Кир Булычев

Час полночный


Телевизор произнес сердитым голосом:

– Ушкин, ты что, новости смотреть не хочешь?

– Хочу, – отозвался я. – Только доем и приду.

Телевизор немного помолчал, затем возразил:

– Потом доешь.

– Потом остынет.

– Не пойдешь меня смотреть, сообщу. Ты меня знаешь.

Я проклял его последними словами, вышел из кухни в комнату к этому ящику.

В самом деле начинались последние известия.

Сначала международные новости: наши оставили Томск, но взяли почти весь Симферополь. Жуткая резня белых в ЮАР.

Вел программу экстрасенс Калюженко. Парфен Калюженко. Он все время пялил глаза, чтобы я не заснул. Я был не такой голодный, чтобы спать. И не такой сытый. В самый раз для телевизора. Потом показали, как жгут ведьму на Сахалине. Их там много развелось от радиоактивной воды. Ведьма сопротивлялась и предлагала себя в рабыни всем желающим. Но больше оказалось желающих поглядеть на ее агонию. Я обернулся к Василию. Василий не смотрел на экран. А там показывали чудо-ребенка, который испепелял взглядом всех желающих. Желающих не нашлось – привезли заросшего бородой седого демократа из тюрьмы, и ребенок его удачно испепелил. Потом пошли внутренние новости: конференция телепатов, которые молчали – обменивались неслышной информацией. Диктор тоже не знал, о чем они говорят. Потом показали дискуссию двух прорицателей, первый обещал землетрясение в Москве шестого сентября, а второй – извержение вулкана на Тверской примерно к концу июля. Мне стало жалко Тверскую. Потом показали, что делать со скептиком, если попадется в руки. Оказывается, сначала надо отрубить ему правую руку, потом левую, а если он не будет сопротивляться, то и голову. В студию привели скептика – внучатого племянника какого-то атеиста – и стали отрубать ему правую руку. Племянник, совсем еще юный, бился и вопил. Все хлопали в ладоши. В конце показали новости культуры. Премьеру телевизионного театра миниатюр «Сон в летнюю ночь». Там плясали сильфиды, обнаженные, но, как требуют приличия, в чадрах. В конце астрологи супруги Догробы дали прогноз погоды и жизни на завтрашний день. Они объяснили мне, что до десяти тридцати я не должен надевать носки, желательно идти на службу босиком, но не замочить левую пятку. В двенадцать двадцать меня ждет неблагоприятная встреча, от которой я должен спрятаться под столом, домой мне следует возвращаться ползком и ничего не есть на ужин. Мне показалось, что Василий вздохнул, хотя этого быть не могло. Мне очень хотелось выключить телевизор, но он не дался – отъехал в дальний угол и бил меня маленькими голубыми молниями. Так что мне пришлось смотреть на пиршество вампиров, которые господствуют на второй общероссийской программе. Сначала они всем племенем сосали кровь у хорошенькой дикторши, пока ее не погубили, а затем перешли на малышей из капеллы мальчиков.

Только я обрадовался, что передача кончается, как телевизор сам переключился на московскую программу и известный колдун начал рассказывать, как избавиться от тещи, не оставляя следов, а затем другой такой же демонстрировал приготовление приворотного зелья из разных трав и пресмыкающихся.

После учебного часа началась комедия из жизни нечисти, телевизор стал сам по себе сыто похохатывать и забыл обо мне. Я отступил от экрана и тут-то услышал, как кто-то скребется в дверь.

Давно никто не скребся ко мне в дверь, с тех пор, как меня покинула графиня Нечипоренок. Я подошел на цыпочках к двери. Там продолжали скрестись и постукивать.

Я подумал, что это может быть нечистая сила, сбежавшая с экрана. Теперь ее немало и в городе.

С тех пор как кончилась бумага для газет и книжек, как закрылись за ненадобностью школы, а за нехваткой электроэнергии театры и филармонии, вся сила перешла в руки телевидения. Мне еще повезло – у меня телевизор попался старый, ленивый, увлекающийся. Он разрешал мне спать и даже выключался, пока я ужинаю или завтракаю. У других телевизоры новенькие, шустрые и ужасно строгие. Ни на секунду не дают себя выключить. А если выключишь – бьют током…

Я подошел вплотную к двери и спросил шепотом:

– Кто там?

