/ / Language: Русский / Genre:det_irony

Эндшпиль Маккабрея

Кирил Бонфильоли

Изысканный и порочный мир лондонских галерей и аукционов, международные политические интриги и контрабанда. Сгоревшая рама в камине, ценнейшее — разумеется, краденое — полотно Старого Мастера в обивке роскошного авто, опасный компромат и бегство от могущественных секретных служб, которым не писан закон. Это все они: достопочтенный Чарли Маккабрей, преуспевающий торговец искусством, эпикуреец и гедонист, любитель антиквариата и денег, профессионал каких мало, аморальный и очаровательный тип, цветущий среди морального упадка, и его подручный Джок, «анти-Дживс», — во взрывном коктейле из П. Г. Вудхауза и Яна Флеминга.

Кирил Бонфильоли

Эндшпиль Маккабрея

Не тычьте в меня этой штукой

Все эпиграфы сочинены Робертом Браунингом, кроме одного — осязаемой подделки.

Это не автобиографический роман: это книга о каком-то другом дородном, беспутном и аморальном не первой молодости торговце искусством. Остальные персонажи тоже сравнительно вымышлены, в особенности — миссис Спон; однако большинство мест действия реальны.

Трилогия Маккабрея

Toм I

ГЛАВА ПЕРВАЯ

История стара — но рассказать ее не лучше?

«Пиппа проходит»

КОГДА СЖИГАЕТЕ СТАРУЮ РЕЗНУЮ И ПОЗОЛОЧЕННУЮ РАМУ от картины, она приглушенно шипит в камине — испуская нечто вроде благовоспитанного ф-фух-х, — а сусальное золото окрашивает пламя в изумительную павлинью сине-зелень. Я самодовольно наблюдал этот эффект в среду вечером, когда меня навестил Мартленд. Он прозвонил в звонок три раза и очень быстро — властный человек в большой спешке. Я его более-менее ожидал, поэтому когда мой личный головорез Джок, воздев причудливо брови, просунул голову в дверь, я оказался способен вложить несколько апломба в реплику: — Вкатывай!

Где-то в той макулатуре, которую Мартленд читает, он выискал, что тучные мужчины перемещаются с поразительной легкостью и грацией; в результате он скачет повсюду, как пышный эльф в надежде, что его подцепит лепрекон. Вот он вспрыгнул в комнату, весь такой безмолвный, кошачий и нелепый, и ягодицы его бесшумно колыхнулись.

— Не поднимайтесь, — оскалился он, увидев, что я и не намерен. — Я угощусь, не возражаете?

Проигнорировав более соблазнительные бутылки на подносе с напитками, он безошибочно цапнул из-под низу пузатый графин «родни» [1] и плюхнул себе непристойное количество того, что считал моим «Тэйлором» 31-го года. Уже одно очко в мою пользу, ибо графин я наполнил портвейном «Инвалид» невероятной мерзотности. Мартленд не заметил: мне два очка. Он, разумеется, всего лишь полисмен. Вероятно, теперь уже — «был» им.

Мартленд опустил свою массивную корму в мое изящное «Режанс фотёй» [2] и учтиво почмокал губами над кармазинной гадостью у себя в бокале. Я почти слышал, как он нашаривает в мозгу искусную легкую реплику для начала разговора. Этакий штришок Оскара Уайлда. У Мартленда имелось всего две ипостаси — Уайлд и Иа-Иа. Невзирая на это, он весьма жестокий и опасный полицейский. Или, вероятно, «был» им... или это я уже говорил?

— Мой дорогой мальчик, — наконец изрек он. — Какая рисовка. Даже дрова теперь у вас позолоченные.

— Старая рама, — ответил я напрямик. — Решил вот сжечь.

— Но какое расточительство. Прекрасная резная рама Людовика XVI...

— Вам чертовски хорошо известно, что это отнюдь не прекрасная рама никакого не Людовика, — прорычал я. — Это чиппендейловская репродукция с узором из  оплетающей лозы, изготовленная где-то на прошлой неделе одной из тех фирм, что на Грейхаунд-роуд. Она от картины, которую я как-то на днях купил.

Никогда не знаешь, что Мартленд знает и чего не знает, но по вопросу антикварных рам я был вполне уверен: даже Мартленду не удалось бы пройти по ним курса.

— Но было б интересно, если б она оказалась Людовика XVI, вы же признаёте; скажем, где-то 50 на 110 сантиметров, — пробормотал он, задумчиво глядя в камин на ее догоравшие остатки.

В этот момент вошел мой головорез и разместил на ней фунтов двадцать угля, после чего отбыл, одарив Мартленда культурной улыбкой. Культурную улыбку Джок представляет себе так: подкатить часть верхней губы и обнажить длинный желтый клык. Мне, к примеру, страшно.

— Послушайте, Мартленд, — ровно сказал я. — Если б я спер этого Гойю  [3] или перехватил бы его у скупщика, неужели вы, боже упаси, всерьез полагаете, что я бы принес его сюда прямо в раме? И после этого стал бы жечь эту раму в собственном камине? Ну то есть я же не тупица, правда?

Он заиздавал растерянный и возмущенный бубнеж, словно у него и в мыслях не было царственного Гойи, чья кража из Мадрида не сходила с газетных страниц последние пять дней. Звукам он помогал легким трепетом рук, от коего некоторое количество сомнительного вина пролилось на близлежащий коврик.

— А вот это, — твердо сказал я, — ценный ковер «савонри». [4] Портвейн для него вреден. Более того, под ним может оказаться хитро спрятанное бесценное полотно Старого Мастера. Портвейн для него очень вреден.

Мартленд мерзко усмехнулся, зная, что я могу, весьма вероятно, говорить правду. Я застенчиво осклабился в ответ, зная, что правду и говорю. Из теней дверного проема мой головорез Джок сиял своей культурнейшей из возможных улыбок. Случайному взгляду мы все показались бы счастливыми — окажись такой взгляд где-либо во владениях.

На данном этапе, пока никто не подумал, что Мартленд — никчемный остолоп (или был оным), мне лучше вас немного просветить. Вне всякого сомнения, вам известно, что, за исключением крайне чрезвычайных обстоятельств, английские полисмены никогда не носят с собой оружия, если не считать старой панч-и-джудской деревянной дубинки. Вы также знаете, что никогда, никогда не прибегают они к физической недоброжелательности: даже не осмеливаются теперь шлепать по попкам мальчишек, пойманных за воровством яблок, ибо опасаются обвинений в разбойном нападении, служебных расследований и «Международной амнистии».

Все это вы знаете наверняка, поскольку ни разу не слыхали о Группе Особых Полномочий — ГОП, — являющей собой причудливую разновидность внеполицейского подразделения, измышленного Министерством внутренних дел в припадке осознания реальности после Великого Ограбления Поезда. [5] ГОП была порождена «Королевским Указом в Совете» и обладала такой штукой, которая называлась «Запечатанным Мандатом» Министра внутренних дел и его государственного гражданского служащего — персонажа из тех, кто не так быстро увольняется. Говорили, что мандат этот покрывает пять страниц канцелярской бумаги и его надлежит подписывать заново каждые три месяца. Вся тяжесть песенки его [6] сводится к тому, что в ГОП следует набирать только самых милых и уравновешенных ребят, но едва это исполнено, им должно спускать с рук даже убийство — это по меньшей мере, — если только они гарантируют результаты. Больше не может быть никаких Великих Ограблений, даже если для этого потребуется — свят, свят — замесить парочку мерзавцев, не притянув их сперва к дорогостоящему суду. (На защите по назначению таким образом уже сэкономили целое состояние.) Все газеты, даже владеемые австралийцами, заключили с Министерством внутренних дел соглашение, по которому они получают свои сенсации непосредственно из канализационного отстойника в обмен на то, что отцеживают нюансы о применении огнестрельного оружия и пыток. Очаровательно.

ГОП — или, как ее называли при мне, ГПУ — не нужен больше никакой натуральный товарообмен с Государственной гражданской службой за вычетом одного насмерть перепуганного человечка в Казначействе; а ее Мандат инструктирует — инструктирует, будьте так любезны, — Комиссаров полиции предоставлять членам группы «любые административные возможности без всяких дисциплинарных обязательств или канцелярских формальностей». Нормальная полиция, естественно, эту деталь просто обожает. ГОП подотчетна лишь Первому министру Ее Величества в лице его Особого поверенного, который является титулованным графом и членом Тайного совета, а по ночам ошивается у общественных уборных.

Подлинным же исполнительным руководителем группы служит бывший полковник парашютно-десантных войск, который учился со мной в одной школе и носит причудливое звание Главного экстра-суперинтендента. Очень способный парень, фамилия Мартленд. Ему нравится делать людям больно — очень.

Ему явственно хотелось бы поделать мне больно здесь и сейчас — как бы прощупать почву, — но за дверью маячил Джок, время от времени притворно-застенчиво порыгивая, дабы напомнить: если потребуется, он всегда под рукой. Джок — эдакий анти-Дживс, немногословный, находчивый, даже почтительный, если на него находит стих, но вообще-то как бы все время в подпитии и очень любит крушить людям физиономии. В наши дни изящными искусствами заниматься без головореза невозможно, а Джок в своем ремесле — один из лучших. Ну, сами понимаете, — был.

Представив вам Джока — его фамилия как-то вылетела из памяти, но, полагаю, должна быть по матушке, — я, наверное, лучше перейду к некоторым фактам о себе. Я — Чарли Маккабрей. Я не шучу — меня действительно окрестили Чарли; так моя мама, вероятно, каким-то неявным способом отыгралась на папе. И ярлыком «Маккабрей» я очень доволен: штришок древности, намек на еврейство, душок морального упадка — ни один коллекционер не сможет устоять и скрестит шпаги с торговцем по фамилии Маккабрей, будьте любезны. Я сейчас в самом соку, если это вам о чем-нибудь скажет, едва среднего роста, прискорбным образом выше среднего веса и обладаю интригующими остатками довольно блистательной привлекательности. (По временам в приглушенном свете и с подоткнутым брюшком я готов чуть ли не ухлестнуть за самим собой.) Мне нравятся искусство и деньги, грязные шутки и выпивка. Я сильно преуспевающ. В своей недохорошей второсортной частной школе я обнаружил, что почти любой может одолеть противника в драке, если готов большим пальцем выдавить ему глаз. Большинство не может подвигнуть себя на такое, вы это знали?

Более того, я — «достопочтенный», ибо папочка мой был Бернард, Первый барон Маккабрей Силвердейлский пфальцграфства Ланкастер. Он был вторым величайшим арт-дилером столетия; отравил себе всю жизнь, пытаясь вздуть цены на Дювина [7] несоразмерно остальному рынку. Баронство свое он получил якобы за то, что одарил нацию хорошим, но непродаваемым искусством на треть миллиона фунтов стерлингов, а на самом деле — за то, что вовремя забыл о ком-то нечто конфузное. Мемуары его должны выйти в свет после смерти моего брата — скажем, где-то в будущем апреле, если повезет. Очень вам рекомендую.

А тем временем в ночлежке Маккабрея и.о. распорядителя работ Мартленд рвал и метал — или делал вид, что. Он ужасный актер, но, с другой стороны, он довольно ужасен и когда не актерствует, поэтому трудно порой сказать, если вы следите за моим ходом мысли.

— Ох, бросьте, Чарли, — недовольно сказал он. Бровь моя трепетнула в самый раз, чтобы показать: в школе с ним мы учились не так уж и недавно.

— Что вы имеете в виду — «бросьте»? — спросил я.

— Я имею в виду, давайте не будем играть в глупеньких мудозвонов.

Я рассмотрел возможности трех умных возражений на его одну реплику, но пришел к выводу, что не стоит беспокойства. Бывают времена, когда я готов перекинуться с Мартлендом словечком-другим, но сейчас было иное время.

— И что именно, — здраво спросил я, — по вашему мнению, я могу вам дать из того, что, по вашему мнению, вы хотите?

— Любую наводку на дельце с Гойей, — ответил он тоном сломленного Иа-Иа. Я воздел ледяную бровь-другую. Он несколько заерзал. — Существуют дипломатические соображения, знаете ли, — слабо простонал он.

— Да, — с некоторым удовлетворением ответствовал я. — И я понимаю, как они могут возникнуть.

— Просто имя или адрес, Чарли. Да вообще-то что угодно. Вы ведь наверняка что-то слышали.

— И где тут вступит в действие старое доброе «куи боно»? [8] — спросил я. — Где широкоизвестный пряник? Или вы опять давите на старую школьную дружбу?

— Этим вы обеспечите себе много мира и покоя, Чарли. Если, разумеется, сами не ввязались в сделку с Гойей как принципал.

Я нарочито некоторое время поразмыслил, тщательно стараясь не проявить чрезмерной заинтересованности и задумчиво поглощая настоящий «Тэйлор» 1931 года, населявший мой собственный бокал.

— Хорошо, — наконец изрек я. — Немолодой грубоватый на язык парняга в Национальной галерее, прозывается Джим Тернер.

Шариковая ручка счастливо запорхала по уставному блокноту.

— Полное имя? — деловито осведомился Март-ленд.

— Джеймс Мэллорд Уильям.

Он начал было записывать, потом замер и злобно глянул на меня.

— 1775—1851, — съязвил я. — Крал у Гойи постоянно. Но, с другой стороны, старина Гойя и сам был тот еще жук, не так ли?

Я никогда еще так близко не подступал к получению костяного бутерброда прямо в зубы. К счастью для того, что еще оставалось от моего патрицианского профиля, в комнату, неся прямо перед собой телевизионный приемник, как бесстыжая незамужняя мамаша — живот, уместно вступил Джок. Мартленд отдал пальму первенства благоразумию.

— Кха-кха, — вежливо изрек он, откладывая блокнот.

— Сегодня вечером же у нас среда, понимаете? — объяснил я.

— ?

— Профессиональная борьба. По телику. Мы с Джоком никогда ее не пропускаем; там выступает столько его друзей. Вы не останетесь посмотреть?

— Доброй ночи, — сказал Мартленд.

Почти час мы с Джоком потчевали себя — и магнитофоны ГОПа — хрюканьем и ржаньем королей захватов в партере и потрясающе вразумительными комментариями мистера Кента Уолтона — единственного на моей памяти человека, целиком и полностью соответствующего своей работе.

— Этот человек потрясающе вразумителен и т.д., — сказал я Джоку.

— Ну. Мне там счас показалось, что он отхватил ухо тому второму мудаку.

— Нет, Джок, не Палло. Кент Уолтон.

— Ну? А по мне так Палло.

— Не принимай близко к сердцу, Джок.

— Как скажьте, мистер Чарли.

Превосходная была программа: все подонки жульничали бесстыже, рефери поймать их за этим занятием никак не удавалось, но хорошие парни всегда побеждали, напрягши пресс в последнюю минуту. Кроме схватки Палло, само собой. Масса удовлетворения. Удовлетворительно было и размышлять о тех умненьких молоденьких бобби-карьеристах, что в эту самую минуту проверяют все полотна Тернера в Национальной галерее. А в Национальной галерее Тернеров очень много. Мартленд был достаточно сообразителен, чтобы осознать: я не стал бы так неубедительно шутить лишь для того, чтобы его подразнить. И потому перевернуть следовало каждого Тернера. И за одним из полотен, все всякого сомнения, отыщется заткнутый конверт. А внутри — опять же, вне всякого сомнения, — люди Мартленда обнаружат одну из этих фотографий.

Когда закончилась последняя схватка — на сей раз драматичным «бостонским захватом», — мы с Джоком выпили виски, что по борцовским вечерам стало у нас традицией. «Красный Плюмаж Делюкс» мне и «Джонни Уокер» ему. Джок его предпочитает; кроме того, он сознает свое место в жизни. К тому времени мы, конечно, уже отклеили крохотный микрофон, который Мартленд небрежно забыл под сиденьем моего «фотёй». (В кресле сидел Джок, стало быть, микрофон бесспорно отразил, помимо борьбы, еще и некоторые вульгарные звуки.) С редкой фантазией Джок опустил жучка в широкий бокал, затем добавил воды и таблетку «алка-зельцера». После чего неудержимо расхихикался — жуткое зрелище и звуковые эффекты.

— Держи себя в руках, Джок, — сказал я, — ибо нам предстоит работа. Кве ходи нон эст, эрас эрит, [9] что означает: завтра, примерно в полдень, я рассчитываю оказаться арестованным. Произойти это должно в Парке, если возможно, чтобы я мог устроить сцену, буде сочту это уместным. Непосредственно после чего эту квартиру обыщут. Тебя здесь быть не должно, и с тобой здесь не должно быть сам-знаешь-чего. Вложи в обивку жесткого верха, как и раньше, поставь жесткий верх на «эм-джи-би» и отгони к Спинозе на техобслуживание. Убедись, что видишь перед собой мистера Спинозу лично. Будь там ровно в восемь. Понял?

— Ну, мистер Чарли.

С этими словами он проковылял к себе в спальню на другой стороне холла, откуда я еще долго слышал его довольные хихиканье и флатуленцию. Спальня у него аккуратная, меблирована просто, полна свежего воздуха: именно такой хочется видеть спальню сына-бойскаута. На стене висит сводная таблица Знаков отличия и званий Британской армии; на тумбочке у кровати — фотопортрет Ширли Темпл [10] в рамочке; на комоде — модель галеона, не вполне завершенная, и тщательно выровненная стопка журналов «Моторный цикл». Мне кажется, в качестве лосьона после бритья Джок пользуется хвойным дезинфектантом.

Моя же спальня — довольно верная реконструкция рабочего места недешевой шлюхи периода Директории. [11] Для меня она полна очаровательных воспоминаний, но вас — мужественного британского читателя — наверняка бы стошнило. Ну-ну.

Я погрузился в счастливый бессновиденческий сон, ибо ничто не сравнится с вольной борьбой в очищении разума жалостью и ужасом; это единственный ментальный катарсис, заслуживающий своего имени. Да и не бывает сна слаще сна неправедного.

То была ночь среды, и никто меня не разбудил.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я — человек, пред вами я стою:

Пусть зверь я, что ж — по-зверьи мне и жить!

Имей я хвост и когти, человек

Бесхвостый был бы господин, а так

Пусть обезьяны хвост себе стригут

И прикрывают лядвия себе, —

Я же, подобный льву, не изменю

Того, что сотворил со мной Господь..

Все меблируют логова свои — А я соломе свежей буду рад.

«Апология епископа Блуграма»

Никто не разбудил меня до десяти часов прекрасного летнего утра, когда ко мне вошел Джок — с чаем и канарейкой, распевавшей до самозабвения, как с ней это обычно и бывает. Я пожелал доброго утра обоим: Джок предпочитает, чтобы я приветствовал канарейку, а настолько мелкая услуга ничего не стоит.

— Ах, — добавил я, — старое доброе успокоительное, «улунг» или «лапсанг»!

— Э?

— Принеси-ка мне трость, мои наижелтейшие туфли и старый зеленый «хомбург», — не отпускал цитату я. — Ибо я отправляюсь в Парк кружиться в буколических танцах. [12]

— Э?

— О, не обращай внимания, Джок. Это во мне говорит Бертрам Вустер.

— Как скажьте, мистер Чарли.

Мне часто мнится, что Джоку стоит заняться сквошем. Из него выйдет отличная стена.

— Ты отогнал «эм-джи-би», Джок?

— Ну.

— Хорошо. Все в порядке? — Разумеется, глупый вопрос и, разумеется, я немедленно за него поплатился.

— Ну. Только, э-э... самь-знайте-что никак не влезала под обивку, пришлось по краям немного подрезать, ну, самь понимайте.

— Ты подрезал сам ты что не может быть Джок...

— Ладно, мистер Чарли, это шутка у меня была такая.

— Так, хорошо, Джок. Велли-коллепно. Мистер Спиноза что-нибудь сказал?

— Ну. Неприличное слово.

— Н-да, я так и думал.

— Ну.

Я приступил к своему каждодневному «шреклихь-кяйт» [13] вставания. С периодической помощью Джока я осмотрительно отрывался от душа в пользу бритвы, от декседрина в пользу невыносимого выбора галстука; и в безопасности прибыл сорок минут спустя к самым рубежам завтрака — единственного заслуживающего такого названия, завтрака «шмино»: [14] огромной чаше кофе, изукрашенной кружевом, фестонами и филигранью рома. Я проснулся. Меня не тошнило. Сонная улитка всползла на терн — хотя бы так. [15]

— Мне кажется, у нас нет зеленого «хомбурга», мистер Чарли.

— Это ничего, Джок.

— Могу послать девочку привратника в «Локс», если желайте.

— Нет, это ничего, Джок.

— Она сбегает за полкроны.

— Не надо, это ничего, Джок.

— Как скажьте, мистер Чарли.

— Тебя не должно быть в квартире через десять минут, Джок. И здесь лучше не оставаться ни оружию, ни чему подобному, разумеется. Вся сигнализация включена и замкнута. «Фото-Рекорда» заряжена пленкой и поставлена на взвод. Сам знаешь.

— Ну, знаю.

— «Ну», — подтвердил я, установив дополнительный набор кавычек вокруг этого слова; вот такой уж я вербальный сноб.

Стало быть, представьте себе эдакого дородного распутника, на всех парусах рассекающего вдоль по Аппер-Брук-стрит, курсом к Сент-Джеймсскому парку и увлекательнейшим приключениям. На щеке его лишь подрагивает крохотная мышца — вероятно, по доброй традиции, — в остальном же он внешне безукоризненно изыскан, уравновешен, не прочь купить букетик фиалок у первой же девицы, швырнув ей золотой соверен; капитан Хью Драммонд-Маккабрей, [16] кавалер «Военного креста», с опереточной мелодией на свистающих устах и складкой шелкового нижнего белья, зажатой меж обильно припудренных ягодиц, господи его благослови.

Само собой, они за мной кинулись, едва я вынырнул из дома — ну, не вполне за мной, ибо то был «передний хвост», к тому же весьма прециозно выполнявшийся: ребят из ГОПа натаскивают год, я вас умоляю, — однако навалились они на меня отнюдь не в полдень, против предсказанного. Взад и вперед расхаживал я мимо пруда (твердя непростительные вещи другу моему пеликану), а они только и делали, что вид, будто пристально изучают подкладки своих нелепых шляп (кои топорщились дуплексными рациями, вне всякого сомнения), да подавали украдкой друг другу тайные сигналы, применяя свои красные узловатые руки. Я уже в самом деле начал думать, что переоценил Мартленда, и совсем было собрался двинуться против течения к клубу «Реформа», где заставил бы кого-либо угостить меня ланчем — холодный стол у них не сравнится ни с чьим на свете, — когда:

Вот они. По одному с каждого бока. Громадные, праведные, умелые, смертоносные, глупые, беспринципные, суровые, настороженные, нежно меня ненавидящие.

Один возложил сдерживающую длань на мое запястье.

— Подите от меня прочь, — проблеял я. — Вы где себя полагаете — в Гайд-парке?

— Мистер Маккабрей? — умело пробурчал он.

— Прекратите умело мне бурчать, — возмутился я. — Ибо это, как вам хорошо известно, я.

— Тогда я вынужден попросить вас проследовать со мной, сэр.

Я вытаращился. Я понятия не имел, что так до сих пор говорят. Меня бежит слово «ошеломленно»?

— Э? — произнес я, беззастенчиво цитируя Джока.

— Вы должны пройти со мной, сэр. — Тут он заработал хорошо, полностью проникся ролью.

— Куда вы меня ведете?

— Куда бы вы хотели пойти, сэр?

— Э-э... домой?

— Боюсь, так не годится, сэр. Там у нас не будет нужного оборудования, понимаете.

— Оборудования? А, ну да. Вполне понимаю. Боже милостивый. — Я посчитал тактовую частоту пульса, кровяные тельца и еще какие-то необходимые детали организма. Оборудование. Черт возьми, да мы с Мартлендом вместе ходили в школу. Они пытались меня напугать, это явно.

— Вы пытаетесь меня напугать, это явно, — сказал я.

— Нет, сэр. Пока еще не пытаемся, сэр.

Вы можете придумать по-настоящему остроумный ответ вот на такое? Я тоже не смог.

— Ну что ж тогда. Значит, в Скотланд-Ярд, полагаю? — бодро сказал я, в особенности ни на что не надеясь.

— Вообще-то нет, сэр, это тоже не годится, сами понимаете. Они там насмерть узколобы. Мы думали, может, в нашу Сельскую больницу, что в сторону Эшера.

Однажды Мартленд в минуту несдержанности поделился со мной сведениями о «Сельской больнице», после чего кошмарные сны не отпускали меня несколько ночей.

— Нет нет нет нет, нет нет нет! — жизнерадостно вскричал я. — Я ни за что не осмелюсь утруждать вас, ребята, столь долгой прогулкой.

— Ну что ж, — произнес Страхолюдина-II, впервые распустив язык, — как тогда насчет вашей собственной сельской дачки возле Стоук-Поджис?

Должен признаться, тут я самую малость мог побледнеть. Моя частная жизнь — книга, открытая для всех и каждого, но я все же пребывал в убеждении, что «Поссет» — убежище, ведомое лишь нескольким моим ближайшим друзьям. Там нет того, что можно счесть незаконным, однако я сам держу там кое-какое оборудование, которое кое-кто мог бы счесть фривольным. Немножко в духе мистера Норриса — ну, сами понимаете.

— Сельский домик? — парировал я, быстрый как молния. — Сельскидомик сельскидомик сельскидомик?

— Именно, сэр, — подтвердил Страхолюдина-II.

— Милый и уединенный, — съязвил его простодушный партнер.

После нескольких фальстартов я высказал предположение (теперь уже невозмутимо, обходительно, бесстрастно), что приятнее всего сейчас было бы сходить и навестить старину Мартленда: восхитительный парень, ходил со мной в одну школу. Похоже, они были счастливы подхватить любое мое предложение — при условии, что оно таково, — ив следующий же миг мы втроем уже грузились в случайно крейсирующее поблизости такси, и С-л-II бормотал на ушко таксисту адрес, как будто я не знал, где Мартленд обитает, так же хорошо, как собственный налоговый кодекс.

— Нортгемптон-парк, Кэнонбери? — хихикнул я. — С каких это пор старина Мартленд зовет его Кэнонбери?

Они оба улыбнулись мне — эдак по-доброму. Почти столь же гадко, сколь бывает культурна улыбка Джока. Температура моего тела упала чуть ли не на два градуса, я даже почувствовал. По Фаренгейту, разумеется, — зачем мне преувеличивать?

— Я имею в виду, это даже еще не Ислингтон, — лопотал я диминуэндо, — скорее Ньюингтон-Грин, если вам небезынтересно мое мнение. То есть, что за смехотворное...

Тут я заметил, что интерьеру случайно крейсировавшего поблизости такси недостает некоторой обычной арматуры, вроде извещений о стоимости проезда, рекламных наклеек, дверных ручек. А имелись в нем зато радиотелефон и один наручник, приделанный к рым-болту в полу. Я несколько притих.

Похоже, они не считали, что наручник им понадобится; сидели и смотрели на меня задумчиво, почти доброжелательно, словно тетушки, желающие узнать, чего я хотел бы к чаю.

Мы подъехали к дому Мартленда как раз в тот миг, когда его «мини» в кружавчик продребезжала со стороны Боллз-Понд-роуд. Запарковалась она довольно неряшливо, после чего изрыгнула самого владельца, сердитого и насквозь промокшего.

Это было и хорошо, и плохо.

Хорошо, поскольку означало, что Мартленд не задержался при осаде моей квартиры: Джок со всей очевидностью замкнул мне все охранные системы в соответствии с инструкциями, и Мартленд, мастерски просочившись кинопленкой сквозь парадную дверь, наверняка был встречен моей сиреной «Лом-О-Взломщик Мод. IV» и могучими каскадами воды из автоматических противопожарных установок. Более того — затем в общее веселье влился пронзительно настойчивый звонок, закрепленный на недостижимой высоте на моем фасаде, а в полицейском участке на Хаф-Мун-стрит замигали огни — равно как и на Брутон-стрит, где располагается станция всемирно известной охранной организации, которую я всегда называю «Держи-Вора». Изящная камера-робот японского производства, делающая снимок в секунду, наверняка отщелкивала один кадр за другим из своего орлиного гнезда в потолочной люстре, но что хуже всего — вверх по лестнице уже летела мегера-консьержка, и злокачественный язык ее щелкал, как пастуший бич буров.

Задолго до того, как мы подружились с мистером Спинозой, он попросил неких своих друзей «выставить мою фатеру», как они выражаются, только ради того, чтобы я ознакомился с процедурой. Гомон колоколов и сирен был неописуем, потоки воды неотвратимы, конфликт дородных парней из автомашин «зед», [17] вспыльчивых парней из службы охраны и обыкновенных негодяев довольно ужасен, а языка консьержки, перекрывающего все остальное своей недвусмысленной омерзительностью, и вовсе нельзя было вынести. Бедный Мартленд, с удовольствием подумал я.

Вероятно, мне следует объяснить здесь, что:

(а) Люди из ГОПа, само собой, не носят при себе никаких удостоверений и тщательно стараются не попадаться на глаза обычной полиции, ибо отчасти их работа состоит в разбирательствах с легавыми-озорниками;

(б) Некие крысы преступного мира в последнее время с исключительной прозорливостью совершили некоторое количество намеренно неуклюжих и мерзких «деяний» под видом ГОПа;

(в) Обычной полиции не очень нравятся люди даже из настоящего ГОПа;

(г) Безмозглые забияки из моей охранной конторы всегда выхватывают свои перечные пистолеты, дуплексные рации, баллончики с анилиновой краской, доберман-пинчеров и резиновые дубинки со свинчаткой задолго до того, как начинают задавать вопросы.

Боже милостивый, ну там, должно быть, и катавасия случилась. И определенно благодаря одной маленькой камере всю квартиру мне мило отделает заново миссис Спон — давно пора, следует заметить, — за чей-то чужой счет.

И боже милостивый — как зол, должно быть, Мартленд.

Да — это, разумеется, плохо. Он пригвоздил меня одним-единственным тусклым взглядом, бесшумно (тучные мужчины перемещаются с поразительной грацией и т.д.) проскакал вверх по ступеням, уронил ключи, уронил шляпу, наступил на нее и наконец предвосхитил нас собственным вхождением в дом. Ничего хорошего Ч. Маккабрею это не сулило, рассудил я. Страхолюдина-II, пропуская меня вперед, оглядел меня с такой благожелательностью, что завтрак положительно вспенился у меня в тонкой кишке. Смело сжав ягодицы, я вступил в дом и с толерантной усмешкой окинул взором то, что хозяин называл, вероятно, «Гостиной». Портьер с таким рисунком я не наблюдал нигде с тех пор, как соблазнил Заведующую Пансионом своей Исправительной Школы; ковер сбежал из фойе провинциального синематографа, а на обоях присутствовали клочья крохотных серебристо-серых геральдических лилий. Да уж, воистину. И нигде, разумеется, ни пятнышка. С обстановки можно было обедать — если, конечно, закрыть на нее глаза.

Мне сказали, что я могу сесть, — на самом деле даже принудили меня к посадке. Я ощущал, как печень моя, тяжелая и хмурая, давит мне на сердце. Ланча мне больше не хотелось.

Мартленд, перепоявившись уже переодетым, был сух, возвращен в себя и искрился весельем.

— Так так так, — вскричал он, потирая руки. — Так-так.

— Я должен идти, — твердо заявил я.

— Нет нет нет, — вскричал он. — Как же, вы же только что вошли. Чего изволите выпить?

— Виски, будьте добры.

— Велли-коллепно. — Себе он начислил сполна, мне — ни капли.

«Ха ха», — подумал я.

— Ха ха, — высказался я вслух, осмелев.

— Хо хо, — лукаво парировал он.

В тишине мы затем просидели добрых пять минут — компания, судя по всему, рассчитывала, что я начну возмущенно лопотать, я же был полон решимости ни во что подобное не пускаться, лишь немного волновался, не рассердит ли это Мартленда еще пуще. Минуты мотылялись. Я слышал, как в жилетном кармане одного из Страхолюдин тикают крупные дешевые часы — вот насколько старомодны эти люди. По мостовой за окном пронесся юный отпрыск иммигрантов, во всю глотку визжа: «Мгава! Мгава!» — или что-то в этом смысле. Физиономия Мартленда упокоилась в самодовольной ухмылке напитанного портвейном и смачной беседой хозяина шикарного дома в кругу друзей и любимых. Жаркое, чесучее, зудящее отдаленным автомобильным движением молчание не прекращало раздражать. Хотелось в уборную. А они продолжали смотреть на меня — вежливо, внимательно. Умело.

Наконец Мартленд выкарабкался из кресла с поразительной грацией и т.д. и водрузил на проигрыватель пластинку, после чего привередливо выставил баланс квадрофонических колонок. Очень славный альбом с записями проезжающих мимо поездов — мы все такие покупали, когда впервые могли позволить себе стерео. Я никогда не устаю от такой музыки.

— Морис, — вежливо обратился Мартленд к одному из своих хулиганов. — Не будете ли вы любезны принести двенадцативольтовую автомобильную батарею высокого напряжения? Она подзаряжается в подвале... А вы, Алан, — обратился он к другому, — будьте добры задернуть шторы и спустить с мистера Маккабрея брюки?

Ну и что можно совершить, когда происходит вот такое? Бороться? Какое выражение должно принять породистое лицо? Презрения? Негодования? Величавого безразличия? Пока я выбирал надлежащую мину, меня искусно лишили белья, а на лице моем запечатлелась только низменная паника. Мартленд деликатно оборотился ко мне спиной и занялся выжиманием дополнительных децибел из своей стерео-установки. Морис — в моей памяти он навсегда останется Морисом, — уютно пристроил первую клемму на место, а через полминуты Мартленд похотливо дал сигнал к присоединению второй. С изумительной согласованностью «Летучий шотландец» [18] стереофонически взвыл, приближаясь к переезду со шлагбаумом. Я состязался с ним монаурально.

Так и тянулся этот долгий день. Однако, должен признать, счет минутам потерян не был. Я могу вытерпеть все, за исключением боли; мало того — меня крайне расстраивает одна мысль о том, что кто-то может намеренно делать мне больно и не морщиться притом. Эти люди, похоже, инстинктивно знали тот рубеж, на котором я решился вскричать «капиви», [19] ибо когда я после этого пришел в себя, они уже снова надели на меня брюки, а в трех дюймах от моего носа маячил огромный стакан виски, и с поверхности жидкости мне подмигивал стеклярус пузырьков. Пока я пил, окружающие лица зыбко консолидировались: на вид — добрые, довольные мной, гордые мной. Я их не опозорил, понимал я.

— С вами все в порядке, Чарли? — участливо спросил Мартленд.

— Я немедленно должен отлучиться в уборную, — ответил я.

— И отлучитесь, мой дорогой мальчик, отлучитесь. Морис, поспособствуйте мистеру М.

Морис отвел меня в детский тубзик: детвора вернется из школы еще только через час, сообщил он. Я обрел некоторое утешение в белочках и зайках Маргарет Тарант.  [20] А утешение мне требовалось.

Когда мы возвратились в Гостиную, граммофон распространял, если угодно, «Лебединое озеро». У Мартленда ум незамысловат: вероятно, соблазняя продавщиц, он ставит на вертушку «Болеро» Равеля.

— Ну, выкладывайте, — нежно, чуть ли не ласково сказал он — таким он представляет себе абортмахера с Харли-стрит.

— У меня попа болит, — проскулил я.

— Да, да, — ответствовал он. — Но фотография.

— Ах, — глубокомысленно изрек я, качая головой. — Фоготрафик. Вывлыли мновиски наглодный жлудок. Выжзна шшояне обедал.

С этими словами довольно театральным манером я вернул им некоторое количество потребленного напитка. На лице Мартленда отразилась досада, но я решил, что на чехол его софы излияние подействовало благотворно. Следующие две или три минуты мы обошлись без дальнейшего ущерба для нашей новообретенной взаимности. Мартленд пояснил, что фотографию они и впрямь обнаружили — за Тернером в Национальной галерее в 5.15 утра. Она была заткнута за «Улисса, высмеивающего Полифема» (№ 508). Он продолжал, будто на судебном разбирательстве:

— На фотографии изображены э-э... две совершеннолетние особи мужского пола э-э... приходящие к соглашению.

— Вступающие во взаимодействие, вы имеете в виду?

— Вот именно.

— И одно из лиц оказалось вырезано?

— Оба лица.

Я встал и дошел до того места, где покоилась моя шляпа. Два чурбана не пошевелились, но как бы навострили уши. Вообще-то я далеко не в той форме, чтобы нырять в окна. Я отогнул ленту, оторвал краешек бортовки и протянул Мартленду крохотный фотографический овал. Он тупо взглянул на него.

— Что ж, мой дорогой мальчик, — мягко сказал он. — Нехорошо дразнить наше любопытство. Кто этот джентльмен?

Настал мой черед глядеть тупо:

— Вы в самом деле не знаете?

Он обозрел овал снова.

— Ликом ныне гораздо более волосат, — подсказал я.

Он покачал головой.

— Парень по фамилии Глоуг, — сообщил я. — Своим друзьям по некой непристойной причине известен как «Фугас». Он сам сделал этот снимок. В Кембридже.

Мартленд — неожиданно, необъяснимо — весьма и весьма озаботился. Равно как и его кореша, которые вдруг все сгрудились, передавая из одних немытых рук в другие крохотное изображение. После чего все закивали — сперва неуверенно, затем убежденно. Выглядели они при этом довольно забавно, но я слишком утомился, чтобы поистине этим зрелищем насладиться.

Мартленд развернулся ко мне — лицо его сулило пагубу.

— Полноте, Маккабрей, — изрек он, отбросив всю учтивость. — Выкладывайте на сей раз все. И быстро, пока я не вышел из себя.

— Сэндвич? — застенчиво попросил я. — Бутылочку пива?

— Позже.

— Ой. Ну ладно. Фугас Глоуг пришел три недели назад. Отдал мне свое вырезанное лицо и попросил хранить понадежнее — оно означало амнистию для него и деньги в банке для меня. Объяснять он ничего не стал, но я знал, что он не вздумает и пытаться меня надуть — Джок приводит его в ужас. Еще Глоуг сказал, что впредь будет звонить мне каждый день, а если один пропустит, это будет означать, что у него неприятности, и я должен передать вам, чтобы спросили у Тернера в Национальной галерее. Вот и все. Насколько я знаю, Гойя тут ни при чем, — я просто ухватился за возможность шепнуть вам словцо. А у Фугаса действительно неприятности? Вы упекли его в свою проклятую Сельскую больницу?

Мартленд пренебрег ответом. Лишь постоял, глядя на меня и потирая щеку — скрежет при этом стоял гадкий. Я едва не расслышал, как он прикидывает, не вытянет ли из меня батарея немножко больше правды. Я надеялся, что нет: правду следует предоставлять тщательно отмеренными порциями, чтобы у Мартленда разыгрался здоровый аппетит ко лжи, подаваемой позднее.

Вероятно, он решил, что я не лгу, — пока, во всяком случае; быть может, ему просто хватило треволнений.

На самом же деле он даже отдаленного понятия не имел, насколько ему придется поволноваться.

— Уходите, — в конце концов промолвил он.

Я взял шляпу, отряхнул ее, направился к двери.

— Не уезжать из города? — подсказал я уже у порога.

— Не уезжайте из города, — рассеянно отозвался он. Не хотелось напоминать ему о сэндвиче.

Я вынужден был пройти много миль, прежде чем отыскалось такси. Все дверные ручки у него были на месте. И я крепко уснул — сном доброго и преуспевающего лжеца. Боже милостивый, во что превратилась квартира. Я протелефонировал миссис Спон и сообщил ей, что готов к косметическому ремонту. Она приехала незадолго до обеда и помогла нам привести все в порядок — успех ее не испортил, — а после мы провели беззаботный час перед камином, выбирая чинтс, [21] обои и прочее; а после все втроем расселись за кухонным столом и поглотили такую огромную жареху, какую немногие в наше время готовят.

Миссис Спон покинула нас, и я сказал Джоку:

— Знаешь что, Джок? — и он ответил мне:

— Не, чего?

— Я думаю, мистер Глоуг мертв.

— От жадности, должно быть, — эллиптически заметил мой камердинер. — И кто, по вашему разумению, его, стало быть, ухайдакал?

— Мистер Мартленд, полагаю. Но сдается мне, что в кои-то веки об этом пожалел.

— Э?

— Именно. Что ж, доброй ночи, Джок.

— Доброй ночи, мистер Чарли.

Я разделся и применил еще немного «Божественной помады» к своим увечьям. На меня вдруг обрушилась опустошительная усталость — со мной всегда так случается после пыток. Джок засунул мне в постель грелку, благослови его господь. Он понимает.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

И понимать я начал — в этот круг

Лишь околдован мог я забрести

Иль в страшном сне! Нет далее пути...

И я сдаюсь. Но в это время звук

Раздался вслед за мною, словно люк

Захлопнулся. Я, значит, взаперти.

«Чайльд-Роланд» [22]

Для меня заря забрезжила ровно в десять — вместе с одной из прекраснейших чашек чаю, с какими мне выпадала честь забавляться. Канарейка пребывала в великолепном голосе. Сонная улитка опять взгромоздилась на терн и не проявляла никаких признаков желания с него снисползти. Я едва поморщился, когда о себе дали знать волдыри от Мартлендовых батарей, хотя на какой-то стадии и ощутил прискорбную нехватку гусиной шеи Пантагрюэля.

Я продолжительно поболтал по телефону со своими страховыми агентами и объяснил им, как они могут вцепиться Мартленду зубами в ухо за тот урон, что был нанесен моему интерьеру, а также посулил им фотопортреты незваных гостей, как только Джок их проявит.

Затем обрядился в самый свой экстравагантный камвольный костюм в тропической весовой категории, котелок с завитыми кверху полями и пару штанов из оленьей кожи, сотворенных Лоббом в приступе гениальности. (Галстух мой, если не изменяет память, был разновидности «фуляр», [23] преимущественно — «мерде-дуа» [24]расцветкой, хотя почему вас это должно интересовать, я и вообразить не могу.) Подобным образом экипированный — и с недурственно навазелиненными волдырями, — я профланировал в Парк, дабы обынспектировать пеликана и прочих своих пернатых друзей. Они оставались в превосходной форме. «Такие погоды, — казалось, глаголили они, — капитальны». Я одарил их благословением.

После чего нанес ознакомительный визит в трущобы художественно-торгового района, тщательно стараясь не меняться в лице, разглядывая витрины лавок... прошу прощения, галерей — с выставленными в них неряшливыми Шейерами [25] и заезженными Куккуками. [26] Хей-хо. Спустя несколько времени, удостоверившись, что за мною нет «хвоста» (обратите внимание, это важно) ни спереди, ни сзади, я нырнул во «Двор каменщика». Там, разумеется, тоже имеются галереи, но я вознамерился повидаться с мистером Спинозой, а он — торговец искусством лишь в одном, весьма специфическом смысле.

Мойше Спиноза Барзилай, говоря вообще, — это «Бэзил Уэйн и К0», величайший специалист по кузовным работам, о котором даже вы, мои невежественные читатели, наверняка слыхали, хотя и одна десятая процента вас никогда не сможет себе позволить его достославную набивку панелей, а еще меньше — просто княжескую обивку кузова. Если, само собой, вы не занижаете свое общественное положение и не являетесь по случаю индийским магараджей или владельцем техасских нефтепромыслов.

Мистер Спиноза создает очень специальные эксклюзивные кузова для величайших автомобилей мира. Он слыхал о Хупере и Маллинере [27] и высказывается о них душевно, хоть и довольно смутно. Он готов время от времени реставрировать или воссоздать старинный «роллс», «инфанту» или «мерседес» — если окажется в настроении. О «бугатти», «кордах», «хиронделях» и восьмицилиндровых «лейландах» с ним можно разговаривать. А также еще о примерно трех других «marques». [28] Но попросите его подшаманить «мини» рюшами и серебряными дозаторами кондомов или встроить в «ягуар» откидные скамьи для блуда — и он плюнет вам в глаз. Я не шучу ни капли! Более всего он любит «испано-сюизу» — «исси-сюсси». Сам я склонности этой понять не в силах, а вот поди ж ты.

Помимо этого он интересуется противозаконностью. Это у него такое хобби. Не из-за денег же, в самом деле.

В данный момент для моего лучшего клиента он перестраивал довольно поздний «роллс-ройс» «Серебряный Призрак», который я отчасти и явился инспектировать. Клиент мой, Милтон Крампф (да-да, я не преувеличиваю), обзавелся им у истинного негодяя, который стяжал это авто на какой-то ферме: оно стояло на колодах и приводило в действие соломорезку и репокрошилку после долгой карьеры скотовоза, катафалка, семейного автомобиля, охотничьего выезда, баронского свадебного подарка и передвижной трахостанции; все это, понятное дело, в обратном порядке. Мистер Спиноза отыскал для него шесть изумительно подходящих «лафетных колес» по сотне фунтов за штуку, выстроил досконально точный открытый туристский кузов «Руа де Белж» [29] и покрыл его шестнадцатью слоями белил королевы Анны, причем каждый втирался мокро-сухим способом. Теперь же он завершал оливково-зеленую обивку салона из жатого левантийского сафьяна и хорьковой щеткой наносил вручную симпатичные арабески вдоль линий «карроссери». [30] Разумеется, не собственноручно — он слеп. Вернее был.

Я обошел машину кругом, восхищаясь ею Платонически. Не имело смысла ее вожделеть — то был автомобиль человека богатого. Поглощает примерно семь галлонов на милю — это ничего, если вы хозяин нефтяного месторождения. А у Милтона Крампфа месторождений много. С начала и до конца машина встанет ему фунтов в 24 000. Сумма эта от него убавит столько же, сколько раскопки пальцем в носу. (Говорят, человек, знающий, насколько богат, вовсе ничуть не богат; так вот, Крампф — знает. Каждое утро ему звонит человек — через час после открытия Нью-Йоркской фондовой биржи — и рассказывает, насколько именно Крампф богат. Радость на весь день.)

Шкодливый подмастерье сообщил мне, что мистер Спиноза у себя в кабинете, и я проложил себе путь в те пенаты.

— Приветствую, мистер Спиноза! — жизнерадостно вскричал я. — Исключительное утро для бурления жизни.

Он злобно глянул на три дюйма выше моего левого плеча.

— Эбаый убъюбог, — сплюнул он. (Живет без нёба, понимаете. Бедняга.) — Эбаый гганый пыггобог, и гебе гвагаег гаггоггы гуг поыгагга, пыггагаг ггагый?

Остальная речь его звучала довольно грубо, и цитировать ее дословно я, пожалуй, не стану. Раздражен же он был тем, что днем раньше я отослал ему свой «эм-джи-би» с небольшой особой начинкой под обивкой в такой небожески ранний час. «С ласточкина сранья», по его точному выражению. Более того: он опасался, что люди решат, будто он действительно над этой машиной трудится, а у него в голове развился кошмарный мыслеобраз выстроившихся в очереди парней в матерчатых кепках, и всем до зарезу нужно, чтобы он заново покрасил их «эм-джи».

Едва он добрался до вроде бы венца своей тирады, я подбавил в голос металла:

— Мистер Спиноза, — сказал я. — Сюда я пришел не для того, чтобы обсуждать свои отношения с моей мамочкой, кои могут служить предметом дискуссии лишь между мной и моим психиатром. Я пришел с протестом против того, что вы употребляете Неприличные Слова в присутствии Джока, а он, как вам хорошо известно, натура чувствительная.

