. Из-за мутаций и появился разум.

Шестой «А» заинтересованно зашумел.

— Эта гипотеза привлекла меня, — продолжал Костя. — И я стал думать о том, что на Земле могли бы быть совсем другие разумные существа. Представьте, что облучились бы не обезьяны, а, например, крокодилы, которые тоже живут в Африке. Тогда разумным существом был бы сейчас не «хомо сапиенс», а… — Костя поискал нужное слово, — а был бы сейчас «крокодилиус сапиенс».

Аудитория взорвалась дружным смехом. Улыбнулась даже и сама Аркадия Львовна. Угрюмо молчала, стоя у доски, только Марина Букина, которая очень не любила выходить из центра внимания.

— Значит, в этом случае вместо вас здесь сидели бы сейчас зелененькие разумные крокодильчики-шестиклассники? — весело спросила учительница.

Костя утвердительно кивнул.

— Так и было бы! И вместо Марины у доски был бы крокодил. И вместо вас за столом тоже сидела бы сейчас…

Аркадия Львовна погасила улыбку.

— Какие все-таки странные фантазии посещают тебя, Константин! — сказала она без удовольствия. — И это во время такого содержательного и интересного доклада! Продолжай, Марина!

Учительница постучала ручкой по столу, требуя тишины. Тишина наступила; и как раз в этот момент в классе вновь прозвучал чужой голос, исходивший из ничего, из воздуха:

— Я тебе про уровни говорю не зря! Зрительный ряд будет хорошим, а звук никудышным.

Марина уронила указку. Другой голос удивленно произнес:

— Что это с ней?

Аркадия Львовна встала, и ее очки-локаторы снова мгновенно ощупали класс.

— Слушай, похоже… пробой, — неуверенно сказал чужой голос — Похоже, нас слышат…

— Этого только не хватало! — отозвался другой.

— Да помолчи ты! — громко прошептал первый. Очки-локаторы остановились на Петре Трофименко, переместились на Костю Костикова, снова вернулись к Трофименко. Аркадия Львовна не знала, что и подумать, а это бывало с ней редко.

— Ребята, кто-то принес в класс магнитофон? — растерянно спросила она наконец. — Этот, как его… плейер?

Класс взорвался гулом взволнованных голосов. Никто не приносил магнитофона, на самом деле происходило что-то таинственное, и Аркадия Львовна это поняла. Но отступить перед необъяснимым и уронить авторитет учителя она, конечно, не могла, хотя и испытывала сильную растерянность.

— Скоро звонок, — пролепетала учительница, постучав массивной ручкой по столу и повысив голос, — уложиться мы уже не успеем. Доклад Марины Букиной переносится, на следующий раз. Ребята, все по домам, но только тихо, в соседних классах еще продолжаются занятия.

— Зашкаливает! — испуганно сказал голос из пустоты. — Пробой, нет никаких сомнений! Нас слышат, а, может, уже и видят. Ты взгляни на учительницу, она же рот разевает, как старая рыба!

— Да помолчи ты! — отозвался другой. — Может, сейчас все снова войдет в режим.

<p>2. С ДВУМЯ НЕИЗВЕСТНЫМИ</p>

Аркадия Львовна выскочила в коридор и помчалась по направлению к учительской, громко стуча каблуками, несмотря на собственное требование соблюдать тишину. Марина Букина осторожно положила указку на стол и, крадучись, тоже двинулась к двери. Костя наконец сел и с напряжением стал смотреть в ту сторону, откуда слышались голоса, стараясь подобрать феномену разумное объяснение. Лена Прудникова и Франческа Канарейкина тесно прижались друг к другу и замерли от испуга. Так же, без движения, не зная, что и подумать, сидели все остальные. И в этом общем замешательстве как всегда ярко проявились решительность и присутствие духа Петра Трофименко.

— Тихо! Всем сохранять спокойствие! — выкрикнул он, вспрыгивая на свой стол. — Ничего страшного, наоборот! Это же пришельцы из космоса, ясно?! Рано или поздно это должно было случиться! Нам повезло, мы первые!

— Они нас слышат! — с отчаянием произнес голос в пустоте. — Уходим!

Марина Букина добралась наконец до двери, наткнулась на какое-то невидимое препятствие, завизжала и стремглав вылетела из класса, захлопнув за собой дверь. Моментально визг подняли и все остальные девчонки, но Петр, возвышаясь на всеми, топнул ногой, требуя тишины, и она быстро настала, потому что Петра Трофименко в шестом «А» уважали, пожалуй, не меньше, чем саму Аркадию Львовну.

— Если это пришельцы, — задумчиво самому себе сказал Костя, — то почему они говорят по-русски? И почему мы их не видим?

— Ну ты даешь, Коська! — удивляясь непониманию, Петр Трофименко даже немного растерялся. — А вроде книги читаешь! И фантастику, наверное, тоже.

— И все-таки? — задумчиво спросил Костя.

— Не видим мы их просто потому, что они в самом деле невидимы! — Петр махнул рукой. — С их техническим уровнем это ничего не стоит. Ясно, что они считают, что им еще рано вступать в Контакт с Землей, и только наблюдают за нами. Но у них что-то случилось, и мы их услышали.

— А почему по-русски? — спросил Костя.

Петр отмахнулся.

— Ну кто тебе сказал, что по-русски? Да мы не голоса их слышим, а мысли, которые они передают. А мыслят все одинаково, правда?

— Это, пожалуй, правильно, — задумчиво промолвил Костя, — но если, скажем, взять…

Стоя на столе, Петр Трофименко топнул ногой. На класс он больше не обращал никакого внимания. Настал великий исторический момент. Пора было приступать к Контакту. Раз уже пришельцы себя обнаружили, таиться и дальше им не имело никакого смысла. Как мыслящие разумные существа, к тому же, явно опередившие землян в развитии, они должны были это понимать.

— Внимание! — громко сказал Петр, обращаясь к пустоте. — Внимание! Раз уж вы себя обнаружили, давайте вступим в Контакт!

В классе воцарилась мертвая тишина.

— Мы земляне! Мы шестой класс «А», а его представитель я — Петр Трофименко. Отзовитесь, мы готовы к Контакту! Мы вас уже слышали! Мы ждем ответа!

В мертвой тишине послышался какой-то неясный шорох.

— Отзовитесь, мы готовы! — повторил Петр и, хорошо понимая всю значимость исторического момента, торжественно поднял вверх руку, как бы призывая в свидетели великих людей Земли, чьи лица смотрели в кабинет биологии с портретов на стенах — Чарлза Дарвина, Жоржа Кювье, Карла Линнея и Климента Аркадьевича Тимирязева.

Но ответом была только тишина; казалось, она все больше и больше сгущалась. Никто не двигался. И наконец в коридоре оглушительно загремел звонок.

— Ребята, а, может, нам все это только показалось? — очень тихо спросила Франческа Канарейкина, но ее вопрос потонул в грохоте, каким всегда взрывается школьная перемена. Этажи наполнились голосами и шумом, кто-то снаружи дернул дверь кабинета биологии.

— Эх, не успели, ничего не получилось! — с досадой молвил представитель шестого «А» и всех землян Петр Трофименко. — Если они не хотели вступать с нами в Контакт раньше, когда мы были одни, теперь тем более не захотят. И видимыми ни за что не станут. Эх, не повезло!

Костя Костиков встал. Для него стало очевидным, что надо делать.

— Что бы это ни было, — сказал он, — явление непонятное, аномальное. О нем совершенно необходимо поставить в известность ученых.

Петр Трофименко поднял голову, и лицо его просветлело. Можно было, оказывается, еще что-то предпринять, действовать, а не сидеть сложа руки и жалеть об упущенной возможности.

— Так что же ты стоишь! — крикнул он. — Бежим! Только это не явление, это точно пришельцы!

— Звонить будем в академию наук, — рассудительно сказал Костя. — Телефон узнаем по 09.

Схватив Костю за руку, Петр Трофименко рывком вытащил его в коридор. Но тут же взъерошенная голова Петра снова показалась в кабинете биологии. Ему еще надо отдать распоряжение классу.

— Можете пока расходиться! Но чтобы были готовы подтвердить все, когда понадобится. Науке нужны будут свидетели.

И для убедительности он погрозил одноклассникам кулаком.

В школьных коридорах, наполненных веселым народом, на оживленных лестницах, по которым Петр Трофименко за руку протащил неторопливого Костю Костикова, никто, конечно, не подозревал, что только что в одном из классов происходило таинственное, аномальное явление, о котором надо было поставить в известность ученых. Не думали об этом и во дворе, у школьного подъезда, где происходило то, что всегда и происходит в погожий майский день после последнего урока, — день, который еще больше приблизил летние каникулы. Легкомысленные девчонки прыгали здесь по расчерченным на асфальте квадратам на одной ножке, а беспечные мальчишки играли в футбол теннисным мячиком, используя вместо ворот ножки стоящих по бокам аллеи скамеек.

— Играют! — возмущенно пробурчал на ходу Петр. — А тут, может, где-то рядом космический корабль стоит.

— Его бы давно увидели, — возразил Костя, но Петра Трофименко это не смутило.

— Да он тоже вполне может быть невидимым! Я читал в одном романе… Стоит себе невидимый корабль где-нибудь возле школы, может, на метеоплощадке, там все равно никого не бывает…

Метеоплощадка находилась в самом углу школьного двора, справа от аллеи, ведущей от школьного подъезда к воротам. Увлеченный пришедшей ему идеей, Петр на мгновение остановился, чтобы раздвинуть густые и высокие кусты жасмина, и на всякий случай окинул площадку взглядом.

Площадка с метеоприборами и в самом деле обычно была пуста, потому что Лаэрт Анатольевич, учитель физики, в ведении которого она находилась, опасаясь за приборы, принял меры. Учитель был очень молод и одержим изобретательством; кабинет физики наполняли технические чудеса, созданию которых Лаэрт Анатольевич отдавал не меньше, пожалуй, времени, чем прямым обязанностям. За глаза учителя физики все так и звали — Изобретатель. На метеоплощадке, как, впрочем, и в некоторых других местах на территории школы, тоже было свое техническое чудо — система лазерной охраны. Система была совершенно безопасна для нарушителей границ, но мгновенно давала предупредительный сигнал на главный пульт в кабинете физики. Сразу же автоматически включалась скрытая видеокамера, чтобы Лаэрт Анатольевич мог увидеть, кто посягнул на запретную зону, и принять меры.

Однако, как ни в чем не бывало, на метеоплощадке в данный момент сидели прямо на траве двое мальчишек, тоже примерно шестиклассного возраста, но необычного вида. Оба были одеты в одинаковые голубые штаны и зеленые куртки с оранжевыми горошинами. Лицо одного было обыкновенного цвета, а другого шоколадного. Шоколадный мальчишка держал на коленях аппарат неизвестного назначения и копался в его внутренностях; обыкновенный тихо говорил ему что-то. Рядом на траве лежал еще какой-то аппарат, похожий на причудливую комбинацию из бинокля и транзисторного приемника.

— Слушай, да ведь это они и есть, — пробормотал Петр Трофименко и полез сквозь кусты. Костину руку он так и не отпустил, и поэтому они вместе появились на метеоплощадке перед незнакомцами.

С минуту все четверо молча разглядывали друг друга, причем на лицах незнакомцев все яснее проступало недоумение. Казалось, они никак не могли понять, что же, собственно, происходит.

— Эй, — вымолвил наконец Петр, — слушайте, это вы? Это вы там у нас в классе?..

Пришелец с обыкновенным лицом встал.

— Неужели так и есть? — сказал он с отчаянием. — Значит, сначала слышимость, теперь и видимость. Златко, ты знаешь, что нам за это будет?

Златко отложил аппарат и тоже встал.

— Так вы правда нас видите? — спросил он.

Костя Костиков тяжело опустился на его место. Все-таки это было не просто загадочное, аномальное явление, а нечто большее. Была большая вероятность того, что незнакомцы на самом деле являются пришельцами с неизвестной планеты. Но, если подумать, в конце концов так действительно рано или поздно должно было случиться.

— Конечно, видим! — с энтузиазмом отозвался Петр Трофименко. — Здравствуйте, мы земляне!

Незнакомцы переглянулись и как по команде опустили головы. Несколько минут тянулось молчание. Наконец шоколадный пришелец обреченно махнул рукой.

— Ну ладно, — сказал он, — теперь уже все равно. Давайте хотя бы познакомимся. Я — Златко, а его зовут Бренк.

— Костя Костиков, — представился Костя, не в силах встать, хотя это и было невежливо, и он об этом знал.

Но Петр Трофименко, у которого были очень зоркие глаза и отличная жизненная реакция, опять схватил его за руку и рывком поднял с места.

— А ну бежим! — приказал он вполголоса. — Изобретатель идет!

В общем-то, учитывая то, что происходили события в самом деле исключительные, никакой необходимости в бегстве не было. Более того, если на самом деле происходил контакт двух цивилизаций, учитель физики, который как никак тоже имел отношение к науке, мог только помочь, но в Петре Трофименко сработал тренированный рефлекс самосохранения. Не выпуская Костиной руки, он юркнул в незаметный просвет между кустами и мгновение спустя оба оказались уже за школьными воротами. Здесь они обнаружили, что от них не отстали ни на шаг и двое незнакомцев, подхвативших свою аппаратуру, но не было времени разбираться, так как могучий рефлекс увлекал Петра как можно дальше от школы. Они пробежали несколько дворов, пересекли улицу, снова углубились в дворы. И вскоре все четверо, переводя дух, стояли, спрятавшись в густых кустах, разросшихся рядом с домом-гигантом, уходящим в небо, где жили и Петр и Костя. Теперь можно было немного подумать и снова вернуться к Контакту.

— Послушайте, — неожиданно сказал незнакомец Бренк, — если вы нас видите, так, значит, теперь и все другие увидят?

— Ну еще бы, — отозвался Петр. — Так что ж из этого? Это же грандиозное событие! У пас на Земле это впервые!

— А нас как раз никто не должен видеть, — сказал Бренк. — Если увидят, будут огромные неприятности. Просто трудно представить, какие будут неприятности.

— Это еще почему? — поинтересовался Петр.

— Да потому, что мы из двадцать третьего века, из вашего будущего, — мрачно ответил Бренк. — Общение с вами, представителями двадцатого века, может привести к изменению в ходе истории.

<p>3. ДОКТОР ПЕДАГОГИЧЕСКИХ НАУК</p>

Петр нажал кнопку звонка, и дверь в квартиру открыла маленькая старушка в очках и с такой аккуратной прической, словно она сию минуту уходила в филармонию на скрипичный концерт, хотя была в домашнем халате. Она ничему не удивилась.

— Заходите, — сказала она, — только ноги вытрите.

Бренк и Златко, люди двадцать третьего века, нерешительно переглянувшись, перешагнули порог и поставили свою аппаратуру в угол прихожей. Старушка окинула их взглядом и задумчиво сказала:

— Интересно! Таких я еще не видела. Это по культурному обмену, что ли? Вы из какой страны? По-русски говорите? Если нет, то я свободно владею французским, английским, немецким и итальянским.

— По-русски говорим, — выдавил из себя Бренк.

— Молодцы! Международный язык! — старушка кивнула и остановила проницательный взгляд на Косте Костикове. — А вы, конечно, Петечкин одноклассник?

— Бабушка, он — да, а они не по международному обмену, — промямлил Петр, и Костя удивился тому, что в присутствии маленькой старушки он, человек боевой и решительный, проявляет явную робость. Но удивление от этого обстоятельства было слабым, незначительным, потому что все происходившее было гораздо невероятнее.

— Меня, кстати, молодые люди, зовут Александра Михайловна, — сказала старушка и поправила очки.

— Бабушка, — робко повторил Петя, — они не по культурному обмену. Они из будущего, из двадцать третьего века, и пока им надо побыть у нас, потому что если их кто-нибудь увидит, произойдет изменение в ходе истории.

— Вы проходите в гостиную, — сказала Александра Михайловна, — и мы во всем разберемся. А я, извините, выйду к вам через минуту.

Отворив перед гостями двустворчатую дверь гостиной, бабушка тут же исчезла в другой комнате. Петр Трофименко вытер рукой лоб.

— Ну, все в порядке, — сказал он с явным облегчением. — Бабка у меня, что надо, хоть и доктор педагогических наук, правда, теперь она на пенсии. Она никому не скажет. Проходите!

Нерешительно оглядываясь, Бренк и Златко вошли в комнату, украшенную помимо обычной мебели индейскими луками и стрелами, африканскими масками и барабанами, бивнями слонов и шкурами леопардов. Костя последовал за ними. И тут же в комнате появилась бабушка, успевшая сменить домашний халат на платье строгого покроя.

— Ну-с, молодые люди, — сказала она, — присаживайтесь, и я готова вас выслушать. Я, знаете ли, давно уже ничему не удивляюсь, потому что внук у меня столь общительный человек, что, прямо…

— Бабушка, — начал было Петя, но Александра Михайловна подняла палец, и общительный внук послушно замолк.

— Ничего плохого в общительности нет, — сказала Александра Михайловна. — Наоборот! Я поощряю общительность. Человеку необщительному очень трудно жить на свете. Я отлично знаю, Петечка, все твои и сильные, и слабые стороны.

Бренк, Златко и Костя робко уселись на большой диван, а бабушка расположилась в кресле напротив. Петя остался стоять.

— Плохо то, что он отстал на год от своих сверстников, — продолжала бабушка, разглядывая гостей, — но тут, знаете ли, большой его вины нет. Он болел долго, да еще без постоянного внимания родителей. Родители у него ведь совсем от рук отбились, из-за границы не вылезают. Вот сейчас, например, строят горнообогатительный комбинат на берегу страны, которая всегда называлась Берег Слоновой Кости. Только открытки присылают с аборигенами, а как они сами выглядят внук, наверное, уже забыл. Ничего удивительного, что Петру пришлось отстать! И потом, что могут дать ему некоторые из педагогов? На родительских собраниях мне приходится беседовать с классным руководителем Аркадией Львовной Турчаниновой. Так совершенно очевидно, что у нее отсталые, устаревшие взгляды на педагогический процесс. У нас с ней постоянные дискуссии, и она никогда не может найти убедительных аргументов на мои доводы. Я замечаю, что в последнее время разговоров со мной она откровенно старается избежать. Я даю себе отчет: может быть, говорить вам то, что я сейчас говорю, кое-кому показалось бы непедагогичным, но, к счастью, у меня свои принципы. Один из них — ребенок должен знать цену своему педагогу, только цена эта должна быть высокой. Другой принцип — ребенку надо давать как можно больше самостоятельности. И здесь, знаете ли, Петр на высоте. Другой бы без родителей, которые от рук отбились, и сам бы от рук отбился, а он, представьте, научился играть на скрипке.

Петр Трофименко покраснел так, что стал похож на спелую вишенку.

— Бабушка, — начал он умоляюще, но Александра Михайловна опять подняла палец, и внук снова послушно замолк.

— Таким надо гордиться, а не краснеть, — отрезала бабушка. — Других в музыку тянут на веревке, и из этого, конечно, не получается ничего хорошего, а он, представьте, научился совершенно самостоятельно, без всяких учителей, и не гордится. Сейчас Петр уже свободно играет партию скрипки из «Интродукции и Рондо каприччиозо» Сен-Санса и отдает скрипке все свободное время. Представляете, что из него может вырасти?!

Петя покраснел еще больше, хотя это казалось уже совершенно невозможным. Костя бросил на одноклассника оторопелый взгляд. Бабушка, между тем, без всякого перехода сказала:

— Так что же у вас, все-таки, случилось? Пока я еще ничего не поняла.

В комнате на некоторое время наступила мертвая тишина. Бабушка смотрела на гостей пытливым взором. Наконец Бренк, покосившись на Златко, встал перед бабушкой, как школьник, вызванный отвечать урок, а виновато сказал:

— Другого выхода у нас нет, Александра Михайловна, потому что нам нужно убежище. Надо вам довериться и рассказать все, как есть. Вашим ребятам мы уже объяснили в самых общих чертах. Но об этом действительно никто не должен знать.

— На мою скромность вы вполне можете положиться, — сказала бабушка.

Бренк набрал в грудь воздуха.

— Если в нашем времени кто-нибудь узнает, последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

Александра Михайловна понимающе кивнула.

— Мы, конечно, сами виноваты, — сказал Бренк. — У нас стабильность хронопереноса разладилась, а мы и не заметили отклонения. Потом было уже поздно: исчез эффект кажущегося неприсутствия, а блок аварийного возвращения вышел из строя. Без необходимых инструментов, запчастей неполадку уже не исправишь. В общем, в двадцать третий век сами мы теперь не можем вернуться, надо ждать, пока там спохватятся и вытащат нас из вашего времени с помощью страховочных методов.

— М-да, — участливо сказала бабушка. — А что же такое понадобилось вам в нашем двадцатом веке?

— Мы зачет должны сдавать, — сказал Бренк, — по натуральной истории. Ах да, вам, наверное, непонятно. Натуральная история, это когда наблюдаешь какой-то момент прошлого своими глазами.

— Это вполне понятно, — сказала бабушка.

— Вы все-таки, наверное, не верите! — воскликнул Бренк с досадой. — Вот они, — кивнул на Петю и Костю, — поверили сразу, правда, мы им далеко не все могли рассказать, и времени было мало. Да я сейчас аппаратуру принесу. Блок индивидуального хронопереноса и фонокварелескоп. На них год выпуска указан.

Мгновение спустя на столе появилась аппаратура — устройство, похожее на комбинацию транзистора с биноклем, и маленький полупрозрачный ящичек с ручкой для переноса. Бренк откинул верхнюю крышку ящичка, и Александра Михайловна, поправив очки, нараспев прочитала:

— «Юпитерогорск. Маломерные хроноаппараты. 2261 г.»

Она откинулась на спинку кресла и кашлянула.

Петр Трофименко и Костя, сгорая от любопытства, заглянули во внутренности аппарата, на невероятно сложное переплетение мельчайших деталей. Понять в них что-либо не было никакой возможности.

— Вот это да! — восхищенно воскликнул Петр.

— Рассказывайте, молодой человек, — не очень уверенным голосом попросила Александра Михайловна.

— В общем, начать надо с того, — сказал Бренк, — что мы живем в 2267 году.

— В феврале, — уточнил Златко.

— В феврале 2267 года, — повторил Бренк, — и вот сейчас мы должны сдавать зачет по натуральной истории, и поэтому…

Он начал рассказывать, и истина, невероятная истина, краешек которой уже был приоткрыт перед Петром Трофименко и Костей Костиковым внизу, у подъезда, понемногу становилась все более четкой, определенной и, удивительное дело, — менее невероятной.

Ну, в конце концов, что уж такого сверхъестественного в том, что школьники двадцать третьего века Бренк и Златко, изучавшие среди прочих дисциплин и натуральную историю, получили задание к зачету: самостоятельно снять фильм о жизни, учебе и быте школьников двадцатого века? Бренку и Златко ведь и раньше случалось с помощью блока индивидуального хропопереноса совершать экскурсии в самые разные исторические эпохи. Первый из них, например, два года назад с успехом снял фильм о восстании Спартака, а второй своими глазами видел, кто и как открывал Америку…

И что же такого сверхнебывалого в том, что из-за неполадки в блоке исчез эффект кажущегося неприсутствия, то есть иными словами гости из двадцать третьего века в самый неподходящий момент перестали быть невидимыми и неслышимыми? Аппаратуре, как известно всем, свойственно время от времени выходить из строя; и в двадцатом веке ломается в свой срок абсолютно все — холодильники, телевизоры и даже компьютеры…

Что уж столь удивительного в том, что, став видимыми и слышимыми, люди из двадцать третьего века стремились всячески избегать контакта с людьми двадцатого века, потому что такое общение могло привести к повороту в ходе истории, совершенно непредставимым последствиям? Если хоть немного подумать, каждому станет ясно, что такой контакт и в самом деле был бы совершенно нежелателен…

Бренк закончил рассказ, и какое-то время в комнате было очень тихо. Потом Александра Михайловна слабо пошевелилась в кресле и слабым голосом спросила:

— Так, значит, вы снимаете в нашем времени фильм?

— Только кое-что успели отснять, сделать надо было бы гораздо больше, — со вздохом ответил Бренк и взял в руки тот прибор, что был сделан из бинокля и транзистора. — Вот фонокварелескоп. Он универсален: и записывает, и воспроизводит. Мы, конечно, материал еще не монтировали, но вот, взгляните…

Бренк нажал на фонокварелескопе какую-то кнопку и вместо отечественного торшера и японского телевизора «Сони» в углу комнаты тотчас возникли классная доска и отличница Марина Букина с указкой в руке. Как заведенная, Марина затараторила:

— А вблизи были найдены многочисленные кости существа, получившего тогда название «хомо хабилис». Перевод этих латинских слов означает «человек умелый». Как понимает собравшаяся аудитория…

Александра Михайловна слабо вскрикнула. Бренк понял ее испуг.

— Ах да! — молвил он, нажимая кнопку, и Марина, оборванная на полуслове, исчезла вместе с классной доской. — Бы же не привыкли к такому качеству! Полная иллюзия достоверности — объемность, краски. Такой аппарат появится у вас…

Златко кашлянул, и Бренк замолк, а Петр Трофименко, не в силах сдержать восторг, ударил себя по колену.

— Ну, здорово! — воскликнул он. — Букина, ну прямо как живая! А меня вы тоже снимали?

Усмехнувшись, Бренк снова нажал кнопку. Теперь вместо стенки с книгами и стереоаппаратурой в комнате появился ряд столов, за которыми среди своих одноклассников сидели и Петр с Костей. Затаив дыхание, Петр на цыпочках подошел к самому себе и нерешительно протянул руку, чтобы коснуться второго Петра Трофименко, но рука ушла в пустоту. Тут же Бренк выключил изображение.

— Здорово! — с восхищением сказал Петр. — Значит, меня будут показывать в двадцать третьем веке!

— Скажите, а когда был открыт принцип переноса во времени? — спросил Костя. У него было очень много вопросов к пришельцам из будущего. — И если можно, вкратце, самую суть принципа, потому что…

Бренк и Златко переглянулись.

— Нет, этого мы вам не можем сказать, — виновато ответил Златко. — Мы уже и так сказали больше, чем следовало.

Петр обиделся.

— Эх вы! А мы вас укрыли, помогли!

— Не обижайся, — примирительно сказал Бренк. — Позже вы сами поймете, что мы правы. Того, что вы уже знаете о будущем, совершенно достаточно. Даже эти знания, кстати, тоже поворот в ходе истории, правда, если все останется между нами, должно обойтись.

— И все-таки, — рассудительно произнес Костя, — нельзя же нас полностью оставлять в неведении. Если вы не можете ответить на глобальные вопросы, то я готов это понять. Действительно, преждевременные знания могут привести к самым неожиданным последствиям. Допустим, вы рассказали бы мне о каких-то важных научных открытиях вашего времени. И если я даже никому о них не скажу, возможно, само знание о них подтолкнет меня к каким-то другим научным открытиям. Я их сделаю, и они будут преждевременны. Нет, здесь вы полностью правы! Но неужели вы даже на простейшие вопросы не ответите?

Бренк и Златко опять переглянулись.

— Давайте попробуем, — сказал Златко. — Вы спрашивайте, а мы будем отвечать, если на вопрос можно ответить.

— Вы в Москве живете? — сразу же выпалил Петр. — У нас?

— Нет, — ответил Бренк, — мы вообще живем не на Земле, а в одном из поселений на Венере. Там работают наши родители.

— Так что же, значит, вы с помощью хроноблока прямо с Венеры переноситесь в прошлое Земли? — спросил Костя.

— На это ответить нельзя! — отрезал Златко.

— Ну ладно, — сказал Петр. А какие предметы у вас в школе, кроме этой натуральной истории?

— Математика и многие другие, — уклончиво ответил Бренк.

— А почему вы именно в нашей школе снимаете? — спросил Костя.

— Совершенно произвольный выбор, — сказал Златко, — нам было абсолютно все равно, где снимать.

— А двойки у вас есть? — с очень большим интересом спросил Петр. Бренк и Златко опять переглянулись.

После некоторого молчания Бренк ответил:

— Мы понимаем, о чем идет речь, потому что вот это видели. Именно двоек у нас нет, потому что у нас все несколько по-другому, но то, что вы подразумеваете, у нас есть, и вот совсем недавно…

Он не договорил, и лицо его помрачнело.

— Еще вопрос, — сказал Костя. — Вы ведь могли бы поступить и проще, без этого эффекта кажущегося неприсутствия. Переодеться в наши одежды и ходить себе спокойно. Никто бы на вас внимания не обратил…

— Могли бы, — ответил Златко, — но надо очень долго вживаться в обстановку, чтобы не совершить ошибок. У нас так и делают, когда ученые ведут глобальные хроноисследования… — Он осекся и скороговоркой завершил: — А как, например, мы могли бы проникнуть в класс, чтобы произвести съемку? Незаметно это никак не получилось бы.

Александра Михайловна пошевелилась в кресле.

— У меня к вам, молодые люди, тоже очень много вопросов, — сказала она. — Но, наверное, прежде всего надо вас накормить… с дороги. Вообще-то я ничего такого не готовила, потому что просматривала научную литературу, но в холодильнике есть несколько пачек пельменей.

— Пачки пельменей? — удивленно спросил Златко. — А что это за блюдо?

— Сейчас узнаешь, — усмехнулся Петр, — вы есть хотите?

Бренк и Златко в который уже раз переглянулись.

— Как ты думаешь, Бренк, сколько еще времени пройдет, — поинтересовался Златко, — прежде чем там, у нас…

— Сам знаешь, — без удовольствия ответил Бренк, — пока там они спохватятся!

— Постойте, — с интересом спросил Костя, — вы же сказали, что вам снимать еще много было бы надо. Так что же вы с собой из двадцать третьего века поесть ничего не взяли?

Бренк снисходительно улыбнулся.

— Ничего ты не понимаешь! Мы, может, по-вашему даже неделю провели бы здесь, а для нас это были бы минуты. Мы же с помощью блока можем, вернее, могли бы двигаться внутри вашего времени с любой скоростью К тому же, хоть вперед, хоть назад. А теперь, раз все разладилось, поесть, конечно, надо!

— А как вас вернут в ваше время? — спросил Костя.

— Да очень просто, — сказал Бренк, поглядывая в сторону кухни, куда ушла Александра Михайловна. — Обнаружат, что нас долго нет, включат страховочные каналы переброски и по ним вытянут. Только теперь это произойдет не раньше чем через десятка два часов. И энергии на это потребуется уйма. Но техническую сторону я объяснять не буду.

— А как это произойдет? И долго ли длится хроноперенос?

C минуту Бренк испытующе смотрел на любознательного Костю Костикова, как бы размышляя, отвечать или нет. Потом ответил:

— Хроноперенос происходит мгновенно. Только что, скажем, мы были в двадцать третьем веке, а через долю секунды в двадцатом и наоборот. Легко и совершенно незаметно, словно переходишь из одного помещения в другое.

— Мальчики, мойте руки! Пельмени готовы! — позвала из кухни Александра Михайловна, и Бренк с готовностью повиновался, подавая пример Златко.

Над столом в кухне поднимался пар от четырех наполненных Доверху тарелок. Златко, поковырявшись вилкой в своей порции, подцепил одну из пельменин и долго рассматривал ее на свет, поворачивая так и этак. С нее в тарелку капала сметана.

— Как ты думаешь, — нерешительно обратился Златко к товарищу, — а нам это можно? Все-таки в три века разница…

— Чудак! — глухо отозвался Бренк, уже успевший набить рот. — В двадцатом веке они же пока еще свежие. И это просто замечательное блюдо — пельмени в пачках!

Он мигом опустошил свою тарелку.

— Еще? — спросила Александра Михайловна, и Бренк кивнул.

Златко, видимо успокоенный его примером, тоже моментально уплел свою порцию и тоже попросил добавки. После второй тарелки Бренк с удовольствием откинулся на спинку стула и с чувством сказал:

— Пельмени в пачках! Пока это самое лучшее из наших впечатлений.

— Еще? — участливо спросила Александра Михайловна и снова полезла в холодильник.

