/ / Language: Русский / Genre:det_espionage / Series: Военные приключения

Агент зарубежного центра

Иван Папуловский

Книга — о сложной и опасной работе чекистов Эстонии, которые совместно с коллегами из других республик вели после войны борьбу с бандитско-националистическими формированиями и фашистскими пособниками, совершившими тяжкие преступления против своего народа.

Агент зарубежного центра

СИНИЙ ТРЕУГОЛЬНИК

1

Холодный ветер гнал по притихшим темным улицам Таллинна остатки осенней листвы. Наверху, слабо освещенный, темнел громадами старых домов, крепостных стен и башен Вышгород, а в просветы между тучами словно вонзались шпили Домского собора, церкви Олевисте, городской ратуши.

Дежурный по Комитету государственной безопасности республики встал из-за массивного стола, уставленного по краям телефонами, подошел к окну. Завтра — седьмое мая, остается два дня до праздника Победы. Девятый День Победы… Как летит время! Кажется, еще во всех подробностях помнится майское ликование сорок пятого года, будто было это лишь вчера. Еще не все раны войны залечены, а в мире уже нагромождались ледяные глыбы новой, небывалой, так называемой «холодной войны»… И все-таки девять лет прошло, как смолкли в Европе орудия, девять лет сложного, тревожного послевоенного мира.

Резко зазвонил телефон.

— Дежурный слушает!..

— Докладывает начальник пограничной заставы…

Голос далекий, фамилию дежурный не сразу понял. Но главное прозвучало гулко, в унисон ударам сердца:

— Только что пролетел четырехмоторный самолет без опознавательных знаков и бортовых огней…

Вот с этого звонка в ночь на седьмое мая 1954 года и началась эта история.

Прикрываясь плотными темными облаками и низко нависшими над землей тучами, самолет-нарушитель пролетел вдоль Ирбенского пролива, пересек территорию тогдашних Пярнуского и Вяндраского районов Эстонской ССР, а над Вильяндиским районом, близ местечка Ауксаре, круто повернул на юго-запад и ушел в сторону Балтийского моря. Шел самолет со скоростью 500 километров в час, с приглушенными моторами, словно крадучись, и хотя находился в советском воздушном пространстве не более 10—12 минут, было ясно, что он не случайно сбился с курса и теперь уходит, поняв свою ошибку.

Наутро председатель Комитета госбезопасности Эстонской ССР полковник Иван Прокофьевич Карпов созвал в свой кабинет начальников отделов и служб. Обсудив сообщение о случившемся минувшей ночью, все пришли к единодушному мнению, что самолет-нарушитель выполнял задание иностранной разведки. Скорее всего, прилетал для заброски на нашу территорию парашютистов-шпионов.

Эстонские чекисты уже имели опыт успешного розыска и обезвреживания агентов империалистических разведок и эмиссаров, обосновавшихся в Англии и Швеции эстонских эмигрантских центров, засылавшихся к нам морским путем, а вот выброска шпионов с самолета произведена впервые. То, что парашютисты были сброшены, сомнений не вызывало. Ведь и район-то для этой цели выбран подходящий — на много километров простираются густые леса и труднопроходимые болота, деревни и хутора разбросаны на значительном расстоянии друг от друга, можно сутками ходить, не встретив ни одного человека. А если шпионы захотят уйти в город, затеряться в толпе, то и для этого имеются все возможности: неподалеку проходит железнодорожная магистраль, есть шоссейные и проселочные дороги — выбирай любую.

— Противник дело свое знает, время и место для выброски выбраны удачно, — словно размышляя над решением трудной задачи, вслух проговорил полковник Старинов, сидевший возле стола председателя Комитета.

— Конечно, Гавриил Григорьевич, — откликнулся Карпов. — Вот ты и возглавишь всю оперативную группу. Только не надейтесь лишь на собственные силы, население вам поможет.

Это полковник Старинов хорошо понимал. Почему-то сразу вспомнились трудные послевоенные дни и ночи работы в Тарту, одухотворенное лицо одного из активнейших помощников — новоземельца Эдуарда Фукса. Вот кто был просто непримирим к фашистским прихвостням! Но и враги ненавидели его люто. Бандитам удалось выследить отважного крестьянина вместе с женой… Его гибель Гавриил Григорьевич переживал как личное горе. Помнится, как на место погибшего Фукса в батальон народной защиты пришли десятки новых бойцов, а сын Эдуарда сам стал чекистом.

В университетском городе Тарту фашисты рассчитывали создать прочную базу, и находились отдельные типы, которые сотрудничали с врагом, пытались установить связи с иностранными разведками. Но гораздо больше было тех, кто помогал разоблачать и вылавливать затаившихся врагов, проявлял бдительность и находчивость.

В оперативную группу полковника Старинова вошли опытные чекисты, не раз отличавшиеся в сложных и опасных делах. Продумывая план операции, Гавриил Григорьевич надеялся не только на смелость и находчивость своих офицеров и бойцов, но и на то, что выделенные в его подчинение контрразведчики уже прошли хорошую школу чекистской работы, знали методы и тактику агентов иностранных разведок, не раз встречались с ними лицом к лицу.

Предстояло, как говорится, начинать с начала. Во-первых, установить точное место приземления парашютистов и, по возможности, напасть на их след. Во-вторых, определить, сколько их было. В-третьих, по заданию какой разведки эти залетные птички сюда явились и в чем состоит это задание.

Вставало множество других вопросов — главных и второстепенных — и ни один из них не должен остаться без исчерпывающего ответа.

За многие годы чекистской работы Гавриил Григорьевич выработал определенные навыки, и главнейшим из них было хладнокровие, умение без суетливости, спокойно анализировать обстановку, подчинять своей воле и обстоятельства, и настрой людей. Выдержка и спокойствие не раз выручали его на фронте и в операциях, проведенных в нашем тылу. Так было, например, в Белоруссии еще до начала войны. Однажды доложили Старинову о нарушении границы двумя неизвестными, которые затопили свою лодку в болоте и исчезли из поля зрения — словно сквозь землю провалились. Поехал Гавриил Григорьевич сам. Служебная собака довела чекистов только до болота и потеряла след. Но кто-то из жителей окрестных местечек заприметил нарушителей и рассказал о них одному из активистов, даже показал направление, куда они двинулись, уточнил их экипировку. Кажется, все было продумано. Ночью окружила сарай, в котором ночевали нарушители, и вдруг оказалось, что они были с собакой. Внезапности не получилось. В воротах сарая далеко не рослый Старинов, на вид совсем не богатырь, столкнулся с самим главарем. Только молниеносная реакция помогла с честью выйти из трудной ситуации, нарушители границы были схвачены. К слову сказать, за эту операцию Старинов получил почетное боевое оружие от наркома — второе по счету.

В тревожном ожидании жил в те майские дни Комитет. О результатах поиска ежедневно запрашивала Москва. В предполагаемых местах выброски парашютистов были прочесаны огромные лесные и болотистые массивы, усилен контрольно-пропускной режим на дорогах, по всей республике удвоено наблюдение за всеми подозрительными лицами. Но первые две недели поиска не дали результата.

Конечно, за две недели нарушители могли не один раз пересечь всю Эстонию из конца в конец, так надо ли было держать людей в вяндраских лесах и урочищах, продолжать поиск хоть каких-то следов приземления? Полковник Старинов и руководство Комитета, организуя оперативно-розыскные мероприятия, считали, что надо, обязательно надо: человек — не дух святой, что-нибудь да оставит после себя.

На карте полковника Старинова появился треугольник, очерченный синим карандашом, — территория республики в районе Вяндра — Кыпу — Абья-Палуоя. Как покажут дальнейшие события, чутье не подвело опытного чекиста.

2

А поиск развивался трудно. Приехал из Москвы представитель союзного Комитета госбезопасности. Одобрил назначение Старинова руководителем оперативно-поисковой группы — слышал, как еще в 1919 году получил боевое крещение в перестрелке с дезертирами на Орловщине молодой секретарь комитета бедноты, как после службы в Красной Армии был выдвинут на работу в уголовный розыск и вскоре нашел и разоблачил бывшего белого карателя Сорокина. Ярый был антисоветчик этот Сорокин, ловкий и жестокий. Да случилось так, что «загребли» его под кличкой Пономарь вместе с другими уголовниками на казенные хлеба, а уличить никак не удавалось. Сделал это молодой чекист Старинов!

Многие годы жизни отдал Гавриил Григорьевич Старинов работе в органах ОГПУ — НКВД на Орловщине, в Сибири, Бресте. Великую Отечественную встретил на посту заместителя начальника Управления КГБ Белоруссии. Вот тут-то и приобрел хороший опыт борьбы с засылавшейся на территорию республики агентурой иностранных разведок, с антисоветским подпольем. В дни войны все это очень пригодилось. В 1946 году возглавил Тартуский отдел МГБ в Эстонии, да так и остался здесь — стал заместителем председателя КГБ республики.

Под стать руководителю были офицеры его группы: Касаткин, Миллер, Ляпчихин, Лукьянов, Карулаас, обстрелянные в боях открытых и в таких, о которых пишут многие годы спустя.

Чекисты прошли по всем дорогам и тропам в районе предполагаемой выброски парашютистов. Густой лес, заболоченные кустарники с подернутыми тиной бочагами, оконца тихих озер, лесные просеки и осушительные канавы, тянущиеся на многие километры, цепко хранили тайну той майской ночи. Парашютисты словно в воду канули.

— Может, не там ищем, а?

Конечно, теперь поиск шел уже на территории многих районов и городов Эстонии, но свой «синий треугольник», обозначенный на картах и планшетах чекистов и в одном из кабинетов на улице Пагари, Гавриил Григорьевич стирать не собирался. И представитель из Москвы, и руководство КГБ республики понимали полковника Старинова.

Буйно цвели сирень и черемуха, в воздухе неумолчно пели птицы. В лесу подсыхало, ежедневные многокилометровые прогулки, казалось, закаляли характер людей. Найти, хоть что-нибудь найти, если самолет это «что-нибудь» сбросил!

Но кроме поисков чекисты должны были помнить еще об одной — наиважнейшей! — своей задаче: не спугнуть врага. Поэтому все поисковые мероприятия проводились тихо, скрытно дли посторонних глаз.

Старший лейтенант Александр Касаткин в конце второй недели поисков остановился передохнуть в лесу под старой березой — было это недалеко от деревни Ауксаре. Сел на пенек, достал портсигар… И вдруг его словно током подбросило с пенька. Вначале он заметил какие-то лямки, свисавшие с ветвей старой березы, а потом увидел и парашют, застрявший на самой ее вершине.

Вот это удача! Сразу подтверждалась версия о выброске парашютистов и правильность основных направлений чекистского поиска. «Синий треугольник» на картах словно наполнялся живым содержанием, обретал плоть.

Место вокруг старой березы тщательно исследовали. Старинов вместе с офицерами своей группы осмотрели каждый кустик, обшарили всю траву. И не напрасно! Нашли под пнем неполную пачку сигарет в незнакомой заграничной упаковке — видно, выпала из кармана шпиона. А в полукилометре от этого места обнаружили два окурка этих же сигарет.

Поднялось у людей настроение. Разделившись на несколько небольших групп, чекисты с еще большей тщательностью продолжали изучение лесистой местности, надеясь определить, в какую сторону от места приземления проследовал парашютист, оставивший свой парашют на березе. И снова — удача! Один молодой сотрудник из группы капитана Лукьянова, уполномоченного КГБ по Вяндраскому району, наткнулся в лесу на два маленьких шалаша, сделанных на сухом пригорке из еловых веток. Чувствовалось, что шалаши сооружались в спешке, кое-как, лишь бы получилось укрытие от непогоды. И хотя прошли дожди, чекисты без особого труда обнаружили следы пребывания здесь двух человек. Они перебрали каждую веточку, и опять не напрасно: под подстилкой из сена нашли обертку из-под галет и две пустые консервные банки.

Полковник Старинов, подводя вечером итоги поисков, с удовлетворением говорил своим сотрудникам:

— Главное — терпение. Человек не иголка, не святой дух, обязательно оставит следы. В тех лесах, где парашютисты приземлились, в городах, куда наши «гости» стараются побыстрее перебраться… Нелегко, конечно, отыскать врага, обученного запутывать свои следы. Но ведь он не станет долго отсиживаться, он должен выполнить задание своих хозяев, иначе зачем обучать, тратить средства, посылать самолет. Значит, он должен себя проявить, обнаружить. Конечно, надо найти врага до того, как он начнет действовать. Теперь мы уже кое-что знаем. Хотя бы то, что искать надо двоих.

И поиски продолжались. Скрытно, бесшумно, но довольно активно и на большой территории.

Старший лейтенант Карулаас, набродившись по лесным чащам, к вечеру вышел к одинокому хутору, приткнувшемуся к опушке. За жердяной изгородью увидел хлопотавшую у большого корыта хозяйку, та готовила еду для поросят. Женщина была колхозницей, пожилая, но очень словоохотливая. Она вынесла из дома большую глиняную кружку молока — угостила уставшего молодого человека.

— К вам, наверное, нередко выходят люди — уж очень на видном месте хутор стоит? — как бы между прочим поинтересовался одетый в штатское чекист.

— Да бывает, чего там… — начала женщина и вдруг умолкла на полуслове, словно сама себя одернула: «Не болтай лишнего».

— Незнакомые все? — поощрительно опросил Карулаас.

— Незнакомые… — Оглянувшись на лес и даже на свой дом, хозяйка все-таки решилась сказать: — Где-то после десятого мая приходил один тип… Золотые часы на руке, вопросы какие-то непонятные…

Карулаас понял, что с этой женщиной можно поговорить откровенно, не зря же она этого подозрительного типа назвала «не из наших».

— Попил он у меня молока, и хлеба дала ему горбуху. Поблагодарил за все, а потом спрашивает, не видела ли я в лесах солдат или милицию. А перед уходом еще спросил, не знаю ли я, где теперь живет вдова Лиза Тоомла. А чего ж не знаю-то? Знаю! Переехала она после войны на другой хутор, возле деревни Кергу.

Старший лейтенант не первый год работал в органах госбезопасности, гонялся за вооруженными бандитами, нередко попадал в опаснейшие переделки, но всегда выходил из них невредимым, потому что обладал мгновенной реакцией, умением точно оценить обстановку. Он и сейчас понял, на какой «клад» информации вышел. Да и пожилая колхозница прониклась к нему доверием. Она рассказала, что этот тип пошел от нее к лесу, а там ожидал его другой человек — высокого роста, блондин. А этот, что приходил к ней, был чернявый, брови вразлет, худощавый и тоже высокий.

— Только плечи у него какие-то опущенные, шея длинная и кадык выступает, — вспомнила хозяйка неизвестного гостя.

«Ишь, какая наблюдательная! — мысленно похвалил женщину старший лейтенант. — Ей бы словесные портреты для анкет на преступников рисовать…».

— Да, шея длинная и кадык выступает, — повторила она. — Только вот странно: старый пиджак, ношеные-переношенные штаны — и золотые часы! Надо же…

Молодой офицер уже знал, с какой дотошностью будет расспрашивать его вечером полковник Старинов. Он не сомневался, что колхозница видела именно тех самых шпионов-парашютистов, которых они разыскивали. И теперь чекисты знали уже одно имя, которым интересовались заброшенные к нам разведчики. Лиза Тоомла! Выяснить, кто такая Лиза Тоомла, проживающая на хуторе возле деревни Кергу, не представляло большой сложности.

Почти одновременно пришел сигнал из Пярну. Уборщица вагонного участка станции Пярну Анна Анисимова, женщина лет тридцати с небольшим, вела санитарную обработку поезда № 91, прибывшего из Таллинна. На работу она вышла в восемь утра, но до хвостового вагона добралась нескоро. Устала, давно хотелось передохнуть, но, решила, уж последний-то вагон обработает.

Зашла в туалет, вымыла стульчак и унитаз и как-то машинально сунула руку за водопроводную трубу — и обомлела: рука наткнулась на пистолет. За ним увидела еще один, потом авторучку, коробочку с патронами, пузырьки с какой-то странной жидкостью, две пробирки… «Игрушки, что ли?» — была первая мысль. Да нет, какие там игрушки! Сложила все в пакет, с колотящимся сердцем пошла в багажную — там сидел знакомый работник станции Удрас, человек для нее авторитетный.

— Смотрите, что я нашла…

У Удраса от изумления буквально отвалилась челюсть. Но он быстро овладел собой.

— Аня, не говори никому!

И ушел, забрав все содержимое обнаруженного тайника. В чекистских документах появится перечень найденного: два «вальтера», пистолет-авторучка, стреляющая в упор газом, патроны, ампула с ядом и флакон специальных чернил для тайнописи. Экспертиза установила, что все эти вещи могли принадлежать иностранным шпионам и вполне вероятно — тем самым парашютистам, которых сейчас разыскивали по всей республике.

Как и рассчитывал полковник Старинов, следы появились.

— В разных местах наследили, мечутся… Что-то заставило их устроить тайник в вагонном туалете. Может, чекисты уже сидели у них на хвосте?

Как потом выяснится — сидели!..

Ну, а что же Лиза Тоомла? Через несколько дней после встречи старшего лейтенанта Карулааса с пожилой колхозницей-хуторянкой в Комитете госбезопасности имелись на Лизу полные данные.

Лиза Тоомла вместе с замужней дочерью Хельги Ноормаа и ее двумя несовершеннолетними детьми проживала на хуторе возле деревни Кергу Вяндраского района. Дочь работала телефонисткой в отделении связи Кайсма, внук и внучка (14 и 12 лет) учились в школе. Но был у Лизы Тоомла сын Ханс, 1923 года рождения, который добровольно служил в Восточном батальоне фашистской армии, с конца 1944 года, то есть после освобождения Эстонской ССР от немецко-фашистских захватчиков, числится без вести пропавшим. А не он ли приходил на хутор пожилой колхозницы и интересовался местопроживанием Лизы Тоомла — своей матери? Правда, по приметам он не имел ничего общего с тем человеком, о котором рассказала старшему лейтенанту Карулаасу хозяйка хутора. Тогда второй, что ждал на опушке?..

— Проверьте, еще раз проверьте! — потребовал полковник Старинов. — Посмотрите, не изменилась ли в чем-то жизнь на хуторе Лизы Тоомла.

Оказалось, изменилась. Сослуживцы Хельги Ноормаа стали замечать появившуюся в поведении молодой женщины не свойственную ей нервозность, манеру ко всему настороженно прислушиваться.

Как-то после работы зашла Хельги в местный сельмаг. Поздоровалась с одним, с другим. Стала покупать хлеб, макароны, масло, сахар, сигареты.

— Как всегда, буханочку? — спросила продавец.

— Нет, сегодня попрошу три. К маме гости приехали.

Обычно общительная, разговорчивая, Хельги стала теперь замкнутой, шутки односельчан не всегда доходили до нее. Подшучивали же не только над ее мужем, «не просыхавшим» с утра до вечера и редко появлявшимся в доме жены и тещи, но и над нею самой.

— Кого откармливаешь, Хельги? И куда тебе столько сигарет?..

В свои тридцать шесть она была еще стройной, розовощекой — некоторые мужчины не без надежды на успех ухаживали за ней и заходили в отделение связи, где она сидела у коммутатора.

В сельмаге Хельги стала появляться ежедневно, и каждый раз закупленные продукты явно превышали потребности ее семьи.

— У мамы опять гости, приехали на несколько дней — надо же их кормить!..

Односельчане заметили этих «гостей». Двое молодых мужчин. Оба высокого роста. Уезжали куда-то на велосипедах, да так поспешно, что никто не успевал их разглядеть…

— Давайте-ка накроем их! — предлагали горячие головы.

— И что? — опрашивал Гавриил Григорьевич. — Возьмем без всяких улик, без свидетельств о враждебной деятельности? Без сообщников, к которым, возможно, они шли?

Полковник Старинов предостерегал своих сотрудников от спешки и суетливости. Терпение, железная выдержка — самые необходимые качества настоящего чекиста. А еще — строгая конспирация поиска, умение наблюдать, делать правильные выводы из разрозненных фактов, анализировать и обобщать противоречивые сведения.

Конечно, наблюдение за хутором Лизы Тоомла теперь велось круглосуточно. Молодые ребята-оперативники замаскировались столь удачно, что их невозможно было обнаружить, хотя это давалось им с большим трудом. Лето стояло жаркое, день становился таким длинным, что трудно было уловить его переход в светлую белую ночь. На сенокосах почти круглые сутки стрекотали сенокосилки, да и на полях с утра до вечера копошились крестьяне. По лесам вокруг деревень и хуторов носились ватаги ребятишек, игравших в свои шумные ребячьи игры. Порой дежуривших в засадах чекистов одолевала такая жажда, что готовы были, кажется, сбросить всю маскировку и устремиться к ближайшему колодцу…

Зато теперь точно установили «распорядок» на хуторе Лизы Тоомла. Двое незнакомых молодых мужчин приезжали на велосипедах обычно к вечеру, порознь, в дом сразу не заходили. Их встречала либо сама хозяйка хутора, либо ее дочь Хельги. Один из незнакомцев, брюнет, вскоре уходил в сарай, а блондин обычно на некоторое время заходил в дом. Старая Лиза беседовала с блондином, а Хельги, переодевшись, направлялась в сарай, где скрывался другой постоялец, и оставалась там.

Рано утром мужчины на велосипедах уезжали в лес. Всегда порознь. Лиза шла на работу в колхоз или трудилась на своем хуторском участке, Хельги деловито направлялась в агентство связи.

Брюнет, с которым Хельги теперь часто оставалась в сарае, очень смахивал на того любителя молока, который заходил на одинокий хутор пожилой колхозницы и которого она четко определила — «не из наших».

Конечно, группа полковника Старинова не ограничивалась наблюдением за хутором Лизы Тоомла, и хоть «синий треугольник» на чекистских картах оставался предметом наиболее пристального внимания, оперативно-поисковые мероприятия проводились и во многих других местах. Как и сказал своим сотрудникам Гавриил Григорьевич, вражеские лазутчики теперь действительно не прятались по лесам, а стремились скорее уйти в город, смешаться с толпой, и найденный тайник в туалете поезда Таллинн — Пярну об этом красноречиво свидетельствовал. Поступило в те дни в Комитет госбезопасности республики немало и других сигналов о неизвестных лицах. Весь аппарат был начеку.

И вот первый убедительный сигнал о том, что сброшенные с самолета-нарушителя разведчики обосновались на территории Советской Эстонии, приступили к выполнению своих шпионских заданий: 30 июня 1954 года был зафиксирован выход в эфир нелегальной радиостанции. Она работала всего несколько минут и успела передать краткую зашифрованную информацию заграничному центру, но этого было достаточно, чтобы определить новые задачи в проведении операции по розыску и задержанию вражеских агентов.

3

Они звали друг друга Артур и Карл — такие имена дали им в разведшколе близ Вашингтона. И хотя оба они в годы войны служили в немецком Восточном батальоне, потом встречались в нейтральной Швеции и отлично знали подлинные имена и фамилии друг друга, теперь для них существовали только эти.

Когда-то они были эстонцами. В освобожденной от немецко-фашистских захватчиков Эстонии у них остались матери, сестры и братья. На это и рассчитывали те, кто их когда-то завербовал, выучил шпионскому ремеслу, выбросил темной майской ночью с американского самолета, поднявшегося с аэродрома во Франкфурте-на-Майне и вернувшегося после «операции» туда же, в ФРГ.

Их не только хорошо обучили, но и хорошо экипировали. Еще там, во Франкфурте-на-Майне, они с сияющими глазами осматривали новенькие портативные радиоприемники, наисовременнейшие фотоаппараты, безотказные пистолеты — и не по одному, а по два, автоматы, запас галет и сигарет, десятки тысяч рублей советских денег. А главное — современные рации, шифровальные блокноты, запасные кварцы[1].

Да, теперь они вернулись в Эстонию американскими шпионами. Хотя оба были уверены, что служат праведному делу — будущему освобождению Эстонии от коммунистов. Только оставался один вопрос, над которым они даже не задумывались: а хотят ли этого «освобождения» эстонцы, которые строят на своей земле новую жизнь?

Карлу, высокому брюнету с бровями вразлет и беспомощно опущенными плечами — это его угощала молоком и хлебом пожилая колхозница на одиноком хуторе, — так вот ему как-то все время не везло. В годы войны ведь добровольно вступил в гитлеровскую армию, но за воровство консервов с военного склада был приговорен фашистами к каторжным работам. Хорошо, удалось бежать вместе с другими… До февраля 1944 года скрывался у дяди, у родителей, а потом поехал в Пярну и опять вступил в 20-ю дивизию СС. Жуткими были бои под Нарвой, не лучше и в Тарту — ведь гром советской артиллерии уже грохотал на востоке и юго-востоке эстонской земли. Опять бежал. С трудом добрался до Швеции, в полной мере испытал на себе, что такое безработица, а когда устроился на торговое судно, то угораздило заболеть в дальнем плавании. Хозяин высадил его в Касабланке — где-то на северо-западе знойной Африки, и полная безнадежность разверзлась перед неудачливым морячком. Год провалялся на больничной койке, не зная, как за это расплатиться. Спас некий Алекс, назвавшийся консулом бывшего буржуазного эстонского правительства.

— Эстонцы должны помогать друг другу, тем более вдали от родины, — елейно заявил неунывающий «консул». — Выздоравливай и отправляйся в Мюнхен. Там тебя встретят.

Алекс сдержал слово. Он мог сделать это: его «всемогущество», которым восхищался Карл, было построено на верной службе американской разведке. Впрочем, Карл догадался об этом потом, а пока, в июле 1953 года, «консул» купил ему билет до Мюнхена и пожелал благополучного пути.

Огромный город Мюнхен оглушил скромного морячка шумом и сутолокой, но ненадолго. На железнодорожном вокзале его встретил некий Джон, который тут же познакомил будущего шпиона еще с двумя мужчинами — явно американцами. Даже в пансионе, двухэтажном здании на Кайзельгас, 45, с прекрасным вишневым садом, кровать нового постояльца была покрыта американским армейским одеялом, да и проживавший с семьей на первом этаже чиновник был обыкновенным американским полицейским.

В первый же понедельник Карла опять навестил Джон с двумя американцами. Беседа продолжалась более двух часов и включала довольно неприятные моменты — так называемые психологические опыты. Американцы должны были знать, на кого делают ставку.

Карлу запомнился этот день навсегда — 7 августа 1953 года. На пассажирском самолете, поднявшемся с Мюнхенского аэродрома, его повезли через океан. Сердце сжималось от неясных предчувствий. Полет его не утомил — укачали думы о будущем. Он уже понял, что из него хотят сделать шпиона и заслать на территорию Советского Союза, может быть — домой, в Эстонию. Конечно, с Советами ему не по пути, он их толком не знал, но ненавидел люто: за то, что нельзя запросто вернуться на родину. Слишком уж много усердствовал Карл в дни войны в карательных операциях, но почему-то не считал, что виноват в этом.

Слышал ведь, как некоторые односельчане воевали в Эстонском корпусе Красной Армии, воевали с фашистами и вернулись домой с победой. А вот он… Впрочем, может быть, американцы с его же помощью прогонят коммунистов из Эстонии — в их огромную Россию, пусть себе нищенствуют там. А что они должны нищенствовать, Карл не сомневался. Так хотелось ему.

В Вашингтоне его встретили по-американски деловито, поместили вначале в гостинице «Гамильтон» на 14-й авеню, а потом отвезли в лагерь десантных войск «Фурт-брягг», штат Северная Каролина. И здесь он встретился с двумя эстонцами — Антсом и Артуром. Про Антса Карл не знал ничего, а вот Артур оказался старым знакомым — служил унтер-офицером в войсках СС, потом они встречались в Швеции, даже дружили одно время.

Опять не очень повезло Карлу с этим Артуром. Нервный и не в меру исполнительный, он сразу определился старшим в их группе. Руководитель Пауль Поулсон, инструкторы Алекс и Виктор, проживавшие когда-то в Эстонии, американец Дин явно отдавали предпочтение Артуру, и когда тот поссорился с Антсом, то последнего просто убрали из школы.

Обучали многим шпионским специальностям, но особенно с пристрастием — радиоделу, фотографированию, тайнописи, топографии. Артур и тут показал себя намного способнее Карла. Когда их вернули в Западную Германию, Пауль Поулсон специально возил их в Альпы — для тренировки в двусторонней связи, но Карл в учебе так и не догнал Артура.

В апреле 1954 года Поулсон сказал:

— Ну, дорогие ученики, наступает время в деле показать, что вы освоили за семь месяцев учебы. Вот настроится подходящая погода — и вернем вас на родину, в район западнее Вильянди. Места там удобные, будет где укрыться!

Да, места-то удобные. Но Карлу и тут не повезло — упал с парашютом на старую березу, повредил ногу и сильно ушиб руку. Сгоряча быстро поднялся с земли — с родной земли, пахнувшей весенней сыростью, прошлогодними прелыми листьями, гнилыми пнями. Ох и чуден этот запах — после шведских парков, просоленного знойного воздуха Африки, аккуратных и чистеньких американских лесов!

Артур быстро нашел Карла, вдвоем они попытались снять парашют с березы.

— Вот угораздило! — ругался Артур, бегая вокруг старого дерева и даже пытаясь на него залезть. Он срывал шелушившуюся березовую кору, подсвечивал себе фонариком, но все его усилия оказались напрасными.

Вокруг было тихо, и они решили, что вряд ли кто забредет в эту глухомань и обнаружит оставшийся на дереве парашют, нарушив, таким образом, главную заповедь своих заокеанских наставников — не оставлять никаких следов. У Карла все сильнее болела рука и нога, он с трудом пробирался сквозь чащу. Его неловкость приводила Артура в бешенство, он нервно скрипел зубами. Так они удалились от места приземления километра на два в северо-западном направлении. Начинало светать. Выбрав подходящий куст, они закопали в землю парашют Артура, отошли еще на километр и с рассветом устроились на отдых в густом лесу. Проспали весь день. Вечером двинулись в сторону шоссе, дошли до реки Халлисте и утром снова легли спать. У Карла по-прежнему болела нога и рука.

Дня через три они добрались до поселка Тори, зашли в магазин за продуктами. Народу везде было много, еще висели лозунги и транспаранты по случаю 9-й годовщины со дня победы над фашистской Германией. Люди были неплохо одеты, веселы и жизнерадостны. Это очень озадачило Артура. Он с трудом скрывал свою ненависть ко всему, что видел, он уже почти убедился, что на его родине никто не думает о грядущем освобождении от коммунистов, что все эти куда-то спешащие, самодовольные муравьи даже не догадываются, что перед ними — герой, человек, обучавшийся за океаном, чтобы помочь своему народу. Но кому помогать-то?..

Поездом они поехали в местечко Вилувере — поискать родственников Артура, но из-за болезни Карла вынуждены были еще два дня просидеть в лесу. 13 мая поездом же приехали в Пярну. Город еще залечивал раны минувшей войны, но и здесь люди были жизнерадостны, женщины, пользуясь теплой майской погодой, ходили в легких летних платьях ярких расцветок. Карл и Артур вдруг поняли, как плохо они одеты по сравнению с пярнусцами.

— Проклятые американцы! — выругался нервно Артур, осматривая одежду на себе и Карле. — «В Эстонии люди плохо живут, плохо одеваются! — передразнил он Поулсона, снаряжавшего их в дорогу. — Чтобы ваша одежда не привлекала внимания, оденьтесь поскромнее!..» Оделись! Теперь стыдно даже по улице идти!

Да, американские инструкторы переусердствовали в экипировке шпионов. На их бедную одежду с удивлением оглядывались даже дети.

У них кончились американские консервы, и шпионы зашли в одну из пярнуских столовых. Молоденькая официантка с изумлением смотрела, как жадно уплетали эти двое своеобразно одетых мужчин кильку и холодец с картошкой.

— Откуда вы? — сочувственно спросила она.

— Мы? — переспросил Артур, вытирая бумажной салфеткой губы. — Освободились из заключения. Там же не кормят таллиннской килькой и холодцом.

Девушка сочувственно, с пониманием улыбнулась. И даже отказалась от щедрых чаевых — люди все-таки освободились из заключения, им самим пригодятся эти деньги для того, чтобы устроиться, начать новую жизнь. Если б знала она, какие тысячи имеют они в карманах своих поношенных сермяг и в тайниках неподалеку от места приземления.

Впрочем, с маскарадом пришлось немедленно кончать, пока не заинтересовалась их видом милиция.

Поездом поехали в Таллинн. И в столице шло бурное строительство на месте разрушенных кварталов, город выглядел светлым, чистым, в скверах и на клумбах площадей цвели тысячи любовно ухоженных цветов.

Они довольно удачно купили себе по костюму и на кладбище Рахумяэ переоделись. Там, в лесу близ Рахумяэ, заночевали, а утром опять сели в поезд. На сей раз доехали до станции Вилувере и пошла в деревушку Нылва, где проживала тетя Артура.

Они были приняты, обогреты — легенда об освобождении из заключения за якобы вынужденную, службу в немецкой армии действовала безотказно, люди сочувствовали двум бедолагам, готовы были им помочь начать новую жизнь.

14 мая они вновь были в Пярну. В универмаге купили два велосипеда, белье, носки, полуботинки. Теперь безбоязненно заходили в столовые, гуляли по городу, удивлялись беззаботности граждан, которых ведь ежедневно, ежечасно угнетают большевики. Вон и лозунги везде коммунистические, и фильмы в кинотеатрах и Домах культуры в основном московские и ленинградские, а люди спокойно загорают на пляже возле знаменитого «Раннахооне». В пярнуские санатории уже понаехало много курортников.

— Ненавижу! — прошипел Артур за обедом, поглядывая на довольных людей за соседними столиками того же «Раннахооне», и его глаза сверкнули такой злобой, что хорошо знавший его спутник подивился. Казалось, даже льняные волосы на голове Артура зашевелились.

Карл и сам не восхищался тем, что видел вокруг, но доводить себя до такого исступления не собирался.

Переночевали они в лесу за Раекюла, южнее города.

15 мая решили из Пярну поехать в Таллинн. Купили билеты, подошли к поезду. В карманах у них были пистолеты, кое-какое другое шпионское снаряжение. Посмотрели друг на друга, подумали об одном и том же: а вдруг проверка в поезде?

— Туалет.

Это сказал Артур.

Они прошли в вагон, заперлись в чистеньком туалете. Артур осмотрел устройство помещения, нащупал свободное пространство за водопроводной трубой.

— Давай!

Завернули в целлофановый пакет оружие, авторучку-пистолет, чернила для тайнописи, ампулу с ядом.

Поезд отходил не скоро, они решили поехать до Тори на велосипедах и там сесть в свой вагон, но опоздали на две минуты и добирались до Таллинна следующим поездом. На станции Таллинн-Вяйке, где заканчивались маршруты поездов узкоколейных линий, они нашли свой первый состав и успокоились. На такси уехали в центр города. В магазине на Суур-Карья Артур купил себе пальто и брюки, Карл — пальто. Вечером поехали на станцию Таллинн-Вяйке — за «багажом», запрятанным в туалете, и не нашли свой вагон. Артур готов был рвать и метать, злился на Карла, но тот был виноват не больше него. Ведь чья идея была спрятать все в туалете?

Они хорошо освоили эту дорогу поездом — из Пярну в Таллинн и обратно. И не теряли надежды найти тот вагон с тайником в туалете.

Однажды поздним рейсом возвращались из Пярну в Тори. Решили еще раз поискать свой тайник. Пошли по вагонам, словно выискивая себе подходящую компанию. Оба высокие, только один блондин, другой — брюнет, оба хорошо одеты, уверены в себе. Мало ли таких молодых людей, возвращающихся домой вечерним поездом и желающих поинтереснее скоротать путь по узкоколейке. На них никто не обращал внимания. Уже два вагона прошли, а в третий не пустил проводник. Как было условлено на случай проверки, Карл сел в одном конце вагона, Артур — в другом. И не напрасно! При подходе поезда к станции Синди рядом с Карлом внезапно появились двое мужчин в штатском. Он успел заметить, что Артур сидит спокойно, — значит, его документы уже проверили.

Один из проверяющих взял в руки паспорт Карла, долго рассматривал. У шпиона засосало под ложечкой. Первый контролер подал паспорт Карла второму, говорившему по-русски. Тот тоже долго что-то рассматривал. «Наверное, сфабриковали американцы что-то неудачно», — с тоской подумал Карл, пытаясь краем глаза увидеть Артура. Народу в вагоне было немного, в основном женщины. Если проверяющие попытаются задержать Карла, Артур в нужный момент пустит в ход оружие, они убьют проверяющих и на ходу выскочат из поезда…

— Почему в вашем паспорте, выданном в 1950 году, стоит печать 1947 года и к тому же нечетко оттиснута? — спросил первый.

— А вы спросите об этом того начальника, который выдал мне этот паспорт!

Карл почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо — наверное, все это видят, — и ждал первого выстрела Артура, чтобы самому выхватить пистолет. Но проверяющий рассмеялся и вернул ему паспорт.

А Артур, оказывается, опять очень нервничал, хотя внешне оставался спокойным. Он предложил выпрыгнуть на ходу, чтоб их не могли задержать на ближайшей станции. Карл с трудом отговорил.

Проверки на дорогах, услышанная однажды перестрелка в лесу насторожили шпионов. Они стали осмотрительнее, хотя нередко попадали впросак. Особенно не везло Карлу: то за обед поблагодарит по-немецки и потом готов проглотить свой язык под яростным взглядом Артура, то задаст кому-нибудь глупый вопрос.

Бродили однажды по летнему Таллинну, побывали на пляже в Пирита, где думали выкрасть документы у кого-нибудь из купающихся, делали покупки в промтоварных магазинах, с легкостью соря деньгами, — им казалось, что таким образом они «сливаются с толпой», ведут себя безупречно. И уже подумывали о первом выходе в эфир и отправке по условленному адресу письменного сообщения своим заокеанским хозяевам, но возникло неожиданное препятствие: адрес на конверте надо было писать на двух языках, а писать по-русски они не умели…

Озабоченные неудачей с отправкой письма, они зашли в открытое летнее кафе возле Вышгорода. Все столики оказались заняты, и шпионы хотели уже уйти, но их окликнул мужской голос:

— Товарищи, здесь есть два свободных места!

Они оглянулись. Молодой офицер с приятной внешностью доброжелательно улыбался им. На его погонах блестели четыре маленькие серебряные звездочки. Значит, капитан, к тому же — эстонец.

Они сели, заказали выпить и закусить и стали смотреть вниз, на город.

Капитан не проявил назойливости, не навязывал знакомства, вел себя корректно. И Артур заинтересовался приветливым соседом.

— А что, эстонцы тоже могут стать офицерами? — с подкупающей наивностью спросил он.

— А вы что — с неба свалились? — рассмеялся офицер.

Артур и сам засмеялся:

— Совершенно верно, с неба!

Они еще посмеялись и поговорили на ничего не значащие темы.

Вскоре молодой симпатичный капитан рассчитался с официанткой и пожелал несколько странноватым незнакомцам приятного вечера и хорошего аппетита. Отвесив поклон, он ушел.

А вечер в самом деле был приятный, теплый, по-настоящему майский. Напротив, на горке Харью, играл духовой оркестр. Внизу тысячами огней сиял большой город — и знакомый, и таинственный одновременно. Шпионы молча ели и пили и думали о том, что надо им всерьез заняться вербовкой помощников, а то ведь пока не о чем радировать американскому центру в Мюнхене.

«Свалились с неба!..» — вспомнил Карл слова капитана, и опять у него под ложечкой засосало. Свалиться-то свалились, но как бы не угодить туда… Он посмотрел на Артура — тот разомлел и в глазах потух столь знакомый нервный блеск, льняные волосы словно полиняли.

4

Уже в разгаре было богатое солнечными днями лето пятьдесят четвертого года. В такие дни тянуло на пляж, в воду, хорошо было бы и побродить по ягодному лесу. Полковник Старинов с детства любил дальние лесные прогулки и сейчас ловил себя на мысли, что для ягодника и грибника вяндраские леса — настоящий рай, только вот искать в них приходится не ту ягоду.

Оперативная группа, руководимая полковником, избрала своей главной резиденцией освободившуюся на летние каникулы вяндраскую среднюю школу. Отсюда устанавливалась связь с Таллинном, с любым пунктом республики, здесь получали маршруты пеленгаторные станции, сюда стекались все сведения о наблюдениях за подозрительными лицами.

После выхода в эфир 30 июня неизвестная радиостанция надолго умолкла, но Гавриил Григорьевич считал, что бездействовать она не станет, надо опять набраться терпения и ждать. Специалисты определили, что первый выход радиостанции в эфир произведен из лесного массива близ деревни Кергу. Поэтому треугольник, очерченный на карте полковника Старикова синим карандашом, по-прежнему оставался в центре внимания чекистов, хотя, безусловно, велось наблюдение и в других районах.

День 18 июля выдался особенно жарким, безветренным, дышать было нечем. Старинов подумал, как тяжело его ребятам сидеть сейчас в засадах, обливаясь потом, страдая от жажды. Такова служба. Но, как это часто случается в Эстонии, к вечеру погода резко ухудшилась, тяжелые тучи заволокли небо и пошел проливной дождь. К ночи лесные дороги раскисли — проехать по ним можно было разве только на доброй лошади.

— Усилить наблюдение! — распорядился полковник Старинов.

Он почти не сомневался в том, что шпионы постараются воспользоваться резкой сменой погоды для нового выхода в эфир. Особое внимание опять «синему треугольнику»: Гавриил Григорьевич, взвесив все данные, ожидал, что именно тут развернутся главные события операции по захвату шпионов-парашютистов. Большая часть пеленгаторных станций по его приказу была стянута в этот район.

Хельги Ноормаа пришла в тот вечер в дом матери — Лизы Тоомла и находилась там до позднего вечера. Она, видимо, ждала Карла, а он все не приезжал. Появился он под утро, поставил велосипед у калитки. Оперативники видели, как он подошел к каменной ограде, тянувшейся от перекрестка дорог к хутору Лизы Тоомла, отвернул камень и достал объемистый сверток и немецкий автомат. Вышел из дома и его приятель, личность которого чекисты уже точно установили: это и был «пропавший» в сорок четвертом году сын Лизы Тоомла Ханс, служивший в войну в фашистской 20-й дивизии СС. Его тайник был расположен в другом конце каменной ограды, он тоже достал оттуда какой-то предмет, завернутый в брезент, и автомат.

Щелкнули затворы, и все стихло. Завернутые в брезент предметы приятели прикрепили к багажникам велосипедов.

В эту ночь на 19 июля пятьдесят четвертого года Старинов почти не спал. И когда в 4 часа 30 минут утра ему доложили, что от хутора Лизы Тоомла на велосипедах проследовали в сторону леса двое мужчин — те самые, которых видели у нее уже несколько раз, Гавриил Григорьевич привел в движение всю свою оперативную группу. Словно чувствуя, что настал решающий момент, чекисты в короткий срок заняли отведенные им оперативным планом места. Гавриил Григорьевич перекинулся несколькими словами с представителем союзного Комитета госбезопасности, и они двинулись в путь по заранее разработанному маршруту. В коричневую «Победу» вместе с полковником Арбениным сели крепкие парни — один Александр Касаткин чего стоил! В машину Старинова сел уполномоченный КГБ по Вяндраскому району Лукьянов со своими помощниками.

Как доложили оперативники, велосипедисты ведут себя спокойно, довольно уверенно двинулись по лесной дороге в сторону деревни Рахкамаа. Впереди, на много километров, — непролазные лесные чащи, нормальному человеку после такого дождя нечего там делать, значит, идут для нового выхода в эфир. Полковник Старинов уже почти не сомневался, что именно сегодня они задержат шпионов с поличным, только бы все сработали четко, «без проколов», несмотря на залитые грязью дороги.

Он не зря беспокоился за эти дороги. Где-то в лесных чащах оперативники потеряли из виду двух велосипедистов. Они ушли вдоль одной из наполненных водой лесных канав и пропали в каком-то урочище.

После первого выхода в эфир, 30 июня, кое-кто из жителей Кергу и Кайсма видел проезжавшую легковую автомашину иностранной марки, и чекисты ждали ее появления и сегодня. Кто же мог знать, что эта машина побывала здесь двумя днями раньше!

Артур и Карл в это утро действительно чувствовали себя уверенно. Почти два с половиной месяца они ездили по республике на поездах и купленных в Пярну велосипедах, без особых опасений гуляли по Таллинну, Пярну, бывали в поселках Тори и Тоотси, привлекли к участию в своих шпионских делах нескольких родственников Артура, то есть Ханса Тоомла, из которых больше всех старалась сестра Ханса — Хельги Ноормаа. Когда им потребовался список абонентов телефонной сети, она тут же принесла в их распоряжение свой телефонный справочник из отделения связи Кайсма, где работала телефонисткой. Услышав, что брату и его другу нужны для шпионской работы советские документы, она тут же предложила им свой собственный паспорт. Угождала всем, чем могла.

И машина в распоряжении шпионов теперь имелась — завербованный ими друг Ханса на их деньги купил в Москве отличный «опель-капитан», и от его аккумуляторов питалась радиостанция шпионов при выходе в эфир. Заокеанским хозяевам в сообщении № 5 Карл писал:

«Купили для сотрудничества автомашину, чтобы другу было легче помогать нам. Родственники Артура все живы, все преданные лица. Я со своими родственниками в контакт не вступал. Шлите адреса тех трех лиц, с которыми я должен здесь вступить в контакт. Направьте новые адреса, куда смогу направлять письма. Шлите мои письма по таблице и шифроблоку Артура.

Печальная женщина.

Слушаем вас в отмеченные дни по таблице Артура».

Да, с установлением связи у них поначалу произошел казус: Артур в качестве точки закодировал условное число «91» цифрами, а надо было буквами. Как заволновались в их разведцентре! Начались перепроверки, но скоро все прояснилось.

Еще раньше писал заокеанским друзьям Артур:

«В сельской местности КГБ проводит проверку паспортов. Атс рассказал, что проверяющие спросили его еще, является ли он местным. Среди населения прошел слух, что проверяющие разыскивают следы парашютистов. Сейчас находимся с Карлом у моей матери».

Насчет парашютистов приврал, набивая себе цену, хотя от истины был недалек.

Карл завидовал своему напарнику — сколько родственников и друзей он привлек к своей шпионской работе: и сестру, и мать, и двух теть, и друга детства. Карл не решился зайти даже к матери, которая в свое время вместе с отцом отговаривала его от службы фашистам. Что она скажет сейчас? Лучше не думать об этом! Вместе с Артуром сегодня Карл особенно рад бесценному сотрудничеству с ними Атса, который к осени останется вместо них резидентом американской разведки в Таллинне — с хорошей сетью помощников, с аппаратурой и оружием, с личной автомашиной и деньгами. Они честно заработают обещанные каждому 10 тысяч долларов и заживут припеваючи.

Правда, не все они делали так, как учили их Пауль Поулсон, другие американские инструкторы, не раз и не два предупреждавшие: не связывайтесь с людьми, скомпрометировавшими себя чем-то перед советской властью. В этом отношении и Атс — не идеал: служил в фашистской армии. Но ведь не могли же они посвятить в свои дела бывшего солдата или офицера Эстонского корпуса Красной Армии! Вон они какие деловые да гордые ходят — как же, это ведь они внесли вклад в победу над Гитлером. Не рекомендовали американцы связываться и с «лесными братьями» — провалят, как было однажды, не пользоваться услугами незнакомых людей, избегать выпивок, посещений кафе и ресторанов, связей с женщинами. Да, конечно, амурные дела Карла и Хельги Ноормаа возникли, так сказать, на идейной основе, только вот ее пьяница-муж однажды чуть не накрыл.

К удивлению Карла, обычно нервный и резкий Артур сегодня был на редкость спокоен, сосредоточен. Сам забросил антенну на высокое дерево, сам стал настраивать рацию. А после связи с мюнхенским центром деловито сказал:

— Сегодня заберем рацию с собой. В следующий раз Атс забросит нас куда-нибудь поближе к Тарту.

В 9 часов 30 минут 19 июля расставленные в «синем треугольнике» пеленгаторные машины засекли новый выход в эфир нелегальной рации. Почерк радиста и шифр оказались такими же, как при выходе неизвестной радиостанции 30 июня. Она!

Место работы радиостанции удалось засечь с высокой точностью. С разных сторон к нему устремились группы чекистов. Но ближайшие из них находились еще в шести-семи километрах от цели, когда нелегальная радиостанция умолкла.

Парашютисты сегодня были довольны собою.

— Ну? — с сияющими глазами сказал Артур. — Что скажешь? Нас благодарят.

Карлу этот блеск в глазах напарника очень не нравился: был он какой-то нервный, неестественный, словно не живой человек радуется удаче.

Они тщательно упаковали рацию, оружие, другое шпионское снаряжение, завернули в плащи и привязали к багажникам велосипедов. Много же они поездили на этих двухколесных машинах — от Пярну до Таллинна, а потом до Ярваканди и Тори, Тоотси и Кергу. Это было даже удобнее, привычнее, чем в «опель-капитане» их друга Атса.

Но шпионы не забывали об осторожности. Путаными лесными тропинками, держа наготове оружие, пробивались они в сторону дороги Нымме — Рахкамаа. Лес вокруг стоял высокий, еще мокрый после вчерашнего проливного дождя, но по хорошо утоптанной узенькой тропе велосипеды бежали легко, успокоительно шурша шинами. Шпионы еще не знали, как все ближе к ним подходят с разных сторон группы чекистов, как все туже стягивается вокруг них смертельная петля.

Впрочем, много загадок встало и перед чекистами. Они-то ведь тоже не знали, что шпионы после сеанса связи поехали совсем в другую сторону. Да и как их безошибочно опознать среди наполнивших лес ягодников?

На одном из лесных перекрестков две «Победы» остановились. Полковники Старинов и Арбенин склонились над картой. Сопровождавшие их оперативники Лукьянов, Петай, Касаткин, Ермаков, подполковник Бахтийчук, приехавший из Москвы, разминали затекшие ноги. А вокруг безмятежно щебетали птицы, с безоблачного неба ярко светило июльское солнце. Только вот дороги не успели просохнуть, грязная колея после прохода машины вновь заливалась водой.

Гавриил Григорьевич, изучив карту и еще раз бросив взгляд на расходящиеся в разные стороны лесные дороги, невесело пошутил:

— Направо пойдешь — голову потеряешь, налево… В общем, как в известной русской сказке.

Решили двинуться по самой узкой, более всего раскисшей от вчерашнего потопа дороге. Ведь шпионы не выберут асфальт!

Встреча произошла внезапно для обеих сторон.

Когда шедшая первой коричневая «Победа» полковника Арбенина миновала крутой изгиб дороги, залитый дождевой водой, и вышла на относительно прямой участок, чекисты увидели ехавших им навстречу двух велосипедистов. Расстояние между машиной и велосипедистами сокращалось с каждой секундой. Арбенин понимал, что любое неосторожное действие со стороны чекистов может закончиться драматически: велосипедисты могут мгновенно спешиться и открыть ближний прицельный огонь по машине, и никто из нее не успеет даже выскочить. К счастью, «Победа» с сотрудниками КГБ была не первой, которую встретили по пути шпионы, и они уступили ей дорогу, свернув на обочину. При этом ехавший впереди блондин держал кепку на руле велосипеда, явно прикрывая ею оружие. Он переждал, пока машина прошла мимо него, и изо всех сил нажал на педали. А второй, чернявый, вынужден был остановиться: одетый под ягодника Александр Касаткин остановил его, спросив с наивностью впервые вырвавшегося на природу человека, знает ли «товарищ», где в этих лесах больше всего растет черники. Первый велосипедист успел скрыться за изгибом дороги.

Чернявый сошел с велосипеда, удерживая его за руль.

— Да тут везде черники хватает, — сказал он Касаткину — человеку могучего телосложения, но столь несведущему в ягодных делах. — Поезжайте еще километра два вперед, сверните вправо…

А за изгибом, куда уехал блондин с кепкой на руле, почти одновременно прогремели два выстрела. И чернявый не успел даже ойкнуть, как Касаткин обнял его мертвой хваткой, разоружил и подмял под себя, а выскочившие из «Победы» чекисты вмиг скрутили ему руки.

А что же произошло со вторым?

Оставив напарника объясняться с ягодниками, Артур быстро скрылся за поворотом дороги и тут же увидел приближавшуюся к нему вторую «Победу». Он хотел было опять проскочить мимо нее по узкой обочине, но сидевший рядом с шофером полковник Старинов внезапно открыл дверцу машины, и шпион вынужден был сойти с велосипеда. Но он успел выстрелить по машине. Пуля попала в верхний край дверцы «Победы» и, срикошетив, тяжело ранила сидевшего на заднем сиденье районного уполномоченного КГБ Лукьянова. Ответным выстрелом Старинова, прозвучавшим почти в тот же миг, шпиона ранило.

Артуру, или Яну Ярве, на имя которого он имел при себе паспорт, или Хансу Тоомла, кем являлся в действительности, на месте оказали первую медицинскую помощь. Тут же, на лесной поляне, с ним обстоятельно побеседовали. Отпираться не было никакой возможности — задержали с поличным: с оружием, рацией, различными материалами, подложными паспортами, шифроблокнотами американского происхождения, другими вещественными доказательствами.

