Илга Понорницкая

Чемпионка по выживанию


Стас просто обожает детей. Наверно, из него мог бы получиться классный отец. Он с детства приучен заботиться о младших. Еще в 5 лет он варил манную кашу под руководством бабушки — для себя и двух своих братишек. Бабушка точно предвидела, что внуки будут появляться еще и еще, а потому спешила воспитать для себя помощника. Стасова мама очень хотела девочку, и девочка родилась, кажется, восьмой. Стасова мама ждала и ждала ее каждый раз и, как говорят, во время декретных отпусков — чуть ли не до самых родов — продолжала работать на кирпичном заводе, чтобы и декретные деньги получить, и зарплату, как ни в чем не бывало. Вроде, в их городке такое было возможно — не официально, конечно. Это было давно. Стасов отец работал в какой-то конторе за гроши. Он был без комплексов насчет того, что получает меньше жены. У него вообще не было комплексов. На всех фотографиях он запечатлен со счастливейшей улыбкой. Ему нравилась его жизнь. Он обожал свою семью и всех детей, им было весело вместе, и друзья его обожали тоже. Что ни вечер — он встречался с друзьями и, ясное дело, выпивал — в меру, конечно, играл в домино, в карты — на копейки, само собой, а все-таки, без денег — какая игра!

— У нас дома все мужики азартные — у-у! — рассказывает мне Стас короткими летними ночами в кухне третьего этажа. Сюда мы выбираемся вдвоем из духоты, где мои дети спят, укрывшись простынями до подбородка, а над головками у них кишмя кишат комары.

В кухне мы не включаем света, да это было бы и невозможно. Лампочка вывернута, и если, например, что-то готовишь ближе к ночи, приходится зажигать все конфорки, чтоб было светлей. Некоторые, правда, ходят по вечерам со своей лампочкой — вкручивают ее на время, потом выкручивают и уносят вместе с кастрюльками и сковородками. Но мне до такой запасливости далеко.

Иногда ночью Стас зажигает какую-нибудь конфорку. Получается как разговор при свечах. Ночью не видно, чистая плита или грязная.

— Уборщиц у нас тут нет! — кричит каждый день моя соседка Валя.

Она вламывается ко мне, когда общая плита оказывается грязной — и поди докажи ей, что сегодня ты вообще не выходила на кухню. Сколько раз я отмывала эту плиту неизвестно за кем. Валя говорит, что иначе мне запретят приходить на кухню решением совета этажа. На самом деле никакого совета этажа и в помине нет, и все это разновидность дедовщины: старая жиличка воспитывает молодую. Я все это понимаю не хуже Светки, Стасовой жены, которая втолковывает мне, что бояться здесь совершенно нечего, и что, например, Таня тоже живет в секционке, хуже, чем я. У них на этаже не что кухня — и туалет общий. Но попробовал бы кто-нибудь заставить убирать за всеми Таньку.

— Еще бы! — говорю я. — Таню боятся, она же сидела в тюрьме.

Таня приворовывала понемногу, чтобы прокормить своих детей, и попалась на чем-то вроде роскошной новой коляски, которую взяла возле детской поликлиники — на будущее. Третий ребенок только собирался родиться, и он родился у нее уже в тюрьме. Светка говорит, что Таня сидела в так называемой «мамочкиной зоне». И, вроде бы, там было совсем неплохо. Таня — она устроится где угодно. Что ей зона? Кажется, она и в ад попадет — обживется там, создаст уют.

Светка говорит, что для меня было бы счастьем с этой Таней познакомиться. Мне есть чему у нее поучиться. Таня чемпионка мира по выживанию. Это непостижимо — где она берет все, что нужно в хозяйстве, и как она устраивает старших дочек в самую престижную школу. И комнату каким-то образом получила вскоре после выхода на свободу. Она не снимает свою секционку, как я — ей в самом деле дали комнату!

Да только захочет ли Таня делиться опытом со мной? Времени-то она зря не тратит! Ну, чем я могу быть ей полезна? Мои рассказы ей не нужны, она их не поймет.