— Стойте! — вдруг спохватился Златко. — Это ведь тоже надо обязательно снять: как в двадцатом веке готовили пельмени в пачках. Не только для нашего фильма… все равно он не состоялся… для всей исторической науки. Я сейчас!

Мгновение спустя он вновь появился в кухне, вооруженный фонокварелескопом.

— Для науки? — переспросила Александра Михайловна, видимо только теперь окончательно поверившая в реальность всего происходящего. Она поправила очки, — Если для науки, я готова дать необходимые пояснения. Надо начать с того, что пельмени в пачках выпускаются Останкинским мясокомбинатом…

Она высыпала содержимое еще двух пачек в кастрюлю. И в этот момент в прихожей раздался звонок. Пришельцы из будущего вздрогнули, съежились и умоляюще взглянули на Александру Михайловну. Плотно закрыв за собой дверь на кухню, бабушка ушла. Минуты через две, которые всем показались бесконечными, она вернулась.

— Приходил молодой человек с бородой, — сказала Александра Михайловна, — который назвался преподавателем физики Лаэртом Анатольевичем. Он, правда, мало похож на преподавателя, но раз говорит, значит, так и есть. Хотя это и непедагогично, но в интересах наших гостей я сказала ему, что ты, Петр, ушел заниматься в районную библиотеку. Не впускать же было его в квартиру! А он попросил передать, чтобы ты немедленно явился в кабинет физики, как только придешь домой, и хорошо бы не один, а вместе с одноклассником Костиковым. Что-нибудь случилось?

<p>4. ИЗОБРЕТАТЕЛЬ ПРЕПОДНОСИТ СЮРПРИЗЫ</p>

Бренк и Златко остались с бабушкой, в «убежище», а Петр Трофименко и Костя Костиков отправились в школу. Ничего хорошего неожиданное посещение Изобретателя не сулило. По всей вероятности, обоих ждал нагоняй за нарушение границ метеоплощадки. Но удивляло то, что Лаэрт Анатольевич, имея полную возможность поговорить о поведении Петра Трофименко с его бабушкой, не сделал этого, а велел явиться ему самому. Еще больше удивляло, что учитель вообще пришел домой, а не отложил разговор до завтра. И наконец, на полпути к школе, Петра осенило:

— Да все дело в том, наверное, что их он тоже видел! Телекамера их-то еще раньше, чем нас, начала показывать! И конечно, он заподозрил, что тут что-то не так.

Костя возразил:.

— Но на них же не написано, что они из двадцать третьего века.

Петр усмехнулся:

— Конечно! Может, они просто из какой другой страны. Из Сомали, там, или с Берега Слоновой Кости. Бабушка ведь так примерно сначала и подумала. А мы их не выдадим! Мало ли что мы были вместе с ними. Мы случайно зашли на метеоплощадку, а кто они такие и куда потом делись, понятия не имеем. Правильно?

— Но мы же с ними говорили, — рассудительно заметил Костя, — а камера показывала, что мы говорим. Может, она и весь разговор записала, с Изобретателя станется.

Петя припомнил, о чем они говорили на метеоплощадке с Бренком и Златко, и помрачнел. Человеку стороннему, каким в данном случае был Лаэрт Анатольевич, разговор действительно мог показаться довольно необычным.

— Ну что говорили? — неуверенно сказал Петр. — Они что-то такое говорили, что у них пропала невидимость…

Но Костя, умеющий мыслить точно и логически, уже достраивал версию, которой следовало держаться до конца:

— О чем бы мы с ними ни говорили, потом мы их больше не видели, вот что надо говорить. Они убежали в одну сторону, неизвестно куда, а мы в другую. Кстати, наш разговор с ними совсем не удивителен, учитывая то, что происходило в классе. Ботаничка уже небось всем а учительской рассказала о чудесах на уроке, да и ребята тоже могли рассказать, а Букина уж наверное. Так что все логично и естественно. Говорим правду и только правду, но только до того момента, как вместе оказались у школьных ворот. А потом все просто — они убежали в одну сторону, а мы в другую. О том, что они из двадцать третьего века, мы понятия не имеем и вообще не знаем, откуда они взялись. Подумаешь, невидимость у них исчезла!

— Послушай, — сделал свой вывод Петр Трофименко, — если так, нам, пожалуй, и не попадет за метеоплощадку. Мы же искали объяснение загадки, только и всего.

— Вот-вот! — подтвердил Костя. Потом он глубоко задумался. — Мы, конечно, знаем, — сказал он после паузы, — что обманывать нехорошо. Но не можем же мы допустить изменения в ходе истории!

Школа № 1441, затерявшаяся среди домов-новостроек, устремленных ввысь, уже была перед ними — типовая постройка из двух зданий, соединенных крытым переходом. Таких школ немало в столице, да и в других городах тоже. Однако, не без какой-то гордости подумал вдруг Костя, именно этой школе и никакой другой суждено было стать ареной необыкновенных событий, местом съемки фильма о жизни и быте школьников двадцатого века для зачета по натуральной истории, который надо было сдать школьникам двадцать третьего века.

Впрочем, подумал Костя тут же, даже и без такого из ряда вон выходящего события школа все равно была примечательной — хотя бы потому, что место учителя физики в ней занимал такой человек, как Лаэрт Анатольевич, Изобретатель, к которому Костя в глубине души относился не без уважения. У Изобретателя, особенно вне уроков, была увлекающаяся голова и был смелый полет фантазии; его волновали самые разные технические вопросы, и однажды даже он выступал в телевизионной передаче «Это вы можете», рассказывая об одной из своих работ и показывая ее. То был аппарат для дистанционной стрижки — с его помощью парикмахер мог обрабатывать волосы клиента не ножницами и расческой, а, сидя за специальным пультом, лазерным излучением, причем одновременно мог обслуживать сразу несколько человек. Эта работа Изобретателя вызвала большой интерес, оживленную полемику на страницах журнала «Служба быта», однако так и не была внедрена из-за высокой стоимости и неодобрительного отношения мастеров старшего поколения…

Петр и Костя без особого энтузиазма поднялись по ступеням школьного подъезда, вошли в вестибюль и тут же столкнулись с Аркадией Львовной, которая шла бок о бок с Мариной Букиной. На Петра и Костю учительница посмотрела с каким-то странным интересом, но ничего не сказала. А они поднялись по лестнице на второй этаж, прошли по коридору, свернули в то крыло, где размещался кабинет физики, и, конечно, тотчас окунулись в мир технических чудес.

Для начала Костю Костикова и Петра Трофименко встретили, как они это знали, чуткие лучи фотоэлементов. Фотоэлементы были связаны с блоком электронной визуальной памяти, и двери кабинета пропускали лишь тех, чьи лица определялись устройством как знакомые. В блоке памяти содержалась информация о том, как выглядели все ученики тех классов, где проходится физика, а также все учителя школы. О необычном кабинете и необычном учителе физики писали даже «Пионерская правда» и журнал «Техника — молодежи», но в интересах истины приходится сказать, что однажды хитроумное устройство разладилось и не узнало директора школы Степана Алексеевича, который в обществе трех инспекторов РУНО направлялся в кабинет физики на открытый урок. По неизвестной причине двери захлопнулись перед носом уважаемой комиссии с такой силой, что сломался замок, который тоже был не простым, а электронным. Дверь пришлось вскрывать с помощью слесаря, на эту работу ушла ровно половина урока, который должен был стать открытым. И после этого, а вернее после длительного разговора с директором, Лаэрт Анатольевич включал устройство лишь тогда, когда все уроки заканчивались и он оставался в кабинете один, вот как сейчас.

Петр и Костя, вздохнув от ожидания нелегкого объяснения, перешагнули порог, и дверь за ними закрылась. Первое, что они увидели, это свои лица на большом экране дисплея. Под лицами бегущей строкой тут же стала проходить краткая информация о них: имя и фамилия, число, месяц и год рождения, класс и успеваемость на текущий момент. Это означало, что Лаэрт Анатольевич подключил к блоку визуальной памяти компьютер, который тут же выдал информацию о том, кто такие — шестиклассники Петр Трофименко и Костя Костиков, моментально отобрав ее из всеобъемлющего банка сведений.

Но технические чудеса на этом не закончились, потому что загорелся еще один световой экран — гораздо большего размера, чем дисплейный, помещенный рядом с классной доской. На нем обычно Лаэрт Анатольевич демонстрировал во время уроков записанные на видеопленку физические опыты. По его твердому убеждению, это невероятно экономило время: опыт можно было поставить только один раз, а демонстрировать сколько угодно и когда угодно…

Однако в данный момент на экране возникла схема какого-то очень сложного прибора. Схема чем-то показалась знакомой; приглядевшись, Петр и Костя узнали… внутренности блока индивидуального хронопереноса, которые были слегка закрыты пальцами шоколадного цвета. И тут же рядом с экраном возникло бородатое и строгое, по все равно очень молодое лицо преподавателя физики Лаэрта Анатольевича Ковригина. Волосы его, как всегда, были всклокочены, а глаза горели нетерпеливым огнем.

— Ну-с, — сказал учитель без всякого предисловия, — буду краток. Факт вашего присутствия на метеоплощадке в неподходящее время зарегистрирован, и сейчас мы извлечем его из памяти ЭВМ.

Лаэрт Анатольевич немного поиграл клавишами дисплея, и на его экране появилось новое изображение: на площадке сидели шоколадный Златко и обычный Бренк, а Петр Трофименко и Костя Костиков продирались к ним сквозь заросли жасмина. Златко ковырялся во внутренностях блока индивидуального хронопереноса. Тут же возник увеличенный кадр — сложное переплетение деталей, в котором ничего нельзя было понять. Лаэрт Анатольевич нажал клавишу, и изображение застыло. Теперь на Петра и Костю смотрели две одинаковые схемы с шоколадными пальцами над ними — одна с большого экрана рядом с доской, другая с экрана дисплея. На обеих можно было рассмотреть и надпись: «Юпитерогорск. Маломерные хроноаппараты. 2261 г.» Петр и Костя опустили головы — улик было больше, чем они ожидали.

— Но в данном случае факт вашего нарушения границ метеоплощадки меня мало интересует, — продолжал Лаэрт Анатольевич нетерпеливо. — Должен признаться, что гораздо больший интерес у меня вызывает… у меня вызывает вот эта схема. — Учитель обернулся к большому экрану. — Я ее изучал со всем возможным вниманием, но… — голос учителя дрогнул от огорчения, — но назначения так и не понял. Скажу даже больше: у меня сложилось твердое убеждение, что данный аппарат представляет собой какое-то совершенно новое слово техники. И я, я, — глаза Изобретателя загорелись еще сильнее, — я во что бы то ни стало должен увидеть его и узнать назначение. Надеюсь, вам известно, где я могу познакомиться с этим аппаратом?

Костя Костиков поднял голову, собираясь с силами. По натуре был он человеком искренним, но в данном случае в интересах всего человечества истину надо было утаить во что бы то ни стало. Собственно, обманом это не было, а было, скорее, маленьким подвигом, потому что такого человека, как одержимый изобретательством Лаэрт Анатольевич, в первую очередь нельзя было и близко подпускать к техническим чудесам двадцать третьего века. Такой человек, ухватив даже намек, вполне мог докопаться до сути, самостоятельно построить машину времени, опередив назначенный для этого прогрессом срок, и начать носиться по истории взад или вперед, своей увлеченностью и любознательностью принося человечеству сплошные непоправимые беды.

— Да, — выдавил из себя Костя, — нас это, конечно, все тоже удивило. Особенно после того, что происходило на уроке ботаники. — Потом он осторожно осведомился: — Вы, конечно, Лаэрт Анатольевич, уже знаете о том, что происходило сегодня у нас на уроке ботаники?

— Мне известно о том, что происходило на уроке ботаники, — ответил Изобретатель нетерпеливо. — Об этом Аркадия Львовна рассказывала в учительской. Ее даже пришлось отпаивать валерьянкой, но я думаю, что к нашему вопросу это не имеет никакого отношения. При всем моем уважении к Аркадии Львовне, ей просто пора отдохнуть.

— У нее нервы действительно совсем расстроились, — не очень кстати вставил Петр Трофименко.

Костя Костиков лихорадочно соображал. С двух экранов на него смотрела надпись: «Юпитерогорск. Маломерные хроноаппараты. 2261 г.» На там, на метеоплощадке, за несколько кратких мгновений они с Петром вполне могли не заметить этой надписи, да так, собственно, оно и было на самом деле. Значит, следовало разыграть искреннее удивление, а потом вместе с Лаэртом Анатольевичем искренне пожалеть, что неизвестные пришельцы с загадочным аппаратом непонятно куда исчезли, и что тайна поэтому так навсегда и останется тайной. Костя толкнул локтем Петра в бок и продолжил:

— Мы сначала подумали, что это пришельцы из космоса, потому что там, на уроке…

— Ясно-ясно, — с непонятной вкрадчивостью сказал Лаэрт Анатольевич.

— А потом… мы же знаем, что на метеоплощадку можно ходить только в вашем сопровождении, и заглянули туда лишь потому, что услышали голоса… В общем, мы увидели вас, вспомнили, что нельзя на метеоплощадку, и сразу убежали.

— И сразу побежали домой… то есть в библиотеку, — добавил Петр. — Нет, сначала все-таки домой, — поправился он, — чтобы сказать бабушке, что бежим в библиотеку.

— То есть, куда делись эти неизвестные ребята, которые нас тоже удивили своим внешним видом, мы, конечно, не знаем, — торопливо вмешался Костя и снова толкнул локтем Петра.

Лаэрт Анатольевич взад и вперед прошелся между столами физического кабинета. Он о чем-то с напряжением думал.

— Может быть, объявить всесоюзный розыск? — осторожно предложил Петр после некоторого молчания. — Как они выглядят, зафиксировано на пленке. Значит, можно по телевидению или сделать фотографии и повесить на стенды «Их разыскивает милиция». Милиция у нас, знаете, как работает?

Лаэрт Анатольевич остановился и провел ладонью по волосам, отчего они стали еще более всклокоченными.

— Может, не стоит объявлять всесоюзного розыска? — сказал он вкрадчиво.

— А как же аппарат, схему которого вы хотите понять? — спросил с невинным видом Костя. — Наг она, кстати, тоже заинтересовала.

Изобретатель вновь прошелся по кабинету. Теперь он с жадным любопытством снова смотрел на экран — на схему маломерного хроноаппарата, сделанного в 2261 году. Костя подумал: «2261 г.» это совсем не обязательно 2261 год. Это может быть 2261 грамм. Или 2261 градус. А Юпитерогорск? А хроноаппарат?» И в этот момент Лаэрт Анатольевич голосом, который был теперь не строгим, а чуть ли не умоляющим, произнес, сразу став при этом словно бы еще моложе, чуть ли не их ровесником:

— Ребята, ну зачем вы говорите неправду? Ведь вы же взрослые люди и должны понимать, до чего меня интересует эта схема! Ведь я в жизни не мог представить ничего подобного, и мне просто необходимо разобраться. Вы говорите, что ничего не знаете, а аппарат, который меня так интересует, сейчас находится, между тем, Трофименко, в твоей квартире, и твоя бабушка, которая тоже, кстати, сказала мне неправду, угощает его владельцев на кухне пельменями.

— Откуда вы знаете? — с искренним удивлением воскликнул Петр. — Вы же в квартиру не заходили!

Лаэрт Анатольевич полез в карман и извлек маленькую плоскую коробочку, похожую на портсигар.

— Вот, — сказал он застенчиво, но все же с гордостью, — это моя недавняя работа — карманный интроскоп. С его помощью можно видеть сквозь различные непрозрачные преграды. Он пригодится, например, геологам, ведущим поиск полезных ископаемых. Вот, посмотрите…

Он приложил прибор к стене. Поверхность прибора осветилась, превратившись в сплошной экран, и на нем как бы сквозь какую-то дымку стало видно то, что происходило в соседнем классе. Там не было никого, кроме сидящих за одним из столов и о чем-то беседующих Аркадии Львовны и Марины Букиной. Видно было, что учительница биологии о чем-то взволнованно говорит, а отличница понимающе кивает. Правда, и Аркадия Львовна, и Марина были полупрозрачны, и сквозь их тела можно было рассмотреть уже почти непрозрачную дальнюю стену класса, сквозь которую, однако, с улицы пробивались солнечные лучи. Еще больше смутившись, Лаэрт Анатольевич выключил прибор.

— В общем, — закончил он скороговоркой и еще больше взлохматил себе волосы, — стены кухни квартиры, куда я приходил, выходят на лестничную площадку… Вы понимаете? Но мне, конечно, неудобно было возвращаться и уличать пожилого человека во… в неправде.

— Подслушивать и подглядывать некрасиво! — растерянно воскликнул Костя, не зная, что теперь говорить и как вообще себя вести.

— Я не подслушивал, потому что звуки прибор не фиксирует, и не подглядывал, а еще раз провел испытания, — смущенно возразил Лаэрт Анатольевич, но при слове «испытания» сразу снова стал похож на прежнего Изобретателя. Глаза его снова вспыхнули тем нетерпеливым и неистребимым огнем стремления к техническому созиданию, которое никогда не оставляло его, и он жадно стал сыпать вопросами:

— Так что вы теперь скажете? Для чего аппарат предназначен? Откуда он? С какой-то Международной выставки?

Костя не поверил ушам. Изобретатель, значит, ничего не понял? Костя даже растерялся. Вот, подумал он растерянно, до чего же люди, даже способные, бывают односторонними и как легко упускают главное. Все, что интересует Изобретателя, так это аппарат, потому что он не может постичь его схему, и это мешает ему жить. А между тем от его внимания ускользает сама необычность и загадочность ситуации, которая просто не может не броситься в глаза.

Петр Трофименко угрюмо смотрел в пол. Костя лихорадочно соображал, что делать дальше Можно было бы выскочить в дверь, броситься в квартиру Трофименко и предупредить Бренка и Златко, чтобы они искали новое убежище, если не хотят неприятностей с ходом истории, но дверь была закрыта электронным замком. Отказываться и отпираться тоже не имело смысла, потому что Бренк и Златко через какое-то время шагнут в свой двадцать третий век, исчезнут, а неприятности, с какими обычно связываются искажения истины в беседе с учителем, даже с таким, как Лаэрт Анатольевич, останутся. Получалось, что теперь выход был только один — чистосердечное признание. В конце концов, подумал Костя, может быть даже и Лаэрта Анатольевича удастся убедить, что с ходом истории шутки плохи.

Изобретатель нетерпеливо потер руки.

— Ну-с, — сказал он, — отпираться бессмысленно. Готов выслушать правду, какой бы невероятной и, быть может, горькой она не была. Возможно, вы познакомились с этими ребятами, а они, судя по всему, иностранцы, с целью выменять у них какие-то интересующие вас вещи? Так бывает, но мне до этого нет дела. Я должен во что бы то ни стало увидеть аппарат. Петр Трофименко обиделся.

— Еще чего, менять у иностранцев! Мне родители из Берега Слоновой Кости все что надо присылают. Только на той неделе получили посылку. Мне джинсы «Вранглер», а бабушке — «Левис», только они ей немного велики, ушивать придется.

Костя Костиков набрал в грудь воздуха. Пора было объясняться всерьез.

— Лаэрт Анатольевич, — начал он, — послушайте меня, пожалуйста! Как вы думаете: если интересующий вас аппарат с Международной выставки, то почему надпись на нем сделана на русском языке?

— Ну, может, он в экспортном исполнении, специально для нас, — ответил Изобретатель весело, потому что понял: сейчас он все узнает.

— А что означает «2261 г.»?

— Я думал об этом. По-моему, это марка.

— Вы, Лаэрт Анатольевич, ошибаетесь, — серьезно сказал Костя. — Это означает — 2261 год. Заинтересовавший вас маломерный блок индивидуального хронопереноса еще не выпущен. Вернее, пока не выпущен, потому что будет сделан только в двадцать третьем веке, в 2261 году. И ребята, которых вы приняли за иностранцев, тоже из двадцать третьего века. Так что вы напрасно не поверили Аркадии Львовне. У нас на уроке ботаники действительно были слышны их голоса, у них стабильность хронопереноса нарушилась, а потом исчез эффект кажущегося неприсутствия, это каждый из нашего класса подтвердит, хоть завтра спросите. А неправду мы вам сначала вынуждены были сказать, потому что нельзя же, чтобы все узнали, что среди нас есть люди из двадцать третьего века. Это может привести к изменению в ходе истории, так что мы надеемся, что все останется между нами.

Лаэрт Анатольевич покрутил бородатой и всклокоченной головой.

— Это надо на педсовет, — пробормотал он.

— Да вы послушайте, — продолжал Костя терпеливо. — Все это очень просто и только на первый взгляд кажется невероятным…

И он отмахнулся от Петра Трофименко, который, недоуменно глядя на него, пытался вставить что-то свое.

Минут через двадцать Лаэрт Анатольевич., лицо которого ежесекундно менялось, отражая всю гамму переживаемых им во время Костиного монолога чувств, ударил себя кулаком по лбу, вскочил и впился глазами в схему на экране.

Костя закончил:

— Только, теперь вы сами понимаете, об этом никто не должен знать.

— Конечно! Конечно! — воскликнул Лаэрт Анатольевич, блуждая взглядом по переплетению деталей на экране. — Теперь я, пожалуй, могу предположить назначение вот этого блока… это, наверное… м-да… но вот это, вот это… Впрочем, при аппарате должна быть инструкция… не может быть, чтобы ребятам доверили, пусть они даже из двадцать третьего века…

Костя взмолился:

— Лаэрт Анатольевич, вы же не должны, сами понимаете!

— Конечно! Конечно! — Лаэрт Анатольевич спохватился, взгляд его стал более осмысленным. — Послушайте, — сказал он жадно, — ведь у них, ты говорил, есть и другой аппарат? Этот, как его… кварелескоп? Снимает и тут же воспроизводит все, как наяву… Это потрясающе! Его схему вы не видели?

— Лаэрт Анатольевич, — повторил Костя с укоризной.

— Да, да, — учитель снова спохватился. — Они снимают фильм о нашей школе, об этом никто не должен знать. Поворот в ходе истории.

— Снимали, — поправил Костя, — больше не могут.

— Снимали фильм о нашей школе, и его будут показывать в двадцать третьем веке… но ведь это значит… пашу школу…

Пораженный какой-то новой мыслью, Лаэрт Анатольевич сначала замолчал, потом обвел взглядом кабинет физики, и взгляд этот был таким, как будто здесь он все видит впервые или, во всяком случае, по-новому.

— И кабинет физики… — пробормотал преподаватель.

Еще некоторое время он стоял, прикрыв глаза и прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом в Лаэрте Анатольевиче что-то сработало, и он бросился к двери с криком:

— Это все равно надо на педсовет! На экстренный педсовет! Они же сейчас все в учительской, потому что ждут страхового агента, от несчастных случаев все будут страховаться!

Он задержался, но только на мгновение, выкрикнув ребятам:

— А вы меня ждите здесь!

Дверь захлопнулась.

Петр Трофименко, все это время угрюмо молчавший, дернул за ручку, но дверь, конечно, держал электронный замок, и надо было знать его секрет, чтобы уйти. Петр уселся за один из столов и стал мрачно смотреть в окно. Костя было устроился рядом с ним, но Петр тут же пересел за другой стол и с ненавистью произнес:

— Эх ты! Они же нас просили, доверились нам, а ты!

— Но ведь иначе было никак нельзя, — не очень уверенно ответил Костя. — У него ведь была все доказательства. Он взял бы да и пошел к тебе домой и сказал твоей бабушке, что видит сквозь стену, а она говорит неправду. К тому же я не думал, что он тут же побежит на педсовет.

— Ты лучше замолчи! — угрюмо посоветовал Петр. — Я с тобой больше не желаю иметь никакого дела.

Костя замолчал; он стал анализировать ход событий. И медленно, в тишине и молчании потянулись минуты. Наконец дверь с треском распахнулась, и в кабинет физики, мешая друг другу, ворвались директор Степан Алексеевич, математичка Елизавета Петровна, англичанка Лидия Григорьевна, химик Борис Николаевич, физкультурница Галина Сергеевна, географичка Тамара Игоревна, преподаватель музыки Элеонора Сигизмундовна, литератор Петр Ильич, исторична Вера Владимировна, а также, конечно, Лаэрт Анатольевич и Аркадия Львовна, которая тащила за руку Марину Букину, упиравшуюся, но, вероятно, только для вида. На вставших было, как положено, Петра и Костю никто не обратил никакого внимания, потому что Лаэрт Анатольевич сразу же бросился к клавишам пульта дисплея, и раз за разом на его экране стала проходить сцена на метеоплощадке. Раз за разом шоколадный Златко копался во внутренностях блока индивидуального хронопереноса, Бренк сидел рядом с ним, а через кусты жасмина продирались Петр Трофименко и Костя Костиков, потом весь экран дисплея занимала крупным планом внутренность блока индивидуального хронопереноса с пальцами Златко, и все начиналось сначала. Затем Лаэрт Анатольевич выключил дисплей, и вся компания, сыпя односложными восклицаниями, исчезла столь же стремительно, как и появилась.

Петр с Костей снова стали угрюмо смотреть в окно.

И прошло, как им показалось, очень много времени, прежде чем дверь отворилась опять. На этот раз в кабинет физики вошли только директор школы Степан Алексеевич и Лаэрт Анатольевич. У обоих были очень усталые лица. Костя и Петр встали.

— Вы, ребята, домой идите, — сказал Степан Алексеевич и, развернув клетчатый платок, вытер лоб. — Идите. А вашим приятелям из двадцать третьего века вы должны сказать, что завтра прямо к первому уроку они могут придти в школу совершенно открыто и снимать все, что им надо. Должны же они сдать свой зачет по натуральной истории!

Петр и Костя, ничего не понимая, уставились на директора!

— Ах да, поворот в ходе истории, нежелательные последствия, — Степан Алексеевич усмехнулся. — Экстренный педсовет принял решение — никто, кроме учителей и вас, не будет знать, что они из двадцать третьего века. По школе будет объявлено — работают корреспонденты из… из-за какого-нибудь рубежа. Так бывает иногда. Вот вы им и объясните, что опасаться им нечего, потому что, раз педсовет принял такое решение, поворота в ходе истории не будет!

<p>5. СЪЕМКИ БУДУТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ</p>

Петр и Костя кубарем скатились по лестнице, промчались по вестибюлю и выскочили на улицу. Теперь, после всех событий, можно было наконец перевести дух. Оказалось, что не так уж далеко и до вечера. Жасминный воздух, нагревшись за яркий и теплый весенний день, нес в души умиротворенность и покой. И Петр Трофименко, первым перейдя на спокойный шаг, сказал:

— Ну, кажется, все в порядке! Должно быть, удастся сохранить тайну!

Костя промолчал, и Петр понял:

— Да ты не обижайся! Я же подумал, что уже все, предали мы их! Теперь я понимаю, что выкрутиться ты никак не мог. Но они, наши учителя, просто молодцы! Все поняли! Бренк и Златко снимут свой фильм до конца, там, в будущем, спокойно сдадут свой зачет, а у нас про них никто ничего не узнает. Здорово решили на педсовете, не ожидал! Правда, — с беспокойством добавил он, — не проговорился бы все-таки кто. Аркадия Львовна меня беспокоит.

— Изобретатель тоже беспокоит, — миролюбиво сказал Костя. — Он вполне может к ним пристать с расспросами — покажи да покажи схему. А на тебя я совсем не обижаюсь. Я вообще думаю о другом. Вот о чем: жаль, что у нас с тобой нет такого карманного интроскопа.

— Зачем? — не понял Петр.

— Очень хотелось бы видеть, как все это происходило на экстренном педсовете. Ну, пошли к ребятам!

Они снова ускорили шаг, торопясь к своим новым друзьям, прибывшим из двадцать третьего века, но любознательный и склонный к анализу Костя все продолжал жалеть, что никогда он, скорее всего, не узнает о том, что происходило на педсовете, который вынес довольно неожиданное все-таки решение, потому что можно было ожидать и чего-нибудь другого…

А если б был у него действительно карманный интроскоп и вдобавок если б аппарат мог не только показывать, что происходит за глухими стенами, но и улавливать голоса, то с помощью такого удивительного прибора Костя, как, впрочем, и любой посторонний, не входящий в состав педсовета человек, стал бы свидетелем следующего…

Он увидел бы, как Лаэрт Анатольевич, бородатый, всклокоченный и очень взволнованный, влетел в учительскую в тот момент, когда все педагоги действительно были в сборе, и даже директор был здесь, а не в своем кабинете. Недоставало только Аркадии Львовны, но Лаэрт Анатольевич вспомнил, где он совсем недавно видел ее сквозь стену, выкрикнул всем, что у него есть чрезвычайное сообщение, и исчез снова.

Человек посторонний увидел бы, как учителя, ожидавшие страхового агента, переглянулись и кое-кто из них заулыбался, потому что преподаватели старшего поколения снисходительно относились к непосредственности и непредсказуемости поведения учителя физики, и как слегка помрачнело лицо директора школы Степана Алексеевича, который с некоторой опаской относился ко всему, что было связано с кабинетом физики.

Потом человек посторонний увидел бы, что Лаэрт Анатольевич снова появился в учительской вместе с Аркадией Львовной, за которой он мигом слетал на второй этаж. (Марина Букина, поняв из сбивчивых речей Лаэрта Анатольевича, что произошло нечто исключительно важное, сгорая от любопытства, тоже хотела было двинуться вслед за своим классным руководителем, но Изобретатель ее отстранил, и Марина осталась у дверей кабинета физики.)

И, наконец, человек посторонний стал бы свидетелем того, как Лаэрт Анатольевич выскочил на середину учительской с поднятой рукой, и услышал бы, как он выкрикнул:

— Внимание! В школе ЧП!

Учителя задвигались: Лицо Степана Алексеевича стало еще мрачнее.

— Рядом с нами присутствуют школьники из двадцать третьего века! — крикнул Лаэрт Анатольевич. — Я понимаю, что в это поверить трудно, и я сам долго не верил! Но это так! У меня есть доказательства! Мы столкнулись с фактом, который кажется невероятным, но тем не менее представляет гобой объективную реальность!

Учителя зашумели. Аркадия Львовна, примостившаяся на диване, резко дернула головой и собралась что-то сказать, но Степан Алексеевич тоже поднял руку.

— Продолжайте, Лаэрт Анатольевич, — сказал он устало. — Что же такое приключилось в кабинете физики на этот раз?

— Они снимали нас на пленку! — крикнул учитель физики. — Представляете, все мы, вся наша школа будет показана в двадцать третьем веке!

Степан Алексеевич омраченным взглядом обвел весь педагогический коллектив.

— Я думаю, в любом случае нам надо все выслушать до конца, — произнес директор терпеливо. — Дело в том, что мы, педагоги, воспитываем не только учащихся, но и самих себя, в том числе и друг друга. И непедагогично будет не дать высказаться нашему коллеге до конца.

Лаэрт Анатольевич продолжал высказываться. Он высказывался не голословно, а с привлечением убедительных доказательств. Так, например, он вытащил из кармана магнитофон, собранный в спичечном коробке, и воспроизвел записанный на пленку честный рассказ Кости Костикова обо всех событиях. Где-то в середине его Аркадия Львовна встрепенулась и очень громко воскликнула:

— Так и есть! Все сходится! Значит, в классе были они! Теперь я спокойна!

Запись продолжалась. Наконец прозвучали Костины слова: «Только об этом никто не должен знать, сами понимаете…», и после этого Лаэрт Анатольевич, сам очень взволнованный, выкрикнул:

— И я их тоже видел собственными глазами, но только через стену!

— Через какую еще стену? — спросил Степан Алексеевич, и тогда Лаэрт Анатольевич достал из другого кармана портативный интроскоп…

Далее человек посторонний увидел бы, как все учителя с помощью этого прибора стали по очереди смотреть сквозь стену в класс, который был по соседству, и друг на друга, как начался потом очень шумный разговор, и как все наконец гурьбой высыпали из учительской, чтобы в кабинете физики посмотреть короткий фильм, сделанный на метеоплощадке, и увеличенную схему блока индивидуального хронопереноса; как все снова вернулись в учительскую (все-таки без Марины Букиной) и здесь продолжали оживленную беседу, в которой сталкивались мнения, повышались голоса, и которая в конце концов завершилась гробовой тишиной, потому что педагогический коллектив поверил наконец — слишком уж непреложными были доказательства, подкрепленные к тому же свидетельствами Аркадии Львовны, — что все это неопровержимая правда, но нужно было еще время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

А потом Степан Алексеевич покрутил головой и медленно, философски произнес:

— Да… Что с нами творит научно-технический прогресс!.. Приходится поверить, ничего другого не остается. Но я, знаете ли, всегда готов к любым неожиданностям, особенно после того… я ведь, знаете ли, и на станции юных техников работал, правда, еще не директором…

— Наверное, в РУНО сообщить надо, — осторожно сказала математичка Елизавета Петровна. — Или еще куда-нибудь. Надо же принять какие-то меры.