Ненавидел, люто ненавидел Ханс-Артур и чекистов, и все советское, и даже своего напарника. Он хрипел от дикой боли в горле, в груди, но еще больше — от ненависти, от сознания полного своего бессилия перед этими суровыми людьми, олицетворявшими другой мир. Теряя силы, он все-таки заговорил. Мертвенно-бледное лицо его покрыла испарина, волосы спутались, глаза нервно блестели. Не зная, что его напарник уже взят, он говорил за обоих. Да, это они с Карлом были сброшены в ночь на седьмое мая с американского самолета близ деревни Ауксаре, это они 30 июня и сегодня выходили в эфир.

5

В уголовное дело, начатое 19 июля 1954 года, были вписаны первые листы протоколов задержания, допросов, очных ставок. К концу декабря того же года они составят восемь увесистых томов по 350—400 листов в каждом, но это будет потом.

Раненый шпион имел при себе паспорт на имя Ярве Яна Мартовича, 1923 года рождения. При обыске у него нашли два пистолета системы «Вальтер», немецкий автомат с заряженными магазинами, радиостанцию, кварцы, шифровальные блокноты, микрофотоаппарат, ампулу с ядом (американцы ведь наказывали ни в коем случае не даваться в руки чекистам живыми!), расписание связей, таблицы замены переговорного кода и другое шпионское снаряжение. Полковник Старинов и окружавшие его чекисты брезгливо осмотрели все это «имущество», «оприходовали» соответствующим образом. Раненого отправили в одну из таллиннских больниц.

В протоколе задержания на второго шпиона, подписанном полковником Стариновым, заместителем начальника отдела полковником Арбениным и оперуполномоченным по Вяндраскому району старшим сержантом Петай, также перечислены атрибуты далеко не мирного гражданина: закрепленный на багажнике сверток с немецким автоматом и большим количеством патронов в обоймах, пистолет «Ф» № 8219 с двумя обоймами, опять же ампула с ядом, трехкилограммовая банка мясных консервов, 164 рубля 50 копеек советских денег… Паспорт на имя Талуотса Ильмара Антоновича, 1923 года рождения. Выдан в Ленинграде, только вот место работы, судя по штампику на соответствующем листке, выглядело несколько странно: «Ленгорпромстром». Видимо, имелся в виду Ленгорпромстрой, но кто же упрекнет заокеанских изготовителей штампика за столь малую ошибку — одну букву!

К вечеру 19 июля Талуотса Ильмара Антоновича под надежной охраной доставили в Таллинн, в Комитет государственной безопасности. Сам председатель Комитета Иван Прокофьевич Карпов «удостоил чести» пойманного шпиона — присутствовал на его первом допросе, продолжавшемся целых четыре часа, до глубокой ночи.

Карл, или теперь Ильмар Талуотс, почувствовав, что чекисты не верят ни одному его слову, решил «открыться»:

— Вы меня извините, но вообще-то я не Талуотс, а Петерсон Карл Николаевич…

Допрос вместе с Карповым вел начальник следственного отдела подполковник Донат Аркадьевич Пупышев, чекист со стажем, отличавшийся высокой интеллигентностью и интуицией. Еще в годы войны, работая на одном из режимных предприятий Свердловска, он проявил себя способным оперативником, целеустремленным и бескомпромиссным, умеющим читать мысли противника. Выходец из семьи лесничего, надзиравшего могучие вятские леса, Донат с детства обладал необыкновенной наблюдательностью, отличался большой собранностью. И Карл-Ильмар еще не подозревал, что в течение пяти с лишним месяцев этот симпатичный чекист заставит его выложить самое затаенное, что было глубоко запрятано в его душе.

Шпиона не запугивали, на него не кричали. В зашторенном кабинете с длинным столом под зеленым сукном было тепло и уютно, и в какие-то мгновения все происходящее казалось Карлу-Ильмару неправдоподобным сном. Ведь он-то хорошо помнит, как пытали и били до полусмерти ленинградских партизан и подпольщиков его «коллеги» по Эстонскому восточному батальону, да и он сам не стеснялся.

Он сделал вид, что глубоко раскаивается в содеянном, назвал имя начальника американской разведшколы Пауля Поулсона, рассказал о полученном задании — заняться в Эстонии сбором сведений о строительстве аэродромов, мостов, о состоянии железных и шоссейных дорог, найти и завербовать помощников для шпионской работы, добыть образцы советских документов. Какие задания имел его напарник Ян Ярве, он не знал. Под каждым листом протокола шпион четко вывел свое имя и фамилию: «Карл Петерсон».

Когда его уводили в камеру, он почти ликовал: ему поверили, он ловко провел следователей.

Но уже на другой день ему предъявили официальную справку о том, что в Эстонской ССР никогда не существовало Карла Николаевича Петерсона, уроженца города Пярну. Вчерашний подполковник, показавшийся даже симпатичным, был строг и категоричен. И шпион растерялся. В Америке, да и в Мюнхене его запугивали необыкновенной изощренностью пыток, зверствами чекистов, поэтому он ни при каких обстоятельствах не должен называть своей настоящей фамилии. Зверств он пока не видел, но взгляд Доната Пупышева, сидевшего за столом напротив него, сегодня отливал такой суровостью, что не говорить было нельзя. Сбоку от следователя сидела миловидная переводчица, она тоже осуждающе посмотрела на задержанного.

— Я убедился, что после того, как я был схвачен с оружием в руках, ко мне здесь относятся корректно, что американская пропаганда о ваших зверствах была лживой, — заискивающе, сразу севшим голосом заговорил шпион, — поэтому хочу сказать вам всю правду.

И он назвал свое настоящее имя — Кукк Калью Николаевич, родился 16 марта 1923 года в Тахкуранна Пярнуского уезда. Его отец и мать в начале войны категорически возражали против его вступления в гитлеровскую армию, не хотели, чтобы сын воевал с советской властью. Поэтому он не мог явиться к ним, а пошел с Артуром, то есть с Яном Ярве, к его родственникам.

Сидя в камере, он опять радовался, что назвал чекистам только свое имя и не выдал Артура-Яна, но не прошло и недели, как имена Ханса Тоомла и его сестры Хельги Ноормаа прозвучали из его уст.

— Почему не назвали их раньше? — спросил следователь. — Ведь вы уверяли нас в своей искренности.

Калью Кукк втянул голову в плечи.

— Извините… не хотел выдать одного человека, у которого мы жили и питались.

Не хотел выдать свою сожительницу Хельги Ноормаа! Вот в чем дело!

Значит, Артур — это Ханс Тоомла, помогали шпионам его мать Лиза и сестра Хельги Ноормаа. О них даже сообщили разведцентру. А кто еще? Больше никого не знает…

Калью Кукк наивно полагал, что допросы в кабинете подполковника Пупышева будут вестись бесконечно, что он, Калью, никогда не скажет ему главного, что за отсутствием серьезных улик дело ограничится для него тюрьмой или ссылкой. Раз они такие вежливые, то ничего существенного от него не добьются. Способы и условности связи с американским разведцентром? Но это теперь не имеет значения даже для американцев, так что он не очень виноват и перед ними. Главное — уцелеть в этой переделке, сохранить жизнь. Да, он очень хотел жить, хотя уже не мог представить, как его дальнейшая жизнь может сложиться. Удастся ли бежать? Воспользоваться «окном» на советско-финляндской границе? Или где-нибудь на время затаиться? Или американцы найдут способ выручить его из беды? Но вот на это он сейчас уже не надеялся.

Хотя допросы вел в основном подполковник Донат Пупышев, оперативная группа Старинова продолжала поиск. Надо было установить, что успели сделать шпионы за два с лишним месяца действия на территории республики, какие завели связи, кого успели завербовать, имеется ли у них резидент и кто он, найти новые вещественные доказательства враждебной деятельности задержанных шпионов-парашютистов.

В руках следственных органов остался один из них — Калью Кукк. Ханс Тоомла вскоре отошел в мир иной — ранение оказалось смертельным. Осталось много нерешенных вопросов.

Карпов и Старинов внимательно выслушали сообщение начальника следственного отдела о результатах первой недели допросов Кукка.

— Юлит, только делает вид, что дает чистосердечные признания! — с категоричной прямотой заявил руководителям Комитета Донат Пупышев.

В чекистской работе не бывает мелочей, здесь не верят на слово даже, казалось бы, самым убедительным «признаниям» задержанных. И хотя довольно быстро было установлено, что в Тахкуранна Пярнуского района у Анны и Николая Кукк в 1923 году действительно родился сын Калью, который в войну служил в немецко-фашистских войсках, а после войны не вернулся на родину, надо было точно установить, является ли именно тем Калью Кукком человек, пойманный с поличным как американский шпион.

Задержанный очень удивился, когда однажды ему предложили переодеться в немецкую форму. Это был новенький мышиного цвета френч и такие же брюки, ремень со знакомой бляхой. Шпион, конечно, не знал, с каким трудом чекисты раздобыли это обмундирование в костюмерной драмтеатра имени Виктора Кингисеппа. Когда он оделся и подпоясался, в кабинет следователя вошел фотограф.

С любительской фотографией Калью Кукка, облаченного в фашистскую солдатскую форму, поехал в Пярнуский район заместитель начальника следственного отдела КГБ республики капитан Александр Иванович Ляпчихин. Это ему вместе с Донатом Пупышевым руководство Комитета) поручило распутать замысловатый шпионский клубок — дело Кукка и Тоомла.

Капитан Ляпчихин, несмотря на молодость, слыл уже бывалым человеком. В сороковом году, когда в Эстонии была восстановлена Советская власть, Саша Ляпчихин работал кочегаром маленького пароходика, курсировавшего по полноводной Нарове — от Чудского озера до выхода в Финский залив. Саша стал одним из первых комсомольцев-активистов в городе Нарве, и его в числе четырех молодых ребят, владевших эстонским и русским языками, направили на работу в городской отдел НКВД для проведения паспортизации.

В начале войны комсомолец Ляпчихин вступил в истребительный батальон, которому пришлось сдерживать и регулярные фашистские войска с танками и артиллерией. Потом прошел весь боевой путь Эстонского национального корпуса Советской Армии — от Великих Лук до Курляндии. В сорок пятом стал чекистом и участвовал в ликвидации бандитских формирований и националистического подполья на территории родной республики. И постоянно учился — очно и заочно. Обаятельный человек в кругу своих, он был бескомпромиссным и твердым в любом боевом деле.

…Старенькая женщина, назвавшаяся Анной Кукк, суетливо заметалась по комнате своего деревенского дома, не зная, куда посадить нежданного гостя. Александр Иванович мягко успокоил ее, сам усадил поближе к окну. В глазах женщины засветилась надежда. Она — мать, а какая мать не думает ежечасно о сыне, пропавшем в страшное лихолетье.

— Значит, после войны ваш сын Калью так ни разу и не приходил к вам?

— Нет, сыночек, не приходил. С сорок четвертого ничего о нем не знаю. Говорила ведь ему, чтоб не вступал в немецкую армию, так не послушал. А вот теперь где же он? И жив ли?

Она принесла альбом, показала довоенную фотографию сына.

— А вот на этой фотографии — не он ли? — положил Ляпчихин перед нею любительский снимок, сделанный всего несколько дней назад — в немецкой форме, взятой из театра.

Анна Кукк дрожащими руками взяла снимок, долго рассматривала.

— Он… это он — мой сын Калью, — сказала она взволнованно. — Только постаревший немного…

«Не немного, а на целых десять лет!» — подумал Александр Иванович, но вслух ничего не сказал.

— Где же он? Вы знаете, где он сейчас?

— Нет, мамаша, — ответил Ляпчихин, — мы не знаем, где он сейчас. Сами ищем.

Да, пока чекисты не могли сказать матери правду. Того требовали интересы следствия. Именно для того, чтоб не вызвать у матери никакого подозрения о том, что сын уже в руках правосудия, ей не могли предъявить фотографию Калью в гражданской одежде. А взятый из альбома Кукков снимок позволил судебнофотографической экспертизой идентифицировать снятого на нем человека с изображенным на экспериментальном снимке сегодняшним Калью Кукком.

В ходе следствия возникало немало драматических моментов. Пойманный с поличным шпион долго пытался увести следствие от истины, прикидываясь раскаявшимся простачком, которому больше нечего скрывать. Но слишком опытные люди вели дознание, его ложь разоблачалась быстро и доказательно.

Он пытался скрыть свое участие в двух облавах на партизан в районе реки Луги и охотно рассказывал, как обворовал немецкий военный склад оккупантов, был приговорен к каторжным работам и удачно бежал вместе с другими из-под стражи. Кукк не хотел ничего говорить об участии в боях против советских войск под Нарвой и в районе Тарту, зато подробно описывал дезертирство из гитлеровской армии в сорок четвертом году, когда понял, что фашисты войну проиграли, и подробности бегства в Швецию на паруснике «Юрка» со знакомой семьей и лейтенантом фашистской армии Ормусом. Он долго не называл места своих тайников с оружием, радиостанцией, другим шпионским снаряжением.

Каждый раз, усаживая его перед собой, подполковник Пупышев мерил его долгим напряженным взглядом, словно спрашивал: «Ну как, будем сегодня откровеннее?»

Нет, он «откровенным» становился под напором неопровержимых доказательств, он боялся полного разоблачения.

— Пауль Поулсон, начальник разведшколы, дал задание доставать и фотографировать советские паспорта, сообщать о состоянии шоссейных дорог, о железной дороге Таллинн — Ленинград, об аэродромах и количестве самолетов на них, о расположении бензоскладов, — повторял он уже заученные фразы на очередном допросе. — Собранные сведения мы должны были передавать по радио и тайнописью. Размер радиограмм не должен превышать 150 групп. Была условленность: в радиограммах первые две группы оставлять открытыми, то есть незашифрованными, в конце ставить пять шестерок, последнее слово — кличка Карл. Если сообщу, что «ездил на автомашине по улице» — значит, работаю по принуждению, а если бессмыслица — «ездил по реке на автомашине», — значит, все у нас в порядке…

Кукк даже вспотел от своих признаний, плечи опустились ниже обычного. Но он уже назвал сообщницу — сестру Ханса Тоомла Хельги Ноормаа, указал тайник у дороги близ деревни Аллика с кварцами и шифрами, приемник возле Клоостриметса в Таллинне.

— Где еще тайники? Что еще не изъято?

Шпион отводит глаза. Его не бьют, не пытают, но что-то магическое во взгляде, в поведении следователя действует на него, он уже мало радуется тому, что еще далеко не все открыл следствию.

— Что еще не изъято? Вам понятен вопрос?

Он молчит. Наконец решается:

— Не изъятыми остались вещевой мешок Артура и два маленьких пакета № 6 и № 7, они были предназначены для передачи третьему лицу.

— Кому?

— Артур этого не сказал.

Так появилось упоминание о вещмешке и пластиковых пакетах, которые следовало передать третьему лицу. В вещмешке должны находиться фотоаппарат и принадлежности, чистые бланки советских паспортов, печати и деньги. Что в в пакетах, он не знает. И где пакеты, тоже не знает.

— Нет, вы знаете, где эти пакеты! — заметив в глазах шпиона замешательство, воскликнул подполковник Пупышев.

И Кукк начал извиняться: да, он еще раз обманул следствие. Пакеты закопаны около православного кладбища в деревне Кергу. Один — под четвертым деревом при выходе с кладбища справа, другой — около столба кладбищенских ворот. Вещмешок Артур (он продолжает называть своего напарника по кличке, а не по имени) запрятал в каменной ограде у местечка Кайсма.

— Могу показать.

Он добавляет, что свой шифроблокнот для приема радиограмм из разведцентра и расписание работы центра положил в бутылку и запрятал в каменной ограде около кладбища в Кергу. Не говорил об этом раньше, чтобы не выдать Хельги Ноормаа. Это Хельги перепрятала пакеты № 4 и № 5.

Перед вылетом в Эстонию Поулсон привез их на военный склад, предложил выбрать все необходимое, дал Карлу пакеты № 4 и № 5, Артуру — № 6 и № 7, по 15—16 тысяч рублей советских денег, а также норвежские, шведские и финские деньги. О месте, где будут спрятаны пакеты №№ 4, 5, 6, 7, они должны сообщить в разведцентр.

— А пакеты номер один, два и три?

— Не знаю, были ли они у Артура. Ничего не знаю, верьте мне.

Плетя заведомую ложь, Калью Кукк не раз произнесет эти слова: «верьте мне», но чекисты уже знали им цену. Напряженная работа продолжалась.

— У вас изъято письмо на эстонском языке за подписью «Атс», — сказал однажды следователь, глядя прямо в глаза Кукку. — Кто это?

Калью Кукк опять заюлил, но письмо — это вещественное доказательство еще каких-то связей.

— Письмо я получил от Поулсона для передачи человеку по имени Сузи. Кто такой «Атс» — не знаю, а Сузи находится на территории Эстонии, его адрес обещали передать позднее, но не передали.

Очень неохотно, выдавливая из себя каждое слово, Кукк все же рассказал, что в качестве пароля при встрече с Сузи он должен передать ему кинжальный ножичек для разрезания бумаги. Сузи должен помочь в укрытии и в шпионской работе. Одного из имеющихся двух помощников Сузи Калью Кукк должен обучить тайнописи. Помощников Сузи зовут Юрий и Михкель.

И опять он рассказал не все. Лишь в ноябре он признается, что перед отлетом помощник руководителя американской разведшколы Дэйл пригласил его, Кукка, к себе в кабинет, вынул объемистую папку, достал из нее несколько скрепленных вместе листов. «Ты обратишься за помощью к этому человеку», — сказал Дэйл, поглаживая верхний лист. А по нижнему краю листа красной краской на английском языке был оттиснут штемпель: «Секретно».

Когда Артур увидел у Кукка (Карла) ножичек для Сузи, он очень удивился, что у того только два помощника. Значит, он знал о ком-то еще.

Пупышев и Ляпчихин, посоветовавшись с руководством Комитета, решили послать своего человека к Хельги Ноормаа, которая, видимо, многое знала. Может быть, удастся выяснить, кто же скрывается под кличкой Атс.

В Кергу поехал один из офицеров-чекистов, храбрый и умный человек, Эндель Миллер. Он многое успел сделать для разоблачения подпольных антисоветчиков и сделает не меньше потом, за десятилетия работы в органах КГБ. Когда в дом к Хельги пришел незнакомый, элегантно одетый молодой человек, она очень обрадовалась, что он принес вести от Карла.

Приложив палец к губам и оглянувшись, нет ли кого поблизости, Эндель Миллер очень доверительно рассказал Хельги о том, что ее Карл сейчас скрывается в бункере, просил передать, чтоб она не беспокоилась.

Теперь надо было как-то изъять из тайников, названных Кукком, находившиеся в них пакеты, вещмешок Ханса Тоомла. Старший лейтенант Миллер и его коллега Александр Касаткин приехали однажды на хутор Хельги вместе с самим… Калью Кукком. Женщина очень обрадовалась, увидев перед собой живого и невредимого Карла.

— А это мои друзья, — представил он Хельги Энделя Миллера и Александра Касаткина. — Им ты можешь полностью доверять. А сейчас мы заберем кое-какие вещи.

Кукк, конечно, лихорадочно думал, как использовать этот выезд для побега, но Миллер и Касаткин не спускали с него глаз. А каковы могучие объятия Касаткина, шпион запомнил с момента задержания, когда чекист подмял его под себя.

В общем, все обошлось нормально. Хельги вытащила из-под лестницы и шкафа запасные части к рации и другое снаряжение, спросила, все ли вещи они смогут забрать, — осталось еще белье Карла, но оно не стирано.

— А я заеду к вам в другой раз! — игриво бросил Миллер, и Хельги зарделась.

— Ладно. Хоть постираю…

Когда чекист заехал в условленный день и час за остальными вещами, Хельги принесла ему вещи Калью Кукка и озабоченно спросила про брата:

— Где же Ханс? Не случилось ли чего… Ведь в тот день, когда он ушел с Карлом, в лесу слышали перестрелку.

Миллер ответил неопределенно.

— А как дела у Роби? — спросила Хельги.

Миллер даже остановился от неожиданности. «Роби»? Может быть, парашютистов было трое? Он не спеша повернулся к женщине, улыбнулся:

— Да что Роби? С ним все в порядке, как и со мной!

Решили при следующей встрече «помочь» Хельги сказать о некоем Роби побольше. Конечно, Робертом мог быть и любой знакомый Хельги, никак не связанный со шпионской деятельностью Кукка и Тоомла, а мог быть и еще одним важным звеном в их агентуре.

В новый условленный срок на встречу с Хельги поехали подполковник Пупышев и капитан Ляпчихин. Они приехали в Кергу к двенадцати часам ночи, осмотрели будущее место действия — православное кладбище. Ночь выдалась темной, поэтому чекисты удачно замаскировались и стали ждать. А ждать оставалось еще целых три часа, и такое ожидание до предела изматывает нервы. Придет ли? Не опоздает ли? Не помешает ли встрече какое-нибудь непредвиденное обстоятельство?

Ее шаги они услышали задолго до того, как увидели темный силуэт самой женщины. Она осторожно шла между рядами могил с какой-то сумкой в руках.

Александр Ляпчихин подошел к ней первым. Успел сказать, что Карл сегодня не смог прийти и поручил встретиться с нею двум своим друзьям, и в этот момент между ним и Хельги раздался громкий, заливистый звон. Оба даже отпрянули друг от друга, но звон продолжался.

— Ой, извините, это будильник! — воскликнула Хельги и полезла в свою сумку, откуда и шел этот неожиданный трезвон. — Знаете, очень боялась проспать.

Оба посмеялись над случившимся.

— Давайте отойдем отсюда подальше, там еще один наш друг ожидает, — предложил Ляпчихин и двинулся вперед, пропуская женщину перед собою.

Они, уже втроем, остановились в лесу.

— Вас дома не хватятся?

— Да нет, я к маме ушла, а дети уже большие.

— Что ж, это хорошо. Придется поехать, в Таллинн.

И галантные мужчины предъявили ей чекистские удостоверения,

6

Калью Кукк привычно шел на очередной допрос, заложив руки за спину, в сопровождении конвойного. В коридорах они встречались с деловито спешащими куда-то военными и штатскими, и Калью с горечью отмечал, что многие из них говорили по-эстонски — да и по внешнему виду, типу лица были эстонцами. «Вон как стараются для Советов — никаких тебе сомнений на мордах!» Закипала обида на этих соплеменников, которые, как казалось шпиону, предали родину, предали свой народ. А то, что сам был предателем, превратился в американского шпиона, бывший фашистский пособник не думал.

Конечно, жаль, что он назвал чекистам сестру Ханса Тоомла. Хельги была для него, Кукка, неплохой бабенкой, да и помогала всем, чем могла. Теперь, наверное, заграбастают и ее, разыщут все тайники в каменных оградах Кергу.

Думая о том, как он умело скрывает от чекистов правду, выдавая кое-что под давлением неопровержимых доказательств или обстоятельств, Калью Кукк совсем не вспоминал брошенных в Швеции жену и дочь, отгонял мысли о матери, которой шел уже 67-й год. Хорошо, что он не стал искать встречи с нею.

Следователь, как всегда, встретил его корректно, предложил сесть. Но прямой взгляд его был сегодня какой-то насмешливый, словно этот подтянутый, интеллигентный человек знал все, о чем думает, что скрывает его подследственный.

— Итак, гражданин Кукк, расскажите, с кем еще, не названным вами, встречались вы на территории Эстонской ССР? Так, не желаете назвать? Может, расскажете о Роберте Хамбурге?

Шпион побледнел, резко выступающий вперед кадык его заметался снизу вверх. Кто мог сказать чекистам о их Роберте?

Еще в разведшколе под Вашингтоном Ханс Тоомла рассказал ему однажды о своем друге детства Роберте Хамбурге. Сам Ханс воспитывался у тети Юли Йыхвикас, проживавшей в деревне Нылва, недалеко от Ярваканди, а Роберт Хамбург жил в полутора километрах от него — в деревне Аллика. Там в мальчишеских играх и подружились. В 1941 году оба служили в 183-м восточном батальоне, а потом встретились в Финляндии.

Когда они с Артуром, то бишь Хансом Тоомла, приехали в Таллинн, первым делом пошли искать Роберта Хамбурга. Вначале к нему зашел Ханс, а потом они пригласили и Калью.

Роберт оказался общительным человеком, высоким, с красиво вьющимися волосами. Узнав, что перед ним американские шпионы-парашютисты, он доверительно рассказал им, как в 1944 году вернулся из Финляндии в Эстонию вместе с другими «эстонскими парнями», чтобы защищать родину от красных на рубеже Нарва — Чудское озеро. Но бои там развернулись жестокие, видно было, что фашисты долго уже не продержатся, поэтому Роберт бросил в лесу гитлеровскую форму и спрятался у родителей. Потом, когда все поутихло и жизнь в Эстонии нормализовалась, он решил легализоваться. Наговорил в милиции про свои скитания, и его не стали преследовать. Даже в техникум направили — учиться, и вот уже который год трудится он на Таллиннском молочном комбинате, выдвинут на должность начальника цеха. Калью Кукк вспомнил, как еще при посещении деревни Нылва тетя Ханса, Юли Йыхвикас, сказала: «О, Роберт — большой начальник!» Так вот, этот «большой начальник» сразу согласился помогать американским шпионам, только не дал еще ответа, желает ли он уйти потом за границу, поучиться в американской разведшколе и вернуться в Эстонию уже профессионально обученным разведчиком…

А Донат Пупышев и Александр Ляпчихин, присутствовавший на этом допросе, ждали ответа.

— В изъятом у вас сообщении номер пять вы указываете, что купили для сотрудничества автомашину. Так купили автомашину или у Хамбурга была своя «Победа»?

Врать было уже невозможно, и в конце концов шпион рассказал об истинной роли завербованного ими резидента по кличке Атс. Это они дали ему деньги на покупку «опель-капитана», на этой машине ездили на первый сеанс связи с разведцентром, да и в последний раз использовали аккумулятор с машины Хамбурга.

Перед тем как Роберт поехал в Москву за машиной, они встретились в лесу «Рюйтли куузик» («Рыцарский ельник»).

«Мы дадим тебе выполненные тайнописью письма, ты опустишь их в Москве, — сказал Ханс Тоомла своему приятелю, — но для того чтобы оформить эти письма, нам нужны примус и кофейник».

В общем, дали Хамбургу 100 рублей, и он, взяв один из их велосипедов, поехал в Ярваканди. Вернулся Роберт часа через три-четыре, поставил на землю новенький примус, а вместо кофейника — металлическую фляжку. Привез также консервы, хлеб, лимонад. Ушел где-то около восьми вечера. Дали ему деньги на покупку спортивных костюмов. Письма пропарить не удалось, поэтому просили его числа двадцатого (это было в июне) вернуться.

Хамбург приехал к ним только 28 июня — к православному кладбищу в Кергу. На сверкающем «опель-капитане», который на шпионские деньги купил в Москве у частника.

30 июня он отвез Кукка и Тоомла к месту первого выхода в эфир и ждал их поблизости. 10 июля встретились на дороге в Ярваканди, у поворота на Кергу. Шпионы хотели поехать с ним в Таллинн, но Хамбург отговорил — на дорогах начались проверки. Он привез им большую жестяную банку консервов без этикетки. 16 июля встретил шпионов на дороге Вилувере — Кергу, довез до Ярваканди.

— Здесь, ребята, вы должны выйти: я не один, с девушкой. Давайте «проголосуйте» на дороге, и я возьму вас в машину как случайных попутчиков.

Так и сделали. С Робертом была красивая молодая девушка, которая доброжелательно отнеслась к подобранным по дороге попутчикам. На другой день по телефону условились встретиться 22 июля, опять на дороге Вилувере — Кергу…

Калью Кукк развел руками: ведь известно, что случилось со шпионами 19 июля — за три дня до назначенной встречи с Хамбургом.

— Кличка Хамбурга — Атс?

— Нет, эту кличку мы дали двоюродному брату Хамбурга, сыну тети Юли Йыхвикас Яану.

Кукк опять врал. Он отлично знал, что еще 30 июня американский разведцентр, одобрив вербовку Хамбурга, дал ему эту кличку. Он все еще пытался увести следствие от резидента, от его сестры Эрны Хамбург, проживавшей в деревне Аллика близ Ярваканди, он все еще будто бы не знал, где спрятаны черный дерматиновый портфель Ханса Тоомла, охотнее говорил про шпиона Сузи, которого ни разу не встретил.

— Вы передали Хамбургу фотоаппарат «Робот»?

— Нет, не передавал.

Но «Робот» уже был в руках следователей. Один из сотрудников КГБ, страстный фотолюбитель, обнаружил этот редкий фотоаппарат в комиссионном магазине. Сотрудник знал, что точно такой же был изъят у шпионов при их задержании. Нашли женщину, сдавшую аппарат на продажу. Она не стала ничего скрывать: обнаружила эту редкую заграничную диковинку в сарае, в кладке дров, решила продать и на вырученные деньги купить себе модные туфельки.

— А кто еще пользуется этим сараем?

— Да мой сосед — Роберт Хамбург.

Все стало на место.

21 октября 1954 года Роберт Хамбург поездом Москва — Таллинн возвращался из столицы. Там он окончательно оформил все документы на покупку легковой машины «опель-капитан». Завтра он поедет к своим родным в Аллику и, может быть, в «Рыцарском ельнике» вновь встретится с Артуром и Карлом. Он уже давно знал настоящие имена не только друга детства Ханса Тоомла, но и его напарника Калью Кукка, удивлялся, почему Калью так и не съездил к своей старенькой матери, которой уже невмоготу справляться с хозяйством, ремонтом крыши. Ну, да это его дело! Правда, надо проявить большую осторожность — друзья его не показывались уже несколько месяцев, прошли даже слухи о какой-то перестрелке на дороге Нымме — Рахкамаа, но Роберт считал, что его приятели просто затаились, пережидают, пока все забудется, нормализуется.

Он вышел на привокзальную площадь. День выдался пасмурный, давала себя знать привычная для Эстонии сырость. Он остановился перед переходом и вдруг явственно ощутил, что два крепких, здоровых парня в штатском зажали его с двух сторон. Один негромко сказал но-эстонски:

— С приездом, Роберт Хамбург!

Мелькнула мысль, что эти люди — от Ханса Тоомла, но его отвели в сторону, и офицеры госбезопасности Кулль и Касаткин предъявили ему ордер на арест.

— За что, помилуйте! — воскликнул он негромко, но оперативная машина уже стояла рядом. Пришлось сесть в машину — опять между этими двумя здоровяками.

В Комитете госбезопасности его привели в кабинет заместителя начальника следственного отдела капитана Ляпчихина. Вспоминая о первом впечатлении, сегодня Александр Иванович Ляпчихин говорит:

— Статный, представительный мужчина, шатен, с вьющимися волосами, одет безукоризненно. Сразу начал все отрицать — никого не знает, ни с кем не встречался, спросите о нем на молкомбинате — там его ценят за хорошую работу. Мы спросили, конечно. Приспособился к новым условиям неплохо. Родина простила ему службу в армии врага, дала профессию, образование — живи полнокровно, но первая же встреча со шпионами определила его дальнейший выбор.

На допросах иногда присутствовал подполковник Донат Пупышев, постоянно интересовались ходом следствия руководители Комитета Карпов и Старинов, но главный поединок с врагом вел капитан Ляпчихин.

— На какие средства приобрели автомашину «опель-капитан»?

— Выиграл в мае пять тысяч, взял две тысячи взаймы у двоюродного брата Хейнриха, остальное имел.

— В какой сберкассе получили выигрыш?

— На углу Тартуского шоссе и бульвара «Эстония».

На первом допросе Хамбург рассказал о своей службе фашистам, но при этом подчеркивал, что дезертировал из гитлеровской армии, убежал в Финляндию, но там после взятия советскими войсками Выборга его отправили на Карельский фронт. Удалось опять бежать, переправиться в Эстонию. Скрывался от немецкой мобилизации, а потом от советской. Легализовался в сентябре 1946 года.

На второй день после ареста капитан Ляпчихин встретил подследственного сюрпризами.

— Проверка показала, что ни одного выигрыша в пять тысяч рублей названной вами сберкассой в мае этого года не было выплачено.

Кровь бросилась в лицо Роберту Хамбургу. Как он не подумал, что они могут все быстро проверить!

Пришлось «вспомнить» и рассказать все, как было. И сестру Эрну пришлось назвать, которая активно помогала шпионам и ему, двоюродного брата Хейнриха, рассказать о всех своих встречах, о деньгах, о фотоаппарате «Робот», о шпионских заданиях. Выяснилось, что Кукк и Тоомла хотели подыскать благонадежных с их точки зрения людей, которые имели бы возможность взять длительный отпуск для нелегальной поездки за границу и краткосрочного обучения шпионскому ремеслу. Только пока никого не нашли. Один из предполагаемых кандидатов резко сказал им:

— Да ведь шпионов в Советском Союзе все равно поймают, разве вы не знаете этого?

Он еще пытался утверждать, что практически никаких заданий Тоомла и Кукка не выполнял, не верил в успех их дела, надеялся, что шпионы сами скоро уйдут за границу и про него никто ничего не узнает.

— Только веские, конкретные доказательства заставляли его говорить правду, — вспоминает Ляпчихин. — Но доказательств у нас уже было достаточно.

В декабре, когда весь клубок шпионских дел Тоомла, Кукка, Хамбурга и их помощников был распутан, следствие провело очные ставки. И тут проявилось звериное нутро предателей Родины — они стали злобно ругаться, валить друг на друга собственную вину, лишь бы облегчить свою участь.

Старинов, Миллер, Пупышев, Ляпчихин, Кулль, Карулаас и другие чекисты уже не удивлялись той грязи, которая захлестывала их подследственных.

Хельги Ноормаа призналась, что в надежных местах хранила шпионское снаряжение, вещмешок и черный дерматиновый портфель шпионов с пачками крупных сумм советских денег. Брат и Кукк за верную службу подарили ей золотые часы и дали 300 рублей на шелковый отрез, а другие 300 рублей она взяла из одной пачки денег просто так — на непредвиденные расходы: чувствовала себя хозяйкой шпионских ценностей.

А пакеты №№ 4, 5, 6, 7 предназначались американцами для других своих агентов, разоблаченных советской контрразведкой. За несколько дней до задержания Калью Кукк вскрыл один пакет — в нем оказалось 10 тысяч рублей. Взял себе сотню, остальное положил в портфель. В трех изъятых при задержании пакетах оказалось 45 тысяч рублей, а всего шпионы привезли 82 тысячи рублей. Только большая часть их попала не тем, кому предназначалась, а пошла в бюджет Советской страны.

* * *

Да, давно это случилось — более тридцати лет прошло. Но уроки истории столь поучительны, что не грех о ней и вспомнить. Тем более, что многие из ее персонажей живут среди нас и по сей день.

Шпион Калью Кукк, Хельги Ноормаа, Роберт Хамбург и его сестра Эрна Хамбург в феврале 1955 года предстали перед правосудием. Их дело слушалось в открытом заседании Военного трибунала Ленинградского военного округа. С учетом содеянных преступлений перед Родиной каждый получил должное. Калью Кукк — исключительную меру наказания, его прошение о помиловании осталось без удовлетворения.

Опять вспоминаются слова человека, который заявил в лицо Тоомла и Кукку, что шпионов в Советском Союзе все равно поймают. Конечно! Потому что на страже государственной безопасности Отечества стоят такие прекрасные люди, как те, о ком мы рассказали в этой повести.

Полковнику Старинову — уже под восемьдесят. В последний раз я встретил его в центре Таллинна, на узенькой средневековой улочке. Уточнил некоторые детали задержания шпионов — и удивился, как он все хорошо помнит. Он, за плечами которого такое множество других, не не менее волнующих и опасных, историй.

Запомним и мы.

ПРИВИДЕНИЯ

1

Гендрик Петрович Купер не любил опаздывать. Но в этот раз его задержали неотложные дела в районном центре, и на день рождения молодой супруги Гуннара Суйтса, своего фронтового друга, он приехал последним.

Из маленького уютного домика с мансардой, стоявшего в глубине большого сада на краю поселка, лились навстречу звуки музыки. Аккордеон гремел на полную мощь, приглашая к танцу. Казалось, еще миг — и сам домик сорвется с каменного фундамента, пустится в пляс, озорно поблескивая очками-окнами. Купер улыбнулся этой неожиданно пришедшей ему в голову мысли и по-молодецки взбежал на парадное крыльцо. У распахнутой настежь двери он угодил прямо в медвежьи объятия хозяина дома.

Посаженный на почетное место за столом, Гендрик Петрович стал разглядывать гостей, которых видел здесь впервые.

Внимание бывалого чекиста привлек сидевший напротив мужчина в хорошо сшитом черном костюме, непринужденно и остроумно направлявший общее веселье. Трудно было сказать, сколько этому человеку лет, тридцать пять или сорок пять. Его холеное лицо сияло, в голубых глазах играла лукавая усмешка, рано поседевшие густые волосы волнами обрамляли чистый высокий лоб, а маленькие, аккуратно подрезанные усики и седая бородка придавали ему импозантный вид.

Что-то очень знакомое, давнее, почудилось Гендрику Петровичу в облике этого веселого гостя, который разыгрывал роль доброго волшебника.

Хозяин дома представил их друг другу:

— Гендрик Купер… Освальд Сирель.

Не успел Гендрик Петрович и слова молвить, как к нему подсела милая моложавая приятельница хозяйки и наполнила бокал. А Сирель тотчас же произнес тост за здоровье всех присутствующих и отсутствующих ветеранов, за фронтовых братьев под мирным небом. Вся компания зааплодировала. Снова зазвучала музыка. Соседка пригласила Гендрика Петровича на вальс.

Полковник Купер давно не танцевал, но общее настроение захватило и его, а премилая партнерша нашла, что он танцует отлично. Она была улыбчива и воздушна, ее соломенно-желтые волосы рассыпались по плечам.

— Берегитесь, опасна, как Лорелея, — бросил Гендрику Петровичу Сирель.

Виртуоз-аккордеонист между тем обрушил на собравшихся каскад звонких трелей вяндраской польки, и за длинным праздничным столом никого не осталось. В первой паре выступали Освальд Сирель и сама именинница. Задорно кружась, положив руки на плечи партнеру, она почти влюбленно всматривалась в красивое, словно освещенное белозубой улыбкой лицо Освальда, пока по-медвежьи не вмешался огромный, медлительно-увалистый Гуннар, ее муж, который вдруг так же легко и весело продолжил танец, подмигнув Куперу.

Но последнее слово всегда оставалось за Освальдом. Он уже организовал «Казачок», забавно прихлопывая руками и восклицая на исковерканном русском:

— Каза-ссьек, Каза-ссьек!

Вальве — так звали моложавую блондинку, приставленную к полковнику Куперу, — была внимательна и тактична. Заметив, что Гендрик Петрович устал, она усадила его за преддиванный столик, сняла с полки альбом с фотографиями и положила перед ним «для смены впечатлений». И старый чекист, придвинув к себе этот альбом, стал перелистывать его. Но в этот момент Освальд затеял новую шумную игру, и Гендрик Петрович невольно стал следить за ним — за его смешными проделками, за живой мимикой холеного лица. И что-то вновь до боли знакомое почудилось Куперу в его облике в тот момент, когда Сирель, на мгновение задумавшись, сдвинул брови и над его переносицей пролегла глубокая сдвоенная складка.

Гендрик Петрович подвинулся: захмелевший Гуннар плюхнулся на диван рядом с ним.

— Сидишь, старина, картинки разглядываешь? — проговорил он в самое ухо полковника. — А смотри-ка, как Освальд Сирель разворачивается — о-го-го! Не находишь?

— Нахожу.

Гендрик Петрович, помня словоохотливость бывшего старшего сержанта Суйтса, не задавал ему никаких вопросов.

Все-таки как хорошо знают друг друга старые бойцы гвардейского Эстонского корпуса! От древних Великих Лук до Курляндии пролегли их нелегкие военные пути. А теперь, встречаясь, вглядываются, раздумывают. Да, конечно, постарел, пополнел, чуть-чуть обрюзг… Но это не беда! Главное, брат, как с душой твоей, с сердцем твоим — не постарели, не обрюзгли?..

Гендрику Петровичу всегда нравился Гуннар Суйтс. Медвежья повадка, медвежья и сила. А душа — добра и чиста. Подружились они еще на Урале, в дни формирования Эстонского стрелкового корпуса Красной Армии, вместе были под Великими Луками и освобождали родную Эстонию, вместе встречали Победу в лесах Курляндии. Сегодня бывший полковой разведчик командовал целым колхозным полком. Под его началом объединенный колхоз «Партизан» стал одним из самых известных своими урожаями и надоями во всей республике, а на груди бывшего старшего сержанта выше боевых наград засверкала золотая звезда Героя Социалистического Труда. Но что за человек Освальд Сирель? И почему у полковника Купера могло возникнуть навязчивое чувство, будто они с Сирелем где-то уже встречались?

Словно угадав мысли фронтового друга, Гуннар Суйтс перевернул лист альбома, остановился на любительской фотографии: Освальд Сирель и Гуннар стояли у трактора перед колхозными мастерскими.

— Весной снимались… Работает он агрономом районного управления сельского хозяйства. Теперь вот думаю его к себе перетянуть. Освальд ведь не только веселиться умеет. Другого такого агронома, скажу тебе, во всем районе не найдешь.

— И давно ты знаешь его? — спросил Купер.

— Спрашиваешь! — Гуннар довольно усмехнулся. — Еще в сорок первом, в истребительном вместе были.

«В истребительном? — думал Купер. — Но я ведь не бывал там. Черт, почему же этот парень кажется мне знакомым?».

2

Далеко за полночь закончилось в доме Гуннара Суйтса шумное гулянье. Тут только и выяснилось, что премилая блондинка, партнерша Купера, Вальве — жена Освальда.

Под окнами дома стояла новенькая «Волга» — личная машина Освальда. Он предложил Гендрику Петровичу подбросить его в город, хоть и надо было для этого сделать круг километров в сорок — пятьдесят. Но что они для «Волги», эти километры? Сам Освальд жил в небольшом районном центре близ колхоза.

Поехали впятером: кроме Купера и четы Сирелей еще какой-то районный работник с супругой.

За руль села Вальве. Освальд сказал смеясь:

— Так уж у нас заведено: на гулянье муж везет жену, а с гулянья — жена везет мужа. Справедливо!

Ехали неширокой проселочной дорогой. По сторонам то там, то тут мелькали редкие огни хуторов, небольших деревушек, кое-где маячили контуры колхозных и совхозных животноводческих ферм. Было тепло, но небо затягивали тяжелые хмурые тучи. В разрывах мелькала бегущая наперегонки с машиной полная луна. Резко очерченный профиль Освальда Сиреля то освещался, то словно затуманивался. И вновь Гендрику Петровичу чудилось что-то необъяснимо знакомое.

Всю дорогу Освальд рассказывал анекдоты, запас которых, видимо, был неиссякаем.

Старого полковника подвезли к его квартире, прощались весело, выражали надежду на новые встречи.

Не зажигая света в спальне, Гендрик Петрович подошел к окну глянуть на уходящую «Волгу». Освальд сменил жену за рулем, развернул машину так, что включенные фары ярким светом брызнули в окно. И Купер невольно прикрыл глаза.

Смешанные чувства владели полковником, когда он укладывался спать. Вечер у Гуннара Суйтса удался, и в том, бесспорно, была заслуга Освальда Сиреля. И все-таки что-то тревожило и даже мучило полковника. И знал он, что не успокоится, пока не вспомнит, где видел давным-давно Освальда, отчего запомнил характерную складку меж его бровей. Старый чекист ревниво относился к своей памяти — для него она была не складом бесполезных воспоминаний, а боевой историей, определявшей и сегодняшний день.

До утра не сомкнул глаз Гендрик Петрович. Перебирал эпизод за эпизодом те годы, когда судьба сводила его то со смельчаками-патриотами, то с вражеским охвостьем, таившимся в эстонских лесах. И все чаще возвращался он мыслями к середине июля сорок первого. В те дни войска 8-й советской армии, бойцы истребительных батальонов бились с фашистами, рвавшимися к Таллинну. Обстановка менялась ежечасно, стычек с регулярными немецкими войсками и разными бандами было множество. Но при чем тут Освальд Сирель? Почему память все настойчивее уводит полковника именно к тем дням?

Холостяцкая, но вполне уютная комната Гендрика Петровича уже наполнилась прозрачным утренним светом, на дворе пропели третьи петухи.

Кажется, он задремал. Даже не понял, в дреме или наяву вновь развернулась перед окнами «Волга» Освальда Сиреля, полоснув по ним ярким светом фар, и вдруг перед глазами возникло полотно железной дороги, ясное небо над ним, густой сосновый лес с обеих сторон. Знойным солнцем залит застывший на песчаной насыпи эшелон из разноцветных и разноклассных вагонов с изрешеченными боками, разбитыми окнами. Эшелон женщин и детей, направлявшийся в советский тыл. Малосильный паровичок взрывом мины опрокинут навзничь, от него все еще идут густые клубы белесо-мутного пара. Вдоль полотна, под вагонами, на скатах дороги, между пнями и кочками стонут, надрывно выкрикивают имена детей окровавленные, почерневшие от боли и горя женщины. И дети — от грудных до подростков.

Немцы были еще далеко, и расстрел эшелона с женщинами и детьми организовали бывшие «кайтселийтчики»[2]. Отряд капитана Купера долго шел тогда по следам банды, тесня врагов к затерявшемуся среди лесов озеру. В отряде были бойцы, хорошо знавшие каждое дерево и каждый овраг на десятки километров окрест, ведь родная земля вокруг, знакомая с детства, как лицо и руки матери. Но и в банде знатоки и следопыты были не хуже.

Однажды утром, поднявшись на пригорок в редком лесу, капитан Гендрик Купер увидел через бинокль бандитов чуть ли не рядом, в полукилометре от себя — за непроходимой топью. «Кайтселийтчики» чувствовали себя здесь в безопасности, разожгли костер. Освещенный его пламенем, отчетливо вырисовывался высокий, молодой еще мужчина в расстегнутом офицерском кителе. Резко очерченный прямой нос, тонкие губы, смолисто-черные, в цыганских завитках волосы. Через окуляры мощного бинокля было видно даже, как он нахмурился, сдвинул брови, и тогда над переносицей вдруг прорезалась изломанная сдвоенная складка — странно, теперь казалось, точь-в-точь такая, как вчера у Освальда Сиреля.

Сон и явь, давние и вчерашние впечатления причудливо сплелись. Купер усилием воли стряхнул дремоту. И вновь память открылась, ясная и живая.

…Тогда, в 1941-м, к вечеру бойцы Купера прижали банду Цыгана к озеру, и вспыхнул жестокий бой.

Бой длился всю ночь. А она была сравнительно темной — безлунной и беззвездной, только вспышки выстрелов на мгновение вырывали из мглы фигуры бойцов. Когда же наступил рассвет, в приозерном можжевельнике, в зарослях камышовых обнаружили десятка два бандитских трупов да почти столько же раненых. Остальные, воспользовавшись темнотой, переплыли через озеро и скрылись в дремучем лесу.

И вновь то здесь, то там полыхали пожары, гибли под бандитскими пулями, ножами, топорами советские люди. «Цыган» лютовал. И так стремительно перемещалась с места на место, с хутора на хутор его банда, что оставался неуловимым.

Впрочем, недолго капитан Купер преследовал тогда «Цыгана». Немцы оккупировали Эстонию. И капитан уже сражался на подступах к Ленинграду.

Майор Гендрик Петрович, вернувшись с войны, не снял военной формы. Только цвет погон у него стал иным.

Не один год пришлось ему еще гоняться за врагом — по лесам и топям Эстонии. То в одном, то в другом месте вдруг показывали когти банды «лесных братьев». Свои воровские рейды в большой свет «братья» предпочитали делать в темноте, пока люди спят. Спала и семья нового парторга волости Иннувере, когда в дом ворвались лесные гости.

Гендрик Купер всю жизнь будет переживать заново эту страшную ночь в апреле сорок шестого. Тяжелые тучи словно придавили землю, въедливый мелкий дождь сек и сек лицо и руки. На открытой машине маленький отрядик чекистов и работников уездного отдела милиции с трудом пробрался к заброшенному перекрестку лесных дорог и выгрузился на мокрую, еще не совсем оттаявшую землю. Где-то поблизости была база орудовавшей в уезде банды. Накануне вечером стало известно, что на богатом хуторе Ильзе, принадлежавшем «серому барону» Прицке, побывал скрывшийся от советских властей племянник хозяина и долго беседовал с продавщицей местного кооператива Еленой Раамат. Возникло подозрение, что состоялась сделка об ограблении кооперативного магазина.

До хутора оставалось три километра. Гендрик Петрович с группой бойцов решил пройти их пешком, чтобы шум автомашины не спугнул бандитов. Через полчаса хутор был неслышно окружен. Какие-то люди в плащах с нахлобученными на головы капюшонами и автоматами за плечами на площади у магазина грузили в телеги ящики, сваливали мешки. Из соседнего домика, где жила семья парторга волости, слышался жалобный вой собаки.

Бандиты грузили товар молча. Только один раз из дверей магазина показался высокий человек в кепке, без плаща, и сердито крикнул кому-то:

— Да заткните ей глотку, черт побери!

И к домику парторга сразу бросились двое.

В этот самый момент с треском взметнулась красная ракета, и со всех сторон ударили наши автоматы. В наступившей внезапно тишине раздался голос, усиленный мегафоном:

— Бросай оружие, вы окружены!

Человек в кепке мгновенно скрылся в магазине, из окна резанул по кустам и придорожью ручной пулемет. Бандиты-грузчики тоже сорвали с плеч автоматы, кинулись под телеги. Там они и полегли, изрешеченные пулями.

Пулемет в магазине тоже заглох.

Брезжил рассвет, и это, видно, подстегнуло затаившихся в магазине бандитов. Они решились на вылазку. Вслепую строча из автоматов, швыряя гранаты, они через дворы метнулись к лесу. Трое были убиты уже почти на самой опушке.

Человек в кепке, раненный в ногу, спрятался за старым пнем и отстреливался до тех пор, пока не иссяк боезапас. Было уже совсем светло, когда он демонстративно приложил пистолет к виску и нажал курок. Но выстрела не последовало. Его взяли живым. Попался целеньким еще один. Крепко скрутили им руки, посадили в телегу.

Дождик кончился, хотя тучи по-прежнему низко и тяжело висели над землей. Из соседних крестьянских изб робко выглядывали дети, потом появилось несколько женщин, два старика. Но подходить к магазину они не решались, опасливо косясь на телегу, где под охраной сидели пойманные бандиты.

Гендрик Петрович с бойцами поднялся в домик парторга, возле которого все еще скулила невидимая собака, и застыл на пороге.

Полковник Купер прошел войну, видел испепеленные деревни, поверженные в прах города, пережил смерть многих и многих близких друзей, но даже сегодня, через двадцать с лишним лет, не мог вспомнить без содрогания то, что увидел в доме иннувереского волостного парторга.

Жена и четверо детей — от тринадцатилетней девочки до грудного младенца — были зарезаны опытной рукой, — кровавые полумесяцы рассекали каждое горло.

Сам парторг был в отъезде.

Возле телеги с бандитами уже толпился народ. Пришли люди с соседних хуторов, приехал председатель волисполкома. Бойцы с трудом сдерживали толпу, требовавшую самосуда.

Гендрик Петрович вышел из дома подавленный. Он и сам еле удерживал себя, чтобы тут же не полоснуть очередью по этим выродкам.

Кто-то уже успел сбить с вожака его серую кепку, и тут чекист узнал в нем старого знакомого. Тот же резко очерченный прямой нос и тонкие, крепко сжатые губы, непричесанная, разлохмаченная шевелюра цыганских кудряшек, иссиня-черных, как воронье крыло. И характерная, с изломом, сдвоенная складка между бровями. Гендрик Купер мысленно снял с этого человека начинавшую курчавиться бороду, надел на него офицерский китель — и ожила давняя картинка, увиденная в бинокль.

«Цыган» безразлично отвернулся от него.

…Если с Освальда Сиреля снять его нынешние усики и бороду, курчавым волосам вернуть их прежний цвет, — он станет похожим на «Цыгана», как двойник!

Ну, что за чепуха лезет тебе, Гендрик Купер, в голову! Каким же чудом бандит «Цыган» окажется вместе с тобой, бывшим чекистом, за одним праздничным столом в доме героя труда и вместе с тобой будет поздравлять хозяйку дома со счастливым днем рождения, желать ей всех благ и радостей? Как ему появиться на празднике у коммуниста-фронтовика, в завидном качестве доброго друга семьи? А потом — разве не сказал Гуннар Суйтс, что знает Освальда еще по истребительному батальону?

Гендрик Петрович понял, что теперь-то, при дневном свете, заснуть ему больше не удастся. Он встал и умылся холодной водой. Трезвый ум напомнил, что по делу «Цыгана», схваченного в Иннувереской волости, был вынесен приговор: расстрел! Правда, как раз в то время чекист Купер уехал учиться в Москву, но какое это имело значение?

В полдень, когда Гендрик Петрович по привычке читал один из новых томов военных мемуаров, под окном остановилась, как ему показалось, вчерашняя темно-бежевая «Волга». Но вышел из нее не Освальд, а Гуннар Суйтс. Он ворвался в дом шумный, большой, с сияющим лицом.

— Что, брат, домовничаешь, когда на дворе веселый день?