На что мистер С. ответил еще более разнообразным ассортиментом гораздо более неприличных слов, причем некоторые мне так и не удалось разобрать, однако в мерзостности их сомневаться не приходилось. Когда воздух немного очистился, мистер Спиноза оскорбленно предложил мне прогуляться до «роллса» и обсудить его фары. С изумлением и печалью узрел я в гараже огромный и вульгарный «дуйзенбёрг» — если это правильно пишется, — о чем и не преминул заметить, чем вызвал новую тираду. Никаких дочерей у меня от роду не водилось, что, однако, не помешало мистеру Спинозе обрисовать весь их жизненный путь от родильного дома до, так сказать, уличной панели. Я облокотился на борт «Серебряного Призрака», восхищаясь мастерством оратора. «Пир разума, полет души», — так подытожил бы его речь Александр Поуп (1688-1744).

Пока мы с ним этаким цивилизованным манером пересылали друг другу пасы беседы, с южной стороны «Двора каменщика» до нас донесся звук, который я способен описать лишь как ДОНК. Более-менее одновременно с ним примерно в трех футах к северу от моего пупка случился БЗДЫНЬ, и на дверной панели «Серебряного Призрака» образовалась довольно крупная папула. Сопоставив одно сдругим во мгновение ока, я улегся наземь, даже не подумав о дороговизне моего костюма. Послушайте, в конце концов я матерый трус. Мистер Спиноза, оглаживавший в тот момент дверцу рукой, осознал, что кто-то покушается на качество его кузовных работ. Он выпрямился и вскричал:

— Эй! — хотя, возможно, это было «Ой!».

Снаружи раздался еще один ДОНК, за которым на сей раз последовал никакой не БЗДЫНЬ, а некий отчетливый чвак, — и большая часть затылка мистера Спинозы изобильно распределилась по стене, у которой мы с ним стояли. На мой костюм, с радостью могу вам доложить, ничего не попало. Вслед за чем мистер Спиноза тоже прилег — но уже, разумеется, опоздал. В его верхней губе возникла иссиня-черная дыра, а из угла рта выпрыгнула часть искусственной стоматологической конструкции. Выглядел он довольно зверски.

Хорошо бы сказать, что он мне нравился, но, сами понимаете, я его никогда особо не любил.

Джентльмены моего возраста и полноты («выше среднего», как говорят портные) почти никогда не перемещаются на четвереньках по промасленным полам гаражей, в особенности — обряженными в дорогие и сравнительно неношеные тропические камвольные костюмы. Тем не менее то явно был день нарушения всех правил, посему я приник носом чуть ли не к самому полу и бежал — довольно успешно. Должно быть, выглядел я при этом презабавно, однако мне удалось перебраться через двор и ввалиться в двери «Галереи О'Флагерти». Мистер О'Флагерти, хорошо знавший моего отца, — престарелый еврей по фамилии Гроэнблаттер или как-то так, и ловок, как эфиоп. Завидев меня, он прижал ладони к щекам и покачал головой из стороны в сторону, поминально заголосив нечто вроде «Ммм-Ммм-Мммм» где-то между соль и верхним до.

— Как сегодня торговля? — храбро осведомился я голосом несколько шатким.

— И не спрашивайте, и не спрашивайте, — машинально ответил он, после чего: — Кто же это на вас напал, Чарли, мальчик мой, — чей-то супруг? Или, Б-же упаси, чья-то супруга?

— Послушайте, мистер Г., на меня никто не нападал. Просто у мистера Спинозы какие-то неприятности, мне хотелось оттуда поскорее убраться — ибо кому захочется ввязываться? — ив процессе я споткнулся и упал, вот и все. А теперь, как мой добрый друг, вы должны попросить Перса уже вызвать мне таксомотор, я не очень хорошо себя чувствую. — С мистером Г. я всегда так разговариваю, на чем ловил себя неоднократно.

Перс, маленький — потому что хозяину большой не по карману, — головорез мистера Г. с крысиной мордочкой, раздобыл для меня такси, и в обмен я пообещал мистеру Г. подослать хорошего клиента: я знал, это свяжет ему язык.

По прибытии домой я рухнул в кресло, неожиданно содрогаясь от запоздалого ужаса. Джок заварил чашку изумительно освежающего чая с мятой, от которой мне получшело несоизмеримо — тем более когда я запил ее четырьмя жидкими унциями виски.

Джок заметил, что, если я стану утверждать, будто меня сбило автотранспортное средство, страховое агентство купит мне новый костюм. Подобное замечание довершило мое исцеление, и я незамедлительно связался с агентами, ибо мой бонус «безопасного водителя» давно истаял в дымке времен вместе с детством. Ничто не сравнится с небольшой страховкой, если требуется разгладить морщины на обеспокоенном челе, — поверьте мне на слово. Джок тем временем отправил девочку привратника на такси в «Прюнье» за ланчем «а порте». [31] В него входило миленькое суфле с палтусом, «Варьете Прюнье» (шесть устриц, и всякая наособицу приготовлена) и два их фирменных «пти-по-де-крэм-де-шоколя». [32]

Я немного вздремнул, проснулся значительно умиротворенным и остаток дня с пользой провел наедине с моей ультрафиолетовой машиной и восковым карандашом, размечая участки перекраски («усиления», как мы называем это в нашем ремесле) роскошного панно, принадлежащего кисти — ну, более-менее кисти — Аллунно ди Амико ди Сандро. (Дай бог здоровья Беренсону, [33] я всегда говорю.) После чего набросал несколько пассажей своей работы для «Берлингтон Мэгэзин», в которой я докажу — раз и навсегда, — что мадонна Тайяра [34] в музее Ашмола [35] в действительности написана Джорджоне, что бы там ни утверждал этот ужасный Беренсон.

На обед  у нас были свиные отбивные с почками внутри, жареный картофель и пиво. Я всегда отправляю Джока с кувшином за разливным и заставляю при этом надевать кепку. У пива после этого вкус лучше, а Джоку, похоже, без разницы. Девочке привратника они, изволите ли видеть, не наливают.

После обеда приехала миссис Спон, вооруженная изобилием образцов канители, кистей и кретонов на чехлы для подушек и прочего, а также с розовой противомоскитной сеткой для ширм вокруг моей кровати. Касаемо сетки пришлось явить твердость — должен признать, она была очень мила, однако я настоял, что мальчику больше подобает голубая. Я хочу сказать, у меня, конечно, имеется причуда-другая, но я же не извращенец, Христа ради, разве нет? — спросил у нее я.

Она уже начала чуточку сердиться, когда явился Мартленд и замаячил в дверном проеме, будто проблема загрязнения окружающей среды. В позе для него бесспорно застенчивой, но отчетливо угрожающей для остальных.

Нехотя они признали, что шапочно знакомы. Миссис Спон метнулась к окну. Мне известно множество людей, способных метаться, и миссис Спон из них последняя. Повисло эдакое липкое молчание — как раз того сорта, что я предпочитаю. Наконец Мартленд прошептал:

— Быть может, вам лучше попросить старушенцию покинуть нас, — и шепот его был уж чересчур театрален.

Миссис Спон набросилась на него и его От-чи-та-ла. Я слыхал о ее талантах в этой области, но ни разу не выпадала мне честь слышать, как она отмыкает свою лексическую сокровищницу. Эмоциональное пиршество, высокая литература: Мартленд зримо увял. Никто не сравнится с утонченно образованной трижды разведенной дамой во владении вербальным хлыстом. «Бородавка на заднице налогоплательщика», «юный содержанец инспектора дорожного движения» и «полковник Уигг для нищих» [36] — вот лишь несколько преподнесенных ею любезностей, но воистину их было больше, гораздо больше. Наконец она унеслась, оставив по себе облако «Рагаццы» и очень симпатичных эпитетов. На ней был костюм с замшевыми бриджами, но можно поклясться — минуя Мартленда, она влекла за собой двенадцатифутовый трен из парчи.

— Ну и ну! — воскликнул он, когда она скрылась из виду.

— Да, — удовлетворенно подтвердил я.

— М-да. Что ж, Чарли, послушайте — вообще-то я пришел, чтобы сообщить вам, как жаль мне и как стыдно, что между нами такое произошло.

Я смерил его своим фирменным ледяным взглядом. Тем, что побольше, экономичного размера.

— Я имею в виду, — продолжал он, — что вам отвратительно досталось, и мне кажется, следует все вам объяснить. Мне хочется ввести вас в картину — что даст вам некоторое преимущество, должен признать, — и э... попросить у вас э... помощи.

«Иди ты!» — подумал я.

— Садитесь, — бесстрастно произнес я. — Сам я предпочитаю стоять — по причинам, кои вскоре станут вам понятны. Я определенно намерен выслушать ваши объяснения и извинения; что, же до всего остального, обещать ничего не могу.

— Хорошо, — ответил он. Немного помялся, как тот, кто рассчитывает, что сейчас ему предложат выпить, и полагает, что вы забыли оказать ему такую честь. Осознав, что сегодня у него явно Вечер Воздержания, Мартленд продолжил: — Вы знаете, почему сегодня утром застрелили Спинозу?

— Ни малейшего, — со скукой в голосе ответил я, хотя весь день в мозгу у меня циркулировало множество версий. Неверных, впрочем.

— Выстрелы предназначались вам, Чарли.

Сердце мое безответственно затрепетало в грудной клетке. Подмышки увлажнились и похолодели, и мне захотелось в уборную.

То есть электрические батареи и так далее — это одно, в пределах разумного, само собой, но если вас кто-то желает прикончить, навсегда, — эту мысль разум принять отказывается; ему такую мысль хочется выблевать. Обычные люди просто не располагают ментальными или эмоциональными клише, что помогут им справиться с подобным известием.

— И как же вы можете быть настолько в этом уверены? — через мгновение-другое вопросил я.

— Ну, если говорить до конца откровенно, Морис полагал, что подстрелил именно вас. Поскольку именно вас и намеревался подстрелить.

— Морис? — переспросил я. — Морис? В смысле — ваш Морис? И зачем же только ему это могло понадобиться?

— Ну, вообще-то я как бы ему велел.

Тут в конце концов сел и я.

Из теней у двери плавно выделилась необработанная масса Джока, подплыла и упокоилась за моим креслом. В кои-то веки дышал он носом и на выдохе жалобно присвистывал.

— Звонили,сэр?

Джок в самом деле превосходен. То есть, вообразите — сказать такое. Что за такт, что за «савуарфэр», [37] что за опора молодому хозяину в момент стресса. Мне сразу стало значительно лучше.

— Джок, — произнес я. — У тебя случайно не при себе латунный кастет? Через минуту-другую я могу попросить тебя ударить мистера Мартленда.

На самом деле Джок, разумеется, не ответил — он способен распознать риторический вопрос на слух. Но я почувствовал, как он ощупывает свой задний карман — «мою кошелку», как он его называет, — где шесть унций искусно вылепленной латуни поселились в уюте и вони еще в те времена, когда Джок работал в Хокстоне самым младшим малолетним преступником.

Мартленд же энергично и нетерпеливо качал головой:

— Все это совершенно не обязательно, совершенно. Постарайтесь понять, Чарли.

— Постарайтесь мне объяснить, — ответил я. Мрачно, как человек, мучимый болями в заду.

Мартленд подавил то, что я принял за вздох.

— Tout comprendre, c'est tout pardonner, [38] — сказал он.

— Послушайте, вот это мило!

— Чарли, да я полночи рассказывал этому кровожадному старому маньяку в Министерстве внутренних дел о том, как мы вчера с вами поболтали.

«Поболтали» — это хорошо.

— И когда я сообщил ему, сколько всего вам известно об этом деле, — продолжал Мартленд, — ничто уже не могло его разубедить, что с вами должно покончить навсегда. «С крайним предубеждением» — вот как он выразился, глупый паскудник. Начитался триллеров за чаем, должно быть.

— Нет, — любезно поправил я. — В триллеры это еще не попало, только в «Санди Таймс». Это жаргон ЦРУ. Должно быть, он читал досье «зеленых беретов».

— Это как угодно, — продолжал Мартленд. — Это как угодно... — Очевидно, ему пришелся по вкусу сей округлый речевой оборот. — Это как угодно, только я старался осведомить его, что мы пока не знаем, что знаете вы и, что самое важное, откуда вы это узнали; а посему безумием было бы ликвидировать вас на этой стадии. Э-э, разумеется, на любой стадии, но такого я сказать, разумеется, не мог, правда? В общем, я пробовал убедить его передать дело на рассмотрение министру, но он ответил,что министр к этому времени уже наверняка пьян, а сам он недостаточно упрочен в своем положении, чтобы безнаказанно тревожить его в такое время, да и в любом случае... В любом случае, мне пришлось последовать общему правилу, поэтому сегодня утром я счел наилучшим отрядить на задание Мориса — он мальчик импульсивный, — и предоставить вам честный шанс на выживание, понимаете? И, Чарли, я крайне, крайне доволен, что он подстрелил не того парня.

— Да, — подтвердил я.

Но мне стало любопытно, откуда он узнал, что утром я буду у мистера Спинозы.

— А откуда вы узнали, что утром я буду у мистера Спинозы? — как бы между прочим поинтересовался я.

— Так ведь Морис за вами следил, Чарли. — Распахнув глаза, точно это само собой разумеется.

«Чертов лжец», — подумал я.

— Понимаю, — сказал я.

Я извинился и вышел под предлогом того, что мне нужно переодеться во что-нибудь поудобнее, как в таких случаях говорят распутницы. Что-нибудь поудобнее было изумительно вульгарным смокингом из синего бархата, в который миссис Спон некогда собственноручно вшила целую паутину хитроумно расположенной тесьмы, поддерживающей довольно ненадежный древний револьвер шулера с колесных пароходов — с золотыми накладками, калибром где-то около .28. У меня осталось всего одиннадцать допотопных патронов шпилечного воспламенения и я серьезно сомневался в их полезности, не говоря уже о безопасности. Они, однако, не предназначались для чьего-нибудь убийства — просто я сам должен был почувствовать себя молодым, крутым и умелым. Люди, у которых пистолеты для убийства других людей, хранят их в коробках или ящиках; а если вы носите пистолет на себе, то это просто для того, чтобы увереннее держаться в седле. Я прополоскал рот зубным эликсиром, заново смазал вазелином волдыри и легким галопом вернулся в гостиную — гордый, насколько позволяло мне седло с высокой лукой.

За креслом Мартленда я помедлил и задумался, насколько не нравится мне его затылок. Нет, не складки тевтонского жира, кои топорщились свиной щетиной, ничего подобного, отнюдь; лишь аккуратное и ненавистное самодовольство, ничем не подкрепленная, однако неуязвимая наглость. Как у женщины-журналистки, ну ей-богу. Я решил, что могу позволить себе роскошь утраты самообладания — это впишется в ту картину, которую я желал бы нарисовать. А потому я вытащил револьверчик и ввинтил его дулом в левое слуховое отверстие Мартленда. Тот сидел по-настоящему тихо — с нервами у него никаких неполадок не имелось, — и говорил жалобно:

— Ради всего святого, поосторожнее с этой штукой, Чарли, патроны шпилечного воспламенения весьма и весьма нестойки.

Я повинтил еще немного; от этого становилось лучше моим волдырям. Как это на него похоже — совать нос в мое разрешение на огнестрельное оружие.

— Джок, — бодро сказал я, — сейчас мы дефенестрируем мистера Мартленда.

Глаза Джока зажглись:

— Я принесу бритву, мистер Чарли.

— Нет-нет, Джок, не то слово. Я имею в виду, что мы сейчас выкинем его из окна. Из окна твоей спальни, я думаю. Да, а сначала мы его разденем и скажем, что он с тобой заигрывал, а потом выпрыгнул сам в неистовстве отвергнутой любви.

— Послушайте, Чарли, нет, в самом деле, какая гнилая и грязная мысль. То есть подумайте о моей жене.

— Я никогда не думаю о женах полицейских — их красота сводит меня с ума, как вино. Как бы то ни было, оттенок содомии заставит вашего министра прихлопнуть все это дело Уведомлением Д, [39] а это нам обоим полезно.

Джок уже выводил его из комнаты посредством «Пойдем-Со-Мной-Тихонько» — приема, который предполагает болезненное участие мизинца жертвы. Джок выучился этому от медсестры душевно-оздоровительного заведения. Там тоже работают умелые парни.

Джокова спальня, как водится, буквально разрывалась от того, что в «Дабл-Ю.1» сходит за свежий воздух, — вещество потоком вливалось в широко распахнутое окно. (И почему только люди строят дома, чтобы не впускать в них климат, а затем дырявят стены, чтобы все-таки его впустить? Никогда не пойму.)

— Покажи мистеру Мартленду, какие в этом районе шипастые ограды, Джок, — противно сказал я. (Вы и представить себе не можете, каким противным оказывается мой голос, если я прилагаю усилия. Некогда я служил адъютантом — в настоящей Гвардии.) Джок высунул Мартленда и придержал, чтобы тот смог насладиться зрелищем, затем приступил к раздеванию. Мартленд стоял, не оказывая сопротивления, и в уголке рта у него трепетала сомнительная улыбка, пока Джок не начал расстегивать на нем ремень. После чего Мартленд заговорил — и поспешно.

Вся тяжесть песенки его сводилась к тому, что — если только удастся разубедить меня в необходимости

продолжения выбранного мною курса действий, — он обо всем договорится, и я получу:

(i) несказанные богатства Востока,

(ii) его неувядающее уважение и почет, и

(iii) судебный иммунитет для меня и моих близких, да-да, вплоть до третьего и четвертого колен. Вот в этом месте я навострил уши. (О как же хотелось мне действительно уметь шевелить ушами, а вам? Казначей моего колледжа умел.)

— Странным образом вы меня заинтересовали, — сказал я. — Оставь его в покое на минутку, Джок, ибо сейчас он нам Расскажет Все.

Мы его больше и пальцем не тронули — не умолкал он по собственной воле. Не нужно быть трусом, чтобы не любить падений с тридцати футов на шипастые ограды, особенно в голом виде. Уверен, на его месте я бы тоже проболтался.

История до сего момента была такова, а именно: Фугас Глоуг с необычайным отсутствием изящества влез этой «клубничкой» непосредственно в ухо своему старому Однокласснику — второй половине участников скетча «Приходящие к соглашению особи мужского пола», — отправив ему 35-миллиметровый контактный фотоотпечаток неприличного снимка. (Это никоим образом не входило в оговоренный план и раздражало до невероятия. Полагаю, ему до зарезу потребовались деньги на карманные расходы; бедняжка, попросил бы у меня.) Ныне весьма августейший одноклассник, живущий в постоянном ужасе перед Сестрой своей жены и другими Родственниками, решил все же расстаться с разумной суммой, о которой встал вопрос, но также пригласил помощника комиссара столичной полиции на ужин, и за портвейном раскинул осторожные щупальца, как то: «А что ваши парни сейчас делают с шантажистами, — а, Фредди?» — и так далее. Помощник комиссара, видевший некий неопубликованный материал по Однокласснику в сейфе редактора газеты, отпрянул, как испуганный жеребец. Решив, что знать о таком ему крайне непозволительно, он — возможно, из мести — сообщил Однокласснику имя и номер старины Мартленда. «Просто на случай, если кого-нибудь из ваших знакомых начнут донимать, сэр, ха ха».

После чего Одноклассничек приглашает на ужин Мартленда и предоставляет ему все новости, годные для печатной страницы. Мартленд отвечает: «Предоставьте это нам, сэр, мы привыкли иметь дело с паскудниками такого пошиба», — и принимается действовать.

На следующий день Фугаса навещает некий конюший и, благородно похмыкивая в усы командира эскадрона, вручает ему портфель-дипломат, набитый большими и грубыми на ощупь десятифунтовыми банкнотами. Пять минут спустя туда же галопом врывается Мартленд со своими гауляйтерами и уволакивает несчастного Фугаса в злополучную Сельскую больницу. Там Глоуг сводит краткое знакомство с автомобильным аккумулятором, после которого значительно мягчает и снова приходит в себя с уставным стаканом скотча под носом. Только сделан Глоуг из матерьяла попрочнее моего; так часто бывает с обычными гомосеками.

— Пфу! — говорит он вздорно — а может, и «Фи!». — Уберите от меня эту гадость. У вас что, нет шартреза? И напрасно думаете, что вы меня пугаете: я обожаю, когда меня мутузят такие большие и волосатые дорогуши.

И он это доказывает на деле, и показывает им. Всех тошнит.

А у Мартленда инструкция — лишь вколотить в Фугаса страх божий и удостовериться, что эта фотографическая неприятность прекратится немедля. В приказе ему особо подчеркнули: не напирать, — и ничего особо возмутительного не рассказали, но по природе своей, а также из привычки, развившейся за долгое время, Мартленд любопытен; кроме того, у него выработался довольно нездоровый ужас перед гомиками. И он решает добраться до самых глубин этой загадки (возможно, не самое удачное тут выражение) и вынудить Фугаса Рассказать Все.

— Очень хорошо, — мрачно говорит он. — От вот этого вам станет больно по-настоящему.

— Вы всё обещаете, — жеманится Фугас.

Поэтому на сей раз его обрабатывают так, что боль добивает до самого основания диафрагмы, — такой даже Фугас вряд ли способен насладиться. Придя в сознание, он очень сердит, но также испуган, что утратит свою привлекательность, а потому рассказывает Мартленду, что в лице достопочтенного Чарли Маккабрея у него имеется очень мощная страховка, и лучше бы им поостеречься, так что вот. После чего накрепко затыкается, и Мартленд, теперь уже в ярости, обрабатывает его еще разок: до того момента подобная обработка резервировалась исключительно для китайских «кротов». Ко всеобщему смятению, Фугас падает замертво. Сердчишко дохленькое, понимаете.

Ну что, на войне, как говорится, и похуже бывает, да и Фугас вообще-то никому на самом деле не нравился, кроме, наверное, пары-другой гвардейцев из Челсийских бараков, но Мартленд — не тот человек, который ценит милости, не означенные в договоре. Все это дело оставляет в нем осадок совершеннейшей неудовлетворенности, и в особенности — потому, что он до сих пор не разобрался, что же все это значит.

Стало быть, судите сами о его досаде, когда Одноклассник вызванивает его в нешуточной тревоге и просит прибыть к нему немедленно и привезти с собой несчастного Фугаса. Мартленд отвечает: да, разумеется, буду у вас через несколько минут, вот только э-э трудновато будет доставить мистера э-э Глоуга в данный момент. По приезде ему показывают — в совершенной потере рассудка — крайне тревожное письмо. Даже Мартленд, чей вкус несет на себе несколько пятнышек, пугается бумаги, на которой оно написано: имитация пергамента с краями сколь неровными, столь и позолоченными, на верху страницы — богато вытисненный липовый герб, а внизу — многокрасочный вид заката в пустыне. Адрес, выписанный древлеанглийскими буквицами: «Rancho de los Siete Dolores de la Virgen, штат Нью-Мексико». Короче говоря, письмо — от моего очень доброго клиента Милтона Крампфа.

И в нем говорится — заметьте, сам я это послание и в глаза не видел, предлагаю вам лишь парафраз Мартлендова отчета, — что мистер Крампф буквально преклоняется перед выдающимся Одноклассником и желает основать клуб его поклонников (!) с тем, чтобы распространять малоизвестные биографические материалы о вышеупомянутом Однокласснике среди сенаторов, конгрессменов, британских парламентариев и «Пари-Матч». (Этот последний — согласитесь, ужас.) Далее оно гласит, что на автора сего вышел некий мистер Тубус Глотк: он готов поучаствовать в начинании иллюстрированными воспоминаниями о «ваших взаимных школьных деньках в Кембридже». Кроме того, он рассуждает, как бы им троим где-нибудь встретиться и посмотреть, не получится ли придумать что-нибудь к их взаимной выгоде. Иными словами, «клубничка». Застенчивая и неуклюжая — быть может, но все всяких сомнений — она. (Таким образом, к сему моменту уже два члена труппы съехали с катушек, и лишь я один остался здравым и ответственным. Мне кажется.)

Мартленд сделал в своей повести паузу, и я не стал его торопить: ибо это очень плохие новости — если миллионер сходит с ума, страдают люди беднее его. Я так озаботился, что, не подумав, дал Мартленду выпить. Роковая ошибка — ему полагалось нервничать и дальше. А так, стоило ему насосаться старым знакомым соком, он преисполнился было самоуверенности, и фигура его снова приняла обычную, раздражающе помпезную осанку. Как же его, надо полагать, презирали собратья по офицерскому корпусу, наблюдая, как он угрозами и лизанием задниц всползает по ступеням карьерной лестницы. Но вместе с тем не следовало забывать, что он опасен — и гораздо умнее, нежели выглядит или говорит.

— Мартленд, — сказал я через некоторое время, — вы сказали, что ваши наймиты выследили меня сегодня утром до Спинозы?

— Именно. — Бодро, чересчур бодро. Он явно снова ощутил в себе силы.

— Джок, мистер Мартленд рассказывает мне выдумки. Шлепни его, пожалуйста.

Джок продрейфовал из сумрака, нежно освободил Мартленда от бремени стакана, склонился и милостиво уставился ему в лицо. Мартленд вытаращился на него в ответ, широко распахнув глаза и даже слегка приоткрыв рот. Это ошибка — открытый рот. Огромная лапа Джока описала в воздухе полукруг и хлопнула Мартленда по щеке, отдавшись звонким эхом выстрела.

Мартленд спланировал над подлокотником софы и остановился только у деревянной стенной панели. Некоторое время посидел там; его крохотные глазки сочились слезами ненависти и страха. Рот его, теперь закрытый, корчился — полагаю, он считал зубы.

— Сдается мне, с моей стороны, быть может, это глупо, — сказал я. — То есть убить вас — достаточно безопасно, это как бы свяжет все концы навсегда, не так ли, а просто-напросто делать вам больно — от такого в вас только разыграется мстительность.

Я дал ему некоторое время подумать, осознать все мерзкие подтексты.

Он подумал. Осознал. И наконец выжал из себя тошнотворную ухмылку — зверское зрелище, скажу я вам, — встал и сел снова.

— Я не стану держать на вас зла, Чарли. Осмелюсь сказать, вы считаете, что я заслужил небольшой порки за сегодняшнее утро. Вы по-прежнему не в себе, я имею в виду.

— В ваших словах что-то есть, — искренне признал я, ибо в его словах что-то было. — У меня сегодня состоялся длинный день, наполненный хандрой и увечьями. Если я немедленно не лягу, вероятнее всего, я вынесу крайне ошибочное суждение. Спокойной ночи.

С этими словами я вымелся прочь из комнаты. Рот Мартленда снова открылся, когда я закрывал дверь.

Краткая восхитительная сессия под теплым душем, пробежка дентальным средством вокруг старых бастионов слоновой кости, дуновение детской присыпки «Джонсонз» тут и там, нырок под одеяло — и я снова сам себе голова. Идиотский отход Крампфа от сценария тревожил меня, возможно, сильнее, чем покушение на мою собственную жизнь, но я чувствовал: нет ничего такого, о чем с большей выгодой я не смогу потревожиться завтра, кое, как широко известно, просто новый день.

Я выполоскал из сознания все заботы несколькими страницами Фёрбэнка  [40] и бережно и любовно отплыл в страну грез. Сон для меня — не просто отключка: это весьма позитивное блаженство, кое следует вкушать с наслаждением и знанием дела. То была хорошая ночь; сон нежил меня, словно знакомая пикантная любовница, у которой в запасе всегда есть новое удовольствие, коим можно удивить пресытившегося возлюбленного.

Волдырям моим тоже было значительно лучше.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Семь утра на солнечных часах,

Склон холма в жемчужинах росы...

«Пиппа проходит» [41]

Я восславил Джока веселой песней, едва он пробудил меня, но души в декларацию не вложил. На самом деле утро настало в десять, как обычно, и Аппер-Брук-стрит была попросту мокра. День скрипел на зубах, моросил и лип к телу, а небо несло в себе цвет мышиного помета. Пиппа осталась бы в постели, и ни одна сонная улитка в здравом уме не стала бы всползать ни на какой терн. Моя чашка чаю, обыкновенно струящаяся, как нежный дождик с небес, на вкус была — что клюка стервятника. У канарейки, похоже, случился запор, и она одарила меня угрюмым взором, а не привычной строфой-другой песенки.

— Мистер Мартленд внизу, мистер Чарли. Ждет уже полчаса.

Я зарычал и натянул на голову шелковую простыню, забуриваясь обратно в маточное тепло, где никто не может сделать вам больно.

— Посмотрели б вы на его рыло, куда я его стукнул, — любо-дорого, честно. Всех цветов.

Это меня проняло. День может предложить, по крайней мере, хоть что-то. Вопреки здравому смыслу я поднялся.

Полоскание, полдекседрина, кусочек тоста с анчоусами и халат от Шарве — все это в указанном порядке — и я был готов к любому количеству мартлендов.

— Веди меня к этому своему Мартленду, — распорядился я.

Должен признать — он действительно выглядел очень славно; и прелесть его была не только в роскошных осенних оттенках распухшего рыла — меня заворожила игра выражений, сменявших на означенном рыле друг друга. Можете составить собственный список — у меня к такому сейчас душа не лежит. Самым значительным выражением для нашего повествования, однако, было последнее: нечто вроде застенчивого фальшивого панибратства, проникнутого тщательно отмеренной долей кривизны, вроде пары капель вустерского соуса в тарелке густой подливки.

Он вспрыгнул на ноги и зашагал ко мне — пресловутым рылом вперед, вытянув руку навстречу крепкому мужскому пожатию.

— Снова друзья, Чарли? — пробормотал он.

Настал мой черед отвесить челюсть — меня прошибло потом замешательства и стыда за этого человека. Ну, то есть. Я исторг нечто вроде неприветливого клекота, и, похоже, Мартленд им удовлетворился, ибо отпустил мою руку и с удобством расположился на софе. Чтобы скрыть замешательство, я приказал Джоку приготовить нам кофе.

Его мы ждали в молчании — более или менее. Мартленд попробовал разыграть гамбит с погодой — он из тех людей, кто всегда знает, когда с насеста над Исландией поднимется новая клиновидная депрессия. Я любезно объяснил, что пока не изопью своего утреннего кофе, из меня плохой ценитель метеорологии.

(Каковы корни этой странной британской одержимости погодой? Как могут взрослые мужчины, строители Империи, всерьез обсуждать, идет дождь или нет, шел ли он и какова вероятность, что пойдет? Вы можете вообразить самых пустоголовых парижан, венцев или берлинцев за столь вздорной болтовней? «Ils sont fous ces Bretons», утверждает Обеликс, [42] и он прав. Полагаю, на самом деле это лишь еще одно проявление фантазий англичанина о почве. Даже самый урбанистичный горожанин в сердце своем — самый что ни на есть крестьянский йомен и втайне мечтает о кожаных гамашах и дробовике.)

Прибыв, кофе (как же трудно писать без абсолютного аблатива) некоторое время был цивильно заглатываем нами, передававшими друг другу сахар, сливки и прочее, время от времени лучисто и неискренне друг другу улыбаясь. Затем я это дело прекратил.

— Вы собирались мне сообщить, как узнали, что я у Спинозы, — сказал я.

— Чарли, ну почему вас так завораживает именно эта деталька?

В самом деле — очень хороший вопрос, но как раз на него я не имел намерений отвечать. Я безучастно посмотрел на Мартленда.

— О, ну вообще-то все довольно просто. Так вышло, что нам было известно: у Спинозы есть... скорее было... около четверти миллиона грязных фунтовых банкнот с Великого ограбления поезда. Он заплатил за них чистыми пятерками и получил 175 фунтов за цент. Жулик проклятый. Ну и мы знали: скоро ему придется их сбрасывать, поэтому мы наняли некоего молокососа, который работает в одной из галерей «Двора каменщика», чтобы присматривал за Спинозой. И любая э-э... интересная личность, которая к нему заглядывает, — мы сразу узнаем о ней по «уоки-токи» нашего молокососа.

— Вот как, — промолвил я. — Именно такой сюжет я называю захватывающим. А как насчет визитеров до открытия галерей?

— А, ну да — что ж, здесь нам, конечно, пришлось рисковать. То есть у нас просто нет средств на все эти слежки сменным методом. Стоит целое состояние.

Поверив ему, я мысленно вздохнул с облегчением. Мне в голову пришло еще одно.

— Мартленд, а ваш стукач — часом не карапуз по имени Перс, работает в «Галерее О'Флагерти»?

— Вообще-то да, по-моему, он.

— Так и думал, — сказал я.

Я навострил ухо: за дверью переминался Джок, сопел носом, делал себе мысленные заметки, если их уместно так назвать. Нет сомнений — мне стало гораздо легче, стоило узнать, что подкуплен только Перс; если бы со мной в уличную шлюшку вздумал играть сам мистер Спиноза, все бы провалилось. Да еще и с каким треском. Должно быть, я позволил своему лицу несколько расслабиться, ибо поймал Мартленда на том, что он любознательно на меня смотрит. Так не годится. Сменить тему.

— Ну что ж, — от всей души возопил я. — Так о чем мы договорились? Где все те богатства Востока, которые вы мне навязывали вчера? «Больше того — даже полцарства» — я полагаю, так формулировалась сумма?

— Ох, ну в самом деле, Чарли, вчера было вчера, не так ли? То есть мы оба несколько переутомились, правда? Вы же не станете мне это припоминать...

— Окно на месте, — просто ответил я, — а также Джок. И про себя могу сказать, что переутомлен по-прежнему: никто прежде не пытался хладнокровно меня убить.

— Но в этот раз я принял очевидные меры предосторожности, верно? — сказал он, похлопав себя по заднему карману. Что подсказало мне: его пистолет если где-то и на нем, то, разумеется, под мышкой.

— Давайте сыграем в игру, Мартленд. Если вы успеете достать эту штуку прежде, чем Джок вас стукнет по голове, получаете кокос.

— Ой, бросьте, Чарли, хватит петуха гонять. Я вполне готов предложить вам существенные э... привилегии и э... уступки, если вы подыграете в этом деле на нашей стороне. Вам чертовски хорошо известно, что я в дерьме, и если мне не удастся вас завербовать, этот ужасный старик в Министерстве внутренних дел опять взвоет, желая вашей крови. Что вас устроит? Я уверен, вас не интересуют те деньги, что может предложить мой департамент.

— Думаю, я бы предпочел бешеную собачку.

— Господи, Чарли, неужели нельзя посерьезнее?

— Нет, в самом деле — борзую. Серебристую такую, знаете?

— Но не хотите же вы сказать, что желаете стать королевским дипломатическим курьером? Бога ради, зачем вам? И что заставляет вас думать, будто мне удастся об этом договориться?

Я ответил:

— Во-первых, да, желаю. Во-вторых, не суйтесь не в свое дело. В-третьих, вам удастся, если придется. Кроме того, еще мне нужен дипломатический паспорт и привилегия доставить мешок с диппочтой в посольство в Вашингтоне.

Он откинулся на спинку — всезнающе и расслабленно:

— И что скорее всего будет находиться в мешке? Или это тоже не мое дело?

— Вообще-то — «роллс-ройс». В мешок он, конечно, не поместится, но весь будет увешан дипломатическими пломбами. То же самое.

Выглядел Мартленд суровым, встревоженным: недопришпоренный разум яростно проворачивался вхолостую — его «дё шво» [43] пытались осилить такой угол наклона.

— Чарли, если он будет набит наркотиками, ответ — нет, повторяю — нет. Если это грязные фунтовые банкноты в разумных количествах, я могу постараться что-то сделать, но после, думаю, защищать вас мне уже не удастся.

— Ни то, ни другое, — твердо ответил я. — Даю слово чести.

Я посмотрел ему в глаза искренне и ровно, дабы он не сомневался, что я лгу. (Эти бумажки с Поезда придется вскоре поменять, не так ли?) В ответ он тоже окинул меня взором, как надежного товарища, затем аккуратно свел вместе кончики всех десяти пальцев, разглядывая их со скромной гордостью, будто совершил что-то умное. Он думал изо всех сил, и ему было безразлично, видно это кому-нибудь или нет.

— Что ж, полагаю, в таком разрезе можно что-нибудь придумать, — наконец ответил он. — Вы, разумеется, понимаете, что степень сотрудничества, которая от вас ожидается, будет пропорциональна сложности обеспечения того, что вы для себя просите?

— О да, — солнечно ответил я. — Вы захотите, чтобы я убил мистера Крампфа, не так ли?

— Именно так. Как вы догадались?

— Это же ясно: с Фугасом теперь э-э... покончено, а потому Крампфа в живых оставлять ну никак нельзя, зная то, что знает он, правда? И могу добавить, что пережить это мне будет трудновато: так уж вышло, что он — мой неплохой клиент.

— Да, я знаю.

— Я и не сомневался, что уже должны. Иначе я бы, вероятно, об этом и речи не заводил, ха ха.

— Ха ха.

— Как бы там ни было, на такого богатого парня, как Крампф, надавить невозможно — получится только убить. Кроме того, ясно, что я могу подобраться к нему очень близко, а нанимая для этого меня, вы, по вашим оценкам, сэкономите себе целое состояние. Более того: с вашей точки зрения, никто не сравнится со мной в одноразовости, и через меня едва ли можно выйти на какое-либо официальное агентство. И наконец: если я сработаю грубо и сяду на электрический стул, вы убьете и Крампфа, и меня одним желчным камешком.

— Ну, кое-что из этого — более или менее правда, — признал Мартленд.

— Да, — сказал я.

Затем я сел за свой глупенький французский письменный столик — это его остроумный делец назвал «малёр-дю-жур», [44] поскольку сильно за него переплатил, — и составил список того, что мне нужно от Мартленда. Довольно длинный. Пока Мартленд читал, лицо его темнело, но он все выдержал, как настоящий маленький мужчина, и тщательно сложил бумажку себе в бумажник. Я заметил, что наплечной кобуры у него все-таки нет, но то по-любому была не первая моя ошибка за весь день.

Кофе к этому времени уже остыл и превратился в гадость, поэтому я любезно вылил Мартленду в чашку все, что осталось. Полагаю, он не заметил. После этого, сказав пару дружеских банальностей, он откланялся; в какой-то миг я испугался, что он опять захочет пожать мне руку.

— Джок, — сказал я. — Я отправляюсь обратно в постель. Будь так любезен — принеси мне все лондонские телефонные книги, полный шейкер коктейлей — любых, пусть они будут сюрпризом, — и несколько сэндвичей с кресс-салатом и мягким белым хлебом.

Постель — единственное место, годное для продолжительного телефонирования. Кроме того, она изумительно предназначена для чтения, спанья и слушания канареек. Она — не очень хорошее место для секса: секс должен происходить в креслах, или в ванных, или на лужайках, которые только что причесали, но давно не стригли, или на песчаных пляжах, если так вышло, что вы обрезаны. Если вы слишком устаете, чтобы заниматься сексом где-либо, кроме постели, вероятно, вы все равно слишком устаете, и вам нужно экономно расходовать свою мужскую силу. Женщины, как правило, — большие сторонницы секса в постели, поскольку им есть что прятать — неважные фигуры (обычно), и есть что греть — холодные ноги (всегда). С мальчиками, разумеется, все иначе. Но вы это, вероятно, и так знаете. Я не должен впадать в дидактизм.

Через час я восстал, обернул свою персону в тяжелый габардин и трикотажную «рогожку» и спустился в кухню, чтобы предоставить канарейке еще один шанс отнестись ко мне воспитанно. Она была более чем — песенкой едва не порвала свои крохотные кишки, клянясь, что все еще будет хорошо. Ее заверения я принял сдержанно.

Призвав пальто и шляпу, я затопотал вниз — по субботам я лифтом никогда не пользуюсь, это мой день активных упражнений. (Нет, наверх я, естественно, езжу.)

Из своей берлоги появилась консьержка и что-то принялась мне тараторить; я заставил ее умолкнуть, поднеся палец к губам и значительно подняв брови. Способ никогда меня не подводит. Она уползла, гримасничая и строя мне рожи.

До «Сотби» я дошел пешком, почти всю дорогу втягивая животик — чертовски для него пользительно. Продавалась одна картина, мне принадлежавшая, — маленькое полотно с баржей венецианского аристократа, гондольерами в ливреях на ней и изумительно синим небом. Я приобрел его несколькими месяцами раньше в надежде убедить себя, что оно принадлежит кисти Лонги, [45] но все мои усилия пропали втуне, и я выставил его на «Сотби», где картину аскетически определили как «Венецианскую школу, XVIII век». Цену я довел до той суммы, которую заплатил, а затем предоставил картину самой себе. К моему восторгу, она проскакала еще триста пятьдесят, после чего ее отбарабанили человеку, которого я презираю. В данный момент работа наверняка уже красуется в витрине на Дьюк-стрит с табличкой «Мариески» [46] или какой-нибудь подобной чепухой. Я задержался еще на десять минут и прибыль потратил на сомнительного, но восхитительно озорного Бартоломеуса Шпрангера, [47] который показывал Марса, приходующего Венеру, не сняв шлема, — какие манеры! По пути из залов я протелефонировал богатому индюководу в Суффолк и продал ему Шпрангера заглазно, за неназванную, как говорится, сумму, после чего праведно поковылял к Пиккадилли. Ничто не сравнится с чуточкой сделок, чтобы немного встряхнуться.

Через Пиккадилли — и даже не сильно напугавшись, — сквозь «Фортнумз» — ради прелестных запахов, — пару шагов по Джермин-стрит — и я уже уютно устроился в «Баре Жюля», где заказывал себе ланч и впитывал пятую «Белую леди». (Забыл сообщить вам, что за сюрприз приготовил мне Джок; прошу прощения.) Будучи серьезным гастрономом, я, разумеется, сожалею о коктейлях, но, с другой стороны, я так же сожалею о нечестности, промискуитете, нетрезвости и множестве других прелестей.

Если кто-то и следовал за мной до сего момента — на здоровье, я так считаю. Однако днем мне было потребно личное пространство, где нет места мальчикам из ГОПа, поэтому за едой я время от времени тщательно осматривал обеденный зал. Ко времени закрытия все население бара сменилось, за исключением одного-двух постоянных жильцов, которых я знал в лицо; если и есть за мной «хвост», он должен быть снаружи и очень сердит.

Он и был — снаружи и сердит.

Кроме того, это был человек Мартленда, Морис. (Я, надо полагать, и не рассчитывал на самом деле, что Мартленд станет играть честно: школа, куда мы оба ходили, была не очень хороша. Привольна с содомией и прочим, но сурова с честной игрой, благородством и другими дорогостоящими приложениями, хотя в школьной Капелле о них говорилось много. Холодные ванны, само собой, в изобилии, но вас, кто никогда в жизни такую не принимал, возможно удивит, что реальная холодная ванна — величайший родитель животных страстей. К тому же — паршиво действует на сердце, как мне говорят.)

Перед лицом Морис держал газету и разглядывал меня сквозь дырочку, в ней проковыренную, — совсем как в детских сказках. Я сделал пару быстрых шагов влево — газета развернулась за мной следом. Затем три вправо — и снова газета повернулась, как щиток полевого орудия. Выглядело глупее не придумаешь. Я подошел к нему и сунул палец в дырочку.

— Бе! — сказал я и стал ждать его сокрушительного ответа.

— Уберите, пожалуйста, палец из моей газеты, — сокрушительно ответил он.

Я пошевелил пальцем еще, высунув нос из-за верхнего обреза газеты.

— Отвали! — рявкнул Морис, побагровев.

Так-то лучше.

Я отвалил, весьма довольный собой. За углом Сент-Джеймс-стрит шаркал ногами полисмен — этакий юный, розовый и гневливый страж порядка, какие часто попадаются в наши дни. Амбициозный, добродетельный — сущий дьявол со злоумышленниками.

— Офицер! — рассерженно заклекотал я. — Меня только что непристойно домогался вон тот жалкий негодяй с газетой. — Трясущимся пальцем я ткнул в сторону Мориса, который виновато завис на полушаге. Полисмен побелел губами и обрушился на него — тот по-прежнему балансировал на одной ноге, распростерши газету, и выглядел поразительно, как жестокая пародия «Эрота» Гилберта на Пиккадилли-Серкус. [48] (А вам известно, что Эрос сделан из алюминия? Я уверен, что где-то в этом таится мораль. Или шутка.)

— Я буду у вас в участке через сорок минут, — крикнул я вслед полисмену и юркнул в проходящее такси. В нем все дверные ручки были на месте.

Итак, я вам уже сообщал, что люди Мартленда проходят годовую подготовку. Эрго, [49] такое быстрое засечение Мориса означало, что Морис находился там исключительно для того, чтобы его засекли.

У меня заняло много времени, но в конце я засек и ее — дородную, чисто выбритую тетушку в «триумф-геральде»: отличная машина, чтобы следить за людьми, неприметная, легко паркуемая и с окружностью поворота туже, чем у лондонского такси. Хотя несправедливо, что у тетушки при себе не оказалось спутника. Я просто выскочил на Пиккадилли-Серкус, нырнул в один выход подземки и вынырнул из другого. «Триумф-геральды» паркуемы не так легко.

Второе такси доставило меня на Бетнал-Грин-роуд, Шордич, — превосходное место, где практикуются всевозможные мудреные ремесла. Получив баснословные чаевые — таков мой глупый обычай, — таксист «дал» мне «Ностальгию по четвертой на Кемптон-Парке». Никак не способный взять в толк, что, ради всего святого, он имел в виду, я поднялся по лестнице в студию моего «подкладочника».

Здесь мне лучше объяснить, что такое «подкладка». Большинству старых картин перед чисткой требуется новая основа. В своем простейшем виде это подразумевает пропитку картины клеем, «композитом» или воском, затем, так сказать, связку ее с новым холстом посредством горячего пресса и гнета. Иногда старый холст восстановлению не подлежит; иногда во время работы краска отстает (картина «вздувается», как говорится). В любом из этих случаев потребен «перевод». Это означает, что картину следует укрепить лицом вниз и удалить с краски все волокна старого холста до единого. После чего на оборотную сторону краски приклеивается новый холст, и ваша картина вновь здорова. Если же она написана на доске (дереве), и та сгнила или червива, поистине замечательный «подкладочник» способен отскоблить все дерево и оставить лишь корку краски, на которую затем он цепляет холст. Все это — очень, очень хитрая работа, и высоко оплачивается. Хороший «подкладочник» неплохо представляет себе подлинную ценность картины, попавшей к нему в обработку, и обычно запрашивает соответственно. Он зарабатывает больше многих торговцев, его нанимающих. Он незаменим. Любой идиот может почистить картину — многие этим и занимаются, — и большинство умелых художников могут укрепить (подретушировать) или заменить недостающие частички краски; вообще-то многие знаменитые художники хорошо зарабатывают таким побочным занятием, особо его не афишируя. (Очень тонкие работы, вроде судового такелажа, часто пишутся для простоты лаком; его чистить адски трудно, поскольку он, разумеется, сходит вместе с грязной лакировкой. Следовательно, многие чистильщики просто фотографируют такелаж или что там еще бывает у них, беззастенчиво его счищают, а затем пишут заново по фотографии. Ну а почему нет?) Но хороший «подкладочник», как я сказал, — это жемчужина, цены не имеющая.

