Илья Григорьевич Эренбург

Война. 1941—1945


Помнить!

(Война Ильи Эренбурга)

<p>Помнить!</p> <p>(Война Ильи Эренбурга)</p>

Эта книга не ставит своей целью вас развлечь.

Это не детектив или приключенческий роман (такое изображение Отечественной войны заполняет различные телеканалы в годовщины старых военных побед). Вместе с тем это и не серьезный справочник по истории войны, из которого читатель сможет узнать все про причины и следствия, тайные пружины, действующих лиц и масштабные военные операции. И это не мемуары участника войны — с картинами военной жизни и переживаний автора.

Это сборник статей Ильи Эренбурга, писавшихся ежедневно в течение четырех военных лет и обращенных прежде всего к бойцам фронта (многие короткие и яростные выступления Эренбурга зачитывались им политруками перед боем) и к бойцам тыла (в тылу статьи Эренбурга читались тоже до дыр). Отмечу, что в семитомных воспоминаниях Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» есть пятая книга, целиком посвященная событиям Отечественной войны, — при написании ее Эренбургу не раз помогали его статьи военных лет, напоминая о тех или иных подробностях фронтовых поездок, встреч и разговоров.

Это поневоле избранные статьи (хотя в книге их больше двухсот, но Эренбургом за время той войны их написано не меньше полутора тысяч). Статьи — разных жанров: хлесткие фельетоны (в первые месяцы войны, в тяжкую пору военных поражений Эренбург хотел избавить наших бойцов от ощущения фатального превосходства гитлеровцев), репортажи с фронтов, гневные перечни бед, принесенных врагом, чудовищных его преступлений, раздумья о будущем. Это статьи писателя, хотя лишь изредка в них заходит речь о литературе. Больше всего в книге статей, написанных для тех, кто добывал победу на фронте и в тылу; из сотен и сотен репортажей Эренбурга для заграницы в книгу вошло чуть больше тридцати (они, как правило, не имели авторских заголовков и озаглавлены датами написания{1}). Конечно, собранные вместе, эти статьи дают пунктир главных событий на советско-германском фронте в 1941–1945 годах, а иногда и на других театрах мировой войны, но не это определяет цель данного издания.

У этой книги две главные задачи.

Во-первых, дать возможность современному читателю почувствовать накал той страшной войны, тех кровавых 1418 дней. Думаю, что в этом смысле у нас более точной книги, чем сборник военных статей Эренбурга, нет, потому что, читая не причесанные цензурой последующих лет тексты самого популярного публициста войны, обращенные к тем, кто воюет, то есть убивает врагов, чтобы спасти себя и своих близких, а стало быть, и свою страну от того, что ей реально угрожает, — читая их, нельзя не ощутить накал той войны, что называется, своей кожей. Накал войны, которую уже традиционно считают у нас народной, героической и справедливой. Никак не принижая заслуг других народов антигитлеровской коалиции, можно сказать: именно народы СССР внесли решающий, оплаченный немыслимо дорогой ценой вклад в общую победу над фашизмом, создав в 1945 году необходимые условия для цивилизованного существования и последующего процветания Западной Европы (американский военно-экономический щит в послевоенной Европе превратил эти условия в достаточные, но это уже другая тема).

Ту народную, героическую и справедливую войну нельзя вместе с тем не считать исключительно жестоким и трагическим испытанием для народов СССР — не столько даже потому, что на каждого погибшего в войну немца приходится в среднем семь погибших граждан СССР, но и потому еще, что советские народы-победители не заработали себе за эти четыре кровавых года реального права жить хорошо, и даже теперь, спустя 60 лет после весны 1945 года, живут, в среднем, хуже всех в Европе (имею в виду не только материальную сторону жизни). Наше государство как было, так, в общем-то, и осталось тем неизменным молохом, которому подчинено все. Вот и получается, что если когда-либо советские народы и чувствовали себя свободными и раскованными, то именно в окопах Отечественной войны, ибо знали, что страшнее, чем в этих окопах, уже не будет (это — одна из тем романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»). Конечно, можно было бы заметить, что каждый народ живет так, как того заслуживает, но понимание этого (видимо, в целом справедливого) утверждения лишь усугубляет ощущение нашей трагедии. Помимо этой первой, чисто исторической (или военно-исторической) задачи есть у книги Ильи Эренбурга «Война. 1941–1945» и вторая цель — историко-литературная. Книга представляет читателю тексты, беспрецедентные по воздействию на читателя тех лет, вызывавшие двойной эффект по обе стороны фронта: ярость красноармейцев к врагу и ненависть фашистов к Эренбургу (геббельсовская пропаганда все время использовала его статьи для создания образа лютого врага). Эти статьи, сегодня сколько-нибудь подробно неизвестные новым поколениям интересующихся историей читателей России, — несомненный историко-литературный феномен. И теперь, когда к статьям Эренбурга (или к мифам о них) вдруг возвращаются по обе стороны мысленной линии давнего фронта, равнодушными они не оставляют никого. Могу вспомнить, например, неоднозначно-острые отклики в Германии на интереснейшую берлинскую выставку 1997 года в Карлсхорсте, посвященную Эренбургу. Что касается пожилых граждан России (речь не о ветеранах войны), то они о военных статьях Эренбурга, скорее всего, забыли, а если отдельные интеллигенты их и вспоминают иногда, то, с легкой руки германиста Льва Копелева, сугубо в смысле их-де избыточной ненависти к немцам (то есть к врагу, вторгшемуся в нашу страну с целью ее порабощения). Таковы, скажем, «прозрения» тех эренбурговских поклонников военных лет, которые на старости лет вдруг обнаружили, что «не понимали страшного воздействия его статей, разжигавших ненависть наших солдат». А что, хочется спросить их, убийства без ненависти — гуманнее? И чем тысячелетиями занимаются на войнах люди, как не убийствами? Или не надо было уничтожать оккупантов, а любезно позволить им уничтожить себя? Может быть, напомнить, что именно делали с мирным населением на оккупированных территориях Украины, Белоруссии и России соплеменники Баха и Гете, одетые в военную форму образца 1939 года? Напомнить, например, о Холокосте? Сокрушающимся о «негуманности» военной публицистики Эренбурга или о «нетребовательности» военного времени, предпочитавшего «императивное слово» писателя «оригинальности художественно-философской концепции», не стоит забывать об исторической конкретности истины, при всей ее внеисторической многозначности.

Нельзя не содрогаться при мысли о том, что принес миру выбор немецким народом национал-социалистов в 1933 году, как и тому, во что обошлась России победа отечественного национал-большевизма в 1929-м. Но изменить что-либо можно не в истории, а в нашем будущем. Впрочем, не имея исторической памяти и не найдя в себе воли и духа осудить преступления прошлого, вряд ли можно получить шанс жить по-человечески в будущем.

* * *

Черная тень Сталина проецируется на все события Отечественной войны, начиная от ее первого дня, подвергнувшего сомнению вдолбленную советским людям привычку считать Сталина ясновидящим. Понятно, что для абсолютного большинства населения вопрос о Сталине-руководителе в годы войны вообще не стоял (не только потому, что «коней на переправе не меняют»). Что же касается идеи заменить Сталина Гитлером, то она не была широко популярной даже среди эмигрантских антагонистов советского режима.

Война отчетливо делится на две части: пору сокрушительных поражений 1941 и 1942 годов и пору неостановимого наступления, начавшуюся в 1943-м. Именно 1943 годом датируется неприкрытый переход политики Сталина от завещанного интернационализма к банальному шовинизму. И, одновременно с этим, в советской пропаганде вновь вспыхнуло восхваление вождя, заметно увядшее было в начале войны. Читатель заметит это и по статьям Эренбурга. Хочешь не хочешь, но он принимал участие в укреплении сталинского культа — разумеется, не так грубо, бесстыдно и бездарно, как большинство участников этого процесса, но тем не менее. Все его важные статьи, прежде чем появиться в газете, печатались на хорошей бумаге и отвозились Сталину. Вождь был личным цензором писателя, о чем тот знал. Это обстоятельство помимо воли влияло на текст; что касается фраз о самом Сталине, то, как бы наивно это ни выглядело, писались они не без расчета, что, прочтя, Сталин задумается и, глядишь, захочет сказанному соответствовать. В годы «оттепели» Эренбург как-то заметил, что, умри Сталин в 1945-м, возможно, победа в войне списала бы все его предвоенные преступления. Потому что хотя диктатор, разумеется, не был великим военным стратегом (хотя он нередко умел выслушивать своих маршалов и даже соглашаться с их предложениями), но в массовом сознании и в СССР, и за границей победу в войне связывали именно с его именем. Даже теперь, через 50 лет после его смерти, избавившей страну от близкого краха, уже старые, но не знавшие войны и не участвовавшие в ней люди таскают на митингах его портреты и думают, что это он победил Гитлера.

Почему именно Эренбург стал первым публицистом Отечественной войны? То, что это воспринималось так, подтверждает хотя бы записанный писателем Саввой Голованивским эпизод: была в Союзе писателей узкая встреча с нашим послом в Лондоне И. М. Майским, на которой он, заговорив о военной работе Эренбурга, заметил, что в годы войны «существовало только два человека, влияние которых можно было сравнивать: имя одного — Эренбург, второго он не назвал, как видно испугавшись собственной идеи — сравнивать…»

Почему же именно Эренбург?

Три причины связаны с самим Эренбургом: 1) он лично ненавидел фашизм и знал о нем не из книг (за его плечами была война в Испании и знание Германии, беременной фашизмом), 2) природа его публицистического дара (слово «ненависть» в его словаре всегда было значимо) и литературный темперамент, 3) поразительная работоспособность.

Остальные причины были связаны с положением в СССР, каким оно сложилось в 1939 году, когда запретили всякую антифашистскую пропаганду. Виновниками Второй мировой войны пропаганда именовала «империалистических агрессоров» Францию и Англию, объявивших войну дружественной СССР Германии. Советские граждане, так не думавшие, помалкивали; средний обыватель считал, что Сталин лучше его разбирается во всем. Идеологически разоружив аппарат, Сталин лишил к началу войны пропагандистскую машину антифашистской прививки. Но Эренбурга, в отличие от его коллег, 1939 год застал не в Москве, а в Париже. С весны 1939-го его не печатали. А в сентябре Эренбург, еще не пришедший в себя от поражения Испанской республики (с 1936-го по 1939-й он был военкором в Испании), получил второй, сокрушающий удар — пакт Сталина с Гитлером, после чего фюрер оккупировал одну европейскую страну за другой. Положение Эренбурга становилось безнадежным: в Москве его ждал неминуемый арест, а на победу Франции над Гитлером надежд почти не было. 14 июня 1940 года гитлеровцы вошли в Париж. Советский паспорт временно ограждал Эренбурга от гитлеровской расправы, но как Сталин выдавал Гитлеру немецких антифашистов, так и Гитлер охотно помог бы коллеге. Заходя в кафе, где победители свободно болтали о дальнейших военных планах, Эренбург понял: они ждут приказа «На Россию!». Это давало ему шанс. Советский консул в Париже организовал его проезд через Германию под чужим именем. В Москве Эренбург немедленно написал Молотову, но — увы: эта информация Кремль не заинтересовала (однако Сталин решил пока Эренбурга приберечь).

В Москве писателя встретили холодно; ему оставалось ждать (меньше года). Он писал очерки о падении Франции (их иногда печатали в «Труде»), начал роман «Падение Парижа»; за три недели до войны удивил друзей прогнозом, который сбылся точно 22 июня. В этот день Эренбург написал первую военную статью. Ее не напечатали (команды сверху не было, а сами редакторы еще не понимали, что началась другая жизнь). 25 июня вторую статью Эренбурга напечатал «Труд», а на следующий день — уже две его статьи появились в «Известиях» и в «Красной звезде». Так началась бессменная четырехлетняя война Ильи Эренбурга — его статьи появлялись почти ежедневно в «Красной звезде», иногда в «Правде», изредка в «Известиях» и «Комсомолке», еще реже в «Труде»; о масштабе его огромной, зачастую тоже ежедневной, работы для зарубежной печати знали лишь близкие и те, кому положено.

Эренбург работал на износ, без выходных — а ему было за 50. Не меньше полутора-двух тысяч статей написал он за войну (полную библиографию составить нелегко). В работоспособности ему уступали и молодые, в таланте публициста — все.

Статьи Эренбурга были подчинены одной цели: помочь стране победить врага. Для этого необходимо было вооружить население ненавистью к фашистам. Презрительным, издевательским тоном гневных фраз Эренбург избавлял от страха перед врагом. Наиболее одурманенные классовой теорией читатели в первые дни войны думали, что немецкие пролетарии, оказавшись на территории первой страны социализма, тут же повернут оружие против эсэсовцев. Статьи Эренбурга не оставляли камня на камне от классовых ожиданий. Именно с его подачи слово «немец» тогда стало синонимом слова «фашист». Так еще никто не писал и так еще думали не все. Вот книжка «Мы не простим», подписанная к печати 7 октября 1941 года, когда немцы стояли у Москвы. Рядом со статьями Эренбурга и Гроссмана («Фабрика убийц» и «Коричневые клопы») заметка «Чувствительность и жестокость» Федина, хорошо помнившего Первую мировую войну, интернированного в Германии и полагавшего, что немцы всё те же: вместо короткого «убей немца!» он неторопливо объясняет бойцам: «Мы знаем уязвимость чувствительного места в психологии врага. Мы будем ранить это место все более ощутимо и болезненно» и т. д. Поэтому, когда газеты доходили до наших окопов, бойцы читали не Федина.

К такому накалу и стилю работы не были готовы и сталинские аппаратчики; сама постановка пропаганды была из рук вон плохой. 3 сентября 1941 года Эренбург писал секретарю ЦК по идеологии Щербакову: «Мне пришлось убедиться в том, что вражеская пропаганда доходит до широких кругов населения (листовки, «слухи», исходящие от агентов противника). Мне кажется, что необходима контрпропаганда. Нельзя оставлять без прямого или косвенного ответа инсинуации врагов. Приведу пример: в городе говорят о том, что немцы отпускают людей из Смоленска в Москву, не причинив им вреда. Этих людей якобы видели и т. д. Необходимо это опровергнуть и высмеять. По-моему, желательна статья русского с именем (Шолохова или Толстого) об евреях, разоблачающая басню, что гнев Гитлера направлен только против евреев… Наконец, я хочу указать, что статьи, объясняющие военное положение, как, например, статьи в «Красной звезде» о боях за Смоленск и Гомель, зачитываются до дыр. Почему таких статей не печатают центральные органы? Я решаюсь обратить на все это внимание после многих бесед с рабочими на заводах, с ранеными в госпиталях, с интеллигенцией».

Так же скверно обстояло дело и с корреспонденциями для Запада. В том же письме Щербакову сказано и об этом: «По предложению [начальника Совинформбюро] т. Лозовского я согласился писать корреспонденции для иностранной печати. За полтора месяца я отправил около семидесяти телеграмм в американское агентство «Оверсис» и в две лондонские газеты «Дэйли геральд» и «Ивнинг стандарт». Работа эта чрезвычайно неблагодарная: чтобы «опередить» спецкоров, находящихся в Москве, нужно давать что-либо недоступное для иностранных корреспондентов. Никаких сведений (информации), никакой помощи от Информбюро я не получал. Приходилось делать все самому. Как я неоднократно указывал т. Лозовскому, мои корреспонденции, проходя двойную цензуру (военную и политическую), регулярно искажались, причем товарищи занимались не только содержанием моих статей, но даже их литературным стилем. Это, помимо всего прочего, задерживало отправку телеграмм… Слушая лондонское радио, я знаю, что англичане информированы больше, нежели сведения, которые можно взять из наших газет — я говорю и о положительных факторах (уничтожение немцев на левом берегу Днепра, наши контратаки вокруг Смоленска и пр.), поэтому, передавая им информационный материал, очень трудно дать что-нибудь новое… Я едва справляюсь, и без телеграмм за границу, с работой. Кроме ежедневной работы в «Красной звезде» приходится писать и для других газет. Две ежедневных статьи для Америки и Англии отнимают полдня и заставляют меня отказывать редакциям наших газет. Поэтому продолжать ежедневно писать информационные телеграммы для заграницы стоит лишь в том случае, если Вы признаете это важным. А в этом случае необходимо срочно улучшить условия работы». Какое-то действие это письмо возымело.

Совмещение двух работ было нелегким делом; подчас и в «Красной звезде», и для заграницы Эренбург писал об одном и том же, но писал совершенно по-разному: задачи этих корреспонденции были неодинаковые (сравните хотя бы две статьи о падении Киева — 25 и 27 сентября 1941 года).

Цензурный пресс не ослабевал; 7 октября 1941 года Эренбург писал трем руководителям совпропаганды — Щербакову, Лозовскому и Александрову: «Мне непонятно, почему наши печать и радио не отозвались на падение Киева и уничтожение плотины Днепрогэса. Об этом все говорят: на заводах, в воинских частях, на улице. Нельзя обойти молчанием события такой значимости для страны… Никто не понимает, почему военное положение освещается через ответы т. Лозовского иностранным корреспондентам на пресс-конференции. Говорят (по-моему резонно): "Значит, иностранцам можно спрашивать, им отвечают, а нам не говорят"…» Помимо политической правки редакции осуществляли еще и стилистическую. 30 января 1942-го Эренбург объяснял редактору «Правды»: «С первого дня войны я часто писал вещи без подписи и считаю, что писатель в дни войны, если он не может с оружием защищать Родину, должен выполнять любую работу, поскольку она полезна Красной Армии и стране. Не потому я протестовал против стилистической правки статей, что обиделся за свои "произведения". Нет, не в этом дело. Но мне кажется, что писатель, говоря своим голосом, употребляя свой словарь, своими интонациями лучше доходит до читателя, является лучшим агитатором».

Уже осенью 1941 года Эренбург начал получать письма с фронта; он чувствовал, что его слово доходит до бойцов, и работал, превозмогая усталость (8 июня 1942 года Эренбург писал знакомому литератору в Ташкент: «Я работаю, как поденщик: пишу и пишу, от "фрицев" одурел»).

Письма читателей (в годы войны Эренбургу шли тысячи писем от незнакомых ему прежде людей — и каждому он отвечал) — это кровь его публицистики. В статье «Сильнее смерти» приведено замечательное письмо фронтовика Аскара Лекерова: «Ваше письмо, которое я напечатал в "Красной звезде", — писал ему Эренбург, — дойдет до сердца всех бойцов и поможет еще глубже осознать любовь к Родине». Почти всю войну шла переписка Эренбурга с легендарным снайпером Гавриилом Хандогиным (она печаталась в красноармейской газете «Родина зовет»), с танкистом Иваном Чмилем и многими-многими другими. Беру наугад письма Эренбургу с фронта — 24 февраля 1942 года пишет политрук Медоков: «Я с первых дней на фронте. Всякое бывало, печальное и радостное… В сентябре мы занимали оборону. На этом участке наступление противника было приостановлено. На помощь приходили ваши слова… достанешь "Звездочку" (это наша любимая газета), читаешь. Что скажет Эренбург? Дружный взрыв смеха, веселье, бодрость, а в итоге суровые лица и кто-нибудь скажет сквозь зубы: "У, гады…"», а вот письмо 1943 года: «Почту нам приносят в 18.00. Уже за час до этого времени мы с нетерпением посматриваем в ту сторону, откуда обычно приходит наш письмоносец… Раньше всего, конечно, просматриваем газеты. И всегда кто-нибудь задает вопрос: "Нет ли сегодня статьи Эренбурга?" Конечно, есть, ведь Вы так часто пишете. Нетерпение прочесть у всех настолько велико, что приходится читать вслух. И вот где-нибудь на опушке леса, в одном из блиндажей или окопов, в 600–800 метрах от противника звучат Ваши пламенные слова…»

Эренбургу писали люди разного возраста, разной культуры, попросту — разной грамотности; большинство — на адрес «Красной звезды», а то на солдатском треугольнике выведено, как приказ: «Москва. Эренбургу» — и доходило. Неграмотные диктовали умеющим писать друзьям; снайперы открывали боевой счет Эренбурга, на который заносили половину убитых ими фашистов; именем писателя называли свои машины лучшие танкисты… И все это не по приказу, а по личной воле. Эренбург слал на фронт табак, трубки, свои военные книжки. Регулярно выезжал в воинские части, случалось, навещал своих «друзей по переписке». Получить письмо от Эренбурга на фронте считалось так же почетно, как быть отмеченным в приказе Верховного главнокомандующего. Многих своих адресатов Эренбург хорошо узнал за годы войны и встречался с ними после Победы. Тысячи коротеньких писем на машинке (его почерк был почти нечитаемым) сохранили бойцы, вернувшись с фронта домой… Вот типичное письмо начала 1943 года — танкисту Ивану Чмилю, о дружбе с которым рассказывается в мемуарах «Люди, годы, жизнь»: «Дорогой Иван Васильевич! Рад узнать, что Вы здоровы. Надеюсь, что Вы получили письмо из дома и что все ваши тоже здоровы. Зима не сулит фрицам ничего хорошего. Из Белоруссии идут хорошие вести. А в Берлине, должно быть, не весело. Бомбят их тоже не скверно. Мой горячий привет Костенко и Вашему экипажу. Крепко жму Вашу руку, дорогой Иван Васильевич, и желаю удачи».

Почти не оставалось времени на то, чем Эренбург жил в мирные годы; но иногда ему удавалось написать несколько стихотворений или статью не про бои (скажем, о любимом им Хемингуэе)… Эренбург был уверен, что настоящие книги о войне напишут ее участники, и ждал этих книг (стоит заметить, что, говоря о тогдашней прозе писателей, он выделил только двух авторов: Гроссмана и Платонова); он невероятно обрадовался стихам фронтовика Семена Гудзенко и читал их всем, кому мог…

Среди фронтовых корреспондентов Эренбурга оказывались и близкие души, с которыми он мог говорить не только о боях, — таков был, например, старший лейтенант артиллерист А. Ф. Морозов. 24 октября 1943 года Эренбург писал ему в часть: «Дорогой Александр Федорович, вернувшись с фронта, нашел Ваше письмо и обрадовался ему. Рад, что у Вас все благополучно. Мне очень понятно и близко все, что Вы пишете об искусстве: это мои чувства и мысли. Минутами я начинаю надеяться, что такие, как Вы, вернувшись после войны, окажутся сильнее рутины и ограниченности. Минутами я сам впадаю в хандру. Теперь приближается развязка. Я был у Киева. Немцы не те, и они быстро катятся под гору. Разорение ужасное: уходя жгут. Да и люди, бывшие под ними, как-то деформированы. Шлю Вам «Войну» 2. (т. е. второй том «Войны» со статьями 1942–1943 годов. — Б. Ф.). Она уже отстала от событий. Все это написано для одного дня. Для детей будут писать потом: немного правдивей и немного обманчивей — психологический реализм плюс историческая легенда». 10 ноября 1943 года Морозов ответил Эренбургу: «Вы не правы, когда говорите, что книга устарела. Она живет каждой своей страницей, каждым словом. Я не знаю ничего, кроме собственного чувства к Родине, что было бы действеннее и пламеннее Вашей книги. Это не фельетоны, а сгустки крови…»

Статьи Эренбурга распространяли информационные агентства США, Англии, Латинской Америки, подпольные издания Франции, они печатались в Скандинавии и на Ближнем Востоке. Их высоко оценивали не только рядовые читатели, но и профессионалы. Известный английский писатель Дж. Б. Пристли написал в предисловии к книге военных статей Эренбурга «Россия в войне», вышедшей в 1943 году в Лондоне: «Перед нами лучший из известных нам русских военных публицистов. Я бы хотел, чтобы и мы били врага так, как русские. Мне скажут, что у нас свои собственные обычаи, своя официально-джентльменская гладенькая традиция. Но сейчас самое время распрощаться с этой традицией правящего класса, которой не под силу выразить чувства сражающегося народа. А между тем вот — Илья Эренбург со своим неистовым стаккато рубленых фраз, острым умом и презрением, показывающий нам, как это делается». Эрнест Хемингуэй, с которым Эренбург подружился на испанской войне, писал ему после Победы: «Я часто думал о тебе все эти годы после Испании и очень гордился той изумительной работой, которую ты делал во время войны». Чилийский поэт Пабло Неруда на антифашистских митингах в Латинской Америке читал письмо Илье Эренбургу: «Всех нас воспитала сила твоих обличений, никогда всеобщее равнодушие не знало более грозного меча, чем твое слово, а тем временем углублялись и углублялись морщины между твоих густых бровей. Мир молчал вокруг нас, словно зимняя ночь, и ты, Илья Эренбург, заполнял это молчание рассказами о России, старой, и новой, и вечной…»

Короткое как выстрел «Убей немца» относилось к конкретным времени и месту, когда немцы с оружием в руках и с планами уничтожения России ворвались на ее земли. В Германии и поныне вдруг оживает память о тех словах, и автора их обвиняют в ненависти к немцам вообще. 14 октября 1966 года Эренбурга навестил в Москве писатель Генрих Белль. Лев Копелев, присутствовавший при этой встрече, записал в дневнике слова, сказанные Эренбургом гостю: «Меня обвиняют, что я не люблю немцев. Это неправда. Я люблю все народы. Но я не скрываю, когда вижу у них недостатки. У немцев есть национальная особенность — все доводить до экстремальных крайностей, и добро и зло. Гитлер — это крайнее зло. Недавно я встретил молодого немца, он стал мне доказывать, что в этой войне все стороны были жестоки, все народы одинаково виноваты. Это совершенно неправильно. Сталин обманывал народы. Он сулил им добро, обещал всем только хорошее, а действовал жестоко. Но Гитлер ведь прямо говорил, что будет завоевывать, утверждать расу господ, уничтожать евреев, подавлять, порабощать низшие расы. Так что нельзя уравнивать вины». «Белль с этим согласен», — констатирует Копелев… Конечно, в военных статьях Эренбурга и даже в его стихах 1942 года (не преодолевших инерции ежедневной газетной работы{2}) немецкий солдат выписан одной краской — черно-черной. Но вот письмо, отправленное Эренбургом в 1964 году знаменитому адмиралу и хорошему писателю И. С. Исакову (по прочтении его новой вещи): «Я позволю себе только один вопрос. Не кажется ли Вам, что сцена, где фигурируют наши противники, выпадает из остального: свои показаны с живописной глубиной, а враги — плакатно. Если бы это было в годы войны, я понял бы Ваше намерение, а сейчас эта страница мешает общему сильному впечатлению…»

Чем более радовали Эренбурга фронтовики, тем тяжелее становилось читать некоторые письма из тыла — особенно от эвакуированных. Да и с фронта, бывало, писали о своих семьях, о том, как невнимательны и несправедливы к ним местные власти. Иногда Эренбургу удавалось с этим помочь (см., например, статью 1942 года «Высокое дело» и примечание к ней); труднее было исправить тыловые, глубинные нравы. Одна из самых острых проблем была связана с многонациональностью страны. Эренбург не упускал случая напоминать читателям, что воюют с фашистами все народы Союза. Начиная с 1943 года шло фронтальное освобождение оккупированных районов; объезжая их, Эренбург видел, как гитлеровская пропаганда деформировала людей (так, повсеместно возрождался антисемитизм). Зная, что в аппарате ЦК такие взгляды не редкость (и без оккупации), Эренбург в феврале 1943-го, вернувшись из Курской области, написал Щербакову: «Хочу поделиться с Вами следующим выводом, сделанным мною после двухнедельного пребывания в Курской области. Необходимо, во-первых, рассказывать нашей армии о демагогически-подлом характере немецкой оккупации. Во-вторых, снабдить каждого командира и бойца материалом для агитации среди населения, так как каждый солдат Красной Армии становится агитатором. Наверное, товарищи, приезжающие с фронта, Вам уже говорили о положении в освобожденных областях. Я хотел только отметить срочность освещения вопроса в центральной и армейской печати». Сам Эренбург написал тогда очерки «Новый порядок в Курске», напечатанные несколькими изданиями, и брошюру «Одно сердце» — ее издали без титульного листа и без фамилии автора на обложке: разбрасывали по еще оккупированным районам.

Придя в себя после поражений 1941–1942 годов, цензура свирепела. В 1943 году набрали книгу Эренбурга «Сто писем» (письма фронтовиков), однако набор рассыпали, а напечатали ее в Москве… по-французски… В мемуарах Эренбург написал обо всем этом поневоле иносказательно: «В 1943 году начали собираться те тучи, которые пять лет спустя обложили небо. Но враг еще стоял на нашей земле. Народ стойко воевал, и была в его подвиге такая сила, что можно было жить честно, громко, не обращая внимания на многое. Я твердо верил, что после победы все сразу изменится. Теперь, оглядываясь назад, мне приходится то и дело признаваться в наивности, в слепоте. Это легче, чем в свое время было верить, порой наперекор всему. Я вспоминаю беседы на фронте и в тылу, перечитываю письма, — кажется, все тогда думали, что после победы люди узнают настоящий мир, счастье. Конечно, мы знали, что страна разорена, обнищала, придется много работать, золотые горы нам не снились. Но мы верили, что победа принесет справедливость, что восторжествует человеческое достоинство… Мы можем только горько усмехнуться, вспомнив мечты тех лет, но никто себя за них не осудит».

Одна из самых больных и горьких тем этой книги — еврейская. Эренбург — человек русской культуры — не знал еврейского языка и считал себя ассимилянтом, хотя в молодости не раз к теме своего еврейства обращался. Он честно сказал о себе 24 августа 1941 года на митинге в Москве: «Я вырос в русском городе, в Москве. Мой родной язык русский. Я русский писатель. Сейчас, как все русские, я защищаю мою родину. Но гитлеровцы мне напомнили и другое: мать мою звали Ханой. Я — еврей. Я говорю это с гордостью. Нас сильней всего ненавидит Гитлер. И это нас красит». По мнению партаппарата, с 1943 года это уже отнюдь не красило. Не проявляй Эренбург настойчивости, воли и изобретательности, не смог бы он пробиваться на страницы газет с напоминанием, что, вопреки лжи антисемитов, евреи воюют никак не хуже других народов СССР. Так, статью «Евреи» напечатали только потому, что до ее появления Эренбург написал статьи о казахах, узбеках, татарах и других воюющих народах СССР. В этой книге впервые публикуются и две статьи, в войну напечатанные только в переводе на идиш — печатать их по-русски не позволили. И все-таки даже в этих статьях Эренбург, и он сам это понимал, не был так свободен, как, скажем, Юлиан Тувим, написавший в Нью-Йорке обращение «Мы, польские евреи…». Оно было написано кровью и Эренбурга потрясло (не раз он его цитировал — даже в «Правде»: «Антисемитизм — международный язык фашистов»); замечу, что полного его перевода на русский нет и поныне…

Масштаб Холокоста Эренбург смог осознать лично, объездив освобожденные Украину, Белоруссию, Литву. Спаслись единицы. 22 июня 1944 года он писал в Донбасс чудом уцелевшей девочке Фриде Абович: «Дорогая Фрида, я счастлив, что ты спаслась и что тебе теперь хорошо живется. Храни память о твоем отце, люби в жизни правду и добро, ненавидь зло, суеверия и свирепость, которые ты увидела в лице фашистов и предателей.

Учись хорошо, нашему народу нужны ясные головы и умелые руки. Помни, что у тебя на свете есть старый друг — писатель Илья Эренбург, который тебе всегда поможет в жизни…» Написал Эренбург и донбассцу Д. И. Романцу: «Дорогой Даниил Иванович, сердечно благодарю Вас за Ваше письмо и еще раз хочу высказать Вам свое восхищение перед Вашим поведением, достойным советского патриота и благородного человека. Я благодарен Вам как советский человек, как русский писатель и как еврей за спасение маленькой Фриды. О Вашем поступке обязательно напишу в газете и пришлю Вам газету. Прошу Вас считать меня Вашим другом и обращаться ко мне в случае надобности…» Напечатать статью о Романце Эренбургу, однако, не позволили.

Статьи Эренбурга 1941–1942 годов отличались от статей 1944—1945-го не только настроением (барометр войны указывал на победу). Когда война вышла к границе СССР, призыв скорее освободить оккупированные земли естественно сменился призывом на века избавить человечество от фашистской угрозы, темой сурового, справедливого суда над гитлеровскими преступниками. Эренбург писал об этом без устали: о суде, а не о мести. Мировой авторитет Красной Армии, заработанный ценой жизни миллионов ее воинов, тогда был исключительно велик, и призывы Эренбурга, обращенные к Западу, имели моральный фундамент. Этот авторитет к 1947–1948 годам был уже порядочно подрастерян. Сегодня некоторые фразы в статьях Эренбурга приобретают совершенно иной, горький, смысл, который Эренбург в них не вкладывал. Например: «Нельзя освободить народы от фашистов одной масти и отдать их в руки фашистов другой масти» — тут нельзя не подумать о том, что стало с Восточной Европой после ее оккупации Красной Армией, но кому у нас в 1944 году такое могло прийти в голову? И кто мог тогда подумать, что денацификация Германии будет осуществлена американцами быстро и неумолимо, а в СССР, напротив, пригреют со временем группы нацистских юнцов…

В 1944 году, побывав в захваченной Красной Армией Восточной Пруссии, Эренбург увидел, что политические службы Красной Армии не подготовили ее к действиям на территории противника. Картина увиденного Эренбурга ужаснула. Писать об этом в советской печати было невозможно, но в нескольких выступлениях перед военными в Москве он об этом говорил прямо. В статьях Эренбург теперь писал не о том, что есть, а о том, что должно быть. Это были не новые мысли. Напомню его стихи страшного 1942 года, когда победа только грезилась:

Настанет день, скажи — неумолимо, Когда, закончив ратные труды, По улицам сраженного Берлина Пройдут бойцов суровые ряды. От злобы побежденных и от лести Своим значением ограждены, Они ни шуткой, ни любимой песней Не разрядят нависшей тишины…

Когда теперь Эренбург получал с фронта от своих прежних или новых корреспондентов письма с недоумениями, а подчас и возмущениями: почему он пишет не так, как прежде, почему его голос стал иным, он взрывался. Вот характерный его ответ такому фронтовику: «Я не писал о милосердии к немцам. Это неправда. Я писал о том, что мы не можем убивать детей и старух. Это правда. Я писал, что мы не должны насиловать немок. Это я писал. В марте 1945 года я писал то же, что в марте 1942-го, но тогда перед нами были только немцы-солдаты, а теперь пред нами и немецкие дети. Мы должны и в победе остаться советскими людьми. Вы можете возмущаться моими статьями, это Ваше право, но не упрекайте меня в том, что я изменился — я писал и в 1942 году "мы жаждем не мести, а справедливости". Всё».

Это написано 7 апреля 1945 года. В тот день «Красная звезда» напечатала статью Эренбурга «Перед финалом», а 9 апреля в «Правде» появилась его статья «Хватит!», которую 11 апреля перепечатали «Красная звезда» и «Вечерняя Москва». Эренбург писал в ней: «Бывают агонии, преисполненные величия. Германия погибает жалко — ни пафоса, ни достоинства»; он рассказывал, что немецкие войска без боя сдаются американцам, но цепко сопротивляются русским. Эренбург говорил о необходимости суда над фашистами и о заслуженной Россией роли на будущем процессе: «Мы настаиваем на нашей роли не потому, что мы честолюбивы: слишком много крови на лаврах. Мы настаиваем на нашей роли потому, что приближается час последнего суда…» Говорил он и о тех западных доброхотах, которые взывали о снисходительности к врагу; этим «адвокатам дьявола» он говорил: «Хватит!»

Утром 14 апреля, раскрыв газету «Правда», писатель увидел заголовок «Товарищ Эренбург упрощает»; эту статью (в ней особенным нападкам подвергалась статья «Хватит!») по личному заданию Сталина написал начальник Управления пропаганды и агитации ЦК Александров. Сталин полагал, что, дезавуировав антифашистскую публицистику Эренбурга, которую пропаганда Геббельса сделала жупелом в глазах немцев, можно будет склонить их к сдаче. Был у этого замысла вождя и другой аспект. 29 марта 1945 года начальник Главного управления контрразведки Смерш Абакумов на основе агентурных сведений проинформировал Сталина, что вернувшийся из Восточной Пруссии Эренбург в своих публичных выступлениях в Москве «возводит клевету на Красную Армию», обвиняя ее вторые эшелоны в мародерстве, пьянстве и насилии на территории Германии. Верный себе, Сталин обвинил Эренбурга в насаждении именно того, против чего тот выступил. Еще одной политической задачей Сталина было показать советской интеллигенции, что никто в СССР не защищен, если даже всенародно любимого публициста, четыре года поддерживавшего боевой дух страны, можно росчерком пера исключить из жизни (после статьи Александрова Эренбурга в одночасье и повсеместно в СССР перестали печатать и рассыпали набор четвертого тома его «Войны»).

Эренбург был настолько обескуражен этой несправедливостью перед самой победой, что написал Сталину о категорическом несогласии с неправдой: «Прочитав статью Г. Ф. Александрова, я подумал о своей работе в годы войны и не вижу своей вины. Не политический работник, не журналист, я отдался целиком газетной работе, выполняя свой долг писателя. В течение четырех лет ежедневно я писал статьи, хотел выполнить работу до конца, до победы, когда смог бы вернуться к труду романиста. Я выражал не какую-то свою линию, а чувства нашего народа, и то же самое писали другие, политически более ответственные. Ни редакторы, ни Отдел печати мне не говорили, что я пишу неправильно, и накануне появления статьи, осуждающей меня, мне сообщили из изд [ательст] ва "Правда", что они переиздают массовым тиражом статью "Хватит!". Статья в "Правде" говорит, что непонятно, когда антифашист призывает к поголовному уничтожению немецкого народа. Я к этому не призывал. В те годы, когда захватчики топтали нашу землю, я писал, что нужно убивать немецких оккупантов. Но и тогда я подчеркивал, что мы не фашисты и далеки от расправы. А вернувшись из Восточной Пруссии, в нескольких статьях ("Рыцари справедливости" и др.) я подчеркивал, что мы подходим к гражданскому населению с другим мерилом, нежели гитлеровцы. Совесть моя в этом чиста».

Ответа на свое письмо Эренбург не получил. Он вспоминал: «Пожалуй, наиболее сильное впечатление статья Г. Александрова произвела на наших фронтовиков. Никогда в жизни я не получал столько приветственных писем. На улице незнакомые люди жали мне руку…» Вот слова только из одного письма: «Мы одни, и только мы, можем со всей глубиной нашей пламенной патриотической души понимать Вас так, как это есть в действительности. Для нас нет «упрощений», мы сами все видели собственными глазами». Так писали люди, вкусившие свободы.

Когда пришла Победа, Эренбургу все-таки позволили напечатать в «Правде» статью «Утро мира». Поехать в Берлин ему, разумеется, не предложили. Вспоминая Победу, Эренбург с горечью писал в мемуарах: «Последний день войны… Никогда я не испытывал такой связи с другими, как в военные годы. Некоторые писатели тогда написали хорошие романы, повести, поэмы. А что у меня осталось от тех лет? Тысячи статей, похожих одна на другую, которые теперь сможет прочитать только чрезмерно добросовестный историк, да несколько десятков стихотворений. Но я пуще всего дорожу теми годами: вместе со всеми я горевал, отчаивался, ненавидел, любил. Я лучше узнал людей, чем за долгие десятилетия, крепче их полюбил — столько было беды, столько душевной силы, так прощались и так держались.

Об этом думал ночью, когда погасли огни ракет, стихли песни и женщины плакали в подушку, боясь разбудить соседей, — о горе, о мужестве, о любви, о верности».

Борис Фрезинский


1941

В первый день

Час настал

Гитлеровская орда

Париж под сапогом фашистов

3 июля 1941 года

Спесивые хвастуны из гитлеровской банды

Бешеные волки

Людоед

Трусливый вояка Бенито Муссолини

Бедные музыканты

Бастилия будет взята

Дневник немецкого унтер-офицера

17 июля 1941 года (Москва в эти дни)

Коричневая вошь

Презрение к смерти

Коалиция свободы

Фабрика убийц

6 августа 1941 года

Бескорыстные взломщики

Еще одного

24 августа 1941 года

Мы не забудем!

На запятках

28 августа 1941 года

Ложь

Война нервов

Василиск

Пауки в банке

23 сентября 1941 года

Жизнь и смерть

Каннибалы с погонами

25 сентября 1941 года

Пожаловал барин…

Киев

(Советским детям)

Де Голль

В суровый час

10 октября 1941 года

Выстоять!

25 октября 1941 года

Мы выстоим!

1 ноября 1941 года

Испытание

Нет тыла

Чехословакам

Любовь и ненависть

Им холодно

12 ноября 1941 года

Обер-могильщик

Фронт народов

Мы им припомним!

Ночь маршала Петэна

После Ростова

Ответ Риббентропу

Черная душа

Русская музыка

Ледяные слезы

Вторая война

Свидетели

Живые тени

Близится час

Руки коротки

Солнцеворот

Немецкое рождество

<p><strong><emphasis>1941</emphasis></strong></p>
<p>В первый день</p>

С негодованием, с гневом узнали мы о разбойном нападении германских фашистов на наши советские города. Не словами ответит наш народ врагу. Игрок зарвался. Его ждет неизбежная гибель.

Германские фашисты подчинили своему игу много стран. Я видел, как пал Париж, — он пал не потому, что были непобедимы немцы. Он пал потому, что Францию разъели измена и малодушие. Правящая головка предала французский народ. Но там, где солдаты, брошенные всеми, вопреки воле командования, оказывали сопротивление, немецкие фашисты топтались перед ничтожными отрядами защитников. Население небольшого города Тура и два батальона трое суток защищали город от основных сил германской армии.

Советский народ един, сплочен, он защищает родину, честь, свободу, и здесь не удастся фашистам их низкая и темная игра.

Они разгромили свободолюбивую, веселую Францию, они поработили братские нам народы — высококультурных чехов, отважных югославов, талантливых поляков. Они угнетают норвежцев, датчан, бельгийцев. Я был в разоренных немцами странах. Повсюду я видел горящие гневом глаза, — люди ненавидят разбойников, которые разграбили их страны, убивают их детей, уничтожают их культуру, язык, традиции. Они только ждут минуты, когда зашатается разбойная империя Гитлера, чтобы подняться, все, как один, против своих поработителей. У советского народа есть верные союзники — это народы всех порабощенных стран — парижские рабочие и сербские крестьяне, рыбаки Норвегии и жители древней Праги, измученные сыновья окровавленной палачами Варшавы. Все народы с нами. Как на освободительницу, они смотрят на Красную Армию. В оккупированных фашистами странах уже зимой начались партизанские бои — смельчаки не могли больше выдержать неслыханного ига. В ноябре парижские студенты вышли на улицу с револьверами. Норвежцы по ночам истребляли отряды фашистов, поляки уходили в леса и оттуда совершали налеты на фашистских оккупантов. В Чехии рабочие ломали станки: «Ни одного снаряда для немецких фашистов». Теперь на них пойдут не тысячи смельчаков, но миллионы — народы Европы. Судьбе зазнавшегося фашистского палача пришел конец.

На стенах древнего Парижа в дни немецкой оккупации я часто видел надписи: «Гитлер начал войну, Сталин ее кончит». Не мы хотели этой войны. Не мы перед ней отступим. Фашисты начали войну. Мы ее кончим — победой труда и свободы. Война — тяжелое, суровое дело, но наши сердца закалены. Мы знаем, какое горе принес фашистский захватчик другим неразумным народам. Мы знаем, как он останавливается, когда видит достойный отпор. Мы не дрогнем, не отступим. Высокая судьба выпала на нашу долю — защитить нашу страну, наших детей и спасти измученный врагами мир. Наша священная война, война, которую навязали нам захватчики, станет освободительной войной порабощенной Европы.

22 июня 1941 г.

<p>Час настал</p>

Великий киноактер Чарли Чаплин в своем последнем фильме изображает Гитлера: диктатор Германии показан злосчастным маньяком, злым сумасшедшим. Недавно в Лондоне демонстрировали эту картину. Фашистский диктатор на экране был смешон. В действительности он смешон и ужасен: этот человек, одержимый манией величия, лишенный простых радостей жизни, решил повернуть историю вспять, он отбросил народ Германии в доисторическую ночь.

На нас идет орда современных дикарей. Я помню, как одна немка мне рассказывала: «Моего мужа избили в концлагере Дассау до крови. А мне сказали — принесите белье. Они заботились о гигиене». В Париже они навели «порядок». Транспорт там заменили человеческой тягой — возле вокзалов стоят французы с ручными тележками. Фашистские полицейские выстраивают рикш, как автомашины. При мне один безработный на шаг вышел из ряда. К нему подошел фашист и ударил его револьвером по голове. Француз упал, фашист не моргнул: он был горд своей миссией. Объясните ему, что во Франции была своя культура, что дело не в том, как выстроить рикш, а в том, почему французы под фашистской оккупацией стали рикшами, — он не поймет. Он гордится тем, что он не думает. Его дело — бить по голове.

Как только эти дикари ворвались в Париж, они составили «список Отто» — список французских книг, подлежащих уничтожению. В нем были французские и переводные романы, классики, стихи… Они придумали зажигательные бомбы. Я видел работу этих бомб. В Туре они сожгли библиотеку с рукописями Бальзака. Сожгли древний Руан с его музеями и замечательными памятниками старины. Жалкие варвары!

Я видел, как они обобрали Францию: пришли туда тощими и жирели у нас на глазах. Когда они входили в Париж, они не радовались — не до этого было — шли и ели, ели, ели. Напечатали фальшивые деньги — «оккупационные» марки, которые не имеют хождения в Германии, раздали их своим солдатам и все «скупили» в две недели. Денщики надрывались — таскали ящики, сундуки, кули всяческого добра, награбленного офицерами. Богатая Франция превратилась в пустыню.

Я проехал по Бельгии, по Голландии — то же зрелище — развалины и голодные бездомные люди. Здесь прошли кочевники. Их экономика проста. Они отбирают все молоко. Тогда крестьяне порабощенных стран убивают скот. Они реквизируют все яйца. Крестьяне уничтожают кур. Они забирают весь хлеб. И крестьяне больше не сеют.

Они вывезли оборудование заводов и дверные ручки, музейные картины и дамские чулки… Я видел поезда с их «трофеями», они шли из Парижа в Берлин. Они были набиты краденым чужим добром.

Фашистские разбойники не только грабят — они мучают, убивают; это злая орда. Они знают, как унизить человека. Великая радость — родной язык, на котором человек впервые услышал слова ласки, язык матери. Фашисты преследуют языки порабощенных народов. Они заменяют старые имена немецкими. В парижских театрах они выпускают немецких актеров. В голландских школах они учат детей по-немецки, голландский язык, по их мнению, — «наречие». Недавно восемьдесят две тысячи чешских учителей отправлены на полевые работы: зачем учить детей низменному чешскому языку? Пусть лучше копают землю — победители любят картошку…

Они оскорбляют тупо, по-фашистски — вот тебе мой сапог!.. Французов они называют «негроподобными». В Варшаве они устроили кино, куда доступ полякам запрещен, — видите ли, убийцам не нравится запах поляков!.. Они снесли памятник Адаму Мицкевичу.

В одном из норвежских городов они переименовали улицу Нансена в улицу Геринга.

Они превратили миллионы людей в рабов. В Голландии введена смертная казнь за отказ работать на немцев. Голландцев и бельгийцев насильно посылают в Германию на каторжные работы. Как арестанты работают два миллиона французов — это «военнопленные». О поляках Геббельс с презрением сказал: «Чересчур плодовитая раса! Если убить сто тысяч, ничего не изменится…»

Они убивают методично, аккуратно, изо дня в день. Бельгийцев юношу Лефевра и девушку Гуни — казнить: они прятали подозрительных людей. Вот француз Дюкан — казнить: он слушал английское радио. Вот поляк Стрешевский — казнить: он не уступил дороги господину обер-лейтенанту. Они неистовствуют в Бергене и в Белграде — от моря до моря.

В шведской газете напечатана корреспонденция из Гдыни. Это скромный сухой рассказ. Гестапо в Гдыне помещается на Герингштрассе. Фашисты жалуются — они потеряли сон.

В гестапо приводят поляков, арестованных лишь за то, что они говорили по-польски. Поляков пытают научно, цивилизованно. И нецивилизованные поляки кричат. А это мешает фашистским чиновникам наслаждаться покоем.

На далеком Севере, на Лофотенских островах, фашисты пытали шестьдесят восемь рыбаков — хотели узнать, кто помогал англичанам во время десанта. Я был на Лофотенских островах. Там живут сильные, отважные люди. Они привыкли к шторму, к океану, к смерти. Но никогда прежде они не имели дела с фашистами. Из шестидесяти восьми двадцать девять скончались от какой-то таинственной эпидемии.

Миллионы разноплеменных людей, доведенных фашистами до отчаянья, с ненавистью смотрят на палачей. Начинается борьба в фашистском тылу. Еще спокойно на улицах Парижа, но победители насторожились. Они боятся заходить в рабочие кварталы. Они сидят в дорогих кафе и допивают последние бутылки шампанского под охраной часовых. Одиннадцатого ноября парижские студенты выбросили с третьего этажа фашистского офицера, который оскорбил француженку. Это было сигналом. С той поры время от времени офицеры и солдаты германской армии исчезают. В Польше немецкие газеты каждый день пишут о «бандитизме».

В Роттердаме немцы избивали дубинками детей, которые несли цветы на могилы жертв прошлогодних бомбардировок. В Моравской Остраве фашисты порезали бритвой лицо девушке — у нее нашли ленту с национальными чешскими цветами. Мне тяжело вспоминать об этих низких делах.

Фашисты до сих пор имели дело с беззащитными жертвами. У голландцев, норвежцев, датчан не было армии. Во главе Франции стояли французские фашисты. Они встретили своих единомышленников не бомбами, но цветами. Французский народ предали: ему не дали возможности обороняться, а там, где небольшие отряды оказывали сопротивление, фашисты растерянно останавливались. Так, городок Сомюр на Луаре защищали двести курсантов — против воли командования: и двести подростков сорок восемь часов отбивали атаки германской дивизии.

Они, может быть, думали, что советский народ испугается? Может быть, они думали, что застанут нашу страну врасплох, как они застали врасплох Югославию, во главе которой почти до рокового дня стояли фашистские лакеи? Они горды «походом» на Югославию. Они не говорят, что у югославов не было противотанковых пушек, что орудия там тащили волы. Они упоены «взятием Парижа». Они молчали о том, что Париж был им сдан генералом Денцем.

Я не забыл того дня, когда услышал на улицах свободолюбивого Парижа топот фашистской орды. Зимними ночами мне мерещился Лондон — его древности и дома терзали бомбы фашистов. Потом, как легендарный витязь Янко, в неравной борьбе, истекал кровью югославский народ. Тяжелые дни…

Мы не хотим для себя чужих земель, мы сражаемся за нашу землю, за нашу свободу, и зрелище нашего мужества наполнит надеждой сердца порабощенных Гитлером людей.

25 июня 1941 г.

<p>Гитлеровская орда</p>

Я видел немецких фашистов в Испании, видел их на улицах Парижа, видел их и в Берлине.

Они разговорчивы. В Париже они жаждут душевного общения — им скучно: никто с ними не хочет разговаривать. Они охотно обнажают перед миром свою несложную, но «оригинальную» душу.

Они горды своей «культурой». Об Испании они говорили: «Дикая страна». В Париже они негодовали: «Какой грязный город — разве что для негров!» Испанцы первые узнали, что такое фашистская культура. Потом с этим ознакомились чехи, поляки, французы, норвежцы и десяток других народов.

Потом началось мирное разрушение. Крестьянам объявляли: «Уходите! Мы устраиваем маневры…» И деревню сжигали. С заводов вывозили оборудование. Вырубали прославленные плодовые сады Франции. Людей арестовывали и расстреливали. Книги сжигали.

Они пришли в Париж, как корректные туристы: им приказали вести себя прилично. Но неделю спустя прорвалась звериная сущность фашизма.

Самым безобидным занятием был грабеж. Конечно, фашисты грабят организованно — они напечатали в огромном количестве «оккупационные марки» — эти деньги не имеют хождения в Германии, это — фальшивые деньги, но печатают их не частные фальшивомонетчики, а гитлеровское правительство. Приказали открыть все склады, все магазины. Послали расторопных денщиков, грузовики.

Вот несколько сцен — действие происходит в Париже.

Ресторан. Заходит немецкий офицер. Первый… Девушка-подавальщица надевает пальто: «Не хочу ему подавать!» Он вежливо улыбается. Он читал романтиков и любит красивые жесты. Он только что-то шепчет своему спутнику: штатскому в новеньком парижском костюме. И девушку арестовывают.

Они расстреливали беженцев на дорогах. Вокруг Парижа стоял трупный смрад — от убитых стариков, женщин, детей. Они расклеили в городе плакат. Он изображал немецкого солдата, защищающего женщину с детьми. На руках у солдата — грудной ребенок. (Эти звери никогда не забывают посюсюкать!) На плакате было написано: «Вот покровитель французского населения», а ниже: «За повреждение плакатов — смертная казнь».

Они методично унижали французов. Когда в Компьене был поставлен трагический фарс и французским капитулянтам продиктовали позорнейшие условия перемирия, парижское радио передало: «Гитлер проявил свое великодушие. В палатке, предоставленной французским парламентерам, были графин с водой и стаканы». Да, эти «рыцари», засунув в карман Францию, великодушно дали французским генералам глоток французской воды!..

Потом пошли приказы — за что полагается расстрел. За многое… Один слушал английскую радиопередачу, другой сказал, что англичане бомбили Кельн, третий накормил племянника, который пробирался в Лион, четвертый «не проявил уважения к германскому флагу», пятый… Нет места перечислять: они убивают, потому что они должны убивать — в этом их сущность.

Особенно отличаются офицеры. У них породистые физиономии дегенератов. По фашистской теории это — образцы хорошей германской породы. Ведь фашисты подходят к человеку как к племенному быку или к породистому кобелю… С солдатами офицеры высокомерны, даже грубы. Я видел, как офицер выкидывал солдат из вагонов: в воздухе висела ругань. Офицеры после воинских трудов развлекаются: покупают дамские чулки для милых невест и ночи проводят в домах терпимости. В Париже первым делом они облюбовали полсотни таких домов и написали на дверях: «Только для господ военных».

Сорокалетние солдаты стараются быть мягче с населением: они помнят прошлую войну. Тогда тоже победа была за победой. А кончилось все разгромом и голодом. Они не забыли об этом. Когда я их спрашивал: «Что будет дальше?», они только вздыхали.

Молодые солдаты выдрессированы фашистами: их с раннего возраста отучали думать. Они повторяют фразы лейтенантов и фельдфебелей. Однако иногда в их головы проскальзывают первые смутные мысли. Тогда они морщат лоб, как трехлетний ребенок. Я заметил, что процесс мышления просыпается в них от хорошего шума — те, что побывали во фландрской битве, уже проявляли некоторую способность думать, говорили: «Еле спаслись. Это был ад. Ужасная вещь война! Наши танки давили наших раненых — торопились… Сколько трупов сожгли!..» Для фашистского солдата это было уже сложной философской системой…

Что говорят другие, еще девственно невинные? «Мы должны организовать весь мир. Англичане не хотят, чтобы мы их организовали. Но мы их заставим… (Здесь солдат иногда добавляет: «Я надеюсь, что мой полк туда не пошлют…») Потом мы должны организовать Россию. Это очень большая страна. Страшно подумать, какая большая». (Здесь солдат про себя мечтает — может быть, меня туда не пошлют?)

Они привыкли к легким победам. В Голландию, даже в Париж они отправились, как на базар — добра много и добро плохо лежит… Я слышал, как они кричали: «Через месяц мы будем в Лондоне». Англичане ответили: «Мы вас ждем. И рыбы в море вас тоже ждут». Здесь фашисты вдруг начали бормотать, что им не к спеху в Лондон, могут подождать — и они, и англичане, и особенно рыбы.

Наиболее способные думать говорили: «Побед много, а результатов нет…»

Они вытоптали захваченные страны. Снова перешли на голодный паек. Когда я был в Берлине, одна бедная женщина увидела у моей жены кусочек сыра. Она нервно спросила: «Откуда это у вас?» Жена ответила: «Из Франции». И немка вполне искренно воскликнула: «Счастливые французы!..» Да, она позавидовала побежденным французам: ее мучил голод и она не знала, как заменить кусок хлеба десятком побед.

И вот предводитель дикой орды заявил: «Есть еще одна неразграбленная страна, и какая!..» Правда, для дипломатов он придумал другое объяснение — нельзя же всем сказать — «мы решили пограбить».

И орда двинулась. Бесспорно, у многих фашистов ноет сейчас под ложечкой. Я уж не говорю о сорокалетних: эти-то помнят, как кончаются украинские авантюры… Но и среди молодых есть люди поскромнее, те самые, что вздыхали: «Очень большая страна…» Пространство их несколько смущает. Правда, фашистские генералы говорят, что в наш век пространство не имеет значения, но солдаты предпочитали бы пойти походом на государство поменьше, скажем на Швейцарию или на Португалию…

Я, конечно, не преувеличиваю силы этих сомнений. Как я уже сказал, фашисты не умеют думать до первого удара. Они начинают слушать чужие радиопередачи только после того, как они ознакомились с голосами снарядов. Они пошли на нас, привыкшие к безнаказанным набегам. Им сказали, что они идут в баснословную страну — там на каждом дереве растут французские булки. Они уже глотали слюнки… Их ожидает разочарование. Конечно, тучны наши поля и сады. Но не для врага вызревают плоды, не для врага колосятся нивы. Для врага у нас не булки, а бомбы, враги живыми назад не уйдут.

26 июня 1941 г.

<p>Париж под сапогом фашистов</p>

В эти суровые дни я вспоминаю прекрасный, свободолюбивый Париж. Его предали сообщники немецких фашистов. Военный губернатор, генерал Денц не только объявил Париж «открытым городом», он приказал стрелять по всем, кто вздумает защищать столицу. Население покинуло Париж. Старики уходили пешком, говоря: «Мы не хотим жить под ними…» Немецкие фашисты вошли в пустой город. Они удивленно спрашивали: «Правда, что это Париж?..» На параде, который они устроили, присутствовало сорок — пятьдесят проституток. Их засняли кинооператоры и потом показывали как «население Парижа». Застряли в городе несколько сот тысяч несчастных людей: больные, инвалиды, женщины с детьми. Они сидели в домах с закрытыми ставнями. Я глядел, как фашисты шагали по пустынным улицам. На одном углу стояла мать с маленьким ребенком. Она закрыла мальчику глаза и сказала мне: «Только чтобы он не видел…» Старушка выглянула из ворот; германский офицер хотел ее сфотографировать: она закрылась и крикнула: «Лучше убей!..»

Неделю спустя немцы стали пригонять беженцев с дорог. Они вернули четверть населения. Люди возвращались в родной город, как в тюрьму. Улицы по-прежнему были пусты. Париж узнал, что такое сапог германских фашистов.

Ресторан. Заходит немецкий офицер. Молоденькая подавальщица снимает фартук, говорит: «Я ему не буду подавать» — и уходит. Метро. Контролер пробивает билеты. Подходят фашисты, они, конечно, не утруждают себя покупкой билетов. Контролер уходит: «Не хочу работать на них!..»

Интервенты напечатали «оккупационные марки», роздали эти фальшивые деньги своим офицерам и солдатам, начали «покупать». При мне один офицер забрал девятьсот пар дамских чулок. Денщики выносили ящики, кульки. Когда я уезжал из Парижа, я увидел багажные вагоны воинского поезда на Берлин. Они были набиты награбленным добром. Фашисты все забирали — от яиц до дверных ручек, от мыла до музейных картин. А магазины, которые были заперты, они попросту взломали.

Маленькая гастрономическая лавочка. Приходит фельдфебель, кричит: «Где кофе?..» Хозяйка отвечает: «Кофе больше нет». Я перевожу. Немец негодует: «Позавчера было. Куда спрятали?» Я перевожу: «Кофе теперь в Германии. Пускай господин фельдфебель съездит за кофе в Берлин». И хозяйка говорит мне: «Арестуют? Убьют? Что же, под ними нам не жить…»

Немецким фашистам выдавали в день двести пятьдесят граммов награбленного масла. Население было обречено на голод: оно получало в день пятьдесят граммов хлеба, сто сорок граммов мяса в неделю. Германские офицеры в ресторанах пожирали по курице на человека, яичницу из десяти яиц и, усмехаясь, смотрели на голодных парижан, которые стояли в очередях, надеясь получить восьмушку хлеба.

Фашисты унижали гордый город. Они маршировали по площади Конкорд, по прекрасной площади, о которой Маяковский написал: «Эта площадь оправдала б каждый город», и пели: «Французы — дикие свиньи. А мы их заколем! А мы их заколем! Мы умеем коптить окорока…» Они показывали во всех кино фильмы: бомбардировка Парижа, парад на Елисейских полях, расстрел беженцев на дорогах, с надписями: «Вот судьба чересчур горделивой Франции!» Они сносили памятники французским полководцам. Они повсюду повесили свои флаги с отвратительным пауком — свастикой. На центральной улице Рояль поместился фашистский штаб. Парижане должны были сходить с тротуара, проходя мимо. Фашистская полиция — гестапо каждый день хватала людей. Арестовали и гордость мировой науки профессора Ланжевена и тысячи рабочих. За уничтожение немецких плакатов смельчакам был обещан расстрел. Фашисты наняли помощников — ренегата Дорио, Лаваля, которого всегда можно было купить оптом и в розницу, и еще сотню предателей. Никто больше с захватчиками не общался. Разве что проститутки…

Оккупанты живут в пустыне. Когда они заходят в кафе, французы уходят. Когда раздаются звуки сирены, возвещающей воздушную тревогу, французы демонстративно аплодируют: приветствуют бомбардировщики, которые прилетели бомбить германских фашистов. Оккупанты провезли по улицам Парижа пленных англичан-летчиков с надписью: «Вот люди, которые уничтожают французские города». Население Парижа устроило пленным овацию. Люди говорят: «Все, кто против Гитлера, — за нас…» В ноябре на Елисейских полях студенты устроили антифашистскую демонстрацию. Многие были убиты. Восемнадцать студентов фашисты расстреляли. Но студенты не угомонились. Пришлось закрыть все школы, а сотни студентов были отправлены в концентрационные лагеря, где палачи с восьмилетним стажем пытают заключенных. Парижане, доведенные до отчаяния тупостью и жестокостью немецких фашистов, идут на все. Так, например, из кафе «Даркур» выкинули с третьего этажа германского офицера, который оскорбил француженку. Недавно на узенькой улочке в квартале Сен-Поль ночью подстрелили двух оккупантов. В Сене возле Сен-Клу выудили труп немецкого полковника.

Оккупанты хотели заставить французских рабочих работать на себя. На заводах Ситроена, Рено, «Гном» они решили ремонтировать самолеты и танки. Что же, парижские рабочие поработали! Отремонтированные самолеты недалеко улетели. Танки застряли под самым Парижем. Искали, кто подстроил, и не нашли. Рабочие были единодушны. Тогда германские фашисты стали насильно отправлять парижских рабочих в Германию — на каторжные работы.

Французские патриоты передали по радиостанции, не подчиненной немецкому контролю: «Пишите на всех стенах города букву V — первую букву слова Victoire (победа)». Патриоты хотели проверить, много ли парижан слушают их тайные радиопередачи. И три часа спустя все стены были покрыты буквой V — ее писали мелом, углем, краской. Она глядела на оккупантов отовсюду.

Даже дети, парижские «гамены» — озорники и насмешники — поют в лицо фашистским офицерам: «Ты врешь, ты врешь, ты скоро отсюда уйдешь» — на мотив старого сентиментального романса.

Французский народ был жестоко наказан за свою беспечность, за привязанность к легкой жизни, за то, что он позволил фашистской «пятой колонне» занять командные посты. Теперь французский народ закалился. Он готов кинуться на захватчиков. Я знаю отвагу французского народа — я видел Марну и Верден. Я понимаю, почему пугливо озираются по сторонам немецкие фашисты в мнимо спокойном Париже. Мальчишка поет: «Ты скоро отсюда уйдешь…» Конечно, им придется не уйти — убежать из Франции. Но не все убегут…

Я видел фашистских убийц там — в Париже. Я их хорошо знаю… И вот в короткую июньскую ночь они налетели на наши города. Кровь пролилась на улицы моей родины, древнего Киева. Кто затеял эту войну? Честолюбивый и жестокий маньяк с мутными блуждающими глазами. Он мечется по Европе, ищет спасения, среди всех побед он чует неминуемую гибель. И этот изверг пошел на нас.