— Ты уже был у Освальда? Это его машина? — спросил Купер.

— Был у своего главного агронома Освальда Сиреля, — лукаво улыбаясь, объявил председатель колхоза «Партизан». — Вырвал-таки я его! Но машина, между прочим, своя, колхозная.

Вскоре под окном затормозила и вторая «Волга» — теперь действительно та, вчерашняя. Освальд Сирель явился лично.

— Но что же вы хотите от меня? — недоуменно пожал плечами полковник.

— Ты, Гендрик, мой самый близкий друг. Ведь не откажешься, надо думать, принять участие в товарищеском обеде? Имеется и повод: бюро райкома только что утвердило Освальда в новой должности.

Куперу ехать не хотелось. Но Сирель оставался для него неразгаданной загадкой. И он согласился. Поехали опять, той же лесной накатанной дорогой, которой возвращались с Освальдом минувшей ночью.

Этот день не принес Гендрику Петровичу ничего нового, кроме, пожалуй, некоторых фактических уточнений: он узнал, что Освальд и Гуннар в 1941 году, сразу после нападения фашистской Германии, хотя и встретились в одном истребительном батальоне, но вскоре расстались — в бою под Сидекюла Освальда ранило осколком мины, и Гуннар потерял его из виду. Освальд Сирель попал в госпиталь, был эвакуирован, позднее участвовал в боях на Днепре и в Белоруссии, осенью 1944 года демобилизовался.

В схеме этой все казалось естественным. Да и вел себя Освальд так уверенно и просто, что подозрения должны были развеяться, как дым.

В вопросах хозяйственных Освальд придерживался самых передовых взглядов. Делился далеко идущими планами интенсификации и индустриализации сельскохозяйственных работ, внедрения современнейшей технологии во все отрасли производства на селе. Был убежден, что все его задумки найдут поддержку и в «Партизане», и в районе.

Как и минувшей ночью, он, не чинясь, довез полковника из колхоза до города, ехали на этот раз вдвоем. Беседу вели серьезную и обстоятельную, как добрые товарищи.

Все же сходство Освальда с бандитом «Цыганом», как ни высмеивал свою подозрительность Гендрик Петрович, не давало ему покоя. И он решил на другой же день отправиться в Таллинн. «Узнаю у наших ребят, — думал он, — есть ли отметка об исполнении приговора по делу «Цыгана». Ну, а если есть, значит, с души тяжелый камень долой».

«Не от старости ли эта моя подозрительность? — размышлял Гендрик Петрович, сидя в удобном кресле «Икаруса». — Не покажусь ли я людям смешным?»

Семь лет возглавлял Освальд агрономию в крупном совхозе, член партии, был на руководящей работе в солидной районной организации. Да и боевое братство с Гуннаром Суйтсом в истребительном батальоне в самом начале войны. «Ну что, по сравнению с этим, значит сходство? Да, может, и чудится мне это сходство?».

Но двойная складка меж сдвинутыми бровями у офицера при свете костра и точно такая же складка у Сиреля стояли перед глазами.

Автобус проезжал недалеко от хутора, где жили родители покойной жены Купера. Старый деревянный дом покосился, говорят, в нем одно время был устроен птичник. Гендрик Петрович давно не заглядывал сюда, хотя часто вспоминал и о ласковой жене, и о старшем ее брате, Ильмаре Куузике, которого «кайтселийтчики» зверски изуродовали тут же, во дворе родительского дома, и повесили на суку столетней ели. За то, что не вступил в их банду. За то, что гордился своим зятем, Гендриком Купером, коммунистом.

Возвратился Купер из Таллинна поздно вечером. Сведения, полученные им, не оставляли сомнений. Бандит «Цыган» носил имя Михкеля Укка, был изобличен не только в убийстве семьи парторга, но и во многих других тяжких преступлениях и расстрелян здесь, на территории республики. Вот, пожалуйста, приговор суда, а вот и отметка об его исполнении. Все настолько точно и убедительно, что спорить не о чем. На приложенной к делу фотографии — он, старый знакомый, «Цыган», сходство с Освальдом Сирелем поразительное, но встречаются же на свете двойники!

Кажется, делу конец. А на сердце не было спокойствия. И во сне явился Освальд Сирель — кривлялся, хохотал: «Жил тогда — живу теперь!»

Сон так подействовал на Гендрика Петровича, что он решил: заболел, надо лечиться. И долго не выходил никуда из дому.

3

А в колхозе «Партизан» уже приступил к работе новый агроном. Встретили его здесь отлично. Не сговариваясь, будто авансом за будущие успехи, колхозники одарили Освальда Сиреля дружбой и уважением.

Конечно, секрет такого отношения — в председателе, в Гуннаре Суйтсе. Это он переманил опытного специалиста из районного центра, он, не скупясь на похвалы, представил его вначале правлению, а потом и общему колхозному собранию. Уж на что осторожным и строгим в подборе людей считался Видрик Осила, в третий раз избранный секретарем партийного бюро, но и он снял свои большие роговые очки, зачем-то тщательно протер их платком и дружелюбно улыбнулся Освальду.

А бригадир первой полеводческой бригады Аксель Рауд, человек с маленькой птичьей головкой, небрежно посаженной на верхний конец длинного худущего туловища, похлопал Гуннара по плечу:

— Молодец, председатель, толкового человека выискал. Как со дна морского жемчужину достал!

У Гуннара была мысль съездить в город, навестить старого друга Купера, да захлестнули дела. А вырвется свободный часок — отдавал его жене.

Долго, очень долго оставался Гуннар завзятым холостяком: первая его любовь не дождалась фронтовика, вышла за другого. Думал, станет женоненавистником. Но вот приехала в колхоз новая учительница младших классов да так увлекла его, что забыл о всех прежних обидах. Семейная жизнь протекала счастливо — бывший разведчик любил жену самозабвенно, гордился ею, беспрекословно исполнял все просьбы сельской школы, в которой его Хельми работала.

Тринадцатый год председательствовал Гуннар Суйтс в полюбившемся ему «Партизане». Колхоз давно перешел на гарантированную оплату труда, разбогател и прославился высокими урожаями пшеницы, картофеля, гибридной брюквы. Да только тяжело заболел и вышел из строя чудотворец здешних урожаев старый Пеэтер Янус, отпросился на пенсию. Прямо-таки счастье, что удалось заполучить Освальда Сиреля!

Шел Гуннар однажды из правления домой вечером. Шел быстро и посвистывал весело.

— Гуннар! — остановил его вдруг знакомый голос.

— Эрна, ты? — узнал он в темноте по белой кофточке да тонкой фигурке проживавшую по соседству доярку Эрнестину Латтик. — Что так поздно?

— Задержалась на ферме. Ну, да не в этом дело… Поговорить надо.

— Говори.

Зашагали рядом — теперь медленно, не торопясь. Ждал Гуннар разговора о хозяйственных делах.

— Ты его хорошо… давно знаешь — нового агронома? — вдруг ошарашила его вопросом Эрна.

— А как же! — удивился Гуннар, уловив в голосе и взгляде доярки какое-то беспокойство, почти тревогу. — С войны. Вместе были в одном батальоне. А что случилось?

— Странно.

— Почему странно?

— Да так, наверное, показалось. — Эрна недоуменно пожала плечами, замолчала. Но перед самым домом председателя, прощаясь, переспросила:

— А батальон-то чей был? Красной Армии?

— Да ты что, рехнулась! — вспылил Гуннар. — Не фашистский же, надо думать!

Он стоял, широко расставив ноги, большой и сильный.

— Не обижайся, — тихо сказала Эрна, взяв его за руку. — В тебе-то я не сомневаюсь. Слава богу, в здравом уме. А вот новый наш агроном больно похож на одного карателя, которого я видела осенью сорок первого.

— Да сколько же тебе лет было?

— Двенадцать.

Эрна на минуту умолкла, потом заговорила снова. От волнения ее грубоватый грудной голос зазвучал на низкой, будто надтреснутой ноте.

— Нет, ты не думай, что я была слишком мала. Я все, все отлично помню — этого нельзя забыть, никак нельзя забыть. Он пришел в нашу школу утром — тот, который похож на агронома, и его приятели. Схватили нашу учительницу и давай над ней измываться. «Комсомолка? Пионервожатая? Поганая большевичка?!» Орут да плетью — по лицу, по лицу. А она действительно была у нас комсомолка, первая наша пионервожатая в деревне Катри.

Эрна всхлипнула, и Гуннар ласково обнял ее за плечи.

— Да что ты? Что ты? Ну, было и быльем поросло.

— Нет, ты послушай. Бандиты, значит, хлещут ее, ножами покалывают, а начальник ихний, тот, что с Сирелем схож, отвернулся, вроде ему скучно или противно. Дети в голос ревут. Учительницу кровью заливает. Тогда тот начальничек и говорит так сочувственно: «Пожалеть надо. Детишки очень уж за учительницу свою тревожатся. Дайте ей отдохнуть. — И улыбнулся, гад. — В землице отдохнуть».

Страшные картины пытки, о которых рассказывала Эрна, вставали перед глазами Гуннара, словно он сам был очевидцем. Словно он, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, рвался из пут и ничего поделать не мог. А ребята, школьники, под дулами автоматов копали яму-могилу в школьном дворе. И столкнул в эту могилу вожак еще живую учительницу. А бандиты его, пошучивая да посмеиваясь, засыпали ее землей.

Эрна уже не рассказывала, она плакала, уткнув голову в плечо председателя, и почти беззвучно шептала:

— Ох, как страшно было, Гуннар! Ох, не забыть мне того. Как погляжу на нашего агронома, как улыбнется он, так и рвется из самого сердца: он! он! — Эрна дрожала, как в лихорадке.

Гуннар почувствовал, что его самого трясет озноб. Однако взял себя в руки. Нельзя же было поддаваться внушению — мало ли что рисует пережившей тяжкую беду женщине больное воображение.

— Ну, успокойся. Похожих-то людей много, Эрна. Я сам сколько встречал. — Хотелось припомнить что-то простое, будничное, далекое от трагедии. Припомнил. Заставил себя даже улыбнуться, — Вот послушай.

Вижу как-то — идет знакомый, наш деревенский дядя Оскар, а на меня и внимания не обращает. Забыл, что ли, думаю. Кричу вслед: «Дядя Оскар, ты что, не узнаешь меня?» А «дядя» тот оборачивается и этаким басом: «Сам, друг, что-то путаешь — Юло меня зовут, а не Оскар». Вот ведь как бывает. Ну, врезалось тебе что-то в память, теперь чудится.

— Может, и так, — все-таки с сомнением отозвалась Эрна.

— Не «может», а точно. И выбрось это из головы! До завтра! — отрезал Гуннар и свернул к своему дому. Понимал: продолжать разговор — только без толку бередить старые раны.

— Ну, заходи, заходи, герой. Я его жду — не дождусь, а он, оказывается… — Голос жены прозвучал в темноте, как музыка.

Гуннар шагнул к ней, у порога подхватил на руки. Стал всматриваться в ее лицо, сейчас, в неярком луче света, казавшееся совсем девчоночьим.

— Ну что ты, что там увидел, Гуннар? — удивилась Хельми.

Гуннар все еще был под впечатлением разговора с Эрной. «А ведь та катриская учительница была тогда, в 1941-м, такой же юной, как ты сейчас, любимая», — подумал он. И мысль эта затуманила его глаза.

— Да что с тобой? — встревожилась Хельми.

Гуннар бережно опустил жену. Войдя в комнату, вдруг спросил:

— Тебе нравится, Хельми, наш новый агроном?

— Освальд Сирель? Конечно, нравится. Уж не ревнуешь ли ты?

— Не ревную.

— Так что же? — Она чувствовала — произошло неладное. — Да говори же, говори!

И он рассказал жене об истории, случившейся в деревне Катри, о подозрениях доярки Эрны. Рассказал о том, как познакомился с Освальдом еще в начале войны. В первые дни июля. Перед боем познакомился, сигаретами поделился. «Кучерявый» — так его и звали все: «Кучерявый» — и все. Покурили, поговорили и в бой.

Тяжелый был бой. Неудачный. Отступали, рассыпавшись по лесу, на месте сбора сошлись не все. «Кучерявого» не было.

Гуннар встретился с Освальдом только после войны, лет десять назад, на большом республиканском совещании в Таллинне, помнится, в концертном зале «Эстония». Они сразу узнали друг друга: «Кучерявый?» — «Я! Привет, дружище!» Обнялись, вспомнили тот давний разговор перед боем, и Освальд пропел вполголоса: «Давай закурим, товарищ, по одной».

Тогда и рассказал Освальд, как был ранен в начале того боя, как ползком добрался до дороги, где его подхватил «газик» с эвакуирующимися женщинами, доставил в госпиталь. Выздоровел — воевал снова. Хорошо били фрицев. Жаль только, что не рядом.

— Ну, вот видишь, — сказала Хельми. — Разве так мог бы встретить тебя враг? Мало ли что показалось Эрне. У людей, переживших трагедию, всегда есть свои привидения.

— А привидения — дым. — Гуннар вздохнул, потом добавил: — Дунь — рассеются, — и улыбнулся. — Ты у меня умница.

Хельми недавно познакомилась с Освальдом, но давно знала его жену. Не близкая подруга, однако добрая приятельница. Звезд с неба не хватает, чуточку мещаночка, но ведь сердечная, милая, чистая.

— Никогда Вальве не вышла бы замуж за жестокого подлеца, — сказала Хельми. — И нет такого мужчины, который сумел бы обмануть чутье любящей женщины. Не бывает, так, чтобы истинный характер человека ни в чем не открылся.

Гуннар кивнул головой.

— Но знаешь, Хельми, — сказал он, подумав, — у меня такое чувство, что и Гендрик Купер почему-то сомневается в Освальде.

— Ну, это вовсе ерунда, — отозвалась Хельми. — Просто мрачный тип твой Гендрик. А если сомневается, значит, помешан на бдительности. Наверное, ему видятся свои привидения.

Гуннар Суйтс с женой спорить не стал. Однако следующем вечером заехал к Гендрику Петровичу. Хотелось окончательно рассеять смутную тревогу. Может, только показалось, что в чем-то подозревает Освальда старый чекист.

Разговор между двумя друзьями на сей раз не клеился. Купер чувствовал себя худо, побаливали старые раны, мучил радикулит. Гуннар говорил о каких-то пустяках, не решался взять быка за рога, боялся он неосторожным словом бросить тень на Освальда. Начнут еще потом расспрашивать-допрашивать безвинного человека, нервы ему потреплют попусту, от работы отвлекут.

— Ты так, проведать приехал, или дело есть? — спросил наконец Гендрик Петрович.

— Так, дела нет, — поколебавшись, ответил Гуннар. — Слушай, а почему тебе наш Освальд Сирель не по душе?

— Заметил?

— Заметил.

— Ну что ж, бывают ведь и симпатии и антипатии, которых не объяснишь, — ответил Гендрик Петрович.

— И все?

— И все.

А что он мог еще сказать? «Цыган» расстрелян. С того света люди не возвращаются. А если кому-нибудь кажется, что возвратились… Так, значит, кто-то не в своем уме.

— Выходит, твоя антипатия — без причин? — спросил Гуннар.

— Выходит, — согласился Гендрик Петрович. — А почему тебя это беспокоит?

Гуннар помолчал. Потом решил, что негоже ему все-таки хитрить со старым другом.

— В общем-то ерунда, но доярка одна наша, Эрна… Показалось ей, что Освальд на кого-то похож. Да мало ли кто на кого похож.

— На карателя, на фашиста похож Освальд? — резко спросил Гендрик Петрович.

— Да. Но откуда ты знаешь? И тебе Эрна говорила?

— Тот каратель, мы «Цыганом» его звали, расстрелян. Точно — расстрелян, — сказал Гендрик Петрович.

Гуннар уехал успокоенный. Жаль, конечно, что Освальд не по душе Гендрику Петровичу. Да ведь это дело личное.

Что же касается полковника в отставке Купера, то для него рассказ о подозрениях доярки не прошел бесследно. Он как бы возродил и усилил его сомнения. Пусть вопреки логике, но, уступая интуиции своей, которой привык доверять, он решил не ставить креста на «деле «Цыгана».

…Время шло, и оно играло на Освальда Сиреля. Он оказался распорядительным и мудрым хозяином, не ломал традиций своего предшественника, советовался со стариком Пеэтером Янусом, продолжал его дело, внося и свое новое, то, что открывала наука. Работал не за страх, а за совесть. Рано утром и поздно вечером, коли надо, мчался на своей «Волге» из бригады в бригаду, сам вымерял земли, проверял готовность семян, каждому трактористу и комбайнеру показывал, на какую глубину пахать, на какой высоте держать хедер.

Одним словом, очень ко двору пришелся в «Партизане» Освальд Сирель.

4

Перед самым Новым годом Гендрик Петрович заехал в правление колхоза «Партизан». Накануне выпал обильный снег, ударил мороз, крепкий и свежий. Мохнатым инеем красил брови и ресницы. Обстучав снег с сапог, полковник вошел в жарко натопленную комнату.

Гуннар расхаживал из угла в угол, взволнованный и чем-то раздраженный. В креслах, у его стола, сидела маленькая сгорбленная старушка и знакомая Гендрику Петровичу доярка Эрна Латтик.

— Не помешаю?

— Наоборот, поможешь! — сказал Гуннар.

Старушка, нервничая, расстегивала и вновь застегивала пуговицы пальто, потом сбросила с волос тяжелую шаль, обнажив совсем седую голову и, казалось, шире раскрыв такие же седые неулыбчивые глаза. Эрна время от времени поглаживала то руки ее, то колени.

Гуннар остановился перед Гендриком Петровичем.

— Вот ты, бывший чекист, полковник, — сказал он, — можешь объяснить им, что бандитские главари военных лет давно переловлены и расстреляны и что вообще в нашей маленькой республике немыслимо карателю и убийце, кто бы он ни был, открыто ходить двадцать лет среди людей и не быть опознанным. Можешь ты это сделать, а?

— Нет, вообще не могу.

Гендрик Петрович сказал это тихо, но эффект произвел такой, что Гуннар мгновенно осекся, удивленно взглянул на друга.

— Не могу, потому что надо знать конкретные обстоятельства, чтобы судить, что возможно и что невозможно.

Яростно щелкнув суставами пальцев, председатель «Партизана» снова прошелся по кабинету. Седая старушка благодарно посмотрела на бывшего чекиста. Но глаза ее остались печальными. Столько невысказанной боли стояло в них.

— Рассказывайте! — попросил Купер.

— Я мать катриской учительницы, той, что живьем закопали, — сказала старушка и добавила: — Лучше бы уж меня.

В общем, она узнала в Освальде карателя и убийцу. Да-да, старушка хорошо запомнила лицо бандита, его голубые глаза, жесткие завитушки черных густых волос. А то, что поседел, так сединой материнское сердце не обманешь.

— Знакомый портрет «Цыгана»! — тихо, словно про себя, произнес Купер.

Старушка все-таки расслышала.

— Ага, похож на цыгана. Похож, — повторила она, и медленно, словно через силу, стала рассказывать вновь о пережитом.

В Катри «Цыган» появлялся несколько раз — и все в сорок первом году. Из местных «кайтселийтчиков», входивших в его банду, ни один не вернулся домой. Но если Освальда Сиреля сейчас привезти в Катри, там найдутся люди, которые вспомнят и узнают его — в этом старенькая Хелене Паю была уверена. И Гендрик Петрович уже почти не сомневался в том, что она права.

Но кто же тогда казнен был в сорок шестом — за убийство семьи парторга Иннувере? Могла ли произойти ошибка? И как могла? Невероятно!

Нет, чекист и теперь не хотел поддаваться чувству.

— Не будем торопиться, — сказал он. — Не вправе мы обвинять человека только потому, что он похож на бандита, тем более, если официально известно, что тот бандит мертв.

— Он жив, он здесь! — выкрикнула с болью седая старушка. — Да поверьте мне — здесь он! Здесь!

Дверь открылась, и в кабинет вошел Освальд Сирель. Холеное, раскрасневшееся от мороза лицо его сияло отменным здоровьем, одет он был по-рабочему, в ватнике и валенках — только что ездил на фермы.

— Мир народу! — весело приветствовал он всех.

А старушка, увидев Освальда, откинулась на спинку кресла, закатила глаза, теряя сознание.

— Что с ней? Воды, нашатырного спирту! — крикнул Освальд.

Он сбросил с плеч ватник, налил в стакан воды и передал его Эрне, а сам полез в аптечку, висевшую в приемной за дверью председателя.

Нашатырный спирт и вода помогли Хелене Паю прийти в себя, она глубоко вздохнула и медленным взглядом обвела присутствующих.

Гендрик Петрович внимательно следил за лицом агронома. Следили за ним и Гуннар, и Эрна.

— Арестуйте его сейчас же, арестуйте! — выкрикнула старушка. — Это ты убил мою дочь, мою единственную. Ты!.. — бросила она в лицо Освальду. Поднялась и пошла на него.

Освальд невольно отступил на шаг, взглянул на председателя и чекиста. От внимания Гендрика Петровича не ускользнуло, как преобразилось лицо Освальда. Сдвинулись брови, обозначилась жесткая складка. Но все это только на миг.

— Что? Что такое? — недоуменно пожал он плечами. Глаза его теперь уже искали поддержку у Гуннара и Гендрика Петровича. — Кто эта бабушка?

Он уже вполне овладел собой.

— Что с вами, милая? — спросил он ласково. — Вы за кого-то меня приняли, не правда ли? За кого же?

Старушка, обессилев, вновь опустилась в кресло. Молчала.

— За убийцу ее дочери, — хмурясь, сказал Гуннар. — Она мать пионервожатой из деревни Катри. «Кайтселийтчики» убили ее дочь в сорок первом.

Лицо Освальда стало мучнисто-синеватым. На лбу выступил пот. «Помнит, знает, о ком речь! — пронеслось в голове Гендрика Петровича. Но тут же он остановил себя. — Да от такого обвинения и чистый человек ошалеет».

Агроном обессиленно плюхнулся на ближайший стул, широко разбросав обутые в валенки ноги.

— Бывает же такое, — сказал он наконец. — Ну и ну. Так что это за деревня Катри? Какие там люди были — свидетели страшного дела? Где они?

«Сказал: «свидетели», — отметил про себя Гендрик Петрович. И это слово стало для него еще одним доказательством вины Сиреля.

— Я думаю, нам не следует начинать самим следствие, главный агроном, — прервал Освальда Гендрик Петрович. — А чтобы разобраться и отвести от вас подозрения, предлагаю вызвать прямо сюда оперативных работников. Не возражаете?

— Какие могут быть возражения! — поспешно ответил Освальд. — Наоборот, я заинтересован.

Гендрик Петрович снял телефонную трубку. Набрал знакомый помер. Освальд был уже спокоен и холоден. Только брови совсем сошлись над переносицей и двойная складка врезалась глубже.

— Предлагают приехать в райцентр. Поедем, — сказал Гендрик Петрович, закончив разговор. — Поехали, — почти приказным тоном добавил полковник, обращаясь к Освальду и жестом приглашая Эрну и старушку Паю.

Председатель колхоза «Партизан» весь день был не в себе. Дома не ел, не пил, отвечал жене невпопад.

— Да что с тобой сегодня? — рассердилась Хельми.

Гуннар рассеянно погладил ее волосы и опять весь ушел в свои думы. Он все еще верил Освальду. Не хотел допускать сомнений. И откуда только выкопала Эрна эту древнюю старушку? Да не перепуталось ли у нее от горя и старости все в голове?

Нелепый случай может надолго выбить из колеи его агронома — вот этого Гуннар боялся пуще всего. И с нетерпением ждал знакомого пофыркивания машины Освальда за окном: приедет сразу — так они условились при расставании.

Только поздно ночью в доме председателя резко зазвонил телефон. Гуннар торопливо схватил трубку. На другом конце провода говорил районный прокурор. И по тому, как суровело, наливалось кровью лицо Гуннара, как опять внезапная, так не свойственная ему растерянность прозвучала в его охрипшем голосе, Хельми поняла, что произошла катастрофа. Какая же?

Голос прокурора зазвучал громче. Слышен был в комнате:

— Вашего главного агронома придется до выяснения задержать, улики оказались достаточно вескими.

— Арестовали Освальда? — изумилась Хельми.

— Задержали, а не арестовали, — сердито буркнул муж.

— Объясни. Расскажи. Я же тебе не чужая!

Гуннар рассказывал. Хельми слушала и не верила ушам своим. Освальд — и вдруг преступник? Ну, нет! Освальд так тактичен, внимателен, добр — разве преступники бывают такие? Абсурд!

Хельми родилась в семье сельского школьного учителя — человека добропорядочного, считавшего свою профессию самой благородной на свете. Учить детей первым основам знаний, открывать перед ними сложный мир всего сущего было его жизненной потребностью, и он даже в годы оккупации продолжал работу в школе. В «политику», по его словам, никогда не вмешивался, но не стал отговаривать своего единственного сына, когда тот впопыхах забежал домой сообщить родителям, что немцы близко и он с ребятами должен уйти в лес. Старый учитель отлично понял, с какими ребятами и в какой лес уходил его любимец и надежда. Достал из жилетного кармашка золотые часы — самую дорогую вещь в доме — и передал сыну. Сдерживая слезы, поцеловал горячий лоб сына, сказал: «Иди… И будь здоров!»

Брата Хельми теперь знает только по фотографиям — пропал без вести. Ходили слухи, что он погиб при отступлении, но где и как — никто не знает. Немцы и «омакайтчики» не раз допрашивали старого учителя и его жену, но репутация самого учителя, «не признающего политики», спасла семью от серьезных потрясений.

Теперь уже никого, кроме Гуннара, не осталось из родных у Хельми. Но отец успел благословить ее вступление в комсомол, завещал единственной дочери свою профессию, подчеркнув при этом, что надо в первую очередь учить детей деревенских, потому что в городе учителей предостаточно.

С Гуннаром Хельми нередко ездила в Таллинн и в Тарту, побывали они в Москве и Ленинграде, но привычно и естественно жить казалось ей в милой сердцу деревне. Где рядом шумит дремучий лес, ветер раскачивает тяжелые колосья в поле. Где нет чужих — каждого знаешь от рождения до смерти.

Полным счастливого очарования был последний год. Хельми передала в старшие классы своих малышей, которых учила четыре года. Сколько людской благодарности было высказано молодой учительнице, сколько шуток и тостов было произнесено по этому поводу Гуннаром и, конечно, Освальдом! Как нежно Освальд говорил о детях, какие высокие слова находил для них, учителей!

А сейчас Освальд в тюрьме? Его обвиняют в страшных преступлениях? Да нет же, тысячу раз нет!

5

Приближался новогодний вечер. В доме Гуннара переливалась разноцветными огнями красавица-елка, украшенная руками Хельми. Однако настроение было далеко не праздничное. Хельми, переломив себя, хотела пригласить гостей, но Гуннар сказал, что поздравит молодежь на открытии новогоднего вечера в колхозном клубе, а дома они будут встречать Новый год втроем.

— Ты и я, — сосчитала Хельми, — но кто же еще?

— Еще полковник Купер.

Хельми поморщилась.

Она уважала отставного полковника и мужскую дружбу, начало которой теряется в далеких военных временах, пахнет снежной уральской зимой с леденящим душу и тело морозом. Но старый чекист ей, общительной и веселой женщине, казался и в добрые времена слишком суровым да и скучным гостем для праздника. Он уже совершил все, что ему надлежало в жизни совершить, ей же были по сердцу люди с будущим. А внезапный арест Освальда, арест, как она думала, несправедливый, резко настроил Хельми против Купера. Пожалуй, это было решающим.

Сейчас Хельми заново изучала каждую черточку на высохшем, будто дубленом, лице Гендрика Петровича, оценивала его точно рассчитанные движения. Чем больше она присматривалась к полковнику, тем явственнее чувствовала, что не в штатский темный пиджак, а в китель, стянутый скрипучими ремнями портупеи, должен был быть одет этот хмурый человек.

Тень Освальда Сиреля стояла между ним и ею. Новогоднего веселья не получилось. Прослушав бой кремлевских курантов, мужчины молча чокнулись друг с другом и залпом выпили. Хельми только коснулась бокала губами.

Были тосты, но не те, какие обычно произносил Освальд — не веселые, не смешные, будто встретились не у елки в теплом доме, а на перекрестке фронтовых дорог, и раздумывали о судьбах родины, а то и всего человечества.

Ссора произошла под утро, когда уже пора было расходиться. Хельми проскучала новогоднюю ночь и едва сдерживала раздражение. Искала только повода, чтобы сорваться.

— Спасибо вам за все, — сказал Гендрик Петрович. — Мне было хорошо. Хотелось бы, чтобы весь новый год был таким же хорошим.

Женщина внимательно посмотрела на него и вдруг выпалила:

— Вам-то хорошо, а каково бедному Освальду в тюрьме?

— Жалеете его?

— Жалею. А вам, что, это чувство незнакомо?

Полковник вздохнул.

— Знакомо, дорогая. Да ведь жалеют друзей. Жалеют порой и тех, добрых людей, которые совершают тяжкие ошибки. Но жалеть убийц, фашистов жалеть — этого я не понимаю и не принимаю.

Хельми прикусила губу. Бросила вызывающе:

— Но какое отношение имеет это к нашему доброму Освальду?

Гуннар молчал, и Хельми приняла молчание за сочувствие.

— Разве мало двойников на свете? Какой-то выжившей из ума старухе Освальд показался похожим на одного негодяя! И этого, по-вашему, достаточно, чтобы посадить человека в каталажку?

Гендрик Петрович не спеша встал, прошелся по комнате. Остановился перед Хельми.

— Как вы думаете: если б вы встретили человека, которого запомнили двадцать лет назад, показался бы он вам незнакомым? Вряд ли. Ну, ладно, есть люди с невыразительными, незапоминающимися лицами, но Освальд такой, что его не забыть, не спутать. Я сам отлично помню его.

— Отлично помните, — с горечью повторила Хельми. — А потом выяснится, что память подвела. И как тогда исправить ошибку? Нет, надо верить живым людям больше, чем памяти.

На том и разошлись, недовольные друг другом, каждый со своим камнем на сердце.

О том, что главный агроном арестован и по его делу ведется следствие, колхозники «Партизана» проведали лишь после Нового года. О сути обвинения никто, кроме председателя, его жены, парторга и доярки Эрны Латтик, в колхозе не знал. Следователь просил молчать, пока истина не будет установлена окончательно.

На одном из заседаний правления Аксель Рауд высказал от имени своей бригады требование: объяснить, за что арестован нужный колхозу отличный работник, хороший человек.

Гуннар ответил коротко:

— Точно не знаю. Но связано это со временем оккупации. Что-то там неясно.

— Даже те, кто служил в немецкой армии, давно Советским государством амнистированы, — сказал Рауд. — Почему агронома арестовали теперь? Может быть, ты, уважаемый парторг, объяснишь? — обратился он к Видрику Осила.

Видрик только что вошел в помещение. Крепыш в больших роговых очках на широком носу с горбинкой, он известен был своей прямотой и откровенностью резких суждений. Но на этот раз и Видрик уклонился от прямого ответа.

— Следствие пока не закончено. А раз так, всякая болтовня во вред, — отрезал он.

И Видрик, и Гуннар еще надеялись, что невиновность Освальда будет доказана.

Вскоре Гуннара пригласили для дачи свидетельских показаний.

— Какую фамилию носил Освальд Сирель в вашей части? — спросил его следователь по особо важным делам.

Гуннар задумался. Но припомнить не смог. Может быть, и не слышал никогда.

— Кучерявый его все звали. Кучерявый! И все, — сказал Гуннар.

— Кучерявый не фамилия, — недовольно сказал следователь.

Гуннар только развел руками.

— Недолго мы были вместе.

— Попробуем по-другому, — предложил следователь. — Я буду называть фамилии, А вы, если какая-нибудь из них окажется знакомой с тех давних времен, остановите меня. Эрм? Элк? Инт? Отс? Мяэ? — Все короткие, как выстрелы.

— Нет, нет, нет!

— Урб? Уус? Укк?

— Укк? — переспросил Гуннар. — Похоже, Укк, помню. Укк был. Слышал на перекличке.

— Так может быть, Кучерявый и Укк — одно лицо? Одно?

— Не знаю, — признался Гуннар. — Не помню Укка.

Сейчас ему уже казалось, что Укк действительно фамилия Освальда. Сирелей ведь в отряде не было. Однако логика такая была слишком зыбкой. Больше походила на самовнушение.

— А все-таки. Ну, о чем вы сейчас думаете? — спросил следователь.

— Хочу вспомнить Укка и не могу, — ответил Гуннар.

— Ладно, вы свободны. Спасибо, до свидания, — сказал следователь.

Пять человек из деревни Катри опознали в Освальде убийцу учительницы.

— Ошибка. Страшная ошибка, — твердил Освальд.

Его спросили, что он знает о расстреле эшелона с женщинами и детьми.

— Да ничего не знаю. И не слыхал даже, — чуть не плакал Освальд.

Не нашлось людей, кроме Гуннара, из тех, кто служил вместе с ним в истребительном батальоне в первые дни войны, — иные погибли, иных развеяло по всей стране. Никакими документами и никем из живущих людей не подтверждались его пребывание в госпитале и служба в Советской Армии — на Украине и в Белоруссии.

Однако кое-что говорило и в пользу Освальда. Он утверждал, что в 1944-м осенью, после контузии, был демобилизован и отправлен на родину в освобожденную Эстонию. Больше года работал на железной дороге — восстанавливал пути, сооружал склады, строил жилье. Нашлись и люди и документы в архивах, подтверждающие справедливость его слов.

Подняли дело расстрелянного Михкеля Укка. Прочли его показания. Родился он и жил до 1940 года в Латвии. У отца хозяйство было крепкое, батраков, конечно, держал, но и сам от зари до зари гнул спину. Михкель поступил в военное училище — не кончил. Все советская власть поломала. Все отобрала. И землю, и власть. А для чего человек живет, как не для богатства и власти? Отец хотел не чужой, а свой дом сжечь, не чужой, а свой скот порезать, чтобы врагам не достались; только поджег, а его свой же батрак топором. Мать — хворая — в дыму задохнулась. Сам Михкель едва в Эстонию ушел — а то б в Сибирь. Одинок, как волк. Как волк и горло перегрызал. «Ни о чем не жалею. Пощады не прошу!»

Трудно было не доверять таким показаниям. Не вело от них никакой ниточки к Освальду. На том, казалось, и конец.

Но следователь-чекист, начинавший самостоятельную службу еще в отделе Гендрика Петровича и веривший свято в интуицию своего учителя, не прекратил дела. Не прекратил, хоть и вопреки здравому смыслу. Искал Укков по всей Прибалтике. Нашел двух честных работяг. А в латышской деревне, где жил раньше Михкель Укк, вдруг услышал историю, которая осветила все по-новому.

— Приезжал в 1941-м, как же, ходил тут — форма у него новенькая была, вроде офицерская, и собака еще. Землю отцовскую ногами мерил, а слова ни с кем не вымолвил, — рассказывал старый дед Янис, про которого говорили, что только горб его спас от солдатчины и смерти в минувшее лихолетье. — Вон и дед Лаурис со своей старухой тоже видели его тогда. Да вот беда — может, это был Михкель, а может, и не он.

У следователя брови полезли на лоб:

— То есть как это — не он?

— Так ведь их, сынок, два брата было, близнецы. Михкель и Ивар. Только Михкель-то грубиян был, а Ивар вроде ласковый и хитрун. По голосам, ну, по словам еще только отличали их. А так мать-покойница и то, бывало, путала. Ушли из деревни оба, в сороковом, значит, когда Советскую власть у нас восстановили.

Теперь кое-что прояснилось. Но только кое-что.

Следователь выложил Освальду все, что узнал. Ждал, как же подследственный станет теперь оправдываться, изворачиваться. Но Освальд изворачиваться не стал. Опустил голову, задумался. Потом заговорил глухо:

— Надоела ложь. Записывайте. Чистую правду. Да, отец — кулак, кровопийца. Михкель — брат, проклятый людьми бандит. Однако мы с ним хоть и были близнецы, а разные люди. Враги. Меня в семье изгоем считали. Я только с батраками дружил. Да, со страху, от растерянности уехал с Михкелем вместе в Эстонию, на землю предков. Только сразу мы рассорились. Я сказал: буду честно новой власти служить. Справедливая власть. А он грозился: пристрелю. Сбежал я от него. Больше не виделись. Работал я в Таллиннском порту грузчиком. Началась война — добровольно в истребительный батальон записался.

Освальд-Ивар, так он рассказывал теперь, после осколочного ранения потерял сознание, очнулся — никого вокруг, одни мертвецы. К счастью, рана оказалась неопасной. Да что делать? Как найти своих? Ушли далеко. Долго он скрывался в лесах Эстонии и на Псковщине, пытался перейти линию фронта или попасть к партизанам, но не удавалось. Спасибо, кое-где на хуторах подкармливали, но прятать боялись. Однажды, уже весной 1943 года, немцы захватили его спящим в старом стоге соломы и под страхом смерти мобилизовали в фашистскую часть. Но он не участвовал ни в каких боях — не доверяли ему оружия. Когда началось освобождение Советской Эстонии, он сбежал. Да. Не хватило мужества во всем открыться, боялся, что его станут преследовать за службу у немцев, поэтому и сменил фамилию Укк на Сирель, заодно сменил и имя. Работал честно, сил не жалел. О судьбе брата Михкеля не знал и не знает ничего. Теперь ясно, что все обвинения, которые предъявляются ему, Освальду-Ивару, относятся к его брату Михкелю.

Чем дальше говорил Сирель, тем становился спокойней. Голос его звучал все уверенней.

В общем он, Освальд-Ивар, никаких преступлений против своего народа не совершал. Что делать, не повезло ему — ранение в бою под Сидекюла спутало все карты, помешало его патриотическим намерениям. Виноват только в том, что некоторое время состоял в фашистской части, но там он исполнял чисто хозяйственные работы. После войны старался своим честным трудом искупить и эту вину. Что касается жителей деревни Катри, которые признали в нем убийцу учительницы, так причина тому — несомненно, сходство с ненавистным ему братом.

Сверка фотографий Освальда и его брата сходство целиком подтверждала. Не было оснований сомневаться в искренности признания Сиреля-Укка. Точнее, не было прямых оснований. А интуиция подсказывала: возможно это признание — заранее заготовленный на всякий случай вариант. Подсказывать-то подсказывала, а следствие зашло в тупик. Стало ясно, если дело дойдет до суда, Освальда оправдают за отсутствием улик. Интуиция следователя, как известно, уликой не является.

К началу сева главный агроном колхоза «Партизан» Освальд-Ивар Сирель-Укк предстал перед светлыми очами своего председателя. Держался так, как и положено без вины виноватому, ждал сочувствия товарищей по работе.

6

Весенним вечером к Гуннару в правление заглянул Видрик Осила. Тянулись на огонек и другие — Аксель Рауд, Эрна Латтик, по пути из школы зашла за мужем Хельми. На почетном месте в кресле у председательского стола сидел главный агроном. Он не выглядел прежним холеным красавцем, резче выступали скулы, явственнее обозначилась двойная складка на лбу. Однако, держался самоуверенно. Рассказывал о своих злоключениях в полуюмористических тонах. И давняя ложь его, и смена фамилии, и служба у фашистов выглядели маленькой, вполне простительной по тем временам ошибкой.

Гуннар слушал с непроницаемым видом, Хельми и Аксель Рауд — с явным сочувствием к рассказчику, однако на тонком, усталом лице Эрны все больше и больше проступала плохо скрытая брезгливость.

Видрик Осила протирал свои роговые очки, выслушивая исповедь главного агронома. Потом обыденным деловым тоном сказал:

— Да, бывает всякое. Ну, что ж, откладывать не станем, давайте в понедельник проведем партийное собрание. Обсудим персональное дело коммуниста Сиреля или Укка — как нам теперь величать его?

Сирель-Укк вздохнул.

— В чем виноват, за то отвечу по совести.

Хельми кивнула головой. Одобряюще поглядела на Освальда (узнала его Освальдом и никем другим считать не хотела). Сказала:

— Дело давнее. И обстоятельства давние.

Рауд добавил:

— Гуманисты мы, советские люди. И по сегодняшнему труду человека ценим, а не по старым ошибкам.

— Гуманизм наш, товарищ Рауд, не всеядный. Фальшь и ложь партия не прощает. Признался агроном во лжи только тогда, когда его приперли к стенке. Как и это не учесть.

— А вы бы сразу признались на его месте? — спросила Хельми.

Видрик тем же спокойным, убийственно будничным тоном ответил:

— А я на его месте не мог оказаться. Мое место было по другую сторону фронта, товарищ Хельми Суйтс.

Гуннар оборвал спор.

— Ну, достаточно. Здесь еще не партийное собрание.

По дороге домой он неласково выговаривал жене:

— Ты могла бы язык придержать. Партийное собрание повыше бабьих симпатий.

— Выгонишь его?

— Не знаю. Ничего пока не знаю!

Да, председатель «Партизана» теперь действительно не знал, что ему делать с главным агрономом.

Гуннар был зол на всех и на вся. Конечно, прежде всего на Освальда. Ловко надул его, бывшего разведчика, бессовестно использовал его доверие, его имя. Гнать его! Гнать из партии, снимать с работы! Казалось бы, это ясно. Но перед глазами возникало живое, доброе лицо Освальда, припоминалось, с каким завидным рвением брался он за труднейшие дела, умело распоряжался, ладил с людьми. Что же, это не в счет? Не перекрывает вины? Но вся ли его вина открылась?

Словно угадав его мысли, Хельми сказала:

— Не ищи ты больше того, что известно. Не надо. Хоть и струсил Освальд, а убийцей стать не мог. Еще подумай: если бы он признался во всем тогда? Что было бы? Может, как-то и прав, что скрыл, чтобы честно работать? У каждого своя судьба — ее надо понять.

«Ну и ну, — думал Гуннар. — Прав ли был Освальд, скрывая прошлое? Что за глупый вопрос! Откуда в Хельми это всепрощение? К чему сегодня эти рассуждения о гуманном отношении к людям, которые волею судьбы оказались не там, где должны бы быть? И вообще, при чем тут судьба. Разве человек не сам определяет свою судьбу?»

Сегодняшний разговор в правлении был прелюдией к тому, что должно было произойти в понедельник на партийном собрании. Гуннар пожалел, что жена состоит на учете в парторганизации колхоза. Как-то она поведет себя? И как должен держаться он сам? Какова его собственная позиция? Считать ли виной Освальда только доказанную вину? Судить за нее строго, но вернуть доверие, или рассудить по-другому: кто солгал однажды, может солгать и ныне? Однако нельзя бить человека подозрениями, не по-советски, не по-ленински это. Но как работать с тем, кому не веришь в самом главном, в самом святом?

Трудно было Гуннару. Непривычно, неслыханно трудно.

А Видрика Осила серьезно беспокоило настроение многих колхозников. Особенно тех, кто не видел войны, знал ее только по книгам и кинофильмам. Для них прошлое жило в каком-то ином измерении, было только историей, памятью отцов, а не сегодняшней болью. Человек, солгавший четверть века назад под страхом смерти, охотно прощался ими, а убийцы и палачи, казалось им, если и живут еще, то где-то далеко, не в нашей стране, и во всяком случае не рядом, да и выглядят совсем иначе.

— Надо смотреть на все философски, — говорил парторгу, растягивая слова, словно прислушиваясь к ним и любуясь своим красноречием, зоотехник Кадастик — вчерашний студент-отличник. — Война, конечно, была временем суровых испытаний и лакмусовой бумажкой, обнаруживающей порой пятна на совести. Так ведь и на солнце тоже есть пятна!

— Это что же, философия оправдания подлости?

— Это диалектика единичного и общего, личности и обстоятельства, — отвечал Кадастик туманно. — Надо учитывать равно то и другое. В нынешних обстоятельствах Освальд Сирель величина со знаком «плюс».

— Если совесть человека зависит от обстоятельств, значит, он приспособленец. Это еще в лучшем случае! — отрубил Видрик.

Да ведь отрубить — не убедить!

Не убедить и Акселя Рауда, который при немцах был мальчиком на побегушках у богатого дяди, не испытал на своей шкуре всех прелестей «нового порядка».

А жена председателя? Кажется, умная женщина, безусловно честная, наша до мозга костей. Но и она не хочет думать о том, что настоящее определяется и прошлым, что будущее на всепрощении не построишь.

Видрика с военных лет мучали сны. Да в сущности один повторяющийся сон: разрывы бомб, вой включившего сирену пикирующего бомбардировщика в чистом голубом небе, прямо над головой. Траншея мелка, земля с бруствера осыпается под ноги. Он, Видрик, пытается открыть полузаваленную дверь в блиндаж, ему удается оторвать несколько изрубленных осколками толстых кусков доски, но ржавые железные перекладины держат крайние доски. А немцы уже тут, в траншее, они хватают упирающегося Видрика и ведут на расстрел. «Не скажу ни слова, смерть — это один миг», — думает Видрик и молча отводит рукой мешок, который хотят набросить ему на голову.

— А-а… парторг колхоза «Партизан»! — услышал он вдруг знакомый голос. Это уж было новым во сне. От опушки леса шел улыбающийся Освальд Сирель, в черной эсэсовской форме, подтянутый, с плетью в руке. — Оч-чень приятная встреча, оч-чень приятная.

Что было потом, он не помнил — видимо, тут и проснулся. В комнате было светло, через открытую дверь он увидел на кухне жену и одетого по-дорожному председателя.

— Гуннар? — удивился он.

Не сказал Гуннар Суйтс, что сегодня привело его к Видрику в столь ранний час. Да понял сразу парторг, какая забота гложет председателя. Сказал прямо:

— Чем бы ни кончилось, Гуннар, главного агронома надо искать нового.

Гуннар смотрел в окно. В саду распускались первые нежно-зеленые листики черемухи, до горизонта чернело свежевспаханное поле. От дальнего перелеска к дому парторга двигался трактор, с широкой сеялкой на прицепе.

— Все-таки дождемся партсобрания, — сказал Гуннар.

Эрна пришла на собрание в подчеркнуто строгом черном, почти траурном платье — не улыбалась, не отвечала на шутки. После информации парторга первой взяла слово.

Она отыскала глазами Сиреля. Смотрела на него в упор. Но и он не отвел взгляда. Сказал тихо, однако отчетливо:

— Понимаю ваше волнение, но был не я. Брат, а не я.

Эрна покачала головой. Не верила она ему. И прямому взгляду не поверила.

— Будем опираться на факты, Эрна, — сказал Видрик, — на доказанные факты.

Эрна кивнула. Взяла себя в руки.

— Факты: служил у гитлеровцев. Скрыл. Сменил фамилию, обманул партию. Факты и логика фактов, куда она ведет? Место такому типу в нашей партии? Место сидеть рядом с коммунистами и решать наши партийные дела человеку с чужой фамилией и грязным прошлым, которого, кстати, мы еще не знаем до конца?

Стояла глубокая тишина. Казалось, люди перестали дышать. И Эрна закончила:

— Я предлагаю: за обман партии, скрытие своего прошлого фашистского прислужника Освальда Сиреля из рядов КПСС исключить. У меня все.

Она села на свое место в первом ряду. А Сирель, поднявшись из третьего, сказал:

— Был слабым человеком, но фашистов всегда ненавидел. Всю жизнь. Прошу судить за действительные ошибки, как учит партия.

— Иные ошибки равны преступлению, — бросил Видрик.

— Прошу слова, — поднялся Аксель Рауд. Его маленькие глазки, глубоко всаженные в такую же маленькую головку, торчавшую из высокого воротника где-то под самым потолком, часто замигали.

— Все вроде правильно говорила товарищ Эрнестина Латтик, — начал он и простуженно закашлялся.

— Что значит «вроде»? — бросили из дальнего угла реплику.

— Вроде — это вроде и есть. Это когда одни факты на стол, а другие под стол. Я так думаю, а может, и не один я. Освальд Сирель на протяжении многих лет показал себя замечательным советским работником. Разве не искупил он этим свою вину? Да мне и не кажется его вина такой большой. Ну, мобилизовали, ну, послужил где-то на хозяйственных работах. Так что же он мог поделать против грубой фашистской силы? В общем, я предлагаю ограничиться строгим выговором за сокрытие прошлого.

Тут собрание загудело. Посыпались вопросы:

— А ты уверен, что Сирель и сейчас ничего не скрывает?

— А ты веришь, что два братца у немцев так и не встретились, не сговорились?

— Послушайте, мы ведь опять уходим от фактов в область предположений, — помог Рауду зоотехник Кадастик. — Есть такая штука, называется презумпция невиновности — никто не повинен в том, что не доказано.

— Во всем, в чем ошибся, признался до конца, ничего не скрывая, — снова тихо и отчетливо сказал Сирель.

У жены Гуннара сердце сжалось от жалости.

— Мы разбираем личное дело коммуниста Освальда Сиреля, всем нам известного по работе и дружбе, а не допрашиваем преступника, — сказала она. — А коммунисту, товарищу должны верить, как бы тяжко он ни ошибался в прошлом.

— А я все-таки не верю. — Тракторист Уно Корп, известный своей вдумчивостью и рассудительностью, пока чал головой. — Вы говорите, «коммунист Сирель», да ведь в партию вступал немецкий холуй Ивар Укк. Вот и выходит, что нет и не было партийца Сиреля. А есть только ошибочно выданный партбилет, который и надо отобрать у Ивара Укка.

Пожалуй, это выступление произвело наибольшее впечатление. И не было уже споров о том, кем мог быть в годы войны Сирель-Укк, хотя и веры лжецу тоже не было. Презрение к обману, к людям, у которых вместо лиц — маски, звучало в выступлениях.

Ждали слова Гуннара. Он сказал:

— Трудно мне сегодня. Хочу начисто выжечь из сердца человека с двойным дном. Хочу, а до конца еще не могу. Почему? Думаю, а может, он уже все пережил, очистился. Что ж, вправе ли мы лишить его будущего?

Тут Эрна не выдержала, выкрикнула с места:

— Не крути, председатель! Нет места подлецу в партии!

И Видрик Осила сказал в заключение:

— Будущего мы никому не закрываем. Что там, в будущем, время покажет. А сегодня, когда не по своей воле, не по своей, — подчеркнул Видрик, — Сирель-Укк вынужден был открыть обман, нет ему доверия и в партии места нет.

При голосовании только четыре коммуниста из тридцати шести поддержали предложение Рауда ограничиться строгим выговором. В числе этих четырех была и Хельми. Сам Гуннар, вздохнув, проголосовал за исключение, сделал это через силу, видно было, как нерешительно поднималась его рука.

— Нехорошо получилось, председатель, — устало сказал ему Видрик Осила, оставшись после собрания. — Коммунисты ждали от тебя другого слова. Да и супруга твоя.

— Что — супруга? — неожиданно гаркнул Гуннар, хватив кулаком по столу. — Это ее личное дело, за какое решение голосовать.

— Конечно, конечно! — ничуть не смутившись, сказал парторг. — Ну, ладно, ее еще могу понять. Молода, не разумом, а чувством живет. Обмануло ее чувство. А ты? Ты, видно, забыл, что и теперь линия фронта через умы и сердца проходит. Линия фронта — это не шутки, дорогой товарищ, бывший боец…

В тот же вечер, после собрания, на своей сверкающей бежевой «Волге» в районный центр выехал Освальд Сирель — Ивар Укк. Он знал, что на очередном заседании бюро райкома у него отнимут партийный билет. Предполагал, что его снимут с должности главного агронома. Однако считал, что отделался легко, насвистывал мелодию «Лили Марлен» и с благодарностью вспоминал брата, который хоть и родился с ним в один день, но был решительнее и дальновиднее. Это брат, уже в то время признанный вожак большой банды, ждавшей своего часа, в первые же дни войны приказал Ивару вступить в истребительный батальон красных и, разведав что удастся — численность, вооружение, путь следования — тихонько исчезнуть. «Смотри вовремя смойся, — предупредил тогда Михкель, — а то еще мобилизуют в регулярную армию, отправят в советский тыл — и будешь воевать против меня». Ивар наказ брата выполнил точно и в первом же бою.

Михкель по-своему любил брата, берег его. Да и был крайне самолюбив: не желал, чтобы в банде козыряли двоим, поэтому держал его больше на запасной базе в лесу. Впрочем, Ивар и не обижался, он тоже умел использовать выгоды своего особого положения: ходил только на безопасные дела во главе десятка верных людей. Лихо это у них получалось. Бывало, чуть ли не в один и тот же час появлялись сразу на двух хуторах. Прослыл Михкель вездесущим. Михкель или Ивар — не все ли равно? Михкель попроще — пулей, или петлей, или ножом, — ему ненависть глаза слепила, не до тонкостей, главное — своими руками. Ивар — с выдумкой, этот — чужими руками, как с этой учительницей из Катри. А конец один. Хорошо погуляли…

И когда жила Эстония по немецкому времени, по оккупационному, находилось для них привычное дело — умели вылавливать бывших советских активистов, где бы они ни хоронились. Играли с ними, как коты с мышами. Никого не оставляли в живых. Ну, а стало ясно, что игра проиграна, Михкель приказал брату в советское время врасти. Добыл для него подходящие документы. Верные документы убитого новоземельца — бобыля с глухого хутора, без жены, без детей, без родственников. Шрам от осколка партизанской гранаты, заработанный в 1943-м, был у Ивара на плече. Ну вот, он и навел на мысль сказать, что был ранен, когда находился в истребительном батальоне.