— Да нет же, нет! — воскликнула молодая преподавательница истории Вера Владимировна. — Вы же слышали — если кто-то о них узнает, произойдет поворот в ходе истории. И потом это же просто некрасиво, — она быстро взглянула на Лаэрта Анатольевича, — только случай доверил нам чужую тайну, а мы… — в глазах Веры Владимировны выступили слезы, и она с трудом договорила. — Я совершенно не понимаю, зачем… зачем Лаэрту Анатольевичу, на скромность которого вполне понадеялись ребята-шестиклассники, вынужденные… вынужденные рассказать ему… зачем ему понадобилось сообщать об этом всем нам?

Лаэрт Анатольевич застыл от изумления.

— Вера Владимировна, — пролепетал он, — но ведь они снимали все, что происходит в школе… Это ведь будут показывать в двадцать третьем веке… Как же мы все не должны этого знать?!.. Если б без этого, я никому бы не сказал…

— Ну и что из того, что нас будут показывать? — спросила Вера Владимировна.

В глазах директора школы проявилась какая-то еще неосознанная им самим до конца мысль.

— Вот РУНО нам действительно совершенно ни к чему, — задумчиво проговорил он, — нам и своих приключений вполне хватает. К тому же это неправильно: чуть что — и сразу в вышестоящую организацию. Так что я считаю, в данном случае Вера Владимировна полностью права: каждый из нас должен сохранить случайно доставшуюся нам чужую тайну.

Некоторое время он размышлял.

— А нашу школу… что ж, школу эти школьники из будущего пускай и дальше снимают, раз уж начали.

Учительница истории посмотрела на него с удивлением.

— Да разве вы не поняли, Степан Алексеевич? Ведь, судя по словам Кости Костикова, они теперь будут скрываться, боясь, что их кто-нибудь увидит и из-за этого изменится ход истории.

— А кто на них написал, что они из двадцать третьего века? — спросил директор. — У нас по улицам сейчас и не такие ходят, все ко всему привыкли. Надо им только дать понять, что никто из нас никому не доложит, откуда они, и ничего — будут снимать, как миленькие! В конце концов они тоже учащиеся, хоть из другого века, и им их учителями дано домашнее задание, которое надо выполнить. Им надо зачет сдавать по натуральной истории.

— Степан Алексеевич, да что это вы такое говорите! — изумленно воскликнула Вера Владимировна.

— А говорю я то, — Степан Алексеевич принял окончательное решение и встал, чтобы оказаться в центре внимания, — что пускай снимают! В конце концов какую еще другую школу будут снимать для того, чтобы показывать в двадцать третьем веке? Нашу! Мы не вправе упустить этот исторический момент.

— Конечно! — воскликнул увлекающийся Лаэрт Анатольевич. — Мы же входим в историю! Это же уникальнейшая возможность! Мы можем показать себя каким-нибудь прапрапраправнукам — моим, вашим, Степан Алексеевич, вашим, Верочка… Эх, — молвил он потом с досадой. — Мне бы только успеть отрегулировать в кабинете молекулярную систему вытирания классной доски. Совсем разладилась, заклинит еще в самый неподходящий момент, когда снимать будут, неудобно получится, что о нас там, в будущем, подумают?

— Побриться и постричься вам тоже не помешало бы! — в сердцах сказала Вера Владимировна.

— А вот это правильно, — мягко произнес Степан Алексеевич. — Я уже сам собрался об этом сказать. То есть, конечно, не в смысле побриться и постричься, потому что ото ваше личное дело, Лаэрт Анатольевич, хотя откровенно говоря… Я в смысле более широком, в смысле некоторых других мер…

— И все-таки я все равно не верю! — мрачно сказал вдруг не проронивший до этого ни слова преподаватель литературы Петр Ильич. — Не верю! Нет этого ничего, не может этого быть! Все мы начитались фантастики… этих, сына и отца, то есть братьев… Нам же всем в поликлинику надо!

— Эх вы! А еще литературу преподаете! — возмущенно сказала преподаватель физкультуры. — Нельзя же быть таким ретроградом, чуть что — и в поликлинику.

— Да, приходится поверить, голубчик, — мягко произнес Степан Алексеевич. — Жизнь — это не литература, она сюрпризы преподносит. Приходится поверить и, больше того, приходится считаться. Это ведь вам не что-нибудь, а двадцать третий век. Лаэрт Анатольевич в данном случае правильно сказал — что они о нас там могут подумать? Нам же не все равно, каким у нас окажется будущее, а им тоже не все равно, каким было их прошлое. Так что, надеюсь, что все со мной согласятся, что…

И директор школы, не торопясь, раздумчиво начал говорить. А после всего того, что он сказал, в учительской снова начался шумный общий разговор, и не все его участники, надо признаться, были согласны со Степаном Алексеевичем. А кончилось все тем, что директор школы и Лаэрт Анатольевич снова отправились в кабинет физики, чтобы сообщить решение экстренного педсовета Петру Трофименко и Косте Костикову, которые должны были передать его своим друзьям из двадцать третьего века…

Однако Петр и Костя, конечно, вернулись к Бренку и Златко, так ничего и не зная о том, что произошло в учительской школы № 1441 — ведь у них не было аппарата, который мог бы доносить изображения и звуки сквозь стены. Но они уже и не жалели об этом, потому что думали теперь не о прошлом, а о будущем и были откровенно рады тому, что все разрешилось как нельзя лучше.

Бренк и Златко вместе с Александрой Михайловной сидели за столом, на котором горой были навалены учебники для шестого класса. Школьники из двадцать третьего века были почему-то очень веселы, а бабушка, наоборот, — мрачной и насупленной. Петру и Косте она явно обрадовалась, но вместо того, чтобы сразу спросить, зачем их вызывали в школу, сказала совсем другое:

— Вот, полюбуйтесь и послушайте! Они говорят, что в ваших учебниках по химии и особенно по физике все не так, что все химические и физические законы…

— Ну почему же все, Александра Михайловна, — не все, некоторые…

— Зачем же вообще тогда учиться?! — резко спросила бабушка. — Что же, по-вашему, целые поколения школьников учат не то, что надо?

— Мы за вас, ребята, домашние задания хотели сделать месяца на два, на три вперед, — объяснил Бренк, — чтобы хоть как-то поблагодарить за помощь, да и делать все равно нечего, но не смогли. То есть мы-то знаем правильные ответы, но с вашими они, разумеется, не могут точно сойтись. Вот, скажем, закон Паскаля…

— Молодой человек, — сухо сказала бабушка, — непреложность этого закона доказана веками. Он был точно таким же, когда я сама училась в школе.

— Это прошлыми веками, а теми, что для нас еще будущие? — резонно задал вопрос Златко. — К тому же не то, что он в корне неверен, просто все сложнее, тоньше.

Бабушка пожала плечами и вопросительно посмотрела на Петра, но тот не стал вступать в теоретическую дискуссию — ему не терпелось обрадовать Бренка и Златко.

— Ребята! — воскликнул он сияя. — Мы все уладили! Вы ведь пока еще не все, что нужно для зачета, сняли? Завтра, прямо к первому уроку, можете идти в школу и снимать!

— Постой! — сказал Златко, откладывая учебник. — А эффект кажущегося неприсутствия?

— Да он вам больше не нужен! — торжествуя сказал Петр. — На вас завтра никто не будет обращать внимания. На экстренном педсовете решили…

— Что-что? — спросил Бренк бледнея. — Значит, о нас теперь знает кто-то еще? Мы же вас просили!

Путаясь и сбиваясь, Петр начал рассказывать, и Костя пришел ему на помощь. Выслушав все до конца, Бренк встал, потом сел, опять встал и махнул рукой. Теперь он был мрачнее тучи.

— Златко, — сказал он потерянно, — что же теперь будет? За это ведь запросто могут и на повторный год оставить. Вон у нас сколько уже всего набежало! Неисправность блока проморгали, фильм до конца_ не сняли, а теперь про нас, оказывается, уже знает чуть ли не вся эта школа из прошлого!

Златко молча смотрел в окно. На его лице тоже было написано выражение тревоги и неудовольствия. В комнате на некоторое время настала мрачная тишина. Александра Михайловна вздохнула и стала складывать учебники и тетради на столе в аккуратную стопочку.

— Да учителя наши про вас никому не скажут, — неуверенно произнес Петр, — Они же обещали. Слово педагога! Вы только от Изобретателя, от Лаэрта Анатольевича держитесь подальше, потому что его очень уж заинтересовала схема блока индивидуального хронопереноса, так что…

— Еще того не легче! — отчаянно молвил Бренк.

— Но он в ней все равно ничего не может понять, — утешил его Костя.

Златко продолжал смотреть в окно. За ним видны были разноцветные дома нового района — одного из тех районов, что столь стремительно вырастают в двадцатом веке по берегам Москвы-реки, там, где в веке девятнадцатом или восемнадцатом был далекий загород, а в веке четырнадцатом или тринадцатом чуть ли не пограничный рубеж. И полоска самой Москвы-реки была видна с высоты восемнадцатого этажа, и медленно, неторопливо плыл по ней белый прогулочный теплоход — так медленно плыл, словно годы, десятилетия и даже века не имели для пассажиров и экипажа ровным счетом никакого значения…

Златко вздохнул. On окончательно понял, что отступать им с Бренком все равно было некуда.

— Вот что, Бренк, — сказал он. — Пойдем завтра, да и снимем все в самом деле. Если только, конечно, нас до утра не вытащат обратно в двадцать третий век. Снимем, и хоть фильм у нас будет тогда, а неполадка с блоком… ну с кем не случается! Про то ведь, как мы фильм снимали, с эффектом кажущегося неприсутствия или нет, никто не узнает.

— И я точно так же постепенно начинаю думать, — неуверенно отозвался Бренк. — В конце концов зачет это самое главное.

Петр Трофименко облегченно перевел дух.

— Вот это правильно! — объяснил он. — И мы бы с Коськой точно так же поступили бы, окажись на вашем месте. Так что готовьте этот ваш… фонокварелескоп. И главное, ни на какие вопросы завтра не отвечайте. Делайте вид, что не знаете русского языка. Вы ведь будете как иностранные корреспонденты.

Александра Михайловна собрала учебники и тетради в аккуратную стопку и поправила очки.

— Вот что, молодые люди, — произнесла она. — Закон Паскаля законом Паскаля, но все-таки время к ужину. Пора есть пельмени.

Бренк и Златко повеселели.

— Знаешь, Бренк, — сказал Златко, — А ведь это для нас действительно лучший выход. Так что потом, после пельменей в пачках, проверь-ка еще раз фонокварелескоп. Пусть хоть с ним завтра ничего не случится!

Александра Михайловна обратилась к Косте.

— А ваши родители, молодой человек, не будут беспокоиться, что вас еще нет дома? Может быть, позвоним?

— Не беспокойтесь, не беспокоятся, — ответил Костя. — Я живу в этом же подъезде. К тому же родители у меня научные работники.

<p>6. ШКОЛА СТАЛА РОЗОВОЙ</p>

Утро оказалось солнечным, радостным, теплым, словом, самым подходящим для того, чтобы продолжить съемки фильма о жизни школьников восьмидесятых годов двадцатого века, прерванные неполадкой в блоке индивидуального хронопереноса. Фонокварелескоп, как показала тщательная проверка, был в полном порядке. Бренк и Златко переночевали в комнате с бивнями слонов, индейскими луками и стрелами, шкурами леопардов, хорошо выспались, хорошо позавтракали и тоже были готовы к работе.

Костя Костиков явился в квартиру Трофименко за час до того, как нужно было отправляться в школу, и тут же раздался удивительный телефонный звонок: сам директор школы № 1441 Степан Алексеевич Бегунков осведомился у Петра, готовы ли гости из двадцать третьего века к съемке? Оторопев от неожиданности, Петр ответил, что все в порядке. Тогда трубка строгим директорским голосом произнесла загадочные слова:

— У нас тоже все готово!

Секунду помедлив, трубка произнесла:

— От уроков мы вас на сегодня освобождаем! На сегодня у вас другое задание: всюду сопровождать наших иностранных корреспондентов. Ждем!

Но размышлять о том, что бы это могло значить, не было времени, нашлись неотложные дела. В который уже раз придирчиво оглядев голубые штаны и зеленые куртки с оранжевыми горошинами, Петр объявил:

— По-моему, очень вы уж все-таки бросаетесь в глаза! Это у вас школьная форма такая? Как-то это чересчур, на вас внимание будут обращать. Надо что-нибудь попроще, понезаметнее.

Попроще и понезаметнее оказались совершенно новые, но очень потертые на вид джинсы (штанины едва доходили до щиколоток), желтая майка с изображением морды носорога, словно бы идущего на встречных прохожих в атаку, и голубая повязка вокруг головы для Златко, и примерно такие же джинсы и замшевая безрукавка с бахромой для Бренка. Вдобавок Петр снабдил каждого яркой парусиновой сумкой через плечо с нерусскими надписями. Оглядев преображенных представителей далекого будущего, он не без удовольствия произнес:

— Все-таки родители у меня молодцы! Присылают всегда все, что надо!

— Настоящие иностранные корреспонденты, особенно ты, Златко, — подтвердил Костя. — У папы однажды дома интервью брали о том, как он учится регистрировать низковариационное дельта-излучение в условиях малой линейности параметрических величин, так те корреспонденты были точь-в-точь такими же, только постарше.

— Лучше бы дома родители сидели и здесь все, что надо, покупали! — отозвалась недовольно Александра Михайловна.

В сумки Петр упаковал блок индивидуального хронопереноса, фопокварелескоп и прежние одежды Бренка и Златко.

— Это на всякий случай, — объяснил он. — Вдруг неожиданно сработают страховочные каналы хронопереноса, и вы сразу окажетесь у себя, не успеете собраться.

Бренк и Златко по своей привычке переглянулись.

— Ребята, — сказал потом Златко, и голос его дрогнул. — Вы настоящие друзья! Нам очень повезло с вами!

— Ну ладно, чего там, — смущенно отозвался Петр. — Мы бы к вам попали, разве вы не помогли б? Только мы никогда не попадем к вам, — он вдруг вздохнул.

Александра Михайловна, вставшая до рассвета, чтобы напечь к завтраку гору изумительных по вкусу пирожков с капустой, мясом и рисом (как хорошо знал ее внук, делала она это очень редко, так как основную часть времени была занята изучением новинок педагогической литературы и перепиской с коллегами, в том числе и зарубежными), с беспокойством поторопила:

— Мальчики! Вам, наверное, уже пора! Но не забудьте, что я вас жду к обеду. На обед я приготовлю…

— Бабушка, нам действительно пора! — спохватился Петр.

Все вышли (Бренк и Златко не очень уверенно) за порог квартиры, погрузились в лифт, мигом спустились с восемнадцатого этажа на первый.

На улице в глаза ударил яркий утренний свет. Воздух был наполнен той неповторимой влажной майской свежестью, что соткана из аромата только-только налившихся крепким соком молодых листьев, ласковых порывов ветерка и невесомой дымкой, поднимающейся от политых ранним утром мостовых. Люди девяностых годов двадцатого века по-утреннему куда-то спешили, вдавливались в автобусы, выстраивались в очереди за газетами, ц никто, конечно, не обращал внимания на Златко и Бренка, потому что к чему только не привыкли москвичи; но вдумчивый и наблюдательный Костя заметил, что школьникам двадцать третьего века без привычного эффекта кажущегося неприсутствия все-таки как-то не по себе.

— Да вы не бойтесь, — сказал он. — Видите, вы же как все! И на Златко никто не смотрит.

— Мы и не боимся, — дрогнувшим голосом ответил Бренк, — Если хочешь знать, мы и не в такие переплеты попадали. Вот как-то на экскурсии мы транспортировались к планете Юпитер, и когда до Каллисто, это его спутник, оставалось…

— Ничего интересного! — поспешно сказал Златко, и Бренк замолк. Но — удивительное дело! — после этого и Бренк и Златко стали чувствовать себя заметно увереннее. Петр и Костя, конечно, испытывали жгучее желанье узнать, что же такое произошло неподалеку от спутника Юпитера, но удержались от расспросов огромным усилием воли.

На шумном перекрестке, когда до школы № 1441 оставалось рукой подать, все четверо нос к носу столкнулись с Мариной Букиной.

— Ой, мальчики! — с места в карьер затараторила обрадовавшаяся отличница, — как хорошо, что мы встретились, я прямо-таки сгораю от любопытства, звонили вы вчера после ботаники в Академию наук или не звонили? Ведь Академия наук…

— Акустический эффект, обычное дело, — быстро прервал ее Петр, чтобы сразу же пресечь все дальнейшие расспросы.

Марина метнула взгляд на Бренка и Златко. Сначала она не обратила на них никакого внимания. Теперь же до нее дошло, что все четверо идут вместе.

— Иностранные корреспонденты, — поспешно сказал Петр, — из дружественной страны. Будут снимать нашу школу, а нам поручено их сопровождать.

— Ой, что творится! — воскликнула Марина, всплеснула руками и умчалась вперед.

Проводив ее взглядом, Златко задумчиво произнес:

— Про «хомо хабилис» она говорила? Эх!..

— Что — эх? — не понял Костя.

— Да нет, ничего, — спохватился Златко. — Пошли скорое! Чем раньше снимем, тем лучше. Вдруг нас уже вот-вот вытащат в двадцать третий век.

Школьные ворота, как некая воронка, втягивали стремившиеся к ним с разных сторон ребячьи стайки; близилась минута, когда зазвенит звонок к первому уроку. Одна из стаек приняла в себя Петра Трофименко, Костю Костикова, Златко и Бренка. Очень уж особенного внимания на школьников двадцать третьего века никто не обращал, разве что на Златко, и они вздохнули еще свободнее. Миновав ворота, все четверо оказались на аллее школьного сада (слева, за кустами жасмина таилась памятная всем метеоплощадка), и тут их поджидал сюрприз. Впрочем, сюрприз поджидал всех, кто вливался в ворота.

Школа № 1441 — типовая постройка из двух зданий, соединенных крытым переходом, — еще вчера окрашенная в типовой бело-серый цвет, теперь была ярко-розовой праздничной; этот цвет, особенно на фоне ослепительно-голубого цвета, делал школу сооружением приметным, броским и даже величественным, насколько может быть величественным здание самого простого силуэта.

К тому, что школа за один день сменила цвет, Бренк и Златко отнеслись равнодушно. Возможно, в двадцать третьем веке это было в порядке вещей, и здания произвольно могли менять окраску хоть ежеминутно. Бренк полез в сумку.

— Смотрите-ка! — воскликнул он. — Александра Михайловна нам и с собой пирожков положила! Когда только успела?!

Он достал фонокварелескоп и на ремне, как обычную камеру, повесил на плечо.

— Неужели мы так и пойдем по школе, и будем снимать, что захотим? — спросил он с некоторым сомнением.

— Ты начинай! — уверенно сказал Златко. — Вон, у подъезда… Раньше мы такой бытовой сцены не видели.

Бренк поднял фонокварелескоп на уровень груди и пошел за Златко. Петр Трофименко и Костя Костиков, слегка ошарашенные метаморфозой с цветом школы, двинулись вслед. Тут же выяснилось, что им тоже прежде не случалось видеть бытовой сцены, происходящей у входа в школу…

Над дверьми розового здания теперь было укреплено большое электронное табло, сооруженное, вне всяких сомнений, умелыми руками Лаэрта Анатольевича. По нему, повторяясь, шли такие слова: «Температура воздуха плюс 24 градуса. Осадков не ожидается. Желающих принять участие в загородной автобусной экскурсии с двухчасовым отдыхом в живописных местах Подмосковья просим пройти к спортивной площадке, где ожидают автобусы и экскурсоводы. Для всех остальных занятия проводятся как обычно. Температура воздуха плюс 24 градуса. Осадков не ожидается…»

Перед ступенями подъезда закручивался водоворот из школьников разных классов. Тесной группой на ступенях стоял педагогический коллектив. Об него, словно о волнолом, и разбивались потоки учащихся, стремившихся на первый урок; образовывались немыслимые завихрения, и в конце концов поток направлялся в новое русло, огибающее школу справа, — к автобусам и экскурсоводам у спортивной площадки, потому что и в самом деле было плюс 24, и день обещал быть ярким, безоблачным, — короче, таким, какими должны быть дни не в учебное время, а в счастливую пору каникул. В возникшей веселой суматохе уже даже и на шоколадного Златко никто больше не обращал внимания.

Бренк не отрывался от фонокварелескопа.

— Вот это да! — изумился Петр Трофименко. — Сколько ни учусь, такого не припомню! Желающие принять… а для остальных, как обычно. Да кто ж остальными-то будет! Бренк, тебе придется снимать загородную экскурсию и двухчасовой отдых, а не уроки.

Но сейчас же из ликующего водоворота, выплескивающего крики и смех, к Петру, Косте, Златко и Бренку вынырнула тяжеловесная фигура самого Степана Алексеевича, одетого, несмотря на плюс 24, в отутюженный строгий костюм. Прежде всего директор скользнул взглядом по шоколадному лицу Златко, удовлетворенно кивнул, а потом мягко пригласил:

— Прошу в здание! Сейчас будет дан звонок. И товарищей иностранных корреспондентов тоже прошу в здание.

— Все ведь на экскурсию поедут! — изумился Петр.

— Не все, не все, — ответил директор убежденно, — кое-кто учебу предпочитает любым развлечениям, даже экскурсиям, которые, правда, тоже полезны. И таких большинство!

— Вам что интереснее снимать? — поинтересовался у Бренка и Златко Костя. — Экскурсию на автобусах или уроки? Вообще-то учтите, что экскурсии у нас бывают гораздо реже, чем уроки…

— И то, и другое, — сказал Бренк, но Степан Алексеевич, мягко взяв его за руку, уже прокладывал дорогу к ступенькам подъезда, и все, повинуясь привычке — все-таки это был директор школы! — не возражая, двинулись следом.

Педагогический коллектив расступился. Вот учителя-то, в отличие от школьников, рассматривали Златко и Бренка с жадным любопытством. Поднимаясь по ступенькам, правда, Костя и Петр могли бы заметить, что у литератора Петра Ильича вид такой, словно он присутствует там, где заведомо не должен быть, и сам очень удивлен этому обстоятельству, а историчка Вера Владимировна, или как за глаза ее звали Верочка, глядя на то, что происходит перед подъездом, почему-то нервно покусывает губы.

Преподаватель физкультуры Галина Сергеевна в тренировочном костюме с фирменным престижным трилистником, взглянув на Златко, выронила из рук туго накачанный мяч, и он гулко запрыгал по ступеням. Не оборачиваясь, Степан Алексеевич мягко проговорил:

— А вы, Галина Сергеевна, поезжайте с теми, кто желает, на экскурсию. В расписании сегодня нет занятий физкультуры. Вот пока проследите, чтобы все сели в автобусы.

Физкультурница, словно регулировщик движения, осталась у входа, возвышаясь над никак не стихающим радостным водоворотом, а остальные учителя потянулись в здание школы. Среди них был какой-то совсем незнакомый молодой человек, поглядывающий на фонокварелескоп у Бренка с особенным жадным любопытством, и только если очень внимательно присмотреться, в молодом человеке можно было признать сбрившего бороду, подстриженного и тщательно причесанного Лаэрта Анатольевича.

Все больше и больше недоумевая, Петр Трофименко я Костя Костиков в вестибюле стали смотреть по сторонам. Никого из школьников здесь не было, и вестибюль поражал тишиной и чистотой. В тишине особенно оглушительно зазвенел звонок к первому уроку.

— Прошу в классы, товарищи! — торжественно сказал директор педагогам и, мгновение подумав, добавил: — Да, вот что еще: поздравляю вас с началом нового учебного дня!

Бренк не отрывался от фонокварелескопа.

Учителя, поблагодарив Степана Алексеевича, потянулись в разные стороны. Никто из них, кроме Лаэрта Анатольевича, внимание которого так и было приковано к фонокварелескопу, не смотрел больше на школьников двадцать третьего века и на Костю с Петром. Но почему-то, уходя, еще раз обернулась Верочка. Степан Алексеевич значительно кашлянул, поправил галстук и ушел в сторону своего кабинета.

Бренк опустил фонокварелескоп.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Петр, — все ведь направлялись на экскурсию, и школа должна быть пустой. Ты видел, чтобы в школу хоть кто-нибудь заходил? — спросил он у Кости.

— Надо пойти и заглянуть в классы, — рассудительно сказал Костя, — не зря же туда пошли учителя. Значит, не все поехали на экскурсию.

Они поднялись на второй этаж. В пустоте коридора гулко отдавались шаги. Сразу же на одной из дверей Петр и Костя с изумлением обратили внимание на табличку, которой еще вчера не было: «Класс отличной успеваемости и примерного поведения». Бренк ее заснял. Петр толкнул дверь, и от удивления даже отступил — класс, как всегда во время урока, был заполнен, а за столом сидела математичка Елизавета Петровна. Как всегда математически строго в этот момент она задавала кому-то вопрос, на который тут же получила четкий, правильный ответ.

— Геометрия, — определил Бренк, — это мы еще не снимали.

Не очень решительно все четверо вошли в класс, и Бренк снова поднял фонокварелескоп на уровень груди. Никто в классе не обратил на вошедших ни малейшего внимания, урок не прервался. Елизавета Петровна вызвала к доске сразу трех учащихся, задала им три задачи про равнобедренные треугольники, а потом приступила к устному опросу. На каждый вопрос следовал моментальный ответ, задачи тоже были решены молниеносно. Восхищенный Златко прошептал на ухо Петру: «Вот это да! Даже у нас не всегда так бывает!»

Но Петр Трофименко не отвечал. Он обшаривал взглядом класс и все больше мрачнел, потому что все лица были ему незнакомы. Костя Костиков тоже был удивлен этим и искал причину. Бренк не отрывался от фонокварелескопа. Вопрос следовал за вопросом, ответ за ответом. Наконец Бренк опустил аппарат и потянул Златко за рукав.

— Здесь хватит, — прошептал он удовлетворенно, — пойдем дальше.

— Да, — все больше мрачнея, отозвался вместо Златко Петр Трофименко, — здесь нам делать больше нечего.

Они вышли в коридор. На их уход тоже никто не обратил никакого внимания. Можно было даже подумать, что каким-то непонятным образом снова вступил в действие эффект кажущегося неприсутствия.

— Ну, — спросил Петр невесело, — что вы еще хотите снять? Что вам вообще надо снять?

Бренк и Златко переглянулись.

— Понимаешь, — задумчиво отозвался Златко, — учеба и быт школьников восьмидесятых годов двадцатого века — это понятие очень многое в себя включает. Скажем, уровень представлений школьников об изучаемых явлениях. Это, разумеется, связано с общими научными представлениями в той или иной дисциплине. Такие представления меняются с течением времени, вот разве что только геометрические представления стабильны. Значит, нам надо снимать самые разные уроки, чтобы зафиксировать ваш уровень представлений. Мы до неполадки с блоком успели снять химию, вот этого «хомо хабилиса»… В качестве быта, если вы не против, представим, Петр, твой дом, пачки пельменей, пирожки, Александру Михайловну… Будем считать, что быт есть. Давайте пока просто походим по классам. Еще три-четыре разных занятия и, видимо, нам этого хватит. Потом, может быть, спорт хорошо еще снять, увлечения. Ну там, общий вид школы, интерьеры…

— Пойдем походим, — сказал Петр.

В следующем классе с такой же аккуратной табличкой все повторилось один к одному: никто не обратил никакого внимания на вошедших. Правда, в остальном обстановка отличалась от той, что была на уроке геометрии. Здесь была литература, и Петр Ильич, целиком ушедший в свои размышления, не обращал на учащихся никакого внимания, потому что неподвижно смотрел в стену. Но учащиеся, ни один из которых тоже не был знаком ни Косте, ни Петру, лихо справлялись и сами. Они вели жаркий и аргументированный диспут о постепенной трансформации образа лишнего человека в русской литературе и сейчас вовсю были увлечены обсуждением высказанного кем-то смелого утверждения, что Евгений Онегин, доведись ему родиться в Древнем Риме, а не в царской России, немедленно примкнул бы к восстанию Спартака, в то время как Григорий Печорин в той же ситуации скорее всего остался бы пассивным и холодным наблюдателем, не сочувствующим ни рабам, ни рабовладельцам…

Бренк добросовестно прильнул к фонокварелескопу. Костя был озадачен тем, что он видел уже во втором по счету классе, и ничего не мог понять; он все время молчал. Златко покрутил головой и пробормотал:

— Если б такое услышали Александр Сергеевич и Михаил Юрьевич…

— Дальше пошли, — мрачнея все больше и больше, предложил Петр, — или уже хватит?

— Нет-нет, — сказал Златко, — не хватит. На каждом уроке что-то новое, хотя, откровенно говоря, битву при Грюнвальде гораздо интереснее было бы снимать.

Покосившись на него, Петр хотел было что-то сказать, но все же сдержался.

Следующим оказался кабинет истории. Собравшиеся здесь незнакомые учащиеся тоже никак не прореагировали на появление иностранных корреспондентов и сопровождающих их лиц — конечно, были предупреждены заранее, — однако учительница Вера Владимировна повела себя иначе. Несколько секунд она смотрела на всех четверых широко раскрытыми глазами, а потом растерянно обвела взглядом незнакомых учащихся за столами. Затем лицо Верочки разом вспыхнуло, словно оно осветилось изнутри, она вскочила из-за стола, выбежала из класса, и ее каблучки застучали по лестнице, ведущей на первый этаж, где рядом с буфетом был кабинет директора.

И Петр Трофименко, наконец, тоже не выдержал:

— Убирай! — сказал он Бренку. — Убирай свой фонокварелескоп и пошли отсюда! Нечего здесь больше снимать! Сеанс окончен!

— Как это окончен? — не понял Златко. — Что случилось?

— Пойдем, пойдем, — стиснув зубы, сказал Петр, — там я тебе все объясню. Не здесь же, при этих вот… отличниках!

Схватив Златко за руку, он вытащил его в коридор. Ничего еще не понимая, за ними последовали и Бренк с Костей.

Петр захлопнул двери кабинета истории. За ней было тихо: дисциплинированные учащиеся — звонок с урока еще не прозвенел! — оставались на своих местах. Петр выскочил на лестничную площадку, но снизу, с первого этажа, донеслись голоса. Голос Верочки, в котором звучали слезы, произнес:

— Степан Алексеевич, как вы могли?

Бренк, перегнувшись через перила, сунул вниз на вытянутой руке фонокварелескоп.

— Так я ведь, Вера Владимировна, в СМУ когда-то работал, — ответил голос директора. Помогли, помогли старые друзья, пришли на выручку. К тому же ремонт все равно надо было когда-нибудь делать, а тут такой случай. Правда, вы, наверное, не заметили, задние стены и сейчас еще красят. Но главное, перед успели к утру сделать.

— Да при чем здесь перед, — долетел дрожащий голос Верочки. — Как вы могли? Эта экскурсия…

— Вера Владимировна, — мягко сказал директор, — невестка у меня работает в экскурсионном бюро.

— Вы просто заманили ребят, чтобы они не пошли в школу, чтобы вместо них в классах были другие…

— Вера Владимировна, — донесся мягкий директорский голос, — ведь мы же с вами, и не только с вами, вчера обо всем договорились.

— Да, — в голосе Верочки слезы теперь были слышны совершенно отчетливо, — мы договорились, по я не думала, что дойдет до такого! Скрепя сердце, я обещала, что буду на своем уроке спрашивать только сильных учеников… чтобы школа не ударила лицом в грязь… чтобы не создалось плохого впечатления… Но я же не думала, что вы всех замените…..