Уходят на фронт наши сыновья. У женщин сухие глаза. Ни криков, ни слез. Весь мир знает — мы не хотели этой войны; мы строили дома, прокладывали дороги, выращивали сады. Войну нам навязали. Страшен гнев миролюбивого народа. Мы воспитаны не под стеклянным колпаком, не в инкубаторах, мы привыкли к трудностям. Мы знаем, что эта война будет трудной, не на жизнь — на смерть. Но мы знаем также, что мы не уступим. Враги ищут на нашей земле легкой поживы, они найдут смерть. Один фашистский профессор написал «ученый труд»: «Сколько немецких колонистов можно поселить на русской земле». Они увидят, сколько трупов немецких фашистов может принять советская земля.

26 июня 1941 г.

<p>3 июля 1941 года</p>

Стоят невыносимо жаркие дни. Люди одеты по-летнему, и Москва кажется большой дачей. Днем можно забыть о войне. На Пушкинской площади, как всегда, продают цветы. Напротив Кремля есть кафе с террасой: красноармейцы, девушки, служащие в майках с портфелями едят мороженое.

У домашних хозяек много новых забот: затемняют дома, оклеивают оконные стекла матерчатыми полосками. Повсюду занятия противовоздушной обороны. Почтенные мамы учатся тушить зажигательные бомбы, которые молоденькие инструкторы сокращенно и презрительно называют «забами».

Вечером в переулках все сидят или стоят возле домов: обсуждают различные слухи. А слухов много: дурных и хороших. Один рассказывает, что Красная Армия подошла к Варшаве, другой, что немцы возле Москвы.

Многие москвичи просыпаются с петухами: хотят поскорее услышать военную сводку, ее передают в шесть часов утра.

В школах — на призывных пунктах — молчаливые, серьезные люди. Вокруг школ — женщины: матери, жены; на войну уходят без бравады и без страха. Поражает ранняя суровость на молодых, еще не затвердевших лицах.

Отдельные командиры, приезжающие на несколько часов с фронта, рассказывают о драме пограничных гарнизонов. Немцы напали исподтишка. Была ночь на воскресенье. В клубах танцевали.

Наши части оказывают ожесточенное сопротивление, но немцы продвигаются вперед. Все дороги загромождены беженцами. Еще не обстрелянные бойцы с тоской говорят о немецких танках.

Возле редакции «Известий» — большая карта театра военных действий. Стоят люди, смотрят и молчат. Где сейчас немцы?.. В сводке сказано: «превосходящие силы противника»…

Москва еще не понимает опасности. Здесь все смешалось: и уверенность в победе, и беспечность, сила и слабость.

Телефонный звонок разбудил меня в 4 часа утра: вызвала редакция — «слушайте радио». Я догадался, кто будет говорить. Речь Сталина потрясла всех. Она была глубоко человечной. Каждый почувствовал, что Сталин обращается именно к нему, с первой же фразы: «К вам обращаюсь я, друзья мои!» Сталин сказал об опасности: нужны большие жертвы и большое мужество.

<p>Спесивые хвастуны из гитлеровской банды</p>

Утром 3 июля вся советская страна услыхала слова главы правительства. Мужественно они прозвучали среди тишины раннего часа. В них была суровая правда о вероломном нападении врага, о захваченных им землях, о ранах, которые он нанес нашим городам. В них была и глубокая, непоколебимая уверенность в победе…

Гитлер хвастливо трубит о непобедимости своей армии. Фашистская Германия, называющая себя «Третьим рейхом», немало заимствовала у Рейха Гогенцоллернов. Идея завоевания Европы мерещилась в свое время и кайзеру Вильгельму. План молниеносной войны задолго до Гитлера разработали генералы Вильгельма. Война 1914–1918 годов была первой попыткой Германии достичь мирового господства.

Та война началась с ошеломляющих успехов немцев на Западном фронте. «Мы непобедимы», — повторяли немецкие командиры, приближаясь к Парижу. Французская армия, потерпев поражение у Шарлеруа, в беспорядке отступала к столице. Я видел это отступление — артиллеристы кидали орудия, садились на коней. Правительство переехало в Бордо. Однако патриотизм французского народа, находчивость некоторых командиров и хорошая полевая артиллерия нанесли первый удар мифу о непобедимости германской армии. На Марне немцы были разбиты и откатились к Эне. Я видел Верден — сотни тысяч людей положили немецкие генералы, чтобы завладеть этим сметенным с лица земли городом: они хотели спасти миф о непобедимости. Они его не спасли.

У Германии тогда тоже были десятки побед: ее солдаты стояли в Лилле и в Нише, в Остенде и в Риге. Все помнят, как кончилась эта генеральная репетиция. Бросая пожитки, удирали немцы с Украины. Союзники заставили немецкое командование капитулировать. Не помогли «чудеса техники» той эпохи — колоссальные пушки «Берты», громившие Париж, и «цеппелины».

Гитлер дает своим солдатам не только немецкую сивуху «шнапс», он одурманивает их мифом о непобедимости германской армии.

На первый взгляд победы Гитлера могут показаться внушительными. Он завоевал и норвежских рыбаков, и греческих виноделов. Однако, если присмотреться к этим победам, они покажутся скорее театральными эффектами, нежели торжеством оружия. Можно ли всерьез говорить о сопротивлении Норвегии или Голландии, у которых не было армий? Югославия не готовилась к обороне. Во главе ее стояли приказчики Гитлера. Немцы распоряжались там, как у себя дома. Новое правительство не успело ничего сделать; не успело даже провести мобилизацию.

Во Франции один немецкий офицер, горделиво ухмыляясь, спросил меня: «Как вам нравится наш поход на Париж?» Я не знал, что ему ответить: захват Франции вряд ли может быть назван военным походом. Французские фашисты, те самые, что теперь в Виши пресмыкаются перед Гитлером, выдали армию и страну. Однако там, где отдельные части французской армии оказывали сопротивление, «непобедимая» немецкая армия останавливалась. Французское верховное командование делало все, чтобы сорвать оборону страны. Четвертую танковую дивизию генерала де Голля, которая оттеснила немцев у Лана, отказались перебросить к Амьену, где шла решительная битва. Генерал Корап предал девятую армию и открыл ворота страны перед немцами. Генерал Денц приказал стрелять по всем, кто вздумает защищать Париж. И все же бои вокруг Арраса, защита Сомюра и Тура, защита дотов в Лотарингии показывают, что немецкая армия легко переходит от опьянения своими успехами к отчаянию, как только натыкается на отпор.

Наиболее яркую картину такого спада, уныния мы видели в истории «похода на Англию». Гитлер обещал своим солдатам быть в Лондоне 15 августа 1940 года. Это торжество неоднократно откладывалось. Оно не состоялось и до наших дней. Вначале немцы говорили: «Что нам стоит взять маленький островок? Лондон не устоит перед парашютными десантами. Англичане сами поймут, что мы непобедимы». Такие разговоры я слышал прошлым летом. Виноград оказался зелен. Тогда Гитлер, озлобившись, стал бомбардировать Лондон и другие города Англии. Он попытался устрашить англичан и не сумел. Миф о непобедимости стал многим немцам казаться только мифом…

Бесспорно немецкая армия — сильная современная армия, с большим количеством мотомеханизированных частей, с точной организацией транспорта и связи. Однако это армия государства, построенного на обмане, и только. Ее сила — моторы и тот миф о непобедимости, который Гитлер подносит вместо шнапса своим солдатам. Стоит нанести этой армии удар, стоит остановить ее, как солдаты протрезвятся, расстанутся с мифом и сила армии тотчас понизится.

Гитлер, как азартный игрок, потерял голову, он сейчас все поставил на карту. 19 сентября 1939 года маршал Геринг заявил, что победа Германии обеспечена, так как благодаря уму Гитлера, ей не придется сражаться на двух фронтах. Теперь Германия благодаря «уму Гитлера» получила два фронта: восточный и западный. Расчет Гитлера ясен: взять с нахрапу — это ставка на молниеносную победу. Но первые описания боев, которые дошли до нас, говорят о том, что на советской земле будет навеки похоронен миф о непобедимости немецко-фашистской армии.

Немецкое радио, рассказывая об упорном сопротивлении Красной Армии, добавляет: «Русские солдаты проявляют необычайный фанатизм». В этих словах сказывается начало отрезвления: они, видимо, рассчитывали на прогулку. А «фанатизмом» они называют любовь советских людей к родине, сознательность наших рабочих и крестьян, исконное мужество, храбрость и отвагу русского солдата.

Достаточно напомнить о судьбе 39-го танкового корпуса. Им командовал любимец Гитлера генерал Рудольф Шмидт. Этот генерал прославился в Польше и во Фландрии. Одно его имя успокаивало гитлеровских солдат — генерал считался непобедимым. Что же, 39-й корпус был уничтожен бойцами Красной Армии, и генерал Рудольф Шмидт увидал перед смертью не победу, но поражение.

Немецкая газета «Локаль анцейгер», подбадривая своих солдат, пишет: «Теперь не времена Наполеона — у нас моторы…» Действительно, Наполеон вез своих солдат на возах, а моторизованные части гитлеровской армии продвигаются в автомобилях. Но это — путь на восток… На запад солдаты Наполеона убегали пешком, да и немногие из них убежали. Задумались ли над этим гитлеровцы, сидя в автомобилях?..

Все знают, что моторы играют огромную роль в современной войне. Есть моторы и у Красной Армии. Но решают дело люди. Надо ли указывать на превосходство наших людей? Каждый красноармеец знает, за что он сражается. Он знает, что это — бой не на жизнь, а на смерть. Захватчики идут на нас, опьяненные мифом о своей непобедимости. Протрезвление будет страшным. Каждая пядь удержанной советской земли, каждый подбитый танк, каждый уничтоженный самолет, каждый убитый гитлеровец приближают неизбежный час — их протрезвления и нашей победы.

4 июля 1941 г.

<p>Бешеные волки</p>

В далекие идиллические времена Адольф Гитлер увлекался невинным делом — живописью. Таланта у Гитлера не оказалось, и его забраковали как художника. Гитлер, возмущенный, воскликнул: «Вы увидите, что я стану знаменитым!» Он оправдал свои слова. Вряд ли можно найти в истории нового времени более знаменитого преступника. В крохотной рыбацкой деревушке норвежка, оплакивая сына, расстрелянного немецкими фашистами, повторяет: «Гитлер», и на другом краю Европы серб, деревню которого сожгли немцы, с ненавистью говорит: «Пес Гитлер!..» На совести этого неудачливого живописца миллионы человеческих жизней.

Человек среднего роста, с усиками, с мутными глазами, никогда не глядящими на собеседника. У него хриплый неприятный голос, в своих речах он переходит на лай. Говорит он истерически, потрясает кулаками, входя в раж, выплевывает скороговоркой длинные заклинания. Это шаман, но шаман особого типа — хитрый и расчетливый. Толпе кажется, что он в экстазе, но он, брызгая слюной, что-то прикидывает. Когда он беседует с Круппом или с заправилой «Стального треста» господином Фогелем, не кричит и не плюется — он привык почтительно разговаривать с королями Рура.

Его страсть — ложь. Он лжет ежечасно, лжет дипломатам и своим сподручным, лжет, когда пишет и когда говорит, — он не может не лгать. Он жал руки французским министрам и вслед за этим говорил: «Франция — вот мой смертельный враг!» Он кричал на митинге: «Для меня священны идеалы немецкого рабочего» и тотчас шептал Штрассеру: «Рабочие не хотят ничего, кроме хлеба и зрелищ, — у этих людей нет идеалов». Хлеба рабочим он не дал: перевел всех на паечную восьмушку. Зато он щедр на зрелища: разрушенная Европа. Он начал свою политическую карьеру скромно: был шпиком на рабочих митингах. Он кончает ее, как Нерон, который поджег Рим и воскликнул: «Великий артист погибает!..»

Он мстителен и злобен. Он убил своих лучших друзей во главе с Ремом. Он приказал пытать журналистов, которые когда-то непочтительно о нем отзывались.

Это дурной комедиант. Он построил себе дворец на горе. Закоренелый убийца, он вегетарианец: его оскорбляют страдания ягнят и волов. При нем нельзя курить, и этот человек, который провел десять лет в накуренных пивнушках, не смущаясь, говорит: «Никто никогда не курил в моем присутствии». Он любит сниматься с детьми и собаками — хочет показать, что у него «нежная» душа. Гиммлер ежедневно представляет ему доклады о пытках, о казнях. Он написал: «Нет выше наслаждения, чем подвести поверженного соперника под нож».

Он ненавидит Россию и русский народ. Он заявил: «Народ, который считает Толстого великим писателем, не может претендовать на самостоятельное существование».

С начала войны он лишился сна. Его глаза стали еще мутнее. Шведский журналист, который был к нему недавно допущен, пишет: «Гитлер производит впечатление человека, потерявшего душевное равновесие». Швеция — нейтральная страна, и журналист выражался корректно. Гитлер производит впечатление буйно помешанного. В первую зиму войны он выступил в мюнхенской пивной с очередной кликушеской речью. Полчаса спустя в пивной взорвалась адская машина. Судьба не захотела, чтобы он погиб столь легкой смертью.

Он снялся в Париже на фоне Эйфелевой башни. Он приехал в пустой город тайком, как вор. Его охраняли пулеметы — от пустых улиц, от парижских камней. Теперь он больше не уснет — ему не помогут никакие снотворные. Он мечется по своему дворцу: он видит танки, подбитые на дорогах Полесья. Он видит близкую расплату.

Сподвижник Гитлера маршал Герман Геринг спесив, как индюк. Он обожает титулы и ордена. Еще больше он обожает деньги. Он стоит во главе металлургического треста «Герман Геринг» — он наживается на каждой пушке, на каждом снаряде. У Геринга в бразильском банке текущий счет, и на этом счету миллион двести пятьдесят тысяч долларов — маршал отложил доллары на черный день, когда Гитлера и его шайку выгонят из Германии.

Вполне естественно, что этот человек провозгласил: «Лучше пушки, чем масло» — он считал дивиденды. Он чрезвычайно тучен. На одном из собраний, перед отощавшими берлинцами, которые давно забыли, что такое масло, Геринг, хлопнув себя по огромному животу, воскликнул: «Видите, и я похудел, я отдал несколько кило дорогому отечеству!»

Геринг один из крупнейших капиталистов Германии. Теперь он прикарманил бельгийские и французские заводы. Война для него выгодное дело. Это не мешает ему говорить: «Мы сражаемся против плутократии».

Он кровожаден, как его хозяин. Он публично заявил: «Мое дело не наводить справедливость, а уничтожать людей». Он любит парадные казни. Он обдумал ритуал: палач должен быть в черном сюртуке, в черных перчатках, в цилиндре. Палач отрубает голову топором — как в средние века. А Геринг смотрит и улыбается.

У него в Берлине шесть квартир. В одной из них, скромной, — тридцать две комнаты.

Он любит «мокрые» дела. Он поджег рейхстаг и обвинил в поджоге коммунистов. Он вывез из Парижа античные статуи — себе в ванную комнату. Он как-то сказал: «Мне все равно, куда стрелять, лишь бы выстрелить…» До прихода к власти Гитлера берлинский суд отобрал у Геринга ребенка, ввиду того, что отец был признан морфинистом и невменяемым. Честные немецкие судьи не хотели доверить этому спесивому убийце одного ребенка. Гитлер доверил ему сто миллионов покоренных людей. Геринг сентиментален. Он запретил вивисекцию — опыты над животными — и заявил, что виновные в нарушении этого приказа будут посажены в концлагеря. Как смеют ученые терзать морскую свинку? Всыпать им сто горячих!

Доктор Геббельс с виду похож на отвратительную обезьяну: крохотного роста, гримасничает, кривляется. В отличие от маршала, Геббельс вложил свои сбережения в аргентинский банк. Там у него припасено свыше миллиона долларов. Говорят, что обезьяны легкомысленны, но доктор Геббельс думает о своем будущем.

Гитлер начал с картинок, Геббельс с романов. Увы, и ему не повезло. Его романы никто не покупал. Геббельс потом разъяснил: «Это были козни марксистов…»

В своем главном романе Геббельс поносил русских. Породистый немец Михель говорит русскому с несколько вычурной фамилией Венуревский: «Вас надо покорить, истребить!..» Вряд ли доктор Геббельс теперь отправился «истреблять» русских: это отъявленный трус, который, даже когда нет тревоги, забирается в бомбоубежище.

Гитлер поручил доктору Геббельсу высококультурное дело — народное просвещение. Выбор был сделан не случайно — ведь Геббельс заявил: «Когда при мне заговаривают об интеллекте, мне хочется выхватить револьвер». Приступив к работе, Геббельс сжег на кострах двадцать миллионов книг — он мстил читателям, которые предпочитали какого-то Гейне Геббельсу. Он говорил: «Меня тошнит от печатного слова». Это не вполне точно — свои печатные и непечатные слова он обожает. Он выгнал из Германии всех писателей. Зато, когда гитлеровцы вошли в Париж, в газете на французском языке, которую они начали издавать, было напечатано: «Величайшим благом для французской культуры будет ознакомление с трудами Геббельса».

У шайки есть свой философ — балтийский немец дворянин Альфред Розенберг. Он закончил образование в Москве в 1918 году. Да, в голодный год этот остзейский проходимец ел русский хлеб. Потом он набил себе руку на поношении русского народа. Он писал: «Обуздаем народ, отравленный Толстыми!» Он торговал Советской Украиной, как будто она лежит у него в кармане. Он написал большой философский опус «Миф двадцатого века» — компиляцию из брошюр русских черносотенцев. Он приютил банды белогвардейцев — он мечтает стать Бироном или Минихом. Приехав в захваченный гитлеровцами Париж, Розенберг потребовал, чтобы ему устроили доклад в здании, где прежде помещался французский парламент: он хотел унизить французский народ. В своей речи он сказал, что идеи французских просветителей «нужно выбросить в мусорный ящик». Он «выкидывал» идеи, а сам объезжал парижские магазины и «закупал» различные сувениры.

До войны он состоял во главе особого ведомства, которое занималось шпионажем и диверсиями. Он требовал «освобождения немцев, которые томятся под игом чехов и французов». Однако особенно его привлекала Украина: он хотел обязательно освободить Украину от украинцев. Теперь он главный советчик Гитлера: ведь герр Розенберг говорит по-русски, и он выпил на брудершафт со всеми царями, претендующими на российский престол.

Генрих Гиммлер не интересуется философией; это практик — он стоит во главе тайной полиции гестапо. Его занимают слежка, концлагеря, пытки и казни. В самой Германии он посадил под замок миллион антифашистов. Потом он приступил к другим странам. Он организовал гестапо в Париже, в Осло, в Белграде. Он стал пытать людей в европейском масштабе. Это садист в очках, тщедушный и отвратительный. Он был «чрезвычайным комиссаром» в Польше: убивал поляков, пытал польских патриотов, жег деревни, порол стариков, выдавал солдатчине девушек. Он гордо сказал: «Крамола и я несовместимы» — эти палачи любят исторические фразы. Впрочем, как и другие представители гитлеровской шайки, Гиммлер отнюдь не верит в победу Германии. Он спешно перевел свыше двух миллионов долларов в Аргентину. Теперь этот палач с восьмилетним стажем сидит в немецком обозе и ждет — ему мерещатся виселицы, плаха, застенки. Может быть, в минуты просветления он утешает себя — как-никак его доллары — далеко — в Буэнос-Айресе…

Фон Риббентроп — дипломат. Его выпускают для разговоров с приличными людьми — ведь у фон Риббентропа приличные манеры. Прежде он был представителем крупной торговой фирмы — продавал шампанское. Он привык расхваливать любой товар. Он расхваливал когда-то поддельное немецкое шампанское. Теперь он расхваливает «миролюбие и гуманизм» своей шайки.

Когда фон Риббентроп был в Лондоне, англичане, как спортсмены, держали пари — кто дольше высидит в комнате, где находится фон Риббентроп. Когда за год до войны фон Риббентроп приехал в Париж, полиция очистила все улицы — правительство боялось, что физиономия фон Риббентропа выведет из себя парижан. Сиятельный коммивояжер, увидев идеально пустой Париж, не смутился, он даже сказал: «На этот раз Париж мне особенно понравился…» Полтора года спустя он снова приехал в Париж и снова увидел пустой город: теперь не пришлось очищать улицы — в столице не осталось населения, люди ушли, чтобы не жить под ярмом гитлеровской банды. Зрелище пустых улиц не огорчило фон Риббентропа. Он поехал обедать — его ждали полные бутылки с настоящим французским шампанским.

Вот главные представители той шайки, которая правит Германией и которая теперь, с помощью шантажа, хитрости и наглости, захватила десяток чужих государств. Говоря о Гитлере и о гитлеровцах, будущий историк должен будет заглянуть в учебник зоологии, — это звери. В их руках покоренный или обманутый ими немецкий народ. В их руках немецкая техника — самолеты и танки. С ними незачем спорить, их надо уничтожить, как свору бешеных волков. Они вышли из своего леса, кинулись на наши города. Волков надо истребить. Их не спасут ни танки, ни сейфы в Рио-де-Жанейро…

6 июля 1941 г.

<p>Людоед</p>

Почему плачут вдовы в Норвегии и в Греции? Почему сожжен Руан, уничтожен Белград, разрушен Роттердам? В молодости некто Адольф Гитлер увлекался живописью, он мечтал стать Рафаэлем. Он был бездарен; его забраковали. Возмущенный, он воскликнул: «Вы еще увидите, что я стану знаменитым!» Он оправдал свои слова: все картины разрушения Европы подписаны его окаянным именем.

Немецкие фашисты, чтобы оправдать захват чужого добра, придумали «расовую теорию». Согласно этой теории германская раса отличается особой формой черепа и благородными чертами лица — поэтому немцы должны править миром.

Казалось бы, что сам Гитлер должен являться образцом «благородной германской расы». Предоставим слово виднейшему антропологу Германии профессору Максу фон Груберу. Этот профессор до воцарения Гитлера выступил в качестве эксперта на заседании мюнхенского суда. Вот что он сказал о внешности Гитлера: «Низкий покатый лоб, некрасивый нос, широкие скулы, маленькие глаза. Выражение лица выдает человека, плохо владеющего собой, одержимого».

Гейден рассказывает о дебютах Гитлера: «Он вошел в элегантном костюме с огромным букетом роз, поцеловал руку хозяйки. Ему представили гостей. Он походил на прокурора, присутствующего при исполнении смертного приговора. Когда он заговорил, в одной из соседних комнат заплакал ребенок, разбуженный голосом Гитлера, исключительно громким и пронзительным».

Голос Гитлера невыносим — это хриплый лай, переходящий в острый визг. Говорит он, кривляясь, подпрыгивая, постепенно входит в транс, выкрикивает несвязные слова, как шаман. Он начал с демагогических речей в накуренных пивнушках Мюнхена. Озлобленные разгромом, инфляцией бюргеры упивались криками юродивого. Теперь Гитлер разыгрывает исступленного, он пытается подогреть толпу. Однако та душевная неуравновешенность, которая была ему присуща с ранних лет, вдруг путает все его расчеты — рейхсканцлер начинает вопить, как кликуша.

Прошлое Гитлера темно. Сын австрийского чиновника, он продавал подозрительные открытки, наконец, стал шпиком — ходил на рабочие собрания и докладывал начальству о «смутьянах». Прошлым летом этот бывший шпик торжественно въехал в пустой Париж и снялся на фоне Эйфелевой башни…

Гитлер начал свое политическое восхождение как ставленник хозяев тяжелой индустрии Германии. На собрании промышленников в Эссене Фоглер, Кирдорф, Тиссен признали его «спасителем». Гитлеру нужны были деньги, и немалые; он заявил промышленникам: «Спасайте вашего спасителя!»

Рабочим Гитлер говорил: «Я уничтожу плутократию». Другим языком он разговаривал с крупными капиталистами: «Мы поделим амплуа — вам остается экономика, я беру на себя политику». Его опорой стал заправила «Стального объединения» миллиардер Фоглер. Гитлер сулил Фоглеру хорошие барыши — будет настоящая серьезная война! И Гитлер объявил немецкому народу: «От мира человек погибает, он расцветает только от войны».

Прекрасную технику Германии, трудолюбие и организованность ее народа Гитлер обратил на одно — на разбой. Он убеждает молодых немцев, отрезанных от мира, лишенных всечеловеческой культуры, в том, что Германия должна владеть Землей. Манию величия он сделал общеобязательным заболеванием. Угрозами, шантажом, хитростью он сломил сопротивление многих соседних государств. Гитлер остался невежественным человеком, который изучает гороскопы. Но под его пяту попали восемьдесят миллионов немцев и сто миллионов порабощенных немецкими фашистами людей других стран.

Гитлер — плохой комедиант. Он построил себе дворец среди скал. Он вегетарианец — да, этот людоед, погубивший не менее пяти миллионов человеческих душ, не может вынести страданий вола или барашка.

Это человек исключительной жестокости. Он заявил: «Нужно повесить на каждом фонаре человека, чтобы навести порядок». Он обожает пытки. Ему доносят о новых казнях, о новых убийствах. Тогда его маленькие глаза загораются.

Это самодур, изувер. В 1937 году в Мюнхене посетители «Выставки немецкой живописи» могли полюбоваться редкостным зрелищем — рейхсканцлер Германии собственноручно рвал и резал картины, которые не пришлись ему по вкусу.

Он разрушил Европу, однако он мечтал прежде стать архитектором. По его указанию фашистские летчики разрушили сотни замечательных памятников мирового зодчества. Гитлер сказал: «Я разрушу весь мир».

Он ненавидит все народы мира: ему необходимо мучить и уничтожать. Он сказал своему приятелю Раушнигу: «Если бы евреев не было, их нужно было бы выдумать — только жестокость приближает человека к движению». Он написал о французах: «Это негры, их следует обуздать». Гитлер мстит чехам: его мачеха была чешкой. Он сказал: «Это славянские свиньи». Особенно ненавидит он русских. Этот самодовольный кретин назвал Льва Толстого «ублюдком».

Гитлер презирает немецкий народ. Он сказал Штрассеру: «Нашим рабочим ничего не нужно, кроме хлеба и зрелищ, — у них нет идеалов». Он выдал немцам немало зрелищ. Они увидели костры, на которых пылали книги. Они увидели обнищавшую и одичавшую Германию. Они увидели сотни тысяч солдатских вдов. Они увидели развалины на центральной улице Берлина Унтер ден Линден — расплату за варварские бомбардировки Лондона. На зрелища Гитлер был щедр. Хлеба народу он не дал. Он приказал солдатам добывать хлеб огнем. Он вытоптал Западную Европу и Балканы. Хлеб был сожран. Тогда он погнал голодную орду на восток.

Шведский журналист, который недавно беседовал с Гитлером, говорит, что людоед осунулся, возбужден, страдает бессонницей. Он мечется по своему дворцу. Он чувствует близкую гибель. Не помогут больше никакие снотворные: в ночной тишине он слышит голоса убитых, он слышит голос мести.

Прежде, когда он проезжал по улицам немецких городов, в него кидали цветы — он обожает незабудки и анютины глазки. Однажды среди незабудок оказался увесистый камень — какой-то почитатель решил, что цветами своих чувств не передашь… Теперь цветочные подношения запрещены: «Букеты преждевременны». Берлинцы тихонько острят: «Он мечтает о лавровом венке на могилу…» Вряд ли на его могилу положат хотя бы камень. Осиновый кол — вот ему памятник!

6 июля 1941 г.

<p>Трусливый вояка Бенито Муссолини</p>

Бенито Муссолини правит несчастной Италией. Он требует, чтобы его называли «дуче» и чтобы в газетах, говоря о нем, писали местоимение с прописной буквы: «Он сказал, это Его воля, Он никогда не ошибается».

Последнее является догмой итальянского фашизма. Школьники и солдаты должны отвечать назубок: «Дуче никогда не ошибается».

Когда-то Муссолини был социалистом. Как все ренегаты, он озлоблен на мир. Идеи он променял на лиры — лиры давали ему владельцы заводов «Фиат» за усмирение рабочих. Он начал со службы на итальянских фабрикантов, он кончил службой немецкому ефрейтору.

Муссолини любит сниматься в самых неожиданных позах. Я видал его на экране раз сто — то в боевой форме со шлемом, то в трусиках на пляже. Это тучный, обрюзгший человек, с самодовольным лицом и с чересчур большим подбородком.

Биографы уверяют, что Муссолини — прекрасный семьянин. Своих детей он пристроил. Его дочь — супруга графа Чиано, министра иностранных дел. Управление Италией, таким образом, семейное дело. Один сын Муссолини обожает кино. Папаша послал его в Голливуд. Но киноактеры устроили перед гостиницей, где остановился Муссолинин сын, кошачий концерт. Пришлось покинуть негостеприимную Америку. Зато в Риме сиятельный режиссер был немедленно объявлен гением. Другой сын Муссолини, по имени Бруно, занялся более практичным делом: он скидывал бомбы на абиссинских пастухов и на каталонских старух. Бруно написал книгу, в которой рассказывает, как приятно уничтожать безоружных абиссинцев. Он пишет: «Мы подожгли деревню зажигательными бомбами. Это было чрезвычайно занимательно».

Бенито Муссолини начал с убийств в розницу. Отряды чернорубашечников нападали на журналистов и на рабочих, на католиков и на коммунистов, они били людей резиновыми палками, вливали им в рот касторку, пытали. Особенно прославился Муссолини в те времена подлым убийством социалистического депутата Маттеоти. Будучи трусливым, Муссолини поспешил заявить: «Я неповинен в этом преступлении», — он боялся гнева народа.

Потом он укрепился, пошел в гору. Ему захотелось массовых убийств. Муссолини объявил: «Война — дело божественного происхождения. Война для мужчин то же, что для женщины материнство».

В Абиссинии Муссолини убивал, и притом мирные пастушеские племена. Потом он направил чернорубашечников в Испанию. Итальянцы залили кровью улицы Малаги. Я видал дневники и записные книжки солдат Муссолини: это регистры грабежей и убийств.

Муссолини обожает помпезность. Свои речи он произносит только с балкона. Он сравнивает себя с Юлием Цезарем. Будучи низкого роста, он принимает посетителей, сидя на высоком стуле. Он ходит на цыпочках. Он живет на ходулях.

Батальоны чернорубашечников носят высокопоэтические имена. Солдаты, битые всеми армиями мира, называются «непобедимые», «неукротимые», «неуязвимые». Грабители окрещены «львами», «тиграми». Дезертирам присвоены имена «Буря», «Ураган», «Гроза».

Отменный семьянин уважает институт проституции. Отправив своих солдат в Африку, он озаботился организацией моторизованных домов терпимости. Его журналист Турацци сообщил публике, как дуче готовится к победе: «Мы предпочитаем арабок и негритянок — они куда выносливее белых…»

Муссолини создал фашистскую армию. Эта армия отличается от других армий тем, что немедленно сдается в плен. Если угодно, это самая пленоспособная армия мира. В марте 1937 года Муссолини отправил генералу Манчини телеграмму: «Поздравляю моих легионеров с неминуемой победой у Гвадалахары». Эту телеграмму испанцы нашли два дня спустя в штабе Манчини — генерал успел удрать. Непобедимые легионеры тем временем стояли в очереди перед республиканскими постами: сдавались. Экспедиционным корпусом командовал любимец дуче генерал Бергонцоли. Он бежал, проявив при этом талант спортсмена. Недавно Муссолини послал его в Ливию. Бергонцоли удрал из Бардии, оставив солдат на произвол судьбы. Наконец, в Бенгази англичане поймали этого быстроногого генерала.

Когда итальянцев били греки, Муссолини говорил: «Весь мир видит мощь Италии». Когда итальянцы неслись по Ливии, убегая от англичан, Муссолини твердил: «Мы — победители на двух материках».

Он объявил войну Франции ровно за четыре дня до падения Парижа — этот воинственный мужчина труслив, как мелкий хищник. Убедившись, что французской армии больше нет, он вышел на балкон и крикнул: «Вперед, наследники древнего Рима! Пробил исторический час». Но крохотные французские отряды отбили все атаки непобедимой фашистской армии. Это не помешало «дуче» сказать: «Нами одержана еще одна невиданная победа».

Теперь Гитлер приказал ему отправить солдат на Восточный фронт. Муссолини послал против Советского Союза одну, вероятно самую «непобедимую», дивизию. Уезжая, чернорубашечники кричали, что они в два счета завоюют всю Россию: «Пишите нам в Иркутск!» Мы знаем, что это значит: уезжая в Ливию, чернорубашечники кричали: «Мы уничтожим Великобританию. Пишите нам в Индию». Действительно, именно в Индию англичане отправили пленных итальянцев. Очевидно, придется иркутским лагерям принять и «непобедимую» дивизию…

Муссолини — злобный и мстительный человек. Он гноит на Липарских островах сотни тысяч людей, заподозренных в одном — они усомнились в том, что дуче никогда не ошибается. Итальянский народ его ненавидит. Он это знает, он ищет охраны на стороне. Он стал лакеем Гитлера. В список захваченных Гитлером стран следует включить Италию — она оккупирована германскими дивизиями. Итальянцы кормят немцев, работают на них, умирают за них. Что получают в обмен итальянцы? Бенито Муссолини.

Независимость Италии родилась в тот день, когда порабощенные миланцы восстали с криком: «Вон немцев!» Девяносто лет спустя изменник Муссолини ликвидировал независимость своей страны — он впустил в Италию немцев.

Начинатель фашизма, он мог бы требовать с Гитлера отчисления — авторские права. Он ничего не требует. Перед Гитлером он не сидит на высоком стуле, он стоит перед ним, вытянув руки по швам. Черчилль недаром назвал Муссолини шакалом — этот тучный, надменный комедиант плетется позади Гитлера: он надеется на объедки. Он выклянчил у Гитлера Далмацию. Он гложет кость и трусливо поглядывает на море — ему мерещатся английские корабли.

Он трусливо поглядывает и в окно: он боится гнева итальянского народа.

Согласно легенде Рим основали два брата, вскормленные волчицей. Римляне и теперь держат в клетке волчицу — это символ прошлой славы. Кто знает, не посадят ли в соседнюю клетку шакала — Муссолини, как символ прошлого позора?

9 июля 1941 г.

<p>Бедные музыканты</p>

В каждом европейском кабачке имелись румынские музыканты. Они играли упоительные вальсы. Кто знает, не вышел ли бы из генерала Антонеску исправный скрипач? Но Антонеску предпочел скрипке саблю. Свою саблю он продал Гитлеру, и румынские войска ознакомились теперь с другой музыкой — советских пулеметов.

Румынские крестьяне ели пустую кукурузную кашу. Немцы забрали и кукурузу. Немцы повсюду на первых местах. Только на фронте они вежливо пропускают румын вперед. Немцы идут позади и расстреливают непослушных. Называется это «военным союзом».

Румынские фашисты в душе обижены: они предпочли бы первые места в Бухаресте. Чтобы как-нибудь утешиться, они занялись литературой. Они решили отомстить заносчивым немцам. Для этого был избран некто Александру Ранду, по всей видимости тоже неудачливый скрипач.

Как известно, гитлеровцы считают немцев высшей расой — все народы должны повиноваться немцам. Но Александру Ранду тоже не дурак. Он с научной точностью установил, что высшая раса — румыны. Он пишет в «Универсуле»: «Необходимо утвердить румынизм в международном плане. Румыния колыбель арийской расы. Румыны не просто народ, это единственный народ, унаследовавший дух Римской империи».

Каково Гитлеру это читать! Он ведь думал, что колыбель арийской расы — мюнхенские пивнушки. Не тут-то было! Я уж не говорю о возмущении Муссолини — этот давно заявил, что его битые дивизии — «наследники Римской империи». А выходит, что «наследники» — румыны.

Итак, румынские скрипачи не хотят больше играть вальсы. Им приспичило управлять всей Европой — от норвежских фиордов до Арарата.

А пока что румын гонят на убой — командуют ими немцы. И немецкий генерал Лист, набивший руку на истреблении балканских народов, разносит генерала Антонеску, как будто перед ним не «наследник Римской империи», но музыкант в ночном кабаке: «Послушайте, если ваши солдаты еще раз побегут, я вас выгоню!..»

Бедные музыканты!

9 июля 1941 г.

<p>Бастилия будет взята</p>

14 июля 1789 года парижский народ взял крепость, где томились политические заключенные, — легендарную Бастилию. Патриоты сожгли ненавистную народу тюрьму; и на том месте, где стояла Бастилия, народ танцевал. В память героических дел революции из года в год 14 июля во всех городах, во всех деревнях Франции люди веселились и танцевали.

Ревели гармоники, кричали хлопушки. Среди зелени каштанов просвечивали бумажные фонарики. В деревушках пускали ракеты. С колоколен тридцати пяти тысяч французских деревень петухи гордо оглядывали виноградники, нивы, пастбища.

Проходили войска, несли знамена славы — Жемаппа и Вальми, Марны и Вердена.

Проходили демонстрации; и знамена парижских пролетариев дружески встречались со знаменами армии.

Народ веселился. Что может быть заразительней французского веселья? 14 июля 1789 года народ разрушил не только парижскую тюрьму: Бастилия была символом насилия. В те далекие времена французский народ первым поднял знамя свободы, кинулся к свету, к молодости. Солдаты революции отстояли республику от пруссаков и от предателей-эмигрантов.

14 июля 1940 года… Никогда я не забуду этого дня. Улицы Парижа были особенно пусты. На площадях гитлеровские трубачи дули в трубы: праздновали победу. По бульварам маршировали убийцы и грабители. Французы сидели дома, закрыв ставни. Одна женщина мне сказала: «Сегодня я не могу их видеть!»

Тащили на расправу арестованных. Гоготали германские офицеры. Денщики задыхались: не успевали выносить награбленное добро.

Прошел год. Что сделали гитлеровцы с цветущей Францией? Пустыня… Мелкий шпион Абец стал наместником. Адмирал Дарлан превратился в сухопутного денщика при немецком генерале. Французские патриоты томятся в концлагерях. Французские дети умирают голодной смертью. А гитлеровцы еще рыщут — вывозят последние крохи.

14 июля теперь не праздник: об этой дате запрещено вспоминать.

Виктор Гюго писал о пруссаках, которые в семьдесят первом году грабили Францию:

Они крадут часы, укладывают чемоданы — берут добро. Деревню грабятза деревней. Но мы горды другим — была взята Бастилия…

Я вижу Париж. По его улицам еще ходят гитлеровцы. Но как пугливо они озираются! Они уже поняли, что значат эти горящие глаза… Юноши уплывают в Англию на рыбацких лодках. Рабочие ломают станки. Крестьяне жгут хлеб. Франция проснулась.

14 июля втайне будут праздновать все патриоты Франции. С надеждой они смотрят на восток: там великий народ защищает свободу — свою и мира. 14 июля в России будут убиты тысячи гитлеровцев, уничтожены десятки танков и самолетов.

Гитлерия — вот Бастилия XX века, страшная, зловонная тюрьма, в которой томятся народы Европы! На штурм этой новой Бастилии вместе с бойцами Красной Армии идут партизаны и герои порабощенных фашистами стран, патриоты свободолюбивой Франции.

Бастилия будет взята. На ее обломках будет танцевать и веселиться освобожденная Европа.

14 июля 1941 г.

<p>Дневник немецкого унтер-офицера</p>

Хорст Шустер полтора года назад был студентом. В феврале 1940 года его призвали на военную службу. Предчувствуя исторические события, участником которых он станет, Хорст Шустер завел дневник. Надев военную форму, он меланхолично записал:

«Хороша свобода! Да, теперь на время придется с ней распрощаться…»

Впрочем, Хорст Шустер быстро забывает о «свободе». Он гранатометчик, исправный солдат. Через полгода его производят в ефрейторы, через год он — унтер-офицер. Он деловито отмечает:

«Унтер-офицерские знаки мне необходимы — они помогут мне как на службе, так и в финансовом отношении».

Нельзя сказать, чтобы наш исполнительный унтер любил службу. Он пишет:

«Служба состоит на восемьдесят процентов из дежурств. Самое противное — это караул по воздушному наблюдению».

Удовольствие сидеть где-то в тылу, да еще когда назначают в караул! А товарищи Шустера развлекаются в завоеванной Франции. Говорят, что недели через две немцы займут Лондон. Сколько будет поживы! Хорст Шустер просит, чтобы его отправили на Западный фронт.

Наш культуртрегер приезжает в захваченную гитлеровцами Францию. Он полон сознания своего превосходства. Дикарь, который пишет с ошибками, высокомерно отмечает:

«Наша германская культура выше. Иногда отвратительно смотреть на примитивную жизнь французского народа…»

Какое, должно быть, испытание для «культурного» унтера глядеть на «примитивный» народ, который смеет предпочитать парламент мордобою, а Ромена Роллана — доктору Геббельсу!

Впрочем, Хорст Шустер быстро утешается: он еще попал на объедки пирога. Ему выдали «оккупационные марки». На эти фальшивые деньги он покупает ботинки и сувениры, ест, пьет. Он в упоении пишет:

«Все баснословно дешево!.. Бутылка шампанского — одна марка… Когда нам не нравится еда, мы идем в город — прекрасный обед за одну марку: жареная курица, овощи, суп, салат из помидоров, фрукты и вдобавок вино. Да, это жизнь! Теперь поблизости от наших квартир устроили публичный дом. Все мои товарищи говорят об этом целый день, и они массами направляются туда…»

Теперь мы знаем, что такое «жизнь», настоящая жизнь, для бывшего студента, ныне унтера германской армии: грабеж с помощью «оккупационных марок» и публичный дом, куда табунами несутся культуртрегеры.

Но вот приходит черный день: приказ о переводе Хорста Шустера из «примитивной» Франции в высококультурную Германию. Наш «патриот» льет горькие слезы: прощай жареная курица! Прощай дом терпимости! Шустер пишет:

«Здесь жизнь была прекрасной, а мы должны теперь вернуться в Германию. Разве можно этому поверить?..»

Он все видит в мрачном свете. Даже победы германской армии его не радуют. По дороге в Германию он пишет:

«За исключением некоторых предместий Орлеан разрушен. Страшно глядеть! Вдобавок стоит ужасная вонь — здесь поработали наши пикирующие бомбардировщики».

На родине нашего вояку, утомленного покупкой ботинок и сувениров, ждет заслуженный отдых. Он едет в свой родной Магдебург. Там нет ни жареных кур, ни волшебного дома терпимости. Зато там ждет его хорошая арийская невеста по имени Эрика. Наш вояка отправляется с Эрикой в театр:

«Мы слушали оперу «Кармен». К сожалению, за десять минут до окончания спектакля — проклятая воздушная тревога. В результате три часа в бомбоубежище! Мне не везет!..»

Бедный Хорст — ему пришлось провести ночь с Эрикой в бомбоубежище! Что за нахалы англичане! То ли дело, когда пикирующие самолеты уничтожали Орлеан…

И вот новый год — 1941-й! Гитлер сказал, что этот год будет годом победы, но Хорсту не по себе. Все ему не нравится. Забыты и куры и Эрика. Он впадает в сомнения:

«Почему у меня не может взять верх спокойное, счастливое настроение? У всех солдат то же самое. Мы всегда чего-нибудь ищем. А что? Покой? Музыку? Любовницу? Я даже не могу сказать, что именно. Самое лучшее, когда спишь: тогда ни о чем не думаешь…»

Так начинается протрезвление. Всем этим воякам смертельно надоела война, хотя из них мало кто воевал по-настоящему. Хорст Шустер начинает думать, хотя в «памятке» немецкого солдата написано черным по белому: «Немецкий солдат никогда не думает, он повинуется». Тяжело для непривыкшего человека думать, и Шустер пишет:

«Нас медленно доводят до сумасшествия».

А Гитлер тем временем подготовляет очередной поход. Идет военная суматоха. Шустер пишет:

«Маршировать. Маршировать. Топаешь, как баран, и ничего не знаешь ни о положении, ни о целях. Это неправильно… Похоже на то, что опять что-то начинается. Одни говорят — Испания, другие — Ливия. Во всяком случае не на Англию…»

На месте Гитлера, прочитав такой дневник, я испугался бы — подумал, что унтер Шустер, посредственный человек, повторявший все глупости начальства, вдруг понял, что он «баран»!..

Гитлеровцы захватывают Балканы. Хорст Шустер сидит в тылу. Он упоен победами, он блеет, как баран. Но впереди его ждут горшие испытания.

12 июня Шустер со своей частью направляется в Восточную Пруссию. Они проезжают мимо деревень, населенных еще неистребленными поляками, и Шустер огорчен дурным отношением поляков к захватчикам. Наконец он в пограничной деревушке. Он чувствует — что-то надвигается. Ему не говорят что. Он пишет 16 июня:

«Атмосфера как-то сгущается. Мы перестраиваемся на военный лад. Где мы будем завтра?.. От нас до русской границы тринадцать километров».

Следующая запись короткая:

«22 июня. 2 часа 30 минут пополуночи. Нас разбудили. Вперед, в Россию!»

«Бараны» пошли…

Затем Шустер пишет под Двинском:

«Мы находимся в очень серьезном положении, так как русские на нас наступают…»

Следующая запись 5 июля:

«Мы много маршировали, мало спали. Только вчера нас, наконец, снова моторизировали. Русские нас угостили бомбами. Нашей роте пока что посчастливилось. Атмосфера опять сгущается, готовится что-то новое. Только весь вопрос — что именно?..»

Хорст Шустер, унтер-офицер 8-го полка 3-й мотомехдивизии, попал в плен. Он может сказать, что ему лично «посчастливилось». Он не ожидал такого благополучного конца. Одно дело есть во Франции жареных кур, другое — маршировать, когда на голову падают русские бомбы… Может быть, в плену Хорст Шустер задумается всерьез? Может быть, он поймет, как его обманывал Гитлер?

Немецкие солдаты даже не знали, против кого идут воевать… Это — автоматы с невестами и с пулеметами. Конечно, можно их очеловечить, научить думать, сделать из них людей. Но для этого нужно очень много бомб. Когда Хорсту Шустеру было хорошо, он ел курицу и кричал «ура». И впервые задумался, когда ему стало плохо. Поход на Советский Союз станет начальной школой для миллиона баранов.

16 июля 1941 г.

<p>17 июля 1941 года (Москва в эти дни)</p>

Я принадлежу к поколению европейцев, которое видит не первую войну. Я был в Париже в 1914–1917 гг., в России в эпоху гражданской войны, в Мадриде и Барселоне под немецкими бомбами. Я был в Париже, когда в него вошли германские дивизии. Я видел прошлой осенью унылый военный Берлин. Я знаю, как искажает война лицо и душу городов. Может быть, поэтому я не могу наглядеться на Москву — я горд ее выдержкой. Все понимают, как велика угроза, — нет ни беспечности, ни хвастовства. Но нет и страха. Суровые, спокойные лица.

Стоят невыносимо жаркие дни. Люди одеты по-летнему.

У женщин много хлопот: затемнили дома, оклеили стекла матерчатыми полосками. Все проходят занятия по противовоздушной обороне. В домах дежурства жильцов. Повсюду мешки с песком. Москва готовится, и «хейнкели» не застанут ее врасплох.

Одной из первых забот было отослать детей подальше от крупных центров. Один за другим уходят поезда с детьми. Уехали школы, детские дома. Вот поезд с детьми писателей, вот другой — с детьми железнодорожников. Кажется, не видал я города, где было бы столько ребятишек, они вместе с воробьями заполняли гомоном московские переулки. Теперь воробьи остались без товарищей.

С детьми уехало много матерей, не связанных работой с Москвой. Знакомый печатник вчера мне сказал: «Работать легче — отослал моих в деревню. Если прилетят немецкие стервятники, не будет мысли: а что с ними?..»

Старикам советуют уехать в провинцию, в деревню. Некоторые уехали. Другие обижаются. Один старичок мне сказал: «Какой же я инвалид? Я могу что-нибудь охранять. Вот возьму и поймаю парашютиста — увидишь».

По улицам проходят ополченцы. Это подлинная гражданская армия. Таких на парад не выведешь… Но они полны решимости, им не страшны испытания. Вот, может быть, ключ к выдержке Москвы: этот город много пережил — сорокалетние знавали и артиллерийский обстрел домов, и голодные годы. Их нелегко запугать.

Сегодня ввели продовольственные карточки. Впервые Москва их узнала в эпоху гражданской войны, вторично — в годы первой пятилетки. Теперь — нормы большие. Люди говорят: «Всего не заберешь…» Нет ни удивления, ни суматохи.

В немногих открытых летом театрах играют патриотические или антифашистские пьесы. Зрители подчеркивают аплодисментами монологи героев. У зрителей муж, брат или сын сейчас на другом театре — военных действий.

Испытание сблизило всех. Прежде в трамвае москвичи частенько ругались. Теперь не услышишь обидного слова. Вечером все стоят или сидят возле домов, обсуждают события, рассказывают: «От мужа открытка с фронта…» Черные окна — город ночью кажется пустым, но в нем миллионы сердец бьются горем, гневом, надеждой…

<p>Коричневая вошь</p>

По дороге плелись французские крестьяне, согнанные немцами с земли. Увидев их, горожанка сказала: «Злые люди», — она показала на беседку, где закусывали немецкие офицеры. Тогда старый крестьянин сердито сплюнул и ответил: «Это не люди! Это — вошь! Коричневая вошь!»

На крестьян Европы обрушилось неслыханное горе, хуже мора, хуже засухи, хуже смерти — пришли гитлеровцы. Сначала они все сожрали. Они отбирали хлеб и скот, кур и картошку. Это было приготовительным классом разбоя. Затем началось «наведение порядка».

Французские крестьяне департаментов (областей) Мозель, Мерт-э-Мозель, Вогезов, Нижнего и Верхнего Рейна узнали на себе, что такое «новый порядок». В зимнюю ночь крестьян разбудили гитлеровские штурмовики: «Убирайтесь…» Крестьяне спрашивали: «Почему?» Гитлеровцы отвечали: «Теперь это наша земля». — «Куда мы пойдем?» — «Это не наше дело. Живо, чтобы вашего духа здесь не было!..»

Сотни тысяч крестьян были выселены. Они ничего не могли увезти с собой. Все добро досталось гитлеровцам. А хлебопашцы, виноделы, садовники пошли по миру.

В Чехословакии гитлеровцы проделывают то же самое. В феврале этого года двадцать девять деревень в районе Эльбы были «очищены от жителей». Гитлер решил наградить чужой землей сотню своих головорезов.

Всего откровеннее ведут себя немцы в Польше. Около миллиона польских крестьян отправлено в Германию. Губернатор Люблина герр Зорнер хвастливо заявил: «Я угнал в Германию сорок шесть тысяч польских крестьян, пятнадцать тысяч женщин».

Из Померании и Познани польские крестьяне выселены. Те, что остались, обращены в рабов. Выселили свыше миллиона душ. Шведский журналист, видевший эшелоны выселенных, писал: «Они сидят неделями в теплушках. Теснота такая, что едва можно шевельнуть рукой или ногой. Многие умирают от голода и жажды. Если измученные люди на какой-нибудь станции протягивают руки за хлебом или водой, солдаты бьют их прикладами по рукам, стреляют. После каждой такой поездки из вагонов вытаскивают массу трупов».

Тех, кто осмелился протестовать против выселения, гитлеровцы повесили на площадях — «в назидание».

Рабы должны работать на немцев, повиноваться им во всем. Немецкие помещики не подчинены общим законам. Они могут накладывать на рабов «легкие наказания» без суда. Рабы не имеют права выходить на улицу позже восьми часов вечера. Заходить в магазины они могут только до полудня. Утром, приезжая в город, они не имеют права пользоваться трамваем. В Познани поселили сорок пять тысяч немецких колонистов; они получили землю, инвентарь, дома, мебель выселенных поляков.

Дети рабов не должны учиться. Губернатор Торуна заявил: «Копать картофель и подметать улицы можно и без образования», — школы были закрыты.

В мае этого года один немецкий барон из-под Гдыни разгневался — околели три датские свиньи. Барон приказал выпороть служанку — восемнадцатилетнюю польку. Девушка повесилась. А барону прислали из Дании новых свиней…

Однако и Франция, и Польша, и Чехословакия, и Югославия были для людоеда только закуской. Он давно облюбовал себе жирный кусок — Россию. Он говорил об этом в своей книге «Майн кампф». Он обдумывал разные способы уничтожения русского народа. Его советники представляли проекты: выселение русских в Азию, раздельная жизнь русских мужчин и женщин, чтобы довести народонаселение до минимума, использование русских как рабочей силы вне России. Гитлер хочет освободить русскую землю от русских людей. Коричневая вошь ползет на наши поля и сады.

На съезде национал-социалистов в Нюрнберге один из людоедов заявил: «Когда Урал с его неизмеримыми богатствами сырья, неисчислимые леса Сибири и бесконечные пшеничные поля Украины будут в немецких руках, наш народ будет обеспечен всем в изобилии».

Мы предупреждены: у них скромный аппетит — им нужны всего-навсего Украина, Сибирь да еще безделка — от Польши до Урала. Убийцы, особенно отличившиеся в пытках, которым они теперь подвергают наших раненых, получат награды: поместья на Волге или на Днепре, плодовые сады, свекловичные или табачные поля, виноградники Крыма. Русские будут у них рабами.

Вот их мечта!

Французский крестьянин был прав — это не люди. Это страшные паразиты. Что перед ними все вредители, все сорняки! Они ползут, чтобы сожрать нас. Их надо уничтожить.

18 июля 1941 г.

<p>Презрение к смерти</p>

Смоленск впервые подвергся бомбардировке. Это было ночью. Немцы скинули на город тысячи зажигательных бомб. Население не растерялось. Женщины, старики, ребята кидали бомбы в воду, засыпали их песком. Почти все бомбы были обезврежены. Кое-где вспыхнули пожары. Немцы скидывали тяжелые фугасные бомбы, но они не устрашили людей, боровшихся с огнем.

В течение недели немцы прилетали каждую ночь. Прилетали они и перед заходом солнца — с запада, когда их трудно было распознать. Город привык к бомбардировкам. Продолжалась трудовая жизнь. Душу города передала одна девушка, стоявшая на своем посту во время жестокой бомбардировки: «Нужно им показать нашу силу…»

Витебск, расположенный на правом берегу Западной Двины, по приказу командования был очищен нашими войсками. Армия вывезла все военное снаряжение. Немцы сбросили в девяти километрах от города десант — сорок танков, мотоциклистов. Первую атаку на город отбили партизаны. Танки, укрывшись в противотанковые рвы, стали дотами; они обстреливали город из орудий.

В городе был пивоваренный завод. В течение суток тысячи бутылок были наполнены воспламеняющейся жидкостью. Смельчаки поползли к танкам. Девятнадцать танков было уничтожено. Кидали бутылки в мотоциклистов. Для этого нужно много отваги — подойти вплотную. Нашлась отвага…

Немцы вошли в пустой, мертвый город. Они вошли не сразу: ждали два дня — боялись войти. Два дня семеро героев ждали немцев близ моста. Когда на длинный мост через Двину вступили немецкие танки и артиллерия, все взлетело в воздух. Взрыв был слышен далеко окрест. Семеро советских людей погибли. Кто из нас спокойно может слышать рассказ об этом беспримерном мужестве?

Жители ушли — мужчины, старики, подростки стали партизанами. Среди них есть крестьяне, сражавшиеся в партизанских отрядах двадцать три года тому назад. Это — профессора партизанства. Среди партизан есть и ребята. Армия дедов и внуков…

Один старый лесник спрыгнул с дерева на немецкого мотоциклиста, сжал крепко его шею, погнал мотоциклиста к нашим заставам.

Три немецких парашютиста опустились на холмистое поле возле лагеря пионеров. Детишки их измотали, заставили расстрелять впустую все патроны — прятались за буграми. А когда у немцев не осталось больше патронов, ребята наскочили с цепами, стали лупить гитлеровцев. Пригнали их в ближний городок.

Партизаны знают лесные тропинки. Они нападают на немецкие колонны, идущие впереди, составленные из СС. Нападают они и в глубоком тылу на пехотные части врага.

Вот приказ германского командования:

«Горожане и горожанки! Селяне и селянки!

Если на территории вашего города или села будут обнаружены партизаны, о местонахождении которых вы не донесли германскому командованию, вы все, без исключения, будете причислены к шпионам иностранной державы и как таковые повешены».

«Горожане и селяне» читают, но не доносят — это советские люди…

В одной деревне немцы били детишек на глазах у матерей, чтобы выпытать, куда скрылись партизаны. Женщины молчали.

К партизанам пришел старик с правой отсохшей рукой, сказал: «Я левша». Он показал, что может бить врага левой рукой.

Глубоко в тылу противника идут бои. Немцы повсюду окружены неукротимыми отрядами — бойцы прячутся в лесах, скрываются среди развалин — советская ночь полна живыми людьми с винтовками, с гранатами, с динамитом. Линии фронта нет, и немцам не приходится втыкать флажки в карту — вокруг каждого немецкого отряда фронт.

В прорези танков, в шины мотоциклов, в машины летят полулитровки, полные пламенем.

Горят склады, горят поля, горят села. Это тяжелый год для нашего народа… Но это роковой год для наших заклятых врагов. Они идут по пылающей земле, по земле, которая не хочет чужестранца.

Один партизан сказал мне прекрасные слова: «Я их бью без промаху — моя пуля летит от сердца…»

Немцы взяли партизана. Шел бой. Партизана отвели к грузовой платформе, там лежали тяжело раненные красноармейцы — двадцать человек. Вблизи стояли немецкие пулеметы. Подошел германский офицер, сказал по-русски: «Сразу видно, что ты — партизан и коммунист. Отвечай». Товарищ молчит. «Хорошо, ты у меня заговоришь…» Офицер обратился к раненым: «Охраны нет. Но в случае чего пулеметчики вас скосят. А за этого вы все отвечаете, — если убежит, я вас всех перестреляю. Поняли?» И офицер ушел. Красноармейцы говорят партизану: «Беги!» Тот отвечает: «Нет. Не хочу вас подводить». — «Беги! Ты еще сражаться можешь. А мы конченые — у кого голову пробили, у кого ногу или руку. Они нас все равно перебьют. Беги». — «Нет». Тогда один красноармеец строго сказал: «Я тоже коммунист. Я тебе приказываю — беги! Ты должен сражаться». Они прикрыли его от пулеметчиков. Он сказал: «Прощайте, друзья…» Он дошел до наших частей.

Двадцать героев… Трудно об этом спокойно писать — душит ненависть к врагу, гордость за товарищей приподымает — быть, как они!.. Мужество наших людей, последняя ночь семерых перед взрывом моста, молчание женщин, когда пытали их детей, непреклонная воля двадцати полумертвых красноармейцев, презрение к смерти во имя победы — это наши былины, это сильнее слов, это высоты человеческого духа. Такой народ нельзя победить.

20 июля 1941 г.

<p>Коалиция свободы</p>

Плутарх уверяет, что Цезарь обратил в рабство миллион покоренных им людей. Куда ему до Гитлера! Не было в истории столь жадного и лютого рабовладельца — сто миллионов душ он обратил в рабов.

Кого он хочет обмануть, говоря о «коалиции европейских народов» против России? Доктора Геббельса? Молодых штурмовиков, приученных с младенчества не думать? Марсиан? В захваченных Гитлером странах нет народов. Народы Гитлер отменил. Есть рабы разных категорий — голландцы доят для Гитлера коров, норвежцы сушат для Гитлера треску, венгры, итальянцы, финны, румыны умирают за Гитлера.

Гитлер уверяет, что против России идет «коалиция государств». Может быть, он спросил финнов, хотят ли они умирать за «великую Германию»? Может быть, он осведомился, желают ли словаки стрелять в своих братьев русских? Нет, он приказал, и его наемники — трусливый и блудливый Муссолини, невежественный Тисо, жалкий скрипач Антонеску, тупица Рюти — не осмелились возразить.

Я хорошо знаю Италию. Знаю ее народ — миролюбивый, добродушный, веселый. Немцев итальянцы никогда не жаловали — помнили о вековом гнете. А любовь итальянцев к России сказывалась на каждом шагу. Вспомнили, как во время землетрясения в Мессине русские моряки спасли итальянцев. Говорили о героизме советских летчиков, которые спасли полярную экспедицию итальянцев. Во времена Муссолини, когда Горький приезжал в Неаполь, сбегались студенты, рыбаки, грузчики — приветствовали великого писателя. Кто поверит, что итальянцы добровольно пошли на Советский Союз?

Я видел в Словакии улицы Пушкина, улицы Гоголя, улицы Толстого, улицы Горького. Словаки поют наши песни. На концертах исполняют русскую музыку — от Мусоргского до Шостаковича. Студенты зачитываются Блоком, Шолоховым, Толстым. Словацкий классик Кукучин был воспитан на русской литературе. Немцы и мадьяры подавляли словацкую культуру. Зачинатели национальной культуры, «будители» разнесли по всем глухим хатам свет русской мысли. Пять лет тому назад я был на конгрессе словацких писателей. Там были левые и правые, католики и протестанты, и все они с величайшей любовью говорили о нашей стране. В какую кошмарную минуту бессонницы пришла Гитлеру нелепая мысль объявить, что Словакия воюет против России?

Людоеду не хватает человечины: ему мало немцев, он шлет на убой чужих людей. Его «коалиция» — это злосчастные румыны или словаки, которых гонят под огонь прусские ефрейторы.

Есть коалиция — не рабов, свободных народов. Это — коалиция против Гитлера.

Мужество Лондона было первой победой человеческого достоинства над варварством фашизма. Огромный, прекрасный город подвергся страшным бомбардировкам. Англия тогда осталась одна в строю — французские фашисты предали свою родину. И Англия не сдалась. Историк расскажет, чем были длинные зимние ночи для Лондона. Гибли жилые дома и музеи. Вандалы разрушили изумительное здание английского парламента. Горели кварталы. Но англичане спокойно отвечали: «Нет».

Как-то в Лондоне упала бомба замедленного действия. Ее схватил рабочий и понес в штаб противовоздушной обороны. Его сынишка шел впереди и кричал людям, чтоб они отходили в сторону. Какая выдержка! Какой символ достоинства и отваги! Не только пролив оградил Англию от людоедов — ее оградила воля к сопротивлению, фраза, которую на острове повторяют с младенчества: «Англичанин не будет рабом».

Два фронта? Нет, десятки фронтов. Смельчаки-французы уже сражаются под командой генерала де Голля. Это только разведка, только передовой отряд. Скоро весь французский народ под звуки бессмертной «Марсельезы» кинется на захватчиков. А норвежцы? А чехи? А поляки? А сербы? Порабощенные народы ждут первого поражения гитлеровской армии. Час близок. Братский фронт трех великих держав — это та сила, которая сокрушит ненавистную всему миру гитлерию. За нас упорство англичан, за нас сила Америки, за нас беспримерная отвага советского народа.

20 июля 1941 г.

<p>Фабрика убийц</p>

Разговаривая с пленными гитлеровцами, читая их дневники и письма, спрашиваешь себя: откуда взялись эти существа, невежественные и жестокие? Нужно заглянуть в гитлерию, чтобы понять, как организовано серийное производство убийц.

Гитлер уничтожил любовь, брак, семью. Человеческое общество он превратил в скотный двор, в случный пункт.

Лейпцигский профессор Эрнст Бергманн в книге «Познание и материнство» пишет: «Моногамия — извращение, и она ведет к порче расы. К счастью, у нас достаточно парней с доброй волей и хорошо приспособленных. А один парень может оплодотворить двадцать девушек». Это написано не на заборе, и герр Бергманн считается в гитлерии «ученым».

Газета «Фелькишер беобахтер» пишет:

«Наши крестьяне понимали, что такое чистота расы; если мы справедливо гордимся прусскими коровами, которые во многих отношениях выше фионских и герефордских коров, то никто из нас не станет гордиться Марксом, Гейне или ублюдком Эйнштейном. Думая о продолжении расы, мы должны вдохновляться опытом наших крестьян».

Говоря иначе, гитлеровцы должны размножаться, как коровы прусские или герефордские…

Надо сказать, что немцам, за исключением СС («один парень на двадцать девушек»), не очень-то нравится скотоводческий пафос Гитлера. В ноябре 1940 года войсковой отдел при генеральном штабе германской армии издал инструкцию для всех ротных командиров, озаглавленную: «Очень мало детей». В этой инструкции мы находим сетования:

«Какая польза нам от приближающейся победы, если в один прекрасный день мы не сможем сохранить и защитить наше государство? Нам не нужен большой дом без детей».

Далее инструкция приводит цифры:

«В 1910 году на 6,4 миллиона молодых здоровых семей приходилось 1,8 миллиона рождений, а в 1939 году на 8,6 миллиона — только 865 тысяч рождений».

Особенно огорчает авторов инструкции плодовитость славян. Они указывают, что в начале девятнадцатого века в Европе было 32 процента германцев и 35 процентов славян, а теперь — 30 процентов германцев и 46 процентов славян.

Наконец инструкция раскрывает, зачем именно немцы должны плодиться и множиться:

«Каждый родившийся в 1941 году здоровый мальчик может стать в 1961 году прилежным солдатом. Каждая родившаяся в 1941 году девочка может через двадцать лет стать прилежной домашней хозяйкой и матерью».