В последний раз Ивар встретился с Михкелем на хуторе неподалеку от Тарту.

— Может, и ты со мной? — спросил Ивар.

— Я командир. Мне назад пути нет, — ответил Михкель. — Вдвоем пропадем оба. А так, если кто узнает, в крайности, все вали на меня. Мне до конца драться. Потом — на Запад. Может, на новой войне встретимся.

Надвинув на глаза кепку, он молча пожал руку Ивару, оставшемуся в бункере, вырытом под конюшней, и дважды стукнул по потолку стволом автомата.

— Через час проводите брата, — приказал он кому-то наверху.

Ивар благополучно добрался до города и сел в поезд. Через неделю ему принесли пустой конверт с еле заметным карандашным крестиком, нарисованным внутри: Михкель взят чекистами.

Теперь-то Ивар знает, кто виноват в гибели брата. Жаль, что не удалось уничтожить тогда, в сорок первом. Когда еще новая война. В тот первый вечер, на дне рождения жены Гуннара, Ивар заметил, что полковник присматривается к нему. Присматривается, что-то вспоминает. Был бы случай пристукнуть без риска — пристукнул бы. Но рисковать очертя голову — нет! Что ж, финал не так уж плох. Теперь таиться нечего, закон оберегает от новых бед. А расчет — расчет впереди.

Жаль, конечно, налаженной жизни. Жаль расставаться и с женой. Хороша была Вальве. И так удобна: что ее интересовало — развлечения, тряпки, кино. Спокойно можно было жить.

Кто бы подумал, что и она заговорит, как все эти коммунисты: «Как ты мог так лгать? Как я могу теперь с тобой жить?!»

Да ну ее ко всем дьяволам! Не нужен мне в доме соглядатай. Мало ли других баб на свете!..

Все-таки на душе было скверно. Так удачно он, Ивар-Освальд, приспособился к обстоятельствам, так вошел в роль, что порой и забывал о своем тайном, заветном.

Много лет ждал посланцев «оттуда», должен же был уцелеть, добраться на Запад кто-то из прежних соратников. Но не было пока никого. Не нашли его, не дошли. Ничего, рано или поздно дойдут. Это не главное!

А работы в Советском Союзе долго искать не придется. Найдется работа, вернется и почет.

Темнота густо накрыла притихшую землю, и огни одинокой машины, мягко скользившей по накатанной грунтовой дороге, то ныряли в перелесок, то вдруг вырывались из-за пригорка, осветив полнеба. По ровному ходу «Волги» можно было судить, насколько тверда рука ее хозяина, спокоен его дух. Кошмары никогда не преследовали этого водителя.

7

На окраине маленькой эстонской деревушки, у развилки двух расходящихся в разные стороны дорог, на высоком пригорке стоит двухметровый скромный обелиск, огороженный незатейливой железной оградкой. Последнее пристанище, место вечного покоя молоденькой катриской учительницы.

Много лет назад, проезжая здесь по делам журналистским, я вышел из машины, приблизился к оградке — тогда она была еще деревянной, а вместо обелиска на могиле стояла обтянутая красной тканью узкая коническая тумба с вырезанной из жести пятиконечной звездой.

«Здесь покоится прах первой пионервожатой Катриской начальной школы Эрики Паю, зверски замученной фашистами в 1941 году» — гласила надпись.

Захотелось узнать, живы ли родные Эрики Паю. Мальчишка, пробегавший мимо, остановился, похлопал синими глазами, махнул рукой под горку:

— Вон в этом доме, у самого ручья, мать ее живет. Только она старая очень!

В приземистой крестьянской избушке было чисто и прохладно, несмотря на жаркий летний день. Хелене Паю, закутанная в черный платок с длинными кистями, внимательно оглядела меня, пригласила во внутренние комнаты.

— Про Эрику хотите знать? Фотографии? Как же, вот, пожалуйста. Немного, но есть.

Вот тогда я впервые услышал подробности катриской трагедии, о которых читатель уже знает.

Через десять лет новые события и новые факты заставили меня вернуться к этой истории. Тогда я долго думал, как закончить повествование: оставить так, как есть, как случилось в действительности, дописав лишь от себя рассказ-догадку о мыслях Сиреля-Укка. (Я верил старой Паю, верил Эрне и Куперу и, значит, не мог ошибиться!) Или свершить над Освальдом Сирелем-Укком возмездие? Хоть пером!

Да, Освальд все еще гулял на свободе, хотя и был снят с руководящих постов. Больше того: находились люди, готовые простить его — одни за давностью лет, другие — за то, что хорошо работал.

— Не может этого быть! — убежденно сказал мне один мои товарищ, прочитав рукопись. — Не дураки же у нас сидят в следственных органах! Или Освальд действительно не преступник, или он должен понести более суровое наказание.

Пришлось оправдываться. Пришлось доказывать, что следственные органы сделали все, что могли. Но жизнь гораздо сложнее книг с благополучным концом. Непреложен закон подлинного правосудия: невиновный да не будет наказан, а коль виновен — это надо доказать без малейших оговорок и натяжек. Тут личные догадки и эмоции к делу не пришьешь.

Но кто сказал, что нужных доказательств так и не будет?!

Пока я, по свежим следам, обдумывал конец своей повести, те, с кого писались ее персонажи, продолжали жить и действовать.

Был день, когда проснулся задолго до рассвета наш старый знакомый Гуннар Суйтс, прославленный председатель знаменитого во всей Эстонии колхоза «Партизан». Оделся, наскоро умылся, вышел во двор, завел машину. Махнул прощально рукой жене, прижавшейся лицом к оконному стеклу.

Ночь была дождливой. Из-под колес бешено мчавшейся «Волги» летели серые брызги.

Гендрик Петрович Купер удивленно вглядывается в лицо раннего гостя.

— Проходи, садись. Я сейчас что-нибудь натяну на плечи.

Едва светало. На массивном диване с высокими валиками сладко потягивался разбуженный рыжий кот. На письменном столе белели оставленные с вечера бумаги — хозяин, судя по всему, трудился допоздна.

Гуннар сел в кресло у стола. Гендрик Петрович — на диване.

— Значит, ты с самого начала был убежден, что Освальд… Укк — зверь, фашист, враг и все прочее?

— Предполагал. — Купер пожал плечами. — Что-нибудь новое? Или так, опять сомнения одолели? Хочешь кофе — я сейчас сварю?

— Кофе? К черту кофе. Едем со мной!

— Куда едем?

— Может, и правда, новое. Верный товарищ зовет. — Гуннар усмехнулся.

— Ну, ладно, ехать так ехать! — согласился Купер. — Таинственность напускаешь. Удивить хочешь? Что ж, не возражаю.

Неподалеку от нынешнего Нарвского моря, облокотившись о кузов «Москвича», ждал Гендрика Петровича И Гуннара тот самый следователь по особо важным делам, который когда-то начинал службу в отделе полковника Купера, а потом вел дело Освальда Сиреля-Укка, еще моложавый и полный сил.

— Ну вот и прибыли наконец, — сказал он, поздоровавшись. — Все-таки, товарищ полковник, сказывается ваша школа. Не мог я поверить, что интуиция вас подвела. Никак не мог. А теперь вот подумал: обидно вам было бы не присутствовать при завершении дела, вами начатого. А председателю наша наука тоже на пользу. Выруливайте за мной! Машины въехали в старинный парк и остановились перед небольшим флигелем, стоявшим на берегу полузаросшего пруда. Их встретили две женщины. Одна из них почти старуха, другой, пожалуй, лишь под сорок.

— Жили с дочерью во-он там, в усадьбе, — теперь там Дом культуры, — рассказывала старшая. — В сорок первом, помню, полонили нас немцы, да пошли дальше, на Кингисепп. Стали у нас хозяйничать наши, русские полицаи, а потом пришли белые эстонцы. Так вот этот самый Ивар (она показала на фотографию Сиреля-Укка, лежавшую на столе) перед своим дружком похвалялся, что задал, дескать, перцу красным. Все жалел, что какую-то пионервожатую не оставил на ночку себе: уж больно красивая была. И еще про такое-всякое, гад проклятый. Бывало, умывается во дворе, у колодца, и петушится перед приятелем…

— Хорошо, бабушка, — нетерпеливо перебил ее следователь, — вы про чирьи расскажите товарищам.

— Про чирьи? — подумав минутку, согласилась: — Ну, хорошо, про чирьи. Мылись они, значит, однажды опять у колодца, а этот, второй, спросил у Ивара: «Что это у тебя, приятель, за шрамы под мышкой?» А у того, и правда, две такие отметины под правой рукой, одна над другой — издалека заметны.

— Под правой рукой?! — переспросил Гуннар Суйтс. — На оспу похожи?

— На оспу! — подтвердила дочка.

— Да, да, похожи, сынок. Ну, значит, спрашивает тот, второй: «Откуда это у тебя?» А Ивар отвечает: «Это, — говорит, — еще мальцом был — два здоровенных чирья вскочили, один после другого. Половину зимы мучался…»

— Мальцом, — повторил Гуннар.

— Примета безошибочная. — Следователь усмехнулся.

Гуннар кивнул головой. Сколько раз он видел эти две отметины! И на речке. И в бане. Дружил ведь с Освальдом-Иваром.

* * *

Вот и вся история. Жизнь дописала ее конец. А некоторым «гуманистам» из колхоза «Партизан» до сих пор не по себе, когда кто-нибудь о ней напомнит.

БУМЕРАНГ БЕГЛЕЦА

1

Духовой оркестр играл на Ратушной. Вся площадь была заполнена ярмарочными палатками, киосками, лотками под большими полосатыми зонтами и шумными толпами нарядных, веселых людей. Красочные транспаранты на домах и между домами на перекрестках улиц приглашали принять участие в празднике — так отмечаются теперь в Таллинне Дни Старого города.

Райму около часа толкался в этом пестром людском половодье. Вокруг звучала родная речь. И это успокаивало, проливало бальзам на сердце. Он знал, что значит слышать справа и слева, сзади и спереди родную речь, знал, что значит не слышать ее годами.

Он завернул в ближайший переулок, в нерешительности остановился перед окном зоомагазина. Иногда он заглядывал сюда, ничего не покупая. Шум площади, бравурные звуки оркестра оборвались за захлопнувшейся за ним дверью тесного помещения, снизу доверху уставленного разных размеров аквариумами и птичьими клетками. Самый вместительный аквариум поставлен у широкого окна, и в нем плавают пышнохвостые золотые рыбки из южных морей. Может, из Средиземного тоже? Там остался прекрасный зеленый остров Ивиса с теплыми лагунами и песчаными пляжами, откуда испанские власти однажды выдворили его и ему подобных без особых церемоний.

Синие глаза Райму близоруко щурились, разглядывая голубых неонов, ярко-красных сиамских петушков, юрких меченосцев, подплывавших к зеленоватой стенке аквариума.

Неожиданно для себя вспомнил давно покинутую жену. И маленькое, в белых кружевах личико сынишки, которого так и не повидал после бегства за границу.

Мысли его путались, перескакивали с пятого на десятое, и сердце начинала давить тоска.

— Вы что-нибудь желаете? — услышал он бархатный голос из-за прилавка. Девушка-продавец, как ему показалось, сочувственно смотрела на него поверх стоящего на прилавке аквариума, и были у нее такие добрые голубые глаза, каких Райму давно не видел.

Он смущенно улыбнулся.

«Наверное старею! — подумал он, отходя от прилавка. — Сорок пять уже…»

Да, ему уже сорок пять. И никто тут не знает, что из них целых тринадцать лет — с двадцати шести до тридцати девяти — провел он вдали от Родины, в нелепой погоне за призраками, в ежедневной борьбе за выживание. Лучшие годы жизни у любого нормального человека. Закончено образование, начинается работа, заводится семья, обретаются прочные связи, строятся отношения, которые останутся на всю жизнь. И всю жизнь ты будешь кому-то нужен, за тебя будут волноваться и переживать, тебе будут желать здоровья и удачи, да и ты отплатишь тем же. А кто сегодня желает здоровья и удачи ему? Новые товарищи на торговой базе? Конечно, парни неплохие.

Подавленный нахлынувшими мыслями, неторопливо вышел он из тесного зоомагазина на воздух. И опять донеслись веселые звуки оркестра с резкими ударами медных тарелок и глухим бубумканьем барабана. Эти звуки заполняли площадь, и яркое солнце, ослепительно сиявшее с синего высокого неба, словно окрашивало и шум площади, и маршевую музыку в особые золотистые тона.

Райму остановился возле лотка с мороженым, полез в карман за мелочью. В толпе он был чужой, никто не знал, что ему исполнилось сорок пять.

2

К двадцати шести у него тоже было все — семья, работа, товарищи. Была Родина. Ей в торжественной обстановке давал он присягу на верность, когда призвали на срочную службу в армию. А после службы на льготных условиях, положенных ушедшему в запас солдату, поступил в технологический институт рыбного хозяйства. Отличная специальность для человека, рожденного близ моря. Экзамены сдавал без особых трудностей — котелок варил. До третьего курса добрался без приключений. И тут его выдвинули на выборную комсомольскую должность. Вначале это очень польстило. Товарищей стало больше, только вот друзей среди них почти не заводил. То ли не встретил близкого по духу и настроению, то ли еще что. Впрочем, в своих настроениях ему и самому разобраться было не легко!

Стал замечать, что быстро охладел к жене, не очень обрадовался появлению сына, да и работа вскоре опротивела — вечные заседания, справки, отчеты, критика и самокритика. Не по его характеру такая жизнь. Может, после окончания института пойдет по специальности, что-то изменится.

— Странный ты какой-то, Райму, — недовольно сказала однажды жена. — Хоть бы сына взял на руки, смотри, какими глазенками следит за тобой.

Не обращал он внимания на интерес крохотного человечка к себе, вспыхнувшее было любопытство к сыну быстро иссякло. А недовольный вид жены просто раздражал.

И поездку во Францию в составе туристской группы он воспринял как подарок судьбы. Вспомнились зарубежные кинокартины, где молодые повесы утопали в роскоши. Конечно, советским туристам этого не покажут, но все это будет где-то рядом.

Они побывали во многих французских городах, но больше всего очаровал, пленил его Париж. Да это и не удивительно, Париж есть Париж. Сверкающие витрины, многоцветная реклама! Накануне возвращения домой автобус провез советских туристов мимо здания американского посольства, и вдруг Райму обнаружил, что это совсем недалеко от отеля, в котором они жили. Кровь ударила в голову. Он отчетливо представил себе, как подходит к этому зданию со звездно-полосатым флагом на фронтоне, как доброжелательно служитель открывает перед ним высокие зеркальные двери с резными медными ручками. Что будет там, за этими дверями?..

Последнюю ночь в Париже он плохо спал. Отправляясь во Францию, думал оторваться на время от надоевшей рабочей текучки, упреков жены, требовавшей заботы и внимания к себе и сыну, предвкушал развеяться, посмотреть на жизнь другой страны. А когда увидел сияние рекламы и зеркальных витрин, которым полны чужие города, вспомнил слышанное не раз в американских, английских, немецких радиопередачах на Эстонию, что в свободном западном мире каждый может добиться успеха. Стать бизнесменом, миллионером, президентом, завести собственное дело, если ты не дурак и не лентяй.

Соблазн оказался велик.

Вернувшись домой, он должен будет готовиться к отчетно-выборной конференции, должен как-то продолжить натянувшиеся до предела отношения с женой, должен, должен. Оставшись здесь, он сразу освобождается от всех своих долгов. Не любил Райму всех этих «должен», не терпел ответственности, о которой ему часто напоминали и снизу и сверху.

Перерубить швартовы, сжечь мосты. Неужели он, такой молодой, здоровый, сильный, не сумеет зажить по-новому — только для себя, только так, как ему хочется?

Конечно, и здесь его не ждут. Но он знает заветные слова, которые откроют перед ним великолепное будущее. Он знает, что этими словами пользуются все, кто решает не возвращаться в Советский Союз. Стоит их произнести.

Он не умеет смотреть далеко вперед, но почему-то уверен, что обстоятельства сами подскажут ему дальнейшие ходы, главное решиться на первый шаг.

И он решился.

3

Райму никогда не забудет тот день, то утро — последнее утро пребывания его туристской группы в Париже.

Товарищи по группе в каком-то восторженно-приподнятом, приятном волнении. Поездили, посмотрели, увозят добрую память о дружественной стране, историю которой изучали еще в школе. А теперь — домой!

Вот прошел мимо его номера знакомый таллиннский журналист, на ходу проверяя, сколько кадров осталось для фотосъемки. С подружками направилась к лифту известная молодая артистка — любимица эстонской театральной публики. Уходят соседи из номеров напротив — в последний раз пройтись по Парижу.

— Райму, пошли!

— Идите, я догоню!

Но он не стал догонять. Он переждал, пока ушли все, спустился вниз, прихватив свой чемоданчик, тенью проскользил через большой холл гостиницы и оказался на улице. Он уже хорошо знал, куда повернуть, сколько кварталов пройти.

Сердце гулко стучало в груди. Еще где-то в самых глубинных тайниках души прятались страх и сомнение, но соблазн испытать новое, попробовать расхваленное буржуазной пропагандой блюдо взял верх над всеми другими чувствами. Вот уже виден звездно-полосатый флаг. Молодой человек с чемоданчиком в руке убыстряет шаг, он почти бежит.

Его как будто ждали. Высокий американец с легкой сединой красиво уложенных волос и приятной, просто обворожительной улыбкой вышел ему навстречу.

— Я советский турист, — дрогнувшим голосом произнес Райму, поставив на ковровую дорожку свой чемоданчик. — Хотел узнать.

— Пройдемте, пожалуйста, в кабинет.

Американец хорошо говорил по-русски. Он с пониманием и явным сочувствием слушал сбивчивые объяснения молодого человека с бегающими светло-синими глазами — человека  о т т у д а, из-за «железного занавеса».

Наверное, произнесет заветные слова — просьбу предоставить политическое убежище, но Райму как-то забыл про эти волшебные слова и нес чушь о невозможности продолжать семейную жизнь, о его необъяснимом, но жгучем желании остаться здесь, в «свободном мире». Американец в удивлении поднял брови. Выходит, этот молодой человек просит убежища не по политическим мотивам, а по семейным обстоятельствам?

Райму не мог сказать прямо, что очарован рекламными огнями французской столицы, тем более, что это была бы не вся правда. А правда заключалась в надежде на фантастические возможности успеха, в надежде на веселую жизнь в свое удовольствие.

В американском посольстве появились два французских чиновника. Словно извиняясь, обходительный американец сказал:

— Вы, конечно, понимаете, что мы не в Штатах, здесь — Франция. — И похлопал растерявшегося Райму по плечу.

15 сентября 1966 года наша туристская группа, недосчитавшись одного человека, выезжала на родину.

Райму на родину не выезжал. День, на который он возлагал столько надежд, закончился для него во французской тюрьме, куда полицейские чиновники привезли его из американского посольства.

4

Для начала его поместили в двухместную камеру в подвальном этаже парижской тюрьмы, в которой зарябило от голубого цвета: и стены, и железные койки, поставленные одна на другую, были выкрашены голубой краской. Вместо четвертой стены — частая металлическая решетка. И неба даже «в клетку» отсюда не видно — камера оказалась без окна.

Из посольства — в тюрьму? Такого поворота Райму не ожидал. А ведь как по-голливудски обворожительно улыбался ему благообразный американец. Перебежчик был оскорблен.

Два французских чиновника (а может — разведчика?) допрашивали его весь день. Райму долго талдычил им что-то насчет своих семейных неурядиц, неустроенности в жизни, стремления свободно определиться в свободном мире, но французы тоже не были простаками, они ведь понимали, почему этот взъерошенный молодой человек оказался в американском посольстве. Они не верили, что человек мог предать Родину «по семейным обстоятельствам» — такое не случалось даже на Западе.

— Вы остались в Париже по заданию КГБ, признавайтесь, ведь мы все знаем!

Разговор велся на русском языке, без переводчика, и это не ускользнуло от внимания перебежчика. Значит, есть тут кадры для работы с советскими людьми.

— Кого вы знаете из сотрудников КГБ, находящихся во Франции? С кем из них должны установить связь? Какие пароли и отзывы вам дали?

Вопросы сыпались на него с двух сторон, словно французские чиновники соревновались в каверзности и неожиданности поворотов мысли.

Они долго ему не верили, и вторую ночь он тоже провел в подвальной тюремной камере. Вместо небритого француза к нему «случайно» проник другой, но скоро убедился, что «русский» (а они его считали русским, раз прибыл из СССР) не знает французского языка, и на другой день уже не появился.

Допрос был продолжен наутро.

— Что вы знаете о советской разведке, действующей во Франции? Какие цели поставлены перед вашими разведчиками?

Райму не имел ни малейшего представления ни о советской разведке во Франции, ни о ее задачах. Он даже посмеивался про себя над нелепостью задававшихся ему вопросов и пришел к выводу, что и американцам и французам — по крайней мере тем, которые его допрашивали — всюду мерещились тени русских чекистов, умело проникающих во все империалистические тайны.

Но для него дело принимало серьезный оборот. Без прошения предоставить политическое убежище с ним не хотели больше разговаривать. Какое-то время он еще колебался, но выбора не давалось, и он подписал такое прошение.

Понимал ли он, ставя подпись под прошением, что предает свою родину, предает память отца, мать, семью, товарищей — весь свой народ? Помнил ли он, что в любом цивилизованном обществе, начиная с глубокой древности, измена родине была и остается самым тягчайшим преступлением?

Игрок и эгоист по натуре, он думал только о сегодняшнем дне. А игра завела его слишком далеко. Ему улыбались полицейские чины, он сам улыбался им. Он еще не представлял, что собственными руками сломал свою судьбу.

5

Месье Легран походил на добродушного кудесника. Сегодня он был возбужден больше обычного, и в душе приведенного из тюремной камеры перебежчика затеплилась надежда.

— Поздравляю вас, месье, вы теперь свободный человек, — услышал Райму долгожданные слова.

Их значение пока имело самый прямой смысл: кончилось его нелепое пребывание в тюрьме.

Сладкая улыбка так и не сходила с лица месье Леграна:

— Теперь мы вам поможем. Вот вам сто франков на первое время.

Он отвез Райму в один из дешевых отелей, и новоявленный «человек без подданства» побежал в ближайший кинотеатр смотреть фильм «Вестсайдская история». И хотя на экране развертывались трагические события, душа у перебежчика ликовала, ему казалось, что жизнь повернулась к нему заманчивой стороной. Герои фильма говорили по-французски, и хотя он почти ничего не понял, но стал улавливать значение отдельных слов.

Возвращаясь в отель, у входа в метро он увидел спящих прямо на панели бездомных людей, вскоре он увидит и безработных, и бродяг, и проституток, но это его не трогало, он был занят только собою.

Месье Легран, к удивлению Райму, хорошо говорил по-русски. Лет ему было около пятидесяти, в молодости, во время второй мировой войны, он где-то был вместе с русскими военнослужащими и с их помощью быстро выучился говорить на русском языке. Так это или не так, Райму не очень занимало, главное — месье Легран вручил ему новые документы с правом на жительство и устройство на работу, обещал уладить все финансовые вопросы.

И он держал слово, ежедневно навещал своего подопечного, заводил нескончаемые беседы о сложности дел в мире. Но начинал всегда с личных вопросов — где Райму жил и работал до поездки во Францию, интересовался оставшейся в Пярну семьей и всегда возвращался, видимо, к излюбленной теме: как живут люди в Советском Союзе, много ли русских в Таллинне и как к ним относятся эстонцы.

— Скажите, дорогой месье Райму — вы ведь служили в Красной Армии, — на территории Эстонии дислоцируются крупные воинские части? Морской флот, авиация, ракетные установки? Не видели?

Райму устроили на маленький химический заводик в пригороде французской столицы — разнорабочим и нашли для него отдельную комнатку. И хотя месье Легран навещал его, жить стало трудно. Рабочий день на заводике длился до 10 часов, а платили не так уж много. После многочисленных вычетов чистыми оставалось у него 650 франков, но из них 250 он отдавал хозяйке квартиры — старушке-пенсионерке. Много уходило на оплату транспорта — автобуса, метро. А еще надо было и питаться, и обновлять гардероб. В душе нарастало недовольство: мечтал о безбедной шикарной жизни, а сам еле сводил концы с концами. Изнурительные, тяжелые дни работы на заводе складывались в недели и месяцы, и хоть месье Легран постоянно помнил о своем подопечном, ему от этого легче не становилось. Да и беседы с французом стали его раздражать.

Но однажды месье Легран пришел к нему с интересной новостью.

— Так, так, месье Райму, я думаю, что ваша карьера на химзаводе завершается. Вас ждут дела поважней!

У Райму загорелись глаза. Он сообразил, что кончился кем-то назначенный ему испытательный срок.

— Ваши друзья из американского посольства хотят предложить вам более интересную работу. Они вас не забыли.

Последнюю фразу месье Легран произнес подчеркнуто, почти торжественно. И Райму возликовал. Значит, кончились его страдания на этом проклятом заводишке, уже завтра он не пойдет на смену. Только это стало для него важным в тот момент, он даже не подумал, какой характер может носить работа, предложенная сотрудниками американского посольства. Главное — он заживет хорошо, в свое удовольствие. Войдет в ту обстановку блеска и роскоши, которую видел в телефильмах, в кино, на рекламных щитах, украшающих парижские улицы. Он перестанет завидовать блестящим молодым повесам, улыбавшимся ему с экранов.

И он сделал еще один роковой шаг по скользкому пути предательства, добровольно, по первому зову бросился в объятия заокеанских благодетелей.

6

По совету Леграна Райму регулярно посещал курсы французского языка и месяца через три-четыре довольно сносно говорил по-французски. Как говорится, жизнь заставит, жизнь всему научит. Конечно, плохо, что в средней школе он несерьезно занимался английским. Вот сегодня в сопровождении месье Леграна он шел в парижское бюро американской радиостанции «Свобода», а там английский пригодился бы. Впрочем, пока всюду, куда его приводили, с ним разговаривали по-русски. Да и сама радиостанция «Свобода», как выяснилось, располагается в западногерманском городе Мюнхене, а в Париже действует ее корреспондентский пункт.

— Вы когда-нибудь слышали об этой радиостанции? — еще раньше спрашивал предприимчивый француз своего подопечного.

— Нет, не слышал. По крайней мере, передачи ее не слышал ни разу. «Голос Америки», Би-би-си слышал, а «Свободу» — нет.

— Странно, что не слышали.

Райму плелся за своим «благодетелем», который так хорошо заботился о нем, но, в сущности, оставался для перебежчика непонятным, с таинственными связями и, видимо, немалыми возможностями. Тогда Райму еще мало знал о деятельности ЦРУ — американского Центрального разведывательного управления, не знал, как оно всесильно и вездесуще, не догадывался о связях месье Леграна с этой зловещей организацией. Он просто шел туда, куда его пригласили, и не задумывался над значением и тем более последствиями своих новых шагов, новых знакомств вдали от родины, Мысли о родине, о покинутой семье, о товарищах он отгонял. А то, что сами американцы наконец-то вспомнили о нем, даже льстило его самолюбию.

В уютно обставленных комнатах парижского бюро «Свободы» пришельцев встретили радушно. Высокая статная дама лет сорока доложила о них шефу. «Очень похожа на армянку», — подумал наблюдательный Райму. И не ошибся. Соня Мегриблян когда-то учительствовала в Ереване, но теперь имела французский паспорт и верой и правдой служила своим заокеанским хозяевам. Она свободно владела многими языками, а для секретарши шефа парижского бюро радиостанции «Свобода» это было немаловажно.

Еще по дороге сюда месье Легран проговорился, что шеф парижского бюро радиостанции «Свобода» мистер Макс Ралис является очень влиятельной личностью, имеет широкие полномочия от своего начальства, много разъезжает, принимает «гостей», сиречь предателей и перебежчиков, в Париже, Лондоне, даже Вашингтоне, в его распоряжении — огромные денежные средства. В воображении Райму возник образ могучего человека с начальственным басом, и он даже оробел перед предстоящей встречей.

В приемную к ним вышел маленький немолодой человек, очень подвижный и энергичный, с цепкими внимательными глазами и усами с проседью. Но голос — твердый, не терпящий возражений. «Какой шустрый старичок!» — подумал Райму, с интересом наблюдая своего будущего шефа, полковника ЦРУ, начальника «отдела по изучению аудитории и эффективности передач радиостанции «Свобода». Макс Ралис не только устанавливал контакты с советскими гражданами, вербовал перебежчиков, но и засылал в Советский Союз американских агентов под видом туристов, бизнесменов, деятелей культуры, занимался распространением антисоветской литературы. Но про это Райму узнает много позже, а сейчас Ралис изучающе смотрел на него, непрерывно двигаясь по комнате, словно хотел видеть перебежчика из СССР с разных углов зрения.

— Значит, никогда не слышали передач «Свободы»? Странно, странно. И жаль, конечно. Придется для вашего самообразования кое-что показать. Хотелось бы знать ваше мнение. Вы — свежий для нас человек, это — интересно.

По словам Ралиса, радиостанция «Свобода» — это беспристрастный, объективный источник информации о делах в мире. Она сообщает о таких событиях и фактах, о которых обычно умалчивают советская печать, радио и телевидение. Райму хорошо понял, какие события и факты имел в виду его новый благодетель, но скромно промолчал. И в голову ему не пришло, что даже это простое молчание или молчаливое поддакивание шустрому американцу тоже равноценно предательству.

Подарив карманного формата книжицу эмигранта, изданную заботами ЦРУ на русском языке, мистер Макс Ралис вручил будущему своему сотруднику тексты нескольких передач радиостанции «Свобода». Определилась плата: 100 франков за пять «мнений», то есть несложных рецензий.

Очень предупредительно встретила его на следующий день эффектная секретарша нового шефа. Внимательным был и сам мистер Ралис.

Тексты передач Райму не понравились — были они крикливы и бездоказательны, просто не интересны, и он сказал об этом Ралису.

Американец энергично протопал по кабинету, потом спросил в упор:

— Скажите, а больше вас ничто не смутило?

— Да нет…

— Вот и хорошо! — весело заключил мистер Ралис. — Рецензируйте еще.

Работа оказалась выгодной, за неделю он зарабатывал столько, сколько удавалось получить на химзаводе за целый месяц. И, главное, появилась надежда на добрые перемены. Что ценой предательства — об этом он не задумывался. Его несло на крыльях обстоятельств, и этим обстоятельствам Райму даже не пытался сопротивляться.

В конце мая 1967 года Райму пригласили в американское посольство в Париже для деловых переговоров.

Человек, все еще не утративший надежды на шикарную жизнь в свое удовольствие, он с радостью колотящимся сердцем вновь пришел к знакомому зданию. Огромные стеклянные двери будто сами распахнулись перед ним, в вестибюле ему уже улыбался высокий смуглый человек в безупречно сидящем на нем дорогом костюме.

Это был мистер Новак. Лет ему за пятьдесят, чернявый, выправка кадрового военного, разговор отрывистый, быстрый, словно перед строем. Неплохо говорит по-русски, но с каким-то характерным акцентом.

— Вы правильно решили, мистер Райму, остаться в свободном мире, — без обиняков объявил американец, — но это значит также, что обязаны помогать этому новому для вас миру. Ваши анкеты вполне удовлетворительны.

Райму вспомнил, как еще в самом начале сотрудничества с Максом Ралисом он несколько раз заполнял предложенные американцами анкеты, делал для них фотографии. Так вот для чего они требовались!

Мистер Новак, можно сказать, играл с Райму в открытую.

— Я — офицер американской разведки, — заявил он почти сразу ошеломленному его натиском «клиенту», — и должен кое-что проверить дополнительно.

Спохватиться бы тут Райму, вспомнить, против кого направлена главным образом деятельность сотрудников американской разведки — вспомнить о покинутой им Родине, семье, матери, об отце, который погиб под Великими Луками за правое дело, будучи бойцом Советской Армии. Но этого не случилось. Разинув рот, он слушал антисоветские разглагольствования американского разведчика, тщась сообразить, как сегодняшняя встреча повлияет на его дальнейшее благополучие. Правда, он не разделял той ненависти к Советам, к СССР, которая сквозила почти в каждой фразе мистера Новака, более того, находил, что Советская власть вообще не причинила ему ничего такого, за что ее следовало ненавидеть, — просто она не дала ему возможности жить в блеске и роскоши, в свое удовольствие, без постоянных напоминаний об ответственности и долге.

А на что он надеялся сейчас? Что Новак даст ему эти блеск и роскошь? Без всяких условий?

Если бы он был в состоянии отвлечься от мыслей «зажить шикарно», если бы он был в состоянии проанализировать выставленные американским разведчиком «условия», то мог бы понять, что здесь-то требуют не больше и не меньше как безоговорочной измены Родине, перехода на службу ее заклятым врагам. Не слишком ли высока плата за маячившую пока только в воображении будущую «роскошь и блеск»?

Да нет, жизнь еще мало стегала Райму, естественные для всякого нормального человека мысли пока не приходили ему в голову.

7

В середине июня 1967 года заканчивался контракт Райму с французами.

— Ничего, пусть это вас не волнует, — сказал ему мистер Новак. — В Мюнхене место для вас имеется, но вначале вы заедете во Франкфурт-на-Майне, предстоят кое-какие формальности.

Стояла отличная летняя погода, характерная для июня в странах Западной Европы. Прихватив свой коричневый чемоданчик с пожитками, Райму отправился на вокзал. На руках у него был билет в спальный вагон второго класса от Парижа до Франкфурта, оплаченный его новыми хозяевами. Просили не забыть, что на вокзале во Франкфурте его уже ждут, только пусть держит коричневый чемодан в левой руке, «Пари матч» — в правой. Походило все это на игру, и не умевший смотреть далеко вперед Райму охотно включился в нее.

Наутро встретил его, к удивлению Райму, сам мистер, Новак.

— Вот вам новые документы, с этого дня вас зовут мистер Джонсон, — сказал американец. — Не советую общаться с полицией, так что ведите благонамеренный образ жизни.

Его поселили в маленькой квартире неподалеку от железнодорожного вокзала. Квартира была неплохо меблирована, с ванной, с электроплитой в уютной кухне и холодильником, предусмотрительно забитым продуктами. Раз в неделю приходила уборщица.

Мистер Новак дал Райму номера двух своих телефонов — по одному он мог звонить днем, по другому — ночью. Но звонить почти не довелось, потому что на второй или третий день пребывания во Франкфурте перебежчика из СССР привезли в красивый особняк в центре города, и здесь началось то, чего Райму уж никак не ожидал.

Нет, нет, с ним обращались по-прежнему вежливо и даже учтиво, и он с интересом оглядел уютную гостиную, обставленную мягкой низкой мебелью, с дорогими картинами на стенах, куда ввел его мистер Новак. Навстречу поднялись три молодых американца.

— Садитесь, мистер Джонсон, пожалуйста, вот сюда, — указал ему Новак. — Предстоит серьезная беседа.

И начался первый изнурительнейший допрос, на котором от вежливости и учтивости не осталось и следа.

— Вы должны быть предельно откровенны, — с солдафонской прямотой потребовал мистер Новак. — Забудьте то, что было в Париже, здесь — американский контроль.

Райму позабавило то, что задают те же самые вопросы — о жизни в Эстонии, учебе, работе, отношении эстонцев к русским, о расположении воинских частей, связях с КГБ, — но теперь это называется «американским контролем». Откуда ему было знать, что во Франкфурте-на-Майне обосновалась одна из главных подрезидентур Центрального разведывательного управления США на территории ФРГ, что здесь американская разведка окончательно отбирает кандидатуры для работы на радиостанциях «Свобода» и «Свободная Европа», что здесь возникают идеи многих коварных шпионско-диверсионных операций американских спецслужб против Советского Союза и других социалистических стран.

За короткие часы прогулок Райму не успел хорошо разглядеть огромный западногерманский город, растянувшийся во обеим берегам реки Майн неподалеку от ее впадения в Рейн, не успел познакомиться со многими историческими достопримечательностями, которыми богат Франкфурт, потому что допросы начинались рано утром и продолжались до вечера с перерывом на обед и послеобеденный отдых на два-три часа.

В системе допросов тоже однажды наступил перелом. В это утро американцы встретили его несколько иначе, чем обычно, хотя существа перемены в их отношении к своей особе Райму не понял. Впрочем, мистер Новак с присущей ему прямотой расставил все по местам:

— Вы, надеюсь, понимаете, что наш контроль должен быть жестким, исключать провалы. Поэтому на помощь мы призовем технику.

Райму все понял. И уже довольно покорно переждал, пока молодые американцы ловко поставили ему датчики от оставшегося за спиной «детектора лжи» — на голову, руки и ноги.

— Теперь отвечайте односложно: «да» или «нет».

Вопросы задавал Новак — быстрые, четким отрывистым голосом.

— Вы жили в Эстонии? Хорошо учились в школе? Хорошая была работа? Вы — сотрудник КГБ? У вас есть сообщники во Франции? Явки? Вам нравится в свободном мире?

Быстро отвечая Новаку, Райму уловил некий порядок «работы». Вопросы были одни и те же — до трех десятков примерно, но задавались они в различной последовательности, то с начала, то с конца.

Видимо, мистер Новак остался в основном доволен проверкой. Перед ним сидел молодой человек без особых идейных принципов и привязанностей. И хоть пытался иногда принимать «позу», чтоб как-то поимпозантнее выглядеть, но это только игра. Такой тип обычно не доставлял особых хлопот своим американским хозяевам, ему можно было поручить любое дело, лишь бы содержали в тепле и довольстве.

Допросы с «детектором» и без него продолжались около трех недель, и уже не очень радовало Райму ни его жилье с набитым продуктами холодильником, ни учтивое обращение американцев. Но не вечной же будет эта пытка!

В один из «сеансов» Райму поймал на себе внимательный, изучающий взгляд мистера Новака. Не только изучающий, а даже удивленный какой-то. Может, тому и удивлялся американец, как легко этот с виду неглупый молодой человек «оттуда» дал опутать себя иностранной разведке, как податлив он их обработке. Почти год вели они парня из Советской Эстонии к порогу радиостанции «Свобода», деятельность и даже принадлежность которой неизменно окутывается туманом «сверхсекретности», хотя давно весь мир знает, что это самый настоящий радиодиверсионный филиал американского ЦРУ. Наверное, единственным человеком, который об этом не думал, был Райму. Старался не думать. И не знать того, что о нем думает сейчас мистер Новак, поймавший в свои сети очередную птичку с востока.

8

И вот — Мюнхен. Город, про который доводилось читать, что тут начинал свою «деятельность» Адольф Гитлер, что мюнхенские пивные были первыми «аудиториями» будущего германского фюрера.

Где-то здесь же действует радиостанция «Свобода». «Вас ждет там интересная работа», — напутствовал новичка мистер Новак. И Райму решил «попробовать». Он по-прежнему видел только первый ход и не думал, что последует за ним. Верил, что следующий ход обдумает потом, когда надо будет решать.

Райму в некоторой растерянности остановился перед новым, из стекла и бетона, пятиэтажным зданием на Арабелла-штрассе, протянувшимся своими несколькими блоками метров на двести, а то и на триста. Потом он узнает, что прямые коридоры проходят через все блоки этого здания, что под ним разместились большие подвалы с гаражами, а на этажах оборудованы огромные современные студии, более десятка редакций, готовящих передачи на языках народов Советского Союза, множество функциональных отделов, среди которых важное место занимал исследовательский. Именно в этом отделе и предстояло работать Райму.

Неутомимый Макс Ралис (полковник Макс Ралис — напомним для ясности) уже знал о его прибытии.

— Как доехали? Как самочувствие? Проголодались?

Вопросы сыпались на изумленного Райму, кажется, без единой паузы. «Ралис не в Париже, а здесь? Из-за меня? Или еще дела?» — машинально отвечая на вопросы, думал Райму, идя за американцем по длинным коридорам здания.

Вообще-то он обрадовался встрече — все-таки хоть один знакомый здесь уже имеется. Да и Ралис, непоседливый и шустрый, словно с заведенной внутри пружиной, не вызывал в нем отрицательных эмоций. Он уже привык к манерам и характерному говору мистера Ралиса, сильно напоминавшему еврейский акцент, считал, что мистер, видимо, из американских евреев, но, конечно, и не догадывался, что перед в им выслужившийся на поручениях ЦРУ Марк Израэль, родившийся в России и вывезенный родителями в Америку еще в двадцатых годах.

А коридоры огромного блочного здания РС были действительно бесконечными, по обе стороны высились обшитые железом одинаковые двери.

Поднялись на верхний этаж кафе. Макс Ралис подошел к широкому окну. Райму увидел вдали цепи лесистых гор.

— Альпы! — сказал Ралис. — Зимой будете из этого окна определять, стоит ли встать на лыжи. Это будут отличные прогулки, коллега!

Он впервые назвал перебежчика коллегой.

Еще один «коллега» сидел за дальним столиком полупустого кафе. Он сосредоточенно, словно отрабатывая урок, помешивал ложечкой кофе со сливками и даже не посмотрел на вошедших.

— Ваш будущий коллега Лев Оскарович Бек, очень опытный наш сотрудник, — кивнул в его сторону Макс Ралис.

Дымящийся кофе уже стоял перед ними. Почему-то Райму вдруг вспомнил, как во Франкфурте ему, опутанному датчиками «детектора лжи», задали вопрос:

— Вы состояли в Коммунистической партии?

И он ответил дрогнувшим голосом:

— Да.

А сейчас его «коллегами» стали самые ярые антикоммунисты.

Он еще узнает, кто такой Лев Оскарович Бек, невозмутимо допивавший свой кофе за дальним столиком. От него услышит название зловещей антисоветской организации — НТС, т. е. Народно-трудовой союз, созданный из бежавших из России белогвардейцев, пополненный позднее бывшими карателями, власовцами и другими военными преступниками времен Великой Отечественной. Не один из них с распростертыми объятиями был принят в штат сотрудников радиостанции «Свобода», и тот же мистер Ралис относился к ним с большей симпатией, чем к простым перебежчикам типа Райму.

Спустя много лет он будет оправдываться, что сам не стряпал антисоветчины, что вся его роль сводилась к изучению советских центральных и республиканских газет с молодежным уклоном. Он не выступал с заявлениями, не был ни диктором, ни комментатором РС, но он служил в аппарате враждебной организации, отравлявшей своим вещанием атмосферу вокруг нас, вокруг нашей страны. Взрослый человек не мог этого не понимать.

Райму несло по наклонной, и он не стремился где-то остановиться, оглянуться, за что-то уцепиться и притормозить.

Теперь он понял, что значили «широкие полномочия» Макса Ралиса. Занимая пост начальника отдела по изучению аудитории и эффективности передач радиостанции «Свобода», он сам без конца разъезжает, встречается с интересующими РС (считай — и ЦРУ) людьми по обе стороны Атлантики, изучает, вербует. И отдел его практически один из главных на «Свободе». Через него проходят все, кто остается работать здесь.

Было необычно видеть, что быстрый, очень подвижный Ралис спокойно сидит за столиком, и, кажется, с удовольствием пьет кофе. Но это нужно было для акклиматизации Райму в новых условиях. Ралис говорил ему о будущих обязанностях, об открывающихся широких возможностях побывать по поручению РС в различных европейских странах.

— Вы можете много путешествовать, а это, поверьте, не каждому дано!

Если б уже тогда знал Райму, какую цену заплатит он за свои «путешествия»!

В разгар «холодной войны» были созданы в западногерманском городе Мюнхене радиостанции «Свобода» и «Свободная Европа». Их голос тут же вплелся в хор западноевропейских радиостанций, вроде «Немецкой волны», английской «Би-би-си», разносивших ложь и беспардонную клевету на Советский Союз и другие социалистические страны, а вскоре стал самым громким. Изобретательности в антисоветской стряпне новых радиостанций можно было только удивляться. И хоть многие годы говорилось о частном характере «Свободы» и «Свободной Европы», их независимости от администрации США, но вскоре стало совершенно ясно, что существуют они на деньги ЦРУ и вдохновляются тоже этим главным шпионским центром Америки. Когда маскироваться стало уже невозможно, был создан так называемый «Международный Совет радиовещания», призванный направлять деятельность «Свободы» и «Свободной Европы». Потом обе радиостанции уравняют в правах с «Голосом Америки», подведомственным правительству США, и попытаются доказать, что к ЦРУ они не имеют никакого отношения. Их даже разместят под одной мюнхенской крышей в Английском парке (Энглишер гартен, 1) и заявят, что задачей РС—РСЕ является установление конструктивного диалога с народами Советского Союза и других социалистических стран. «Забудут» только сказать о маленькой детали: что все отделы здесь возглавляются штатными сотрудниками ЦРУ, вроде Макса Ралиса, а вместо «конструктивного диалога» обе радиостанции имеют поручение включать в передачи больше материалов с критикой внутренней и внешней политики советского руководства, подрывать авторитет социалистического строя и сеять недоверие между социалистическими странами.

А сейчас Макс Ралис сидел за одним столиком с перебежчиком «оттуда». Уж он-то лучше всех знает, какие кадры, кроме самих американцев, работают в этом огромном доме на Арабелла-штрассе. От предателей до военных преступников, вышколенных еще гестапо и послуживших не одному разведывательному органу.

Конечно, этот парень из Эстонии не орел, но его можно использовать на читке советских газет и соответствующей обработке полученной негативной информации. Был комсомольским работником? Тем лучше — со знанием дела будет листать «Комсомольскую правду», эстонскую «Ноорте Хяэль» и другие газеты. А если еще возьмется их комментировать…

Мистер Ралис пока считал, что он завербовал для «Свободы» нужного человека.

Райму молча слушал шустрого американца, прикидывал, что и как будет делать. Но Ралис все-таки не мог бесконечно сидеть без движения, он резко поднялся.

— Идемте в ваш отдел, — сказал он тоном, не допускавшим возражений. — Доктор Бойтер подробнее объяснит вам ваши обязанности.

9

Где-то в заоблачных высях, по крайней мере для Райму, витала тень тогдашнего директора РС доктора Вальтера Скотта. Надо же — имя и фамилия совпадают с именем и фамилией знаменитого английского писателя. Только автор «Айвенго» и других замечательных книг был гуманистом, а здесь, на Арабелла 18—20, от имени директора «Свободы» новичку дали подписать бумажку, в которой объявлялось, что в случае разглашения данных о характере своей работы на РС виновный наказывается штрафом в десять тысяч долларов или тюремным заключением на десять лет.

Прочитав этот текст, Райму на миг почувствовал легкий озноб в плечах и груди, но бумагу подписал. Он уже понял, что здесь все вершится под покровом тайны, заметил, что американцы не называют должностные звания и даже фамилии работников, многие руководители отделов и их заместители надолго отлучаются по делам — и никто не спрашивает, где они были. Всякие совещания проводились только за закрытыми дверями. Вся работа организована так, что почти исключались контакты между работниками разных отделов — кроме случаев, когда это необходимо для выполнения задания.

Директором исследовательского отдела, готовившего аналитический материал для всей РС, был тогда гражданин США Альберт Бойтер, доктор права. За плечами этого человека среднего роста и среднего возраста была служба в Управлении тайных операций ЦРУ, отдел исследований он возглавлял с 1955 года и поднаторел в своем деле. Потом он станет советником директора по планированию и «особым проектам», а на его место придет из центрального аппарата ЦРУ другой американец — племянник известного деятеля…

Вот в этом важном отделе РС и предстояло показать свое прилежание Райму.

Первая встреча с доктором Бойтером произвела на перебежчика впечатление. Сорокалетний респектабельный мужчина с короткой стрижкой волос, директор исследовательского отдела ходил всегда в хорошо отутюженном костюме, при галстуке, с людьми обычно общался через своего секретаря, никому не позволяя забывать, что он здесь начальник. Почему-то он называл себя доктором русской литературы, хотя далеко не в совершенстве владел русским языком.

Первый разговор шел в присутствии заместителя директора, тоже американца, Питера Дорнана, более доступного, живо интересовавшегося всевозможными европейскими проблемами.

Эти люди хорошо знали, чего они хотят, а именно — увидеть в каждом сотруднике преданного американской разведке работника.

Доктор Бойтер долго говорил о высоком предназначении радиостанции «Свобода», дающей якобы порабощенным коммунистами народам оперативную и объективную информацию о событиях в мире, разоблачающую «происки Кремля». Это благородная миссия, и господин Райму должен гордиться, что он удостоен чести стать штатным сотрудником РС.

— По секрету скажу вам, — понизив голос, разоткровенничался новый босс, — все американские президенты, включая ныне здравствующего, являются членами совета РС.

У Райму перехватило дыхание. Уж если президенты США проявляют такой интерес… Куда же он попал на самом-то деле и будет ли отсюда выход?

Нет, до раскаяния было еще очень далеко. Просто почувствовал холод проруби, в которую предстояло броситься.

Как уже говорилось, в отделе доктора Бойтера поручили Райму «исследовать» проблемы молодежи в Советском Союзе — по советским газетам и журналам. А также проблемы спорта и туризма. «Комсомольская правда», «Советский спорт», эстонская «Ноорте Хяэль» и молодежные газеты Литвы, Латвии, Эстонии, выходившие на русском языке, уже с утра лежали на его столе в рабочем кабинете на втором этаже. «Исследование» шло по определенной схеме: выискать и скопировать заметки и статьи с критикой каких-то недостатков, не пропустить данные о новых назначениях и перемещениях руководящих работников, занести их в специальную картотеку. Вот, например, описывается конфликт молодого ученого с начальником лаборатории. Райму почесал в затылке: раз газета выступила — порядок будет наведен, это он знал по собственному опыту. Но нет, надо записать в карточку. Потом один из его «коллег» напишет, оттолкнувшись от этого факта, хлесткую статейку о том, как в СССР зажимают молодых ученых. Статейка пойдет в эфир, успех ей обеспечен.

А вот генерал А. Б. Павлов был почетным гостем у комсомольцев ленинградского предприятия. Занесем в карточку! Со всеми данными о генерале! В эфир пойдет материал о раздувании военного психоза среди советской молодежи, а то и что-нибудь похлеще!

Если в первое время Райму еще задумывался над тем, как его «коллеги» из редакций РС препарируют и извратят извлеченный из его картотеки факт, то скоро он стал выполнять свое дело «квалифицированно», глаз его научился быстро отыскивать на газетной полосе именно то, что хотели видеть доктор Бойтер, его заместитель Питер Дорнан, сотрудники других отделов. И конечно же — его главный покровитель Макс Ралис. С волками жить — по-волчьи выть!

И он «выл», как то было заведено на «Свободе», где каждый думал о себе, каждый потихоньку бурчал про незаслуженные обиды, нанесенные бесцеремонными хозяевами радиостанции — американцами, каждый молча зализывал ушибы, полученные в неожиданно возникавших перебранках с «коллегами» из других отделов.

Для Райму рабочий день начинался в 9 часов со слов «Доброе утро, доктор Бойтер», а в 17.30 он покидал отдел со словами «До свидания, доктор Бойтер».

Жил в доме неподалеку от радиостанции, мечтал обзавестись собственным автомобилем — деньги теперь водились, но не столько, чтоб наскрести на новую машину. По счастливой случайности приобрел старенький «опель», перебрал по винтику, отремонтировал собственными руками — ведь когда-то был шофером, кое-что знал и умел. Теперь в свободное от неправедных «трудов» время можно было и укатить с какой-нибудь подружкой за город.

Особых привязанностей не имел, общался иногда с соседями-немцами, которые, кстати, не очень-то одобряли его работу на «Свободе». Для них обе американские радиостанции в Мюнхене, и «Свобода» и «Свободная Европа», были скорее бельмом на глазу, чем какой-то достопримечательностью, но об этом старались не говорить…

Не приносила душевного спокойствия и обстановка на радиостанции. Прямо-таки патологическая, почти необъяснимая нелюбовь сотрудников национальных редакций друг к другу угнетала Райму, он не видел хоть какой-нибудь перспективы на перемены к лучшему, постоянно чувствовал, что ходит словно под душным колпаком, опрокинутым над ним и над всем зданием РС. И не удивился, когда один из его «коллег» за очередной попойкой сказал:

— Здесь все фальшиво, все. И каждый день ждешь, что вот именно сегодня с тобой что-то должно случиться.

10

В качестве корреспондента РС он побывал в разных странах Европы, а после поездок садился за советские газеты и журналы и скрупулезно, аккуратно заносил в карточки факты негативных явлений, конфликтов, перемещений комсомольских работников — до первого секретаря ЦК ВЛКСМ включительно.

Нездоровое оживление вносили сообщения об освобождении от должности или понижении того или иного работника. Особенно злорадствовала в такие дни одна полногрудая дама, называвшая себя москвичкой. Иногда Райму пытался объяснить, что не всякое перемещение в Москве или столицах союзных республик является понижением, но ему никто не верил. И он вдруг ясно понял, что у всех этих всезнающих отщепенцев и особенно у тех, кто не знает советской действительности, сформировалась своя модель нашей страны, которая живет по каким-то странным, выдуманным каждым законам, только не так, как на самом деле.

— Вы вспомните, — говорил новичку и мистер Бойтер, — совпадают ли официальные выступления руководителей в вашем районе с тем, что они говорили в узком кругу. Чем они отличаются? Слышали что-нибудь?