Пит на жемчужину не похож. Он похож на грязного и зловещего валлийца, но у него причудливо отменные манеры, кои даже самые низменные кельты демонстрируют у себя дома. Он открыл протокольную банку «Спама» [50] и заварил огромный железный чайник славнейшего и крепчайшего «Брук-Бонда Пи-Джи Типс». [51] Я поспешно вызвался приготовить хлеб с маслом — ногти у него нечисты, — и порезать «Спам». Изумительное чаепитие, я обожаю «Спам», а в чае плавало конденсированное молоко, и жидкость получилась густо-оранжевого цвета. (Как отличается, как сильно отличается это от домашнего уклада нашей дражайшей королевы.)

Я сообщил Питу, что с «Сотби» прибудет Шпрангер, и я считаю, что драпировка, закрывающая «возрадуемся» Венеры, — позднейшее наслоение и, вероятно, скрывает под собой отменный образец прищура монахини.

— Скреби, — сказал ему я, — но скреби осторожно.

После чего мы удалились в его студию под самой крышей, дабы я мог проинспектировать ход работ. Все весьма удовлетворительно. Ему выпало множество хлопот с моим маленьким сиенским триптихом (это так пишется?), но с другой стороны, хлопоты эти не прекращались вот уже полтора года. Я так и не получил за него счет, а теперь, наверное, уже и не получу.

Затем я рассказал ему о мистере Спинозе и растолковал некоторые новые в связи с этим мероприятия. Ему они пришлись совершенно не по вкусу, но визжать он перестал, когда я, некоторым образом, заткнул ему рот золотом. Деньги он хранит в коробочке для чая, если вам интересно. Теперь следовало пережить еще одно испытание, и я смогу освободиться от его кариозного дыхания с луковой приправой.

— Есть у меня время, стало быть, на песенку, а? — вскричал он застенчиво и радушно, точно интендант, раздающий профилактические средства.

— Капитально, капитально, — ответствовал я, потирая лицемерные ручонки. Пит уселся за свой электрический органчик (обошедшийся ему в 400 фунтов) и одарил меня «Оборотись, о муж, и отрекись от глупств», коя тронула меня до глубины души. В большинстве валлийских голосов есть нечто занимательно неправильное — что-то картонное под слоем позолоты, раздражает меня до неимоверия. Пение Пита способно повергнуть весь набитый под завязку публичный бар в слезы чистейшего наслаждения — я такое видел, — но у меня всякий раз возникает ощущение, что я переел сэндвичей со «Спамом».

Аплодировал я громко и, поскольку в данный момент он был мне особенно незаменим, робко испросил еще один номер. Он меня оделил «Есть источник, биющийся кровью» — эта песенка никогда не упадает на недовольные уши. Я шатко доковылял по лестнице до улицы, и потроха мои были тяжелы от крепкого чая и зловещих предчувствий.

Бетнал-Грин-роуд в половине седьмого субботнего вечера — не есть «локус классикус» [52] таксомоторов. В конце концов пришлось садиться в автобус; кондуктор его был обряжен в тюрбан и возненавидел меня с первого взгляда. Я подмечал, как он меня запоминает, чтобы можно было ненавидеть и после того, как я сойду.

В глубокой депрессии я вступил в свою квартиру и вяло остановился, пока Джок освобождал меня от пальто и шляпы. После чего он направил меня к моему любимому креслу и принес стакан виски, рассчитанный на отключку клайдсдейлского жеребца. [53] Я достаточно ожил для того, чтобы воспроизвести грамзапись Амелиты Галли-Курчи, исполняющей «Un Di Felice» с Тито Скипой; [54] моя вера в бельканто сим восстановилась, и весь остальной альбом развеял остатки предчувствий. Омывшись и облачившись в смокинг, я обрел и настрой куилтоновскому славному декору ар нуво, но еще больший настрой — к устрицам «морнэй». Кроме того, я откушал безе — вещь, которую я бы и не грезил откушивать где бы то ни было еще.

Возвратившись домой, я как раз успел к грохотли-вому вестерну с Джоном Уэйном [55] по телевидению, коий я разрешил посмотреть с собой и Джоку. Мы выпили изрядно виски, ибо стоял все же субботний вечер.

Полагаю, на какой-то стадии я отправился в постель.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Но вот он начал прозревать смысл сада,

Коварного немого пред оградой

И существа, что сходно с псом и леопардом,

Подобострастно-лживого с ним рядом.

ДОЛЖНО БЫТЬ, ВЫ ЗАМЕЧАЛИ ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ, МОЙ сибаритствующий читатель, что бренди — если только вы положительно не одурманиваете себя оным, — скорее прогоняет сон, нежели вызывает его. У дешевого бренди, как мне рассказывали те, кто его пил, такое воздействие еще отчетливее. С шотландским виски все иначе: благоприятная жидкость. Честь и слава, говорю я, тому человеку, кто его изобрел, какого оттенка ни была его кожа. Воистину единственная контроверза у меня с ним — из-за того, что пероральный прием шестнадцати жидких унций порождения его ума «пер дием» [56] в течение десяти лет или около того притупляет тягу человека к свершению первородного греха. Я было полагал, что мои никнущие силы — результат подступающей старости в сговоре с апатией, естественной для матерого «курёра», [57] но Джок вывел меня из такого заблуждения. Он это называет «висячкой пивовара».

Это как угодно, только я нахожу, что потребление здорового скотча двенадцатилетней выдержки в добром количестве дарует мне шесть часов безупречной дремы, сопровождаемой понуждением встать поутру и включиться в дневную суету. Соответственно я поднялся даже без милого призыва «бохи» и протопал вниз, намереваясь растолкать Джока и указать ему на преимущества раннего подъема. К легкой моей досаде, он оказался уже не только на ногах, но и вне квартиры, посему завтрак я себе готовил сам: бутылочку «Басса». От всей души рекомендую. Не стану кривить душой, я предпочел бы чашку чаю, но, сказать по совести, я несколько опасаюсь этих новомодных электрических чайников: по моему опыту, они прежестоко исторгают прямо на вас свои пробки, пока вы стоите подле, ожидая, когда они вскипят.

Для раннего воскресного утра в Лондоне существует лишь одно подобающее занятие — визит на Клубный Ряд. Я на цыпочках спустился по лестнице, дабы не потревожить мою мадам Дефарж, и дошел до конюшен. Все три автомобиля были на месте, но громадный Джоков мотоциклет, который вырабатывает мощь, достаточную для освещения небольшого городка, отсутствовал. Я этак причудливо, будто истинный галл, подмигнул и пожал плечами проходящему коту: вероятно, Джок опять влюбился. Когда у таких парней начинается гон, они, знаете ли, способны проехать много миль, предварительно совершив при необходимости побег из заточения.

Клубный Ряд раньше представлял собой вереницу подозрительных личностей, торговавших крадеными собаками; теперь же это невообразимо огромный рынок под открытым небом. Я бродил по нему около часа, но старая магия не действовала. Купил я всего лишь омерзительного вида пластиковый предмет, которым можно будет дразнить Джока — под названием «Драть твою псину», — и направился домой, чересчур ополоумевший даже для того, чтобы заблудиться. Подумал было заехать на Фарм-стрит и успеть на какую-нибудь громокипящую иезуитскую проповедь, но осознал, что в моем нынешнем расположении это может быть опасно. Благозвучная логика и прозрачность пришпоренных иезуитских творений воздействует на меня, как песни сирен, и меня не отпускает ужас, что настанет день и я Буду Спасен — точно женщина в менопаузу; и как же тогда будет хохотать миссис Спон! Они действительно омывают вас в крови агнца, или это Армия спасения так говорит?

Джок уже был дома, скрупулезно невпечатленный моим ранним подъемом. Мы не подвергли друг друга допросу. Пока он готовил мне завтрак, я тихонько сунул «Драть твою псину» канарейке в клетку.

После чего немного вздремнул, пока не позвонил Мартленд.

— Слушайте, Чарли, — прокрякал он, — ничего не выходит. Я не могу организовать всю эту дипломатическую канитель, Мининдел велел мне идти и себе в килт напрудить.

Я был не в настроении служить игрушкой в руках мартлендов этого мира.

— Очень хорошо, — бодро отбарабанил я, — давайте обо всем этом просто забудем.

И повесил трубку. После чего переоделся и проложил курс к «Кафе Рояль» и ланчу.

— Джок, — сказал я уже на пороге. — Вскорости мистер Мартленд будет телефонировать снова с известием, что все в конце концов уладилось. Скажи ему «Хорошо», будь добр? Хорошо?

— Хорошо, мистер Чарли.

«Кафе Рояль» полнилось людьми, делавшими вид, что они заглядывают сюда частенько. Ланч мне понравился, но не помню, каков он был.

Когда я вернулся в квартиру, Джок доложил, что Мартленд являлся лично — приехал аж из того, что он называет Кэнонбери, чтобы попререкаться со мной непосредственно, однако Джок дал ему от ворот поворот.

— Он, черт бы его взял, чуть на коврик не нахаркал. — Так метко Джок обрисовал Мартлендово прощальное настроение.

Я отправился в постель и читал книжку непристойного содержания, пока не уснул, что случилось вскоре. Хороших неприличных книжек теперь не сыщешь, перевелись умельцы, понимаете? Эти шведские с цветными фотографиями — хуже всех, как считаете? Точно иллюстрации к справочнику по гинекологии.

Меня разбудила миссис Спон — ворвалась ко мне в спальню в красном и мокром на вид брючном костюме; напоминала она нелиняющую блудницу в пурпуре. Я сокрылся в простынях, пока она не поклялась, что всего-навсего пришла сыграть в кункен. Играет она в него божественно, но везет ей, бедняжке, просто кошмарно: обычно я выигрываю у нее шесть-семь фунтов, но, с другой стороны, она с меня содрала целое состояние за оформление интерьера. (Моя неизменная практика: играя в кункен, случайно оставлять одну карту в коробке — поразительно, сколько остроты извлекается из осознания того, что в колоде недостает, к примеру, девятки пик.)

Через некоторое время миссис Спон, как обычно, пожаловалась на холод — я не потерплю у себя центрального отопления, оно портит антикварную мебель и пересушивает трубы. Поэтому она, как, опять-таки, обычно, забралась ко мне в постель (послушайте, бога ради, да ей, должно быть, седьмой десяток), и мы какое-то время поиграли с ней в «ладушки». Затем она звонком вызвала Джока, и тот принес обнаженный меч, чтобы мы положили его между собой, а также множество горячих сэндвичей с пастрами на чесночном хлебе. Мы пили «вальполичеллу» — адски действует на прямую кишку, но вкусно и так недорого. Я выиграл у нее фунтов шесть-семь; у нас был такой славный вечер; слезы на глаза наворачиваются, стоит мне его вспомнить. Но какой толк лелеять подобные мгновения, когда они случаются? Они от этого портятся — их следует только вспоминать.

Когда она после финального раунда «ладушек» отбыла, Джок принес мне мой паек на сон грядущий: виски, молоко, сэндвичи с курицей и гидроокись алюминия для язвы.

— Джок, — сказал я, учтиво его поблагодарив, — мы должны что-то сделать с гадким Персом, юным мерзавцем мистера О'Флагерти.

— Я уже что-то с ним сделал, мистер Чарли. Утром, вы еще не встали.

— В самом деле, Джок? Ну честное слово, ты обо всем подумал. Ты сделал ему очень больно?

— Ну, мистер Чарли.

— Батюшки. Не?..

— Не-а. Хороший дантист исправит минуты за две. И это... он, наверно, пока не захочет ни за кем ухаживать, если вы меня поняли.

— Бедняжечка, — сказал я.

— Ну, — подтвердил Джок. — Спокойной ночи, мистер Чарли.

— И вот еще что, — бодро сказал я. — Меня тревожит гигиеническое состояние канарейкиной клетки. Ты не мог бы проследить за тем, чтобы в ней поскорее убрали, пожалуйста?

— Я уже проследил, мистер Чарли. Пока вы ходили на ланч.

— О. И все в порядке?

— Ну. Еще бы.

— Что ж, спасибо, Джок. Спокойной ночи.

В ту ночь я спал не очень хорошо.

Если бы Крампф либо Глоуг отошли от намеченного плана, я бы вынес его на своих плечах единолично, но два идиота в команде из трех человек — это уж как-то слишком. Когда Фугас Глоуг только вышел на меня, я ему сразу сказал, что в мои намерения не входит помогать ему с шантажом его августейшего Одноклассничка, — я был готов единственно познакомить Фугаса с Крампфом. Позднее же, когда Крампф предложил мне использовать фотографию — не ради грубой денежной дойки, а лишь в целях обеспечения экспорта ему «горячих» произведений искусства, — я ему позволил медленно выжать из меня неохотное согласие, но только при условии, что я сам напишу сценарий и сыграю как главную роль, так и комическую. Однако Шнобель Дуранте [58] никогда не уставал повторять: «Всем хочется залезть на сцену». Глоуг уже поплатился за эту горячку рампы, а теперь выходит, что и Крампф получает, по крайней мере, предварительный счет.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Но если к сферам царственным приближусь,

Что ныне имя носят лишь одно,

Серебряное вывью волокно

Из его пламенного брата?..

«Сорделло»

Телефон пробудил меня в самый неподобающий час понедельника. Медоточивый американский голос осведомился, не может ли он связаться с секретарем мистера Маккабрея.

— Ооодин мооомент, будьте любезны, — проворковал я, — соооединяю.

Я сунул телефон под подушку и воскурил в раздумьи сигарету. В конце концов вызвал Джока, проинструктировал его и передал трубку. Взяв ее двумя волосатыми пальцами, деликатно отставив в сторону мизинчик, мой камердинер пропищал:

— Сикритарь мистира Маккабрия слушыит, — и тут его пробило на хи-хи, что после вчерашнего фасольего пиршества оказалось сущей катастрофой; меня тоже пробило, и телефон в конечном итоге упал на пол; Медоточивый Американский Голос, должно быть, счел все это крайне странным. Выяснилось, что он — М.А.Г., то есть, — не кто иной, как секретарша полковника Блюхера из Американского посольства, и полковнику Блюхеру хотелось бы встретиться с мистером Маккабреем в десять часов утра. Джок, должным образом скандализованный, сообщил, что мистеру Маккабрею никак не возможно подняться в такой час, а принимать джентльменов в постели он обыкновения не имеет. (Еще хи-хи.) Голос, не утратив ни грана своей медоточивости, сказал, что, ну, в общем, полковник Блюхер на самом деле предполагал, что мистер Маккабрей заедет к нему, и не окажется ли десять тридцать удобнее. Джок мужественно прикрывал тылы — странное дело, но он, похоже, гордится тем, что работает на такого нерадивого человека, как я, — ив конце концов они сторговались на полудне.

Едва Джок отложил инструмент, я снова его поднял и набрал Посольство (499-9000, если угодно знать). Ответил один из красивейших голосов, что я только слышал в жизни, — пушистое млечное контральто; от него мой копчик свернулся колечками. Вполне отчетливо голос произнес:

— А не рискнуть ли и взасос вам?

— Э? — кулдыкнул я. — Что это что это?

— Американское посольство. — На сей раз прозвучало санитарнее.

— О. Да. Разумеется. Как глупо с моей стороны. Э-э, я бы хотел уточнить, не работает ли у вас некий полковник Блюхер.

Раздался щелчок-другой, приглушенное электрическое «гррр», и, не успев ничего с этим поделать, я оказался в непосредственной коммуникации с первоначальным Медоточивым (заточенным?) Голосом. Теперь она не стала утверждать, что она секретарь какого ни на есть полковника, а сообщила, что она — ВоеннАтташат, КонЧайВмиг, или СекСвоБед, или еще какая-то тарабарщина. Какие же эти воины все-таки дети.

Я же не мог без зазрения совести сказать ей, что просто звоню проверить, реальная персона этот полковник Блюхер или всего лишь Бессердечный Розыгрыш, правда? Под конец, немного полопотав, я признался, что у меня с ее стариком как бы встреча, ясно-да, типа вообще-то вроде как в полдень, и под каким номером на Гросвенор-сквер располагается, пожалста, Посольство. Такая работа ног — довольно миленькая, признайте — должна была создать мне крупный перевес в счете, но голос ответные удары наносил быстро и сокрушительно.

— Номер 24, — неколебимо прочирикал он. — Два, четыре, запишите.

После одной-двух прошамканных любезностей я отбился. Отошел на заранее подготовленные позиции, вместе с конными, пешими и артиллерией. То есть вы только прикиньте — у такого чертовски громадного здания действительно имеется, бога ради, номер дома.

Джок отвел взор: ему известно, когда его юному хозяину достается палкой по бокам.

Я угрюмо повозил свой завтрак по тарелке, затем велел Джоку отдать его незаслуженно обделенным и вместо этого принести мне большой стакан джина, в котором плескались бы оба сорта вермута и немного шипучего лимонада. Подобный эликсир — деятель проворный, доставит вас по месту жительства во мгновение ока.

Посасывая надушенную кашу, я дошел до Гросвенор-сквер — в трезвом облачении и безумном бурлении мысли. Мысли бурлили без всякой пользы: разум мой был чист, как мягкая и свежевыпавшая маска снега на девственных горах и вересковых пустошах. Кашу хватило лишь до посольских врат, в коих маячил умелого вида военный человек — стоял он по стойке, что в шутку называется «вольно». Крутой утес его нижней челюсти ясно давал понять тренированному глазу, что расположен он здесь для неподпущения коммунистической сволочи и любого прочего, вероятно, замышляющего свергнуть Конституцию Соединенных Штатов. Взор его я встретил бесстрашно и осведомился, это ли номер двадцать четыре; сие было ему неведомо, отчего мне сразу же сделалось гораздо лучше.

Мною занялась череда хорошо сработанных юных дам — они, как на крыльях, вносили меня все глубже в здание. Каждая была высока, стройна, гигиенична, грациозна и наделена поразительно крупными сиськами; боюсь, я, вероятно, даже несколько таращился. Внезапная остановка на всех парах (навигационный термин) произошла в приемной полковника Блюхера, где и восседал сам Голос. Она, как и подобает, наделена была прекраснее всех прочих. Я бы решил, что печатать ей приходится на расстоянии вытянутой руки. Не успев моргнуть глазом — я имею это в виду совершенно искренне, — я был препровожден в сам кабинет, где худощавый, пышущий здоровьем юнец в военной форме предложил мне садиться.

Стул я узнал, как только приложил к нему свое седалище. Обитый блестящей кожей, передние ножки на полдюйма короче задних. Седоку такая мебель внушает смутную тревогу, ощущение преходящести, собственной неполноценности. У меня тоже такой есть — для усаживания парней, пытающихся сбагрить мне картины. Ни под каким соусом не собирался я мириться с такой дрянью, а потому незамедлительно поднялся и направился к дивану.

— Простите меня, — заискивающе проговорил я. — У меня, видите ли, свищ. Геморрой, понимаете?

Он понял. Судя по улыбке, которую он натянул на физиономию, я бы сказал, что у него самого только что случилось прободение. Он уселся за стол. Я воздел бровь.

— Мне назначено у полковника Блюхера, — сказал я.

— Полковник Блюхер — это я, сэр, — ответил юнец.

Хоть этот размен ударами все равно проигран, я опережал в рокировке стул-диван: говоря со мной, юнцу приходилось изгибать шею и повышать голос. Для полковника он выглядел необычайно молодо, а форма странным образом сидела на нем плохо. Вы когда-нибудь видели американского офицера — куда там, американского рядового — в плохо сидящей форме?

Засунув сие соображение в ментальный кармашек для билетов, я обратился к этому человеку.

— О, а. — Вот какова была избранная мною фраза.

Вероятно, мне бы удалось высказаться лучше, будь у меня чуточку больше времени.

Он взял ручку и потерзал ею папку, лежавшую перед ним на сияющем девственном столе. К папке лепились всевозможные разноцветные флажочки, включая большой и оранжевый, с черным восклицательным знаком. У меня возникло мерзопакостное ощущение, что досье это, вероятно, озаглавлено «Достопочтенный Ч. Маккабрей», но по вторичном размышлении я решил, что папка тут просто для того, чтобы меня напугать.

— Мистер Маккабрей, — наконец произнес полковник, — ваше Министерство иностранных дел обратилось к нам с просьбой почтить вас дипломатическим laissez-passer [59] на ваше имя на временной основе. Похоже, у них не имеется намерений аккредитовать вас в вашингтонском посольстве, или же любой иной легации либо консульстве, и нашему vis-a-vis [60] в вашем Министерстве, судя по всему, о вас ничего не известно. Могу сказать, что у нас сложилось впечатление, будто ему это глубоко безразлично. Не окажетесь ли вы, быть может, любезны прокомментировать сложившуюся ситуацию?

— Не-а, — ответил я.

Похоже, это ему понравилось. Он поменял ручку и еще немного поболтал ею в папке.

— Мистер Маккабрей, вы отдаете себе отчет, что в свой доклад мне придется внести цель вашего визита в Соединенные Штаты.

— Мне следует доставить ценное антикварное автотранспортное средство под дипломатическими пломбами, — сказал я, — а кроме того, я надеюсь немного посмотреть достопримечательности Юга и Запада страны. Старый Запад меня очень интересует, — добавил я с вызовом, нагло сознавая, что в рукаве у меня припрятана карта.

— Да, в самом деле, — вежливо отозвался полковник. — Я читал вашу статью о «Британских путешественниках XIX столетия по американскому фронтиру». Очень, очень занимательно.

У меня в рукаве, где должна была находиться карта, отчетливо подуло сквозняком: гадкое это чувство — знать, что кто-то занимался исследованиями по теме «Ч. Маккабрей».

— Нас не оставляет недоумение, — продолжал он, — зачем кому-то может понадобиться дипломатически пломбировать пустой автомобиль. Я понимаю, он и в самом деле будет пустым, мистер Маккабрей?

— Он будет содержать мои личные вещи; а именно: один чемодан изящной мужской одежды, столько же дорогостоящей галантереи, холщовую сумку книг для любого настроения — не слишком неприличного свойства, впрочем, — и запас сигарет и старого шотландского виски. Я буду счастлив уплатить за последнее пошлину, если вы предпочитаете.

— Мистер Маккабрей, если мы принимаем ваш дипломатический статус... — Не помедлил ли он чуточку на этом пункте? — ...мы, разумеется, будем готовы уважать его до мельчайших деталей. Но мы, как вам известно, обладаем теоретическим правом объявить вас persona non grata; [61] хотя правом этим мы пользуемся исключительно редко по отношению к гражданам вашей страны.

— Да, — ляпнул я. — Старина Гай сам просочился, не так ли?

Он навострил уши; я прикусил язык.

— Вы хорошо знали мистера Бёрджесса? [62] — поинтересовался он, пристально разглядывая ручку на предмет обнаружения заводских дефектов.

— Нет нет нет, — вскричал я, — нет нет нет нет. Едва ли мы с парнишкой вообще встречались. Может, только баночку шербета раз-другой с ним раздавили. То есть нельзя ведь жить в одном городе с Гаем Бёрджессом и время от времени не оказываться с ним в одном баре, правда? Вопрос статистики, я хочу сказать.

Полковник раскрыл папку и прочел несколько строк, тревожным манером подняв бровь.

— Вы когда-нибудь состояли в коммунистической или анархистской партиях, мистер Маккабрей?

— Боже праведный, нет! — весело воскликнул я. — Да я — грязный капиталист. Рабочим — по харе, вот мой лозунг.

— А когда учились в школе? — нежно подсказал он.

— О. Ну да, полагаю, в школьном дискуссионном кружке я пару раз принимал сторону красных. Но в шестом классе мы все переболели если не религией, то коммунизмом — это как юношеские угри, знаете ли. Проходит, как только у вас случается надлежащее половое соитие.

— Да, — тихо подтвердил он.

Я вдруг заметил, что у него тоже воспалены сальные железы. Второй страйк — полагаю, именно так у них там выражаются. И как им только удалось наскрести обо мне столько грязи всего за два дня? Но гораздо больше нервировало вот что: действительно ли ее скребли только последние два дня? Папка на вид пухлая и замусоленная, как валлийская официантка. Мне захотелось в уборную.

Молчание все тянулось. Я закурил, чтобы показать, насколько мало меня все это смущает, но он и к такому был готов. Нажал кнопку и велел секретарше попросить уборщицу принести пепельницу. Когда просьбу выполнили, уборщица в придачу включила еще и кондиционер. Третий страйк. Моя подача.

— Полковник, — твердо сказал я. — Полагаю, я могу вам дать слово чести аристократа, — эвона как закрутил мяч, — что меня совершенно не интересует политика, а миссия моя не имеет ничего общего с наркотиками, контрабандой, валютой, торговлей женщинами, извращениями либо мафией? А касается она интересов некоторых из Наивысших Лиц Страны.

Поразительно — с такого захода, судя по всему, удалось. Полковник медленно кивнул, проставил в начале досье свои инициалы и откинулся на спинку. Все-таки в американцах сохранились любопытные реликты старомодности. Комнату заметно расслабило; даже кондиционер, похоже, сменил тональность. Я навострил ухо.

— Простите меня, — сказал я, — но мне кажется, что у вашего магнитофона закончилась проволока.

— О, благодарю вас. — Он нажал еще одну кнопку. Внутрь проскользнула вымяносная секретарша, заменила шпульку и выскользнула обратно, по пути одарив меня крохотной гигиенической улыбкой. Английская секретарша на ее месте бы фыркнула.

— Вы хорошо знаете Милтона Крампфа? — неожиданно спросил Блюхер. Матч был явно далек от завершения.

— Крампфа? — переспросил я. — Крампфа? Ну да, еще бы — очень хороший мой клиент. Надеюсь провести с нем несколько дней. Очень милый старый окорок. Малость не в себе, конечно, но он может это позволить, не так ли, ха ха?

— Не вполне, мистер Маккабрей, — вообще-то я имел в виду доктора Милтона Крампфа III, сына мистера Милтона Крампфа-младшего.

— А-а, тут-то вы меня и поймали, — честно признался я. — С его семейством я не знаком.

— Вот как, мистер Маккабрей? Однако доктор Крампф — известный историк искусств, верно?

— Это для меня новость. И какова может быть область его интересов?

Полковник перелистнул досье — возможно, это все-таки было досье Крампфа.

— Судя по всему, он опубликовал множество работ в американских и канадских журналах, — ответил он. — Включая «He-образ в средний период Дерэна», «Хромато-пространственные отношения у Дюфи», «Леже и контр-символизм»... [63]

— Хватит! — вскричал я, ежась. — Довольно. Остальные заголовки я мог бы сочинить сам. Подобное мне хорошо известно и к истории искусства не имеет ни малейшего отношения. Моя работа касается Старых Мастеров, и публикуюсь я в «Берлингтон Мэгэзин» — я сноб иной породы, нежели этот ваш Крампф, наши ученые тропы не пересеклись бы ни за что.

— Понимаю.

Ничего он не понимал, но скорее бы умер, нежели признал это.

Расстались мы в обычной суматохе неискренности. Он по-прежнему выглядел молодо — но все же не так молодо, как на первый взгляд. Я пешком отправился домой, опять в задумчивости.

Джок подготовил к моему возвращению «сотэ» из куриной печени, но желудок мой не был расположен к пиршеству. Вместо этого я сжевал банан и примерно треть бутылки джина. После чего немного вздремнул, забылся ненадолго сном, сложив руки и отплыв в страну грез. Дрема, знаете ли, — наинасущнейшая подмога в неприятностях. Для меня она подменила собой доброго, мудрого, пахнущего табаком и облаченного в твид английского папочку, которые имелись у прочих мальчишек, когда я учился в школе; с таким папочкой можно было разговаривать о всяком в долгих пеших походах по холмам; и он бы грубовато сообщал вам, что «парень право имеет только на одно — стараться изо всех сил» и «ты должен быть мужчиной», и учил бы ловить форель на муху

Мой папа был не таков.

Сон порой заменял для меня этого мифического человека: я зачастую просыпался успокоенный, получив добрый совет, — тревоги улеглись, долг ясен.

Но в этот раз пробудился я совершенно неосвеженным, и никакие хорошие вести не изобиловали в моем мозгу. Не возникло, изволите ли видеть, уютного ощущения теплой твидовой руки на плече моем — лишь застарелая боль от джина в основании черепа и смутный привкус собачьих испражнений во рту.

Помню, я сказал:

— Хей-хо, — слушая, как суетится в стакане «алка-зельцер». Попробовал испытать на себе воздействие чистой рубашки и умытого лица; стало чуточку лучше, но различные прыщики мелких хлопот по-прежнему гноились. У меня выработалась нелюбовь к совпадениям, и я не выношу умненьких молоденьких американских полковников, особенно если военная форма им не по фигуре.

В те дни я был живым и беззаботным пареньком, всегда готовым приветствовать контроверзу ради наслаждения умелым преодолением ее. Оттого я и тревожился тем, что тревожусь, если вы меня понимаете. Ощущение неминуемой кончины должно преследовать тех, у кого запор, а у меня вообще-то оного не наблюдалось.

Когда я возник на пороге комнаты уединения, Джок протянул мне жесткий конверт: его доставили, пока я спал. Рассыльного Джок обрисовал лишь как «длинный потёк мочи в котелке». Джок недрогнувшей рукой предложил ему на кухне пинту пива, и та была отвергнута с некоторой бестактностью.

Автор письма — суда по всему, помощник личного секретаря чьего-то еще постоянного под-секретаря или кого-то вроде — утверждал, что им получены инструкции предъявить мне требование (или наоборот, я уже забыл) явиться в Кабинет 504 одного из новых правительственных кварталов поуродливее в 10.30 следующего утра и там встретиться с неким мистером Л. Дж. Присядом.

А у меня, надо заметить, лишь два основных правила ведения собственной жизни, как то:

Правило А:Мои время и услуги — в полном распоряжении клиента в любое время дня или ночи, и никакие хлопоты не велики, если можно послужить интересам других людей.

Правило Б:С другой стороны, трахни меня в мозг, если на этот счет мне попробуют трахать мозги.

Я протянул записку Джоку.

— Это недвусмысленно подпадает под действие Правила Б, не правда ли, Джок?

— Напрочь подпадает, мистер Чарли.

— Там указано десять тридцать?

— Ну.

— Стало быть, разбуди меня в одиннадцать.

— Ладно, мистер Чарли.

Воспрянув духом от такого проявления индифференции, я прошелся до «Вирасвами» и глубокомысленно набил себе утробу барашком с карри и «чапати» с маслом. Изумительно одетый швейцар, как обычно, отдал мне изумительно военную честь в обмен на самую сверкающую полукрону, что я только обнаружил у себя в кармане. Почти даром. Когда у вас депрессия, ступайте и найдите себе того, кто отдаст вам честь.

Карри, по моему ограниченному опыту, — такое вещество, от которого женщинам немедля хочется лечь в постель и предаться любви; мне же после него хочется лечь в постель и сбросить с желудка тяжесть. Удивительно тяжеловесное вещество это карри.

Я многострадально довлачил свою ношу до постели, и Джок принес мне виски с содовой для остужения кроветока. Некоторое время я почитал «Нищету историцизма» Карла Поппера, [64] после чего уснул и видел уклончивые виноватые сны о пенджабских полковниках в охотничьих войлочных шляпах.

Охранная сигнализация сработала в три часа ночи. Если мы дома, работа ее принимает форму тихого хныканья, настроенного на угрожающую частоту, которое звучит в обеих спальнях, обеих ванных, гостиной и сортире Джока. Она замолкает, едва мы оба нажимаем кнопку, — чтобы мы оба знали, что бодрствуем. Я нажал свою, и сигнализация немедленно заткнулась. Я выдвинулся на предназначенный мне пост — к креслу в самом темном углу спальни, — предварительно сунув диванный валик под одеяло, чтобы сымитировать спящего Маккабрея. Над креслом развешана памятная коллекция античного огнестрельного оружия, и один из экспонатов — двустволка 8 калибра, изготовленная Джо Мэнтоном: [65] правый ее ствол заряжен мельчайшей дробью, левый — шариками от подшипников. Старомодный шнурок звонка под ней освобождает захваты, которыми ружье крепится к стене. Моя задача — таиться там в неподвижности, наблюдая за дверью и окнами. Джок тем временем проверяет коммутатор сигнализации и выясняет, где ее привело в действие, после чего размещается у черного входа, где отрезает пути к отступлению и при необходимости следует за незваным гостем наверх к моей комнате. Итак, я таился в мертвой тишине, нарушаемой лишь бременем карри, ворочавшегося у меня внутри, подобно носкам в стиральной машине. Очень трудно бояться, стискивая дробовик 8 калибра, но мне удавалось. Такого, видите ли, вообще не должно было происходить.

Спустя эон-другой сигнализация коротко бибикнула — сигнал спускаться. Пропитавшись жутью по самые жабры, я прокрался на кухню, где у двери обнаженной тенью маячил Джок, поигрывая в руке 9-миллиметровым «люгером». На коммутаторе по-прежнему неистово мигал фиолетовый огонек, отмеченный «ПАРАДНАЯ ДВЕРЬ». Парой резких кивков Джок наметил нашу тактику: я скользнул в гостиную, откуда просматриваются прихожая и парадная дверь, а Джок неслышно отодвинул засовы черного хода. Я услышал, как он выпрыгивает в коридор, — и тут он позвал меня, тихо и настойчиво. Я пробежал сквозь столовую, в кухню, в дверь. В коридоре стоял один Джок. Я проследил за его взглядом до индикатора лифта: тот говорил «5» — мой этаж. В тот же миг мотор лифта заурчал, и пятерка погасла, а Джок ринулся к верхней площадке лестницы и пропал внизу, едва ли издав хоть звук. Видели б вы Джока в действии — зрелище вводит в робость, особенно если он голый, как тогда. Я пробежал полпролета вниз, пока не удалось заглянуть в лестничный колодец: Джок занимал позицию в цоколе, двери лифта попадали в сектор его обстрела. Через секунду или две он подскочил и скрылся где-то в тылах; я не сразу понял, что лифт, должно быть, уехал в подвал. Я кубарем скатился, позабыв о страхе, подобрался лишь до третьего этажа, когда мимолетный взгляд на индикатор подсказал мне, что лифт поднимается снова. И вновь я припустил наверх, в конце концов прибыв на пятый этаж прискорбно запыхавшись. Индикатор замер на тройке. Я ворвался в квартиру, ввалился в гостиную и упал на колени перед консолью проигрывателя. Кнопка у него внутри связывалась с караулкой «Держи-Вора» — я просто истосковался по этим громилам.

На кнопку я не нажал, ибо меня кто-то двинул в основание черепа — в аккурат туда, где засела боль от джина. Подбородок мой зацепился за край консоли и я некоторое время повисел на нем, чувствуя себя преглупо. После чего меня стукнули еще раз, и я без всяких усилий скользнул сквозь пол и принялся отсчитывать в падении милю за милей.

Примерно жизнь спустя я пришел в себя — с большой неохотой. Надо мной луною нависла обширная физиономия Джока; он обеспокоенно кудахтал. Стоило мне заговорить, и в моей бедной голове раскатисто загромыхали и задребезжали отзвуки. Меня переполняли ненависть и страдание.

— Ты убил его? — кровожадно поинтересовался я.

— Нет, мистер Чарли. Я подождал немного в самом низу а лифт остановился на третьем и я еще немного подождал а потом попробовал кнопку и лифт приехал пустой поэтому я поднялся сюда и снаружи вас не было и поэтому я поднялся на верх лестницы чтобы посмотреть не видно ли вас а потом услышал как лифт опять поехал вниз и я подумал что он так может всю на хрен ночь кататься поэтому я зашел сюда вас поискать а вы тут такой лежите и я подумал...

Я вяло поднял руку.

— Стоп, — сказал я. — Я все равно сейчас неспособен за всем этим уследить. У меня голова болит. Обыщи квартиру, запри двери, доставь меня в постель и найди мне самую большую таблетку снотворного, какую только возможно изготовить. И надень на себя что-нибудь, идиот, а то простудишься и умрешь.

На этом я отключил Ч. Маккабрея как личность и позволил бедолаге вновь смыться сквозь пол в глубины бессолнечного моря.

И если кто-нибудь после этого перерезал мне глотку — на здоровье.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Упрекнуть?

За что? Я не речист, о нет, отнюдь,

Но, будь и златоустом, разве б мог

Унизиться, ей преподав урок,

Мол: «Это слишком. Это не по мне».

И, убедив отчасти иль вполне,

Ждать, чтобы мой подействовал укор

Я унижаться не привык, синьор.

«Моя последняя герцогиня» [66]

КРАЙНЕ ОСТОРОЖНО Я ПРИПОДНЯЛ ОДНО ВЕКО И быстро захлопнул его снова. Безжалостный луч солнца успел юркнуть внутрь, отчего у моего мозга открылось кровотечение.

Гораздо позднее я попытался еще раз. Солнечный свет уже был придушен, а в изножье моей постели, заламывая руки, нависал Джок. Кроме того, он держал чайный поднос, но у меня возникло отчетливое впечатление, что он также заламывает руки.

— Уходи, — хныкнул я.

Он поставил поднос и налил мне чашку чаю; в моей бедной голове это прозвучало так, словно кто-то нажал на смыв в эхокамере. Я еще немного похныкал и отвернулся, но Джок нежно поколебал меня за плечо, приговаривая «ну, ну» — или «так, так», или что-то еще в том же смысле. Я сел, чтобы ему возразить, и действие это, похоже, оставило половину моего черепа на подушке. Я предусмотрительно исследовал пораженную область: на ощупь она была вроде как ноздреватой и податливой, но, к моему удивлению, не облеплена запекшейся кровью. Я пришел к выводу, что будь у меня проломлен череп, я бы вообще не проснулся. Не то чтобы тем утром это имело значение.

Чай оказался не привычным моим «лапсангом» или «улунгом», но «Смесью Королевы Марии» производства «Туайнингз»: проницательный Джок — он знал, что подобное утро взывает к тому, что посуровее. Я проглотил первую чашку, затем Джок скормил мне два «алка-зельцера» (как же они шумят!), два «Порошка Бичема» [67] и два декседрина — в указанном порядке, и вся эта коллекция была запита второй чашкой лучшего и ярчайшего от Королевы Марии. Ни за что в жизни больше не скажу ни единого резкого слова об этой святой женщине. [68]

Вскоре я снова обрел способность к рациональному мышлению, и рациональная мысль меня побудила немедленно отойти ко сну опять. Я осел было в общем направлении подушек, однако Джок твердо меня перехватил и повсюду на мне утвердил чашки с чаем, чтобы я больше не осмелился пошевельнуться.

— Тут эта профура весь день звонит, — сообщил он. — Говорит она секретарь заместителя того секретаря и дело касается ваших подорожных грамот и если вы можете встать то немедля туда надо ехать а тот ее хрендель примет вас в любое время до половины пятого. Уже три — почти.

Пришлось, поскрипывая и покряхтывая, подымать себя на поверхность.

— Как вы считаете, кто это был ночью, мистер Чарли?

— Не сброд Мартленда, это уж точно, — ответил я. — Те ожидали бы приема по полной программе, как в последний раз. Что-нибудь пропало?

— Я чего-то не заметил.

— Ну они ведь не стали бы пускаться во все эти сложности лишь ради того, чтобы треснуть меня по затылку, тут сомнений быть не может.

— Мог быть обычный негодяй — не прозвонил нас как следует, не рассчитывал, что нас будет двое, потерял голову и по-быстренькому смылся. А вот это забыл в нашем парадном замке — потому и сигнализация не затыкалась.

«Этим» оказался карманный календарь из жесткого целлулоида, размером и формой с игральную карту; на рубашке значился пылкий призыв пить чей-то «Молочный Крепкий Портер». Такой шутя вскрыл бы любой пружинно-цилиндровый замок. Но против моего врезного «Чабба» без ручки, но с цилиндрами из фосфористой бронзы в выемках под ключ, он бесполезен — это известно любому, кто подвергся хотя бы неделе оздоровительной дрессуры в «Борстале». [69] Мне это не понравилось. Зеленые щеглы не оттачивают мастерство в пентхаусах на пятых этажах особняков по Аппер-Брук-стрит.

Я впервые задумался об этом — и чем дальше, тем меньше мне это нравилось.

— Джок, — произнес я. — Если мы спугнули его, пока он вскрывал замок, то почему же его не оказалось на месте, когда мы его спугнули? А коли на месте его не оказалось, откуда ему было знать, что нас двое? И если он бросил эту затею до того, как выскочил ты, почему он тогда бросил такую полезную карточку и зачем колобродился в лифте, а не... э-э... а-а... «по-быстренькому смылся»?

Джок несколько приоткрыл себе рот, чтобы помогло процессу мышления. Я видел — ему больно.

— Неважно, — любезно промолвил я. — Я знаю, каково тебе. У меня тоже болит. Сдается мне, что негодяй просто сунул картонку в замок, чтобы сработала сигнализация, а потом затаился в лифте. Когда же ты выскочил, он рванул вниз, чтобы тебя отвлечь. Затем — снова наверх, на третий, зная, что ты, как разумный парнишка, станешь дожидаться его внизу; из лифта на площадку и пешком на пятый, зная, что со мной можно справиться и в одиночку. Справившись, он слышит твое приближение, прячется за дверью и тихонько исчезает, пока ты приходишь на помощь своему молодому хозяину. Все призвано оставить меня одного, причем с открытой дверью, а тебя на пару минут с дороги убрать. Задуматься нам нужно не о том, как, и даже не о том, кто, — а о том, зачем.

— Чего-нть забрать...

— Если так, то это «что-нть» должно быть чем-то портативным, легко обнаружаемым — ибо много времени он себе позволить никак не мог, — и чем-то крайне важным, чтобы риск его стоил. К тому же, вероятно, — нечто прибывшее сюда недавно, поскольку от всего этого предприятия разит ароматом импровизации.

— ...или чего-нть забыть, — продолжал Джок с беспощадной логикой.

Я подскочил, отчего мигрень моя взвилась на дыбы и сокрушила меня своей десницей. То была мерзкая мыслишка, да еще какая...

— Но что, на всем белом свете, тут можно забыть? — пропищал я, ужасаясь ответа.

— Ну, например, жучок, — ответил Джок. — Или пару унций героина — чтоб хватило вас на годик упечь. Или, скажем, фунт пластида...

— Я возвращаюсь в постель, — твердо заявил я. — И не желаю иметь к этому никакого отношения. Бомбы никто не заказывал.

— Нет, мистер Чарли, вам надо к тому хренделю, замсекретаря. Я сгоняю щас в гараж и пригоню большую банку для варенья.

— Что? И оставишь меня одного в квартире, усеянной минами Теллера? [70] — взвыл я.

Но он уже пропал. Горько сетуя, я облачился в случайный ассортимент приличной одежды, на цыпочках пересек квартиру и спустился. Ничто у меня под ногами не взорвалось.

Джок ожидал меня на уровне улицы в «роллсе» — и особым подарком для меня стало то, что он надел шоферскую фуражку. Когда мы прибыли в Министерство, он даже выскочил вперед и распахнул мне дверцу — знал, что это меня приободрит, господи его благослови.

Знаете, честное слово — я не могу припомнить, чего это было Министерство; дело происходило вскоре после администрации Уилсона, [71]  изволите ли видеть, а вы же помните, как он их все перепутал и поменял все названия. Говорят, по мостовым Уайтхолла до сих пор сиротливо скитаются заблудшие госчиновники, хватают прохожих за рукава и умоляют показать им путь к Министерству технической интеграции. Жалованья им, разумеется, поступают по-прежнему из-за Жиро, [72] но больнее всего им сознавать, что родные Министерства до сих пор их не хватились.

Как бы то ни было, Джок оставил меня у этого Министерства, и разнообразные сверхъюноши повлекли меня от одной двери к другой: каждый юноша одет был изумительнее предыдущего, каждая дверь — тяжелее и безмолвнее прежней, — пока я не остался наедине с Л. Дж. Присядом. Я подготовился ко встрече с неким английским полковником Блюхером — однако совершенно ничего общего. Огромный, жовиальный, ширококостный и соломенновласый парняга спустил сапоги с пожеванного стола и накатил на меня, лучась весельем.

— Ха! — взревел он. — Капитально! Рад видеть вас на ногах и в добром здравии, молодой человек! После напряженки лучше всего — вскочить и снова в бой. Нил иллегитимус карборундум, [73] а? Не давайте ублюдкам себя измотать!

Я немощно захихикал и провалился в пухлое кожаное кресло, на которое он мне указал. Пока я озирался, в моих безжизненных руках материализовались сигары, виски и содовая. Мебель сюда, несомненно, стеклась из сельского прихода, что классом повыше: сколочено все на совесть, но какое-то потоптанное. Прямо передо мной над хозяйским креслом со школьной фотографии щурились и таращились шестьдесят крысят; над ними висел обломок весла с «Восьмерок» [74] — расколотый, обожженный, цветов Сент-Эдмунд-Холла. В углу громоздилась старая медная гильза корабельного орудия, набитая крепкими битами и рапирами со старомодными гардами «бабочкой». Две стены были завешаны ранними английскими акварелями — добротными, унылыми и синеватыми. Нет ничего тоскливее, как говаривал сэр Карл Паркер, [75] ранних английских акварелей; разве что выцветшая ранняя английская акварель. Но я съел на таких не одну деловую собаку и всегда глубоко их уважаю.

— Понимаете в акварелях? — поинтересовался Присяд, проследив за моим взглядом.

— Немножко, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — У вас тут Дж. М. У. Тернер с Луарой, а это неправильно, потому что оригинал в Ашмоле; превосходный Кэллоу [76] — примерно 1840 года; Фарингтон, [77] которого надо бы почистить; полихромный Джеймс Бурн [78] — такие редки; сенокосный луг Питера де Винта [79] с перекрашенным небом; великолепный Джон Селл Котман; [80] парочка довольно броских Варли [81] из его последнего периода; Пэйн, [82] репродукцию которого напечатали в «Знатоке» еще до войны; Роулендсон, [83] которого Сабин выставлял на торги году так в 1940-м; Фрэнсис Николсон [84] — у него Скарборо все выцвело и порозовело, а он просто не мог не брать индиго; и, наконец, самый ценный Козенс [85] и самый утонченный Эдридж, [86] которые мне только попадались.

— Мать моя... — вымолвил Присяд. — Отличный результат, Маккабрей. Теперь я вижу — в акварелях вы смыслите.

— Трудно удержаться и не блеснуть, — застенчиво отозвался я. — Дело в сноровке вообще-то.

— Учтите, Эдриджа мне продали как Гёртина. [87]

— Так обычно и бывает, — просто ответил я.

— Ну ладно, слушайте — что бы вы мне дали за всю эту кучу?

Торговцу надо привыкать к такому. Раньше я то и дело обижался — пока не познал ценность денег.

— Две тысячи и двести пятьдесят, — сказал я, по-прежнему не отводя от него прямого взора.

Он поразился:

— Фунтов?

— Гиней, — ответил я. — Естественно.

— Господи благослови мою душу. Я перестал покупать много лет назад, когда закрылась старая добрая «Галерея Уокера». [88] Я знал, что цены выросли, но...

— Цены вот на эти упадут, если вы не уберете их из солнечной комнаты. Им уже хватит выгорать, больше они не вынесут.

Через десять минут он дрожащими пальцами принял от меня чек. Я оставил ему Николсона в обмен на Алберта Гудвина, [89] который висел у него в гардеробной. Наружная дверь его кабинета приоткрылась на щелочку и вновь закрылась с почтительным щелчком. Присяд виновато вздрогнул и посмотрел на часы. Половина пятого — он опоздает на поезд. Как и его прекрасные юноши, если он себя не пришпорит.