– Это я, – прошелестело в замочную скважину. – Откройте и впустите. Мне опасно оставаться на лестнице. Могут увидеть.

– А не врете?

– Честное слово.

Я приоткрыл дверь. В дверь вполз человек, накрытый серым одеялом. Сразу и не догадаешься, что человек. Сразу решишь, что ползет одеяло – мало ли зачем ему надо ползти. Теперь по улицам кто только не ползает. Все равно жрать нечего.

– Заходите, – сказал я, потому что хорошо воспитан. Мою маму сожгли на костре за то, что не хотела летать на шабаш, всего шесть лет назад, и я не успел забыть все, чему она меня учила.

– Нельзя. Я не хочу, чтобы он меня увидел, – прошептал в ответ мой гость. – Вы лучше пойдите и включите его на полную громкость. Тогда он нас не услышит.

Я пошел, включил телевизор на полную громкость. Теперь он нас не услышал бы, даже если бы мы стали кричать.

Человек откинул одеяло. Он был куда старше меня, лысый, глаз подбит, один ус меньше другого, седина на висках.

– Разрешите представиться, – сказал он. – Яков Мяков, начальник телевидения.

– Как же, – сказал я, – помню. Вы недавно интервью давали – представляли новую поросль вампиров спортивной редакции.

– Тишше! – умолял Яков Мяков. – Они везде. Они следят… Я вынужден притворяться, что и сам верю в черную и белую магию.

– Но у меня нечисти не бывает, – возразил я.

– Вот именно!

Яков Мяков сидел на корточках, прижавшись спиной к вешалке.

– Перейдем в санузел, – приказал он. – Он у вас совмещенный? Да? Пускайте воду в ванну.

В Якове Мякове, несмотря на его трагическое положение, было что-то полководческое.

Только я закрыл дверь в санузел, как в вентиляционном стояке зашуршало, решетка вывалилась и упала на пол, а из отверстия показалась черноволосая головка спортивной комментаторши Жанны Акуловой.

– Вот мы и в сборе, – сказал Яков. – Начнем совещание.

– Ко мне гости так не ходят, – заметил я.

– И давно у вас были гости? – спросила сверху Жанна.

– Вы же знаете, теперь никто никуда не ходит.

– Именно это нас к вам и привело, – сказал Яков Мяков.

Клубы пара поднимались из ванны и скрыли лицо Жанны.

– Прыгайте вниз, – сказал я ей.

Мы с Яковом вытянули ее из трубы и поставили на пол. Жанна оказалась легкой, гибкой и упругой. Это мне понравилось.

– Нам нужна ваша помощь, Ушкин, – сказал Яков Мяков. – Власть на телевидении захватили черти, вампиры, астрологи, прорицатели, упыри и прочая нечисть.

– Завтра они покорят все государство, – добавила Жанна.

– Согласен, – сказал я. – Рад бы не смотреть на эту мразь, да телевизор сердится. Он у них на службе.

– Да, многие жалуются, – вздохнул Яков. – Вчера у президента в спальне вампирчика нашли. Пришлось кровь переливать.

Жанна всхлипнула. Она схватила меня за пальцы и крепко держала. Пар все плотнее заполнял санузел.

Мои гости словно плавали в тумане.

– Нормальные люди лишены власти и здравого смысла, – продолжал Яков Мяков. – Страна впала в ничтожество. На площадях пылают костры, вампиры безнаказанно пьют кровь в детских домах и даже губят новорожденных младенцев, ведьмы готовят ветчину из подающих надежды юношей, а русалки сексуально измываются над подростками.

– И это тоже на телевидении? – удивился я.

– Это за пределами, – быстро сказала Жанна. – Можно сделать воду попрохладнее?

Я согласился с Жанной и сделал воду не такой горячей.

Яков Мяков между тем страстно продолжал:

– Не сегодня-завтра рухнут последние остатки цивилизации. И тогда мир вернется в первобытное состояние.

– Мы сами виноваты, – сказала Жанна Акулова, глядя на меня черными глазами.

– Конечно, вы сами, – согласился я. – Я же помню, как это начиналось. Сначала вы проводили какие-то астрологические беседы, потом с экранов начали пялиться и вещать экстрасенсы и прорицатели, затем появились первые колдуны…

– Не надо, не надо! – прервал меня Яков Мяков. – Все это было до того, как меня назначили на пост начальника телевидения…

– В тщетной надежде, – подхватила Жанна, – остановить поток мистики и чернокнижья.