— Вера Владимировна, Верочка, — долетел мягкий голос директора, — это и есть очень сильные ученики, отличники, которых вы могли спрашивать о чем угодно, хоть по всему курсу. Я должен честно признаться: эта мысль с экскурсией и… э… некоторой заменой учащегося состава пришла мне в голову в самый последний момент. Но такая замена — это полностью гарантированный успех. Это же все, как на подбор, победители олимпиад, люди проверенные. Дисциплинированные, пришли на час раньше, не подвели. Победители исторических олимпиад, кстати, тоже! Они, разумеется, также не знают, кто и зачем их будет снимать, все соблюдено! Верочка, вы просто недооценили. Ведь для двадцать третьего века снимают! Представляете, каких трудов мне стоило организовать все это за один вечер? Изо всех московских школ, отовсюду! Хорошо еще, что я и в Мосгороно когда-то работал.

— Вы понимаете, как это называется?! — закричала Верочка. — Ведь такие, как вы… из-за таких, как вы… Вы ведь уже не настоящее обманываете, а будущее! И зачем? Зачем?

Каблучки Верочки стали стремительно удаляться.

— Так ведь на самом деле у нас не все хорошо, — долетел голос директора. — Есть очень сильно неуспевающие, или, допустим, мы с вами хорошо знаем, что в столярной мастерской нет никаких условий для занятий. И медсестру для школы найти никак не можем, и с питанием опять же… Но им-то, в будущем, зачем обо всем этом знать? Какое у них-то останется о нашей школе впечатление?.. Ох, и свалилось же все это на мою голову!

— Все понятно? — шепотом спросил Петр Трофименко.

— Ничего нам непонятно, — ответил Златко. — Объясни, что здесь происходит? Почему мы больше не можем снимать?

Петр взорвался. Он говорил свистящим шепотом, потому что не хотел все-таки нарушать чинную тишину, и слова вылетали из него, как пар из перегретого чайника:

— Да неужели непонятно? Ведь вы снимаете то, чего на самом деле нет! Вам же не нашу школу показывают, а картинку! Вам хотят показать все как можно лучше! Как же, ведь для двадцать третьего века снимают! — передразнил он мягкий голос Степана Алексеевича. — Эх!..

В сердцах он махнул рукой.

— Вы лучше библиотеку снимите, там ни одной настоящей книжки нет, только полезные советы! Или столярную мастерскую снимите!

— В мастерской мы не были, — оторопело отозвался Златко.

— Пошли отсюда! — свистящим шепотом распорядился Петр. — Нечего больше снимать, везде вам будет показано одно и то же! Да не по этой лестнице пойдем, а по другой. Степан Алексеевич сейчас наверняка у буфета стоит, ждет, чтобы вы и буфет сняли, потому что он наверняка и в «Гастрономе» каком-нибудь раньше работал.

— В буфете мы тоже не были, — растерянно сказал Бренк.

— И не пойдете! — отрезал Петр. — Раньше нужно было идти, когда эффект кажущегося неприсутствия действовал.

<p>7. ЭФФЕКТ КАЖУЩЕГОСЯ ПРИСУТСТВИЯ</p>

С обратной стороны школа № 1441 большей частью действительно оставалась еще бело-серой, но работа шла быстро. Стены были буквально обвешаны люльками, наполненными энергичными малярами и ведрами с ярко-розовой краской. Петр, Костя, Златко и Бренк сидели на укромной скамеечке в глубине школьного сада, наблюдали за перемещениями людей в люльках вверх и вниз и слушали производственную речь, которая сопровождала покраску. И, немного успокоившись, Петр сказал:

— Вы уж нас, ребята, извините! Но, видно, не судьба вам снять ваш фильм. Если с самого начала не заладилось, пиши пропало! Раз сломался блок индивидуального хронопереноса, значит, придется вам там у себя, в двадцать третьем веке, все на него списывать. Вам не попадет?

Златко барабанил пальцами по скамейке. Бренк нажал на фонокварелескопе кнопку, и среди кустов в необычном ракурсе — сверху вниз и под углом в сорок пять градусов — возникли красная, гневная и красивая Вера Владимировна и спокойный и рассудительный Степан Алексеевич, стоящие в школьном вестибюле между буфетом и директорским кабинетом.

— Невестка у меня работает в экскурсионном бюро, — сразу же сказал директор школы № 1441.

— Да выключи ты! — снова вскипел Петр.

Директор и разгневанная Верочка исчезли. Златко все еще барабанил пальцами по скамейке.

— Так вы хотели сказать — я правильно понял, — что всего того, что мы видели, на самом деле нет? — спросил он наконец. — Неужели вам уже знаком эффект кажущегося присутствия? Хотя голограммы, вроде бы, давно… не помнишь, Бренк? Но нет, все-таки у вас, кажется, в восьмидесятые годы двадцатого столетия были только неподвижные голограммы, а здесь…

Костя Костиков, до этого все время молчавший и как бы слушавший что-то внутри себя, наконец вмешался в разговор:

— Это не голограмма, — сказал он. — Голограмма, это когда видишь то, чего на самом деле нет, а вы видели то, что есть на самом деле, то есть вполне реальных людей и реальные предметы, но все-таки видели то, чего на самом деле нет. То есть, конечно, есть, по по-другому. Есть не так гладко и хорошо, как вы видели.

Бренк и Златко переглянулись. На лицах обоих было написано такое недоумение, какого Петр и Костя еще не видели.

— Сейчас я объясню, раз вы все еще не понимаете, — терпеливо и рассудительно сказал Костя. — Бывает у вас так, что вы хотите кому-то показаться лучше, чем вы есть на самом деле?

— А зачем? — недоумевая, спросил Бренк.

Костя немного подумал.

— Вот, скажем, вы не выучили урока, но хотите, чтобы учитель думал, что выучили…

— Учитель все равно узнает, потому что, как только мы входим в класс, излучение… — Златко осекся, внимательно посмотрел на Петра и Костю, но потом все-таки договорил: — В общем, то, что мы усвоили накануне, то, что мы знаем, чего не знаем, моментально фиксируется специальными устройствами, и даже степень усвоения оценивается с точностью до… но это не важно.

— Ладно, — сказал Костя, не теряя терпения. — А вы сказку знаете про кота в сапогах?

— Это которую Шарль Перро написал? — спросил Бренк.

— Я так и знал, что эта сказка дойдет до двадцать третьего века! — сказал Костя. — Вечная сказка! Так помните, как король спрашивает, чьи поля, а кот отвечает — маркиза Карабаса, хотя на самом деле не его? У нас тот же случай! То, чего нет, показывают, когда хотят, чтобы другие думали, что есть. Поняли?

— А зачем? — спросил Златко. — Не лучше ли знать, как есть на самом деле? Это всем полезнее!

Петр Трофименко, удивляясь непониманию, опять взорвался:

— Да лучше, лучше! Лучше, конечно! Кто же с этим спорит?

Бренк вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Постойте! Я вроде начинаю понимать. В истории же такие вещи бывали! Вот Иммануил и Григорий только что были в восемнадцатом веке, снимали эпоху Екатерины Второй, Там были потемкинские деревни… Так у вас то же самое?

— Что такое — потемкинские деревни? — подозрительно спросил Петр.

— Потемкинские деревни? Ну, это что-то вроде того, как один князь, — неуверенно начал Бренк, — князь по фамилии. Потемкин, желая показать государыне-императрице, как хорошо живут подданные, приказал построить из фанеры силуэты роскошных домов, за которыми были спрятаны настоящие плохие дома, а с дороги, по которой проезжала императрица, не видно было, что это только силуэты.

Петр Трофименко обиделся за время, в которое он живет.

— Силуэты! — сказал он. — Ничего вы не понимаете, а еще из двадцать третьего века. Какие же у нас силуэты! У нас вон всего сколько есть! Вы, небось, когда невидимые были, видели, что и на самом деле…

— Тогда зачем? — спросил Златко.

И тут же непонятно откуда возникла все еще разгневанная и взволнованная Вера Владимировна, бросившая свой урок. Увидев ребят на скамейке, Верочка мгновение поколебалась и села рядом с ними.

— Я из педагогов уйду! — сразу же объявила преподавательница, глядя в сторону. — Мама все время говорит, что мне нужна более спокойная работа. Экономист или библиотекарь. С моим университетским образованием я вполне смогу работать в библиотеке.

— Вера Владимировна, — оторопело отозвался Петр, — да вы что? Как же можно бросить историю? Да ведь ничего интереснее нет! Ее нельзя не любить и не знать! Вот ребята, они хоть и из двадцать третьего века, а все равно даже про потемкинские деревни знают!

— Правда? — Верочка растроганно провела рукой по глазам.

Бренк и Златко, испуганно взглянув на Петра, резко поднялись. Верочка слабо улыбнулась.

— Сядьте, ребята! Вы ведь и сами должны знать, что я прекрасно знаю, что вы из двадцать третьего века. Тебя зовут Брейк, а, тебя Златко, правильно? Но поворота в ходе истории не будет, не беспокойтесь. Уж я — то никому не скажу. А почему вы свой фильм не снимаете?

Бренк и Златко сели на скамейку. Отчего-то молодая учительница сразу им понравилась.

— Почему не снимают? — переспросил Костя. — Вера Владимировна, ведь мы же не зря сидим здесь и вспоминаем потемкинские деревни. Наша школа сегодня такая же деревня.

— Ребята, постойте, — сказала Верочка изумленно. — Вы ведь из двадцать третьего века, и вы все поняли? Неужели вам это тоже знакомо?

— Похоже, что не знакомо, — ответил Костя за Бренка и Златко. — Но мы сейчас как раз им и объясняем.

— Ох! — снова вспыхнула Верочка. — Что же они о нас подумают! Как все это нехорошо получилось!

— И все-таки наша школа совсем не потемкинская деревня, — упрямо повторил Петр. — Там-то, как я понял, дальше некуда было, а у нас… Если бы я собрался, я б тоже про Евгения Онегина чего-нибудь придумал, не хуже отличников. Подумаешь, они говорили про Древний Рим! А я мог бы сказать, что в наше время Онегин запросто в космонавты пошел бы или в Антарктиду уехал года на два, на три, не меньше! А Печорин, понятно, ни туда бы, ни сюда!

Вера Владимировна быстро взглянула на него, потом на ребят из двадцать третьего века. И она сказала совсем другим голосом, голосом преподавателя или экскурсовода:

— Нет, конечно! Нашу школу никак не назовешь потемкинской деревней, потому что Григорий Александрович Потемкин жил совсем в другую историческую эпоху. У каждого времени свои термины, а вам, ребята, к сожалению, довелось наблюдать довольно широко распространенное явление, которое в просторечии получило название… В общем, даже называть не хочется! Явление, когда разным комиссиям, инспекциям, начальству, корреспондентам показывают на всякий случай не то, что есть на самом деле, а, так сказать, сглаженную, отлакированную действительность. Надо правду сказать, в наши дни это явление преодолевается, но проявляются отдельные рецидивы. Вот вы, например, свалились нашему Степану Алексеевичу на голову, да не откуда-нибудь, а из даже двадцать третьего века. Как же можно, чтобы что-то показалось вам не так! Вот и сработал условный рефлекс…

Верочка было замолчала, но тут же в ней пробудился уже не только преподаватель истории, но историк в более широком смысле.

— Но, может, вам и повезло, — молвила она задумчиво, — что вы все это увидели. С исследовательской точки зрения. Может, это никому больше и не доведется увидеть?.. Вот я сама так бы хотела посмотреть на эти потемкинские деревни, чтобы своими глазами!

Она посмотрела на Бренка и Златко и снова стала учительницей.

— Так вы все поняли, разобрались в том, что здесь произошло?

— Вроде бы разобрались, — задумчиво сказал Бренк. — Но там мы у себя еще серьезную историческую литературу почитаем о вашем времени. Не повредит!

Было видно, что Верочки до смерти тоже хочется заглянуть в будущее, засыпать Бренка и Златко вопросами, но учительница сдержалась именно потому, что была историком и с уважением относилась к закономерностям исторического процесса. Вместо этого она участливо спросила:

— А как же вы теперь? Фильм не сняли, к зачету по натуральной истории не готовы, неисправность блока индивидуального хронопереноса проморгали. Попадет?

Бренк и Златко не успели ответить, потому что Петр, сделав над собой усилие, произнес, глядя в землю под ногами:

— Вот что, ребята! Мы вас по дружбе просим: вы уж у себя не рассказывайте, что у нас видели. И записи сегодняшние не показывайте никому, а? За нашу школу обидно!

— Нет-нет! — сказала Верочка голосом историка. — Наука есть наука. Что было, то было, и вы вправе даже выступить с научным сообщением о некоторых частностях…

— Вера Владимировна! — широко улыбаясь, сказал Брейк. — Как же мы это можем выступить? Нам же головы снимут, если узнают, что мы вступили в прямой контакт!

— А вместе с тем объективность историка требует, — начала Верочка, — чтобы вы… — она остановилась. — Да, но вы, пожалуй, и в самом деле не можете признаться, что вступали в прямой контакт со мной, с нами… Парадокс какой-то! Давайте разберемся, может ли ваш контакт хоть каким-то образом и как именно отразиться на ходе истории в каких-то частностях, которые, вместе с тем, суммируясь…

— Вера Владимировна, — сказал Златко, — как-нибудь обойдется у нас. А у вас самих-то что теперь будет? Ребята должны были проследить, как мы фильм снимаем, а мы здесь сидим. Им от директора не попадет?

Теперь заговорил Костя.

— В нашем времени все будет нормально, я уже проанализировал ситуацию. Степан Алексеевич должен быть спокоен. В школе — полный порядок, чистота, образцовое содержание. Везде идут уроки, все как по маслу. Прозвенит звонок на перемену, отличники выйдут в коридор, чтобы кругами по нему ходить. Лаэрт Анатольевич наверняка еще какую-нибудь новинку броскую приготовил, чтобы было что поснимать для двадцать третьего века. Хотя лично я не без симпатии отношусь к Лаэрту Анатольевичу, потому что мне всегда по душе любой порыв к творчеству. А что касается вас, вы ведь снимаете, снимаете, да в любой момент можете исчезнуть, как только в вашем времени спохватятся. Лаэрту Анатольевичу мы об этом говорили, он должен был и Степану Алексеевичу сказать. Так, может, вы уже и исчезли, а?

Он хотел взглянуть на Бренка и Златко, но не смог этого сделать, потому что в этот самый момент школьники из двадцать третьего века исчезли. Между Петром и Верой Владимировной теперь было на скамейке пустое место.

— И в самом деле исчезли, — немного растерянно, но вместе с тем и рассудительно молвил Костя.

— Эх! — воскликнул Петр. — А я же хотел, чтобы они снова к нам пошли! Бабка ведь обед готовит, а когда она за это берется, просто пальчики оближешь. А я… — он запнулся, покраснел, но все же договорил: — а я им даже на скрипке сыграл бы. Эх, не успели! Только-только подружились по-настоящему, и они исчезли!

Вера Владимировна, преподаватель истории, слегка вздохнула:

— Подумать только, — проговорила она задумчиво, — люди из двадцать третьего века, а мальчишки, такие же точно мальчишки, совсем, как вы…

Но в этот самый момент Бренк и Златко снова появились перед ними — прямо из ничего, из воздуха. Но одеты они были теперь в прежние голубые штаны и зеленые куртки с оранжевыми горошинами.

— Значит, вы еще в нашем времени? — оторопело спросил Петр.

Златко рассмеялся.

— Нет, все в порядке, страховочные каналы сработали нормально! И мы уже довольно давно снова живем в своем времени, но надо же вам вернуть ваши вещи.

Он поставил на скамейку сумки. Теперь заговорил Бренк:

— Мы специально выбрали именно этот момент, когда вы еще здесь сидите. Как видите, все точно рассчитали, хотя могли бы и ошибиться. Только теперь в самом деле придется прощаться. Мы к вам теперь тайком, только на несколько минут, в нашем времени об этом никто не знает…

— Как там у вас? — спросил Петр. — Не попало? Златко махнул рукой.

— В общем, не беспокойтесь.

Он взглянул на Костю, и на его лице отразилось сом-пение, но потом он все-таки решился:

— Эх, была не была! Надеюсь, ничего от этого не изменится, к тому же в вашем времени уже гипотеза есть… Вот что мне покоя не дает! Ты скажи, скажи этой Марине Букиной, что раскопки Лики ничего не доказывают. На самом деле родина человека — это Атлантида, оттуда пришел на другие материки кроманьонский человек, а все другие человекоподобные — это тупиковые виды. В вашем времени уже есть гипотеза о том, что место происхождения человека это Атлантида, ее выдвинул один писатель-фантаст, но пока ему мало кто верит. Но мы-то знаем: так и было на самом деле! Раз уж есть гипотеза, можешь сказать Марине, что она не права! Меня ее доклад очень задел, потому что сам я уже был однажды в Атлантиде…

Он не договорил, махнул рукой и закончил:

— У нас мощности выходят. Прощайте ребята! Хотя, может, мы к вам еще как-нибудь…

И тут же, не договорив, он снова исчез, как и Брейк.

Стало очень тихо, казалось, тишину можно даже увидеть. По неизвестной причине на какое-то время смолкли даже и все до единого мастера в люльках, придававшие школе № 1441 торжественный ярко-розовый цвет. И от этой наступившей тишины Петру Трофименко и Косте Костикову вдруг стало невыразимо грустно. Кончилось невероятное приключение, какое до сих пор никому не выпадало на долю.

Потом тишина была нарушена — в школе зазвенел звонок. И теперь нужно было возвращаться к прежней жизни, потому что время не может стоять на месте, и двадцатый век стремится к двадцать первому, как двадцать третий к двадцать четвертому, и так далее, и так всегда будет…

И тут в голову Косте Костикову, склонному к анализу и размышлениям, пришла в голову одна мысль, и он сказал:

— Послушайте. Похоже, мы сегодня тоже сдали свой зачет по натуральной истории. А могли бы ведь и не сдать… Некоторые другие не сдали.

Директор Степан Алексеевич снова стоял на ступеньках подъезда. Увидев Костю и Петра без Златко и Бренка, он обеспокоился:

— А где же наши… иностранные корреспонденты?

Ответила Вера Владимировна:

— Им пришлось срочно отбыть в свою страну.

— Ах, вот что, — директор кашлянул.

…Интересно, встретятся ли все-таки когда-нибудь снова Петр, Костя, Бренк и Златко? Кто знает… Но Лаэрт Анатольевич и по сей день бьется над схемой блока индивидуального хронопереноса, случайно попавшей ему в руки. У него ярко выраженный технический талант и, может быть, он сумеет все-таки ее разгадать. Тогда Костя и Петр, а возможно, и кто-то еще, сами сумеют отправиться в гости к своим друзьям из двадцать третьего века.


ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ


1. «КРОКОДИЛИУС САПИЕНС»

<p>1. «КРОКОДИЛИУС САПИЕНС»</p>

Все началось в тот момент, когда Бренк и Златко, люди из двадцать третьего века, делали запись урока ботаники в шестом классе «А». Разладилась аппаратура, обеспечивающая стабильность хронопереноса, такое иногда случается, хоть и крайне редко, но сначала ни тот, ни другой ничего не замечали. И эта оплошность, конечно, была совершенно непростительной.

Ну ладно еще, если б они увлекались всем происходящим настолько, что позабыли обо всем на свете, в том числе и о том, что за аппаратурой надо постоянно следить. Однако ничуть не бывало: записывая урок ботаники, Бренк и Златко откровенно скучали. Им было неинтересно, им досталось не то, что хотелось бы; и вот теперь они отбывают скучную, но неизбежную обязанность. Подумаешь, учеба и быт школьников девяностых годов двадцатого века! Вот если бы битва при Грюнвальде, вот если бы поиски Эльдорадо! Но как бы то ни было, когда Бренк заметил наконец явные признаки неисправности, оказалось, что уже поздно. То, чего никак не должно было случиться, случилось — присутствие Бренка и Златко было обнаружено. А потом аппаратура окончательно разладилась, и тогда произошла настоящая катастрофа, потому что даже блок экстренного аварийного возвращения вышел из строя.

В шестом «А» школы № 1441, в двадцатом веке, поначалу тоже ничего не замечали, но здесь-то как раз так и должно было быть. Марина Букина, долговязая отличница, похожая на журавля, выступала с докладом об антропологических находках в Африке, которые постоянно изменяют прежние представления о происхождении человечества. Речь Марины как всегда текла плавно, без запинки, аргументы были основательны и убедительны. Когда аргумент оказывался особенно весомым, кончик указки делал такое движение, словно ставил восклицательный знак.

И Аркадия Львовна, преподаватель ботаники и всех других биологических дисциплин, а также классный руководитель шестого «А», попятно, была довольна. Все шло именно так, как ей хотелось. Увлечением ее было проведение уроков нетрадиционными методами, и она часто обязывала кого-нибудь выступить с докладом на тему, далекую от программы, но расширяющую, по ее мнению, общий биологический кругозор. Однако лицо учительницы иногда слегка мрачнело — в те моменты, когда ее взгляд невзначай падал на шестиклассника Петра Трофименко, чья вихрастая голова заметно возвышалась над головами всех остальных.

— А теперь я предлагаю собравшейся аудитории вновь вернуться почти на три десятка лет назад, — сказала Марина минут через двадцать после начала. — В первой части своего выступления я сделала краткий обзор всех совершенных в Африке в обозреваемый период антропологических открытий, которые поистине должны быть названы великими открытиями. Теперь я обстоятельно задержусь на самых ярких из них.

Аркадия Львовна довольно кивнула.

— Итак, — продолжала Марина, — в 1959–1960 годах известный английский антрополог, палеонтолог и археолог Луис Лики проводил раскопки в нижнем, самом древнем слое Олдувайского ущелья, расположенного, — кончик указки переместился на большую желто-коричневую каргу Африки и поставил на ней восклицательный знак, — расположенного на севере страны Танзания, неподалеку от ее границы со страной Кения. Здесь ученые обнаружили множество примитивных каменных орудий с явными следами искусственной обработки. А вблизи были найдены многочисленные кости существа, получившего тогда название «хомо хабилис». Перевод этих латинских слов означает «человек умелый». Как понимает собравшаяся аудитория (Аркадия Львовна довольно кивнула), столь близкое соседство костей этого существа и каменных орудий не оставляло сомнений в том, — кончик указки переместился на крупную фотографию каких-то обломков и черепков, смешанных в живописном беспорядке, — что творцом этих орудий и был «хомо хабилис».

Собравшаяся аудитория с разной степенью заинтересованности притихла. Как отметила Аркадия Львовна, Лена Прудникова и Франческа Канарейкина, две неразлучные подружки со второго стола левого ряда, очень похожие друг на друга, даже прилежно конспектировали услышанное в одинакового цвета толстые тетради. Аркадия Львовна поощряюще улыбнулась. И вот в этот самый момент в биологическом кабинете отчетливо раздался незнакомый голос, произнесший какие-то не очень понятные фразы. Голос исходил тоже непонятно откуда, из воздуха.

— Ты уровни поправь, — сказал голос, — качество записи окажется неприемлемым.

И другой голос ворчливо ответил:

— Качество! Качество! Да смотреть на это у нас никто не станет, а послушаешь их… Ну кто же не знает, что на самом-то деле…

— Да уж, это не Куликово поле! — с сожалением сказал первый голос.

Аркадия Львовна вскочила с места. Стекла ее очков прошлись по классу, подобно поворотным антеннам радаров.

— Как понимает аудитория, это была настоящая сенсация, — сказала Марина невпопад.

Аркадия Львовна постучала ручкой по столу; ручка у нее была старинная, с поршневым набором чернил, увесистая. Но на лице учительницы было написано непривычное выражение изумления, потому что ей уже — было ясно: голоса не могли принадлежать ни одному из учеников. Аркадия Львовна села. Головы шестиклассников обеспокоенно вертелись, и никто ничего не мог понять. В размеренную, обычную жизнь ворвалась какая-то тайна. Но, как все знают, чудес не бывает, и Аркадия Львовна взяла себя в руки.

— Это явление мы обсудим позже, — сказала учительница и снова постучала ручкой по столу. Потом она немного подумала. — Возможно, это какой-то акустический эффект, — сказала она, подумав, — так бывает. — И до нас донеслись обрывки разговора из соседнего класса. — Марина, продолжай!

— Как понимает аудитория, это была самая настоящая сенсация, — повторила Марина, понемногу снова воодушевляясь. — С помощью радиоизотопных методов ученые установили, что «хомо хабилис» жил около двух миллионов лет назад. Позволю себе напомнить: прежде считалось, что древнейшими людьми на Земле были питекантропы и синантропы, жившие восемьсот—четыреста тысяч лет назад. Таким образом, сенсационное открытие Луиса Лики заставило ученых пересмотреть свои во многом ошибочные позиции. Но это важнейшее открытие стало лишь прологом к целому ряду других поразительных открытий, которые и являются темой предложенного вниманию аудитории доклада.

Аркадия Львовна усилием воли уже стерла с лица выражение изумления, и теперь оно опять было мрачным, потому что учительницу привлек правый от нее угол кабинета биологии. Поперек лба Аркадии Львовны легли морщины. Наконец она резко постучала по столу, и Марина Букина, как ученая лошадь в цирке, обученная реагировать на условные сигналы дрессировщика, сейчас же остановилась. Аркадия Львовна встала, и в кабинете биологии стало очень тихо.

— Может быть, не всем интересен содержательный доклад, который подготовила Марина Букина, изучившая для этого много специальной литературы? — спросила учительница с горечью. — Может быть, Константин Костиков знает больше, чем все остальные, о великих открытиях, начало которым положили замечательные исследования английского археолога, антрополога и палеонтолога Луиса Лики? Встань, Константин, и скажи, так это или не так?

Костя Костиков, мальчик с русыми волосами и смышленым лицом, сидевший за третьим столом справа, встал. Всем сразу стала видна привычная картина: очень сильно оттопыривающиеся карманы синей форменной куртки, которые всегда забиты научно-популярными книгами на самые разные темы, потому что отличительными чертами Кости были любознательность и стремление разобраться во всем самому, а не прилежание и усидчивость. В кабинете биологии продолжала сгущаться тишина. Если Аркадия Львовна называла кого-нибудь полным именем — Константин, Елизавета, Сергей, Петр, Михаил, — ничего хорошего это не обещало.

— Так что же, Константин, — слегка возвысив голос, повторила Аркадия Львовна. — Так это или не так? Если так, поделись своими знаниями с товарищами.

Костя Костиков отрицательно мотнул головой.

— Значит, не так, — сказала Аркадия Львовна с горечью. — Тогда почему же, объясни нам, ты крутишься на месте, бормочешь что-то, мешая слушать другим, и все время порываешься что-то вставить в интересный и содержательный доклад Марины Букиной, отвлекая внимание своих товарищей?

Петр Трофименко, до этого совершенно равнодушный, теперь оживился. Он уселся поудобнее и с видимым удовольствием стал ждать продолжения.

— Ну так что же, Константин? — спросила Аркадия Львовна.

Костя снова отрицательно повертел головой.

— Нет, больше, чем Букина, я об этих открытиях, пожалуй, пока не знаю, — выдавил он из себя наконец.

— Тогда, Константин, твое поведение представляется совершенно непонятным, — сказала учительница. — Может быть, тебе все это неинтересно? А ведь родители твои — научные работники…

— Нет, все это мне очень интересно, — ответил Костя. — Об этом я еще не знаю всех подробностей. Но открытия Лики лишний раз заставляют задуматься о другом. Вот я и думаю, правда, не про себя, а вполголоса, и этим, может, мешаю…

— О чем же ты думаешь? — полюбопытствовала учительница.

Костя помолчал. Несколько мгновений в нем происходила какая-то непонятная внутренняя борьба. Потом, остановив взгляд на человеческом скелете, наглядном пособии в правом от доски углу класса, он выпалил:

— Вот о чем надо нам всем задуматься! Несмотря на все эти открытия, главное, все-таки, так и остается неизвестным.

— Что — главное? — спросила Аркадия Львовна с легкой растерянностью.

— Главное то, как же, все-таки, произошел человек? — объявил Костя. — Ведь как у человека появился разум, до сих пор загадка, разве не так?

Аркадия Львовна медленно покачала головой. Марина Букина оперлась на указку и терпеливо ждала, когда все это кончится. А Костя Костиков увлекался все больше.

— Недостающего звена до сих пор нет, правда? Была обезьяна, и вдруг сразу стал разумный человек! Как, почему? Никто из ученых этого не знает. Вот я и подумал, что все эти находки, о которых рассказывала Букина, на историю происхождения человека, то есть на главное, нового света не проливают. Вот если бы нашли это недостающее звено! Что, нашли его в Африке?

— Позволь, — начала было Марина, готовая вступить в аргументированный научный спор, но Аркадия Львовна предостерегающе подняла палец.

— Может быть, у тебя, Константин, есть точные знания на этот счет? Или хотя бы гипотеза?

— Собственной гипотезы у меня, к сожалению, нет, — признался Костя. — Но я вполне разделяю очень интересную гипотезу, о которой я прочитал не так давно в научно-популярном журнале. Разум у обезьян появился в результате мутаций. Какие-то неразумные еще обезьяны попали случайно к залежам урана, облучились, и из-за этого у них стало быстро развиваться разумное мышление. Из-за мутаций и появился разум.

Шестой «А» заинтересованно зашумел.

— Эта гипотеза привлекла меня, — продолжал Костя. — И я стал думать о том, что на Земле могли бы быть совсем другие разумные существа. Представьте, что облучились бы не обезьяны, а, например, крокодилы, которые тоже живут в Африке. Тогда разумным существом был бы сейчас не «хомо сапиенс», а… — Костя поискал нужное слово, — а был бы сейчас «крокодилиус сапиенс».

Аудитория взорвалась дружным смехом. Улыбнулась даже и сама Аркадия Львовна. Угрюмо молчала, стоя у доски, только Марина Букина, которая очень не любила выходить из центра внимания.

— Значит, в этом случае вместо вас здесь сидели бы сейчас зелененькие разумные крокодильчики-шестиклассники? — весело спросила учительница.

Костя утвердительно кивнул.

— Так и было бы! И вместо Марины у доски был бы крокодил. И вместо вас за столом тоже сидела бы сейчас…

Аркадия Львовна погасила улыбку.

— Какие все-таки странные фантазии посещают тебя, Константин! — сказала она без удовольствия. — И это во время такого содержательного и интересного доклада! Продолжай, Марина!

Учительница постучала ручкой по столу, требуя тишины. Тишина наступила; и как раз в этот момент в классе вновь прозвучал чужой голос, исходивший из ничего, из воздуха:

— Я тебе про уровни говорю не зря! Зрительный ряд будет хорошим, а звук никудышным.

Марина уронила указку. Другой голос удивленно произнес:

— Что это с ней?

Аркадия Львовна встала, и ее очки-локаторы снова мгновенно ощупали класс.

— Слушай, похоже… пробой, — неуверенно сказал чужой голос — Похоже, нас слышат…

— Этого только не хватало! — отозвался другой.

— Да помолчи ты! — громко прошептал первый. Очки-локаторы остановились на Петре Трофименко, переместились на Костю Костикова, снова вернулись к Трофименко. Аркадия Львовна не знала, что и подумать, а это бывало с ней редко.

— Ребята, кто-то принес в класс магнитофон? — растерянно спросила она наконец. — Этот, как его… плейер?

Класс взорвался гулом взволнованных голосов. Никто не приносил магнитофона, на самом деле происходило что-то таинственное, и Аркадия Львовна это поняла. Но отступить перед необъяснимым и уронить авторитет учителя она, конечно, не могла, хотя и испытывала сильную растерянность.

— Скоро звонок, — пролепетала учительница, постучав массивной ручкой по столу и повысив голос, — уложиться мы уже не успеем. Доклад Марины Букиной переносится, на следующий раз. Ребята, все по домам, но только тихо, в соседних классах еще продолжаются занятия.

— Зашкаливает! — испуганно сказал голос из пустоты. — Пробой, нет никаких сомнений! Нас слышат, а, может, уже и видят. Ты взгляни на учительницу, она же рот разевает, как старая рыба!

— Да помолчи ты! — отозвался другой. — Может, сейчас все снова войдет в режим.