— А, вот, английский! — вспоминает Светка. — Мы скажем, что ты можешь заниматься с ее детьми английским. Возьмешься? Кажется, после Стаса с ними так никто и не занимался. Где найдешь бесплатного репетитора?

Наверное, завтра Светка снова прибежит — и будет тащить меня к этой Тане.

Мы со Стасом влезаем на подоконник. Окно раскрыто — мы смахиваем вниз чьи-то окурки.

Стас говорит, что он человек тактильного типа. Есть люди, которые воспринимают всех остальных в первую очередь глазами. Им надо видеть, как меняется ваше лицо, когда они вам что-то говорят. И потому они не любят общаться по телефону. А есть такие, кто по телефону может проболтать хоть сколько. Им даже в голову не придет, что это, в общем, не полное общение. Им надо слышать, как ваш голос делается то тише, то громче, и как вы вздыхаете в паузах между словами. Стасу надо трогать того, с кем он говорит. Он объясняет мне, что вовсе не воспринимает чужой речи, не может вникнуть в тему разговора, если его руки при этом не бегают свободно, где хотят. И в это время он может говорить о чуде чистой дружбы, о человеческом общении, потребностях души и так далее. Дружит он, конечно, только с девчонками. Наверное, чей-то парень или муж не стал бы долго слушать про тактильный тип восприятия всего окружающего и про то, как много может дать нам простое прикосновение.

— У Стаса определенный контингент подруг, — объясняет мне Светка. — Они все не замужем. Знаешь, этот тип активной общественницы, поставившей крест на личной жизни. Внешне они такие неказистые и, в общем-то, все одинаковые. У него комплекс — к шикарной девочке он не подойдет. Ему бы такую пухленькую, колченогую…

— Ну, спасибо! — говорю. — Значит, я, по-твоему, пухленькая, колченогая?

— У тебя стресс! — отвечает Светка. — Состояние стресса — это что-то вроде кривых ног. Он увидел тебя первый раз в состоянии стрессa. Да ты в этом состоянии и живешь. Это у тебя сейчас норма. Если бы ты пришла ко мне в первый раз такой спокойной, благополучной… Знаешь, когда работа, квартира, деньги — все есть? Он бы к тебе и не подошел. Даже если бы ты была не замужем. Он спрятался бы куда-нибудь. На кухне бы сидел, как мышка. У него комплексы, ему кажется, что нормальная девчонка на него не посмотрит. Да ты и в самом деле не стала бы общаться с ним, будь ты в нормальном состоянии. И со мной не стала бы. Ну, скажи!

Я пожимаю плечами. Откуда мне знать, что стала бы я делать, а что нет, будь я в нормальном состоянии. Мой стресс вызван тем, что я оказалась в малознакомом городе одна с детьми. Мы назывались бы вынужденными переселенцами, если бы у меня хватило сил добиваться этого статуса, искать какие-то документы, справки. И если бы я видела во всем какой-то смысл.

Говорят, что каждый человек так или иначе планирует свою жизнь. Держит в подсознании наброски некоего сценария. Я же никогда не строила планов — даже в подсознании — насчет того, чтобы однажды вдруг оказаться одной. Стать самостоятельной женщиной, как еще это называется.

— А Таня? — спрашиваю я у Светки. — Стас ведь общался с ней. Значит, у нее тоже стресс? Ты говорила, у нее и ножки в порядке, и волосы — то, что надо…

— Таня — это другое. У Тани дети!

— И у меня дети.

— В тебе его зацепил твой стресс. Он не пройдет мимо девочки в состоянии стресса. А Таню в этом состоянии и представить невозможно. Не знаю, что могло бы вывести ее из равновесия. В Тане его зацепили ее дети. Надо бы тебе посмотреть на них! Не представляю, чтобы они ныли, как твои. В магазине или еще где-нибудь. У Тани жесткое воспитание. Знаешь, это умение себя занять самостоятельно, склонность к самообразованию. Какой у них английский! Не знаю, что ты скажешь, по крайней мере, лучше, чем у меня. Таня дает задание, выучить от сих до сих. И проверяет. А ведь сама английского не знает. Она из деревни. Говорит, в школе у них не было учителя по иностранному языку…