— Повторяйте за мной, — деловито сказал он. — Я, Чарли Страффорд Ван Клееф Маккабрей, истинный и верный слуга Ее Британского Величества, торжественно клянусь...

Я воззрился на парнягу: он что — сомневается в моей чековой книжке?

— Ну же, — сказал он. — Излагайте, старина.

Я изложил — строку за строкой: поклялся служить преданным посланником Ее Величества как в ее владениях, так и за их пределами, невзирая на, до сего времени и впредь, что бы там ни было и помоги мне господь. После чего Присяд вручил мне ювелирную шкатулочку с серебряным песиком алкоголичной наружности, документ, начинавшийся фразой «Мы, Барбара Касл, [90] настоящим запрашиваем и требуем», и красную кожаную папку с золотым тиснением «Сент-Джеймсский Двор». Я подписывался, пока у меня не заболела рука.

— Не знаю, в чем тут дело, и знать не желаю, — повторял Присяд, пока я расписывался. Я уважил его пожелания.

Юноши переместили наружу мою персону, злобно взирая на меня за то, что пришлось опаздывать на поезда. Существа с устоявшимися привычками, в чем их винить. Сам бы я такой жизни не выдержал.

Мартленд запарковался на двойной желтой линии снаружи — он потрясал регалиями своего чина перед сворой инспекторов дорожного движения; еще миг — и он велит им пойти постричься. Сердито махнув мне, чтобы я садился в его кошмарный плетеный «мини», он отвез меня в американское посольство, где какой-то скучающий рохля заляпал мои новые бумаги печатями Государственного департамента и пожелал «оччень, оч-чень удаччного виззита в СШ нашей А». Затем — назад, в квартиру, где я дал Мартленду выпить, а он в обмен вручил мне бумажник, набитый авиабилетами, грузовыми ваучерами и тому подобным, а кроме того — отпечатанный листок с расписаниями, фамилиями и процедурами. (Чудовищная ахинея, эта последняя часть.) Мартленд отмалчивался, дулся — что-то его тяготило. Сказал, что прошлой ночью меня поставил на уши не он и ему глубоко плевать, кто это сделал. С другой стороны, его это не особенно удивило — скорее он досадовал. Я подозревал, что он и сам начинает подозревать: та запутанная сеть, что мы плетем, запутала и наши кальсоны. Как и я, он уже толком не понимал, кто тут кем манипулирует.

— Чарли, — веско вымолвил он, возложив ладонь на дверную ручку, — если вы случайно водите меня за нос с этой картиной Гойи или столь же случайно подведете меня с этим делом Крампфа, мне придется вас прикончить — вы это понимаете, я надеюсь? Вообще-то мне, возможно, и так придется это сделать.

Я пригласил его ощупать мой затылок, который напоминал сбившийся с пути истинного зоб, но он в оскорбительной манере отказался. Выходя, захлопнул дверь, и отметина свинцовой дубинки отдалась во мне сотрясением.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

...Влача по воздусям иного Ганимеда

На крыльях прореженных, но могутных —

Такие птицелов уж не пропустит,

Короче: оперен, как царь эфира,

Не куропатка. Если ж Парацельс

Такую йоту весит, то твои атомы

Подавно безвоздушны от любви...

...ну, словом — нет, куда там,

И буквы хватит, стоит тебе вздрогнуть,

А Парацельсу мысль о том сплести, —

И легче вздоха, и нежнее смерти

Туда тебя перенесу...

«Парацельс»

Я отбывал в Америки — настал первый день каникул. Я спрыгнул с кровати, требуя ведерко и совок, сандалики и панамку. Затем без помощи каких бы то ни было стимулянтов спорхнул вниз, распевая:

А завтра буду я далече,

И больше педелей не встречу, —

чем немало обеспокоил Джока, который хмуро собирал мои пожитки к американским приключениям.

— С вами все в порядке, мистер Чарли? — гадко осведомился он.

— Джок, я даже не могу тебе сказать, в каком порядке со мной всё...

Долой латынь, к чертям французский,

Нам не сидеть на лавке узкой, [91]

продолжал себе я.

Стояло прекрасное утро — оно заслужило бы «проксиме акцессит» [92] от самой Пиппы. Солнце сияло, канарейка просто ревела от радости. Завтрак состоял из холодного «кеджери», которым я положительно набил утробу — нет ничего приятнее, — и залил бутылочным пивом. Джок несколько дулся оттого, что его не берут с собой, хотя на самом деле ему не терпелось остаться в квартире хозяином; полагаю, в мое отсутствие он будет созывать друзей на партии в домино.

Затем я просмотрел скопившуюся примерно за неделю почту, заполнил бланк взноса на текущий счет, выписал несколько чеков на особо докучливых кредиторов, протелефонировал «Фифе-по-вызову» и продиктовал дюжину писем, после чего приступил к ланчу.

Перед всякой длительной экспедицией я обычно принимаю внутрь такой же ланч, как тот, что Крыс приготовил для Морского Крыса, и они съели его, сидя на травке дорожной обочины. Крыс, как помните вы, мой образованный читатель, «...сложил непритязательный провиант, куда... с тщанием включил ярд длинной французской булки, колбасу, в которой пел чеснок, немного сыра — тот лежал и плакал, а также длинношеюю флягу, оплетенную соломой и содержавшую в себе жидкое солнышко, собранное и засыпанное в закрома на дальних южных склонах». [93]

Мне жаль тех, чья слюна не истекает от сочувствия к сим восхитительным строкам. У скольких мужчин моего возраста вкусы и аппетиты отдаленно диктуются этими — более чем полузабытыми — словами?

Джок отвез меня на двор мистера Спинозы, где мы загрузили «Серебряного Призрака» моими чемоданами (один — свиной кожи, другой — парусиновый) и сумкой с книгами. Десятник Спинозы с едва ли не японским вкусом не стал выправлять кувалдой вмятинку от пули в дверце, но рассверлил ее и инкрустировал диском из полированной латуни с аккуратно выгравированными инициалами Спинозы и датой, когда тот отправился на встречу со своим ревнивым богом — «Творцом творцов всех сотворенных марок», как умело ввернул Киплинг. [94]

С великим трудом нам со Спинозой удалось отговорить Крампфа ставить на «Призрака» коробку скоростей с синхронизацией: теперь каждая звездочка и шпиндель в ней были идеально точной копией оригинального содержимого, а тридцать тысяч миль симулированного пробега с большой любовью были втерты в них шкодливым подмастерьем. Шестерни сцеплялись так, что мне приходила на ум теплая ложка, погружающаяся в крупную порцию икры. Десятник же предпочитал метафору более общего свойства, нежели икра: он уподобил коробку передач торопливому соитию с дамой доступных достоинств, коей он имел обыкновение покровительствовать. Я уставился на него — парняга был почти вдвое старше меня.

— Я восторгаюсь вами! — вскричал я, восторгнувшись. — Как же удается вам сохранять подобную вирильность на закате дней ваших?

— Что тут скажыш, сэр, — скромно отвечал он. — Вся вырыльность — с рождения да от воспытания. Папаша мой куда как жуткий был челывек, и то волысня по всей спыне до самый смерти была, что твоя метла дворницкыя. — Он смахнул прочь скупую мужскую слезу. — Не то чтобы мне когда-ныбудь не хотелось исполнить дамскый капрыз. Но иныгда, сэр, это как мырмыладину в копылку пыхать.

— Я вас понимаю, — сказал я.

Мы с чувством пожали друг другу руки, он с достоинством принял вороватую десятку, мы с Джоком уехали. Все в мастерской махали нам вслед — кроме шкодливого подмастерья, который писался от затаенного хохота. Мне кажется, он полагал, будто я положил на него глаз, будьте любезны.

Наше следование в Лондонский аэропорт было едва ли не королевским; я поймал себя на том, что воспроизвожу в точности то восхитительное эллиптичное, вполне неподражаемое мановение с закруткой вниз, коим столь отличается Ее Величество Елизавета, Королева-Мать. [95] Естественно, ожидаешь некоего «ампрасмана» [96] зрителей, коли бесшумно поспешаешь сквозь Лондон и его предместья в антикварном «роллс-ройсе» чистейшей белизны и стоимостью в 25 000 фунтов стерлингов, однако признаюсь: веселый смех, вызванный нашим проездом, — праздничный настрой толп — меня озадачил. Только прибыв в Аэропорт, я обнаружил три надутых «французских письма», огромных, как воздушные шарики, которые шкодливый подмастерье привязал к укосинам нашего верха.

В Аэропорту мы отыскали двух угрюмых бестий, отрицавших само существование такого автомобиля, такого авиарейса и даже такой авиалинии. Джок в конце концов выбрался из-за руля и произнес им три коротких и очень грязных слова, после чего нужные документы обнаружились в одно мгновение налитого кровью ока. По совету Джока я дал им «никер», [97] и вы удивитесь, насколько быстро завертелись шестеренки. Бестии сцедили из «роллса» горючее и отсоединили аккумуляторы. Из некой цитадели выплыл юный красавчик с огромными ресницами и достал из кожаного футляра щипцы. На всех открывабельных апертурах «Призрака», который уже покоился на поддоне, возникли маленькие свинцовые пломбы, после чего юнец подмигнул Джоку, осклабился мне и улепетнул к своей вышивке. Выступил вперед таможенник, за всем этим наблюдавший, и забрал все клочки бумаги, выданные мне парнягой из МИДа. За поддон зацепился милый маленький трактор и куда-то с ним попыхтел. Никогда еще «роллс-ройс» не выглядел так глупо. Вот, похоже, и все. Джок проводил меня до Пассажирского Корпуса, и я позволил ему угостить меня выпивкой — Джоку нравится на людях держать хвост пистолетом; после чего мы по-мужски грубовато попрощались.

Мой рейс объявило кряканье Утенка Доналда [98] из громкоговорителя; я поднялся и повлек стопы навстречу статистическому маловероятию гибели в авиационной катастрофе. Лично меня такая кончина страшит мало — какой цивилизованный человек не предпочтет смерть Икара месиву, которое останется от него на Автостраде после наезда «фордом-плебсом».

Когда нам снова позволили расстегнуть ремни, славный американец, сидевший рядом, предложил мне громадную и прекрасную сигару. Он был так застенчив и так мило звал меня «сэром», что я не устоял. (Сигара действительно оказалась прелестна — из «ателье» Генри Апманна.) [99] Конфиденциально и внушительно американец сообщил мне, что кончина в авиакатастрофе статистически маловероятна.

— Что ж, недурственная новость, — хихикнул я.

— Статистически, — толковал он далее, — вы в гораздо большей опасности, проезжая одиннадцать миль по трассе на трехлетней давности машине, если верить лучшим актуариям.

— Так-таки, — отозвался я; а это выражение я употребляю, лишь когда славные американцы толкуют мне о статистике.

— Ставьте смело, — с теплотой в голосе сказал он. — Вот лично я каждый год пролетаю много, много тысяч миль.

— Что ж, вот оно как, — ответил я вежливо. — Или, вернее, вот вы как — своим примером доказываете, что цифры точны. Не так ли?

— Имен-но, — врастяжечку ответил он.

Мы погрузились в дружественное молчание, удовлетворенные правотой своего мышления, а сигары, подобно материнской груди, утишали наши страхи, пока наш серый тягловый конь из железа ускоренно влек нас через пролив Св. Георга, топоча своими яркими сандалиями. Через несколько времени американец склонился ко мне.

— Но перед самым взлетом, — пробормотал он, — не сжимается ли у вас очко — самую чуточку?

Я вдумчиво поразмыслил.

— Вообще-то скорее при посадке, — наконец ответил я, — а это, если поразмыслить, неправильно.

Несколько минут он это обмозговывал.

— Как в лифте, что ли?

— Именно.

Американец удовлетворенно гмыкнул, уверившись в собственной правоте: у всех мужчин на самом донышке есть сфинктер, если позволено мне будет изобрести поговорку.

Покончив с церемониями, мы оба извлекли свою работу — как две старушки с лоскутными одеялами на посиделках. Моя имела форму безотрадного немецкого томика о Сеттеченто [100] в Неаполе (а чтобы эта эпоха наводила тоску, потребен истинно немецкий «кунсткеннер»), [101] сосед же мой расстегнул молнию на папке, набитой компьютерными распечатками, до бесконечности непостижимыми. Я какое-то время поборолся с варкавой прозой [102] доктора Пепплдырца — лишь немецкие поэты ясно изъясняются прозой, — после чего закрыл глаза и горько задумался, на кого из моих врагов работает славный американец.

В своем, иначе безупречном, спектакле он сделал одну ошибку — не представился мне. Вам когда-нибудь удавалось перемолвиться хотя бы тремя словами с американцем без того, чтобы визави не назвал свое имя?

А со среды я, похоже, обзавелся огромным количеством врагов. Самой вероятной и наимерзейшей возможностью, вызывающей наибольший жим очка, оставалась компания полковника Блюхера — какую бы он ни водил. Мартленд со своей островной ограниченностью — кошмарный ублюдок, но ему никогда не удастся стряхнуть благословенное британское здравомыслие. Иное дело — неумолимые и невероятно богатые агентства Правительства Соединенных Штатов. Слишком серьезные, слишком преданные; они верят, что все это — взаправду.

В моем желудке заплескались соки кислотного гидролиза, спущенные с цепи «ангстом», [103] и тонкая кишка тяжко заурчала. Я с упоением приветствовал стюардессу и ее подносик мертвецкого мусора; его содержимое я заглотнул, как будто меня век не кормили, хотя мой славный американец от своего лишь отмахнулся — весь такой матерый, повидавший свет и статистически маловероятный.

Язву мою ничуть не усмирили пластиковый копченый лосось, резиновая отбивная в стекловидном заливном, куриная какашка, обернутая полиэфирным беконом и полуоттаявшая клубничина в плюхе пены для бритья; и тем не менее я нашел в себе силы рассмотреть иную возможность, а именно: что я ошибаюсь и мой сосед по сути — всего лишь добропорядочный американский болван. (Это как болван британский, только манеры получше.)

Зачем, в конечном итоге, кому-то подсаживать ко мне подобного человека? Что я могу такого выкинуть на перелете? Что, если до этого дойдет, может на перелете выкинуть он? Выжать из меня чистосердечное признание? Не дать мне захватить управление воздушным судном или низвергнуть Конституцию Соединенных Штатов? Да и к тому же, зачем тратить агента, ведь после нескольких часов такой соседской близости мне вряд ли удастся не узнать его в будущем? Нет; он явно должен быть тем, кем кажется, — равнодушно-честным чиновником, быть может, из какой-нибудь супер-исследовательской фирмы, что продают Госдепартаменту рекомендации, где лучше развязать очередную локальную войну. Я повернулся к нему тепло и расслабленно, преисполнившись новой уверенности. Тот, кто курит «Апманны», не может быть совсем уж плохим человеком.

— Послушайте. Вы меня простите, но — чем вы занимаетесь? — поинтересовался я настолько по-британски, насколько смог. Он радостно свернул гармонику компьютерной бумаги, с которой сражался (хотя это несложно для тех, кто способен справиться с американской воскресной газетой), и дружелюбно посмотрел на меня.

— О, я всего лишь э-э... соотносил, э-э... сортировал, э-э... и сооценивал вот эту очень, очень сложную компьютерную распечатку затратно-товарооборотных данных по розничному мультиплексу в э-э... Великобритании, сэр, — откровенно объяснил он.

Я не отводил от него взгляда, и брови мои вздымались маленькими, мельчайшими вежливыми вопросительными значками, мерцавшими с моего чела.

— Рыба с картошкой, — пояснил сосед.

Я слегка уронил нижнюю челюсть, достигнув, на мой взгляд, еще более британского эффекта.

— Рыба с картошкой?

— Точно. Думаю купить.

— О. Так-таки. Э, и много?

— Ну-у, да... как бы всю.

Я покормил заинтересованные вопросительные физиономии, и он продолжил — и уже не останавливался. Выяснилось, что рыба с картошкой представляют собой последний оплот 100-миллионно-фунто-стерлинговой промышленности Великобритании, доселе не расчихвощенной, и он как раз собирается ее расчихвостить. Семнадцать тысяч фритюрниц, почти все независимые, причем многие — лишь маргинально прибыльные, перерабатывают полмиллиона тонн рыбы, миллион тонн картофеля и сто тысяч тонн жира и масла. Используют они, как сообщил мне славный американец, ту рыбу, которой предпочитает снабжать их «поставщик», и платят за нее столько, сколько приходится; жарят, по большей части, в масле, которое даже готтентот пренебрежительно отверг бы как сексуальный лубрикант. Сосед нарисовал мне ужасающую картину настоящего и розовую — будущего, когда он скупит все заведения и франшизует их обратно на своих условиях.

Все это представлялось мне крайне здравым, и пока он значительно бубнил, я решил временно поверить в его подлинность — по крайней мере, пока мы не приземлимся. Вообще-то мы с ним даже задружились — вплоть до того, что он пригласил меня погостить у него в квартире. Ну, настолько я ему, само собой, не поверил, поэтому, боюсь, пришлось известить его, что я гощу в Британском посольстве. Сосед глубокомысленно взглянул на меня, а затем поведал свою мечту: убедить английского герцога возглавить эту его английскую компанию.

— Капитальная идея! — от всей души произнес я. — Их чересчур много не бывает. Чудесные работнички, все до единого. Только учтите, за настоящих герцогов в наши дни довольно жесткая конкуренция; даже коммерческим банкам, похоже, больше не удается их удерживать — так быстро они разбегаются в бродячую торговлю. Теперь, конечно, они снова могут выползти на свет, раз у нас больше нет Уилсона, однако на вашем месте я бы удовлетворился маркизом или связкой графьев. Их ассортимент гораздо обширнее, а спеси меньше.

— Графьев? — переспросил он. — Слушайте, а вам случайно не знаком граф Сноудон? [104] — Глаза моего соседа блистали невинностью, но я вздрогнул, будто повинная голова при вручении жуткой повестки.

— Разумеется, нет, — чирикнул я. — Нет нет нет. Он, опять-таки, — совершенно иной коленкор; к тому же у него уже есть работа — в Конструкторском центре, мне кажется, там ужасная публика, кроме него, само собой, конструирует слоновьи вольеры для Зоопарка, и я уверен, велли-коллепные. Очень способный. Просто капитальный парняга. Счастливо женат; такая миленькая у него женушка. Да. — Я затих. Он же неумолимо не унимался.

— Пырстйте, но вы-то сами — аристократ?

— Нет нет нет, — повторил я, ерзая от смущения. — Ничего подобного. Гнилой побег. Я всего лишь дворянин, причем единственный титул прикарманил мой братец: отец мой как бы оказал мне любезность, ха ха. — Сосед изумленно и встревоженно воззрился на меня, поэтому я попробовал объяснить: — Англия — совершенно не то, что Континент, изволите ли видеть, она даже на Шотландию в этом смысле не похожа. «Благородство во всех коленах» на «сез картье» [105] — об этом мы предпочитаем не распространяться: я бы решил, что не наберется и полудюжины семейств, ведущих начало непосредственно от рыцаря Норманнского завоевания. Как бы то ни было, — болботал я, — никому в здравом уме не захочется вести родословную от этой братии. Завоевание было помесью акционерного общества и золотой лихорадки на Юконе; сам Вильгельм-Зав выступал кем-то вроде первобытного Сесила Робертса, [106] а в приверженцах у него значились бродяги, сутяги, педерасты и комические куплетисты.

Соседа моего уже парило просто изумительно, посему я не мог устоять и продолжал:

— Вообще говоря, практически никто из аристократии нынче не пэры, и лишь очень немногие пэры — аристократы по любым стандартам, хоть с какой-нибудь серьезностью воспринимаемым на Континенте. Большинству еще повезет, если удастся проследить родословную до захудалого жестоковыйного жлоба, которому щедро обломилось при Разгоне Монастырей.

Тут он окончательно расстроился; один конец его гармоники распечаток соскользнул с колена и каскадом обрушился на пол между нашими ногами. Мы оба нагнулись за ним, но я, стройнее него на дюйм-другой, нагнулся ниже, и головам удалось избежать звонкой коллизии; однако мой нос (норманнский, с преципитатом Древнего Рима) оказался наполовину у него в пиджаке — и едва не ткнулся в черную рукоять автоматического пистолета в наплечной кобуре.

— Оооойк! — пискнул я, значительно обескураженный.

Славный американец хмыкнул добродушно и жирно:

— Не бери волыну в голову, сынок: мы ж, техасцы, без них — как без штанов.

Бессвязно мы болтали себе дальше, однако чем дальше, тем сложнее мне было сосредоточиться на красотах рыбной жарки. Вне сомнения, техасские предприниматели часто носят при себе пистолеты, но я с трудом верил, что они предпочтут неудобные габариты «кольта-лесника», мелкокалиберного и длинноствольного автомата, беромого лишь для стрельбы по мишеням и, гораздо реже, — профессиональными убийцами, отлично знающими, что они способны засадить его мелкую пулю точно куда надо. В качестве удобного орудия самозащиты для обычного гражданина этого пистолета просто не существует. Более того: я был уверен, что техасским предпринимателям вряд ли придет в голову размещать такое оружие в пружинных кобурах «Брайсон» с ускоренным выбросом.

Путешествие наше, казалось, чем дальше, тем больше затягивалось, если вы понимаете, о чем я. Соединенные Штаты маячили отдаленно и нежеланно. Когда мы приступили к снижению, славный американец наконец-то назвался: Браунз, пишется «Бра-у-низ», произносится «Бронз». «Весьма вероятно», — подумал я. Мы распрощались, и через секунду после выхода из самолета он исчез. Едва его дружелюбное и дородное присутствие прекратило довлеть, я осознал, что он нравится мне все меньше.

Мартленд исполнил все мои инструкции по списку добросовестно: из него бы вышла кому-нибудь чудная жена. Меня встречал здоровенный удрученный малый — он сопроводил меня в гулкий ангар, где на своем поддоне стоял и мерцал мой «роллс». Авто окружали другие малые — с миленькими автозаправщиками, экзотическими номерными знаками, книжками дорожных аккредитивов и я даже не знаю, чем еще. Ох да — и еще один суровый малый, зверски заехавший по моему паспорту резиновой печатью. Я принял все их дары с усталой любезностью, будто Коронованная Особа, соизволяющая принять образцы местных ремесел. Кроме того, там находился неистовый человечек из Британского посольства — только он стоял по другую сторону некоего барьера, словно бы снятого с загона для свиней: он пренебрег добычей пропуска нужного сорта или что-то вроде того, и огромные невозмутимые американцы и ухом не вели в ответ на его визги и тарабарщину. Как, впрочем, и я. Малый с заправщиком содрал плоскогубцами нужные свинцовые пломбы и швырнул последние сквозь сетку визгливому малому, как швыряют орешки навеки застрявшей в зоопарке обезьяне, при этом вульгарно почесывая подмышки и поцокивая языком. Я даже начал опасаться за его здоровье — визгливого малого, то есть, а не горючего малого.

Я оседлал «ролле», до отказа втянув в легкие ни с чем не сравнимый аромат новых кузовных работ, новой шкурной обивки. Здоровенный удрученный малый, сознавая свое место, стоял на подножке и направлял меня наружу. «Роллс» завелся мягко, радостно, будто хорошенько шлепнутая вдовица, и мы выплыли из Грузовой Секции с таким же примерно шумом, что золотая рыбка в аквариуме. По их грубым, необразованным американским физиономиям я сумел определить, что воспитай их другая культура, они бы непременно стучали себя кулаками по лбу. В знак уважения, видите ли.

На выезде нас встретил малый из Посольства — по-прежнему визжа и едва ли не удавившись от ярости и досады. Воспитай его другая культура, он бы, вероятно, зачем-нибудь стукнул кулаком по лбу мне. Я попытался его урезонить, умоляя не позорить Дипломатический Корпус, и он наконец несколько опамятовался. В осадок после кипения выпало одно: Посол сейчас далеко, в какой-то земле обетованной для гольфа, играет в него, или в лапту, или еще во что-то с каким-то из их Президентов, или Конгрессменов, или кто там еще у них есть, но вернется утром, и вот тогда я должен ему доложить о прибытии — живой или мертвый, с картузом в кулаке, — выслушать увещевания, сдать мою «Гончую», а он, визгун то есть, требует назвать ему имя того окаянного наглеца, что осмелился покуситься на свинцовые пломбы Министерства иностранных дел, коими был опечатал «роллс». Я сообщил его, что малого зовут Макдёрмо (в запале — неплохо придумано, согласитесь), и пообещал попытаться найти время и заглянуть к Послу в ближайшие дни.

Он снова понес невнятную околесицу — каждую фразу начинал с «Вы отдаете себе отчет...», а потом ее не заканчивал, — поэтому я решительно воспротивился.

— Возьмите себя в руки, — строго сказал я, суя ему в ладонь фунтовую купюру. Отъезжая прочь, я поймал его в зеркальце заднего вида: он неистово на чем-то прыгал. Слишком уж эмоциональна эта дипломатическая публика. В Москве бы от него толку не было — скомпрометировали бы на раз.

Я отыскал свой отель и в гараже передал «роллс-ройс» способному на вид малому буроватой наружности: в глазах у него искрился юморок, и меня к себе он расположил сразу. Мы договорились, что к кузову применять он будет только ветошь и ничего более, — мистер Спиноза витал бы надо мною бледным призраком до конца дней моих, если бы я позволил драить детергентами или мумифицировать силиконом его Особую Секретную Полироль. После чего я доехал на подъемнике — как тут выражаются, а вы не знали? — до стойки портье (багаж при мне), и так вот, короткими перебежками, добрался до своего превосходно оборудованного номера с уборной, достойной самой богини Клоаки. Как прирожденный англичанин, я выключил смехотворное воздушное кондиционирование и распахнул окна.

Пятнадцать минут спустя я снова включил кондиционирование и вынужден был телефонировать портье, дабы в номер прислали кого-нибудь закрыть мне окна... стыд-то какой.

Позднее мне прислали каких-то сэндвичей, которые мне понравились не слишком.

Еще позднее я убаюкал себя чтением единственного полупостижимого абзаца книги.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Замрет ли нынче он? Или вперед

Неумолимо шаткий шаг направит свой,

Топча вульгарные препоны?И падет

Тростник под его зверскою пятой,

Когда слепая воля, древний род

Погонит его солнечной тропой

Исполнить волю жизни, пока лед

Собою пажить крепко не скует.

«Два поэта из Круазика»

А вы знаете, утром мне принесли чашку чаю — и велли-коллепного притом. Если б еще вспомнить название отеля, я бы вам его сообщил.

После чего меня угостили этаким восхитительно скрупулезным американским завтраком — сплошь свежая грудинка, оладьи и сироп, — и мне он вообще-то не понравился.

Я спустился на подъемнике (!) в гараж поинтересоваться самочувствием «роллса», который, судя по всему, ночь провел в неге. Буроватый малый не устоял и вымыл-таки ему окна — но лишь мыльной водой, как он поклялся, и я его помиловал и отстегнул ему от своих щедрот. Десять минут спустя я уже сидел в гигантском таксомоторе, причем — кондиционированном, нанятом на весь день за пятьдесят долларов; сумма выглядит невообразимо огромной, я знаю, но деньги здесь кошмарно мало стоят, вы удивитесь. Потому что их так много, понимаете?

Таксиста звали, судя по всему, Брат, а у него отчего-то сложилось ощущение, что мое имя — Дед. Я дружелюбно объяснил, что вообще-то оно — Чарли, но он ответил:

— О как? Ну что, оч приятно, Дед.

А через некоторое время я уже и сам не возражал — то есть в чужом монастыре все-таки, а? — и вскоре он уже возил меня по всем достопримечательностям Вашингтона, не щадя ни единой. Удивительно изящный и величественный город, хотя выстроен преимущественно из задрипанного известняка; я наслаждался каждой минутой. Неимоверная жара темперировалась приятным бризом, трепавшим хлопковые платьица девушек самым притягательным манером. Как только ухитряются все американские девушки разживаться такими аппетитными ногами: округлыми, гладкими, выносливо стройными? И если уж об этом зашла речь, почему у них у всех такие изумительные титьки? Крупнее, готов признать, чем нам с вами нравится, но все равно восхитительные. Когда мы остановились у светофора, дорогу перед нами перешло особо упитанное юное существо — ее ошеломительный бюст при каждом шаге подскакивал дюйма на четыре.

— Честное слово, Брат, — сказал я Брату, — что за бесспорно чарующее создание!

— Эт что ль дамочка сисястая? Не-а. В койке они как бы расплываются навроде лопнувшей глазуньи, только здоровые.

Мне от мысли об этом несколько поплохело. Брат затем перешел к изложению своих личных вкусов в подобных вопросах, — которые я счел пленительными, но до определенной степени диковинными.

Предполагалось — с некоторой долей истины, причем, — что работы Ван-Дейка [107] генуэзского периода представляет собой лучшую коллекцию портретов на свете. Я пришел к подобной точке зрения сам в Вашингтонской Национальной галерее: пока не увидите их «Клелию Каттанео», едва ли можно утверждать, будто вы что-то видели вообще. Только в Галерее я задержался около часа: невозможно впитать много искусства сопоставимого богатства и красоты за один присест, а я намеревался взглянуть лишь на одного конкретного Джорджоне. Будь у меня время — не торопи меня этот лютый сержант, Смерть, со своим ордером, — я развернул бы перед вами историю-другую, но такие броски уже не засчитываются.

Вынырнув, уже полупьяный от неразборчиво смешанного искусства, я распорядился, чтобы Брат доставил меня в типичный салун для низов среднего класса, где можно глотнуть холодного пива и откусить кусочек ланча.

У входа Брат с сомнением оглядел меня — снизу вверх и обратно — и предположил, что нам следует подыскать что-нибудь «пофасонистее».

— Чепуха, дорогой мой Брат, — стойко вскричал я. — Это обычное здравое облачение — или прикид — английского джентльмена, следящего за модой, который собирается нанести визит Посланнику своей державы  «ин партибус», [108] и я уверен, что добропорядочной вашингтонской публике это известно. Как доблестно провозгласил сэр Тоби, «в одежке сей пристойно пить, а стал-быть — ив сапогах». [109] Веди меня.

Брат пожал плечьми — так выразительно умеют делать только эти парни, — и должным образом повел. Он был весьма габаритен и на вид крепок, но люди все равно немного таращились: обряжен он был, вероятно, отчасти непринужденно, как это часто случается с таксистами, я же, как уже было сказано, был одет в аккурат к собеседованиям с послами, коммерческими банкирами и прочими сановниками. В Англии никто бы и не отметил контраста меж нами, но в Америке о демократии не имеют ни малейшего представления. Странно, нет?

Ели мы в неком стойле или же кабинке — вроде старомодных лондонских забегаловок, только хлипче. У меня стейк оказался вполне милым, но до стеснения огромным; походил на поперечное сечение всего быка. К своему я заказал салат, а вот Брат — картофелину, да еще какую: непомерный клубень, взращенный, как он сказал, на равнинах Айдахо. У меня осталось, наверное, унций десять стейка, и Брат вполне хладнокровно велел официанту (его тоже звали Дед) завернуть их «для собачки», а официант и бровью не повел, хотя оба они прекрасно знали, что остатки эти пойдут сегодня миссис Брат на ужин. Стейк в Вашингтоне ужасно дорогой, как вы, осмелюсь заметить, знаете.

Возможно, Брат обставил меня по съеданию стейков, но я побил его в питии выпивки. У них там имеется нечто, смутно называемое «хайбол», — к чему и перешли мы сразу после пива; в занятии этом он мне был не ровня, я далеко его превзошел. Фактически он взирал на меня с каким-то, я бы сказал, уважением. Полагаю, на какой-то стадии я пригласил его пожить у меня в Лондоне; по крайней мере, точно помню, что собирался.

Когда мы направились к выходу, тропу мне шатко заступил какой-то тип фиглярской наружности и вопросил:

— Тыэтачё, сихопат какой иличё? — на что я ответил панибратской фразой, почерпнутой у Брата же: он использовал ее для общения со своим собратом-таксистом в первой половине дня. А именно:

— Ай, свистни в дупель, там тоже дырка! — («Радость человеку в ответе из уст его, и как хорошо слово вовремя!» Притчи, XV:23.)

К моему смятению и замешательству, пьяный малый оскорбился, ибо очень жестко ударил меня в лицо, отчего нос мой обильно проистек кровью по всему фасаду моей рубашки. Раздосадованный сим, боюсь, я ответил обидчику тем же.

Служа в одном из подразделений «подколок и кинжалов» в войну — да, Вторую мировую войну, цыпочки мои, — я прошел такой курс самообороны без оружия, знаете, и страшное дело — весьма преуспел, хотя по виду моему и не скажешь.

Я вогнал пятку своей ладони ему под нос — это гораздо эффективнее обычной зуботычины, — затем носком пырнул его в невыразимые и, когда он вполне объяснимым манером согнулся пополам, двинул коленом в то, что осталось от его бедной физиономии. Он как бы рухнул — что естественно в данных обстоятельствах, — а я в качестве меры предосторожности прошел ему по обеим рукам, через него переступая. Что тут сказать — он же первым меня ударил, как, я уверен, он и сам с готовностью бы признал. Брат, неимоверно впечатленный увиденным, выволок меня наружу, прочь из разразившегося аплодисментами салуна — партера, лож и галерки. Падший старина тут не популярен, вне всякого сомнения. В таксомотор я забрался почти без труда, хотя руль снова переметнулся на другую сторону.

Все посольские симпатяги возненавидели меня с первого взгляда — мерзкие кексики, — однако провели к Послу, считайте, без промедления — но не считайте ту задержку, что подкрепила бы их важность в их же собственных глазах. Посол меня принял без пиджака — поверите ли? — и он тоже, судя по наружности, не слишком меня полюбил. Мои учтивые старосветские приветствия были восприняты с тем, что я способен описать лишь как «кряк».

Надо понимать, что обычному потребителю практичнее всего подразделять Послов на два класса: худосочных, которые склонны к учтивости, хорошим манерам и приветливости; и мясистых, которые всем этим не являются. Его нынешнее Превосходительство явно подпадало под вторую категорию: обширное мурло все в складках жира, исчерчено люэсом и побито прыщами, чирьями и лопнувшими сосудиками настолько, что напоминало контурную карту Трасоксов. [110] Огромный зоб цвета чернослива привольно болтался под этим мурлом, и Его Превосходительство орошало его слюной при разговоре. Я не смог отыскать в своем сердце любви к нему — вероятно, бедняга был назначенцем лейбористов: его коридоры власти вели к одной лишь двери — с буквой М.

— Я не стану шибаться по кустам, Маккабрей, — прокрякал он. — Вы, бесспорно, человек ужасный. И вот мы здесь пытаемся представить образ Великобритании как добела раскаленной технологической державы, готовой состязаться на современных условиях с любой страной реактивного века, а вы — вы разгуливаете по Вашингтону в костюмчике Берти Вустера, как будто вас придумала Комиссия по туризму для рекламы «Исконно Британсхiъ Железныхъ Дорогъ».

— Скажите-ка, — сказал я, — а вот эту последнюю часть вы произнесли изумительно.

— Более того, — не унимался он, — ваш смехотворный котелок помят, ваш абсурдный зонтик погнут, вся рубашка в крови, и у вас фингал под глазом.

— Видели бы вы второго приятеля, — жизнерадостно прощебетал я, но это не возымело действия. Он уже оседлал своего конька.

— Тот факт, что вы, вполне очевидно, пьяны, как мартышка шарманщика, никоим образом не извиняет человека ваших лет... — Вот это уже злонамеренно. — ...который одет и ведет себя как беглец из приюта для спившихся артистов мюзик-холла. Немногое известно мне о причинах вашего появления здесь, и больше я знать не желаю. Меня было попрошено оказывать вам содействие при возможности, но подобных распоряжений я не получал: можете быть уверены, что содействовать вам я не стану. Могу предложить вам единственный совет — не обращайтесь в это Посольство за помощью, если и когда вы преступите закон Соединенных Штатов, ибо я без малейших сомнений откажу вам в признании и порекомендую немедленное ваше заключение в тюрьму и последующую за ним депортацию. Если вы свернете направо при выходе из этого кабинета, перед вами окажется Канцелярия, где вам выдадут квитанцию за сданную «Серебряную Гончую» и временный гражданский паспорт в обмен на дипломатический, который выдавать вам не следовало с самого начала. Всего наилучшего, мистер Маккабрей.

С этими слова он принялся мрачно подписывать письма или что там послы мрачно подписывают, когда желают, чтобы вы ушли. Я поразмыслил, не стошнить ли мне ужасным образом прямо ему на стол, но побоялся, что он меня объявит Недееспособным Британским Подданным не сходя с места, и просто подчеркнуто вышел из кабинета — ив порядке ухода своего не задерживался. Но, выйдя, свернул налево, что привело меня в резервацию машинисток, сквозь которую я прошествовал учтиво, покручивая в руках зонтик и насвистывая первые строфы «Элси, покажи свои штанишки».

Брата я обнаружил спящим на парковке, и он отвез меня в ближайший салун — а фактически и не в один. В частности, помню особенное заведение, в котором дородная бабенка снимала с себя под музыку одежду, одновременно танцуя на барной стойке в пределах моей досягаемости. Прежде мне не доводилось видеть экдисиасток: [111] к концу представления на ней остался наряд из семи бусин, четыре из которых были каплями пота. Мне кажется, именно из этого заведения нас выставили.

Я знаю, что отправился на боковую, но должен признать, что подробности несколько расплывчаты: я даже не уверен, что почистил зубы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

И мы помчались вскачь. Душа,

Как свиток свернутый, спеша

Сполна раскрыться на ветру,

Не слишком верует добру.

«Последняя верховая прогулка вдвоем» [112]

Пробудился я в положительной бодрости, однако ощущение не задержалось. К тому времени, как я оделся и упаковался, похмелье трясло меня, будто неопытный терьер крысу. С передышками я добрался до гостиничного бара (садитесь в медленный лифт, но никогда — в скоростной), и бармен там меня продиагностировал и вылечил почти во мгновение ока.

— В натуре, бодун, — объяснил он, — это просто отходняк; тормозни отходняк, введи то, от чего отходишь, и синдром исчезнет с шелестом черных крыл.

Похоже, в этом имелась бездна смысла. Его рецептом был обычный скотч и простая вода — бармен поклялся страшной клятвой, что простую воду им привозят свежую, причем — каждое утро из ручья в Аппалачах, поверите ли? Я дал ему на чай нескупой рукой.

Хорошенько подлечившись, но никоим образом не накушавшись, я расплатился по счетам, изъял незапятнанный «Серебряный Призрак» у сопротивлявшегося буроватого малого и осторожно тронулся в общем направлении Нью-Мексико. Потомкам будет интересно знать, что обряжен я был в свою Полную Американскую Маскировку: кремовый туссоровый костюм, солнечные очки и соломенную шляпу цвета какао со жгуче-апельсинной ленточкой. Воздействие наряд оказывал крайне сексуальное, о чем с удовольствием вам и сообщаю. Мистер Аберкромби при виде этого наряда укусил бы мистера Фитча, [113] а редакция «Портного и раскройщика» была бы тронута до слез.

Странное дело, но я опять начал бояться. Мне смутно мнилось, что эта земля — «где и закон, и обычай покоятся на грезах старых дев», [114] — при всем этом была той землей, где мне могут сделать очень больно, если только я не буду крайне осторожен. Или даже если буду.

К тому времени, как я миновал неприглядные городские «фобурги» [115] и предместья, мне потребовалось горючее: «Серебряный Призрак» — прелестная машина, но даже ее лучший друг признает, что миль на галлон у нее не так уж много. Я избрал заправочную станцию, коя выглядела так, будто лишняя сделка ей не помешает, и подъехал. Случилось это около местечка под названием Шарлоттсвилль на самом краю Национального парка «Шенандоа». [116] Служитель стоял ко мне спиной, подбоченившись, и говорил:

— Вы тока на него поглядите, а? — а сам глядел вслед большому автомобилю цвета окиси кобальта, который на огромной скорости исчезал вдалеке. Служитель не осознал моего присутствия, пока я не выключил двигатель, после чего крайне угодливо окинул «роллс» взглядом и прошептал: «Я-а-ать!» — несколько раз подряд. (В последующие несколько дней мне доводилось слышать множество подобных «ятей» — столько, что хватило бы заменить весь словарный запас жителей оклахомской Пыльной Лоханки.) Суя патрубок в бензобак, служитель хихикнул, как нежная дева, а напутствовал меня еще одной морфологической похвалой, забрызгавшей мне уши. Мне стало любопытно, чем же заслужило его укор зеленовато-голубое авто.

После чего я несколько заблудился, но час спустя выехал на Трассу 81 в Лексингтоне и с ветерком промчался по Вирджинии. Едва пересекши границу и оказавшись в Теннесси, я сыграл отбой и вписался в мотель «Достоподлинные Избы». Желтоволосая, вялоротая и толстозадая хозяйка вильнула мне избыточной плотью в манере, что омерзительнее некуда: выглядела она столь же недоступной, сколь стрижка в парикмахерской — и примерно за ту же цену. В моей «избе» все было привинчено к полу: хозяйка сообщила, что новобрачные, случается, обставляют свои жилища тем, что крадут из мотелей, — часто ночь напролет отвинчивают мебель. При этом она кокетливо хихикнула, давая тем самым понять, будто ей известны и более интересные методы провождения досуга. Вроде ввинчивания на полу в нее саму, осмелюсь заметить.

Простыни оказались ярко-красными.

— Ей-бабу! — сказал я им. — На вашем месте я бы тоже краснел.

На ужин я поел «Старомодного Рагу из Солонины для Настоящих Горных Молодцев»; вы бы решили, что в Теннесси оно восхитительно, однако, знаете ли, нет; никакого сравнения с Джоковым. Я отпил из своих запасов «Красного Плюмажа Делюкс» и немедленно уснул — менябы вы ни за что не отвинтили.

В американском мотеле вам никогда не удастся раздобыть чашку чаю рано поутру — даже за живые деньги; я пожалел, что не прихватил аппарат с собой. Вы и представить себе не можете, как трудно одеваться, если вас изнутри не ободряет чашка чаю. Я проковылял в ресторан и выпил целый кувшин их кофе — отличного, надо заметить: он подготовил меня к попытке испробовать свежую канадскую грудинку и блинчики. Неплохо — в самом деле неплохо. Я заметил, что владелец зеленовато-голубой машины — или на нее очень похожей — избрал для ночлега тот же мотель, но самого его или ее я не видел. Я вяло размышлял, много ли ему или ей удалось отвинтить. Со своей стороны, я выписывался с чистой совестью, ибо ничего не крал уже несколько дней.

В то утро я почти совсем не заблудился. Выехав на Автостраду 40 всего через какой-то час с лишним, я просквозил по ней же через весь Теннесси — чудесные пейзажи. В Нэшвилле остановился на ланч: свиные ребрышки с оладьями, а также изумительнейший музыкальный автомат, что попадался мне в жизни. Даже сидеть перед ним было почетно. Оглушенный горячей свининой и децибелами, я едва не шагнул с тротуара (панели) прямо под колеса небесно-зеленого автомобиля. Теперь, при последнем подсчете, я уверен, что в Соединенных Штатах, должно быть, полмиллиона автомобилей цвета окиси кобальта, но когда пешеходы шагают им под колеса, американские водители обычно сами отчасти окисляются и голубеют, высовываются в окна и крепко вас обкладывают, называя при этом «болваном», если вы хоть сколько-то округлой формы. Этот же — напротив: посмотрел сквозь меня и погнал дальше. Плотный парняга с вислым подбородком, чем-то напомнил моего мистера Бронза, кронпринца картошки с рыбой, но шляпен и темноочков до полной неузнаваемости.

Я мысленно отмахнулся от инцидента — пока не доехал поздно вечером до окраин Мемфиса, где меня обогнала точно такая же машина с точно таким же парнем за рулем.

Вечером в отеле мне подали кофе в номер — а также бутылку родниковой воды для скотча; я запер дверь и заказал звонок мистеру Крампфу. Американские телефонистки чудесны — им сообщаешь только фамилию и адрес того, с кем хочешь поговорить, а они за тебя делают все остальное. Крампф звучал пьяненько, но крайне дружелюбно; на заднем плане раздавалось много шума, что предполагало наличие гостей в доме, тоже пьяненьких. Я сообщил ему, что прибываю по расписанию, не упомянув о его собственном отходе от нашего первоначального плана.

— Так это ж просто роскошно! — проревел он. — Просто роскошна! — И повторил это еще несколько раз, он у нас вот такой.

— Мистер Крампф, — сдержанно продолжал я, — похоже, у меня в дороге завелся некий попутчик, если вы меня понимаете. Последняя модель, «бьюик» с откидным верхом, цвета окиси кобальта, с нью-йоркскими номерами. У вас имеется какое-либо представление...

Повисла долгая пауза — потом он смачно хмыкнул:

— Все нормально, сынок, это как бы твой сопровождающий. Я б не хотел, чтобы кто-нибудь угнал этот мой старый добрый «роллс-и-ройс». — Я с облегчением закхекал, после чего он продолжил: — Эй, только не давай ему понять, что мы его вскрыли, — делай вид, что его нету, а когда он сюда прибудет и скажет, что ты его не раскусил, я ему яйца отгрызу, а?

— Хорошо, мистер Крампф, — сказал я, — но не сильно отыгрывайтесь на нем, будьте любезны? То есть я довольно-таки готов к «ки вив», [117] изволите ли видеть.

Он еще раз смачно хмыкнул — или, возможно, рыгнул — и повесил трубку. Затем повесил трубку кто-то еще. Может быть, просто-напросто гостиничная телефонистка, только вот звук был не совсем правильный. Потом повесил трубку я и тоже угостился отрыжкой, после чего лег спать.

В ту ночь больше ничего не случилось, если не считать того, что я сильно беспокоился. Крампф заработал свои миллионы не стариковским пьянством; чтобы стать миллионером, потребны мозги, беспощадность и некий червячок в мозгу. У Крампфа все это имелось, он был умнее меня — и гораздо зловреднее. Все это было как-то не так. Кишки мои стонали и ворчали — им хотелось домой. Превыше прочего им не улыбалось участвовать в покушениях на умных миллионеров в их собственных домах. Я извел себя окончательно и уснул.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Но ныне я очнулся, столь смущен,

Как будто поскользнулся и упал,

Расставшись с тем, чем был я до сих пор,

И уцепиться ни за что не смог, —

Я понял, что покинул этот мир,

Когда разверзлась бездна подо мной,

Средь нерожденных в будущих веках...

«Смерть в пустыне» [118]

Стояло воскресенье, однако вы бы ни за что этого не подумали — судя по тому, что происходило, когда я добрался до Литтл-Рока, штат Арканзас. Имел место какой-то протест: как обычно, коротко стриженные парни в темно-синем, скучая, мутузили длинноволосых парней в голубых джинсах; длинноволосые называли стриженых «свиньями», кидались камнями и прочим. Как все это грустно. Сказал же сто лет назад один русский: эти люди верят, что они врачеватели общества, а на деле они всего лишь болезнь. Уличное движение намертво замерло, и в нескольких машинах впереди я различал небесно-травяной «бьюик», завязший в море длинных волос и процветающих полицейских дубинок.