Хозяева фабрики убийц не скрывают своих намерений — они озабочены тем, кто будет убивать и грабить в 1961 году. Но, видимо, немцам не очень-то хочется рожать детей на убой, и даже среди парней, тех, что один на двадцать девушек, имеются «прогульщики».

Регламентация браков, скотский подход к чувствам людей исказил всю психику немецкого народа. Гитлер сделал цинизм и развращенность общеобязательными явлениями. Передо мной «карточки на поцелуй», отпечатанные в Германии и посылаемые солдатам для развлечения. Талоны на пять поцелуев, как на пять граммов жиров… Эти юмористические карточки показывают, до чего изменилась психика людей под влиянием фашистских скотоводов.

Все дети в Германии принадлежат Гитлеру. В десять лет мальчики и девочки приносят присягу:

«Перед лицом господа бога обязуюсь беспрекословно повиноваться фюреру».

Гитлер сказал 1 мая 1937 года:

«Среди нас все еще имеются старомодные люди, ни на что не пригодные. Они путаются у нас в ногах, как собаки или кошки. Но это нас не беспокоит. Мы заберем у них детей. Последние будут соответственно обучены, мы не позволим им стать на старый путь мышления. Мы будем брать их в возрасте десяти лет и к восемнадцати привьем им наш дух. Они нас не избегнут. Они вступят в партию, в «СА», в «СС».

В десять лет родители должны сдавать своих детей людоеду. За утайку ребенка полагается штраф или тюрьма. В феврале 1941 года министр просвещения Рист и фюрер «гитлеровской молодежи» Аксманн подписали «соглашение». Согласно этому тексту, дети с восьми часов до двух находятся в школе. Все остальное время принадлежит «гитлеровской молодежи». В тексте сказано: «гитлеровское время священно».

Учителя подвергаются ответственности, если они экскурсиями или заданными на дом уроками затрагивают «гитлеровское время». Все субботы целиком принадлежат Гитлеру. Два воскресенья в месяц отданы родителям, два других — собственность Гитлера. Таким образом, дети — это малолетние рабы. Они работают, маршируют и привыкают не думать.

Впрочем, и в школе царит «гитлеровское время». В анкетах при назначении учителей имеются четыре пункта:

«1. Наследственные предрасположения и общая расовая картина.

2. Политические убеждения.

3. Физические возможности.

4. Познания».

Знает ли учитель математики математику или нет — это последнее дело. Важнее «общая расовая картина» и «физические возможности».

Профессор Ленард в предисловии к учебнику «Немецкой физики» пишет:

«Это чисто арийская физика, наука создается расой и определяется чистотой крови».

Профессор Эрвин Гек в «Вестнике национал-социалистского воспитания» говорит:

«Математика — это проявление северного арийского духа, его воли к господству над миром».

Детям с ранних лет говорят:

«Война — самое веселое дело», «Вырастешь — убьешь сто врагов», «Фюрер любит тебя и войну».

Последнее изречение очаровательно: заранее приучают пушечное мясо к мысли, что людоед обожает человечину.

За два года до войны министерство просвещения рекомендовало для школ книгу Виткопа «Военные письма» как подготовляющую к грядущим событиям. Вот как представляется война в книге Виткопа: «В нас очень мало стреляют. Мы сидим в землянке. Здесь очень уютно. Мы курим, много едим и развлекаемся…»

Маленькие дети поют песенку. Вот ее дословный перевод:

Если весь мир будет лежать в развалинах, К черту, нам на это наплевать! Мы все равно будем маршировать дальше, Потому что сегодня нам принадлежит Германия, Завтра — весь мир. Это младенческий лепет гитлерии.

По статуту, опубликованному в 1936 году, в «гитлеровской молодежи» имеется своя аристократия — «Stamm-Hitler-Jugend» — «коренная гитлеровская молодежь». Это отборные экземпляры, будущие СС. Эти молодчики имеют право наказывать других детей, они также должны доносить на родителей и на учителей. «Коренные» натаскиваются на ремесло шпиков и палачей.

В своей книжке «Майн кампф» Гитлер говорит:

«Нужно воспитывать каждого так, чтобы он чувствовал свое превосходство над другими».

Человеческая солидарность, чувство товарищества, скромность изгнаны из гитлерии.

Моральные принципы «гитлеровской молодежи» выражены в изречениях людоеда Гитлера:

«Мы должны быть жестоки со спокойной совестью — время благородных чувств миновало».

«Я освобождаю человека от унизительной химеры, называемой совестью».

«Мы вырастим молодежь, перед которой содрогнется мир, молодежь резкую, требовательную и жестокую. Я так хочу. Я хочу, чтобы она походила на молодых диких зверей».

Гитлер заменил любовь расовым совокуплением. Вместо брака он преподнес немкам «одного парня на двадцать девушек». Он уничтожил семью, забрав себе детей. Он отдал школу на разгром. На место учителей сели тупые, кровожадные ефрейторы. Изображая из себя захолустного ницшеанца, Гитлер провозгласил «новую мораль» — культ грабежа, пыток, убийства. Этих людей трудно оскорбить — они сами называют себя жестокими и бессовестными.

И вот в 1941 году СС двинулись на нас. Они, наверно, еще помнили школьные уроки.

4 августа 1941 г.

<p>6 августа 1941 года</p>

Немцы педантично бомбят Москву: прилетают в пять или в десять минут одиннадцатого.

Жалко Книжной палаты. Это был один из самых чудесных домов Москвы: старый особняк с колоннами.

На улицах теперь много женщин с узлами: носят с собой самое ценное.

Разрушено одно из зданий Академии, театр Вахтангова, астрономический институт, несколько десятков домов. В моей квартире воздушная волна произвела некоторый беспорядок. Пути этой «волны» воистину неисповедимы: она расплющила медный кофейник, но глиняные вятские бабы по-прежнему улыбаются. Наши собаки, два пуделя и скотчтерьер, при словах диктора: «Граждане, воздушная тревога» — прячутся под диваны.

Среди людей некоторые оказались неожиданно храбрыми, другие трусливыми. Есть мужчины, которые мечтают, как бы с вечера забраться в метро, но таких немного. Большинство выносят бомбардировки спокойно. Многие охотно лезут на крыши. Гасить зажигательные бомбы — это новый излюбленный спорт москвичей. На заводах во время тревоги продолжается работа. В убежищах при газетах установлены линотипы, стучат ундервуды.

Вчера был пятнадцатый налет на Москву. Я разговаривал с начальником противовоздушной обороны генерал-майором Громадиным. Это молодой человек. В его кабинете стоит койка: иногда генералу удается соснуть час-два. У него красные глаза: давно не высыпался. Генерал рассказывает, как наши артиллеристы сбивают осветительные ракеты неприятеля. Вчера на Москву летело свыше ста самолетов, но долетело всего несколько машин. Сильными были первые массированные налеты. Немцы тогда летали на малой высоте — четыре-пять тысяч метров — и скидывали тяжелые бомбы — до полтонны. Теперь они летают выше и бомбы у них измельчали. Наши летчики и артиллеристы сбили уже сотню немецких машин на подступах к Москве. В центре города, на площади Свердлова, стоят сбитые самолеты. Ребята толпятся вокруг. Старуха прошла мимо и сплюнула: «Нечисть!»

Недалеко от дома, где я живу, бомбы попали в школу. Убиты дети. Не всех детей увезли… В скверах садовники аккуратно поливают цветы.

<p>Бескорыстные взломщики</p>

Доктор Геббельс заявил: «Против русских дикарей сражаются отважные германцы, бескорыстные крестоносцы, солдаты чести, свободные и дисциплинированные».

Вот как рисует этих «солдат чести» командир 79-й германской дивизии, правда, не в газетной статье, но в приказе, на котором стоит «секретно»:

«Ефрейтор 208-го пехотного полка Мюнх в течение продолжительного времени занимался взломом дверей и шкапов во французских домах, кражей белья и носильных вещей.

Солдат 208-го пехотного полка Кауфман потребовал от французского трактирщика, чтобы француз доставил ему девушку для половых сношений. Когда тот отказался, он угрожал ему заряженным пистолетом. Семидесятитрехлетнюю женщину, к которой Кауфман обратился с подобным требованием, он ударил пистолетом по голове.

Ефрейтор 179-го артиллерийского полка Крамер подделал удостоверение германской комендатуры города Сан-Дизье, которое дало ему право купить шубу.

Солдат 226-го пехотного полка Вальтер изнасиловал одиннадцатилетнюю французскую девочку».

Этот список можно было бы продолжить — в приказе перечислены тридцать наиболее отличившихся гитлеровцев.

«Бескорыстный крестоносец» взламывал шкапы. «Рыцарь чести» насиловал девочек. «Цивилизованный германец» бил старуху пистолетом по голове.

Генерал фон Браухич в приказе, снабженном той же роковой пометкой «секретно», скромно рассказывает о жизни своих подчиненных:

«Военнослужащие всех рангов на улицах встречаются с женщинами, по всей видимости проститутками, показываются с ними в общественных местах. Несмотря на запрещение, солдаты берут с собой в машины особ женского пола, которые явно не имеют германского подданства.

Пение и крики, вызванные чрезмерным употреблением спиртных напитков, вредят облику германской армии. В гостиницах, где проживают господа офицеры, устраиваются оргии с участием проституток.

Возле домов терпимости стоят военные грузовики. Имел место случай, когда офицер, состоящий в высоком чине, был найден возле дома терпимости в бесчувственно пьяном состоянии».

Так рисует германскую армию генерал фон Браухич. «Крестоносцы» в публичных домах пьянствуют и безобразничают. «Дисциплинированные солдаты» горланят и скандалят с уличными девками.

Вот, наконец, третий эксперт — командующий 18-й дивизией. Он рассказывает о храбрости и дисциплинированности германских солдат.

«Солдаты не отдают чести. Они небрежно одеты, лишены выправки, мало походят на солдат.

Я запрещаю военнослужащим закупать продукты и носильные вещи для перепродажи. Я не могу допустить, чтобы машины были набиты женскими вещами.

Я отдал под суд ефрейтора Кранца и солдата Галлера за увечья, сознательно причиненные себе с надеждой освободиться от военной службы. Ефрейтор Кранц заявил, что он предпочитает позорящий его приговор боевому посту…

Участились случаи дезертирства. Я буду беспощадно карать малодушных, сеющих панику и отчаяние. В русском походе мы должны быть вдвойне бдительными и стойкими».

Нужно ли говорить, что и на этом документе значится «секретно»? Но шила в мешке не утаишь — не выдать самострелов за храбрецов, и дезертиров не вырядить героями.

Почему это происходит? Почему СС, месяц тому назад кричавшие: «В Москву!», теперь шлют стоим невестам меланхоличные письма? Почему на второй месяц войны против нас немецкие солдаты уже ведут дневники, полные отчаяния, похожие на страницы романа Ремарка? Почему пойманные диверсанты вдруг падают на колени и хнычут, вымаливая жизнь?

Грабители и насильники никогда не бывают смелыми. Гитлеровскую молодежь воспитали на культе кулака, палки, плетки. Распущенные мальчишки участвовали в погромах, забирали «неарийские» шубы и часы. Они пытали в концлагерях арестованных. Они издевались над безоружными чехами. Они пошли на войну, как на базар — с мешками для провизии. Они пошли грабить и насиловать. Их послужные списки — перечни разграбленных магазинов и обесчещенных женщин. Им неслыханно повезло — Европа оказалась беспризорной. Париж плохо лежал, и гитлеровцы расхватили его по кускам. Они пьянствовали, грабили, и все это оставалось безнаказанным.

Настал час проверки. Палачи и шпики не выдержали экзамена. Человек, привыкший унижать другого, прежде всего труслив — он знает, что и его могут унизить. Он либо стоит с плеткой, либо подставляет плетке свой зад. Отвага наших бойцов рождена любовью к свободной родине, чувством человеческого достоинства, пониманием человеческой солидарности. Гитлеровцы вопили: «Да здравствует война!», а когда дело дошло до настоящей войны, они начали вздыхать. Мы не упивались словом «война», но наши бойцы воюют просто, сурово и серьезно.

А в голове немецкого солдата смутно рождаются первые мысли. Вот письмо солдата Франца: «Анна, я не могу спать, хотя все тело болит от усталости. В сотый раз я спрашиваю себя — кто этого хотел?..» Солдата Франца убили — на листке бледное рыжее пятно. Но скоро другие Францы спросят: «Кто этого хотел?» Может быть, Гитлер призовет тогда на помощь свою гвардию СС, убийц, воров, растлителей. Но «рыцари чести» предадут вчерашнего кумира. В записной книжке одного убитого СС я нашел среди записей о попойках и этапах следующий афоризм: «Вместе грабить, врозь умирать…»

Так начинает разлагаться гигантская шайка гангстеров. Еще громыхают танки. Еще лежит в них краденое добро. Но «рыцари чести» уже пугливо озираются по сторонам, как будто сейчас их схватят за шиворот…

8 августа 1941 г.

<p>Еще одного</p>

В ночь на десятое августа над Москвой был сбит бомбардировщик «Хейнкель-111». В кармане одного из летчиков нашли записную книжку, изданную в Париже, для гитлеровцев. В этой книжке различные сведения, необходимые на войне, например, советы, какое вино пить с рыбой, какое — с птицей.

Этот отдел называется: «Что нужно знать в стране вина». В голодном Париже, где матери ищут для детей картофельную шелуху, немецкие офицеры предаются гастрономии. И в записной книжке, предназначенной для убийц французских детей, мы читаем:

«С рыбой уместней всего пить шабли».

Засим даны образцы галантных разговоров:

«Мадемуазель, свободны ли вы сегодня вечером? Я могу вас угостить мороженым».

Рисунки представляют элегантных СС на парижских улицах, в кафе, в магазинах. Жизнь мародеров запечатлена для потомства.

Краткий словарь называется: «Тысяча самых необходимых французских слов». Пожалуй, тысяча слов для гитлеровцев чересчур много — дикари обходятся с меньшим запасом. Но любопытен выбор слов. Раскрываю наугад страничку: месть, раса, пьяный, наручники, стрелять, бить, оскорблять, кричать, выстрел, свинья, плевать, кара.

Владелец записной книжки, старший ефрейтор 12-го полка в Ганновере Альфред Куррле, с немецкой методичностью отмечал свои «подвиги». Он находился во Франции, в Бресте, и оттуда бомбил английские города. Особенно часто его посылали на Плимут. Записи об уничтожении английских домов перемежаются полезными справками: номер воротничка, номер текущего счета, адреса проституток.

Еще шестого августа ефрейтор резвился во французском городке Шартре: запивал индюшку «поммаром». Седьмого его послали на восток — он должен был заменить летчиков, убитых нашими истребителями и артиллеристами. Для нападения на Москву германское командование отбирает СС с хорошим стажем. Куррле был породистым, и он бомбил даже английский крейсер «Эксетер».

Переночевав в разоренной немцами Варшаве, Альфред Куррле 10-го вылетел на Москву. Он записал: «19 часов 43 минуты». Он оставил место, чтобы отметить, когда он вернется. Место осталось чистым — он не вернулся.

Он учился, какое вино пить с индюшкой, — краденое вино с краденой индюшкой. В несчастной порабощенной Франции он оскорблял девушек. Он повторял по своему словарю: «Обыскать. Арестовать. Наплевать». На бреющем полете он расстреливал детей горняков в Сванси. Потом он осмелился показаться над Москвой.

Когда такой Куррле летит вниз, чувствуешь не только радость — моральное удовлетворение. С благодарностью помянут наших зенитчиков вдовы Франции и матери Англии. С гордостью скажем мы: еще одного!..

17 августа 1941 г.

<p>24 августа 1941 года</p>

Еврейский митинг: для Америки. Выступали Михоэлс, Капица, Эйзенштейн. Вот мое выступление:

Мальчиком я видел еврейский погром. Его устроили царские полицейские и кучка босяков. А русские люди прятали евреев. Я помню, как отец принес переписанное на клочке бумаги письмо Льва Толстого. Толстой жил в соседнем доме, я часто видел его, знал: это — великий писатель. Мне было десять лет. Отец читал вслух «Не могу молчать» — Толстой возмущался еврейскими погромами. И моя мать заплакала. Русский народ был неповинен в погромах. Евреи это знали. Я не слышал никогда злобных слов евреев о русском народе. И не услышу их. Завоевав свободу, русский народ забыл, как дурной сон, гонения на евреев. Выросло поколение, не знающее даже слова «погром».

Я вырос в русском городе, в Москве. Мой родной язык русский. Я русский писатель. Сейчас, как все русские, я защищаю мою родину. Но гитлеровцы мне напомнили и другое: мать мою звали Ханой. Я — еврей. Я говорю это с гордостью. Нас сильней всего ненавидит Гитлер. И это нас красит.

Я видел Берлин прошлым летом — это гнездо разбойников. Я видел немецкую армию в Париже — это армия насильников. В Германии погромщики не окружены презрением, там они маршалы и академики. Все человечество теперь ведет борьбу против Германии — не за территорию: за право дышать.

Нужно ли говорить о том, что делают эти «арийские» скоты с евреями? Они убивают детей на глазах у матери. Заставляют стариков в агонии паясничать. Насилуют девушек. Режут, пытают, жгут. Страшными именами останутся Белосток, Минск, Бердичев, Винница. Чем меньше слов, тем лучше: не слова нужны — пули. Они ведь гордятся тем, что они — скоты. Они сами говорят, что фионские коровы для них выше стихов Гейне. Они оскорбляли перед смертью французского философа Бергсона — для этих дикарей он только «Jude». Они приказали отдать в солдатские нужники книги польского поэта Тувима: «Jude». Ученый Эйнштейн? «Jude»! Художник Шагал? «Jude»! Поэт Пастернак? «Jude»! Да можно ли говорить о культуре, когда они насилуют десятилетних девочек и закапывают живых в землю? Когда я думаю, что существует страна Гитлера, Германия, что она поработила десять стран, мне стыдно глядеть другу в глаза, мне больно слышать голос близких — как вынести, что гитлеровцы похожи, хотя бы внешне, на людей?

Моя страна и впереди всех русский народ, народ Пушкина и Толстого, приняла бой. Я обращаюсь теперь к евреям Америки, как русский писатель и как еврей. Нет океана, за который можно укрыться. Слушайте голоса орудий вокруг Гомеля! Слушайте крики замученных русских и еврейских женщин в Бердичеве! Вы не заткнете ушей, не закроете глаз. В ваши ночи, еще полные света, войдут картины зверств гитлеровцев. В ваши еще спокойные сны вмешаются голоса украинской Лии, минской Рахили, белостокской Сарры — они плачут по растерзанным детям. Евреи, в вас прицелились звери. Чтобы не промахнуться, они нас метят. Пусть эта пометка станет почетной! Наше место в первых рядах. Мы не простим равнодушным. Мы проклянем тех, что умывают руки. Я обращаюсь к вашей совести. Помогите всем, кто сражается против лютого врага! На помощь Англии! На помощь Советской России! У нас сейчас вечер, 8 часов, темно. В застенках захваченной Белоруссии немцы пытают людей. Вы слышите их крики? У нас сейчас вечер. Гитлеровские самолеты убивают детей и стариков в местечках Украины. Вы слышите их агонию? У вас сейчас еще день. Не пропустите его! Пусть каждый сделает все, что может. Скоро его спросят: что ты сделал? Он ответит перед живыми. Он ответит перед мертвыми. Он ответит перед собой.

<p>Мы не забудем!</p>

Жена немецкого фельдфебеля Франца Брумера пишет мужу из города Мариенбурга в Восточной Пруссии: «Знаешь, Франц, я никогда не забуду того дня, когда я впервые в жизни услышала выстрелы. Как раз сегодня исполнится неделя. Мы так хорошо спали, и вдруг я проснулась и услыхала тяжелые удары, и тогда я сразу поняла, что стреляют. Мы тогда должны были пойти в подвал — знаешь, где находится керосин. Я думаю, что там мы подвергались большей опасности, чем наверху. Потом тревога была снова во вторник днем и вечером. В общем, мы были четыре раза в подвале. А в Эльбинге были восемь раз, там было еще хуже. Ну, вот и мы получили немножко войны…»

Итак, фрау Брумер никогда не забудет того дня, когда услышала первый выстрел! Они думали воевать деликатно, не пугая своих супруг. Они думали, что их невест не потревожат предсмертные крики француженок, полек и сербок.

Мы помним июньское утро. Наша страна жила мирной жизнью. Колосились нивы неслыханного урожая. В Москве люди шли на Сельскохозяйственную выставку. Готовились к юбилею Лермонтова. Уезжали в дома отдыха. И тогда немцы напали на нас. Этих первых выстрелов мы не забудем. Штыками ощетинилась наша страна. Ненавистью переполнилось сердце каждого.

Мы не забудем и того, что было потом. Мы не забудем, как гитлеровцы разрушают наши города, убивают наших детей. Мы ничего не забудем. Мы молчим о каре — слово теперь принадлежит пушкам. Но мы знаем одно: они больше не будут спокойно спать — эсэсовские дамы. Они уже услышали первые выстрелы. В Берлине они ознакомились с голосами русских бомб. Гитлеровцы хотели уничтожить весь мир, — среди пустыни Германия будет спокойно дрыхнуть, наевшись краденым хлебом… Этому не бывать! Они уже получили, как изволит выражаться фельдфебелевская жена, «немножко войны». Они ее получат полностью, не по карточкам. Они ею насытятся. Они проклянут тот день, когда Гитлер погнал их на нашу страну.

Они шли на нас и весело пели:

Ха-ха! Ха-ха! Это будет веселая война!

У ворот стояли эсэсовские дамы — супруги обер-лейтенантов и невесты унтер-палачей. Эти фрау и фрейлейн подхватывали:

Ха-ха! Ха-ха! Веселая война!

Теперь Елена Энцлейг пишет унтер-офицеру Фрицу Вальтеру из Кранценгена в Восточной Пруссии: «Я была на вокзале. Это был бесконечно длинный поезд. Я едва могла смотреть на несчастных. Это ужасно! Среди них еще совсем молодые. В большинстве ранения в руки и в голову. Я не могу теперь развернуть газеты — они полны объявлениями об убитых на русском фронте».

Они больше не поют. Они теперь видят, что такое «веселая война». Эта война придет к ним. Они не спрячутся от нее ни в какие подвалы.

Они начали. Мы кончим.

27 августа 1941 г.

<p>На запятках</p>

Это было в Риме. К автомобилю подошел немецкий полковник. Итальянский генерал Макарио бросился к машине и услужливо открыл дверцу. Наверно, генерал пожалел, что перед ним автомобиль, а не экипаж — ему захотелось встать на запятки…

Пословица говорит: «Куда барин, туда и дворня». Хорошо было лакеям, пока Гитлер разъезжал по курортам. Петушком проследовал Муссолини в Ментону. Хорти любезно заглянул в Югославию. Это были пикники. Но вот сумасбродный барин собрался в Москву, и злосчастная дворня кряхтит.

В газетах лакеи именуются «союзниками». У Гитлера много челяди: титулованные дворецкие, лакеи с аттестатами с последнего места. Здесь и «потомок Юлия Цезаря» битый Муссолини, и регент Хорти, и уголовник Павелич, и опереточный генерал Антонеску.

Немцы души не чают в своих «союзниках».

Итальянцы? «Макаронщики». «Победители при Капоретто». «Чемпионы бега». «Газели с петушиными перьями». «Чистильщики сапог».

Венгры? «Пьянчужки». «Гусары на волах». «Цыгане». «Конокрады». «Тухлый гуляш».

Румыны? «Кочубы». «Мамалыжники». «Альфонсы». «Мародеры». «Хабарники».

Словаки? «Вшивое племя». «Босые паломники».

Эти определения взяты мною из дневников и писем гитлеровцев.

Четыре «союзных» страны — Италия, Румыния, Венгрия, Югославия — это четыре страны, оккупированные немцами. В одном итальянском городе француз подал прошение: он хочет проехать во Францию, в оккупированную зону. Итальянский губернатор игриво ответил: «Зачем, мой друг? Вы ведь находитесь в оккупированной немцами зоне…»

Скверно жилось итальянцам под пятой чернорубашечников. Но немцы оказались еще хуже. И римляне острят: «При Муссолини все-таки было лучше…»

Немцы выкачали из Италии все продовольствие. Итальянцы, как известно, обожают макароны. Прежде они ели белые макароны из кубанки. Они быстро наворачивали на вилку макароны. А теперь макароны по карточкам. Навернешь разок на вилку, и тарелка пустая… Макароны теперь черные. Гитлер говорит итальянцам: «Отправляйтесь на Кубань — там растут макароны». Но итальянцы не любят воевать. Они предпочли бы сидеть у себя дома, работать и покупать муку. Как сказал один берсальер: «Лучше кубанка в Милане, чем пуля на Кубани…»

Но куда барин, туда и дворня. По приказу Гитлера Муссолини отправил на восток своих солдат. Газета «Пополо д'Италиа» пишет: «Итальянские солдаты уничтожат Российскую империю, состоящую из большевиков, киргизов, самоедов и хазар». Итальянские журналисты и прежде не отличались грамотностью, а на черных макаронах они, видимо, окончательно отупели. Что касается итальянских солдат, которые должны уничтожить хазарскую империю, те колеблются между двумя выходами: сдаться в плен или сбежать по дороге. В Бухаресте «исчезли» триста итальянских героев. Это первые жертвы итальянской армии в России…

Барин просчитался. Муссолини послал на Украину три итальянские дивизии. А Гитлеру пришлось послать в Италию двенадцать немецких дивизий — у себя дома итальянцы стали воинственными. Недавно в Риме, на вилле Боргезе, произошло настоящее сражение. Два немецких офицера были выведены из строя: их били кто палкой, кто кулаками…

Толстый Муссолини занимает на запятках первое место. Другим пришлось потесниться. Злится регент Хорти. Он всю жизнь кричал о «короне святого Стефана». И вот вместо короны — запятки…

Венгрия кормит гитлеровскую ораву. Сами венгры живут впроголодь. Хорти приходится держать огромную армию против… венгров. В одном Будапеште десятки тысяч полицейских, шпиков, четыре жандармских полка. Где же тут завоевывать Россию?

Позади, на запятках, дрожит генерал Антонеску. Этот боится раскрыть рот — в Бухаресте немецкий наместник Киллингер. Киллингер приказывает, Антонеску выполняет. На хороших вагонах написано «фюр официрен» — для немецких офицеров. Румынских офицеров туда не пускают. В лучшие гостиницы Бухареста вход румынам запрещен. Казино в Констанце отдали немцам под гараж. Немцы получили «в аренду» нефтяные промыслы, железные дороги, заводы. Они захватили все банки. Они вывозят в Германию продовольствие. До войны содержание немецкой армии обходилось румынам в четырнадцать миллиардов — это половина румынского бюджета. Теперь румыны должны платить дань Гитлеру не только деньгами — кровью.

Каждый день сотни румынских солдат сдаются в плен. Напрасно румынские генералы стращают своих подчиненных. Напрасно сигуранца расстреляла на улицах города Яссы семьсот невинных — среди них женщин и подростков.

Что сказать о словацком президенте Тисо? В прекрасной стране, где слово «Россия» произносится всем народом благоговейно, сотня проходимцев, вроде Тука, Маха и компании, называет себя «правительством». Я знаю хорошо одного из них — словацкого Геббельса — директора пропаганды Тидо Гашпара. Это малоприметный литератор и высокоталантливый пьяница. Он не выходил из кабаков Братиславы. Лет десять тому назад ему пришла спьяна забавная мысль — выставить свою кандидатуру в парламент. Он раздобыл несколько тысяч крон и роздал их лакеям излюбленного им кабака и таперам десяти борделей. Он получил на выборах двадцать семь голосов: одиннадцать таперов, трое вышибал и тринадцать лакеев. Вот этот развеселый Тидо теперь предлагает словакам идти завоевывать Москву…

Едет барин. Дворня тихонько ворчит. Лакеи ссорятся между собой. Все эти прохвосты ненавидят друг друга. Хорти ворчит, что его обокрал Антонеску — поделили Трансильванию так, что Клуж оказался на самой границе, Антонеску обвиняет Хорти в разбое: помилуйте, венгры отхватили кусок румынской Трансильвании! Вдруг раздается вопль уголовника Павелича — только-только Гитлер установил «независимость» Хорватии, как Муссолини ворвался в эту «независимую» Хорватию и стал грабить. А Муссолини тоже в обиде — пять лет человек воюет, били его под Гвадалахарой, били на Эбро, били в Африке, били у Корчи, — словом, били повсюду, а ничего за побои не выдали… И рядом с ним скулит Тисо: венгры отобрали Кошицы!.. На запятках идет своя война.

Лакеи в душе ненавидят злого, маниакального барина. Но лакеи не устраивают революций. Лакеи тихонько плюют в спину, а когда барин поворачивается, услужливо сгибаются.

Я говорю о презренных людях — о Муссолини, Антонеску, Хорти, Тисо. Они заслоняют свои народы. Но народы — не лакеи. Народы, порабощенные немцами, умеют ненавидеть. Это — святая ненависть, и никогда мы не смешаем порабощенные гитлеровцами народы ни с их жалкими «правителями», ни с гитлеровской Германией.

Прекрасная Италия, страна, которую издавна любили русские — от Гоголя до Горького. Свободолюбивый итальянский народ, красные рубашки Гарибальди, край великих поэтов и художников. Можно ли смешать итальянский народ с лакеями Гитлера? История новой Италии началась с крика миланцев: «Вон немцев!» И скоро эти слова снова прокатятся от Альп до Калабрии.

Венгрия долго сражалась за свою свободу. Венгерские патриоты дрались против немецких насильников. Жива Венгрия Кошута. Жива Венгрия Петефи. Не могут гордые венгры стать ландскнехтами чванливых немецких пройдох и выскочек.

Русская кровь помогла некогда румынам освободиться от ига. Правящая клика держала хороший, трудолюбивый народ в темноте и в унижении. Но румынские крестьяне любят свою родину, свой язык. Они любят свободу. Шут Антонеску сказал Маниу: «Если Германия будет разбита, я застрелюсь». Лакей хочет театрально погибнуть вместе со своим барином. А румынский народ знает, что, когда Германия будет разбита, Румыния воскреснет.

Родная Словакия, край «будителей», край, где улицы носят имена Пушкина и Толстого; родина Кукучина, которого прозвали «словацким Гоголем»; страна радушных землепашцев и пастухов; страна чудесных писателей — Урбана, Илемницкого, Новомеского; пленная Словакия — она ждет часа, чтобы протянуть нам руку.

Неуютно на запятках у Гитлера. В страхе лакеи спрашивают: «Куда барин едет?» Геббельс отвечает: «Барин едет в Москву». Мелькают верстовые столбы, сожженные города и катакомбы — горы немецких трупов. А вот и убитые венгры. Вот мертвые румыны… Очередь за итальянцами… И Муссолини — он любит театральные изречения — шепчет полумертвому Хорти: «Барин едет не в Москву. Барин едет в могилу».

28 августа 1941 г.

<p>28 августа 1941 года</p>

Скуп язык военных сводок. Дважды в день страна узнает, что бои продолжаются на всем огромном фронте. Мы знаем, как тяжелы эти бои. Мы знаем, что немцы заняли ряд наших городов. Но мы не теряем бодрости. Слова, сказанные в первый день войны, — «победа будет за нами» — живы в сердце каждого советского гражданина.

Есть много симптомов, позволяющих нам с доверием ждать развязки. Сопротивление с каждым днем крепнет. Наша авиация на фронте начинает теснить немецкую. Наша артиллерия с первых дней войны показала свою силу. Повысилась насыщенность частей автоматическим оружием. В тылу врага растет партизанское движение. Противовоздушная оборона оградила Москву и Ленинград от варварского разрушения, задуманного гитлеровцами. На Смоленском направлении наши части ведут успешные контратаки. Нападение на Киев было дважды отбито, и враг отогнан от подступов к городу. На левом берегу Днепра наши части готовы отразить удар противника. Ленинград ощетинился, превратился в крепость, и, хотя враг еще далеко от его ворот, каждый ленинградец дышит суровым и живительным воздухом фронта. Потери германской армии исключительно велики. За два месяца немцы потеряли столько же, сколько за 1914–1915 годы. Их пугают зимние холода. А пока что зарядили дожди, а на проселочных дорогах в глине буксуют, вальсируют, падают немецкие машины. Немецкая мотопехота, пехота, которая не любит ходить пешком, может завязнуть…

Все это известно американцу из газетных телеграмм и обзоров. Я сегодня хочу указать на другой фактор — психологический, взглянуть на события глазами не стратега, но писателя.

Русский народ никогда не страдал национализмом. Нет ничего более далекого от русского сознания, чем национальное чванство, выразившее себя в песне «Дойчланд юбер аллее». Чужестранец не вызывал в нашей стране ненависти или презрения. Я думаю, что многие русские в годы мира даже не знали, насколько они привязаны к своей стране. Наш народ отличался миролюбием. Идея войны и ее атрибуты его мало увлекали. Тем поразительней патриотизм, родившийся в огне этого лета. Он лишен внешнего пафоса, он избегает больших слов, театральных жестов. В нем есть гордость.

Вчера я провел день с одним раненым пулеметчиком, Трегубовым. До войны он был веревочником, как его отец. Он любит свое ремесло, с удовлетворением говорит, что они в Смоленске вили самые лучшие веревки на экспорт. Голубые глаза, льняные волосы. В нем ясность, спокойствие. Он вышел из окружения и вынес свой пулемет. Возле Смоленска он защищал переправу через реку. Его жена и дочь были в Смоленске, он не знает, что с ними стало. К пулемету он относится любовно. Он мне сказал: «Я человек не злой, но когда я увидел, как гитлеровцы падают, — чуть не закричал от радости»…

Таких, как он, миллионы. Оборона родины — не лозунг, не фраза, это плотное, горячее чувство, связь человека с землей, с родителями, с детьми, с тысячами нежных воспоминаний, глубоких подробностей, о которых не расскажешь даже другу, но которые в ответственную минуту становятся самыми важными.

О врагах наш народ говорит: «немец», «фашист» — или даже еще короче: «он».

Несколько дней тому назад возле Смоленска к нашему командиру подошла крестьянка, старушка, говорит: «Товарищ командир, как мне — готовиться?» — «А куда тебе готовиться, бабушка?» — «Как куда? Если немец идет, я должна мой дом сжечь, удавить куриц…»

Когда-нибудь новый Толстой опишет эту старую крестьянку. Кто не знает, как привязаны крестьяне к своей избе, к своей корове!.. И вот они все бросают, жгут добро, чтобы оно не досталось врагу. В этой самоотверженности целого народа — залог победы.

<p>Ложь</p>

Есть испанская песенка:

Одни поют, что знают. Другие знают, что поют.

Гитлер знает, что он поет. Немцы поют, что знают. Они воспитаны на «эрзацах». Они носят ботинки из трухи, носки из стекла, шляпы из целлюлозы. Они едят мед, сделанный из опилок, сахарин, пудинги, приготовленные из таблеток. Они больше не различают подделки. Они не отличают правды от лжи. У них луженые желудки, слепые глаза и пустое сердце.

Придя к власти, Гитлер стал истреблять правду. Он заявил:

«Путем умной и неустанной пропаганды можно заставить народ верить во что угодно, в то, что небо — ад, или в то, что самое несчастное существование — райское».

Гитлер перевыполнил программу: он заставил немцев поверить в то, что гитлеровский ад — райское существование.

В 1933 году Гитлер поручил доктору Геббельсу создать «министерство пропаганды». Геббельс из-за своего карликового роста любит все «колоссальное» — огромные кабинеты, грандиозные диваны, картины во всю стену. Геббельс начал фабриковать колоссальную ложь.

Рецепт был составлен самим Гитлером:

«Чем проще вздор, которым мы наполняем наш обман, чем больше он рассчитан на примитивные чувства, тем успешнее результаты».

Ложь изготовляется для внутреннего употребления и на экспорт, военная и гражданская.

При германской армии существуют особые «роты пропаганды» — «РК». Они напоминают химические батальоны, которым поручены ядовитые газы. Такие роты состоят из разных взводов. Имеется, например, взвод художников, которые должны, как гласит инструкция, «без всякого воображения, с помощью ручных мольбертов, показывать ничтожество врагов и вдохновенное лицо германского солдата». Взвод радистов передает различные военные шумы, как-то: разрыв снарядов или шум танков, прерываемые истерическими выкриками: «Мы снова победили! Вот идут неисчислимые колонны пленных!»

По словам инструкции, составляемой Геббельсом, «РК» должны заниматься «активной пропагандой», а именно: «путем распространения ложных и деморализующих сведений сломить волю противника к сопротивлению». Это относится к пропаганде среди врагов Гитлера. В самой Германии роты «РК», согласно той же инструкции, должны «монтировать факты, в случае необходимости видоизменяя их, чтобы поддержать настроение немецкого народа». Что значит «видоизменять факты, монтируя их»? Это значит попросту врать. Нужно врать врагам. Нужно врать и своим.

Во время войны с Францией немцы устраивали радиопередачи, выдавая свои станции за французские; передавали ложные военные сведения; сообщали женам французских солдат, будто их мужья убиты на фронте; находя тело убитого командира, уверяли, что он сдался в плен и «высказался за Гитлера».

Французам они говорили, что ненавидят англичан, англичанам — что ненавидят французов. В передачах для Америки они прикидывались культурными людьми, пацифистами, говорили о культе семьи, даже цитировали Байрона и Шелли. А в это время СС покрывали самок и жгли книги.

Немецкие журналисты — это чиновники министерства пропаганды. Даже в мирное время они носили форму и подчинялись военной дисциплине. Каждый день Геббельс придумывает, о чем врать. Это сообщается в циркулярной форме всем газетам с пометкой «совершенно секретно».

В министерстве существуют разные отделы. В одном описывают зверства, в другом подбирают данные этнографического порядка, в третьем изготовляют лубки о непомерной храбрости немцев. Все это ежедневно выдается населению Германии в неограниченных дозах.

Перед захватом Чехословакии Геббельс приказал своим журналистам приналечь на «чешские зверства». Работало восемьдесят шесть журналистов. Вдруг оказалось, что мирные, добродушные чехи насиловали немок и пытали немцев. А гитлеровцы тем временем, ворвавшись в Богемию и Моравию, убивали чехов. Потом понадобились «польские зверства». Наконец обер-погромщики заявили, что погромы устраивают… евреи. Черным по белому они напечатали: «Погромы, устроенные евреями в Бромберге, Львове и Белостоке».

Другие писаки, с дипломами докторской степени, устанавливают, что немцы владели всем миром и что все страны, по существу, заселены немцами.

Вот несколько открытий этих господ. Марсель и Лион были древними германскими колониями. Испания — страна германской расы. Шекспир был немцем. Коперник был немцем. Кирилл и Мефодий выросли на немецкой культуре. Киевское княжество находилось в германской орбите. Индия по крови связана с Германией.

Для изображения немецкого героизма требуется посредственный журналист и четверть шнапса. Мы узнаем, что один немецкий летчик сбил триста восемьдесят английских самолетов, что возле Скутари шесть немецких солдат уничтожили сербскую дивизию и что три немецких солдата окружили советский батальон.

Имеются в министерстве и другие секции. В одной из них изготовляют корреспонденции и фотографии, показывающие, как жители захваченных немцами стран радуются захватчикам. Описывают лирически: «В Париже женщины кидали нам розы…», «В Салониках женщины целовали офицеров, давали солдатам вино», «В Смоленске жители, увидев наши танки, плакали от радости». Фотографии трюкованные. Вот как приготовили фотографию «немцы в Париже»: по мостовой идут гитлеровские солдаты, а толпа на тротуарах взята с фотографии, сделанной до войны, — парад на Елисейских полях. Кто расскажет берлинцам, что в Салониках люди кидались в море, только чтобы убежать от немцев, что они вошли в брошенный жителями Париж, что в Смоленске они нашли пустой город?

Война против Советского Союза вдохновила Геббельса. Этот колченогий выродок с заячьей губой день и ночь врет — на конвейере. Вот образцы его творчества:

«Берлин, 27 июля. После вчерашней бомбардировки Москва горит. Уничтожены восемьсот домов. Кремль представляет собой дымящиеся развалины. Разрушен Могэс. В Москве нет больше электричества и трамвай не работает».

«Берлин, 8 августа. Москва опустела. Половина министерств уже выехала в Горький, другая половина будет отправлена в Нижний Новгород».

Знать, что Нижний — это тот же Горький? Его учили не географии, а вранью. Что касается немцев, они все проглотят… Да и как проверить, сидя в Берлине, стоит Москва на месте или не стоит?

Берлинские кумушки, сидя в бомбоубежищах (с неба падают то английские бомбы, то советские), подбадривают друг друга: «У нас есть новое оружие». Да, у них есть «новое оружие» — это ложь, безнаказанная, беспримерная, беспардонная.

Когда обманывают ребенка — обидно, хочется прогнать обманщика. Но немцы не детки, это великовозрастные детины с линотипами и автоматами. Почему их обманывают? Потому что они хотят быть обманутыми. Им страшна правда. Вожак «гитлеровской молодежи» Бальдур фон Ширах сказал: «Лучше германская ложь, чем человеческая правда». А один из его выкормышей, ефрейтор Штампе, записал в дневнике: «Сегодня передавали по радио, что три миллиона русских окружены и мы их через неделю всех перебьем. Может быть — вранье, но во всяком случае приятно слушать…»

Они выросли на лжи, это их материнское молоко. Они лгут подчиненным. Они лгут начальникам. Они лгут за границей. Они лгут у себя дома. Они не могут не лгать. Когда они подписывают договор о дружбе, они прикидывают, куда бы кинуть бомбу. Когда они говорят о культуре, это значит, что через час они будут грабить, а через два вешать.

Спорить с ними? — Штыками. Опровергать их ложь? — Пулями.

29 августа 1941 г.

<p>Война нервов</p>

Во время первой мировой войны я был на Западном фронте. Я видел, как немцы штурмовали форты Вердена. Они шли рядами под огонь и падали. Вслед шли другие. Земля была покрыта немецкими трупами. Но каждый день новые полки шли в атаку. Они казались непоколебимыми. А потом настал день, и они не вышли из окопов. Они сидели как мертвые: их нервы не выдержали.

Это было осенью 1918 года — они перечисляли свои победы: «Мы в Брюсселе, мы в Белграде, мы в Бухаресте, мы в Киеве». И вдруг повернули с фронта домой: победители превратились в дезертиров. Главнокомандующий германской армией послал к союзникам парламентариев: он молил о перемирии.

Поразительна легкость, с которой немцы переходят от упоения к отчаянию, от самодовольства к самоуничижению, от педантизма к анархии. Все знают, что немцы аккуратны. Эта аккуратность доходит до безумия. В берлинских квартирах я видел на сахарнице надпись: «сахар», на выключателе указание «свет — вверх» (это у себя в комнате!). Когда немец путешествует, он везет зонтик в футляре, и на футляре написано «зонтик». Но от фанатичного порядка он легко переходит к полному беспорядку. В захваченных странах немцы ведут себя, как дикари: ломают, жгут, режут племенных коров, рубят плодовые деревья.

Как-то в Берлине была демонстрация гитлеровцев — года за два до воцарения Гитлера. Полиция разгоняла демонстрантов. Это происходило в парке. Убегая от полицейских, гитлеровцы бежали по дорожкам — они боялись помять газон: за это полагалось три марки штрафа. А теперь они с увлечением вытоптали пол-Европы.

Прошлым летом в Берлине я видел забавную сцену. Автомобилей в городе почти не было за отсутствием бензина. На людном перекрестке стояла толпа пешеходов. Мостовые были идеально пусты, но люди глядели на красный диск светофора и, как завороженные, не двигались. И вот этим сверхдисциплинированным немцам их командиры вынуждены ежедневно напоминать: нельзя напиваться до бесчувствия, нельзя терять в лесу пулеметы, как булавки, нельзя скидывать бомбы в болото, когда их приказано скидывать на город.

Они начали войну против нас с истерических восторгов. Они каждый день «уничтожали» Красную Армию. Они каждый день «ликвидировали» советскую авиацию. Нельзя было понять, как можно в третий или в четвертый раз «уничтожить» авиацию, которая уже была «уничтожена» за неделю до того. По радио они прерывали военные сводки кошачьими концертами: били в барабаны, дули в трубы, мяукали «гейль», пускали хлопушки. Теперь их дикторы меланхолически говорят: «Сопротивление красных растет».

На убитом ефрейторе Рузаме нашли три письма: он не успел их отправить. Первое письмо помечено 31 июля. В нем чувствуются первые сомнения:

«Прошло уже шесть недель, как мы находимся в чужой стране. Войну на востоке мы представляли себе иначе. Мы знали, что русские будут драться, но никто не предполагал, что они будут так отчаянно драться. Мы принимали участие в боях в районе Орши. Надеемся увидеть скоро русскую столицу. Тогда эта ужасная война кончится…»

Прошла всего неделя, и 5 августа ефрейтор пишет:

«У нас одно желание — скорее бы кончилась эта ужасная война! Если Москва падет, русские увидят безнадежность своего состояния. Но я думаю, что лучше было бы не начинать этой войны. Во всяком случае, то, что мы пережили в России, нельзя сравнить с Францией и Польшей. Здесь в любой день можно потерять жизнь…»

Прошел еще один день. Ефрейтор не потерял тогда свою жизнь. Он сел за письмо 6 августа. Но, видно, день был с переживаниями. Может быть, ефрейтор ознакомился с нашей артиллерией — ее немцы как-то особенно не любят. Во всяком случае, 6 августа он написал коротко:

«Вы интересуетесь, когда мы наконец-то будем в Москве. Теперь это дело затягивается — русские обороняются отчаянно».

Дело действительно «затягивается». Другой ефрейтор, Херберт, пишет брату: «Я могу тебе только сказать, что стоит больших нервов ездить по русским дорогам — отовсюду стреляют». Нервы гитлеровцев начинают пошаливать.

За семь дней ефрейтор Рузам скис. Мы должны глядеть на географическую карту. Мы должны глядеть и на календарь. Каждый день приближает гитлеровских неврастеников к развязке. Они придумали «войну нервов». Не они ее выиграют.

4 сентября 1941 г.

<p>Василиск</p>

Наши летчики везут немцам гостинцы. Иногда они берут не бомбы, а листовки. В листовках мы говорим немецкому народу: погляди, чем ты был и чем ты стал. Ты был народом Канта и Гете, Маркса и Гейне. Ты стал солдатом шулера Геббельса, бандита Геринга, сутенера Хорста Весселя. Ты был усидчивым тружеником и философом. Ты стал кочевником и убийцей. До Гитлера ты строил больницы и школы, заводы и музеи. С Гитлером ты разрушил заводы и музеи. С Гитлером ты разрушил Роттердам и Варшаву, Орлеан и Белград.

Тебе лгут, и ты лжешь: ты повторяешь ложь твоих господ. Тебе дают клейкую жижу из опилок и говорят, что это — мед. Ты морщишься, но ешь. Тебе разрешают случаться, как племенному быку, и говорят, что это — любовь. Ты работаешь и ты умираешь ради магнатов Рура, ради прусских помещиков, ради банды хапунов. Тебя уверяют, что это — «социализм». Ты самодовольно пыхтишь и повторяешь на всех перекрестках Европы: «Я национал-социалист».

Спроси господ Феглера и Круппа, сколько они заработали на войне. Химический трест «16» с начала войны увеличил выпуск акций на сорок три миллиона. Трест «AEG» увеличил свой капитал на сорок миллионов. Два миллиона убитых или покалеченных немцев — с каждого убитого, с каждого покалеченного акционеры «IG» или «AEG» получили по двадцать марок чистоганом. Спроси Геринга, сколько он заработал на народном горе. Он не ответит. Но финансовый инспектор Бразилии ответил за него: у Геринга в бразильском банке миллион двести пятьдесят тысяч долларов. Ты думаешь, что ты воевал во Франции, чтобы освободить эльзасцев? Нет, ты воевал потому, что концерну Рехлинга нужны были заводы и копи Франции. Ты думаешь, что ты захватил Чехословакию, чтобы спасти судетов? Нет, «Германскому» и «Дрезденскому» банкам захотелось присвоить банки Чехословакии.

Каждый день в Германии умирают от голода дети. Картофельная кожура стала основой питания. Работницам снятся булки. Они не смеют и во сне мечтать о масле. Но каждый день магнаты Круппа переводят в Бразилию и Аргентину награбленные миллионы. Роскошно живут Круппы и Феглеры. Геринг тратит на своих охотничьих собак сотни тысяч марок. Его кобели едят лучше, чем немецкие рабочие. Ты называешь это «социализмом»? Глупец, ты повторяешь чужую ложь. Ты был народом-диалектиком. Ты стал солдатом-попугаем.

У немецких помещиков огромные поместья. На них работают тысячи батраков. Фельдмаршал фон Браухич называет себя скромно «хуторянином». У этого хуторянина три тысячи га пахотной земли. Его батраки едят пустую похлебку и спят в нетопленых бараках. Таков «социализм» Гитлера.

Немецкие капиталисты хотят овладеть нефтью Баку, пшеницей Украины, нашим марганцем, нашей сталью, нашим лесом. Они говорят себе: это — «крестовый поход». Значок свастики, похожий на спину паука, они называют «крестом», разбойный набег — «крестовым походом». Они лгут, и они научили тебя лгать. Им нужна бакинская нефть. Твоим офицерам хочется получить по сто га нашего чернозема или должность гаулейтера в России: они воюют, чтобы грабить. Да и ты к нам пришел с мешком для добычи. Стыдно читать письма немецких женщин. Все они просят своих мужей прислать им меховые манто, чулки или украинское сало. Они стали соучастницами гигантского грабежа. Ты говоришь после этого о рыцарстве гитлеровской Германии? Лучше молчи!

Ты говоришь о «новом порядке» в Европе? Спроси, что думают о тебе французы и поляки, норвежцы и сербы. Тебя повсюду ненавидят. Ты стал пугалом народов.

Ты говоришь о культуре, но ты погрузил свою страну, а потом захваченную тобой Европу в ночь. Ты воскресил пытки средневековья. Ты несешь народам кнут и виселицу.

Ты не хочешь знать, кто ты. Но ты должен это знать. Ты должен понять, что ты слышишь ложь, говоришь ложь, ешь ложь и ложью дышишь. Сосчитай, сколько твоих знакомых уже убито в России. Пока ты еще можешь их сосчитать. Потом тебе придется считать уцелевших. Кто автор братских могил на полях Белоруссии и Украины? Твои господа. Посмотри — кругом тебя развалины. Что стало с Кельном? с Гамбургом? с Дюссельдорфом? Как выглядит главная улица Берлина — Унтер ден Линден? Если ты не научился понимать человеческие слова, слушай язык фугасок. Почему разрушаются немецкие города? Потому что Гитлер — это война, потому что Гитлер послал своих летчиков на Лондон и на Ковентри, на Москву и на Ленинград. Ты получаешь за разрушенные дома. Ты получаешь за пролитую кровь. Ты получил до сих пор только задаток. Но ты получишь все сполна.

Вот что говорят наши листовки немецким солдатам.

В древности люди считали, что существует мифический зверь василиск. По описанию Плиния, василиск — ужасен. Когда он глядит на траву, трава вянет. Когда он заползает в лес, умирают птицы. Глаза василиска несут смерть. Но Плиний говорит, что есть средство против василиска: подвести его к зеркалу: гад не может выдержать своего собственного вида и околевает.

Фашизм — это василиск. Он несет смерть. Он не хочет взглянуть на самого себя. Германия боится зеркала: она завешивает его балаганным тряпьем. Она предпочитает портреты чужих предков. Но мы ее загоним к зеркалу. Мы заставим немецких фашистов взглянуть на самих себя. Тогда они сдохнут, как василиск.

Кидайте бомбы, товарищи летчики! Кидайте и листовки… Гитлеровцы не уйдут от фугасок. Они не уйдут и от зеркала.

19 сентября 1941 г.

<p>Пауки в банке</p>

Солдат Рудольф Ланге немецкого мотополка был образцовым гитлеровцем. Найденный на его трупе дневник — это автопортрет фашиста. Дневник начинается за десять дней до войны. У Ланге болит нога. Он жалуется: «Пальцы распухли. Унтер-офицер Функе и ефрейтор Барч травят меня, считают, что я симулирую. Но я еще доберусь до этих подлецов!» 19 июня гитлеровцам сообщают, что предстоит набег на русскую землю — в перспективе жареные куры и Железные кресты. Нога все еще болит, но Ланге боится опоздать на грабеж: «Наш фельдфебель позвал меня и сказал, что я должен остаться из-за ноги. Остаться! Ни за что!»

Еще войны нет. Еще они стоят в польском городе Модлине, но у Рудольфа боевой зуд. Он пишет: «Прибыл с товарищами по оружию в грязное гнездо, теперь, во всяком случае, принадлежащее Германии. Приятнее всего было бы расстрелять этот сброд. Я никогда не думал, что могут существовать такие истощенные субъекты. Когда видишь поляков, охота берет потянуть за курок. Ну, погодите, мы еще до вас доберемся!»

19 июня вечером лейтенант Биндер читает солдатам воззвание фюрера. Ланге в восторге. Он пишет: «В приказе нашего дивизионного командира говорится, что цель похода — Москва! Ура! Настроение у нас задорное. Над слезами мы смеемся».

22 июня Ланге пишет: «Большое разочарование. Мы представляли себе наступление иначе». Откуда этот минорный тон? Ланге объясняет: «Мы увидели могилы первых немецких солдат».

На следующий день вояка беседует с Вилли. Он пишет: «Этот разговор меня поразил. Необходимо распространить политическое просвещение даже с применением насильственных мер». После этого следует непосредственно: «Проходя через местечко, я принял участие вместе с Вальтером в очистке магазинов. Захватили кое-что в машину».

26 июня у Рудольфа приятный день. «Противник прячется в необозримых лесах и ведет оттуда партизанскую войну. Привели пойманных партизан. По отношению к ним не может быть пощады. Партизан заставили выкопать для себя могилу. Мы равнодушно проехали мимо и поставили наши машины на кладбище. Проклятая немецкая гуманность здесь не у места. Я должен развить эту мысль перед всеми во взводе. Мне отвечают: «Будет еще много боев. Тебе это надоест по горло».

Итак, день был прекрасный: Ланге насладился зрелищем белорусских крестьян, которые копали себе могилу. Ночь несколько огорчила Рудольфа. Унтер-офицер Кравинкель, Герд Фюрст и Леппаш хотели, чтобы Ланге чистил пулемет. А Ланге хотелось спать. После чего унтер-офицер Кравинкель «нарочно наступил на больную ногу» Ланге. Рудольф взвыл и записал: «Этот инцидент характерен для нашего взвода. Здесь дело не в нападках, которым я подвергался, а в том, что командование, организация и, к сожалению, даже товарищи — свиньи. Величайшие свиньи! При свисте пуль все теряют свои маски, и у каждого в глазах ярко светится эгоизм. Неспособность офицеров настоять на своем привела к тому, что наш взвод, еще недавно стоявший на высоте, превратился в разнузданную и ни на что не годную толпу. Недостает духа, который спаял бы нас воедино. Местность становится все более опасной. О приличном сне в машине не приходится думать. Один наступает на другого, и все ругаются».

Ланге попадает в Барановичи. До него прошла немецкая мотоколонна. Он пишет: «Жутко выглядит разоренный город». Потом он отмечает, что по дороге из Мира в Столбцы они видят только развалины. Ланге философствует: «Мы не ощущали никакого сострадания, но лишь колоссальную волю к уничтожению. У меня руки чесались пострелять из моего пистолета по толпе. Скоро придут СС и выкурят всех. Мы боремся за величие Германии. Немцы не могут общаться с этими азиатами, русскими, кавказцами, монголами».

Ланге находится во взводе, составленном из отборных головорезов, но он меланхолично замечает: «Мне больно, что мое воодушевление не находит себе отклика у товарищей. Напрасно я задаю себе вопрос: зачем же они добровольно записались в боевую часть?»

Эти гитлеровские «добровольцы» не чересчур храбры. Ланге пишет: «Когда я, переутомленный, наконец-то заснул, меня снова разбудили товарищи, боящиеся партизан и напуганные выстрелами. Возбуждение в машине достигло апогея, когда Герд стал меня дразнить. Экельман был на часах, его охватывал ужас при каждом шорохе».

Несется машина по дороге. В ней сидят гитлеровцы. Они дрожат от страха. Они боятся сосен и берез. И они грызутся друг с другом: пауки в банке.

Утешился Рудольф Ланге в местечке Круско: «Сначала у меня не было охоты идти за добычей, но, кончив бульварный роман, я тоже начал обыскивать покинутые дома. Двери мы взламывали ломами и топорами. Мы дошли до околицы деревни — я держал все время оружие наготове. Я собрал по три яйца с каждого дома».

И вот наступает то, о чем так мечтал бравый Ланге, — первый бой. Ланге вначале замечает: «Питание стало скудным.

Вдруг зажужжали русские самолеты». На следующий день: «Лейтенант Лодтнер отказался наступать — наступление отправило бы всех нас в райскую обитель и не имело никаких шансов на успех. Противник оказывает упорное сопротивление».

Наконец Ланге пишет: «Я должен сказать, что наш взвод не выдержал поставленного испытания. Час назад я не сказал бы этого, но теперь все ясно. Плохой сон в течение последних недель, скудная еда, старая рознь в нашем взводе и непривычное напряжение нервов привели к развалу взвода. Мы думали, что мы сможем подъехать к объекту на машине, внезапно атаковать врага, получить Железный крест и уехать. А случилось иначе… Но не моя задача укреплять в роте политические установки, любовь к фюреру и воодушевление».

Еще недавно Рудольф Ланге считал, что укреплять любовь к фюреру именно его задача. Но вот прошло всего двадцать дней, и взвод развалился. Лейтенант Лодтнер собирает солдат и грозит им полевым судом. Ланге уверяет, что виноват во всем Экельман, который струсил. Экельман обвиняет Ланге. Унтер-офицер Кравинкель обвиняет обоих. А лейтенант Лодтнер — всех. 19 июня, узнав о предстоящем походе, Ланге писал: «Боже, благодарю тебя, что ты создал меня немцем!» 12 июля Ланге скулит: «Все потеряно, зачем я родился?..» Нечего сказать, герой! Человеконенавистники. Пауки в банке.

20 сентября 1941 г.

<p>23 сентября 1941 года</p>

Немцы наступают на Ленинград. Пушкин переходит из рук в руки. Идут бои на побережье залива, на берегу Невы, в пригородах Ленинграда.

Немцы несут большие потери. На старшем ефрейторе Габеле нашли неотправленное письмо: «Россия. На пути в Петербург. Ночью заморозки. Нет ни шинелей, ни одеял. Я сказал бы, что мы замерзнем, если бы верил, что мы переживем огонь русских…»

Немцы пытаются устрашить Ленинград воздушными бомбардировками: по пяти, по восьми в день. Предписание Ленинградского совета, расклеенное сегодня на стенах города, предлагает ресторанам, парикмахерским, баням и другим коммунальным заведениями не прерывать работы при воздушных тревогах.

Вчера три бомбы упали в Неву. Мальчишки ловили оглушенную рыбу. Слышны морские орудия. Осень наступила до срока. Холодно, моросит. Повсюду баррикады, рвы. Вокруг города, несмотря на сильный артиллерийский огонь неприятеля, ленинградцы строят укрепления.

Ополченцы сражаются рядом с красноармейцами. В отряде Кировского завода шесть друзей как бы символизируют братство народов: русский Ерунов, белорус Лешко, начальник цеха эстонец Гмино, слесарь еврей Окунь, бригадир украинец Голенко, поляк Вексель.

Академик Банков продолжает работать над металлургическим исследованием. Композитор Шостакович заканчивает Седьмую симфонию.

А вздыбленные кони из бронзы как будто прислушиваются к близящимся раскатам орудий.

<p>Жизнь и смерть</p>

Адъютант генерала Гудериана, лейтенант Горбах, был убит в боях возле Погара. В кармане лейтенанта нашли неотправленное письмо. Рядом с пустым бахвальством («через десять дней мы сомкнем кольцо вокруг Москвы в Туле») в письме имеются ценные признания. Лейтенант пишет:

«Вы спрашиваете, какого я мнения о русских. Могу только сказать, что их поведение во время боя непостижимо. Не говоря о настойчивости и хитрости, самое примечательное у них — это невероятное упрямство. Я сам видел, как они не двигались с места под сильнейшим артиллерийским огнем. Брешь тотчас заполнялась новыми рядами. Эта звучит неправдоподобно, но я это видел часто своими глазами. Это — продукт большевистского воспитания и большевистского мировоззрения. Жизнь отдельного человека для них ничто, они ее презирают…»

Немецкий лейтенант прав, говоря о беспримерной храбрости наших людей, об их священной стойкости, которую он именует «упрямством». Но не дано гудериановскому адъютанту понять душу наших людей. Он смеет рассуждать о человеке! Да в его Германии нет людей, там только машины, автоматы, роботы. А наши бойцы — живые люди. Один не похож на другого. Позади у каждого своя молодость, свое тепло, своя любовь. Но всех нас вяжет в одно любовь к свободе, привязанность к родине, чувство человеческого достоинства. Мы знаем, что такое настоящая жизнь, жизнь во весь рост, жизнь в полный голос. Эта жизнь настолько прекрасна, что ради нее каждый боец готов отдать свою жизнь.

Против нас идут кавалеры черепа. От них веет могильным тленом. И вот один из этих служителей смерти говорит, что мы презираем жизнь. Слепец, он видел, как русские идут в бой, он видел, как русские не боятся огня, и он не понял одного: не жизнь мы презираем — смерть. И, если будет нужно, каждый из нас примет смерть ради жизни, ради счастья наших детей, ради чести нашей земли.

В суровые дни испытаний, глядя смерти в глаза, мы присягаем на верность живой жизни.

23 сентября 1941 г.

<p>Каннибалы с погонами</p>

Генерал Кюблер, командир 49-го горно-армейского корпуса германской армии, прославил себя варварским разгромом Винницы. Теперь генерал предстал перед нами в новом свете. Этот гуманист рассуждает о том, что надлежит делать с советскими ранеными, попавшими в немецкие руки. Генерал выражается сухо и абстрактно:

«Медицинская помощь раненым русским пленным оказывается только при условии, если в наличии имеются в достаточном количестве лекарства и перевязочные средства, с учетом своих собственных потребностей на дальнейшее время и возможности подвоза санитарного имущества. Запрещается перевозить русских раненых к перевязочным пунктам в машинах санитарных частей».

Приказ достаточно ясен. Ты хочешь перевязать русского? Стоп! У нас перевязок заготовлено всего на три месяца, нужно их беречь для своих. Русские обойдутся и без перевязок. Ты собирался везти раненых на грузовике? Ни в коем случае. Горючее нам нужно для другого. А русские могут умирать и здесь.

Каннибалы с генеральскими погонами, они не едят человечины, нет, они едят кур, а потом пишут приказы об умерщвлении раненых. Они смеют помечать свои госпитали знаком красного креста. Не краснея, они говорят о женевской конвенции. Но захваченных раненых они присуждают к медленной смерти: пусть их расклюют птицы, пусть их загрызут собаки… Практичные немцы берегут свою бязь — она им пригодится, чтобы перевязывать искалеченных гитлеровцев в 1942 году. Да и бязь не их, бязь краденая и лекарства краденые. Но краденый хлороформ они прячут, как золото, — раненый пленный для них не человек.

Пусть прочтут все бойцы приказ людоеда Кюблера. Пусть они еще сильней стиснут зубы. Мы припомним все, когда настанет час расплаты. Мы не забудем о наших товарищах, оставленных без помощи гитлеровскими «санитарами» — мясниками — иначе их не назовешь.

Пусть прочтут приказ людоеда наши санитары и носильщики. Об их мужестве говорят советские матери и советские жены. Кто не унесет раненого товарища от палачей? Спасти товарища — это спасти себя. Спасти товарища — это спасти родину.

24 сентября 1941 г.

<p>25 сентября 1941 года</p>

Я родился в Киеве на Горбатой улице. Ее тогда звали Институтской. Неистребима привязанность человека к тому месту, где он родился. Я прежде редко вспоминал о Киеве.

Теперь он перед моими глазами: сады над Днепром, крутые улицы, липы, веселая толпа на Крещатике.

Киев звали «матерью русских городов». Это — колыбель нашей культуры. Когда предки гитлеровцев еще бродили в лесах, кутаясь в звериные шкуры, по всему миру гремела слава Киева. В Киеве родились понятия права. В Киеве расцвело изумительное искусство — язык Эллады дошел до славян, его не смогла исказить Византия. Теперь гитлеровские выскочки, самозванцы топчут древние камни. По городу Ярослава Мудрого шатаются пьяные эсэсовцы. В школах Киева стоят жеребцы-ефрейторы. В музеях Киева кутят погромщики.