То есть деятелям РС очень хотелось бы убедиться, что в СССР даже партийный руководитель с трибуны говорит одно, а для друзей — другое…

Иногда Райму читал очерки, статьи об интересных делах молодежи, успехах молодых инженеров, научных работников, простых рабочих. Читал, конечно, только то, что привлекало его внимание какой-то новизной, неожиданностью. Вечером в кругу новых друзей пытался блеснуть знанием удивительных фактов из жизни советской молодежи:

— А вот сегодня в «Комсомолке»…

И вдруг чувствовал, что его «коллег» абсолютно не интересовало то, что он вычитал сегодня в «Комсомолке». И вообще никого на РС не интересовало, как живут люди в Советском Союзе, их занимали только те факты, которые можно было препарировать в определенном духе и запустить в эфир через свою зловонную радиокухню.

Жизнь Райму, как и других «сотрудников» РС из эмигрантского охвостья, не отличалась большим разнообразием. Каждый боялся оступиться, вызвать каким-то нечаянным действием гнев американцев, ибо все ключевые посты на радиостанции «Свобода» занимали исключительно сами янки, а их отношение и решения бывали непредсказуемы и категоричны. Под внешней вежливостью всегда могли обнаружиться острые иглы неудовольствия, а то и хуже.

Райму сблизился, если это можно назвать сближением, с несколькими такими же, как он, беглецами из Советского Союза. Бывший москвич Олег Туманов убежал с военного корабля во время визита советских моряков в Средиземное море, Геннадий Плошкин был машинистом торгового флота и покинул свое судно во время стоянки в Копенгагене, Джерри Сухан и Тигран Мегриблян просто не касались темы покинутой ими Родины.

Вот в этой компании, закончив дела на РС, ходил Райму пить знаменитое мюнхенское пиво или белое немецкое вино на Леопольд-штрассе или навещал одну из многочисленных харчевен в Английском парке. Нередко попойки длились до утра…

А потом опять — газеты, картотека.

Доктор Бойтер всерьез заводил разговор о выступлении Райму по радио — хочешь на русском, а еще лучше на эстонском языке, — ведь мощные передатчики «Свободы» несли в эфир изготовленную в ее редакциях «правду» на шестнадцати языках народов СССР все двадцать четыре часа в сутки. Как ему удалось устоять — никто не знает. Потом он будет цепляться за этот факт как за один из главных, чтобы в глазах советских людей и советского правосудия хоть как-то преуменьшить свою вину перед Родиной.

— Ты не хочешь выступить по радио? На родном языке? — удивлялся «специалист» по советской литературе Лев Оскарович Бек.

Удивлялся и злился. Злился на то, что равнодушно отнесся этот странный эстонец к идеям его любимого НТС, то бишь реакционного Народно-трудового союза.

А эстонец уже хорошо присмотрелся ко всем этим беглецам и отщепенцам, бывшим и нынешним «ловцам удачи», давно убедился, как не сладка жизнь эмигранта даже в лоне столь влиятельной организации, как радиостанция «Свобода», и как не свободны на этой «Свободе» люди в своих поступках и мыслях, жесткие требования полной отдачи антисоветским, антисоциалистическим идеям, исходившие от американцев, от их полумифического, но тем не менее осязаемо реального хозяина (читай — ЦРУ) довлели над каждым сотрудником.

При всей своей общительности вскоре Райму понял, как он здесь одинок, какие они все чужие и жестокие — его «коллеги». И он для всех чужой, никому не нужный человек. В том числе и мистеру Ралису и доктору Бойтеру нужен лишь для осуществления их далеко не благородных целей. Они пользуются им как вещью, которую потом можно выбросить за ненадобностью. Такие фокусы на РС случались.

И в доме, где он жил, не все обстояло благополучно. Однажды соседи-украинцы праздновали день рождения и пригласили Райму. А рядом жил еще русский, и тоже эмигрант, как они. Но его не пригласили. Простодушный эстонец удивился.

— Зачем он нам нужен — русский? — с неприязнью ответили хозяева праздника. — Мы, украинцы, русских не приглашаем. Вот ты — эстонец, это другое дело.

Вспомнились Райму дикие сцены ругани и даже драк между эмигрантами из Советского Союза. Вспомнились скандалы, нередко возникавшие в здании РС — между сотрудниками национальных редакций. Не избежали этого порока деятели Прибалтийского «региона». Ни латыши, ни эстонцы, ни литовцы, собравшиеся под одной крышей «Свободы», не питали друг к другу нежных чувств.

Знакомый мюнхенский адвокат, с которым они вместе побывали в Испании, предложил Райму бросить его зловонную радиокухню и попытать счастья на одном из принадлежащих Испании Балеарских островов.

— Триста двадцать дней в году — солнце, прекрасный уголок Средиземноморья! — нахваливал господин Блом прелести будущего бизнеса. — Откроем отель для туристов с рестораном и баром, будешь преуспевающим барменом.

На РС в те дни кто-то занес слух о ее скором закрытии: в мировой прессе остро дискутировался вопрос о пребывании американских войск в Европе.

— Откажутся американцы от ваших услуг, откажутся, — говорил Блом, узнав о заботах своего молодого дружка. — Идите к своему Бойтеру, уговорите отпустить вас!

Даже Лев Оскарович Бек, к удивлению Райму, покачал седой головой и, думая о чем-то своем, неожиданно сказал:

— Уезжайте, молодой человек, уезжайте!

Кто знает, как бы отнесся к просьбе Райму мистер Бойтер, если бы его подчиненный проявил больше способностей в антисоветской стряпне на РС. Но, похоже, ценным кадром для руководителей «Свободы» Райму не стал, и его отпустили, взяв подписку о неразглашении секретов своего шпионско-злопыхательского заведения. Ведь спецслужбы США достанут тебя, в случае чего, хоть со дна моря, чтобы предъявить штраф на 10 тысяч долларов или упрятать за решетку на 10 лет!

11

Испания славится устойчивой погодой, памятниками седой старины, ее города и провинции окружены романтическим ореолом и привлекают до двадцати миллионов туристов в год. А лежащие в Средиземном море неподалеку от ее восточного побережья острова Мальорка, Менорка, Ивиса из Балеарского архипелага, несмотря на небольшие размеры, добавляют к этому потоку еще полтора миллиона.

Мюнхенский адвокат Блом поначалу рассчитал все верно, вложив один миллион марок в свое «дело». На Ивисе он купил отель, организовал рекламу, и Райму показалось, что наконец-то он получит то, о чем мечтал всю свою предшествующую жизнь.

Но не один Блом был таким умным. Приток туристов на Ивису привлек крупные фирмы, которые быстро застроили весь остров гостиницами и дачами, не очень заботясь о чистоте прибрежных вод. И за пять-шесть лет прекрасный зеленый остров утратил свою девственную красоту и романтическую привлекательность, и туристы все меньше и меньше стремились здесь задержаться.

Зато за пять лет жизни на Ивисе эстонский «бизнесмен» увидел в действии капиталистические законы конкуренции, банкротств, угасания еще вчера процветавших владельцев роскошных отелей, ресторанов и баров.

Восемь месяцев в году длился туристский сезон на Ивисе. Целыми семьями приезжали сюда испанцы и становились основной рабочей силой по обслуживанию веселящихся богатых европейцев и американцев. Владельцы дач и гостиниц в погоне за прибылью старались перещеголять друг друга в изобретательности, открывая новые виды и формы обслуживания, и прогорали один за другим. Так, быстро обанкротилась группа немецких врачей, не достроившая сверхмодного отеля.

— Если не можешь перехитрить друга — в бизнесмены не годишься, — горько признался своему бармену адвокат Блом.

И Райму понял, что даже у преуспевающего бизнесмена никогда не может быть уверенности в успехе, в завтрашнем дне.

Работать приходилось много, иногда чуть ли не круглосуточно — завлекая, заискивая перед разными красотками и их «папами» с толстыми кошельками, и нельзя позволить себе расслабиться, хоть на миг утратить бдительность. Два года работал он в компании с адвокатом, но однажды ему показалось, что компаньон нечестно делит прибыль.

— Какая прибыль? Какие проценты? — взволновался Блом. — Разве ты не видишь, что за доходы мы получаем? Какие проценты с них снимешь?

В общем, «бизнесмены» расплевались, Райму покинул свой пост организатора работы баров. Хотел завести собственное «дело», но тут же прогорел. Тогда устроился в Немецкий клуб на побережье Ивисы — тренером по водному спорту и заведовал дискотекой. Днем обучал желающих искусству хождения на водных лыжах, а вечером занимал место за стереопультом танцевального зала. Программа в дискотеке менялась по дням недели, но сутки складывались в один беспрерывный адский праздник. Огонь цветных прожекторов, гром музыки и сверкание серебристых волн за водными лыжами преследовали его даже во сне.

А в межсезонье вообще нечем было заняться — проедал накопленное за лето. И неизвестно, чем бы его «бизнес» закончился, если бы не вмешались испанские власти. Они решили особо не церемониться с иностранцами, которые отнимают заработок у их соотечественников. Конечно, с капиталистами, с важными господами разговор был другой, а вот с подобными Райму перекати-поле можно было и не разговаривать.

С ним и не стали разговаривать. Полицейский чиновник был категоричен:

— Вам следует поискать другое место для вашего бизнеса.

И дал жесткий срок для выезда.

В общем, бизнесмена из Райму не получилось. Распродав имущество, он наскреб кое-какие деньги и за тысячу долларов купил билет в Канаду. Но эта страна готовилась тогда к Олимпийским играм и ограничила въезд иммигрантов. Райму удалось получить кратковременную туристскую визу. Но для этого пришлось купить и предъявить обратный билет — на вылет из Канады в Европу. Только тогда в его паспорте «человека без подданства» появилась отметка о том, что владельцу сего документа разрешается пробыть на территории Канады 45 суток и ни часом больше.

Он легко собрал свои пожитки в маленький чемоданчик — уже привык к неприхотливости и к неожиданным поворотам судьбы. Но годы сделали свое. Четвертый десяток человеку пошел, а у него — ни дома, ни семьи, ни постоянной надежной работы. Мысли все чаще возвращались к столь позорно покинутой им Родине — чем и кем бы мог стать к этому времени он на родной земле? Да нет, нельзя ему возвращаться. Сам, добровольно стал эмигрантом, сам обрек себя на эту жизнь никому не нужного человека.

Самолет совершил посадку в Бонне.

Опять — ФРГ, куда ему еще податься?

Но в ФРГ оказалось не просто получить работу. Экономический бум шел на убыль, к эмигрантам отношение стало прохладным. В паспорте должно быть разрешение полиции — только тогда эмигрант имел право обратиться на биржу труда.

Чиновник долго вертел в руках его паспорт человека без подданства — кажется, готов был попробовать на зуб, как фальшивую монету, и вдруг с размаху влепил на нужной странице жирный оттиск штемпеля.

— Считай, что тебе повезло!

Ему действительно повезло. Поколесив по разным городам, начиная с Мюнхена, он обосновался в Гамбурге, где по частному объявлению устроился шофером и экспедитором на одном из подсобных предприятий торговой базы. Но место оказалось ненадежным. Пришлось вернуться в Мюнхен.

Старинный город, являвшийся столицей Баварии, где бессменно в течение десятилетий правил Франц Иозеф Штраус, председатель христианско-социального союза, жил своей обычной жизнью, в которой много было тайн и преступлений. В одной торговой базе его взяли шофером — развозить по списку заказанные богатыми гражданами покупки…

По старой памяти завернул однажды на Арабелла-штрассе, и не нашел свою бывшую «контору» на старом месте, хотя знакомое здание охранялось теми же американскими охранниками. Радиостанция «Свобода» переехала в другое здание из стекла и алюминия, заново отремонтированное и окруженное кирпичным забором и металлическими сетками с колючей проволокой — под одну крышу с радиостанцией «Свободная Европа». Теперь этот шпионско-диверсионный центр именовался РС—РСЕ, т. е. радиостанции «Свобода» и «Свободная Европа». Первая ведет вещание на языках народов СССР, вторая одурманивает своей клеветнической программой народы других социалистических стран Европы. Строгое разграничение функций…

Оно раскинулось на большой территории — это общее здание РС—РСЕ, став особой приметой Английского парка. С некоторой робостью шагнул Райму через центральный вход в огромный холл. Потом он стал бывать тут часто, даже подрабатывал. Познакомился с созданной недавно эстонской редакцией. Ее руководитель, приехавший из Швеции некий Террас, рассказал Райму, как бывшему сотруднику РС, о заботах своей редакции.

— В штате всего пять человек, а работать приходится очень много, — жаловался он бывшему соотечественнику. — Ежедневно программа рассчитана на 45 минут, но где взять свежую информацию, когда никаких связей с Эстонией у нас нет. Используем советские газеты, эмигрантские издания эстонцев в Канаде и Швеции, прокручиваем нашу программу по нескольку раз в сутки…

«Да, невесело вам живется! — подумал Райму, выслушав очередные излияния Терраса. — Хоть и в новом здании…»

Гнетущую обстановку, неуверенность сотрудников — неамериканцев в завтрашнем дне на РС—РСЕ Райму увидел невооруженным глазом. Даже в маленькой эстонской редакции он не обнаружил ни спаянности, ни дружбы. Как-то особняком держались помощник Терраса Пеэтер Ристсоо и диктор Рихо Месилане. Почти вслух говорили о непорядочности, аморальности пьяницы и бабника Яана Пеннарта, возглавлявшего в то время прибалтийские редакции. И хоть действовали эти редакции под началом одного человека, но на контакты друг с другом не шли — каждый помнил только свои интересы. «Сидят, как крысы вокруг рождественского пирога», — подумал Райму, убедившись, что на мюнхенской радиокухне стало еще хуже, чем пять лет назад.

Жизнь его в «свободном мире» явно не складывалась. Не складывались отношения с новыми приятелями — случайными знакомыми по вечерним «прогулкам», появились долги. За бутылкой виски все становились щедрыми, а после вытрезвления объявляли жесткие, нереальные сроки уплаты ссуд. Да еще угрожали расправой, если не рассчитаешься своевременно.

Вновь и все чаще стали приходить мысли о возвращении на Родину. «Никому здесь не нужен, ни одной близкой души».

Вернуться тоже было не просто. Понимал, что нашкодил. Простят ли ему его тринадцать лет «сладкой» жизни на Западе, его сотрудничество с врагами Советского Союза? А если осудят, то сколько дадут?

В груди застревал холодок. Что лучше — влачить жалкое существование никому не нужного эмигранта, дрожать перед неизвестностью — будут ли завтра работа и хлеб, или отбыть положенное за «ошибки молодости» и потом жить среди своих и на своей, родной земле?

Вспомнился химический заводик в пригороде Парижа, где «вкалывал» иногда по десять часов в сутки. Странные все-таки порядки у капиталистов: за воротами тысячи людей, согласных на любую работу, а здесь выжимают соки с утра до вечера из тех «счастливчиков», с которыми заключен контракт.

Если вернется на Родину — что ему будет? Придется ли еще труднее, чем на парижском заводике? Больше пяти лет, наверное, ему не дадут, а это уж как-нибудь переможет, отработает.

Бродя по дальним кварталам Мюнхена, наткнулся однажды на русскую колонию. Да-да, тут проживает много русских — древних старичков и старушек из «бывших», удравших из России после Октябрьской революции, и их многочисленных потомков.

Райму пытался заговорить с группой парней, собравшихся в сквере. Они удивленно смерили его недоброжелательными взглядами, возмущенно затараторили по-немецки.

— Я — русский, из Советского Союза, — тыкал он себя в грудь, пытаясь заинтересовать окружавшую его компанию молодых повес. — Эстония — есть такая республика.

И вдруг понял, что эти русские парни не знают русского языка!

А дни летели.

На РС появились новые редакции и отделы, радиостанция, как и РСЕ, как «Голос Америки», теперь официально финансировалась из государственного бюджета США — до 80—100 миллионов в год, но ключевые посты здесь по-прежнему принадлежали офицерам ЦРУ и невидимые нити еще крепче связывали здание в Английском парке Мюнхена с Вашингтоном, Нью-Йорком, столицами натовских государств. Отдел по изучению аудитории и эффективности передач под именем «бюро Ралиса» переместился в Париж, его филиалы были в Риме и Лондоне, а сотрудники шныряли по причалам и улочкам Гамбурга, Амстердама, Лиссабона, куда заходили суда из Советского Союза и других социалистических стран и где можно было натолкнуться на потенциальных предателей и отщепенцев, столь милых сердцу деятелей ЦРУ — подлинных хозяев РС—РСЕ.

12

В одном из южных колхозов Эстонии в ноябре 1979 года появился новый шофер. Роста выше среднего, плотный, с какими-то настороженными светло-синими глазами. Впрочем, шофер как шофер, ничего в нем особенного не было, и появление его прошло бы не столь заметно, если б не передача Эстонского телевидения.

На экранах телевизоров появился хорошо известный телезрителям комментатор — обстоятельный, обычно раскованный и неторопливый. На сей раз в студии напротив него сидели трое: молодая, красивая женщина с аккуратной прической — тоже хорошо знакомая эстонской публике актриса, известный журналист и колхозный шофер.

Именно с ним начал беседу телекомментатор.

Все трое побывали во многих странах Европы, могли рассказать о достопримечательностях Парижа, Вены, Рима, но, как оказалось, очень по-разному их видели. Актриса и журналист знакомились с жизнью, обычаями, культурными достижениями народов Франции, Австрии, Италии, вынесли немало ярких впечатлений о посещении театров, выставок, картинных галерей, вспоминали с изрядной долей юмора мелкие недоразумения и смешные ситуации, в которые они попадали за границей, и говорили они об этом непринужденно и откровенно, а третий собеседник явно волновался, часто опускал глаза долу, путался в ответах.

Тогда, много лет назад, они были вместе — туристы из Советского Союза. И парижские улицы, Лувр, Эйфелеву башню осматривали вместе, слушали концерты, веселились — ведь были молоды, были счастливы. Полные впечатлений вернулись домой. Все, кроме него, нынешнего шофера. Он домой не вернулся.

И теперь рассказывал о своей службе на американской радиостанции «Свобода», о проверке на детекторе лжи, о близком знакомстве с деятелями Центрального разведывательного управления США, заправлявшими всеми делами мюнхенской радиостанции.

Не сладкой вышла его жизнь в «свободном» мире, не простым было и возвращение. Первую попытку сделал в Бонне. Не вышло. Из Гамбурга туристом отбыл в Хельсинки, но Финляндия без соответствующей визы не приняла беглеца — пришлось тут же перебраться в Швецию, благо туда пускали без всяких проверок. Хотел в качестве туриста выехать в СССР, подал заявление — и получил отказ в визе. Тогда обратился в Советское посольство в Стокгольме. На сей раз с необычайным нетерпением ждал ответа, обдумывал дальнейшие ходы — если откажут. Двинуть в Южную Америку? Из Стокгольма в Гамбург, из Гамбурга — в Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айрес. Порты, о которых много слышал. Слышать-то слышал, да кто его там ждет — еще одного притязателя на место под южным солнцем, которых тут и так хоть пруд пруди.

Он едва сдержал слезы радости, благодарности, умиления, когда сотрудник нашего посольства вручил ему документы и билет на теплоход «Антонина Нежданова», следовавший из Стокгольма в Таллинн. Он почти бегом бежал к причальной стенке, где стояло огромное белоснежное судно под советским флагом. В три секунды поднялся по трапу. Он словно боялся, что где-то на пути к родине возникнет маленький, шустрый мистер Ралис или внушительный, рослый мистер Новак, но нет — путь к свободе, к настоящей свободе был уже открыт.

«Пять лет дадут, не больше!» — лихорадочно соображал он, сходя с судна в Таллинне, сходя на преданную им, бездумно оставленную родную землю.

Он и перед камерами в студии телевидения все еще не мог снять с себя напряжения, владевшего им последние месяцы.

На другой день после телепередачи начальник колхозного гаража как бы между прочим сказал ему:

— А мы тебя вчера видели…

Райму отвел глаза.

13

Прошло шесть с лишним лет после возвращения «оттуда», надо бы начать нормальную жизнь, но те тринадцать лет, с двадцати шести до тридцати девяти, изломали его судьбу, сильно повлияли на его психику — его давит к земле тяжкий груз содеянного, его поднимают с постели воспоминания. Он еще не может забыть ни изнурительного труда на химическом заводике в Париже и поисков работы в Гамбурге, Бонне, Мюнхене, он все еще с видом делового человека может подсчитать проценты необходимой прибыли, чтобы выстоять в конкуренции владельцев отелей, дач, ресторанов и баров на экзотическом острове Ивиса, он слышит голоса Макса Ралиса, доктора Бойтера, Джорджа Бэрри и других деятелей РС, наставлявших его искусству в ясный день наводить тень на плетень и из мелких частных фактов, вычитанных из советских газет, делать далеко идущие антисоветские выводы…

Его научили многому, и потому он никак не может стряхнуть с себя усвоенные в капиталистическом мире привычки. «Если не можешь перехитрить друга — в бизнесмены не годишься!» — так говаривал его «компаньон» на Ивисе Блом. Но Райму, кажется, пошел дальше — перехитрил самого себя.

Как-то в газете прочитал свежие новости из Мюнхена. Круглые сутки засоряют эфир 46 мощных радиопередатчиков «бесприбыльной» радиовещательной компании «Свобода» — «Свободная Европа». В 1984 году бюджет их достиг 112 миллионов долларов, но хозяевам из ЦРУ и этого не хватило — по инициативе президента Рейгана РС—РСЕ добавили еще 21 миллион. Размах, ничего не скажешь!.. Но ведь надо оплатить новейшее оборудование, которым оснащена РС—РСЕ, надо прокормить ее 1750 сотрудников, надо раскошеливаться и на вербовку новых агентов и корреспондентов.

Сменилось руководство мюнхенской радиостанции. Исполняющим обязанности директора РС назначен опытный советолог Николас Васлеф. А бывший ее директор Джордж Бейли стал специальным консультантом по вопросам пропаганды на РС—РСЕ. Говорят, ему покровительствует сам Фрэнк Шекспир — нынешний председатель Совета международного радиовещания, куда в свое время был выдвинут директор «Свободы» Вальтер Скотт.

Влиятельные газеты западных стран не поверили в маскарад с переводом РС—РСЕ в разряд бесприбыльных компаний, финансируемых теперь из государственного бюджета США. «Несмотря на все опровержения, тень ЦРУ по-прежнему витает над РС—РСЕ… — пишет римская «Репубблика». — Не удивительно, что люди, явно связанные с ЦРУ, по-прежнему занимают ведущие посты в администрации РС—РСЕ».

Легкий озноб пробежал по телу Райму. Он-то представлял себе, что означают эти новости из Мюнхена. Какие бы сдвиги ни происходили в отношениях между США и СССР, шпионско-диверсионный филиал ЦРУ, именуемый РС—РСЕ, набирает новые обороты. Здесь задачи остались прежние. Ложь и клевета не утратили цены.

Как это делается, он хорошо помнит. Вот, сообщается в нашей печати о новых происках ЦРУ против Афганистана, Анголы, Никарагуа. Срочно забрасывается к их границам новая шпионская аппаратура, душманам, унитовцам и контрас доставляются партии новейшего вооружения. А в Черном море два американских военных корабля вторгаются в территориальные воды Советского Союза. И Райму представил, что делается в огромном здании из стекла и алюминия, стоящем в начале Английского парка в Мюнхене, где теперь размещаются РС и РСЕ. Ясно, что получили «новые направления» все службы и отделы радиостанций, темы ближайших радиопередач уточнили все редакции «Свободы» и «Свободной Европы»…

Впрочем, Райму еще не знает о важных переменах на РС—РСЕ. Например, о том, что литовскую, латышскую и эстонскую редакции перевели теперь в «Свободную Европу» — уравняли с другими европейскими социалистическими странами: ведь американцы «не признают» вхождение прибалтийских республик в состав Советского Союза. Но суть и характер их подрывной деятельности не изменились. И кто-то опять сидит над подшивками советских газет и «исследует» их от корки до корки, выискивая факты, которые можно обратить против нас. Другие получают свои задания — разведать, внедрить, завербовать, убрать. Если кому-то и может показаться, что «эпоха шпионов» миновала, то он глубоко заблуждается. В бывшем парижском «бюро Макса Ралиса» и его филиалах в Риме, Лондоне, Мадриде, в подрезидентуре ЦРУ во Франкфурте-на-Майне, в корреспондентских пунктах РС—РСЕ по всему свету сидят люди, денно и нощно думающие о нас с вами, дорогой читатель, — как погуще нам насолить, побольнее нас уколоть. А еще лучше — стереть нас в порошок.

Разведчиков из ЦРУ в высоких и невысоких чинах Райму видел, как говорится, живьем. Хотя из всех их только мистер Новак с ходу признался ему, что работает в американской разведке.

Родина простила Райму. Ему не пришлось уезжать в края не столь отдаленные, он не получил назначенных самим же в горьких раздумьях о возвращении пяти лет. Учли чистосердечное раскаяние.

Он сидит напротив меня, по другую сторону полированного редакционного стола для совещаний, и нервно пощелкивает костяшками пальцев. И доверительно рассказывает обо всем, что случилось. В светло-синих грустных глазах его — сама искренность. Он очень хочет, чтоб ему верили.

Сейчас я думаю, как бы сложилась судьба моего собеседника, если б не сделал он рокового шага там, во Франции. Через пару лет он наверняка окончил бы технологический институт рыбной промышленности. Может, появился бы со временем и вкус к общественной деятельности. Стал бы инженером-технологом, показал бы себя на хозяйственной или иной работе. Наладились бы отношения в семье.

Да что гадать! Ведь все открывавшиеся перед ним возможности Райму перечеркнул в один день.

На Ратушной опять играет духовой оркестр. Ослепительно сияет солнце. Навстречу Райму идут молодые парни в джинсах и стройотрядовских куртках. Студенты! У одного куртка расстегнута и на рубашке под нею красным отливает вязь букв: «Тюмень». Ребята едут в Тюмень. В студеную Сибирь. Эстонские студенты. Помнится, в Мюнхене в таких случаях вещали, что коммунисты нашли хороший способ переселения юношей и девушек Прибалтийских республик в восточные районы страны. Чушь, конечно, думает Райму. Будь он помоложе, пожалуй, отправился бы вместе с ними.

Он спешит на работу — сегодня у него вечерняя смена. Не вышло из него ни бизнесмена, ни респектабельного ловца удачи. Да и молодость, если начистоту, тоже уже прошла. Только не там, где надо, не на то растрачена. Впрочем, будущее еще не закрыто.

АГЕНТ ЗАРУБЕЖНОГО ЦЕНТРА

1

Белоснежный пассажирский теплоход под красным советским флагом выходил из Южной гавани Хельсинки. Калью Рыым, опершись о перила, стоял неподалеку от кормы и с интересом смотрел на удаляющиеся четырех-, пятиэтажные белые здания прибрежных домов, на возвышающиеся за ними колонны, башни и синий купол главного собора финской столицы. После многодневных сентябрьских дождей это утро отличалось сыростью и прохладой, на море усиливалась рябь, за кормой судна оставалась широкая взбуруненная кильватерная полоса, уходящая в сторону пассажирского причала…

Калью достал серебристый портсигар, открыл, предложил сигареты оказавшимся рядом двум журналистам из их группы, но сам не закурил. «Вот с этого момента и брошу! — решил он, и черные большие глаза его зажглись озорными огоньками. — Есть у меня характер или нет?»

Спрятал портсигар в карман нейлоновой куртки. А соседи уже дымили, прикурив от зажженной им же импортной зажигалки.

«Им что, — размышлял Калью, опять облокотившись о перила, — вернутся — напишут репортажи, проявят фотопленки. Если б знали, какие «репортажи» под вторым дном моего чемодана!..»

Проплыли мимо маленькие скалистые островки с деревянными домиками и скудной зеленью, осталась позади и знаменитая, полутаинственная крепость Свеаборг. Двигатели теплохода вдруг изменили ритм, судно минуту — две сильно дрожало, а потом застопорило ход. На подкативший к спущенному трапу пронырливый катерок сошел финский лоцман, и вот уже катерок метнулся в сторону, и двое гражданских моряков — один из них и был лоцман — с открытой рулевой рубки прощально махали руками.

«Им что — вернутся в порт с чувством исполненного долга, выпьют кофе… Хорошо!»

По разным морям и океанам успел пройтись на судах Эстонского морского пароходства судовой радист Калью Рыым, включая ревущие воды Бискайского залива и опасный во все времена Бермудский треугольник, побывал во многих портах Западной Европы, Африки, Южной Америки, а вот в Хельсинки, столице соседнего государства, до нынешней осени не доводилось. И теперь-то — в качестве туриста и всего на несколько дней…

Группа подобралась веселая — от журналистов до текстильщиц «Балтийской мануфактуры», в основном молодых мужчин и женщин, впервые попавших в капиталистическую страну. При этом руководитель группы — работник одного из таллиннских райисполкомов — со значением подчеркивал! «Дружественную нам страну!..» Конечно, дружественную, а для эстонцев — еще и страну, населенную этнически родственным народом: финно-угорская группа. Языки до того близки, что можно общаться без переводчиков.

Когда шли из Таллинна в Хельсинки, море штормило. Огромные волны раскачивали пассажирское судно как маленькую лодчонку, с устрашающим шумом перекатывали через борт, и Калью с наслаждением ощущал на широкоскулом лице соленые брызги, поминутно вытирая его большим носовым платком, но с палубы не уходил. Ему показалось, что финский маяк был выдвинут чуть ли не к середине залива, а огни Хельсинки в вечерней мгле показались на очень солидном расстоянии, и почему-то вытянуты они в один длинный ряд. Конечно, это множество огней сливалось в сплошную цепочку, и при заходе в пассажирскую гавань электрический ряд разомкнулся, распался на множество уличных фонарей и освещенных окон прибрежных зданий. Причалили в половине двенадцатого ночи.

Отметившись в таможне, всей группой пошли по ночному Хельсинки. Прямые, чистые улицы, ярко освещенные витрины магазинов — в одной из них стояли сверкающие лаком «Волги» и «Москвичи» — всё производило впечатление загадочной новизны. Даже памятник русскому царю на одном из центральных бульваров обжег неожиданностью…

Прошли мимо нескольких отелей, и Калью поймал себя на том, что внимательно вглядывается в их окна, вестибюли — где-то под одной из этих крыш, за одним из этих окон распаковывает чемоданы человек, который должен был сегодня прибыть в Хельсинки для тайной встречи с ним. Каков он? Откуда приедет или прилетит — из Западной Германии, Бельгии, Швеции? Просил предупредить за двое суток до возможной встречи…

Утром на причале группу встретила девушка-гид. Похожая на тринадцатилетнюю девочку, в больших, с толстыми стеклами очках, из-за которых не сразу разглядишь, какое приятное и умное лицо у этой студентки-филолога. Она сразу и безоговорочно полюбилась всей группе, но Калью показалось, что особенно внимательно она посмотрела на него — уж не догадывается ли? Да нет, откуда…

Поехали ко дворцу «Финляндия». В этом недавно сооруженном прекрасном белом здании, по форме напоминающем рояль с поднятой крышкой, месяц назад был принят Заключительный акт совещания по безопасности в Европе, и другая женщина-гид, встретившая их в вестибюле дворца, горячо говорила о надеждах на разрядку и мир, которые зародило это выдающееся событие в жизни всех людей земли. Потом посетили парламент и Национальный музей, оригинальную лютеранскую церковь, построенную в скале. Вообще Калью заметил, что в Хельсинки много огромных валунов из красновато-коричневого гранита с искрящимися на солнце вкраплениями кварцев и других минералов, и соседи-финны удачно используют их в городском пейзаже, а иногда даже вписывают в высокие фундаменты оригинальных особняков. Сколько выдумки!..

Дни были заполнены интересными экскурсиями, поездками в Лахти, Порвоо, городки-спутники. Поздно вечером возвращались в гостиницу, расположенную в центре столицы. А тот, с кем Калью должен был встретиться, проживал в отеле «Хелка», в роскошном номере со всеми удобствами. Но это выяснилось потом, потом…

2

Море опять начинало штормить. Северо-западный ветер рвал в клочья облака и вздымал огромные вспененные волны, и от края до края, в какую сторону ни глянь, хладила душу стеклянно-серая водная пустыня. Финский берег уже скрылся в дымке, а до нашего еще оставалось около трех часов пути.

Калью спустился в бар, хотел купить сигареты, но вспомнил, что бросает курить, и взял один коньяк и кофе. Сразу потеплело внутри. Подумал — вот жена и отец удивятся, что он больше не курит. А что? И не закурит!..

Воля, твердость характера давно нужны ему, как говорится, на каждый день и час. Особенно с тех пор, как вошел он в контакт с загадочными силами, о которых раньше читал в газетах и не очень верил, что они реально существуют, а если и существуют, то лично к нему никакого отношения иметь не могут. Оказалось, что могут. Теперь он хорошо знал их в лицо, давно раскусил их повадки.

Он ушел в море уже семейным молодым человеком — после окончания Таллиннского мореходного училища, стал радистом на судах загранплаваний, а радист в дальнем рейсе — персона важная, уважаемая и начальством, и всем экипажем. Крепко сбитая фигура, полнощекое, почти круглое лицо с наметившимся вторым подбородком, толстая, короткая шея, вьющиеся темные волосы и удивительно добрые, даже печальные черные глаза притягивали к нему людей открытостью, неподдельной, искренней доброжелательностью, готовностью помочь каждому.

— Так ведь что? Сделаем! — говорил он, не повышая голоса.

И все знали, что обязательно сделает. Вот за эту обязательность, за конкретность в словах и делах в свое время отличила его будущая жена Эстер из всех своих воздыхателей. Голубоглазая высокая блондинка, решительная в действиях, она казалась полной противоположностью своему избраннику, и в то же время они великолепно дополняли друг друга, и про них говорили: «Красивая пара!»

«Красивая пара» в первые же годы совместной жизни обзавелась двумя ребятишками — мальчиком и девочкой, при этом сынишка унаследовал материнские черты, а дочь как две капли воды походила на отца. Семья жила в домике отца Калью, страдавшего ишемической болезнью, в одном из южных эстонских городов, и большим праздником в этом доме стали приезды главы семьи между очередными длительными рейсами его судна или на время отпуска. Со свекром, бывшим рабочим-краснодеревщиком, Эстер отлично ладила с первого же дня. Он ненавязчиво помогал ей в воспитании детей, никогда не жаловался на частое присутствие в доме учеников младших классов, приходивших к своей любимой учительнице, — Эстер работала в начальной школе. Она нередко говорила соседям и знакомым о своем свекре:

— Что бы я делала без него? Он ведь у нас за деда и за бабушку…

И Калью радовался, гордился своим «крепким тылом». А вот в одном из западноевропейских портов однажды «прилепилась» к нему давно замеченная им троица незнакомцев — двое мужчин неопределенного возраста и молодая рыжеватая женщина. Похоже, что и они не только что обратили внимание на советского моряка.

— Мы ведем священную освободительную борьбу, и она касается вас, эстонцев, больше всего!..

Удивительные вещи открылись Калью Рыыму. Он узнал, например, что в Западной Европе действует многочисленная организация бывших русских белогвардейцев, примкнувших к ним карателей, полицаев и других пособников немецко-фашистских оккупантов времен Великой Отечественной войны, и название у этой злобствующей против всего советского организации — Народно-трудовой союз.

Вышедшие на Калью Рыыма «деятели» представляли Антверпенский отдел НТС. После долгих колебаний, приводивших в неистовую ярость рыжеватую женщину, которая держалась раскованнее и откровеннее своих спутников, Калью спросил:

— Ну так что? Значит, я должен что-то делать для вас?

— Не для нас — для себя! — восторженно воскликнула женщина, немедленно приписавшая все заслуги по вербовке себе, своему умению быть обаятельной, неотразимой. Впрочем, ее помощники, одобрительно кивая седеющими головами, не возражали против такого поворота дела. Они долго долдонили советскому моряку о его долге перед разоренной коммунистами Эстонией, о совпадении основных целей борьбы русской эмиграции и прибалтийских народов против Советов, они сулили изумленному Калью золотые горы после падения ненавистного большевистского режима, словно это падение стало уже предрешенным фактом.

— Что это за шарашка увивается за тобой? — спросил радиста, возвращаясь на судно, напарник по увольнению в город моторист Никандров — вчерашний выпускник мореходного училища. — Валюту или шмотки предлагают?

— И то и другое! — неопределенно махнул рукой Калью.

— Смотри — не засыпься!

— Да ну их! Зря время терять!..

Молоденький моторист остался доволен ответом старшего товарища.

Много лет прошло с той поры. Если б знал моторист Никандров, на какую «засыпку» шел этот обстоятельный, пользовавшийся в экипаже всеобщим уважением и авторитетом судовой радист, наверняка не поверил бы.

Моторист уже давно в начальниках отдела в пароходстве ходит — окончил высшую мореходку имени Макарова, а Калью Рыым в шестидесятом году «по личным обстоятельствам» уволился, уехал к семье в свой уютный южноэстонский городок, девять лет отработал старшим инженером местного узла связи. Для семьи, для больного отца это были счастливые годы, но море тянуло Калью с неодолимой силой, и он вернулся в пароходство. Впрочем, все это получилось не столь просто: захотел — и вернулся. Были причины поважнее хотения. И сегодняшнее возвращение Калью из туристской поездки в Финляндию (впервые — пассажир!) впрямую связано с теми обстоятельствами, о которых вслух не говорят.

В туманной дымке по курсу судна над бушующими волнами проступили темные контуры лесистых островов Найссаар и Аэгна. Они как два стража стояли по сторонам от входа в Таллиннский залив, прикрывая характерный силуэт эстонской столицы с чередой разбежавшихся по берегу крепостных башен и высоких шпилей Олевисте и Святодуховской церкви, средневековой ратуши и Домского собора, взгромоздившегося на скалистый Вышгородский холм.

Всегда радовало Калью возвращение в родной порт, радовало и волновало. Жена и отец его проживали по-прежнему в Южной Эстонии, дети выросли — оба учатся в Политехническом институте, станут химиками. А Эстер обычно приезжала в Таллинн к возвращению его судна из заграничного рейса и в морской торговый порт приходила одна — стройная, элегантно одетая нестареющая блондинка с глубокими, можно сказать, бездонными голубыми глазами, и Калью махал ей фуражкой с «крабом» чуть ли не с середины рейда.

Сегодня Эстер встречать не будет, так они договорились, и на то были тоже свои причины.

3

Как быстротечно время! Давно ли всё это было — встречи с деятелями Антверпенского отдела НТС, знакомство с вездесущим Евгением Мишкиным, славшим ему письма из Ленинграда и даже из Москвы, а для личной встречи с Калью приезжавшим в Антверпен — бельгийский порт — из западногерманского города Гамбурга.

«Шустрый молодой человек!.. — думал о нем эстонский моряк, наблюдая за энергичной жестикуляцией одетого по последней моде шефа, с острым подбородком и светлыми маленькими глазками. — Интересно, кто он — потомок российских дворян, бежавших от Советской власти, сынок офицера-белогвардейца?»

— Член революционного штаба НТС Балтийского флота, — подчеркнуто отрекомендовался Евгений Мишкин в первую их встречу.

Калью едва сдержался, чтобы не присвистнуть: оказывается, у Балтийского флота еще и такой штаб существует!.. Но недаром сдержанность истинных эстонцев известна всем, кто с ними встречался, — Калью не выдал себя ни одним движением мускула на лице. А «член революционного штаба» развивал перед молодым эстонским моряком такие перспективы борьбы с Советами и грядущей победы над коммунистическим режимом и в России и в Прибалтике, что исчезало ощущение времени, в котором они жили. Калью, слегка прищурив черные глаза, молча слушал незнакомца, которому его «передали» для дальнейшей работы члены Антверпенского отдела НТС. Он понимал, что Евгений Мишкин ринулся на него в «лобовую атаку», и счел за лучшее выказать понятливость и полное согласие с развернутой перед ним программой «революционной борьбы».

На последнюю встречу с Калью Евгений Мишкин приехал в Антверпен из какого-то западногерманского города. Он был явно чем-то озабочен, намекнул на возможный перерыв в их связи, но просил оставаться верным энтээсовским «солидаристам» (вон еще как они себя величали!) и продолжать всеми возможными способами борьбу с Советами — распространять антисоветские листовки, распускать разные слухи, вербовать единомышленников.

Вскоре после той встречи, как уже говорилось, Калью по семейным обстоятельствам ушел из пароходства и стал работать инженером узла связи в одном из южных эстонских городов.

Он отремонтировал старый отцовский дом, провел водопровод, оборудовал центральное отопление, поставив вместительный котел в подвале под кухней, починил забор, перепланировал сад а приусадебный участок.

— В тебе столько энергии скрыто, Калью! — удовлетворенно говорил ему отец, а Эстер ставила мужа в пример и детям, и подругам.

— Истосковался по работе, — сказала ей завуч школы, хорошо знавшая Калью с детства. — В море-то ведь земли нет, сиди себе в радиорубке — слушай музыку!..

Конечно, она очень упрощенно понимала обязанности начальника радиостанции на большом торговом судне, но Калью только посмеивался над этим. Он-то знал штормы и авралы в безбрежном океане, особенно при переходах через вечно бушующий Бискайский залив, помнил настороженную тишину в разноцветных водах у Бермуд, но ни отец, ни жена, ни одна душа на свете не знала, чему так рад бывший моряк, оказавшись на суше. Здесь все ясно, открыто — здесь нет «солидаристов», сюда не приедет для встречи с ним респектабельный и самоуверенный Евгений Мишкин, не станет приставать к нему с новыми «заданиями», не будет сверлить своими острыми светлыми глазками…

Несколько лет блаженствовал в кругу семьи и среди товарищей по работе Калью Рыым. Он слыл хорошим семьянином, внимательным мужем и заботливым отцом, да и свои сыновьи обязанности перед больным отцом выполнял без напоминаний и понуканий.

Продолжалась эта счастливая жизнь до 19 июня 1963 года. Именно в этот теплый летний день, когда Калью из шланга поливал капусту на огороде, у низенькой калитки остановилась с набитой газетами и письмами черной сумкой через плечо девушка-почтальон и уже издалека показала ему белый конверт:

— Вам письмо, Калью Рыым! Из Ленинграда!

Она с чувством произнесла эти слова — «из Ленинграда»: ездила туда на экскурсию, влюбилась в проспекты, набережные, музеи северной Пальмиры — и была приятно удивлена, что в этом великом городе кто-то знает их скромного инженера с узла связи.

Калью бросило в жар от неясного предчувствия. Он выключил воду, не торопясь положил на место шланг, вытер платком руки и только тогда подошел к калитке, чтобы взять письмо из Ленинграда. Он даже не заметил сияющих глаз почтальонки, сухо поблагодарил ее за письмо.

Обратный адрес, написанный четким, почти каллиграфическим почерком, ни о чем не говорил. Улица 4-я Советская, дом 29, квартира 18, Демидов Павел. Не знал ни этой улицы, ни Демидова Павла.

— От кого письмо? — появившись на крыльце дома, спросила Эстер.

Она была в легком сарафанчике с узенькими лямками на загоревших, почти бронзовых плечах, ветер раздувал широкий подол, голубые глаза смотрели на мужа вопросительно и ласково.

Калью и этого не заметил.

— Так, от одного знакомого… Учились в мореходке, теперь он в Ленинграде…

Не поняла Эстер недовольства мужа этим неожиданным письмом, впрочем, ответ приняла к сведению.

Калью ушел в дом, что-то буркнул в ответ на вопрос отдыхавшему на кушетке отцу, закрылся в спальне: здесь было самое уютное и тихое место в доме.

Письмо оказалось коротким, но удивило Калью нарочитым искажением русского языка:

«…Вот я и попал в ваш замечательный страна. Хожу по Москва и Ленинград и любуюсь. Хотел поехать в Эстония, но нет уже время. Вы меня помните? Я бельгиец-моряк, мы встречались с вами в Антверпен и хорошо гулял… Мое имя — Эугене — Евгений. Пиши и поезжай ко мне гости. Пользуй мой адрес 1958 года. Думал, ты его помнишь. Твой Евг. М.».

Значит, опять Евгений Мишкин… Письмо пришло из Ленинграда, а отвечать… Да, Калью действительно помнит тот адрес:

Е. D. Katenbeld

Lesturgeonstr. 14

Assen, Nederland…

Напрасно спрашивала Эстер, что так хмур стал ее муж, — заметила ведь, что это случилось после получения того письма от бывшего сокурсника.

— Неприятные новости, дорогой?

— С чего ты взяла?

— Да по твоему виду догадываюсь.

— А что вид? Нормальный вид.

— Ну-ну…

Даже обиделась, но с расспросами отстала.

А Калью мучительно обдумывал, как поступить. Просто ответить? Ведь не потому «Эугене» не заехал к нему, что не хватило времени, а потому, что городок его в то время лежал вдали от туристских путей для иностранцев. Не добраться до Калью Рыыма Евгению, если только с помощью других лиц…

Вспомнились ему деятели Антверпенского отдела НТС, рыжеволосая девица и ее два спутника. Где они сейчас? Поломавшись для приличия (сделать так ему подсказали чекисты), Калью согласился «работать» на благо Народно-трудового союза, помог завалить опекавшую его группу. «Солидаристы» передали его тогда на связь Евгению — значит, ни о чем не догадались…

4

Уполномоченный Комитета государственной безопасности по этому южному району капитан Мялк только что вернулся из Таллинна с хорошими новостями — руководство хвалило его «команду» за разоблачение двух скрывавшихся под чужими именами фашистских карателей, нескольким товарищам была объявлена благодарность в приказе председателя КГБ республики.

С удовольствием прошелся капитан по зеленой ковровой дорожке, протянувшейся от двери его продолговатого кабинета до письменного стола, отгороженного от ближней стены низким полированным столиком с телефонами, с удовольствием скрипнул ремнями новой портупеи: редко надевал он форму с офицерскими погонами, а ведь человек он военный, подтянутый и выправка видна даже в гражданском костюме. Весь боевой путь Эстонского корпуса прошел — от Великих Лук до Курляндии, был рядовым — стал офицером-чекистом. Правда, это случилось уже после войны…

«Надо пообедать дома, заодно переоденусь», — подумал капитан Мялк и не расслышал стука в дверь.

Но дверь отворилась, в ее проеме вырос дежурный — старшина Воробьев.

— Разрешите доложить, товарищ капитан?

— Докладывайте.

Уполномоченный всегда любовался громадной фигурой старшины и при этом нередко вспоминал забавный эпизод. Однажды капитан вместе с Воробьевым участвовал в поиске «лесных братьев». Обнаружив в сенях сельского дома двух спрятавшихся бандитов, старшина взял их за шиворот и так стукнул лбами, что те взвыли от дикой боли, сразу потеряв всякую охоту к сопротивлению.

— Инженер узла связи Калью Рыым просит встречи с вами.

— Калью Рыым? Жду его завтра к семнадцати ноль-ноль.

— Есть, товарищ капитан: на завтра к семнадцати ноль-ноль!

Долго отсиживался Калью Рыым в отцовском домике. Ни один человек в городе, кроме капитана Мялка, не знал о его роли в громком скандале вокруг деятелей Антверпенского отдела НТС.

«Благодаря правильной линии поведения К. Р. вошел в доверие «солидаристов», в 1958 году был принят на связь Евгением Мишкиным, который приезжал к нему в Антверпен на встречи из Западной Германии», — докладывал руководству Комитета капитан Мялк после беседы с инженером узла связи.

Чекист хорошо знал того, кому давал сейчас характеристику. Происходит из рабочей семьи, в войну проживал на временно оккупированной врагом территории, в 1946 году окончил среднюю школу, потом Таллиннское мореходное училище, работал на судах загранплавания. В связи с тяжелой болезнью отца уволился из Эстонского морского пароходства. Женат, двое детей. Кроме работы на узле связи занят перестройкой отцовского дома, увлекается музыкой… Капитан Мялк уверен, что Калью Рыым сумеет вести «игру» с зарубежным центром НТС…

Известно, что «солидаристы» многие годы пытались всеми способами расширить свою агентурную сеть в Москве, Ленинграде, других крупных городах страны, а также в Прибалтийских советских республиках, где они надеялись найти благодатную почву, а может быть, и возродить разгромленные к началу пятидесятых годов антисоветские организации, банды «лесных братьев». Каждое новое имя они окружали ореолом «борцов за свободу» и под будущие результаты их антисоветской деятельности получали деньги от разведок западных стран. Застой в «борьбе» грозил лишением щедрых подачек умеющих считать доллары и марки заокеанских хозяев, а это — смерти подобно.

Капитан Мялк тоже любил пораскинуть умом. Связь Калью Рыыма с энтээсовцами могла вывести на спецслужбы противника, а ради этого стоило начинать новую игру!

Вскоре капитан держал в руках второе письмо Калью Рыыму от Евгения Мишкина с тем же обратным адресом из Ленинграда: 4-я Советская, от Демидова Павла. Конечно, никакого Демидова Павла не существовало и в природе, но письмо было опущено в почтовый ящик в городе на Неве. В основной конверт был вложен другой, поменьше. При вскрытии в нем оказались марки, а под ними — злобное письмо антисоветского содержания, призыв размножить его, специальная копировальная бумага для тайнописи, клише для печатания листовок.

— Та-ак! — заключил капитан. — Доверяют своему агенту, стремятся вовлечь в активную антисоветскую деятельность. Что ж, посмотрим, что из этого получится. Посмотрим!

Письмо-листовка было напечатано мелким шрифтом на свернутом вдвое листе дешевой бумаги и занимало три страницы. Так оформлял свои «послания» агентам на советской земле Франкфуртский центр НТС. Там находится верхушка Народно-трудового союза. Капитан понял, что на крючок нацеливалась довольно крупная рыба.

За кордон полетело ответное письмо Калью:

«Здравствуй, Евгений!

Твое письмо получил… Оно, правда, больше недели пролежало дома, так как я был в отъезде. Учился два месяца в другом городе на курсах по повышению квалификации.

Твой подарок — марки для меня — был большой неожиданностью. Спасибо за них. О своей жизни более подробно напишу в ближайшее время.

С приветом Георг».

Георгом он назвал себя по старой договоренности с Евгением Мишкиным, для конспирации.

По требованию «солидаристов» Калью в определенные ими же дни и часы должен был настраивать свой радиоприемник на волну радиостанции «Свободная Россия». Если письма к ним он должен был подписывать именем «Георг», то в радиосеансах, обращенных к нему, его будут называть «Гуннар». Для отправления своих сообщений, написанных через присланную специальную копирку тайнописью поперек «нормального» письма безобидного содержания, Калью получил два подставных адреса — в Западной Германии и Бельгии.

О начатой эстонскими чекистами «игре» с Франкфуртским центром НТС пока ничего не знали их коллеги в соседней Латвии. Но бдительные латыши несколько раз в июле 1963 года зафиксировали передачу радиостанции «Свободная Россия» и расшифрованный текст сообщили коллегам в Эстонии, где он вскоре и лег на стол капитана Мялка.

«Гуннар, сожалеем, что раньше не могли ответить на твое сообщение», —

извинялись перед эстонцем неизвестные корреспонденты. И далее пространно излагали советы, как вести антисоветскую борьбу, как компрометировать в глазах населения политические и хозяйственные мероприятия Коммунистической партии и Советского правительства, а в конце выражалась радость по поводу возобновления с Гуннаром регулярной связи.

Вскоре текст этого замаскированного обращения к эстонскому адресату лежал уже на столе одного из начальников подразделений Комитета государственной безопасности Эстонской ССР.

5

Было принято решение завязать с НТС «игру» с кодовым названием «Прилив». Контрразведывательные мероприятия эстонских чекистов должны быть направлены на разоблачение в глазах мировой общественности и пресечение враждебной Советскому Союзу деятельности Народно-трудового союза, его возможных связей с западными разведывательными центрами.

Капитан Аугуст Мялк назначался одним из ответственных за ведение операции «Прилив», чем был откровенно доволен. Он, бывший фронтовик, вновь почувствовал себя необходимым в важном боевом деле, а это поднимает настроение.

Текст новой радиограммы, переданной той же радиостанцией «Свободная Россия» в августе 1963 года, лег на его стол:

«Слушай, Гуннар! Согласно уставу группа НТС — первичная организационная единица, но это не только административная единица. Группа НТС — это живая клетка союзного организма. Каждый член НТС — носитель наших идей и участник нашей борьбы. И, конечно, каждый член НТС — одиночка — уже может сделать многое, но оставаться в одиночестве всегда труднее…»

В общем, давался прямой совет завести себе единомышленников, хотя бы два-три друга для начала, а дальше выдвигалось требование активизировать печатание и распространение листовок с помощью присланного клише, вовлекать в свои сети молодежь, объяснялось, как это все следует делать. После пространных разглагольствований о святости их борьбы содержалась просьба сообщать о всех фактах сопротивления населения властям, популяризировать НТС в Эстонии, проводить саботаж и манифестации. Заканчивалось обращение ободряющими словами:

«Мы о тебе помним, Гуннар! Шлем наш дружеский привет!»