– Я был осажден в моем кабинете, – вздохнул Яков Мяков. – И даже сегодня я выбрался из него по веревочной лестнице.

– Которую я пронесла под юбкой, – объяснила отважная Жанна.

– Вы должны нам помочь! – воскликнул Яков Мяков, бросаясь мне в ноги.

Сделать это было трудно, потому что в моем стандартном санузле три человека размещаются с трудом, и если один из них начинает бросаться в ноги, то остальным приходится прижаться к стенам. Жанне пришлось даже взобраться на унитаз, и я разглядел, какие у нее стройные ноги.

– Как я могу помочь? – удивился я.

– А вы когда-нибудь задумывались, почему у вас в доме нет ни одного вампира или астролога? – спросила Жанна.

– Ни одного инопланетного пришельца или экстрасенса! – добавил Яков.

Он поднялся с пола, а я помог Жанне сойти с унитаза.

В полуоткрытую дверь заглянул Василий, но я шикнул на него, чтобы он вернулся в комнату, к телевизору, а то тот заметит мое отсутствие.

– А в других домах? – спросил я.

– Не валяйте дурака, Ушкин! – рассердился Яков Мяков. – Ваш дом в Москве единственный. И вы знаете, почему вас избегает нечисть!

– Нет!

– Нет, знаете!

Я не успел вновь возразить, как почувствовал щекой прикосновение горячих губ Жанны Акуловой.

– Милый, – шептала она, – подумай о детях с выпитой кровью, о жертвах полтергейста, о людях, замученных привидениями, утопленных русалками, обманутых экстрасенсами, разоренных гадалками! О тех, кто боится прийти в свой дом и скрывается в лесах. Подумай о будущем человечества, которое уже вынуждено отказаться от воздушных сообщений, потому что самолеты мешают летучим ведьмам, и закрыло школы, так как скопление детей привлекает толпы вампиров!

– Но как? – спросил я, растроганный доверием, которое мне оказывали такие важные люди.

– Так же, как ты сделал это у себя дома. Но только ты должен сделать это на телестудии в Останкине – центре, где гнездятся, размножаются и откуда распространяются по всей Москве, по всему миру эти твари!

– Когда? – спросил я. Мне хотелось отсрочки. Мне было страшно.

– Сегодня, – сказал Яков Мяков. – Сегодня они все собираются в телецентре, чтобы назначить решительное наступление на людей.

– Может, завтра?

– Дорогой! – Жанна жарко обняла меня. – Если ты совершишь подвиг, я твоя!

– Но я не из-за этого, – обиделся я. – Еще чего не хватало!

Яков Мяков тонко улыбнулся, полагая, видно, что победил.

Часы пробили девять тридцать.

Мы не стали говорить телевизору, что уходим. Почти наверняка нечисть уже подключилась к нему. Мы взяли мой рыжий чемодан. Мы уходили по крыше – через чердак, затем между труб и телевизионных антенн. Когда мы спускались по пожарной лестнице в районе Маломосковской, нас заметил какой-то астролог, стоявший в халате на крыше соседнего дома и глядевший на звезды. Уже спустившись на асфальт, я увидел, как он, подобрав полы халата, несется к телефону-автомату.

Яков Мяков хотел его догнать и придушить, но возобладала точка зрения Жанны, которая предложила нам бежать дворами до развилки, а там между домами за кинотеатром «Космос».

Если нас и видел кто из нечисти, когда мы совершали этот маневр, мы этого не заметили. Мы углубились в заросшие тополями и осинами дворы между новых домов. Кое-где еще горел свет, и я мельком увидел на первом этаже экран телевизора, с которого грозно смотрел на зрителей бритый йога, на плече его восседала поющая тенором ворона.

Мы бежали, передавая друг другу чемодан, мы устали. Под ногами хлюпал мягкий мокрый снег.

Первый тревожный сигнал мы получили, когда вышли на улицу Королева и увидели далеко впереди огни телецентра. Похожее на светящуюся медузу привидение выплыло из-за угла и замахало короткими конечностями, чтобы испугать нас до смерти. Испугать нас оно не могло, но зрелище было отвратительным. Сколько я этих привидений перевидал, а никак не могу привыкнуть.