Светлый пышный Киев издавна манил дикарей. Его много раз разоряли. Его жгли. Он воскресал. Давно забыты имена его случайных поработителей, но бессмертно имя Киева.

Здесь были кровью скреплены судьба Украины и судьба России. И теперь горе украинского народа — горе всех советских людей. В избах Сибири и в саклях Кавказа женщины с тоской думают о городе-красавце.

Я был в Киеве этой весной. Я не узнал родного города. На окраинах выросли новые кварталы. Липки стали одним цветущим садом. В университете дети пастухов сжимали циркуль и колбы — перед ними открывался мир, как открываются поля, когда смотришь вниз с крутого берега Днепра.

Настанет день, и мы узнаем горькую эпопею защитников Киева. Каждый камень будет памятником героям. Ополченцы сражались рядом с красноармейцами, и до последней минуты летели в немецкие танки гранаты, бутылки с горючим. В самом сердце Киева, на углу Крещатика и улицы Шевченко, гранаты впились в немецкую колонну. Настанет день, и мы узнаем, как много сделали для защиты родины защитники Киева. Мы скажем тогда: они проиграли сражение, но они помогли народу выиграть войну.

В 1918 году немцы тоже гарцевали по Крещатику. Их офицеры вешали непокорных и обжирались в паштетных. Вскоре им пришлось убраться восвояси. Я помню, как они убегали по Бибиковскому бульвару. Они унесли свои кости. Их дети, которые снова пришли в Киев, не унесут и костей.

«Отомстим за Киев», — говорят защитники Ленинграда и Одессы, бойцы у Смоленска, у Новгорода, у Херсона. Ревет осенний ветер. Редеют русские леса. Редеют и немецкие дивизии.

Немцы в Киеве — эта мысль нестерпима. Мы отплатим им за это до конца… Как птица Феникс, Киев восстанет из пепла. Горе кормит ненависть. Ненависть крепит надежду.

<p>Пожаловал барин…</p>

Некоторые думали, что немцы привезут с собой русских помещиков. Плохо они знают гитлеровскую породу: герр хапун не то что краденой земли, он даже краденой булавки никому не отдаст. В русскую деревню Отрадное пожаловал барин — граф Кермер. Об этом нас известил приказ 38-го немецкого мотоциклетного батальона 18-й дивизии. В приказе сказано:

«На основании приказа верховного командующего армией я постановляю, что выполнение указанных мероприятий в подчиненной мне области должно быть обеспечено находящимися в данной области войсками.

Сельскохозяйственными офицерами назначаются:

Лейтенант Маттерн (мотоциклетный батальон) — его ведению подлежат селения Мелехово, Кузьмичино, Митнево, Клевцы.

Лейтенант граф Кермер (разведывательная группа 18-й дивизии) — его ведению подлежат селения Тимошино, Отрадное.

Сельскохозяйственные офицеры устанавливают связь с доверенными старостами, которым указывают, какие работы должны быть немедленно выполнены. Чрезвычайно важно, чтобы урожай был собран без остатка и чтобы были проведены осенние посевы.

Указания о поставках и выдаче хлеба последуют позднее.

Колхозы сохраняются как хозяйства. Стремлению крестьян к разделу земли должен быть дан отпор. Крестьян следует поучать, разъяснив им, что колхозная система, как большевистская, отменяется. Однако на земле бывших колхозов будет вестись крупное хозяйство. Ничего другого не может быть. Каждый крестьянин обязан работать на общем дворе. За свою работу он будет получать через известные промежутки времени сельскохозяйственные продукты или плату.

Для поддержки сельскохозяйственных офицеров коменданты селений назначают особо подходящих унтер-офицеров, которые осуществляют непосредственный надзор за работами и докладывают сельскохозяйственному офицеру об успехах в работе или о случаях саботажа, нежелания работать и т. д. На доверенного старосту должна быть возложена ответственность за проведение всех работ. Его нужно всемерно поддерживать против его односельчан.

Кунерт».

Лейтенант Маттерн и граф Кермер — вот новое столбовое дворянство: им раздают русские угодья. Они получат не только русский чернозем, но и русских крепостных. В 1861 году в России, под давлением народа, было уничтожено крепостное право. В 1941 году Гитлер его восстанавливает. Унтер-офицеры («особо подходящие») с плетками будут следить за ходом работ. «А через известные промежутки времени» граф Кермер будет швырять своим крепостным вершки от картошки и корешки от пшеницы. Для нерадивых — порка на конюшне. Для девушек — графская постель. Для недовольных — гитлеровская виселица.

Барин пожаловал к нам: repp граф Кермер. Хорошо бы устроить социалистическое соревнование — кто первый уложит этого сиятельного разбойника.

26 сентября 1941 г.

<p>Киев</p>

На войне нужно уметь переносить горе. Горе питает сердце, как горючее — мотор. Горе разжигает ненависть. Гнусные чужеземцы захватили Киев. Это — горе каждого из нас. Это — горе всего советского народа.

Его звали «матерью русских городов». Он был колыбелью нашей культуры. Когда предки гитлеровцев еще бродили в лесах, кутаясь в звериные шкуры, по всему миру гремела слава Киева. В Киеве родились понятия права и справедливости. В Киеве расцвело изумительное искусство, славянская Эллада. Берлинские выскочки, самозванцы топчут сейчас древние камни. По городу Ярослава Мудрого шатаются пьяные эсэсовцы. В школах Киева стоят жеребцы-ефрейторы. В музеях Киева бесчинствуют погромщики Гитлера.

Киев был светлым и пышным — он издавна манил к себе голодных дикарей. Его много раз разоряли. Его жгли. Он воскресал из пепла. Давно забыты имена его случайных поработителей, но бессмертно имя Киева.

Здесь кровью были скреплены судьба России и судьба Украины: истоки одной реки, корни одного леса. И теперь горе украинского народа — горе всех советских людей. В избах Сибири и в саклях Кавказа женщины с тоской думают о городе-красавце.

Мы помним героев Киевского арсенала — это были первые бои за свободу. Бури революции освежили Киев. Я был там этой весной. Я не узнал родного города. На окраинах выросли новые кварталы. Липки стали одним цветущим садом. В университете дети пастухов сжимали циркуль и колбу — перед ними раскрывался мир, как раскрываются поля, когда смотришь вниз с крутого берега Днепра.

Настанет день, и мы узнаем изумительную эпопею защитников Киева. Каждый камень будет памятником героям. Ополченцы сражались рядом с красноармейцами, и до последней минуты в немецкие танки летели гранаты, бутылки с горючим. Подступы города залиты вражеской кровью. В самом сердце Киева, на углу Крещатика и улицы Шевченко, гранаты впились в немецкую колонну. Настанет день, и мы узнаем, как много сделали для защиты родины защитники Киева. Мы скажем тогда: они потеряли сражения, но они помогли народу выиграть войну.

Сожмем крепче зубы. Немцы в Киеве — эта мысль кормит нашу ненависть. Мы будем за многое мстить, мы отомстим им и за Киев. В восемнадцатом году они тоже гарцевали по Крещатику. Их офицеры тогда вешали непокорных и обжирались в паштетных. Вскоре им пришлось убраться восвояси. Я помню, как они убегали по Бибиковскому бульвару. Тогда они унесли свои кости. Их дети не унесут и костей.

Отомстим за Киев, думают защитники Одессы. И вот гибнут вражеские дивизии, кочующие возле Южной Пальмиры. Отомстим за Киев, повторяют отважные ленинградцы. И вот гремят морские орудия, идут в штыки кировцы, враг истекает кровью. Отомстим за Киев, твердят бойцы у Новгорода, у Смоленска, у Херсона. И падают сраженные насильники. Ревет осенний ветер. Редеют русские леса. Редеют и немецкие дивизии.

Когда убивают любимого командира, с сухими глазами идут в бой бойцы: отплатить врагу. Когда гитлеровцы сжигают дом, колхозники берут топоры и уходят в лес: отплатить врагу. Они осквернили Киев. Мы отплатим им за это — до конца, чтобы дети их детей суеверно дрожали при одном имени — «Киев».

Мы освободим Киев. Вражеская кровь смоет вражеский след. Как птица древних Феникс, Киев восстанет из пепла, молодой и прекрасный. Горе кормит ненависть. Ненависть крепит надежду. Сомкнем ряды. Нам есть за что драться: за Родину, за наш Киев.

27 сентября 1941 г.

<p>(Советским детям)</p>

Советские дети временно занятых немцами районов!

Настали суровые дни. Теперь не до игр. Я говорю с вами, как со взрослыми. Будьте сильными, дети!

Германия напала на нас внезапно, она долго готовилась к разбойному набегу. Она собрала большие силы. Ей удалось занять наши западные области. Но немцы заплатили за это дорогой ценой — их лучшие дивизии перебиты.

Война — дело трудное и сложное. Приходится иногда отдавать врагу города и села. Тяжело было нашим бойцам оставлять Минск, Смоленск, Киев, Харьков, но армия должна думать об одном: как одержать последнюю победу.

С каждым днем немцы слабеют, с каждым днем растет наша сила. С дальних окраин нашей необъятной родины идут на запад все новые и новые дивизии. Мощные заводы Урала и Сибири изготовляют каждый день все новые и новые самолеты, танки, орудия. Мы одержим последнюю победу. Мы прогоним гитлеровцев. Ребята, не падайте духом! Мы вернемся.

Вы росли для хорошей, свободной жизни, и вы увидите хорошую, свободную жизнь. За ваше счастье сражаются ваши отцы и старшие братья. Будьте достойны их!

Гитлеровцы хотят вас обмануть. Они хотят вырастить из вас рабов. Не верьте ни одному их слову. Знайте, что каждый фашист — лжец.

Они вам скажут, что они выиграли войну, — не верьте. Это ложь. Более двух лет Гитлер воюет. Он захватил много чужих стран, но победы он не добился. Он говорил, что займет скоро Лондон. Это было прошлым летом. Англичане ответили: «Попробуйте, мы вас ждем. Рыбы в море вас тоже ждут». Немцы испугались. Они начали бомбить Лондон, бомбили днем и ночью. Но англичане не сдались. Тогда, обезумев, гитлеровцы бросились на нас.

Каждый день английские летчики бомбят Западную Германию, уничтожают заводы, порты, мосты. Теперь наши летчики бомбят Восточную Германию. А Берлин бомбят то советские, то английские летчики: скидывают на гитлеровское гнездо огромные бомбы. Мы уже встретились с англичанами в немецком небе. Скоро мы с ними встретимся на немецкой земле.

Против немцев флот Великобритании. Германия окружена. У немцев мало бензина, мало каучука, мало меди. У них мало хлеба, они живут впроголодь. Вы видели, как они накидываются на еду, — это голодные крысы.

Против гитлеровцев Америка. Там гигантские заводы работают круглые сутки — изготовляют самолеты и вооружение для Англии и для Советского Союза. На море немцев не видно — они боятся высунуть нос из портов. Транспорты идут свободно из Америки в английские и советские порты.

Против немецких фашистов вся Европа. Я был в Париже, когда туда пришли гитлеровские бандиты, я видел, как их ненавидят французы. Их ненавидят и другие порабощенные народы: чехи, поляки, югославы, бельгийцы, голландцы, норвежцы, греки. Вот сколько у немцев врагов. Повсюду в захваченных странах сражаются партизаны, нападают на немецкие посты, спускают с откосов эшелоны. Крестьяне уничтожают хлеб и скот, чтобы не досталось добро насильникам. Рабочие ломают станки, изготовляют негодные моторы.

Против гитлеровской Германии наша Красная Армия и весь наш великий народ. Вот уже около шести миллионов гитлеровцев убито или искалечено на нашей земле. Много тысяч немецких самолетов сбито. А сколько уничтожено немецких танков! Наша артиллерия хорошо работает — немцы очень ее не любят, они еще пробуют наступать, но они уже чувствуют, что их песенка спета.

Они говорят, что разрушили Москву. Я пишу это в Москве. Из моего окна видна улица — идут трамваи, троллейбусы. Открыты все магазины. Работают кино и театры. Много раз немецкие самолеты пробовали прорваться к Москве. Их встречают наши истребители, наши зенитки. Сотни бомб немцы покидали вокруг Москвы на леса, на болота. В Москве они разрушили десятки домов. Но москвичей этим не запугаешь. Наша столица живет кипучей жизнью.

Вы видели, что несут гитлеровцы нашему народу. Они чванливы, они гордятся тем, что они немцы. Они презирают другие народы. Они хотят быть первыми, взять палку и командовать. Я был у них в Берлине во время войны. Они одичали. У них теперь нет ни писателей, ни настоящих театров. Они сожгли лучшие книги. Это дикари. Они жестокие люди. Гитлер сказал прямо, что человеку лучше жить без совести. Так они и живут. Это бессовестные люди. Грабят другие страны, повсюду разрушают города, библиотеки, больницы, школы. Своих детей они растят для одного: для солдатского ремесла. Для них дети — это пушечное мясо. Но история не может повернуть вспять. Не может человечество вернуться к дикарским временам. Скоро уже наша армия и народы всего мира уничтожат этих бешеных волков.

Не верьте ни одному гитлеровскому слову. Если с вами говорят немцы или люди, которые продались немцам, знайте, что они врут, не верьте их листкам, они написаны русскими буквами, но писала их немецкая рука.

Русские дети, помните, что вы — русские. Не быть вам под немцами.

Украинские дети, помните, что вы — украинцы, не быть вам под немцами.

Белорусские дети, помните, что вы — белорусы, не быть вам под немцами.

Еврейские дети, помните, что вы — евреи, не быть вам под немцами.

Советские дети! Помните, что вы — граждане великого и свободного государства. Не быть вам под Гитлером.

Будьте стойкими, ребята! На вас с надеждой и с гордостью смотрит наша необъятная родина. Вы оказались на опасном посту. Когда мы вернемся, мы прославим вашу отвагу.

Ваши отцы, ваши братья сражаются за освобождение родины. Одни — в рядах Красной Армии, другие — в партизанских отрядах. Ребята, помните, что они сражаются за вас, не отрекайтесь от них! Не отрекайтесь от родины! Стыдите трусов! Поддерживайте слабых! Помогайте сильным!

Мы знаем о героических подвигах детей в захваченных немцами областях. Мы помним их имена. Мы видим, что часто дети дают пример взрослым.

Когда мы победим, перед вами раскроются все двери.

Вы будете писателями, или летчиками, или актерами — кто кем захочет. Счастливой жизнью заживет наш народ. Для этого нужно победить.

Кто верит в победу, тот помогает победе. Мы от вас отрезаны — между нами немецкие штыки, но слушайте: вот ветер подул с востока, вот пролетел над вами советский самолет — это родина шлет вам привет. Мы вас помним, мы в вас верим.

Мужайтесь, дорогие ребята! Будьте верными друзьями! Мы вернемся!

(Сентябрь — октябрь 1941 г.)

<p>Де Голль</p>

Прошлым летом я сидел в пустом, мертвом Париже перед радиоприемником. Из Бордо передавали старческое бормотание Петэна и суетливый лай Лаваля — первый вор Франции, как всегда, хапал и, как всегда, говорил о благородстве. Десять миллионов беженцев метались по вытоптанным полям. Агонизировала брошенная всеми французская армия.

Я слушал смутный гул радио. С улицы доносился топот: это по древним улицам Парижа бродили табуны гитлеровцев. И вдруг донесся мужественный голос:

«Я, генерал де Голль, призываю всех французов продолжать сопротивление. Летчики, ко мне! Ко мне, моряки! Ко мне, молодая Франция! Дряхлый маршал подписал позорное перемирие. Франция его не подписала. Франция продолжает войну, и Франция победит».

Полковник де Голль первым во Франции понял роль авиации и танков. Он написал две книги о современных методах войны. Он требовал реорганизации французской армии.

Старые генералы считали его безумцем. Линия Мажино была тем песком, в который зарывали головы страусы французского генштаба. Почтенные генералы жили славой прошлого. Они смеялись над словами полковника де Голля.

В роковой май 1940 года полковник де Голль показал себя храбрым солдатом. Он организовал третью танковую бригаду и двинул ее навстречу врагу. Неделю спустя, когда началась Фландрская битва, де Голль требовал, чтобы его послали к Амьену. Капитулянты сделали все, чтобы потерять битву. Они держали в тылу танки и орудия.

Настал час развязки. Де Голль вместе со всеми французскими патриотами требовал одного: «Отпор, отпор и еще раз отпор!» Он говорил: «Мы можем воевать за Луарой, за Гаронной, в Африке. Мы переживем страшные годы, но мы спасем Францию». Он говорил это людям, которые хотели спасти не Францию, но свои карманы. Старый мундир маршала прикрыл вора Лаваля. Французское правительство капитулировало. И тогда раздался голос из Лондона: «Франция умерла. Да здравствует Франция!»

В Париже после оккупации города немцами находился адмирал Мюзелье. Он знал, что важные документы могут попасть в руки врага. Он проник в министерство. Он обошел штабы. Он сжег все. Потом он добрался до Лондона и сказал де Голлю: «Генерал, я с вами». С де Голлем пошел честный и умный генерал Катру. С де Голлем оказались тысячи командиров и десятки тысяч солдат. Родилась армия Свободной Франции.

Эта армия показала себя достойной великих традиций. Живы дети героев Марны и Вердена. Они храбро сражались в пустынях Африки. Имя оазиса Мурзук останется славным в военной истории Франции.

Что значит горсточка храбрецов, скажут скептики. Де Голль был один. Теперь вокруг него армия — с самолетами, с танками. Мы знаем, как горсточка храбрецов во главе с Гарибальди освободила Италию.

Радиостанция де Голля семь раз в день несет порабощенной Франции слова гнева и надежды. Когда де Голль объявил «час молчания», все улицы Франции опустели. Когда де Голль сказал о букве «V», все стены Франции покрылись символом надежды. Когда де Голль сказал, что близится час решительной схватки, чаще забились сердца во Франции.

Студентов собрали по аудиториям, прочли им послание маршала Петэна — о покорности, о долге, о традициях. Студенты дружно ответили: «Vive de Gaulle!»

В конце сентября во Францию прибыл из Германии поезд с военнопленными: Гитлер решил побаловать маршала Петэна — он отпустил несколько тысяч рабов. Маршал Петэн приказал встретить военнопленных с цветами и с музыкой. Когда поезд остановился на Тулузском вокзале, из вагонов понесся один крик: «Vive de Gaulle!»

Париж клокочет. Впереди гордость Франции — парижские рабочие. Гитлер и его французские лакеи расстреливают патриотов, режут им головы. Девяносто тысяч французских патриотов — в парижских тюрьмах. Каждый день судьи выносят смертные приговоры. Рабочий Катла, коммунист, депутат парламента, герой первой войны, гильотинирован за то, что не предал Францию. Свободомыслящие и католики, демократы и коммунисты, рабочие и студенты, женщины и подростки — вся Франция клокочет.

На стенах Парижа немцы расклеили объявление: они обещают каждому доносчику тридцать тысяч франков. Тридцать сребреников… Но все иуды уже пристроены как штатные доносчики — в Виши с Петэном или в Париже с Лавалем. Добровольных доносчиков не нашлось.

Германский генерал фон Штюльпнагель, наглый убийца с моноклем в глазу, торжественно хоронил немецкого офицера, застреленного на парижской улице. Тогда в двух кварталах Парижа снова заговорили револьверы — еще два насильника свалились замертво.

Плывут от берегов Бретани рыбацкие лодки с юношами — это подкрепление де Голлю. На заводах Ситроена и Рено рабочие ломают станки — это саперы де Голля. В окрестностях Лилля рабочие расправляются с немецкими шпионами — это разведка де Голля. Кипит народная Франция — это тыл де Голля и это его фронт.

Когда Гитлер напал на Советский Союз, де Голль сказал, что он восхищен мужеством русских. Радиостанция де Голля передала «Марсельезу» в исполнении хора Красной Армии: русские пели великую песню. Это не только гимн Свободной Франции, это и французский гимн свободе. Его нельзя слушать без волнения. Он создан героями, которые пошли против тиранов. С ним побеждали французы полтораста лет тому назад, с ним победит Франция де Голля.

9 октября 1941 г.

<p>В суровый час</p>

Настал час простых чувств и простых слов. Гитлер бросил в бой все свои силы. Он не считает потерь. Он торопится. Немецкие танки давят немецких раненых. Враг прорвался к Орлу. Враг грозит каждому из нас.

Мы знаем, что враг силен. Это — сила машины. Он навалился на нас своим железным брюхом. Мы не тешим себя иллюзиями. Но мы знаем также, что враг изнурен, что он измучен двадцатью пятью месяцами войны, что в его тылу голод, что в его дивизиях бреши, что в его сердце тревога. Мы знаем, почему он торопится: он не может ждать.

Он в страхе смотрит на океан: оттуда идет снаряжение для нас и для Англии. Он в страхе смотрит на Америку: дымятся трубы заводов. Он в страхе смотрит на календарь: зима на носу. Он не хочет зимовать в наших лесах. Немцы, взятые в последние дни, говорят: «Нам сказали, что, если мы дойдем до Москвы, нас отпустят по домам». Их ведут на смерть, соблазняя миром. Им говорили прежде: «Вперед! Я вам обещаю хлеб и сало». Теперь им говорят: «Вперед! Если вас не убьют, я обещаю вам жизнь».

Мы должны выстоять. Сейчас решается судьба России. Судьба всей нашей страны. Судьба каждого из нас. Судьба наших детей.

Гитлер как-то сказал Раушнингу. «Мне все равно, кто правит Россией — цари или большевики. Русские остаются нашими врагами». Да, эти разбойники не думают об идеях, о программах. Для них Россия — колония, страна сырья, непочатый край, питомник рабов, которые должны работать на немцев.

Они хотят уничтожить Россию, разбить ее на «протектораты», на «генерал-губернаторства», которыми будут заведовать пруссаки или баварцы. «Из России можно нашинковать двадцать немецких гау», — писала их газета «Франкфуртер цейтунг».

В этот суровый час Красная Армия защищает нашу родину. Если немцы победят, не быть России.

Они не могут победить. Велика наша страна. Еще необъятней наше сердце. Оно многое вмещает. Оно пережило столько горя, столько радости, русское сердце! Мы выстоим: мы крепче сердцем. Мы знаем, за что воюем: за право дышать. Мы знаем, за что терпим: за наших детей. Мы знаем, за что стоим: за Россию, за родину.

10 октября 1941 г.

<p>10 октября 1941 года</p>

Москва — город моего детства. Я хорошо помню Москву прошлого века. Я вырос в тихом Хамовническом переулке. Зимой он был загроможден сугробами. Летом из палисадника выглядывала душистая сирень. В соседнем доме жил старик. Когда он проходил сутулясь, городовой на углу переулка подозрительно хмурился. А студенты и рабочие часто заходили в наш переулок, пели «Марсельезу», что-то кричали перед соседним домом: они приветствовали Льва Толстого. Это была сонная, деревянная уютная Москва с извозчиками, с чайными, с садами.

Я помню баррикады в 1905 году — я был мальчишкой, я помогал — таскал мешки… Я помню бои в семнадцатом. Все это мне кажется далекой стариной.

Москва менялась с каждым годом. Вырастали новые кварталы. Зимой снег жгли, как покойника. Автомобиль сменил санки. Обозначились новые площади. Дома переезжали, как люди, улицы путешествовали. Город казался гигантской стройкой. Его заселяла молодежь, и только воробьи казались мне старожилами, сверстниками моего детства.

Я знал Москву в горе и в счастье, в лени и в лихорадке. Она сохранила свою душу — не дома, не уклад жизни, но особую повадку, речь с развалкой, добродушие, мечтательность, пестроту. Она не похожа ни на один город. Прежде говорили о ней «огромная деревня». Я скажу «маленький материк» — отдельный, особый мир.

Вот узнала Москва еще одно испытание. За нее теперь идут страшные бои. Если пройти по московским улицам, ничего не заметишь: они выглядят, как всегда. Те же переполненные трамваи и троллейбусы, те же театральные афиши на стенах, те же женщины с кошелками. Но лица стали другими: глаза печальней и строже, реже улыбки. Есть старая поговорка: «Москва слезам не верит». Москва верит только делу — не словам, не жестам, даже не слезам.

В первые недели войны Москва многого не понимала. Тогда были слезы на глазах. Тогда были женщины, которые суетились, куда-то тащили узелки с добром, тогда были тревожные вопросы. Не то теперь: Москва, как многие люди, может волноваться перед опасностью. Но когда опасность настает, Москва становится спокойной.

Вчера я был на военном заводе. Я видел почерневшие от усталости лица: работают сколько могут. По нескольку суток не уходят с завода. Каждая женщина понимает, что она сражается, как ее муж или брат у Вязьмы сражается за Москву. Она знает, что именно она изготовляет. Чуть усмехаясь, говорит: «Для фашиста…» Это не жестокость, это скрытая и потому вдвойне страстная любовь: защитить Москву. Когда над кварталом, где находится завод, стоит жужжание моторов, когда грохот станков покрывают зенитки и тот свист, который стал языком, понятным в Москве, как в Лондоне, — ни на одну минуту не останавливается работа. Я спросил одну работницу, сколько она спит, она глухо ответила: «Грех теперь спать. Я что же — сплю, а они — на фронте?..» От работы отрываются только для военных занятий. Как друга, рассматривают пулемет — доверчиво, внимательно, ласково.

Вчера в институте керамики, как всегда, шли занятия: девушки рисовали на фарфоре цветы. Вдруг одна встала: «Нужно учиться кидать гранаты, бутылки с горючим…» Ее все поддержали. Милая курносая Галя говорит мне: «Каждая из нас, если до того дойдет, убьет хоть одного фашиста». Это не бахвальство. Каждый человек волен выбирать судьбу. Москва, как Галя, свою судьбу выбрала: если ей будет суждено, она встретит смерть с одной мыслью — убить врага.

Актеры Камерного театра разбирают станковый пулемет, а два часа спустя гримируются, играют, повторяют торжественные монологи. Студентки литературного факультета, влюбленные в Ронсара или в Шелли, роют противотанковые рвы. Все это без патетических слов, без криков, без жестов. Героизм Москвы на вид будничен. Москва любила яркие хламиды — для масленицы, для театра, для праздника. Она веселилась в звонкой одежде рыцаря. Она идет навстречу смертельной опасности в шинели защитного цвета.

Сколько испытаний для женских сердец: от утра, когда ждет старуха мать почтальона — у нее четверо на фронте, до вечера, когда молодая мать, прижимая к себе младенца, прислушивается к голосам зениток. Москва всегда представлялась русским женщиной. За Москву, за мать, за жену сейчас сражаются люди от Орла до Гжатска… И женщина Москва подает бойцу боеприпасы, готовая, если придется, схватить ружье и пойти в бой.

Врагу не найти своей, второй Москвы: Москва одна. Я видел, как читали подросткам статью Ленина из «Правды» 1919 года «Москва в опасности». Они слушали угрюмо, потом загудели: «На фронт!» А в это время в московских церквах служили молебны за защитников Москвы, и старушки несли в фонд обороны обручальные кольца и нательные кресты.

Врагу не вызвать паники. Я слышал, как немцы по радио говорили: «Удирают красноармейцы, комиссары, жители». Это мечта Берлина. А Москва молчит. Она опровергает ложь немцев молчанием, выдержкой, суровым трудом. Идут на фронт новые дивизии. Везут боеприпасы. И город, древний город, моя Москва, учится новому делу: стрелять или кидать гранаты. И каждый день на фронтах, не только под Вязьмой, на далеких фронтах — у Мурманска, в Крыму — слышится голос диктора: «Слушай, фронт! Говорит Москва». Это коротко и полно значения. Пушкин писал: «Москва… как много в этом звуке для сердца русского слилось!» Не только под Вязьмой, от Мурманска до Севастополя миллионы людей сражаются за Москву.

Люди столпились, молча читают сводку. Все понимают: настали суровые дни. Что будет с Москвой?..

Сейчас мне рассказали о судьбе связиста Печонкина. Он был на наблюдательном пункте возле Гжатска, продолжал работать. Израсходовав все патроны и гранаты, он передал по проводу: «Работать дольше нет возможности. Немцы напирают со всех сторон. Иду врукопашную. Живым не сдамся».

<p>Выстоять!</p>

Немцы хотят нас разъесть своей ложью. Они говорят колхозникам: «Мы не против вас, мы против рабочих». Они говорят рабочим: «Мы не против вас, мы против интеллигентов». На самом деле им все равно, кто ты — рабочий, колхозник, интеллигент, русский, украинец, грузин, еврей: они против всех нас. Они хотят завоевать нашу землю. Они хотят взять наше добро. Половину людей они хотят уничтожить. Другую половину обратить в рабство.

Они говорят: «Мы против советского строя». Ложь. Им все равно, какой у нас строй. Им нужно нас ограбить. Во Франции была республика. Немцы были тогда против республики. В Югославии была монархия, немцы были против монархии. В Польше было правое правительство, немцы были против правых, в Норвегии было левое правительство, они были против левых.

Они говорят: «Мы против коммунистов». Ложь. Они против всех граждан нашей страны. Они только за своих шпионов. Все честные люди для них враги. Кого они сейчас расстреливают в Чехословакии? Коммунистов? Нет, генералов, рабочих, крестьян, учителей, левых и правых. Они сажают в тюрьмы католических священников Франции, Бельгии, Словении. Они пытают православных священников Сербии. Может быть, для них аббаты и священники тоже «коммунисты»?

Они говорят: «Мы против евреев». Ложь. У них есть свои евреи, которых они жалуют. У таких евреев в паспорте две буквы — «W. J.» — «ценный еврей». В Югославии немцы объявили, что «низшая раса» — сербы. В Польше они обратили в рабство поляков. Они говорят, что французы «низшая раса — полунегры». Русских они называют «монгольскими выродками». Они ненавидят все народы, кроме немцев. Они презирают все расы, кроме немецкой.

Они говорят, что они дадут крестьянам землю. Ложь. Для крестьян у них одна земля — на могилу. У кого в Германии земля? У герцога Кобург-Гота десять тысяч га, у герцога Фридрих-Ангальт двадцать девять тысяч га, у графа фон Арним Мускау двадцать шесть тысяч га, у маршала Геринга двадцать тысяч га. Эти герцоги, графы, бароны решили прикарманить русскую землю.

Немцы вводят в захваченных областях крепостное право. Колхозы они превратили в «предприятия германской армии», машинно-тракторные станции объявлены собственностью германского государства. Колхозники обязаны работать на «общинных дворах» под надсмотром немецких офицеров.

Они говорят, что они несут рабочим «социализм». Ложь. Кто правит Германией? Капиталисты. Круппы. Феглеры. На одного маршала Геринга работает шестьсот тысяч рабочих. Немецкие капиталисты хотят забрать нашу нефть, наш уголь, нашу сталь, наш марганец, наш лес. Рабочие будут работать на них и есть помои. Немецкий медицинский журнал недавно разъяснил, что мясо «чрезвычайно вредно для славянской расы», поэтому немцы, заботясь о спасении всех рас, переведут славян на вегетарианский режим. Котлеты будут есть Геринги — им полезны котлеты с картошкой. Кожуру от картошки они выдадут русским рабочим.

Они говорят, что они несут интеллигенции культуру. Жалкие выродки, они смеют говорить о культуре, нам, стране Пушкина и Толстого, Менделеева и Павлова, Мусоргского и Бородина. Они заставили французских писателей продавать на улицах орехи. Они заставили чешских профессоров убирать немецкие конюшни. Они заставили голландских музыкантов чистить сапоги немецким ефрейторам. Они уничтожают культуру. Они ищут русских ученых, русских врачей, русских инженеров, чтобы послать их на «трудовые работы»: убирать в Германии выгребные ямы.

Они говорят, что они чтут мораль. Это развратники, мужеложцы, скотоложцы. Они хватают русских девушек и тащат их в публичные дома, выдают их своей солдатне, они их насилуют, заражают сифилисом.

Они говорят, что они исповедуют религию. Но они поклоняются языческому богу Вотану. Они вешают священников. У них написано на бляхах «С нами бог». Но этими бляхами они бьют по лицу агонизирующих пленных.

Они говорят, что они сторонники национальной культуры. О культуре они ничего не слыхали. Культура для них — это автоматические ручки и безопасные бритвы. Автоматическими ручками они записывают, сколько девушек они изнасиловали. Безопасными бритвами они бреются. А потом опасными бритвами отрезают носы, уши и груди у своих жертв. Они призывают фламандцев резать валлонцев, они призывают хорват резать сербов, они призывают украинцев резать русских. А потом они режут фламандцев, хорват и украинцев. Они заставляют норвежцев говорить по-немецки. Они заставляют чехов писать по-немецки. Они заставляют поляков перед смертью хрипеть по-немецки. Они уничтожают национальную культуру. Они требуют, чтобы все народы отреклись от своей культуры. Они хотят, чтобы была только одна нация: немцы. Остальные пусть лижут камень и глотают пыль.

Они не сотрут нас силой. Они не возьмут нас и хитростью. Каждый советский боец знает, за что он идет в бой. Колхозник дерется за землю дедов. Рабочий — за труд, за свое государство. Интеллигент сражается за нашу культуру, за книги, за право мыслить, творить, совершенствовать мир. Юноши сражаются за чистоту любви, за русских девушек. Отцы за счастье детей и за честь матери. Подростки за то, что перед ними. Старики за то, что они сделали. Русские за Пушкина, за Волгу, за березы. Украинцы за Шевченко, за хаты, за вишни. Грузины за Руставели, за горы, за виноградники. Все народы — за одно — за родину.

Враг наступает. Враг грозит Москве. У нас должна быть одна только мысль — выстоять. Они наступают, потому что им хочется грабить и разорять. Мы обороняемся, потому что мы хотим жить. Жить, как люди, а не как немецкие скоты. С востока идут подкрепления. Разгружают пароходы с военным снаряжением: из Англии, из Америки. Каждый день горы трупов отмечают путь Гитлера. Мы должны выстоять. Октябрь сорок первого года наши потомки вспомнят как месяц борьбы и гордости. Гитлеру не уничтожить Россию! Россия была, есть и будет.

12 октября 1941 г.

<p>25 октября 1941 года</p>

Еще недавно я ехал по Можайскому шоссе. Голубоглазая девочка пасла гусей и пела взрослую песню о чужой любви. Тускло посвечивали купола Можайска. Теперь там немцы.

Теперь там говорят наши орудия, они говорят о ярости мирного народа, который защищает Москву.

Еще недавно я писал в моей комнате. Надо мной висел пейзаж Марке — Париж, Сена. В окне, золотая и розовая, виднелась Москва. Этой комнаты больше нет. Моя корреспонденция не ушла вовремя, она устарела. Я пишу теперь новую. Пишущая машинка стоит на ящике.

Большая беда стряслась над миром. Я знал это давно: в августе 1939 года, когда беспечный летний Париж вдруг загудел, как развороченный улей. Каждому народу, каждому человеку суждено в этой беде потерять уют, добро, счастье. Мы многое потеряли. Мы сохранили одно: надежду.

Надевая солдатскую шинель, человек оставляет теплую, косматую, сложную жизнь. Все, что его волновало вчера, становится призрачным. Неужто он еще недавно думал, возле какой стены поставить диван, собирал гравюры или трубки? Россия теперь в солдатской шинели. Она трясется на грузовиках, шагает по дорогам, громыхает на телегах, спит в блиндажах и в теплушках. Она ничего не жалеет.

Взорван Днепрогэс, взорваны прекрасные заводы, мосты, плотины, вражеские бомбы сожгли Новгород, они терзают изумительные дворцы Ленинграда, они ранят нежное сердце Москвы. Миллионы людей остались без крова. Ради права дышать мы отказались от самого дорогого — каждый из нас и все мы, народ.

На восток идут длинные составы: станки и поэты, дети и архивы, лаборатории и актеры, наркоматы и телескопы. В 1914 году французское правительство было в Бордо, а парижские такси спешили навстречу марнской победе. В ноябре 1936 года правительство испанской республики уехало из Мадрида в Валенсию. Я пережил горечь этого поспешного отъезда. Но армия тогда удержала Мадрид. Она держала его и потом, два года, под бомбами и под снарядами. Не сила взяла Мадрид — измена. Москва теперь превратилась в военный лагерь: она освобождена от гражданской ответственности. Она может защищаться, как крепость. Она получила высокое право: рисковать собой. В этом значение последних событий.

Я видел защитников Москвы. Они хорошо дерутся… Земля становится вязкой, когда позади Москва, — трудно отступить на шаг. Враг напрягает все силы. За последние дни он кинул в Можайск и в Калинин новые дивизии: из Бретани, из Бордо, из Голландии. Каждый день Москва отбивает массированные налеты немецкой авиации. Много домов разрушено.

На юге немцы подходят к Ростову. Они мечтают прорваться на Кавказ. В эти солнечные дни поздней осени Гитлер торопится. И тихо-тихо в Европе. Только чешские герои и пятьдесят нантских заложников пали на бранном поле рядом с защитниками Москвы…

Я пережил исход из Парижа. Тогда из Франции уходила душа. Отчаянье французской армии, горе десяти миллионов беженцев могли бы родить сопротивление. Они родили равнодушие и старческий лепет Петэна. Неужели Гитлер надеется найти в России Лаваля? Вздорная мечта. У нас есть злые старички, у нас нет Петэнов. И воры у нас есть, но нет у нас Лавалей. Россия, вспугнутая с места, Россия, пошедшая по дорогам, страшнее России оседлой. Горе нашего народа обратится на врага.

Я ничего не хочу прикрашивать. Русские никогда не отличались аккуратностью и методичностью немцев. Но вот в эти грозные часы наши скорее бесшабашные, скорее беспечные люди сжимаются, закаляются.

Я с неделю глядел на разные города, станции, дороги. Наши железнодорожники показали себя героями: сотни поездов под бомбардировкой врага вывезли из столицы все, что нужно было везти. За Волгой, на Урале уже работают эвакуированные заводы. Ночью устанавливают машины. Рабочие зачастую спят в морозных теплушках и, отогревшись у костра, начинают работу. В десятках авиашкол учатся юноши — через несколько месяцев они станут на место погибших. В глубоком тылу формируются новые армии.

Народ понял, что эта война надолго, что нельзя ее мерить месяцами, что впереди годы испытаний. Народ помрачнел, но не поддался. Он готов к пещерной жизни, к кочевью, к самым страшным лишениям. Война сейчас меняет свою природу: из политической схватки, из боев, за которыми мерещилась близкая развязка, она становится воистину отечественной, длинной, как жизнь, эпопеей народа, судьбой каждого, судьбой поколения. Впервые встало перед всеми, что дело идет о судьбе России на многие века. «Долго будем воевать, — говорят солдаты, уходя на запад, — очень долго». И в этих горьких словах наша надежда.

Нельзя оккупировать Россию. Этого не было и не будет. Не только потому, что далеко от Можайска до Байкала. Россия всегда засасывала врагов. Русский обычно беззлобен, гостеприимен, но он умеет быть злым. Он умеет мстить, и в месть он вносит смекалку, даже хозяйственность. Мы знаем, что гитлеровцев теперь убивают под Москвой. Но они знают и другое: их убивают в Киеве, в Минске, в тысячах деревень. Слов нет, Гудериан хорошо маневрирует, но как усмирять крестьян от Новгорода до Мелитополя? Германская армия ничего не завоевывает: она только продвигается из города в город. У нее десятки, сотни фронтов.

Россия особая страна, трудно ее понять на Кайзердамме или на Вильгельмштрассе. Россия может от всего отказаться. Люди привыкли у нас к суровой жизни. Может быть, за границей Магнитогорск и выглядел как картинка. На самом деле он был тяжелой войной. Неудачи нас не обескураживают. Издавна наши полководцы учились и росли на неудачах. Издавна наш народ закалялся в бедствиях. Вероятно, мы сумеем исправить наши недостатки. Но и со всеми нашими недостатками мы выстоим и отобьемся. Тому порукой не только история России, но и защита Москвы.

Уэллс недавно написал: «Мы слишком мало помогаем вам». Мне хочется ответить: «Нет. Вы, может быть, слишком мало помогаете себе».

А наша личная судьба?.. Может быть, врагу удастся глубже врезаться в нашу страну. Мы готовы и к этому. Мы перестали жить эфемерным счетом — от утренней сводки до вечерней. Мы перевели дыхание на другой счет. Мы глядим навстречу трудным годам. Фраза «Победа будет за нами» еще четыре месяца тому назад была газетной фразой. Она превратилась теперь в гул русских лесов, в вой русских метелей, в голос русской земли.

<p>Мы выстоим!</p>

Еще недавно я ехал по Можайскому шоссе. Голубоглазая девочка пасла гусей и пела взрослую песню о чужой любви. Там теперь говорят орудия. Они говорят о ярости мирного народа, который защищает Москву.

Еще недавно я писал в моей комнате. Над моим столом висел пейзаж Марке: Париж, Сена. В окно, золотая, розовая, виднелась Москва. Этой комнаты больше нет: ее снесла немецкая фугаска. Я пишу эти строки впопыхах: пишущая машинка на ящике.

Большая беда стряслась над миром. Я понял это в августе 1939 года, когда беспечный Париж вдруг загудел, как развороченный улей. Каждому народу, каждому честному человеку суждено в этой беде потерять уют, добро, покой. Мы многое потеряли, мы сохранили надежду.

Надевая солдатскую шинель, человек оставляет теплую, сложную жизнь. Все, что его волновало вчера, становится призрачным. Неужели он вчера гадал, какой покрышкой обить кресло, или горевал о разбитой чашке? Россия теперь в солдатской шинели. Она трясется на грузовиках, шагает по дорогам, громыхает на телегах, спит в блиндажах и теплушках. Здесь не о чем жалеть! Погиб Днепрогэс, взорваны прекрасные заводы, мосты, плотины. Вражеские бомбы зажгли древний Новгород. Они терзают изумительные дворцы Ленинграда. Они ранят нежное тело красавицы Москвы. Миллионы людей остались без крова. Ради права дышать мы отказались от самого дорогого, каждый из нас и все мы, народ.

Москва теперь превратилась в военный лагерь. Она может защищаться, как крепость. Она получила высокое право рисковать собой. Я видел защитников Москвы. Они хорошо дерутся. Земля становится вязкой, когда позади тебя Москва, нельзя отступить хотя бы на шаг. Враг торопится. Он шлет новые дивизии. Он говорит каждый день: «Завтра Москва будет немецкой». Но Москва хочет быть русской.

Что ищет Гитлер, врезаясь в тайники нашей страны? Может быть, он надеется на капитуляцию? У нас есть злые старики, у нас нет петэнов, и воры у нас есть, но нет у нас лавалей.

Россия, прошедшая по дорогам, вдвойне страшнее России оседлой. Горе нашего народа обратится на врага.

Я ничего не хочу приукрашивать. Русский никогда не отличался методичностью немцев. Но вот в эти грозные часы люди, порой бесшабашные, порой рыхлые, сжимаются, твердеют. Наши железнодорожники показали себя героями: под бомбами они вывозили из городов заводы и склады. За Волгой, на Урале уже работают эвакуированные цехи. Ночью устанавливают машины. Рабочие зачастую спят в морозных теплушках и, отогревшись у костра, начинают работу. В авиашколах учатся юноши, но через несколько месяцев они заменят погибших героев. В глубоком тылу формируется новая мощная армия. Народ понял, что эта война — надолго, что впереди годы испытаний. Народ помрачнел, но не поддался. Он готов к кочевью, к пещерной жизни, к самым страшным лишениям. Война сейчас меняет свою природу, она становится длинной, как жизнь, она становится эпопеей народа. Теперь все поняли, что дело идет о судьбе России — быть России или не быть. «Долго будем воевать», — говорят красноармейцы, уходя на запад. И в этих горьких словах — большое мужество, надежда.

Нельзя оккупировать Россию, этого не было и не будет. Россия всегда засасывала врагов. Русский обычно беззлобен, гостеприимен. Но он умеет быть злым. Он умеет мстить, и в месть он вносит смекалку, даже хозяйственность. Мы знаем, что немцев теперь убивают под Москвой, но немцы знают, что их убивают и за Киевом. Слов нет, Гудериан умеет маневрировать, но и ему не усмирить крестьян от Новгорода до Таганрога. Германская армия продвигается вперед, но позади она оставляет десятки, сотни фронтов.

Россия — особая страна. Трудно ее понять на Вильгельмштрассе. Россия может от всего отказаться. Люди у нас привыкли к суровой жизни. Может быть, за границей стройка Магнитки и выглядела, как картинка, на самом деле она была тяжелой войной. Неудачи нас не обескураживают. Издавна русские учились на неудачах. Издавна русские закалялись в бедствиях. Вероятно, мы сможем исправить наши недостатки. Но и со всеми нашими недостатками мы выстоим, отобьемся. Тому порукой история России. Тому порукой и защита Москвы.

Может быть, врагу удастся еще глубже врезаться в нашу страну. Мы готовы и к этому. Мы не сдадимся. Мы перестали жить по минутной стрелке, от утренней сводки до вечерней, мы перевели дыхание на другой счет. Мы смело глядим вперед: там горе и там победа. Мы выстоим — это шум русских лесов, это вой русских метелей, это голос русской земли.

28 октября 1941 г.

<p>1 ноября 1941 года</p>

Я привык к беженцам. Уже не первый год Европа кочует. На вокзалах северной России сидят люди. Они из теплой Украины. Где-то далеко их хаты, вишенники. Они спасли подушку и чайник. У них пустые, как бы невидящие глаза. Они похожи на беженцев из Малаги или из Альмерии. Из Москвы уехал старый профессор. Он растерянно моргает близорукими глазами. Зачем-то он привез электрический утюг жены — утюг бросился ему в глаза. А его работы погибли. Я видал таких же профессоров на берегу Луары…

Теперь я увидел новых беженцев: закочевали станки, заводы. Я видел их в пути. Они ночевали на узловых станциях. Вчера я побывал на новоселье. В нескольких десятках километров от города в пустоши работает большой завод. Там изготовляют авиапулеметы и приборы для сбрасывания бомб. Этот завод не построен здесь, он сюда приехал, это завод-беженец.

Еще недавно здесь была мастерская телег, старых русских телег, связанных со степью, с грязью, с медлительной жизнью захолустья. В кузнице под открытым небом горели печи петровских времен. Построили крыши, залили землю асфальтом, и сложные машины верещат не замолкая.

Завод приехал из Киева. Две недели спустя он был готов. Он выпускает теперь вдвое больше пулеметов, нежели в Киеве. Там инженеры гордились зданием. Здесь тесно, трудно повернуться. Кругом непролазная грязь, бездорожье. Но теперь нужны не красивые здания, теперь нужно одно — оружие. И люди дают оружие.

Десять лет тому назад я видел, как люди строили Кузнецк. Это было суровой эпопеей. Среди тайги росли громадные корпуса. Люди в землянках говорили о садах будущего города.

Тогда люди умирали за мечту. Теперь они умирают за дыхание, за родной дом, за самое простое и за самое нужное.

Рабочие работают по двенадцать часов: две смены. Они приехали из Киева с семьями. Они живут в тесноте. Трудно с продовольствием, но поразительна сила духа. Люди говорят: «Ничего, справляемся. Лишь бы выиграть войну». У всех людей большое горе: не то, что не привезли сахара или табака, не то, что тесно в крохотной комнатке. Нет, их горе другое: родной город узнал вражеское иго. И они лихорадочно спрашивают: «Не слыхали вы, что они наделали в Киеве?»

У одного старого токаря немцы расстреляли в Киеве сына. Он не плакал, получив страшную весть, пошел сразу на работу. Я говорил с ним. Он нежно гладил ствол пулемета, как руку друга. Он повторял цифры производства. Для него работа теперь единственный душевный выход, единственное оправдание того, что он жив, когда его шестнадцатилетний Васюк расстрелян.

Авиаприборы легки и точны. Они похожи на ювелирные безделки. Их делают среди пустыря, среди грязи, их делают люди, потерявшие кров и близких.

Я был на другом пустыре. Там ставят станки из Москвы. Через неделю еще один бродячий завод начнет работать.

Я не раз говорил о силе русского сопротивления. Русский может жить так трудно, что вспоминаешь древних подвижников. Сон России двадцатого века был сном об американской машинной цивилизации. Заводы становились храмами. Но вот настали дни испытаний, и оказалось, что русские могут работать на усовершенствованных станках, как их деды работали в поле с деревянным плугом. Чем глубже заходит враг в нашу страну, тем жестче становится сопротивление.

Мы будем делать пулеметы, самолеты, танки — на бивуаках, в пустыне, в лесах. Мы поразим мир нашим упорством. Но пусть помнят наши друзья за проливом и дальше, за океаном: мы потеряли много наших промышленных центров, мы потеряли приднепровские города с их мощными заводами, руду Кривого Рога, Харьков, уголь Донбасса. Заводы Ленинграда и Москвы ушли на восток. Рабочий из Киева, тот, сына которого убили немцы, делает пулеметы. О нем можно написать чудесную поэму. Но сейчас нам не до поэм. Пусть помнят о судьбе этого токаря рабочие Англии и Америки. Сейчас стыдно уговаривать и поздно доказывать.

<p>Испытание</p>

Ветер гасит слабый огонь. Ветер разжигает большой костер. Испытание не задавит русского сопротивления. Испытание его разожжет. Мы не отворачиваемся от карты: мы видим Украину, захваченную врагом, немцев под Москвой, немцев под Ростовом. За этими словами скрыта страшная беда: сотни разоренных городов, миллионы порабощенных людей. Немцы обсуждают, под каким именем включить Украину в Германию. Вшивый Антонеску гарцует по улицам Одессы. Как это вытерпеть? А бомбы впиваются в нашу гордость, в нашу любовь — Москву…

И вот сжимаются сердца. Глаза блестят от гнева. Растет сопротивление. По-прежнему геройски держится Ленинград. Защитники Москвы изумляют мир своей доблестью. В тылу готовится мощная армия. Киевские, харьковские, днепропетровские заводы работают среди полей Заволжья и Урала. Машины стали беженками. Наспех расставили станки. В тесноте работают рабочие: делают самолеты, автоматическое оружие, моторы. Враг в Донбассе. Но у нас Кузнецк, Караганда. Враг захватил Кривой Рог. Но у нас Магнитка, у нас мощные заводы Урала. У нас еще много земли, много нив, много станков.

Наши враги вынуждены признать отвагу бойцов и командиров Красной Армии. Почему же мы отступали? Почему отдали немцам цветущие области, дорогие нам города? На том или ином участке фронта у врага оказывалось численное превосходство. У нас народу вдвое больше, чем у немцев, но у немцев больше моторов — они могут легче маневрировать.

Пятнадцать лет тому назад мы начали строить заводы. Наша промышленность — молодая. Пятнадцать лет тому назад в Германии уже была сильная военная промышленность. Гитлер построил сотни новых военных заводов. Гитлер захватил Европу. Теперь на немцев работают заводы Франции, Чехии, Бельгии. У немцев оказалось больше моторизованных частей, и они врезались в сердце нашей страны.

Однако каждый день наши летчики и артиллеристы уничтожают сотни немецких моторов и танков. Однако каждый день по трем океанам плывут к нам из Америки, из Великобритании сотни новых моторов. Гитлер это знает. Он торопится. Мы должны помнить: каждая отбитая атака, каждый выигранный день приближает нас к тому часу, когда мы будем сильнее немцев. Выстоять — вот наш долг.

Наши юноши привыкли к чересчур легкой жизни. Широко раскрывались перед ними двери школ. У нас не человек искал работу, работа искала человека. И многие у нас привыкли к тому, что за них кто-то думает. Теперь не то время. Теперь каждый должен взять на свои плечи всю тяжесть ответственности. Во вражеском окружении, в разведке, в строю каждый обязан думать, решать, действовать. Не говори, что кто-то за тебя думает. Не рассчитывай, что тебя спасет другой. Тебе дана высокая честь — защитить родину. Ты не ребенок — ты муж. На тебя с доверием смотрит страна, не уклоняйся от ответственности. Не уклоняйся от инициативы. У тебя есть оружие — винтовка, у тебя есть другое оружие — голова. Немцы — это автоматы. Ты — человек. Не забывай об этом ни на минуту.

Русский любит свободу. Никогда не заставят русских маршировать, как гусей. Но свобода — это не беспорядок. Трудно было приучить москвичей переходить улицу по гвоздям. На войне ничего нет страшнее беспорядка. Противотанковые рвы — хорошее дело. Но есть рвы поглубже: это железная дисциплина. Она не пропустит врага вперед.

Враг напал на нас исподтишка. Страшной была та короткая июньская ночь, и дорого она нам обошлась. Мы должны истребить беспечность. Быть всегда начеку. Нет спокойного участка. Враг может ударить внезапно. Нет мирного тыла. Враг может совершить налет, сбросить десант, прорваться вглубь. Проверь любой путь. Проверь любое слово. У врага хорошая разведка. У него опытные шпионы. Стой и молчи. Молчание — это оружие. Иногда это стоит выигранного сражения.

Голодные, жадные немцы рвутся дальше. Их соблазняют магазины и квартиры Москвы. Они хотят зимовать в домах с центральным отоплением. Они хотят есть котлеты. Их нужно остановить. Их нужно хорошенько проморозить. Их нужно продержать в русских лесах на немецкой колбасе из гороха. Этот режим для них полезен — к весне они поумнеют.

Английские летчики каждый день крошат немецкие города. Народы Европы готовятся к восстанию. Русские, украинцы, белорусы в захваченных врагом областях не складывают оружия. Друзья, мы должны выстоять! Мы должны отбиться. Когда малодушный скажет: «Лишь бы жить», ответь ему: у нас нет выбора. Если немцы победят, они нас обратят в рабство, а потом убьют. Убьют голодом, каторжной работой, унижением. Чтобы выжить, нам нужно победить. Если честный патриот хочет спасти родину, он должен победить. Если малодушный хочет спасти свою шкуру, он тоже должен победить. Другого выхода нет.

Россию много раз терзали чужеземные захватчики. Никто никогда Россию не завоевывал. Не быть Гитлеру, этому тирольскому шпику, хозяином России! Мертвые встанут. Леса возмутятся. Реки проглотят врага. Мужайтесь, друзья! Идет месяц испытаний, ноябрь. Идет за ним вслед грозная зима. Утром мы скажем: еще одна ночь выиграна. Вечером мы скажем: еще один день отбит у врага. Мы должны спасти Россию, и мы ее спасем.

4 ноября 1941 г.

<p>Нет тыла</p>

Города Поволжья увидели людей, лишившихся своего крова, людей, добравшихся до Волги из захваченных врагом областей. Стало тесно в городах Поволжья. Скажем еще раз: в тесноте, да не в обиде.

Конечно, каждому приятно жить у себя. Конечно, каждому обидно стоять в очереди. Конечно, каждого злит, когда он не находит на базаре молока. Но легче жить в тылу, нежели в блиндаже. Немецкие фугаски хуже очередей. Можно прожить без молока. Нельзя прожить под немцами.

В этой войне нет тыла. Война повсюду. Наши летчики бомбят Берлин, а Берлин далеко в тылу. В Италии все население получает в день по двести граммов хлеба, а Италия далеко от фронта. Каждый должен теперь терпеть лишения. Пришлось поделиться комнатой? Не беда. Пусть подумают ворчливые люди о гарнизоне Ханко, который, окруженный со всех сторон, пятый месяц отбивает атаки врага.

Плохо ли, хорошо ли мы жили, но мы жили у себя дома. Немцы несут гибель всем. В Париже до немцев было вдоволь продовольствия. В Париже не знали, что такое очередь. А когда пришли немцы, родились очереди, да какие — в один километр длиной — за пятью картофелинами. Немцы сидят в ресторанах и жрут бифштексы. А парижане получают по пятидесяти граммов хлеба.

Конечно, обидно, если отбирают у человека комнату. Но хуже, когда у него отбирают страну. Тогда и податься некуда. Поляков немцы гонят в Германию: там они работают, как рабы. А кормят их похлебкой на картофельной кожуре.

Сколько стоит молоко на базаре? Одни говорят — слишком дорого. Другие говорят — слишком дешево. Но в городах Украины, захваченных немцами, таких разговоров не услышишь. Там немцы попросту забирают все молоко. Они расплачиваются квитанциями: маленькая бумажка, можно из нее свернуть козью ножку, только не свернешь — даже махорку немцы забрали.

Если города Поволжья хотят отстоять себя, они должны работать день и ночь. Приехали заводы из Киева, из Харькова, из Ленинграда, из Москвы. Рабочие наспех устанавливают станки. Делают моторы, самолеты, оружие. Женщины, учитесь работать. Идите на заводы. Защитники Москвы защищают не только Москву. Они защищают Горький, Казань, Куйбышев, Саратов. Помогите устроиться пришлым рабочим. Помогите колхозникам собрать картошку. Наладьте распределение. В городах много свободных магазинов. Очереди не от недостатка. Очереди от беспорядка. Пусть каждый проявит инициативу. Пусть никто не сваливает на другого ответственность. Теперь каждый человек — в строю. Не ворчать нужно — работать, организовывать, действовать.

Эта война — не гражданская война. Это отечественная война. Это война за Россию. Нет ни одного русского против нас. Нет ни одного русского, который стоял бы за немцев. Немцы говорят, что они воюют против советского строя. Ложь! Им все равно, какой у нас строй. Они пришли не для того, чтобы спорить с нами. Они пришли, чтобы ограбить нас. Все русские должны подняться против них. Мы знали в жизни много трудного. Но мы не знали одного: никто никогда не ругал русских за то, что они русские. А теперь на улицах Смоленска, Новгорода, Орла стоят немецкие держиморды и орут: «Поворачивайтесь живей, русские свиньи!» Города Поволжья не хотят узнать позор. Города Поволжья должны глядеть правде в глаза. Враг силен. Но сильнее врага наше мужество, наша воля, наше единство. За Россию мы терпим, за Россию деремся, и Россию мы отстоим.

4 ноября 1941 г.

<p>Чехословакам</p>

Друзья-чехословаки, этот день был днем вашей гордости. Веселились чехи на Вацлавском наместье и в тысячах деревень. Веселились словаки под вехами Братиславы, на площадях святого Мартина и Жилины. Этот день остался днем вашей гордости. Но он стал теперь и днем вашего горя. Задыхаясь в бомбоубежищах, засыпанных мусором, люди узнают, какое счастье воздух. Под Гитлером вы узнали, какое счастье свобода. Вы — гордые люди, и вам без нее не жить.

В этот день я хочу обнять моих друзей. Я не назову их имен: нас слушают палачи. Да и все чехословаки теперь мои друзья. Я хочу в этот тяжелый день сказать вам простые слова надежды: мы встретимся в свободной Праге, в кафе, в «Народном дивадле», на чудных улицах Малой Страны. Мы встретимся в Братиславе, на набережной Дуная, «под вехами». Мы поедем вместе в Тиссовец и в Детву. Мы споем песни про Яношека. Мы увидим над Градчанами трехцветный флаг.

Праздник независимости вы справляете над свежими могилами мучеников. А в застенках пытают героев. Плачут статуи Пражского моста. Трауром покрылась площадь гуситского Табора. Сняли пестрые уборы девушки Моравии. Проклинают Иуду Тисо леса Оравы. Но святая кровь не высыхает. Она жжет. Она становится реками. Она будит спящих. Она разъедает железо. Не напрасно погибли герои Чехии. Их смерть — трубный глас. Их могилы — первые камни независимой Чехословакии.

Русские люди преклоняются перед вашим мужеством. Над братскими могилами раздается салют: это орудия защитников Москвы салютуют героям Праги. За каждого расстрелянного чеха — тысячи немцев под Москвой. Мы многое потеряли за эти месяцы: покой, уют, добро. Горят наши города. Умирают наши люди. Но мы отстояли честь. Мы отстоим и свободу — нашу и вашу.

4 ноября 1941 г.

<p>Любовь и ненависть</p>

В этот день весь мир смотрит на Москву. О Москве говорят в Нарвике и в Мельбурне. Провода мира повторяют одно слово «Москва». Москва теперь не только город. Москва стала надеждой мира.

И Москва осталась городом, русским городом. С каждым ее переулком связаны наши воспоминания. В ее запутанном плане, в чередовании старых особняков и новых многоэтажных корпусов — вся наша жизнь, вся наша история. Днем Москва живет обычной трудовой жизнью. Только стон стекла под ногой и суровость человеческих глаз напоминают о драме этой осени. Ночью Москва темна. Ее звезды не освещают путь врагу. Эта черная, побратавшаяся с ночью Москва остается маяком для измученного человечества.

Мы знаем героизм других народов. Мы обнажаем головы перед чужими могилами. Защитники Москвы с волнением думают о стойкости Лондона. Два года город туманов и парков, город-порт и город милого диккенсовского уюта живет под бомбами, под бомбами он работает, под бомбами думает. Слава Англии! — чистосердечно восклицает русский народ. Слава высоко поднятой голове! Не пролив остановил немцев — воля английского народа, его гордость. Мы приветствуем английских летчиков. Они впервые сказали на добром языке фугасок: «Как аукнется, так и откликнется». Они били и бьют логово проклятого зверя.

Мы приветствуем тебя, пионер свободы, неукротимый народ Франции. Ты пал на поле боя, преданный и обманутый. Мы помним героев Арраса, защитников Тура, твою отвагу и твою беду. Немцы думали, что ты умер, что народ Вальми и народ Вердена станет народом изменника Дарлана, вора Лаваля. Ты ранен, но ты жив. Мы приветствуем армию генерала де Голля, армию изгнания, армию мести. Мы приветствуем французских патриотов, которые не сложили оружия. Слава заложникам Нанта! Их пытали страхом. Их агонию растянули на недели. Перед смертью они пели песню свободы — «Марсельезу». Эту песню услышали и защитники Москвы.

Мы приветствуем чехов. Они первые узнали всю меру горя. Они не сдались. Орудия защитников Москвы салютуют мученикам Праги.

Мы приветствуем народ воинов — сербов. Не впервые их страна сожжена и залита кровью. В горы ушел народ. На немецкие приказы он отвечает свинцом. Немцы вынуждены издавать в Белграде военные сводки — война в Югославии закончена на бумаге, но на югославской земле война только начинается. Под Москвой мы платим и за Белград, за его развалины, за его ночи.

Мы приветствуем храбрых греков. Мы были с ними душой на горных перевалах Албании. Мы восторгались тогда их стойкостью. Теперь мы вознаграждаем их за мужество: мы истребляем их палачей.

Мы приветствуем неустрашимых норвежцев, рыбаков, которые стали солдатами, партизан Ларсена, молчаливых и стойких людей Севера. Мы приветствуем спокойных голландцев. Они отказались от мира ради чести. Мы помним и развалины Роттердама. Мы приветствуем народ труда — бельгийцев, их каждодневное, упорное сопротивление. Брюссель снова узнает радость восемнадцатого года: он увидит бельгийскую армию в своих стенах.

Мы приветствуем нашу сестру Польшу. Слава польским партизанам! Мы слышим их выстрелы. На нашей земле строится теперь польская армия. И поляки, защищавшие Варшаву, получив винтовки, благоговейно целуют оружие. Они с нами пойдут на врага. С нами отвоюют свою землю.

Мы приветствуем арсенал свободы — Америку. Руку и сердце дает она смятенной Европе. Слава труженикам Америки, ее инженерам и рабочим, — это тыл Европы, это наш тыл.

Мы приняли на себя страшный удар. Мы не уклонились от него. Мы не хотим жить на коленях. Наш всенародный праздник в этом году омрачен развалинами и могилами. Свободу мы защищаем на своей земле, и мы оплачиваем ее своей кровью. Великим народам суждены великие испытания. Мы хотели мирно трудиться, строить дома, распахивать целину. Нам выпала другая судьба. Мы должны взрывать наши заводы. Мы должны рыть противотанковые рвы. Мы должны защищать Москву — здесь, под Москвой. И вот слово «Москва» обходит мир. Утром люди, просыпаясь на другом полушарии, с тревогой спрашивают: «Как Москва?..» Они могут спать. Их сон охраняют орудия Москвы.

У русского народа большое сердце. Он умеет любить. Он умеет и ненавидеть. В этот торжественный и грозный день мы даем клятву любви и ненависти. Мы истребим гитлеровцев. Мы отплатим немцам за все обиды, за все горе. Они идут к нам с надеждой поживиться. Они считают города и десятины, копи и склады. Они не сочтут своих могил. Их самки требуют от самцов: «Пришли мне русскую шубенку». Мы заставим этих самок проплакать свои глаза. Жители Берлина ответят за улицы Москвы. Крестьяне Украины будут допрашивать прусских баронов. И русские вдовы будут судить мерзкого Гитлера. Он получит за все, он и его лакеи. Румыны проклянут тот час, когда вшивый Антонеску ворвался в Одессу. Венгры ответят за Днепропетровск. Сто лет итальянцы не будут спокойно глядеть на восток.

Час расплаты придет. И теперь, в самые трудные часы русской истории, в день омраченного праздника, мы еще раз присягаем на верность свободе, на верность родине, на верность России. Смерть врагам! — говорит Москва. Слава союзникам, слава друзьям, слава свободным народам! За себя сражается Москва, за себя, за Россию, и за вас, далекие братья, за человечество, за весь мир.