2. С ДВУМЯ НЕИЗВЕСТНЫМИ

<p>2. С ДВУМЯ НЕИЗВЕСТНЫМИ</p>

Аркадия Львовна выскочила в коридор и помчалась по направлению к учительской, громко стуча каблуками, несмотря на собственное требование соблюдать тишину. Марина Букина осторожно положила указку на стол и, крадучись, тоже двинулась к двери. Костя наконец сел и с напряжением стал смотреть в ту сторону, откуда слышались голоса, стараясь подобрать феномену разумное объяснение. Лена Прудникова и Франческа Канарейкина тесно прижались друг к другу и замерли от испуга. Так же, без движения, не зная, что и подумать, сидели все остальные. И в этом общем замешательстве как всегда ярко проявились решительность и присутствие духа Петра Трофименко.

— Тихо! Всем сохранять спокойствие! — выкрикнул он, вспрыгивая на свой стол. — Ничего страшного, наоборот! Это же пришельцы из космоса, ясно?! Рано или поздно это должно было случиться! Нам повезло, мы первые!

— Они нас слышат! — с отчаянием произнес голос в пустоте. — Уходим!

Марина Букина добралась наконец до двери, наткнулась на какое-то невидимое препятствие, завизжала и стремглав вылетела из класса, захлопнув за собой дверь. Моментально визг подняли и все остальные девчонки, но Петр, возвышаясь на всеми, топнул ногой, требуя тишины, и она быстро настала, потому что Петра Трофименко в шестом «А» уважали, пожалуй, не меньше, чем саму Аркадию Львовну.

— Если это пришельцы, — задумчиво самому себе сказал Костя, — то почему они говорят по-русски? И почему мы их не видим?

— Ну ты даешь, Коська! — удивляясь непониманию, Петр Трофименко даже немного растерялся. — А вроде книги читаешь! И фантастику, наверное, тоже.

— И все-таки? — задумчиво спросил Костя.

— Не видим мы их просто потому, что они в самом деле невидимы! — Петр махнул рукой. — С их техническим уровнем это ничего не стоит. Ясно, что они считают, что им еще рано вступать в Контакт с Землей, и только наблюдают за нами. Но у них что-то случилось, и мы их услышали.

— А почему по-русски? — спросил Костя.

Петр отмахнулся.

— Ну кто тебе сказал, что по-русски? Да мы не голоса их слышим, а мысли, которые они передают. А мыслят все одинаково, правда?

— Это, пожалуй, правильно, — задумчиво промолвил Костя, — но если, скажем, взять…

Стоя на столе, Петр Трофименко топнул ногой. На класс он больше не обращал никакого внимания. Настал великий исторический момент. Пора было приступать к Контакту. Раз уже пришельцы себя обнаружили, таиться и дальше им не имело никакого смысла. Как мыслящие разумные существа, к тому же, явно опередившие землян в развитии, они должны были это понимать.

— Внимание! — громко сказал Петр, обращаясь к пустоте. — Внимание! Раз уж вы себя обнаружили, давайте вступим в Контакт!

В классе воцарилась мертвая тишина.

— Мы земляне! Мы шестой класс «А», а его представитель я — Петр Трофименко. Отзовитесь, мы готовы к Контакту! Мы вас уже слышали! Мы ждем ответа!

В мертвой тишине послышался какой-то неясный шорох.

— Отзовитесь, мы готовы! — повторил Петр и, хорошо понимая всю значимость исторического момента, торжественно поднял вверх руку, как бы призывая в свидетели великих людей Земли, чьи лица смотрели в кабинет биологии с портретов на стенах — Чарлза Дарвина, Жоржа Кювье, Карла Линнея и Климента Аркадьевича Тимирязева.

Но ответом была только тишина; казалось, она все больше и больше сгущалась. Никто не двигался. И наконец в коридоре оглушительно загремел звонок.

— Ребята, а, может, нам все это только показалось? — очень тихо спросила Франческа Канарейкина, но ее вопрос потонул в грохоте, каким всегда взрывается школьная перемена. Этажи наполнились голосами и шумом, кто-то снаружи дернул дверь кабинета биологии.

— Эх, не успели, ничего не получилось! — с досадой молвил представитель шестого «А» и всех землян Петр Трофименко. — Если они не хотели вступать с нами в Контакт раньше, когда мы были одни, теперь тем более не захотят. И видимыми ни за что не станут. Эх, не повезло!

Костя Костиков встал. Для него стало очевидным, что надо делать.

— Что бы это ни было, — сказал он, — явление непонятное, аномальное. О нем совершенно необходимо поставить в известность ученых.

Петр Трофименко поднял голову, и лицо его просветлело. Можно было, оказывается, еще что-то предпринять, действовать, а не сидеть сложа руки и жалеть об упущенной возможности.

— Так что же ты стоишь! — крикнул он. — Бежим! Только это не явление, это точно пришельцы!

— Звонить будем в академию наук, — рассудительно сказал Костя. — Телефон узнаем по 09.

Схватив Костю за руку, Петр Трофименко рывком вытащил его в коридор. Но тут же взъерошенная голова Петра снова показалась в кабинете биологии. Ему еще надо отдать распоряжение классу.

— Можете пока расходиться! Но чтобы были готовы подтвердить все, когда понадобится. Науке нужны будут свидетели.

И для убедительности он погрозил одноклассникам кулаком.

В школьных коридорах, наполненных веселым народом, на оживленных лестницах, по которым Петр Трофименко за руку протащил неторопливого Костю Костикова, никто, конечно, не подозревал, что только что в одном из классов происходило таинственное, аномальное явление, о котором надо было поставить в известность ученых. Не думали об этом и во дворе, у школьного подъезда, где происходило то, что всегда и происходит в погожий майский день после последнего урока, — день, который еще больше приблизил летние каникулы. Легкомысленные девчонки прыгали здесь по расчерченным на асфальте квадратам на одной ножке, а беспечные мальчишки играли в футбол теннисным мячиком, используя вместо ворот ножки стоящих по бокам аллеи скамеек.

— Играют! — возмущенно пробурчал на ходу Петр. — А тут, может, где-то рядом космический корабль стоит.

— Его бы давно увидели, — возразил Костя, но Петра Трофименко это не смутило.

— Да он тоже вполне может быть невидимым! Я читал в одном романе… Стоит себе невидимый корабль где-нибудь возле школы, может, на метеоплощадке, там все равно никого не бывает…

Метеоплощадка находилась в самом углу школьного двора, справа от аллеи, ведущей от школьного подъезда к воротам. Увлеченный пришедшей ему идеей, Петр на мгновение остановился, чтобы раздвинуть густые и высокие кусты жасмина, и на всякий случай окинул площадку взглядом.

Площадка с метеоприборами и в самом деле обычно была пуста, потому что Лаэрт Анатольевич, учитель физики, в ведении которого она находилась, опасаясь за приборы, принял меры. Учитель был очень молод и одержим изобретательством; кабинет физики наполняли технические чудеса, созданию которых Лаэрт Анатольевич отдавал не меньше, пожалуй, времени, чем прямым обязанностям. За глаза учителя физики все так и звали — Изобретатель. На метеоплощадке, как, впрочем, и в некоторых других местах на территории школы, тоже было свое техническое чудо — система лазерной охраны. Система была совершенно безопасна для нарушителей границ, но мгновенно давала предупредительный сигнал на главный пульт в кабинете физики. Сразу же автоматически включалась скрытая видеокамера, чтобы Лаэрт Анатольевич мог увидеть, кто посягнул на запретную зону, и принять меры.

Однако, как ни в чем не бывало, на метеоплощадке в данный момент сидели прямо на траве двое мальчишек, тоже примерно шестиклассного возраста, но необычного вида. Оба были одеты в одинаковые голубые штаны и зеленые куртки с оранжевыми горошинами. Лицо одного было обыкновенного цвета, а другого шоколадного. Шоколадный мальчишка держал на коленях аппарат неизвестного назначения и копался в его внутренностях; обыкновенный тихо говорил ему что-то. Рядом на траве лежал еще какой-то аппарат, похожий на причудливую комбинацию из бинокля и транзисторного приемника.

— Слушай, да ведь это они и есть, — пробормотал Петр Трофименко и полез сквозь кусты. Костину руку он так и не отпустил, и поэтому они вместе появились на метеоплощадке перед незнакомцами.

С минуту все четверо молча разглядывали друг друга, причем на лицах незнакомцев все яснее проступало недоумение. Казалось, они никак не могли понять, что же, собственно, происходит.

— Эй, — вымолвил наконец Петр, — слушайте, это вы? Это вы там у нас в классе?..

Пришелец с обыкновенным лицом встал.

— Неужели так и есть? — сказал он с отчаянием. — Значит, сначала слышимость, теперь и видимость. Златко, ты знаешь, что нам за это будет?

Златко отложил аппарат и тоже встал.

— Так вы правда нас видите? — спросил он.

Костя Костиков тяжело опустился на его место. Все-таки это было не просто загадочное, аномальное явление, а нечто большее. Была большая вероятность того, что незнакомцы на самом деле являются пришельцами с неизвестной планеты. Но, если подумать, в конце концов так действительно рано или поздно должно было случиться.

— Конечно, видим! — с энтузиазмом отозвался Петр Трофименко. — Здравствуйте, мы земляне!

Незнакомцы переглянулись и как по команде опустили головы. Несколько минут тянулось молчание. Наконец шоколадный пришелец обреченно махнул рукой.

— Ну ладно, — сказал он, — теперь уже все равно. Давайте хотя бы познакомимся. Я — Златко, а его зовут Бренк.

— Костя Костиков, — представился Костя, не в силах встать, хотя это и было невежливо, и он об этом знал.

Но Петр Трофименко, у которого были очень зоркие глаза и отличная жизненная реакция, опять схватил его за руку и рывком поднял с места.

— А ну бежим! — приказал он вполголоса. — Изобретатель идет!

В общем-то, учитывая то, что происходили события в самом деле исключительные, никакой необходимости в бегстве не было. Более того, если на самом деле происходил контакт двух цивилизаций, учитель физики, который как никак тоже имел отношение к науке, мог только помочь, но в Петре Трофименко сработал тренированный рефлекс самосохранения. Не выпуская Костиной руки, он юркнул в незаметный просвет между кустами и мгновение спустя оба оказались уже за школьными воротами. Здесь они обнаружили, что от них не отстали ни на шаг и двое незнакомцев, подхвативших свою аппаратуру, но не было времени разбираться, так как могучий рефлекс увлекал Петра как можно дальше от школы. Они пробежали несколько дворов, пересекли улицу, снова углубились в дворы. И вскоре все четверо, переводя дух, стояли, спрятавшись в густых кустах, разросшихся рядом с домом-гигантом, уходящим в небо, где жили и Петр и Костя. Теперь можно было немного подумать и снова вернуться к Контакту.

— Послушайте, — неожиданно сказал незнакомец Бренк, — если вы нас видите, так, значит, теперь и все другие увидят?

— Ну еще бы, — отозвался Петр. — Так что ж из этого? Это же грандиозное событие! У пас на Земле это впервые!

— А нас как раз никто не должен видеть, — сказал Бренк. — Если увидят, будут огромные неприятности. Просто трудно представить, какие будут неприятности.

— Это еще почему? — поинтересовался Петр.

— Да потому, что мы из двадцать третьего века, из вашего будущего, — мрачно ответил Бренк. — Общение с вами, представителями двадцатого века, может привести к изменению в ходе истории.


3. ДОКТОР ПЕДАГОГИЧЕСКИХ НАУК

<p>3. ДОКТОР ПЕДАГОГИЧЕСКИХ НАУК</p>

Петр нажал кнопку звонка, и дверь в квартиру открыла маленькая старушка в очках и с такой аккуратной прической, словно она сию минуту уходила в филармонию на скрипичный концерт, хотя была в домашнем халате. Она ничему не удивилась.

— Заходите, — сказала она, — только ноги вытрите.

Бренк и Златко, люди двадцать третьего века, нерешительно переглянувшись, перешагнули порог и поставили свою аппаратуру в угол прихожей. Старушка окинула их взглядом и задумчиво сказала:

— Интересно! Таких я еще не видела. Это по культурному обмену, что ли? Вы из какой страны? По-русски говорите? Если нет, то я свободно владею французским, английским, немецким и итальянским.

— По-русски говорим, — выдавил из себя Бренк.

— Молодцы! Международный язык! — старушка кивнула и остановила проницательный взгляд на Косте Костикове. — А вы, конечно, Петечкин одноклассник?

— Бабушка, он — да, а они не по международному обмену, — промямлил Петр, и Костя удивился тому, что в присутствии маленькой старушки он, человек боевой и решительный, проявляет явную робость. Но удивление от этого обстоятельства было слабым, незначительным, потому что все происходившее было гораздо невероятнее.

— Меня, кстати, молодые люди, зовут Александра Михайловна, — сказала старушка и поправила очки.

— Бабушка, — робко повторил Петя, — они не по культурному обмену. Они из будущего, из двадцать третьего века, и пока им надо побыть у нас, потому что если их кто-нибудь увидит, произойдет изменение в ходе истории.

— Вы проходите в гостиную, — сказала Александра Михайловна, — и мы во всем разберемся. А я, извините, выйду к вам через минуту.

Отворив перед гостями двустворчатую дверь гостиной, бабушка тут же исчезла в другой комнате. Петр Трофименко вытер рукой лоб.

— Ну, все в порядке, — сказал он с явным облегчением. — Бабка у меня, что надо, хоть и доктор педагогических наук, правда, теперь она на пенсии. Она никому не скажет. Проходите!

Нерешительно оглядываясь, Бренк и Златко вошли в комнату, украшенную помимо обычной мебели индейскими луками и стрелами, африканскими масками и барабанами, бивнями слонов и шкурами леопардов. Костя последовал за ними. И тут же в комнате появилась бабушка, успевшая сменить домашний халат на платье строгого покроя.

— Ну-с, молодые люди, — сказала она, — присаживайтесь, и я готова вас выслушать. Я, знаете ли, давно уже ничему не удивляюсь, потому что внук у меня столь общительный человек, что, прямо…

— Бабушка, — начал было Петя, но Александра Михайловна подняла палец, и общительный внук послушно замолк.

— Ничего плохого в общительности нет, — сказала Александра Михайловна. — Наоборот! Я поощряю общительность. Человеку необщительному очень трудно жить на свете. Я отлично знаю, Петечка, все твои и сильные, и слабые стороны.

Бренк, Златко и Костя робко уселись на большой диван, а бабушка расположилась в кресле напротив. Петя остался стоять.

— Плохо то, что он отстал на год от своих сверстников, — продолжала бабушка, разглядывая гостей, — но тут, знаете ли, большой его вины нет. Он болел долго, да еще без постоянного внимания родителей. Родители у него ведь совсем от рук отбились, из-за границы не вылезают. Вот сейчас, например, строят горнообогатительный комбинат на берегу страны, которая всегда называлась Берег Слоновой Кости. Только открытки присылают с аборигенами, а как они сами выглядят внук, наверное, уже забыл. Ничего удивительного, что Петру пришлось отстать! И потом, что могут дать ему некоторые из педагогов? На родительских собраниях мне приходится беседовать с классным руководителем Аркадией Львовной Турчаниновой. Так совершенно очевидно, что у нее отсталые, устаревшие взгляды на педагогический процесс. У нас с ней постоянные дискуссии, и она никогда не может найти убедительных аргументов на мои доводы. Я замечаю, что в последнее время разговоров со мной она откровенно старается избежать. Я даю себе отчет: может быть, говорить вам то, что я сейчас говорю, кое-кому показалось бы непедагогичным, но, к счастью, у меня свои принципы. Один из них — ребенок должен знать цену своему педагогу, только цена эта должна быть высокой. Другой принцип — ребенку надо давать как можно больше самостоятельности. И здесь, знаете ли, Петр на высоте. Другой бы без родителей, которые от рук отбились, и сам бы от рук отбился, а он, представьте, научился играть на скрипке.

Петр Трофименко покраснел так, что стал похож на спелую вишенку.

— Бабушка, — начал он умоляюще, но Александра Михайловна опять подняла палец, и внук снова послушно замолк.

— Таким надо гордиться, а не краснеть, — отрезала бабушка. — Других в музыку тянут на веревке, и из этого, конечно, не получается ничего хорошего, а он, представьте, научился совершенно самостоятельно, без всяких учителей, и не гордится. Сейчас Петр уже свободно играет партию скрипки из «Интродукции и Рондо каприччиозо» Сен-Санса и отдает скрипке все свободное время. Представляете, что из него может вырасти?!

Петя покраснел еще больше, хотя это казалось уже совершенно невозможным. Костя бросил на одноклассника оторопелый взгляд. Бабушка, между тем, без всякого перехода сказала:

— Так что же у вас, все-таки, случилось? Пока я еще ничего не поняла.

В комнате на некоторое время наступила мертвая тишина. Бабушка смотрела на гостей пытливым взором. Наконец Бренк, покосившись на Златко, встал перед бабушкой, как школьник, вызванный отвечать урок, а виновато сказал:

— Другого выхода у нас нет, Александра Михайловна, потому что нам нужно убежище. Надо вам довериться и рассказать все, как есть. Вашим ребятам мы уже объяснили в самых общих чертах. Но об этом действительно никто не должен знать.

— На мою скромность вы вполне можете положиться, — сказала бабушка.

Бренк набрал в грудь воздуха.

— Если в нашем времени кто-нибудь узнает, последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

Александра Михайловна понимающе кивнула.

— Мы, конечно, сами виноваты, — сказал Бренк. — У нас стабильность хронопереноса разладилась, а мы и не заметили отклонения. Потом было уже поздно: исчез эффект кажущегося неприсутствия, а блок аварийного возвращения вышел из строя. Без необходимых инструментов, запчастей неполадку уже не исправишь. В общем, в двадцать третий век сами мы теперь не можем вернуться, надо ждать, пока там спохватятся и вытащат нас из вашего времени с помощью страховочных методов.

— М-да, — участливо сказала бабушка. — А что же такое понадобилось вам в нашем двадцатом веке?

— Мы зачет должны сдавать, — сказал Бренк, — по натуральной истории. Ах да, вам, наверное, непонятно. Натуральная история, это когда наблюдаешь какой-то момент прошлого своими глазами.

— Это вполне понятно, — сказала бабушка.

— Вы все-таки, наверное, не верите! — воскликнул Бренк с досадой. — Вот они, — кивнул на Петю и Костю, — поверили сразу, правда, мы им далеко не все могли рассказать, и времени было мало. Да я сейчас аппаратуру принесу. Блок индивидуального хронопереноса и фонокварелескоп. На них год выпуска указан.

Мгновение спустя на столе появилась аппаратура — устройство, похожее на комбинацию транзистора с биноклем, и маленький полупрозрачный ящичек с ручкой для переноса. Бренк откинул верхнюю крышку ящичка, и Александра Михайловна, поправив очки, нараспев прочитала:

— «Юпитерогорск. Маломерные хроноаппараты. 2261 г.»

Она откинулась на спинку кресла и кашлянула.

Петр Трофименко и Костя, сгорая от любопытства, заглянули во внутренности аппарата, на невероятно сложное переплетение мельчайших деталей. Понять в них что-либо не было никакой возможности.

— Вот это да! — восхищенно воскликнул Петр.

— Рассказывайте, молодой человек, — не очень уверенным голосом попросила Александра Михайловна.

— В общем, начать надо с того, — сказал Бренк, — что мы живем в 2267 году.

— В феврале, — уточнил Златко.

— В феврале 2267 года, — повторил Бренк, — и вот сейчас мы должны сдавать зачет по натуральной истории, и поэтому…

Он начал рассказывать, и истина, невероятная истина, краешек которой уже был приоткрыт перед Петром Трофименко и Костей Костиковым внизу, у подъезда, понемногу становилась все более четкой, определенной и, удивительное дело, — менее невероятной.

Ну, в конце концов, что уж такого сверхъестественного в том, что школьники двадцать третьего века Бренк и Златко, изучавшие среди прочих дисциплин и натуральную историю, получили задание к зачету: самостоятельно снять фильм о жизни, учебе и быте школьников двадцатого века? Бренку и Златко ведь и раньше случалось с помощью блока индивидуального хропопереноса совершать экскурсии в самые разные исторические эпохи. Первый из них, например, два года назад с успехом снял фильм о восстании Спартака, а второй своими глазами видел, кто и как открывал Америку…

И что же такого сверхнебывалого в том, что из-за неполадки в блоке исчез эффект кажущегося неприсутствия, то есть иными словами гости из двадцать третьего века в самый неподходящий момент перестали быть невидимыми и неслышимыми? Аппаратуре, как известно всем, свойственно время от времени выходить из строя; и в двадцатом веке ломается в свой срок абсолютно все — холодильники, телевизоры и даже компьютеры…

Что уж столь удивительного в том, что, став видимыми и слышимыми, люди из двадцать третьего века стремились всячески избегать контакта с людьми двадцатого века, потому что такое общение могло привести к повороту в ходе истории, совершенно непредставимым последствиям? Если хоть немного подумать, каждому станет ясно, что такой контакт и в самом деле был бы совершенно нежелателен…

Бренк закончил рассказ, и какое-то время в комнате было очень тихо. Потом Александра Михайловна слабо пошевелилась в кресле и слабым голосом спросила:

— Так, значит, вы снимаете в нашем времени фильм?

— Только кое-что успели отснять, сделать надо было бы гораздо больше, — со вздохом ответил Бренк и взял в руки тот прибор, что был сделан из бинокля и транзистора. — Вот фонокварелескоп. Он универсален: и записывает, и воспроизводит. Мы, конечно, материал еще не монтировали, но вот, взгляните…

Бренк нажал на фонокварелескопе какую-то кнопку и вместо отечественного торшера и японского телевизора «Сони» в углу комнаты тотчас возникли классная доска и отличница Марина Букина с указкой в руке. Как заведенная, Марина затараторила:

— А вблизи были найдены многочисленные кости существа, получившего тогда название «хомо хабилис». Перевод этих латинских слов означает «человек умелый». Как понимает собравшаяся аудитория…

Александра Михайловна слабо вскрикнула. Бренк понял ее испуг.

— Ах да! — молвил он, нажимая кнопку, и Марина, оборванная на полуслове, исчезла вместе с классной доской. — Бы же не привыкли к такому качеству! Полная иллюзия достоверности — объемность, краски. Такой аппарат появится у вас…

Златко кашлянул, и Бренк замолк, а Петр Трофименко, не в силах сдержать восторг, ударил себя по колену.

— Ну, здорово! — воскликнул он. — Букина, ну прямо как живая! А меня вы тоже снимали?

Усмехнувшись, Бренк снова нажал кнопку. Теперь вместо стенки с книгами и стереоаппаратурой в комнате появился ряд столов, за которыми среди своих одноклассников сидели и Петр с Костей. Затаив дыхание, Петр на цыпочках подошел к самому себе и нерешительно протянул руку, чтобы коснуться второго Петра Трофименко, но рука ушла в пустоту. Тут же Бренк выключил изображение.

— Здорово! — с восхищением сказал Петр. — Значит, меня будут показывать в двадцать третьем веке!

— Скажите, а когда был открыт принцип переноса во времени? — спросил Костя. У него было очень много вопросов к пришельцам из будущего. — И если можно, вкратце, самую суть принципа, потому что…

Бренк и Златко переглянулись.

— Нет, этого мы вам не можем сказать, — виновато ответил Златко. — Мы уже и так сказали больше, чем следовало.

Петр обиделся.

— Эх вы! А мы вас укрыли, помогли!

— Не обижайся, — примирительно сказал Бренк. — Позже вы сами поймете, что мы правы. Того, что вы уже знаете о будущем, совершенно достаточно. Даже эти знания, кстати, тоже поворот в ходе истории, правда, если все останется между нами, должно обойтись.

— И все-таки, — рассудительно произнес Костя, — нельзя же нас полностью оставлять в неведении. Если вы не можете ответить на глобальные вопросы, то я готов это понять. Действительно, преждевременные знания могут привести к самым неожиданным последствиям. Допустим, вы рассказали бы мне о каких-то важных научных открытиях вашего времени. И если я даже никому о них не скажу, возможно, само знание о них подтолкнет меня к каким-то другим научным открытиям. Я их сделаю, и они будут преждевременны. Нет, здесь вы полностью правы! Но неужели вы даже на простейшие вопросы не ответите?

Бренк и Златко опять переглянулись.

— Давайте попробуем, — сказал Златко. — Вы спрашивайте, а мы будем отвечать, если на вопрос можно ответить.

— Вы в Москве живете? — сразу же выпалил Петр. — У нас?

— Нет, — ответил Бренк, — мы вообще живем не на Земле, а в одном из поселений на Венере. Там работают наши родители.

— Так что же, значит, вы с помощью хроноблока прямо с Венеры переноситесь в прошлое Земли? — спросил Костя.

— На это ответить нельзя! — отрезал Златко.

— Ну ладно, — сказал Петр. А какие предметы у вас в школе, кроме этой натуральной истории?

— Математика и многие другие, — уклончиво ответил Бренк.

— А почему вы именно в нашей школе снимаете? — спросил Костя.

— Совершенно произвольный выбор, — сказал Златко, — нам было абсолютно все равно, где снимать.

— А двойки у вас есть? — с очень большим интересом спросил Петр. Бренк и Златко опять переглянулись.

После некоторого молчания Бренк ответил:

— Мы понимаем, о чем идет речь, потому что вот это видели. Именно двоек у нас нет, потому что у нас все несколько по-другому, но то, что вы подразумеваете, у нас есть, и вот совсем недавно…

Он не договорил, и лицо его помрачнело.

— Еще вопрос, — сказал Костя. — Вы ведь могли бы поступить и проще, без этого эффекта кажущегося неприсутствия. Переодеться в наши одежды и ходить себе спокойно. Никто бы на вас внимания не обратил…

— Могли бы, — ответил Златко, — но надо очень долго вживаться в обстановку, чтобы не совершить ошибок. У нас так и делают, когда ученые ведут глобальные хроноисследования… — Он осекся и скороговоркой завершил: — А как, например, мы могли бы проникнуть в класс, чтобы произвести съемку? Незаметно это никак не получилось бы.

Александра Михайловна пошевелилась в кресле.

— У меня к вам, молодые люди, тоже очень много вопросов, — сказала она. — Но, наверное, прежде всего надо вас накормить… с дороги. Вообще-то я ничего такого не готовила, потому что просматривала научную литературу, но в холодильнике есть несколько пачек пельменей.

— Пачки пельменей? — удивленно спросил Златко. — А что это за блюдо?

— Сейчас узнаешь, — усмехнулся Петр, — вы есть хотите?

Бренк и Златко в который уже раз переглянулись.

— Как ты думаешь, Бренк, сколько еще времени пройдет, — поинтересовался Златко, — прежде чем там, у нас…

— Сам знаешь, — без удовольствия ответил Бренк, — пока там они спохватятся!

— Постойте, — с интересом спросил Костя, — вы же сказали, что вам снимать еще много было бы надо. Так что же вы с собой из двадцать третьего века поесть ничего не взяли?

Бренк снисходительно улыбнулся.

— Ничего ты не понимаешь! Мы, может, по-вашему даже неделю провели бы здесь, а для нас это были бы минуты. Мы же с помощью блока можем, вернее, могли бы двигаться внутри вашего времени с любой скоростью К тому же, хоть вперед, хоть назад. А теперь, раз все разладилось, поесть, конечно, надо!

— А как вас вернут в ваше время? — спросил Костя.

— Да очень просто, — сказал Бренк, поглядывая в сторону кухни, куда ушла Александра Михайловна. — Обнаружат, что нас долго нет, включат страховочные каналы переброски и по ним вытянут. Только теперь это произойдет не раньше чем через десятка два часов. И энергии на это потребуется уйма. Но техническую сторону я объяснять не буду.

— А как это произойдет? И долго ли длится хроноперенос?

C минуту Бренк испытующе смотрел на любознательного Костю Костикова, как бы размышляя, отвечать или нет. Потом ответил:

— Хроноперенос происходит мгновенно. Только что, скажем, мы были в двадцать третьем веке, а через долю секунды в двадцатом и наоборот. Легко и совершенно незаметно, словно переходишь из одного помещения в другое.

— Мальчики, мойте руки! Пельмени готовы! — позвала из кухни Александра Михайловна, и Бренк с готовностью повиновался, подавая пример Златко.

Над столом в кухне поднимался пар от четырех наполненных Доверху тарелок. Златко, поковырявшись вилкой в своей порции, подцепил одну из пельменин и долго рассматривал ее на свет, поворачивая так и этак. С нее в тарелку капала сметана.

— Как ты думаешь, — нерешительно обратился Златко к товарищу, — а нам это можно? Все-таки в три века разница…

— Чудак! — глухо отозвался Бренк, уже успевший набить рот. — В двадцатом веке они же пока еще свежие. И это просто замечательное блюдо — пельмени в пачках!

Он мигом опустошил свою тарелку.

— Еще? — спросила Александра Михайловна, и Бренк кивнул.

Златко, видимо успокоенный его примером, тоже моментально уплел свою порцию и тоже попросил добавки. После второй тарелки Бренк с удовольствием откинулся на спинку стула и с чувством сказал:

— Пельмени в пачках! Пока это самое лучшее из наших впечатлений.

— Еще? — участливо спросила Александра Михайловна и снова полезла в холодильник.

— Стойте! — вдруг спохватился Златко. — Это ведь тоже надо обязательно снять: как в двадцатом веке готовили пельмени в пачках. Не только для нашего фильма… все равно он не состоялся… для всей исторической науки. Я сейчас!

Мгновение спустя он вновь появился в кухне, вооруженный фонокварелескопом.

— Для науки? — переспросила Александра Михайловна, видимо только теперь окончательно поверившая в реальность всего происходящего. Она поправила очки, — Если для науки, я готова дать необходимые пояснения. Надо начать с того, что пельмени в пачках выпускаются Останкинским мясокомбинатом…

Она высыпала содержимое еще двух пачек в кастрюлю. И в этот момент в прихожей раздался звонок. Пришельцы из будущего вздрогнули, съежились и умоляюще взглянули на Александру Михайловну. Плотно закрыв за собой дверь на кухню, бабушка ушла. Минуты через две, которые всем показались бесконечными, она вернулась.

— Приходил молодой человек с бородой, — сказала Александра Михайловна, — который назвался преподавателем физики Лаэртом Анатольевичем. Он, правда, мало похож на преподавателя, но раз говорит, значит, так и есть. Хотя это и непедагогично, но в интересах наших гостей я сказала ему, что ты, Петр, ушел заниматься в районную библиотеку. Не впускать же было его в квартиру! А он попросил передать, чтобы ты немедленно явился в кабинет физики, как только придешь домой, и хорошо бы не один, а вместе с одноклассником Костиковым. Что-нибудь случилось?


4. ИЗОБРЕТАТЕЛЬ ПРЕПОДНОСИТ СЮРПРИЗЫ

<p>4. ИЗОБРЕТАТЕЛЬ ПРЕПОДНОСИТ СЮРПРИЗЫ</p>

Бренк и Златко остались с бабушкой, в «убежище», а Петр Трофименко и Костя Костиков отправились в школу. Ничего хорошего неожиданное посещение Изобретателя не сулило. По всей вероятности, обоих ждал нагоняй за нарушение границ метеоплощадки. Но удивляло то, что Лаэрт Анатольевич, имея полную возможность поговорить о поведении Петра Трофименко с его бабушкой, не сделал этого, а велел явиться ему самому. Еще больше удивляло, что учитель вообще пришел домой, а не отложил разговор до завтра. И наконец, на полпути к школе, Петра осенило:

— Да все дело в том, наверное, что их он тоже видел! Телекамера их-то еще раньше, чем нас, начала показывать! И конечно, он заподозрил, что тут что-то не так.

Костя возразил:.

— Но на них же не написано, что они из двадцать третьего века.

Петр усмехнулся:

— Конечно! Может, они просто из какой другой страны. Из Сомали, там, или с Берега Слоновой Кости. Бабушка ведь так примерно сначала и подумала. А мы их не выдадим! Мало ли что мы были вместе с ними. Мы случайно зашли на метеоплощадку, а кто они такие и куда потом делись, понятия не имеем. Правильно?