Я заглушил двигатель и задумался. Какого дьявола Крампфу понадобилось входить в такие расходы и хлопоты и через половину континента сопровождать автомашину, которую никому в здравом уме не придет в голову красть? Причем сопровождать ее таким причудливо косвенным манером? Отставив в сторону крепкую вероятность того, что Крампф попросту спятил, я решил, что он, должно быть, проболтался кому-нибудь о лишнем куске холста, который надлежало таить в машине, — разумеется, это само по себе уже говорит, что у него не все дома, — а теперь жалеет. Хуже того, он может играть в какую-то игру поглубже и похитрее, что будет в согласии с его импровизированным посланием почти августейшему Одноклассничку. Едва ли он догадается о том заказце на убийство, который вверил мне Мартленд, но вполне способен счесть меня — по иным причинам — несколько избыточным, а также — угрозой его безопасности. «Лукаво сердце (человеческое) более всего и крайне испорчено; кто узнает его?» — возоплял Иеремия XVII:9, а как вы знаете, Иеремия XVII:9 великолепно умел прозревать такие штуки, помимо того, что сам был отчасти полоумен.

Ассортимент моей частной лавочки беспокойств и жимов очка всем этим был значительно дополнен; я поймал себя на тоске по крепкой правой руке Джока и его пятерне, отделанной латунью. Интрига отчетливо сгущалась; если мне вскорости не удастся завладеть ложкой, которой кашу можно будет размешать, почти наверняка мне грозит, что каша эта пригорит ко дну. А вероятно — припечет донышко и мне. Где же тогда окажется достоп. Ч. Маккабрей? Ответ на это был нерадостен.

Транспортный поток стронулся с места после того, как всех заинтересованных тщательно отмутузили, переколотили и облаяли, и «бьюик» не попадался мне больше на глаза до переправы шауни [119] через Северную Канадскую реку, где я заметил, как он затаился на боковой дороге. Я остановился у следующей заправочной станции (здесь бензин называют газом — интересно, почему?), надеясь хорошенько разглядеть водителя, когда он будет проезжать.

Но то, что я разглядел, заставило меня раззявить рот и залепетать, аки домохозяйка, завидевшая по телевидению стиральный порошок «Даз (ослепляет белизной!)»; две или три секунды спустя я уже был в двадцати милях ниже по дороге — сидел на краешке постели в номере мотеля и сосал виски, пока ход моих мыслей не спрямился. Машина была та же самая — по крайней мере, номера остались прежними, — но за ночь она утратила глубокую вмятину в бампере, приобрела комплект белобоких покрышек и другую радиоантенну. Водитель потерял несколько стоунов в весе и стал худосочным унылым язвенником. Рот его напоминал прорезь копилки. Короче говоря, совершенно не та машина. Значение открытия оставалось неясным, но приапически торчало одно: это никак не могло оказаться переменой к лучшему. На дела Ч. Маккабрея кто-то затрачивает массу времени, усилий и средств, и этот «кто-то» — со всей очевидностью не «Общество помощи недееспособным пенсионерам». Глупец тут, может, и не испугался бы, но я был для этого недостаточно глуп. Поистине сообразительный парнишка, с другой стороны, бросил бы все и на полных парах помчался бы домой, но я был и не очень сообразителен.

Поэтому сделал я вот что: покинул мотель, сообщив, что вернусь после обеда (и расплатившись по счету, естественно) и окольными путями двинулся в самое сердце Оклахома-сити. Прибыл туда усталым и мрачным.

Не очень близко к центру я отыскал солидный и надежный отель, который не выглядел так, будто способен сознательно дать приют очевидным разновидностям «барбузов» [120] или наемных убийц. Заехал в подземный гараж и подождал, пока ночной служитель не истощит весь свой запас восхищенных «ятей», после чего сообщил ему, что «роллс» участвует в «Конкур д'Элеганс» компании-производителя в Лос-Анджелесе на следующей неделе и его ненавистный соперник не остановится ни перед чем, лишь бы только помешать моему движению на запад и испортить шансы автомобиля на успех.

— Что бы вы сделали, — гипотетически спросил я, — если бы посторонний человек предложил вам денег, только чтобы пять минут посидеть в салоне, пока вы сходите и посидите у себя в кабинете?

— Ну, сэр, — ответил он, — я б, наверно, помахал перед ним этим старым разводным ключиком и велел утаскивать отсюда свою задницу, а потом позвонил бы портье наверху, а потом, утром, я как бы сообщил вам, сколько денег он мне предлагал, понимаете, к чему я, сэр?

— И впрямь понимаю. Вы явно — дружище капитальный. Если даже ничего не случится, я предположу — утром, — что вы отказались от, скажем, пяти э-э... дубов, что скажете?

— Спасибо,сэр.

Я поднялся на лифте — или подъемнике — и взялся за обработку портье. До блеска отдраенный, раздражительный малый в таком костюме, который могут — или предпочитают — покупать только портье. Изо рта у него пахло чем-то нездоровым и, возможно, незаконным. Мой багаж он изучил, как ростовщик в ломбарде, после чего сварливо признал, что у них имеется свободный номер с ванной; однако оттаял он довольно быстро, увидев мой дипломатический паспорт и пятидолларовую купюру, которую я небрежно забыл внутри. Малый едва потянул деньги к себе, как я прижал бумажку своим изящной лепки указательным пальцем. После чего перегнулся через стойку и понизил голос:

— То, что я сегодня здесь, не знает никто, кроме нас с вами. Вы следите за ходом моей мысли?

Портье кивнул; наши пальцы не отпускали купюру.

— Следовательно, любой, кто вздумает мне звонить, будет пытаться меня засечь.Вы по-прежнему следите?

Он по-прежнему следил.

— Стало быть, никто из моих друзей даже не станет пытаться связываться со мной здесь, а враги мои состоят в политической партии, цель которой — свержение Соединенных Штатов. Так что вы сделаете, если кто-нибудь мне позвонит?

— Вызову легавых?

Я поморщился от непритворной досады.

— Нет нет НЕТ, — сказал я. — Легавых — никоим образом. Зачем, по-вашему, я в Оклахома-сити?

Это его окончательно добило. В скабрезных глазках затеплилось почтение, а губы приоткрылись с еле слышным чваком.

— Вы имеете в виду — просто позвонить вам, сэр? — наконец спросил он.

— Именно. — Я отпустил пять долларов.

Он пялился мне вслед, пока я не вошел в лифт. Чувствовал я себя в разумной безопасности — у портье во всем мире имеется два таланта: продавать информацию и знать, когда информацию продавать не стоит. Эти простые навыки означают для них выживание.

Номер мой был обширен, пропорционален и приятен, но кондиционирование воздуха издавало утомительные звуки через случайные интервалы. Я попросил обслужить меня в номере ассортиментом хороших сэндвичей, бутылкой родниковой воды, добрым питьевым стаканом и гостиничным детективом. Все они прибыли вместе. Я взял на себя труд подружиться с детективом — неловким семифутовым вьюношей с плечевой кобурой, громко заскрипевшей, когда он садился. Я налил ему скотча и угостил хорошей порцией брехни, похожей на ту, которую уже заглотил портье. Вьюноша оказался серьезным и попросил у меня верительные грамоты; они впечатлили его неимоверно, и он пообещал в эту ночь особо следить за моим этажом.

Когда он пять долларов спустя ушел, я с мрачным удовольствием осмотрел свои сэндвичи: меня снабдили целым запасом их — на двух сортах хлеба, заполнены всевозможным добром. С ними я справился наилучшим образом, выпил еще немного скотча и залег в постель, ощущая, что обезопасил себя как мог.

Я закрыл глаза — и тут мне в голову ударил кондиционер, неся на крыльях своих разнообразные ужасы, спекуляции, тысячу кошмарных фантазий и всевозрастающую панику. Я не осмеливался принять таблетку снотворного. После бесконечного получаса я оставил борьбу за сон и зажег свет. Оставалось только одно: снять телефонную трубку и заказать звонок в Лондон миссис Спон. Лондон, Англия, то есть.

Она ответила всего через каких-то двадцать минут — с визгом и кряком ярости оттого, что ее разбудили, возводя хулу на странных богов. В отдалении я слышал ее подлого пуделька Письпарту — он сопрано вплетал свой брех в общий гвалт; меня сразу же обуяла тоска по дому.

Я успокоил миссис Спон несколькими хорошо подобранными словами, и до нее вскоре дошло, что я звоню по делу некоторой серьезности. Я сообщил ей, что Джок должен быть на «Rancho de los Siete Dolores» ко вторнику, чего бы это ни стоило, и она обязана за этим проследить. Она пообещала. Проблема добычи американской визы за несколько часов — ничто для такой женщины, как она: однажды ей удалось добиться частной аудиенции у Папы, лишь постучавшись в дверь и сказав, что ее ожидают. Говорят, Папа едва не дал ей контракт на косметический ремонт Сикстинской капеллы.

Знание того, что Джок меня встретит, утихомирило мои худшие страхи; теперь мне оставалось лишь добраться до финиша самому, не оставив кровавых следов.

Я провалился в беспокойный сон, странным образом переплетенный с эротическими грезами.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Чаю утром не было, но я стоял на самом пороге старого Запада и сознавал, что мне следует терпеть лишения. «Пионеры! О, пионеры!» [121] — как никогда не уставал восклицать Уолт Уитмен.

Ни стойка портье, ни гараж ничего отрапортовать не могли, поэтому я поковылял вдохнуть свежего воздуха и посмотреть, не заражены ли окрестности «бьюиками» цвета окиси кобальта. Вместо авто я отыскал нечто вроде бара, в витрине которого рекламировалось другое нечто — под названием «Особый Завтрак Скотника Старой Оклахомы». Кто бы тут устоял? Вот и я не смог.

ОЗССО оказался толстым стейком, почти сырым, ломтем соленой грудинки размером и формой с мой кулак, горой сухих хлебцев из опары, оловянным чайником прежестокого кофе и четвертинкой ржаного виски. Ну что — я человек, скроенный из железа, как вы уже осознаёте, но признаюсь: я заскулил. Однако деваться было некуда: бармен и повар буфета налегли на стойку, наблюдая за моими грядущими достижениями со значительным вообще-то интересом, — на их лицах читались суровость и вежливость, но также и надежда. Честь Британии стала заложницей моих ножа и вилки. Я разбавил немного кофе немногим виски и выпил, подавив в себе рвотную дрожь. После чего нашел в себе силы отщипнуть от горячего хлебца, затем глотнул еще немного кофе, после чего — уголок грудинки и так далее. Аппетит к тому, что ему скармливали, возрастал, и вскоре — к изумлению моему и очевидцев — даже сам стейк пал под моим луком и копьем. В таких батальях гордость Англии куется. Я принял бесплатную выпивку от бармена, сурово пожал всем руки и с честью удалился. Не все Послы сидят в Посольствах, знаете ли.

Значительно укрепленный, я забрал «роллс» и обратился лицом к Златому Западу, Лионессе [122] наших времен, колыбели великой американской сказки. В полдень я пересек границу штата в Техасский Отросток — торжественный миг для любого, кто в детстве каждую субботу по утрам скакал с Одиноким Рейнджером. [123]

Не забывая о скотокраде, что мчался по моим стопам верхом на «бьюике», я принялся покупать по несколько галлонов горючего почти на каждой заправочной станции, тщательно расспрашивая везде, как проехать в Амарилло — что лежал строго на западе по той же дороге. И точно — небесно-травяной автомобиль пронесся мимо меня где-то между селениями Маклин и Грум; водитель его не смотрел ни влево, ни вправо. Его явно удовлетворял мой пункт назначения, и он намеревался служить мне «передним хвостом» до самого Амарилло. Я предоставил ему несколько утешительных видов себя в зеркальце заднего вида, отставая от него на милю, а затем воспользовался уместным поворотом влево и устремился на юг к Клоду, потом — на юго-восток через Кларендон к развилке Красной реки у городка Луговая Собачка: вот от каких топонимов бурлит кровь, — пересек ее и оказался в Эстеллине. Нужды в ланче я не ощущал, но там и сям поддерживал в себе силы ржаным виски, а также время от времени — яйцом, чтоб виски было куда впитываться. Наименее вероятными дорогами я опять выбрался на Запад и ко второй половине дня окончательно удовлетворился тем, что потерял «бьюик», должно быть, навсегда. Что там говорить — сам я тоже потерялся, но важность сего факта была второстепенна. Я обнаружил сонный мотель, укомплектованный единственным тринадцатилетним мальчиком, который выделил мне хижину, не отрывая глаз от книжки комиксов.

— Салют, Колумбия! Счастливый край! — сказал я ему, беззастенчиво заимствуя из Р. Г. Хорна. [124] — Приветствую, герои! Породил вас рай!

Он едва не перевел взгляд на меня, по все же предпочел «Юного Оборотня с Десяти Тысяч Саженей» — и в сердце своем я не нашел, за что его упрекнуть.

Худшую часть дня я прокемарил и проснулся где-то три часа спустя с могучей жаждой. Утолив ее, я решил прогуляться снаружи — размять ноги и вспугнуть кой-какой яичницы с беконом. В фарлонге от меня по пыльной дороге, под сенью равнинного тополя стоял «бьюик» цвета окиси кобальта.

Тут все и прояснилось: в «роллсе» жучок. Ни одно человеческое агентство не смогло бы выследить меня в этом лабиринте без посторонней помощи. Вполне спокойно я съел бекон и умял яйца, запивая их огромными мужскими кружками кофе, после чего прошествовал обратно к «роллсу» с видом человека, вовсе не обремененного небесно-травяными «бьюиками». Десять минут ушло у меня на то, чтобы отыскать крохотный радиомаячок на транзисторах: он был злобно примагничен к обратной стороне моего правого переднего брызговика.

Я завел «Призрака» и отчалил в неверном направлении; через несколько миль тормознул — в исступлении — дорожного патрульного верхом на невероятном мотоциклете и объявил, что потерялся.

Когда «сын Америки» [125] имеет безрассудство спрашивать дорогу у американского полисмена, его либо сажают в тюрьму за бродяжничество, либо — если полисмен доброжелателен, — ему рекомендуют купить карту. Этот же, клянусь, готов был меня стукнуть за то, что я его остановил, и только мой наряд из британского акцента и «роллс-ройса» неизъяснимой красоты понудил его к цивильности «про хак вите». [126] Я вылез из машины и, пока он толковал мне что-то по карте, легонько прислонился к его гигантскому «харли-дэвидсону» и позволил урчанию мотора на холостых оборотах притопить собой ловкий щелчок магнитного минипередатчика, вступившего в контакт с задним брызговиком. Патрульный лихо унесся на север, а я затаился на проселке, пока мимо в самонадеянном преследовании лениво не проехал «бьюик»; и тут уж я со всей дури рванул на юг и запад.

Над Техасом взошла обширная театральная луна; зачарованный, я много часов мчал по лесам «испанского штыка» [127] и полям амарантовой полыни. Наконец, на краю Льяно-Эстакадо, самих Огороженных Равнин, [128] я загнал «роллс» в дружелюбный каньон и расположился на покой, не вылезая из-за руля, с бутылкой виски в радиусе досягаемости на случай пришествия пум.

Как по реплике суфлера, разреженные просторы ночного воздуха свернулись от душераздирающей любовной песни койота, а я отошел ко сну — и мне показалось, будто вдалеке приглушенно грохочут неподкованные конские копыта.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Я встретил его так:

Перевалив гряду источенных холмов,

Что будто дряхлых львов клыки...

«Послание»

Разбудил меня выстрел.

Не возбуждает? Тогда, осмелюсь заметить, вы сами никогда не пробуждались в такой манере. Со своей стороны, я обнаружил себя на полу, между педалями газа и тормоза, еще толком не проснувшись, хныча от ужаса и неистово нащупывая в своем тайничке под сиденьем пистолет «банкирский особый».

Дальше ничего не произошло.

Я взвел курок и, морщась, выглянул из-за нижнего края окна.

Ничего продолжало не происходить.

Я выглянул в другие окна — ничего — и решил, что выстрел мне приснился, ибо сон мой иллюстрировался грозными подвигами команчеро, апачей, партизан Куотрилла [129] и прочими гадами в человеческом облике. Я угостился еще одним ОЗССО — только на сей раз без стейка, ветчины, горячих хлебцев и кофе. От силы парочка неприятных мгновений, но меня не стошнило, и прежний восторг вскоре снова был схвачен за хвост, а я осмелел настолько, что рискнул выйти на «ан пти промнад игиеник». [130] Едва я приоткрыл дверцу, раздался еще один выстрел, вслед за которым одну пятую секунды спустя грохнула снова закрывшаяся дверца машины. С задержкой реакции у Маккабрея по-прежнему все в порядке.

Я тщательно прислушивался к своей ауральной памяти, воспроизводя точные характеристики выстрела.

l.To не был безошибочный красноречивый БАХ охотничьего дробовика;

2. И не зловредный ТРЕСЬ мелкокалиберной винтовки;

3. И не БУМ пистолета 45-го калибра;

4. И не жалящий слух БАЦ стандартного ружья тяжелого калибра или пистолета «магнум», направленного в вашу сторону;

5. Да и не ужасный щелчок хлыста ШЛЁП-ОК скорострельной спортивной винтовки, из которой стреляют в вас, хотя что-то сродни;

6. Стало быть — спортивная винтовка, но —

7. Стреляли не в каньоне, потому что не было эха, и уж точно —

8. Стреляли не в меня — черт побери, даже гёрл-скаут не способна промахнуться мимо «роллс-ройса» с двух неторопливых выстрелов.

Интеллект мой удовлетворился объяснением, что это какой-нибудь честный ранчер учит уму-разуму местных койотов; однако на умиротворение тела потребовалось больше времени. Я снова заполз на сиденье и тихо подергивался минут пятнадцать, то и дело прикладываясь к горлышку. Прошла примерно сотня лет, и я услышал, как где-то в пустыне за много миль от меня завелась какая-то колымага и попыхтела от меня еще дальше. Я глумливо ухмыльнулся своей малодушной природе.

— Ты, малодушный негодник, — глумился я. После чего необъяснимым образом заснул еще на час. Природа возьмет свое, знаете.

Когда я приступил к последней стадии моего путешествия, на часах еще было девять, а я уже чувствовал себя старым, грязным и неумелым. Вероятно, вам знакомо это чувство, если вам больше восемнадцати.

Трудно ездить, сжимаясь от страха, но мне удалось разогнать «роллс» до подобающей иноходи, и эдак вот — ходко — он двинулся по Огороженным Равнинам, чавкая милями. Равнины эти — место не самое увлекательное: если видел одну, значит, видел их все. Мне как-то не хочется сообщать вам, где именно располагается ранчо Крампфа — вероятно, теперь уже -лось, — но готов признать, что лежало оно в двух сотнях более-менее прямых миль от моего ночного бивуака, в аккурат между горами Сакраменто и Рио-Хондо. В то утро для меня — лишь слова на карте, никакой поэзии. Ничто не способно так пригасить блеск литературы, как пальба. Вскоре креозотные кущи, пустынные ивы и душистые мимозки меня утомили — не говоря уже о вездесущих гигантских кактусах, что так отличались от тех, которые миссис Спон выращивает в своем будуаре.

Я въехал в Нью-Мексико в полдень — по-прежнему никем не тронутый, однако такой же старый и грязный, как раньше. В Лавингтоне (названном в честь старика Оливера Лавинга, который в 66-м проторил кошмарный маршрут Гуднайта-Лавинга [131] и на нем же на следующий год помер от индейских стрел) я принял ванну, побрился, сменил облачение и заказал тарелку «хуэвос» «Охос де Команчеро» — название блюда звучало очень мило. На деле зрелище оказалось жутче некуда: два поджаренных яйца, украшенных кетчупом, «табаско» и накрошенными чили так, что напоминали пару налитых кровью глаз. Я бы уж лучше собственную ногу отгрыз. Сие мрачное творение я взмахом руки услал обратно; старые оклахомские скотоводы — одно дело, а тут же просто паскудство. Вместо него я испробовал «чили-с-франками» — оказалось, неплохо — как чили «кон карне», [132] но с очаровательными солененькими сосисочками вместо фарша. Пока я вкушал, разнообразные пеоны в восхищении мыли вручную «роллс» — строго мыльной водой, разумеется.

Мне оставалась лишь какая-то сотня миль, я был чист, опрятен и годен соответственно возрасту. Нос «роллса» я нацелил к «Ранчо Семи Скорбей Богородицы», где уже сброшу свою суму забот, сниму шляпу паломника с ракушкой страха и откину посох нелегальности. Где, более того, приму большую партию денег и, быть может, убью Крампфа. Или не убью. Англию я покинул в готовности исполнить свою часть сделки с Мартлендом, но эти сотни беспощадных американских миль я много думал и у меня выработались определенные доводы против того, чтобы хранить ему верность. (В конечном итоге, мы в школе никогда не были друзьями, ибо он служил нашим классным «петушком»; любой и каждый знал его как «гадкую давайку», а мальчики такие клички ни за что ни про что не получают.)

Кроме того, я приобрел более плотную пару темных очков: мои старые рассчитывались на лимонадное английское солнышко и никак не предохраняли от жестокого натиска пустынного света. Смотреть здесь больно даже на тени — острые как бритвы, лиловые и зеленые. Я ехал с запертыми окнами, задвинув боковые шторки; нутро «роллса» напоминало плохо отрегулированную сауну, но это все же лучше палящей ярости воздуха снаружи. Вскоре я уже сидел в горестном болоте собственного пота и страдал: меня начала тревожить старая рана. Чили и треволнения дьявольски развлекались с моей тонкой кишкой, и урчание в животе часто заглушало гул мотора. «Роллс» же это не смущало, и он скакал себе дальше, потихоньку высасывая свою положенную пинту горючего на сухопутную уставную милю.

К середине дня я с тревогой заметил, что перестал потеть и начал разговаривать сам с собой. Более того — я себя слушал. Стало трудно различать дорогу среди корчащихся клякс знойного марева, и я уже не мог определить, где бегают местные земляные кукушки — у меня под самыми колесами или в фарлонге перед бампером.

Через полчаса я оказался на проселочной дороге под отрогом хребта Сакраменто. Заблудился. Я остановил машину, чтобы свериться с картой, и понял, что слушаю невообразимую тишину — «ту тишину, когда мертвы все птицы, однако что-то птицею поет». [133]

Откуда-то у меня над головой донесся выстрел, но никакой пули не просвистело, а у меня не было намерения сжиматься от страха дважды за один день. Более того — не было сомнений и в природе этого огнестрельного оружия: на сей раз гавкнуло будь здоров, хоть и сплюснулось немного тяжелым воздухом, — крупнокалиберный пистолет, заряженный дымным порохом. В вышине, на самой кромке хребта мне махал широкополой шляпой всадник — он уже начинал спускаться с небрежной легкостью (и таким же пренебрежением к своей скотине) мастера конной езды. Мастерицы, как выяснилось, — и скотина такого слова не заслуживала. «iKe кабалло!» [134] Я это сразу понял, хотя прежде ни разу не встречался с истинными «байо нараньядо» — мышастыми с яркой рыжиной, а хвост и грива чисто белые. Он был целым — у кого поднялась бы рука кастрировать такого коня? — и спускался по корявому каменистому склону так, будто под копытами у него Ньюмаркет-Хит. Техасское седло с низкими луками и двумя подпругами украшали серебряные «кончос» по тисненой коже причудливой выработки, а сама девушка была одета как экспонат из музея Старого Техаса: «стетсон» с низкой тульей, лентой из шкуры гремучей змеи и тесьмой плетеного волоса, бандана, концы которой спускались чуть ли не до самой талии, коричневые «ливайсы», заправленные в невероятные «джастины», сами, в свою очередь, вправленные в антикварные испанские стремена из серебра и снабженные шпорами Келли, со всей очевидностью, отлитыми из золота.

Она обрушилась к подножью в сопровождении маленькой лавины — вожжи болтаются, сама приварена к седлу яростной хваткой бедер; жеребец перемахнул канаву так, словно ее там и не было, и театрально замер у «роллс-ройса». Лишь камешки брызнули в стороны.

Я открутил вниз окно и выглянул наружу, придав лицу вежливости. Меня приветствовали противные хлопья пены из конского рта; жеребец продемонстрировал часть своих огромных желтых зубов и предложил откусить мне лицо, поэтому я быстро закрутил стекло обратно. Девушка рассматривала «роллс»; лошадь пронесла ее мимо окна, и я вперился в великолепный ремень мексиканской работы с кобурами «бускадеро», в которых хранилась пара девственных «кольтов» с драгунской насечкой — модели 1840-х годов, еще под бумажные гильзы, и щечками работы Луиса Камфорта Тиффани, [135] вне всякого сомнения, датируемыми, быть может, двадцатью годами позже. Оружие она носила для Юго-Запада правильно — рукоятками вперед, точно готовая к пижонскому перекрестному выхватыванию, как принято на Границе, либо ближнему кавалерийскому бою (что гораздо разумнее). И кобуры не привязаны, само собой: перед нами не голливудская имитация, а подлинная историческая реконструкция. (Попробуйте запрыгнуть в седло или хотя бы пробежаться с пистолетами в открытых кобурах, привязанных к ногам.) Из седельных ножен торчал — что крайне уместно — приклад магазинного «винчестера». Из тех, что «Один на тысячу».

От шляпы до подков она, вероятно, стоила целое состояние — мне тут же явилось множество новых способов применения богатства, — причем все это не считая, собственно, ее великолепной персоны, которая выглядела еще ценнее. Я, как вы наверняка уже догадались, не особенно интересуюсь банальным сексом, особенно с женщинами, но видение это недвусмысленно всколыхнуло мою вохкую плоть. Шелковая блуза клеилась к ее совершенным формам нежным потом, «ливайсы» отнюдь не скрывали собою тазобедренных наслаждений. У нее была идеальная круглая и твердая попка наездницы — но не массивная ширь барышни, севшей верхом в слишком юном возрасте.

Я выбрался с другой стороны машины и обратился к девушке по-над капотом — всадницких навыков мне хватает на то, чтобы никогда не пытаться заводить дружбу с усталыми жеребцами в жаркие дни.

— Добрый день, — сказал я, предлагая тему для взаимного обсуждения.

Она окинула меня взглядом с ног до головы и обратно. Я втянул брюшко. Лицо мое выражало пустоту, на какую я был в тот момент способен, но она знала, знала. Они, знаете ли, всегда знают.

— Привет, — ответила девушка.

Я задохнулся.

— Не могли бы вы случайно подсказать мне дорогу на «Ранчо де Лос Сьете Долорес»? — поинтересовался я.

Ее вспухшие, будто изжаленные пчелами губы разомкнулись, белые зубки раздвинулись на волосок — вероятно, это означало подобие улыбки.

— Сколько стоит это старое авто? — спросила она.

— Боюсь, оно вообще-то не продается.

— А вы глупый. И слишком толстый. Но милый. — В голосе ее звучал оттенок иностранного акцента, но не мексиканского. Может, Вена, может, Будапешт. Я снова спросил дорогу. Она подняла рукоять красивого арапника к глазам и осмотрела горизонт на западе. В ручки таких арапников вправляют куски рога с просверленными дырками — они в здешнем климате полезнее телескопов. Впервые в жизни я начал понимать Захер-Мазоха. [136]

— Езжайте вон туда, через пустоши, — показала девушка. — Ничем не хуже дороги. А дальше — по костям, когда доедете.

Я попробовал придумать еще одну тему для разговора, но что-то подсказывало мне: собеседница не из болтливых. Да и не успел я подыскать, чем бы ее задержать еще, она уже стегнула арапником под брюхом жеребца и растворилась в мерцающей невнятице пропеченных солнцем скал. Ну что ж, всех не завоюешь. «Повезло ее старому седлу», — подумал я.

Через двадцать минут я доехал до первых костей, о которых она говорила: у еле различимой тропы художественно расположился выбеленный скелет техасского лонгхорна. Затем еще один, и еще — пока я не добрался до огромных ворот в никуда. Сверху на обесцвеченной солнцем поперечине была укреплена огромная, раскрашенная в мексиканском духе резная вывеска с мучающейся Мадонной, а под нею болталась доска с выжженным клеймом этого ранчо — двумя испанскими монетками. Я не понял, шутка ли это, но решил, что если и шутка, то явно не мистера Крампфа.

За воротами дорога стала яснее, бизонова трава — гуще с каждым фарлонгом, и я уже различал ватаги конины, сбившиеся под тополями, — морганы, паломино, аппалузы и еще даже не знаю что. Время от времени к машине сзади и с боков ненароком пристраивались всадники, и когда я наконец подъехал к самой огромной гасиенде, меня сопровождала добрая дюжина облаченных в чарро [137] бандитов. Все делали вид, будто меня здесь нет.

Дом был ошеломляюще прекрасен — сплошь белые колонны и портики, перед ним — лабиринты зеленых лужаек, фонтанов, патио, цветущих агав и юкк. Дверь гаража сама собой откатилась вверх, и я аккуратно вправил в нее «роллс», втиснувшись между «бугатти» и «кордом». Выйдя наружу с чемоданами в руках, я обнаружил, что бандитский конвой растворился, словно по неслышному приказу. На виду остался лишь один нагловатый малец. Он пропищал что-то по-испански, выхватил у меня багаж и ткнул в сторону тенистого патио, куда я и прошествовал манером элегантным, насколько позволяли мне мои измученные брюки.

Я устроился на мраморной скамье, роскошно потянулся и упокоил благодарный взор на скульптурной композиции, полускрытой под зеленой сенью. Одна статуя — более вытертая временем и непогодой, нежели остальные, — оказалась древней и неподвижной дамой. Сложив руки на коленях, она без любопытства взирала на меня. Я вскочил на ноги и поклонился — она принадлежала к тем особам, кому люди всегда бьют поклоны. Дама слегка склонила голову. Я засуетился. Это явно должна быть матушка Крампфа.

— Имею ли я честь обращаться к миссис Крампф? — наконец осведомился я.

— Нет, сударь, — отвечала она мне на безукоризненном английском превосходно вышколенной иностранки. — Вы обращаетесь к графине Греттхайм.

— Прошу прощения, — искренне извинился я, ибо кто из нас, не будучи Крампфом, согласился бы по собственной воле оказаться принятым за него? — А мистер и миссис Крампф дома? — спросил я далее.

— Не могу знать, — невозмутимо ответила дама.

Тема была явно закрыта. Безмолвие растянулось за тот рубеж, на котором я бы осмелился его нарушить. Цель жизни этой дамы, по всей видимости, сводилась к тому, чтобы я ни за что не почувствовал себя комфортно, и она пребывала в отличной форме, будто в самый разгар сезона. «Si extraordinairement distinguee, — как говаривал Малларме, — quand je lui dis bonjour, je me fais toujours 1'effet de lui dire «merde». [138]

Я снова перевел взор на статуи. Там имелась отличная копия Венеры Каллипиги, [139] на чьих прохладных мраморных ягодицах взор мой задержался с благодарностью. Решившись больше не суетиться, я настолько в этом преуспел, что мои натертые солнцем веки начали никнуть сами собой.

— Вас мучает жажда? — спросила вдруг древняя дама.

— Э? О, ну, э-э...

— Тогда почему вы не позвоните служанке?

Ей, суке старой, чертовски хорошо было известно, почему я не звоню служанке. Но в конечном итоге я позвонил, и возникла статная девка в одной из таких блузочек — ну, знаете, на шнурочке, на вытяжном тросе — с высоким стаканом чего-то вкусного.

Прежде чем сделать первый глоток, я вежливо склонился к графине. Это тоже оказалось ошибкой — она одарила меня взором василиска, будто я произнес: «Вздрогнем, дорогуша».

Тут мне пришло в голову назваться, и я назвался; это породило локальную оттепель. Явно это следовало сделать раньше.

— Я теща мистера Крампфа, — ни с того ни с сего сказала она, и безжизненный голос вкупе с бесстрастным лицом лучше прочего передали все ее презрение к людям, носящим фамилию Крампф. Да вообще-то и к тем, кто носит фамилию Маккабрей.

— Вот как, — произнес я лишь с легким намеком на вежливый скептицизм в голосе.

Какое-то время ничего не происходило, помимо того, что я опорожнил высокий стакан чего-то вкусного и собрал в кулак все свое мужество, чтобы позвонить и попросить добавки. Старуха уже записала меня в отребье человечества; с таким же успехом может считать меня пьянчугой.

Позднее в патио прокрался босоногий пеон и побурчал ей что-то на грубом испанском, после чего укрался куда-то снова. Через некоторое время старуха произнесла:

— Уже вернулась моя дочь и желает вас видеть, — и беспрекословно прикрыла пергаментные веки. Меня выставили. Покидая патио, я отчетливо услышал ее голос: — У вас будет время совокупиться с ней разок до ужина, если не будете тянуть резину. — Я замер, точно в спину мне выстрелили. Ч. Маккабрей нечасто не способен найти нужные слова, но в тот момент слов-таки не нашлось. Не открывая глаз, старуха продолжала: — Ее муж не будет возражать, ему плевать на это занятие.

Яснее не стало. Я оставил ее последнюю реплику колыхаться в воздухе, а сам уполз прочь. При входе в дом меня аккуратно перехватила служанка и провела в небольшой покой на первом этаже, весь затканный гобеленами. Я утоп в великолепнейшей софе, что себе только можно вообразить, и попробовал разобраться: то ли у меня солнечный удар, то ли старуха тут — фамильная безумица.

Вас не удивит, мой проницательный читатель, что, когда гобелены раздвинулись, в комнату вступила та самая дева, которую я уже лицезрел верхом на жеребце. Я же, однако, сильно удивился, ибо когда мы с миссис Крампф в последний раз встречались — в Лондоне двумя годами ранее, — она была отвратительной старой кошелкой в рыжем парике и весила стоунов шестнадцать. [140] Никто не предупредил меня, что существует модель поновее.

Вернув на место глаза, вылезшие из орбит, будто колышки для шляп в часовне, я начал было подниматься на ноги, но вышла полная чепуха: ноги у меня, знаете ли, коротковаты, а софа была глубока. Наконец выпрямившись — и довольно-таки разозлившись, — я увидел, что на лице у девушки — такая гримаса, кою иначе как Издевательской Усмешкой и не назовешь. Легко было вообразить у нее в Жемчужных Зубах алую, алую розу.

— Если назовете меня «амиго», — рявкнул я, — я заору.

Девушка воздела бровь, оформленную как чайкино крыло, и улыбка покинула ее лицо.

— Но у меня и не было намерения так... э-э... дерзить,мистер Маккабрей, да и попугайничать за этими мексиканскими дикарями я не желаю. Наряд pistolero valiente [141] — причуда моего чокнутого супруга... — она изумительно брезгливо вправляла в свою речь американские словечки, — ...а пистолеты как-то связаны с комплексом кастрации: мне совершенно не хочется этого понимать, и меня не интересуют ни доктор Фройд, [142] ни его грязный умишко.

Я уже определил ее — венская еврейка. Они самые прелестные женщины в мире и самые умные. Я подтянулся.

— Простите меня, — сказал я. — Прошу вас — давайте начнем заново. Моя фамилия Маккабрей. — Я щелкнул каблуками и склонился над ее рукой; у нее были длинные и красивые пальцы, свойственные ее расе, — и твердые, как гвозди.

— Меня зовут Иоанна. Мою фамилию в замужестве вы знаете. — У меня сложилось впечатление, что она старается произносить ее как можно реже. Жестом девушка снова усадила меня на софу — все жесты ее были прекрасны, — а сама встала рядом, слегка расставив ноги. Глядеть на нее из глубин этого проклятого дивана было неловко; опустив взгляд, я понял, что смотрю на ее затянутую в джинсы промежность в каких-то четырнадцати дюймах от моего носа. (Четырнадцать я использую в борхесовском смысле, разумеется.) [143]

— Красивые у вас пистолеты, — в отчаянии вымолвил я.

Иоанна как-то поразительно быстро и запутанно взмахнула правой рукой — и словно бы в тот же миг рукоять от Тиффани оказалась в шести дюймах от моего носа. Я с почтением принял оружие — послушайте, но в драгунском «кольте» больше фута длины и весит он больше четырех фунтов: если вы никогда не держали его в руках, вы даже понять не способны, какая сила и умение нужны для того, чтобы эдак небрежно его выхватывать. Эта юная женщина устрашала.

Но пистолет и впрямь был прекрасен. Я крутнул цилиндр — все гнезда заряжены, а один боек на взводе, как полагается. Вокруг — много прекрасной гравировки, и я поразился, заметив инициалы «Дж. С. М.».

— Но ведь не мог же он и впрямь принадлежать Джону Синглтону Мосби? [144] — спросил я, исполняясь благоговейного ужаса.

— По-моему, так его и звали. Кавалерийский мародер или что-то вроде. Мой супруг никогда не устает рассказывать, сколько он за них заплатил — для меня. Я забыла, но, по-моему, как-то уж очень много.

— Да-а, — проблеял я. Алчность тыкала меня ножом изнутри. — Но разве они не слишком велики для дамы? То есть управляетесь вы с ними превосходно, но я бы решил, что вам больше подойдет нечто вроде «кольта-молнии» или модели «уэллс-фарго»...

Она взяла у меня пистолет, проверила курок и так же молниеносно определила оружие в кобуру.

— Мой супруг настаивает на больших, — равнодушно промолвила она. — У него то ли комплекс кастрации, то ли неполноценность органа, то ли еще какая-то мерзость. Но вы, должно быть, подыхаете от жажды: супруг говорил, что вас часто мучает жажда. Я сейчас принесу вам выпить. — И с этими словами она меня покинула. Я сам начал чувствовать себя кастратом.

Минуты через две она вернулась, переодевшись в минимальнейшее хлопковое платьице. За нею следовал груженный напитками пеон. Манера у нее изменилась тоже — Иоанна опустилась на софу рядом со мной, дружелюбно улыбаясь. Не просто рядом — близко.Я вроде как бы даже несколько отодвинулся. Съежился, я бы даже сказал. Она с любопытством глянула на меня, затем хихикнула.

— Понимаю. С вами разговаривала моя мамочка. С тех пор, как она застала меня в семнадцать без всего под платьем, она убеждена, что я — кобыла в течке. Это неправда. — Иоанна смешивала мне большой и крепкий напиток — пеон к тому времени был отправлен восвояси. — С другой стороны, — продолжала она, с ослепительной улыбкой вручая мне стакан, — у меня необъяснимая страсть к мужчинам вашего возраста и телосложения. — Я жеманно улыбнулся, давая понять, что шутку оценил — а то и не шутку, а мягкую насмешку.

— Хе хи, — произнес я. После чего: — А вы не выпьете?

— Я никогда не пью алкоголь. Мне не нравится притуплять чувства.

— Батюшки, — болботнул я, — как вам, должно быть, ужасно. Не пить, в смысле. То есть, вообразите: просыпаетесь утром, зная, что за весь день вам лучше не станет.

— Но мне очень мило весь день — и каждый день. Пощупайте. — Тут я пролил довольно много из своего стакана. — Нет, в самом деле, — продолжала она, — потрогайте.

Я робко ткнул пальцем в золотое округлое плечико.

— Не здесь, глупый, — тут! — Она щелкнула пуговичкой, и на свет божий явились две самые красивые груди на свете — вполне себе голенькие, твердые, изобильно снабженные сосками. При всей своей куртуазности, поистине я не нашел в себе силы отказаться и не схватить одну — рука моя приняла решение за меня.

Мой комплекс кастрации рассеялся, как злобный морок. Иоанна притянула мою голову к себе.

Как ни нравится мне целовать соски девушек, должён сказать, я обычно чувствую себя при этом глуповато. А вы нет? Процедура напоминает мне о жирных стариках, что, причмокивая, сосут вымя своих сигар. Вместе с тем, расточительная реакция Иоанны на мою осторожную пастьбу средь ее милых пажитей была такова, что все смущение как ветром выдуло у меня из мозгов. Оно заменилось страхом за состояние моего здоровья. Иоанна встала на дыбы, словно кошка под пыткой, и обвилась вокруг меня, будто бесповоротно шла на дно. Ее тонкие загрубелые пальцы хватали меня со сладостной яростью — и вскоре я удостоверился, что политика ее касаемо нижнего белья с семнадцати лет не изменилась.

— Постойте, — напористо сказал я. — Разве не следует мне сперва принять душ? Я мерзок.

— Я знаю, — прорычала в ответ она. — Обожаю. От вас пахнет конем. Вы и есть конь.

Послушно я пустился в легкий галоп, понуждаемый барабанными дробями ее пяток. Я радовался, что она сняла шпоры.

Описания не первой молодости торговцев искусством, над которыми насильничают, — ни познавательны, ни поучительны, поэтому я проведу здесь строчку «фриссонов», [145] вроде как задерну душевой занавеской ту экстраординарную сцену, что воспоследовала. Извольте:

Босоногая деваха в блузке с вытяжным тросиком проводила меня в комнату. Она обходительно мне улыбнулась, тыча в меня собственной изобильной грудью, точно парой дуэльных пистолетов.

— Як вашим услугам, пока вы на ранчо, сеньор, — бесхитростно сказала она. — Меня зовут Хосефина — то есть это как Жозефина. [146]

— Как уместно, — пробормотал я. — В данных обстоятельствах.

Она не поняла.

Как и предсказывала графиня, к ужину я успел как раз. Переменив одежду и выкупавшись, я сел за стол, ощущая себя совсем как тот Ч. Маккабрей, которого мы знаем и любим, однако должен признать: садился я с легкой оглядкой, эдак застенчиво, опасаясь встретиться взглядом с древней дамой. Как обнаружилось, она избегала того же; старуха оказалась преданной поедательницей еды, и сидеть напротив нее было сущим удовольствием.

— Скажите мне, — обратился я к Иоанне, когда подали второе блюдо, — а где ваш супруг?

— У себя в спальне. Рядом с той маленькой гостиной, где я... э... принимала вас.

Я в панике воззрился на нее: ни единое наделенное чувствами людское существо не могло не проснуться от зоологического бедлама, устроенного нашим совокуплением. Завидев мою оцепенелость, Иоанна весело расхохоталась:

— Прошу вас, об этом не беспокойтесь. Он ничего не слышал. Он был уже несколько часов как мертв.

Вообще-то я не очень помню, что мы ели на ужин. Уверен, что вкусное, однако мне, судя по некоторым симптомам, трудно было глотать, и я то и дело ронял вилки, ножи и прочее. «Коммоция» — вот единственное слово, коим стоит описать мое состояние. Помню только старую графиню напротив — она запихивала продовольственные товары в свое хрупкое тело, словно грузила в яхту припасы перед дальним походом. «Сur quis non prandeat hoc est?» [147] — казалось, вопрошала она.

Лишь когда мы достигли стадии портвейна и грецких орехов, я нащупал в себе довольно апломба, чтобы осмелиться на следующий вопрос.

— О да, — безразлично отвечала Иоанна, — наверняка все дело будет в его сердце. Врач живет в тридцати милях от нас, к тому же пьян; он приедет утром. Почему вы так мало кушаете? Вам следует больше упражняться. Утром я одолжу вам кобылу, галоп будет вам полезен.

Я заалел и умолк.

Старуха брякнула в колокольчик, стоявший у ее прибора; в столовую крадучись вошел священник с кисломолочной физиономией и на латыни произнес длинную послеобеденную молитву, которую обе женщины выслушали со склоненными головами. Затем графиня поднялась и с немощным достоинством прошествовала к двери, у которой испустила флатус такой устрашающей силы и звучности, что я испугался, не повредила ли она себе что-нибудь. Священник уселся в конце стола и принялся пожирать орехи и хлестать вино так, будто спасал себя от голодной и иссушающей смерти. Иоанна мечтательно улыбалась в пространство, предположительно — прозревая блаженно без-Крампфовое будущее. Я же определенно надеялся, что прозревает она такое блаженство, кое в ближайшее время не потребует моего участия. Мне хотелось одного — немного скотча и большую жирную таблетку снотворного.

Но суждено было вовсе не это. Иоанна взяла меня за руку и отвела посмотреть на труп — точно так же в английском доме вас могут повести смотреть декоративных водоплавающих птиц. Крампф лежал голый, гадкий и действительно крайне мертвый, выставив напоказ все признаки обширной коронарной окклюзии, как выражаются писатели триллеров. (Внешних признаков смерти от обширной коронарной окклюзии не существует.) На ковре у его кровати лежала маленькая серебряная шкатулка, которую я помнил: в ней он всегда держал свои сердечные пилюли. Крампф догнал Фугаса: сердчишки ни к черту у обоих. Среди прочего.

Смерть его решила несколько проблем и создала парочку других. Чего-то во всей этой ситуации на данном этапе развития вечера я четко определить пока еще не мог, но осознавал, что где-то в ней фигурирует термин «неприятности». Будучи довольно-таки уверен, что Иоанна возражать не станет, я откинул простыню, скрывавшую труп: на его жирных телесах не наблюдалось ни единой отметины насилия. Иоанна подошла и встала по другую сторону кровати; мы бесстрастно взирали на него. Я потерял богатого клиента; она потеряла богатого мужа; между нашими печалями было мало количественных различий, а качественные заключались в том, что она предположительно могла получить много денег, а я сколько-то их мог потерять. Будь Крампф жив, он чувствовал бы себя, как Иисус Христос меж двух воров — да и впрямь смерть одолжила ему некой духовности, придала определенную восковую святость.

— Он был грязной обезьяной, — наконец произнесла Иоанна. — К тому же — низменной и жадной.

— И я такой, — тихо ответил я, — однако не думаю, что похож на Крампфа при жизни.

— Нет, — сказала она. — Он был гадиной как-то убого, скаредно. Мне кажется, вы не такой гад, если гад вообще. Ну почему все богачи обязательно такие мерзавцы?

— Наверное, потому, что им нравится оставаться богачами.

Она задумалась, и ей не понравилось.

— Нет, — снова сказала она. — У него жадность была не такая. Он подгребал к себе жизни других людей — копил своих собратьев, как почтовые марки. Ему, на самом деле, не нужна та краденая картина, что у вас в обшивке «роллс-ройса», — он покупал вас. Вы бы ни за что не выбрались на свободу после этой сделки. И весь остаток жизни целовали бы ему прыщавую задницу.

Это меня очень сильно расстроило. Во-первых, даже Крампф не мог знать — не должен был знать, — где именно спрятан Гойя; во-вторых, вот еще один человек, явно мною манипулирующий, а не vice versa; [148] в-третьих, вот женщина, ради всего святого, проникшая в глубины заговора и просто пышущая опасной информацией. Крампф всегда был безрассуден, но основные правила негодяйства знал. И как ему только удалось пасть столь низко, чтобы рассказывать что-то женщине?

Весь аспект смерти Крампфа резко изменился: прежде она была крайней неловкостью, теперь же стала явной угрозой. При всем опасном знании, что без всяких помех фонтанировало сейчас вокруг, возникали десятки мотивов убить его, хотя прежде имелся только один — Мартлендов.

Более того: лишь сегодня утром я решил не выполнять свою часть договора с Мартлендом касательно устранения Крампфа. Меня быстро начинает раздражать то абсурдное уважение, которое выказывается в наши дни к человеческой жизни: вообще-то все наши беды от того, что вокруг этой самой жизни чересчур много, — однако с возрастом я все меньше удовольствия нахожу в том, чтобы заваливать людей собственноручно. В особенности когда они, по случаю, — мои лучшие клиенты. Тем не менее, возможно, сделки с Мартлендом следовало бы и держаться, если бы этим же самым утром мне в голову не пришло, что я и сам уже попал в список вычеркнутых из списков, и едва я убью Крампфа, мое имя вычеркнется оттуда еще и еще — по целому ряду причин, опознать которые вы, я уверен, способны и самостоятельно.