7 ноября 1941 г.

<p>Им холодно</p>

Берлинский корреспондент «Националь цейтунг» пишет: «Немецкие солдаты, наступающие на Москву, понимают, что они сражаются за крышу, способную укрыть их в непогоду, за теплую зимнюю квартиру».

Итак, мы осведомлены, какие чувства воодушевляют германских «героев» Волоколамска и Наро-Фоминска. Это квартиранты, которые выступили в поход за теплыми комнатами. Они стали скромнее. Летом они шли за поместьями. Каждый из них рассчитывал на сто га русской земли. Ефрейторы присматривались к поместьям с удобствами. Погода стояла хорошая. И эсэсовцы загорали на солнце, мечтали о беседках, верандах и гамаках. Теперь они думают не о земле, но о крыше, о крохотных комнатках на Арбате или на Ордынке, о крохотных комнатках и о большущих печах. Ефрейторы оказались зябкими…

Богатые немцы зимой ездили на «зимний спорт» в горы. Там они ходили на лыжах и катались на салазках. Теперь Гитлер послал свой народ на зиму к нам. Предстоят и лыжи и салазки. Беда одна: этим спортсменам холодно, им негде отогреться. Позади у них развалины городов. Они стоят в поле. А разбойники привыкли грабить с комфортом. Они требуют центральное отопление. Вокруг них уже подымаются первые русские метели. Они рвутся к Москве, чтобы не замерзнуть.

Москва для Гитлера — это политический триумф. Москва для немецкого рядового — это теплая нора.

Не быть им в Москве! Не отогреется зверье в наших домах. Пускай зимуют среди сугробов. Одна квартира для них: промерзшая земля. Им холодно? Мы их согреем шрапнелью. Не для того мы строили новые квартиры, огромные корпусы, больницы, школы, метро, чтобы загадила нашу Москву мерзкая немчура.

Товарищи бойцы, не жалейте свинца для непрошеных квартирантов! Поддайте им жару в ноябре, а в январе они немного остынут. В январе они узнают, что такое крещенские морозы. Посмотрим, что скажут дюссельдорфские коммивояжеры и гейдельбергские студентики, когда настанет настоящая русская зима. Москва у них под носом. Но до чего далеко до Москвы! Между ними и Москвой — Красная Армия. Их поход за квартирами мы превратим в поход за могилами! Не дадим им дров — русские сосны пойдут на немецкие кресты.

С востока идут на подмогу свежие дивизии. С востока идет на подмогу старый русский маршал — дед-мороз.

11 ноября 1941 г.

<p>12 ноября 1941 года</p>

На одной станции в Центральной России я видел беженцев из Западной Украины. Среди них был старик еврей с большой белой бородой и голубыми глазами. Он молча сидел среди узлов и женщин, похожий на библейского пророка. Вдруг он встал, его глаза потемнели, длинные ногти впились в ладонь. Одна из женщин тихо сказала: «Он вспомнил»… Старик вспомнил, как в Виннице немецкий офицер убил четырехмесячного младенца, ударив его головой о чугунную плиту.

Их много, еврейских беженцев. Им есть что вспомнить. Некоторые вырвались из городов, захваченных немцами. Они рассказывают страшные истории. Одного хасидского цадика немцы закопали живьем. Это было возле Коростеня. Из земли торчала голова, и ветер трепал бороду. Цадик пел перед смертью, прославлял жизнь, и последними его словами было: «Зеленая трава долговечней Навуходоносора…»

Возле Одессы пьяный румынский полковник устроил военные ученья: солдаты должны были стрелять в убегавших еврейских детей.

В Прилуках немцы связали шестерых еврейских девушек, изнасиловали их и оставили голыми с надписью: «Уборная для немецких солдат».

Убегают старики, женщины, дети. Мужчины сражаются. Вместе с русскими и с украинцами. Отстаивают свою Родину. Среди Героев Советского Союза — еврей генерал Крейзер. Он отличился в боях под Смоленском. Он вывел армию из окружения под Брянском. Среди награжденных сотни еврейских имен.

Вчера возле Волоколамска погиб еврей Рабинович. Я его знал. Это был близорукий болезненный юноша. Он изучал старый провансальский язык, переводил средневековых поэтов. На войну пошел добровольцем — в ополчение. Его мать говорила: «Он слабый, простудится…» Раненный в плечо, Рабинович со связкой гранат дополз до немецкого танка, взорвал танк и погиб вместе с ним.

<p>Обер-могильщик</p>

Некоторые говорят: «Гитлеру все удается». Слов нет, тирольский маляр сделал большую карьеру: он обманул и поработил немецкий народ, он завоевал десять государств. Однако пора сказать, что не все Гитлеру удается.

Гитлер хотел блефовать, шантажировать, воевать не воюя, отбирать страны угрозами. Он дорвался до войны. Он хотел въехать в Лондон и в Москву, как он въехал в Прагу. Вместо этого он получил войну, и какую! Нет теперь в Европе страны, где не росли бы деревянные кресты над убитыми немцами. Уже восемьсот дней воюет Германия, и конца не видно ее войне.

Гитлер хотел воевать так, чтобы вся тяжесть войны падала на его противников. В начале войны Геринг горделиво сказал: «Ни одна вражеская бомба не упадет на немецкую землю. Я за это отвечаю». Вряд ли жители Кельна и Мюнстера, Гамбурга и Бремена утешатся, вспомнив речь Геринга. Десятки немецких городов разгромлены. Наши летчики и английские не забыли столицу Германии — Берлин. Гитлер хотел кататься по освещенным улицам, среди триумфальных арок и восторженной толпы. Он торопливо несется мимо развалин и трупов.

Гитлер хотел завоевать Англию. Он изучал план Лондона. Он выбрал площадь для большого парада. Он согнал миллионы солдат к портам Ла-Манша. Его солдаты в мечтах уже заказывали себе английские костюмы и курили английские трубки. Они до сих пор ходят в немецких костюмах из деревянной трухи и курят немецкий табак из капусты.

Гитлер хотел покорить мир. Он строил «карманные крейсеры» и подводные лодки. Он уверял, что возьмет Англию измором. Он посылал коммивояжеров в Бразилию и в Чили. Он видел себя императором двух полушарий. Но англичане едят австралийское мясо и канадскую пшеницу. А немецкий флот жмется к берегу, отсиживается в Киле. Море осталось для врагов Гитлера открытой дорогой. Море сделалось для Гитлера тюремной стеной.

Гитлер хотел договориться с завоеванными народами. Он посадил в Норвегии Квислинга, и слово «квислинг» тотчас стало ругательством. Он заигрывал с французами. Он отобрал себе пол-Франции, но зато он подарил французам прах сына Наполеона. Французы ответили на речь Гитлера выстрелами. Гитлер начал во Франции с улыбок. Теперь он должен расстреливать французских заложников. Гитлер думал, что Югославия будет его союзником. Когда югославы встали на защиту отечества, Гитлер рассвирепел и сжег Белград. Потом он попробовал обласкать хорватов. Но хорваты уходят в горы и бьют немецких захватчиков. Гитлеру не удалось укротить ни голландцев, ни бельгийцев, ни поляков, ни греков. Он хотел сделать из Европы цветущую колонию для немцев. Европа обратилась в пустыню. Он хотел, чтобы все народы работали на немцев. Он добился одного: все народы в горе и нищете проклинают Германию.

Гитлер хотел договориться с Америкой. Он брал себе только полмира. Он пробовал льстить американцам. Он слал в Соединенные Штаты искусных провокаторов и благовоспитанных шпионов. Он ласково шептал: «Америка для американцев. Европа для меня». Сладкие речи он подкреплял подводными лодками. Он одновременно льстил и угрожал. Америка ответила ему не только словами. Америка ответила ему скрежетом зубовным всех своих заводов. Из Америки идут к берегам Англии и России транспорты: самолеты и танки, танки и самолеты. Он хотел, чтобы с ним была вся Европа. Против него оказалась не только вся Европа. Против него оказалась и вся Америка.

Гитлер метался, как затравленный зверь. Он слал в Англию бомбардировщики, которые убивали английских детей. Потом он послал в Англию медоречивого Гесса. Гесс полетел налегке, без бомб, даже без зимнего пальто… Гитлер хотел договориться с Англией. Гитлер протягивал свою окровавленную руку. Внуки Питта — не наивные девушки. Рука Гитлера повисла в воздухе.

Гитлер хотел «молниеносно» завоевать Россию. Он рассчитывал быть в Москве пятнадцатого августа. Потом торжество перенесли на сентябрь. Потом Гитлер решил устроить парад седьмого ноября на Красной площади. Парад был седьмого ноября на Красной площади, но Гитлера на нем не было. Гитлер хотел пройти по России, как он прошел по Европе — без жертв. Русские поля покрылись немецкими крестами. Гитлер боялся июльского зноя — у немецких ефрейторов нежная кожа. Теперь эти ефрейторы узнали, что такое русская зима. Теперь Гитлер говорит, что он не любит молниеносных войн. Он, дескать, не торопится. Гитлер хотел нестись, как лань. Последние недели он идет, как черепаха. Надо надеяться, что вскоре он пойдет, как рак.

Гитлер хотел сломить наше сопротивление если не бомбами, то речами, хитростью, провокацией. Он пробовал науськивать один народ на другой. Он пробовал науськивать колхозников на рабочих. Он сплотил против себя весь советский народ. Он выкормил мстителей. Он заставил русских детей метать ручные гранаты. Он разбудил ружья русских стариков. Он хотел заговорить Россию. Он ее разъярил.

Гитлер хотел, как Наполеон, войти в Египет. Он остановился на пороге Египта. Он думал, что его союзники — итальянцы — побьют рекорд по легкому боксу. Они побили рекорды по легкому бегу.

Гитлер думал, что он найдет у нас хлеб и соль, пшеницу и сало, оборудованные заводы и уютные квартиры. Немцы нашли у нас пустые амбары, взорванные верфи, сожженные корпуса заводов. Вместо домов они завоевали щебень и сугробы.

Гитлер хотел накормить свой народ синтетической колбасой, химическими сосисками, лабораторными котлетами. Но немецкий народ отощал. Он мечтает о настоящей догитлеровской колбасе. Ему снятся стародавние веймарские сосиски.

Гитлер сказал, что сорок первый год будет годом победы Германии, что новый, сорок второй год немцы встретят в залитых светом городах под звуки победных литавр. Сорок первый год принес немцам миллионы и миллионы могил. Сорок второй они встретят в темных городах среди развалин. Они будут уныло жевать синтетическую колбасу. Миллионы вдов скажут: «Гитлер убил моего мужа». Миллионы сирот спросят: «Гитлер, где наш отец?» Не литавры зазвучат — сирены. Германия узнает всю меру горя!

Гитлер хотел быть Наполеоном. Но кто он? Директор страшного бюро похоронных процессий, пьяный факельщик, обер-могилыцик Германии. Кому роет могилу тирольский шпик? Еще миллиону немцев — под Москвой и под Ростовом, под Ленинградом и под Севастополем. Кому роет могилу этот бездарный маляр? Германии.

18 ноября 1941 г.

<p>Фронт народов</p>

В начале этого месяца английские бомбардировщики бомбили военные сооружения на севере Франции. Было перебито немало немцев. При бомбардировке погибли также семь французов, местных жителей. Один из английских бомбардировщиков потерпел аварию. Летчики разбились. Немцы похоронили их тайком, но население узнало об этом, и семь вдов, семь француженок, мужья которых погибли при бомбардировке, принесли цветы на могилу английских летчиков. Это — не сентиментальная история, это сводка о боевых действиях французского народа. Враги моих палачей — мои друзья, — говорит французский народ.

Больше всего боится Гитлер единства своих противников. Он пытается натравить народы Европы друг на друга. Он пытается натравить Европу на Америку. Но нет крепче цемента, нежели кровь. Кровь связала народы Европы, — кровь мучеников и кровь героев. Греческие рыбаки радостно кричат, увидев в небе английские бомбардировщики, и норвежские рыбаки поздравляют друг друга, узнав, что русская лодка потопила немецкий транспорт в Барде или в Киркенесе.

Немецкие листовки пытаются породить в наших сердцах сомнение. Враги хотят восстановить нас против наших друзей. Не нужно думать, что гитлеровцы только рычат. Нет, они умеют и петь. Гесс в Англии не ругался. Гесс в Англии ворковал. Он говорил: «У меня один враг — Россия». Друзья Гесса теперь пишут сентиментальные листовки и кидают их нам: «У нас один враг — Англия». Англичане выслушали Гесса, но они не послушались Гесса. Когда Гитлер напал на Советский Союз, англичане ответили: «Взаимная выручка». Англичане помнят развалины Ковентри и детские могилы. Англичане знают, что под Москвой Гитлер рвется и к Лондону, что под Ростовом он сражается и за Моссул. Англичане не ворона, да и Гитлер не лиса — сыра ему не видать.

«Ваши союзники вам ничем не помогают», — было сказано в немецкой листовке. Немецкий бомбардировщик скидывал листовки и фугаски на предместья Москвы. Бомбардировщик был сбит советским летчиком, и этот советский летчик летал на американском истребителе. На немецкую ложь ответила честная пулеметная очередь.

Мы не станем рассказывать немцам, сколько военного снаряжения нам доставили и доставят союзники. Наше дело убивать немцев — все равно как: на наших истребителях или на американских, в наших танках или в английских. Мы не станем докладывать Гитлеру, где и когда откроется второй фронт. Наше дело убивать немцев на нашем фронте. Англичане займутся вторым фронтом. А за этим пойдут и другие фронты — освободительная война охватит всю Европу, вся Европа станет фронтом.

Не было союза более прочного, нежели союз народов против Гитлера. За кого мы сражаемся? За себя. Почему англичане бомбят Рур? Потому что Лондон хочет жить. Почему Америка шлет транспорты с самолетами? Потому что американцы не хотят обречь своих детей на рабство. Каждый за себя, и все за всех.

Мы теперь на самом ответственном участке. Основной удар направлен на нас. Год тому назад Гитлер хотел взять Лондон. Не взял. Теперь он хочет взять Москву. Не возьмет. Мы отстаиваем наш дом, и мы отстаиваем весь мир. На нашей земле гибнут убийцы Лондона и Ковентри, палачи Праги и Нанта. «Союзники вам не помогут», — нашептывают гитлеровские провокаторы. Мы усмехаемся в ответ — помогут, не нам — себе. Гитлер не взял нас танками, не возьмет и серенадами.

20 ноября 1941 г.

<p>Мы им припомним!</p>

По-разному складывается судьба народов. Итальянцы, поляки, сербы, греки хорошо знают, что такое национальный гнет. Русский народ много пережил на своем веку. Он знал опричнину и крепостное право. Он знал голод, войны, мор. Но никогда он не знал национального унижения. Никогда русских не попрекали за то, что они русские. Презренный Гитлер решил посягнуть на русскую честь, на русскую гордость.

Передо мной грязная бумажка — приказ германского коменданта города Красноармейска.

«24 октября 1941 г.

Приказ.

Гражданское население города Красноармейска, встречая германского военнослужащего, должно приветствовать его путем снятия головного убора.

Все лица, не подчиняющиеся этому распоряжению, будут наказаны согласно германским военным законам».

По улице идет немецкий солдат: он только что ограбил чей-то дом. Из его карманов торчат серебряные ложечки и дамская кофта. От него разит шнапсом. Этот мерзавец убил раненого русского. Он весело насвистывает: «Ах, майн Пупхен». И вот перед ним ломать шапку? Перед его начальником обер-лейтенантом, двуногим зверем, который пытает арестованных? Перед окаянной немчурой?

Они наводят револьверы: «Снимай шапку, не то застрелю!» Потом они умиленно пишут в своих газетах: «Русские приветствуют немцев, обнажая головы». Им мало убить — они хотят еще унизить.

Они не знают русской души. Мы все им припомним. Мы им припомним не только разрушенные города, мы им припомним и нашу смертельную обиду. Шапками они не отделаются — придется им расплачиваться головой.

25 ноября 1941 г.

<p>Ночь маршала Петэна</p>

Престарелый маршал Петэн работал до поздней ночи. Ему нужно было убрать генерала Вейгана. Англичане очищают от немцев Ливию. Немцы готовятся захватить Тунис и Алжир. Вейган был помехой, и немцы предложили маршалу Петэну убрать Вейгана. Маршал послушно подписал указ. Затем он стал сочинять послание французским «добровольцам», которых Гитлер посылает на Восточный фронт. Маршал написал:

«Сражаясь против Советской России, вы защищаете честь Франции».

Он задумался и отложил перо. Он не знал, что писать. Он мог бы продолжить: «Наши деды пели песню: «Нет участи выше, чем умереть за родину». Пойте теперь: «Нет участи лучше, чем умереть за Гитлера». Гитлер захватил нашу страну. Будьте благодарны Гитлеру — он не побрезгал французским хлебом. Гитлер убил на дорогах Франции сто тысяч беженцев. Будьте благодарны Гитлеру — он не обошел своим вниманием «негроподобных» французов. Ступайте на восток! Умрите за Гитлера! Немцы разрушили Орлеан и Амьен, Руан и Камбре. Отблагодарите их, разрушьте русские города. Помогите немцам захватить русское добро. Гитлер занял две трети Франции. Он сделал меня, старого маршала, своим почетным лакеем. Разве это не честь для Франции? Когда вы поможете Гитлеру взять Москву, Гитлер выпьет бутылку французского шампанского. Он пожалует мне железный крест. Он пожалует вам деревянные кресты. Идите в поход, храбрые французы! Эйнцвай!..»

Престарелый маршал уснул. Его комната заполнилась шорохом, гулом. Маршал спрашивает: «Кто это?» Он видит множество теней в солдатских шинелях. Он удовлетворенно говорит: «Здравствуйте, друзья! Вы ведь французские солдаты немецкой армии?» Тени отвечают: «Нет, маршал. Мы солдаты французской армии. Мы ваши солдаты, маршал. Мы солдаты Вердена». — «И вы тоже спешите на восток?» — «Да, мы спешим на восток. Мы скажем защитникам Москвы: Париж, великий Париж с вами. Мы, герои Вердена, склоним наши нетленные знамена перед героями Москвы. Мы спешим и на юг — там наши союзники бьют немцев в Ливийской пустыне. Там сражается горсть французских героев».

Престарелый маршал нахмурился: «Ага! Значит, вы перекинулись к де Голлю?» — «Нет, маршал, мы не перекинулись. Перекинулись вы — не к де Голлю, а к фон Абетцу, к врагам Франции, к немцам. Когда-то вы защищали от врага каждую пядь земли. Теперь вы раскрыли перед врагом ворота Франции. Вы были солдатом. Вы стали привратником. Земля Вердена проклинает вас, маршал. Мы спешим на восток. Мы не хотим, чтобы генерал фон Бок прорвался к Москве». — «Почему? Какое вам дело до русских? Что вам Москва?» — «Маршал, мы думаем о Париже. По Парижу ходит немецкий генерал фон Штюльпнагель. Он издевается над французами. Когда генерал Бок побежит на запад, генерал Штюльпнагель понесется на восток. Мы хотим освободить Францию. Мы хотим отомстить за кровь нантских заложников. Мы хотим жить свободными или умереть…»

Маршал трет глаза: «Умереть? Разве вы не умерли? Мертвые не смеют разговаривать… Я попрошу гестапо поставить посты на кладбищах Вердена. Я, маршал Филипп Петэн, запрещаю мертвецам вести антинемецкую пропаганду. Я приказываю…»

Не мертвые говорят с маршалом Петэном — живые. Говорит французский народ. Он кует в подполье оружие. Он готовит свой фронт. Он прислушивается — орудия Москвы — надежда мира. И французский народ повторяет два слова: «Москва держится». У Гитлера нет французских «добровольцев»: сотню босяков и сутенеров не выдать за французский народ. Но прислушайтесь, друзья, — через горы, через снежные поля, через окаянную Германию доходят до Москвы слова бессмертной «Марсельезы»:

Вперед, сыны отечества, День славы наступил!..

28 ноября 1941 г.

<p>После Ростова</p>

26 ноября берлинская радиостанция спесиво заявила: «Когда немцы занимают какой-нибудь город, они никогда его не отдают». Три дня спустя хвастунов выгнали из Ростова. Бежали знаменитые танкисты Клейста, бежали «горные стрелки» Клюбера, бежали «викинги» — бежали, как будто они не викинги, но самые обыкновенные итальянцы.

Германское командование опубликовало изумительную сводку. Вот ее текст:

«Войска, оккупировавшие Ростов, в соответствии с полученными приказами, эвакуировали кварталы города, чтобы предпринять, ставшие необходимыми, беспощадные репрессивные меры по отношению к населению, которое вопреки правилам войны приняло участие в боях, направленных в спину германских войск».

Суровое у нас время — нам не до смеха. Но здесь давайте посмеемся! Битые немцы все еще хорохорятся. Они уверяют, что они ушли из Ростова назло нам. Они ушли, потому что им нужно расправиться с населением. Мы знаем, что немцы умеют расправляться с мирными жителями на месте. Чтобы вешать жителей Белграда, они не уходят в Загреб. Чтобы терзать парижан, они не перекочевывают в Лилль. Если они ушли из Ростова, это потому, что их из Ростова выгнали. Это понятно даже немецким дуракам, которых девять лет отучали думать. Это понятно даже немецким детям.

Они бегут к Таганрогу и в злобе ругаются: «Мы расправимся с жителями Ростова». Но пять тысяч палачей уже негодны для расправы: их закопали в землю. Они кричат: «Мы разгромим город из орудий!» Но наши бойцы считают орудия, захваченные у немцев.

Они повторяют: «Мы ушли из Ростова, чтобы наказать Ростов». Браво, эсэсы! Вам придется «наказать» и всю Россию — уйти прочь. Но не пять тысяч трупов мы зароем в нашу землю, а пять миллионов.

Освобождение Ростова — радостная весть. Это — первая ласточка. Это — первый освобожденный город. Ростов говорит защитникам Москвы: «Держитесь! Немцы умеют не только наступать. Они умеют и убегать».

Мы знаем: опасность по-прежнему велика. Враг на пороге Москвы и Ленинграда. Но сегодня с новой верой мы говорим: «Стой! Ни шагу назад!» Русские показали, что они умеют бить немцев. Трудно только начало.

2 декабря 1941 г.

<p>Ответ Риббентропу</p>

В Берлине было задумано большое торжество: собрали «союзников» Германии. Предполагалось, что Гитлер сообщит им о взятии Москвы. Программу праздника пришлось в последнюю минуту переменить. Москву немцы не взяли, и Гитлер решил, что не стоит зря показываться перед своими лакеями. «Союзникам» преподнесли бывшего коммивояжера, сбывавшего скверное шампанское, — Иоахима фон Риббентропа.

Фон Риббентроп — первый наглец Германии. Когда он был послом в Англии, англичане пробовали убить его иронией. Ему говорили: «Вы — настоящий джентльмен». Фон Риббентроп не смущался, он развязно отвечал «Jawohl, конечно», наступая при этом собеседнику на ногу. Фон Риббентроп умеет быть любезным, когда нужно сбыть поддельное вино или выдать мобилизацию за сельское празднество. Он умеет и дерзить, это ловкий мужчина.

Перед лакеями фон Риббентроп был великолепен. Он сначала расхвалил свою челядь. Вшивые румыны у него стали легендарными героями, маршал Маннергейм — пасхальным агнцем. Потом фон Риббентроп начал ругаться. Он обличал всех — президента Рузвельта, Черчилля, англичан, особенно он поносил русских. Его слова о русском народе настолько живописны, что их стоит выписать: «Русский человек туп, жесток и кровожаден. Он не понимает радости жизни. Ему неизвестны понятия прогресса, красоты и семьи».

Ай да Риббентроп! Какой он прыткий в берлинской лакейской! Как он отважно нападает на русских — у себя дома, подальше от наших красноармейцев! Как ловко жонглирует словами этот разбитной коммивояжер!

Мы не знаем прогресса? Кто это говорит? Министр государства, которое гордится тем, что в середине двадцатого века оно возродило десятый век. Прогресс гитлеровцев? Да, это знатный прогресс! В 1941 году они воскресили обычаи своих предков, диких германцев. Они ввели палача с топором, дуэли на молотах — один прогрессист разбивает голову другому, аутодафе для несчастных книг, еврейские погромы и «расовую теорию». Эти ревнители прогресса выбросили из своей страны самого крупного ученого нашего времени — Эйнштейна. Они сожгли сотни тысяч книг. После Дарвина они вернулись к генеалогическим деревьям. Они оскопляют чехов — так дикари на заре человечества оскопляли врагов. Они ввели экономику кочевников, которые вытаптывали страны. Они превратили Европу в пустыню. Они поклоняются языческому богу Вотану, они приносят ему и его первосвященнику, тирольскому шпику Гитлеру, кровавые жертвоприношения. Вновь над Европой — черная смерть и ужас тысячного года, когда люди суеверно ждали светопреставления.

Красота? О какой красоте смеют говорить эти люди? Они сожгли музей Франции — Руан. Они сожгли Новгород. Они выкинули из немецких музеев самые прекрасные картины. Их красота — это лягушечьи лапки Геббельса, это пирамиды из черепов, это распоротые животы полек и сербок. Кто посягнул на красоту мира, на древнюю Грецию? Друзья фон Риббентропа, банда механизированных мешочников. Нет города уродливей, чем столица гитлеровской Германии с ее пузатыми бюргерами, с ее обер-лейтенантами, морды которых изрублены на дуэлях, с ее толстозадыми валькириями и пауком-свастикой на фасадах.

Семья? Погодите, кто говорит о семье? Геббельс, публично избитый за блуд? Доктор Лей, который насилует девочек? Или, может быть, господа ефрейторы, которые устраивают в наших городах публичные дома и оскверняют наших женщин?

Фон Риббентроп назвал наш народ «тупым и жестоким». Было бы обидно, если бы этот проходимец хвалил наш народ. Народ, который до всего дошел своим умом, народ Ломоносова, народ самоучек назван «тупым». Как здесь не посмеяться? Наш народ дал миру величайших ученых. Чьи книги читали немцы до того дня, когда Гитлер приказал своему народу стать народом дураков? Может быть, немцы в 1932 году читали романы Геббельса или «философские» опусы мошенника Розенберга? Нет, они читали Толстого и Достоевского, Чехова и Горького. Русские — «тупой народ»? Мы многое придумали. Мы придумаем, как получше перебить этих прогрессивных погромщиков, тупых и зазнавшихся фашистов. Есть у нас изобретатели. Может быть, весной какая-нибудь «тупая» бомба свалится на острую голову фон Риббентропа — надумаем и это.

Фон Риббентроп говорит, что мы — «жестокий и кровожадный народ». Это говорит гитлеровец, то есть представитель племени, уничтожившего десятки миллионов людей. Что думают о гуманности фон Риббентропа польские вдовы и сербские сироты? Русские были мирным, может быть, чересчур мирным народом. Лев Толстой жил не в Берлине. Братство народов люди провозгласили не в Потсдаме. Когда Германия голодала, мы слали немецким рабочим хлеб. Фон Риббентроп об этом не помнит: он тогда спекулировал на французском шампанском. Теперь мы решили перебить всех немцев, которые ворвались в нашу страну. Мы их не хотим мучить или пытать. Мы попросту хотим их уничтожить. Это гуманная миссия, она выпала на долю нашего народа. Мы продолжаем дело Пастера, который открыл сыворотку против бешенства. Мы продолжаем дело всех ученых, нашедших способы уничтожения смертоносных микробов. Во имя прогресса, красоты, семьи, русский народ, — огонь по немецким оккупантам!

3 декабря 1941 г.

<p>Черная душа</p>

Почему Вальтер Дарре считается в Германии «специалистом по крестьянству»? Потому что Вальтер Дарре презирает крестьян. Он заявил: «Проблема сельского хозяйства — это проблема химических удобрений и племенного скота. А рабочие руки всегда найдутся».

Почему доктор Лей — «специалист по рабочим»? Потому что доктор Лей считает рабочих «простачками» — так он изволил выразиться. Доктор Лей закабалил рабочих Германии.

Почему гитлеровцы называют Альфреда Розенберга «специалистом по России»? Потому что Альфред Розенберг ненавидит Россию.

«Специалисты» — у них палачи: один рубит головы рабочим, другой расстреливает крестьян, третий вешает русских.

Остзейские бароны набили руку на карательных экспедициях и на государственной измене: они либо усмиряли народные восстания, либо продавали Россию германской империи. Альфред Розенберг затмил своих предков: он и усмиритель, и предатель.

Он родился в Ревеле. С детства говорил по-русски и думал по-немецки. Учился в Риге. Пел «Боже, царя храни», но при этом нетерпеливо поглядывал на запад: его царя звали тогда Вильгельмом. Когда Россия защищалась с оружием в руках, Альфред Розенберг окопался. Во время войны он неожиданно выехал за границу. Приятель Розенберга Гиммлер считает, что Розенберг тогда занимался шпионажем. Вернувшись в Россию, Розенберг решил закончить образование. Он мирно сдавал зачеты. Рижский техникум перевели в Москву. В 1918 году молодой, но прыткий Альфред ходил по темным московским улицам и жадно ел паечный хлеб. Он мечтал, что немцы придут в Москву. Но гора не пришла к Магомету. Розенберг отправился в Германию, и в 1919 году беглый балтийский барон встретился в Мюнхене с мелким шпиком Гитлером. Адольф понял Альфреда, Альфред понял Адольфа.

Учителем в те годы был Альфред: Розенберг изложил перед восхищенным Гитлером все «теории» старых русских черносотенцев. Гитлер пробовал лопотать: «Людендорф предлагает…» Розенберг его прерывал: «Людендорф — ерунда! В России был жандармский полковник Зубатов — вот это философ! Нужно организовать союзы рабочих с помощью полиции. Объявить, что правительство стоит над классовой борьбой. Фабриканты будут счастливы. А рабочие не посмеют бунтовать. Мало усмирять, надо обманывать. Зубатов был умницей… Мы должны внушать презрение к русским. Мы должны говорить, что немцы — первый народ в мире».

С того дня Альфред Розенберг стал «специалистом по России». Он занялся одним: он поносил русский народ. Вот несколько отзывов Розенберга о русских:

«Только варяги, то есть немцы, смогли преодолеть дикий хаос русской степи… Русские не способны к творчеству. Это — подражатели. Они органически ниже любого дикого народа».

«В России можно проверить правильность расовой теории — существование России представляет смертельную опасность для северной, то есть германской, расы».

«Русский народ не способен возвыситься до понятия чести. Он способен только на бескровную любовь».

«Необходимо обуздать народ, отравленный Толстым».

Розенберг не только говорил, он и действовал. Он посылал диверсантов в Россию, печатал фальшивые червонцы, устраивал взрывы, убийства.

Гитлер сделал его негласным министром иностранных дел: Розенберг стоял во главе всей подрывной работы гитлеровцев за границей. Он содержал заговорщиков в Эльзасе, подготовлял мятежи судетов, наставлял румынских «легионеров». Одновременно он писал книжки с громкими названиями: «Борьба духовных ценностей» или «Грядущая империя». Этот погромщик из Ревеля считался первым философом оболваненной Германии.

«Поход на Восток» — вот как Розенберг определил свою программу. Он писал: «Надо загнать русских в Азию». В мечтах он уже торговал бакинской нефтью и украинской пшеницей. Он говорил: «Мы начнем с освобождения Украины» — «освободить» на их языке это значит прикарманить.

Он числился также педагогом: он воспитывал гитлеровскую молодежь. Он приучал будущих эсэсовцев к насилиям и грабежу. Он говорил: «Женщины любят только жестоких». Он выдвигал вперед самых тупых и самых бессовестных. Он пояснял: «Необходимо, чтобы один приказывал и чтобы все ему повиновались».

Началась вторая мировая война. Из Риги, из Таллина в Берлин приехали друзья, родственники и клиенты Розенберга. Он их дружески принял: «Погодите. Скоро справедливость восторжествует. Снова варяги поплывут на Восток…»

Он любит изысканно выражаться: он хочет показать гитлеровским босякам, что он, Альфред Розенберг, — человек с высшим образованием. Он не маляр, он — барон. В начале войны он возвышенно провозгласил: «Эта война прикончит всех англичан».

Когда французские капитулянты сдали немцам Париж, Альфред Розенберг впал в восторг. Этот человек обожает унижать. В частной жизни он унижает женщин и прислугу. Ему этого мало. Он жаждет унизить народы. Он приехал в Париж. Он вошел в здание французского парламента, поднялся на трибуну и горделиво сказал: «Мы выкинем идеи французских просветителей в мусорный ящик». Месяц спустя я увидел Альфреда Розенберга в Брюсселе. Он устроил парад эсэсовцев на площади Конституции: он старался даже в деталях унизить побежденных. Он мечтал поехать в завоеванный Лондон, войти в здание английского парламента и крикнуть: «Ваша хартия свободы пойдет на растопку». Но в Лондон он не попал…

Теперь барон Альфред Розенберг дожил до желанного часа: Адольф Гитлер назначил его «министром Восточных областей» — ему вручены захваченные гитлеровцами советские области. Барончику сорок восемь лет. Он еще полон прыти. Он видит себя Альфредом первым, российским кайзером.

На своем новом посту Альфред Розенберг уже принял три решения:

1. Собственность колхозов объявляется собственностью германского государства.

2. «Министерство» Розенберга будет помещаться в здании советского посольства. Розенбергу понравился старинный особняк на Унтер ден Лиден. Этот дом издавна был посольством России. Розенберг развлекается: он хочет в доме, где защищали Россию, над Россией измываться.

3. На почтовых марках «для бывшей России» будет напечатано изображение Гитлера с немецкой надписью «Остланд» — «восточная провинция».

Остзейский барончик мстит русским. За что? За то, что он ел русский хлеб? За то, что русский народ велик? Кто поймет черную душу этого проходимца… Наверно, он поедет в Ясную Поляну и будет там глумиться над могилой Льва Толстого.

Мы теперь знаем, какая судьба ждет нас, если Гитлер победит. Россия станет «восточной провинцией». Грабить, вешать, пытать будет ничтожный немчик по имени Альфред.

Нет, этого не будет! Альфред Розенберг забыл русскую историю, хотя когда-то он ее учил. Розенберг думает, что русские способны только на «бескровную любовь». Он узнает скоро, что такое кровная русская ненависть.

5 декабря 1941 г.

<p>Русская музыка</p>

Нет трагедии без шута. Зимний ветер крутит пыль на улицах запущенного Берлина. Стучат костыли калек — чечетка смерти. Каждый вечер миллионы немок мечутся в тревоге: они еще ждут. Каждое утро в Германии просыпаются несколько тысяч новых вдов. С востока как бы доходит запах человечины. А мясник Гитлер шлет на бойню новые и новые дивизии. Берлину страшно. Берлин теряет голову. И вот тогда показывается на сцену первый шут Германии — колченогий Геббельс.

Второго декабря Геббельс обратился к немецкому народу с пламенным призывом. Он просит вспомнить о немецких солдатах, сражающихся далеко от родины. «Жертвуйте», — кричит Геббельс. Что же нужно немецким солдатам? Может быть, замерзая, они мечтают о валенках, о фуфайках, о теплых рукавицах? Может быть, голодные, они просят банку консервов? Нет, немцам под Москвой не хватает одного: музыки. Шут Геббельс пишет:

«Наши солдаты изнывают вдали от Германии среди безотрадных просторов. Жертвуйте патефоны и побольше граммофонных пластинок».

Надо надеяться, немки и немцы откликнутся на призыв доктора Геббельса. Зачем им патефоны? Они охотно отнесут все пластинки на указанные пункты. И среди снежных сугробов раздастся: «Ах, майн либер Аугустин…»

Романс «Почему, красавица, ты так недоступна» пошлют немцам, которые умирают под Москвой. Ведь они уже пятого октября, согласно немецким газетам, находились «в предместьях Москвы». Прошло шестьдесят дней. Погибли сотни тысяч немцев. «Предместья» оказались длинными… Москва оказалась недоступной. Пусть дураки послушают перед смертью сентиментальный романс. А другую песенку: «Счастье проходит слишком быстро» Геббельс может направить в Мариуполь. Может быть, кто-нибудь из ростовских «победителей» прислушается к трелям певицы. Боюсь только, что им не до колоратуры…

Шут даже из смерти делает балаган. Москва стала для немцев Верденом этой войны. Окрестности нашей столицы превратились в огромное немецкое кладбище. Здесь погребены не только сотни тысяч немцев — здесь погребена слава Германии. Впрочем, немецким солдатам не до славы. Они тоскливо чешутся задеревеневшими от холода пальцами. Они плачут от ледяного ветра. Они суеверно прислушиваются к разрывам: чей черед? Каждый из них проклял тот день, когда он родился, и все они прокляли тот день, когда родился Гитлер. Шут Геббельс шлет этим живым мертвецам патефоны. Они будут слушать марши и вальсы, вальсы и марши. Геббельс не пошлет им единственно уместной пластинки: траурный марш. Шагайте, мертвецы, по снегу! Хороните свое счастье! Хороните свою Германию! Нет, вместо этого над могилами гнусаво завизжит патефон: «Татари-татара, валери-ва-лера».

А вдруг затеряются по дороге патефоны? Что будут делать музыкальные немцы «среди безотрадных просторов»? Но, может быть, их порадуют наши артиллеристы? Это — тоже музыка, и немцы хорошо знают некоторые мелодии наших орудий. Мы их побалуем хорошим концертом. А если уцелеет кто-нибудь из них, он никогда не забудет нашей русской музыки.

Товарищи бойцы, немцы соскучились по музыке. Придется для них исполнить — на орудиях, на минометах, на пулеметах — очередной номер: траурный марш Германии.

7 декабря 1941 г.

<p>Ледяные слезы</p>

Немецкое радио передает каждый день с фронта описание солдатской жизни. Этим заняты «РК» — «роты пропаганды». Обычно в таких передачах — бодрые монологи образцовых эсэсовцев: «Пришли, увидели, победили». Но вчера в передаче с немецкого фронта послышались правдивые слова, они были посвящены русскому морозу:

«Дует ледяной ветер. Он как бы заодно с нашими врагами. Из глаз невольно текут слезы. Преглупая картина! Мы вытираем глаза и говорим, что мороз нам не страшен. Если башмаки не слишком тесны, мы надеваем по две пары носков и, кроме того, заворачиваем ноги в газету. Но все же ноги коченеют…»

Может быть, в ближайшие дни передачи «РК» сообщат нам о состоянии передних конечностей немцев, их ушей и носов.

За спокойным голосом диктора слышится дрожь: сидят и лязгают зубами победители всего мира с отмороженными лапами, сидят и плачут — плачут не от чувств — какие могут быть чувства у этих зверей? Нет, плачут от мороза. Воистину, «преглупая картина»!

С завистью смотрят немецкие пленные на русские валенки. Они опрашивают: «Что это?..» По-немецки даже нет такого слова. Русский с детства приучен к русским морозам. Русский дом, русская одежда рассчитаны на суровую зиму. А немцам это внове. Они сидят при тридцати градусах в тесных башмаках. Сидят и плачут. Плачут убийцы русских детей, плачут, как девчонки. Не думайте, что в них заговорила совесть. Нет, их растрогал мороз.

Движется северный ветер — он несется, как танковая колонна. Метель слепит людей. Это русская зима идет на захватчиков.

Смейтесь, гороховые шуты! Плачьте, убийцы! Приползли к нам? Получайте!

9 декабря 194! г.

<p>Вторая война</p>

Передо мной письмо, найденное в штабе немецкого батальона:

«Многоуважаемый господин командир.

В связи с несчастьем, постигшим нашего любимого сына, я вынуждена обратиться к вам с просьбой сообщить мне, как мог мой сын погибнуть смертью героя в Польше, когда война там давно уже закончилась? Ведь он пробыл там девять месяцев, и никогда ничего не случалось.

Я надеюсь, что мой сын похоронен, как подобает, и что его могила не поросла сорной травой.

Прошу возвратить мне вещи моего сына.

С немецким приветом

Фрида Бегль.

Регенсбург. Винтервег, 83».

Итак, наивная обитательница Регенсбурга думала, что война в Польше кончилась. Она думала, что теперь в Польше тишь да гладь, божья благодать — немцы вешают поляков и заедают виселицы краковской колбасой. Но вот ее сын неожиданно погиб: его, наверно, подстрелил поляк. И в Регенсбурге из окаменевших глаз горе выжало слезы. Фрида Бегль не плакала, когда немцы убивали десятки тысяч поляков, когда они издевались над польскими женщинами, когда они мучили польских детей. Теперь она плачет. Вместе с ней плачут и другие немки. Плачьте, сударыни, война в Польше не кончилась. Война в Польше начинается — вторая народная война. В польских лесах живут мстители. В польских городах гнев разряжает револьверы.

Война не кончилась и во Франции. За последние дни три немецких офицера на узких улицах старого Парижа ответили своей кровью за позор Компьена. Это не первые и не последние. Каждый день французы выходят на охоту: бьют насильников. Нужно много немецкой крови, чтобы очистить французскую землю. Близок день, когда из рек выплывут пулеметы. Не в розницу — оптом будут бить тогда немцев французы. Вспомнив слова «Марсельезы», они «напоят нечистой кровью борозды земли». Госпожа Мюллер, ваш сын еще пьет шампанское в кабаках Парижа? Готовьте траур, сударыня: скоро вы узнаете, что он погиб «смертью героя». Вы предупреждены, незачем будет беспокоить «многоуважаемого господина командира» — война во Франции не кончилась.

Война не кончилась и в Норвегии. На Лофотенских островах отважные рыбаки в темные зимние ночи истребляют немцев. Недавно в городке Свольере «исчезли» четыре немца. Море выкинуло один труп. Фрау Шурке, ваш первенец еще пьет «аквавиту» в Осло? Запаситесь носовыми платочками и не мечтайте о могиле с цветами. Немцы умеют мучить людей, и люди ненавидят даже мертвых немцев. Их не хоронят, их закапывают. А в Норвегии — рядом море, незачем утруждать руки.

Война не кончилась и в Греции. В Пирее греки взорвали склад с горючим. Погибло восемнадцать немцев. Наверно, в Дрездене немки думали, что достаточно повесить грязную тряпку над Акрополем, и Греция будет усмирена. Нет, Греция воюет. Фрау Шуллер, ваш любимец пьет в Афинах мускат? Не сомневайтесь: немцы его похоронят с почестями. А гречанка, у которой немцы убили детей, плюнет на могилу вашего сына.

Может быть, немки думали, что война кончилась в Югославии? Может быть, узнав, что Белград сожжен, они мечтали: хоть бы моего сына послали в Югославию! Но в Югославии идет великая война. Сербские патриоты уже освободили от насильников четверть страны. Тысячи немцев перебиты отважными партизанами. Фрау Данкеман, вы говорите завистливым соседкам: «Мой не в России. Нет, слава богу, мой в Югославии, а там война давно кончилась». Вы думаете, что он пьет далматинское пиво? А он лежит с раскрытым ртом на горном перевале. У него карманы полны — здесь и брюссельское кружево, и сербское сало. Но никто не перешлет вам этих «трофеев». Плачьте, сударыня, вдвойне.

Война не кончилась в захваченных Гитлером странах. Война продолжается. Она кончится только тогда, когда последний насильник упадет, обливаясь кровью. Война от океана до океана. Единый фронт от Бискайского залива до Ледовитого океана, от Азовского моря до Атлантики.

Война не кончилась ни в Минске, ни в Житомире, ни в Пскове. Немцы хотели сражаться на одном фронте. Им приходится сражаться на тысячах фронтов. Каждый дом становится крепостью — рыбацкий дом в Бретани и украинская хата. Каждое дерево скрывает засаду — олива Греции и лапландская ель. Плачьте громче, немки! Вам не увидеть ваших сыновей. Вам не найти дорогих вам могил. Спросите Гитлера, что он сделал с вашими сыновьями. Он раскидал их кости по всему миру. Вы лопочете: «Неужели война еще не кончилась?» Нет, сударыни. Вы начали. Кончим мы.

10 декабря 1941 г.

<p>Свидетели</p>

Вот приказ главнокомандующего германской армией:

«Борьба против антигерманских элементов среди гражданского населения России возлагается на особые отряды безопасности.

Военнослужащим воспрещается присутствовать при выполнении отрядами безопасности необходимых мероприятий, а особенно фотографировать работу отрядов безопасности».

Этот приказ — победа гестапо над немецкими генералами: Гиммлер получает монополию на виселицы, гестаповцы добились привилегии жечь деревни, расстреливать из пулеметов женщин и уничтожать русских детей. «Отряды безопасности» — это эсэсовцы, волки из волков, змеи из змей.

Конечно, и прочие немцы не любят церемониться. Обер-лейтенанты под видом борьбы с государственной изменой насилуют русских девушек. Ефрейторы, говоря, что они очищают страну от коммунистов, очищают крестьянские избы от одеял и подушек. Немецкие солдаты, якобы сражаясь с партизанами, убивают десятилетних детишек. Но все это для гитлеровцев — мелочи. Оптовые убийства, расстрелы десятков тысяч горожан из пулеметов, уничтожение деревень, камеры пыток для арестованных поручаются «отрядам безопасности».

Почему же военнослужащим возбраняется присутствовать при массовых казнях, пытках, при зверских расправах? Может быть, фельдмаршалы щадят чувствительные души ефрейторов? Может быть, нервы фельдфебелей начинают пошаливать? Нет, чужой кровью немца не проймешь. Не смутишь его агонией чужих детей. Почему же главнокомандующий подписал этот приказ? Ответ прост: главный палач, Адольф Гитлер, боится ответственности.

Среди немецких солдат достаточно болтунов. Попадется такой в плен и расскажет: «В Киеве наши здорово поработали — привели женщин на кладбище и расстреляли, а в Ростове наши сожгли детей в подвале — замечательно работали».

Еще опасней фотоаппарат. Немцы любят запечатлевать на пленке свои подвиги. Я видел фотографии с виселицами для сербов, с убитыми гречанками. Видел и фотографии, сделанные у нас: расстрел старого русского крестьянина, голую девушку на площади украинского городка. Имеются, наверно, и фотографии киевских зверств. Фотообъектив — наблюдательная штука, он запечатлевает все — и мучения жертв, и морды палачей.

Гитлер страшится ответственности. Гиммлер поджимает хвост. Эсэсовцы начинают понимать, что не все им резвиться — придется и отчитываться. Они хотят убивать без свидетелей. Они хотят пытать без посторонних. Они боятся улик — долой фотоаппараты!

Наивные уловки! У нас миллионы свидетелей. Не всех они убили. А уцелевшие все видели. Сожженные дома — это тоже свидетели. Женские кофты в немецких штабах — это тоже улики. Мы обойдемся без немецких фотографий. Мы не станем гадать, какой эсэсовец насиловал, а какой проламывал черепа. Мы знаем, что все эсэсовцы — наперсники Гиммлера и профессиональные палачи.

Настанет день, и мы посадим Гитлера на скамью подсудимых. Он ответит за все. Может быть, он скажет: где улики? где свидетели? Тогда встанут из могил замученные. Тогда бросятся на Гитлера матери растерзанных. Тогда заговорят даже камни испепеленных русских городов. Тогда завопит наша земля, оскорбленная немецкими зверствами: «Смерть! Смерть! Смерть!»

13 декабря 1941 г.

<p>Живые тени</p>

Телеграмма из Парижа сообщает: «Германские оккупационные власти решили снести памятники Вольтеру и Жан-Жаку Руссо. Металл будет использован для нужд военного ведомства».

У немчуры хозяйственный глаз и длинные руки. Кастрюля? Тащи кастрюлю! Дверная ручка? Живо отвинчивай! Памятник? Давай памятник!

Вольтер стоял на набережной Сены. Он глядел на букинистов, на старые, очень старые книги. Он глядел также на веселых парижских детей. Это была замечательная статуя, и это была душа Франции: ее благородная ирония, ее разум, ее любовь к свету. Теперь по набережной Сены бродят тупые ефрейторы. Их раздражала улыбка старого француза — бронзовая, но живая.

Руссо и Вольтер зажгли в сердце Франции любовь к свободе. Их книги были фундаментом величественного здания, именуемого французской революцией. После Руссо стала постыдной несправедливость. После Вольтера стало позорным изуверство. Теперь, когда Францию захватили люди, для которых справедливость — пустой звук, для которых просвещение — враг, нет места в Париже для Руссо и Вольтера. Может быть, на освободившиеся пьедесталы немцы поставят другие статуи — из гипса: вместо Руссо мясник Гиммлер, вместо Вольтера колченогий Геббельс.

Мы знали, что гитлеровцы ненавидят будущее. Они хотят остановить ход истории. Они беспощадно истребляют дерзкую мысль. Они травят изобретателей и поэтов. Они ненавидят и настоящее. Европа жила большой, сложной жизнью. Люди работали, боролись, любили, мечтали. Гитлеровцы обратили Европу в концлагерь, в пустыню, в кладбище. Они ненавидят и прошлое. У них нет предков. На кого они могут сослаться, кого помянуть? Даже инквизиторы отрекутся от Гиммлера. Даже колдуны-алхимики высмеют Геббельса. Только древние германцы, варвары в звериных шкурах, приносившие кровавые жертвы богу Вотану, с удовлетворением посмотрят на зверства тирольского шпика.

Они воюют с памятниками. В Кракове они снесли статую Шопена. В Париже — статуи Вольтера и Руссо. У нас они стреляли в портреты Пушкина. Но тени прошлого живы. Их не расплавить, не застрелить. В городах истерзанной Польши по ночам бродит тень Шопена. В тишине слышатся вечные мелодии, и поляки говорят друг другу: «Жива красота. Жива Польша». По улицам темного Парижа ночью ступает Руссо. Он заходит в печальные дома. Он повторяет старые слова о совести, о счастье. В ставни стучится Вольтер. Старик пришел, чтобы приободрить французов. Он говорит о глупости тиранов, о неизбежной победе разума.

В Москве на Тверском бульваре стоит Александр Сергеевич Пушкин, и зима снова серебрит его юную голову. Защитники Москвы охраняют не только сон живых москвичей. Они охраняют и статую великого поэта. И в напряженной тишине, между двумя атаками, московские переулки обходят крылатые слова:

…что в мой жестокий век восславил я свободу… Свобода, тебя не снести!

14 декабря 1941 г.

<p>Близится час</p>

Мы не зря пережили тяжелую осень. Мы не зря узнали горечь отступления. Мы закалились. Мы научились бить немцев. За Ростовом — Тихвин, за Тихвином — Елец, за Сталиногорском — Истра, за Истрой — Калинин.

Не все им кататься в танках, не все пировать. Нашлась управа на проклятую немчуру. Завоеватели Парижа удирают из Ливен. «Герои» Фермопил теряют штаны в Алексине. Затаив дыханье, мир смотрит, как «непобедимая» германская армия откатывается от Москвы.

Это только начало. Мы знаем, что впереди еще много испытаний. Проклятый гитлеряга получил по носу. Но от щелчков такие не дохнут. Гитлеряге придется расшибить голову. Путь наступления — долгий путь: деревня за деревней, дом за домом. Немцы понимают, что их ждет. Они будут отчаянно защищаться. Они, возможно, еще не раз попытаются прорвать наш фронт и перейти в контрнаступление. Они налепили на лоб пластырь и спесиво почесывают зад. Они пишут: «Русские просто заняли пункты, очищенные нами по соображениям высшей стратегии».

Нет, мы не «просто» заняли Ростов и Тихвин. Пришлось предварительно перебить десятки тысяч немцев. Да и немцы не «просто» очищали наши города. Они пробовали удержаться. Их выгнали из Клина. Их выбили из Калинина. «Высшая стратегия»? Объяснение для немецких остолопов. Когда выполняют стратегические операции, не бросают орудий, орудия не окурки, не теряют танков, танки не булавки. Пускай михели и фрицы утешаются «высшей стратегией». Гитлер может выдать фельдмаршалу Рунштедту орден за очищение Ростова. Он может подарить золотую шпагу фельдмаршалу фон Леебу за бегство из Тихвина. Он может осыпать бриллиантами мундир фельдмаршала фон Бока за Клин, за Калинин, за Сталиногорск. Он может сказать, что климат Ростова вреден для немцев, что гитлеровцы, поглядев в бинокль на Москву, нашли ее малопривлекательной, он может сказать, что, когда зимний ветер дует в спину, это приятней, чем когда он дует в лицо. Битый шут еще может хорохориться. Важно начало: наши бьют немцев.

Слушайте, славные защитники Севастополя: немцы умеют удирать. Слушайте, украинцы: скоро черед Харькову. Глядите, бойцы далекого Мурманска: у немцев не только танки, у них есть пятки, и эти пятки красиво сверкают. Дыши свободней, Ленинград: кольцо вокруг тебя разжимается.

У немцев еще сотни дивизий. У немцев еще тысячи и тысячи танков. Немцы еще топчут наши богатейшие области. Они еще жрут и спят в наших чудесных городах. Но что-то треснуло в их проклятой машине. Поглядите — немец уже не тот. Его глаза бегают. Его сердце, трусливое и наглое, беспорядочно бьется. В его тупую квадратную голову закрались первые сомнения. Нелегко его будет добить. Но теперь даже дураки видят, что мы его добьем.

Полгода рыскали бешеные волки по нашей земле, по нашим городам. Близится час облавы.

20 декабря 1941 г.

<p>Руки коротки</p>

Газета «Франкфуртер цейтунг» пишет:

«Хлопчатобумажная фирма «Бремер» объявила об увеличении оперативного капитала до пяти миллионов марок, предназначенных на посевы и закупку хлопка в рамках экономического развития Востока, в том числе на посевы хлопка в Туркестане».

Слов нет, у немецких богачей длинные руки. О чем они мечтают во Франкфурте между двумя английскими бомбежками? О хлопке Туркестана.

А тем временем акционер фирмы «Бремер», он же обер-лейтенант немецкой армии, поспешно удирает из Калинина. «Почему вы дрожите, герр обер-лейтенант?» — спрашивает его неделикатный коллега. Обер-лейтенант отвечает: «Холодно… Пфуй, какой ужасный климат». Врет немец: не только от холода его трясет — от страха.

Мечты о хлопке Туркестана придется оставить. Далеко от Калинина до Ташкента. Ближе от Калинина до Франкфурта. Да и не в одних километрах дело. Шесть месяцев немцы шли на восток. Теперь изменилось направление: они бегут на запад. Не о Туркестане им следует думать — о своей проклятой норе.

Они уже делили шкуру русского медведя. Но здесь-то и приключился конфуз: «Он ахнуть не успел, как на него медведь насел». Они в мечтах уже тащили наш хлопок, они перепродавали друг другу акции Магнитки, они, облизываясь, приценивались к бакинским промыслам. Их разбудили орудия Красной Армии.

Они недавно еще хвастались: «Мы смотрим в бинокль на Москву». Посмотрели. Хватит. Зря они выложили пять миллионов. Денежки пойдут на другое: отстроят Калинин. А господа акционеры фирмы «Бремер» расстанутся со своими сигарами — пошлют голубчиков в Клин: пусть чинят дороги.

21 декабря 1941 г.

<p>Солнцеворот</p>

Это было в солнцеворот. Самая короткая ночь в году прикрыла злодеяние немцев. Мы знаем теперь, как это было — по сотням немецких дневников, по рассказам пленных. Дивизии Гитлера были подготовлены к нападению. Немцы нетерпеливо перебирали ногами: их манила богатая и сытая страна. Сигнальные ракеты прорезали теплую ночь. Раздались первые выстрелы. Немецкие самолеты бомбили наши города. Это было в ночь на воскресенье. Одни мирно спали, другие развлекались в клубах, на вечеринках… Немцы напали исподтишка, прилетели на яркие огни городов, ползли, как гады в нескошенной траве, переплывая пограничные реки, убивали безоружных жителей.

Это было полгода тому назад. Всего полгода… Нам кажется, что это было сто лет тому назад: на войне день становится годом.

Вспомним — мы были тогда молодыми. Мы многого не понимали. У нас тогда были седые люди с детской душой. Теперь у нас и дети все понимают. Мы выросли на сто лет. Ничто так не возвышает народ, как большое испытание. Нашу верность проверили каленым железом. Нашу гордость испытали танками и бомбами. Мы выкорчевали из сердец беспечность. Мы выжгли малодушие. Легко мы расстались с уютом и покоем. Шли месяцы. Враг продвигался вперед. Жестче становились глаза. Люди молчали. Но молча они думали об одном: мы выстоим!

Все короче становились дни. Вот и новый солнцеворот. Самая длинная ночь в году покрыла снежные просторы. По белому снегу среди черной ночи идут наши бойцы. Они идут вперед. Они преследуют отступающего врага. Мы — выстояли.

Не многие из немецких солдат, перешедшие 22 июня нашу границу, выжили. Шесть месяцев тому назад они весело фыркали: война им казалась забавой. Они восторженно грабили первые белорусские села. Они обсуждали, какое сало лучше — сербское или украинское. Они знали, что они непобедимы. Разве они не побывали в Париже? Разве они не доплыли до Нарвика? Разве они не перешагнули через горы Эпира? Они пришли к нам посвистывая. Где они? В земле.

На их место пришли новые. Пришли старики. Пришли подростки. Пришли калеки. Пригнали испанских каторжников. Пригнали румынский скот. Пригнали марсельских сутенеров. Пригнали босячье всей Европы. Немцы еще стреляют из автоматов. Немцы еще ранят наши города. Немцы еще пускают на нас свои танки. Но это не те немцы. Вода разъедает камень. Наше сопротивление разъело немецкую душу. Где их былая спесь? Они не поют, они дрожат от холода. Они мечтают не о московских ресторанах, но о хате, о крыше, о хлеве. Они суеверно говорят друг другу: «Зима только начинается…» Они замерзали в декабре. Что с ними станет к февралю? В ночь солнцеворота мы с усмешкой им напомним: солнце — на лето, зима — на мороз.

Мы знаем, что враг еще силен. Есть имена, которые жгут наши сердца, они не дают нам спать, они кормят нашу ненависть, они пестуют наш гнев: Киев и Харьков, Курск и Орел, Днепропетровск и Одесса, Минск и Смоленск, Псков и Новгород. Мы помним о городах-мучениках. Мщение, как вино, со временем оно становится крепче. Мы только пригубили чашу. Мы знаем, что миллионы живых немцев еще топчут нашу землю. Ни минуты передышки! Отдыхать мы будем потом. Но в ночь солнцеворота мы спокойно говорим: шесть месяцев для нас не прошли даром, мы научились бить немцев. Мы были народом на стройке. Мы стали народом на войне.

В длинные декабрьские ночи среди сугробов шли немцы. Они шли на запад. Мир увидел необычное зрелище: немцы убегали. Они убегали, теряя танки и орудия. Убегая, они жгли города. Зарево освещало немецкие трупы. В Германии они зажигали костры в честь своих побед. У нас они жгли города в честь своего поражения.

В эфире заучат имена наших побед: Ростова и Ельца, Клина и Калинина. От Америки до Ливии, от Норвегии до Греции об одном говорят люди: немцы отступают. Выше подняли голову французы. Чаще грохочут выстрелы сербских партизан. С восхищением смотрят на Красную Армию наши друзья и союзники. Не зря древние лепили победу с крыльями: она облетает моря. Наши победы — это победы всего человечества. В тяжелые октябрьские дни, когда враг наступал, когда Гитлер готовился к въезду в Москву, мы повторяли одно: «Выстоять!» Победа не упала с неба. Мы ее выстояли. Мы ее оплатили горем и кровью. Мы ее заслужили стойкостью и отвагой. Нас спасла высшая добродетель: верность.

Героев Ростова благодарит Париж. За героев Калинина молятся верующие сербы. Героев Ельца приветствует Нью-Йорк. Героям Клина жмут руки через тысячи верст стойкие люди Лондона. Русский народ принял на себя самый тяжелый удар. Он стал народом-освободителем.

Мы думаем в эту ночь солнцеворота о всех пионерах победы. Мы вспоминаем бойцов, которые вокруг Москвы не дрогнули под натиском танков. Мы вспоминаем прекрасный Ленинград. На его долю выпали горькие испытания. Город, который казался академией, музеем, заводом, стал крепостью. Мы думаем о наших летчиках, о наших моряках. Мы думаем о человеке, который в летнее утро сказал нам суровые и правдивые слова, который в грозный день 7 ноября приподнял нас своим мужеством и своей волей, который провел корабль государства через грозные штормы, мы думаем о нашем главнокомандующем, о Сталине.

Впереди еще много испытаний. Нелегко расстанется Германия со своей безумной мечтой. Нелегко выпустит паук из своей стальной паутины города и страны. Они не уйдут с нашей земли. Их нужно загнать в землю. Их нужно уничтожить. Одного за другим.

22 декабря, солнце — на лето, зима — на мороз. Добавим: война — на победу.

23 декабря 1941 г.

<p>Немецкое рождество</p>

Под елкой, занесенной снегом, лежал немецкий солдат. Его белые мертвые глаза глядели на запад. В его кармане нашли письмо из Вернигероде: «Дорогой Вилли. Скоро наше немецкое рождество. Мы встретим его без тебя. Я и Марта — мы надеемся, что ты не забудешь нас и пришлешь нам подарочки из России на елку».

Вот и пришло их немецкое рождество. Черно в Вернигероде, над городом горы Гарца, над городом Брокен, и кажется, что там ведьмы справляют свой шабаш. Нет, это ветер воет в трубе. Марта и Анни стоят перед пустой елочкой. Три огарка и прошлогодняя потускневшая звездочка. Вот и дед-мороз, он, наверно, принес подарки. На нем кепи почтальона. Что он вытащит из сумки? Меховую шапку, русский окорок, чулочки для Анни? Нет, это конверт. «Ваш муж погиб смертью героя на Восточном фронте».

Повесьте казенную бумагу на елку под тусклой звездой вашего фюрера. Ветчины не будет, чулочков не будет. Далеко от вас, где-то под Тулой, метель заносит труп вашего Вилли. У почтальона много повесток. Он стучится из дома в дом. Этот дед-мороз никого не обойдет, он не забудет ни Гильду, ни Эмму, ни Фриду.

Вот ваше немецкое рождество! Вы думали его справлять иначе; вы думали среди мертвой Европы зажечь веселые елки, вы думали танцевать на великом кладбище немецкий канкан, вы думали, пьяные шнапсом и кровью, петь «Мир на земле». Ваш мир — мир волков, ваше рождество — рождество Ирода.

Мы не хотим смеяться над слезами Марты или Анни, но мы видим эти строчки, эти аккуратные готические палочки: «Пришли нам подарочки из России». Мы видим жадную слюнявую морду немецкой гиены, мы коротко скажем: «Сударыня, вы дождались подарков, вы получили по заслугам, плачьте, если слезы могут обелить вашу черную совесть».

Мы были мирным народом. Лев Толстой в оскверненной вами Ясной Поляне думал об одном — о мире. В темную октябрьскую ночь, когда народы молчали по горло в крови, рабочие искалеченного вами Петрограда прокричали: «Миру мир». Мы не хотели чужого добра, мы не зарились на чужое счастье, мы привели пшеницу на север, и мы открыли каналы, как чудесные аорты. Мы любили книги и тепло братских рук. Вы приняли наше миролюбие за слабость, вы напали на нас, вы разбудили нашу ненависть, вы вырастили наш гнев. Теперь для нас вы не люди, нет у нас для вас ни жалости, ни снисхождения, у нас для вас железо и елки. Под нашими елями вы уснете непробудным сном.

Горите, три огарка на елочке в Вернигероде! Плачьте, немецкие женщины! Ваше рождество станет постом, постом без конца. А не хотите плакать — пляшите, шуты и шутихи, дуйте в дудочки, благодарите фюрера за немецкое рождество! Весной тают снега, весной вы услышите запах мертвечины. Весной придет в Вернигероде барабанщик Ганс, и он сыграет вам гитлеровский марш. Он будет пристукивать деревяшками, барабанщик полумертвой Германии.

25 декабря 1941 г.


В первый день

<p>В первый день</p>

С негодованием, с гневом узнали мы о разбойном нападении германских фашистов на наши советские города. Не словами ответит наш народ врагу. Игрок зарвался. Его ждет неизбежная гибель.

Германские фашисты подчинили своему игу много стран. Я видел, как пал Париж, — он пал не потому, что были непобедимы немцы. Он пал потому, что Францию разъели измена и малодушие. Правящая головка предала французский народ. Но там, где солдаты, брошенные всеми, вопреки воле командования, оказывали сопротивление, немецкие фашисты топтались перед ничтожными отрядами защитников. Население небольшого города Тура и два батальона трое суток защищали город от основных сил германской армии.

Советский народ един, сплочен, он защищает родину, честь, свободу, и здесь не удастся фашистам их низкая и темная игра.