У Тани трое детей. Все девочки, и все от разных мужчин. Две — от грузин или азербайджанцев, одна от русского — беленькая. У трех мужчин разных национальностей есть общая черта: каждый из них живет так, точно понятия не имеет, что у него растет дочка. Или в самом деле они понятия не имеют? Может быть, Таня вовсе не трудилась им сообщать? Не видела никакого смысла? В самом деле, какой смысл кому-то знать то, чего он знать не хочет? Лучше сразу начинать как-то выкручиваться самой…

Вот если, например, вам не нравится тактильный стиль отношений — необязательно об этом заявлять во всеуслышание и тем самым обрывать какое бы то ни было общение вообще. Можно заставить Стаса забыть, что он человек тактильного склада. Для этого достаточно задать какой-нибудь вопрос и приготовиться молча слушать. Я спрашиваю каждую ночь:

— Какая у тебя сестра?

В самом деле, ведь интересно, какой она растет — младшенькая, среди семерых братьев, мамина любимица.

Каждую ночь Стас начинает рассказывать историю своей семьи, точно всю жизнь мечтал кому-то ее рассказать, а никто слушать не хотел. Руки его при этом то опираются о подоконник — по-детски, то он ими от души размахивает. Он точно становится пятилетним — как в начале своей истории. Слова горохом сыплются с подоконника в ночь. И он никогда не доходит до своей сестры. В самом деле, откуда ему знать, какая там у него сестра? Она родилась, когда он уже закончил школу и уехал поступать в институт. Так что я могу спрашивать о его сестре снова и снова. Каждую ночь его рассказ начинается с бабушки, с которой они варили кашу, и стопорится на той девочке — комиссарше строительного отряда, с которой он познакомился после первого курса. Он сам говорит, что она была толстая, ножки у нее были так себе, носик кнопочкой, и вся она была какая-то неприметная. Зато голос у нее был, как пионерский горн.

Восемь лет назад, когда они только поженились, Светка случайно застала супруга с гостившей у нее однокурсницей. Светка что-то такое приняла — хотела отравиться. В больнице ей промывали желудок и ставили клизму, а после задавали дурацкие вопросы. Словом, ей надо было, чтобы ее оставили в покое, чтоб было темно и мягко, но на самом деле было холодно и белым-бело кругом, и с ней делали и делали что-то неприятное.

Когда она вышла из больницы, они со Стасом поехали провожать подругу, которой давно пора было возвращаться домой. Светка думала: «Какой ужас — назад мы будем возвращаться вдвоем!»

Пройдя через угрозу Светкиной смерти, оба они, конечно, должны были измениться. Или хотя бы кто-то один. Светка изменилась за обоих. Теперь она воспринимает увлечения мужа как должное. Она полюбила психологию и выстроила однажды довольно строгую классификацию «Стасовых девочек». Классификация эта постоянно пополняется. В ней появляются новые ячейки — вид, подвид — и каждой женщине, на которую бы Стас ни поглядел, находится в ней место.

Одно из отправных положений в Светкиной трактовке Стасовых измен звучит так: «У меня ведь нет детей».

С Таней они познакомились в гинекологии, где Светка лежала, в очередной раз потеряв ребенка, а Таня — залечивала болячки, воспаления, нажитые а зоне. Однажды Светка представила Таню и Стаса друг другу — и вскоре Стас переселился в Танину комнату и взял заботы о ее детях на себя. Так что Танина мама, смотревшая за ними, могла спокойно съездить в деревню и вообще заняться чем угодно.

Одно время все старались официально оформить изменения в своих отношениях. Светка со Стасом — развод, а Таня с ним же — создание новой семьи. Но за развод требовалось уплатить государству определенную сумму — никто ее так и не смог выделить. Деньги всегда были нужны на что-то более вещественное — и все трое полагали, что когда-нибудь дела уладятся сами собой.