— Когда он обезумел, дитя мое? — мягко спросил я.

— В материнской утробе, я полагаю. А обострилось, когда начал крутить делишки с человеком по фамилии Глоуг.

Я поморщился.

— Да, — сказал я. — Логично.

Как бы оно ни выглядело, сейчас я уже был уверен, что Крампфа убили: слишком много мотивов. А кроме того — слишком много способов симулировать смерть от сердечного приступа. И еще больше способов вызвать ее, если к сердечным приступам человек предрасположен.

Я оказался «свинкой в серединке» [149] по ощущениям это был кошмар. Лишь слово Мартленда, будто староста класса, стояло между мной и предельной трепкой, коей грозил мне лютый школьный пристав по имени Смерть. А слово Мартленда так же крепко, как его долговые обязательства, хотя погашать их он будет деньгами «Монополии». Я взял себя в руки.

— Что ж, Иоанна, — жизнерадостно сказал я. — Мне пора на боковую.

— Да, — подтвердила она, крепко беря меня за руку. — Нам пора.

— Послушайте, дорогая моя, я в самом деле прежестоко устал, знаете ли. А я уже не молод...

— Ах, но у меня есть способ излечить оба этих недуга — пойдемте и сами убедитесь.

Вообще-то я не слабак, знаете, я просто гадок и внушаем. Я поплелся за нею, и мужское достоинство мое непроизвольно съеживалось. Ночь была невыносимо жарка.

Ее комната встретила нас такой парилкой, точно по физиономии мне заехали буфетом. Я запаниковал, когда Иоанна втащила меня внутрь и заперла дверь на задвижку.

— Окна запечатаны, — объяснила она, — шторы задернуты, отопление выкручено до максимума. Смотрите, я вся потею.

Я посмотрел. Она потела.

— Вот наилучшее средство, — продолжала она, стаскивая с меня насквозь промокшую рубашку, — и вы снова обретете молодость и силу, это я вам обещаю. Способ не подводит никогда — мы станем как животные в тропическом болоте.

Я издал было пробный рев похоти, но вышло не очень убедительно. Иоанна щедро помазала меня из бутылочки детского масла, передала пузырек мне, а сама переступила остатки сброшенной одежды и подставила под масло потрясающий пейзаж своего курящегося тела.

Я умаслил. Из какого-то резервуара моего организма, о котором я и мечтать не мог, вдруг напором пошло раскаляющееся либидо.

— Вот, видите? — весело сказала она, указывая на него, и повела меня к накачанной водой пластиковой постели — такие вселяют ужас. Затмевая меня своим расплывающимся в мареве телом, выманивая суккулентные звуки из близости наших животов, беря на понт давно покойного, твердостального, адолесцентного Маккабрея, обезумевшего от затаенной похоти; Маккабрея Меньшого, самого вероятного кандидата на страшный суд, уготовленный для рукоблудов.

— Сегодня, раз уж вы устали, я больше не кобыла. Это вы — ленивая цирковая лошадь, и я буду вас дрессировать в haute ecole. [150] Лягте на спину, вам это очень понравится, обещаю.

Мне понравилось.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

О т т и м а: Тогда подумай, если бы нашли мы

Труп моего зарезанного мужа

Там, у его постели, весь закрытый, —

Ты разве всматривался бы в него? К чему же

Ты всматриваешься теперь?..

С е б а л ьд: Прочь! Руки убери твои!

Тот жаркий вечер — прочь! О, утро ль это?

«Пиппа проходит» [151]

Медленно, мучительно я расклеил веки. Комната по-прежнему плавала в кромешной черноте и отдавала козлом. Где-то били часы, но какой час — или даже какой день, — я не знал. Полагаю, можно было бы сказать, что спал я урывками, но не могу сделать вид, что проснулся свежим. Скорее тухлым. Я проелозил с парной кровати прочь и влажно подтащился туда, где должно было находиться окно. Мне исполнилось сто лет, и я знал, что простата моя никогда уже не будет прежней. Задыхаясь, я жаждал, точно олень прохладных родников, лишь одного — свежего воздуха. А это — такой товар, коего я жажду нечасто. Я обнаружил тяжелые портьеры, с трудом раздвинул их и в ужасе попятился. Снаружи бушевал карнавал — мне помстилось, что чувства изменили мне, хотя в начальной школе нас уверяли, будто сперва на самом деле слепнешь.

С этой стороны дома окна выходили на пустыню, и там, всего в паре фарлонгов, вся тьма была заляпана перекрестьями цветных лучей, сиявших на полмили по всем румбам. Пока я непонимающе пялился, ко мне проскользила Иоанна и нежно приклеилась своими вязкими формами к моей спине.

— Они осветили посадочную полосу, мой жеребчик, — успокаивающе промурлыкала она мне между лопаток. — Должно быть, прибывает самолет. Интересно, кто это? — На самом же деле ей, очевидно, интересно было другое: осталось ли в старичке Маккабрее, охромевшем от костного шпата, еще хоть чуточку галопа в породистых чреслах, — однако застенчивый ответ представил к рассмотрению себя сам. Ее любящее «му-у» трансформировалось в moue, [152] но она меня не упрекнула. Она была леди — я знаю, что это звучит глупо, — и, насколько мне известно, до сих пор ею остается.

Истощен я или нет, но у меня возникают сильные чувства к воздушным судам, что внезапно приземляются в ранние утренние часы в сельских поместьях, где я гощу при двусмысленных обстоятельствах. В таких случаях моей неизменной практикой остается приветствовать обитателей этих машин полностью одетым, принявшим душ и с пистолетом или похожим на него устройством, заткнутым за брючный пояс, дабы они (летуны эти) не выказали враждебности моим лучшим интересам.

Соответственно я принял душ, оделся, сунул свой «банкирский особый» в его уютное гнездышко и направился в великие низа, где для питья обнаружил нечто потрясающей мерзотности под названием «текила». На вкус — как кислота из винтажного аккумулятора, но я, иссохнув, выпил ее довольно, не успела вниз сойти Иоанна. Держалась она учтиво, дружелюбно, однако индифферентно; ни намека на наше с ней недавнее панибратство не являлось на ее привлекательном лице.

Внутрь впорхнул пеон и с жаром обратился к ней на мерзком «арго», кое в здешних краях принимается за испанский. Иоанна обернулась ко мне с цивильно скрываемым благовоспитанным изумлением.

— Прибыл сеньор Конда, — недоуменно произнесла она, — и он утверждает, будто должен видеть тебя немедленно. Говорит, ты его ожидаешь?..

Я на миг перепугался, приготовившись отрицать какие бы то ни было связи с какими бы то ни было Кондами, но тут лампочка в голове у меня вспыхнула, и дверь в ментальный ватерклозет распахнулась.

— Ах да, ну разумеется! — вскричал я. — Это же старина Джок! Совсем забыл. Как глупо с моей стороны. Мой камердинер — ну, вроде. Надо было сразу тебе сказать, что у нас тут с ним назначена встреча. Он совершенно не доставит тебе хлопот — кинь ему охапку сена, где спать, и косточку погрызть. Надо было предупредить. Извини.

Пока я лопотал, массивные габариты Джока заполнили весь дверной проем; его плохо вытесанная из камня голова покачивалась из стороны в сторону, глазки моргали от света. Я испустил радостный клич, и Джок вернул мне ухмылку, пронзенную одним клыком.

— Джок! — закричал я. — Я так рад, что ты сумел приехать. — (Иоанна необъяснимо хихикнула.) — Полагаю, ты здоров, Джок и... э... готов?— Он уловил, к чему я клоню, и утвердительно моргнул. — Ступай умойся и покормись, Джок, а затем встретимся здесь, пожалуйста, через полчаса. Мы уезжаем.

Он повлекся прочь, ведомый пеонкой, а на меня обрушилась Иоанна:

— Как ты можешь уехать? Неужели ты меня не любишь? Что я сделала? Мы разве не поженимся?

То был мой День Разевания Рта — и я разинул этот рот снова. Пока я его разевал, Иоанна продолжала свою поразительную тираду:

— Ты что, считаешь, будто я, как животное, отдаюсь всякому первому встречному? Неужели ночью ты не осознал, что ты — моя первая и единственная страсть, что я принадлежу тебе, что я — твоя женщина?

На память мне пришли слова Гекльберри Финна: «Излагалось там интересно, только непонятно», [153] — но сейчас было не время для беззаботных цитат: Иоанна выглядела так, что один неверный ответ — и она поскачет галопом в свой будуар за драгунскими «кольтами». Челюсти мои разжались самопроизвольно, и я быстро понес околесицу — так быстро, будто сейчас меня колесуют:

— Никогда и не мечтал... не смел надеяться... игрушка праздного часа... слишком стар... слишком толст... перегорел... ошеломлен... не пил чай... тут в страшной опасности...

Последняя реплика ее, похоже, заинтересовала — и мне пришлось ознакомить ее с неуклюже отредактированным вариантом своих оснований для страха, как то: мартленды, «бьюики», блюхеры и бронзы — среди прочего.

— Понимаю, — наконец ответила Иоанна. — Да, в подобных обстоятельствах тебе, возможно, пока действительно следует уехать. А когда окажешься в безопасности, свяжись со мной, и я к тебе приеду, и мы будем счастливы до скончания дней. «Роллс-ройс» — и все, что в нем есть, — забирай себе. Это мой тебе подарок на помолвку.

— Боженька всеблагой, — проблеял я, пораженный ужасом. — Ты не можешь мне это отдать, то есть это же целое состояние, это нелепо.

— У меня уже есть состояние, — просто ответила она. — А кроме того, я тебя люблю. Пожалуйста, не оскорбляй меня отказом. Попробуй понять, что я — твоя, а потому, естественно, все, что у меня есть, — тоже твое.

«Скажешь тоже!» — подумал я. Ясно, что надо мною насмехались каким-то весьма изощренным способом — и по не угаданным пока еще причинам, — или нет? Блеск в ее глазах был опасен — поистине.

— Ах, ну что ж, в таком случае, — сказал я, — для собственной безопасности я действительно должен захватить только одно... Что-то вроде фотографического негатива, я бы сказал, и еще, быть может, несколько отпечатков... ну, в общем...

— Двух извращенцев, играющих в бульдозер? Я знаю. Из снимков вырезаны лица, но мой супруг говорит, что один из них — гадкий мистер Глоуг, а другой — зять вашей...

— Да-да, — перебил я. — Это оно. То самое. Тебе ни к чему, знаешь ли. Твой супруг собирался их использовать лишь для того, чтобы получить дипломатическую неприкосновенность для краденых картин, и даже это было чересчур опасно. Даже для него. Ну то есть — посмотри на него.

Но она некоторое время с любопытством смотрела на меня, после чего повела в кабинет Крампфа, в разгул непереваренной роскоши, кошмар капельдинерши Царского Села. Если я сообщу вам, что главным аттракционом — Гвоздем Программы, так сказать, — была невообразимо огромная, голая и волосатая профурсетка кисти Энне, [154] висевшая на «буазери» [155] Людовика XV и освещенная двумя жутчайшими лампами Тиффани, что попадались мне в жизни, то, надо полагать, я сообщу вам всё. Миссис Спон подурнело бы на месте — прямо на «обюссон». [156]

— Мерд, [157]— произнес я, как громом пораженный. Иоанна сурово кивнула:

— Красиво, правда? Я сама тут все обставила, когда мы только поженились. Когда я еще думала, что люблю его.

Она провела меня в персональный нужник Крампфа, где с тихими водами фаянсового «биде» — его могли спроектировать для Екатерины Великой [158] специально под приступы вульгарности — перемигивались сочные титьки и попки прекрасного Бугеро [159] — если Бугеро вам по вкусу, конечно. Но картина хитрым образом сейфа под собою не таила — его таила под собою резная деревянная панель рядом. Иоанне пришлось поковыряться в ней разнообразными причудливыми способами, и только после этого панель распахнулась и обнажила прогнувшиеся полки, стонущие под гнетом грубейших банкнот огромного достоинства, — никогда не видел ничего вульгарнее, — а также расчетные книжки банков всего мира и некоторое количество кожаных чемоданных ручек. (Не обязательно было взвешивать их на ладони, чтобы знать, что отлиты они из платины, — я сам подал Крампфу эту мысль. Это хороший трюк, таможня его пока не раскусила. На здоровье, мне он уже не понадобится.) Иоанна вытянула ящичек, скрытый в боковой стенке сейфа, и швырнула мне связку конвертов.

— То, что тебе нужно, должно быть здесь, — безразлично сказала она и грациозно примостилась на краешке биде. Я с почтением порылся в связке. В одном конверте лежали страховые полисы, превосходящие любые алчные грезы, в другом — масса завещаний и кодицилей, в третьем хранился просто список имен с кодированными сносками напротив каждого. (Зная пристрастия Крампфа, только в одном этом списке, вероятно, содержалось целое состояние, если только не пожалеть времени и пораскинуть над ним мозгами, но я — отнюдь не храбрец.) В следующий конверт было набито множество конвертов поменьше, и на каждом — редкая иностранная марка в правом верхнем углу: изобретательные и богатые читатели узнают уловку — просто пришлепываете сверху на раритет обыкновенную новую марку и отправляете себе или своему агенту в какую-нибудь иностранную столицу. Самый легкий способ перемещать тяжелую наличку по миру, не слишком много теряя на комиссии.

В последнем конверте хранилось то, чего я хотел, — в чем нуждался, — и с ним, похоже, все было в порядке. Большой оттиск с вырезанными лицами и полоска 35-миллиметровых негативов на пленке британского производства. Контактные отпечатки в основном показывали Спины в Кембридже, но центральный кадр являл и фасады: Фугас, похоже, в тот день был у руля, а Одноклассничек в свой черед сдавался на его милость. Его знакомая ухмылка — прямо в камеру — говорила, что он ничуть не возражает. Без всяких сожалений я сжег их на месте и выкинул пепел в греховное биде. Они означали много денег, но, как я уже сказал, я далеко не храбрец: и даже деньги могут оказаться слишком дороги.

Меня совершенно не беспокоило возможное существование других оттисков: может, Крампф был и бесстыж, но, как я полагал, он не вполне придурок, да и в любом случае фотографии в наши дни подделывать просто; люди хотят увидеть негатив, причем — оригинальный, ибо негативы, сделанные с позитива, легко вычисляются.

Иоанна изогнулась и уставилась на мазки пепла в биде.

— Теперь ты счастлив, Чарли? Ты действительно только этого и хотел?

— Да. Спасибо. Думаю, сейчас мне стало несколько безопасней. Не намного, но несколько. Большое тебе спасибо.

Она встала и подошла к сейфу, выбрала пару глыб налички и небрежно захлопнула панель.

— Вот тебе немного денег на дорожку — возьми, пожалуйста. Тебе могут потребоваться des fonds serieux, [160] чтобы благополучно улизнуть.

Два толстых кирпича банкнот, даже нераспечатанные, один — английский, другой — американский. Общая сумма граничила с чем-то вполне себе непристойным.

— О, но я никак не могу у тебя это принять, — пискнул я. — Это ужасная куча денег.

— Но я же тебе все время говорю — у меня и так ужасная куча денег. В сейфе — пустяки, запас наличных, который он держал на мелкие взятки сенаторам и неожиданные отлучки. Будь добр, возьми — я буду счастлива лишь в уверенности, что ты должным образом профинансирован, пока избегаешь этих неприятных типов.

Дальнейшие мои протесты были прерваны пугающим визгом снизу, который накладывался на басовитый рык. Мы кинулись наперегонки к лестнице, я заглянул через перила в вестибюль и узрел картину гладиаторского ужаса: Джок держал в каждой руке по пеону и методично бил их друг о друга, будто кимвалы, а остальная челядь обоих полов толпилась вокруг него, дергала за волосы, висла у него на руках и то и дело отлетала, крутясь, во все стороны по кафельным полам.

— iBravo toro! [161] — пронзительно вскричала Иоанна, и «меле» превратилось в «таблё». [162]

— Опусти этих людей на землю, Джок, — сурово распорядился я. — Ты не знаешь, где они побывали.

— Я только хотел выяснить, что они с вами сделали, мистер Чарли. Вы же сказали — полчаса, верно?

Я перед всеми по очереди извинился; пеоны оказались не в состоянии понять моего безукоризненного кастильского, но осознали, что все в порядке. Последовала масса поклонов, расшаркиваний, покручиваний локонов и учтивого бормотания «de nada», [163] потом каждый с явными признаками удовольствия принял по доллару. Один, правда, настолько зарвался, что вежливо дал понять: коли нос у него разбит в тюрю, ему полагается некоторая дополнительная премия, — однако Иоанна не позволила мне давать ему больше.

— На один доллар он превосходно нарежется, — объяснила она, — а вот на два совершит какую-нибудь глупость: может, пойдет и, к примеру, женится.

Это же она объяснила и пеону. Тот слушал ее доводы внимательно и в конце сурово с ними согласился. Логичная они публика.

— Логичная публика, Джок, не думаешь? — спросил я позднее.

— Не-а, — отвечал он. — По мне, так чурки пакистанские.

Мы отправились, не успело солнце взойти высоко. Я слегка позавтракал «текилой» — зверское питье, но как-то захватывает, — и ухитрился избежать прощального показательного выступления с моей преданной Иоанной. Она весьма убедительно страдала и отчаивалась, утверждая, что жить будет только ради весточки от меня, по присылке коей приедет, и мы с ней будем счастливы до скончания дней.

— Так и куда мы едем, мистер Чарли?

— Я подумаю об этом по пути, Джок. А пока перед нами только эта дорога. Стало быть — в нее!

Но пока мы на нее выруливали — точнее, рулил Джок, поскольку он спал в самолете, — я задумался об Иоанне. Какой из всех возможных на этой планете целей могла служить вся эта невероятная белиберда? Неужели она всерьез полагала, будто я такое заглотну? Неужели считала, будто я поверю, что ее сбил с ног потускневший шарм дородного Маккабрея, чьи золотые дни давно прошли? «Эвона как!» — вот единственное, что приходило в этой связи на ум. И все же — все же... Карл Поппер понуждает нас постоянно опасаться модного заболевания наших дней: допущению, что ничего нельзя принимать по номиналу, что логическим обоснованием иррационального мотива должен служить очевидный силлогизм, что признание в чем-то обязано содержать какую-то своекорыстную низость. (Фрейд уверяет нас, будто Иоанн Креститель у Леонардо — символ гомосексуальности: его воздетый к небесам указательный палец тщится пронзить седалище вселенной; но историки искусства знают, что это просто вековечное клише христианской иконографии.)

Стало быть, возможно, что всё таково, каким и кажется, чистый навар; и впрямь, пока мы воспаряли по извилистым дорогам на высокогорья, что потягивались своими крепкими членами под юным солнышком, мои страхи и опасения сложно было чем-то подкрепить.

Быть может, Крампф действительно загнулся от сердечного приступа после застольных излишеств: статистически именно это ему и светило. Быть может, Иоанна и впрямь неистово в меня втюрилась: мои друзья иногда бывают настолько добры, что утверждают, будто у меня имеется некая притягательность, уж по крайней мере — некое проворство в подобных делишках. Быть может, второй «бьюик» цвета окиси кобальта и его водитель в самом деле были сменным эскортом, заказанным Крампфом: мне так и не представилось случая обсудить это с ним лично. И, наконец, быть может, я действительно пошлю за Иоанной, и мы заживем припеваючи с нею и ее миллионами, пока у меня не откажут железы.

Чем больше я над этим размышлял под таким углом, тем разумнее он становился и тем слаще восходило солнце над неправедными. [164] Я с наслаждением откинулся на богато ароматную кожу «роллса» — моего «роллса»! — и тихонько насвистал счастливую строфу-другую.

Мартленд уж точно ни за что не поверит, будто инфаркт Крампфа случился естественным порядком: он предположит, что я прикончил его согласно счету-фактуре — и дьявольски умно при этом.

Только Иоанне известно, что я сжег негатив, а если я хоть полусловом намекну Мартленду, что о сожжении мог вообще-то и запамятовать, он уже никогда не осмелится спустить на меня свою адскую свору, но будет вынужден держать слово и оберегать меня от всех и всяческих неприятностей; включая, к примеру, смерть.

Мне понравилось; понравилось мне все — одно подогнано к другому, опасения мои бессмысленны, я снова ощущал себя положительно юным. Я бы даже запросто повернул назад и в конце концов одарил Иоанну прощальным сувениром моего пиетета — вот каково мне стало. Жаворонок спорил с высотой, и мах его крыла был крепок, а сонная улитка недвусмысленно шагала к вершине своего излюбленного терна.

Хотя надо сказать, лишь одна муха попирала ногами масть моего довольства: [165] теперь я оказался гордым, но пугливым владельцем «горячего» Гойи стоимостью примерно в полмиллиона фунтов — самой раскаленной собственности на всем белом свете. Несмотря на то, что можно прочесть в воскресных газетах, Америка вовсе не кишит безумными миллионерами, истекающими слюной по краденым шедеврам, дабы пожирать их глазами в своих подземных вольерах. На самом деле Крампф был единственным из мне известных, и другого такого мне хотелось заполучить не вполне. Превосходный транжира, но для нервной системы тяжеловат.

Уничтожение картины даже не обсуждалось: душа моя, конечно, запятнана и истрепана грехом, аки усы курильщика, но я абсолютно неспособен уничтожать произведения искусства. Красть их — да, с упоением, для меня сие — отмета уважения и любви, но уничтожать — никогда. Что вы, даже у Вустеров имеется кодекс чести, как нам твердят авторитетнейшие источники.

Вероятно, лучше всего перевезти картину обратно в Англию — сейчас, в конечном итоге, она запрятана столь надежно, сколь это вообще достижимо, — и связаться с одним моим другом-специалистом, знающим, как иметь дело со страховыми компаниями, не привлекая лишнего внимания.

Понимаете, все эти унылые розовые Ренуары, [166] которых непрерывно тырят на юге Франции, либо снова перепродаются страховщикам за верные 20% застрахованной суммы — компании не станут платить ни франка сверх того, это вопрос профессиональной этики, — либо тырят их по недвусмысленной просьбе владельцев и немедленно уничтожают. Французский «парвеню», изволите ли видеть, живет в таких нескончаемых муках снобизма, что не осмеливается выставить своего Ренуара, купленного тремя годами раньше, на публичные торги и тем самым признать, что ему не хватает карманной мелочи, — и еще меньше смеет он рисковать тем, что шедевр ему принесет меньше, нежели, по его собственному признанию кошмарным друзьям, изначально стоил. Скорее «парвеню» сдохнет; или же, говоря языком практическим, скорее поднимет на картину руку и огребет «нуво»-франки. В Англии же полиция подожмет губки и погрозит пальчиком страховой компании, выкупающей у воришек краденое: они полагают, что препятствовать негодяйству нужно совсем не так — фактически весь этот процесс строго незаконен.

И тем не менее некий молодой человек, небезызвестный «Ллойду», [167] вдруг шепчет в нужное ушко, что пачка наличности, отправленная почтой на некий домашний адрес в Стритэме, переменит настроение определенным воришкам, повергнет их в панику и заставит «пропулить слам» в стол находок: страховщики ведь тоже люди, знаете ли (или не знаете?), а тысяча фунтов — намного меньше, скажем, пяти тысяч аналогичного добра. Некий молодой человек, небезызвестный «Ллойду», также небезызвестен мне, и хотя ему не нравится шептать в подобное ушко больше раза-другого в год, у него, насколько я знал, сердце из чистого золота, и он обязан мне одной пустяшной любезностью. Более того, Джок приводит его в ужас. Хотя не подумайте, что я рекомендую эту проделку: в полиции сидят профессионалы, а мы, миряне, — всего лишь в лучшем случае одаренные любители. Если обязательно нужно грешить, найдите себе невразумительную и неисследованную область преступности, по которой в Ярде [168] нет специалистов, и разрабатывайте ее нежно, не выдаивайте досуха и постоянно меняйте свой «модус операнди». [169] В итоге вас, разумеется, сцапают, но если не станете жадничать, сначала несколько лет поживете славно.

Как я уже упоминал перед вышеприведенными гномическими изречениями, к сему времени я уже целиком и полностью примирился с Панглоссовым [170] взглядом на мир: все поддается толкованию, запутанная сеть, в конце концов, сплетена во вполне внятный узор, если посмотреть на него при свете дня, а к тому же, в том же конце тех же концов, один Маккабрей стоит целой бочки мартлендов, блюхеров, крампфов и прочих олухов. («Одно из самых примечательных явлений, связанных с практикой лицемерия, есть огромное количество намеренной лжи, которую мы сообщаем себе — тем, кого из всех людей мы меньше всего рассчитываем обмануть». Дж. Ш. Лефаню.) [171]

Чтобы завершить свой скудный завтрак и отпраздновать триумф добродетели над тупоумием, я откупорил бутылку двенадцатилетнего скотча и уже совсем было поднес ее к губам, когда увидел «бьюик» цвета окиси кобальта. Он выезжал из «арройо» [172] впереди нас — быстро, мотор выл на низкой передаче, и устремилось авто прямо по ближней к Джоку стороне дороги. Дальняя от Джока сторона отстояла всего на какой-то ярд от отвесного обрыва в сотни футов: похоже, нас прищучили. Жизнь пронеслась у меня перед мысленным взором. Джок — а я говорил вам, какой он стремительный, когда необходимо, — вывернул руль влево, встал на педаль тормоза и перехватил первую передачу, пока «роллс» не заглох, и когда «бьюик» в нас врезался, уже выруливал вправо. Человек из «бьюика» ничего не знал о крепости винтажного «роллс-ройса» — как и о боевых мозгах Джока; наш радиатор вспорол борт его машины с отвратительным визгом металла, и «бьюик», закружившись волчком, окончил тур вальса на обочине, причем корму его невозможно вынесло за край утеса. Водитель, исказив лицо бог весть какими эмоциями, неистово сражался с дверной ручкой; черты его заливала маска гадкой крови. Джок вышел, увесисто прошагал к нему и всмотрелся; потом оглядел дорогу в обе стороны, переместился к переднему бамперу искалеченного «бьюика», нащупал, за что уцепиться, и сгруппировался. «Бьюик» качнулся и очень медленно стронулся с места — Джоку хватило времени снова дойти до окна и дружелюбно ухмыльнуться водителю, после чего нос автомобиля задрался к небесам, и машина так же медленно соскользнула с глаз долой. Перед тем как исчезнуть, водитель предъявил нам все свои зубы в безмолвном вопле; мы услышали, как «бьюик» три раза ударился — поразительно громко, но ни отзвука водительского вопля до нас не донеслось: должно быть, эти «бьюики» звукоизолированы лучше, чем можно подумать. Я полагаю, хотя даже сейчас в этом не уверен, что внутри остался славный мистер Бронз — тем самым еще раз подтвердив мне статистическое маловероятие своей гибели в авиационной катастрофе.

Я удивился — и вполне простительно возгордился, — когда обнаружил, что в продолжение всего этого эпизода не выпустил из хватки бутылку скотча; я выпил и, поскольку обстоятельства были чрезвычайными, предложил бутылку Джоку.

— Это было несколько мстительно, Джок, — упрекнул его я.

— Вышел из себя, — признал он. — Вот же хряк дорожный.

— Он легко мог бы нам подгадить, — согласился я. И затем поведал ему о разном, в особенности — о травянисто-небесных «бьюиках» и ужасной — действительно ли этот эпитет настолько стерт? — ужасной опасности, в которой я (мы) пребываю (-ем), несмотря на мои недавние краткие и приятственные ухлестывания за фантазмами успеха, безопасности и счастья-до-скончания-дней. (Довольно трудно было поверить, что всего парой минут ранее я мог флиртовать с такой заведомо мишурной ментальной возлюбленной, как безопасность.) Красноречие мое воспарило до таких высот горьких насмешек над собой, что я в ужасе услышал себя в тот миг, когда велел Джоку немедля меня покинуть и не соваться главой под падающее лезвие гигантской гильотины.

— Херня, — как счастлив заметить я, был его ответ. (Хотя и «счастлив заметить» здесь не вполне правда: верность его, конечно, послужила мне, но кратко, а ему — и вовсе убого; можно сказать, эта «херня» подписала ему смертный приговор.)

Когда виски несколько утишило наши нервы, мы закупорили бутылку и вышли из машины осмотреть ее раны. Водитель «англии», разумеется, сделал бы это в первую очередь, проклиная судьбу, но мы, владельцы «роллсов», сотворены из материй покрепче. На радиаторе остались шрамы, и он ронял слезы прямо на пропеченную солнцем дорогу; головная и боковая фары довольно-таки разрушены; левый брызговик измят сильно, однако не так, чтобы вспороть шину. Бродячий цирк, если нет иного выхода, снова на дороге. Пока Джок сокрушался ущербу, я вернулся в салон и подумал. При этом я мог и отхлебывать понемногу из бутылки — кто меня за это упрекнет?

По дороге ни в какую сторону никто не проезжал. Неумолчно стрекотал кузнечик; поначалу я был против, но затем смирился. Подумав, я проверил думы в обе стороны от главного козыря. Результат выходил один и тот же, снова и снова. Мне он не нравился, но что ж тут поделать, верно?

«Роллс-ройс» мы отправили с обрыва. Мне вовсе не стыдно признаваться, что я даже немножко всплакнул, видя, как вся эта красота, мощь, все это изящество и вся история летят в иссушенный каньон, словно окурок сигары, выброшенный в унитаз. Даже в смерти своей автомобиль этот был элегантен — он описывал величественные дуги, едва ли не лениво отскакивая от валунов, и наконец упокоился глубоко под нами, застряв вверх тормашками в горловине узкой расселины: его восхитительное днище обнажилось грязным домогательствам солнечного света всего на несколько секунд, а затем вниз с ревом сошла осыпь весом в сотню тонн, вызванная его падением, и погребла автомобиль под собой.

Гибель водителя «бьюика» — ничто в сравнении вот с этим: в реальности человеческая смерть кажется преданному телевизионному зрителю бедноватой, но кто из вас, мои матерые читатели, наблюдал, как умирает кверху брюхом «роллс-ройс» «Серебряный Призрак»? Я был невыразимо тронут. Как-то по-своему, неотесанно, Джок, похоже, это уловил, ибо придвинулся ко мне поближе и издал слова утешения:

— Он был застрахован полно и всеохватно, мистер Чарли, — сказал он.

— Да, Джок, — сипло ответил я. — Ты, как обычно, читаешь мои мысли. Однако более актуально — в данный момент — здесь другое: насколько быстро этот «роллс» можно оттуда вытащить?

Джок задумчиво всмотрелся в мерцающее марево, усеянное камнями.

— Как туда спуститься? — начал он. — Эта сторона — сплошь осыпи, та — утес. Сомнительно.

— Верно.

— Затем его надо вытащить из той трещины, правда?

— Опять верно.

— Намертво сомнительно.

Да.

— А затем его надо втащить обратно сюда, верно?

— Верно.

— Придется перекрыть дорогу на пару дней, пока лебедка работать будет, я так прикидываю.

— Вот и я так думаю.

— Учтите, если б там застрял какой недоумочный гондон-скалолаз, или щеночек какой старой кошелки, его б вытащили — вы б и кашлянуть не успели, правда? А это ж всего-навсего старая жестянка из-под варенья, да? Ее еще надо очень захотеть — или захотеть то, чего в ней есть, — а уж потом туда лазить. — И он пихнул меня локтем в бок и грандиозно подмигнул. Подмигивать Джоку никогда не удавалось, у него от этого действия кошмарно кривилось лицо. Я пихнул его в ответ. Мы самодовольно ухмыльнулись.

Затем мы потрусили по дороге — Джок нес наш единственный чемодан, в котором лежало теперь единственное наше имущество, общее на двоих: это его с изумительным присутствием духа Джок должен был спасать, пока «роллс» покачивался на самом краю пропасти.

«Камо грядеши, Маккабрей?» примерно описывало все мои мысли на пыльной изжаренной дороге. Трудно думать конструктивно, когда тонкая белая взвесь пустыни Нью-Мексико всползла вам по штанине и смешалась с потом вашей промежности. Мне удалось решить для себя единственное: звезды на своих орбитах настроены яро анти-Маккабрейски, а кроме того — все благородные сантименты побоку — я избавился наверняка от, вероятно, самого заметного автомобиля на Североамериканском субконтиненте.

С другой стороны, пешеходы в Нью-Мексико заметнее, чем большинство легковых автомобилей: этот факт я осознал, когда навстречу нам пронеслась машина. Все ее обитатели вытаращились на нас, словно мы были Недорослями-Мутантами из Открытого Космоса. То была в каком-то смысле официальная машина — черно-белый «олдсмобиль супер 88», — и она не остановилась; чего ради? Ходить пешком в Соединенных Штатах — всего лишь безнравственно, а не беззаконно. Если вы, конечно, не бродяга. Совсем как в Англии: никто не запрещает повсюду бродить и ночевать под открытым небом, если только у вас есть дом, куда можно вернуться. Закон нарушается, только если дома у вас нет, — тот же принцип, который постановил, что вы не можете занять деньги в банке, если только вам они на самом деле не не нужны.

Прошло, казалось, великое множество часов, пока наконец мы не отыскали пятачок тени, даруемой какими-то безымянными чахлыми деревьями, и без лишних слов не рухнули под их негостеприимную сень.

— Когда в нашу сторону пойдет машина, Джок, мы вскочим на ноги и ее остановим.

— Как скажьте, мистер Чарли. На том мы оба мгновенно заснули.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Тебя восхваляли все языки,

Но станешь ты, Жан, щепоткой золы.

Ногой не лягнуть — зажата в тиски,

Кулак не воздеть — он взят в кандалы,

Шеей не дернуть — ошейник туг,

Проклятья не выблевать — кляп во рту.

Так что же ты можешь средь смертных мук?

Ты можешь лишь мыслью воззвать к Христу.

«Трагедия еретика» [173]

Парой часов позже случилось грубое пробуждение: машина, ехавшая «в нашу сторону», с визгом возле нас притормозила. Тот же официальный на вид автомобиль, что проезжал ранее, — из него вывалились четверо огромных грубых мужиков и замахали пистолетами, наручниками и прочими символами Закона-и-Порядка. В один миг, не успев должным образом проснуться, Джок и я уже сидели внутри скованные, и окружали нас помощники шерифа. Джок, оценив ситуацию, принялся низко рычать и напрягать мускулатуру. Сидевший с ним рядом помощник умелым рывком кисти ловко приложил обтянутую кожей дубинку к верхней губе и ноздрям Джока. Это вызывает изощренную боль: на глаза Джока навернулись слезы, и он умолк.

— Эй, послушайте-ка! — сердито воскликнул я.

— Заткнись!

Я тоже умолк.

Джока стукнули еще раз, когда мы прибыли в контору шерифа, располагавшуюся на единственной широкой и пыльной улице пустынного городка: Джок смахнул плечом услужливые помощницкие руки и снова попробовал рыкнуть, поэтому один служитель закона мимоходом нагнулся и жестко двинул его дубинкой под колено. И это довольно болезненно; нам всем пришлось немного подождать, пока он не смог самостоятельно зайти в здание, а нести его было слишком накладно — чрезмерно велик. Меня они не били — я был скромен.

В этом конкретном участке с вами делают вот что: подвешивают за наручники на дверь, а потом мягко, однако настойчиво лупят по почкам — и довольно долго. Если желаете знать, от этого не хочешь, а всплакнешь. Через некоторое время тут кто угодно всплакнет. Вопросов никаких не задают и следов на теле не оставляют, если не считать рубцов от наручников, а это вы сами себе сделали, не нужно было упираться, верно?

«Тогда я в память заглянул свою. Как жаждет пропустить глоток солдат...» [174]

Определенное время спустя в комнату зашел сам шериф. Щуплый и усердный человечек со смышленым взглядом и неодобрительной складкой на лбу. Помощники перестали лупить нас по почкам и рассовали дубинки по карманам.

— Почему этим людям не предъявлены обвинения? — холодно спросил шериф. — Сколько раз мне вам говорить, что подозреваемых не следует допрашивать, пока их должным образом не оформят?

— Мы их не допрашивали, шериф, — ответствовал один тоном неповиновения. — Если б мы их допрашивали, они б висели наоборот, и мы били бы их по яйцам — сами же знаете, шериф. Мы тут просто как бы мозги им готовили к тому, чтоб вы их допросили, шериф.

Тот провел ладонью по щеке — довольно тщательно, проскрежетав нежно, едва слышимо. Так пожилая дама станет гладить свою любимую домашнюю жабу.

— Тащите их ко мне, — сказал он и развернулся на каблуках.

«Тащить» — это он точно выразился: мы бы сами до его кабинета не дошли. Он разрешил нам сесть на стулья, но лишь потому, что стоять мы не могли. И тут неожиданно я очень и очень рассердился — это у меня редкая эмоция, ибо я дрессировал себя, чтобы научиться ее избегать, с самого моего пагубного детства.

Когда я сумел говорить сквозь сдавленное горло и всхлипы как полагается, я выложил шерифу все наши карты — особенно дипломатический паспорт. Сработало — он вроде бы разозлился и сам, а также, быть может, чуточку испугался. Оковы с нас сняли, собственность вернули, за исключением моего «банкирского особого». «Люгер» Джока остался в чемодане, который, как я с облегчением заметил, никто не открыл: Джок предусмотрительно проглотил ключ, а помощники, увлекшись порчей нашей личной водопроводно-канализационной сети, на взлом замка не отвлекались. Это был очень хороший замок и очень крепкий чемодан.

— Теперь, быть может, вы окажетесь милостивы объяснить нам, что означает все это необычайное обращение, сэр, — сказал я, оделяя его мерзейшим своим взглядом, — а также сообщите причины, по которым мне не следует потребовать от моего Посла принять меры к тому, чтобы вас и ваших головорезов порвали на куски.

Он смотрел на меня долго и задумчиво, и умные глазки его посверкивали, а мозг набирал обороты. Куда б ни прыгнул котенок, хлопот шерифу не избежать: в лучшем случае — бумажная волокита, в худшем — много огорчений. Я видел, как он достиг решения, и внутренне затрепетал. Не успел он заговорить, как я кинулся в атаку снова:

— Если вы предпочтете не отвечать, разумеется, я просто позвоню в Посольство и изложу им голые факты, каковы они есть.

— Не нарывайтесь, мистер Маккабрей. Я собираюсь оформить вас обоих по подозрению в убийстве, и ваш дипломатический статус в этой лиге не стоит кучки крысиного помета.

Чтобы скрыть ужас, я по-британски зафыркал. Никто же не мог видеть мгновенного всплеска недоброжелательности Джока возле «бьюика» — да и в любом случае, издали все равно выглядело так, будто он пытался спасти бедолагу, нет?..

— И кого именно я... мы... предположительно убили?

— Милтона Квинтуса Дезире Крампфа.

— Дезире?

— Так у меня записано.

— Чтоб мне! Вы уверены, что не «Вулю»? [175]

— Да, — ответил он начитанно и с полуулыбкой. — Тут у меня стоит «Дезире». — Складывалось впечатление, что, будь он англичанином, непременно поддержал бы это мое «чтоб мне!», хотя складывалось и другое впечатление: англичанином он быть ни в какую не хочет, и в особенности, быть может, — англичанином дородным, который сейчас мужественно съежился перед ним.

— Продолжайте, — сказал я. — Испугайте меня.

— Я никогда не пытаюсь. Некоторым людям я делаю больно — такова работа. Некоторых убиваю — то же самое. К чему тут пугать? Я не такой полицейский.

— Спорить готов, своего психиатра вы пугаете, — съязвил я и незамедлительно пожалел об этом. Он не посмотрел на меня холодно и тускло — он на меня вообще не посмотрел. Он упер взгляд в столешницу с царапинами и мушиным калом, затем выдвинул ящик, изъял одну из таких тонких, черных и корявых сигар и зажег ее. Он даже решил не сдувать мне в лицо вонючий дым — он был не такой полицейский.

Но ему непостижимым манером удалось меня испугать. Почки мои заболели ужасно.

— У меня ужасно болят почки, — сказал я. — И мне нужно в уборную.

Он экономно махнул в сторону двери, и я дошел до нее, почти не закричав в голос. За дверью была очень славная маленькая уборная. Я прислонил голову к холодной кафельной стене и утомленно посикал. Крови не было, что несколько меня изумило. На уровне глаз кто-то успел нацарапать на стене «ВСЕХ НАХ», пока его не прервали. Я задумался: «...ОДЯТ»? — но затем пришел в себя, вспомнив о состоянии Джока; перед тем, как выйти, оправил одежду.

— Твоя очередь, Джок, — твердо заявил я, снова вступая в кабинет. — Надо было сразу о тебе подумать.

Джок повлекся в уборную; шериф при этом отнюдь не выглядел нетерпеливым, он вообще никак не выглядел — хоть бы как-то, что ли? Я прокашлялся.

— Шериф, — сказал я. — Вчера я видел тело мистера Крампфа — батюшки, неужто лишь вчера? — и он вполне явно скончался от сердечного приступа вполне обыденным образом. Так чё за дела тада, что чувака пришили?

— Можете говорить по-английски, мистер Маккабрей. Я человек необразованный, но много читаю. Мистер Крампф скончался от глубокой пункции в сердце. Кто-то — я вынужден предположить, вы — ввел ему в бок между пятым и шестым ребром длинный и чрезвычайно тонкий инструмент, а после тщательно стер все следы незначительного поверхностного кровотечения, которое воспоследовало... У нас на Западном Побережье такой «модус операнди» нередок: китайские «тони», [176] бывало, предпочитали шестидюймовый гвоздь, японцы пользуются заостренной спицей от зонтика. Полагаю, это обычный сицилийский стилет, вот только сицилийцы, как правило, бьют им снизу вверх сквозь диафрагму. Будь у мистера Крампфа молодое и крепкое сердце, он бы такой крохотный прокол пережил — мышца как бы просто сомкнулась бы вокруг отверстия; но сердце у мистера Крампфа от здорового было далеко. Будь он человеком бедным, его история сердечных болезней сокрыла бы истинную причину смерти, но дело в том, что он вообще не был человеком. Он был сотней миллионов долларов. А в этой стране сие означает огромное страховое давление, мистер Маккабрей, и в сравнении с нашими страховыми следователями чикагский спецназ по борьбе с беспорядками — сущие герлскауты. Даже самый пьяный сельский врач будет оч-чень и оч-чень тщат-тельно рассматривать дохлятину стоимостью в сотню миллионов долларов.

Я немного призадумался. Меня осенило.

— Старуха! — вскричал я. — Графиня! Шляпная булавка! Она там была ведущим крампфоненавистником, а также владелицей шляпной булавки — клейма ставить некуда!

Шериф медленно покачал головой:

— Не выйдет, мистер Маккабрей. Я удивлен, что вы пытаетесь свалить вину за смертоубийство на милейшую и невиннейшую старушку, какая только есть на свете. К тому же мы проверили. На голове она в церковь носит платок, а шляпами и, стало быть, шляпными булавками не владеет. Мы искали. Как бы там ни было, один из слуг под присягой заявил, что вас видели входящим в личные покои Крампфа, пьяного, примерно во время наступления смерти, а этот ваш Конда в течение вашего пребывания на ранчо вел себя как кровожадный маньяк со смертоносными наклонностями — сломал тому же слуге нос и всех вокруг избил. Более того, известно, что вы — любовник миссис Крампф: у нас имеется пленительное заявление горничной, застилающей ей постель. Извольте — двойной мотив, секс и деньги, не говоря о возможности. Я бы решил, что вам следует рассказать нам все прямо сейчас, начиная с того, где вы спрятали орудие убийства, чтобы я не подвергал вас допросу.

Он повторил слово «допросу» так, будто оно ему нравилось на звук. Сказать, что кровь моя похолодела, — тщетно: она и так уже была холодна, как поцелуй мессалины. Будь я виновен, я бы «зачирикал» — могу ли я воспользоваться арго? — здесь и сейчас, чем снова встречаться с помощниками шерифа, тем паче — фронтально. Пришла Зима, зато Весна в пути? [177] Безмолвный голосок прошелестел мне в ухо: «Канитель».

— Иными словами, вы хотите сказать, будто арестовали Иоанну Крампф? — воскликнул я.

— Мистер Маккабрей, не прикидывайтесь таким простаком. Миссис Крампф теперь сама — много миллионов долларов; бедный шериф не станет арестовывать миллионы долларов — их репутация незапятнана. Мне пригласить стенографиста, чтобы вы сделали заявление?

Что мне было терять? Как бы оно там ни обернулось, никто не сможет навредить мне каким-либо непристойным образом перед миленькой грудастой стенографисткой.

Поэтому он нажал кнопку звонка, и внутрь ввалился мерзейший из парочки помощников: в одном мясистом кулаке зажат карандаш, в другом — блокнот.

Наверное, я пискнул — я этого не помню, да и не важно. Сомнений нет, что я встревожился.

— Вам нехорошо, мистер Маккабрей? — любезно осведомился шериф.

— Не вполне, — ответил я. — Прокталгия обострилась.

Он не стал уточнять; ну и ладно, в самом деле.

— Заявление Ч. Маккабрея, — деловито сказал он головорезу-стенографисту, — сделанное там-то и там-то, тогда-то и тогда-то в присутствии меня, такого-то и такого-то, и засвидетельствованное мною, другим таким-то и таким-то. — На этих словах он ткнул в моем направлении пальцем, точно умелые парни с телевидения. Я не колебался — пришло время немного повыступать.

— Я не убивал Крампфа, — сказал я, — и понятия не имею, кто мог это сделать. Я британский дипломат и я заявляю настоятельный протест против такого позорного со мной обращения. Я предлагаю вам либо выпустить меня немедленно, либо дать мне возможность телефонировать ближайшему Британскому Консулу, пока вы не испортите свои карьеры безвозвратно. Сможете написать без ошибок «безвозвратно»? — поинтересовался я через плечо у стенографиста. Но тот больше не записывал мои слова — он надвигался на меня с дубинкой в волосатой лапе. Не успел я даже съежиться, как дверь распахнулась, и в кабинет вошли два почти идентичных человека.

Этот последний кафкианский штришок окончательно меня доконал — я поддался приступу истерического хихиканья. Никто на меня и не смотрел: помощник шерифа уползал прочь, сам шериф проверял документы парочки, а парочка смотрела сквозь шерифа. Затем уполз и шериф. Я взял себя в руки.

— Каково значение подобной интрузии? — спросил я, не прекращая хихикать, словно окончательно спятившая тварь. Парочка была очень вежлива — они просто сделали вид, что не услышали меня, и уселись рядышком за шерифский стол. Они были поразительно похожи: те же костюмы, те же прически, те же аккуратные плоские чемоданчики, те же неприметные вздутия под изящно скроенными левыми мышками. Они походили на младших братьев полковника Блюхера. По-своему, по-тихому, они, вероятно, были весьма зловещими людьми. Я собрался и прекратил хихикать. Джоку, судя по всему, они совсем не понравились — он задышал через нос, а это верный знак.