Они разгромили свободолюбивую, веселую Францию, они поработили братские нам народы — высококультурных чехов, отважных югославов, талантливых поляков. Они угнетают норвежцев, датчан, бельгийцев. Я был в разоренных немцами странах. Повсюду я видел горящие гневом глаза, — люди ненавидят разбойников, которые разграбили их страны, убивают их детей, уничтожают их культуру, язык, традиции. Они только ждут минуты, когда зашатается разбойная империя Гитлера, чтобы подняться, все, как один, против своих поработителей. У советского народа есть верные союзники — это народы всех порабощенных стран — парижские рабочие и сербские крестьяне, рыбаки Норвегии и жители древней Праги, измученные сыновья окровавленной палачами Варшавы. Все народы с нами. Как на освободительницу, они смотрят на Красную Армию. В оккупированных фашистами странах уже зимой начались партизанские бои — смельчаки не могли больше выдержать неслыханного ига. В ноябре парижские студенты вышли на улицу с револьверами. Норвежцы по ночам истребляли отряды фашистов, поляки уходили в леса и оттуда совершали налеты на фашистских оккупантов. В Чехии рабочие ломали станки: «Ни одного снаряда для немецких фашистов». Теперь на них пойдут не тысячи смельчаков, но миллионы — народы Европы. Судьбе зазнавшегося фашистского палача пришел конец.

На стенах древнего Парижа в дни немецкой оккупации я часто видел надписи: «Гитлер начал войну, Сталин ее кончит». Не мы хотели этой войны. Не мы перед ней отступим. Фашисты начали войну. Мы ее кончим — победой труда и свободы. Война — тяжелое, суровое дело, но наши сердца закалены. Мы знаем, какое горе принес фашистский захватчик другим неразумным народам. Мы знаем, как он останавливается, когда видит достойный отпор. Мы не дрогнем, не отступим. Высокая судьба выпала на нашу долю — защитить нашу страну, наших детей и спасти измученный врагами мир. Наша священная война, война, которую навязали нам захватчики, станет освободительной войной порабощенной Европы.

22 июня 1941 г.


Час настал

<p>Час настал</p>

Великий киноактер Чарли Чаплин в своем последнем фильме изображает Гитлера: диктатор Германии показан злосчастным маньяком, злым сумасшедшим. Недавно в Лондоне демонстрировали эту картину. Фашистский диктатор на экране был смешон. В действительности он смешон и ужасен: этот человек, одержимый манией величия, лишенный простых радостей жизни, решил повернуть историю вспять, он отбросил народ Германии в доисторическую ночь.

На нас идет орда современных дикарей. Я помню, как одна немка мне рассказывала: «Моего мужа избили в концлагере Дассау до крови. А мне сказали — принесите белье. Они заботились о гигиене». В Париже они навели «порядок». Транспорт там заменили человеческой тягой — возле вокзалов стоят французы с ручными тележками. Фашистские полицейские выстраивают рикш, как автомашины. При мне один безработный на шаг вышел из ряда. К нему подошел фашист и ударил его револьвером по голове. Француз упал, фашист не моргнул: он был горд своей миссией. Объясните ему, что во Франции была своя культура, что дело не в том, как выстроить рикш, а в том, почему французы под фашистской оккупацией стали рикшами, — он не поймет. Он гордится тем, что он не думает. Его дело — бить по голове.

Как только эти дикари ворвались в Париж, они составили «список Отто» — список французских книг, подлежащих уничтожению. В нем были французские и переводные романы, классики, стихи… Они придумали зажигательные бомбы. Я видел работу этих бомб. В Туре они сожгли библиотеку с рукописями Бальзака. Сожгли древний Руан с его музеями и замечательными памятниками старины. Жалкие варвары!

Я видел, как они обобрали Францию: пришли туда тощими и жирели у нас на глазах. Когда они входили в Париж, они не радовались — не до этого было — шли и ели, ели, ели. Напечатали фальшивые деньги — «оккупационные» марки, которые не имеют хождения в Германии, раздали их своим солдатам и все «скупили» в две недели. Денщики надрывались — таскали ящики, сундуки, кули всяческого добра, награбленного офицерами. Богатая Франция превратилась в пустыню.

Я проехал по Бельгии, по Голландии — то же зрелище — развалины и голодные бездомные люди. Здесь прошли кочевники. Их экономика проста. Они отбирают все молоко. Тогда крестьяне порабощенных стран убивают скот. Они реквизируют все яйца. Крестьяне уничтожают кур. Они забирают весь хлеб. И крестьяне больше не сеют.

Они вывезли оборудование заводов и дверные ручки, музейные картины и дамские чулки… Я видел поезда с их «трофеями», они шли из Парижа в Берлин. Они были набиты краденым чужим добром.

Фашистские разбойники не только грабят — они мучают, убивают; это злая орда. Они знают, как унизить человека. Великая радость — родной язык, на котором человек впервые услышал слова ласки, язык матери. Фашисты преследуют языки порабощенных народов. Они заменяют старые имена немецкими. В парижских театрах они выпускают немецких актеров. В голландских школах они учат детей по-немецки, голландский язык, по их мнению, — «наречие». Недавно восемьдесят две тысячи чешских учителей отправлены на полевые работы: зачем учить детей низменному чешскому языку? Пусть лучше копают землю — победители любят картошку…

Они оскорбляют тупо, по-фашистски — вот тебе мой сапог!.. Французов они называют «негроподобными». В Варшаве они устроили кино, куда доступ полякам запрещен, — видите ли, убийцам не нравится запах поляков!.. Они снесли памятник Адаму Мицкевичу.

В одном из норвежских городов они переименовали улицу Нансена в улицу Геринга.

Они превратили миллионы людей в рабов. В Голландии введена смертная казнь за отказ работать на немцев. Голландцев и бельгийцев насильно посылают в Германию на каторжные работы. Как арестанты работают два миллиона французов — это «военнопленные». О поляках Геббельс с презрением сказал: «Чересчур плодовитая раса! Если убить сто тысяч, ничего не изменится…»

Они убивают методично, аккуратно, изо дня в день. Бельгийцев юношу Лефевра и девушку Гуни — казнить: они прятали подозрительных людей. Вот француз Дюкан — казнить: он слушал английское радио. Вот поляк Стрешевский — казнить: он не уступил дороги господину обер-лейтенанту. Они неистовствуют в Бергене и в Белграде — от моря до моря.

В шведской газете напечатана корреспонденция из Гдыни. Это скромный сухой рассказ. Гестапо в Гдыне помещается на Герингштрассе. Фашисты жалуются — они потеряли сон.

В гестапо приводят поляков, арестованных лишь за то, что они говорили по-польски. Поляков пытают научно, цивилизованно. И нецивилизованные поляки кричат. А это мешает фашистским чиновникам наслаждаться покоем.

На далеком Севере, на Лофотенских островах, фашисты пытали шестьдесят восемь рыбаков — хотели узнать, кто помогал англичанам во время десанта. Я был на Лофотенских островах. Там живут сильные, отважные люди. Они привыкли к шторму, к океану, к смерти. Но никогда прежде они не имели дела с фашистами. Из шестидесяти восьми двадцать девять скончались от какой-то таинственной эпидемии.

Миллионы разноплеменных людей, доведенных фашистами до отчаянья, с ненавистью смотрят на палачей. Начинается борьба в фашистском тылу. Еще спокойно на улицах Парижа, но победители насторожились. Они боятся заходить в рабочие кварталы. Они сидят в дорогих кафе и допивают последние бутылки шампанского под охраной часовых. Одиннадцатого ноября парижские студенты выбросили с третьего этажа фашистского офицера, который оскорбил француженку. Это было сигналом. С той поры время от времени офицеры и солдаты германской армии исчезают. В Польше немецкие газеты каждый день пишут о «бандитизме».

В Роттердаме немцы избивали дубинками детей, которые несли цветы на могилы жертв прошлогодних бомбардировок. В Моравской Остраве фашисты порезали бритвой лицо девушке — у нее нашли ленту с национальными чешскими цветами. Мне тяжело вспоминать об этих низких делах.

Фашисты до сих пор имели дело с беззащитными жертвами. У голландцев, норвежцев, датчан не было армии. Во главе Франции стояли французские фашисты. Они встретили своих единомышленников не бомбами, но цветами. Французский народ предали: ему не дали возможности обороняться, а там, где небольшие отряды оказывали сопротивление, фашисты растерянно останавливались. Так, городок Сомюр на Луаре защищали двести курсантов — против воли командования: и двести подростков сорок восемь часов отбивали атаки германской дивизии.

Они, может быть, думали, что советский народ испугается? Может быть, они думали, что застанут нашу страну врасплох, как они застали врасплох Югославию, во главе которой почти до рокового дня стояли фашистские лакеи? Они горды «походом» на Югославию. Они не говорят, что у югославов не было противотанковых пушек, что орудия там тащили волы. Они упоены «взятием Парижа». Они молчали о том, что Париж был им сдан генералом Денцем.

Я не забыл того дня, когда услышал на улицах свободолюбивого Парижа топот фашистской орды. Зимними ночами мне мерещился Лондон — его древности и дома терзали бомбы фашистов. Потом, как легендарный витязь Янко, в неравной борьбе, истекал кровью югославский народ. Тяжелые дни…

Мы не хотим для себя чужих земель, мы сражаемся за нашу землю, за нашу свободу, и зрелище нашего мужества наполнит надеждой сердца порабощенных Гитлером людей.

25 июня 1941 г.


Гитлеровская орда

<p>Гитлеровская орда</p>

Я видел немецких фашистов в Испании, видел их на улицах Парижа, видел их и в Берлине.

Они разговорчивы. В Париже они жаждут душевного общения — им скучно: никто с ними не хочет разговаривать. Они охотно обнажают перед миром свою несложную, но «оригинальную» душу.

Они горды своей «культурой». Об Испании они говорили: «Дикая страна». В Париже они негодовали: «Какой грязный город — разве что для негров!» Испанцы первые узнали, что такое фашистская культура. Потом с этим ознакомились чехи, поляки, французы, норвежцы и десяток других народов.

Потом началось мирное разрушение. Крестьянам объявляли: «Уходите! Мы устраиваем маневры…» И деревню сжигали. С заводов вывозили оборудование. Вырубали прославленные плодовые сады Франции. Людей арестовывали и расстреливали. Книги сжигали.

Они пришли в Париж, как корректные туристы: им приказали вести себя прилично. Но неделю спустя прорвалась звериная сущность фашизма.

Самым безобидным занятием был грабеж. Конечно, фашисты грабят организованно — они напечатали в огромном количестве «оккупационные марки» — эти деньги не имеют хождения в Германии, это — фальшивые деньги, но печатают их не частные фальшивомонетчики, а гитлеровское правительство. Приказали открыть все склады, все магазины. Послали расторопных денщиков, грузовики.

Вот несколько сцен — действие происходит в Париже.

Ресторан. Заходит немецкий офицер. Первый… Девушка-подавальщица надевает пальто: «Не хочу ему подавать!» Он вежливо улыбается. Он читал романтиков и любит красивые жесты. Он только что-то шепчет своему спутнику: штатскому в новеньком парижском костюме. И девушку арестовывают.

Они расстреливали беженцев на дорогах. Вокруг Парижа стоял трупный смрад — от убитых стариков, женщин, детей. Они расклеили в городе плакат. Он изображал немецкого солдата, защищающего женщину с детьми. На руках у солдата — грудной ребенок. (Эти звери никогда не забывают посюсюкать!) На плакате было написано: «Вот покровитель французского населения», а ниже: «За повреждение плакатов — смертная казнь».

Они методично унижали французов. Когда в Компьене был поставлен трагический фарс и французским капитулянтам продиктовали позорнейшие условия перемирия, парижское радио передало: «Гитлер проявил свое великодушие. В палатке, предоставленной французским парламентерам, были графин с водой и стаканы». Да, эти «рыцари», засунув в карман Францию, великодушно дали французским генералам глоток французской воды!..

Потом пошли приказы — за что полагается расстрел. За многое… Один слушал английскую радиопередачу, другой сказал, что англичане бомбили Кельн, третий накормил племянника, который пробирался в Лион, четвертый «не проявил уважения к германскому флагу», пятый… Нет места перечислять: они убивают, потому что они должны убивать — в этом их сущность.

Особенно отличаются офицеры. У них породистые физиономии дегенератов. По фашистской теории это — образцы хорошей германской породы. Ведь фашисты подходят к человеку как к племенному быку или к породистому кобелю… С солдатами офицеры высокомерны, даже грубы. Я видел, как офицер выкидывал солдат из вагонов: в воздухе висела ругань. Офицеры после воинских трудов развлекаются: покупают дамские чулки для милых невест и ночи проводят в домах терпимости. В Париже первым делом они облюбовали полсотни таких домов и написали на дверях: «Только для господ военных».

Сорокалетние солдаты стараются быть мягче с населением: они помнят прошлую войну. Тогда тоже победа была за победой. А кончилось все разгромом и голодом. Они не забыли об этом. Когда я их спрашивал: «Что будет дальше?», они только вздыхали.

Молодые солдаты выдрессированы фашистами: их с раннего возраста отучали думать. Они повторяют фразы лейтенантов и фельдфебелей. Однако иногда в их головы проскальзывают первые смутные мысли. Тогда они морщат лоб, как трехлетний ребенок. Я заметил, что процесс мышления просыпается в них от хорошего шума — те, что побывали во фландрской битве, уже проявляли некоторую способность думать, говорили: «Еле спаслись. Это был ад. Ужасная вещь война! Наши танки давили наших раненых — торопились… Сколько трупов сожгли!..» Для фашистского солдата это было уже сложной философской системой…

Что говорят другие, еще девственно невинные? «Мы должны организовать весь мир. Англичане не хотят, чтобы мы их организовали. Но мы их заставим… (Здесь солдат иногда добавляет: «Я надеюсь, что мой полк туда не пошлют…») Потом мы должны организовать Россию. Это очень большая страна. Страшно подумать, какая большая». (Здесь солдат про себя мечтает — может быть, меня туда не пошлют?)

Они привыкли к легким победам. В Голландию, даже в Париж они отправились, как на базар — добра много и добро плохо лежит… Я слышал, как они кричали: «Через месяц мы будем в Лондоне». Англичане ответили: «Мы вас ждем. И рыбы в море вас тоже ждут». Здесь фашисты вдруг начали бормотать, что им не к спеху в Лондон, могут подождать — и они, и англичане, и особенно рыбы.

Наиболее способные думать говорили: «Побед много, а результатов нет…»

Они вытоптали захваченные страны. Снова перешли на голодный паек. Когда я был в Берлине, одна бедная женщина увидела у моей жены кусочек сыра. Она нервно спросила: «Откуда это у вас?» Жена ответила: «Из Франции». И немка вполне искренно воскликнула: «Счастливые французы!..» Да, она позавидовала побежденным французам: ее мучил голод и она не знала, как заменить кусок хлеба десятком побед.

И вот предводитель дикой орды заявил: «Есть еще одна неразграбленная страна, и какая!..» Правда, для дипломатов он придумал другое объяснение — нельзя же всем сказать — «мы решили пограбить».

И орда двинулась. Бесспорно, у многих фашистов ноет сейчас под ложечкой. Я уж не говорю о сорокалетних: эти-то помнят, как кончаются украинские авантюры… Но и среди молодых есть люди поскромнее, те самые, что вздыхали: «Очень большая страна…» Пространство их несколько смущает. Правда, фашистские генералы говорят, что в наш век пространство не имеет значения, но солдаты предпочитали бы пойти походом на государство поменьше, скажем на Швейцарию или на Португалию…

Я, конечно, не преувеличиваю силы этих сомнений. Как я уже сказал, фашисты не умеют думать до первого удара. Они начинают слушать чужие радиопередачи только после того, как они ознакомились с голосами снарядов. Они пошли на нас, привыкшие к безнаказанным набегам. Им сказали, что они идут в баснословную страну — там на каждом дереве растут французские булки. Они уже глотали слюнки… Их ожидает разочарование. Конечно, тучны наши поля и сады. Но не для врага вызревают плоды, не для врага колосятся нивы. Для врага у нас не булки, а бомбы, враги живыми назад не уйдут.

26 июня 1941 г.


Париж под сапогом фашистов

<p>Париж под сапогом фашистов</p>

В эти суровые дни я вспоминаю прекрасный, свободолюбивый Париж. Его предали сообщники немецких фашистов. Военный губернатор, генерал Денц не только объявил Париж «открытым городом», он приказал стрелять по всем, кто вздумает защищать столицу. Население покинуло Париж. Старики уходили пешком, говоря: «Мы не хотим жить под ними…» Немецкие фашисты вошли в пустой город. Они удивленно спрашивали: «Правда, что это Париж?..» На параде, который они устроили, присутствовало сорок — пятьдесят проституток. Их засняли кинооператоры и потом показывали как «население Парижа». Застряли в городе несколько сот тысяч несчастных людей: больные, инвалиды, женщины с детьми. Они сидели в домах с закрытыми ставнями. Я глядел, как фашисты шагали по пустынным улицам. На одном углу стояла мать с маленьким ребенком. Она закрыла мальчику глаза и сказала мне: «Только чтобы он не видел…» Старушка выглянула из ворот; германский офицер хотел ее сфотографировать: она закрылась и крикнула: «Лучше убей!..»

Неделю спустя немцы стали пригонять беженцев с дорог. Они вернули четверть населения. Люди возвращались в родной город, как в тюрьму. Улицы по-прежнему были пусты. Париж узнал, что такое сапог германских фашистов.

Ресторан. Заходит немецкий офицер. Молоденькая подавальщица снимает фартук, говорит: «Я ему не буду подавать» — и уходит. Метро. Контролер пробивает билеты. Подходят фашисты, они, конечно, не утруждают себя покупкой билетов. Контролер уходит: «Не хочу работать на них!..»

Интервенты напечатали «оккупационные марки», роздали эти фальшивые деньги своим офицерам и солдатам, начали «покупать». При мне один офицер забрал девятьсот пар дамских чулок. Денщики выносили ящики, кульки. Когда я уезжал из Парижа, я увидел багажные вагоны воинского поезда на Берлин. Они были набиты награбленным добром. Фашисты все забирали — от яиц до дверных ручек, от мыла до музейных картин. А магазины, которые были заперты, они попросту взломали.

Маленькая гастрономическая лавочка. Приходит фельдфебель, кричит: «Где кофе?..» Хозяйка отвечает: «Кофе больше нет». Я перевожу. Немец негодует: «Позавчера было. Куда спрятали?» Я перевожу: «Кофе теперь в Германии. Пускай господин фельдфебель съездит за кофе в Берлин». И хозяйка говорит мне: «Арестуют? Убьют? Что же, под ними нам не жить…»

Немецким фашистам выдавали в день двести пятьдесят граммов награбленного масла. Население было обречено на голод: оно получало в день пятьдесят граммов хлеба, сто сорок граммов мяса в неделю. Германские офицеры в ресторанах пожирали по курице на человека, яичницу из десяти яиц и, усмехаясь, смотрели на голодных парижан, которые стояли в очередях, надеясь получить восьмушку хлеба.

Фашисты унижали гордый город. Они маршировали по площади Конкорд, по прекрасной площади, о которой Маяковский написал: «Эта площадь оправдала б каждый город», и пели: «Французы — дикие свиньи. А мы их заколем! А мы их заколем! Мы умеем коптить окорока…» Они показывали во всех кино фильмы: бомбардировка Парижа, парад на Елисейских полях, расстрел беженцев на дорогах, с надписями: «Вот судьба чересчур горделивой Франции!» Они сносили памятники французским полководцам. Они повсюду повесили свои флаги с отвратительным пауком — свастикой. На центральной улице Рояль поместился фашистский штаб. Парижане должны были сходить с тротуара, проходя мимо. Фашистская полиция — гестапо каждый день хватала людей. Арестовали и гордость мировой науки профессора Ланжевена и тысячи рабочих. За уничтожение немецких плакатов смельчакам был обещан расстрел. Фашисты наняли помощников — ренегата Дорио, Лаваля, которого всегда можно было купить оптом и в розницу, и еще сотню предателей. Никто больше с захватчиками не общался. Разве что проститутки…

Оккупанты живут в пустыне. Когда они заходят в кафе, французы уходят. Когда раздаются звуки сирены, возвещающей воздушную тревогу, французы демонстративно аплодируют: приветствуют бомбардировщики, которые прилетели бомбить германских фашистов. Оккупанты провезли по улицам Парижа пленных англичан-летчиков с надписью: «Вот люди, которые уничтожают французские города». Население Парижа устроило пленным овацию. Люди говорят: «Все, кто против Гитлера, — за нас…» В ноябре на Елисейских полях студенты устроили антифашистскую демонстрацию. Многие были убиты. Восемнадцать студентов фашисты расстреляли. Но студенты не угомонились. Пришлось закрыть все школы, а сотни студентов были отправлены в концентрационные лагеря, где палачи с восьмилетним стажем пытают заключенных. Парижане, доведенные до отчаяния тупостью и жестокостью немецких фашистов, идут на все. Так, например, из кафе «Даркур» выкинули с третьего этажа германского офицера, который оскорбил француженку. Недавно на узенькой улочке в квартале Сен-Поль ночью подстрелили двух оккупантов. В Сене возле Сен-Клу выудили труп немецкого полковника.

Оккупанты хотели заставить французских рабочих работать на себя. На заводах Ситроена, Рено, «Гном» они решили ремонтировать самолеты и танки. Что же, парижские рабочие поработали! Отремонтированные самолеты недалеко улетели. Танки застряли под самым Парижем. Искали, кто подстроил, и не нашли. Рабочие были единодушны. Тогда германские фашисты стали насильно отправлять парижских рабочих в Германию — на каторжные работы.

Французские патриоты передали по радиостанции, не подчиненной немецкому контролю: «Пишите на всех стенах города букву V — первую букву слова Victoire (победа)». Патриоты хотели проверить, много ли парижан слушают их тайные радиопередачи. И три часа спустя все стены были покрыты буквой V — ее писали мелом, углем, краской. Она глядела на оккупантов отовсюду.

Даже дети, парижские «гамены» — озорники и насмешники — поют в лицо фашистским офицерам: «Ты врешь, ты врешь, ты скоро отсюда уйдешь» — на мотив старого сентиментального романса.

Французский народ был жестоко наказан за свою беспечность, за привязанность к легкой жизни, за то, что он позволил фашистской «пятой колонне» занять командные посты. Теперь французский народ закалился. Он готов кинуться на захватчиков. Я знаю отвагу французского народа — я видел Марну и Верден. Я понимаю, почему пугливо озираются по сторонам немецкие фашисты в мнимо спокойном Париже. Мальчишка поет: «Ты скоро отсюда уйдешь…» Конечно, им придется не уйти — убежать из Франции. Но не все убегут…

Я видел фашистских убийц там — в Париже. Я их хорошо знаю… И вот в короткую июньскую ночь они налетели на наши города. Кровь пролилась на улицы моей родины, древнего Киева. Кто затеял эту войну? Честолюбивый и жестокий маньяк с мутными блуждающими глазами. Он мечется по Европе, ищет спасения, среди всех побед он чует неминуемую гибель. И этот изверг пошел на нас.

Уходят на фронт наши сыновья. У женщин сухие глаза. Ни криков, ни слез. Весь мир знает — мы не хотели этой войны; мы строили дома, прокладывали дороги, выращивали сады. Войну нам навязали. Страшен гнев миролюбивого народа. Мы воспитаны не под стеклянным колпаком, не в инкубаторах, мы привыкли к трудностям. Мы знаем, что эта война будет трудной, не на жизнь — на смерть. Но мы знаем также, что мы не уступим. Враги ищут на нашей земле легкой поживы, они найдут смерть. Один фашистский профессор написал «ученый труд»: «Сколько немецких колонистов можно поселить на русской земле». Они увидят, сколько трупов немецких фашистов может принять советская земля.

26 июня 1941 г.


3 июля 1941 года

<p>3 июля 1941 года</p>

Стоят невыносимо жаркие дни. Люди одеты по-летнему, и Москва кажется большой дачей. Днем можно забыть о войне. На Пушкинской площади, как всегда, продают цветы. Напротив Кремля есть кафе с террасой: красноармейцы, девушки, служащие в майках с портфелями едят мороженое.

У домашних хозяек много новых забот: затемняют дома, оклеивают оконные стекла матерчатыми полосками. Повсюду занятия противовоздушной обороны. Почтенные мамы учатся тушить зажигательные бомбы, которые молоденькие инструкторы сокращенно и презрительно называют «забами».

Вечером в переулках все сидят или стоят возле домов: обсуждают различные слухи. А слухов много: дурных и хороших. Один рассказывает, что Красная Армия подошла к Варшаве, другой, что немцы возле Москвы.

Многие москвичи просыпаются с петухами: хотят поскорее услышать военную сводку, ее передают в шесть часов утра.

В школах — на призывных пунктах — молчаливые, серьезные люди. Вокруг школ — женщины: матери, жены; на войну уходят без бравады и без страха. Поражает ранняя суровость на молодых, еще не затвердевших лицах.

Отдельные командиры, приезжающие на несколько часов с фронта, рассказывают о драме пограничных гарнизонов. Немцы напали исподтишка. Была ночь на воскресенье. В клубах танцевали.

Наши части оказывают ожесточенное сопротивление, но немцы продвигаются вперед. Все дороги загромождены беженцами. Еще не обстрелянные бойцы с тоской говорят о немецких танках.

Возле редакции «Известий» — большая карта театра военных действий. Стоят люди, смотрят и молчат. Где сейчас немцы?.. В сводке сказано: «превосходящие силы противника»…

Москва еще не понимает опасности. Здесь все смешалось: и уверенность в победе, и беспечность, сила и слабость.

Телефонный звонок разбудил меня в 4 часа утра: вызвала редакция — «слушайте радио». Я догадался, кто будет говорить. Речь Сталина потрясла всех. Она была глубоко человечной. Каждый почувствовал, что Сталин обращается именно к нему, с первой же фразы: «К вам обращаюсь я, друзья мои!» Сталин сказал об опасности: нужны большие жертвы и большое мужество.


Спесивые хвастуны из гитлеровской банды

<p>Спесивые хвастуны из гитлеровской банды</p>

Утром 3 июля вся советская страна услыхала слова главы правительства. Мужественно они прозвучали среди тишины раннего часа. В них была суровая правда о вероломном нападении врага, о захваченных им землях, о ранах, которые он нанес нашим городам. В них была и глубокая, непоколебимая уверенность в победе…

Гитлер хвастливо трубит о непобедимости своей армии. Фашистская Германия, называющая себя «Третьим рейхом», немало заимствовала у Рейха Гогенцоллернов. Идея завоевания Европы мерещилась в свое время и кайзеру Вильгельму. План молниеносной войны задолго до Гитлера разработали генералы Вильгельма. Война 1914–1918 годов была первой попыткой Германии достичь мирового господства.

Та война началась с ошеломляющих успехов немцев на Западном фронте. «Мы непобедимы», — повторяли немецкие командиры, приближаясь к Парижу. Французская армия, потерпев поражение у Шарлеруа, в беспорядке отступала к столице. Я видел это отступление — артиллеристы кидали орудия, садились на коней. Правительство переехало в Бордо. Однако патриотизм французского народа, находчивость некоторых командиров и хорошая полевая артиллерия нанесли первый удар мифу о непобедимости германской армии. На Марне немцы были разбиты и откатились к Эне. Я видел Верден — сотни тысяч людей положили немецкие генералы, чтобы завладеть этим сметенным с лица земли городом: они хотели спасти миф о непобедимости. Они его не спасли.

У Германии тогда тоже были десятки побед: ее солдаты стояли в Лилле и в Нише, в Остенде и в Риге. Все помнят, как кончилась эта генеральная репетиция. Бросая пожитки, удирали немцы с Украины. Союзники заставили немецкое командование капитулировать. Не помогли «чудеса техники» той эпохи — колоссальные пушки «Берты», громившие Париж, и «цеппелины».

Гитлер дает своим солдатам не только немецкую сивуху «шнапс», он одурманивает их мифом о непобедимости германской армии.

На первый взгляд победы Гитлера могут показаться внушительными. Он завоевал и норвежских рыбаков, и греческих виноделов. Однако, если присмотреться к этим победам, они покажутся скорее театральными эффектами, нежели торжеством оружия. Можно ли всерьез говорить о сопротивлении Норвегии или Голландии, у которых не было армий? Югославия не готовилась к обороне. Во главе ее стояли приказчики Гитлера. Немцы распоряжались там, как у себя дома. Новое правительство не успело ничего сделать; не успело даже провести мобилизацию.

Во Франции один немецкий офицер, горделиво ухмыляясь, спросил меня: «Как вам нравится наш поход на Париж?» Я не знал, что ему ответить: захват Франции вряд ли может быть назван военным походом. Французские фашисты, те самые, что теперь в Виши пресмыкаются перед Гитлером, выдали армию и страну. Однако там, где отдельные части французской армии оказывали сопротивление, «непобедимая» немецкая армия останавливалась. Французское верховное командование делало все, чтобы сорвать оборону страны. Четвертую танковую дивизию генерала де Голля, которая оттеснила немцев у Лана, отказались перебросить к Амьену, где шла решительная битва. Генерал Корап предал девятую армию и открыл ворота страны перед немцами. Генерал Денц приказал стрелять по всем, кто вздумает защищать Париж. И все же бои вокруг Арраса, защита Сомюра и Тура, защита дотов в Лотарингии показывают, что немецкая армия легко переходит от опьянения своими успехами к отчаянию, как только натыкается на отпор.

Наиболее яркую картину такого спада, уныния мы видели в истории «похода на Англию». Гитлер обещал своим солдатам быть в Лондоне 15 августа 1940 года. Это торжество неоднократно откладывалось. Оно не состоялось и до наших дней. Вначале немцы говорили: «Что нам стоит взять маленький островок? Лондон не устоит перед парашютными десантами. Англичане сами поймут, что мы непобедимы». Такие разговоры я слышал прошлым летом. Виноград оказался зелен. Тогда Гитлер, озлобившись, стал бомбардировать Лондон и другие города Англии. Он попытался устрашить англичан и не сумел. Миф о непобедимости стал многим немцам казаться только мифом…

Бесспорно немецкая армия — сильная современная армия, с большим количеством мотомеханизированных частей, с точной организацией транспорта и связи. Однако это армия государства, построенного на обмане, и только. Ее сила — моторы и тот миф о непобедимости, который Гитлер подносит вместо шнапса своим солдатам. Стоит нанести этой армии удар, стоит остановить ее, как солдаты протрезвятся, расстанутся с мифом и сила армии тотчас понизится.

Гитлер, как азартный игрок, потерял голову, он сейчас все поставил на карту. 19 сентября 1939 года маршал Геринг заявил, что победа Германии обеспечена, так как благодаря уму Гитлера, ей не придется сражаться на двух фронтах. Теперь Германия благодаря «уму Гитлера» получила два фронта: восточный и западный. Расчет Гитлера ясен: взять с нахрапу — это ставка на молниеносную победу. Но первые описания боев, которые дошли до нас, говорят о том, что на советской земле будет навеки похоронен миф о непобедимости немецко-фашистской армии.

Немецкое радио, рассказывая об упорном сопротивлении Красной Армии, добавляет: «Русские солдаты проявляют необычайный фанатизм». В этих словах сказывается начало отрезвления: они, видимо, рассчитывали на прогулку. А «фанатизмом» они называют любовь советских людей к родине, сознательность наших рабочих и крестьян, исконное мужество, храбрость и отвагу русского солдата.

Достаточно напомнить о судьбе 39-го танкового корпуса. Им командовал любимец Гитлера генерал Рудольф Шмидт. Этот генерал прославился в Польше и во Фландрии. Одно его имя успокаивало гитлеровских солдат — генерал считался непобедимым. Что же, 39-й корпус был уничтожен бойцами Красной Армии, и генерал Рудольф Шмидт увидал перед смертью не победу, но поражение.

Немецкая газета «Локаль анцейгер», подбадривая своих солдат, пишет: «Теперь не времена Наполеона — у нас моторы…» Действительно, Наполеон вез своих солдат на возах, а моторизованные части гитлеровской армии продвигаются в автомобилях. Но это — путь на восток… На запад солдаты Наполеона убегали пешком, да и немногие из них убежали. Задумались ли над этим гитлеровцы, сидя в автомобилях?..

Все знают, что моторы играют огромную роль в современной войне. Есть моторы и у Красной Армии. Но решают дело люди. Надо ли указывать на превосходство наших людей? Каждый красноармеец знает, за что он сражается. Он знает, что это — бой не на жизнь, а на смерть. Захватчики идут на нас, опьяненные мифом о своей непобедимости. Протрезвление будет страшным. Каждая пядь удержанной советской земли, каждый подбитый танк, каждый уничтоженный самолет, каждый убитый гитлеровец приближают неизбежный час — их протрезвления и нашей победы.

4 июля 1941 г.


Бешеные волки

<p>Бешеные волки</p>

В далекие идиллические времена Адольф Гитлер увлекался невинным делом — живописью. Таланта у Гитлера не оказалось, и его забраковали как художника. Гитлер, возмущенный, воскликнул: «Вы увидите, что я стану знаменитым!» Он оправдал свои слова. Вряд ли можно найти в истории нового времени более знаменитого преступника. В крохотной рыбацкой деревушке норвежка, оплакивая сына, расстрелянного немецкими фашистами, повторяет: «Гитлер», и на другом краю Европы серб, деревню которого сожгли немцы, с ненавистью говорит: «Пес Гитлер!..» На совести этого неудачливого живописца миллионы человеческих жизней.

Человек среднего роста, с усиками, с мутными глазами, никогда не глядящими на собеседника. У него хриплый неприятный голос, в своих речах он переходит на лай. Говорит он истерически, потрясает кулаками, входя в раж, выплевывает скороговоркой длинные заклинания. Это шаман, но шаман особого типа — хитрый и расчетливый. Толпе кажется, что он в экстазе, но он, брызгая слюной, что-то прикидывает. Когда он беседует с Круппом или с заправилой «Стального треста» господином Фогелем, не кричит и не плюется — он привык почтительно разговаривать с королями Рура.

Его страсть — ложь. Он лжет ежечасно, лжет дипломатам и своим сподручным, лжет, когда пишет и когда говорит, — он не может не лгать. Он жал руки французским министрам и вслед за этим говорил: «Франция — вот мой смертельный враг!» Он кричал на митинге: «Для меня священны идеалы немецкого рабочего» и тотчас шептал Штрассеру: «Рабочие не хотят ничего, кроме хлеба и зрелищ, — у этих людей нет идеалов». Хлеба рабочим он не дал: перевел всех на паечную восьмушку. Зато он щедр на зрелища: разрушенная Европа. Он начал свою политическую карьеру скромно: был шпиком на рабочих митингах. Он кончает ее, как Нерон, который поджег Рим и воскликнул: «Великий артист погибает!..»

Он мстителен и злобен. Он убил своих лучших друзей во главе с Ремом. Он приказал пытать журналистов, которые когда-то непочтительно о нем отзывались.

Это дурной комедиант. Он построил себе дворец на горе. Закоренелый убийца, он вегетарианец: его оскорбляют страдания ягнят и волов. При нем нельзя курить, и этот человек, который провел десять лет в накуренных пивнушках, не смущаясь, говорит: «Никто никогда не курил в моем присутствии». Он любит сниматься с детьми и собаками — хочет показать, что у него «нежная» душа. Гиммлер ежедневно представляет ему доклады о пытках, о казнях. Он написал: «Нет выше наслаждения, чем подвести поверженного соперника под нож».

Он ненавидит Россию и русский народ. Он заявил: «Народ, который считает Толстого великим писателем, не может претендовать на самостоятельное существование».

С начала войны он лишился сна. Его глаза стали еще мутнее. Шведский журналист, который был к нему недавно допущен, пишет: «Гитлер производит впечатление человека, потерявшего душевное равновесие». Швеция — нейтральная страна, и журналист выражался корректно. Гитлер производит впечатление буйно помешанного. В первую зиму войны он выступил в мюнхенской пивной с очередной кликушеской речью. Полчаса спустя в пивной взорвалась адская машина. Судьба не захотела, чтобы он погиб столь легкой смертью.

Он снялся в Париже на фоне Эйфелевой башни. Он приехал в пустой город тайком, как вор. Его охраняли пулеметы — от пустых улиц, от парижских камней. Теперь он больше не уснет — ему не помогут никакие снотворные. Он мечется по своему дворцу: он видит танки, подбитые на дорогах Полесья. Он видит близкую расплату.

Сподвижник Гитлера маршал Герман Геринг спесив, как индюк. Он обожает титулы и ордена. Еще больше он обожает деньги. Он стоит во главе металлургического треста «Герман Геринг» — он наживается на каждой пушке, на каждом снаряде. У Геринга в бразильском банке текущий счет, и на этом счету миллион двести пятьдесят тысяч долларов — маршал отложил доллары на черный день, когда Гитлера и его шайку выгонят из Германии.

Вполне естественно, что этот человек провозгласил: «Лучше пушки, чем масло» — он считал дивиденды. Он чрезвычайно тучен. На одном из собраний, перед отощавшими берлинцами, которые давно забыли, что такое масло, Геринг, хлопнув себя по огромному животу, воскликнул: «Видите, и я похудел, я отдал несколько кило дорогому отечеству!»

Геринг один из крупнейших капиталистов Германии. Теперь он прикарманил бельгийские и французские заводы. Война для него выгодное дело. Это не мешает ему говорить: «Мы сражаемся против плутократии».

Он кровожаден, как его хозяин. Он публично заявил: «Мое дело не наводить справедливость, а уничтожать людей». Он любит парадные казни. Он обдумал ритуал: палач должен быть в черном сюртуке, в черных перчатках, в цилиндре. Палач отрубает голову топором — как в средние века. А Геринг смотрит и улыбается.

У него в Берлине шесть квартир. В одной из них, скромной, — тридцать две комнаты.

Он любит «мокрые» дела. Он поджег рейхстаг и обвинил в поджоге коммунистов. Он вывез из Парижа античные статуи — себе в ванную комнату. Он как-то сказал: «Мне все равно, куда стрелять, лишь бы выстрелить…» До прихода к власти Гитлера берлинский суд отобрал у Геринга ребенка, ввиду того, что отец был признан морфинистом и невменяемым. Честные немецкие судьи не хотели доверить этому спесивому убийце одного ребенка. Гитлер доверил ему сто миллионов покоренных людей. Геринг сентиментален. Он запретил вивисекцию — опыты над животными — и заявил, что виновные в нарушении этого приказа будут посажены в концлагеря. Как смеют ученые терзать морскую свинку? Всыпать им сто горячих!

Доктор Геббельс с виду похож на отвратительную обезьяну: крохотного роста, гримасничает, кривляется. В отличие от маршала, Геббельс вложил свои сбережения в аргентинский банк. Там у него припасено свыше миллиона долларов. Говорят, что обезьяны легкомысленны, но доктор Геббельс думает о своем будущем.

Гитлер начал с картинок, Геббельс с романов. Увы, и ему не повезло. Его романы никто не покупал. Геббельс потом разъяснил: «Это были козни марксистов…»

В своем главном романе Геббельс поносил русских. Породистый немец Михель говорит русскому с несколько вычурной фамилией Венуревский: «Вас надо покорить, истребить!..» Вряд ли доктор Геббельс теперь отправился «истреблять» русских: это отъявленный трус, который, даже когда нет тревоги, забирается в бомбоубежище.

Гитлер поручил доктору Геббельсу высококультурное дело — народное просвещение. Выбор был сделан не случайно — ведь Геббельс заявил: «Когда при мне заговаривают об интеллекте, мне хочется выхватить револьвер». Приступив к работе, Геббельс сжег на кострах двадцать миллионов книг — он мстил читателям, которые предпочитали какого-то Гейне Геббельсу. Он говорил: «Меня тошнит от печатного слова». Это не вполне точно — свои печатные и непечатные слова он обожает. Он выгнал из Германии всех писателей. Зато, когда гитлеровцы вошли в Париж, в газете на французском языке, которую они начали издавать, было напечатано: «Величайшим благом для французской культуры будет ознакомление с трудами Геббельса».

У шайки есть свой философ — балтийский немец дворянин Альфред Розенберг. Он закончил образование в Москве в 1918 году. Да, в голодный год этот остзейский проходимец ел русский хлеб. Потом он набил себе руку на поношении русского народа. Он писал: «Обуздаем народ, отравленный Толстыми!» Он торговал Советской Украиной, как будто она лежит у него в кармане. Он написал большой философский опус «Миф двадцатого века» — компиляцию из брошюр русских черносотенцев. Он приютил банды белогвардейцев — он мечтает стать Бироном или Минихом. Приехав в захваченный гитлеровцами Париж, Розенберг потребовал, чтобы ему устроили доклад в здании, где прежде помещался французский парламент: он хотел унизить французский народ. В своей речи он сказал, что идеи французских просветителей «нужно выбросить в мусорный ящик». Он «выкидывал» идеи, а сам объезжал парижские магазины и «закупал» различные сувениры.

До войны он состоял во главе особого ведомства, которое занималось шпионажем и диверсиями. Он требовал «освобождения немцев, которые томятся под игом чехов и французов». Однако особенно его привлекала Украина: он хотел обязательно освободить Украину от украинцев. Теперь он главный советчик Гитлера: ведь герр Розенберг говорит по-русски, и он выпил на брудершафт со всеми царями, претендующими на российский престол.

Генрих Гиммлер не интересуется философией; это практик — он стоит во главе тайной полиции гестапо. Его занимают слежка, концлагеря, пытки и казни. В самой Германии он посадил под замок миллион антифашистов. Потом он приступил к другим странам. Он организовал гестапо в Париже, в Осло, в Белграде. Он стал пытать людей в европейском масштабе. Это садист в очках, тщедушный и отвратительный. Он был «чрезвычайным комиссаром» в Польше: убивал поляков, пытал польских патриотов, жег деревни, порол стариков, выдавал солдатчине девушек. Он гордо сказал: «Крамола и я несовместимы» — эти палачи любят исторические фразы. Впрочем, как и другие представители гитлеровской шайки, Гиммлер отнюдь не верит в победу Германии. Он спешно перевел свыше двух миллионов долларов в Аргентину. Теперь этот палач с восьмилетним стажем сидит в немецком обозе и ждет — ему мерещатся виселицы, плаха, застенки. Может быть, в минуты просветления он утешает себя — как-никак его доллары — далеко — в Буэнос-Айресе…

Фон Риббентроп — дипломат. Его выпускают для разговоров с приличными людьми — ведь у фон Риббентропа приличные манеры. Прежде он был представителем крупной торговой фирмы — продавал шампанское. Он привык расхваливать любой товар. Он расхваливал когда-то поддельное немецкое шампанское. Теперь он расхваливает «миролюбие и гуманизм» своей шайки.

Когда фон Риббентроп был в Лондоне, англичане, как спортсмены, держали пари — кто дольше высидит в комнате, где находится фон Риббентроп. Когда за год до войны фон Риббентроп приехал в Париж, полиция очистила все улицы — правительство боялось, что физиономия фон Риббентропа выведет из себя парижан. Сиятельный коммивояжер, увидев идеально пустой Париж, не смутился, он даже сказал: «На этот раз Париж мне особенно понравился…» Полтора года спустя он снова приехал в Париж и снова увидел пустой город: теперь не пришлось очищать улицы — в столице не осталось населения, люди ушли, чтобы не жить под ярмом гитлеровской банды. Зрелище пустых улиц не огорчило фон Риббентропа. Он поехал обедать — его ждали полные бутылки с настоящим французским шампанским.

Вот главные представители той шайки, которая правит Германией и которая теперь, с помощью шантажа, хитрости и наглости, захватила десяток чужих государств. Говоря о Гитлере и о гитлеровцах, будущий историк должен будет заглянуть в учебник зоологии, — это звери. В их руках покоренный или обманутый ими немецкий народ. В их руках немецкая техника — самолеты и танки. С ними незачем спорить, их надо уничтожить, как свору бешеных волков. Они вышли из своего леса, кинулись на наши города. Волков надо истребить. Их не спасут ни танки, ни сейфы в Рио-де-Жанейро…

6 июля 1941 г.


Людоед

<p>Людоед</p>

Почему плачут вдовы в Норвегии и в Греции? Почему сожжен Руан, уничтожен Белград, разрушен Роттердам? В молодости некто Адольф Гитлер увлекался живописью, он мечтал стать Рафаэлем. Он был бездарен; его забраковали. Возмущенный, он воскликнул: «Вы еще увидите, что я стану знаменитым!» Он оправдал свои слова: все картины разрушения Европы подписаны его окаянным именем.

Немецкие фашисты, чтобы оправдать захват чужого добра, придумали «расовую теорию». Согласно этой теории германская раса отличается особой формой черепа и благородными чертами лица — поэтому немцы должны править миром.

Казалось бы, что сам Гитлер должен являться образцом «благородной германской расы». Предоставим слово виднейшему антропологу Германии профессору Максу фон Груберу. Этот профессор до воцарения Гитлера выступил в качестве эксперта на заседании мюнхенского суда. Вот что он сказал о внешности Гитлера: «Низкий покатый лоб, некрасивый нос, широкие скулы, маленькие глаза. Выражение лица выдает человека, плохо владеющего собой, одержимого».

Гейден рассказывает о дебютах Гитлера: «Он вошел в элегантном костюме с огромным букетом роз, поцеловал руку хозяйки. Ему представили гостей. Он походил на прокурора, присутствующего при исполнении смертного приговора. Когда он заговорил, в одной из соседних комнат заплакал ребенок, разбуженный голосом Гитлера, исключительно громким и пронзительным».

Голос Гитлера невыносим — это хриплый лай, переходящий в острый визг. Говорит он, кривляясь, подпрыгивая, постепенно входит в транс, выкрикивает несвязные слова, как шаман. Он начал с демагогических речей в накуренных пивнушках Мюнхена. Озлобленные разгромом, инфляцией бюргеры упивались криками юродивого. Теперь Гитлер разыгрывает исступленного, он пытается подогреть толпу. Однако та душевная неуравновешенность, которая была ему присуща с ранних лет, вдруг путает все его расчеты — рейхсканцлер начинает вопить, как кликуша.

Прошлое Гитлера темно. Сын австрийского чиновника, он продавал подозрительные открытки, наконец, стал шпиком — ходил на рабочие собрания и докладывал начальству о «смутьянах». Прошлым летом этот бывший шпик торжественно въехал в пустой Париж и снялся на фоне Эйфелевой башни…

Гитлер начал свое политическое восхождение как ставленник хозяев тяжелой индустрии Германии. На собрании промышленников в Эссене Фоглер, Кирдорф, Тиссен признали его «спасителем». Гитлеру нужны были деньги, и немалые; он заявил промышленникам: «Спасайте вашего спасителя!»

Рабочим Гитлер говорил: «Я уничтожу плутократию». Другим языком он разговаривал с крупными капиталистами: «Мы поделим амплуа — вам остается экономика, я беру на себя политику». Его опорой стал заправила «Стального объединения» миллиардер Фоглер. Гитлер сулил Фоглеру хорошие барыши — будет настоящая серьезная война! И Гитлер объявил немецкому народу: «От мира человек погибает, он расцветает только от войны».

Прекрасную технику Германии, трудолюбие и организованность ее народа Гитлер обратил на одно — на разбой. Он убеждает молодых немцев, отрезанных от мира, лишенных всечеловеческой культуры, в том, что Германия должна владеть Землей. Манию величия он сделал общеобязательным заболеванием. Угрозами, шантажом, хитростью он сломил сопротивление многих соседних государств. Гитлер остался невежественным человеком, который изучает гороскопы. Но под его пяту попали восемьдесят миллионов немцев и сто миллионов порабощенных немецкими фашистами людей других стран.

Гитлер — плохой комедиант. Он построил себе дворец среди скал. Он вегетарианец — да, этот людоед, погубивший не менее пяти миллионов человеческих душ, не может вынести страданий вола или барашка.

Это человек исключительной жестокости. Он заявил: «Нужно повесить на каждом фонаре человека, чтобы навести порядок». Он обожает пытки. Ему доносят о новых казнях, о новых убийствах. Тогда его маленькие глаза загораются.

Это самодур, изувер. В 1937 году в Мюнхене посетители «Выставки немецкой живописи» могли полюбоваться редкостным зрелищем — рейхсканцлер Германии собственноручно рвал и резал картины, которые не пришлись ему по вкусу.

Он разрушил Европу, однако он мечтал прежде стать архитектором. По его указанию фашистские летчики разрушили сотни замечательных памятников мирового зодчества. Гитлер сказал: «Я разрушу весь мир».

Он ненавидит все народы мира: ему необходимо мучить и уничтожать. Он сказал своему приятелю Раушнигу: «Если бы евреев не было, их нужно было бы выдумать — только жестокость приближает человека к движению». Он написал о французах: «Это негры, их следует обуздать». Гитлер мстит чехам: его мачеха была чешкой. Он сказал: «Это славянские свиньи». Особенно ненавидит он русских. Этот самодовольный кретин назвал Льва Толстого «ублюдком».

Гитлер презирает немецкий народ. Он сказал Штрассеру: «Нашим рабочим ничего не нужно, кроме хлеба и зрелищ, — у них нет идеалов». Он выдал немцам немало зрелищ. Они увидели костры, на которых пылали книги. Они увидели обнищавшую и одичавшую Германию. Они увидели сотни тысяч солдатских вдов. Они увидели развалины на центральной улице Берлина Унтер ден Линден — расплату за варварские бомбардировки Лондона. На зрелища Гитлер был щедр. Хлеба народу он не дал. Он приказал солдатам добывать хлеб огнем. Он вытоптал Западную Европу и Балканы. Хлеб был сожран. Тогда он погнал голодную орду на восток.

Шведский журналист, который недавно беседовал с Гитлером, говорит, что людоед осунулся, возбужден, страдает бессонницей. Он мечется по своему дворцу. Он чувствует близкую гибель. Не помогут больше никакие снотворные: в ночной тишине он слышит голоса убитых, он слышит голос мести.

Прежде, когда он проезжал по улицам немецких городов, в него кидали цветы — он обожает незабудки и анютины глазки. Однажды среди незабудок оказался увесистый камень — какой-то почитатель решил, что цветами своих чувств не передашь… Теперь цветочные подношения запрещены: «Букеты преждевременны». Берлинцы тихонько острят: «Он мечтает о лавровом венке на могилу…» Вряд ли на его могилу положат хотя бы камень. Осиновый кол — вот ему памятник!

6 июля 1941 г.


Трусливый вояка Бенито Муссолини

<p>Трусливый вояка Бенито Муссолини</p>

Бенито Муссолини правит несчастной Италией. Он требует, чтобы его называли «дуче» и чтобы в газетах, говоря о нем, писали местоимение с прописной буквы: «Он сказал, это Его воля, Он никогда не ошибается».

Последнее является догмой итальянского фашизма. Школьники и солдаты должны отвечать назубок: «Дуче никогда не ошибается».

Когда-то Муссолини был социалистом. Как все ренегаты, он озлоблен на мир. Идеи он променял на лиры — лиры давали ему владельцы заводов «Фиат» за усмирение рабочих. Он начал со службы на итальянских фабрикантов, он кончил службой немецкому ефрейтору.

Муссолини любит сниматься в самых неожиданных позах. Я видал его на экране раз сто — то в боевой форме со шлемом, то в трусиках на пляже. Это тучный, обрюзгший человек, с самодовольным лицом и с чересчур большим подбородком.

Биографы уверяют, что Муссолини — прекрасный семьянин. Своих детей он пристроил. Его дочь — супруга графа Чиано, министра иностранных дел. Управление Италией, таким образом, семейное дело. Один сын Муссолини обожает кино. Папаша послал его в Голливуд. Но киноактеры устроили перед гостиницей, где остановился Муссолинин сын, кошачий концерт. Пришлось покинуть негостеприимную Америку. Зато в Риме сиятельный режиссер был немедленно объявлен гением. Другой сын Муссолини, по имени Бруно, занялся более практичным делом: он скидывал бомбы на абиссинских пастухов и на каталонских старух. Бруно написал книгу, в которой рассказывает, как приятно уничтожать безоружных абиссинцев. Он пишет: «Мы подожгли деревню зажигательными бомбами. Это было чрезвычайно занимательно».

Бенито Муссолини начал с убийств в розницу. Отряды чернорубашечников нападали на журналистов и на рабочих, на католиков и на коммунистов, они били людей резиновыми палками, вливали им в рот касторку, пытали. Особенно прославился Муссолини в те времена подлым убийством социалистического депутата Маттеоти. Будучи трусливым, Муссолини поспешил заявить: «Я неповинен в этом преступлении», — он боялся гнева народа.

Потом он укрепился, пошел в гору. Ему захотелось массовых убийств. Муссолини объявил: «Война — дело божественного происхождения. Война для мужчин то же, что для женщины материнство».

В Абиссинии Муссолини убивал, и притом мирные пастушеские племена. Потом он направил чернорубашечников в Испанию. Итальянцы залили кровью улицы Малаги. Я видал дневники и записные книжки солдат Муссолини: это регистры грабежей и убийств.

Муссолини обожает помпезность. Свои речи он произносит только с балкона. Он сравнивает себя с Юлием Цезарем. Будучи низкого роста, он принимает посетителей, сидя на высоком стуле. Он ходит на цыпочках. Он живет на ходулях.

Батальоны чернорубашечников носят высокопоэтические имена. Солдаты, битые всеми армиями мира, называются «непобедимые», «неукротимые», «неуязвимые». Грабители окрещены «львами», «тиграми». Дезертирам присвоены имена «Буря», «Ураган», «Гроза».

Отменный семьянин уважает институт проституции. Отправив своих солдат в Африку, он озаботился организацией моторизованных домов терпимости. Его журналист Турацци сообщил публике, как дуче готовится к победе: «Мы предпочитаем арабок и негритянок — они куда выносливее белых…»

Муссолини создал фашистскую армию. Эта армия отличается от других армий тем, что немедленно сдается в плен. Если угодно, это самая пленоспособная армия мира. В марте 1937 года Муссолини отправил генералу Манчини телеграмму: «Поздравляю моих легионеров с неминуемой победой у Гвадалахары». Эту телеграмму испанцы нашли два дня спустя в штабе Манчини — генерал успел удрать. Непобедимые легионеры тем временем стояли в очереди перед республиканскими постами: сдавались. Экспедиционным корпусом командовал любимец дуче генерал Бергонцоли. Он бежал, проявив при этом талант спортсмена. Недавно Муссолини послал его в Ливию. Бергонцоли удрал из Бардии, оставив солдат на произвол судьбы. Наконец, в Бенгази англичане поймали этого быстроногого генерала.

Когда итальянцев били греки, Муссолини говорил: «Весь мир видит мощь Италии». Когда итальянцы неслись по Ливии, убегая от англичан, Муссолини твердил: «Мы — победители на двух материках».

Он объявил войну Франции ровно за четыре дня до падения Парижа — этот воинственный мужчина труслив, как мелкий хищник. Убедившись, что французской армии больше нет, он вышел на балкон и крикнул: «Вперед, наследники древнего Рима! Пробил исторический час». Но крохотные французские отряды отбили все атаки непобедимой фашистской армии. Это не помешало «дуче» сказать: «Нами одержана еще одна невиданная победа».

Теперь Гитлер приказал ему отправить солдат на Восточный фронт. Муссолини послал против Советского Союза одну, вероятно самую «непобедимую», дивизию. Уезжая, чернорубашечники кричали, что они в два счета завоюют всю Россию: «Пишите нам в Иркутск!» Мы знаем, что это значит: уезжая в Ливию, чернорубашечники кричали: «Мы уничтожим Великобританию. Пишите нам в Индию». Действительно, именно в Индию англичане отправили пленных итальянцев. Очевидно, придется иркутским лагерям принять и «непобедимую» дивизию…

Муссолини — злобный и мстительный человек. Он гноит на Липарских островах сотни тысяч людей, заподозренных в одном — они усомнились в том, что дуче никогда не ошибается. Итальянский народ его ненавидит. Он это знает, он ищет охраны на стороне. Он стал лакеем Гитлера. В список захваченных Гитлером стран следует включить Италию — она оккупирована германскими дивизиями. Итальянцы кормят немцев, работают на них, умирают за них. Что получают в обмен итальянцы? Бенито Муссолини.

Независимость Италии родилась в тот день, когда порабощенные миланцы восстали с криком: «Вон немцев!» Девяносто лет спустя изменник Муссолини ликвидировал независимость своей страны — он впустил в Италию немцев.

Начинатель фашизма, он мог бы требовать с Гитлера отчисления — авторские права. Он ничего не требует. Перед Гитлером он не сидит на высоком стуле, он стоит перед ним, вытянув руки по швам. Черчилль недаром назвал Муссолини шакалом — этот тучный, надменный комедиант плетется позади Гитлера: он надеется на объедки. Он выклянчил у Гитлера Далмацию. Он гложет кость и трусливо поглядывает на море — ему мерещатся английские корабли.

Он трусливо поглядывает и в окно: он боится гнева итальянского народа.

Согласно легенде Рим основали два брата, вскормленные волчицей. Римляне и теперь держат в клетке волчицу — это символ прошлой славы. Кто знает, не посадят ли в соседнюю клетку шакала — Муссолини, как символ прошлого позора?

9 июля 1941 г.


Бедные музыканты

<p>Бедные музыканты</p>

В каждом европейском кабачке имелись румынские музыканты. Они играли упоительные вальсы. Кто знает, не вышел ли бы из генерала Антонеску исправный скрипач? Но Антонеску предпочел скрипке саблю. Свою саблю он продал Гитлеру, и румынские войска ознакомились теперь с другой музыкой — советских пулеметов.

Румынские крестьяне ели пустую кукурузную кашу. Немцы забрали и кукурузу. Немцы повсюду на первых местах. Только на фронте они вежливо пропускают румын вперед. Немцы идут позади и расстреливают непослушных. Называется это «военным союзом».

Румынские фашисты в душе обижены: они предпочли бы первые места в Бухаресте. Чтобы как-нибудь утешиться, они занялись литературой. Они решили отомстить заносчивым немцам. Для этого был избран некто Александру Ранду, по всей видимости тоже неудачливый скрипач.

Как известно, гитлеровцы считают немцев высшей расой — все народы должны повиноваться немцам. Но Александру Ранду тоже не дурак. Он с научной точностью установил, что высшая раса — румыны. Он пишет в «Универсуле»: «Необходимо утвердить румынизм в международном плане. Румыния колыбель арийской расы. Румыны не просто народ, это единственный народ, унаследовавший дух Римской империи».

Каково Гитлеру это читать! Он ведь думал, что колыбель арийской расы — мюнхенские пивнушки. Не тут-то было! Я уж не говорю о возмущении Муссолини — этот давно заявил, что его битые дивизии — «наследники Римской империи». А выходит, что «наследники» — румыны.

Итак, румынские скрипачи не хотят больше играть вальсы. Им приспичило управлять всей Европой — от норвежских фиордов до Арарата.

А пока что румын гонят на убой — командуют ими немцы. И немецкий генерал Лист, набивший руку на истреблении балканских народов, разносит генерала Антонеску, как будто перед ним не «наследник Римской империи», но музыкант в ночном кабаке: «Послушайте, если ваши солдаты еще раз побегут, я вас выгоню!..»

Бедные музыканты!

9 июля 1941 г.


Бастилия будет взята

<p>Бастилия будет взята</p>

14 июля 1789 года парижский народ взял крепость, где томились политические заключенные, — легендарную Бастилию. Патриоты сожгли ненавистную народу тюрьму; и на том месте, где стояла Бастилия, народ танцевал. В память героических дел революции из года в год 14 июля во всех городах, во всех деревнях Франции люди веселились и танцевали.

Ревели гармоники, кричали хлопушки. Среди зелени каштанов просвечивали бумажные фонарики. В деревушках пускали ракеты. С колоколен тридцати пяти тысяч французских деревень петухи гордо оглядывали виноградники, нивы, пастбища.

Проходили войска, несли знамена славы — Жемаппа и Вальми, Марны и Вердена.

Проходили демонстрации; и знамена парижских пролетариев дружески встречались со знаменами армии.

Народ веселился. Что может быть заразительней французского веселья? 14 июля 1789 года народ разрушил не только парижскую тюрьму: Бастилия была символом насилия. В те далекие времена французский народ первым поднял знамя свободы, кинулся к свету, к молодости. Солдаты революции отстояли республику от пруссаков и от предателей-эмигрантов.

14 июля 1940 года… Никогда я не забуду этого дня. Улицы Парижа были особенно пусты. На площадях гитлеровские трубачи дули в трубы: праздновали победу. По бульварам маршировали убийцы и грабители. Французы сидели дома, закрыв ставни. Одна женщина мне сказала: «Сегодня я не могу их видеть!»

Тащили на расправу арестованных. Гоготали германские офицеры. Денщики задыхались: не успевали выносить награбленное добро.

Прошел год. Что сделали гитлеровцы с цветущей Францией? Пустыня… Мелкий шпион Абец стал наместником. Адмирал Дарлан превратился в сухопутного денщика при немецком генерале. Французские патриоты томятся в концлагерях. Французские дети умирают голодной смертью. А гитлеровцы еще рыщут — вывозят последние крохи.

14 июля теперь не праздник: об этой дате запрещено вспоминать.

Виктор Гюго писал о пруссаках, которые в семьдесят первом году грабили Францию:

Они крадут часы, укладывают чемоданы — берут добро. Деревню грабятза деревней. Но мы горды другим — была взята Бастилия…

Я вижу Париж. По его улицам еще ходят гитлеровцы. Но как пугливо они озираются! Они уже поняли, что значат эти горящие глаза… Юноши уплывают в Англию на рыбацких лодках. Рабочие ломают станки. Крестьяне жгут хлеб. Франция проснулась.

14 июля втайне будут праздновать все патриоты Франции. С надеждой они смотрят на восток: там великий народ защищает свободу — свою и мира. 14 июля в России будут убиты тысячи гитлеровцев, уничтожены десятки танков и самолетов.

Гитлерия — вот Бастилия XX века, страшная, зловонная тюрьма, в которой томятся народы Европы! На штурм этой новой Бастилии вместе с бойцами Красной Армии идут партизаны и герои порабощенных фашистами стран, патриоты свободолюбивой Франции.

Бастилия будет взята. На ее обломках будет танцевать и веселиться освобожденная Европа.

14 июля 1941 г.


Дневник немецкого унтер-офицера

<p>Дневник немецкого унтер-офицера</p>

Хорст Шустер полтора года назад был студентом. В феврале 1940 года его призвали на военную службу. Предчувствуя исторические события, участником которых он станет, Хорст Шустер завел дневник. Надев военную форму, он меланхолично записал:

«Хороша свобода! Да, теперь на время придется с ней распрощаться…»

Впрочем, Хорст Шустер быстро забывает о «свободе». Он гранатометчик, исправный солдат. Через полгода его производят в ефрейторы, через год он — унтер-офицер. Он деловито отмечает:

«Унтер-офицерские знаки мне необходимы — они помогут мне как на службе, так и в финансовом отношении».

Нельзя сказать, чтобы наш исполнительный унтер любил службу. Он пишет:

«Служба состоит на восемьдесят процентов из дежурств. Самое противное — это караул по воздушному наблюдению».

Удовольствие сидеть где-то в тылу, да еще когда назначают в караул! А товарищи Шустера развлекаются в завоеванной Франции. Говорят, что недели через две немцы займут Лондон. Сколько будет поживы! Хорст Шустер просит, чтобы его отправили на Западный фронт.

Наш культуртрегер приезжает в захваченную гитлеровцами Францию. Он полон сознания своего превосходства. Дикарь, который пишет с ошибками, высокомерно отмечает:

«Наша германская культура выше. Иногда отвратительно смотреть на примитивную жизнь французского народа…»

Какое, должно быть, испытание для «культурного» унтера глядеть на «примитивный» народ, который смеет предпочитать парламент мордобою, а Ромена Роллана — доктору Геббельсу!

Впрочем, Хорст Шустер быстро утешается: он еще попал на объедки пирога. Ему выдали «оккупационные марки». На эти фальшивые деньги он покупает ботинки и сувениры, ест, пьет. Он в упоении пишет:

«Все баснословно дешево!.. Бутылка шампанского — одна марка… Когда нам не нравится еда, мы идем в город — прекрасный обед за одну марку: жареная курица, овощи, суп, салат из помидоров, фрукты и вдобавок вино. Да, это жизнь! Теперь поблизости от наших квартир устроили публичный дом. Все мои товарищи говорят об этом целый день, и они массами направляются туда…»

Теперь мы знаем, что такое «жизнь», настоящая жизнь, для бывшего студента, ныне унтера германской армии: грабеж с помощью «оккупационных марок» и публичный дом, куда табунами несутся культуртрегеры.

Но вот приходит черный день: приказ о переводе Хорста Шустера из «примитивной» Франции в высококультурную Германию. Наш «патриот» льет горькие слезы: прощай жареная курица! Прощай дом терпимости! Шустер пишет:

«Здесь жизнь была прекрасной, а мы должны теперь вернуться в Германию. Разве можно этому поверить?..»