— Но мы же с ними говорили, — рассудительно заметил Костя, — а камера показывала, что мы говорим. Может, она и весь разговор записала, с Изобретателя станется.

Петя припомнил, о чем они говорили на метеоплощадке с Бренком и Златко, и помрачнел. Человеку стороннему, каким в данном случае был Лаэрт Анатольевич, разговор действительно мог показаться довольно необычным.

— Ну что говорили? — неуверенно сказал Петр. — Они что-то такое говорили, что у них пропала невидимость…

Но Костя, умеющий мыслить точно и логически, уже достраивал версию, которой следовало держаться до конца:

— О чем бы мы с ними ни говорили, потом мы их больше не видели, вот что надо говорить. Они убежали в одну сторону, неизвестно куда, а мы в другую. Кстати, наш разговор с ними совсем не удивителен, учитывая то, что происходило в классе. Ботаничка уже небось всем а учительской рассказала о чудесах на уроке, да и ребята тоже могли рассказать, а Букина уж наверное. Так что все логично и естественно. Говорим правду и только правду, но только до того момента, как вместе оказались у школьных ворот. А потом все просто — они убежали в одну сторону, а мы в другую. О том, что они из двадцать третьего века, мы понятия не имеем и вообще не знаем, откуда они взялись. Подумаешь, невидимость у них исчезла!

— Послушай, — сделал свой вывод Петр Трофименко, — если так, нам, пожалуй, и не попадет за метеоплощадку. Мы же искали объяснение загадки, только и всего.

— Вот-вот! — подтвердил Костя. Потом он глубоко задумался. — Мы, конечно, знаем, — сказал он после паузы, — что обманывать нехорошо. Но не можем же мы допустить изменения в ходе истории!

Школа № 1441, затерявшаяся среди домов-новостроек, устремленных ввысь, уже была перед ними — типовая постройка из двух зданий, соединенных крытым переходом. Таких школ немало в столице, да и в других городах тоже. Однако, не без какой-то гордости подумал вдруг Костя, именно этой школе и никакой другой суждено было стать ареной необыкновенных событий, местом съемки фильма о жизни и быте школьников двадцатого века для зачета по натуральной истории, который надо было сдать школьникам двадцать третьего века.

Впрочем, подумал Костя тут же, даже и без такого из ряда вон выходящего события школа все равно была примечательной — хотя бы потому, что место учителя физики в ней занимал такой человек, как Лаэрт Анатольевич, Изобретатель, к которому Костя в глубине души относился не без уважения. У Изобретателя, особенно вне уроков, была увлекающаяся голова и был смелый полет фантазии; его волновали самые разные технические вопросы, и однажды даже он выступал в телевизионной передаче «Это вы можете», рассказывая об одной из своих работ и показывая ее. То был аппарат для дистанционной стрижки — с его помощью парикмахер мог обрабатывать волосы клиента не ножницами и расческой, а, сидя за специальным пультом, лазерным излучением, причем одновременно мог обслуживать сразу несколько человек. Эта работа Изобретателя вызвала большой интерес, оживленную полемику на страницах журнала «Служба быта», однако так и не была внедрена из-за высокой стоимости и неодобрительного отношения мастеров старшего поколения…

Петр и Костя без особого энтузиазма поднялись по ступеням школьного подъезда, вошли в вестибюль и тут же столкнулись с Аркадией Львовной, которая шла бок о бок с Мариной Букиной. На Петра и Костю учительница посмотрела с каким-то странным интересом, но ничего не сказала. А они поднялись по лестнице на второй этаж, прошли по коридору, свернули в то крыло, где размещался кабинет физики, и, конечно, тотчас окунулись в мир технических чудес.

Для начала Костю Костикова и Петра Трофименко встретили, как они это знали, чуткие лучи фотоэлементов. Фотоэлементы были связаны с блоком электронной визуальной памяти, и двери кабинета пропускали лишь тех, чьи лица определялись устройством как знакомые. В блоке памяти содержалась информация о том, как выглядели все ученики тех классов, где проходится физика, а также все учителя школы. О необычном кабинете и необычном учителе физики писали даже «Пионерская правда» и журнал «Техника — молодежи», но в интересах истины приходится сказать, что однажды хитроумное устройство разладилось и не узнало директора школы Степана Алексеевича, который в обществе трех инспекторов РУНО направлялся в кабинет физики на открытый урок. По неизвестной причине двери захлопнулись перед носом уважаемой комиссии с такой силой, что сломался замок, который тоже был не простым, а электронным. Дверь пришлось вскрывать с помощью слесаря, на эту работу ушла ровно половина урока, который должен был стать открытым. И после этого, а вернее после длительного разговора с директором, Лаэрт Анатольевич включал устройство лишь тогда, когда все уроки заканчивались и он оставался в кабинете один, вот как сейчас.

Петр и Костя, вздохнув от ожидания нелегкого объяснения, перешагнули порог, и дверь за ними закрылась. Первое, что они увидели, это свои лица на большом экране дисплея. Под лицами бегущей строкой тут же стала проходить краткая информация о них: имя и фамилия, число, месяц и год рождения, класс и успеваемость на текущий момент. Это означало, что Лаэрт Анатольевич подключил к блоку визуальной памяти компьютер, который тут же выдал информацию о том, кто такие — шестиклассники Петр Трофименко и Костя Костиков, моментально отобрав ее из всеобъемлющего банка сведений.

Но технические чудеса на этом не закончились, потому что загорелся еще один световой экран — гораздо большего размера, чем дисплейный, помещенный рядом с классной доской. На нем обычно Лаэрт Анатольевич демонстрировал во время уроков записанные на видеопленку физические опыты. По его твердому убеждению, это невероятно экономило время: опыт можно было поставить только один раз, а демонстрировать сколько угодно и когда угодно…

Однако в данный момент на экране возникла схема какого-то очень сложного прибора. Схема чем-то показалась знакомой; приглядевшись, Петр и Костя узнали… внутренности блока индивидуального хронопереноса, которые были слегка закрыты пальцами шоколадного цвета. И тут же рядом с экраном возникло бородатое и строгое, по все равно очень молодое лицо преподавателя физики Лаэрта Анатольевича Ковригина. Волосы его, как всегда, были всклокочены, а глаза горели нетерпеливым огнем.

— Ну-с, — сказал учитель без всякого предисловия, — буду краток. Факт вашего присутствия на метеоплощадке в неподходящее время зарегистрирован, и сейчас мы извлечем его из памяти ЭВМ.

Лаэрт Анатольевич немного поиграл клавишами дисплея, и на его экране появилось новое изображение: на площадке сидели шоколадный Златко и обычный Бренк, а Петр Трофименко и Костя Костиков продирались к ним сквозь заросли жасмина. Златко ковырялся во внутренностях блока индивидуального хронопереноса. Тут же возник увеличенный кадр — сложное переплетение деталей, в котором ничего нельзя было понять. Лаэрт Анатольевич нажал клавишу, и изображение застыло. Теперь на Петра и Костю смотрели две одинаковые схемы с шоколадными пальцами над ними — одна с большого экрана рядом с доской, другая с экрана дисплея. На обеих можно было рассмотреть и надпись: «Юпитерогорск. Маломерные хроноаппараты. 2261 г.» Петр и Костя опустили головы — улик было больше, чем они ожидали.

— Но в данном случае факт вашего нарушения границ метеоплощадки меня мало интересует, — продолжал Лаэрт Анатольевич нетерпеливо. — Должен признаться, что гораздо больший интерес у меня вызывает… у меня вызывает вот эта схема. — Учитель обернулся к большому экрану. — Я ее изучал со всем возможным вниманием, но… — голос учителя дрогнул от огорчения, — но назначения так и не понял. Скажу даже больше: у меня сложилось твердое убеждение, что данный аппарат представляет собой какое-то совершенно новое слово техники. И я, я, — глаза Изобретателя загорелись еще сильнее, — я во что бы то ни стало должен увидеть его и узнать назначение. Надеюсь, вам известно, где я могу познакомиться с этим аппаратом?

Костя Костиков поднял голову, собираясь с силами. По натуре был он человеком искренним, но в данном случае в интересах всего человечества истину надо было утаить во что бы то ни стало. Собственно, обманом это не было, а было, скорее, маленьким подвигом, потому что такого человека, как одержимый изобретательством Лаэрт Анатольевич, в первую очередь нельзя было и близко подпускать к техническим чудесам двадцать третьего века. Такой человек, ухватив даже намек, вполне мог докопаться до сути, самостоятельно построить машину времени, опередив назначенный для этого прогрессом срок, и начать носиться по истории взад или вперед, своей увлеченностью и любознательностью принося человечеству сплошные непоправимые беды.

— Да, — выдавил из себя Костя, — нас это, конечно, все тоже удивило. Особенно после того, что происходило на уроке ботаники. — Потом он осторожно осведомился: — Вы, конечно, Лаэрт Анатольевич, уже знаете о том, что происходило сегодня у нас на уроке ботаники?

— Мне известно о том, что происходило на уроке ботаники, — ответил Изобретатель нетерпеливо. — Об этом Аркадия Львовна рассказывала в учительской. Ее даже пришлось отпаивать валерьянкой, но я думаю, что к нашему вопросу это не имеет никакого отношения. При всем моем уважении к Аркадии Львовне, ей просто пора отдохнуть.

— У нее нервы действительно совсем расстроились, — не очень кстати вставил Петр Трофименко.

Костя Костиков лихорадочно соображал. С двух экранов на него смотрела надпись: «Юпитерогорск. Маломерные хроноаппараты. 2261 г.» На там, на метеоплощадке, за несколько кратких мгновений они с Петром вполне могли не заметить этой надписи, да так, собственно, оно и было на самом деле. Значит, следовало разыграть искреннее удивление, а потом вместе с Лаэртом Анатольевичем искренне пожалеть, что неизвестные пришельцы с загадочным аппаратом непонятно куда исчезли, и что тайна поэтому так навсегда и останется тайной. Костя толкнул локтем Петра в бок и продолжил:

— Мы сначала подумали, что это пришельцы из космоса, потому что там, на уроке…

— Ясно-ясно, — с непонятной вкрадчивостью сказал Лаэрт Анатольевич.

— А потом… мы же знаем, что на метеоплощадку можно ходить только в вашем сопровождении, и заглянули туда лишь потому, что услышали голоса… В общем, мы увидели вас, вспомнили, что нельзя на метеоплощадку, и сразу убежали.

— И сразу побежали домой… то есть в библиотеку, — добавил Петр. — Нет, сначала все-таки домой, — поправился он, — чтобы сказать бабушке, что бежим в библиотеку.

— То есть, куда делись эти неизвестные ребята, которые нас тоже удивили своим внешним видом, мы, конечно, не знаем, — торопливо вмешался Костя и снова толкнул локтем Петра.

Лаэрт Анатольевич взад и вперед прошелся между столами физического кабинета. Он о чем-то с напряжением думал.

— Может быть, объявить всесоюзный розыск? — осторожно предложил Петр после некоторого молчания. — Как они выглядят, зафиксировано на пленке. Значит, можно по телевидению или сделать фотографии и повесить на стенды «Их разыскивает милиция». Милиция у нас, знаете, как работает?

Лаэрт Анатольевич остановился и провел ладонью по волосам, отчего они стали еще более всклокоченными.

— Может, не стоит объявлять всесоюзного розыска? — сказал он вкрадчиво.

— А как же аппарат, схему которого вы хотите понять? — спросил с невинным видом Костя. — Наг она, кстати, тоже заинтересовала.

Изобретатель вновь прошелся по кабинету. Теперь он с жадным любопытством снова смотрел на экран — на схему маломерного хроноаппарата, сделанного в 2261 году. Костя подумал: «2261 г.» это совсем не обязательно 2261 год. Это может быть 2261 грамм. Или 2261 градус. А Юпитерогорск? А хроноаппарат?» И в этот момент Лаэрт Анатольевич голосом, который был теперь не строгим, а чуть ли не умоляющим, произнес, сразу став при этом словно бы еще моложе, чуть ли не их ровесником:

— Ребята, ну зачем вы говорите неправду? Ведь вы же взрослые люди и должны понимать, до чего меня интересует эта схема! Ведь я в жизни не мог представить ничего подобного, и мне просто необходимо разобраться. Вы говорите, что ничего не знаете, а аппарат, который меня так интересует, сейчас находится, между тем, Трофименко, в твоей квартире, и твоя бабушка, которая тоже, кстати, сказала мне неправду, угощает его владельцев на кухне пельменями.

— Откуда вы знаете? — с искренним удивлением воскликнул Петр. — Вы же в квартиру не заходили!

Лаэрт Анатольевич полез в карман и извлек маленькую плоскую коробочку, похожую на портсигар.

— Вот, — сказал он застенчиво, но все же с гордостью, — это моя недавняя работа — карманный интроскоп. С его помощью можно видеть сквозь различные непрозрачные преграды. Он пригодится, например, геологам, ведущим поиск полезных ископаемых. Вот, посмотрите…

Он приложил прибор к стене. Поверхность прибора осветилась, превратившись в сплошной экран, и на нем как бы сквозь какую-то дымку стало видно то, что происходило в соседнем классе. Там не было никого, кроме сидящих за одним из столов и о чем-то беседующих Аркадии Львовны и Марины Букиной. Видно было, что учительница биологии о чем-то взволнованно говорит, а отличница понимающе кивает. Правда, и Аркадия Львовна, и Марина были полупрозрачны, и сквозь их тела можно было рассмотреть уже почти непрозрачную дальнюю стену класса, сквозь которую, однако, с улицы пробивались солнечные лучи. Еще больше смутившись, Лаэрт Анатольевич выключил прибор.

— В общем, — закончил он скороговоркой и еще больше взлохматил себе волосы, — стены кухни квартиры, куда я приходил, выходят на лестничную площадку… Вы понимаете? Но мне, конечно, неудобно было возвращаться и уличать пожилого человека во… в неправде.

— Подслушивать и подглядывать некрасиво! — растерянно воскликнул Костя, не зная, что теперь говорить и как вообще себя вести.

— Я не подслушивал, потому что звуки прибор не фиксирует, и не подглядывал, а еще раз провел испытания, — смущенно возразил Лаэрт Анатольевич, но при слове «испытания» сразу снова стал похож на прежнего Изобретателя. Глаза его снова вспыхнули тем нетерпеливым и неистребимым огнем стремления к техническому созиданию, которое никогда не оставляло его, и он жадно стал сыпать вопросами:

— Так что вы теперь скажете? Для чего аппарат предназначен? Откуда он? С какой-то Международной выставки?

Костя не поверил ушам. Изобретатель, значит, ничего не понял? Костя даже растерялся. Вот, подумал он растерянно, до чего же люди, даже способные, бывают односторонними и как легко упускают главное. Все, что интересует Изобретателя, так это аппарат, потому что он не может постичь его схему, и это мешает ему жить. А между тем от его внимания ускользает сама необычность и загадочность ситуации, которая просто не может не броситься в глаза.

Петр Трофименко угрюмо смотрел в пол. Костя лихорадочно соображал, что делать дальше Можно было бы выскочить в дверь, броситься в квартиру Трофименко и предупредить Бренка и Златко, чтобы они искали новое убежище, если не хотят неприятностей с ходом истории, но дверь была закрыта электронным замком. Отказываться и отпираться тоже не имело смысла, потому что Бренк и Златко через какое-то время шагнут в свой двадцать третий век, исчезнут, а неприятности, с какими обычно связываются искажения истины в беседе с учителем, даже с таким, как Лаэрт Анатольевич, останутся. Получалось, что теперь выход был только один — чистосердечное признание. В конце концов, подумал Костя, может быть даже и Лаэрта Анатольевича удастся убедить, что с ходом истории шутки плохи.

Изобретатель нетерпеливо потер руки.

— Ну-с, — сказал он, — отпираться бессмысленно. Готов выслушать правду, какой бы невероятной и, быть может, горькой она не была. Возможно, вы познакомились с этими ребятами, а они, судя по всему, иностранцы, с целью выменять у них какие-то интересующие вас вещи? Так бывает, но мне до этого нет дела. Я должен во что бы то ни стало увидеть аппарат. Петр Трофименко обиделся.

— Еще чего, менять у иностранцев! Мне родители из Берега Слоновой Кости все что надо присылают. Только на той неделе получили посылку. Мне джинсы «Вранглер», а бабушке — «Левис», только они ей немного велики, ушивать придется.

Костя Костиков набрал в грудь воздуха. Пора было объясняться всерьез.

— Лаэрт Анатольевич, — начал он, — послушайте меня, пожалуйста! Как вы думаете: если интересующий вас аппарат с Международной выставки, то почему надпись на нем сделана на русском языке?

— Ну, может, он в экспортном исполнении, специально для нас, — ответил Изобретатель весело, потому что понял: сейчас он все узнает.

— А что означает «2261 г.»?

— Я думал об этом. По-моему, это марка.

— Вы, Лаэрт Анатольевич, ошибаетесь, — серьезно сказал Костя. — Это означает — 2261 год. Заинтересовавший вас маломерный блок индивидуального хронопереноса еще не выпущен. Вернее, пока не выпущен, потому что будет сделан только в двадцать третьем веке, в 2261 году. И ребята, которых вы приняли за иностранцев, тоже из двадцать третьего века. Так что вы напрасно не поверили Аркадии Львовне. У нас на уроке ботаники действительно были слышны их голоса, у них стабильность хронопереноса нарушилась, а потом исчез эффект кажущегося неприсутствия, это каждый из нашего класса подтвердит, хоть завтра спросите. А неправду мы вам сначала вынуждены были сказать, потому что нельзя же, чтобы все узнали, что среди нас есть люди из двадцать третьего века. Это может привести к изменению в ходе истории, так что мы надеемся, что все останется между нами.

Лаэрт Анатольевич покрутил бородатой и всклокоченной головой.

— Это надо на педсовет, — пробормотал он.

— Да вы послушайте, — продолжал Костя терпеливо. — Все это очень просто и только на первый взгляд кажется невероятным…

И он отмахнулся от Петра Трофименко, который, недоуменно глядя на него, пытался вставить что-то свое.

Минут через двадцать Лаэрт Анатольевич., лицо которого ежесекундно менялось, отражая всю гамму переживаемых им во время Костиного монолога чувств, ударил себя кулаком по лбу, вскочил и впился глазами в схему на экране.

Костя закончил:

— Только, теперь вы сами понимаете, об этом никто не должен знать.

— Конечно! Конечно! — воскликнул Лаэрт Анатольевич, блуждая взглядом по переплетению деталей на экране. — Теперь я, пожалуй, могу предположить назначение вот этого блока… это, наверное… м-да… но вот это, вот это… Впрочем, при аппарате должна быть инструкция… не может быть, чтобы ребятам доверили, пусть они даже из двадцать третьего века…

Костя взмолился:

— Лаэрт Анатольевич, вы же не должны, сами понимаете!

— Конечно! Конечно! — Лаэрт Анатольевич спохватился, взгляд его стал более осмысленным. — Послушайте, — сказал он жадно, — ведь у них, ты говорил, есть и другой аппарат? Этот, как его… кварелескоп? Снимает и тут же воспроизводит все, как наяву… Это потрясающе! Его схему вы не видели?

— Лаэрт Анатольевич, — повторил Костя с укоризной.

— Да, да, — учитель снова спохватился. — Они снимают фильм о нашей школе, об этом никто не должен знать. Поворот в ходе истории.

— Снимали, — поправил Костя, — больше не могут.

— Снимали фильм о нашей школе, и его будут показывать в двадцать третьем веке… но ведь это значит… пашу школу…

Пораженный какой-то новой мыслью, Лаэрт Анатольевич сначала замолчал, потом обвел взглядом кабинет физики, и взгляд этот был таким, как будто здесь он все видит впервые или, во всяком случае, по-новому.

— И кабинет физики… — пробормотал преподаватель.

Еще некоторое время он стоял, прикрыв глаза и прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом в Лаэрте Анатольевиче что-то сработало, и он бросился к двери с криком:

— Это все равно надо на педсовет! На экстренный педсовет! Они же сейчас все в учительской, потому что ждут страхового агента, от несчастных случаев все будут страховаться!

Он задержался, но только на мгновение, выкрикнув ребятам:

— А вы меня ждите здесь!

Дверь захлопнулась.

Петр Трофименко, все это время угрюмо молчавший, дернул за ручку, но дверь, конечно, держал электронный замок, и надо было знать его секрет, чтобы уйти. Петр уселся за один из столов и стал мрачно смотреть в окно. Костя было устроился рядом с ним, но Петр тут же пересел за другой стол и с ненавистью произнес:

— Эх ты! Они же нас просили, доверились нам, а ты!

— Но ведь иначе было никак нельзя, — не очень уверенно ответил Костя. — У него ведь была все доказательства. Он взял бы да и пошел к тебе домой и сказал твоей бабушке, что видит сквозь стену, а она говорит неправду. К тому же я не думал, что он тут же побежит на педсовет.

— Ты лучше замолчи! — угрюмо посоветовал Петр. — Я с тобой больше не желаю иметь никакого дела.

Костя замолчал; он стал анализировать ход событий. И медленно, в тишине и молчании потянулись минуты. Наконец дверь с треском распахнулась, и в кабинет физики, мешая друг другу, ворвались директор Степан Алексеевич, математичка Елизавета Петровна, англичанка Лидия Григорьевна, химик Борис Николаевич, физкультурница Галина Сергеевна, географичка Тамара Игоревна, преподаватель музыки Элеонора Сигизмундовна, литератор Петр Ильич, исторична Вера Владимировна, а также, конечно, Лаэрт Анатольевич и Аркадия Львовна, которая тащила за руку Марину Букину, упиравшуюся, но, вероятно, только для вида. На вставших было, как положено, Петра и Костю никто не обратил никакого внимания, потому что Лаэрт Анатольевич сразу же бросился к клавишам пульта дисплея, и раз за разом на его экране стала проходить сцена на метеоплощадке. Раз за разом шоколадный Златко копался во внутренностях блока индивидуального хронопереноса, Бренк сидел рядом с ним, а через кусты жасмина продирались Петр Трофименко и Костя Костиков, потом весь экран дисплея занимала крупным планом внутренность блока индивидуального хронопереноса с пальцами Златко, и все начиналось сначала. Затем Лаэрт Анатольевич выключил дисплей, и вся компания, сыпя односложными восклицаниями, исчезла столь же стремительно, как и появилась.

Петр с Костей снова стали угрюмо смотреть в окно.

И прошло, как им показалось, очень много времени, прежде чем дверь отворилась опять. На этот раз в кабинет физики вошли только директор школы Степан Алексеевич и Лаэрт Анатольевич. У обоих были очень усталые лица. Костя и Петр встали.

— Вы, ребята, домой идите, — сказал Степан Алексеевич и, развернув клетчатый платок, вытер лоб. — Идите. А вашим приятелям из двадцать третьего века вы должны сказать, что завтра прямо к первому уроку они могут придти в школу совершенно открыто и снимать все, что им надо. Должны же они сдать свой зачет по натуральной истории!

Петр и Костя, ничего не понимая, уставились на директора!

— Ах да, поворот в ходе истории, нежелательные последствия, — Степан Алексеевич усмехнулся. — Экстренный педсовет принял решение — никто, кроме учителей и вас, не будет знать, что они из двадцать третьего века. По школе будет объявлено — работают корреспонденты из… из-за какого-нибудь рубежа. Так бывает иногда. Вот вы им и объясните, что опасаться им нечего, потому что, раз педсовет принял такое решение, поворота в ходе истории не будет!


5. СЪЕМКИ БУДУТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ

<p>5. СЪЕМКИ БУДУТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ</p>

Петр и Костя кубарем скатились по лестнице, промчались по вестибюлю и выскочили на улицу. Теперь, после всех событий, можно было наконец перевести дух. Оказалось, что не так уж далеко и до вечера. Жасминный воздух, нагревшись за яркий и теплый весенний день, нес в души умиротворенность и покой. И Петр Трофименко, первым перейдя на спокойный шаг, сказал:

— Ну, кажется, все в порядке! Должно быть, удастся сохранить тайну!

Костя промолчал, и Петр понял:

— Да ты не обижайся! Я же подумал, что уже все, предали мы их! Теперь я понимаю, что выкрутиться ты никак не мог. Но они, наши учителя, просто молодцы! Все поняли! Бренк и Златко снимут свой фильм до конца, там, в будущем, спокойно сдадут свой зачет, а у нас про них никто ничего не узнает. Здорово решили на педсовете, не ожидал! Правда, — с беспокойством добавил он, — не проговорился бы все-таки кто. Аркадия Львовна меня беспокоит.

— Изобретатель тоже беспокоит, — миролюбиво сказал Костя. — Он вполне может к ним пристать с расспросами — покажи да покажи схему. А на тебя я совсем не обижаюсь. Я вообще думаю о другом. Вот о чем: жаль, что у нас с тобой нет такого карманного интроскопа.

— Зачем? — не понял Петр.

— Очень хотелось бы видеть, как все это происходило на экстренном педсовете. Ну, пошли к ребятам!

Они снова ускорили шаг, торопясь к своим новым друзьям, прибывшим из двадцать третьего века, но любознательный и склонный к анализу Костя все продолжал жалеть, что никогда он, скорее всего, не узнает о том, что происходило на педсовете, который вынес довольно неожиданное все-таки решение, потому что можно было ожидать и чего-нибудь другого…

А если б был у него действительно карманный интроскоп и вдобавок если б аппарат мог не только показывать, что происходит за глухими стенами, но и улавливать голоса, то с помощью такого удивительного прибора Костя, как, впрочем, и любой посторонний, не входящий в состав педсовета человек, стал бы свидетелем следующего…

Он увидел бы, как Лаэрт Анатольевич, бородатый, всклокоченный и очень взволнованный, влетел в учительскую в тот момент, когда все педагоги действительно были в сборе, и даже директор был здесь, а не в своем кабинете. Недоставало только Аркадии Львовны, но Лаэрт Анатольевич вспомнил, где он совсем недавно видел ее сквозь стену, выкрикнул всем, что у него есть чрезвычайное сообщение, и исчез снова.

Человек посторонний увидел бы, как учителя, ожидавшие страхового агента, переглянулись и кое-кто из них заулыбался, потому что преподаватели старшего поколения снисходительно относились к непосредственности и непредсказуемости поведения учителя физики, и как слегка помрачнело лицо директора школы Степана Алексеевича, который с некоторой опаской относился ко всему, что было связано с кабинетом физики.

Потом человек посторонний увидел бы, что Лаэрт Анатольевич снова появился в учительской вместе с Аркадией Львовной, за которой он мигом слетал на второй этаж. (Марина Букина, поняв из сбивчивых речей Лаэрта Анатольевича, что произошло нечто исключительно важное, сгорая от любопытства, тоже хотела было двинуться вслед за своим классным руководителем, но Изобретатель ее отстранил, и Марина осталась у дверей кабинета физики.)

И, наконец, человек посторонний стал бы свидетелем того, как Лаэрт Анатольевич выскочил на середину учительской с поднятой рукой, и услышал бы, как он выкрикнул:

— Внимание! В школе ЧП!

Учителя задвигались: Лицо Степана Алексеевича стало еще мрачнее.

— Рядом с нами присутствуют школьники из двадцать третьего века! — крикнул Лаэрт Анатольевич. — Я понимаю, что в это поверить трудно, и я сам долго не верил! Но это так! У меня есть доказательства! Мы столкнулись с фактом, который кажется невероятным, но тем не менее представляет гобой объективную реальность!

Учителя зашумели. Аркадия Львовна, примостившаяся на диване, резко дернула головой и собралась что-то сказать, но Степан Алексеевич тоже поднял руку.

— Продолжайте, Лаэрт Анатольевич, — сказал он устало. — Что же такое приключилось в кабинете физики на этот раз?

— Они снимали нас на пленку! — крикнул учитель физики. — Представляете, все мы, вся наша школа будет показана в двадцать третьем веке!

Степан Алексеевич омраченным взглядом обвел весь педагогический коллектив.

— Я думаю, в любом случае нам надо все выслушать до конца, — произнес директор терпеливо. — Дело в том, что мы, педагоги, воспитываем не только учащихся, но и самих себя, в том числе и друг друга. И непедагогично будет не дать высказаться нашему коллеге до конца.

Лаэрт Анатольевич продолжал высказываться. Он высказывался не голословно, а с привлечением убедительных доказательств. Так, например, он вытащил из кармана магнитофон, собранный в спичечном коробке, и воспроизвел записанный на пленку честный рассказ Кости Костикова обо всех событиях. Где-то в середине его Аркадия Львовна встрепенулась и очень громко воскликнула:

— Так и есть! Все сходится! Значит, в классе были они! Теперь я спокойна!

Запись продолжалась. Наконец прозвучали Костины слова: «Только об этом никто не должен знать, сами понимаете…», и после этого Лаэрт Анатольевич, сам очень взволнованный, выкрикнул:

— И я их тоже видел собственными глазами, но только через стену!

— Через какую еще стену? — спросил Степан Алексеевич, и тогда Лаэрт Анатольевич достал из другого кармана портативный интроскоп…

Далее человек посторонний увидел бы, как все учителя с помощью этого прибора стали по очереди смотреть сквозь стену в класс, который был по соседству, и друг на друга, как начался потом очень шумный разговор, и как все наконец гурьбой высыпали из учительской, чтобы в кабинете физики посмотреть короткий фильм, сделанный на метеоплощадке, и увеличенную схему блока индивидуального хронопереноса; как все снова вернулись в учительскую (все-таки без Марины Букиной) и здесь продолжали оживленную беседу, в которой сталкивались мнения, повышались голоса, и которая в конце концов завершилась гробовой тишиной, потому что педагогический коллектив поверил наконец — слишком уж непреложными были доказательства, подкрепленные к тому же свидетельствами Аркадии Львовны, — что все это неопровержимая правда, но нужно было еще время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

А потом Степан Алексеевич покрутил головой и медленно, философски произнес:

— Да… Что с нами творит научно-технический прогресс!.. Приходится поверить, ничего другого не остается. Но я, знаете ли, всегда готов к любым неожиданностям, особенно после того… я ведь, знаете ли, и на станции юных техников работал, правда, еще не директором…

— Наверное, в РУНО сообщить надо, — осторожно сказала математичка Елизавета Петровна. — Или еще куда-нибудь. Надо же принять какие-то меры.

— Да нет же, нет! — воскликнула молодая преподавательница истории Вера Владимировна. — Вы же слышали — если кто-то о них узнает, произойдет поворот в ходе истории. И потом это же просто некрасиво, — она быстро взглянула на Лаэрта Анатольевича, — только случай доверил нам чужую тайну, а мы… — в глазах Веры Владимировны выступили слезы, и она с трудом договорила. — Я совершенно не понимаю, зачем… зачем Лаэрту Анатольевичу, на скромность которого вполне понадеялись ребята-шестиклассники, вынужденные… вынужденные рассказать ему… зачем ему понадобилось сообщать об этом всем нам?

Лаэрт Анатольевич застыл от изумления.

— Вера Владимировна, — пролепетал он, — но ведь они снимали все, что происходит в школе… Это ведь будут показывать в двадцать третьем веке… Как же мы все не должны этого знать?!.. Если б без этого, я никому бы не сказал…

— Ну и что из того, что нас будут показывать? — спросила Вера Владимировна.

В глазах директора школы проявилась какая-то еще неосознанная им самим до конца мысль.

— Вот РУНО нам действительно совершенно ни к чему, — задумчиво проговорил он, — нам и своих приключений вполне хватает. К тому же это неправильно: чуть что — и сразу в вышестоящую организацию. Так что я считаю, в данном случае Вера Владимировна полностью права: каждый из нас должен сохранить случайно доставшуюся нам чужую тайну.

Некоторое время он размышлял.

— А нашу школу… что ж, школу эти школьники из будущего пускай и дальше снимают, раз уж начали.

Учительница истории посмотрела на него с удивлением.

— Да разве вы не поняли, Степан Алексеевич? Ведь, судя по словам Кости Костикова, они теперь будут скрываться, боясь, что их кто-нибудь увидит и из-за этого изменится ход истории.