Один из парочки вытащил маленький проволочный магнитофон, кратко его проверил, выключил и откинулся на спинку, сложив руки на груди. Второй извлек тонкую манильскую папку, с легким интересом прочел содержимое и откинулся на спинку, сложив руки на груди. Ни разу не посмотрели они друг на друга, не посмотрели и на Джока. Сначала некоторое время они смотрели на потолок, словно потолки им в новинку, затем посмотрели на меня, словно я — отнюдь нет. Они смотрели на меня, как будто рассматривали меня во множестве каждый день, и пользы им от этого было совершенный ноль. Один, словно по неслышимой подсказке, наконец промолвил:

— Мистер Маккабрей, мы представляем маленькое Федеральное Агентство, о котором вы никогда не слышали. Мы подчиняемся непосредственно Вице-Президенту. Мы имеем возможность вам помочь. У нас сложилось мнение, что вам срочно требуется помощь, и мы можем сказать, что это мнение сложилось у нас по продолжительном изучении ваших действий последнего времени, которые представляются нам идиотскими.

— О, а, — слабо высказался я.

— Я должен сразу довести до вашего сведения, что нас не интересует обеспечение правопорядка как таковое; в действительности, означенный интерес зачастую вступает в конфликт с нашими конкретными обязанностями.

— Да, — ответил я. — А вам не знаком парень по фамилии полковник Блюхер? Или, если уж об этом зашла речь, другой парень — по фамилии Мартленд?

— Мистер Маккабрей, мы чувствуем, что на данной стадии развития событий наилучшим образом мы способны помочь вам только в том случае, если вы станете отвечать на наши вопросы, а не задавать свои. Несколько правильных ответов вытащат вас отсюда за десять минут; неправильные ответы или чрезмерное количество вопросов с вашей стороны заставят нас потерять к вам интерес, и мы как бы просто вернем вас в руки шерифа. Между нами и не для протокола, лично я не хотел бы задерживаться по обвинению в убийстве в этом округе. А вы, Смит?

Смит энергично затряс головой, плотно сжав губы.

— Валяйте, спрашивайте, — проблеял я. — Мне нечего скрывать.

— Что ж, даже это уже несколько нечистосердечно, сэр, однако не станем пока заострять внимание. Не будете ли вы добры для начала сообщить нам, что вы сделали с негативом и оттисками некой фотографии, ранее находившихся во владении у мистера Крампфа?

(А вам известно, что когда в старину моряк умирал прямо в море и мастер-парусник зашивал его в брезентовую рубашку вместе с якорной скобой, перед тем как предать его тело глубинам, последний стежок по обычаю делался через нос трупа? Чтобы дать ему последний шанс ожить и заорать. Вот в тот миг я ощутил себя таким моряком. Я ожил и заорал. Этот последний стежок наконец пробудил меня от каталептического транса, в котором я, должно быть, пребывал уже много дней. Очень, очень много народу очень, очень много знает о моих делишках: игра окончена, все известно, бога в небе нет, сонная улитка лишилась своего терна, а Ч. Маккабрей остался «дан ля пюре нуар». [178] Он был туп.)

— С каким негативом? — лучезарно спросил я.

Они устало переглянулись и вместе начали собирать вещи. Я по-прежнему был туп.

— Стойте! — вскричал я. — Как глупо с моей стороны. Негатив. Да, конечно. Фотографический негатив. Да. О да-да-да. Вообще-то я его сжег — слишком опасно такое с собой носить.

— Мы рады, что вы это сказали, сэр, поскольку у нас есть основания полагать, что это правда. В действительности мы обнаружили следы пепла в э... причудливой ножной ванне в личной ванной комнате мистера Крампфа.

Вы согласитесь, я уверен, что сейчас было не время распространяться о приятностях французской сантехники.

— Ну вот видите, видите ли, — сказал я.

— Сколько оттисков, мистер Маккабрей?

— Я сжег два с негативом; мне известен еще только один в Лондоне, а из него вырезаны все лица — осмелюсь предположить, это вам прекрасно известно.

— Благодарю вас. Мы опасались, что вы сделаете вид, будто вам известны и другие, чтобы таким образом попытаться себя обезопасить. Это никак бы вас не обезопасило, а нам дало бы значительный повод к смущению.

— А, ну хорошо.

— Мистер Маккабрей, вы не задавали себе вопрос, как нам удалось так быстро оказаться здесь после убийства?

— Послушайте, я же сказал, что буду отвечать на ваши вопросы, и я буду; если у меня есть что выкладывать, я с радостью это выложу — мужество мне уже изменило. Но если вы хотите, чтобы я сам себе задавал вопросы, сначала вы должны меня чем-то накормить и напоить. Для еды сойдет что угодно; а напиток у меня в приемной, если Кинг-Крнг и Годзилла это все еще не разворовали. О, и мой камердинер, само собой, тоже в чем-то нуждается.

Один из парочки высунул голову в коридор и что-то пробормотал; появилось мое виски, не слишком истощенное, и я жадно присосался к горлышку, потом передал бутылку Джоку. Мальчики в костюмах от «Братьев Брукс» ничего не захотели — вероятно, живут на воде со льдом и канцелярских кнопках.

— Нет, — продолжил я. — Я не задавался таким вопросом. Если бы я начал себя расспрашивать о событиях последних тридцати шести часов, мне бы, вероятно, пришлось заключить, что существует всемирный анти-Маккабрейский заговор. Но скажите мне, если это вас приободрит.

— Мы не очень расположены что-либо вам говорить, мистер Маккабрей. Мы просто хотели услышать, что скажете вы. Пока нам нравятся ваши ответы. А теперь расскажите нам, как вы лишились «роллс-ройса». — В этот момент они включили магнитофон.

Я честно рассказал им о столкновении, но слегка изменил последующие события и красочно живописал отважную попытку Джока спасти «бьюик», когда он покачивался на самом краю; затем — как мы хотели откатить «роллс» на дорогу, как бешено вращались колеса, крошилась обочина и как наша машина отправилась в конце концов к «бьюику».

— А ваш чемодан, мистер Маккабрей?

— Блистательное присутствие духа, проявленное Джоком, — выхватил его из салона в последний миг.

Они выключили магнитофон.

— Мы не обязательно всему этому верим, мистер Маккабрей, но опять же — вышло так, что именно эта история нам и нужна. Теперь — имеется ли при вас еще что-либо, каковое вы намеревались доставить мистеру Крампфу?

— Нет. Слово чести. Обыщите нас.

Они снова принялись изучать потолок: времени девать им явно было некуда.

Позднее дверь стукнула, и помощник шерифа внес бумажный пакет с едой; я едва не лишился чувств от дивного аромата гамбургеров и кофе. Мы с Джоком съели оба по два гамбургера; нашим дознавателям вид порций не понравился. Они бережно оттолкнули их подальше от себя ноготками — в унисон, будто отрепетировали. В пакете еще была картонка с чили, чтобы мазать на гамбургеры. Я увлекся, но этот соус портит вкус виски, изволите ли видеть.

Не особо припоминаю остальные вопросы, если не считать того, что длились они долго и некоторые звучали на удивление смутно и общо. Иногда включался магнитофон, иногда нет. Может быть, все время работал другой — в одном из чемоданчиков. У меня сложилось впечатление, что парочке это все изрядно уже наскучило, но к тому времени мне так хотелось спать от еды, выпивки и измождения, что сосредоточиться я мог лишь с большим трудом. По большей части я просто говорил им правду — такой курс для постановки в тупик своих оппонентов рекомендовал сэр Генри Уоттон [179] (еще один человек, отправившийся за границу лгать). А другой парняга как-то раз сказал: «Если желаете сохранить свой секрет, оберните его искренностью». [180] Я и оборачивал — не скупясь. Но знаете, если играешь нечто вроде фуги истиной и лицемерием, через некоторое время как бы теряешь хватку и реальность ускользает.

Отец всегда предостерегал меня против лжи там, где хватит и правды; он довольно рано распознал, что меня подводит память — неотъемлемый инструмент лжеца. «Более того, — говаривал он, — ложь — произведение искусства. А мы произведения искусства продаем, а не раздариваем. Сторонись лжи, сын мой». Вот поэтому я никогда не лгу, продавая искусство. При покупке — другое дело, разумеется.

Как я уже говорил, они задавали множество довольно смутных вопросов, и некоторые, очевидно, относились к делу непосредственно. Учтите, я не был так уж сильно уверен, в чем вообще это дело состоит, поэтому, быть может, я тут и не судья. Их интересовал Фугас, хотя они, похоже, знали про него заведомо больше, чем я. С другой стороны, они, судя по всему, не слыхали, что он умер; вот это забавно, да. В разговоре я несколько раз упоминал полковника Блюхера — даже пытался произнести его фамилию как «Блукер», — но они не реагировали.

И вот наконец-то парочка принялась запихивать оборудование в свои парные чемоданчики, будто дело закрыто, что моментально меня насторожило: главный вопрос явно будет задан небрежно, походя, когда они поднимутся и направятся к двери.

— А скажите, мистер Маккабрей, — спросил один небрежно, походя, когда они оба поднялись и направились к двери, — что вы думаете о миссис Крампф?

— Сердце ее, — горько ответствовал я, — что плевок на ладони, по которой шлепает дикарь, — никак не скажешь, куда он полетит.

— Это очень мило, мистер Маккабрей, — сказал один, понимающе качая головой. — Это М.Ф. Шил, [181] не так ли? Верно ли я понимаю, что вы считаете ее в какой-то мере ответственной за ваши нынешние затруднения?

— Разумеется, считаю — я же не полный, черт возьми, идиот. Или «лох», как тут у вас принято выражаться, я полагаю.

— А вот здесь вы можете ошибаться, — мягко произнес второй агент. — У вас нет ни единого обоснованного довода, чтобы предполагать, будто миссис Крампф неискренна в своих чувствах к вам; и уж совершенно точно никаких оснований предполагать, будто она вас подставила.

Я зарычал.

— Мистер Маккабрей, мне бы не хотелось выглядеть неуместно дерзким, но могу ли я спросить, насколько обширен ваш опыт общения с женщинами?

— Некоторые мои лучшие друзья — женщины, — рявкнул я, — хотя мне бы определенно не хотелось, чтобы моя дочь вышла за какую-нибудь замуж.

— Понимаю. Что ж, мне кажется, нам нет нужды задерживать вас в поездке и дальше, сэр. Шерифу будет сказано, что вы не убивали мистера Крампфа, и поскольку вы, судя по всему, более не являетесь для Вашингтона компрометирующим фактором, нас пока вы больше не интересуете. Если окажется, что мы не правы, мы э-э... найдем способ вас отыскать, разумеется.

— Разумеется, — согласился я.

Пока они шли через кабинет, я отчаянно рылся в своем бедном обалдевшем мозгу — ив конечном итоге выудил здоровенный и заскорузлый вопрос, который еще не был задан.

— Так кто же убил Крампфа? — спросил я.

Они помедлили и пусто глянули на меня.

— У нас нет ни малейшего понятия. Мы приехали сюда, чтобы сделать это самим, но теперь большого значения это не имеет.

Отрадная прощальная реплика, согласитесь.

— Можно мне еще капельку виски, мистер Чарли?

— Да, конечно, Джок, угощайся; он вернет на твои щеки розочки.

— Спс. Глуг, чмок. Арргх. Ну что, значицца, все в порядке, нет, мистер Чарли?

Я свирепо развернулся к нему.

— Разумеется, ничего ни в каком не порядке, мудоклюй, эти два громилы намерены раздавить нас, как только мы отъедем подальше. Послушай, ты думаешь, что эти помощники тут — свиньи? Да они, дьявол их задери, просто суфражистки рядом с теми двумя сладкоречивыми убийцами; это же подлинные президентские устранители проблем, и проблема здесь — мы с тобой.

— Не поал. Чё ж они тада нас сразу не устранили?

— Ох господи ты боже мой, Джок, смотри: устранил бы нас мистер Мартленд, если бы ему это было на руку?

— Ну, еще б.

— Но стал бы он это делать прямо в полицейском участке на Хаф-Мун-стрит перед законными лягашами?

— Не-а, чё б? Ой, я поал. У-уу.

— Прости, что назвал тебя мудоклюем, Джок.

— Ничё, мистер Чарли, вы чутка разволновальсь, я пмаю.

— Да, Джок.

Вошел шериф и вернул нам содержимое наших карманов, включая мой «банкирский особый». Патроны лежали в отдельном конверте. Шериф уже не был изыскан — он очень сильно нас ненавидел.

— Я получил инструкции, — произнес он так, будто сплевывал рыбьи кости, — не привлекать вас за убийство, которое вы вчера совершили. Снаружи вас ждет такси, и мне бы хотелось, чтобы вы в него сели, убрались из этого округа и больше никогда сюда не возвращались. — Он очень плотно зажмурился и глаз больше не раскрывал, будто надеялся проснуться в совершенно другом временном потоке — где Ч. Маккабрей и Дж. Конда никогда не рождались.

Мы на цыпочках вышли.

Помощники стояли в приемной — гордо, с бессмысленными ухмылками, что свойственны их породе. Я подошел поближе к тому, что был крупнее и мерзотнее.

— Твои мать и отец встретились только один раз, — осмотрительно сказал я. — Из рук в руки перешли деньги. Вероятно, дайм.

Толкая дверь на улицу, Джок спросил:

— А дайм — эт скока в английских деньгах, мистер Чарли?

На обочине, испуская газы, сотрясался огромный взъерошенный автомобиль. Водитель, явный алкоголик, сообщил нам, что вечерок стоит отменный, и я не нашел в душе сил ему перечить. Пока мы садились, он объяснил, что по дороге ему надо подобрать еще одного пассажира, и вона она как раз стоит на том углу, сладенькая и сочненькая девчоночка, лучше и не пожелаешь.

Она втиснулась меж нами, натянув минимальную ситцевую юбчонку на шаловливые ляжки в ямочках и улыбнувшись нам, аки падший ангел. Чтобы отвлечь мозг от его хлопот, ничто не годится так, как хорошенькая девчушка, особенно если, судя по внешности, ее можно поиметь. Она сообщила нам, что ее зовут Гретель Бохплутт, и мы ей поверили — то есть не могла же она такое имя сочинить, правда? — а Джок споил ей последние глотки из бутылки. Она сказала, что объявляет это безумством — пить пойло, или произнесла какие-то слова в том же смысле. Славные маленькие грудки она носила под самым подбородком, как это делали в пятидесятых, — вы-то, конечно, помните. Короче, мы быстро и крепко подружились и уже отъехали от города на десять миль, когда машина у нас за спиной врубила сирену и прижала нас к обочине. Съезжая вбок и останавливаясь, наш таксист хихикал. Официальное авто с визгом и сотрясением преградило нам дальнейший путь, и наружу выпрыгнули двое тех же помощников шерифа, с теми же ухмылками на рожах тыча в нас теми же пистолетами.

— Иже еси! — сказал Джок — фраза, которую я неоднократно просил его больше никогда не употреблять. — Ну чё еще?

— Вероятно, забыли уточнить, у какого мастера я стригусь, — смело предположил я. Но дело было не в прическе.

Они распахнули дверцу и обратились к нашей Южной Красотке.

— Прош прощ, мисс, вам сколько лет?

— Ай брось, Джед Таттл, — фыркнула она. — Ты ж знаешь, скока, так же точно, как...

— Сколько, Грета? — рявкнул помощник.

— Скор четы-ырцать, — жеманно протянула она, кокетливо надув губки.

Сердце мое упало.

— Так, ладно, грязные извращенцы, — вон! — сказал помощник.

По дороге обратно в участок они нас не били — дежурство заканчивалось, им было некогда. Они просто закупорили нас в Обезьяннике.

— Утром увидимся, — с приятностью в голосе сказали они.

— Я требую совершить телефонный звонок.

— Может, утром, когда проспишься.

И даже не пожелав нам спокойной ночи, они нас покинули.

Обезьянник — это такой куб, состоит из одних решеток, если не считать кафельного пола, покрытого тонкой коркой старой рвоты. Единственная мебель — открытое пластиковое ведро, которое в последнее время не опорожняли. С потолка в вышине безжалостно изливались несколько киловатт флуоресцентного освещения. Я просто не мог подобрать адекватных слов, но Джок оказался на высоте.

— Ебать их дротиком в очко, — изрек он.

— Справедливо.

Мы переместились в тот угол, что был подальше от параши, и оперли свои усталые тела на прутья решетки. Гораздо позже появился ночной дежурный — огромный престарелый жиряй с раздутой, как задница епископа, физиономией, весь румяный, круглый и жаркий. Постоял у Обезьянника, принюхался со страдальческим выражением носа.

— Воняете, как пара хряков или тип-тово, — сказал он, покачивая здоровенной башкой. — Никада не пмал, как это взроссый члаэк мож так дойти до ручки. Я и сам, поди, выпиваю, но уж так не усираюсь, как пара хряков или тип-тово.

— Это не мы смердим, — вежливо ответил я, — а преимущественно вот эта посудина. Как вы считаете, вы не могли бы ее отсюда унести?

— Не-а. У нас на такое уборщца, а она уже домой пшла. Да и унесу я, скажем, бадью — блевать вы куда будете?

— Нам не хочется тошнить. Мы не пьяны. Мы британские дипломаты, и мы заявляем настоятельный протест против подобного обращения, разразится грандиозный скандал, если мы отсюда немедля не выйдем, и почему бы вам не позволить нам сделать звонок и тем самым не оказать самому себе небольшую услугу?

Он тщательно огладил свою неохватную физиономию — всю целиком; это заняло довольно-таки времени.

— Не-а, — наконец произнес он. — Тут над шерифа спрашивать, а он уже домой пшел. Он не в восторге, если его дом беспокоят, разве что белого пришьют.

— Ну так хотя бы дайте нам то, на чем можно сидеть, — хоть это вы можете? Я к тому, что посмотрите на пол! А этот костюм стоил мне э... четыреста долларов.

Это его расшевелило — вот наконец тема, которую он мог постичь. Он подошел ближе и тщательно всмотрелся в мое одеяние. Тщась снискать его благоволения, я выпрямился и, раскинув руки, совершил перед ним пируэт.

— Сынок, — наконец проговорил он. — Тя ограбили. Чего там, в Альбукерке ты мог бы точ такой же оттопырить се за сто воссьт пя.

Однако перед уходом он, качая головой, все же сунул нам между прутьев пачку газет. Один из истинных джентльменов Природы, я бы сказал.

Мы разостлали газеты по наименее сквамозному участку пола и прилегли; на уровне земли пахло не так уж плохо. Сон милосердно долбанул меня, не успел я ужаснуться тому, что готовит мне завтра.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Сначала я подумал, что он лжет.

«Чайлд-Роланд» [182]

Солнце взошло, подобно огромной пьяной и красной роже, и вгляделось в мое лицо. При ближайшем рассмотрении оно оказалось огромной пьяной и красной рожей, что вглядывалась в мое лицо. Кроме того, рожа липко улыбалась.

— Просыпайсь, сынок, — говорил мне ночной дежурный. — У тя гости — и у тя залог!

Я вскочил на ноги и быстренько уселся снова, взвизгнув от боли в почках. Дежурному я разрешил мне помочь, Джок управился с подъемом самостоятельно — у служителя законности он даже времени спрашивать не станет. За тушей дежурного костляво высился длинный и печальный человек: он изо всех сил пытался выжать улыбку изо рта, сконструированного лишь для отказов в кредите. Выплатив только несколько ярдов длинной руки, к концу которой была привинчена узловатая пятерня, он неубедительно потряс мою руку. На какой-то миг я решил, что узнал его.

— Крампф, — произнес он.

Я изучил слово, но завязке разговора оно послужить никак не могло.

Наконец я переспросил:

— Крампф?

— Доктор Милтон Крампф III, — признал он.

— Ох, извините. Ч. Маккабрей.

Мы отпустили руки друг друга, но продолжали бормотать любезности.

Ночной дежурный тем временем громоздился вокруг меня, стряхивая с моего костюма налипшие кусочки мерзости.

— Отоссытесь, — в конце концов прошипел я, — это слово хорошо приспособлено для шипения.

Нам с Джоком следовало умыться. Крампф сказал, что он тем временем завершит процедуры выпуска под залог и заберет наши пожитки. В умывальной я спросил Джока, не удалось ли ему еще извлечь ключ от нашего чемодана.

— Господи, мистер Чарли, я ж проглотил его только в обед, правда? Я с тех пор еще не ходил.

— Да, верно. Послушай, а как бы попытаться ты бы сейчас не мог?

— Нет, не мог бы. Я только-только думал, смогу или нет, и понял, что не смогу. Наверно, тут вода другая — она всегда меня крепит.

— Чепуха, Джок, ты прекрасно знаешь, что не пьешь воду. Много ли чили ты употребил со своими гамбургерами?

— Это чего — острое такое? Ну.

— О, веллико-лепно.

Ночной дежурный выплясывал вокруг меня, извиваясь от извинений: судя по всему, один из помощников шерифа прихватил с собой мой пистолет, чтобы утром завезти его в судебную лабораторию. Плохая новость, потому что единственным нашим оружием оставался «люгер» Джока в чемодане, ключ от которого пребывал «ин петто». [183] Дежурный предложил телефонировать, чтобы его прислали, но медлить не хотелось: в приемной участка стоял телетайп, а Британское Посольство в любой миг может ответить на запросы, которые кто-нибудь наверняка уже сделал. Посол, как вы наверняка помните, сказал совершенно недвусмысленно: защита старого роскошного «Юнион Джека» [184] — не про меня, а в отозванном виде мой дипломатический паспорт имеет силу, примерно сопоставимую с банкнотой в девять шиллингов.

Снаружи ночь была черна, как дверной молоток в Ньюгейте, [185] с небес хлестал ливень; если в здешних краях ходят дожди, они вкладывают в это занятие всю душу. Мы нырнули в большую бледную машину Крампфа — со славным классовым чутьем хозяин согнал Джока на заднее сиденье к чемодану. Я учтиво спросил его, куда, по его замыслу, он нас везет.

— А что — я подумал, вам захочется немного у меня погостить, — словно это само собой разумелось, ответил он. — У нас есть такая как бы очень приватная летняя резиденция на берегу Залива — теперь, я полагаю, моя. Там и хранятся картины. Особенно особые, понимаете? Вам же захочется их увидеть.

«Ох господи, — подумал я. — Только этого не хватало. Тайное убежище сбрендившего миллионера, полное "горячих" старых мастеров и холодных молодых любовниц».

— Было бы восхитительно, — сказал я. После чего: — Могу я поинтересоваться, как вам удалось так своевременно прийти нам на выручку, доктор Крампф?

— Еще бы, легко. Еще вчера я был претенциозным «кунсткеннером» с богатым папочкой — за всю свою жизнь я заработал на истории искусства едва ли сотню долларов. А сегодня я сам — сотня миллионов долларов, плюс-минус те несколько, что достались Иоанне; такие деньги в наших краях из тюрьмы вытащат кого угодно. Я не хочу сказать, что они идут на взятку или как-то — их нужно просто иметь. О, вы хотите спросить, как я здесь оказался?Тоже легко — я прилетел около полудня на ранчо, чтобы организовать вывоз остатков: они отправятся в путь, как только с ними покончит полиция. Фамильный мавзолей в Вермонте; хорошо, что сейчас лето — зимой почва там промерзает так, что вам просто затачивают один конец и вгоняют в могилу кувалдой, ха ха.

— Ха ха, — согласился я. Мне папа мой тоже никогда не нравился, но я бы ни за что не стал говорить о нем «остатки» на следующий день после кончины.

— Полиция на ранчо прослышала о «роллсе» и э-э... другом авто в одной куче, а потом им сообщили, что вас задержали. К тому времени там уже околачивались два парня из ФБР или какой другой федеральной конторы; вскоре после они уехали — сказали, что сюда. Я двинул за ними, как только со всем разобрался — на тот случай, если они натворят глупостей. То есть, я же знал, что человек с вашими взглядами на Джорджоне совсем гадким быть не может, ха ха. Ну да, еще бы — я знаю вашу работу, каждый месяц читаю «Берлингтон Мэгэзин», это программное чтение. В смысле, например, действительно нельзя до конца понять достижений Мондриана, [186] если не знать, как путь ему вымостил Мантенья. [187]

Я тихо давился.

— И кстати, — продолжал он. — Я полагаю, вы везли моему отцу некое полотно. Не скажете, где оно сейчас? Наверное, теперь оно тоже мое?

Я ответил, что, наверное, да. Само собой, испанское правительство придерживалось, видимо, иной точки зрения, но они убеждены, что и Гибралтаром владеют, не так ли?

— Оно в «роллсе», вшито в обивку. Боюсь, вы столкнетесь с некоторыми трудностями, его извлекая, но, по крайней мере, оно сейчас в безопасности, нет? Да, кстати, есть еще кое-какие кассовые формальности, до выполнения которых ваш отец не дожил.

— О?

— Да. Вообще-то как бы пятьдесят тысяч фунтов.

— Не слишком ли дешево, мистер Маккабрей?

— Э-э, видите ли, старине, который его умыкнул, уже заплачено. Пятьдесят кусков — это, собственно, только мой «пурбуар». [188]

— Понял. Что ж, где и как вы их желаете? Швейцарский банк, номерной счет, я думаю?

— Батюшки, нет, конечно. Я содрогаюсь, представляя, как они там лежат во всем этом шоколаде, сыре «грюэр» и Альпах. Как по-вашему, вы не могли бы перевести их мне в Японию?

— Само собой. У нас есть фирма разработчиков в Нагасаки; мы вас привлечем как э-э... консультанта по эстетике с контрактом на пять лет, скажем, и окладом 11 000 фунтов в год. ОК?

— Шесть по десять меня устроит так же славно.

— Договорились.

— Большое спасибо.

Он бросил на меня такой честный взгляд, что я чуть не поверил, будто он это всерьез. Нет, конечно. То есть он не жалел мне пятидесяти тысяч — он был богат недостаточно долго, чтобы жадничать насчет денег. Нет, я имею в виду другое: совершенно ясно, что в его спецификации я уже не вписывался множеством разнообразных способов, и соизволение мне жить дальше в его программу входить никак не могло. Здравые взгляды на Джорджоне не подразумевали привилегии оставаться в живых: я же могу протянуть еще много лет — на горе себе и в обузу другим.

Мы продолжали болтать.

Похоже, он не очень много знал о процессе подкладки — вообще-то удивительно для авторитета по модернизму, если вдуматься: средняя картина модерниста требует внимания уже через пять лет после того, как просохнет краска; а многие и вообще начинают трескаться и шелушиться задолго до этого срока.

И дело не в том, что они бы не могли выучиться правильным методикам, если б захотели; мне кажется, все потому, что подсознательно они стесняются: вдруг потомки увидят их творения.

— А вы уверены, — спрашивал Крампф, — что этот э-э... процесс не повредит картине?

— Послушайте, — наконец не выдержал я, — картинам вредят не так. Чтобы тщательно повредить картину, вам нужна дура-домохозяйка с тряпкой и нашатырным спиртом, или денатуратом, или хорошей фирменной жидкостью для чистки картин. Можно порезать картину на ленточки, и хороший подкладочник и реставратор вернут ее в исходный вид — чихнуть не успеете. Помните «Венеру Рокеби»? [189]

— Да, — ответил он. — Суфражистка с топором, верно?

— А еще можно зарисовать ее другой картиной, и реставратор — может, много веков спустя — очистит ее до оригинального состояния. Без хлопот. Помните отцовского Кривелли? [190]

Он навострил уши, и машину тряхнуло.

— Кривелли? Нет. Какого Кривелли? У него был Кривелли? И хороший?

— Очень хороший — так утверждал Бернардо Татти. Ваш отец купил ее где-то в Венето в 1949 или 50-м. Сами же знаете, как продают в Италии Старых Мастеров — самые важные едва ли вообще попадают в коммерческие галереи. Стоит кому-нибудь с серьезными деньгами намекнуть, что он выходит на рынок за серьезными работами, его сразу же приглашают в палаццо на уикэнд. Титулованный хозяин деликатно дает понять, что в ближайшем будущем ему придется выплачивать большие налоги — а это в Италии шутка, — и может оказаться принужден даже продать одного-другого Старого Мастера... Вот так ваш отец и купил Кривелли. С сертификатами самых выдающихся экспертов — у таких работ они всегда есть, само собой. Вы-то знаете. Сюжет — Богоматерь с голозадым Младенцем, вокруг масса груш, гранатов и дынь. Очень мило. Как Фриков [191]Кривелли, только поменьше... Герцог или граф намекал, что он не вполне уверен, имеет ли он право владеть этой картиной, но понимал, что ваш отец не станет морочиться подобными пустяками — работу все равно придется вывозить контрабандой, закон запрещает экспортировать произведения искусства. Ваш отец отвез картину своему другу-художнику в Рим, который ее сперва загрунтовал, а потом замалевал какой-то футуристско-вортицистской дрянью. (Простите, забыл, что это ваша область.) Размашисто подписал и датировал 1949 годом — и картина прошла таможню, удостоившись лишь соболезнующего взгляда... Вернувшись в Штаты, ваш папа отправил ее лучшему реставратору Нью-Йорка, сопроводив запиской: «Счистить современный слой; восстановить и проявить оригинал». Через несколько недель он отправил реставратору одну из своих фирменных телеграмм, ну, знаете: «РАПОРТУЙТЕ НЕМЕДЛЕННО ПРОГРЕСС КВЧ СОВРЕМЕННОЙ КВЧ КАРТИНОЙ ТЧК»... Реставратор в ответ телеграфировал: «СНЯЛ КВЧ СОВРЕМЕННУЮ КВЧ КАРТИНУ ТЧК СНЯЛ МАДОННУ КВЧ КРИВЕЛЛИ КВЧ ТЧК ДОШЕЛ ПОРТРЕТА МУССОЛИНИ ТЧК ГДЕ ОСТАНОВИТЬСЯ ВОПРОС».

Доктор Крампф не рассмеялся. Он смотрел прямо перед собой, пальцы до белизны в костяшках сжимали руль.

Немного погодя я неуверенно выдавил:

— Знаете, ваш отец очень смеялся — чуть позже, когда прошел первый шок. А развеселить вашего отца не так-то просто.

— Мой отец был тупоголовым и сбрендившим на сексе придурком, — ровно ответил Крампф. — Сколько он отдал за картину?

Я сказал, и он поморщился. Разговор увял. Машина поехала чуточку быстрее.

Еще немного погодя Джок робко выдавил:

— Прошу прощения, мистер Чарли, вы бы не могли попросить доктора Крампа где-нибудь вскоре остановиться? Мне бы в кустики. Природа зовет, — добавил он в качестве мелизма.

— Ну, знаешь, Джок, — сурово ответствовал я, дабы скрыть удовлетворение. — Об этом нужно было думать перед выездом. Это все чили, я предполагаю.

Мы остановились у круглосуточной забегаловки, пристегнутой к мотелю. Через двадцать минут, набив животы тревожными на вид яичницами, мы решили, что с таким же успехом остаток ночи можем провести и тут. Джок передал мне ключ от чемодана — как новенький: я рассчитывал увидеть его изъеденным и покореженным Джоковыми желудочными соками.

Я запер дверь, хотя почти не сомневался, что Крампф предпочтет выжидать, пока не залучит нас в эту свою как-бы-очень-приватную летнюю резиденцию. Забираясь в постель, я решил, что следует провести тщательный объективный анализ ситуации в свете одних только фактов. «Если надежды — простофили, — сказал я себе, — то страхи могут дым пускать». [192] Бритвенно-острый мозг Маккабрея не сможет не придумать выход из этой гадкой, но, в конечном итоге, примитивной пакости.

К несчастью, бритвенно-острый мозг уснул сразу, едва сосуд его коснулся подушки. К великому,как выяснилось, несчастью.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

...Берут над половинчатостью верх.

В конце концов нас всех ждет божий суд...

«Андреа дель Сарто» [193]

 Во сколько раз острей зубов змеиных пробуждение без чая! [194] Джок, честная душа, принес мне всяческих разновидностей мотельного фуража, но чая среди них не присутствовало. Если Париж, как говорит нам Галиани, [195] — кафе Европы, то США должны быть мировым ларьком с хот-догами.

— Фу! — сказал я, но отъел немного, чтобы Джоку было приятно.

Шло к полудню; я проспал целых восемь часов. Омывшись, побрившись и одевшись в самое щегольское свое платье, я свершил вылазку на утреннее солнышко, исполненный духа сэра Перси Блэйкни-Маккабрея, «ле Бутона Экарлата». [196]

— А ла лантерн ситуайена [197] де Крампфа! — пробормотал я себе под нос, смахивая сопельку с безупречных брабантских кружев моего жабо.

Снаружи стоял «бьюик» цвета окиси кобальта.

А.Л. Раус [198] однажды сказал: сделать поистине важное историческое открытие — это как по неосторожности сесть на кошку. В тот момент я почувствовал себя ровно таким же историком — да и, вообще говоря, такой же кошкой. Доктор Крампф, уже расположившийся за рулем, не мог не заметить моего прыжка в высоту из положения стоя и моего придушенного взвизга, но скрупулезно не выдал своего изумления. Мы с Джоком сели в эту машину — ибо, со всей очевидностью, на ней сюда и прибыли, — и после обмена добрыми-утрами определенной продолжительности тронулись в путь.

Так и эдак, подобно многоумному Одиссею во множестве подобных ситуаций, напрягал я свой быстрый разум. Ключ от чемодана, плод честных трудов Джока, был благословен вдвойне: он снабдил меня чистым бельем, а Джока — приятным соседством «люгера», что само по себе — довольно крепкое партнерство. Мой дипломатический паспорт, возможно, выдержит освидетельствование в большинстве мелких аэропортов еще сутки, хотя едва ли дольше. Нас двое, Крампф же к настоящему моменту — пока один. Я был довольно-таки уверен, что он подумывает, как бы меня аннулировать: владельцы небесно-травяных «бьюиков» — не друзья мне, отнюдь, а я слишком много знал о происхождении его новоунаследованной коллекции, равно как и прочих пустячков, вроде «кто-убил-папочку», хотя наверняка он не знает, что мы это знаем. Он, как стало ясно, вынужден нас доставить на свою территорию, а уж потом примерять на нас бетонные пальто — если мне действительно поможет здесь эта фраза, — но пока мы в том положении, когда еще можем его разубедить.

Мы ехали дальше — на юг и восток; остановились съесть жутчайший ланч в местечке под названием Форт-Стоктон, где я исподтишка приобрел карту и изучил ее, запершись в отделе использованного пива. Потом мы проехали еще немного — через реку Пекос, к Соноре. (Сейчас это просто географические названия, вся магия испарилась.) Перед самой Сонорой я сказал Крампфу:

— Мне жаль, дружище, но мы все-таки не сможем погостить у вас в эти выходные.

От руля он рук не отнял, но искоса воззрился на меня.

— То есть это как это?

— Видите ли, кое-что изменилось.

— Не понимаю — что могло измениться?

— Ну, вообще-то я только что получил телеграмму.

— Только что получили те...?

— Да, и она мне напомнила о следующем запланированном рандеву. Поэтому, быть может, вы окажетесь настолько ужасно любезны, что в Соноре свернете на север?

— Мистер Маккабрей, я знаю, что вы меня как-то разыгрываете, поэтому я не стану никуда сворачивать до самого Залива, хе хе. Учтите, — хмыкнул он, — если бы я не был уверен, что ваш пистолет остался в судебной лаборатории, у меня возникло бы искушение принять это всерьез, хе хе.

— Джок, покажи доктору Крампфу «люгер». — Джок показал, перегнувшись с заднего сиденья. Крампф тщательно его осмотрел; и если он понимал в «люгерах», то заметил маленький флажок «геладен», [199] торчащий над казенником. После чего поддал газу — разумно, поскольку никто не делает «гесникшусс» [200] приятелю, выжимающему семьдесят миль в час.

— Джок, точку левого плеча, пожалуйста. — Огромный кулак, подкованный латунью, опустился, будто паровой молот, и я перехватил руль, когда Крампфова рука отмерла.

Доктор сбросил скорость и остановился — нельзя вести машину как положено, если плачешь. Я быстро занял его место, и мы продолжили — у меня было ощущение, что медлить на Трассе 10 не стоит. Крампф сидел рядом, баюкал руку, ничего не говорил, смотрел сквозь слезы прямо перед собой. Верное подтверждение шкодных намерений, ибо честный человек будет многоречиво протестовать, верно?

Абилин располагается в ста пятидесяти милях к северу от Соноры; большую часть этих миль мы покрыли за следующие два часа, а Крампф по-прежнему сидел на месте и, судя по всему, ничего не боялся. Его вера в могущество сотни миллионов долларов оставалась неколебимой. После Сан-Анжело — я пел «Е lucevan lе stеllе», [201] когда мы проезжали: любители оперы поймут, почему, — я принялся озираться, чтобы засечь пригодное местечко, ибо сумерки спускались, и вскоре после переезда Колорадо такое нашел. Ненумерованная грунтовка, шедшая вдоль пересохшего речного русла. Удовлетворившись, что за нами никто не подглядывает, я вышел из машины, подталкивая Крампфа перед собой.

— Крампф, — сказал я. — Боюсь, вы желаете мне зла. А в настоящее время в мои планы не входит потакать Крампфам — а равно и кому-либо другому — в их жажде моей крови, поэтому замыслы ваши я должен пресечь в корне. Я понятно излагаю? Я предлагаю оставить вас здесь — надежно связанного, тепло одетого, но совершенно без денег. В аэропорту я напишу полиции, где вас искать, и приложу деньги, ибо я не воришка. Маловероятно, что вы умрете до того, как вас найдут. Вопросы есть?

Он ровно посмотрел на меня, очевидно, прикидывая, удастся ли выковырять пальцами мою печенку. Ничего не сказал, даже не сплюнул.

— Бумажник, — щелкнул пальцами я.

Он извлек тоненькую хрень из змеиной кожи и грубо швырнул к моим ногам. Я подобрал, я не гордый. Внутри содержались водительские права, несколько кредитных карт из тех, что получше, фотографии каких-то мерзопакостных детей и портрет Мэдисона. [202] Последний был, разумеется, на тысячедолларовой банкноте.

— А помельче нет? — спросил я. — Да, видимо, нет. Вам бы не хотелось их мусолить, вы же не знаете, где они побывали. Да и на щедрого клиента вы не похожи.

— Мистер Чарли, — подал голос Джок. — Богатые фраеры в этих краях обычные деньги в бумажниках не носят, они их держат в штанах, в таком зажиме из золотой монеты.

— Ты прав, Джок, ставлю тебе «отлично». Крампф, зажим для денег, пожалуйста.

Он нехотя потянулся к боковому карману брюк — слишком нехотя, — и я вдруг понял, что у него там еще; нацелил быстрый пинок ему в причинные, он шагнул назад, споткнулся и в падении выхватил пистолет «лилипут». Выстрела я не услышал, но левую руку мою, похоже, вырвало с корнем, и я, падая, успел заметить, как сапог Джока вошел в соприкосновение с головой Крампфа.

Должно быть, на несколько мгновений я отключился; боль была мучительной. Когда я пришел в себя, Джок промокал мне подмышку марлей из автомобильной аптечки: пулька прошла у меня под рукой, кошмарно изодрав ткани, но миновав подкрыльцовую артерию на несколько вполне безопасных миллиметров. Аптечка была очень хорошая; а когда мы остановили кровотечение и сносно все перевязали, можно было обратить внимание и на бездвижного доктора Крампфа.

— Свяжи его, Джок, пока он еще в отключке.

Долгая пауза.

— Э, мистер Чарли, э, вы не хотели бы на него взглянуть?

Я взглянул. Одна сторона Крампфовой головы на ощупь была как пакет «Картофельных Хрустиков Смита». Еще одно поколение Крампфов повлекло свою биту в Судейскую Будку Вечности выяснять отношения с Великим Рефери.

— Ну в самом деле, Джок, куда это годится? — рявкнул я. — Уже дважды за два дня. Если я сказал тебе один раз, повторять больше не буду: я не потерплю, что ты все время ходишь и кого-то убиваешь.

— Извиньте, мистер Чарли, — надулся он. — Но я ж не нарочно, ну? Я ж, в смысле, вам жизнь спасал, нет?

— Да, Джок, видимо, спасал. Прости, что я сказал это в запале — ты же понимаешь, мне отчасти больно.

Можно сказать, его хоронили мы ночью глухой, штыками ворочая камни. [203] После чего долго прислушивались, потом тихонько выехали снова на главную трассу и двинулись к Абилину.

Той ночью самолеты из Абилина летели в Денвер и Канзас-Сити; мы с Джоком взяли себе по одному.

— Стало быть, увидимся в Квебеке, Джок, — сказал я.

— Ну, мистер Чарли.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Бактриец был, как дикое дитя, —

Он не писал, не молвил, лишь любил.

И чтобы эта память не ушла, —

Ведь завтра отдадут меня зверям, —

Я то же Фебу верно расскажу.

«Смерть в пустыне» [204]

Вы, должно быть, заметили: до сих пор моя замысловатая история соблюдала, по крайней мере, некоторые свойства, присущие трагедии. Я не пытался излагать то, что думали или делали другие люди, когда это выходило за пределы моего знания; я не мотылял вас туда-сюда, не предоставляя подходящих транспортных средств; и я никогда не начинал фразу словами «несколько дней спустя». Каждое утро становилось свидетелем маленькой смерти пробуждения запойного пьяницы, «а в сумерках — медлительный скрип ставен». [205] Англичане, как указывал Рэймонд Чандлер, [206] может, и не всегда лучшие писатели в мире, но они — несравненно лучшие скучные писатели.

И если я иногда не прояснял логическое обоснование этих событий, то отчасти потому, что вам такое, вероятно, все равно удается лучше, а отчасти потому, признаюсь, что меня самого довольно-таки поставило в тупик открытие: события, управляемые, как мне казалось, мной, на деле управляли мной.

Последние несколько недель я развлекался тем, что отливал свои воспоминания в неком подобии дисциплинированной изложницы, но теперь это глупство должно немедля прекратиться, ибо дни на исходе, а геликоптер времени яростно взбивает крылами воздух у меня над головой. События превозмогли литературу: осталось время лишь на несколько досужих страниц, затем, быть может, еще на несколько дневниковых заметок; после чего, подозреваю, времени не останется вообще, никогда.

Похоже, волею вульгарной иронии судьбы я вернулся домой умирать в виду видов моего ненавистного детства: пути Господни и впрямь неразборчивы, как Пэт однажды сказала Майку, гуляя по Бродвею — или то была О'Коннелл-стрит? [207]

Добраться сюда было легко. Мы вылетели из Квебека в Эйре [208] в одном самолете, но не вместе. В Шэнноне Джок прошел прямо через Иммиграцию, помахивая своим Паспортом Туриста, — они туда и не заглянули. С собой Джок нес чемодан. Потом внутренним рейсом — в аэропорт Коллинстаун, Дублин, и дождался меня в миленьком пабе на Колледж-Грин под названием «У Присяжных».

Со своей стороны, я провел тихий час в уборной Шэннона с полубутылкой виски, пообщался с различными группами путешественников, рассказал всем и каждому, что мои жена, дети и багаж сидят в самолетах на Дублин, Белфаст и Корк, после чего надоедливо и гигроскопично просочился наружу прямо в такси. Паспорт у меня никто не попросил. Думаю, все были просто рады от меня избавиться. Таксист систематически доил меня на предмет налички всю дорогу до Муллингара, где я побрился, сменил одежду и акцент и сел в другое такси до Дублина.

Джок сидел «У Присяжных», как было условлено, однако не вполне: через несколько минут его выдворили, ибо его развезло как пудинг, и кто-то научил его неприличной фразе на гэльском, которую он постоянно распевал на мотив «Бьемся мы на Бойне» [209] или как там еще ее называют.

Мы задешево долетели ночным рейсом до Блэкпула и лишь вели себя как пьяные, — ровно настолько, чтобы не выделяться среди прочих пассажиров. В аэропорту персонал уже укладывался на боковую или куда там люди в Блэкпуле укладываются: ко всем нам, в общем, они повернулись спиной. Мы сели в разные такси и поехали в разные мелкие и омерзительные отели. Я на ужин съел пирожок с картошкой, что ел Джок — не знаю.

Наутро мы сели в разные поезда и встретились, как условлено, в вокзальном буфете станции Карнфорт. Быть может, вы ни разу не слышали о Карнфорте, но уж вокзал вы точно видели, особенно его буфет, ибо там как раз снимали «Короткую встречу», и место это свято для всех, кто чтит память Селии Джонсон. [210]  В наши дни Карнфорт не может претендовать на иную славу: некогда процветающий сталелитейный городок с важной железнодорожной развязкой, сегодня он отличается лишь выдающимся и явно намеренным уродством всех зданий до единого и невероятной приятностью их обитателей — даже банковских управляющих. Я родился в пяти милях от него, в местечке под названием Силвердейл.

Карнфорт располагается в крайнем северо-западном углу Ланкашира и временами называет себя «Вратами в Озерный край». Он не вполне на побережье — вообще-то он не вполне где-то. Там есть хорошие пабы. Раньше, когда я был мальчиком, имелся кинотеатр, но мне туда ходить не разрешали, а теперь он закрылся. Если не считать «Бинго», разумеется.

Одну из гостиниц держит славный итальянец, старый толстяк по имени Дино как-то; он знает меня с тех пор, как я был «бамбино». Я сказал ему, что вернулся только что из Америки, где завел себе врагов, и теперь мне нужно где-то тихонько отлежаться.

— Не волнуйсси, мистерра Чарли, этти чертоввы сицильски ублюдди васса тутта не найдетти. Ессли их тутта уввижу, полицция буддетти очченни быстри. Они тутта хорошши, не боийси вонюччи мафиози.

— Дело не совсем в этом, Дино. Мне кажется, если ты кого-нибудь увидишь, лучше будет мне тихонько об этом сообщить.

— ОК, мистерра Чарли.

— Спасибо, Дино. Эввива Наполи!

— Абасса Милано!

— Каццоне пенденте! [211] — вскричали мы хором — наш старый лозунг минувших дней.

Мы с Джоком провели там в герметичном уединении недель пять, пока у меня не зажила подмышка и я не отрастил более-менее достоверную бороду. (Я сразу хочу прояснить: у Дино не было ни малейшего подозрения, что мы как-то напроказничали.) Я перестал красить волосы и есть крахмалистую пишу и вскоре выглядел на семьдесят хорошей сохранности. Наконец, перед выходом наружу я вынул изо рта два верхних клыка, что крепились на проволочной скобе. Легонько укладывая верхние резцы на нижнюю губу, я выгляжу образцом старческого слабоумия — миссис Спон от такого зрелища обычно визжит.Ныне поседевшие свои волосы я отрастил и взбил, купил себе хороший полевой бинокль и спутался с орнитологами-любителями. Поразительно, сколько их нынче развелось: орнитология раньше была тайным и сокровенным хобби желчных школьных учителей, сбрендивших старых дев и одиноких маленьких мальчиков, но теперь она стала нормальным времяпрепровождением на выходных, вроде ковроткачества или обмена женами. Учась в школе, я очень ею увлекался, поэтому знал, кто как правильно кричит, — да вообще-то и сейчас довольно-таки увлекся, и экскурсиями своими совершенно наслаждался.

В этих краях Ланкашира — едва ли не лучшие места для наблюдения за птицами в Англии. Морские и береговые пернатые миллионами навещают огромные солончаковые болота и приливные равнины залива Моркам, а тростники Лейтон-Мосса — заповедник Королевского общества защиты птиц — кишат утками, лебедями, чайками и даже выпями.