Он все видит в мрачном свете. Даже победы германской армии его не радуют. По дороге в Германию он пишет:

«За исключением некоторых предместий Орлеан разрушен. Страшно глядеть! Вдобавок стоит ужасная вонь — здесь поработали наши пикирующие бомбардировщики».

На родине нашего вояку, утомленного покупкой ботинок и сувениров, ждет заслуженный отдых. Он едет в свой родной Магдебург. Там нет ни жареных кур, ни волшебного дома терпимости. Зато там ждет его хорошая арийская невеста по имени Эрика. Наш вояка отправляется с Эрикой в театр:

«Мы слушали оперу «Кармен». К сожалению, за десять минут до окончания спектакля — проклятая воздушная тревога. В результате три часа в бомбоубежище! Мне не везет!..»

Бедный Хорст — ему пришлось провести ночь с Эрикой в бомбоубежище! Что за нахалы англичане! То ли дело, когда пикирующие самолеты уничтожали Орлеан…

И вот новый год — 1941-й! Гитлер сказал, что этот год будет годом победы, но Хорсту не по себе. Все ему не нравится. Забыты и куры и Эрика. Он впадает в сомнения:

«Почему у меня не может взять верх спокойное, счастливое настроение? У всех солдат то же самое. Мы всегда чего-нибудь ищем. А что? Покой? Музыку? Любовницу? Я даже не могу сказать, что именно. Самое лучшее, когда спишь: тогда ни о чем не думаешь…»

Так начинается протрезвление. Всем этим воякам смертельно надоела война, хотя из них мало кто воевал по-настоящему. Хорст Шустер начинает думать, хотя в «памятке» немецкого солдата написано черным по белому: «Немецкий солдат никогда не думает, он повинуется». Тяжело для непривыкшего человека думать, и Шустер пишет:

«Нас медленно доводят до сумасшествия».

А Гитлер тем временем подготовляет очередной поход. Идет военная суматоха. Шустер пишет:

«Маршировать. Маршировать. Топаешь, как баран, и ничего не знаешь ни о положении, ни о целях. Это неправильно… Похоже на то, что опять что-то начинается. Одни говорят — Испания, другие — Ливия. Во всяком случае не на Англию…»

На месте Гитлера, прочитав такой дневник, я испугался бы — подумал, что унтер Шустер, посредственный человек, повторявший все глупости начальства, вдруг понял, что он «баран»!..

Гитлеровцы захватывают Балканы. Хорст Шустер сидит в тылу. Он упоен победами, он блеет, как баран. Но впереди его ждут горшие испытания.

12 июня Шустер со своей частью направляется в Восточную Пруссию. Они проезжают мимо деревень, населенных еще неистребленными поляками, и Шустер огорчен дурным отношением поляков к захватчикам. Наконец он в пограничной деревушке. Он чувствует — что-то надвигается. Ему не говорят что. Он пишет 16 июня:

«Атмосфера как-то сгущается. Мы перестраиваемся на военный лад. Где мы будем завтра?.. От нас до русской границы тринадцать километров».

Следующая запись короткая:

«22 июня. 2 часа 30 минут пополуночи. Нас разбудили. Вперед, в Россию!»

«Бараны» пошли…

Затем Шустер пишет под Двинском:

«Мы находимся в очень серьезном положении, так как русские на нас наступают…»

Следующая запись 5 июля:

«Мы много маршировали, мало спали. Только вчера нас, наконец, снова моторизировали. Русские нас угостили бомбами. Нашей роте пока что посчастливилось. Атмосфера опять сгущается, готовится что-то новое. Только весь вопрос — что именно?..»

Хорст Шустер, унтер-офицер 8-го полка 3-й мотомехдивизии, попал в плен. Он может сказать, что ему лично «посчастливилось». Он не ожидал такого благополучного конца. Одно дело есть во Франции жареных кур, другое — маршировать, когда на голову падают русские бомбы… Может быть, в плену Хорст Шустер задумается всерьез? Может быть, он поймет, как его обманывал Гитлер?

Немецкие солдаты даже не знали, против кого идут воевать… Это — автоматы с невестами и с пулеметами. Конечно, можно их очеловечить, научить думать, сделать из них людей. Но для этого нужно очень много бомб. Когда Хорсту Шустеру было хорошо, он ел курицу и кричал «ура». И впервые задумался, когда ему стало плохо. Поход на Советский Союз станет начальной школой для миллиона баранов.

16 июля 1941 г.


17 июля 1941 года (Москва в эти дни)

<p>17 июля 1941 года (Москва в эти дни)</p>

Я принадлежу к поколению европейцев, которое видит не первую войну. Я был в Париже в 1914–1917 гг., в России в эпоху гражданской войны, в Мадриде и Барселоне под немецкими бомбами. Я был в Париже, когда в него вошли германские дивизии. Я видел прошлой осенью унылый военный Берлин. Я знаю, как искажает война лицо и душу городов. Может быть, поэтому я не могу наглядеться на Москву — я горд ее выдержкой. Все понимают, как велика угроза, — нет ни беспечности, ни хвастовства. Но нет и страха. Суровые, спокойные лица.

Стоят невыносимо жаркие дни. Люди одеты по-летнему.

У женщин много хлопот: затемнили дома, оклеили стекла матерчатыми полосками. Все проходят занятия по противовоздушной обороне. В домах дежурства жильцов. Повсюду мешки с песком. Москва готовится, и «хейнкели» не застанут ее врасплох.

Одной из первых забот было отослать детей подальше от крупных центров. Один за другим уходят поезда с детьми. Уехали школы, детские дома. Вот поезд с детьми писателей, вот другой — с детьми железнодорожников. Кажется, не видал я города, где было бы столько ребятишек, они вместе с воробьями заполняли гомоном московские переулки. Теперь воробьи остались без товарищей.

С детьми уехало много матерей, не связанных работой с Москвой. Знакомый печатник вчера мне сказал: «Работать легче — отослал моих в деревню. Если прилетят немецкие стервятники, не будет мысли: а что с ними?..»

Старикам советуют уехать в провинцию, в деревню. Некоторые уехали. Другие обижаются. Один старичок мне сказал: «Какой же я инвалид? Я могу что-нибудь охранять. Вот возьму и поймаю парашютиста — увидишь».

По улицам проходят ополченцы. Это подлинная гражданская армия. Таких на парад не выведешь… Но они полны решимости, им не страшны испытания. Вот, может быть, ключ к выдержке Москвы: этот город много пережил — сорокалетние знавали и артиллерийский обстрел домов, и голодные годы. Их нелегко запугать.

Сегодня ввели продовольственные карточки. Впервые Москва их узнала в эпоху гражданской войны, вторично — в годы первой пятилетки. Теперь — нормы большие. Люди говорят: «Всего не заберешь…» Нет ни удивления, ни суматохи.

В немногих открытых летом театрах играют патриотические или антифашистские пьесы. Зрители подчеркивают аплодисментами монологи героев. У зрителей муж, брат или сын сейчас на другом театре — военных действий.

Испытание сблизило всех. Прежде в трамвае москвичи частенько ругались. Теперь не услышишь обидного слова. Вечером все стоят или сидят возле домов, обсуждают события, рассказывают: «От мужа открытка с фронта…» Черные окна — город ночью кажется пустым, но в нем миллионы сердец бьются горем, гневом, надеждой…


Коричневая вошь

<p>Коричневая вошь</p>

По дороге плелись французские крестьяне, согнанные немцами с земли. Увидев их, горожанка сказала: «Злые люди», — она показала на беседку, где закусывали немецкие офицеры. Тогда старый крестьянин сердито сплюнул и ответил: «Это не люди! Это — вошь! Коричневая вошь!»

На крестьян Европы обрушилось неслыханное горе, хуже мора, хуже засухи, хуже смерти — пришли гитлеровцы. Сначала они все сожрали. Они отбирали хлеб и скот, кур и картошку. Это было приготовительным классом разбоя. Затем началось «наведение порядка».

Французские крестьяне департаментов (областей) Мозель, Мерт-э-Мозель, Вогезов, Нижнего и Верхнего Рейна узнали на себе, что такое «новый порядок». В зимнюю ночь крестьян разбудили гитлеровские штурмовики: «Убирайтесь…» Крестьяне спрашивали: «Почему?» Гитлеровцы отвечали: «Теперь это наша земля». — «Куда мы пойдем?» — «Это не наше дело. Живо, чтобы вашего духа здесь не было!..»

Сотни тысяч крестьян были выселены. Они ничего не могли увезти с собой. Все добро досталось гитлеровцам. А хлебопашцы, виноделы, садовники пошли по миру.

В Чехословакии гитлеровцы проделывают то же самое. В феврале этого года двадцать девять деревень в районе Эльбы были «очищены от жителей». Гитлер решил наградить чужой землей сотню своих головорезов.

Всего откровеннее ведут себя немцы в Польше. Около миллиона польских крестьян отправлено в Германию. Губернатор Люблина герр Зорнер хвастливо заявил: «Я угнал в Германию сорок шесть тысяч польских крестьян, пятнадцать тысяч женщин».

Из Померании и Познани польские крестьяне выселены. Те, что остались, обращены в рабов. Выселили свыше миллиона душ. Шведский журналист, видевший эшелоны выселенных, писал: «Они сидят неделями в теплушках. Теснота такая, что едва можно шевельнуть рукой или ногой. Многие умирают от голода и жажды. Если измученные люди на какой-нибудь станции протягивают руки за хлебом или водой, солдаты бьют их прикладами по рукам, стреляют. После каждой такой поездки из вагонов вытаскивают массу трупов».

Тех, кто осмелился протестовать против выселения, гитлеровцы повесили на площадях — «в назидание».

Рабы должны работать на немцев, повиноваться им во всем. Немецкие помещики не подчинены общим законам. Они могут накладывать на рабов «легкие наказания» без суда. Рабы не имеют права выходить на улицу позже восьми часов вечера. Заходить в магазины они могут только до полудня. Утром, приезжая в город, они не имеют права пользоваться трамваем. В Познани поселили сорок пять тысяч немецких колонистов; они получили землю, инвентарь, дома, мебель выселенных поляков.

Дети рабов не должны учиться. Губернатор Торуна заявил: «Копать картофель и подметать улицы можно и без образования», — школы были закрыты.

В мае этого года один немецкий барон из-под Гдыни разгневался — околели три датские свиньи. Барон приказал выпороть служанку — восемнадцатилетнюю польку. Девушка повесилась. А барону прислали из Дании новых свиней…

Однако и Франция, и Польша, и Чехословакия, и Югославия были для людоеда только закуской. Он давно облюбовал себе жирный кусок — Россию. Он говорил об этом в своей книге «Майн кампф». Он обдумывал разные способы уничтожения русского народа. Его советники представляли проекты: выселение русских в Азию, раздельная жизнь русских мужчин и женщин, чтобы довести народонаселение до минимума, использование русских как рабочей силы вне России. Гитлер хочет освободить русскую землю от русских людей. Коричневая вошь ползет на наши поля и сады.

На съезде национал-социалистов в Нюрнберге один из людоедов заявил: «Когда Урал с его неизмеримыми богатствами сырья, неисчислимые леса Сибири и бесконечные пшеничные поля Украины будут в немецких руках, наш народ будет обеспечен всем в изобилии».

Мы предупреждены: у них скромный аппетит — им нужны всего-навсего Украина, Сибирь да еще безделка — от Польши до Урала. Убийцы, особенно отличившиеся в пытках, которым они теперь подвергают наших раненых, получат награды: поместья на Волге или на Днепре, плодовые сады, свекловичные или табачные поля, виноградники Крыма. Русские будут у них рабами.

Вот их мечта!

Французский крестьянин был прав — это не люди. Это страшные паразиты. Что перед ними все вредители, все сорняки! Они ползут, чтобы сожрать нас. Их надо уничтожить.

18 июля 1941 г.


Презрение к смерти

<p>Презрение к смерти</p>

Смоленск впервые подвергся бомбардировке. Это было ночью. Немцы скинули на город тысячи зажигательных бомб. Население не растерялось. Женщины, старики, ребята кидали бомбы в воду, засыпали их песком. Почти все бомбы были обезврежены. Кое-где вспыхнули пожары. Немцы скидывали тяжелые фугасные бомбы, но они не устрашили людей, боровшихся с огнем.

В течение недели немцы прилетали каждую ночь. Прилетали они и перед заходом солнца — с запада, когда их трудно было распознать. Город привык к бомбардировкам. Продолжалась трудовая жизнь. Душу города передала одна девушка, стоявшая на своем посту во время жестокой бомбардировки: «Нужно им показать нашу силу…»

Витебск, расположенный на правом берегу Западной Двины, по приказу командования был очищен нашими войсками. Армия вывезла все военное снаряжение. Немцы сбросили в девяти километрах от города десант — сорок танков, мотоциклистов. Первую атаку на город отбили партизаны. Танки, укрывшись в противотанковые рвы, стали дотами; они обстреливали город из орудий.

В городе был пивоваренный завод. В течение суток тысячи бутылок были наполнены воспламеняющейся жидкостью. Смельчаки поползли к танкам. Девятнадцать танков было уничтожено. Кидали бутылки в мотоциклистов. Для этого нужно много отваги — подойти вплотную. Нашлась отвага…

Немцы вошли в пустой, мертвый город. Они вошли не сразу: ждали два дня — боялись войти. Два дня семеро героев ждали немцев близ моста. Когда на длинный мост через Двину вступили немецкие танки и артиллерия, все взлетело в воздух. Взрыв был слышен далеко окрест. Семеро советских людей погибли. Кто из нас спокойно может слышать рассказ об этом беспримерном мужестве?

Жители ушли — мужчины, старики, подростки стали партизанами. Среди них есть крестьяне, сражавшиеся в партизанских отрядах двадцать три года тому назад. Это — профессора партизанства. Среди партизан есть и ребята. Армия дедов и внуков…

Один старый лесник спрыгнул с дерева на немецкого мотоциклиста, сжал крепко его шею, погнал мотоциклиста к нашим заставам.

Три немецких парашютиста опустились на холмистое поле возле лагеря пионеров. Детишки их измотали, заставили расстрелять впустую все патроны — прятались за буграми. А когда у немцев не осталось больше патронов, ребята наскочили с цепами, стали лупить гитлеровцев. Пригнали их в ближний городок.

Партизаны знают лесные тропинки. Они нападают на немецкие колонны, идущие впереди, составленные из СС. Нападают они и в глубоком тылу на пехотные части врага.

Вот приказ германского командования:

«Горожане и горожанки! Селяне и селянки!

Если на территории вашего города или села будут обнаружены партизаны, о местонахождении которых вы не донесли германскому командованию, вы все, без исключения, будете причислены к шпионам иностранной державы и как таковые повешены».

«Горожане и селяне» читают, но не доносят — это советские люди…

В одной деревне немцы били детишек на глазах у матерей, чтобы выпытать, куда скрылись партизаны. Женщины молчали.

К партизанам пришел старик с правой отсохшей рукой, сказал: «Я левша». Он показал, что может бить врага левой рукой.

Глубоко в тылу противника идут бои. Немцы повсюду окружены неукротимыми отрядами — бойцы прячутся в лесах, скрываются среди развалин — советская ночь полна живыми людьми с винтовками, с гранатами, с динамитом. Линии фронта нет, и немцам не приходится втыкать флажки в карту — вокруг каждого немецкого отряда фронт.

В прорези танков, в шины мотоциклов, в машины летят полулитровки, полные пламенем.

Горят склады, горят поля, горят села. Это тяжелый год для нашего народа… Но это роковой год для наших заклятых врагов. Они идут по пылающей земле, по земле, которая не хочет чужестранца.

Один партизан сказал мне прекрасные слова: «Я их бью без промаху — моя пуля летит от сердца…»

Немцы взяли партизана. Шел бой. Партизана отвели к грузовой платформе, там лежали тяжело раненные красноармейцы — двадцать человек. Вблизи стояли немецкие пулеметы. Подошел германский офицер, сказал по-русски: «Сразу видно, что ты — партизан и коммунист. Отвечай». Товарищ молчит. «Хорошо, ты у меня заговоришь…» Офицер обратился к раненым: «Охраны нет. Но в случае чего пулеметчики вас скосят. А за этого вы все отвечаете, — если убежит, я вас всех перестреляю. Поняли?» И офицер ушел. Красноармейцы говорят партизану: «Беги!» Тот отвечает: «Нет. Не хочу вас подводить». — «Беги! Ты еще сражаться можешь. А мы конченые — у кого голову пробили, у кого ногу или руку. Они нас все равно перебьют. Беги». — «Нет». Тогда один красноармеец строго сказал: «Я тоже коммунист. Я тебе приказываю — беги! Ты должен сражаться». Они прикрыли его от пулеметчиков. Он сказал: «Прощайте, друзья…» Он дошел до наших частей.

Двадцать героев… Трудно об этом спокойно писать — душит ненависть к врагу, гордость за товарищей приподымает — быть, как они!.. Мужество наших людей, последняя ночь семерых перед взрывом моста, молчание женщин, когда пытали их детей, непреклонная воля двадцати полумертвых красноармейцев, презрение к смерти во имя победы — это наши былины, это сильнее слов, это высоты человеческого духа. Такой народ нельзя победить.

20 июля 1941 г.


Коалиция свободы

<p>Коалиция свободы</p>

Плутарх уверяет, что Цезарь обратил в рабство миллион покоренных им людей. Куда ему до Гитлера! Не было в истории столь жадного и лютого рабовладельца — сто миллионов душ он обратил в рабов.

Кого он хочет обмануть, говоря о «коалиции европейских народов» против России? Доктора Геббельса? Молодых штурмовиков, приученных с младенчества не думать? Марсиан? В захваченных Гитлером странах нет народов. Народы Гитлер отменил. Есть рабы разных категорий — голландцы доят для Гитлера коров, норвежцы сушат для Гитлера треску, венгры, итальянцы, финны, румыны умирают за Гитлера.

Гитлер уверяет, что против России идет «коалиция государств». Может быть, он спросил финнов, хотят ли они умирать за «великую Германию»? Может быть, он осведомился, желают ли словаки стрелять в своих братьев русских? Нет, он приказал, и его наемники — трусливый и блудливый Муссолини, невежественный Тисо, жалкий скрипач Антонеску, тупица Рюти — не осмелились возразить.

Я хорошо знаю Италию. Знаю ее народ — миролюбивый, добродушный, веселый. Немцев итальянцы никогда не жаловали — помнили о вековом гнете. А любовь итальянцев к России сказывалась на каждом шагу. Вспомнили, как во время землетрясения в Мессине русские моряки спасли итальянцев. Говорили о героизме советских летчиков, которые спасли полярную экспедицию итальянцев. Во времена Муссолини, когда Горький приезжал в Неаполь, сбегались студенты, рыбаки, грузчики — приветствовали великого писателя. Кто поверит, что итальянцы добровольно пошли на Советский Союз?

Я видел в Словакии улицы Пушкина, улицы Гоголя, улицы Толстого, улицы Горького. Словаки поют наши песни. На концертах исполняют русскую музыку — от Мусоргского до Шостаковича. Студенты зачитываются Блоком, Шолоховым, Толстым. Словацкий классик Кукучин был воспитан на русской литературе. Немцы и мадьяры подавляли словацкую культуру. Зачинатели национальной культуры, «будители» разнесли по всем глухим хатам свет русской мысли. Пять лет тому назад я был на конгрессе словацких писателей. Там были левые и правые, католики и протестанты, и все они с величайшей любовью говорили о нашей стране. В какую кошмарную минуту бессонницы пришла Гитлеру нелепая мысль объявить, что Словакия воюет против России?

Людоеду не хватает человечины: ему мало немцев, он шлет на убой чужих людей. Его «коалиция» — это злосчастные румыны или словаки, которых гонят под огонь прусские ефрейторы.

Есть коалиция — не рабов, свободных народов. Это — коалиция против Гитлера.

Мужество Лондона было первой победой человеческого достоинства над варварством фашизма. Огромный, прекрасный город подвергся страшным бомбардировкам. Англия тогда осталась одна в строю — французские фашисты предали свою родину. И Англия не сдалась. Историк расскажет, чем были длинные зимние ночи для Лондона. Гибли жилые дома и музеи. Вандалы разрушили изумительное здание английского парламента. Горели кварталы. Но англичане спокойно отвечали: «Нет».

Как-то в Лондоне упала бомба замедленного действия. Ее схватил рабочий и понес в штаб противовоздушной обороны. Его сынишка шел впереди и кричал людям, чтоб они отходили в сторону. Какая выдержка! Какой символ достоинства и отваги! Не только пролив оградил Англию от людоедов — ее оградила воля к сопротивлению, фраза, которую на острове повторяют с младенчества: «Англичанин не будет рабом».

Два фронта? Нет, десятки фронтов. Смельчаки-французы уже сражаются под командой генерала де Голля. Это только разведка, только передовой отряд. Скоро весь французский народ под звуки бессмертной «Марсельезы» кинется на захватчиков. А норвежцы? А чехи? А поляки? А сербы? Порабощенные народы ждут первого поражения гитлеровской армии. Час близок. Братский фронт трех великих держав — это та сила, которая сокрушит ненавистную всему миру гитлерию. За нас упорство англичан, за нас сила Америки, за нас беспримерная отвага советского народа.

20 июля 1941 г.


Фабрика убийц

<p>Фабрика убийц</p>

Разговаривая с пленными гитлеровцами, читая их дневники и письма, спрашиваешь себя: откуда взялись эти существа, невежественные и жестокие? Нужно заглянуть в гитлерию, чтобы понять, как организовано серийное производство убийц.

Гитлер уничтожил любовь, брак, семью. Человеческое общество он превратил в скотный двор, в случный пункт.

Лейпцигский профессор Эрнст Бергманн в книге «Познание и материнство» пишет: «Моногамия — извращение, и она ведет к порче расы. К счастью, у нас достаточно парней с доброй волей и хорошо приспособленных. А один парень может оплодотворить двадцать девушек». Это написано не на заборе, и герр Бергманн считается в гитлерии «ученым».

Газета «Фелькишер беобахтер» пишет:

«Наши крестьяне понимали, что такое чистота расы; если мы справедливо гордимся прусскими коровами, которые во многих отношениях выше фионских и герефордских коров, то никто из нас не станет гордиться Марксом, Гейне или ублюдком Эйнштейном. Думая о продолжении расы, мы должны вдохновляться опытом наших крестьян».

Говоря иначе, гитлеровцы должны размножаться, как коровы прусские или герефордские…

Надо сказать, что немцам, за исключением СС («один парень на двадцать девушек»), не очень-то нравится скотоводческий пафос Гитлера. В ноябре 1940 года войсковой отдел при генеральном штабе германской армии издал инструкцию для всех ротных командиров, озаглавленную: «Очень мало детей». В этой инструкции мы находим сетования:

«Какая польза нам от приближающейся победы, если в один прекрасный день мы не сможем сохранить и защитить наше государство? Нам не нужен большой дом без детей».

Далее инструкция приводит цифры:

«В 1910 году на 6,4 миллиона молодых здоровых семей приходилось 1,8 миллиона рождений, а в 1939 году на 8,6 миллиона — только 865 тысяч рождений».

Особенно огорчает авторов инструкции плодовитость славян. Они указывают, что в начале девятнадцатого века в Европе было 32 процента германцев и 35 процентов славян, а теперь — 30 процентов германцев и 46 процентов славян.

Наконец инструкция раскрывает, зачем именно немцы должны плодиться и множиться:

«Каждый родившийся в 1941 году здоровый мальчик может стать в 1961 году прилежным солдатом. Каждая родившаяся в 1941 году девочка может через двадцать лет стать прилежной домашней хозяйкой и матерью».

Хозяева фабрики убийц не скрывают своих намерений — они озабочены тем, кто будет убивать и грабить в 1961 году. Но, видимо, немцам не очень-то хочется рожать детей на убой, и даже среди парней, тех, что один на двадцать девушек, имеются «прогульщики».

Регламентация браков, скотский подход к чувствам людей исказил всю психику немецкого народа. Гитлер сделал цинизм и развращенность общеобязательными явлениями. Передо мной «карточки на поцелуй», отпечатанные в Германии и посылаемые солдатам для развлечения. Талоны на пять поцелуев, как на пять граммов жиров… Эти юмористические карточки показывают, до чего изменилась психика людей под влиянием фашистских скотоводов.

Все дети в Германии принадлежат Гитлеру. В десять лет мальчики и девочки приносят присягу:

«Перед лицом господа бога обязуюсь беспрекословно повиноваться фюреру».

Гитлер сказал 1 мая 1937 года:

«Среди нас все еще имеются старомодные люди, ни на что не пригодные. Они путаются у нас в ногах, как собаки или кошки. Но это нас не беспокоит. Мы заберем у них детей. Последние будут соответственно обучены, мы не позволим им стать на старый путь мышления. Мы будем брать их в возрасте десяти лет и к восемнадцати привьем им наш дух. Они нас не избегнут. Они вступят в партию, в «СА», в «СС».

В десять лет родители должны сдавать своих детей людоеду. За утайку ребенка полагается штраф или тюрьма. В феврале 1941 года министр просвещения Рист и фюрер «гитлеровской молодежи» Аксманн подписали «соглашение». Согласно этому тексту, дети с восьми часов до двух находятся в школе. Все остальное время принадлежит «гитлеровской молодежи». В тексте сказано: «гитлеровское время священно».

Учителя подвергаются ответственности, если они экскурсиями или заданными на дом уроками затрагивают «гитлеровское время». Все субботы целиком принадлежат Гитлеру. Два воскресенья в месяц отданы родителям, два других — собственность Гитлера. Таким образом, дети — это малолетние рабы. Они работают, маршируют и привыкают не думать.

Впрочем, и в школе царит «гитлеровское время». В анкетах при назначении учителей имеются четыре пункта:

«1. Наследственные предрасположения и общая расовая картина.

2. Политические убеждения.

3. Физические возможности.

4. Познания».

Знает ли учитель математики математику или нет — это последнее дело. Важнее «общая расовая картина» и «физические возможности».

Профессор Ленард в предисловии к учебнику «Немецкой физики» пишет:

«Это чисто арийская физика, наука создается расой и определяется чистотой крови».

Профессор Эрвин Гек в «Вестнике национал-социалистского воспитания» говорит:

«Математика — это проявление северного арийского духа, его воли к господству над миром».

Детям с ранних лет говорят:

«Война — самое веселое дело», «Вырастешь — убьешь сто врагов», «Фюрер любит тебя и войну».

Последнее изречение очаровательно: заранее приучают пушечное мясо к мысли, что людоед обожает человечину.

За два года до войны министерство просвещения рекомендовало для школ книгу Виткопа «Военные письма» как подготовляющую к грядущим событиям. Вот как представляется война в книге Виткопа: «В нас очень мало стреляют. Мы сидим в землянке. Здесь очень уютно. Мы курим, много едим и развлекаемся…»

Маленькие дети поют песенку. Вот ее дословный перевод:

Если весь мир будет лежать в развалинах, К черту, нам на это наплевать! Мы все равно будем маршировать дальше, Потому что сегодня нам принадлежит Германия, Завтра — весь мир. Это младенческий лепет гитлерии.

По статуту, опубликованному в 1936 году, в «гитлеровской молодежи» имеется своя аристократия — «Stamm-Hitler-Jugend» — «коренная гитлеровская молодежь». Это отборные экземпляры, будущие СС. Эти молодчики имеют право наказывать других детей, они также должны доносить на родителей и на учителей. «Коренные» натаскиваются на ремесло шпиков и палачей.

В своей книжке «Майн кампф» Гитлер говорит:

«Нужно воспитывать каждого так, чтобы он чувствовал свое превосходство над другими».

Человеческая солидарность, чувство товарищества, скромность изгнаны из гитлерии.

Моральные принципы «гитлеровской молодежи» выражены в изречениях людоеда Гитлера:

«Мы должны быть жестоки со спокойной совестью — время благородных чувств миновало».

«Я освобождаю человека от унизительной химеры, называемой совестью».

«Мы вырастим молодежь, перед которой содрогнется мир, молодежь резкую, требовательную и жестокую. Я так хочу. Я хочу, чтобы она походила на молодых диких зверей».

Гитлер заменил любовь расовым совокуплением. Вместо брака он преподнес немкам «одного парня на двадцать девушек». Он уничтожил семью, забрав себе детей. Он отдал школу на разгром. На место учителей сели тупые, кровожадные ефрейторы. Изображая из себя захолустного ницшеанца, Гитлер провозгласил «новую мораль» — культ грабежа, пыток, убийства. Этих людей трудно оскорбить — они сами называют себя жестокими и бессовестными.

И вот в 1941 году СС двинулись на нас. Они, наверно, еще помнили школьные уроки.

4 августа 1941 г.


6 августа 1941 года

<p>6 августа 1941 года</p>

Немцы педантично бомбят Москву: прилетают в пять или в десять минут одиннадцатого.

Жалко Книжной палаты. Это был один из самых чудесных домов Москвы: старый особняк с колоннами.

На улицах теперь много женщин с узлами: носят с собой самое ценное.

Разрушено одно из зданий Академии, театр Вахтангова, астрономический институт, несколько десятков домов. В моей квартире воздушная волна произвела некоторый беспорядок. Пути этой «волны» воистину неисповедимы: она расплющила медный кофейник, но глиняные вятские бабы по-прежнему улыбаются. Наши собаки, два пуделя и скотчтерьер, при словах диктора: «Граждане, воздушная тревога» — прячутся под диваны.

Среди людей некоторые оказались неожиданно храбрыми, другие трусливыми. Есть мужчины, которые мечтают, как бы с вечера забраться в метро, но таких немного. Большинство выносят бомбардировки спокойно. Многие охотно лезут на крыши. Гасить зажигательные бомбы — это новый излюбленный спорт москвичей. На заводах во время тревоги продолжается работа. В убежищах при газетах установлены линотипы, стучат ундервуды.

Вчера был пятнадцатый налет на Москву. Я разговаривал с начальником противовоздушной обороны генерал-майором Громадиным. Это молодой человек. В его кабинете стоит койка: иногда генералу удается соснуть час-два. У него красные глаза: давно не высыпался. Генерал рассказывает, как наши артиллеристы сбивают осветительные ракеты неприятеля. Вчера на Москву летело свыше ста самолетов, но долетело всего несколько машин. Сильными были первые массированные налеты. Немцы тогда летали на малой высоте — четыре-пять тысяч метров — и скидывали тяжелые бомбы — до полтонны. Теперь они летают выше и бомбы у них измельчали. Наши летчики и артиллеристы сбили уже сотню немецких машин на подступах к Москве. В центре города, на площади Свердлова, стоят сбитые самолеты. Ребята толпятся вокруг. Старуха прошла мимо и сплюнула: «Нечисть!»

Недалеко от дома, где я живу, бомбы попали в школу. Убиты дети. Не всех детей увезли… В скверах садовники аккуратно поливают цветы.


Бескорыстные взломщики

<p>Бескорыстные взломщики</p>

Доктор Геббельс заявил: «Против русских дикарей сражаются отважные германцы, бескорыстные крестоносцы, солдаты чести, свободные и дисциплинированные».

Вот как рисует этих «солдат чести» командир 79-й германской дивизии, правда, не в газетной статье, но в приказе, на котором стоит «секретно»:

«Ефрейтор 208-го пехотного полка Мюнх в течение продолжительного времени занимался взломом дверей и шкапов во французских домах, кражей белья и носильных вещей.

Солдат 208-го пехотного полка Кауфман потребовал от французского трактирщика, чтобы француз доставил ему девушку для половых сношений. Когда тот отказался, он угрожал ему заряженным пистолетом. Семидесятитрехлетнюю женщину, к которой Кауфман обратился с подобным требованием, он ударил пистолетом по голове.

Ефрейтор 179-го артиллерийского полка Крамер подделал удостоверение германской комендатуры города Сан-Дизье, которое дало ему право купить шубу.

Солдат 226-го пехотного полка Вальтер изнасиловал одиннадцатилетнюю французскую девочку».

Этот список можно было бы продолжить — в приказе перечислены тридцать наиболее отличившихся гитлеровцев.

«Бескорыстный крестоносец» взламывал шкапы. «Рыцарь чести» насиловал девочек. «Цивилизованный германец» бил старуху пистолетом по голове.

Генерал фон Браухич в приказе, снабженном той же роковой пометкой «секретно», скромно рассказывает о жизни своих подчиненных:

«Военнослужащие всех рангов на улицах встречаются с женщинами, по всей видимости проститутками, показываются с ними в общественных местах. Несмотря на запрещение, солдаты берут с собой в машины особ женского пола, которые явно не имеют германского подданства.

Пение и крики, вызванные чрезмерным употреблением спиртных напитков, вредят облику германской армии. В гостиницах, где проживают господа офицеры, устраиваются оргии с участием проституток.

Возле домов терпимости стоят военные грузовики. Имел место случай, когда офицер, состоящий в высоком чине, был найден возле дома терпимости в бесчувственно пьяном состоянии».

Так рисует германскую армию генерал фон Браухич. «Крестоносцы» в публичных домах пьянствуют и безобразничают. «Дисциплинированные солдаты» горланят и скандалят с уличными девками.

Вот, наконец, третий эксперт — командующий 18-й дивизией. Он рассказывает о храбрости и дисциплинированности германских солдат.

«Солдаты не отдают чести. Они небрежно одеты, лишены выправки, мало походят на солдат.

Я запрещаю военнослужащим закупать продукты и носильные вещи для перепродажи. Я не могу допустить, чтобы машины были набиты женскими вещами.

Я отдал под суд ефрейтора Кранца и солдата Галлера за увечья, сознательно причиненные себе с надеждой освободиться от военной службы. Ефрейтор Кранц заявил, что он предпочитает позорящий его приговор боевому посту…

Участились случаи дезертирства. Я буду беспощадно карать малодушных, сеющих панику и отчаяние. В русском походе мы должны быть вдвойне бдительными и стойкими».

Нужно ли говорить, что и на этом документе значится «секретно»? Но шила в мешке не утаишь — не выдать самострелов за храбрецов, и дезертиров не вырядить героями.

Почему это происходит? Почему СС, месяц тому назад кричавшие: «В Москву!», теперь шлют стоим невестам меланхоличные письма? Почему на второй месяц войны против нас немецкие солдаты уже ведут дневники, полные отчаяния, похожие на страницы романа Ремарка? Почему пойманные диверсанты вдруг падают на колени и хнычут, вымаливая жизнь?

Грабители и насильники никогда не бывают смелыми. Гитлеровскую молодежь воспитали на культе кулака, палки, плетки. Распущенные мальчишки участвовали в погромах, забирали «неарийские» шубы и часы. Они пытали в концлагерях арестованных. Они издевались над безоружными чехами. Они пошли на войну, как на базар — с мешками для провизии. Они пошли грабить и насиловать. Их послужные списки — перечни разграбленных магазинов и обесчещенных женщин. Им неслыханно повезло — Европа оказалась беспризорной. Париж плохо лежал, и гитлеровцы расхватили его по кускам. Они пьянствовали, грабили, и все это оставалось безнаказанным.

Настал час проверки. Палачи и шпики не выдержали экзамена. Человек, привыкший унижать другого, прежде всего труслив — он знает, что и его могут унизить. Он либо стоит с плеткой, либо подставляет плетке свой зад. Отвага наших бойцов рождена любовью к свободной родине, чувством человеческого достоинства, пониманием человеческой солидарности. Гитлеровцы вопили: «Да здравствует война!», а когда дело дошло до настоящей войны, они начали вздыхать. Мы не упивались словом «война», но наши бойцы воюют просто, сурово и серьезно.

А в голове немецкого солдата смутно рождаются первые мысли. Вот письмо солдата Франца: «Анна, я не могу спать, хотя все тело болит от усталости. В сотый раз я спрашиваю себя — кто этого хотел?..» Солдата Франца убили — на листке бледное рыжее пятно. Но скоро другие Францы спросят: «Кто этого хотел?» Может быть, Гитлер призовет тогда на помощь свою гвардию СС, убийц, воров, растлителей. Но «рыцари чести» предадут вчерашнего кумира. В записной книжке одного убитого СС я нашел среди записей о попойках и этапах следующий афоризм: «Вместе грабить, врозь умирать…»

Так начинает разлагаться гигантская шайка гангстеров. Еще громыхают танки. Еще лежит в них краденое добро. Но «рыцари чести» уже пугливо озираются по сторонам, как будто сейчас их схватят за шиворот…

8 августа 1941 г.


Еще одного

<p>Еще одного</p>

В ночь на десятое августа над Москвой был сбит бомбардировщик «Хейнкель-111». В кармане одного из летчиков нашли записную книжку, изданную в Париже, для гитлеровцев. В этой книжке различные сведения, необходимые на войне, например, советы, какое вино пить с рыбой, какое — с птицей.

Этот отдел называется: «Что нужно знать в стране вина». В голодном Париже, где матери ищут для детей картофельную шелуху, немецкие офицеры предаются гастрономии. И в записной книжке, предназначенной для убийц французских детей, мы читаем:

«С рыбой уместней всего пить шабли».

Засим даны образцы галантных разговоров:

«Мадемуазель, свободны ли вы сегодня вечером? Я могу вас угостить мороженым».

Рисунки представляют элегантных СС на парижских улицах, в кафе, в магазинах. Жизнь мародеров запечатлена для потомства.

Краткий словарь называется: «Тысяча самых необходимых французских слов». Пожалуй, тысяча слов для гитлеровцев чересчур много — дикари обходятся с меньшим запасом. Но любопытен выбор слов. Раскрываю наугад страничку: месть, раса, пьяный, наручники, стрелять, бить, оскорблять, кричать, выстрел, свинья, плевать, кара.

Владелец записной книжки, старший ефрейтор 12-го полка в Ганновере Альфред Куррле, с немецкой методичностью отмечал свои «подвиги». Он находился во Франции, в Бресте, и оттуда бомбил английские города. Особенно часто его посылали на Плимут. Записи об уничтожении английских домов перемежаются полезными справками: номер воротничка, номер текущего счета, адреса проституток.

Еще шестого августа ефрейтор резвился во французском городке Шартре: запивал индюшку «поммаром». Седьмого его послали на восток — он должен был заменить летчиков, убитых нашими истребителями и артиллеристами. Для нападения на Москву германское командование отбирает СС с хорошим стажем. Куррле был породистым, и он бомбил даже английский крейсер «Эксетер».

Переночевав в разоренной немцами Варшаве, Альфред Куррле 10-го вылетел на Москву. Он записал: «19 часов 43 минуты». Он оставил место, чтобы отметить, когда он вернется. Место осталось чистым — он не вернулся.

Он учился, какое вино пить с индюшкой, — краденое вино с краденой индюшкой. В несчастной порабощенной Франции он оскорблял девушек. Он повторял по своему словарю: «Обыскать. Арестовать. Наплевать». На бреющем полете он расстреливал детей горняков в Сванси. Потом он осмелился показаться над Москвой.

Когда такой Куррле летит вниз, чувствуешь не только радость — моральное удовлетворение. С благодарностью помянут наших зенитчиков вдовы Франции и матери Англии. С гордостью скажем мы: еще одного!..

17 августа 1941 г.


24 августа 1941 года

<p>24 августа 1941 года</p>

Еврейский митинг: для Америки. Выступали Михоэлс, Капица, Эйзенштейн. Вот мое выступление:

Мальчиком я видел еврейский погром. Его устроили царские полицейские и кучка босяков. А русские люди прятали евреев. Я помню, как отец принес переписанное на клочке бумаги письмо Льва Толстого. Толстой жил в соседнем доме, я часто видел его, знал: это — великий писатель. Мне было десять лет. Отец читал вслух «Не могу молчать» — Толстой возмущался еврейскими погромами. И моя мать заплакала. Русский народ был неповинен в погромах. Евреи это знали. Я не слышал никогда злобных слов евреев о русском народе. И не услышу их. Завоевав свободу, русский народ забыл, как дурной сон, гонения на евреев. Выросло поколение, не знающее даже слова «погром».

Я вырос в русском городе, в Москве. Мой родной язык русский. Я русский писатель. Сейчас, как все русские, я защищаю мою родину. Но гитлеровцы мне напомнили и другое: мать мою звали Ханой. Я — еврей. Я говорю это с гордостью. Нас сильней всего ненавидит Гитлер. И это нас красит.

Я видел Берлин прошлым летом — это гнездо разбойников. Я видел немецкую армию в Париже — это армия насильников. В Германии погромщики не окружены презрением, там они маршалы и академики. Все человечество теперь ведет борьбу против Германии — не за территорию: за право дышать.

Нужно ли говорить о том, что делают эти «арийские» скоты с евреями? Они убивают детей на глазах у матери. Заставляют стариков в агонии паясничать. Насилуют девушек. Режут, пытают, жгут. Страшными именами останутся Белосток, Минск, Бердичев, Винница. Чем меньше слов, тем лучше: не слова нужны — пули. Они ведь гордятся тем, что они — скоты. Они сами говорят, что фионские коровы для них выше стихов Гейне. Они оскорбляли перед смертью французского философа Бергсона — для этих дикарей он только «Jude». Они приказали отдать в солдатские нужники книги польского поэта Тувима: «Jude». Ученый Эйнштейн? «Jude»! Художник Шагал? «Jude»! Поэт Пастернак? «Jude»! Да можно ли говорить о культуре, когда они насилуют десятилетних девочек и закапывают живых в землю? Когда я думаю, что существует страна Гитлера, Германия, что она поработила десять стран, мне стыдно глядеть другу в глаза, мне больно слышать голос близких — как вынести, что гитлеровцы похожи, хотя бы внешне, на людей?

Моя страна и впереди всех русский народ, народ Пушкина и Толстого, приняла бой. Я обращаюсь теперь к евреям Америки, как русский писатель и как еврей. Нет океана, за который можно укрыться. Слушайте голоса орудий вокруг Гомеля! Слушайте крики замученных русских и еврейских женщин в Бердичеве! Вы не заткнете ушей, не закроете глаз. В ваши ночи, еще полные света, войдут картины зверств гитлеровцев. В ваши еще спокойные сны вмешаются голоса украинской Лии, минской Рахили, белостокской Сарры — они плачут по растерзанным детям. Евреи, в вас прицелились звери. Чтобы не промахнуться, они нас метят. Пусть эта пометка станет почетной! Наше место в первых рядах. Мы не простим равнодушным. Мы проклянем тех, что умывают руки. Я обращаюсь к вашей совести. Помогите всем, кто сражается против лютого врага! На помощь Англии! На помощь Советской России! У нас сейчас вечер, 8 часов, темно. В застенках захваченной Белоруссии немцы пытают людей. Вы слышите их крики? У нас сейчас вечер. Гитлеровские самолеты убивают детей и стариков в местечках Украины. Вы слышите их агонию? У вас сейчас еще день. Не пропустите его! Пусть каждый сделает все, что может. Скоро его спросят: что ты сделал? Он ответит перед живыми. Он ответит перед мертвыми. Он ответит перед собой.


Мы не забудем!

<p>Мы не забудем!</p>

Жена немецкого фельдфебеля Франца Брумера пишет мужу из города Мариенбурга в Восточной Пруссии: «Знаешь, Франц, я никогда не забуду того дня, когда я впервые в жизни услышала выстрелы. Как раз сегодня исполнится неделя. Мы так хорошо спали, и вдруг я проснулась и услыхала тяжелые удары, и тогда я сразу поняла, что стреляют. Мы тогда должны были пойти в подвал — знаешь, где находится керосин. Я думаю, что там мы подвергались большей опасности, чем наверху. Потом тревога была снова во вторник днем и вечером. В общем, мы были четыре раза в подвале. А в Эльбинге были восемь раз, там было еще хуже. Ну, вот и мы получили немножко войны…»

Итак, фрау Брумер никогда не забудет того дня, когда услышала первый выстрел! Они думали воевать деликатно, не пугая своих супруг. Они думали, что их невест не потревожат предсмертные крики француженок, полек и сербок.

Мы помним июньское утро. Наша страна жила мирной жизнью. Колосились нивы неслыханного урожая. В Москве люди шли на Сельскохозяйственную выставку. Готовились к юбилею Лермонтова. Уезжали в дома отдыха. И тогда немцы напали на нас. Этих первых выстрелов мы не забудем. Штыками ощетинилась наша страна. Ненавистью переполнилось сердце каждого.

Мы не забудем и того, что было потом. Мы не забудем, как гитлеровцы разрушают наши города, убивают наших детей. Мы ничего не забудем. Мы молчим о каре — слово теперь принадлежит пушкам. Но мы знаем одно: они больше не будут спокойно спать — эсэсовские дамы. Они уже услышали первые выстрелы. В Берлине они ознакомились с голосами русских бомб. Гитлеровцы хотели уничтожить весь мир, — среди пустыни Германия будет спокойно дрыхнуть, наевшись краденым хлебом… Этому не бывать! Они уже получили, как изволит выражаться фельдфебелевская жена, «немножко войны». Они ее получат полностью, не по карточкам. Они ею насытятся. Они проклянут тот день, когда Гитлер погнал их на нашу страну.

Они шли на нас и весело пели:

Ха-ха! Ха-ха! Это будет веселая война!

У ворот стояли эсэсовские дамы — супруги обер-лейтенантов и невесты унтер-палачей. Эти фрау и фрейлейн подхватывали:

Ха-ха! Ха-ха! Веселая война!

Теперь Елена Энцлейг пишет унтер-офицеру Фрицу Вальтеру из Кранценгена в Восточной Пруссии: «Я была на вокзале. Это был бесконечно длинный поезд. Я едва могла смотреть на несчастных. Это ужасно! Среди них еще совсем молодые. В большинстве ранения в руки и в голову. Я не могу теперь развернуть газеты — они полны объявлениями об убитых на русском фронте».

Они больше не поют. Они теперь видят, что такое «веселая война». Эта война придет к ним. Они не спрячутся от нее ни в какие подвалы.

Они начали. Мы кончим.

27 августа 1941 г.


На запятках

<p>На запятках</p>

Это было в Риме. К автомобилю подошел немецкий полковник. Итальянский генерал Макарио бросился к машине и услужливо открыл дверцу. Наверно, генерал пожалел, что перед ним автомобиль, а не экипаж — ему захотелось встать на запятки…

Пословица говорит: «Куда барин, туда и дворня». Хорошо было лакеям, пока Гитлер разъезжал по курортам. Петушком проследовал Муссолини в Ментону. Хорти любезно заглянул в Югославию. Это были пикники. Но вот сумасбродный барин собрался в Москву, и злосчастная дворня кряхтит.

В газетах лакеи именуются «союзниками». У Гитлера много челяди: титулованные дворецкие, лакеи с аттестатами с последнего места. Здесь и «потомок Юлия Цезаря» битый Муссолини, и регент Хорти, и уголовник Павелич, и опереточный генерал Антонеску.

Немцы души не чают в своих «союзниках».

Итальянцы? «Макаронщики». «Победители при Капоретто». «Чемпионы бега». «Газели с петушиными перьями». «Чистильщики сапог».

Венгры? «Пьянчужки». «Гусары на волах». «Цыгане». «Конокрады». «Тухлый гуляш».

Румыны? «Кочубы». «Мамалыжники». «Альфонсы». «Мародеры». «Хабарники».

Словаки? «Вшивое племя». «Босые паломники».

Эти определения взяты мною из дневников и писем гитлеровцев.

Четыре «союзных» страны — Италия, Румыния, Венгрия, Югославия — это четыре страны, оккупированные немцами. В одном итальянском городе француз подал прошение: он хочет проехать во Францию, в оккупированную зону. Итальянский губернатор игриво ответил: «Зачем, мой друг? Вы ведь находитесь в оккупированной немцами зоне…»

Скверно жилось итальянцам под пятой чернорубашечников. Но немцы оказались еще хуже. И римляне острят: «При Муссолини все-таки было лучше…»

Немцы выкачали из Италии все продовольствие. Итальянцы, как известно, обожают макароны. Прежде они ели белые макароны из кубанки. Они быстро наворачивали на вилку макароны. А теперь макароны по карточкам. Навернешь разок на вилку, и тарелка пустая… Макароны теперь черные. Гитлер говорит итальянцам: «Отправляйтесь на Кубань — там растут макароны». Но итальянцы не любят воевать. Они предпочли бы сидеть у себя дома, работать и покупать муку. Как сказал один берсальер: «Лучше кубанка в Милане, чем пуля на Кубани…»

Но куда барин, туда и дворня. По приказу Гитлера Муссолини отправил на восток своих солдат. Газета «Пополо д'Италиа» пишет: «Итальянские солдаты уничтожат Российскую империю, состоящую из большевиков, киргизов, самоедов и хазар». Итальянские журналисты и прежде не отличались грамотностью, а на черных макаронах они, видимо, окончательно отупели. Что касается итальянских солдат, которые должны уничтожить хазарскую империю, те колеблются между двумя выходами: сдаться в плен или сбежать по дороге. В Бухаресте «исчезли» триста итальянских героев. Это первые жертвы итальянской армии в России…

Барин просчитался. Муссолини послал на Украину три итальянские дивизии. А Гитлеру пришлось послать в Италию двенадцать немецких дивизий — у себя дома итальянцы стали воинственными. Недавно в Риме, на вилле Боргезе, произошло настоящее сражение. Два немецких офицера были выведены из строя: их били кто палкой, кто кулаками…

Толстый Муссолини занимает на запятках первое место. Другим пришлось потесниться. Злится регент Хорти. Он всю жизнь кричал о «короне святого Стефана». И вот вместо короны — запятки…

Венгрия кормит гитлеровскую ораву. Сами венгры живут впроголодь. Хорти приходится держать огромную армию против… венгров. В одном Будапеште десятки тысяч полицейских, шпиков, четыре жандармских полка. Где же тут завоевывать Россию?

Позади, на запятках, дрожит генерал Антонеску. Этот боится раскрыть рот — в Бухаресте немецкий наместник Киллингер. Киллингер приказывает, Антонеску выполняет. На хороших вагонах написано «фюр официрен» — для немецких офицеров. Румынских офицеров туда не пускают. В лучшие гостиницы Бухареста вход румынам запрещен. Казино в Констанце отдали немцам под гараж. Немцы получили «в аренду» нефтяные промыслы, железные дороги, заводы. Они захватили все банки. Они вывозят в Германию продовольствие. До войны содержание немецкой армии обходилось румынам в четырнадцать миллиардов — это половина румынского бюджета. Теперь румыны должны платить дань Гитлеру не только деньгами — кровью.

Каждый день сотни румынских солдат сдаются в плен. Напрасно румынские генералы стращают своих подчиненных. Напрасно сигуранца расстреляла на улицах города Яссы семьсот невинных — среди них женщин и подростков.

Что сказать о словацком президенте Тисо? В прекрасной стране, где слово «Россия» произносится всем народом благоговейно, сотня проходимцев, вроде Тука, Маха и компании, называет себя «правительством». Я знаю хорошо одного из них — словацкого Геббельса — директора пропаганды Тидо Гашпара. Это малоприметный литератор и высокоталантливый пьяница. Он не выходил из кабаков Братиславы. Лет десять тому назад ему пришла спьяна забавная мысль — выставить свою кандидатуру в парламент. Он раздобыл несколько тысяч крон и роздал их лакеям излюбленного им кабака и таперам десяти борделей. Он получил на выборах двадцать семь голосов: одиннадцать таперов, трое вышибал и тринадцать лакеев. Вот этот развеселый Тидо теперь предлагает словакам идти завоевывать Москву…

Едет барин. Дворня тихонько ворчит. Лакеи ссорятся между собой. Все эти прохвосты ненавидят друг друга. Хорти ворчит, что его обокрал Антонеску — поделили Трансильванию так, что Клуж оказался на самой границе, Антонеску обвиняет Хорти в разбое: помилуйте, венгры отхватили кусок румынской Трансильвании! Вдруг раздается вопль уголовника Павелича — только-только Гитлер установил «независимость» Хорватии, как Муссолини ворвался в эту «независимую» Хорватию и стал грабить. А Муссолини тоже в обиде — пять лет человек воюет, били его под Гвадалахарой, били на Эбро, били в Африке, били у Корчи, — словом, били повсюду, а ничего за побои не выдали… И рядом с ним скулит Тисо: венгры отобрали Кошицы!.. На запятках идет своя война.

Лакеи в душе ненавидят злого, маниакального барина. Но лакеи не устраивают революций. Лакеи тихонько плюют в спину, а когда барин поворачивается, услужливо сгибаются.

Я говорю о презренных людях — о Муссолини, Антонеску, Хорти, Тисо. Они заслоняют свои народы. Но народы — не лакеи. Народы, порабощенные немцами, умеют ненавидеть. Это — святая ненависть, и никогда мы не смешаем порабощенные гитлеровцами народы ни с их жалкими «правителями», ни с гитлеровской Германией.

Прекрасная Италия, страна, которую издавна любили русские — от Гоголя до Горького. Свободолюбивый итальянский народ, красные рубашки Гарибальди, край великих поэтов и художников. Можно ли смешать итальянский народ с лакеями Гитлера? История новой Италии началась с крика миланцев: «Вон немцев!» И скоро эти слова снова прокатятся от Альп до Калабрии.

Венгрия долго сражалась за свою свободу. Венгерские патриоты дрались против немецких насильников. Жива Венгрия Кошута. Жива Венгрия Петефи. Не могут гордые венгры стать ландскнехтами чванливых немецких пройдох и выскочек.

Русская кровь помогла некогда румынам освободиться от ига. Правящая клика держала хороший, трудолюбивый народ в темноте и в унижении. Но румынские крестьяне любят свою родину, свой язык. Они любят свободу. Шут Антонеску сказал Маниу: «Если Германия будет разбита, я застрелюсь». Лакей хочет театрально погибнуть вместе со своим барином. А румынский народ знает, что, когда Германия будет разбита, Румыния воскреснет.

Родная Словакия, край «будителей», край, где улицы носят имена Пушкина и Толстого; родина Кукучина, которого прозвали «словацким Гоголем»; страна радушных землепашцев и пастухов; страна чудесных писателей — Урбана, Илемницкого, Новомеского; пленная Словакия — она ждет часа, чтобы протянуть нам руку.

Неуютно на запятках у Гитлера. В страхе лакеи спрашивают: «Куда барин едет?» Геббельс отвечает: «Барин едет в Москву». Мелькают верстовые столбы, сожженные города и катакомбы — горы немецких трупов. А вот и убитые венгры. Вот мертвые румыны… Очередь за итальянцами… И Муссолини — он любит театральные изречения — шепчет полумертвому Хорти: «Барин едет не в Москву. Барин едет в могилу».

28 августа 1941 г.


28 августа 1941 года

<p>28 августа 1941 года</p>

Скуп язык военных сводок. Дважды в день страна узнает, что бои продолжаются на всем огромном фронте. Мы знаем, как тяжелы эти бои. Мы знаем, что немцы заняли ряд наших городов. Но мы не теряем бодрости. Слова, сказанные в первый день войны, — «победа будет за нами» — живы в сердце каждого советского гражданина.

Есть много симптомов, позволяющих нам с доверием ждать развязки. Сопротивление с каждым днем крепнет. Наша авиация на фронте начинает теснить немецкую. Наша артиллерия с первых дней войны показала свою силу. Повысилась насыщенность частей автоматическим оружием. В тылу врага растет партизанское движение. Противовоздушная оборона оградила Москву и Ленинград от варварского разрушения, задуманного гитлеровцами. На Смоленском направлении наши части ведут успешные контратаки. Нападение на Киев было дважды отбито, и враг отогнан от подступов к городу. На левом берегу Днепра наши части готовы отразить удар противника. Ленинград ощетинился, превратился в крепость, и, хотя враг еще далеко от его ворот, каждый ленинградец дышит суровым и живительным воздухом фронта. Потери германской армии исключительно велики. За два месяца немцы потеряли столько же, сколько за 1914–1915 годы. Их пугают зимние холода. А пока что зарядили дожди, а на проселочных дорогах в глине буксуют, вальсируют, падают немецкие машины. Немецкая мотопехота, пехота, которая не любит ходить пешком, может завязнуть…

Все это известно американцу из газетных телеграмм и обзоров. Я сегодня хочу указать на другой фактор — психологический, взглянуть на события глазами не стратега, но писателя.

Русский народ никогда не страдал национализмом. Нет ничего более далекого от русского сознания, чем национальное чванство, выразившее себя в песне «Дойчланд юбер аллее». Чужестранец не вызывал в нашей стране ненависти или презрения. Я думаю, что многие русские в годы мира даже не знали, насколько они привязаны к своей стране. Наш народ отличался миролюбием. Идея войны и ее атрибуты его мало увлекали. Тем поразительней патриотизм, родившийся в огне этого лета. Он лишен внешнего пафоса, он избегает больших слов, театральных жестов. В нем есть гордость.

Вчера я провел день с одним раненым пулеметчиком, Трегубовым. До войны он был веревочником, как его отец. Он любит свое ремесло, с удовлетворением говорит, что они в Смоленске вили самые лучшие веревки на экспорт. Голубые глаза, льняные волосы. В нем ясность, спокойствие. Он вышел из окружения и вынес свой пулемет. Возле Смоленска он защищал переправу через реку. Его жена и дочь были в Смоленске, он не знает, что с ними стало. К пулемету он относится любовно. Он мне сказал: «Я человек не злой, но когда я увидел, как гитлеровцы падают, — чуть не закричал от радости»…

Таких, как он, миллионы. Оборона родины — не лозунг, не фраза, это плотное, горячее чувство, связь человека с землей, с родителями, с детьми, с тысячами нежных воспоминаний, глубоких подробностей, о которых не расскажешь даже другу, но которые в ответственную минуту становятся самыми важными.

О врагах наш народ говорит: «немец», «фашист» — или даже еще короче: «он».

Несколько дней тому назад возле Смоленска к нашему командиру подошла крестьянка, старушка, говорит: «Товарищ командир, как мне — готовиться?» — «А куда тебе готовиться, бабушка?» — «Как куда? Если немец идет, я должна мой дом сжечь, удавить куриц…»

Когда-нибудь новый Толстой опишет эту старую крестьянку. Кто не знает, как привязаны крестьяне к своей избе, к своей корове!.. И вот они все бросают, жгут добро, чтобы оно не досталось врагу. В этой самоотверженности целого народа — залог победы.


Ложь

<p>Ложь</p>

Есть испанская песенка:

Одни поют, что знают. Другие знают, что поют.

Гитлер знает, что он поет. Немцы поют, что знают. Они воспитаны на «эрзацах». Они носят ботинки из трухи, носки из стекла, шляпы из целлюлозы. Они едят мед, сделанный из опилок, сахарин, пудинги, приготовленные из таблеток. Они больше не различают подделки. Они не отличают правды от лжи. У них луженые желудки, слепые глаза и пустое сердце.

Придя к власти, Гитлер стал истреблять правду. Он заявил:

«Путем умной и неустанной пропаганды можно заставить народ верить во что угодно, в то, что небо — ад, или в то, что самое несчастное существование — райское».

Гитлер перевыполнил программу: он заставил немцев поверить в то, что гитлеровский ад — райское существование.

В 1933 году Гитлер поручил доктору Геббельсу создать «министерство пропаганды». Геббельс из-за своего карликового роста любит все «колоссальное» — огромные кабинеты, грандиозные диваны, картины во всю стену. Геббельс начал фабриковать колоссальную ложь.

Рецепт был составлен самим Гитлером:

«Чем проще вздор, которым мы наполняем наш обман, чем больше он рассчитан на примитивные чувства, тем успешнее результаты».

Ложь изготовляется для внутреннего употребления и на экспорт, военная и гражданская.

При германской армии существуют особые «роты пропаганды» — «РК». Они напоминают химические батальоны, которым поручены ядовитые газы. Такие роты состоят из разных взводов. Имеется, например, взвод художников, которые должны, как гласит инструкция, «без всякого воображения, с помощью ручных мольбертов, показывать ничтожество врагов и вдохновенное лицо германского солдата». Взвод радистов передает различные военные шумы, как-то: разрыв снарядов или шум танков, прерываемые истерическими выкриками: «Мы снова победили! Вот идут неисчислимые колонны пленных!»

По словам инструкции, составляемой Геббельсом, «РК» должны заниматься «активной пропагандой», а именно: «путем распространения ложных и деморализующих сведений сломить волю противника к сопротивлению». Это относится к пропаганде среди врагов Гитлера. В самой Германии роты «РК», согласно той же инструкции, должны «монтировать факты, в случае необходимости видоизменяя их, чтобы поддержать настроение немецкого народа». Что значит «видоизменять факты, монтируя их»? Это значит попросту врать. Нужно врать врагам. Нужно врать и своим.

Во время войны с Францией немцы устраивали радиопередачи, выдавая свои станции за французские; передавали ложные военные сведения; сообщали женам французских солдат, будто их мужья убиты на фронте; находя тело убитого командира, уверяли, что он сдался в плен и «высказался за Гитлера».

Французам они говорили, что ненавидят англичан, англичанам — что ненавидят французов. В передачах для Америки они прикидывались культурными людьми, пацифистами, говорили о культе семьи, даже цитировали Байрона и Шелли. А в это время СС покрывали самок и жгли книги.

Немецкие журналисты — это чиновники министерства пропаганды. Даже в мирное время они носили форму и подчинялись военной дисциплине. Каждый день Геббельс придумывает, о чем врать. Это сообщается в циркулярной форме всем газетам с пометкой «совершенно секретно».

В министерстве существуют разные отделы. В одном описывают зверства, в другом подбирают данные этнографического порядка, в третьем изготовляют лубки о непомерной храбрости немцев. Все это ежедневно выдается населению Германии в неограниченных дозах.

Перед захватом Чехословакии Геббельс приказал своим журналистам приналечь на «чешские зверства». Работало восемьдесят шесть журналистов. Вдруг оказалось, что мирные, добродушные чехи насиловали немок и пытали немцев. А гитлеровцы тем временем, ворвавшись в Богемию и Моравию, убивали чехов. Потом понадобились «польские зверства». Наконец обер-погромщики заявили, что погромы устраивают… евреи. Черным по белому они напечатали: «Погромы, устроенные евреями в Бромберге, Львове и Белостоке».

Другие писаки, с дипломами докторской степени, устанавливают, что немцы владели всем миром и что все страны, по существу, заселены немцами.

Вот несколько открытий этих господ. Марсель и Лион были древними германскими колониями. Испания — страна германской расы. Шекспир был немцем. Коперник был немцем. Кирилл и Мефодий выросли на немецкой культуре. Киевское княжество находилось в германской орбите. Индия по крови связана с Германией.

Для изображения немецкого героизма требуется посредственный журналист и четверть шнапса. Мы узнаем, что один немецкий летчик сбил триста восемьдесят английских самолетов, что возле Скутари шесть немецких солдат уничтожили сербскую дивизию и что три немецких солдата окружили советский батальон.

Имеются в министерстве и другие секции. В одной из них изготовляют корреспонденции и фотографии, показывающие, как жители захваченных немцами стран радуются захватчикам. Описывают лирически: «В Париже женщины кидали нам розы…», «В Салониках женщины целовали офицеров, давали солдатам вино», «В Смоленске жители, увидев наши танки, плакали от радости». Фотографии трюкованные. Вот как приготовили фотографию «немцы в Париже»: по мостовой идут гитлеровские солдаты, а толпа на тротуарах взята с фотографии, сделанной до войны, — парад на Елисейских полях. Кто расскажет берлинцам, что в Салониках люди кидались в море, только чтобы убежать от немцев, что они вошли в брошенный жителями Париж, что в Смоленске они нашли пустой город?

Война против Советского Союза вдохновила Геббельса. Этот колченогий выродок с заячьей губой день и ночь врет — на конвейере. Вот образцы его творчества:

«Берлин, 27 июля. После вчерашней бомбардировки Москва горит. Уничтожены восемьсот домов. Кремль представляет собой дымящиеся развалины. Разрушен Могэс. В Москве нет больше электричества и трамвай не работает».

«Берлин, 8 августа. Москва опустела. Половина министерств уже выехала в Горький, другая половина будет отправлена в Нижний Новгород».

Знать, что Нижний — это тот же Горький? Его учили не географии, а вранью. Что касается немцев, они все проглотят… Да и как проверить, сидя в Берлине, стоит Москва на месте или не стоит?

Берлинские кумушки, сидя в бомбоубежищах (с неба падают то английские бомбы, то советские), подбадривают друг друга: «У нас есть новое оружие». Да, у них есть «новое оружие» — это ложь, безнаказанная, беспримерная, беспардонная.