Калью заготовил ответ — он тоже лежал на столе капитана Мялка. Был уже поздний вечер, капитан зажег настольную лампу и положил исписанный инженером тетрадный листок поверх текста «солидаристов». Читая первые строчки, он довольно потирал руки: хороший ответ антисоветчикам они сочинили с бывшим моряком! В общем, писал Калью Рыым закордонным деятелям, ни о каком сопротивлении властям и массовых выступлениях против мероприятий коммунистов агент не слышал, а также и о выступлениях одиночек ни в Эстонской ССР, ни в других республиках он ничего не знает. В их городе в продаже имеется все необходимое, а про деревню он не знает. Про НТС люди не говорят — наверное, не слышали. А передачи «Свободной России» он слушает по тем дням, как указано в расписании. Родственников у него мало, а втягивать в дело знакомых он не осмеливается. Вообще, у эстонцев свое отношение ко всем проблемам, оно может не совпадать с намерениями русских. «Вам надо решить вопрос дальнейшего нашего сотрудничества», то есть своих услуг энтээсовцам он не навязывает.

— Правильно! — вслух сказал капитан Мялк. — Мы не напрашиваемся. Хотите продолжать — пожалуйста, дело ваше!..

Этой репликой уполномоченный КГБ как бы объединял себя с Калью Рыымом. Их сблизила борьба с окопавшимися во Франкфурте-на-Майне деятелями антисоветского Народно-трудового союза.

В сентябре радиостанция «Свободная Россия» разразилась уже знакомыми позывными.

«Ревштаб — Гуннару.

Гуннар, спасибо за ответ. Мы рады, что у тебя все в порядке. Гуннар, не пиши нам на почтовый ящик из города, в котором ты живешь. Не рискуй понапрасну! Почтовый ящик можно использовать только для писем из-за границы, а для писем из своей страны у тебя есть другой адрес…»

Это уже походило на искреннюю заботу о безопасности агента. «Ну-ну, — усмехнулся капитан Мялк, — мы и так его не съедим!..»

6

Оперативная «игра» эстонских чекистов с Франкфуртским центром НТС хорошо шла до конца октября 1963 года. Все ее участники были довольны наладившейся двусторонней связью, только, как понимает читатель, Евгений Мишкин и его франкфуртские вожди не могли знать того, какие дела развертывались после их тайнописных сообщений и радиосеансов на другой стороне — в Эстонии.

А здесь, в маленьком южноэстонском городке, совершенно неожиданно разразился скандал.

Незадолго до этого скандала энтээсовцы прозрачно намекнули своему агенту Гуннару-Георгу о том, что постараются как-то компенсировать его затраты на их общее дело, но пожаловались на скудость поступлений в кассу НТС, особенно в последнее время, так как из-за случившихся провалов в Москве и Ленинграде западные разведцентры стали прижимистее. Но как бы ни складывались у НТС финансовые «обстоятельства», в октябре в очередном письме Калью получил от закордонных хозяев 120 рублей советскими деньгами.

То утро было морозным, дышалось легко, и Калью в добром настроении возвращался с работы в обновленный, очень уютный отцовский домик на окраине городка. Весело здоровался со встречавшимися знакомыми, соседями — его тут знали и уважали: бывший моряк, образованный, основательный. А уж соседям и помогал нередко: то электропроводку наладит, то радиоприемник починит — так, за спасибо.

Взволнованного отца, такого же осанистого, но измученного тяжелой болезнью, Калью увидел еще от калитки: он шел от сарая к крыльцу дома и делал сыну непонятные знаки рукой. В дверях дома появилась Эстер. Ее голубые глаза сверкали гневом.

— Добрый вечер, — сказал Калью, теряясь в догадках, что бы это значило.

Вслед за матерью вышла на крыльцо в легком спортивном костюмчике Сигне — любимая дочка.

— Папа, папа, тебе письмо! — закричала она, бросившись в объятия отца. — И деньги! Сто двадцать рублей!..

Калью почувствовал, как его бросило в жар, — он, наверное, даже покраснел, подхватив дочь.

— Сигне, немедленно в дом! — жестко крикнула Эстер.

А кричала она крайне редко — действительно в экстремальных случаях. Она властно оторвала дочку от отца и заставила уйти в дом. Калью начал догадываться. Мысли его работали быстро, четко. Он вспомнил жалобы «солидаристов» на бедность… И тут же взял себя в руки.

— От Евгения Мишкина письмо? — спросил почти холодно.

Эстер — руки в боки:

— Да, от Евгения Мишкина!

— Так это старый долг…

— Старый долг? Почему-то ты никогда не говорил мне о старых долгах приятелей. Или жене не положено знать?

— Да что ты, Эстер! Просто это было давно, я дал ему в Антверпене немного валюты. Как раз на сто двадцать и вытянет…

— Ах так — «немного валюты»! Значит, у тебя были лишние запасы валюты, а жена об этом не знает?

Эстер говорила громко, и старенький свекор в поддержку невестки кивал, но положением уже овладел Калью.

— Знаешь что, милая, не надо из-за пустяка устраивать скандал. Это на тебя не похоже. Могла бы спокойно спросить…

И Эстер остановилась, даже почувствовала неловкость: действительно, что это как с цепи сорвалась… Ее Калью — честный, замечательный семьянин, все знакомые женщины завидуют их слаженной жизни.

А отец уже понял, что конфликт сына с женой исчерпан, и с лукавой улыбкой удалился в сарай, где что-то мастерил. Маленькая Сигне наконец-то могла забраться на могучие плечи отца, как делала это в дни его возвращения с моря.

Капитан Мялк, узнав о случившейся оплошности с энтээсовскими деньгами, всерьез забеспокоился: любая случайность может сорвать успешно начавшуюся «игру». Просить Эстер не вскрывать писем, адресованных мужу? Калью не может на это пойти, ведь никакие объяснения не помогут. Что же делать?

Для начала Калью тайнописью ответил Франкфуртскому центру:

«…Письмо с деньгами получил. Благодарю. Оно попало в руки жены, из-за денег был небольшой скандал с нею. Пришлось выкручиваться…»

Далее, продолжая начатую в предыдущем письме тему, он писал за кордон:

«…Привлечь кого-либо из моих знакомых не рискнул. Из числа русских надежных ребят пока не имею. Попытался поговорить с эстонцами, но никто из них об НТС ничего не слышал. Боюсь, что трудно будет кого-нибудь из них убедить в необходимости борьбы на стороне зарубежных русских, так как национальные интересы разные. Тут нужен какой-то другой лозунг. Во избежание неприятностей от создания группы воздержусь…

Да, будучи в Тарту, опустил несколько листовок в почтовые ящики. О случаях закрытия церквей мне ничего не известно, — добавил Калью, вспомнив про некоторые вопросы, заданные ему энтээсовцами. — Никаких приготовлений к войне не заметно. Слышал, что в Таллинне и других городах проходили учения по ПВО, а больше ничего…»

Интересно, как отреагируют «солидаристы»? Отреагировали быстро. В декабре 1963 года в эфире на волне радиостанции «Свободная Россия» прозвучало их обращение к своему агенту.

Записав четко произносившиеся далеким диктором цифры, Калью быстро расшифровал текст и усмехнулся: смотри, чего хотят господа «солидаристы»! Ведь думают всерьез, что ведут борьбу, которая в будущем поможет им свалить советский строй!..

«Ревштаб — Гуннару. Твое последнее сообщение мы получили. Спасибо за присланные соображения. Твое предложение действовать в местных условиях под другим лозунгом мы принимаем. Действуй, Гуннар, и помни: главное — это солидарность, сплочение и общая борьба всех групп нашего народа против Коммунистической партии…»

А назначение присланных денег вскоре выяснилось. Пришло в разных письмах, отправленных из Москвы и Ленинграда, еще двести рублей — на покупку хорошего радиоприемника. Энтээсовцы были очень заинтересованы в том, чтобы их радиообращения к Гуннару хорошо принимались адресатом.

Но и Эстер, начавшая следить за странной перепиской мужа (хорошо хоть, что не могла прочесть тайнописи, это Калью делал по ночам), однажды опять взорвалась:

— Нет, ты объяснишь мне все-таки, что это за друг такой у тебя обнаружился — Евгений Мишкин!

Калью выкручивался как мог, но при этом пыхтел и краснел — не умел врать жене.

Капитану Мялку пришлось вызвать молодую женщину для доверительной беседы.

Но что он скажет ей? С чего начнет?

Он мелкими шажками ходил перед Эстер по зеленой ковровой дорожке, собираясь с духом. «Какая красивая у него жена! — подумал о сидевшей у стола в мягком кресле стройной блондинке. — Впрочем, отличная пара, один другого стоят!..»

А Эстер с недоумением следила за явно смущенным офицером. Слышала, что он воевал в Эстонском корпусе (ее отец погиб в Курляндии — в составе этого корпуса), говорили люди и о внимательности главного в районе чекиста — к нему не боялись обратиться за советом даже в щекотливых ситуациях, но что этому человеку надо от нее, Эстер понять не могла. Переписка Калью с каким-то Мишкиным? Ведь ей тоже все это не по нутру…

А капитан Аугуст Мялк неожиданно сел перед нею в кресло и как-то по-доброму, ласково улыбнулся. Именно ласково, как давней знакомой.

— Гадаете, зачем я вас пригласил? Строите догадки насчет мужа, его переписки? Не стройте! Муж ваш — замечательный человек. Да вы это сами лучше меня знаете. Так ведь?

— Та-ак… — растерянно пробормотала Эстер.

— Вот и хорошо, что наши с вами оценки совпадают. Но я хочу сказать вам больше…

За окном давно стемнело, капитан Мялк зажег верхний свет, прошелся по кабинету, потом опять сел напротив женщины. Она с первых слов поняла, о чем пойдет речь, хотя изрядно испугалась. Как-то по-другому вдруг увидела своего Калью — не умеющего ничего скрывать от жены и все-таки годами хранившего в тайне от всех родных и близких опасную связь с настоящими врагами Родины, которые вполне искренне считают его своим надежным представителем в Эстонии.

— Ваш Калью — солдат невидимого фронта, — сказал на прощание уполномоченный КГБ, — и очень храбрый и умный солдат. От вас требуется не так уж много: не мешать ему выполнять свой долг, а раз вы посвящены в суть дела, то и оберегать его тайну. Государственную тайну. Мы на вас надеемся.

Со смешанным чувством возвращалась Эстер домой. Сигне встретила ее на пороге:

— А папа новый радиоприемник купил! Красивый такой! Идем скорее — ты посмотришь!..

Эстер невольно улыбнулась дочке и, войдя в дом, встретилась со взглядом добрых глаз мужа, выходившего из своей комнаты. Они ничего не сказали друг другу, но мир в семье с этой минуты не подвергался новым испытаниям.

7

Калью Рыым хорошо справлялся со своими обязанностями инженера на местном узле связи, к Новому году его даже отметили денежной премией. Это было кстати, потому что энтээсовских денег на радиоприемник не хватило. Вот и вышло, что хорошую «машину» вскладчину «подарили» ему франкфуртские антисоветчики-«солидаристы» и администрация советского учреждения. Чего только в жизни не случается!..

Новый приемник работал отлично, на всех волнах звучание было устойчиво, и Калью поймал себя на мысли, что рад покупке, готов возиться с нею все свободное время. Куда денешься — радист судов дальнего плавания, моряк. И море уже начинало ему сниться. Это ведь как болезнь — любовь к морю, и как себя ни убеждай, что на суше, рядом с семьей, лучше, а душа хочет штормов и соленых брызг… Да еще сын, Таанель, названный так в честь погибшего на войне деда по материнской линии, часто приставал с расспросами о дальних странах и островах…

Устойчивая связь Калью с зарубежным антисоветским центром в начале 1964 года стала интенсивнее. В тайнописных посланиях, да и по радио, «солидаристы» напоминали Гуннару-Георгу об организации саботажа и антиправительственных манифестаций, стали сообщать адреса и характеристики лиц для привлечения к антисоветской деятельности или пересылки им материалов по внутрисоюзной почте. И непременно всюду, где можно, рассказывать об НТС, о его целях — так, чтобы все узнали о существовании этой организации.

— Конечно, хотят показать, что чего-то сто́ят, — презрительно сказал однажды капитан Мялк «представителю» «солидаристов» Калью. — Пусть, мол, знают руководители западных спецслужб, что не зря на этих антисоветчиков тратятся. Вон как широко они действуют!..

И он был прав.

По сообщенным Калью адресам, конечно, прошли чекисты — и в Эстонии, и в Харькове, и в Москве, и в других городах страны. Чаще всего по этим адресам обнаруживались честные советские люди. «Какая подлость!» — возмущался капитан Мялк.

И Калью, и капитан Мялк спрашивали себя: кто из иностранцев опускает тайнописные сообщения «солидаристов» для Калью на территории СССР? Туристы? Специально засланные агенты?

Как бы то ни было, но Калью стал регулярно слать по заграничным адресам пространные письма ни о чем (о погоде, например) своему «другу» Евгению Мишкину с тайнописными отчетами о проделанной работе — распространении листовок, пущенных в народе слухах, о трудностях своей «работы» в Эстонии, где у чекистов «ушки на макушке», да и много стало коммунистов, и комсомольцев, падких на разоблачения, думающих иначе, чем они.

В одном из писем «солидаристы» спрашивали Калью о присутствии военных в Таллинне и других местах Эстонии, имеет ли он доступ к интересной информации. Но почему-то быстро передумали.

Когда энтээсовцы узнали, что Калью купил новый радиоприемник, они прислали уточненную схему связи с использованием шифровальной таблицы.

До февраля 1964 года Калью (Георг) успел отправить «солидаристам» семь тайнописных сообщений, содержащих немалую долю дезинформации. Калью догадывался, что «дезу» готовит для него не сам капитан, значит, это очень важно.

В феврале «Свободная Россия» преподнесла уж совсем интересную для чекистов «новость»:

«Центр — Гуннару. На днях с тобой свяжется друг Эугения…»

Капитан Мялк даже встал. И решил, что эту «новость» должны немедленно узнать в Таллинне.

В маленьком городке, где проживал с семьей Калью Рыым, подготовились к встрече «друга Эугения». Только не спугнуть, взять с поличным! Калью заволновался — как-то все будет. И сам себя успокоил: «Ну так что? Сделаем. Отлично будет!»

Втайне он мечтал, чтоб с задержанием представителя НТС закончились и его связи с этими подонками, окопавшимися в ФРГ. Но друг Евгения Мишкина так и не появился — возможно, чем-то действительно спугнули, а в новом тайнописном сообщении «солидаристов», полученном Калью вскоре, содержалась просьба найти знакомого моряка загранплаваний и через него отправлять им письма. Указывался западногерманский адрес.

Очень обеспокоили энтээсовцев внешнеполитические шаги Советского правительства, начавшего диалог с ведущими западными странами.

«США пробуют договориться с Хрущевым, — писали они Гуннару-Георгу, — потому что поверили, будто можно избежать атомной войны, если не вмешиваться во внутренние дела СССР. Судьба народов СССР Америку не интересует… Если твой моряк эстонец, объясни ему, что американцы для освобождения Эстонии ничего не сделают…»

В общем, намекали, что только в тесной связи с НТС эстонцы могут рассчитывать на будущее освобождение от коммунистического ига. Кто хочет помочь в ниспровержении Советов, должен объединить усилия с «солидаристами» и не очень-то надеяться на дядю Сэма и его друзей.

Это что-то новое! Видимо, после внешнеполитических акций Москвы начал высыхать ручеек с американскими долларами и западногерманскими марками, щедро питавший антисоветчиков-эмигрантов в предыдущие годы. Отчего же еще такой заупокойный тон?..

Но, несмотря на перемены в умонастроениях деятелей Франкфуртского центра НТС, они не утрачивали связей с западными разведками и не зря ведь хотели продемонстрировать перед ними массовый характер энтээсовских акций на территории Советского Союза, поэтому деятельность таких агентов, как Гуннар-Георг, для них становилась жизненно необходимой.

Не дождавшись прибытия «друга» Евгения Мишкина, чекисты составили для Калью листовку — призыв к эстонцам действовать совместно с Народно-трудовым союзом российской эмиграции — и отправили для сведения «революционному штабу» во Франкфурте-на-Майне. Текст ее, видимо, «солидаристы» одобрили и порадовались, что Гуннар-Георг проявляет инициативу, но не удержались от соблазна еще «подхлестнуть» агента. В шифрованной радиограмме в марте 1964 года они предлагают ему «для развития успеха» все-таки создать группу. И хорошо бы найти курьера из знакомых Гуннару-Георгу моряков, которые могли бы в иностранных портах опускать в почтовые ящики письменные сообщения агента центру и забирать для него посылки с антисоветской литературой.

В апреле Калью сообщил в НТС, что у него есть хорошо знакомый ему моряк загранплаваний, зовут его Койт, работает на европейских и африканских линиях. Если шефы согласны, то он готов установить контакт с Койтом. Конечно, для этого придется съездить в Таллинн. Там тоже есть один старый друг, которому можно довериться. А еще он знает, что в Швецию выезжает в командировку представитель управления Эстонского пароходства…

Похоже, перспективы заиметь моряка-курьера и базу в Таллинне очень заинтересовали «солидаристов» из Франкфуртского центра НТС. Не осталось без внимания и упоминание об отъезде в Швецию представителя пароходства. В мае радиостанция «Свободная Россия» передала для Гуннара шифрограмму:

«Сообщи данные человека, выезжающего в заграничную командировку».

Через месяц:

«Привлекай к работе друга, который живет в Таллинне…»

А вскоре вообще посоветовали продумать вопрос о переезде в столицу республики на постоянное место жительства — видимо, удаленность Калью от крупных центров мешала «солидаристам» использовать его более эффективно. Даже обещали Гуннару-Георгу компенсировать переезд — прислать 200 рублей и в дальнейшем выплачивать по 120 рублей в месяц, пока он не устроится на работу.

Калью хотелось рассказать об этих предложениях жене, ведь теперь она в курсе его дел — в общих чертах, конечно, — но воздержался: предыдущие годы связи с закордонным центром антисоветчиков приучили его к полному молчанию обо всем, что касается этой стороны его жизни. Все-таки Эстер — женщина. Любимая, преданная, умная, но зачем ей знать лишнее!..

Капитан Аугуст Мялк оставался единственным человеком, с которым можно было обговорить все.

В июле в ФРГ пошло тайнописное сообщение:

«В Швецию выехал инженер С., примерно пятидесяти лет, принимает русские корабли в Гетеборге. Высказывал недовольство. Его брат был в немецком плену, живет где-то на севере…»

Насчет брата и «недовольства» было дезинформацией, энтээсовцы за нее ухватились, но что-то им помешало установить с эстонским инженером контакт, никто к нему на территории Швеции из агентуры «солидаристов» не подошел.

Зато в Ленинграде было опущено письмо для Калью, в котором содержались новые адреса — по ним Калью Рыым должен отправлять антисоветские листовки — и текст листовки для эстонцев, который начинался словами:

«За независимую Эстонию и демократическую Россию!»

Листовка была оформлена как издание энтээсовской газеты «Посев». Рядом с названием стояло:

«№ 1. Орган связи НТС. Таллинн, весна 1966 г.».

В приложенном письме требовали:

«Скажи своему моряку (имелся в виду Койт), что хочешь восстановить свои коммерческие связи на Западе. И сообщи адрес твоего надежного друга в Таллинне».

Содержалась просьба еще раз подумать о переезде в столицу из южноэстонского городка.

Устоявшаяся жизнь Калью с семьей в обновленном отцовском доме оказалась под угрозой.

8

В январе 1966 года латышские чекисты зафиксировали зашифрованную радиодепешу Франкфуртского центра НТС, адресованную Гуннару, то есть Калью Рыыму. Перед этим Калью сообщил «солидаристам», что был в Таллинне у друга, он, будучи эстонским патриотом, больше надеется на успех борьбы, которую проводит за границей эстонская эмиграция. Тему об эстонской эмиграции он развил и в последующих своих письмах, но уверял, что его старый друг одобряет деятельность Народно-трудового союза и при случае поможет.

И вот шифрованный радиоответ:

«Письмо твое получил. В феврале, марте и апреле слушай на 33,3 метрах. Подтверди, как понял. Друг».

В феврале центр НТС повторил передачу и опять просил подтвердить, как слышал ее Гуннар-Георг и все ли понял.

В ответ пошло тайнописное сообщение:

«16 января слышал вас хорошо и все понял. До мая месяца буду слушать вас на новой волне. В моей жизни все по-старому, много времени уходит на учебу. Как я уже сообщал, со знакомым моряком договорился — он согласен в части «коммерции». Повторите адрес, на который он должен направить вам письмо из западного порта. Письмо он подпишет именем Эрик. В связи с Новым годом направил поздравления в некоторые московские и харьковские адреса. Ничего другого пока не предпринимал. Всегда рад получить весточку. Георг».

У Калью в это время началась экзаменационная сессия на заочном отделении Политехнического института, а студентом он зарекомендовал себя и дисциплинированным, и способным — оценок ниже четверки не получал. Приехал в Таллинн и майор Мялк — недавно Аугусту присвоили новое звание. Они встретились «случайно» в кафе «Вана Тоомас», и чекист сообщил студенту-заочнику, что из Ленинграда пришло письмо на его имя от некоего Пожилова Е. П., проживавшего на улице Рубинштейна. Перпендикулярно ничего не значившему тексту, написанному фиолетовыми чернилами, проявлено любопытное тайнописное сообщение:

«Дорогой Калью! Твое письмо № 10 получил. Все понял. Ставлю тебя в известность, что решением совета НТС от февраля с. г. ты избран членом руководящего круга НТС. При этом не нарушена твоя конспирация. Это решение совета НТС является признанием твоих жертвенных усилий и заслуг в деле ведения борьбы с тиранией КПСС… Получение твоего письма № 10 я подтверждал по радио, но ты, очевидно, его не принял…»

Дальше следовало расписание передач на август — октябрь и на ноябрь — январь. Высказывалось сожаление, что Евгений не получил еще извещения о возможности прибытия друга Калью — моряка-курьера в западные порты. А далее шли рекомендации, в чем должно проявляться «народное недовольство»:

«…от открытой критики до кровавых столкновений с карательными органами… НТС стал органической частью революционного движения в нашей стране, и мы считаем необходимым переходить к распространению в стране более целенаправленной и постоянной литературы в виде издания малого революционного листка «Посев». Через курьера передам тебе технику для печатания такого листка и образец, а сейчас прошу изыскать на месте печатные средства (машинку) и начинать выпуск листка».

Предлагалось найти помощников — двух-трех человек.

Заканчивалось письмо заботливым предостережением:

«…Связь между нами, в целях безопасности, будет реже. Ты пиши регулярно, проявляй более самостоятельности и активности на месте. Твой Евгений».

— Что ж, поздравляю! — с улыбкой сказал собеседнику майор Мялк. — Член руководящего круга… Далеко пойдешь!

— Наверное, — неопределенно ответил Калью.

Аугуст Мялк хорошо понимал чувства Калью, тянувшего на своих плечах такую опасную обузу — связь с зарубежным антисоветским центром. Он старался как-то облегчить дела Калью Рыыма, но сейчас пошутил:

— Эх ты, брат, — Калью да еще Рыым. Знают ли эти «друзья», как символичны твои имя и фамилия? Скала Радость! Ничего, будет им «радость»!..

Встречи с майором Мялком оставляли в душе Калью доброе чувство, добавляли уверенности и решимости. Наутро он блестяще сдал экзамен.

«Член руководящего круга НТС!.. — дивился он после экзаменов, вспоминая письмо Евгения Мишкина. — Додумались же, а? Значит, доверяют…»

Доверять-то доверяли, как узнал много позднее Калью, но не раз проверяли — разными способами. Калью не был наивным человеком, вполне допускал возможность тайных проверок энтээсовцами его дел и личности, поэтому старался быть осмотрительным всюду, где приходилось бывать, замечал незнакомых людей, никакой мелочи не оставлял без внимания. И пока нигде не наследил…

Похоже, что во Франкфурте-на-Майне хорошо «проглатывали» и ту дезинформацию, которую эстонские чекисты через Калью регулярно поставляли «солидаристам». А уж те, естественно, спешили поделиться добытыми «сведениями» со спецслужбами НАТО — ведь нельзя же упустить возможность лишний раз продемонстрировать свое радение и полезность для свободного мира. Именно на этом строился расчет в наших органах безопасности. Таким образом укреплялось и доверие энтээсовцев к их эстонскому агенту, появлялась возможность подставить враждебным спецслужбам и еще одного-двух проверенных наших людей.

Первым «курьером» стал матрос эстонского сухогруза Койт Викс. Это о нем Калью в очередном тайнописном послании сообщил Евгению Мишкину, Ответ дважды, в мае и июне 1966 года, прозвучал в зашифрованной радиограмме:

«Письмо № 11 получил. Жду курьера. Обязательно сообщи, как слышно. Привет».

А Койт Викс вернулся из очередного загранрейса, по его судно было поставлено в ремонт. Для пользы дела пришлось Койта перевести на линию с заходом в порты западноевропейских стран.

Шефы из НТС просили Калью не раскрывать курьеру существа дела. «Попроси его помочь восстановить свои старые коммерческие связи», — советовал Евгений. Поэтому Койт Викс во время намеченной встречи в Роттердаме должен был выступать как непосвященное лицо в качестве посредника в «коммерческих сделках». В письме, отправленном авиапочтой из Таллинна 21 июня 1966 года, Калью (подпись «Георг») сообщал западногерманскому адресату, что его знакомый Эрик (то есть Койт) выходит на днях в очередное плавание на таком-то судне. Прибудет в Роттердам в конце июня или начале июля, затем пойдет в северные порты.

«С Эриком я договорился лишь о коммерции без политики, — предупреждал «солидаристов» Калью. — Его приметы: 37 лет, рост 176 см, одет в темно-серый костюм, носки темно-вишневого цвета, туфли черные, шатен. Эстонец, по-русски говорит с акцентом. Назовется Эриком, упомянет в разговоре мою фамилию…»

К сожалению, в Роттердам судно прибыло на три дня позднее предполагавшегося времени. Койт дважды ходил в кафе «Сильва» — 4 и 5 июля в назначенное время. Никто к нему не подошел. А 6 июля судно ушло из Роттердама на север.

Только в октябре Калью принял радиошифровку:

«Наш человек на встречу ходил, Эрика не видел. Пусть даст телеграмму с места…»

В последовавших затем радиосеансах «солидаристы» просили сообщить новые условия встречи с курьером. Калью ответил:

«№ 13… Слышал вас 2 октября… Очень жаль, что вы не смогли встретиться с Эриком. Очень ждал вашей посылки, поэтому ничего не предпринимал. Надеюсь, что с ее получением можно будет развернуть дело активнее. Георг».

Ему ответили:

«№ 13 получил. Все понятно. Жду Э. До сих пор не слышно. Что с другом Э.?»

В марте Койт из Бремена сообщил энтээсовцам по условленному адресу, что через 10—12 дней прибудет в Роттердам, назначил встречу у судна, но оно в Роттердам не зашло.

И опять Евгений Мишкин забеспокоился:

«Твои письма №№ 11, 12, 13 получил и прочел… С Эриком до сих пор, к сожалению, не встретился. Первый раз выезжал к нему, но, по-видимому, разминулись или не узнали друг друга… Надежды не теряю, и если он расторопный и смелый парень, то в конце концов встретимся. Вопрос в том, чтоб узнать о его прибытии. В порту Эрик выбирает место встречи, идет на почту, заказывает телефон — называет себя, город, сколько дней будет в этом городе… На встречу пусть выходит так, как ты его описал, в правой руке пусть держит незажженную сигарету; наш будет иметь в руках журнал «Лайф», подойдет к Эрику и предложит огня. Эрик: «Нет, спасибо, я жду девушку». Наш: «Если Марту, то она не придет…» Такой текст можно дать по телефону: «Для Евгения, Роттердам, кафе «Золотой лев», улица Портовая, 21, был три раза в (назвать город), вас не видел. Эрик». Текст составить по-немецки заранее…»

Евгений даже успокаивал адресата, просил не унывать — мол, многое от нас не зависит, делай что можешь. А дальше просил у Калью помощи:

«Некоторые наши ребята в тех же условиях, географических и эфирных, не могут принять наших зашифрованных радиограмм. Ты же принимаешь. Открой секрет, как ты это делаешь? Какая у тебя антенна? Какой длины, как ты ее ставишь, куда направлена? Какая у тебя аппаратура, шкала, делал ли ты специальные достройки?..»

Не удержался Эугений (так его называл про себя Калью) и от демагогических рассуждений насчет «святой борьбы с коммунистами», а в постскриптуме сообщил:

«На очередном заседании ты опять введен в руководящий круг НТС. В него вводятся работники, самостоятельно ведущие те или иные участки революционной работы. Они получают право быть выбранными в Совет НТС и выбирать в Совет».

Но и на этом тайнопись не кончалась. Сообщалось, что автор приготовил для передачи эстонскому агенту кожаную папку, пижаму, комнатные туфли, рубашку, галстук, граммофонные пластинки. А главное спрятано в папке и туфлях. Если будут шариковые ручки, то внутри в патронах спрятаны пленки с заснятой литературой.

— Да-а!.. — неопределенно протянул подполковник Миллер, которому майор Мялк показал последнее письмо энтээсовцев Калью Рыыму. — И член руководящего круга, и заслуги признаются… И посылочку приготовили. «Их ребята», видите ли, не могут принять радиограмм в тех же географических и эфирных условиях… А?

Он поднял прищуренные, внимательные глаза на сидевшего перед ним майора Мялка, словно спрашивая: «Так что будем делать?»

Плохо, конечно, что Койт Викс не встретился с этими антисоветчиками ни в Роттердаме, ни в других местах. Что они хотят прислать Гуннару-Георгу? Но, думается, еще встретится. А вот насчет «помощи» «их ребятам» в радиоделе надо подумать. Придется подготовить ответ с точным учетом условий приема зарубежных передач в том южноэстонском городке, где проживает Калью Рыым…

9

В 1966 году «солидаристы» пытались активизировать свою деятельность, расшевелить всех своих приверженцев в Советском Союзе. Главари НТС из кожи лезли, чтобы как-то поднять престиж своей организации в глазах западных спецслужб, получить от них помощь. Они изыскивали деньги где только можно — выпустили заем в один миллион швейцарских франков, учредили фонд «Свободной России». И всеми силами пытались создать в СССР и других социалистических странах новые группы, наладить печатание и распространение листовок. Летом того же года стали выходить московское издание листка «Посев», названного органом связи НТС (группа «Сокол») и ленинградское (группа «Труд»). Эти злопыхательские, полные ненависти ко всему советскому листки люди находили в своих почтовых ящиках, в поездах, на прилавках рынков. Не так чтобы много, но находили…

И очень хотелось «солидаристам» встретиться с курьером Калью Рыыма — Эриком (Койтом Виксом). Койт тоже делал попытки — дважды ходил на телеграф в Антверпене, но, как он объяснял потом, телеграмму у него не приняли — адрес назвали неточным, так как в Германии есть три Франкфурта. Койт знал два: на Майне (ФРГ) и на Одере (ГДР)…

В 1967 году Койт вновь ушел в заграничное плавание, на сей раз встреча его с курьером НТС была назначена в одном из английских портов. Уже находясь за границей, он отправил письмо по явочному адресу, подробно расписал маршрут следования своего судна. В дополнительном письме и однажды по телефону он сообщил «солидаристам», что обстоятельства службы не позволили ему своевременно выходить к назначенному месту встречи, и в своих следующих посланиях Калью Рыыму энтээсовцы всерьез заговорили о трудностях вести дело через советских моряков загранплаваний, места стоянок судов меняются неожиданно, непредвиденно, и было бы хорошо найти надежного человека, постоянно проживающего в Таллинне.

В Комитете госбезопасности Эстонии решили «пойти навстречу» энтээсовцам. Моряка Койта Викса со связи сняли.

Калью Рыыму предложили объяснить его зарубежным шефам, что Эрик переведен на новую линию. Придется искать другие возможности для передачи посылок.

Похоже, что «солидаристы» по-прежнему доверяют своему эстонскому агенту — Калью Рыыму, а он уже писал им о друге, проживающем в Таллинне — «эстонском патриоте, больше рассчитывающем на эстонскую эмиграцию, но готовом помочь НТС». На роль этого «патриота» надо подставить надежного, нашего человека, тогда увеличится вероятность того, что деятели из НТС пришлют в Эстонию своего представителя, а его следует задержать с поличным и скомпрометировать НТС перед западными спецслужбами.

Между тем Франкфуртский центр НТС забил тревогу. В июле 1967 года была принята радиограмма для Гуннара:

«Почему молчишь? В чем дело? Жду Эрика. Сообщи, в чем у него трудности. Привет».

В начале августа в адрес НТС (конечно, подставной) пошло тайнописное объяснение Георга:

«…Недавно Эрик сообщил, что мою просьбу он выполнить не мог и вряд ли сможет в ближайшее время — перешел на африканскую линию. Лично я его не видел давно. Но у меня есть в Таллинне друг (я уже писал о нем), работает инженером на заводе, по характеру работы иногда встречается с иностранцами, некоторые из них бывали у него дома. Мне он верит и, думаю, согласится помочь в «коммерческих» делах. Если вы согласны, я поговорю с ним подробнее…»

Вопрос о «помощи» другим «ребятам» в налаживании устойчивого приема закордонных радиопередач подполковник Миллер усмотрел — и правильно усмотрел — как попытку, при всем доверии энтээсовцев к Калью Рыыму, провести определенную проверку его надежности, поэтому специалисты тщательно отработали ответ в центр НТС и на этот счет. Калью написал им, что радиопередачи РС «Свободная Россия» он берет на приемник «Соната», но изменил диапазон в пределах шкалы, антенна установлена на крыше его дома на высоте тринадцати метров, радиотехнически она не является лучшей для приема на коротких волнах, но ввод антенны экранизирован. Калью просил уточнить расписание.

В начале ноября из НТС сообщили, чтобы Гуннар слушал их на волне 44,8 метра с 19.05 до 21.05 в первое и третье воскресенье месяца и дали согласие «на второй вариант», то есть ввести в дело таллиннского друга.

Как бы уточняя свои цели, в новом письме эстонскому «члену руководящего круга» в начале марта 1968 года Евгений Мишкин, поблагодарив за объяснения по поводу приема радиопередач, писал:

«…Теперь о твоей работе. Организации крайне необходимо наладить переброску идейно-политической литературы в больших количествах… Твое сообщение о друге в Таллинне, которому ты полностью доверяешь, навело нас на мысль использовать эту возможность для реализации такой переброски:

1. Доставка литературы в Таллинн курьером — нашим или твоим. 2. Прием литературы на месте (в Таллинне) и хранение ее на специально созданном складе. 3. Переброска литературы в другие города…

…В письмах ко мне не ниши о литературе, а назовем операцию «Женские чулки». Адреса и фамилии зашифровывай.

Итак, операция «Женские чулки». Положение в стране. Сопротивление народа. Преследование противников советского строя…

В связи с арестом в Москве 25 декабря 1967 года Брокса-Соколова тебе никакая опасность не грозит…»

Про арест в Москве Калью ничего не слышал, но принял к сведению.

Майор Мялк, вернувшийся в свой городок из Таллинна, все еще находясь под впечатлением беседы с подполковником Миллером, поздно вечером пригласил к себе Калью Рыыма. Кабинет освещала одна настольная лампа. Майор казался утомленным.

— Как с учебой?

— Сдал очередную сессию. Осталась еще одна сессия — и госэкзамены.

— Это хорошо. Будет диплом в кармане. А главное — отличная профессия на всю жизнь.

Майор замолчал, и Калью с интересом смотрел на него. Он многое знал про боевую биографию этого симпатичного ему человека и относился к нему с искренним уважением. И, чего греха таить, льстила Калью постоянная озабоченность майора, внимание к повседневным делам своего помощника по тайной работе. Они были единомышленниками.

— Значит, так, Калью Рыым — Скала Радость, — сказал майор по-русски, опять подчеркнув символическое значение имени и фамилии сидевшего перед ним человека, и снова перешел на эстонский: — Твоему Эрику не удалось выйти на энтээсовского курьера… — Он постучал пальцами по валику кресла, думая о чем-то своем. — Не удалось…

«Или не вышел — струсил?..» — обожгла Калью внезапная догадка. Он не знал, конечно, что именно об этом же подумал и майор Мялк.

— В общем, придется тебе наконец-то познакомиться со своим таллиннским другом, которого ты уже разрекламировал перед Эугением. Сообщи им, что знаешь его давно, что он на два года старше тебя, в 1943 году мобилизован в немецкую армию, до января 1944 года в составе Эстонского легиона находился в учебном лагере, в феврале 1944 года, после короткой службы на территории Эстонии, направлен в унтер-офицерскую школу в Австрии, после учебы вернулся в Эстонию, но в августе 1944 года дезертировал из немецкой армии. В 1946—1951 годах учился в Таллиннском политехническом институте, стал начальником цеха, потом выдвинут на должность одного из главных специалистов. Женат, имеет, как и ты, двоих детей, семья проживает в хорошей квартире, имеет материальный достаток. Мать получает пенсию, живет в деревне. А вот отец был старшим офицером буржуазной армии и участником «освободительной войны» 1918—1920 годов против Советской России, в 1941 году арестован органами НКВД, осужден на десять лет, умер в тюрьме на Урале. Скажи, что отца твой друг очень любил, его смерть не может простить Советам. Дядя жены твоего друга, бывший судовладелец, еще в 1939 году выехал в Англию. А еще твой друг переписывается со своим школьным товарищем Вальтером, который живет в Англии и участвует в эмигрантской организации «Союз эстонцев в Англии». Это «солидаристы» легко могут проверить, осечки не будет…

Майор Мялк хотел еще сказать, что «друг» уже неоднократно в составе туристских групп бывал за границей и вел себя правильно, как подобает советскому человеку, но вдруг замолчал, что-то обдумывая. Калью ждал, когда Мялк, наконец, назовет имя его будущего партнера. И Аугуст Мялк назвал:

— Его зовут Яан Пихт, живет в Таллинне на улице… дом десять, квартира пять…

10

Дверь квартиры открыл высокий худощавый блондин с рыжеватыми короткими усиками под узким прямым носом, с улыбчивыми серыми глазами, глянувшими на стоявшего на лестничной площадке Калью с веселым любопытством.

— Заходите, прошу!.. — сказал он, словно только этого черноволосого осанистого человека и ждал все это воскресенье.

Впрочем, так и было. Зная назначенное время визита Калью, он отправил жену с детьми на двухсерийный кинофильм, и теперь они оказались вдвоем в просторной трехкомнатной квартире, обставленной современно, со вкусом. В гостиной, куда Яан провел гостя, у задней стены стояло изящное пианино коричневого цвета, всю правую стену занимала книжная полка с наполовину застекленными верхними секциями, за нею, у окна, большой телевизор, слева — диван с креслами, низкий продолговатый столик, а ближе к окну — полированный большой стол с полумягкими стульями. На левой стене несколько цветных графических листов в застекленных легких рамках.

Только войдя за гостем в эту просторную комнату, хозяин протянул мускулистую руку обернувшемуся Калью, улыбнулся широко, открыто:

— Яан Пихт.

— Калью Рыым.

И каждый про себя подумал: «Вот ты какой». Подумал с удовольствием, потому что они сразу понравились друг другу.

Яан Пихт знал, что Калью ходил радистом на судах загранплаваний, в ФРГ познакомился с русским эмигрантом, поддерживал связь в течение нескольких лет, но когда тот прислал ему листовку НТС и просил ее распространить, моряк сообщил об этом властям. К настоящему моменту дело зашло слишком далеко, так как энтээсовцы намерены прислать Калью Рыыму со специальным курьером антисоветскую литературу и средства для ее печатания на месте, просили подобрать надежного человека в Таллинне. Яан согласился стать этим человеком, и их, с обоюдного согласия, решено было познакомить.

Забегая вперед, скажу, что это знакомство вскоре действительно переросло в крепкую дружбу двух эстонских семей. Но это будет позднее, а сейчас Яан и Калью устанавливали основы партнерства в нелегком, но очень важном для государства деле.

Яан уговорил Калью пообедать, выпить по рюмке коньяку. Прощались тепло, желая удачи друг другу.

Итак, Яан стал ждать закордонного курьера, соответственно предупредив жену и детей, как им себя вести, если в доме неожиданно появится незнакомый человек.

— А какой он? — немедленно спросили обе дочки, десяти и восьми лет.

— Ну, такой… такой… — растерялся отец, — незнакомый, значит, я ведь его сам не видел еще…

Несколько удивилась и жена, но докучать расспросами не стала: раз надо — значит, надо.

Между тем энтээсовцы пожелали уточнить, как давно знаком Калью Рыым с Яаном Пихтом, действительно ли ему можно полностью доверять.

Из соседнего города Калью послал ответ, исполненный тайнописью, а само письмо начиналось банально: «Tere, tädi! Oleme kõik terved…» («Здравствуй, тетя! Мы все здоровы…») На конверте четко выписан обратный бельгийский адрес.

В общем, Калью знает Яана Пихта по его наездам в южноэстонский городок к родственникам, жившим через дом от отца Калью Рыыма, потом он встретил его при поступлении на заочное отделение Политехнического института — Яан учился на последнем курсе, очень обрадовался встрече, пригласил к себе домой. Настроен националистически, отрицательно относится к Советской власти, репрессировавшей его отца — полковника буржуазной армии. Сам Яан в 1943—1944 годах служил в войсках СС…

Калью просил сообщить ориентировочно дату прибытия курьера. Он выедет на встречу с ним лично.

Неизвестно, как отнеслись в центре НТС к дополнительным сведениям о Яане Пихте, но летом 1968 года наступил неожиданный и длинный перерыв в переписке с «солидаристами».

— Устраивают очередную проверку? — предположил полковник Миллер (новое звание ему присвоили недавно). — Спугнули просьбой сообщить дату прибытия в Таллинн их курьера?

Стали ждать. И только в конце апреля 1969 года в Москве было опущено в почтовый ящик письмо в адрес Калью Рыыма. Эугений сетовал на то, что от Калью больше года нет писем, и тут же сообщал, что в Бельгии «с адресом не все в порядке» и что теперь надо писать в Эйферт — Германию, этот адрес постоянный. Спрашивал Евгений о планах деятельности своего эстонского агента, о реакции в стране на проходившие в Москве и Ленинграде судебные процессы над диссидентами, оккупацию Чехословакии и обостряющийся конфликт СССР с Китаем.

Калью в июле ответил, что он продолжает работать на узле связи, Прийт (кличка, присвоенная «солидаристами» Яану Пихту) по-прежнему согласен принять участие в «коммерческих мероприятиях», но сомневается в успехе, так как за целый год ни одной посылки не получил. В отношении процессов среди эстонцев никаких разговоров не слышал…

Ответ на это письмо Калью пришел в октябре — конверт был опять опущен в Москве. Спрашивали о Прийте — хотели бы послать через него кое-какие книги, сколько может поместиться в дорожной сумке средних размеров. Это очень важно, человек должен быть верный. «Не гарантирую, что смогу сообщить о прибытии курьера заранее», — писал Евгений Мишкин.

В октябре 1969 года Калью в новом письме «солидаристам» изложил свои соображения о дальнейшей программе деятельности. Он заявил, что работа его связана с постоянным риском быть разоблаченным органами госбезопасности, особенно вместе с друзьями-помощниками, которых у него теперь пятеро, но все они люди уже пожилые и обеспеченные — соблазнить их «коммерческими сделками» трудно. А заводить знакомство еще с кем-нибудь он не намерен и предлагает НТС сообщить точное время прибытия их курьера — для встречи с ним или с жителем Таллинна Прийтом, то есть Яаном Пихтом, это было бы даже более реально. В НТС должны учитывать, что Георг работает среди эстонцев, а их интересы — он еще раз напоминает об этом — не всегда совпадают с интересами русских. Опыт Чехословакии показал, что она никакой помощи для контрреволюции извне не получила, и народ теряет доверие к подстрекателям. РС «Свободная Россия» не может привести ни одного примера (по крайней мере, он не слышал), чтобы кто-нибудь создавал группы НТС и говорил о революции… Прийта хорошо бы заинтересовать материально (о политике он, Георг, с ним пока не говорил). Он будет хранить вещи столько, сколько ему скажут, а вот как организовать склады, агент не знает, и у него возникли сомнения по причине задержки Евгения с ответом.

Это письмо, опущенное в Таллинне, пошло в ФРГ по условленному адресу.

11

Яан Пихт уже начал сомневаться в том, что закордонный курьер НТС все-таки посетит его: прошло довольно много времени с того дня, когда он впервые встретился с Калью Рыымом.

Жизнь семьи шла своим чередом, дочки радовали успехами в школе, побывали летом в пионерском лагере и вот уже вновь готовятся к началу учебного года…

В августе 1970 года возле соседнего дома остановилась легковая автомашина. Было уже около полуночи, во дворе дома, перед которым она остановилась, залаяла собака — значит, люди из нее выходили. Минут через десять машина ушла с зажженными фарами, которые включаются для поездки во время тумана, но в свете уличного фонаря на черном фоне номерного знака удалось заметить белую букву «А»… Яан тут же сообщил об этом по известному телефону, почувствовав, как кровь застучала в висках. Но ночь и начало следующего дня прошли спокойно. В полдень за дверью Пихтов раздался звонок. Яан пошел открывать.

На лестничной площадке стоял небритый молодой мужчина — высокий, темноволосый, в кожаной куртке с расстегнутой молнией.

Они взглянули испытующе друг на друга. Незнакомец с сильным акцентом спросил по-русски:

— Здись жив-вот Яан Пыхт?

— Это я. Проходите.

— Ни-ни, я уже уходи… ушла. Я исть турист… принесла пасылка от Эугений — Калю Рым…

В руках у него действительно был какой-то сверток.

— Калью Рыым придет в воскресенье, если бы вы могли…

— Ни-ни, не можам. Воскресеньи я будешь Москва. Пасылка толко падарок — рубышку, галстух…

Незнакомец не пожелал переступить порог, и Яану ничего не оставалось, как принять сверток, он оказался довольно легким.

— Будь до свидений! — уже весело воскликнул турист и почти скатился с лестницы, держась за деревянные перила.

Яан вбежал в комнату, быстро набрал номер, потом вновь вылетел на улицу. Но незнакомец уже скрылся за ближайшим углом. Прибывшие к дому Пихтов чекисты не вышли на его след.

Полковник Миллер молча развернул посылку — в присутствии Яана Пихта. В присланном «солидаристами» свертке оказались бледно-голубая нейлоновая рубашка, две пары ярких носков, галстук и шариковая ручка с запасным стержнем. Никаких вложений в этих вещах не обнаружили.

Яан стоял, опустив голову. Он считал себя виноватым — не включил сигнализацию, выходя на звонок незнакомца. Но полковник Миллер вдруг взглянул на него подобревшими глазами:

— Ладно, не переживайте. Это явно была проверка, и хорошо, что вы не спугнули гостя. Кстати, какой язык для него мог быть родным?

— Н-не знаю. Говорил по-русски, вернее, старался говорить, но с трудом, с сильным акцентом. Скорее всего, с немецким, но не ручаюсь…

Как бы то ни было, но лед тронулся: в Таллинне побывал курьер НТС. И Калью написал своим франкфуртским хозяевам:

«№ 19. Посылку получил. Большое спасибо! Пока ничего не обнаружил. Новостей также нет. С приветом Георг».

Вещи передали Калью Рыыму:

— Носи на здоровье, если подойдут! — пошутил майор Мялк. — Да и ручка красивая…

Полковник Миллер оказался прав насчет проверки. В середине ноября 1970 года Калью получил письмо из Ленинграда. Письмо как письмо — обычное. Но проявили тайнописный текст, а там говорилось:

«Дорогой Калью! Твое письмо № 19 получил. Спасибо за подтверждение получения посылки. В посылке ничего на было. Это была проба — как будет функционировать адрес. Следующая будет с содержанием. Пришли к выводу, что сейчас в твоих условиях тебе трудно что-либо делать: город маленький, возможностей мало. Вновь предлагаем искать работу в Таллинне, на период поисков организация тебе обеспечит прожиточный минимум 120 рублей в месяц и помощь по переезду. Таллинн — центральный и портовый город, у нас откроются возможности для личного контакта с тобой.

Налаживай на основе старых связей посылку курьеров на Запад и доставку в Таллинн литературы НТС. Путем распространения нашей литературы создай сеть среди моряков Военно-морского флота, облегчающую создание там групп НТС. Создай хотя бы примитивные средства для печатания листовок…»

Калью, читая это послание, присвистнул: куда понесло «солидаристов»!..

А полковник Миллер, узнав о его содержании, вместе с майором Мялком обдумывал план дальнейших действий. В новой обстановке нельзя было исключать появление курьера НТС не только на квартире Яана Пихта, но и в домике самого Калью Рыыма в его родном городке. Оба должны быть готовы к встрече и действиям. В случае появления курьера на юге Эстонии подается сигнал: «Прилив на юге».

По ложному адресу во Франкфурт-на-Майне пошло новое письмо, исполненное Калью тайнописью:

«…В республике происходят кое-какие события. Возникла мысль собирать сведения о наиболее интересных фактах и сообщать вам. А вы уж сделаете правильные выводы…»

Далее приводилось несколько фактов, действительно имевших место: кто-то сбил автомашиной милиционера, в одном из районов облилась бензином и подожгла себя девушка. Причины не приводились — только факты, но с намеком на политическое звучание (мол, так же, как было в Чехословакии в дни кризиса). И очень хотел бы получить посылку, но Прийт с семьей уезжает в отпуск, к нему пока лучше не приходить…

Письмо было отправлено в начале июля 1971 года. И почти одновременно Калью получил очередное послание Евгения. Он выражал надежду, что переезд агента в Таллинн все же осуществится, может быть, учитывая опыт Эрика (то есть Койта Викса), следует попробовать другой путь передачи посылок.

«В Гетеборге (Швеция), — писал Евгений, — у одной знакомой я оставил пакет, вернее, портфель… Маргит — брюнетка, лет пятидесяти, южного типа, небольшого роста. Дверь может открыть она или ее муж. Твой посланец спрашивает ее по-немецки: «Гутен таг, фрау Франк. Их бин Петер аус Ленинград. Их бин гекоммен ум пакет фюр Алекс абцухолен». На эту фразу она выдаст портфель. Адрес…»

Следовал точный гетеборгский адрес…

Новое предложение энтээсовцев свидетельствовало о том, что они напуганы провалами своей агентуры в Москве и Ленинграде и хотят, чтоб Калью сам нашел курьера, и, конечно, очень желают его переезда в Таллинн.

— Придется удовлетворить просьбу этих господ? — сказал полковник Миллер. — Как думаете, Гуннар-Георг?

Калью уже подумывал о возвращении в пароходство — все-таки он моряк! Еще в 1969 году ставил этот вопрос. Евгению, правда, он написал:

«…Вы правы, что в Таллинне для меня было бы лучше во всех отношениях. Наводил справки, переезд потребует больших денег… Плавать я сам пока не собираюсь, а вот кое с кем из старых товарищей виделся. Может быть, кто-нибудь из них сможет заменить Эрика. Георг».

Эстер, узнав о намерении мужа «поплавать», вначале расстроилась, потом согласилась:

— Ладно, подыши немного морским воздухом, отпустим!

И в апреле 1972 года на новом сухогрузе Калью вышел в море в роли судового радиста. Он даже повеселел, а может, и помолодел, в черных глазах вспыхнули задорные огоньки.

Возвратился в первых числах июня.

Дома ждало новое письмо от Евгения. В открытом тексте он сообщал, что приезжал в феврале в Таллинн по служебным делам, пытался урвать время, заехать к Калью, но не удалось. А поперек ничего не значившего послания — тайнопись:

«…Твое письмо получил, прости, что долго не писал. Не хотел лишний раз рисковать. Как у тебя дела? Действителен ли адрес Прийта? Поговори с ним откровенно, и будем передавать материалы без камуфляжа. О печатании листовок — есть ли возможность?»

Калью сказал, что открываться Прийту еще рано. Жена и отец о связи с вами не знают, есть дома уголок для фотолаборатории, но нет средств для размножения листовок. Скорей бы перебраться в Таллинн.

В ответ Евгений пообещал найти возможность, чтобы доставить Калью 1500 рублей на переезд. Поставил перед агентом задачу: прислать несколько адресов молодежи — учеников старших классов и т. д. — и даже зашифровывать их имена не следует.

Чтобы подогреть интерес «солидаристов» к быстрейшей засылке своего курьера, им направили «дезу», то есть дезинформацию. Калью писал, что, будучи в Пярну, он разговорился с одним немцем, желающим выехать на Запад — в ФРГ. Беседа эта была отлично подстроена и задумывалась для того, чтобы отвлечь спецслужбы противника на ложную цель. Как потом выяснилось, маневр вполне удался.

«Игра» с поставкой дезинформации продолжалась около двух лет…

Только в январе 1974 года Калью сообщил Евгению Мишкину, что для поправки своих финансовых дел временно стал плавать подменным радистом на африканской линии. Далее писал, что в ноябрьские праздники в его городе разбрасывались листовки антисоветского содержания, что многие немцы-переселенцы добиваются выезда в Западную Германию, проводят митинги и собирают подписи.

— О твоих переменах в жизни ты должен им сообщить, пока они еще не узнали об этом сами, — сказал майор Мялк Калью Рыыму.

Евгений прислал ему почтовые тарифы разных стран, указал на способы связи, если судно Калью будет заходить в западноевропейские порты, назвал пароли.