— А кто на них написал, что они из двадцать третьего века? — спросил директор. — У нас по улицам сейчас и не такие ходят, все ко всему привыкли. Надо им только дать понять, что никто из нас никому не доложит, откуда они, и ничего — будут снимать, как миленькие! В конце концов они тоже учащиеся, хоть из другого века, и им их учителями дано домашнее задание, которое надо выполнить. Им надо зачет сдавать по натуральной истории.

— Степан Алексеевич, да что это вы такое говорите! — изумленно воскликнула Вера Владимировна.

— А говорю я то, — Степан Алексеевич принял окончательное решение и встал, чтобы оказаться в центре внимания, — что пускай снимают! В конце концов какую еще другую школу будут снимать для того, чтобы показывать в двадцать третьем веке? Нашу! Мы не вправе упустить этот исторический момент.

— Конечно! — воскликнул увлекающийся Лаэрт Анатольевич. — Мы же входим в историю! Это же уникальнейшая возможность! Мы можем показать себя каким-нибудь прапрапраправнукам — моим, вашим, Степан Алексеевич, вашим, Верочка… Эх, — молвил он потом с досадой. — Мне бы только успеть отрегулировать в кабинете молекулярную систему вытирания классной доски. Совсем разладилась, заклинит еще в самый неподходящий момент, когда снимать будут, неудобно получится, что о нас там, в будущем, подумают?

— Побриться и постричься вам тоже не помешало бы! — в сердцах сказала Вера Владимировна.

— А вот это правильно, — мягко произнес Степан Алексеевич. — Я уже сам собрался об этом сказать. То есть, конечно, не в смысле побриться и постричься, потому что ото ваше личное дело, Лаэрт Анатольевич, хотя откровенно говоря… Я в смысле более широком, в смысле некоторых других мер…

— И все-таки я все равно не верю! — мрачно сказал вдруг не проронивший до этого ни слова преподаватель литературы Петр Ильич. — Не верю! Нет этого ничего, не может этого быть! Все мы начитались фантастики… этих, сына и отца, то есть братьев… Нам же всем в поликлинику надо!

— Эх вы! А еще литературу преподаете! — возмущенно сказала преподаватель физкультуры. — Нельзя же быть таким ретроградом, чуть что — и в поликлинику.

— Да, приходится поверить, голубчик, — мягко произнес Степан Алексеевич. — Жизнь — это не литература, она сюрпризы преподносит. Приходится поверить и, больше того, приходится считаться. Это ведь вам не что-нибудь, а двадцать третий век. Лаэрт Анатольевич в данном случае правильно сказал — что они о нас там могут подумать? Нам же не все равно, каким у нас окажется будущее, а им тоже не все равно, каким было их прошлое. Так что, надеюсь, что все со мной согласятся, что…

И директор школы, не торопясь, раздумчиво начал говорить. А после всего того, что он сказал, в учительской снова начался шумный общий разговор, и не все его участники, надо признаться, были согласны со Степаном Алексеевичем. А кончилось все тем, что директор школы и Лаэрт Анатольевич снова отправились в кабинет физики, чтобы сообщить решение экстренного педсовета Петру Трофименко и Косте Костикову, которые должны были передать его своим друзьям из двадцать третьего века…

Однако Петр и Костя, конечно, вернулись к Бренку и Златко, так ничего и не зная о том, что произошло в учительской школы № 1441 — ведь у них не было аппарата, который мог бы доносить изображения и звуки сквозь стены. Но они уже и не жалели об этом, потому что думали теперь не о прошлом, а о будущем и были откровенно рады тому, что все разрешилось как нельзя лучше.

Бренк и Златко вместе с Александрой Михайловной сидели за столом, на котором горой были навалены учебники для шестого класса. Школьники из двадцать третьего века были почему-то очень веселы, а бабушка, наоборот, — мрачной и насупленной. Петру и Косте она явно обрадовалась, но вместо того, чтобы сразу спросить, зачем их вызывали в школу, сказала совсем другое:

— Вот, полюбуйтесь и послушайте! Они говорят, что в ваших учебниках по химии и особенно по физике все не так, что все химические и физические законы…

— Ну почему же все, Александра Михайловна, — не все, некоторые…

— Зачем же вообще тогда учиться?! — резко спросила бабушка. — Что же, по-вашему, целые поколения школьников учат не то, что надо?

— Мы за вас, ребята, домашние задания хотели сделать месяца на два, на три вперед, — объяснил Бренк, — чтобы хоть как-то поблагодарить за помощь, да и делать все равно нечего, но не смогли. То есть мы-то знаем правильные ответы, но с вашими они, разумеется, не могут точно сойтись. Вот, скажем, закон Паскаля…

— Молодой человек, — сухо сказала бабушка, — непреложность этого закона доказана веками. Он был точно таким же, когда я сама училась в школе.

— Это прошлыми веками, а теми, что для нас еще будущие? — резонно задал вопрос Златко. — К тому же не то, что он в корне неверен, просто все сложнее, тоньше.

Бабушка пожала плечами и вопросительно посмотрела на Петра, но тот не стал вступать в теоретическую дискуссию — ему не терпелось обрадовать Бренка и Златко.

— Ребята! — воскликнул он сияя. — Мы все уладили! Вы ведь пока еще не все, что нужно для зачета, сняли? Завтра, прямо к первому уроку, можете идти в школу и снимать!

— Постой! — сказал Златко, откладывая учебник. — А эффект кажущегося неприсутствия?

— Да он вам больше не нужен! — торжествуя сказал Петр. — На вас завтра никто не будет обращать внимания. На экстренном педсовете решили…

— Что-что? — спросил Бренк бледнея. — Значит, о нас теперь знает кто-то еще? Мы же вас просили!

Путаясь и сбиваясь, Петр начал рассказывать, и Костя пришел ему на помощь. Выслушав все до конца, Бренк встал, потом сел, опять встал и махнул рукой. Теперь он был мрачнее тучи.

— Златко, — сказал он потерянно, — что же теперь будет? За это ведь запросто могут и на повторный год оставить. Вон у нас сколько уже всего набежало! Неисправность блока проморгали, фильм до конца_ не сняли, а теперь про нас, оказывается, уже знает чуть ли не вся эта школа из прошлого!

Златко молча смотрел в окно. На его лице тоже было написано выражение тревоги и неудовольствия. В комнате на некоторое время настала мрачная тишина. Александра Михайловна вздохнула и стала складывать учебники и тетради на столе в аккуратную стопочку.

— Да учителя наши про вас никому не скажут, — неуверенно произнес Петр, — Они же обещали. Слово педагога! Вы только от Изобретателя, от Лаэрта Анатольевича держитесь подальше, потому что его очень уж заинтересовала схема блока индивидуального хронопереноса, так что…

— Еще того не легче! — отчаянно молвил Бренк.

— Но он в ней все равно ничего не может понять, — утешил его Костя.

Златко продолжал смотреть в окно. За ним видны были разноцветные дома нового района — одного из тех районов, что столь стремительно вырастают в двадцатом веке по берегам Москвы-реки, там, где в веке девятнадцатом или восемнадцатом был далекий загород, а в веке четырнадцатом или тринадцатом чуть ли не пограничный рубеж. И полоска самой Москвы-реки была видна с высоты восемнадцатого этажа, и медленно, неторопливо плыл по ней белый прогулочный теплоход — так медленно плыл, словно годы, десятилетия и даже века не имели для пассажиров и экипажа ровным счетом никакого значения…

Златко вздохнул. On окончательно понял, что отступать им с Бренком все равно было некуда.

— Вот что, Бренк, — сказал он. — Пойдем завтра, да и снимем все в самом деле. Если только, конечно, нас до утра не вытащат обратно в двадцать третий век. Снимем, и хоть фильм у нас будет тогда, а неполадка с блоком… ну с кем не случается! Про то ведь, как мы фильм снимали, с эффектом кажущегося неприсутствия или нет, никто не узнает.

— И я точно так же постепенно начинаю думать, — неуверенно отозвался Бренк. — В конце концов зачет это самое главное.

Петр Трофименко облегченно перевел дух.

— Вот это правильно! — объяснил он. — И мы бы с Коськой точно так же поступили бы, окажись на вашем месте. Так что готовьте этот ваш… фонокварелескоп. И главное, ни на какие вопросы завтра не отвечайте. Делайте вид, что не знаете русского языка. Вы ведь будете как иностранные корреспонденты.

Александра Михайловна собрала учебники и тетради в аккуратную стопку и поправила очки.

— Вот что, молодые люди, — произнесла она. — Закон Паскаля законом Паскаля, но все-таки время к ужину. Пора есть пельмени.

Бренк и Златко повеселели.

— Знаешь, Бренк, — сказал Златко, — А ведь это для нас действительно лучший выход. Так что потом, после пельменей в пачках, проверь-ка еще раз фонокварелескоп. Пусть хоть с ним завтра ничего не случится!

Александра Михайловна обратилась к Косте.

— А ваши родители, молодой человек, не будут беспокоиться, что вас еще нет дома? Может быть, позвоним?

— Не беспокойтесь, не беспокоятся, — ответил Костя. — Я живу в этом же подъезде. К тому же родители у меня научные работники.


6. ШКОЛА СТАЛА РОЗОВОЙ

<p>6. ШКОЛА СТАЛА РОЗОВОЙ</p>

Утро оказалось солнечным, радостным, теплым, словом, самым подходящим для того, чтобы продолжить съемки фильма о жизни школьников восьмидесятых годов двадцатого века, прерванные неполадкой в блоке индивидуального хронопереноса. Фонокварелескоп, как показала тщательная проверка, был в полном порядке. Бренк и Златко переночевали в комнате с бивнями слонов, индейскими луками и стрелами, шкурами леопардов, хорошо выспались, хорошо позавтракали и тоже были готовы к работе.

Костя Костиков явился в квартиру Трофименко за час до того, как нужно было отправляться в школу, и тут же раздался удивительный телефонный звонок: сам директор школы № 1441 Степан Алексеевич Бегунков осведомился у Петра, готовы ли гости из двадцать третьего века к съемке? Оторопев от неожиданности, Петр ответил, что все в порядке. Тогда трубка строгим директорским голосом произнесла загадочные слова:

— У нас тоже все готово!

Секунду помедлив, трубка произнесла:

— От уроков мы вас на сегодня освобождаем! На сегодня у вас другое задание: всюду сопровождать наших иностранных корреспондентов. Ждем!

Но размышлять о том, что бы это могло значить, не было времени, нашлись неотложные дела. В который уже раз придирчиво оглядев голубые штаны и зеленые куртки с оранжевыми горошинами, Петр объявил:

— По-моему, очень вы уж все-таки бросаетесь в глаза! Это у вас школьная форма такая? Как-то это чересчур, на вас внимание будут обращать. Надо что-нибудь попроще, понезаметнее.

Попроще и понезаметнее оказались совершенно новые, но очень потертые на вид джинсы (штанины едва доходили до щиколоток), желтая майка с изображением морды носорога, словно бы идущего на встречных прохожих в атаку, и голубая повязка вокруг головы для Златко, и примерно такие же джинсы и замшевая безрукавка с бахромой для Бренка. Вдобавок Петр снабдил каждого яркой парусиновой сумкой через плечо с нерусскими надписями. Оглядев преображенных представителей далекого будущего, он не без удовольствия произнес:

— Все-таки родители у меня молодцы! Присылают всегда все, что надо!

— Настоящие иностранные корреспонденты, особенно ты, Златко, — подтвердил Костя. — У папы однажды дома интервью брали о том, как он учится регистрировать низковариационное дельта-излучение в условиях малой линейности параметрических величин, так те корреспонденты были точь-в-точь такими же, только постарше.

— Лучше бы дома родители сидели и здесь все, что надо, покупали! — отозвалась недовольно Александра Михайловна.

В сумки Петр упаковал блок индивидуального хронопереноса, фопокварелескоп и прежние одежды Бренка и Златко.

— Это на всякий случай, — объяснил он. — Вдруг неожиданно сработают страховочные каналы хронопереноса, и вы сразу окажетесь у себя, не успеете собраться.

Бренк и Златко по своей привычке переглянулись.

— Ребята, — сказал потом Златко, и голос его дрогнул. — Вы настоящие друзья! Нам очень повезло с вами!

— Ну ладно, чего там, — смущенно отозвался Петр. — Мы бы к вам попали, разве вы не помогли б? Только мы никогда не попадем к вам, — он вдруг вздохнул.

Александра Михайловна, вставшая до рассвета, чтобы напечь к завтраку гору изумительных по вкусу пирожков с капустой, мясом и рисом (как хорошо знал ее внук, делала она это очень редко, так как основную часть времени была занята изучением новинок педагогической литературы и перепиской с коллегами, в том числе и зарубежными), с беспокойством поторопила:

— Мальчики! Вам, наверное, уже пора! Но не забудьте, что я вас жду к обеду. На обед я приготовлю…

— Бабушка, нам действительно пора! — спохватился Петр.

Все вышли (Бренк и Златко не очень уверенно) за порог квартиры, погрузились в лифт, мигом спустились с восемнадцатого этажа на первый.

На улице в глаза ударил яркий утренний свет. Воздух был наполнен той неповторимой влажной майской свежестью, что соткана из аромата только-только налившихся крепким соком молодых листьев, ласковых порывов ветерка и невесомой дымкой, поднимающейся от политых ранним утром мостовых. Люди девяностых годов двадцатого века по-утреннему куда-то спешили, вдавливались в автобусы, выстраивались в очереди за газетами, ц никто, конечно, не обращал внимания на Златко и Бренка, потому что к чему только не привыкли москвичи; но вдумчивый и наблюдательный Костя заметил, что школьникам двадцать третьего века без привычного эффекта кажущегося неприсутствия все-таки как-то не по себе.

— Да вы не бойтесь, — сказал он. — Видите, вы же как все! И на Златко никто не смотрит.

— Мы и не боимся, — дрогнувшим голосом ответил Бренк, — Если хочешь знать, мы и не в такие переплеты попадали. Вот как-то на экскурсии мы транспортировались к планете Юпитер, и когда до Каллисто, это его спутник, оставалось…

— Ничего интересного! — поспешно сказал Златко, и Бренк замолк. Но — удивительное дело! — после этого и Бренк и Златко стали чувствовать себя заметно увереннее. Петр и Костя, конечно, испытывали жгучее желанье узнать, что же такое произошло неподалеку от спутника Юпитера, но удержались от расспросов огромным усилием воли.

На шумном перекрестке, когда до школы № 1441 оставалось рукой подать, все четверо нос к носу столкнулись с Мариной Букиной.

— Ой, мальчики! — с места в карьер затараторила обрадовавшаяся отличница, — как хорошо, что мы встретились, я прямо-таки сгораю от любопытства, звонили вы вчера после ботаники в Академию наук или не звонили? Ведь Академия наук…

— Акустический эффект, обычное дело, — быстро прервал ее Петр, чтобы сразу же пресечь все дальнейшие расспросы.

Марина метнула взгляд на Бренка и Златко. Сначала она не обратила на них никакого внимания. Теперь же до нее дошло, что все четверо идут вместе.

— Иностранные корреспонденты, — поспешно сказал Петр, — из дружественной страны. Будут снимать нашу школу, а нам поручено их сопровождать.

— Ой, что творится! — воскликнула Марина, всплеснула руками и умчалась вперед.

Проводив ее взглядом, Златко задумчиво произнес:

— Про «хомо хабилис» она говорила? Эх!..

— Что — эх? — не понял Костя.

— Да нет, ничего, — спохватился Златко. — Пошли скорое! Чем раньше снимем, тем лучше. Вдруг нас уже вот-вот вытащат в двадцать третий век.

Школьные ворота, как некая воронка, втягивали стремившиеся к ним с разных сторон ребячьи стайки; близилась минута, когда зазвенит звонок к первому уроку. Одна из стаек приняла в себя Петра Трофименко, Костю Костикова, Златко и Бренка. Очень уж особенного внимания на школьников двадцать третьего века никто не обращал, разве что на Златко, и они вздохнули еще свободнее. Миновав ворота, все четверо оказались на аллее школьного сада (слева, за кустами жасмина таилась памятная всем метеоплощадка), и тут их поджидал сюрприз. Впрочем, сюрприз поджидал всех, кто вливался в ворота.

Школа № 1441 — типовая постройка из двух зданий, соединенных крытым переходом, — еще вчера окрашенная в типовой бело-серый цвет, теперь была ярко-розовой праздничной; этот цвет, особенно на фоне ослепительно-голубого цвета, делал школу сооружением приметным, броским и даже величественным, насколько может быть величественным здание самого простого силуэта.

К тому, что школа за один день сменила цвет, Бренк и Златко отнеслись равнодушно. Возможно, в двадцать третьем веке это было в порядке вещей, и здания произвольно могли менять окраску хоть ежеминутно. Бренк полез в сумку.

— Смотрите-ка! — воскликнул он. — Александра Михайловна нам и с собой пирожков положила! Когда только успела?!

Он достал фонокварелескоп и на ремне, как обычную камеру, повесил на плечо.

— Неужели мы так и пойдем по школе, и будем снимать, что захотим? — спросил он с некоторым сомнением.

— Ты начинай! — уверенно сказал Златко. — Вон, у подъезда… Раньше мы такой бытовой сцены не видели.

Бренк поднял фонокварелескоп на уровень груди и пошел за Златко. Петр Трофименко и Костя Костиков, слегка ошарашенные метаморфозой с цветом школы, двинулись вслед. Тут же выяснилось, что им тоже прежде не случалось видеть бытовой сцены, происходящей у входа в школу…

Над дверьми розового здания теперь было укреплено большое электронное табло, сооруженное, вне всяких сомнений, умелыми руками Лаэрта Анатольевича. По нему, повторяясь, шли такие слова: «Температура воздуха плюс 24 градуса. Осадков не ожидается. Желающих принять участие в загородной автобусной экскурсии с двухчасовым отдыхом в живописных местах Подмосковья просим пройти к спортивной площадке, где ожидают автобусы и экскурсоводы. Для всех остальных занятия проводятся как обычно. Температура воздуха плюс 24 градуса. Осадков не ожидается…»

Перед ступенями подъезда закручивался водоворот из школьников разных классов. Тесной группой на ступенях стоял педагогический коллектив. Об него, словно о волнолом, и разбивались потоки учащихся, стремившихся на первый урок; образовывались немыслимые завихрения, и в конце концов поток направлялся в новое русло, огибающее школу справа, — к автобусам и экскурсоводам у спортивной площадки, потому что и в самом деле было плюс 24, и день обещал быть ярким, безоблачным, — короче, таким, какими должны быть дни не в учебное время, а в счастливую пору каникул. В возникшей веселой суматохе уже даже и на шоколадного Златко никто больше не обращал внимания.

Бренк не отрывался от фонокварелескопа.

— Вот это да! — изумился Петр Трофименко. — Сколько ни учусь, такого не припомню! Желающие принять… а для остальных, как обычно. Да кто ж остальными-то будет! Бренк, тебе придется снимать загородную экскурсию и двухчасовой отдых, а не уроки.

Но сейчас же из ликующего водоворота, выплескивающего крики и смех, к Петру, Косте, Златко и Бренку вынырнула тяжеловесная фигура самого Степана Алексеевича, одетого, несмотря на плюс 24, в отутюженный строгий костюм. Прежде всего директор скользнул взглядом по шоколадному лицу Златко, удовлетворенно кивнул, а потом мягко пригласил:

— Прошу в здание! Сейчас будет дан звонок. И товарищей иностранных корреспондентов тоже прошу в здание.

— Все ведь на экскурсию поедут! — изумился Петр.

— Не все, не все, — ответил директор убежденно, — кое-кто учебу предпочитает любым развлечениям, даже экскурсиям, которые, правда, тоже полезны. И таких большинство!

— Вам что интереснее снимать? — поинтересовался у Бренка и Златко Костя. — Экскурсию на автобусах или уроки? Вообще-то учтите, что экскурсии у нас бывают гораздо реже, чем уроки…

— И то, и другое, — сказал Бренк, но Степан Алексеевич, мягко взяв его за руку, уже прокладывал дорогу к ступенькам подъезда, и все, повинуясь привычке — все-таки это был директор школы! — не возражая, двинулись следом.

Педагогический коллектив расступился. Вот учителя-то, в отличие от школьников, рассматривали Златко и Бренка с жадным любопытством. Поднимаясь по ступенькам, правда, Костя и Петр могли бы заметить, что у литератора Петра Ильича вид такой, словно он присутствует там, где заведомо не должен быть, и сам очень удивлен этому обстоятельству, а историчка Вера Владимировна, или как за глаза ее звали Верочка, глядя на то, что происходит перед подъездом, почему-то нервно покусывает губы.

Преподаватель физкультуры Галина Сергеевна в тренировочном костюме с фирменным престижным трилистником, взглянув на Златко, выронила из рук туго накачанный мяч, и он гулко запрыгал по ступеням. Не оборачиваясь, Степан Алексеевич мягко проговорил:

— А вы, Галина Сергеевна, поезжайте с теми, кто желает, на экскурсию. В расписании сегодня нет занятий физкультуры. Вот пока проследите, чтобы все сели в автобусы.

Физкультурница, словно регулировщик движения, осталась у входа, возвышаясь над никак не стихающим радостным водоворотом, а остальные учителя потянулись в здание школы. Среди них был какой-то совсем незнакомый молодой человек, поглядывающий на фонокварелескоп у Бренка с особенным жадным любопытством, и только если очень внимательно присмотреться, в молодом человеке можно было признать сбрившего бороду, подстриженного и тщательно причесанного Лаэрта Анатольевича.

Все больше и больше недоумевая, Петр Трофименко я Костя Костиков в вестибюле стали смотреть по сторонам. Никого из школьников здесь не было, и вестибюль поражал тишиной и чистотой. В тишине особенно оглушительно зазвенел звонок к первому уроку.

— Прошу в классы, товарищи! — торжественно сказал директор педагогам и, мгновение подумав, добавил: — Да, вот что еще: поздравляю вас с началом нового учебного дня!

Бренк не отрывался от фонокварелескопа.

Учителя, поблагодарив Степана Алексеевича, потянулись в разные стороны. Никто из них, кроме Лаэрта Анатольевича, внимание которого так и было приковано к фонокварелескопу, не смотрел больше на школьников двадцать третьего века и на Костю с Петром. Но почему-то, уходя, еще раз обернулась Верочка. Степан Алексеевич значительно кашлянул, поправил галстук и ушел в сторону своего кабинета.

Бренк опустил фонокварелескоп.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Петр, — все ведь направлялись на экскурсию, и школа должна быть пустой. Ты видел, чтобы в школу хоть кто-нибудь заходил? — спросил он у Кости.

— Надо пойти и заглянуть в классы, — рассудительно сказал Костя, — не зря же туда пошли учителя. Значит, не все поехали на экскурсию.

Они поднялись на второй этаж. В пустоте коридора гулко отдавались шаги. Сразу же на одной из дверей Петр и Костя с изумлением обратили внимание на табличку, которой еще вчера не было: «Класс отличной успеваемости и примерного поведения». Бренк ее заснял. Петр толкнул дверь, и от удивления даже отступил — класс, как всегда во время урока, был заполнен, а за столом сидела математичка Елизавета Петровна. Как всегда математически строго в этот момент она задавала кому-то вопрос, на который тут же получила четкий, правильный ответ.

— Геометрия, — определил Бренк, — это мы еще не снимали.

Не очень решительно все четверо вошли в класс, и Бренк снова поднял фонокварелескоп на уровень груди. Никто в классе не обратил на вошедших ни малейшего внимания, урок не прервался. Елизавета Петровна вызвала к доске сразу трех учащихся, задала им три задачи про равнобедренные треугольники, а потом приступила к устному опросу. На каждый вопрос следовал моментальный ответ, задачи тоже были решены молниеносно. Восхищенный Златко прошептал на ухо Петру: «Вот это да! Даже у нас не всегда так бывает!»

Но Петр Трофименко не отвечал. Он обшаривал взглядом класс и все больше мрачнел, потому что все лица были ему незнакомы. Костя Костиков тоже был удивлен этим и искал причину. Бренк не отрывался от фонокварелескопа. Вопрос следовал за вопросом, ответ за ответом. Наконец Бренк опустил аппарат и потянул Златко за рукав.

— Здесь хватит, — прошептал он удовлетворенно, — пойдем дальше.

— Да, — все больше мрачнея, отозвался вместо Златко Петр Трофименко, — здесь нам делать больше нечего.

Они вышли в коридор. На их уход тоже никто не обратил никакого внимания. Можно было даже подумать, что каким-то непонятным образом снова вступил в действие эффект кажущегося неприсутствия.

— Ну, — спросил Петр невесело, — что вы еще хотите снять? Что вам вообще надо снять?

Бренк и Златко переглянулись.

— Понимаешь, — задумчиво отозвался Златко, — учеба и быт школьников восьмидесятых годов двадцатого века — это понятие очень многое в себя включает. Скажем, уровень представлений школьников об изучаемых явлениях. Это, разумеется, связано с общими научными представлениями в той или иной дисциплине. Такие представления меняются с течением времени, вот разве что только геометрические представления стабильны. Значит, нам надо снимать самые разные уроки, чтобы зафиксировать ваш уровень представлений. Мы до неполадки с блоком успели снять химию, вот этого «хомо хабилиса»… В качестве быта, если вы не против, представим, Петр, твой дом, пачки пельменей, пирожки, Александру Михайловну… Будем считать, что быт есть. Давайте пока просто походим по классам. Еще три-четыре разных занятия и, видимо, нам этого хватит. Потом, может быть, спорт хорошо еще снять, увлечения. Ну там, общий вид школы, интерьеры…

— Пойдем походим, — сказал Петр.

В следующем классе с такой же аккуратной табличкой все повторилось один к одному: никто не обратил никакого внимания на вошедших. Правда, в остальном обстановка отличалась от той, что была на уроке геометрии. Здесь была литература, и Петр Ильич, целиком ушедший в свои размышления, не обращал на учащихся никакого внимания, потому что неподвижно смотрел в стену. Но учащиеся, ни один из которых тоже не был знаком ни Косте, ни Петру, лихо справлялись и сами. Они вели жаркий и аргументированный диспут о постепенной трансформации образа лишнего человека в русской литературе и сейчас вовсю были увлечены обсуждением высказанного кем-то смелого утверждения, что Евгений Онегин, доведись ему родиться в Древнем Риме, а не в царской России, немедленно примкнул бы к восстанию Спартака, в то время как Григорий Печорин в той же ситуации скорее всего остался бы пассивным и холодным наблюдателем, не сочувствующим ни рабам, ни рабовладельцам…

Бренк добросовестно прильнул к фонокварелескопу. Костя был озадачен тем, что он видел уже во втором по счету классе, и ничего не мог понять; он все время молчал. Златко покрутил головой и пробормотал:

— Если б такое услышали Александр Сергеевич и Михаил Юрьевич…

— Дальше пошли, — мрачнея все больше и больше, предложил Петр, — или уже хватит?

— Нет-нет, — сказал Златко, — не хватит. На каждом уроке что-то новое, хотя, откровенно говоря, битву при Грюнвальде гораздо интереснее было бы снимать.

Покосившись на него, Петр хотел было что-то сказать, но все же сдержался.

Следующим оказался кабинет истории. Собравшиеся здесь незнакомые учащиеся тоже никак не прореагировали на появление иностранных корреспондентов и сопровождающих их лиц — конечно, были предупреждены заранее, — однако учительница Вера Владимировна повела себя иначе. Несколько секунд она смотрела на всех четверых широко раскрытыми глазами, а потом растерянно обвела взглядом незнакомых учащихся за столами. Затем лицо Верочки разом вспыхнуло, словно оно осветилось изнутри, она вскочила из-за стола, выбежала из класса, и ее каблучки застучали по лестнице, ведущей на первый этаж, где рядом с буфетом был кабинет директора.

И Петр Трофименко, наконец, тоже не выдержал:

— Убирай! — сказал он Бренку. — Убирай свой фонокварелескоп и пошли отсюда! Нечего здесь больше снимать! Сеанс окончен!

— Как это окончен? — не понял Златко. — Что случилось?

— Пойдем, пойдем, — стиснув зубы, сказал Петр, — там я тебе все объясню. Не здесь же, при этих вот… отличниках!

Схватив Златко за руку, он вытащил его в коридор. Ничего еще не понимая, за ними последовали и Бренк с Костей.

Петр захлопнул двери кабинета истории. За ней было тихо: дисциплинированные учащиеся — звонок с урока еще не прозвенел! — оставались на своих местах. Петр выскочил на лестничную площадку, но снизу, с первого этажа, донеслись голоса. Голос Верочки, в котором звучали слезы, произнес:

— Степан Алексеевич, как вы могли?

Бренк, перегнувшись через перила, сунул вниз на вытянутой руке фонокварелескоп.

— Так я ведь, Вера Владимировна, в СМУ когда-то работал, — ответил голос директора. Помогли, помогли старые друзья, пришли на выручку. К тому же ремонт все равно надо было когда-нибудь делать, а тут такой случай. Правда, вы, наверное, не заметили, задние стены и сейчас еще красят. Но главное, перед успели к утру сделать.

— Да при чем здесь перед, — долетел дрожащий голос Верочки. — Как вы могли? Эта экскурсия…

— Вера Владимировна, — мягко сказал директор, — невестка у меня работает в экскурсионном бюро.

— Вы просто заманили ребят, чтобы они не пошли в школу, чтобы вместо них в классах были другие…

— Вера Владимировна, — донесся мягкий директорский голос, — ведь мы же с вами, и не только с вами, вчера обо всем договорились.

— Да, — в голосе Верочки слезы теперь были слышны совершенно отчетливо, — мы договорились, по я не думала, что дойдет до такого! Скрепя сердце, я обещала, что буду на своем уроке спрашивать только сильных учеников… чтобы школа не ударила лицом в грязь… чтобы не создалось плохого впечатления… Но я же не думала, что вы всех замените…..

— Вера Владимировна, Верочка, — долетел мягкий голос директора, — это и есть очень сильные ученики, отличники, которых вы могли спрашивать о чем угодно, хоть по всему курсу. Я должен честно признаться: эта мысль с экскурсией и… э… некоторой заменой учащегося состава пришла мне в голову в самый последний момент. Но такая замена — это полностью гарантированный успех. Это же все, как на подбор, победители олимпиад, люди проверенные. Дисциплинированные, пришли на час раньше, не подвели. Победители исторических олимпиад, кстати, тоже! Они, разумеется, также не знают, кто и зачем их будет снимать, все соблюдено! Верочка, вы просто недооценили. Ведь для двадцать третьего века снимают! Представляете, каких трудов мне стоило организовать все это за один вечер? Изо всех московских школ, отовсюду! Хорошо еще, что я и в Мосгороно когда-то работал.

— Вы понимаете, как это называется?! — закричала Верочка. — Ведь такие, как вы… из-за таких, как вы… Вы ведь уже не настоящее обманываете, а будущее! И зачем? Зачем?

Каблучки Верочки стали стремительно удаляться.

— Так ведь на самом деле у нас не все хорошо, — долетел голос директора. — Есть очень сильно неуспевающие, или, допустим, мы с вами хорошо знаем, что в столярной мастерской нет никаких условий для занятий. И медсестру для школы найти никак не можем, и с питанием опять же… Но им-то, в будущем, зачем обо всем этом знать? Какое у них-то останется о нашей школе впечатление?.. Ох, и свалилось же все это на мою голову!

— Все понятно? — шепотом спросил Петр Трофименко.

— Ничего нам непонятно, — ответил Златко. — Объясни, что здесь происходит? Почему мы больше не можем снимать?

Петр взорвался. Он говорил свистящим шепотом, потому что не хотел все-таки нарушать чинную тишину, и слова вылетали из него, как пар из перегретого чайника:

— Да неужели непонятно? Ведь вы снимаете то, чего на самом деле нет! Вам же не нашу школу показывают, а картинку! Вам хотят показать все как можно лучше! Как же, ведь для двадцать третьего века снимают! — передразнил он мягкий голос Степана Алексеевича. — Эх!..

В сердцах он махнул рукой.

— Вы лучше библиотеку снимите, там ни одной настоящей книжки нет, только полезные советы! Или столярную мастерскую снимите!

— В мастерской мы не были, — оторопело отозвался Златко.