— У, зыркает! — говорит Светка о девочке, продающей семечки на углу, когда мы все вместе идем по улице. С чрезвычайно довольным видом Стас везет моего младшего в коляске — ссутулясь, вытянув голову далеко вперед и улыбаясь от уха до уха. Мне вдруг становится страшно: люди же думают, что это и есть мой муж, когда-то я вышла за него! Потом мне приходит в голову, что Стаса здесь знают многие, и им известно, что он просто очень любит детей.

Девчонка, продающая семечки, — худенькая, смуглая, с черными курчавыми волосами. Танина старшая дочка — лет девяти. Она глядит настороженно. Стас пробегает мимо нее, не глядя, вцепившись в детскую коляску.

Миновав маленькую торговку, Светка широко улыбается:

— Танька перестаралась тогда! Вошла в роль мужней жены. Как же — и дети у нее, и мужчина — полное семейство. Стас у нее жил-жил, а потом ему стало надоедать. Каждый вечер: «А где ты был, почему так поздно с работы пришел? Дети ждут тебя, не ложатся спать. Сколько раз говорила: приходи пораньше». Однажды после работы он вовсе к ней не пошел! Куда ты пошел тогда, а, Стас? Ну, скажи! Кто еще кроме меня так тебя понимает? Я знала, что ты вернешься ко мне. Когда деньги искали для развода — я уже знала!

Ко мне Стас однажды тоже больше не пришел, когда у меня второй раз сломалась коляска. Я купила детскую коляску с рук — очень недорого — и она сломалась через две недели. Стас что-то там сделал с ней — и выглядел очень гордым. Но на другой день коляска снова сломалась. Заглянув ко мне после работы, Стас сказал, что сейчас сбегает, принесет какие-то инструменты. Вместо него появилась Светка — сказать, что Стас ко мне больше не придет и что больно ему надо — каждый день коляски чинить… Наверно, не увидев на моем лице всей ожидаемой печали, она спросила:

— Ведь что-то хорошее в нем есть? По крайней мере, ты не станешь отрицать, что он щедрый? — она смотрела на банки с джемом, громоздившиеся в углу. Стас покупал джем в счет зарплаты. — Что ты смеешься? Такая богатая, что ли? Можешь сама своим детям все купить?

Я выхожу во двор. На длинной скамейке — там, где сохнет белье; в тени простыней, сидят мужчины из нашего дома, разомлевшие от жары и от безработицы.

— У нас коляска сломалась, — говорю я им. — Там, вроде, нужно клепать. Или сварка нужна… Вы не посмотрели бы?

Они глядят перед собой молча, в их лицах ничего не меняется.

— Я заплатила бы… Много не могу, но мы соседи… Вот вы бы не могли помочь?

Тот, на кого я смотрю, оглядывается по сторонам.

— Я? Н-нет…

Какие-то парни пробегают через наш двор. Один кивает на моего сынишку:

— Юрка, гляди, какой красивый ребенок! Это не твой?

— Почем я знаю? — хохочет Юрка. — У меня по городу столько детей наделано. Эй, мамаша! Как думаешь? Этот — не мой?

Тут воздух прорезает истошный визг моего старшего сына. Его тащит в подъезд какая-то старуха, и, когда я, наконец, разожму пальцы на его запястье, там долго еще будет оставаться след. Старуха кричит, что кто-то сломал замок в кухне четвертого этажа. Что они нарочно скинулись всем этажом на замок, чтобы посторонние не выкручивали в кухне лампочки. Тогда уж, если лампочка пропадет — то ясно будет — надо искать вора среди своих. И что она собиралась только показать сломанный замок моему сыну и спросить у него: «Твоя работа?» С утра она допрашивала уже трех или четырех парнишек из нашего дома — надо же заставить виновного признаться!

Таниных детей старуха обошла бы за три километра. И дело не в том, что у Тани девочки, а девочки реже ломают замки. Дело в том, что Таня — бывшая зэчка. Светка говорит, по Тане видно, что она бывшая зэчка. Не всегда — видно, когда она сама этого хочет. Таню боятся.

Вхожу с детьми в дом. Наша дверь открыта. У порога какие-то сумки. На кровати сидит Регина — квартирная хозяйка. С подбитым глазом.