«Адрес в Гетеборге еще действителен, там находится для тебя портфель. Хотелось бы знать, как долго будешь плавать».

Давался совет, как лучше в иностранном порту оторваться от своих. Прислал Евгений и новую копирку для тайнописи:

«Твоя сильно износилась, не прочли последних трех строчек…»

Сообщался новый адрес для переписки — в Швейцарии.

«В новый адрес давай другого отправителя и меняй почерк», —

предупреждал Евгений. И Калью запросил, что ему не понятна мысль о новом адресе — все ли письма теперь он должен направлять в Швейцарию (город Цюрих). Ответа на этот вопрос Калью не получил, но в январе 1975 года пришло новогоднее поздравление и развязное, без тайнописи, письмо некоего Павла:

«…Счастливая случайность занесла меня к Евгению. Разговорились с ним, и он рассказал мне много о тебе. А рассказывать он умеет. Ему бы романы писать!..»

В письмо была вложена свежая копировальная бумага для тайнописи.

12

В середине января 1975 года, побывав дома, насладившись встречей с Эстер и приезжавшими на выходные из Таллинна детьми-студентами, наговорившись вдоволь с дряхлеющим, но не сдающимся болезням и возрасту отцом, Калью Рыым приехал в Таллинн. До нового рейса оставалось еще время, и он по совету майора Мялка позвонил полковнику Миллеру.

— Заходи, заходи, товарищ Рыым, — сразу сказал Миллер.

Он встретил Калью у дверей кабинета, предложил сесть в кресло у стола и сам устроился напротив. Вид полковника был озабоченный, но сейчас все его внимание было, отдано гостю.

— Не хотят твои закордонные шефы клевать нашу наживку, — сказал он раздумчиво. — У Яана больше не появляются. В Москве с материалами НТС недавно задержана одна иностранная туристка — с поличным, в момент передачи их агенту. И другие провалы случались. Понятно, что начали осторожничать, перепроверять свою агентуру в СССР. Есть идея направить тебя в туристскую поездку, например, в Хельсинки, где ты мог бы встретиться с их представителем.

Полковник не сказал, что органами госбезопасности уже накоплено достаточно материалов, чтобы громко скомпрометировать деятельность НТС в глазах не только спецслужб НАТО, но и всей мировой общественности, и встреча «Гуннара-Георга» с представителем «солидаристов» даже на нейтральной территории добавила бы к имеющимся фактам завершающие штрихи. Готов ли Калью пойти на такую встречу?

Калью выразил готовность. Ему, если говорить откровенно, уже изрядно поднадоело это многолетнее переливание из пустого в порожнее, хотелось добиться ощутимого результата, и возможная встреча в Финляндии принесла бы определенное удовлетворение.

Он написал Евгению, тайнописью, конечно, что после очередного рейса в африканские порты представляется возможным через профсоюз моряков получить туристскую путевку для поездки на пассажирском теплоходе в Финляндию — на несколько дней. Предположительно — поездка состоится в начале сентября.

Вернувшись из длительного весеннего рейса к берегам Африки, Калью вскрыл ожидавшее его письмо Евгения. После проявления тайнописного текста прочел:

«…Твое письмо № 28 получил. Встреча в Финляндии в принципе возможна. Место встречи: на углу сквера (парка) напротив консерватории, правее — здание парламента. Недалеко от центра и в стороне от торговых улиц. Время встречи: от 10.00 до 10.30 и от 20.00 до 20.30 по местному времени. День встречи ты должен сообщить заранее. Мне надо иметь в запасе двое суток, чтоб добраться до Хельсинки. По прибытии туда пошли мне телеграмму (указывался адрес), или позвони по телефону 611—4572245 и скажи: «Передайте Евгению, что Альберт будет в Лондоне от 9.5 До 12.5». Говорить можно по-русски, только медленно».

Далее описывались приметы будущего собеседника, пароль.

Эстер позвала обедать. Отец уже сидел за столом в теплом джемпере толстой вязки — последнее время опять чувствовал себя неважно, говорил, что скучает по внукам (Сигне и Таанель уже учились в Таллинне — в политехническом, который их отец закончил заочно).

Калью вышел в легкой нейлоновой рубашке с расстегнутым воротом и спортивных брюках — большой, с уже определившимся вторым подбородком. Добрыми черными глазами глянул на отца, на все еще стройную, элегантно одетую жену — она и дома не позволяла себе расслабиться, выйти неухоженной.

— Так вот… — начал Калью, придвигая любимый капустный салат, — дают мне туристскую путевку в Финляндию. Пойдем на теплоходе — на четыре-пять дней.

— Когда? — подняла на мужа большие голубые глаза Эстер.

— В начале сентября.

Вмешался отец:

— А что — Эстер не можешь взять с собой?

Эстер опередила:

— У меня же начало учебного года!

— Да, верно… — разочарованно протянул отец.

— Эстер подумает, что́ ей муж привезет из Финляндии, — пошутил Калью.

— Хорошо, подумаю! — сухо отозвалась Эстер, и Калью не понял — обиделась она или ему показалось.

13

Да, не сосчитать, сколько раз выходил в море Калью Рыым в качестве курсанта, потом радиста и начальника радиостанции из порта Таллинн, всегда любуясь неповторимой панорамой остающейся за кормой эстонской столицы, которую нежно любил. Сколько раз проходил и Балтийское море и Финский залив из конца в конец, и никогда еще морские пути не приводили его в Хельсинки. И вот — надо же!..

«…Наша группа будет в Финляндии со второго по седьмое сентября 1975 года, — сообщил он Евгению в тайнописном послании, — предстоит посетить Хельсинки и Лахти. С твоим вариантом встречи согласен… Хорошо бы, если бы ты все дни выходил в указанное место и в указанное время… Я в руках буду держать свернутую в трубочку газету…»

За три дня до выхода на Хельсинки Калью послал телеграмму. Ни на письмо, ни на телеграмму никакого подтверждения, что они дошли до адресата, не получил — это нервировало, наводило на тревожные раздумья, но он не давал расшалиться нервам. Он сходил со своей туристской группой на инструктаж, потом выслушал наставления полковника Миллера, как следует вести себя в различных, даже неожиданных ситуациях. Надо заранее изучить обстановку в районе назначенной встречи, ни в коем случае не соглашаться, если предложат уехать далеко от места встречи, ссылаясь на то, что его долгое отсутствие будет замечено в группе. На все вопросы о личной жизни отвечать правдиво, держать себя раскованно, непринужденно, о Яане Пихте говорить в пределах легенды (в марте с повышением перешел на другой завод)…

К восьми часам вечера по местному времени в Хельсинки уже зажигались уличные фонари, было вполне светло, и Калью, выйдя к условленному месту сквера напротив почтамта и консерватории, почти сразу заметил мужчину в очках с перекинутым через левую руку темно-синим плащом, который с противоположной стороны стал переходить улицу. Он шел прямо на Калью, и моряк определил, что тот чуть выше среднего роста, немолод — лет под шестьдесят, лицо круглое, с выдающейся вперед нижней челюстью. «Орангутанг!» — презрительно подумал Калью, не двигаясь с места и постукивая свернутой в трубку газетой по ладони левой руки. Человек был худощав, одет в темный костюм, походка прямая — как у военных. Приблизившись к Калью, мужчина снял свой темно-синий плащ с левой руки — стало видно, что кисть перевязана. Некоторое время, остановившись в нескольких шагах от эстонского моряка, незнакомец пристально разглядывал Калью, а тот — его. Наконец, хрипловатым голосом мужчина тихо произнес:

— Привет от Евгения.

— Привет от Гуннара, — ответил Калью, как было условлено.

— Прогуляемся к вокзалу?

— Не стоит, — твердо ответил Калью. — Наша гостиница рядом, можно наткнуться на кого-нибудь из группы.

— Понял. Тогда пойдем в мою гостиницу — «Хелка». Возьмем такси?

Калью сотую долю секунды поколебался, вспомнив наставление Миллера — не дать увезти себя далеко, но решил, что в «Хелку» можно поехать. Он согласно кивнул головой, и его партнер тут же остановил вынырнувшее из-за угла такси. Быстрота, с которой они оказались в машине, слегка встревожила Калью: подстроено? Но нет, не похоже — случайность, в западноевропейских городах такси можно остановить в любой момент: не успел подумать, а машина уже тут…

Уже стемнело. Хельсинки сверкал огнями реклам. Ехали недолго. Вот и «Хелка». Мужчина пошел впереди, поднялись на четвертый этаж, остановились перед дверью. Ключ у постояльца был в кармане, и они вошли в уютный номер, со вкусом обставленный темной мебелью. Сели в кресла возле придиванного столика, на котором стояли бутылки с кока-колой и минеральной водой.

— Как погода в Эстонии? Такая же?

— Примерно.

Минут пять говорили о погоде минувшего лета, о видах на начавшуюся осень и предстоящую зиму. Потом мужчина спросил, знает ли Калью, с кем он ведет переписку.

— С Евгением Мишкиным. Ведь я лично встречался с ним в Антверпене, было это давно…

Мужчина с какой-то торжественностью даже встал а снисходительно улыбнулся:

— Все верно. Только переписываетесь вы со мной. Меня тоже зовут Евгением, ну, а фамилию я не стал менять: какая разница?

Он, поблагодарил Калью за переписку — она была нужной, полезной, содержала интересную для руководства НТС информацию. Благодаря таким смелым людям, как Калью, теперь работа в СССР пошла успешнее — включилась в дело большая группа, она издает «Листок солидаристов» на 6—8 страницах — в Москве и Ленинграде.

— А я не видел такой газеты, — вставил Калью.

— Значит, еще не дошла до Прибалтики. Впрочем, эти территории так малы, что от них ничего не зависит.

Калью сделал вид, что обиделся, но Евгений его успокоил, что работа нужна и здесь, иначе зачем бы они оба рисковали, идя на эту встречу, не говоря обо всем другом. Надо поднимать народ…

— По сравнению с пятидесятыми годами в народе все спокойно, — сказал Калью не без удовольствия, но стараясь не показать этого собеседнику.

— Да, слишком много развелось соглашателей! — выкликнул новоявленный Евгений. — А надо народу объяснять, что путем борьбы и сопротивления он получит лучшую в мире демократию. Кстати, как ваш Прийт — еще действует? На него можно рассчитывать?

— Конечно. Но он этим занимается потому, что его интересуют деньги, коммерция…

— Деньги! Но надо ведь чем-то и жертвовать! Нам трудно теперь, когда американцы и вся капиталистическая система взяли курс на сосуществование, это отпугнуло от нас многих кредиторов. Наша работа ведется за счет самих «солидаристов» и пожертвований, а их становится меньше, они поступают неравномерно!..

Калью, дождавшись паузы, вставил, что тоже тратится на НТС, а семья требует свою долю, на этой почве возникают неприятности. Мужчина сказал, что деятельность эстонского моряка руководство НТС высоко оценивает. Недаром для встречи с ним на поездку в Хельсинки затрачены большие деньги — жизнь на Западе подорожала, «солидаристы» должны считать каждую копейку.

— Честно говоря, сегодня утром у меня появился страх, что вы не придете, — вдруг признался он, расхаживая по комнате. Потом снова сел напротив Калью: — Вы можете усилить свою работу? Привлечь больше помощников? Собираетесь ли переехать в Таллинн?

Калью объяснил, что уже два года снова работает в Эстонском морском пароходстве, теперь уже смог бы получить квартиру, кооперативную, но на это надо 8—10 тысяч, а их скопить нелегко.

— Таких денег мы выделить не сможем, — вздохнул Евгений.

Калью начал поглядывать на часы, но энтээсовец просил немного задержаться — он покажет ему литературу: газету «Посев», книги эмигрантов, листовки НТС.

— А если нам встретиться еще раз завтра? — предложил Калью Евгению. — Завтра у нашей туристской группы по программе после обеда — свободное время…

— Что, у вас все по программе? — насмешливо спросил Евгений.

— Да!

Калью показал программу, отпечатанную на русском и эстонском языках на сложенном вдвое листке: утром — поездка в Лахти, обед, свободное время…

Договорились встретиться в 15 часов у дверей телеграфного отделения главпочтамта, Евгений подъедет на такси.

Энтээсовец проводил партнера до главпочтамта, показал дверь, у которой они должны встретиться завтра.

14

В сердце эстонца Финляндия занимала особое место: родственный народ, очень близок язык, много общего в исторических судьбах, в традициях и обычаях. Калью — не исключение. Несмотря на тяжелый груз тайных задач, возложенных на него в этой туристской поездке, он с большим интересом присматривался ко всему, что показывали, прислушивался к красочным рассказам этой симпатичной, похожей на школьницу, маленькой студентки-гида в больших, с толстыми стеклами очках. Правда, в новом дворце «Финляндия», где недавно состоялось подписание Заключительного акта совещания по европейской безопасности, гидом была другая женщина.

— Мы, финны, гордимся тем, что именно в нашей столице произошло такое историческое событие, — говорила она советским туристам и смотрела на них с подчеркнутой симпатией — ведь они из Эстонии! — Мы гордимся тем, что главный документ совещания носит название «Хельсинкский»: «Хельсинкский пакт», «Хельсинкские договоренности». Открыт путь к всеобщему миру…

В Лахти туристская группа осмотрела трамплин, где соревновались олимпийцы, посетила финскую баню, устроенную на берегу озера Водяное (!), постояла в центре города перед изваянием Лесоруба. И все весело посмеялись, когда местный гид рассказала им об истории установления побратимских связей Лахти с украинским городом Запорожье — еще в 1953 году.

— Мы просили советских представителей породнить нас с городом, где много деревообработчиков, столяров. Нам назвали Запорожье. Только оказалось, что там живут не столяры, а сталевары, но дружба с запорожцами уже стала такой крепкой, приятной и заняла такое место в жизни лахтинцев, что мы решили ее продолжать. И вот уже более двадцати лет. Ездим друг к другу в гости…

После обеда Калью немного отдохнул в своем номере (сосед-журналист сразу ушел по магазинам), потом сделал зарядку, принял холодный душ, оделся, вышел из гостиницы. Погода была пасмурной, навевала какую-то неизъяснимую тоску. «Да что это я загрустил?» — подумал он и мысленно заставил себя встряхнуться. К месту встречи пошел пешком.

Евгений (или как его там в действительности зовут?) уже ждал его у дверей телеграфа. Остановили проходившее мимо такси. Мужчина на плохом немецком языке стал объяснять маршрут поездки шоферу, тот молча кивнул и повез совсем не туда. «Подстроили?» — с тревогой подумал Калью, но Евгений достал план Хельсинки, показал, куда надо ехать. Водитель опять молча, невозмутимо кивнул, и вскоре они подъехали к отелю «Хелка».

В знакомый номер Калью поднялся уже вполне спокойным, но был, что называется, начеку.

Хозяин номера откупорил бутылку «Кока-колы», предложил гостю. Калью с удовольствием выпил бокал освежающего напитка, сел в кресло.

— Я проанализировал наш вчерашний разговор, — заговорил мужчина. — Вам надо остаться жить там, где вы живете: мы не сможем возместить расходы на ваш переезд. Тем более — ведь плаваете. Во-вторых, в Эстонии действовать очень трудно…

Эти слова он произнес с большим огорчением, неудовольствием, и Калью мысленно улыбнулся.

Далее энтээсовец стал развивать мысль о том, что прибалтийские народы заняли очень плохую позицию и ждут, что в один прекрасный момент кто-то вернет им довоенные границы (Калью подумал: «У Литвы отберут Вильнюс и Клайпеду?»), а от русских потребуют возвращения в Россию… В своем довольно продолжительном монологе Евгений утверждал, что в программе «солидаристов» есть конкретное положение о малых народах, но оно осуществимо только после победы над Советами. А сейчас Калью будет вынужден действовать в одиночку, так как вербовка связана с большим риском. Одному, конечно, трудно, но помните, что сейчас в СССР много новых групп, которые ищут связи с нами — с НТС, а мы — с ними. Позднее объединим и одиночек в свои группы, из маленьких создадим большие. Тогда и Калью почувствует, что может смелее вовлекать в борьбу новых людей по программе «солидаристов».

— А пока я дам тебе клише (Евгений перешел на доверительное «ты»), текст которого не устареет. Распространяй — в больших городах и в маленьких местечках.

Мужчина достал из шкафа портфель, извлек из него конверт с клише, объяснил, как им пользоваться.

— Краска обычная штемпельная. Это не потребует больших затрат, а если понадобятся деньги, то напиши нам так: «Было бы хорошо, если бы ты смог мне вернуть долг». Чтоб во фразе было слово «долг».

Евгений то нервно ходил по номеру, то усаживался напротив Калью, несколько раз дотронулся рукой до его колена, зачем-то менял одни очки на другие, при электрическом свете лицо его стало бесцветным, нижняя челюсть еще более выдавалась вперед и тогда обнажались кривые, неровные зубы.

Он доказывал, что у живущих в СССР нет полного представления о происходящем в стране, это лучше видно издалека, например, им — «солидаристам». В Таллинне ведь не знают, что в Москве продавали гнилой картофель, происходят забастовки из-за нехватки мяса, один вагоновожатый наехал трамваем на милиционера — суд признал его виновным, но по требованию народа он был освобожден… Примитивные листовки распространяют в разных городах школьники — они видят недовольство родителей существующими порядками. На многих ответственных постах сидят «дубы» с партийными билетами…

Евгений вошел в раж. Калью терпеливо слушал его горячую речь, потом все-таки сказал:

— Все это не облегчит мою работу..

— Облегчит! Именно сейчас создалась благоприятная обстановка!

— Ну, как же я подойду к первому встречному, недовольному гнилым картофелем в магазине, и предложу ему включиться в работу «солидаристов»? А недостатки вскрываются и ликвидируются — это каждый знает, об этом и в газетах пишут.

Мужчина опять сменил очки, сел напротив Калью. Сказал убежденно:

— Из хозяйственных затруднений надо делать политическое недовольство. Углублять его.

— Да, но в России сейчас такими методами уже не борются. Да и в Эстонии…

Собеседник перебил его:

— В 1917 году революция началась из-за нехватки хлеба…

— Но тогда было оружие, а сейчас откуда?

Евгений согласился, что, конечно, сейчас время другое, но мы все-таки можем многого добиться, только приходится надеяться на самих себя, на суровый дух солидаризма. Если б не мешали всякие разговоры о сосуществовании, вроде этого… Хельсинкского пакта…

Калью посмотрел на часы, твердо сказал:

— В восемнадцать двадцать пять я должен вернуться в гостиницу.

Евгений осекся, вздохнул с сожалением: он уезжает, больше поговорить не удастся. Еще раз, зажигаясь, посоветовал продолжать борьбу и переписку с центром НТС, прохождение которой вполне надежно. А Прийт пусть будет всегда готов принять курьера с литературой…

— Наших людей в стране работает много, вы не одиноки! — К этой мысли он возвращался не раз и вчера и сегодня, явно пытаясь убедить эстонского моряка в массовости представляемого им движения. Идеи солидаризма дадут хорошие всходы!

Он передал Калью шесть антисоветских брошюр, отпечатанных в издательстве «Посев» в серии «Библиотека солидариста», несколько клише для изготовления антисоветских листовок. Одна из этих листовок, набранная на четырех страницах размером в полтетрадного листа, шла за подписью:

«Группа Народно-трудового союза российских солидаристов»…

Евгений проводил Калью до выхода из отеля, на прощанье помахал рукой…

15

Вглядываясь в приближающийся берег Таллинна, Калью вспоминал своего хельсинкского собеседника из «Хелки», думал — откуда такие берутся? Лет около шестидесяти, мог быть отпрыском какого-нибудь дворянского рода, увезенным из России маленьким мальчиком. Похоже, что всерьез верит в грядущую победу над советским строем и в возвращение на родину. Или делает вид, что верит?

Калью еще не знал, что его тайные встречи в парке и у отеля «Хелка» запечатлены на фотопленку и сняты кинокамерой, что он помог собрать существенный документальный материал о методах работы «солидаристов», что Родина отметит его подвиг боевым орденом…

Нет, он сейчас думал о том, что Эстер сегодня ждет его в Таллинне — остановилась у гостеприимных Пихтов. Но встречать не должна, так они договорились. Завтра навестят детей-студентов…

Да, впервые Калью Рыым спускался по трапу лайнера в качестве туриста. Сейчас через таможню пройдут, наверное, все — кроме него. Хотя он должен еще при свидетелях изобразить искреннее возмущение тем, что таможенники так пристально обследуют его личные вещи…

Молодой сержант кавказской наружности, чернявый и черноглазый, молча и очень ловко вскрыл второе дно его изящного, желтой кожи чемодана и громко присвистнул:

— Ого! Лейтенант!

Тут же к ним подошел лейтенант. Взглянул в чемодан наметанным глазом, сказал:

— Придется задержаться, гражданин!

Сзади на Калью с любопытством напирали другие туристы. Но свою группу Калью умышленно пропустил вперед, хотя никто из ее членов не знал о нем ничего, кроме того, что он собирался кое-что купить для жены и детей…

О заторе в таможне услышали журналисты — не те, что были в одной туристской группе с Калью, а другие, оказавшиеся в порту.

И Калью сказал:

— Я хочу сделать заявление.

— Да? — насмешливо прищурился молоденький лейтенант.

— Пусть сделает, — сказал полковник Миллер, появившийся как из-под земли.

Калью так обрадовался его появлению, что чуть не забыл о заявлении, которое только что собирался сделать. Но быстро собрался с духом. Голос его обрел четкость, даже бодрость.

— Эти вещи я получил в хельсинкской гостинице «Хелка» от специально приехавшего для встречи со мной представителя антисоветского центра Народно-трудового союза российских «солидаристов», расположенного в западногерманском городе Франкфурт-на-Майне. С 1963 года я являюсь представителем НТС в Эстонии, избран заочно членом руководящего круга НТС… Книги, брошюры, листовки и клише для печатания листовок я получил вчера от представителя НТС для развертывания антисоветской деятельности. Но я не собирался ее «разворачивать»…

* * *

— Все сделал правильно, — сказал полковник Миллер в присутствии своих заместителей и майора Мялка, специально приехавшего в Таллинн. И с чувством пожал Калью Рыыму руку.

А через некоторое время в одной из популярных центральных газет появился большой очерк с разоблачениями деятельности Народно-трудового союза. Весть об атом была подхвачена многими зарубежными газетами и журналами, прозвучала в передачах телевидения и радио многих стран. При этом некоторые репортеры не удержались от выражения откровенного сочувствия «взятому чекистами с поличным» Калью Рыыму.

Откликнулся и энтээсовский листок «Посев»:

«…Захватив членов НТС, КГБ и советская пропаганда пытаются их представить чуть ли не «советскими патриотами», либо «раскаявшимися и пришедшими с повинной». Цель этого приема ясна: создавать впечатление, что стремление НТС привлекать людей в организацию — безуспешно…»

— А то — успешно? — усмехнулся Калью, уютно развалившись в кресле в гостиной квартиры Яана Пихта.

Сюда должна была подойти Эстер с Таанелем и Сигне. У Пихтов намечался праздничный ужин.

Яан заказал южноэстонский городок, где отец Калью Рыыма ждал вести о возвращении сына из его первой туристской поездки в другую страну. Разговор дали сразу, слышимость была отличной.

— Калью… — с трогательной заботой спрашивал отец: — ты для Эстер нашел в Хельсинки что-нибудь оригинальное?

— Нашел, нашел, отец! — громко отозвался сын. — Кое-что очень даже оригинальное. Приедем домой — увидишь!

— Ну, хорошо, хорошо, сынок, молодец…

А жена Яана, услышав звонок в передней, уже впускала в квартиру Эстер, сына и дочь Рыымов…

ТАЙНЫЕ ИГРЫ ЧЕРЕЗ МОРЕ

1

Взяв на борт шведского лоцмана, эстонский сухогруз четыре часа пробирался через шхеры к Свободной гавани Стокгольмского морского порта. Вечерело, над морем стлался туман, в прибрежных водах многочисленных островов кричали чайки. Все было знакомо, привычно — рейсы из Таллинна в Стокгольм повторялись по строго заведенному графику каждую неделю. Но этот рейс для начальника судовой радиостанции Вольдемара Хольма должен стать особым, и он не без волнения вглядывался в приближавшийся причал, в подступившие к нему складские помещения, различил даже синюю будку грузчиков, стоявшую несколько особняком. Из этой синей будки завтра утром он позвонит человеку, который давно и очень хотел бы с ним встретиться…

За полтора десятка лет работы в Эстонском морском пароходстве Волли много раз бывал в шведской столице, как-то незаметно, само собой завелось у него знакомство с некоторыми портовыми рабочими. Среди докеров встречал и земляков — эмигрантов из Эстонии. С одним из них он, можно сказать, подружился. Долговязый, с длинными руками, тот мужчина вел себя простецки, разговоры затевал о делах житейских, откровенно радовался каждой встрече с моряком.

Волли часто задумывался над судьбами людей, оторванных от родины. Знал, что в Швеции проживает немало потомков «старых» эмигрантов, покинувших Эстонию еще в период между двумя мировыми войнами, а из «новых» — большинство бежали в сорок четвертом от наступавшей Красной Армии. Одни спешили тогда уйти из страха перед возмездием за сотрудничество с фашистскими оккупантами и совершенные преступления, другие поверили геббелевской пропаганде о том, что Советы накажут, сошлют в Сибирь всех, кто оставался на занятой врагом территории, а третьи вспоминали высылку тысяч эстонских семей за неделю до начала войны…

В общем, эмигрантов из Эстонии собралось на шведской земле достаточно, чтобы иметь свои организации, открыть в Стокгольме Эстонский дом, издавать газеты.

Вольдемар Хольм за годы морских странствий по зарубежью научился отличать бывших фашистских пособников от честных людей. Те говорливы, нахальны, ехидны, готовы высмеять все советское по поводу и без повода. Правда, в таких случаях и Волли не лез за словом в карман — и иногда напускал такого туману, что иной «земляк» терялся в догадках, на чьей стороне этот широкоплечий моряк с могучим торсом, крупной головой и мягкими русыми волосами, зачесанными направо над большим открытым лбом. Светло-синие глубокие глаза его смотрят на всех с любопытством, в разговоре проявляет прямоту и независимость, не подстраивается под собеседника. Это сразу заметил долговязый докер-земляк, но прошло не менее года, пока он решился высказаться отрицательно о своей бывшей родине, закабаленной коммунистами, пожалеть «бедных несчастных эстонцев», вынужденных гнуть спину на русских.

Вольдемар понял, что разубеждать долговязого бесполезно. И, пожалуй, впервые смолчал, поняв, с кем имеет дело. Ведь он и раньше в разных странах повидал немало всяких «доброжелателей», интересовавшихся его настроением, пытавшихся прощупать на прочность. В Бремене, Антверпене, Лондоне подбирали к нему ключики радетели за свободу эстонцев, лезли в душу, даже предлагали остаться в «свободном мире», да вынуждены были отстать, встретив насмешливый взгляд эстонского моряка. Но долговязый не отставал, а Вольдемар долго не отзывался на его откровенные притязания на дружбу и «деловое» сотрудничество. Впрочем, и не дал обычного резкого отпора. Что-то остановило его. Любопытство — как пойдет разговор дальше? Ведь долговязый как-то проговорился, что оставаться в Эстонии при красных он не мог — намекал на определенные свои «заслуги». Теперь он раскрылся окончательно, и моряку стало действительно интересно, что он скажет или что предложит ему дальше.

Но тот разговор закончился скромной просьбой взять в Эстонию письмо долговязого его старым друзьям.

— Могу, конечно, бросить в почтовый ящик, но ты довезешь быстрее. Советская почта, сам знаешь, работает не на мировом уровне…

Что верно — то верно. Письма из-за рубежа или в другие страны из Советского Союза идут так долго, что это уже давно стало предметом злых шуток.

— Письмо лирическое, не бойся! И можешь прочесть — не запечатано! — с обезоруживающей улыбкой сказал «земляк».

— Ладно, возьму!

Через неделю, появившись снова в Стокгольме, Хольм сказал долговязому, что его просьбу выполнил — бросил письмо в ящик на Таллинском почтамте.

— Спасибо, друг.

Стояли возле синей будки. Судно Хольма разгружалось, две группы членов экипажа ушли в город. Над гаванью собирались тяжелые октябрьские тучи, с моря тянуло прохладой.

— Знаешь, Волли, — сказал вдруг «земляк». — Я рассказывал про тебя одному человеку. Скажу тебе, это действительно большой человек. В сорок четвертом на лодке ушел из Эстонии, а сейчас — важная персона. Заправлял в ПЭШе, — знаешь, что это такое? Представительство эстонцев в Швеции. А потом организовал такое дело, что стоит сейчас выше ПЭШа, выше Национального совета и всех комитетов, потому что оказывает конкретную помощь борцам за свободу Эстонии, а не занимается пустопорожней болтовней. В общем, этот человек хочет познакомиться с тобой, моряк. Очень хочет.

Волли отвернулся, будто разглядывая, что там делается на его судне. Лихорадочно соображал, что ответить. А потом глянул в маленькие глазки долговязого:

— А зачем я ему? — сказал беспечно. — Он важная персона, я — скромный моряк со скромным валютным доходом…

— Волли, он очень желает с тобой встретиться, — настойчиво повторил собеседник и как-то смешно взмахнул своей длинной рукой. — Давай, в следующий заход…

— Хорошо, я подумаю, — сказал моряк не очень определенно.

— Конечно, подумай, — согласился долговязый. — И запомни: этот человек, который хочет с тобой встретиться, больше всех нас думает о нашей бедной маленькой родине.

Хольм хорошо понял, куда его тянут. Сомнений не оставалось. Но надо было решить, как поступить дальше.

Даже сыновья и дочь заметили, что из последнего рейса в Швецию их отец вернулся более озабоченным, замкнутым.

«Что делать? — подумал он. — Рассказать жене? Перепугается, будет волноваться. Нет, пусть живет спокойно, не надо валить на нее лишний груз забот. Жаль, не дожила до этих дней мама — вот с кем можно было бы посоветоваться!..»

Свою необыкновенную маму, Лейду Хольм, Вольдемар вспоминал довольно часто. Нетипично, как сказали бы литераторы и социологи, сложилась судьба этой женщины. Отец ее, а значит — дед Вольдемара и его брата, Виллем Ольм, был человеком неспокойным, чутким к любой несправедливости. И уже в годы первой русской революции пришел к большевикам. «Удостоился» особого внимания царских властей — в 1908 году его как организатора уездной ярвамааской партийной ячейки выслали в Финляндию. Дочь Лейда родилась в 1910 году там, в Гельсингфорсе. Через три года вернулся в Таллинн, а в переломном семнадцатом вместе с семьей уехал в революционный Петроград, служил и даже жил в Смольном и погиб под Нарвой в бою с кайзеровским войском.

Бабушка с детьми вернулась на родину, но не прижилась в буржуазной Эстонии — не нашлось для нее подходящего дела, и в 1923 году с немалыми трудностями и оравой маленьких детей, оставшихся от красного эстонского стрелка Виллема Ольма, она окончательно переселилась в Советскую Россию — в Питер. Правда, болезни еще в раннем детстве скосили многих братьев и сестер Лейды Хольм, в тридцатых годах один ее брат погиб в Испании, второй — в годы Великой Отечественной, а трое пали жертвами сталинских репрессий — как «враги народа». Лейда была определена в Эстонский интернациональный детский дом и никогда не верила в то, что ее братья предали святые для них и для нее идеалы социализма, считала, что произошло роковое стечение неясных ей обстоятельств, какая-то кошмарная несправедливость. И в искрением патриотическом порыве пошла на войну, заставшую ее в белорусском городе Барановичах — была медсестрой, партизанила.

После освобождения восточных районов Белоруссии ее выдвинули на партийную работу, а в сорок четвертом как эстонку по национальности направили в распоряжение ЦК Компартии Эстонии, была парторгом волости, а потом обосновалась Лейда Хольм в славном городке Вильянди, где была избрана на немалый пост секретаря уездного комитета партии.

Возникли, было, трудности с языком — все-таки подзабыла за долгие годы жизни в Ленинграде, на Сахалине и в Белоруссии, но это был язык ее матери и отца, себя она всегда считала эстонкой, гордилась этим, и через год владела эстонским в совершенстве.

Она успевала многое — их хлопотливая, прямолинейная и категоричная мама: вести большую общественную работу и рассказывать подрастающим сыновьям о красном деде и бабушке, фотография которых с перегибом посередине сохранилась у Волли по сей день. Дед Виллем сидит на стуле, положив большие трудовые руки на колени, под носом — усики, взгляд прямой — в фотообъектив, а молодая и красивая их будущая бабушка стоит рядом в длинном темном платье, левую руку положила на спинку дедова стула, глаза тоже смотрят в объектив, маленькие губки плотно сжаты, свидетельствуя о волевом характере этой женщины…

В молодости мама тоже походила на бабушку, только прическа другая…

Запомнилось Вольдемару Хольму, родившемуся в 1947 году, как после какого-то собрания мать усадила их на военный грузовик, и они поехали лесной дорогой. Вдруг сидевший рядом с мальчиком солдат резко нагнул его голову вниз и нагнулся сам — по кабине прошлась автоматная очередь. Стреляли из ближайшей рощи…

Потом узнал Волли, что после печально известного восьмого пленума ЦК Компартии Эстонии в апреле 1950 года сталинское руководство выразило недоверие высшим руководителям молодой Советской республики, во всех смертных грехах был обвинен тогдашний первый секретарь ЦК Николай Каротамм — от поощрения националистически настроенных деятелей эстонской науки и культуры до извращения в сталинском понимании принципов колхозного строительства, попустительства кулакам. Лейду Хольм тогда тоже сместили с должности секретаря укома партии под предлогом отправки на учебу в Таллинн. А после учебы в республиканской партийной школе стала она председателем колхоза. Эпизод с обстрелом их машины был первым покушением на его мать и произошел уже после новой «передвижки» принципиальной, неуступчивой женщины — семья в который раз меняла место жительства.

Она до самой кончины, в 1975 году, оставалась такой — принципиальной, боевитой, бескомпромиссной, даже будучи уже в скромных должностях на Маардуском химкомбинате, расположенном в десяти километрах от эстонской столицы. Последние годы заведовала базой отдыха на прилегающем к Таллиннскому заливу полуэкзотическом лесистом острове Аэгна. Даже квартиру Лейда Хольм получила за полтора года до кончины…

Шестой год уже нет ее в живых. Но Волли четко представил — заведи он с мамой разговор о деле, в которое втягивают его эстонские эмигранты в Швеции, она бы не замедлила с ответом. Он будто наяву увидел взгляд маминых глаз, услышал ее голос:

— И ты, сынок, не знаешь, как поступить? Внук члена партии с 1906 года, сын бывшего партийного работника?

Нет, Волли знал, что надо делать. Знал!

Эстонский сухогруз не спешно приближался к причалу Свободной гавани в Стокгольме. Вольдемар смотрел на приближающийся берег. Он был спокоен, не позволял нервам разыграться.

2

Утро в шведской столице выдалось пасмурное, но без дождя. Волли вышел на причал. Долговязый уже ждал его возле синей будки. С радостью назвал номер телефона того человека, который хотел познакомиться…

Через час три советских моряка, одетых в обычные гражданские костюмы, спустились на причал. Как обычно, на автобусе поехали в так называемый «красный комплекс» Стокгольма. На улице Валлхаллавяген в этом комплексе кучно расположились около десяти магазинов со всякой всячиной, кафе, кинотеатр, банк, баня.

Выйдя из автобуса, моряки направились к «красному комплексу», а Хольм остался возле остановки.

— Я вас догоню, идите!

Он зашел в телефонную будку, набрал номер, сообщенный долговязым. В трубке раздался детский голос — отвечала девочка лет пяти-шести. Как узнал моряк позднее, это была внучка того «большого человека», который хотел с ним встретиться.

— А вам кого? Господина Киппара?

— Ты позовешь?

— Позову.

Антс Киппар — один из хорошо известных в Эстонской ССР эмигрантов-антисоветчиков! Председатель отделившейся два года назад от ПЭШа новой организации с громким названием — «Центр помощи политзаключенным Эстонии». Этот действительно занимается «конкретным делом»!..

Вольдемар Хольм впервые услышал в трубке энергичный, даже властный голос человека, с которым предстояло опасное сотрудничество, растянувшееся на семь долгих лет. Но сейчас они оба этого не знали.

— Я жду вас в том кафе, о котором договорились с моим человеком (имелся в виду долговязый), — твердо сказал на другом конце провода господин Киппар. — Через два часа.

Место встречи моряк выбрал сам — подальше от мест, где обычно прогуливаются ребята с его судна. Был оговорен и способ опознания: пожилой человек в синем в белую полоску костюме будет сидеть за отдельным столиком и держать в руках финскую газету «Хельсингин саномат» так, чтоб ее название было видно со стороны.

Вольдемар нашел своих парней, вместе походили по «красному комплексу». В одном из магазинов он их оставил.

— Ребята, идите, я вас догоню на остановке автобуса!..

Зашел в обусловленное кафе. Господин Киппар был предупрежден, что у моряка очень мало времени — всего 15—20 минут на беседу, поэтому Волли Хольм надеялся, что «патрон» опередит его. Но, бросив взгляд на сидевших за столиками, он не увидел седеющего пожилого человека, в синем в белую полоску костюме и с газетой «Хельсингин саномат» в руках. Пили утренний кофе молодые дамы, несколько солидных мужчин, справа за утопленным в уютную нишу столиком как-то испуганно или вопросительно глянула на него пожилая, со следами былой привлекательности женщина и сразу полезла в свою сумочку за носовым платком.

«Опоздал господин Киппар?» — с неудовольствием и тревогой подумал моряк.

Он сел за Свободный двухместный столик, заказал кофе.

В кафе никто громко не разговаривал, в ушах звучал, словно шелест листьев, усыпляющий тихий гомон. Кофе уже почти выпит — оставил немного на дне, чтоб продлить свое сидение тут, и украдкой поглядывал на входную дверь. «Проверяет? Или — провокация? Сейчас войдут…» Нет, лучше он сам выйдет отсюда и больше даже не позвонит господину Киппару, если тот не выполняет договоренности о сроках встречи!..

Волли допил кофе и сделал неопределенное движение, свидетельствовавшее однако для любого стороннего взгляда, что сидеть он больше не намерен. И вдруг пожилая женщина подошла к нему и на чистейшем эстонском спросила:

— Вы ждете моего мужа — господина Киппара? Он сейчас будет…

И вернулась на свое место.

В тот же момент шумно открылась входная дверь — в кафе вошел еле переводя затрудненное дыхание пожилой господин в синем костюме, с газетой «Хельсингин саномат» в старческих руках. Он сразу увидел эстонского моряка, благодарно кивнув жене.

— Извините за опоздание, — с трудом переводя дыхание, проговорил господин Киппар, приблизившись к столику Хольма. — Проклятая газета! Когда понадобилась — ни в одном киоске ее не оказалось…

Он так уверенно обратился именно к Волли, что тот сразу понял — господин Киппар его хорошо знает в лицо. Наверное, долговязый успел сделать не одну фотографию.

Да, в довольно солидном возрасте пребывал председатель «Центра помощи политзаключенным Эстонии». Под серыми внимательными глазами висели мешки, морщины исполосовали все лицо, щеки впалые, глубокие борозды возле губ. И вообще, с ходу было видно, как устал, перетрудившись, этот сутулящийся человек с жидкими русыми волосами. «Наверное, почки не в порядке… такие мешки под глазами… не здоров… плохо спит…» — подумалось Вольдемару Хольму при этом первом тайном свидании.

Киппар унял наконец одышку, спросил:

— На этом судне долго будете работать?

— Уходить не собираюсь.

Как выяснилось потом, это был главный вопрос председателя «Центра помощи» — ему требовалась постоянная связь с Эстонией, он хотел иметь дело с человеком надежным и постоянным в намечаемой системе связи.

Он делал вид, что его совсем не интересует биография собеседника, он считал, что коли человек согласился сотрудничать с ним, то одним этим он привязал себя к эмигрантскому центру. Но однажды все-таки спросит, почему он, Волли, пошел на это.

— Так что моей семье дали Советы? — вопросом на вопрос ответил моряк. — А как маму мою обидели — разве забудешь?

Но этот разговор состоится позднее, сейчас Киппара интересовали график рейсов эстонского судна в Стокгольм, возможности моряка осуществлять устойчивые контакты с ним.

Беседа затягивалась, и Вольдемар невольно посмотрел на часы.

— Да, да, понимаю — вам надо спешить, — заторопился Антс Киппар, которому явно не хотелось расставаться с будущим связным. А именно такую роль предлагал эстонскому моряку председатель «Центра помощи», всячески подчеркивая свое ведущее положение не только в «Центре», но и в других организациях эстонской эмиграции в Швеции — ПЭШе, в национальном совете, в эстонском доме в Стокгольме. С ним вынуждены считаться всюду, филиалы «Центра» действуют в США, ФРГ, Канаде, и именно он, Антс Киппар, поддерживает прямую связь с подпольем в Эстонии, он поставляет «Голосу Америки», радиостанциям «Свобода» и «Свободная Европа» самую свежую информацию о жизни и борьбе истинных эстонцев на оккупированной коммунистами родине. Правда, не сказал при этом Хольму, как хорошо ему платят за его «информацию» не только «голоса», но и западные спецслужбы, что в пользу «Центра» раскошеливаются и бизнесмены и рядовые сограждане, хотя их подачки, конечно, не идут ни в какое сравнение с тем, что дают ЦРУ и другие подобные организации…

Киппара очень устраивало то, что судно Вольдемара Хольма совершало в то время регулярные еженедельные рейсы Таллинн — Стокгольм, — лучшего и желать невозможно.

— Информируйте меня обо всем, что делается на нашей оккупированной Советами эстонской земле, — наставительно сказал Антс Киппар, положив руку на плечо моряка. — Нам здесь любое ваше сообщение будет важно. Особенно — о несправедливостях властей, о русификации, о настроениях эстонцев, актах протеста молодежи. И вот — передайте нашим друзьям эти документы…

Несколько коричневых конвертов Вольдемар засунул во внутренние карманы своего пиджака. «Документы» содержали клевету на советский строй, были полны призывов к эстонцам оказывать сопротивление мероприятиям советской власти, содействовать «борцам за свободу»…

Первое задание председателя «Центра помощи» Вольдемару Хольму сложным не показалось, поэтому собеседники, кажется, остались довольны друг другом. Антс Киппар произнес на прощанье слова, которые имели многозначительный смысл:

— Peame vastu!

Точного перевода на русский сделать невозможно, но что-то близкое к призыву: «Будем стойкими!» Не поддадимся никакой силе. «Пеаме васту!..» Это был девиз Антса Киппара, его заклинание.

На столике оставалась лежать злополучная газета «Хельсингин саномат». Киппар взял ее в руки. Он был человеком аккуратным, после себя ничего не оставлял…

3

Маленькая, сухонькая Хельго встретила своего престарелого супруга в дверях их большой квартиры и уже по одному сиянию все еще острых внимательных глаз поняла — по душе пришелся председателю «Центра помощи» человек оттуда, с родины.

Антс Киппар в прихожей сбросил туфли, сунул вечно мерзнувшие ноги в мягкие шлепанцы, молча, с полуулыбкой на изрезанном морщинами лице пошел в гостиную. Он думал о сегодняшней встрече. Конечно, кое-что предстоит еще проверить. Кое-что…

Киппар подошел к окну. Словно по иронии судьбы проживает он сейчас в доме рядом с посольством СССР в Швеции. Красный флаг на фронтоне посольства, черные лимузины перед парадным входом. К сожалению, многие деловые люди Стокгольма и других шведских городов часто посещают это ненавистное Киппару гнездо «москалей» и даже выходят оттуда с довольным видом…

Конечно, это случайность, что столь ярый антисоветчик вынужден соседствовать с прибежищем сатаны. И немалые неудобства испытывает Антс Киппар оттого, что почти все комнаты его квартиры выходят окнами в сторону советского посольства, и своих гостей он принимает на другой половине дома — там его кабинет. Он очень боится подслушивающей и подглядывающей аппаратуры — черт их знает, этих русских, на что способны, ведь первыми полетели в космос, даже постоянное дежурство установили над планетой — в орбитальных станциях…

Ненависть к русским, ко всему советскому давно стала не только чертой его характера, но, пожалуй, и профессией. Даже в те дни, когда он был совладельцем фирмы «Киппар манаджемсит консултийс» — до выхода на пенсию, главной его «фирмой» на всю жизнь оставалась непримиримая борьба с Советами, потому что они лишили его родины, заставили скитаться по соседним странам без надежды вернуться домой.

Впрочем, все-таки какая-то надежда была?.. Во имя чего же он боролся — пакостил как мог, организовывал заброску в Эстонию клеветнических и подстрекательских листовок, брошюр, оргтехники, создавал антисоветские группы, не брезговал шпионажем?

Выло Антсу Киппару семь лет, когда произошла Октябрьская революция и в Эстонии начались бурные события: менялись власти, через города и села шли колонны военных — то красные, то белые, потом страну оккупировали немцы. В двадцатом году наступил мир — эстонская буржуазия пошла на заключение договора с Советской Россией, впервые в истории маленькая страна у Балтийского моря стала независимым государством. Антс в 1936 году окончил экономический факультет Тартуского университета, а после восстановления Советской власти в 1940—1941 годах даже заведовал конторой сбыта в наркомате местной промышленности Эстонской ССР, за что в сорок первом допрашивался в гестапо, но легко отделался и до изгнания фашистских оккупантов с территории Эстонии приспосабливался к гитлеровскому «новому порядку».

В тридцатидвухлетнем возрасте бежал от наступавшей Советской Армии, Видимо, чувствовал за собой грешки. В общем, сорок четвертый год стал рубежным в биографии Антса Киппара — он включился в активные действия против нашей страны. Устроившись в нейтральной Швеции, сразу взялся за организацию тайных рейдов на моторных лодках в советские территориальные воды, забрасывая к родным эстонским берегам шпионов и диверсантов. Он был полон сил, иногда выходил в море сам. Но участившиеся неудачи и провалы заставили лихого морского пирата поискать другое ремесло. Стал сборщиком объявлений в газетенке «Ээсти пост», выходившей тиражом всего в 200 экземпляров. Понял, что тут не разживешься, пошел искать место поприбыльнее. И ему повезло. Впрочем, повезло потому, что умел расталкивать других локтями, заявить о себе, строча жалобы на своих противников во все шведские инстанции. В середине пятидесятых стал заведующим бюро «Эстонского национального совета», получил доступ к дележу денег, сыпавшихся от разных спецслужб, правительственных и неправительственных организаций на содержание эмигрантских «контор» и «комитетов». Правда, вскоре окружающие заметили, что немалая доля подачек прилипает к рукам ретивого организатора антисоветских акций. Чтобы отвлечь внимание своих соотечественников в Швеции от нечистых финансовых дел, ударился в политику — в 1976 году даже стал кандидатом в ландстинг в избирательном округе от умеренной коалиционной партии, участвовал в работе группы по национальным меньшинствам, стал заместителем председателя Представительства эстонцев в Швеции по вопросам родины и внешней политики.

Но главное, чему отдал остаток своей жизни Антс Киппар, началось в 1979 году. Созданный двумя годами раньше «Центр помощи политзаключенным Эстонии» под его председательством отделился от ПЭШа.

Над Скандинавией, над всей Европой зазвучал голос Киппара, воспроизведенный передатчиками радиостанций «Свобода» и «Свободная Европа», «Немецкая волна» и «Голос Америки»:

— Мы должны действовать решительно, мы должны использовать любую возможность, чтобы помочь истинным борцам за свободу на нашей оккупированной родине! — заклинал он с трибун в Стокгольме, собраний и симпозиумов эмигрантской братии.

На первых порах Антс Киппар действовал в тесной дружбе с другим антисоветчиком — Алексом Милитсом, являвшимся представителем белогвардейского Народно-трудового союза (НТС) в Скандинавии. Это Милитс и предложил Киппару организовать «Центр помощи политзаключенным Эстонии».

— Нам с тобой просто так не посыплются денежки неизвестно подо что, — говорил Алекс партнеру в минуты откровения. — А вот для помощи борцам за свободу — другое дело.

Алекс до выхода на энтээсовскую орбиту перебрал немало профессий — был кельнером в захудалом ресторанчике, кочегаром, санитаром в психбольнице, футболистом, боксером, переводчиком, журналистом, потом «прибился» к НТС и стал фактическим руководителем шведской конторы этой не очень-то популярной среди эстонских эмигрантов организации, хотя и называлась она Стокгольмским эстонским обществом. Алекс довольно скоро стал тут главным идеологом и пропагандистом, а Киппар представлял всех оставшихся на родине недовольных советским строем. Набравший силу «Центр помощи политзаключенным Эстонии» становится «крышей» для единомышленников из эстонских эмигрантских формирований. Но действует он под постоянным «присмотром» заокеанских хозяев. Это с их щедрой помощью и НТС, и другие эмигрантские «советы», «комитеты», «центры» могли (и по сей день могут) снабжать свою агентуру в СССР современными техническими средствами, деньгами, всем необходимым для пропагандистской и шпионской деятельности.

Алекс Милитс был прав, говоря Киппару, что деньги в их «Центр» потекут только на «достойное дело», а что может быть «достойнее», чем помощь истинным борцам за свободу на оккупированной коммунистами родине!..

Связь с Эстонией — главное, к чему стремились оба партнера.

— Нам нужна всякая информация с родины для того, чтобы правильно анализировать происходящее там, — говорил на одном из собраний эмигрантов Алекс Милитс. — Любая мелочь может стать тем, чего не хватало. Если вы не знаете, что делать с информацией — передайте ее мне лично!

Милитса и Киппара не смущали провалы их агентуры. Провалившихся немедленно объявляли «борцами за свободу», «мучениками» и заносили в список «нуждающихся в помощи». И пришел момент, когда Антс Киппар с большой помпой объявил свой «Центр» главной эмигрантской организацией эстонцев, ведущей действенную борьбу за освобождение родины.

— Существование нашей организации, — заявил он, — делает всякие действовавшие до нас объединения излишними.

Он не только говорил, этот новоявленный претендент на лидерство среди эстонской эмиграции. Он сумел подмять многих ее старых деятелей, растолкать их локтями, выйти вперед. Даже бывшего партнера Алекса Милитса — пришел день! — без стеснения отодвинул в сторону, чтоб не путался под ногами со своими энтээсовскими бреднями.

Сейчас он достиг успеха, занял подобающее его способностям положение в эстонской эмигрантской иерархии. Западные «голоса» и спецслужбы ждут от него информации о состоянии экономики, о политических настроениях людей в Советской Эстонии, о расположении там военных баз, строительстве стратегических объектов и т. д., и т. п. Но до сего времени передача свежей информации была сложной и длительной — через случайных туристов, через Москву, куда вынуждены были выезжать его тайные помощники в Эстонии, а «свой человек» на судне, совершающем регулярные рейсы из Таллинна в Швецию, позволял сделать оборот информации более надежным и быстрым.

Сегодня у Антса словно появилось второе дыхание. Плюхнувшись в мягкое кресло в гостиной, он даже с усмешкой глянул в окно: от парадного входа советского посольства выруливал на улицу черный лимузин с красным флажком над радиатором. Пусть себе разъезжает! Его, Киппара, связной, его агент через несколько часов отплывает курсом на Эстонию с пачкой документов для подпольщиков, а в следующий раз он даст ему задание посерьезнее, а потом — еще, еще! Переправит с ним магнитофоны и свои послания, записанные на магнитную ленту, портативную фотоаппаратуру, множительную технику…

— Деда, деда! — опережая отца, влетела в гостиную внучка, его любимица. А зять остановился в дверях. И Киппар невольно сравнил его с моряком — основательным, крепким и, конечно, смелым, коль пошел на опасный для него контакт с одним из лидеров эстонской эмиграции. «Ладный парень этот Хольм, — подумал Киппар, вспоминая облик моряка. — Как боксер…»

Председатель «Центра помощи политзаключенным Эстонии» так и стал величать Хольма — Боксером. Для начала произносил это слово как удачную кличку, а потом — с явным уважением.

Он с удовольствием перебирал старческими пальцами мягкие длинные волосы внучки, забравшейся на его колени, кивнув зятю: садись! Все-таки Микивер был ему не только зятем, но и помощником и даже личным телохранителем — его сухопарую фигуру вскоре подметит Вольдемар Хольм при встречах с Антсом Киппаром. Словно тень будет следовать этот человек за ними по улочкам и переулкам тихих стокгольмских предместий, готовый в любую минуту прийти на помощь своему именитому среди эмигрантов тестю…

Так что поговорить есть о чем. Хотя лучше переместиться в кабинет — на другую сторону от советского посольства. Береженого бог бережет! Сегодня Киппар даже не стал ворчать по этому поводу — у него было отличное настроение. Только мешки под глазами портили его вид, — наверное, Боксер это заметил. Да ведь дело не в том, как он выглядит, а в том, как ведет работу. Антс всегда считал, что работает он самоотверженно, больше всех печется о родной Эстонии, иногда очень и очень устает от трудов великих. Он как-то сказал, что за границей уже не осталось ни одного настоящего эстонца, кроме него, а он от намеченных целей не отступится!..