Мои спутники плюхнулись в снежную жижу и дальше ползли рядом со мной – у них не выдерживали нервы. Я бежал, тащил чемодан, отмахивался от привидения, вызвавшего на подмогу летающего экстрасенса, который вился надо мной и делал пассы.

Яков Мяков полз впереди и все забирал левее.

– Через главный вход нам не пробиться! – крикнул он. – Гляди, они все перекрыли! Испугались, сволочи!

И в самом деле, у главного входа происходило мельтешение фигур и блеск каких-то предметов или фонариков. Жанна попала в глубокую лужу, и я вытащил ее. При этом еще раз убедился, что у нее очень красивые ноги.

– Ск-колько времен-ни? – спросила она, стуча зубами.

– Без двадцати двенадцать, – сказал я.

– Они постараются остановить время, – сказал Яков Мяков. Он улегся в снег и был почти незаметен. – Но на Спасской башне у нас стоят пограничники, славные ребята, безработные, их так просто не возьмешь.

Толпа от главного входа неслась к нам. Хоть и было темно, под светом редких тусклых фонарей мне были видны оскаленные пасти вампиров и светящиеся глаза Наблюдателей за летающими тарелками.

– А теперь за мной!

Распрямившейся пружиной начальник телевидения, надежда демократии, вскочил на ноги и кинулся к незаметной дверце в здании технических служб. Мы побежали за ним.

Наш рывок был неожиданным для нечисти, и мы успели захлопнуть за собой и запереть на засов дверь быстрее, чем они нас настигли. Дверь сотрясалась от ударов и воплей, но мы уже бежали по коридору.

Через десять минут, миновав подземным переходом улицу, мы побежали к пожарной шахте, ведущей на второй этаж, к кабинету Якова Мякова.

Первым по шахте карабкался Яков. У меня перед глазами все время двигались красивые ноги Жанны Акуловой. Чемодан оттягивал руку.

– Все в порядке, – сказал Яков.

Мы вылезли в коридор и бросились к его кабинету. Но, как назло, на ручке двери дремал маленький чертенок, из тех сволочей, что используются мафиозно-потусторонними кланами.

– Ага! – пискнул чертенок и отпрыгнул прежде, чем Яков Мяков успел его поймать. – Донесу, донесу, донесу!

Жанна кинулась за ним по коридору, да разве угонишься?

Яков Мяков отпер дверь к себе в кабинет.

Впрочем, он мог бы и не трудиться, не запирать его. На диване вальяжно возлежала обнаженная прорицательница с книгой судеб, раскрытой на середине, и курила кальян, две старые цыганки играли в карты-тарроты на полу у стола, рядом с монитором корчился корень мандрагоры.

Яков прошел к селектору. Включил его.

– Центральная? – спросил он. – Отвечайте!

На мониторе появилось взволнованное лицо моей любимой дикторши Танечки.

– Мы держимся из последних сил! – воскликнула она. – Где же обещанная помощь?

Тут рука скелета вошла в кадр и зажала белыми пальцами ротик дикторши, которая потеряла сознание.

– Сколько времени? – спросил Яков.

– Без восьми двенадцать, – ответила Жанна Акулова. Она заметно дрожала.

– У нас нет иного выхода, как бежать в первую студию!

– Они могут отключить энергию, – предположил я.

– К счастью, они неграмотны и совершенно не разбираются в технике. Они даже полагают, что науки и техники не существует. Что свет горит сам по себе… – и Яков Мяков сдержанно засмеялся, хотя ему было совсем не смешно.

Меня не радовала перспектива снова бегать по коридорам, наполненным нечистью, но я видел свой долг в том, чтобы помочь родине вернуться к нормальной жизни. Семьдесят пять лет мы жили под властью оборотней, которые звали себя коммунистами, затем, после короткого периода демократии, снова угодили под власть оборотней – теперь уже настоящих. И они плодятся и плодятся, благоденствуя, как паразиты, на наших суевериях, страхах и надеждах. Недаром больше всего этих астрологов, экстрасенсов, прорицателей и вампиров крутится возле больниц – чем хуже человеку, тем лучше всякой кашпировщине…

Мы шли по коридорам телецентра, делая вид, что ничего особенного не происходит.