Я дал Дино триста фунтов, и он купил мне подержанный темно-зеленый «мини», зарегистрировав его на свое имя. Я наклеил на машину несколько липучек — «СПАСИТЕ ЛЕВЕНС-ХОЛЛ», [212] «ГОЛОСУЙ КОНСЕРВАТИВНО», «ВСЕ В ПАРГОРОД» [213] — и бросил на заднее сиденье детскую переноску «Карри-Кот»; согласитесь, вдохновенная маскировка. Джоку мы умудрились отыскать пару цветных контактных линз и глаза его из потрясающе голубых стали грязно-бурыми. Линзы ему очень понравились, он их называл «мои очочки».

Тем временем, поскольку телефонный узел в Карнфорте уже автоматизировали, стало безопасно сделать несколько осторожных звонков в Лондон, где разнообразные шкодливые друзья в обмен на большое количество дензнаков принялись за создание нам с Джоком новых личностей, чтобы мы смогли переехать в Австралию и зажить новой жизнью среди Бикс и Чуваков. Новые личности ныне очень дороги и требуют длительного времени, но процесс их получения значительно облегчился — все-таки столько наркотиков вокруг. Просто находите парнишку, которому недолго уже в этом мире осталось, ибо он увлечен «большим-Г-значит-героином», предпочтительно — такого, который хоть в чем-то вас напоминает. Берете его под свое крылышко — или, скорее, ваши шкодливые друзья его берут, — вписываете его, выписываете ему это Г и кормите его, когда он в силах чем-нибудь подавиться. Оплачиваете ему Карточку Национального Страхования, покупаете ему паспорт, открываете на его имя счет в Сберегательной Кассе Почтового Отделения, [214] сдаете за него тест на вождение и снабжаете его воображаемой работой в реальном месте. («Наниматель» получает его зарплату наличными — в двойном размере.) Затем платите очень дорогому умельцу, который заменяет его фотографию в новом паспорте вашей, и вы — новый человек.

(Наркоман, само собой, теперь становится несколько избыточен: можете заказать его профессионально, но это оплачивается сверху и в наши дни ужасно дорого. Лучший и самый дешевый курс — лишить его лекарства дня на три или около того, пока он совсем из себя не выйдет, а потом оставить в людной общественной уборной — в этом ремесле очень котируется подземка на Пиккадилли, — со шприцем, в котором содержится тяжелая передоза. И пусть Природа милостиво берет свое. Коронер на него едва глянет: быть может, ему лучше там, где он сейчас; ох, да он зажился лет на пять; и т.д.)

Короче говоря, все вроде бы и ничего, но только Уильям Хики [215] или кто-то из тех обозревателей раз-другой обронил деликатные намеки: дескать, определенные Лица в Высших Кругах получали некие фотоснимки, — а это могло или не могло соотноситься с художествами Фугаса. Если да, то я не очень понимал, кто может это делать — не Иоанна же? Кто-нибудь из этих жутких друзей Фугаса? Мартленд? Я не поддавался беспокойству.

Вчера вечером, когда в бар гостиницы Дино я входил полный свежего воздуха, нагуляв великолепный аппетит, кому угодно я мог бы рассказать, что дела мои обстоят на удивление хорошо. День я провел на Моссе, где мне повезло — несколько минут я не упускал из своих окуляров усатую зиньку, а если вы полагаете, что таких птиц не бывает, ступайте читать ближайший птичий справочник. Это было лишь вчера вечером, когда я входил в бар.

ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ, КОГДА Я ВХОДИЛ В БАР

Бармен должен был улыбнуться и сказать: «Вечер, мистер Джексон, чего желаете?» То есть именно это он говорил мне каждый вечер много недель подряд.

Но вместо этого он враждебно вперился в меня и спросил:

— Чего, Пэдди, обычного? — Я совершенно опешил. — Давай же, — сварливо продолжал бармен, — решай быстрее. Мне и других обслуживать надо, знаешь ли.

Два незнакомца на другом конце стойки мимоходом изучали меня в зеркале за выставкой бутылок. До меня дошло.

— Хорроршок, хорроршок, — густо прорычал я. — Начисляй мине обычного, свилеватый ты отпездал.

Он двинул мне по стойке двойной ирландский «Джеймисон».

— И язык придержи, — сказал он, — а не то вылетишь.

— Херрниа, — ответил я и неопрятно опрокинул в себя виски. Утерся рукавом, рыгнул и вывалился наружу. Хорошо, что полевое обмундирование серьезного орнитолога мало чем отличается от питейного костюма ирландского землекопа. Я взлетел по лестнице и обнаружил Джока в номере на кровати — он читал «Бино». [216]

— Пошли, — сказал я. — Они сжимают кольцо.

Мы жили в состоянии готовности к любой крайности, поэтому выскочили из гостиницы сквозь кухню примерно через девяносто секунд после того, как я покинул бар, и направились к вокзальному двору, где я держал на стоянке «мини». Я завел двигатель и задом выехал с парковки; я был довольно спокоен — у них не было ни малейшей причины меня заподозрить.

Затем я выругался и заглушил мотор — меня парализовало смятением.

— Чё такое, мистер Чарли, чего-то забыли?

— Нет, Джок. Что-то вспомнил.

А вспомнил я, что не заплатил за виски — и бармен не попросил меня это сделать. Пьяным ирландским землекопам едва ли открывают кредиты в уважаемых провинциальных гостиницах.

Я снова завелся, жестоко вдавил и отжал все рычаги до предела и вымахнул со двора на улицу. Человек, стоявший на углу, развернулся и рысью припустил обратно в отель. Я молился, чтобы их машина стояла носом в другую сторону.

Я гнал безотказный «мини» из города к северу по Миллхед-роуд; перед вторым железнодорожным мостом я погасил фары и юркнул влево, к Хагг-Хаусу и болотам.

Дорога иссякла до пешеходной тропы, затем — до заболоченной колеи; мы давили колючую проволоку, сползали по откосам к воде, едва не переносили «мини» на руках через невозможно топкие места, матерились, молились и прислушивались к погоне. Слева от нас одержимо брехало и тявкало трехглавое церберово отродье. Мы пробивались на запад, ненавидя пса ненавистью глубокой и богатой, а реку Кир обнаружили, только макнувшись в нее. Точнее, макнулся в нее «мини» — съехав по склону и упокоившись носом в песчаном повидле у самого фарватера, ибо отлив был в самом разгаре. Я цапнул почти пустой чемодан, Джок цапнул рюкзак и мы, спотыкаясь, рухнули в поток, от испуга хватая воздух ртами, когда холодная вода омыла наши промежности. На дальнем берегу, перед тем как взобраться по откосу и выставить себя на горизонте всем на обозрение, мы остановились; в полумиле за нами на низкой передаче газовала машина; два конуса света от фар обмахивали небо, затем вдруг погасли.

Звезды горели ярко, но мы слишком оторвались от погони, и нас бы не разглядели; мы вскарабкались по склону — благословенна будь моя новообретенная физподготовка — и двинулись на северо-запад, к огням Грейндж-Овер-Сэндза в шести милях от нас, по ту сторону мерцающих приливных топей.

В жизни со мной такого не было — самое странное путешествие, что я когда-либо предпринимал. Тьма, неслышное близкое море, свист и нытье крыльев сотен изумленных птиц, шлепанье наших ног по мокрому песку — и страх, гнавший нас вперед, к огням, что корчились так далеко, по ту сторону залива.

Но в мою пользу решало вот что: я ступал по знакомой земле. План мой был таков: дойти до Зыбучего Пруда — предательской двухмильной лагуны — в самой ее опасной точке, оттуда повернуть на северо-восток, добраться до самого узкого ее места и там перейти. В этой точке дружественный берег Силвердейла окажется в двух милях строго к северу. Это зависело от того, в правильном ли месте мы перебрались через Кир, а также от того, там ли, где я полагал, сейчас располагается отлив; у меня не было выбора, кроме как предположить, что я прав по обоим пунктам.

Вот тут и начался кошмар.

Джок скакал вприпрыжку в нескольких ярдах слева от меня, когда мы оба ощутили под собою зыбь. Я сделал то, что и следует делать в таком случае — двигаться быстро, но резко забирать по кругу к тому месту, с которого начал. А Джок — нет. Он остановился, хрюкнул, попробовал высвободиться, поплескался и быстро увяз. Я бросил чемодан и принялся охотиться на него в темноте, а он звал меня, и голос его в панике звенел — я такого никогда не слышал. Я уцепился за его руку и тоже начал тонуть; кинулся плашмя вниз, упершись в трясину лишь локтями. Будто вытягиваешь из земли дуб. Я встал на колени, чтобы ухватиться получше, но колени мои увязли сразу же, ужасающе.

— Ляг вперед, — рыкнул я.

— Не могу, мистер Чарли, — мне уже по брюхо.

— Подожди, достану чемодан.

Чтобы отыскать его, пришлось чиркнуть спичкой, затем еще одной — чтобы снова найти Джока в гипнотическом мерцании мокрого песка и звездного света. Я пихнул чемодан вперед, и Джок возложил на него руки, прижал к груди, вогнал в грязь, навалившись на него всем телом.

— Не годится, мистер Чарли, — наконец сказал он. — Мне уже до подмышек. Я вздохнуть не могу. — Голос его звучал жуткой карикатурой.

За нами — причем не очень далеко за нами — я слышал ритмичный плеск подошв по песку.

— Давайте, мистер Чарли, мотайте отсюда!

— Господи боже, Джок, за кого ты меня принимаешь?

— Дуру не валяйте, — пропыхтел он. — Валите. Но сперва окажите услугу. Сами знаете. Мне так не хочется. Может, полчаса уйдет. Давайте, помогите.

— Господи боже, Джок, — повторил я в полном ужасе.

— Давайте же, старина. Быстро. Поднажмите.

В панике я побарахтался и с трудом встал. Возня и сопенье подо мной были уже непереносимы, и левой ногой я наступил на чемодан, а правой — Джоку на голову. И поднажал. Булькал он кошмарно, только голова никак не тонула. Я снова и снова бил по ней ногой, в неистовстве, пока все не стихло, после чего выцарапал чемодан из топи и побежал — не разбирая дороги, стеная от ужаса, жути и любви.

Услышав, как подо мной хмыкает вода, я догадался, куда попал, и бросился в протоку, уже не думая, есть там брод или нет. Перебрался на другую сторону, оставив ботинок в грязи — тот самый ботинок, слава богу, — побежал на север, и каждый глоток воздуха рвал мне трахею. Один раз я упал и не смог подняться; слева за спиной мигали факелы — быть может, кто-то отправился вслед за Джоком: не знаю, уже не важно. Я скинул другой ботинок, встал и побежал опять, проклиная все на свете, рыдая, проваливаясь в овраги, сбивая ноги о камни и ракушки, чемодан лупил меня по коленям, — пока, наконец, я с разбегу не врезался в остатки волнолома у стрелки Дженни Браун.

Там я немного пришел в себя — посидел на чемодане, стараясь рассуждать спокойно: мне предстояло смириться с тем, что произошло. Нет — с тем, что я совершил. С тем, что совершаю.Сверху полил мягкий дождик, и я поднял лицо навстречу каплям — пусть смоет хоть немного жара и зла.

Рюкзак остался в Зыбучем Пруду; все необходимое для жизни было в нем. В чемодане же нет почти ничего, если не считать нескольких денежных пачек. Мне требовались оружие, обувь, сухая одежда, еда, выпивка, укрытие и — превыше всего прочего — чье-нибудь теплое слово. Чье угодно.

Оставляя низкие известняковые утесы по правую руку, я, спотыкаясь, брел по берегу почти милю — до стрелки Известный Конец, за которой и начинались солонцы, тот странный пейзаж, омываемый морем, вымоины и кочкарники, где пасутся лучшие в Англии ягнята.

Справа у меня над головой сияли огни добрых домовладельцев Силвердейла; я поймал себя на том, что прежестоко им завидую. Именно такие владеют секретом счастья, это они овладели его искусством, они всегда его знали. Счастье — аннуитет или акции Строительного общества; пенсия и голубые гортензии, а также изумительно смышленые внучата, счастье — это когда тебя избирают в Попечительский совет, а в огороде ранние вызрели, хоть и совсем еще мало, а ты жив и чудесно-сохранился-для-своего-возраста, а вот такого-то уже на кладбище свезли, счастье — это зимние рамы, и сидишь у электрического камина, вспоминая, как тогда выписал Региональному Управляющему по первое число, а еще тот раз, когда Дорис...

Счастье — это легко; почему только на него не подписывается больше людей?

Я крался по дороге, уводившей прочь от берега. Мои часы гласили — 11:40. Пятница, стало быть, спиртное закончили отпускать в одиннадцать, плюс десять минут на допить, плюс, скажем, еще десять — избавиться от надоед. Мои мокрые и драные носки влажно шептались с мостовой. Перед гостиницей машин не было, свет в вестибюле не горел. Меня уже колотило от холода, запоздалой реакции и надежды на вспомоществование, когда я проковылял по темной стоянке, обогнул здание и приблизился к кухонному окну.

Хозяин — или совладелец, как он предпочитает называться, — стоял невдалеке от кухонной двери. На нем была та позорная шляпа, которую он всегда надевает, спускаясь в погреб, а лицо его, как обычно, выглядело так, будто он отправляет кого-то на виселицу. Своим желчным взором он время от времени наблюдал мою карьеру уже с четверть века, и она не производила на него впечатления.

Он открыл кухонную дверь и бесстрастно оглядел меня с ног до головы.

— Добрый вечер, мистер Маккабрей, — сказал он. — Вы несколько сбросили вес.

— Гарри, — пробормотал я. — Вы должны мне помочь. Прошу вас.

— Мистер Маккабрей, последний раз вы просили у меня выпить после закрытия в 1956 году. Ответ с тех пор не изменился — нет.

— Нет, Гарри, в самом деле, — у меня серьезные неприятности.

— Это верно, сэр.

— Э?

— Я сказал: «Это верно, сэр».

— Это вы о чем?

— Я о том, что вчера вечером два джентльмена осведомлялись о вашем местопребывании, утверждая при этом, что они — из Особой службы. [217] Держались крайне любезно, но, будучи спрошенными, упорствовали в непредъявлении удостоверений. — Он всегда так говорит.

Я больше ничего не сказал — лишь умоляюще посмотрел на него. Вообще-то он не улыбнулся, но пламень во взоре несколько, что ли, пригас.

— Вам лучше уйти, мистер Маккабрей, или вы нарушите мой заведенный распорядок, и я позабуду запереть дверь в сад или еще что-нибудь.

— Да. Что ж, спасибо, Гарри. Доброй ночи.

— Доброй ночи, Чарли.

Я уполз в тень корта для сквоша и съежился там под дождем, наедине с собственными мыслями. Он назвал меня «Чарли» — он так раньше никогда меня не звал. Войдет в анналы: вот оно, теплое слово. Джок в конце тоже назвал меня «стариной».

Один за другим огни гостиницы погасли. Церковные часы пробили половину первого с привычной слуху фальшью, и лишь после этого я крадучись обогнул здание, прошел по каменной террасе и нажал на садовую дверь. И впрямь — кто-то легкомысленно не запер ее на щеколду. Дверь впустила меня на небольшую веранду с двумя выцветшими на солнце канапе. Я стянул с себя промокшую одежду, разложил ее на одном канапе, а свое измученное тело — на другом, хрюкнув от натуги. Когда мои глаза привыкли к сумраку, на столе между диванчиков я различил натюрморт. Кто-то — опять же, легкомысленно — оставил там старое теплое пальто, пару шерстяного белья и полотенце; а также буханку хлеба, три четверти холодной курицы, сорок «Посольских» сигарет с фильтром, бутылку «Учительского» виски и теннисные туфли. Поразительно, как беззаботны бывают «отельеры» — неудивительно, что они все время жалуются.

С маленькой веранды я ушел, должно быть, часа в четыре. Взошла луна, светящиеся тучки шустро неслись пред ее ликом. Я обошел гостиницу кругом и отыскал тропу, что идет через Пустыри — такие странных очертаний известковые холмы, облаченные в пружинистый дерн. Телок Берроуза я, должно быть, удивил на всю жизнь, трусцой пробежав между ними в темноте. До бухты, где некогда парусники из Фёрнесса разгружали руду для железоплавильной печи в Лейтон-Беке, было всего несколько сот ярдов. Теперь, когда течения сменились, здесь лежит торф с объеденным ежиком травы, который два-три раза в месяц на пару дюймов заливает морской водой.

Но гораздо значимее другое: в утесе, под венчающей его необъяснимой зубчатой стеной, изглоданной плющом, имеется грот. Пещера неприветливая, даже дети не осмеливаются ее исследовать, и говорят, что в глубине есть внезапный провал неведомой глубины. С Востока заря уже делала свои легкие инсинуации, когда я проник в этот грот.

До полудня я проспал из чистого бессилия, потом поел хлеба и курицы, отпил еще скотча. И снова лег спать: я знал, что сны будут ужасны, но бессонные мысли в кои-то веки окажутся хуже. Проснулся я на исходе дня.

Свет быстро угасал. Чуть позже я навещу своего братца.

Говоря точнее, в ранние часы этого воскресного утра я выбрался из пещеры и во тьме подрейфовал к деревне. Последний телевизионный приемник уже нехотя выключили, последний пуделек уже попрудил в последний раз, последнюю чашку «Борнвиты» [218] уже заварили.

Коув-роуд напоминала ухоженную могилу — супруги с супругами лежали, грезя о былых излишествах и грядущих кофейных утрах; никаких флюидов от них не исходило, трудно поверить, что они вообще тут. Приблизился автомобиль — его вели с тщательным степенством недобессознательного опьянения; я шагнул в тень и переждал. О мою правую ногу потерлась кошка — несколько дней назад я бы пнул ее безо всяких угрызений совести, но теперь я не мог пнуть даже собственного брата. Особенно — этой ногой.

Пытливо мяуча, кошка проводила меня вверх по Уоллингз-лейн, но поджала хвост, завидев огромного белого кошака, притаившегося под изгородью наподобие призрачного Дика Тёрпина. [219] В Юбарроу горели все огни, сквозь деревья цедились напевы новоорлеанского джаза — старина Бон наверняка располагался играть остаток ночи в покер и пить виски. Когда я сворачивал вправо на Силвер-Ридж, от Св. Бернарда донесся одинокий гав, а затем — никаких звуков, опричь шелеста моих шагов по Элмслак. Кто-то жег садовый мусор, и тень аромата еще висела — один из самых острых запахов на свете, дикий и ручной одновременно.

Сойдя с проезда, я на ощупь отыскал еле различимую тропинку, что спускается к задней стене Вудфилдз-Холла, родового поместья Робина, второго барона Маккабрея и т.д. Господи, вот так имечко. Родился он незадолго до Великой войны — это сразу видно: в то десятилетие было «де ригёр» [220] называть отпрыска Робин, а матушка моя была беспощадно «де ригёр», если не больше, как вам подтвердил бы кто угодно.

Ни за что не догадаетесь, где я все это пишу. Поджав колени до самого подбородка, я сижу на стульчаке в уборной своего детства, в детском крыле братнина поместья. С местом этим у меня связано больше счастливых воспоминаний, нежели со всем остальным домом, некогда проникнутым алчностью и хронической завистью отца, материнским лихорадочным раскаянием от того, что она вышла замуж за невозможного хама, домом, что ныне заражен ползучим отвращением братца ко всем и вся. Его самого включая. А в особенности — ко мне: он бы не плюнул мне в лицо, вспыхни оно пламенем, если бы плевался не бензином.

Передо мной на стене — рулончик мягкой розовой туалетной бумаги: нянюшка наша ни за что бы такого не позволила, она свято верила, что у детей аристократии должны быть спартанские попки, и нам приходилось пользоваться старомодными ломкими сортами наждачки.

Я только что навестил свою прежнюю спальню, всегда готовую к моему приезду — здесь никогда ничего не меняют, не тревожат. Как раз та фальшивая нота, которые так любит сардонически брать мой братец. Он часто говорит: «Помни, Чарли, здесь у тебя всегда есть дом», — а потом ждет, когда меня начнет зримо тошнить. Под половицей в этой спаленке я пошарил и нащупал большой пакет в клеенке; внутри — мое первое и самое любимое оружие, «смит-и-вессон» калибра 455, полицейско-ар-мейская модель 1920 года. До сих пор не создали тяжелого револьвера прекраснее. Еще несколько лет назад, пока я не увлекся виски как комнатным видом спорта, из этого револьвера и с двадцати шагов я проделывал удивительнейшие штуки с игральной картой, но и теперь я уверен, что смогу при хорошем освещении поразить цель покрупнее. Скажем, Мартленда.

К револьверу имеется коробка армейских патронов, никелированных и очень шумных, и еще одна, почти полная — обычных свинцовых, ручной сборки, с небольшим пороховым зарядом. Они гораздо больше годятся для того, что я задумал. На войне такими пользоваться, конечно, нельзя, этот мягкий свинцовый шарик, с радостью могу вам доложить, творит ужасные вещи с тем, во что попадает.

Я сейчас допью «Учительское», то и дело осторожно поглядывая на дверь, чтобы моя давно покойная нянюшка не поймала меня за этим занятием, а потом спущусь и нанесу визит братцу. Я не скажу ему, как проник в дом. Пусть поволнуется — о таких вещах он постоянно переживает. Пристрелить его у меня тоже нет намерения — в такое время это будет непростительное баловство. В любом случае убить его — это оказать ему услугу, а я ему обязан многим, но не услугами.

Я БРАТОМ, АНГЛИЧАНИНОМ

И ДРУГОМ ЗВАЛ ЕГО! [221]

Когда я тихо просочился в библиотеку, мой брат Робин сидел ко мне спиной и шуршал пером над мемуарами. Не оборачиваясь и не прекращая царапать бумагу, он сказал:

— Здравствуй, Чарли, я не слышал, как тебя впустили в дом.

— Ожидал меня, Робин?

— Все прочие стучат. — Пауза. — У тебя не было сложностей с собаками, когда заходил в кухню с огорода?

— Послушай, от этих твоих собак пользы, что африканскому кабану от вымени. Будь я взломщиком, они бы предложили мне подержать фонарик.

— Тебе хочется выпить, — сказал он — ровно, оскорбляя.

— Я бросил,спасибо.

Он прекратил шуршать и обернулся. Осмотрел меня с ног до головы и обратно — медленно, лаская:

— На крыс охотишься?

— Нет, сегодня тебе волноваться не стоит.

— Есть хочешь?

— Да, пожалуйста. Но не сразу, — добавил я, когда рука его потянулась к колокольчику. — Позже я сам угощусь. Скажи, кто обо мне спрашивал в последнее время.

— В этом году — ни одной сельской шалавы с младенцами на руках. Пара комиков из какой-то смутной службы МИДа, я не стал уточнять, чего им надо. О, и еще одна непреклонная стерва — сказала, будто о тебе слышали в Силвердейле и ты должен выступить перед Женским граверным обществом Озерного края или чем-то вроде того.

— Понятно. И что ты им всем сказал?

— Что, по-моему, ты в Америке — правильно?

— Вполне, Робин. Спасибо. — Я не стал интересоваться, откуда он знает, что я был в Америке: он бы не сказал все равно, да и мне все равно. Определенную порцию своего драгоценного времени он отводит на слежение за моими делишками — в надежде, что настанет день, и я дам ему повод. Он такой. — Робин, у меня правительственное задание, о котором рассказать тебе я никак не могу. Но оно подразумевает, что я должен незаметно проникнуть в Озерный край и несколько дней пожить на природе. А для этого мне кое-что нужно. Спальный мешок, консервы, велосипед, фонарик, батарейки — в таком вот роде.

Я посмотрел, как он пытается убедительно сделать вид, будто скольки-то из этих предметов у него нет; затем я расстегнул пальто. Полы разошлись; рукоять «смит-и-вессона» торчала из-за пояса моих брюк, как собачья нога.

— Пойдем, — сердечно произнес Робин, — поглядим, чего можно раздобыть.

В конце концов раздобылось все, хотя мне пришлось ему напоминать, где хранятся некоторые вещи. Кроме того, я взял топографическую карту Озерного края — придать колорита моим выдумкам — и две бутылки виски «Черная этикетка».

— Мне показалось, ты бросил, дружок?

— Строго для дезинфекции ран, — любезно объяснил я.

Еще я прихватил бутылек скипидара. Вы, мой проницательный читатель, догадались бы, зачем, но брат мой был озадачен.

— Послушай, — сказал я, когда он провожал меня к дверям. — Прошу тебя, никому — ни единой душе — не говори, что я здесь был или куда я отправился. Хорошо?

— Разумеется, нет, — тепло ответствовал он, глядя мне прямо в глаза, чтобы видно было всю фальшь. Я подождал. — И вот еще, Чарли...

— Да? — ответил я, не дрогнув лицом.

— Помни, пожалуйста, — здесь у тебя всегда есть дом.

— Спасибо, старик, — отрывисто сказал я.

Как где-то выразился Хемингуэй: даже когда научитесь не отвечать на письма, у родных останется много способов вам угрожать.

Кренясь и покачиваясь под весом моего бойскаутского груза, я повилял на велосипеде к кладбищу, оттуда — по Боттомз-лейн, свернул у Парка налево и обрулил Лейтон-Мосс, пока не прибыл к Подножию Утеса. Мимо фермы я провел велосипед тихо-тихо, чтобы не поднять собак, и на ощупь стал пробираться по разбитой дороге к вершине.

Утес — это некое известняковое образование в форме утеса; богато минералами и испещрено провалами и расселинами, которые тут называют «щелями». По карте оно занимает квадратную милю (СО 47:49, 73), но если пробираться по нему, кажется, что много больше. Здесь двести лет назад таился ужасный Трехпалый Джек — озирал Болота в свою подзорную трубу и выискивал беззащитных путников, чьи кости ныне — в пяти саженях на дне, удобряют собой прожорливые песни залива Моркам. (О Джок, «кровавыми кудрями не тряси!») [222]

Весь Утес испещрен и пронизан всевозможными дырами — Песьей дырой, дырой Фей, Барсучьей, каждая со своей долей древних костей и орудий, — а также забытыми шурфами, где в туманном прошлом добывали полезные ископаемые, фундаментами невообразимо древних каменных хижин, а на самом верху — оборонительными постройками не кого-нибудь, а древних бриттов. Превосходное место ломать ноги — даже браконьеры не рискнут сунуться сюда ночью. Перед Утесом — солонцы и море, за ним — готическая красота Лейтон-Холла. Справа видна заросшая тростниками гавань Лейтон-Мосс, а по левую руку — пустошь Карнфорта.

Давным-давно здесь было здорово добывать медь, я же теперь искал некую копь, где разрабатывали краску. Точнее — красную охру. Добыча охры на Утесе некогда процветала, и брошенные копи до сих пор неопрятно истекают красными слезами — цвета поистине вульгарного швейцарского заката. Чтобы найти тот шурф, который я помнил лучше всего, понадобился час. На десять футов он уходит круто вниз, на вид — очень красный и мокрый, но затем разглаживается, резко сворачивает вправо и становится вполне сухим и просторным. Вход в него ныне закрывает дружественный куст ежевики — сражался я с ним просто дьявольски.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Нашел я способ, конечно,

Цели добиться успешно:

Сложил и поджег костры

Вокруг проклятой норы,

Гром на нее низринул,

Подвел под нее мину

И стал, удовлетворен,

Ждать, что выскочит он.

«Instans Tyrannus»[223]

СЧАСТЬЕ ОНО ГРУШЕВИДНО

«Разыграть грушевидно» — это было любимое выражение Джока; по всей видимости, означало оно искусно обратить ситуацию к собственной выгоде, ухватить благоприятную возможность; Боксировать По-Умному.

Итак, новый, находчивый, грушевидный Маккабрей поднялся в полдень и на сей раз сам себе заварил чашку чаю на походной бутановой горелке. Вполне успешно. Каково, Кит Карсон? [224] Подвинься, Джим Бриджер! [225]

Отхлебывая его, я попытался тщательно обдумать ситуацию, изучить ее на предмет упущенных прорех, но тщетно — для некоторых из нас воскресный полдень обладает особым значением, сами понимаете; это время, когда открываются пабы. Мысль о счастливых питухах, что наваливаются брюхами на стойки в Силвердейле и Уортоне, успешно гнала из головы все грушевидные соображения. Виски у меня есть, это правда, но полдень Шабата свято зарезервирован для бутылочного пива. И мне его хотелось.

Весь день на Утесе ни души; не понимаю, как люди могут париться в питейных заведениях и пить бутылочное пиво, когда здесь столько свежего воздуха и столько пейзажа — ими ведь можно наслаждаться бесплатно. Здесь не довод даже туристы, чьи пылкие палатки и изящные пастельные трейлеры нарывают по всему горизонту, словно «драконьи зубы»: [226] вероятно, их обитатели ведут простую жизнь перед своими портативными телевизорами, по которым идут передачи о природе, боженька их благослови. Большинство завтра вернется в Брэдфорд, сияя добродетелью и меряясь комариными укусами.

Я разобрал велосипед и по частям запихал в пещеру. Кроме того, сбегал к ледяному роднику, что бьет в узком каньоне меж двумя огромными глыбами известняка; весь вымылся, повизгивая от холода, даже попил воды. Вкусно, только, вернувшись, пришлось попить и «Черной этикетки», чтобы сбить привкус. Не годится в моем возрасте увлекаться водолечением. Водобоязнью — да, наверное.

Над копью есть весьма недоступное местечко, где к вам никто не сможет подобраться, и там я разложил скромный походный костерок, на котором греется банка бобов. Оттуда, где я сижу, видно длинное ожерелье огней Моркама — «там яркие предместья, круглые твердыни». [227]

ПОЗДНЕЕ

Мне очень нравится «влага и вольность, волглая глушь» [228] этого места. Здесь тихо и никого нет рядом. Спится мне очень счастливо, снятся невинные сны, а просыпаясь, я неизменно слушаю милую перекличку диких травников. Теперь как никогда сладкою представляется смерть; могила не может быть темнее и уединеннее — да и тише не может она быть, вот только ветер, украдкой шуршащий колючками у входа, пытается меня напугать. Я припоминаю единственную поистине трогательную историю о призраках:

(Могильщик: Чего хихикаешь?

Призрак: Двоим не так смешно.)

ДРУГОЙ ДЕНЬ —

ТЕПЕРЬ Я УЖЕ НЕ УВЕРЕН, КАКОЙ

Утром видел болотного луня; он какое-то время рыскал по тростникам, затем, крепко бия крыльями, перелетел через ферму Стэквуд и пропал в роще Флигарт. Во Флигарте появилась новая палатка — там она первая; обычного дико-оранжевого цвета. В детстве палатки были надлежащих расцветок — хаки, белые или зеленые. Ничего не подозревающих простожильцев я изучал в свой птичий бинокль — «Одюбон 8,5 х 44»: [229] похоже, там толстопопый папа, поджарая мускулистая мама и длинный тощий сынок-переросток. Я желаю им радости в запоздалом отпуске, ибо с неба уже полило — мягко, но решительно. Лорд Олванли [230] говаривал, что самое большое наслаждение для него — сидеть у окна своего клуба и смотреть, как «льет на проклятых людишек».

На бутановой горелке я жарю банку Франкфуртеров. На гарнир к ним у меня есть чуточку нарезанного пластикового хлеба, жаль только, что я не догадался прихватить горчицы и бутылочного пива. Но все равно аппетит на свежем воздухе — лучшая приправа: лопать я буду, как бойскаут. «Нёбо, квашня для вожделенья вкуса, О не желай омытым быть вином». [231]

ТОТ ЖЕ ДЕНЬ, Я ДУМАЮ

Я был весьма воздержан с виски — у меня по-прежнему остались бутыль с четвертью этого славного задиры; а когда они иссякнут, придется совершать вылазку и пополнять запасы. Еда на исходе: есть лишь две большие банки бобов, одна то же самое солонины, треть нашинкованной ломтями буханки хлеба и пять тонких полосок бекона. (Его я должен есть сырым: аромат жарящегося бекона разносится на много миль, вы не знали?) Местные магнаты в ближайшем будущем наверняка хватятся фазанчика-другого — они до сих пор едва ли не ручные, в них еще никто не стрелял. Фазаны, то есть, не магнаты. Меня ужасает мысль, что придется их ощипывать и потрошить — и опять я имею в виду фазанов: раньше-то я был не против, но теперь желудок у меня трепетнее. Быть может, я просто сымитирую Навуходоносора, этого царственного поэфага, и начну пастись. [232] (А вот тут новость хорошая: этого добра кругом изобилие.)

ПО ОЩУЩЕНИЯМ — ВТОРНИК,

НО Я МОГУ ОШИБАТЬСЯ

После своего ледяного утреннего омовения я кружным путем взобрался на высочайшую точку Утеса, на карте обозначенную как ФОРТ. Далеко внизу подо мной виден «лендровер» егеря — он подпрыгивает и брызгается вдоль по притопленной гати к загонам на ближней стороне Мосса, а смотритель Королевского общества защиты птиц целеустремленно пыхтит куда-то на моторке по Скрэйпу. Часто недоумевают, как это преуспевающий птичий заповедник может существовать на охотничьих угодьях, но парадокса тут вообще-то нет: где еще робкой птичке успешно размножаться, как не в охраняемом заказнике? Стрельба начинается намного позже брачного сезона, в конце концов, и серьезные спортсмены — а почти все они еще и хорошие натуралисты — скорее уж подстрелят собственную жену, чем редкую птицу. Ладно, быть может, редкую птицу когда и подстрелят случайно, но мы ведь и жен порой стреляем, причем намеренно, разве нет?

Я рассматриваю этот период пряток как некий отпуск и уверен, что мне от него масса пользы. Если мне повезло, недоброжелатели мои — за много миль от меня, прочесывают Озерный край и терроризируют тамошних туристов. Да и могли решить, что я погиб вместе с Джоком; может, все они уже отправились по домам. Если б только у меня было несколько бутылок пива, я бы чувствовал себя положительно безмятежно.

ПОЛДЕНЬ

Я снова убаюкивал себя.

Десять минут назад провел свой обычный бинокулярный осмотр перед тем, как совершить вылазку к заброшенному вертикальному шурфу, которым пользовался как уборной. Флигартская палатка была явно пуста; быть может, подумал я, все они сидят дома и играют в уютные игры. (Инцест — Забава для Всей Семьи?) Я уже подобрался ярдов на тридцать к своей естественной уборной, когда ощутил в воздухе сладкий шоколадный запах американского трубочного табака. Раздвинув колючки, я увидел, что ко мне спиной стоит фигура длинного тощего юноши — очевидно, он пользовался моей латриной. Нет, вообще-то не пользовался — просто смотрел. Стоял и смотрел. У него была американская стрижка и эти неподобающие «бермуды». Я не стал ждать, когда он обернется, — тихонько попятился и прокрался обратно к своей краскошахте.

Я уверен, что это один из флигартских туристов; но что он тут может делать? Может, геолог, может, бездарный наблюдатель барсуков, может, просто идиот. Но глубинной тошноты в брюхе все эти гипотезы не утишают. Брюхо мое убеждено, что во Флигарте собрался анти-Маккабреевский отряд. Стоит ли гадать, чьи они — я могу вообразить себе крайне мало людей, которые на этой неделе настроены не анти-Маккабреевски.

ПОЗДНЕЕ

Пора кончать, царица.
Угас наш день, и сумрак нас зовет.[233]

Вот оно, а может — вон; режьте где хотите, но игра окончена. Только что несколько минут я наблюдал всю Флигартскую Банду в бинокль сквозь щель в ежевичной фортификации. Тощий американец — плечи у него раздаются вширь все больше с каждым разом, когда я к нему присматриваюсь, — вероятно, один из дуэта комиков «Смит и Джонс», с которым я познакомился у шерифа в Нью-Мексико; быть может, он — полковник Блюхер; уже неважно, их и собственные мамочки различить, наверное, не в силах. Крепкая фемина — эту участницу художественной самодеятельности я, похоже, знаю, ибо в последний раз видел, как она исходит на мочу в «триумф-геральде» на Пиккадилли, вы-то уж наверняка помните. Судя по тому, как она держится, детей рожать ей уже поздно, а участвовать в состязаниях по дзюдо на уровне черного пояса — еще нет.

Со мной живите до склона лет — если успеете, — ведь лучшее еще грядет. [234] «Тертиум квид», [235] толстозадый папаша — это... о, вы уже догадались... да, это Мартленд. За исключением себя, я в жизни еще не видел человека, настолько созревшего для смерти. Зачем мне так его ненавидеть, сам не понимаю — он не сделал мне ничего особенно плохого; пока.

Дневная рекогносцировка завела меня сегодня недалече: не успел я расстаться с моим ежевичным «порткошером», [236] как услышал, будто стадо буйволов топочет по болоту. То был Мартленд собственной персоной — на четвереньках, он играл в Деревянного Индейца, [237] брал след. Я уполз, давя в себе хилый смешок. Можно было бы пристрелить его на месте и сразу же — я так почти и сделал. Едва ли тут промахнешься мимо пикантной напудренной тальком расселины его мясистых ягодиц, если он нагибается; в конце он, разумеется, свое получит, так отчего же концу не наступить сейчас? Возьми же, о возьми эти бедра, от коих так мило ты отрекся в колледже Хэйлшам в пользу Офицерских Сынов, да и в других местах тоже.

Но я берегу порох и пули на тот случай, когда — если — мою нору отыщут; если разрядить этот «смит-и-вессон» в узком шурфе, грохот будет как от браконьерского двенадцатого калибра, на который непременно сбегутся егерь и его крепкие дружбаны. Я бы не стал ничего ставить на шансы Мартленда и компании против решительно настроенного егеря в это время года. Бедный Мартленд, он с Войны не ловил никого круче инспектора дорожного движения.

Все они сейчас пьют какао или что там они пьют, сгрудившись вокруг мокрого и дымного костра у палатки во Флигарте; в бинокль я изучил их достаточно тщательно, там все без обмана.

КАК, В СОРОК ДBA ТЫ ЕЩЕ ЖИВ —

ТАКОЙ ОТМЕННЕЙШИЙ МУЖИК? [238]

Ну, в общем, да.

Едва.

Манускрипт мой, переложенный пользительными дензнаками, покоится в нутре Уортонского почтового ящика на пути к «Ла Мезону [239] Спон». Интересно, чьи глаза прочтут последние заметы, чьи ножницы отчекрыжат необдуманные слова и какие именно, чья рука чиркнет спичкой и поднесет пламя? Вероятно, лишь ваши, Блюхер. Не ваши, я надеюсь, Мартленд, ибо я намерен сделать так, что вы составите мне компанию в странствии туда, куда уходят непослушные торговцы искусством, когда умирают. И я не стану держать вас за руку.

В темноте, когда я вернулся из Уортона, все они уже бродили по Утесу; это был кошмар. Для них — могу себе представить, тоже. Я крайне смутно помню, как ползал и трясся, крался и контркрался, напрягал измученные уши во тьме и слышал больше звуков, чем звучало; наконец — безмозглая паника. Я понял, что заблудился.

Я перегруппировал все свои умственные силы — прискорбным образом истощенные — и заставил себя съежиться в какой-то дыре, пока не сориентируюсь, а джазовая импровизация моих нервов не прекратится. Мне почти удалось стать майором, достопочт. Дэшвудом [240] Маккабреем по кличке «Безумный Джек», [241] грудь в крестах, очко в кустах, накруто скрученным кренделем Ипрского выступа, [242] когда голос рядом произнес:

— Чарли?

Сердце едва не выскочило в тошнотном спазме, но я прикусил червленый мускул яростно и проглотил по-новой. Глаза мои крепко зажмурились — я ждал выстрела.

— Нет, — донесся до меня сзади шепот, — это я. — Сердце встряхнулось, пару раз на пробу стукнулось, после чего застучало каким-то рваным ритмом. Мартленд и женщина немного пошуршали, потом тихо потрюхали вниз по склону.

Где же американец? В моей уборной, конечно, вот где. Вероятно, ставит мину-растяжку. Мне кажется, он меня услышал, ибо всякое движение в той стороне прекратилось. С бесконечной осторожностью я приник к земле и разглядел его — он торчал на восемь футов в небо. Сделал беззвучный шаг ко мне, за ним — еще один. К вящему удивлению, я был вполне спокоен — старый мститель-пьянчуга наносит удар. Револьвер мой остался в шахте с краской — может, оно и к лучшему. Первое: пнуть в семейные реликвии, решил я; второе: поддеть ногой под коленки; третье: долбить камнем по голове до полного размягчения. Если нет камня, обрушить колено на лицо, сломать подъязычную косточку ребром ладони. Подавать тепленьким. Мне уже положительно не терпелось дождаться его следующего шага, хотя по природе своей я человек не жестокий.

И он сделал шаг — и фазан-самец взорвался под его ногами со всем шумом и театральными эффектами, на какие способен... ну, в общем, взлетающий ракетой фазан-самец. А надо сказать, что взлетающие фазаны — как раз то, что не способно испугать взращенного в деревне Маккабрея; американец же — совсем другое дело: он взвизгнул, подпрыгнул, присел, затаился и выхватил большую длинную штуку — она могла оказаться только автоматическим пистолетом с навинченным глушителем. Когда осколки тишины вновь сложились в целое, я услышал, как американец мучительно сопит в темноте. Наконец он поднялся, сунул пистолет обратно и отчалил вниз по склону — я надеюсь, совершенно стыдясь самого себя.

Я вернулся к своей копи; револьвер, еда, чемодан и велосипед — все на месте, и было, и есть; все они мне пригодятся — быть может, за исключением велосипеда.

В этой могилке уже чувствуется какой-то безопасный и пахучий уют: едва ли я могу надеяться, что они меня отсюда не выкурят, но, в конце концов, глубже под землю меня им не засунуть. Где-то всех нас поджидает свой Сталинград.

Ici git qui, pour avoir trop aimer les gaupes,
Descendit, jeune encore, au royaume des taupes.[243]

Как бы там ни было, бежать сейчас — значит быстрее умереть, причем там, где удобнее им, и таким манером, который мне может не очень понравиться. Я предпочитаю здесь, где грезил юностью и, заимствуя слова Р. Бёрнса (1759-1796), задрал не одну незаконную лапу.

Вам нетрудно будет поверить, что, вернувшись сюда, в свою «ублиетку», [244] я далеко не единожды присасывался ко вкусной братниной бутылке. Намереваюсь совершить еще пару заходов, после чего спрошу совета у прозорливого сна.

ЛИШЬ ЧУТОЧКУ ПОЗДНЕЕ

Почему мы так привыкли наслаждаться историями о людях обреченных и почему многие из нас скорбят по отмененной смертной казни — да просто потому, что обычные приличные парни вроде нас тонко чувствуют драму: мы знаем, что трагедии не положено оканчиваться уютненьким девятилетним заключением и полезной удовлетворительной работой в тюремной пекарне. Мы знаем, что лишь смерть — подлинный конец искусства. Малому, положившему столько труда на то, чтобы удушить собственную жену, по праву полагается миг величия на виселице — не для него шить мешки для почты, как банальному домушнику.

Мы любили эти истории, рассказанные у самого эшафота, поскольку они освобождали нас от тирании и вульгарности счастливых концов; долгой маразматической старости, изумительных внуков, тактичных расспросов о страховых премиях.

ЯВНО ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ —

ЗАПИСЫВАЕМСЯ В МУЖСКУЮ КОМПАНИЮ

Поскольку помощи не предвидится, заходите — поцелуемся на прощанье. Что-то пошло не так. Подмоги не будет, если я выстрелю, поскольку сегодня, со всей очевидностью, — первое сентября: началась охота на уток, и еще до зари весь Мосс и побережье загремели раскатами мушкетных забав.

Мартленд нашел меня; наверное, я всегда полагал, что так оно и будет. Он пришел к устью копи и позвал меня.

Я не ответил.

— Чарли, мы знаем, что вы внизу. Бога ради, да мы вас унюхали! Послушайте, Чарли, остальные меня не слышат, я хочу дать вам фору. Скажите мне, где эта чертова картина, снимите меня с крючка, и мы на ночь от вас отстанем. Сможете оторваться.

Не думает же он, что я в это поверю, правда?

— Чарли, Джок у нас, он жив...

Я знал, что это ложь, и меня от этой низости вдруг переполнила ярость. Не показываясь, я направил револьвер на выступ скалы у выхода и выпустил заряд. Грохот на секунду оглушил меня, но я все равно расслышал рык большой расплющенной пули, что рикошетила в Мартленда.

Когда он заговорил снова — уже из другой точки, — голос его звенел от страха и ненависти:

— Ладно, Маккабрей. Вот вам другое предложение. Рассказываете, где эта чертова картина и остальные фотографии, и я обещаю пристрелить вас чисто. Больше ни на что рассчитывать вы уже не можете. И даже тут вам придется поверить мне на слово. — Эта реплика ему понравилась. Я выстрелил опять, взывая к небесам, чтобы искореженный свинец снес Мартленду лицо. Он снова заговорил — принялся объяснять, насколько ничтожны мои шансы, не понимая, что себя я уже списал со счетов и теперь мне хочется только его жизни. А он с любовью перечислил всех, кто желает моей смерти, — от Испанского Правительства до Общества блюдения дня Господня; мне положительно польстило, каких масштабов кашу я заварил. А потом он ушел.

Позднее они полчаса стреляли в меня из пистолета с глушителем, в промежутках прислушиваясь к воплям боли или крикам «сдаюсь». Пули с визгом и жужжанием метались от стены к стене, едва не сводя меня с ума, но коснулась меня только одна; они не знали, куда сворачивает шурф, влево или вправо. Единственный удачный выстрел раскроил мне скальп, и кровь теперь затекает мне в глаза; выгляжу я, должно быть, первостатейно.

Дальше меня пытался выманить американец, но ему тоже нечего было предложить, кроме быстрой смерти в обмен на информацию и письменное признание. Наверняка они подняли «роллс» из могилы в каньоне, ибо американец знает, что в обивке верха Гойи нет. Испания, похоже, должна возобновить с США договор о стратегических военно-воздушных базах на своей территории, но всякий раз, когда Штаты ей об этом напоминают, испанцы переводят разговор на Гойю. «Герцогиня Веллингтонская» — «как известно, похищена по заказу американца и находится на территории США». Он не стал бы мне рассказывать о базах, если б считал, что у меня есть шанс выжить, правда?

Я не беспокоился отвечать — мне было некогда, я возился со скипидаром.

Потом он изложил альтернативу — грязная смерть. Они уже послали за канистрой цианистого калия, той дряни, которую они применяют к кроликам тут и людям там. Отсюда вытекает: я не могу надеяться, что Мартленд спустится за мной. Придется идти к нему. Уже не важно.

Со скипидаром я закончил; будучи смешанным с виски, он прекрасно растворил подкладку моего чемодана, и теперь Гойя улыбается мне со стены — свежая и милая, как в тот день, когда ее написали, несравненная нагая «Duquesa de Wellington», моя по гроб жизни. «До, Дьё эгзист». [245]

Виски хватит поддержать меня до того, как начнет меркнуть свет, а там — кто тут испугается? — я вынырну со своим громоносным шестизарядником, словно какой-нибудь тертый жизнью герой Старого Запада. Я знаю, что Мартленда убить сумею; затем кто-нибудь другой убьет меня, и я паду яркой вечерней дымкой в преисподнюю, где нет искусства, нет выпивки, — ведь в этой истории, в конце концов, имеется мораль. Вы же это понимаете, не так ли?