4

Поздним зимним вечером восемьдесят второго года эстонский сухогруз пришвартовался в привычной для Вольдемара Хольма Свободной гавани Стокгольмского морского порта. Шведский лоцман умело провел судно через шхеры, уже застопорили многосильные машины, судно слегка покачивало на волнах, многие моряки высыпали на палубу, с удовольствием вдыхая чистый морозный воздух, разминая кости.

Вольдемар глянул в сторону синей будки — в ее маленьких оконцах горел свет…

Утром, еще в полутьме, эстонский моряк в тренировочном костюме спустился на причал, сделал зарядку. Легкие приятно холодил морской воздух. Потом Волли как бы случайно, между двумя упражнениями, заскочил в будку, поздоровался с находившимися в ней рабочими.

— Позвонить можно?

— Звони! — подвинули ему поближе стоявший на одном из столиков телефонный аппарат.

Хольм набрал знакомый номер.

Голос Киппара он теперь узнавал сразу.

— Говорит Волли…

— Доброе утро! — перебил «шеф». — Если не возражаете, встретимся там, где сидели в прошлый раз. Через два часа? Вас устраивает?

— Да, вполне.

Через два часа ровно моряк вошел в маленькое, почти безлюдное кафе. Киппара, увидел не сразу — он сидел за столиком в нише на расстоянии от входа. Волли уже ждала бутылочка с соком. Он налил в фужер половину содержимого, с удовольствием отпил.

— Вкусный напиток, спасибо!

— Как на море?

— В норме. Немного штормило, льды плавают…

— Вот-вот, льды…

Старому эмигранту захотелось вдруг рассказать, как в сорок пятом — сорок шестом выходил он с товарищами в холодное, неприветливое море на деревянной скорлупке — моторной лодке и держал курс к берегам скрытой за горизонтом родины. Высаживали где-нибудь на Хийумаа или, если удавалось, ближе к Таллинну двух-трех человек, закутанных в непромокаемые плащи, вооруженных автоматами и гранатами. А сами отправлялись в нелегкий обратный путь — просоленные морской водой и ветром, полузамерзшие, но довольные, если обходилось без перестрелки с советскими пограничниками. Правда, нередко едва удавалось унести ноги. Но об этом Киппар промолчал, не рассказал…

На столе появилась знакомая папка с «документами», предназначенными для передачи Хольму. А дальше — для тех, кто ждет их от Киппара в несчастной Эстонии. Для борьбы!

— Это — для Мати… это должно попасть в руки Лагле, — наставлял связного «шеф», и выражение исполосованного морщинами лица стало вдруг даже мечтательное: он думал о них, борцах за свободную Эстонию, он надеялся, что они ради дела проявят мужество и находчивость. Как он сам — не жалея себя.

Киппар, как заметил Волли, при любом удобном и даже не совсем удобном случае подчеркивал свою преданность, самоотверженность, полную самоотдачу исполнению «долга перед родиной», он был фанатиком.

— Да, вот что… — сказал он моряку. — Я теперь сразу узнаю ваш голос по телефону, так что можете не называть себя.

— Хорошо, учту, — оценил Волли заботу о себе.

Они научились укладываться в пятнадцать — двадцать минут, которыми располагал Хольм, успевая поделиться новостями и мыслями о состоянии дел в Эстонии, в Швеции, в мире. «Беседы», как оказалось, Киппар записывал на пленку. В первый раз, увидев в руках «шефа» портативный диктофон «Сони», моряк вопросительно глянул на старого собеседника, но тот успокоил его:

— Не бойтесь — не для КГБ. Просто я не надеюсь на свою память, а хочу наедине послушать вас еще, подумать…

Вот и сейчас он включил магнитофон, не особо заботясь о реакции Волли. Привык задавать тон…

— Мы довольны вашей работой, — сказал Киппар, отпивая из бокала. — Наши люди в Эстонии уже почувствовали определенные удобства. Думаю, что теперь работа пойдет интенсивнее…

С первых встреч Хольм увидел, понял, что сидящий напротив него пожилой человек хочет ускорить события, наделать больше шуму, но вскоре заметил, что увлеченность и желание поторопить ход дел носили несколько странный характер: создавалось такое впечатление, что господин Киппар готов приобщать к опасному сотрудничеству с своим «Центром» как можно больше настоящих или потенциальных противников советской власти, но не очень-то заботился об их безопасности, об их дальнейшей судьбе. Вот и сегодня, узнав об аресте в Эстонии одного из своих постоянных корреспондентов, он не выразил ни удивления, ни сожаления.

«Как же так? — изумился спокойствию «шефа» Волли. — Он нисколько не смущен, нисколько не переживает!..»

Киппар, видимо, уловил настроение связного. Негромко, но довольно назидательно сказал:

— Без жертв борьбы не бывает! — Подумав, продолжил: — Вспомните о погибших в послевоенное время, о «лесных братьях» — этих храбрых борцах за свободу Эстонии…

И Хольм поймал себя на мысли, что чуть было не назвал дорогих сердцу Киппара «лесных братьев» бандитами. Он вспомнил, как уезжали из колхоза, где председательствовала его мать, и как солдат пригнул его голову от пробарабанившей по кабине их машины бандитской автоматной очереди. И еще долго Волли будет следить за своей речью, чтоб действительно не сделать разоблачающей оговорки…

— Очень жаль, молодой человек, — говорил между тем увлекшийся беседой «шеф», — что «лесные братья» действовали нерешительно — и народ их не поддержал так, как следовало бы. Действуй они порешительнее, при широкой поддержке всех эстонцев, и Америка смогла бы в те годы оказать им прямую военную помощь. Но кому было помогать-то? А силы у Америки были!

— Атомная бомба? Ведь могла начаться ядерная война…

— Могла.

— Но тогда пострадало бы много невинных людей — миллионы!..

— Пострадало бы, конечно, — спокойно произнес Киппар, как будто речь шла о незначительных пустяках. — Борьба есть борьба, и истинные борцы должны быть готовы на любые жертвы.

«Ну и ну! — подумал Вольдемар Хольм, пожалуй, впервые со дня их знакомства с едва скрываемой ненавистью. — Какое же ты чудовище, господин Киппар!..» Но долг обязывал его спрятать эту ненависть поглубже, ничем не обнаружить ее здесь, на шведской земле. Он должен показать свою готовность во всем помогать председателю «Центра помощи».

А председатель уже вручал ему крупную сумму денег — в советских рублях — «для матери Марта, для Лагле, для других».

О Марте Никлусе и его матери Эльфриде господин Киппар говорил почти с нежностью.

— Март опять посажен в тюрьму… наш долг — поддержать его дух и материально помочь его матери.

Вольдемару еще предстояло разобраться, о каком Марте Никлусе идет речь, кому направляется через него «помощь» — деньги, посылки, оргтехника — в виде новейших марок портативных магнитофонов, кассет, фотоаппаратов, кинокамер и т. д. Похоже, Киппар все больше доверял ему, хотя разнообразные попытки косвенных и прямых проверок то там, то тут подмечал осторожный и внимательный моряк, и чаще всего одним из проверяющих все-таки оказывался зять Киппара — суетливый, сухопарый Микивер. Он не умел «проверять» без «накладок», его «уши» постоянно торчали в неожиданных местах, и к этому, кажется, уже можно было привыкнуть…

Приходилось постоянно быть собранным, начеку, и со временем Волли так привык контролировать свои действия, свое поведение, что это стало его натурой.

— Как здоровье супруги? — осторожно спросил он. Даже не из вежливости — давно не видел этой тихой, скромной женщины, взгляд которой всегда выражал какую-то внутреннюю боль и сострадание к ближнему.

— Больна неизлечимо, — сказал Киппар. — Не знаю, сколько протянет…

Хельго Киппар прожила еще несколько лет. Почему-то Волли всегда относился сочувственно к этой маленькой сухонькой женщине с явными признаками былой красоты. Наверное, увлеченный своей «борьбой» Антс Киппар не очень-то заботился о супруге, и она завяла раньше времени. Позднее моряк узнал, как перед похоронами жены председатель «Центра помощи» с жестом, рассчитанным на широкую публику, дал в газете объявление о том, что не надо приносить цветов на ее могилу, лучше отдайте эти деньги в помощь политическим борцам за свободу несчастной Эстонии!..

Но это произойдет потом. А сейчас Киппар положил на столик перед моряком увесистый пакет:

— Передайте своей жене от меня коробку конфет, — сказал он.

— Извините, господин Киппар, не могу, — запротестовал энергично Хольм. — Лучше я возьму побольше ваших материалов.

Киппару понравился этот отказ связного от подарков — конфет, кофе. Он умел ценить скромность партнеров — так редкую в наше время. Ведь сам-то не раз вступал в конфликты даже с именитыми эстонскими эмигрантами из-за дележа американских долларов и шведских крон, В Канаде, например, от него потребовали даже отчета в расходовании «пожертвований», пришлось пообещать, а потом спустить все на тормозах…

Встречи Хольма с председателем «Центра помощи» становились опасными — за год общения Антс Киппар проникся доверием к своему Боксеру, стал более разговорчив и откровенен с нам, а заодно усложнял и «задания». Правда, делал вид, что ему совершенно безразлично, как распорядится моряк «документами» и техникой, посылаемой им эстонским подпольщикам, но однажды попросил:

— Надо, друг мой, показать сопротивление народа властям зрительно. Ну что стоит кому-нибудь из подпольщиков взять сине-черно-белый флаг, повесить на какой-нибудь лесной избушке и сфотографировать!..

В те годы вывешивание эстонского национального триколора было запрещено, это сегодня он развевается над башней Длинный Герман в Таллинне как признанный знак национальной символики, поэтому выполнение просьбы Киппара сопрягалось с известным риском. Впрочем, эта просьба свидетельствовала и о том, что лидер «Центра» печется не столько о действительной и эффективной борьбе, сколько о показухе, о том, чтоб можно было наглядно продемонстрировать своим хозяевам вещественные признаки этой борьбы.

Но не все в действиях «шефа» носило столь безобидный характер. Посулами особых благ он рассчитывал добиться и от связника и от действующих по его наущению сообщников в Эстонии сведений, представляющих государственную тайну.

…Киппар и Хольм опять сидели в нише уютного кафе, пили соки.

— Вы имеете доступ в новый порт в Таллинне? — спросил Киппар моряка. Речь шла о строящемся Новоталлиннском морском порте.

Хольм бывал там почти с момента закладки.

— Нам нужны доказательства о военном предназначении нового Таллиннского порта. Факты, снимки, — сказал Киппар.

— Но это же будет глупо, — не удержался Волли от невольного восклицания. — Новоталлиннский порт строят финские рабочие и инженеры, у них любой желающий на Западе может спросить, для чего предназначается этот порт. Даже чертежи в их руках!..

Киппар посмотрел на собеседника снисходительно, с полуулыбкой на губах, очерченных глубокими морщинами.

— Видите ли, Волли, — сказал он ласково, — тут не все так, как вам кажется… Кое-какие сведения об этой стройке мы уже дали нашим шефам, да и в шведскую печать тоже. Большевики умеют маскировать свои военные объекты.

Вольдемар Хольм понял, что спорить, доказывать нелепость выдумок о военном предназначении Новоталлиннского порта бесполезно: Киппар действительно умел недешево продать свою информацию об этом и «Голосу Америки», и мюнхенским радиостанциям — «Свобода» и «Свободная Европа», и другим органам массовой коммуникации на Западе. Отступать от своих лживых утверждений председатель «Центра» не станет!

Киппар теперь считал, что Хольму, согласившемуся работать на него, уже не выйти из расставленных им сетей, — и поручения моряку можно объяснять «открытым текстом». Он без лишних «предисловий» вручал ему дозиметры для выяснения источников радиации в Эстонии и прощупывания мест размещения там ядерных ракет, просил сфотографировать отдельные закрытые объекты. А однажды развернул перед ошеломленным моряком крупномасштабную карту Эстонской ССР, изготовленную в натовских штабах. На карту были нанесены аэродромы, другие объекты военного и оборонного назначения.

— Пусть наши группы уточнят правильность их обозначения, появление новых военных баз, лагерей, — приглушенным голосом наставлял эстонского моряка Киппар, намекая, что эти сведения нужны для наших друзей на Западе.

Хольм, что называется, наступил на собственное горло, чтоб не выдать своего возмущения новым заданием. Значит, господин Киппар хочет из связного сделать еще и шпиона! Интересно, представляет ли он сам всю опасность своего поручения лично для него, связного, — ведь толкает на серьезнейшее государственное преступление. Немедленно ответа он, конечно, не получил, но понял, что сам Киппар чувствует себя здесь, на земле нейтральной Швеции, в полной безопасности, ничем не рискует, а подставлять под опасность других — считает своим правом — во имя «высших интересов» борьбы с Советской властью.

— Peame vastu!

В один из заходов Хольма в Стокгольм Киппар вручил ему для передачи подпольщикам в Эстонии дорогую вещь — портативный видеомагнитофон. Сказал:

— Двенадцать тысяч крон стоит — не оброните!

«Обронить», конечно, было нельзя, а вот пронести на судно оказалось непросто. Даже не на само судно, а через припортовые улочки.

В тот день с эстонского сухогруза ушли на берег в Стокгольме две группы моряков. После встречи с Киппаром, упрятав среди покупок и небольшой по габаритам видеомагнитофон, Хольм присоединился к своим товарищам для возвращения в порт. Оживленно делясь впечатлениями о прогулке по столице Шведского королевства, советские моряка вразвалочку двигались по центральной аллее зеленого бульвара. Нежарко светило северное солнце, у ребят настроение было «в норме» — весело-приподнятое. Вдруг мимо пролетела одна полицейская машина, потом другая. И уже давно заметил наблюдательный радист слежку за их группой субъектов в гражданском… У Вольдемара Хольма ёкнуло сердце — если здесь или в порту устроят досмотр, то «вещичка» при нем стоимостью в 12 тысяч крон очень даже заинтересует и полицейских и таможенников…

Лишь на судне узнали причину возникшей у порта тревоги. Туристы или моряки одной из развивающихся азиатских стран что-то украли, и полиция активно включилась в поиск. Была задержана первая группа отпущенных в увольнение с эстонского судна. После досмотра ребят освободили, а группу Хольма задерживать не стали. Повезло?..

Хольм при новой встрече рассказал о случившемся Антсу Киппару.

— Бывает!.. — меланхолично отозвался «шеф», полузакрыв глаза. Никакого волнения не отразилось на его изборожденном морщинами сером лице.

5

Небо над Таллинном заволокло тяжелыми грозовыми тучами, второй день лил дождь — то вдруг усиливаясь до проливного, и тогда на асфальте пузырились потоки воды, то въедливо моросил часами, не оставляя надежды на просвет в облаках.

Вольдемар пришел на встречу с майором КГБ Яаком Пыльдом ровно в шестнадцать, как договорились по телефону. Яак по привычке взглянул на ручные часы:

— Ну и точность, дружище. Ни минутой раньше, ни минутой позже!..

— Антс Киппар тоже отмечает мою точность и аккуратность, — ответил Волли и улыбнулся.

Майор помог гостю стянуть облегавший плотную фигуру моряка мокрый плащ с капюшоном, повесил его на вешалку за дверью, вопросительно посмотрел на черный портфель-дипломат.

— В нем много интересного! — подмигнул Хольм.

У них почти с первой встречи установились очень простые и ясные отношения. Когда Вольдемар понял, чего хотят от него эмигрантские деятели в Стокгольме, он впервые подумал о чекистах. Наверное, и мать, будь она в живых, подсказала бы сыну, с кем следовало поговорить о возникших трудных вопросах.

Яак Пыльд лет на семнадцать старше моряка, но так повел разговор, будто они были ровесниками, хорошо понимавшими друг друга с полуслова. Небольшого роста, подтянутый и моложавый, с открытым и доброжелательным лицом, привыкший делать все основательно, он сразу понравился Вольдемару Хольму, освободил его от скованности. Ничего необычного, недоступного разумению, «железного», как думалось раньше об обитателях большого дома на Пагари, где размещался Комитет государственной безопасности Эстонской ССР, в этом человеке не улавливалось, и моряк подумал, что, обратившись по телефону в тот дом, он принял единственно правильное решение. Последние, чуть теплившиеся где-то в тайниках души, сомнения развеял сам Киппар — разговорами об атомной войне, о возможных ее жертвах, которые «шефа» не смущали. Свести на нет агрессивные, пахнущие человеческой кровью планы киппаров и его заморских хозяев стало личным делом Вольдемара Хольма.

Моряк в те годы ни разу не переступил порога дома на Пагари, даже старался не бывать в том районе Старого Таллинна, но чувствовал, что за его действиями наблюдают, о нем самом заботятся серьезные люди, как и непосредственный его наставник майор Яак Пыльд.

Однажды на встречу с вернувшимся из Стокгольма моряком кроме Яака пришли еще два человека в гражданском. Волли сразу понял, что высокий, с густыми светло-русыми волосами, лет сорока пяти на вид мужчина является старшим. И самым дотошным — он в разговоре доходил до таких деталей общения моряка с Киппаром, словно сам побывал в шведской столице вместе с ним и теперь только кое-что уточняет. Это был начальник отдела полковник Эдуард Сельямаа, бывший комсомольский работник, крестьянский сын. Бросалась в глаза интеллигентность, корректность, врожденное дружелюбие полковника. Казалось, что они уже давно знакомы друг с другом, и Эдуард Сельямаа так рад этой встрече.

Под стать ему был и его заместитель — подполковник Василий Петков, неплохо говоривший по-эстонски. В разговоре прозвучало и имя генерала Поронина. Оказалось, что все они озабочены ходом операции, условно названной «Бриз», и считали, что главным действующим лицом в ее проведении является он, Вольдемар Хольм, а они, как поймет Волли, делали все возможное и невозможное для его успеха, его безопасности на всех этапах дела.

Эта встреча запомнилась моряку, хотя была далеко не последней.

А пока главным его руководителем и охранником был вот этот улыбчивый, простецкий человек, уважительный к другим и внушающий уважение к себе.

Сегодня Волли привез из Стокгольма немало занятных вещей. Сосредоточенно выкладывал их на стоявший в комнате большой канцелярский стол и с улыбкой поглядывал на Яака Пыльда: каково? Было чему подивиться: видеомагнитофон, с которым Хольм чуть не влип в шведской столице, два портативных диктофона, мини-фотоаппараты, конверты с «документами», кассета со звуковым посланием Киппара, большая сумма советских денег (с валютой «друзья» не желали связываться…).

В большое окно комнаты забарабанил дождь, и Яак как-то по-мальчишески рассмеялся:

— Смотри, господь бог заволновался из-за таких сокровищ!..

Вольдемар Хольм никогда не видел майора Пыльда в офицерской форме, даже не представлял — идет она ему или нет. Узнал моряк, что его наставник родился в многодетной семье кивиылиского шахтера, а минувшая война принесла этой семье много трагических испытаний. Яак тогда ходил еще в начальную школу, перешел в очередной класс и рассчитывал на веселые каникулы, на походы по окрестным лесам с ребятами-одноклассниками, на рыбалку и мальчишеские игры, но ничего этого в жаркое лето сорок первого не получилось.

Яак помнит, как старший брат Юхан сразу вступил в истребительный батальон и погиб в первый же месяц войны неподалеку от отцовского дома. Мать, работавшая в это время на сенокосе, поехала за телом сына, отец встретил ее уже на деревенском кладбище у готовой могилы.

Второго брата Яака, тоже вступившего в истребительный батальон, убили в августе.

Не забыть Яаку, как перед боем отступавших красноармейцев и бойцов истребительного батальона с превосходящими силами врага женщины и дети из окрестных деревень набились в душный подвал старой школы, но пришли откуда-то местные «кайтселийтчики» и заставили всех уйти в лес. Вот тут-то один из бандитов увидел второго брата Пыльда — Урмаса.

— Ага, ты же в истребительном батальоне состоишь, за «товарищей» воюешь!.. — воскликнул бандит и в упор выстрелил в Урмаса.

После прихода немцев «омакайтчики», то есть члены «самозащиты», арестовали мать.

— Куда это вы направились, мадам? Собираете трупы своих красных ублюдков?

А мать и вправду на мотоцикле ездила искать останки своего второго сына. Бандиты отправили ее «для дознания» в Нарву. В декабре сорок первого там ее расстреляли.

Дважды допрашивали и отца, но старому Пыльду повезло — отпустили.

Зато в сердце Яака копилась ненависть к фашистским пособникам, и в сорок четвертом, после освобождения Эстонии от гитлеровцев, шестнадцатилетний парнишка стал бойцом истребительного батальона народной защиты и тогда же вступил в комсомол.

Небольшого роста, ловкий и выносливый, Яак Пыльд стал хорошим бойцом истребительного батальона народной защиты, действовавшего совместно с опорным пунктом милиции. В феврале сорок пятого в бою с «лесными братьями» был ранен в голову, руку и ногу, пришлось лечиться. И опять с чекистами и батальоном народной защиты гонялся по вируским лесам и урочищам за бандитами. Однажды вызвал храброго юношу большой начальник, расспросил про братьев, про мать.

— Товарищи предлагают направить вас, Яак Пыльд, на учебу — в Таллиннскую офицерскую школу МВД. Согласны?

Офицером милиции он стал в 1948 году, после окончания школы МВД, и опять, что называется, с ходу включился в борьбу со всякой нечистью, мешавшей налаживать в республике мирную жизнь. Окончил вечернюю среднюю школу, заочно — университет. Увлекся и новой работой — после XX съезда КПСС его пригласили на службу в органы государственной безопасности.

Теперь Яак Пыльд был одним из главных действующих лиц в проведении операции «Бриз». Через него осуществлялись контакты Комитета со связным Киппара — Вольдемаром Хольмом.

Глядя на них, никто бы не сказал, что эти два человека заняты опасным и сложным делом, нити которого из Таллинна, Тарту и Пярну тянулись через море в столицу Шведского королевства, в логово ярых врагов Советской страны. Не каждый день поступало оттуда столько дорогостоящей техники, как в этот раз. Кое-что придется передать истинным адресатам, иначе нить тут же порвется, а это пока не в интересах нашей стороны. Нужно выявить все связи, нужно с поличным разоблачить тех, кто плетет паутину заговоров против своего государства, против собственного народа. Когда Вольдемар Хольм впервые взял в руки самиздатовскую брошюру, называвшуюся «Дополнения к свободному распространению мыслей и новостей в Эстонии», он был поражен умением ее авторов из незначительных, действительно имевших место фактов делать такую ядовитую смесь для будущих читателей, что и представить невозможно. Пересылавшиеся ранее сложными путями через Москву и Ленинград, через иностранных туристов и журналистов, они давали обильную пищу западным «радиоголосам», телевидению, буржуазным реакционным газетам для провокационных выступлений против Советского Союза.

Сборники самиздатовские в Стокгольме превращались в настоящие книги. В таком виде они доставлялись и в Эстонию.

— Это все — нашим друзьям… — говорил Киппар.

«Нашим друзьям» посылал он изготовленные типографским способом «открытки протеста» — с портретом посаженного за антисоветскую деятельность или уголовное преступление, что случалось чаще, очередного «подопечного» киппаровского «Центра», кратким резюме о его «подвиге», а на месте адреса выписывались две-три высокие инстанции — от Генерального секретаря ЦК КПСС до президента Соединенных Штатов Америки. Освещались в «Приложениях» участившиеся сборища «протестов» с явным, многократным преувеличением количества участников — вместо пятидесяти — 500 или 5000, вместо тысячи — сразу 20—30 тысяч, и тому подобное. Особый разговор — о попытках помочь Киппару, а вернее — его хозяевам в спецслужбах «уточнять» натовские крупномасштабные карты с оборонными объектами на территории Эстонии, кассеты с записями своих «указаний» и «программ действия» для эстонских подпольщиков.

Об одном сообщнике Киппара моряк впервые услышал в передачах «Голоса Америки» и мюнхенских радиостанций РС—РСЕ. Март Никлус. Еще до знакомства с Киппаром Волли приехал в деревню, а одна из родственниц простодушно спросила:

— Ты не знаешь, Волли, чего это западные «голоса» Марта Никлуса расхваливают? Мы же знаем его — нелюдимый, себе на уме, наши деревенские его не любят. А тут прямо в героя превращают…

Позднее Хольм узнал о «герое» из публикаций в республиканской печати, а еще больше — от председателя «Центра помощи». Как оказалось, для Антса Киппара история Никлуса и сам он стали важной вехой в становлении его организации. Недаром в 1983 году он выпустил в Стокгольме объемистую книгу под эгидой своего «Центра» — «Двое, кто не сдались», на эстонском языке. Вольдемар был, наверное, первым эстонцем из Эстонской ССР, кто держал в руках эту полиграфически хорошо оформленную книгу в толстом плотном переплете, с множеством иллюстраций и картой Эстонии на развороте перед титульным листом.

Он подавал немалые надежды, студент Тартуского госуниверситета Март Никлус — успешно занимался изучением шведского и других европейских языков в группе знаменитого профессора Пауля Аристе, проявил способности к орнитологии — даже написал оригинальный научный труд, начал переводить на эстонский «Происхождение видов» Дарвина. Впереди открывалась реальная перспектива хорошей научной карьеры. Но дух неприятия советского образа жизни в семье, в ближайшем окружении подтолкнул его на конфликт с законом, на сознательную связь с приезжавшими в Советский Союз агентами иностранных спецслужб, готовность помочь им в антисоветской деятельности.

На курсах иностранных языков в Тарту, где он преподавал языки интеллигентной публике, Марта Никлуса считали очень энергичным, добросовестным работником. Наверное, так оно и было. Но замеченная соответствующими органами активность молодого преподавателя в тайной антисоветской пропаганде и небезобидных контактах с иностранными антисоветчиками неотвратимо привела его на скамью подсудимых. В первый раз он был арестован в августе 1958 года, отсидел восемь лет и был освобожден в 1966 году досрочно. Случилось это после многочисленных просьб его родителей — Президиум Верховного Совета Эстонской ССР пошел им навстречу.

Вернувшись в Тарту, Март Никлус устроился на работу в автоколонну ремонтником, потом получил права водителя, потом был диспетчером. Стал преподавателем на курсах иностранных языков, где работал раньше. До тридцати часов в неделю занимался с желающими выучить английский, немецкий, французский, русский языки. Да, даже русский, на котором он отказывался говорить в тюрьме.

Стали навещать его бывшие «однокашники» по заключению. Приезжали из Риги и Вильнюса, из Киева и других мест. Да и сам он не сидел на месте. Свободно ходил и ездил куда хотел, получил разрешение на въезд в пограничную зону — на Сааремаа, побывал на маленьких эстонских островах Вилсанди, Абрука. Наблюдал за птицами — это стало его научной страстью. Вновь открывались возможности на будущее. Но, как оказалось, суровый урок, полученный от жизни в молодости, не пошел впрок.

Возобновилась переписка со Стокгольмом, взялся сочинять заявления, клеветнические письма, экземпляры которых были обнаружены у разных людей и в разных местах республики. На эстонском и русском языках распространял свое собственное «Жизнеописание», переполненное ложью на советский общественный и государственный строй, хранил и распространял главу из антисоветской книги Кюнга «Эстония как пример». Текст этой главы найден при обыске у знакомых и в доме самого Никлуса. Печатались тексты на его личной пишущей машинке «Оптима». Особую активность Никлус развил в 1979—1980 годах, обращаясь в высокие международные инстанции с собственной интерпретацией событий в истории СССР 1937—1939 годов, протестами против участия в Московской Олимпиаде 1980 года. «Протесты» Марта Никлуса следовали один за другим, полные злобных антисоветских измышлений.

Коллегия по уголовным делам Верховного суда Эстонской ССР 8 января 1981 года приговорила Марта Никлуса к десяти годам лишения свободы…

Вскоре состоялся еще один процесс — за антисоветскую деятельность, клеветническую информацию в западные «радиоголоса» к пяти годам заключения был приговорен Тийт Мадиссон, недоучившийся претендент на славу предводителя эстонской нации. Его многое не устраивало в жизни на родной земле, ненависть к коммунистам и русским он усвоил с раннего детства, а «лесных братьев», уничтоживших большое количество новоземельцев, партийных и советских работников — своих же эстонцев, — он считал героями и хотел бы им подражать, да время этих «героев» давно прошло. Не хотелось честно трудиться — из автобазы в маленьком городке Раквере перекочевал в островной колхоз «Сааре Калур», потом в курортный город Пярну — поработал на рыбокомбинате, в жилищно-эксплуатационной конторе. Все не то. Вот тогда-то и начал он сочинять и распространять байки о подневольном положении и тяжелой жизни эстонского народа при советской власти, о засилии русских, называя свои писания «обращениями» и «воззваниями к мировой общественности». Постепенно «набил руку», выработал свой стиль, свои «методы». Как это просто делалось, он рассказал на допросе в Таллинне 27 октября 1980 года. Первую часть «обращения» составил по услышанному в передаче «Голоса Америки» выступлению бывшего консула буржуазной Эстонской республики, вторую скомпилировал по информациям других зарубежных источников. Его «заметили», «вывели» на Антса Киппара…

Вместе с Тийтом Мадиссоном за такие же прегрешения угодили за решетку его единомышленники — Виктор Нийтсоо и Вельо Калеп, получившие по четыре года отсидки…

Антс Киппар ходил в приподнятом настроении: в списке имен уголовников и прочего сброда, осужденных к разным срокам советским судом в Эстонии, добавились фамилии настоящих «борцов за свободу».

Киппар продемонстрировал свою заботу о семьях «политзаключенных». Жене Мадиссона он разными путями направил посылочки с кофе, какао, журналом мод «Бурда», за который предлагалось выручить немалые деньги, а сыну однажды прислал даже детский костюмчик. Немало посылок, денежных подачек получила мать Марта Никлуса — Эльфриде, которая принимала все с благодарностью, но не спешила изготовлять «передачи» для узника-сына, хотя ей говорили, что заключенным можно посылать посылки и деньги, на которые им разрешается покупать продукты, фрукты и предметы первой необходимости. Узнав о прижимистости матери в дни его заключения, Никлус даже, говорят, обращался в суд с жалобой на свою родительницу…

Пока Никлус, Мадиссон и компания сидели «на казенных харчах», в Эстонии продолжили «работу» их сподвижники, объявившие себя идейными правдолюбцами. Лагле Парек, Арво Пести, Хейки Ахонен, Энн Тарто быстро сумели установить связь со стокгольмским оракулом Антсом Киппаром. Правда, первые письма их друг к другу шли «кружным путем» — через Москву и Ленинград, куда Лагле и ее партнерам приходилось выезжать в поисках иностранных туристов, бизнесменов, журналистов. Появление связного в лице моряка Вольдемара Хольма «упростило» процедуру передачи «материалов» из Тарту и Таллинна в Стокгольм, а из Стокгольма — в Эстонию.

Яак Пыльд и Вольдемар Хольм хорошо «вписались» в киппаровскую систему. Они отработали разные варианты поведения Хольма в экстремальных ситуациях, продумали, как он должен отвечать на возможные каверзные вопросы и нападки самого Киппара и его компаньонов.

— Вольдемар Хольм — умный и находчивый человек, сумеет противостоять любым провокациям, — уверенно докладывал руководству отдела и Комитета майор Пыльд. — На острие операции «Бриз» мы имеем надежного товарища.

6

За время регулярных рейсов в шведскую столицу Вольдемар Хольм неплохо узнал этот красивый скандинавский город, светлый и зеленый, окруженный и пронизанный водой подступающих к нему шхер, протоков, озер, усовремененный круговыми транспортными развязками в нескольких уровнях, но теперь эстонский моряк не мог позволить себе познавательных прогулок по Стокгольму, не мог расслабиться. Он должен ежесекундно контролировать свое поведение, ощущения, подмечать все вокруг, чтобы не дать себя спровоцировать. Но держался Волли спокойно, привычно заходил в названное Киппаром по телефону кафе или ресторан, где «шеф» уже ожидал его с бутылками сока на столике в уютной нише, с искренней радостью вставал ему навстречу…

Ничто человеческое не чуждо и этому старому эмигранту, снедаемому ненавистью к стране, к флагу, под которым прибыл в Стокгольм его связной. И не просто связной, а друг, которому он поверил, к которому привязался, как к младшему товарищу. Это заметил его сухопарый зять — такой тщедушный и неловкий по сравнению с Боксером, как он продолжал про себя называть Волли. Пусть ревнует!..

— Чем нас радуют сегодня наши друзья? — спрашивал он моряка-связного, снова усевшись в кресле за столиком. — Что делается в Тарту, Пярну?

Он называл их ласково — «наша Лагле», «наш Мати», «наш Хейки…» Под «нашими друзьями» имелась в виду группа подпольщиков, которую теперь представлял сам Вольдемар Хольм.

— Вчера я получил известие из Австралии, — хвастливо сказал Киппар Вольдемару Хольму, открывавшему бутылку с соком. — Сообщают, что в Эстонии продолжаются аресты недовольных Советами. — Он назвал несколько фамилий. Про некоторых Волли слышал — преступники времен Великой Отечественной, уличенные в пособничестве фашистам, издевательствах над мирным населением. Среди названных в сообщениях Лагле, Мати, Хейки и других нередко фигурировали имена хулиганов, растратчиков, квартирных воров, взяточников. Общим между ними было только то, что их привлекли к ответственности органы советского правопорядка и сделали это на территории Эстонии. Киппар заносил всех в списки «политзаключенных» Эстонии, просил узнать адреса родных и близких, через которых возглавляемый им «Центр» окажет помощь — денежную, вещевую, моральную. Кому что подойдет… И по-прежнему требовал от своих эстонских «корреспондентов»:

— Побольше имен, не забудьте никого!

На удлиняющийся список имен репрессированных в Эстонии уличных хулиганов, мошенников и военных преступников Киппар умел «выколотить» немалые деньги и с негласных своих хозяев, и с простаков-обывателей. Значительная часть этих денег плотно оседала в его собственном кармане.

Он подслеповато смотрел из-под густых серых бровей на Волли, удовлетворенно улыбался. Похвалил Лагле за смелость в организации кампании по оправданию Марта Никлуса.

Киппар был восхищен активностью Лагле и ее группы, он думал, что за ними — много других борцов, которые не дадут спокойно жить Советам. Изготовлявшиеся группой Лагле «Дополнения» с тенденциозными измышлениями об обстановке в Эстонии Киппар приправлял своими домыслами, регулярно снабжал «свежими сведениями» — за щедрую плату — «Голос Америки», радиостанции «Свобода» и «Свободная Европа», ЦРУ и другие спецслужбы западных стран. Там Киппара знали, там его «информацию» ждали.

— Насчет уточнения военных карт, — говорил Киппар негромко, но довольно внятно, — надо напомнить нашим друзьям. Да и сам посмотри — у тебя глаз острый, наблюдательный…

Хольм про себя усмехнулся такой похвале «шефа», но ничего не сказал. Он теперь хорошо знал Антса Киппара, ничему не удивлялся, ни на что не обижался. Иногда ловил себя на том, что относится к этому увлеченному всесветской «борьбой» человеку как к больному фанатику, с которым уже нет смысла спорить, что-то ему доказывать.

Даже тогда, когда Киппар явно ошибался или запускал «утку» по непроверенным или неподтвердившимся фактам, он, ничуть не смущаясь, говорил:

— Бывает…

У него, как всегда, и сегодня были приготовлены «документы» для передачи Лагле Нарек, Мати Кийренду и другим сообщникам в Эстонии, крупная сумма денег, магнитофонная мини-кассета, на которую он сам лично надиктовал «указания» о дальнейшем развертывании антисоветской и шпионской работы на эстонской земле.

На прощанье — ставшее ритуальным восклицание:

— Peame vastu! («Будем стойкими!»).

7

В просторный кабинет генерала Поронина входили сотрудники Комитета государственной безопасности республики — начальник отдела полковник Эдуард Сельямаа, его заместитель подполковник Василий Петков, майор Яак Пыльд, несколько молодых работников, участвовавших в осуществлении операции «Бриз». Генерал говорил по телефону, но рукой показал входившим на стоявший слева от входной двери низкий круглый стол с мягкими креслами вокруг него. Правда, кресел на всех не хватило, молодые офицеры придвинули поближе обыкновенные стулья, наливали из большого кофейника в стоявшие на столе чашки кофе.

Поронин в молодости участвовал в борьбе с бандитизмом и националистическим подпольем, был ранен, остался работать в республике. Сносно владел эстонским языком, прошел хорошую чекистскую школу, вырос до генерала. Среднего роста, с пытливыми и добрыми светлыми глазами и интеллигентными манерами, он располагал к непринужденному дружескому разговору, к нему приходили за советом и помощью по сугубо личным делам. Он хорошо знал каждого из вошедших и уже усевшихся вокруг низкого круглого стола.

Закончив телефонный разговор, он занял свое место, оглядев присутствующих как-то поощрительно: что ж, ребята, за дело!

Яак Пыльд поставил в центр стола миниатюрный магнитофон, вопросительно посмотрел на генерала.

— Включай!

Майор нажал кнопку. В кабинете отчетливо зазвучал голос заморского подстрекателя, как называл Антса Киппара полковник Сельямаа.

— Уважаемые друзья! Пользуясь случаем, хотел бы осветить некоторые актуальные вопросы… Мы подготавливаем материал для передачи журналистам свободного мира и заинтересованным международным организациям…

Сидевшие в кабинете хорошо знали, о каких «заинтересованных международных организациях» вещает старый эмигрант из Стокгольма. Знают о тех, кому адресовано послание.

В первую очередь — Лагле Парек, старший техник тартуского отделения государственного проектного института памятников культуры. Энергичная женщина с замашками лидера. В автобиографии, написанной ею для Киппара, она расскажет о себе:

«Родилась 17 апреля 1941 года в Пярну. Отец (окончил несколько университетов) арестован 22 июня 1941 года, убит в том же году осенью, мать Эльзбет Парек, историк-искусствовед, была директором Пярнуского музея.

24 марта 1949 года нас выслали в Сибирь — маму, бабушку Анне Маркус (артистку), сестру Эву и меня…

В 1953 году умер Сталин. В 1954 году при первой большой амнистии освободили маму, в том же году освободили всех высланных в возрасте до 16 лет. Четверо детей сами поехали в Эстонию. Стала учиться в Тюри, мама работала на стройке…

В 1960 году окончила в Таллинне строительно-механический техникум по классу технологии стекла. Вступила в молодежную группу «Лемпо», которую ликвидировали в 1962 году…

Работала в разных организациях, с 1972 года — в республиканском реставрационном управлении, потом в ГПИ памятников культуры.

В 1972 году вышла замуж за Лембита Ряста. Живем вместе в Тарту.

13 марта 1980 года, в день ареста Юри Кукка, был обыск у нас дома. Прошли по уголовному делу Виктора Нийтсоо и Тийта Мадиссона…»

Полковник Сельямаа, читая эту «автобиографию», поднял густые брови, усмехнулся:

— Смотри, какие заслуги! И отец окончил «несколько университетов» — когда и где успел?

Эдуард Сельямаа был хорошо знаком с уголовным делом бывшего капитана эстонской буржуазной армии и немецкого шпиона Карла Парека. Как раз в апреле 1941 года, когда родилась его дочь Лагле, заведующий засолочным пунктом Пярнуского рыбокомбината Карл Парек вступил в связь с контрреволюционной организацией, занимавшейся отнюдь не безобидным делом, а именно — сбором разведывательных данных о частях Красной Армии. Организация готовилась оказать помощь немецкому морскому десанту, если начнется война между СССР и Германией. Карл Парек люто ненавидел советскую власть, испортившую ему военную карьеру в буржуазной армии, и не скрывал этого ни на предварительном следствии, ни на суде. Только 2 июля 1941 года, когда немцы уже подходили к границе Эстонии, он вдруг начал осторожничать — заявил, что попал в антисоветскую организацию случайно, просил смягчить наказание. Но в условиях военного времени приговор вынесли ему самый суровый. А в 1956 году при пересмотре дела оснований для посмертной реабилитации не было найдено…

Лагле было два месяца, когда арестовали и расстреляли ее отца. Конечно, в ее глазах он остался борцом и героем, и за это никто не бросит камень в ее огород. Дочь почитает память отца… Но это совсем не значит, что она сама должна вступить на преступный путь.

Она долго искала связей с Киппаром, а после первых свидетельств, что переправленные ее группой сообщения об обстановке в Эстонии нашли потребителей, расчувствовавшись, написала заморскому «шефу»:

«Очень приятно удостовериться, что у наших материалов есть надежда попасть в настоящую прессу…» — Переходя к способам связи, продолжала: — «У нас аналогичное требование: как можно меньший формат, как можно более тонкая бумага. Это позволит провезти материалы в Эстонию — мужчинам в боковом кармане, женщинам в сумочках… Открытые письма — хорошо было бы, если бы они попали в американскую газету, но и в немецкие — тоже неплохо, не говоря о финских и шведских…»

Она, Лагле Парек, хорошо знала, что делала. Деловито требовала:

«Нам нужен современный множительный аппарат, как можно более компактный и простой в обращении. Будем очень благодарны, если найдете возможность для ввоза эстонской эмигрантской литературы. Можно и снятой на пленку… Если вам нужна какая-то помощь для устройства своих дел, всегда готовы прислать вам подписанную поддержку…»

Под «поддержкой» имелись в виду «открытые письма», написанные, к примеру, «группой деятелей культуры», «группой ученых Эстонии», «протесты», «меморандумы», которых за несколько лет «деятельности» сама Лагле Парек и ее сподвижники сочинили и отправили немалое количество во все возможные адреса политических деятелей, международных организаций, руководителей зарубежных стран. Антс Киппар учитывал, с кем имеет дело, как и то, что его требования добыть шпионские сведения «о планах порта в Мууга» (Новоталлиннского морского порта), о дислокации воинских частей, базировании боевой техники могли иметь серьезные последствия для исполнителей. Но ведь недаром он заявлял, что борьба требует жертв!..

Магнитофон на столе щелкнул — пленка кончилась.

— Вы что-то хотите сказать? — спросил генерал Поронин молодого капитана, сделавшего неопределенное движение рукой.

Покраснев от всеобщего внимания, капитан встал.

— Товарищ генерал, — произнес он взволнованно, — мы располагаем прямыми доказательствами, что некоторые «корреспонденты» Киппара готовы поставлять ему шпионские сведения. По-моему, сейчас имеется возможность дать им некоторое время для «работы» — под нашим контролем, конечно, — и накрыть с поличным.

В кабинете воцарилась тишина. Только полковник Сельямаа — высокий, гладко причесанный — вытянул затекшие ноги, с улыбкой посмотрел на капитана, словно говоря: «Ну-ну… далеко пойдешь!»

Генерал Поронин помешал ложечкой сахар в чашке с только что налитым кофе. Он демократично давал всем высказать свое суждение. Но собравшиеся теперь ждали, как оценит предложение он — старший среди них, опытный чекист.

— Значит, накрыть с поличным? И дать шестьдесят четвертую статью? А надо ли доводить до крайности? Может быть, своевременно удержать от столь опрометчивого шага, дока они не стали настоящими шпионами?

— Так они уже убежденные наши враги, они станут шпионами! — загорячился капитан.

— Не станут. Если мы не допустим. Отведем от них большую беду, — твердо сказал генерал.

Это было решение.

Решение, о котором не знали, не подозревали преступники. И продолжали писать и звонить Антсу Киппару, который представлялся им всемогущим деятелем эстонской эмиграции в Швеции — самым авторитетным у всех западных «радиоголосов» и, конечно, у натовских спецслужб. Он действительно все может, поэтому его помощники по тайным делам в Эстонии не забывали и своих личных потребностей. Лагле Парек, например, писала ему в конце очередного поклепа на нашу действительность:

«Мои габариты: рост 170 см; размер одежды по каталогу «Бурды» 42; размер сапог — 39, туфель — 38,5…»

Еще откровеннее вымогала она у заморских доброжелателей всякую всячину:

«Если найдутся люди, желающие помочь нашему делу, то очень разумно с их стороны будет присылать спортивную обувь. Недавно я видела, как одному коллеге пришли кроссовки «Адидас», и таможенный сбор составил всего 1.90»…

Она, как видно, хорошо представляла, что эти «подарки» не разорят ни Антса Киппара, ни его клиентуру в разных странах, что его доходы от информации в «Голос Америки», в РС—РСЕ не пойдут ни в какое сравнение с мелочью, потраченной на джинсы, куртки, очки и прочие предметы, составляющие известный дефицит в закабаленной коммунистами Эстонии.

Не знала только того, что вся ее тайная деятельность давно не была тайной для правоохранительных органов.

Она еще продолжала ходить на службу — состояла старшим техником тартуского отделения Таллиннского проектного института памятников культуры. Элегантно одетую, аккуратно причесанную молодую женщину доброжелательно принимали в коллективе, с нею можно было поговорить «на все темы». Знавшие о ее драматической судьбе, о пребывании с восьми лет в сибирской ссылке с матерью — женой врага советской власти, люди искренне сочувствовали ей — так уж принято среди людей: жалеть пострадавшего. Хотя настораживали некоторые высказывания, недвусмысленные намеки…

От намеков до преступления шаг оказался недлинный. Объектом благосклонного внимания стал студент Урмас Н. Как хвалила его Лагле за написанную по ее поручению клеветническую статью «Выступления школьников Эстонии в октябре 1980 года». Она поместила это сочинение в четырнадцатом номере своего самиздатовского сборника «Дополнения», была довольна молодым помощником.

Но еще больше ее радовали «успехи» двадцатипятилетнего племянника Хейки Ахонена, который окончил тот же Таллиннский строительно-механический техникум, что и она, но работал трубочистом в столичном пожарном обществе. Разделили чувства Лагле, ее неприятие советских порядков истопник отделения «Эстколхозпроекта» в Тарту Энн Тарто и Арво Пести, работавший печником в Тартуском пожарном обществе.

— Что-то их всех к огню тянет! — пошутил однажды подполковник Василий Петков. — Истопник, печник, трубочист!..

— А сколько имеют свободного времени? — возразил Яак Пыльд.

— Но печнику-то, наверное, приходится вкалывать?

— Вкалывать? Кому как…

В 1981 году Лагле трижды ездила в Москву и трижды встречалась там с иностранными туристами. Возвращалась в Тарту довольная: удалось переслать Антсу Киппару в Стокгольм изрядное количество антисоветских материалов. Позвонила потом ему — все благополучно дошло. Дошли и «анкеты» новых «борцов за свободу Эстонии» — с фотографиями и кратким жизнеописанием. Пусть видит и знает своих добровольных сотрудников председатель «Центра помощи политзаключенным Эстонии»!..

Осенью 1982 года уже втроем — Лагле, Ахонен и Пести — выступили с «Открытым письмом к мировой общественности» и обращением «К гражданам республики Финляндии» — в защиту Марта Никлуса и с крепкими выражениями по поводу внешней политики Советского Союза. Добавив к ним полное клеветнических измышлений писание «Национальная катастрофа в Эстонии», сварганили очередной сборник «Дополнений к свободному распространению мыслей и новостей в Эстонии» и переправили в Стокгольм — в адрес Киппара. Тот превращал отпечатанные на машинке и переснятые на фотобумагу «Дополнения» в настоящие книги, распространял их в качестве источников «достоверной» информации по всем возможным каналам и возвращал в Эстонию.

Правда, случались и «накладки». Так, один шведский журналист получил от Киппара пачку фотографий о «событиях» в Эстонии, обещал издать книгу после поездки в Москву, но, вернувшись в Швецию, потерял интерес к «эстонским делам». Как же обозлился на него Киппар!.. И больше полагался на своих — его помощников в самой Эстонии.

Племянник Лагле Хейки Ахонен и его ровесник Арво Пести — худощавый, с темными длинными волосами и такими же усами, брались за дело основательно, они словно соревновались в том, кто кого перещеголяет в умении стряпать антисоветчину.

Казалось, что все рассчитано, все шло хорошо. Киппар был доволен. Он хорошо провел тот летний день восемьдесят третьего года, ждал очередного прибытия в Стокгольм связника — Вольдемара Хольма и никак не ожидал, что поздно вечером раздастся в его квартире этот резкий телефонный звонок. Какое-то неясное предчувствие взволновало старого эмигранта.

— Говорит Энн Тарто, — четко раздалось в трубке.

— Слушаю!

Новость и впрямь оказалась не из приятных: в Эстонии арестованы Лагле Парек, Хейки Ахонен, Арво Пести…

Когда разговор был окончен, Киппар рассеянно посмотрел на появившихся в дверях кабинета жену, зятя, дочку, погладил по головке внучку, привычно приласкавшуюся к Деду.

— Что случилось, Антс? — с мольбой спросила приболевшая Хельго.

— Случилось…

Через минуту председатель антисоветского «Центра» преобразился. Отпустив внучку, он решительно двинулся к письменному столу…

На другой день все «голоса» передали сообщение, что в оккупированной Советами Эстонии органами КГБ без всяких оснований взяты под стражу борцы за свободу и независимость эстонский архитектор Лагле Парек, инженер-геодезист Хейки Ахонен и филолог Арво Пести. Автор сообщения пренебрег тем, что у «архитектора», «инженера» и «филолога» образование не превышало среднего, но чего не сделаешь ради сенсации!..

Вольдемар Хольм, явившись на очередную тайную встречу с Киппаром в одном из знакомых им обоим кафе, принес с собою не только свежий запах моря, но и экземпляр самиздатовских «Дополнений».

Они опять сидели напротив друг друга с дымящимся кофе и бутылками сока на столике. Волли снял плащ и бросил на спинку стула. И почувствовал, что «шеф» заметно возбужден, излишне предупредителен, в общем — какой-то не такой, как обычно.

На улице завывал северо-западный холодный ветер, в кафе было тепло. Моряк с удовольствием отпил горячего кофе, хотя возбужденный вид Киппара насторожил его, в голове заметались тревожные мысли — что-то сделал не так, где-то «наследил». Надо быть готовым к любому повороту дела!..

— Уже знаешь о нашей беде?

— Беде?

Боксер вопросительно смотрел в глаза председателя. С неподдельной тревогой — это читалось на всей его физиономии. Он и вправду ничего не знал. Как не знал пока и того, что при последнем свидании майор Пыльд сознательно, намеренно не сообщил ему об аресте группы Лагле Парек, и это обстоятельство сейчас сослужило добрую службу Волли Хольму.

Антс Киппар сам рассказал ему о «провале» Лагле, Хейки и Арво, и моряк отреагировал именно так, как должен был отреагировать впервые услышавший об этом человек. И удивляться пришлось ему: «шеф», по всем признакам, не столь уж огорчен бедой с его помощниками в Эстонии, он вновь высокопарно говорил об их «святой борьбе», которая без жертв не обходится. Под конец беседы он даже воодушевился — возглавляемый им «Центр помощи политзаключенным Эстонии» получил новую возможность перед всем миром показать свою активность, свою необходимость для поддержания духа попавших в «застенки КГБ» истинных борцов против коммунистической тирании. Они организуют движение протеста против преследования инакомыслящих «архитектора», «инженера», «филолога» — этой интеллектуальной совести эстонского народа, они немедленно окажут материальную помощь родным и близким пострадавших «мучеников», а для этого бросят клич общественности, состоятельным людям и организациям разных стран, они…

В общем, перед Киппаром и его командой открылось широкое поле деятельности!

Волли уходил с этой встречи оглушенный велеречивостью «шефа», пораженный его энтузиазмом, потому что по-человечески мог ждать совсем другой реакции,

8

Дело группы Лагле Парек слушалось в середине декабря 1983 года в открытом заседании Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда Эстонской ССР. За преступную деятельность с целью компрометации и ослабления советской власти, за связь с находящимся в Швеции антисоветским «Центром помощи политзаключенным Эстонии» и его руководителем Антсом Киппаром, размножение и распространение по его указанию нелегально издаваемых антисоветских клеветнических материалов, очерняющих советский государственный и общественный строй, Лагле Нарек была приговорена к шести годам лишения свободы с последующим поражением в правах на три года, Хейки Ахонен и Арво Пести — к пяти годам лишения свободы и двум годам ссылки каждый.

Лагле вины своей не признала, хотя все доказательства судом были представлены. О чем она думала, неизвестно, но одного из заседателей Верховного суда очень удивил ее вопрос, сможет ли она в заключении получать посылки. Рассчитывала на Киппара? Или на мужа?

Список «политзаключенных» в обращениях Антса Киппара к «Друзьям», записанных на магнитофонную кассету и доставленную из-за моря Вольдемаром Хольмом, теперь пополнился новыми именами. Вскоре пришлось туда добавить и Энна Тарто, привлеченного к суду за антисоветскую агитацию и пропаганду в третий раз. Сорокапятилетний истопник тартуского отделения «Эстколхозстройпроекта», считавший себя спецкорреспондентом разных западных «радиоголосов», был на сей раз приговорен к десяти годам заключения в колонии строгого режима. Он успел вылить немало помоев на свою страну, числился в активнейших сотрудниках Киппара. Что ж, не бывает борьбы без жертв! И не знаем, сожалел ли об очередной жертве своей деятельности заморский подстрекатель, но он явно гордился тем, что список опекаемых им борцов пополнился заметной фигурой. Потом председатель «Центра» приписал еще трех мальчишек из Пярну, совершивших акт вандализма на городском кладбище.

«Мы были бы очень благодарны, — наговаривал на кассету Антс Киппар, — если бы вы как-то подтвердили это сообщение о процессе и мерах наказания (называются имена мальчишек) и если мы получили бы адрес… воспитательно-трудовой колонии усиленного режима для подростков, что мы могли бы использовать. Во всяком случае, мы возьм