Вот шагает начальник Яков Мяков, смирившийся с тем, что власть захватили упыри, вот идет обаятельная худенькая Жанна Акулова с новым мужественным поклонником, который несет в руке чемодан… Нас обгоняли сотрудники, каждый спешил по своим делам. Ведь на телевидении должны работать обычные люди, иначе остановятся машины, потому что нечисть не знает, как устроен паровоз. Навстречу нам шел черт высокого разряда, его ветвистые рога нависли надо лбом. Рядом с ним, оживленно щебеча, семенила пожилая брюнетка Джуна, за которой хвостом бежали телохранители, порой открывавшие беспорядочную стрельбу. Поэтому нам приходилось перешагивать через трупы.

Мы уж решили было, что доберемся до пульта без приключений, но нечисть нас обманула.

Как только Яков Мяков открыл дверь, на нас со всех сторон накинулись упыри и астрологи, вампиры и вервульфы, хищные русалки и предсказатели с желтой ватой в волосатых ушах. Руководила засадой гнусного вида ведьма, которая не вылезала при этом из ступы и за неимением метлы размахивала половой щеткой.

Нас скрутили и поволокли на сцену, над которой сохранилась еще вывеска «Радуга народного творчества».

– Пускай все видят! – завопила ведьма. – Включите все программы! Вы меня слышите?

– Слышим, – грустно отозвались подневольные операторы и режиссеры.

– Включить систему Интервидения и Евровидения! Включить вольный город Брест! Пускай весь мир видит, что мы делаем с предателями и врагами великого мистического братства.

С правой руки на мне висела молодая русалочка, от которой сильно пахло тухлой рыбой, слева меня держал оборотень, который то начинал превращаться в волка, то спохватывался и вновь принимал человеческие черты.

Зажглись мониторы.

– В студии тишина! – закричал астролог из известной банды, которая по выходным дням выходила грабить интуристов на большую Смоленскую дорогу.

Ведьма грохнула ступой по сцене. Юпитеры повернулись к нам ослепительными рожами. Я знал, я чувствовал, что студия буквально набита нечистью, которая сбежалась торжествовать гибель последнего человеческого начальника телевидения, несгибаемой Жанны Акуловой и меня – скромного оплота трезвых сил в мире безумия.

– Ровно в полночь, – вопила ведьма, – под моим руководством на глазах миллиардов телезрителей мы коллективно растерзаем эту зловещую троицу!

Оставалась минута…

Жанна смотрела на меня.

– Как жаль, – сказала она тихо, – как жаль, что мы встретились так поздно.

– Мы еще посмотрим, – возразил я.

– Господа, товарищи, граждане! – закричал Яков Мяков, который и в такой момент оставался отважным и несгибаемым демократом. – Торжество темных сил ирреальности недолговечно! Люди победят! Вы все провалитесь в свои тартарары!

– Кончай их! – завопил возмущенный зал.

Громко и гулко ударили часы. Первый удар…

И тут под рев набегающей толпы я приподнял руку с повисшей на ней русалочкой и шмякнул этой русалочкой по голове оборотня, который вцепился в нее волчьими зубами.

Я отпрыгнул назад.

Я наклонился и открыл застежки чемодана.

Почуяв неладное, на меня накинулись вампиры, упыри и астрологи…

Но было поздно.

Часы ударили второй раз, третий, четвертый…

Василий, выпущенный из чемодана, взлетел на какую-то перекладину и громко, во всю свою мощную глотку закричал:

– Кукарекууууу!

Как громом пораженные, замерли вампиры, поникли русалки, ахнули лешие, задрожали экстрасенсы…

Пять, шесть, семь…

– Кукарреку! – торжествующе звучала победная песня Василия.

Мой герой и друг надежно охранял мою квартиру от нечисти, которая как смерти боится петушиного крика… Теперь пришла очередь телевидения и всей моей прекрасной страны.

Восемь, девять, десять, одиннадцать…

– Кукаррреку! – в третий раз запел петух.

И все они исчезли – и ведьмы, и прорицательницы, и гадалки, и колдуны, и упыри, и водяные, и кандидаты медицинских наук…

В зале было гулко и слишком пусто… Золотая заколка старенькой гадалки-акушерки блестела на полу.

Кто-то робко захлопал в ладоши. Наверное, кто-то из техников.

Жанна обернулась ко мне и спросила:

– Вы что делаете завтра вечером?

– Что прикажете, то и сделаю, – ответил я.

Петух слетел ко мне на плечо.

– Не переоценивайте своих достижений, Ушкин, – строго сказал Яков Мяков. – Борьба только начинается. Нечисть практически неистребима.