— Пошли отсюда! — свистящим шепотом распорядился Петр. — Нечего больше снимать, везде вам будет показано одно и то же! Да не по этой лестнице пойдем, а по другой. Степан Алексеевич сейчас наверняка у буфета стоит, ждет, чтобы вы и буфет сняли, потому что он наверняка и в «Гастрономе» каком-нибудь раньше работал.

— В буфете мы тоже не были, — растерянно сказал Бренк.

— И не пойдете! — отрезал Петр. — Раньше нужно было идти, когда эффект кажущегося неприсутствия действовал.


7. ЭФФЕКТ КАЖУЩЕГОСЯ ПРИСУТСТВИЯ

<p>7. ЭФФЕКТ КАЖУЩЕГОСЯ ПРИСУТСТВИЯ</p>

С обратной стороны школа № 1441 большей частью действительно оставалась еще бело-серой, но работа шла быстро. Стены были буквально обвешаны люльками, наполненными энергичными малярами и ведрами с ярко-розовой краской. Петр, Костя, Златко и Бренк сидели на укромной скамеечке в глубине школьного сада, наблюдали за перемещениями людей в люльках вверх и вниз и слушали производственную речь, которая сопровождала покраску. И, немного успокоившись, Петр сказал:

— Вы уж нас, ребята, извините! Но, видно, не судьба вам снять ваш фильм. Если с самого начала не заладилось, пиши пропало! Раз сломался блок индивидуального хронопереноса, значит, придется вам там у себя, в двадцать третьем веке, все на него списывать. Вам не попадет?

Златко барабанил пальцами по скамейке. Бренк нажал на фонокварелескопе кнопку, и среди кустов в необычном ракурсе — сверху вниз и под углом в сорок пять градусов — возникли красная, гневная и красивая Вера Владимировна и спокойный и рассудительный Степан Алексеевич, стоящие в школьном вестибюле между буфетом и директорским кабинетом.

— Невестка у меня работает в экскурсионном бюро, — сразу же сказал директор школы № 1441.

— Да выключи ты! — снова вскипел Петр.

Директор и разгневанная Верочка исчезли. Златко все еще барабанил пальцами по скамейке.

— Так вы хотели сказать — я правильно понял, — что всего того, что мы видели, на самом деле нет? — спросил он наконец. — Неужели вам уже знаком эффект кажущегося присутствия? Хотя голограммы, вроде бы, давно… не помнишь, Бренк? Но нет, все-таки у вас, кажется, в восьмидесятые годы двадцатого столетия были только неподвижные голограммы, а здесь…

Костя Костиков, до этого все время молчавший и как бы слушавший что-то внутри себя, наконец вмешался в разговор:

— Это не голограмма, — сказал он. — Голограмма, это когда видишь то, чего на самом деле нет, а вы видели то, что есть на самом деле, то есть вполне реальных людей и реальные предметы, но все-таки видели то, чего на самом деле нет. То есть, конечно, есть, по по-другому. Есть не так гладко и хорошо, как вы видели.

Бренк и Златко переглянулись. На лицах обоих было написано такое недоумение, какого Петр и Костя еще не видели.

— Сейчас я объясню, раз вы все еще не понимаете, — терпеливо и рассудительно сказал Костя. — Бывает у вас так, что вы хотите кому-то показаться лучше, чем вы есть на самом деле?

— А зачем? — недоумевая, спросил Бренк.

Костя немного подумал.

— Вот, скажем, вы не выучили урока, но хотите, чтобы учитель думал, что выучили…

— Учитель все равно узнает, потому что, как только мы входим в класс, излучение… — Златко осекся, внимательно посмотрел на Петра и Костю, но потом все-таки договорил: — В общем, то, что мы усвоили накануне, то, что мы знаем, чего не знаем, моментально фиксируется специальными устройствами, и даже степень усвоения оценивается с точностью до… но это не важно.

— Ладно, — сказал Костя, не теряя терпения. — А вы сказку знаете про кота в сапогах?

— Это которую Шарль Перро написал? — спросил Бренк.

— Я так и знал, что эта сказка дойдет до двадцать третьего века! — сказал Костя. — Вечная сказка! Так помните, как король спрашивает, чьи поля, а кот отвечает — маркиза Карабаса, хотя на самом деле не его? У нас тот же случай! То, чего нет, показывают, когда хотят, чтобы другие думали, что есть. Поняли?

— А зачем? — спросил Златко. — Не лучше ли знать, как есть на самом деле? Это всем полезнее!

Петр Трофименко, удивляясь непониманию, опять взорвался:

— Да лучше, лучше! Лучше, конечно! Кто же с этим спорит?

Бренк вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Постойте! Я вроде начинаю понимать. В истории же такие вещи бывали! Вот Иммануил и Григорий только что были в восемнадцатом веке, снимали эпоху Екатерины Второй, Там были потемкинские деревни… Так у вас то же самое?

— Что такое — потемкинские деревни? — подозрительно спросил Петр.

— Потемкинские деревни? Ну, это что-то вроде того, как один князь, — неуверенно начал Бренк, — князь по фамилии. Потемкин, желая показать государыне-императрице, как хорошо живут подданные, приказал построить из фанеры силуэты роскошных домов, за которыми были спрятаны настоящие плохие дома, а с дороги, по которой проезжала императрица, не видно было, что это только силуэты.

Петр Трофименко обиделся за время, в которое он живет.

— Силуэты! — сказал он. — Ничего вы не понимаете, а еще из двадцать третьего века. Какие же у нас силуэты! У нас вон всего сколько есть! Вы, небось, когда невидимые были, видели, что и на самом деле…

— Тогда зачем? — спросил Златко.

И тут же непонятно откуда возникла все еще разгневанная и взволнованная Вера Владимировна, бросившая свой урок. Увидев ребят на скамейке, Верочка мгновение поколебалась и села рядом с ними.

— Я из педагогов уйду! — сразу же объявила преподавательница, глядя в сторону. — Мама все время говорит, что мне нужна более спокойная работа. Экономист или библиотекарь. С моим университетским образованием я вполне смогу работать в библиотеке.

— Вера Владимировна, — оторопело отозвался Петр, — да вы что? Как же можно бросить историю? Да ведь ничего интереснее нет! Ее нельзя не любить и не знать! Вот ребята, они хоть и из двадцать третьего века, а все равно даже про потемкинские деревни знают!

— Правда? — Верочка растроганно провела рукой по глазам.

Бренк и Златко, испуганно взглянув на Петра, резко поднялись. Верочка слабо улыбнулась.

— Сядьте, ребята! Вы ведь и сами должны знать, что я прекрасно знаю, что вы из двадцать третьего века. Тебя зовут Брейк, а, тебя Златко, правильно? Но поворота в ходе истории не будет, не беспокойтесь. Уж я — то никому не скажу. А почему вы свой фильм не снимаете?

Бренк и Златко сели на скамейку. Отчего-то молодая учительница сразу им понравилась.

— Почему не снимают? — переспросил Костя. — Вера Владимировна, ведь мы же не зря сидим здесь и вспоминаем потемкинские деревни. Наша школа сегодня такая же деревня.

— Ребята, постойте, — сказала Верочка изумленно. — Вы ведь из двадцать третьего века, и вы все поняли? Неужели вам это тоже знакомо?

— Похоже, что не знакомо, — ответил Костя за Бренка и Златко. — Но мы сейчас как раз им и объясняем.

— Ох! — снова вспыхнула Верочка. — Что же они о нас подумают! Как все это нехорошо получилось!

— И все-таки наша школа совсем не потемкинская деревня, — упрямо повторил Петр. — Там-то, как я понял, дальше некуда было, а у нас… Если бы я собрался, я б тоже про Евгения Онегина чего-нибудь придумал, не хуже отличников. Подумаешь, они говорили про Древний Рим! А я мог бы сказать, что в наше время Онегин запросто в космонавты пошел бы или в Антарктиду уехал года на два, на три, не меньше! А Печорин, понятно, ни туда бы, ни сюда!

Вера Владимировна быстро взглянула на него, потом на ребят из двадцать третьего века. И она сказала совсем другим голосом, голосом преподавателя или экскурсовода:

— Нет, конечно! Нашу школу никак не назовешь потемкинской деревней, потому что Григорий Александрович Потемкин жил совсем в другую историческую эпоху. У каждого времени свои термины, а вам, ребята, к сожалению, довелось наблюдать довольно широко распространенное явление, которое в просторечии получило название… В общем, даже называть не хочется! Явление, когда разным комиссиям, инспекциям, начальству, корреспондентам показывают на всякий случай не то, что есть на самом деле, а, так сказать, сглаженную, отлакированную действительность. Надо правду сказать, в наши дни это явление преодолевается, но проявляются отдельные рецидивы. Вот вы, например, свалились нашему Степану Алексеевичу на голову, да не откуда-нибудь, а из даже двадцать третьего века. Как же можно, чтобы что-то показалось вам не так! Вот и сработал условный рефлекс…

Верочка было замолчала, но тут же в ней пробудился уже не только преподаватель истории, но историк в более широком смысле.

— Но, может, вам и повезло, — молвила она задумчиво, — что вы все это увидели. С исследовательской точки зрения. Может, это никому больше и не доведется увидеть?.. Вот я сама так бы хотела посмотреть на эти потемкинские деревни, чтобы своими глазами!

Она посмотрела на Бренка и Златко и снова стала учительницей.

— Так вы все поняли, разобрались в том, что здесь произошло?

— Вроде бы разобрались, — задумчиво сказал Бренк. — Но там мы у себя еще серьезную историческую литературу почитаем о вашем времени. Не повредит!

Было видно, что Верочки до смерти тоже хочется заглянуть в будущее, засыпать Бренка и Златко вопросами, но учительница сдержалась именно потому, что была историком и с уважением относилась к закономерностям исторического процесса. Вместо этого она участливо спросила:

— А как же вы теперь? Фильм не сняли, к зачету по натуральной истории не готовы, неисправность блока индивидуального хронопереноса проморгали. Попадет?

Бренк и Златко не успели ответить, потому что Петр, сделав над собой усилие, произнес, глядя в землю под ногами:

— Вот что, ребята! Мы вас по дружбе просим: вы уж у себя не рассказывайте, что у нас видели. И записи сегодняшние не показывайте никому, а? За нашу школу обидно!

— Нет-нет! — сказала Верочка голосом историка. — Наука есть наука. Что было, то было, и вы вправе даже выступить с научным сообщением о некоторых частностях…

— Вера Владимировна! — широко улыбаясь, сказал Брейк. — Как же мы это можем выступить? Нам же головы снимут, если узнают, что мы вступили в прямой контакт!

— А вместе с тем объективность историка требует, — начала Верочка, — чтобы вы… — она остановилась. — Да, но вы, пожалуй, и в самом деле не можете признаться, что вступали в прямой контакт со мной, с нами… Парадокс какой-то! Давайте разберемся, может ли ваш контакт хоть каким-то образом и как именно отразиться на ходе истории в каких-то частностях, которые, вместе с тем, суммируясь…

— Вера Владимировна, — сказал Златко, — как-нибудь обойдется у нас. А у вас самих-то что теперь будет? Ребята должны были проследить, как мы фильм снимаем, а мы здесь сидим. Им от директора не попадет?

Теперь заговорил Костя.

— В нашем времени все будет нормально, я уже проанализировал ситуацию. Степан Алексеевич должен быть спокоен. В школе — полный порядок, чистота, образцовое содержание. Везде идут уроки, все как по маслу. Прозвенит звонок на перемену, отличники выйдут в коридор, чтобы кругами по нему ходить. Лаэрт Анатольевич наверняка еще какую-нибудь новинку броскую приготовил, чтобы было что поснимать для двадцать третьего века. Хотя лично я не без симпатии отношусь к Лаэрту Анатольевичу, потому что мне всегда по душе любой порыв к творчеству. А что касается вас, вы ведь снимаете, снимаете, да в любой момент можете исчезнуть, как только в вашем времени спохватятся. Лаэрту Анатольевичу мы об этом говорили, он должен был и Степану Алексеевичу сказать. Так, может, вы уже и исчезли, а?

Он хотел взглянуть на Бренка и Златко, но не смог этого сделать, потому что в этот самый момент школьники из двадцать третьего века исчезли. Между Петром и Верой Владимировной теперь было на скамейке пустое место.

— И в самом деле исчезли, — немного растерянно, но вместе с тем и рассудительно молвил Костя.

— Эх! — воскликнул Петр. — А я же хотел, чтобы они снова к нам пошли! Бабка ведь обед готовит, а когда она за это берется, просто пальчики оближешь. А я… — он запнулся, покраснел, но все же договорил: — а я им даже на скрипке сыграл бы. Эх, не успели! Только-только подружились по-настоящему, и они исчезли!

Вера Владимировна, преподаватель истории, слегка вздохнула:

— Подумать только, — проговорила она задумчиво, — люди из двадцать третьего века, а мальчишки, такие же точно мальчишки, совсем, как вы…

Но в этот самый момент Бренк и Златко снова появились перед ними — прямо из ничего, из воздуха. Но одеты они были теперь в прежние голубые штаны и зеленые куртки с оранжевыми горошинами.

— Значит, вы еще в нашем времени? — оторопело спросил Петр.

Златко рассмеялся.

— Нет, все в порядке, страховочные каналы сработали нормально! И мы уже довольно давно снова живем в своем времени, но надо же вам вернуть ваши вещи.

Он поставил на скамейку сумки. Теперь заговорил Бренк:

— Мы специально выбрали именно этот момент, когда вы еще здесь сидите. Как видите, все точно рассчитали, хотя могли бы и ошибиться. Только теперь в самом деле придется прощаться. Мы к вам теперь тайком, только на несколько минут, в нашем времени об этом никто не знает…

— Как там у вас? — спросил Петр. — Не попало? Златко махнул рукой.

— В общем, не беспокойтесь.

Он взглянул на Костю, и на его лице отразилось сом-пение, но потом он все-таки решился:

— Эх, была не была! Надеюсь, ничего от этого не изменится, к тому же в вашем времени уже гипотеза есть… Вот что мне покоя не дает! Ты скажи, скажи этой Марине Букиной, что раскопки Лики ничего не доказывают. На самом деле родина человека — это Атлантида, оттуда пришел на другие материки кроманьонский человек, а все другие человекоподобные — это тупиковые виды. В вашем времени уже есть гипотеза о том, что место происхождения человека это Атлантида, ее выдвинул один писатель-фантаст, но пока ему мало кто верит. Но мы-то знаем: так и было на самом деле! Раз уж есть гипотеза, можешь сказать Марине, что она не права! Меня ее доклад очень задел, потому что сам я уже был однажды в Атлантиде…

Он не договорил, махнул рукой и закончил:

— У нас мощности выходят. Прощайте ребята! Хотя, может, мы к вам еще как-нибудь…

И тут же, не договорив, он снова исчез, как и Брейк.

Стало очень тихо, казалось, тишину можно даже увидеть. По неизвестной причине на какое-то время смолкли даже и все до единого мастера в люльках, придававшие школе № 1441 торжественный ярко-розовый цвет. И от этой наступившей тишины Петру Трофименко и Косте Костикову вдруг стало невыразимо грустно. Кончилось невероятное приключение, какое до сих пор никому не выпадало на долю.

Потом тишина была нарушена — в школе зазвенел звонок. И теперь нужно было возвращаться к прежней жизни, потому что время не может стоять на месте, и двадцатый век стремится к двадцать первому, как двадцать третий к двадцать четвертому, и так далее, и так всегда будет…

И тут в голову Косте Костикову, склонному к анализу и размышлениям, пришла в голову одна мысль, и он сказал:

— Послушайте. Похоже, мы сегодня тоже сдали свой зачет по натуральной истории. А могли бы ведь и не сдать… Некоторые другие не сдали.

Директор Степан Алексеевич снова стоял на ступеньках подъезда. Увидев Костю и Петра без Златко и Бренка, он обеспокоился:

— А где же наши… иностранные корреспонденты?

Ответила Вера Владимировна:

— Им пришлось срочно отбыть в свою страну.

— Ах, вот что, — директор кашлянул.

…Интересно, встретятся ли все-таки когда-нибудь снова Петр, Костя, Бренк и Златко? Кто знает… Но Лаэрт Анатольевич и по сей день бьется над схемой блока индивидуального хронопереноса, случайно попавшей ему в руки. У него ярко выраженный технический талант и, может быть, он сумеет все-таки ее разгадать. Тогда Костя и Петр, а возможно, и кто-то еще, сами сумеют отправиться в гости к своим друзьям из двадцать третьего века.


Владимир Малов

КУКЛЫ ИЗ КОСМОСА

ВСТУПЛЕНИЕ

«СКОРОСТЬ ВЕЛОСИПЕДИСТА ПРЕВЫШАЛА 150 КИЛОМЕТРОВ. ЭТО ПРОТИВОРЕЧИЛО ФИЗИЧЕСКИМ И ВСЕМ ИНЫМ ЗАКОНАМ»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

«ОТКРЫТИЕ НЕВЕРОЯТНОЙ, ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ ВАЖНОСТИ»

2

«ДВЕ КОЛЕИ, ПОХОЖИЕ НА СЛЕДЫ КРОШЕЧНЫХ КОЛЕС»

3

«ЭТОГО НАДО БЫЛО КОГДА-НИБУДЬ ЖДАТЬ»

4

«КАКОЙ-ТО НЕЯРКИЙ, БЛУЖДАЮЩИЙ ОГОНЕК»

5

«В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ТОЛЬКО НА ОДНУ ТРЕТЬ ГОТОВЫ К КОНТАКТУ»

6

«СЛОЖНЕЙШЕЕ УСТРОЙСТВО ТОНЧАЙШЕЙ НАСТРОЙКИ»

7

«МЫ ОБЯЗАТЕЛЬНО ИМ ПОМОЖЕМ»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

«ЭЛЕКТРОСКРИПКА И ЭЛЕКТРОВИОЛОНЧЕЛЬ»

2

«У ВАС ЕСТЬ ТОЛЬКО ДВА ЗЕМНЫХ ДНЯ»

3

«МНОЖЕСТВО ОЧАГОВ НЕНУЖНОЙ ЛЮДЯМ ЭНЕРГИИ»

4

«ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ»

5

«КРОШЕЧНАЯ РУКОЯТКА ЯРКО-КРАСНОГО ЦВЕТА»

6

«ЭНЕРГИЯ ДЛЯ СТАРТА КОСМИЧЕСКОГО КОРАБЛЯ»

7

«ЭНЕРГИЯ ВЫСВОБОЖДАЕТСЯ МЫСЛЕННЫМ ПРИКАЗОМ»

8

«ЭТО НАША БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ПОМОЩЬ»

9

«ФАНТАСТИЧЕСКАЯ, НЕВОЗМОЖНАЯ ЖИЗНЬ»

<p>Владимир Малов</p> <p>КУКЛЫ ИЗ КОСМОСА</p>
ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ

<p>ВСТУПЛЕНИЕ</p> <p>«СКОРОСТЬ ВЕЛОСИПЕДИСТА ПРЕВЫШАЛА 150 КИЛОМЕТРОВ. ЭТО ПРОТИВОРЕЧИЛО ФИЗИЧЕСКИМ И ВСЕМ ИНЫМ ЗАКОНАМ»</p>

Старший сержант Верстаков подрулил к обочине, заглушил мотор и снял фуражку. С самого начала дежурства уличное движение происходило согласно правилам, никаких происшествий, аварий, наездов не наблюдалось. Пожалуй, можно было дать себе, наконец, несколько минут отдыха.

Он стоял прямо против зеркальных витрин фирменного магазина женской одежды «Анастасия». Некоторое время, не вставая с седла, Верстаков любовался выставленными напоказ образцами. Потом старший сержант изучил афишу с сентябрьским репертуаром филармонии. Когда он вновь перевел взгляд на витрину, взгляд этот был не по-служебному рассеян, задумчив.

Но уже в следующее мгновение старший сержант увидел в стекле некое отражение — оно стремительно перемещалось справа налево, от одного конца витрины к другому, — и тут же внутри Верстакова словно сработала какая-то пружина. В долю секунды он вновь завел мотоцикл и рванулся с места.

Нарушение, четко отмеченное инспектором, было серьезным: большое превышение скорости. Дорожный знак ограничивал ее на этом участке магистрали шестьюдесятью километрами — велосипедист же, чье отраженно молнией пронеслось в витрине, превысил ее раза в два с половиной. Конечно, репертуар филармонии немедленно был забыт Верстаковым, и старший сержант вновь стал тем человеком, каким всегда и бывал при исполнении служебных обязанностей.

Под колесами мотоцикла стремительно разворачивалась темно-серая лента асфальта. Велосипедист-нарушитель (молодой человек в джинсах и пестрой рубашке) успел уже уйти далеко вперед. Верстаков плотнее уселся в седле и еще немного повернул ручку газа. Все время в голове старшего сержанта медленно шевелилась какая-то неосознанная до конца мысль — в дополнение к обычным, естественным мыслям о том, что никому не позволено нарушать что нарушение создает дорожную опасность, ведет к происшествиям. И наконец, Верстаков понял, что никто, будь это хоть суперспортсмен, не смог бы развить подобной скорости на велосипеде.

Он ахнул и пустил мотоцикл еще быстрее.

Невероятное тем не менее продолжалось, расстояние между нарушителем и старшим сержантом не сокращалось никак. Молодой человек в джинсах и пестрой рубашке, с невероятной скоростью крутя педали, легко обходил все другие виды транспорта. На несколько секунд, правда, он задержался у красного светофора, и Верстаков, казалось бы, настигая, успел заметить, что нарушитель, похоже, совсем не устал и что велосипед у него самый обыкновенный, без всяких признаков мотора или каких-либо других приспособлений. Но сразу же светофор переключил цвета, и велосипедист с места в карьер опять развил невозможную свою скорость.

Через несколько минут он промчался под мостом кольцевой дороги и оказался за городскими пределами. Здесь старший сержант обнаружил, что медленно и верно он начинает отставать. Верстаков выжал газ до конца, и мотоцикл взревел из последних сил. Но инспектор, увы, отставал все больше и больше…

Несколько позже в этот день старший сержант ГАИ Верстаков составлял рапорт, в котором излагались все произошедшие события.

«В 17 часов 32 минуты, — писал инспектор, — нарушитель потерял возможность продолжать движение в связи с железнодорожным шлагбаумом, который преградил ему путь. Я наконец его настиг. На вопрос, почему не останавливался на словесные требования (я ему кричал с мотоцикла), задержанный утверждал, что из-за скорости не слышал словесных требований. Попросив предъявить документы, каковыми оказался студенческий билет № 88088, я установил личность. Задержанный оказался студентом четвертого курса МГУ Лютиковым Юрием Петровичем, 21 года. В ответ на вопрос, почему была превышена скорость, задержанный отвечал уклончиво, но потом, после ряда вопросов, был вынужден признаться, что спешил в дачный поселок Годуновка, где его в точно назначенное время (свидание) ждала девушка, а он якобы опаздывал и потому никаким другим видом транспорта, кроме своего велосипеда, воспользоваться не мог.

Здесь я еще раз подчеркиваю, что скорость велосипедиста превышала даже 150 километров, что противоречит, на мой взгляд, физическим и всем иным законам, и поэтому я счел нужным препроводить нарушителя в отделение, где мои утверждения сначала не принимались всерьез на том основании, что начальник, товарищ Иванов Ж. Ш., сам является знатоком и любителем велосипедного спорта. Однако, связавшись по телефону с постовыми, мимо которых я проезжал во время преследования, я получил единодушное подтверждение. Гражданин Лютиков не имел больше возможности все отрицать и объяснил факт невозможного на велосипеде превышения скорости хорошей тренированностью и вообще значительной физической силой. Когда ему не поверили, в подтверждение он двумя руками поднял над головой большой сейф, проделав это без какого-либо наблюдаемого физического напряжения. Устанавливая сейф на место, он наклонился, и при этом из кармана его брюк выпал неизвестный, но странный плоский предмет, сделанный непонятно из какого материала, который все время как бы светился розовым светом. В этот момент задержанный очень смутился и сделал попытку убрать предмет себе в карман, но товарищи, заинтересовавшись, попросили дать объяснения. Гражданин Лютиков совершил попытку назвать предмет научным океанографическим прибором, так как он недавно в качестве практиканта участвовал в экспедиции, посвященной изучению жизни океана, но его смущение свидетельствовало об обратном.

На все последующие вопросы о назначении прибора он отвечать отказался, и тогда в отделение были приглашены технические эксперты. Ознакомившись с устройством прибора (задержанный предъявил им его с большой неохотой), они были вынуждены признать, что устройство, принцип и назначение прибора остаются им совершенно неизвестными и что они вынуждены обратиться за консультацией к видным ученым. Ученые же, в числе двух человек, позже прибывшие в отделение, пришли к удивительному выводу, что неизвестный прибор не мог быть сделан на Земле, а, следовательно, был изготовлен вообще неизвестно где. Тогда гражданин Лютиков, видимо не имея возможности отрицать, заявил, что ему необходимо сделать важное сообщение. Однако он утверждал, что делать ого в отделении милиции не место, и через некоторое время ушедшее на решение этого вопроса, вместе с учеными отбыл в Президиум Академии наук.

Велосипед же гражданина Лютикова марки «Спутник» остался в отделении. Наши эксперты его детально исследовали, но не смогли обнаружить каких-либо различий с обыкновенными промышленными образцами. Все товарищи в милиции терялись в догадках, строя различные предположения о произошедшем, и трудно было решить, кто же из них прав. Некоторые, знакомившиеся с научно-фантастической литературой, склонялись к мысли, что гражданином Лютиковым называл себя какой-либо космический пришелец, наделенный неземной физической силой, хотя и не были в этом вполне уверены. По-моему же мнению, дело здесь в чем-то другом, потому что студенческий билет был у него в надлежащем порядке, подписан деканом, чья подпись удостоверялась печатью, а с факультета, на котором он учится, сообщили, что он действительно является студентом, причем числится на хорошем счету, но в чем дело, я еще не знаю…»

Здесь инспектор Верстаков прервался, глубоко вздохнул и нахмурился. Перед мысленным взором старшего сержанта снова проходили все непонятные подробности сегодняшнего происшествия. Верстаков немного подумал, потом обмакнул ручку в чернила и закончил свой рапорт: «Однако я твердо уверен, что все в конце концов прояснится и что товарищи ученые, конечно, разберутся, может быть, уже разобрались».

А в Президиуме Академии наук гражданин Лютиков в это время уже делал свое сообщение, стоя перед десятками видных ученых, собравшихся здесь с удивительной быстротой.

…Это сообщение, как все теперь знают, действительно оказалось исключительно важным. Юра Лютиков сделал его с заметной неохотой (были на то причины!), но представил бесспорные доказательства полной достоверности всех событий, в которых он принимал участие незадолго до этого. Чуть позже о них, как известно, рассказывали все газеты, помещая заголовки, которые хотя и были, возможно, излишне броскими, зато точно соответствовали значимости момента. Потом состоялось памятное всем выступление Юры Лютикова, Лени Скобкина и Гали Поповой по Центральному телевидению и Всесоюзному радио. Вскоре была устроена их встреча с крупнейшими учеными семидесяти трех стран, в том числе с двадцатью Президентами иностранных Академий и научных Обществ. И еще долго после этого продолжалось самое широкое обсуждение этих беспримерных событий — о них с утра и до вечера говорили везде и повсюду.

Страницы, предлагаемые сегодня читателю, представляют собой самую подробную хронику всей истории. Ведь многое неминуемо должно было бы потеряться в торопливых строчках газетчиков, стремившихся тут же, немедленно, сообщить самое главное, не уделяя подчас должного внимания деталям второстепенным, но тоже представляющим большой интерес; и уж, конечно, тем более не могли создать полной картины репортеры радио и телевидения, чья работа еще более оперативна. Здесь же впервые все будет прослежено по порядку, со всеми подробностями, от начала и до конца, с того самого момента, когда Юра Лютиков, выйдя на улицу дачного поселка вместе с собакой по кличке Шурик…

Но прежде всего надо еще раз подчеркнуть важное обстоятельство.

Все, о чем здесь рассказывается, никак не должно было становиться достоянием гласности.

Все это стало известным лишь потому, что Юра Лютиков неосторожно развил на велосипеде слишком большую скорость и был справедливо задержан старшим сержантом Верстаковым.

Если бы этого не случилось, никто бы ничего так и не знал.

<p>ЧАСТЬ ПЕРВАЯ</p>
<p>1</p> <p>«ОТКРЫТИЕ НЕВЕРОЯТНОЙ, ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ ВАЖНОСТИ»</p>

В тот удивительный, необыкновенный, невероятный день, когда Юра Лютиков обнаружил следы, до половины десятого утра не происходило ничего примечательного — сначала все разворачивалось обычным, естественным путем.

Мощный циклон, по утверждению синоптиков, опять пришедший с запада, был причиной короткой, но бурной предрассветной грозы. Солнце, как и полагалось ему в этот июльский день, взошло ровно в 4.09, не раньше и не позже. К семи часам начали подсыхать лужи, и на некоторое время дачный поселок окутался легкой белесой мглой.

Из-за небольшого и не очень густого леса, за которым находилась платформа, доносился шум электричек, проходивших с короткими утренними интервалами. К девяти они подобрали всех, кто спешил к своему рабочему месту, в город, и поэтому Годуновка опять притихла. Но в девять часов двадцать пять минут в розово-голубой даче № 12/А очень громко, чуть ли не на весь поселок, заговорил радиоприемник; и как раз в этот момент Юра Лютиков и Шурик, пес очень широко распространенной породы, вышли на улицу из своей дачи № 31/Б.

Первые несколько мгновений Шурик весело и бездумно носился взад и вперед и оглашал окрестности радостным лаем. Юра немного постоял у своей калитки и двинулся по улице налево, под горку. Пес то отставал от хозяина, то убегал вперед. И вдруг он застыл на месте, пригнув морду к самой земле, и только нос у него шевелился озадаченно и беспокойно.

Шурик понял, что совершено открытие невероятной, исключительной важности.

Он сразу же залаял, чтобы привлечь к открытию внимание Хозяина, Человека.

Юра догнал Шурика и рассеянно посмотрел на землю. Ничего примечательного в первый момент он не заметил, потому что думал совсем о другом. Неделю спустя Юра должен был сдавать отчет о практике на научном корабле «Александр Захаров». Думать, правда, не очень хотелось, потому что утро было солнечным и по-настоящему чудесным, приятно было вдыхать теплый подмосковный воздух после поднадоевших уже пассатов и муссонов, а вдобавок ко всему улочка дачного поселка вела к маленькой речке, на берегу которой в этот час нетрудно было встретить Галю Попову.

Но Шурик продолжал лаять, и, потеряв тонкую и не очень прочную нить мыслей, Юра обернулся.

Улица дачного поселка была совершенно пустой. Стекла террас разноцветных домиков ярко блестели в солнечных лучах и слепили глаза. Пес все еще стоял на прежнем месте посредине улицы; он бросал на хозяина зовущие взгляды и продолжал что-то вынюхивать на земле. Юра пошел назад. Остановившись над Шуриком, он посмотрел на землю, еще немного сырую после ночного дождя, гораздо внимательнее, чем в первый раз. Потом Юра присвистнул и опустился на корточки. Глаза он протер совершенно машинально, но это не привело ни к чему: то, что он видел, раньше, не исчезло и, значит, было на самом деле — наискось пересекая улицу, по земле тянулись две тонкие цепочки совершенно необыкновенных, небывалых следов.

Следы были похожи на отпечатки обыкновенных мужских ботинок — легко различались подошвы и каблуки. Но от обыкновенных их отличало то, что они были гораздо меньше — раз, наверное, в двадцать. Они были меньше вообще любых следов, которые мог бы оставить человек, будь это даже хотя бы новорожденный ребенок.

Юра немного подумал, встал и шагнул, было к дому. Необыкновенные следы прежде всего надо было сфотографировать, так сказать, запротоколировать открытие документально. Но следы за время отсутствия легко мог бы кто-нибудь затоптать…

Пожалуй, лучше всего было немедленно выяснить, куда они вели.

Испытывая сомнения, Юра окинул взглядом своего четвероногого друга, и Шурик — молодец! — не подкачал: он сразу же понял, чего от него ждет хозяин. Пес встрепенулся, нос его задвигался очень быстро и часто; и наконец Шурик пошел вперед, пошел так, словно всю жизнь только и де