— Я от мужа ушла. Что смотришь? Деньги тебе верну — те, что ты вперед заплатила. Короче — сегодня я еще ночую у подружки, а завтра к вечеру — чтобы вас здесь не было.

Работа есть — и все наладится. Квартиру снять — не проблема. Старший сын сдал экзамены в первый класс престижной школы. Младшие ходят в детский сад. Иногда мне кажется, что мы всегда жили в этом городе. И даже — что я всегда была одна с детьми. И что нам всегда жилось не так уж плохо.

Сначала я заставляла себя не думать о том, из-за чего сюда. А теперь все это стало забываться само собой. Мне еще детей растить — зачем помнить плохое? Из памяти уходит все лишнее — потому что я так хочу. Этому помогает и моя работа. На ней легко переключиться со своего внутреннего состояния на чье-нибудь еще. Я журналист. Я уже брала интервью у разных людей. Меня многие знают. Бывает, я говорю, как меня зовут, и люди удивляются: «Как, это вы?».

Однажды я вспоминаю Таню. Чемпионку по выживанию. Теперь она не откажется поговорить со мной? Особенно, если я пообещаю изменить в газете ее имя. А может, она захочет дать интервью под своим настоящим именем? Кто знает?

Женщина, родившая трех детей и готовая их воспитывать одна. Мать, отсидевшая в зоне за красивую детскую коляску. Хозяйка, умеющая и готовить, и шить из ничего. И дети — ей под стать. Старшая дочь уже девятилетней зарабатывала деньги. Продавала семечки — в каникулы с утра до ночи и потом, весь год, — после уроков в престижной школе.

Я давно не была в этой части города. Надо бы как-нибудь навестить Светку и Стаса. Отчего-то я уверена, что они и сейчас вместе. Может быть, только Стас временно отсутствует. Он — у какой-нибудь очередной подруги. Но можно будет вместе со Светкой к ним сходить.

Как всегда, когда я вспоминаю про них, мне делается стыдно, что я никак не найду времени к ним забежать. Ведь было дело, они, как могли, помогали мне. К тому же, я вспоминаю Светкины слова — о том, что я не захочу общаться с ней, когда моя жизнь начнет налаживаться. Нет, надо, надо к ним зайти… Когда-нибудь…

На углу с мешком семечек — женщина лет пятидесяти.

— Вы не знаете Таню? У нее дочка стояла здесь?

— Я Танькина мать. Она тебе, что, должна? Я за нее не отвечаю. У меня денег нет…

— Она… она мне не должна.

— Не хочешь, не говори. Она всем должна. Не знаю я, где Танька. Дочки у нее в интернате. Она их била и… все было там. На что им было жить? На эти семечки? К детям ее не пустят теперь. Даже если появится. Но она не появляется там. Ее нигде нет. Я одна езжу к детям по субботам. Им хорошо. Рады, что попали в интернат. Она била их, если просили есть.

Что стало с тобой за это время, с тех пор, я первый раз услышала о тебе? Когда, на чем ты сломалась, как ты стала другой? Или ты всегда такая была, а я тебя только придумала — мой огонек в чужом городе, мой маячок-чемпионка по выживанию?

Когда я все-таки нахожу ее — передо мной женщина с темным изможденным лицом. Огромные глаза в обрамлении поднявшихся, вздутых жилок. Я ни разу не видела вздутые жилки вокруг глаз. И она говорит мне что-то малопонятное. О парне, с которым встречается сейчас. Что он того и гляди бросит ее. Как бросали остальные. И о конфликте с детьми — что дочки ее предали и отвернулись от нее, что это больно, само собой, но что любую боль можно превратить в радость. Что все зависит от нашего восприятия боли — только и всего. О том, как важно человеку быть свободным и сильным. Ее девчонки не захотели быть свободными и сильными, как она ни старалась. Иначе они смогли бы выжить все вместе. Мы все боимся быть свободными и сильными — пока не поймем, что это в любом случае самый лучший вариант. И о том, как она рада, что помогла мне в свое время выстоять — пусть и не зная об этом. И что она сильная и может также помочь еще многим, многим людям…