Когда обманывают ребенка — обидно, хочется прогнать обманщика. Но немцы не детки, это великовозрастные детины с линотипами и автоматами. Почему их обманывают? Потому что они хотят быть обманутыми. Им страшна правда. Вожак «гитлеровской молодежи» Бальдур фон Ширах сказал: «Лучше германская ложь, чем человеческая правда». А один из его выкормышей, ефрейтор Штампе, записал в дневнике: «Сегодня передавали по радио, что три миллиона русских окружены и мы их через неделю всех перебьем. Может быть — вранье, но во всяком случае приятно слушать…»

Они выросли на лжи, это их материнское молоко. Они лгут подчиненным. Они лгут начальникам. Они лгут за границей. Они лгут у себя дома. Они не могут не лгать. Когда они подписывают договор о дружбе, они прикидывают, куда бы кинуть бомбу. Когда они говорят о культуре, это значит, что через час они будут грабить, а через два вешать.

Спорить с ними? — Штыками. Опровергать их ложь? — Пулями.

29 августа 1941 г.


Война нервов

<p>Война нервов</p>

Во время первой мировой войны я был на Западном фронте. Я видел, как немцы штурмовали форты Вердена. Они шли рядами под огонь и падали. Вслед шли другие. Земля была покрыта немецкими трупами. Но каждый день новые полки шли в атаку. Они казались непоколебимыми. А потом настал день, и они не вышли из окопов. Они сидели как мертвые: их нервы не выдержали.

Это было осенью 1918 года — они перечисляли свои победы: «Мы в Брюсселе, мы в Белграде, мы в Бухаресте, мы в Киеве». И вдруг повернули с фронта домой: победители превратились в дезертиров. Главнокомандующий германской армией послал к союзникам парламентариев: он молил о перемирии.

Поразительна легкость, с которой немцы переходят от упоения к отчаянию, от самодовольства к самоуничижению, от педантизма к анархии. Все знают, что немцы аккуратны. Эта аккуратность доходит до безумия. В берлинских квартирах я видел на сахарнице надпись: «сахар», на выключателе указание «свет — вверх» (это у себя в комнате!). Когда немец путешествует, он везет зонтик в футляре, и на футляре написано «зонтик». Но от фанатичного порядка он легко переходит к полному беспорядку. В захваченных странах немцы ведут себя, как дикари: ломают, жгут, режут племенных коров, рубят плодовые деревья.

Как-то в Берлине была демонстрация гитлеровцев — года за два до воцарения Гитлера. Полиция разгоняла демонстрантов. Это происходило в парке. Убегая от полицейских, гитлеровцы бежали по дорожкам — они боялись помять газон: за это полагалось три марки штрафа. А теперь они с увлечением вытоптали пол-Европы.

Прошлым летом в Берлине я видел забавную сцену. Автомобилей в городе почти не было за отсутствием бензина. На людном перекрестке стояла толпа пешеходов. Мостовые были идеально пусты, но люди глядели на красный диск светофора и, как завороженные, не двигались. И вот этим сверхдисциплинированным немцам их командиры вынуждены ежедневно напоминать: нельзя напиваться до бесчувствия, нельзя терять в лесу пулеметы, как булавки, нельзя скидывать бомбы в болото, когда их приказано скидывать на город.

Они начали войну против нас с истерических восторгов. Они каждый день «уничтожали» Красную Армию. Они каждый день «ликвидировали» советскую авиацию. Нельзя было понять, как можно в третий или в четвертый раз «уничтожить» авиацию, которая уже была «уничтожена» за неделю до того. По радио они прерывали военные сводки кошачьими концертами: били в барабаны, дули в трубы, мяукали «гейль», пускали хлопушки. Теперь их дикторы меланхолически говорят: «Сопротивление красных растет».

На убитом ефрейторе Рузаме нашли три письма: он не успел их отправить. Первое письмо помечено 31 июля. В нем чувствуются первые сомнения:

«Прошло уже шесть недель, как мы находимся в чужой стране. Войну на востоке мы представляли себе иначе. Мы знали, что русские будут драться, но никто не предполагал, что они будут так отчаянно драться. Мы принимали участие в боях в районе Орши. Надеемся увидеть скоро русскую столицу. Тогда эта ужасная война кончится…»

Прошла всего неделя, и 5 августа ефрейтор пишет:

«У нас одно желание — скорее бы кончилась эта ужасная война! Если Москва падет, русские увидят безнадежность своего состояния. Но я думаю, что лучше было бы не начинать этой войны. Во всяком случае, то, что мы пережили в России, нельзя сравнить с Францией и Польшей. Здесь в любой день можно потерять жизнь…»

Прошел еще один день. Ефрейтор не потерял тогда свою жизнь. Он сел за письмо 6 августа. Но, видно, день был с переживаниями. Может быть, ефрейтор ознакомился с нашей артиллерией — ее немцы как-то особенно не любят. Во всяком случае, 6 августа он написал коротко:

«Вы интересуетесь, когда мы наконец-то будем в Москве. Теперь это дело затягивается — русские обороняются отчаянно».

Дело действительно «затягивается». Другой ефрейтор, Херберт, пишет брату: «Я могу тебе только сказать, что стоит больших нервов ездить по русским дорогам — отовсюду стреляют». Нервы гитлеровцев начинают пошаливать.

За семь дней ефрейтор Рузам скис. Мы должны глядеть на географическую карту. Мы должны глядеть и на календарь. Каждый день приближает гитлеровских неврастеников к развязке. Они придумали «войну нервов». Не они ее выиграют.

4 сентября 1941 г.


Василиск

<p>Василиск</p>

Наши летчики везут немцам гостинцы. Иногда они берут не бомбы, а листовки. В листовках мы говорим немецкому народу: погляди, чем ты был и чем ты стал. Ты был народом Канта и Гете, Маркса и Гейне. Ты стал солдатом шулера Геббельса, бандита Геринга, сутенера Хорста Весселя. Ты был усидчивым тружеником и философом. Ты стал кочевником и убийцей. До Гитлера ты строил больницы и школы, заводы и музеи. С Гитлером ты разрушил заводы и музеи. С Гитлером ты разрушил Роттердам и Варшаву, Орлеан и Белград.

Тебе лгут, и ты лжешь: ты повторяешь ложь твоих господ. Тебе дают клейкую жижу из опилок и говорят, что это — мед. Ты морщишься, но ешь. Тебе разрешают случаться, как племенному быку, и говорят, что это — любовь. Ты работаешь и ты умираешь ради магнатов Рура, ради прусских помещиков, ради банды хапунов. Тебя уверяют, что это — «социализм». Ты самодовольно пыхтишь и повторяешь на всех перекрестках Европы: «Я национал-социалист».

Спроси господ Феглера и Круппа, сколько они заработали на войне. Химический трест «16» с начала войны увеличил выпуск акций на сорок три миллиона. Трест «AEG» увеличил свой капитал на сорок миллионов. Два миллиона убитых или покалеченных немцев — с каждого убитого, с каждого покалеченного акционеры «IG» или «AEG» получили по двадцать марок чистоганом. Спроси Геринга, сколько он заработал на народном горе. Он не ответит. Но финансовый инспектор Бразилии ответил за него: у Геринга в бразильском банке миллион двести пятьдесят тысяч долларов. Ты думаешь, что ты воевал во Франции, чтобы освободить эльзасцев? Нет, ты воевал потому, что концерну Рехлинга нужны были заводы и копи Франции. Ты думаешь, что ты захватил Чехословакию, чтобы спасти судетов? Нет, «Германскому» и «Дрезденскому» банкам захотелось присвоить банки Чехословакии.

Каждый день в Германии умирают от голода дети. Картофельная кожура стала основой питания. Работницам снятся булки. Они не смеют и во сне мечтать о масле. Но каждый день магнаты Круппа переводят в Бразилию и Аргентину награбленные миллионы. Роскошно живут Круппы и Феглеры. Геринг тратит на своих охотничьих собак сотни тысяч марок. Его кобели едят лучше, чем немецкие рабочие. Ты называешь это «социализмом»? Глупец, ты повторяешь чужую ложь. Ты был народом-диалектиком. Ты стал солдатом-попугаем.

У немецких помещиков огромные поместья. На них работают тысячи батраков. Фельдмаршал фон Браухич называет себя скромно «хуторянином». У этого хуторянина три тысячи га пахотной земли. Его батраки едят пустую похлебку и спят в нетопленых бараках. Таков «социализм» Гитлера.

Немецкие капиталисты хотят овладеть нефтью Баку, пшеницей Украины, нашим марганцем, нашей сталью, нашим лесом. Они говорят себе: это — «крестовый поход». Значок свастики, похожий на спину паука, они называют «крестом», разбойный набег — «крестовым походом». Они лгут, и они научили тебя лгать. Им нужна бакинская нефть. Твоим офицерам хочется получить по сто га нашего чернозема или должность гаулейтера в России: они воюют, чтобы грабить. Да и ты к нам пришел с мешком для добычи. Стыдно читать письма немецких женщин. Все они просят своих мужей прислать им меховые манто, чулки или украинское сало. Они стали соучастницами гигантского грабежа. Ты говоришь после этого о рыцарстве гитлеровской Германии? Лучше молчи!

Ты говоришь о «новом порядке» в Европе? Спроси, что думают о тебе французы и поляки, норвежцы и сербы. Тебя повсюду ненавидят. Ты стал пугалом народов.

Ты говоришь о культуре, но ты погрузил свою страну, а потом захваченную тобой Европу в ночь. Ты воскресил пытки средневековья. Ты несешь народам кнут и виселицу.

Ты не хочешь знать, кто ты. Но ты должен это знать. Ты должен понять, что ты слышишь ложь, говоришь ложь, ешь ложь и ложью дышишь. Сосчитай, сколько твоих знакомых уже убито в России. Пока ты еще можешь их сосчитать. Потом тебе придется считать уцелевших. Кто автор братских могил на полях Белоруссии и Украины? Твои господа. Посмотри — кругом тебя развалины. Что стало с Кельном? с Гамбургом? с Дюссельдорфом? Как выглядит главная улица Берлина — Унтер ден Линден? Если ты не научился понимать человеческие слова, слушай язык фугасок. Почему разрушаются немецкие города? Потому что Гитлер — это война, потому что Гитлер послал своих летчиков на Лондон и на Ковентри, на Москву и на Ленинград. Ты получаешь за разрушенные дома. Ты получаешь за пролитую кровь. Ты получил до сих пор только задаток. Но ты получишь все сполна.

Вот что говорят наши листовки немецким солдатам.

В древности люди считали, что существует мифический зверь василиск. По описанию Плиния, василиск — ужасен. Когда он глядит на траву, трава вянет. Когда он заползает в лес, умирают птицы. Глаза василиска несут смерть. Но Плиний говорит, что есть средство против василиска: подвести его к зеркалу: гад не может выдержать своего собственного вида и околевает.

Фашизм — это василиск. Он несет смерть. Он не хочет взглянуть на самого себя. Германия боится зеркала: она завешивает его балаганным тряпьем. Она предпочитает портреты чужих предков. Но мы ее загоним к зеркалу. Мы заставим немецких фашистов взглянуть на самих себя. Тогда они сдохнут, как василиск.

Кидайте бомбы, товарищи летчики! Кидайте и листовки… Гитлеровцы не уйдут от фугасок. Они не уйдут и от зеркала.

19 сентября 1941 г.


Пауки в банке

<p>Пауки в банке</p>

Солдат Рудольф Ланге немецкого мотополка был образцовым гитлеровцем. Найденный на его трупе дневник — это автопортрет фашиста. Дневник начинается за десять дней до войны. У Ланге болит нога. Он жалуется: «Пальцы распухли. Унтер-офицер Функе и ефрейтор Барч травят меня, считают, что я симулирую. Но я еще доберусь до этих подлецов!» 19 июня гитлеровцам сообщают, что предстоит набег на русскую землю — в перспективе жареные куры и Железные кресты. Нога все еще болит, но Ланге боится опоздать на грабеж: «Наш фельдфебель позвал меня и сказал, что я должен остаться из-за ноги. Остаться! Ни за что!»

Еще войны нет. Еще они стоят в польском городе Модлине, но у Рудольфа боевой зуд. Он пишет: «Прибыл с товарищами по оружию в грязное гнездо, теперь, во всяком случае, принадлежащее Германии. Приятнее всего было бы расстрелять этот сброд. Я никогда не думал, что могут существовать такие истощенные субъекты. Когда видишь поляков, охота берет потянуть за курок. Ну, погодите, мы еще до вас доберемся!»

19 июня вечером лейтенант Биндер читает солдатам воззвание фюрера. Ланге в восторге. Он пишет: «В приказе нашего дивизионного командира говорится, что цель похода — Москва! Ура! Настроение у нас задорное. Над слезами мы смеемся».

22 июня Ланге пишет: «Большое разочарование. Мы представляли себе наступление иначе». Откуда этот минорный тон? Ланге объясняет: «Мы увидели могилы первых немецких солдат».

На следующий день вояка беседует с Вилли. Он пишет: «Этот разговор меня поразил. Необходимо распространить политическое просвещение даже с применением насильственных мер». После этого следует непосредственно: «Проходя через местечко, я принял участие вместе с Вальтером в очистке магазинов. Захватили кое-что в машину».

26 июня у Рудольфа приятный день. «Противник прячется в необозримых лесах и ведет оттуда партизанскую войну. Привели пойманных партизан. По отношению к ним не может быть пощады. Партизан заставили выкопать для себя могилу. Мы равнодушно проехали мимо и поставили наши машины на кладбище. Проклятая немецкая гуманность здесь не у места. Я должен развить эту мысль перед всеми во взводе. Мне отвечают: «Будет еще много боев. Тебе это надоест по горло».

Итак, день был прекрасный: Ланге насладился зрелищем белорусских крестьян, которые копали себе могилу. Ночь несколько огорчила Рудольфа. Унтер-офицер Кравинкель, Герд Фюрст и Леппаш хотели, чтобы Ланге чистил пулемет. А Ланге хотелось спать. После чего унтер-офицер Кравинкель «нарочно наступил на больную ногу» Ланге. Рудольф взвыл и записал: «Этот инцидент характерен для нашего взвода. Здесь дело не в нападках, которым я подвергался, а в том, что командование, организация и, к сожалению, даже товарищи — свиньи. Величайшие свиньи! При свисте пуль все теряют свои маски, и у каждого в глазах ярко светится эгоизм. Неспособность офицеров настоять на своем привела к тому, что наш взвод, еще недавно стоявший на высоте, превратился в разнузданную и ни на что не годную толпу. Недостает духа, который спаял бы нас воедино. Местность становится все более опасной. О приличном сне в машине не приходится думать. Один наступает на другого, и все ругаются».

Ланге попадает в Барановичи. До него прошла немецкая мотоколонна. Он пишет: «Жутко выглядит разоренный город». Потом он отмечает, что по дороге из Мира в Столбцы они видят только развалины. Ланге философствует: «Мы не ощущали никакого сострадания, но лишь колоссальную волю к уничтожению. У меня руки чесались пострелять из моего пистолета по толпе. Скоро придут СС и выкурят всех. Мы боремся за величие Германии. Немцы не могут общаться с этими азиатами, русскими, кавказцами, монголами».

Ланге находится во взводе, составленном из отборных головорезов, но он меланхолично замечает: «Мне больно, что мое воодушевление не находит себе отклика у товарищей. Напрасно я задаю себе вопрос: зачем же они добровольно записались в боевую часть?»

Эти гитлеровские «добровольцы» не чересчур храбры. Ланге пишет: «Когда я, переутомленный, наконец-то заснул, меня снова разбудили товарищи, боящиеся партизан и напуганные выстрелами. Возбуждение в машине достигло апогея, когда Герд стал меня дразнить. Экельман был на часах, его охватывал ужас при каждом шорохе».

Несется машина по дороге. В ней сидят гитлеровцы. Они дрожат от страха. Они боятся сосен и берез. И они грызутся друг с другом: пауки в банке.

Утешился Рудольф Ланге в местечке Круско: «Сначала у меня не было охоты идти за добычей, но, кончив бульварный роман, я тоже начал обыскивать покинутые дома. Двери мы взламывали ломами и топорами. Мы дошли до околицы деревни — я держал все время оружие наготове. Я собрал по три яйца с каждого дома».

И вот наступает то, о чем так мечтал бравый Ланге, — первый бой. Ланге вначале замечает: «Питание стало скудным.

Вдруг зажужжали русские самолеты». На следующий день: «Лейтенант Лодтнер отказался наступать — наступление отправило бы всех нас в райскую обитель и не имело никаких шансов на успех. Противник оказывает упорное сопротивление».

Наконец Ланге пишет: «Я должен сказать, что наш взвод не выдержал поставленного испытания. Час назад я не сказал бы этого, но теперь все ясно. Плохой сон в течение последних недель, скудная еда, старая рознь в нашем взводе и непривычное напряжение нервов привели к развалу взвода. Мы думали, что мы сможем подъехать к объекту на машине, внезапно атаковать врага, получить Железный крест и уехать. А случилось иначе… Но не моя задача укреплять в роте политические установки, любовь к фюреру и воодушевление».

Еще недавно Рудольф Ланге считал, что укреплять любовь к фюреру именно его задача. Но вот прошло всего двадцать дней, и взвод развалился. Лейтенант Лодтнер собирает солдат и грозит им полевым судом. Ланге уверяет, что виноват во всем Экельман, который струсил. Экельман обвиняет Ланге. Унтер-офицер Кравинкель обвиняет обоих. А лейтенант Лодтнер — всех. 19 июня, узнав о предстоящем походе, Ланге писал: «Боже, благодарю тебя, что ты создал меня немцем!» 12 июля Ланге скулит: «Все потеряно, зачем я родился?..» Нечего сказать, герой! Человеконенавистники. Пауки в банке.

20 сентября 1941 г.


23 сентября 1941 года

<p>23 сентября 1941 года</p>

Немцы наступают на Ленинград. Пушкин переходит из рук в руки. Идут бои на побережье залива, на берегу Невы, в пригородах Ленинграда.

Немцы несут большие потери. На старшем ефрейторе Габеле нашли неотправленное письмо: «Россия. На пути в Петербург. Ночью заморозки. Нет ни шинелей, ни одеял. Я сказал бы, что мы замерзнем, если бы верил, что мы переживем огонь русских…»

Немцы пытаются устрашить Ленинград воздушными бомбардировками: по пяти, по восьми в день. Предписание Ленинградского совета, расклеенное сегодня на стенах города, предлагает ресторанам, парикмахерским, баням и другим коммунальным заведениями не прерывать работы при воздушных тревогах.

Вчера три бомбы упали в Неву. Мальчишки ловили оглушенную рыбу. Слышны морские орудия. Осень наступила до срока. Холодно, моросит. Повсюду баррикады, рвы. Вокруг города, несмотря на сильный артиллерийский огонь неприятеля, ленинградцы строят укрепления.

Ополченцы сражаются рядом с красноармейцами. В отряде Кировского завода шесть друзей как бы символизируют братство народов: русский Ерунов, белорус Лешко, начальник цеха эстонец Гмино, слесарь еврей Окунь, бригадир украинец Голенко, поляк Вексель.

Академик Банков продолжает работать над металлургическим исследованием. Композитор Шостакович заканчивает Седьмую симфонию.

А вздыбленные кони из бронзы как будто прислушиваются к близящимся раскатам орудий.


Жизнь и смерть

<p>Жизнь и смерть</p>

Адъютант генерала Гудериана, лейтенант Горбах, был убит в боях возле Погара. В кармане лейтенанта нашли неотправленное письмо. Рядом с пустым бахвальством («через десять дней мы сомкнем кольцо вокруг Москвы в Туле») в письме имеются ценные признания. Лейтенант пишет:

«Вы спрашиваете, какого я мнения о русских. Могу только сказать, что их поведение во время боя непостижимо. Не говоря о настойчивости и хитрости, самое примечательное у них — это невероятное упрямство. Я сам видел, как они не двигались с места под сильнейшим артиллерийским огнем. Брешь тотчас заполнялась новыми рядами. Эта звучит неправдоподобно, но я это видел часто своими глазами. Это — продукт большевистского воспитания и большевистского мировоззрения. Жизнь отдельного человека для них ничто, они ее презирают…»

Немецкий лейтенант прав, говоря о беспримерной храбрости наших людей, об их священной стойкости, которую он именует «упрямством». Но не дано гудериановскому адъютанту понять душу наших людей. Он смеет рассуждать о человеке! Да в его Германии нет людей, там только машины, автоматы, роботы. А наши бойцы — живые люди. Один не похож на другого. Позади у каждого своя молодость, свое тепло, своя любовь. Но всех нас вяжет в одно любовь к свободе, привязанность к родине, чувство человеческого достоинства. Мы знаем, что такое настоящая жизнь, жизнь во весь рост, жизнь в полный голос. Эта жизнь настолько прекрасна, что ради нее каждый боец готов отдать свою жизнь.

Против нас идут кавалеры черепа. От них веет могильным тленом. И вот один из этих служителей смерти говорит, что мы презираем жизнь. Слепец, он видел, как русские идут в бой, он видел, как русские не боятся огня, и он не понял одного: не жизнь мы презираем — смерть. И, если будет нужно, каждый из нас примет смерть ради жизни, ради счастья наших детей, ради чести нашей земли.

В суровые дни испытаний, глядя смерти в глаза, мы присягаем на верность живой жизни.

23 сентября 1941 г.


Каннибалы с погонами

<p>Каннибалы с погонами</p>

Генерал Кюблер, командир 49-го горно-армейского корпуса германской армии, прославил себя варварским разгромом Винницы. Теперь генерал предстал перед нами в новом свете. Этот гуманист рассуждает о том, что надлежит делать с советскими ранеными, попавшими в немецкие руки. Генерал выражается сухо и абстрактно:

«Медицинская помощь раненым русским пленным оказывается только при условии, если в наличии имеются в достаточном количестве лекарства и перевязочные средства, с учетом своих собственных потребностей на дальнейшее время и возможности подвоза санитарного имущества. Запрещается перевозить русских раненых к перевязочным пунктам в машинах санитарных частей».

Приказ достаточно ясен. Ты хочешь перевязать русского? Стоп! У нас перевязок заготовлено всего на три месяца, нужно их беречь для своих. Русские обойдутся и без перевязок. Ты собирался везти раненых на грузовике? Ни в коем случае. Горючее нам нужно для другого. А русские могут умирать и здесь.

Каннибалы с генеральскими погонами, они не едят человечины, нет, они едят кур, а потом пишут приказы об умерщвлении раненых. Они смеют помечать свои госпитали знаком красного креста. Не краснея, они говорят о женевской конвенции. Но захваченных раненых они присуждают к медленной смерти: пусть их расклюют птицы, пусть их загрызут собаки… Практичные немцы берегут свою бязь — она им пригодится, чтобы перевязывать искалеченных гитлеровцев в 1942 году. Да и бязь не их, бязь краденая и лекарства краденые. Но краденый хлороформ они прячут, как золото, — раненый пленный для них не человек.

Пусть прочтут все бойцы приказ людоеда Кюблера. Пусть они еще сильней стиснут зубы. Мы припомним все, когда настанет час расплаты. Мы не забудем о наших товарищах, оставленных без помощи гитлеровскими «санитарами» — мясниками — иначе их не назовешь.

Пусть прочтут приказ людоеда наши санитары и носильщики. Об их мужестве говорят советские матери и советские жены. Кто не унесет раненого товарища от палачей? Спасти товарища — это спасти себя. Спасти товарища — это спасти родину.

24 сентября 1941 г.


25 сентября 1941 года

<p>25 сентября 1941 года</p>

Я родился в Киеве на Горбатой улице. Ее тогда звали Институтской. Неистребима привязанность человека к тому месту, где он родился. Я прежде редко вспоминал о Киеве.

Теперь он перед моими глазами: сады над Днепром, крутые улицы, липы, веселая толпа на Крещатике.

Киев звали «матерью русских городов». Это — колыбель нашей культуры. Когда предки гитлеровцев еще бродили в лесах, кутаясь в звериные шкуры, по всему миру гремела слава Киева. В Киеве родились понятия права. В Киеве расцвело изумительное искусство — язык Эллады дошел до славян, его не смогла исказить Византия. Теперь гитлеровские выскочки, самозванцы топчут древние камни. По городу Ярослава Мудрого шатаются пьяные эсэсовцы. В школах Киева стоят жеребцы-ефрейторы. В музеях Киева кутят погромщики.

Светлый пышный Киев издавна манил дикарей. Его много раз разоряли. Его жгли. Он воскресал. Давно забыты имена его случайных поработителей, но бессмертно имя Киева.

Здесь были кровью скреплены судьба Украины и судьба России. И теперь горе украинского народа — горе всех советских людей. В избах Сибири и в саклях Кавказа женщины с тоской думают о городе-красавце.

Я был в Киеве этой весной. Я не узнал родного города. На окраинах выросли новые кварталы. Липки стали одним цветущим садом. В университете дети пастухов сжимали циркуль и колбы — перед ними открывался мир, как открываются поля, когда смотришь вниз с крутого берега Днепра.

Настанет день, и мы узнаем горькую эпопею защитников Киева. Каждый камень будет памятником героям. Ополченцы сражались рядом с красноармейцами, и до последней минуты летели в немецкие танки гранаты, бутылки с горючим. В самом сердце Киева, на углу Крещатика и улицы Шевченко, гранаты впились в немецкую колонну. Настанет день, и мы узнаем, как много сделали для защиты родины защитники Киева. Мы скажем тогда: они проиграли сражение, но они помогли народу выиграть войну.

В 1918 году немцы тоже гарцевали по Крещатику. Их офицеры вешали непокорных и обжирались в паштетных. Вскоре им пришлось убраться восвояси. Я помню, как они убегали по Бибиковскому бульвару. Они унесли свои кости. Их дети, которые снова пришли в Киев, не унесут и костей.

«Отомстим за Киев», — говорят защитники Ленинграда и Одессы, бойцы у Смоленска, у Новгорода, у Херсона. Ревет осенний ветер. Редеют русские леса. Редеют и немецкие дивизии.

Немцы в Киеве — эта мысль нестерпима. Мы отплатим им за это до конца… Как птица Феникс, Киев восстанет из пепла. Горе кормит ненависть. Ненависть крепит надежду.


Пожаловал барин…

<p>Пожаловал барин…</p>

Некоторые думали, что немцы привезут с собой русских помещиков. Плохо они знают гитлеровскую породу: герр хапун не то что краденой земли, он даже краденой булавки никому не отдаст. В русскую деревню Отрадное пожаловал барин — граф Кермер. Об этом нас известил приказ 38-го немецкого мотоциклетного батальона 18-й дивизии. В приказе сказано:

«На основании приказа верховного командующего армией я постановляю, что выполнение указанных мероприятий в подчиненной мне области должно быть обеспечено находящимися в данной области войсками.

Сельскохозяйственными офицерами назначаются:

Лейтенант Маттерн (мотоциклетный батальон) — его ведению подлежат селения Мелехово, Кузьмичино, Митнево, Клевцы.

Лейтенант граф Кермер (разведывательная группа 18-й дивизии) — его ведению подлежат селения Тимошино, Отрадное.

Сельскохозяйственные офицеры устанавливают связь с доверенными старостами, которым указывают, какие работы должны быть немедленно выполнены. Чрезвычайно важно, чтобы урожай был собран без остатка и чтобы были проведены осенние посевы.

Указания о поставках и выдаче хлеба последуют позднее.

Колхозы сохраняются как хозяйства. Стремлению крестьян к разделу земли должен быть дан отпор. Крестьян следует поучать, разъяснив им, что колхозная система, как большевистская, отменяется. Однако на земле бывших колхозов будет вестись крупное хозяйство. Ничего другого не может быть. Каждый крестьянин обязан работать на общем дворе. За свою работу он будет получать через известные промежутки времени сельскохозяйственные продукты или плату.

Для поддержки сельскохозяйственных офицеров коменданты селений назначают особо подходящих унтер-офицеров, которые осуществляют непосредственный надзор за работами и докладывают сельскохозяйственному офицеру об успехах в работе или о случаях саботажа, нежелания работать и т. д. На доверенного старосту должна быть возложена ответственность за проведение всех работ. Его нужно всемерно поддерживать против его односельчан.

Кунерт».

Лейтенант Маттерн и граф Кермер — вот новое столбовое дворянство: им раздают русские угодья. Они получат не только русский чернозем, но и русских крепостных. В 1861 году в России, под давлением народа, было уничтожено крепостное право. В 1941 году Гитлер его восстанавливает. Унтер-офицеры («особо подходящие») с плетками будут следить за ходом работ. «А через известные промежутки времени» граф Кермер будет швырять своим крепостным вершки от картошки и корешки от пшеницы. Для нерадивых — порка на конюшне. Для девушек — графская постель. Для недовольных — гитлеровская виселица.

Барин пожаловал к нам: repp граф Кермер. Хорошо бы устроить социалистическое соревнование — кто первый уложит этого сиятельного разбойника.

26 сентября 1941 г.


Киев

<p>Киев</p>

На войне нужно уметь переносить горе. Горе питает сердце, как горючее — мотор. Горе разжигает ненависть. Гнусные чужеземцы захватили Киев. Это — горе каждого из нас. Это — горе всего советского народа.

Его звали «матерью русских городов». Он был колыбелью нашей культуры. Когда предки гитлеровцев еще бродили в лесах, кутаясь в звериные шкуры, по всему миру гремела слава Киева. В Киеве родились понятия права и справедливости. В Киеве расцвело изумительное искусство, славянская Эллада. Берлинские выскочки, самозванцы топчут сейчас древние камни. По городу Ярослава Мудрого шатаются пьяные эсэсовцы. В школах Киева стоят жеребцы-ефрейторы. В музеях Киева бесчинствуют погромщики Гитлера.

Киев был светлым и пышным — он издавна манил к себе голодных дикарей. Его много раз разоряли. Его жгли. Он воскресал из пепла. Давно забыты имена его случайных поработителей, но бессмертно имя Киева.

Здесь кровью были скреплены судьба России и судьба Украины: истоки одной реки, корни одного леса. И теперь горе украинского народа — горе всех советских людей. В избах Сибири и в саклях Кавказа женщины с тоской думают о городе-красавце.

Мы помним героев Киевского арсенала — это были первые бои за свободу. Бури революции освежили Киев. Я был там этой весной. Я не узнал родного города. На окраинах выросли новые кварталы. Липки стали одним цветущим садом. В университете дети пастухов сжимали циркуль и колбу — перед ними раскрывался мир, как раскрываются поля, когда смотришь вниз с крутого берега Днепра.

Настанет день, и мы узнаем изумительную эпопею защитников Киева. Каждый камень будет памятником героям. Ополченцы сражались рядом с красноармейцами, и до последней минуты в немецкие танки летели гранаты, бутылки с горючим. Подступы города залиты вражеской кровью. В самом сердце Киева, на углу Крещатика и улицы Шевченко, гранаты впились в немецкую колонну. Настанет день, и мы узнаем, как много сделали для защиты родины защитники Киева. Мы скажем тогда: они потеряли сражения, но они помогли народу выиграть войну.

Сожмем крепче зубы. Немцы в Киеве — эта мысль кормит нашу ненависть. Мы будем за многое мстить, мы отомстим им и за Киев. В восемнадцатом году они тоже гарцевали по Крещатику. Их офицеры тогда вешали непокорных и обжирались в паштетных. Вскоре им пришлось убраться восвояси. Я помню, как они убегали по Бибиковскому бульвару. Тогда они унесли свои кости. Их дети не унесут и костей.

Отомстим за Киев, думают защитники Одессы. И вот гибнут вражеские дивизии, кочующие возле Южной Пальмиры. Отомстим за Киев, повторяют отважные ленинградцы. И вот гремят морские орудия, идут в штыки кировцы, враг истекает кровью. Отомстим за Киев, твердят бойцы у Новгорода, у Смоленска, у Херсона. И падают сраженные насильники. Ревет осенний ветер. Редеют русские леса. Редеют и немецкие дивизии.

Когда убивают любимого командира, с сухими глазами идут в бой бойцы: отплатить врагу. Когда гитлеровцы сжигают дом, колхозники берут топоры и уходят в лес: отплатить врагу. Они осквернили Киев. Мы отплатим им за это — до конца, чтобы дети их детей суеверно дрожали при одном имени — «Киев».

Мы освободим Киев. Вражеская кровь смоет вражеский след. Как птица древних Феникс, Киев восстанет из пепла, молодой и прекрасный. Горе кормит ненависть. Ненависть крепит надежду. Сомкнем ряды. Нам есть за что драться: за Родину, за наш Киев.

27 сентября 1941 г.


(Советским детям)

<p>(Советским детям)</p>

Советские дети временно занятых немцами районов!

Настали суровые дни. Теперь не до игр. Я говорю с вами, как со взрослыми. Будьте сильными, дети!

Германия напала на нас внезапно, она долго готовилась к разбойному набегу. Она собрала большие силы. Ей удалось занять наши западные области. Но немцы заплатили за это дорогой ценой — их лучшие дивизии перебиты.

Война — дело трудное и сложное. Приходится иногда отдавать врагу города и села. Тяжело было нашим бойцам оставлять Минск, Смоленск, Киев, Харьков, но армия должна думать об одном: как одержать последнюю победу.

С каждым днем немцы слабеют, с каждым днем растет наша сила. С дальних окраин нашей необъятной родины идут на запад все новые и новые дивизии. Мощные заводы Урала и Сибири изготовляют каждый день все новые и новые самолеты, танки, орудия. Мы одержим последнюю победу. Мы прогоним гитлеровцев. Ребята, не падайте духом! Мы вернемся.

Вы росли для хорошей, свободной жизни, и вы увидите хорошую, свободную жизнь. За ваше счастье сражаются ваши отцы и старшие братья. Будьте достойны их!

Гитлеровцы хотят вас обмануть. Они хотят вырастить из вас рабов. Не верьте ни одному их слову. Знайте, что каждый фашист — лжец.

Они вам скажут, что они выиграли войну, — не верьте. Это ложь. Более двух лет Гитлер воюет. Он захватил много чужих стран, но победы он не добился. Он говорил, что займет скоро Лондон. Это было прошлым летом. Англичане ответили: «Попробуйте, мы вас ждем. Рыбы в море вас тоже ждут». Немцы испугались. Они начали бомбить Лондон, бомбили днем и ночью. Но англичане не сдались. Тогда, обезумев, гитлеровцы бросились на нас.

Каждый день английские летчики бомбят Западную Германию, уничтожают заводы, порты, мосты. Теперь наши летчики бомбят Восточную Германию. А Берлин бомбят то советские, то английские летчики: скидывают на гитлеровское гнездо огромные бомбы. Мы уже встретились с англичанами в немецком небе. Скоро мы с ними встретимся на немецкой земле.

Против немцев флот Великобритании. Германия окружена. У немцев мало бензина, мало каучука, мало меди. У них мало хлеба, они живут впроголодь. Вы видели, как они накидываются на еду, — это голодные крысы.

Против гитлеровцев Америка. Там гигантские заводы работают круглые сутки — изготовляют самолеты и вооружение для Англии и для Советского Союза. На море немцев не видно — они боятся высунуть нос из портов. Транспорты идут свободно из Америки в английские и советские порты.

Против немецких фашистов вся Европа. Я был в Париже, когда туда пришли гитлеровские бандиты, я видел, как их ненавидят французы. Их ненавидят и другие порабощенные народы: чехи, поляки, югославы, бельгийцы, голландцы, норвежцы, греки. Вот сколько у немцев врагов. Повсюду в захваченных странах сражаются партизаны, нападают на немецкие посты, спускают с откосов эшелоны. Крестьяне уничтожают хлеб и скот, чтобы не досталось добро насильникам. Рабочие ломают станки, изготовляют негодные моторы.

Против гитлеровской Германии наша Красная Армия и весь наш великий народ. Вот уже около шести миллионов гитлеровцев убито или искалечено на нашей земле. Много тысяч немецких самолетов сбито. А сколько уничтожено немецких танков! Наша артиллерия хорошо работает — немцы очень ее не любят, они еще пробуют наступать, но они уже чувствуют, что их песенка спета.

Они говорят, что разрушили Москву. Я пишу это в Москве. Из моего окна видна улица — идут трамваи, троллейбусы. Открыты все магазины. Работают кино и театры. Много раз немецкие самолеты пробовали прорваться к Москве. Их встречают наши истребители, наши зенитки. Сотни бомб немцы покидали вокруг Москвы на леса, на болота. В Москве они разрушили десятки домов. Но москвичей этим не запугаешь. Наша столица живет кипучей жизнью.

Вы видели, что несут гитлеровцы нашему народу. Они чванливы, они гордятся тем, что они немцы. Они презирают другие народы. Они хотят быть первыми, взять палку и командовать. Я был у них в Берлине во время войны. Они одичали. У них теперь нет ни писателей, ни настоящих театров. Они сожгли лучшие книги. Это дикари. Они жестокие люди. Гитлер сказал прямо, что человеку лучше жить без совести. Так они и живут. Это бессовестные люди. Грабят другие страны, повсюду разрушают города, библиотеки, больницы, школы. Своих детей они растят для одного: для солдатского ремесла. Для них дети — это пушечное мясо. Но история не может повернуть вспять. Не может человечество вернуться к дикарским временам. Скоро уже наша армия и народы всего мира уничтожат этих бешеных волков.

Не верьте ни одному гитлеровскому слову. Если с вами говорят немцы или люди, которые продались немцам, знайте, что они врут, не верьте их листкам, они написаны русскими буквами, но писала их немецкая рука.

Русские дети, помните, что вы — русские. Не быть вам под немцами.

Украинские дети, помните, что вы — украинцы, не быть вам под немцами.

Белорусские дети, помните, что вы — белорусы, не быть вам под немцами.

Еврейские дети, помните, что вы — евреи, не быть вам под немцами.

Советские дети! Помните, что вы — граждане великого и свободного государства. Не быть вам под Гитлером.

Будьте стойкими, ребята! На вас с надеждой и с гордостью смотрит наша необъятная родина. Вы оказались на опасном посту. Когда мы вернемся, мы прославим вашу отвагу.

Ваши отцы, ваши братья сражаются за освобождение родины. Одни — в рядах Красной Армии, другие — в партизанских отрядах. Ребята, помните, что они сражаются за вас, не отрекайтесь от них! Не отрекайтесь от родины! Стыдите трусов! Поддерживайте слабых! Помогайте сильным!

Мы знаем о героических подвигах детей в захваченных немцами областях. Мы помним их имена. Мы видим, что часто дети дают пример взрослым.

Когда мы победим, перед вами раскроются все двери.

Вы будете писателями, или летчиками, или актерами — кто кем захочет. Счастливой жизнью заживет наш народ. Для этого нужно победить.

Кто верит в победу, тот помогает победе. Мы от вас отрезаны — между нами немецкие штыки, но слушайте: вот ветер подул с востока, вот пролетел над вами советский самолет — это родина шлет вам привет. Мы вас помним, мы в вас верим.

Мужайтесь, дорогие ребята! Будьте верными друзьями! Мы вернемся!

(Сентябрь — октябрь 1941 г.)


Де Голль

<p>Де Голль</p>

Прошлым летом я сидел в пустом, мертвом Париже перед радиоприемником. Из Бордо передавали старческое бормотание Петэна и суетливый лай Лаваля — первый вор Франции, как всегда, хапал и, как всегда, говорил о благородстве. Десять миллионов беженцев метались по вытоптанным полям. Агонизировала брошенная всеми французская армия.

Я слушал смутный гул радио. С улицы доносился топот: это по древним улицам Парижа бродили табуны гитлеровцев. И вдруг донесся мужественный голос:

«Я, генерал де Голль, призываю всех французов продолжать сопротивление. Летчики, ко мне! Ко мне, моряки! Ко мне, молодая Франция! Дряхлый маршал подписал позорное перемирие. Франция его не подписала. Франция продолжает войну, и Франция победит».

Полковник де Голль первым во Франции понял роль авиации и танков. Он написал две книги о современных методах войны. Он требовал реорганизации французской армии.

Старые генералы считали его безумцем. Линия Мажино была тем песком, в который зарывали головы страусы французского генштаба. Почтенные генералы жили славой прошлого. Они смеялись над словами полковника де Голля.

В роковой май 1940 года полковник де Голль показал себя храбрым солдатом. Он организовал третью танковую бригаду и двинул ее навстречу врагу. Неделю спустя, когда началась Фландрская битва, де Голль требовал, чтобы его послали к Амьену. Капитулянты сделали все, чтобы потерять битву. Они держали в тылу танки и орудия.

Настал час развязки. Де Голль вместе со всеми французскими патриотами требовал одного: «Отпор, отпор и еще раз отпор!» Он говорил: «Мы можем воевать за Луарой, за Гаронной, в Африке. Мы переживем страшные годы, но мы спасем Францию». Он говорил это людям, которые хотели спасти не Францию, но свои карманы. Старый мундир маршала прикрыл вора Лаваля. Французское правительство капитулировало. И тогда раздался голос из Лондона: «Франция умерла. Да здравствует Франция!»

В Париже после оккупации города немцами находился адмирал Мюзелье. Он знал, что важные документы могут попасть в руки врага. Он проник в министерство. Он обошел штабы. Он сжег все. Потом он добрался до Лондона и сказал де Голлю: «Генерал, я с вами». С де Голлем пошел честный и умный генерал Катру. С де Голлем оказались тысячи командиров и десятки тысяч солдат. Родилась армия Свободной Франции.

Эта армия показала себя достойной великих традиций. Живы дети героев Марны и Вердена. Они храбро сражались в пустынях Африки. Имя оазиса Мурзук останется славным в военной истории Франции.

Что значит горсточка храбрецов, скажут скептики. Де Голль был один. Теперь вокруг него армия — с самолетами, с танками. Мы знаем, как горсточка храбрецов во главе с Гарибальди освободила Италию.

Радиостанция де Голля семь раз в день несет порабощенной Франции слова гнева и надежды. Когда де Голль объявил «час молчания», все улицы Франции опустели. Когда де Голль сказал о букве «V», все стены Франции покрылись символом надежды. Когда де Голль сказал, что близится час решительной схватки, чаще забились сердца во Франции.

Студентов собрали по аудиториям, прочли им послание маршала Петэна — о покорности, о долге, о традициях. Студенты дружно ответили: «Vive de Gaulle!»

В конце сентября во Францию прибыл из Германии поезд с военнопленными: Гитлер решил побаловать маршала Петэна — он отпустил несколько тысяч рабов. Маршал Петэн приказал встретить военнопленных с цветами и с музыкой. Когда поезд остановился на Тулузском вокзале, из вагонов понесся один крик: «Vive de Gaulle!»

Париж клокочет. Впереди гордость Франции — парижские рабочие. Гитлер и его французские лакеи расстреливают патриотов, режут им головы. Девяносто тысяч французских патриотов — в парижских тюрьмах. Каждый день судьи выносят смертные приговоры. Рабочий Катла, коммунист, депутат парламента, герой первой войны, гильотинирован за то, что не предал Францию. Свободомыслящие и католики, демократы и коммунисты, рабочие и студенты, женщины и подростки — вся Франция клокочет.

На стенах Парижа немцы расклеили объявление: они обещают каждому доносчику тридцать тысяч франков. Тридцать сребреников… Но все иуды уже пристроены как штатные доносчики — в Виши с Петэном или в Париже с Лавалем. Добровольных доносчиков не нашлось.

Германский генерал фон Штюльпнагель, наглый убийца с моноклем в глазу, торжественно хоронил немецкого офицера, застреленного на парижской улице. Тогда в двух кварталах Парижа снова заговорили револьверы — еще два насильника свалились замертво.

Плывут от берегов Бретани рыбацкие лодки с юношами — это подкрепление де Голлю. На заводах Ситроена и Рено рабочие ломают станки — это саперы де Голля. В окрестностях Лилля рабочие расправляются с немецкими шпионами — это разведка де Голля. Кипит народная Франция — это тыл де Голля и это его фронт.

Когда Гитлер напал на Советский Союз, де Голль сказал, что он восхищен мужеством русских. Радиостанция де Голля передала «Марсельезу» в исполнении хора Красной Армии: русские пели великую песню. Это не только гимн Свободной Франции, это и французский гимн свободе. Его нельзя слушать без волнения. Он создан героями, которые пошли против тиранов. С ним побеждали французы полтораста лет тому назад, с ним победит Франция де Голля.

9 октября 1941 г.


В суровый час

<p>В суровый час</p>

Настал час простых чувств и простых слов. Гитлер бросил в бой все свои силы. Он не считает потерь. Он торопится. Немецкие танки давят немецких раненых. Враг прорвался к Орлу. Враг грозит каждому из нас.

Мы знаем, что враг силен. Это — сила машины. Он навалился на нас своим железным брюхом. Мы не тешим себя иллюзиями. Но мы знаем также, что враг изнурен, что он измучен двадцатью пятью месяцами войны, что в его тылу голод, что в его дивизиях бреши, что в его сердце тревога. Мы знаем, почему он торопится: он не может ждать.

Он в страхе смотрит на океан: оттуда идет снаряжение для нас и для Англии. Он в страхе смотрит на Америку: дымятся трубы заводов. Он в страхе смотрит на календарь: зима на носу. Он не хочет зимовать в наших лесах. Немцы, взятые в последние дни, говорят: «Нам сказали, что, если мы дойдем до Москвы, нас отпустят по домам». Их ведут на смерть, соблазняя миром. Им говорили прежде: «Вперед! Я вам обещаю хлеб и сало». Теперь им говорят: «Вперед! Если вас не убьют, я обещаю вам жизнь».

Мы должны выстоять. Сейчас решается судьба России. Судьба всей нашей страны. Судьба каждого из нас. Судьба наших детей.

Гитлер как-то сказал Раушнингу. «Мне все равно, кто правит Россией — цари или большевики. Русские остаются нашими врагами». Да, эти разбойники не думают об идеях, о программах. Для них Россия — колония, страна сырья, непочатый край, питомник рабов, которые должны работать на немцев.

Они хотят уничтожить Россию, разбить ее на «протектораты», на «генерал-губернаторства», которыми будут заведовать пруссаки или баварцы. «Из России можно нашинковать двадцать немецких гау», — писала их газета «Франкфуртер цейтунг».

В этот суровый час Красная Армия защищает нашу родину. Если немцы победят, не быть России.

Они не могут победить. Велика наша страна. Еще необъятней наше сердце. Оно многое вмещает. Оно пережило столько горя, столько радости, русское сердце! Мы выстоим: мы крепче сердцем. Мы знаем, за что воюем: за право дышать. Мы знаем, за что терпим: за наших детей. Мы знаем, за что стоим: за Россию, за родину.

10 октября 1941 г.


10 октября 1941 года

<p>10 октября 1941 года</p>

Москва — город моего детства. Я хорошо помню Москву прошлого века. Я вырос в тихом Хамовническом переулке. Зимой он был загроможден сугробами. Летом из палисадника выглядывала душистая сирень. В соседнем доме жил старик. Когда он проходил сутулясь, городовой на углу переулка подозрительно хмурился. А студенты и рабочие часто заходили в наш переулок, пели «Марсельезу», что-то кричали перед соседним домом: они приветствовали Льва Толстого. Это была сонная, деревянная уютная Москва с извозчиками, с чайными, с садами.

Я помню баррикады в 1905 году — я был мальчишкой, я помогал — таскал мешки… Я помню бои в семнадцатом. Все это мне кажется далекой стариной.

Москва менялась с каждым годом. Вырастали новые кварталы. Зимой снег жгли, как покойника. Автомобиль сменил санки. Обозначились новые площади. Дома переезжали, как люди, улицы путешествовали. Город казался гигантской стройкой. Его заселяла молодежь, и только воробьи казались мне старожилами, сверстниками моего детства.

Я знал Москву в горе и в счастье, в лени и в лихорадке. Она сохранила свою душу — не дома, не уклад жизни, но особую повадку, речь с развалкой, добродушие, мечтательность, пестроту. Она не похожа ни на один город. Прежде говорили о ней «огромная деревня». Я скажу «маленький материк» — отдельный, особый мир.

Вот узнала Москва еще одно испытание. За нее теперь идут страшные бои. Если пройти по московским улицам, ничего не заметишь: они выглядят, как всегда. Те же переполненные трамваи и троллейбусы, те же театральные афиши на стенах, те же женщины с кошелками. Но лица стали другими: глаза печальней и строже, реже улыбки. Есть старая поговорка: «Москва слезам не верит». Москва верит только делу — не словам, не жестам, даже не слезам.

В первые недели войны Москва многого не понимала. Тогда были слезы на глазах. Тогда были женщины, которые суетились, куда-то тащили узелки с добром, тогда были тревожные вопросы. Не то теперь: Москва, как многие люди, может волноваться перед опасностью. Но когда опасность настает, Москва становится спокойной.

Вчера я был на военном заводе. Я видел почерневшие от усталости лица: работают сколько могут. По нескольку суток не уходят с завода. Каждая женщина понимает, что она сражается, как ее муж или брат у Вязьмы сражается за Москву. Она знает, что именно она изготовляет. Чуть усмехаясь, говорит: «Для фашиста…» Это не жестокость, это скрытая и потому вдвойне страстная любовь: защитить Москву. Когда над кварталом, где находится завод, стоит жужжание моторов, когда грохот станков покрывают зенитки и тот свист, который стал языком, понятным в Москве, как в Лондоне, — ни на одну минуту не останавливается работа. Я спросил одну работницу, сколько она спит, она глухо ответила: «Грех теперь спать. Я что же — сплю, а они — на фронте?..» От работы отрываются только для военных занятий. Как друга, рассматривают пулемет — доверчиво, внимательно, ласково.

Вчера в институте керамики, как всегда, шли занятия: девушки рисовали на фарфоре цветы. Вдруг одна встала: «Нужно учиться кидать гранаты, бутылки с горючим…» Ее все поддержали. Милая курносая Галя говорит мне: «Каждая из нас, если до того дойдет, убьет хоть одного фашиста». Это не бахвальство. Каждый человек волен выбирать судьбу. Москва, как Галя, свою судьбу выбрала: если ей будет суждено, она встретит смерть с одной мыслью — убить врага.

Актеры Камерного театра разбирают станковый пулемет, а два часа спустя гримируются, играют, повторяют торжественные монологи. Студентки литературного факультета, влюбленные в Ронсара или в Шелли, роют противотанковые рвы. Все это без патетических слов, без криков, без жестов. Героизм Москвы на вид будничен. Москва любила яркие хламиды — для масленицы, для театра, для праздника. Она веселилась в звонкой одежде рыцаря. Она идет навстречу смертельной опасности в шинели защитного цвета.

Сколько испытаний для женских сердец: от утра, когда ждет старуха мать почтальона — у нее четверо на фронте, до вечера, когда молодая мать, прижимая к себе младенца, прислушивается к голосам зениток. Москва всегда представлялась русским женщиной. За Москву, за мать, за жену сейчас сражаются люди от Орла до Гжатска… И женщина Москва подает бойцу боеприпасы, готовая, если придется, схватить ружье и пойти в бой.

Врагу не найти своей, второй Москвы: Москва одна. Я видел, как читали подросткам статью Ленина из «Правды» 1919 года «Москва в опасности». Они слушали угрюмо, потом загудели: «На фронт!» А в это время в московских церквах служили молебны за защитников Москвы, и старушки несли в фонд обороны обручальные кольца и нательные кресты.

Врагу не вызвать паники. Я слышал, как немцы по радио говорили: «Удирают красноармейцы, комиссары, жители». Это мечта Берлина. А Москва молчит. Она опровергает ложь немцев молчанием, выдержкой, суровым трудом. Идут на фронт новые дивизии. Везут боеприпасы. И город, древний город, моя Москва, учится новому делу: стрелять или кидать гранаты. И каждый день на фронтах, не только под Вязьмой, на далеких фронтах — у Мурманска, в Крыму — слышится голос диктора: «Слушай, фронт! Говорит Москва». Это коротко и полно значения. Пушкин писал: «Москва… как много в этом звуке для сердца русского слилось!» Не только под Вязьмой, от Мурманска до Севастополя миллионы людей сражаются за Москву.

Люди столпились, молча читают сводку. Все понимают: настали суровые дни. Что будет с Москвой?..

Сейчас мне рассказали о судьбе связиста Печонкина. Он был на наблюдательном пункте возле Гжатска, продолжал работать. Израсходовав все патроны и гранаты, он передал по проводу: «Работать дольше нет возможности. Немцы напирают со всех сторон. Иду врукопашную. Живым не сдамся».


Выстоять!

<p>Выстоять!</p>

Немцы хотят нас разъесть своей ложью. Они говорят колхозникам: «Мы не против вас, мы против рабочих». Они говорят рабочим: «Мы не против вас, мы против интеллигентов». На самом деле им все равно, кто ты — рабочий, колхозник, интеллигент, русский, украинец, грузин, еврей: они против всех нас. Они хотят завоевать нашу землю. Они хотят взять наше добро. Половину людей они хотят уничтожить. Другую половину обратить в рабство.

Они говорят: «Мы против советского строя». Ложь. Им все равно, какой у нас строй. Им нужно нас ограбить. Во Франции была республика. Немцы были тогда против республики. В Югославии была монархия, немцы были против монархии. В Польше было правое правительство, немцы были против правых, в Норвегии было левое правительство, они были против левых.

Они говорят: «Мы против коммунистов». Ложь. Они против всех граждан нашей страны. Они только за своих шпионов. Все честные люди для них враги. Кого они сейчас расстреливают в Чехословакии? Коммунистов? Нет, генералов, рабочих, крестьян, учителей, левых и правых. Они сажают в тюрьмы католических священников Франции, Бельгии, Словении. Они пытают православных священников Сербии. Может быть, для них аббаты и священники тоже «коммунисты»?

Они говорят: «Мы против евреев». Ложь. У них есть свои евреи, которых они жалуют. У таких евреев в паспорте две буквы — «W. J.» — «ценный еврей». В Югославии немцы объявили, что «низшая раса» — сербы. В Польше они обратили в рабство поляков. Они говорят, что французы «низшая раса — полунегры». Русских они называют «монгольскими выродками». Они ненавидят все народы, кроме немцев. Они презирают все расы, кроме немецкой.

Они говорят, что они дадут крестьянам землю. Ложь. Для крестьян у них одна земля — на могилу. У кого в Германии земля? У герцога Кобург-Гота десять тысяч га, у герцога Фридрих-Ангальт двадцать девять тысяч га, у графа фон Арним Мускау двадцать шесть тысяч га, у маршала Геринга двадцать тысяч га. Эти герцоги, графы, бароны решили прикарманить русскую землю.

Немцы вводят в захваченных областях крепостное право. Колхозы они превратили в «предприятия германской армии», машинно-тракторные станции объявлены собственностью германского государства. Колхозники обязаны работать на «общинных дворах» под надсмотром немецких офицеров.

Они говорят, что они несут рабочим «социализм». Ложь. Кто правит Германией? Капиталисты. Круппы. Феглеры. На одного маршала Геринга работает шестьсот тысяч рабочих. Немецкие капиталисты хотят забрать нашу нефть, наш уголь, нашу сталь, наш марганец, наш лес. Рабочие будут работать на них и есть помои. Немецкий медицинский журнал недавно разъяснил, что мясо «чрезвычайно вредно для славянской расы», поэтому немцы, заботясь о спасении всех рас, переведут славян на вегетарианский режим. Котлеты будут есть Геринги — им полезны котлеты с картошкой. Кожуру от картошки они выдадут русским рабочим.

Они говорят, что они несут интеллигенции культуру. Жалкие выродки, они смеют говорить о культуре, нам, стране Пушкина и Толстого, Менделеева и Павлова, Мусоргского и Бородина. Они заставили французских писателей продавать на улицах орехи. Они заставили чешских профессоров убирать немецкие конюшни. Они заставили голландских музыкантов чистить сапоги немецким ефрейторам. Они уничтожают культуру. Они ищут русских ученых, русских врачей, русских инженеров, чтобы послать их на «трудовые работы»: убирать в Германии выгребные ямы.

Они говорят, что они чтут мораль. Это развратники, мужеложцы, скотоложцы. Они хватают русских девушек и тащат их в публичные дома, выдают их своей солдатне, они их насилуют, заражают сифилисом.

Они говорят, что они исповедуют религию. Но они поклоняются языческому богу Вотану. Они вешают священников. У них написано на бляхах «С нами бог». Но этими бляхами они бьют по лицу агонизирующих пленных.

Они говорят, что они сторонники национальной культуры. О культуре они ничего не слыхали. Культура для них — это автоматические ручки и безопасные бритвы. Автоматическими ручками они записывают, сколько девушек они изнасиловали. Безопасными бритвами они бреются. А потом опасными бритвами отрезают носы, уши и груди у своих жертв. Они призывают фламандцев резать валлонцев, они призывают хорват резать сербов, они призывают украинцев резать русских. А потом они режут фламандцев, хорват и украинцев. Они заставляют норвежцев говорить по-немецки. Они заставляют чехов писать по-немецки. Они заставляют поляков перед смертью хрипеть по-немецки. Они уничтожают национальную культуру. Они требуют, чтобы все народы отреклись от своей культуры. Они хотят, чтобы была только одна нация: немцы. Остальные пусть лижут камень и глотают пыль.

Они не сотрут нас силой. Они не возьмут нас и хитростью. Каждый советский боец знает, за что он идет в бой. Колхозник дерется за землю дедов. Рабочий — за труд, за свое государство. Интеллигент сражается за нашу культуру, за книги, за право мыслить, творить, совершенствовать мир. Юноши сражаются за чистоту любви, за русских девушек. Отцы за счастье детей и за честь матери. Подростки за то, что перед ними. Старики за то, что они сделали. Русские за Пушкина, за Волгу, за березы. Украинцы за Шевченко, за хаты, за вишни. Грузины за Руставели, за горы, за виноградники. Все народы — за одно — за родину.

Враг наступает. Враг грозит Москве. У нас должна быть одна только мысль — выстоять. Они наступают, потому что им хочется грабить и разорять. Мы обороняемся, потому что мы хотим жить. Жить, как люди, а не как немецкие скоты. С востока идут подкрепления. Разгружают пароходы с военным снаряжением: из Англии, из Америки. Каждый день горы трупов отмечают путь Гитлера. Мы должны выстоять. Октябрь сорок первого года наши потомки вспомнят как месяц борьбы и гордости. Гитлеру не уничтожить Россию! Россия была, есть и будет.

12 октября 1941 г.


25 октября 1941 года

<p>25 октября 1941 года</p>

Еще недавно я ехал по Можайскому шоссе. Голубоглазая девочка пасла гусей и пела взрослую песню о чужой любви. Тускло посвечивали купола Можайска. Теперь там немцы.

Теперь там говорят наши орудия, они говорят о ярости мирного народа, который защищает Москву.

Еще недавно я писал в моей комнате. Надо мной висел пейзаж Марке — Париж, Сена. В окне, золотая и розовая, виднелась Москва. Этой комнаты больше нет. Моя корреспонденция не ушла вовремя, она устарела. Я пишу теперь новую. Пишущая машинка стоит на ящике.

Большая беда стряслась над миром. Я знал это давно: в августе 1939 года, когда беспечный летний Париж вдруг загудел, как развороченный улей. Каждому народу, каждому человеку суждено в этой беде потерять уют, добро, счастье. Мы многое потеряли. Мы сохранили одно: надежду.

Надевая солдатскую шинель, человек оставляет теплую, косматую, сложную жизнь. Все, что его волновало вчера, становится призрачным. Неужто он еще недавно думал, возле какой стены поставить диван, собирал гравюры или трубки? Россия теперь в солдатской шинели. Она трясется на грузовиках, шагает по дорогам, громыхает на телегах, спит в блиндажах и в теплушках. Она ничего не жалеет.

Взорван Днепрогэс, взорваны прекрасные заводы, мосты, плотины, вражеские бомбы сожгли Новгород, они терзают изумительные дворцы Ленинграда, они ранят нежное сердце Москвы. Миллионы людей остались без крова. Ради права дышать мы отказались от самого дорогого — каждый из нас и все мы, народ.

На восток идут длинные составы: станки и поэты, дети и архивы, лаборатории и актеры, наркоматы и телескопы. В 1914 году французское правительство было в Бордо, а парижские такси спешили навстречу марнской победе. В ноябре 1936 года правительство испанской республики уехало из Мадрида в Валенсию. Я пережил горечь этого поспешного отъезда. Но армия тогда удержала Мадрид. Она держала его и потом, два года, под бомбами и под снарядами. Не сила взяла Мадрид — измена. Москва теперь превратилась в военный лагерь: она освобождена от гражданской ответственности. Она может защищаться, как крепость. Она получила высокое право: рисковать собой. В этом значение последних событий.

Я видел защитников Москвы. Они хорошо дерутся… Земля становится вязкой, когда позади Москва, — трудно отступить на шаг. Враг напрягает все силы. За последние дни он кинул в Можайск и в Калинин новые дивизии: из Бретани, из Бордо, из Голландии. Каждый день Москва отбивает массированные налеты немецкой авиации. Много домов разрушено.

На юге немцы подходят к Ростову. Они мечтают прорваться на Кавказ. В эти солнечные дни поздней осени Гитлер торопится. И тихо-тихо в Европе. Только чешские герои и пятьдесят нантских заложников пали на бранном поле рядом с защитниками Москвы…

Я пережил исход из Парижа. Тогда из Франции уходила душа. Отчаянье французской армии, горе десяти миллионов беженцев могли бы родить сопротивление. Они родили равнодушие и старческий лепет Петэна. Неужели Гитлер надеется найти в России Лаваля? Вздорная мечта. У нас есть злые старички, у нас нет Петэнов. И воры у нас есть, но нет у нас Лавалей. Россия, вспугнутая с места, Россия, пошедшая по дорогам, страшнее России оседлой. Горе нашего народа обратится на врага.

Я ничего не хочу прикрашивать. Русские никогда не отличались аккуратностью и методичностью немцев. Но вот в эти грозные часы наши скорее бесшабашные, скорее беспечные люди сжимаются, закаляются.

Я с неделю глядел на разные города, станции, дороги. Наши железнодорожники показали себя героями: сотни поездов под бомбардировкой врага вывезли из столицы все, что нужно было везти. За Волгой, на Урале уже работают эвакуированные заводы. Ночью устанавливают машины. Рабочие зачастую спят в морозных теплушках и, отогревшись у костра, начинают работу. В десятках авиашкол учатся юноши — через несколько месяцев они станут на место погибших. В глубоком тылу формируются новые армии.

Народ понял, что эта война надолго, что нельзя ее мерить месяцами, что впереди годы испытаний. Народ помрачнел, но не поддался. Он готов к пещерной жизни, к кочевью, к самым страшным лишениям. Война сейчас меняет свою природу: из политической схватки, из боев, за которыми мерещилась близкая развязка, она становится воистину отечественной, длинной, как жизнь, эпопеей народа, судьбой каждого, судьбой поколения. Впервые встало перед всеми, что дело идет о судьбе России на многие века. «Долго будем воевать, — говорят солдаты, уходя на запад, — очень долго». И в этих горьких словах наша надежда.

Нельзя оккупировать Россию. Этого не было и не будет. Не только потому, что далеко от Можайска до Байкала. Россия всегда засасывала врагов. Русский обычно беззлобен, гостеприимен, но он умеет быть злым. Он умеет мстить, и в месть он вносит смекалку, даже хозяйственность. Мы знаем, что гитлеровцев теперь убивают под Москвой. Но они знают и другое: их убивают в Киеве, в Минске, в тысячах деревень. Слов нет, Гудериан хорошо маневрирует, но как усмирять крестьян от Новгорода до Мелитополя? Германская армия ничего не завоевывает: она только продвигается из города в город. У нее десятки, сотни фронтов.

Россия особая страна, трудно ее понять на Кайзердамме или на Вильгельмштрассе. Россия может от всего отказаться. Люди привыкли у нас к суровой жизни. Может быть, за границей Магнитогорск и выглядел как картинка. На самом деле он был тяжелой войной. Неудачи нас не обескураживают. Издавна наши полководцы учились и росли на неудачах. Издавна наш народ закалялся в бедствиях. Вероятно, мы сумеем исправить наши недостатки. Но и со всеми нашими недостатками мы выстоим и отобьемся. Тому порукой не только история России, но и защита Москвы.

Уэллс недавно написал: «Мы слишком мало помогаем вам». Мне хочется ответить: «Нет. Вы, может быть, слишком мало помогаете себе».

А наша личная судьба?.. Может быть, врагу удастся глубже врезаться в нашу страну. Мы готовы и к этому. Мы перестали жить эфемерным счетом — от утренней сводки до вечерней. Мы перевели дыхание на другой счет. Мы глядим навстречу трудным годам. Фраза «Победа будет за нами» еще четыре месяца тому назад была газетной фразой. Она превратилась теперь в гул русских лесов, в вой русских метелей, в голос русской земли.


Мы выстоим!

<p>Мы выстоим!</p>

Еще недавно я ехал по Можайскому шоссе. Голубоглазая девочка пасла гусей и пела взрослую песню о чужой любви. Там теперь говорят орудия. Они говорят о ярости мирного народа, который защищает Москву.

Еще недавно я писал в моей комнате. Над моим столом висел пейзаж Марке: Париж, Сена. В окно, золотая, розовая, виднелась Москва. Этой комнаты больше нет: ее снесла немецкая фугаска. Я пишу эти строки впопыхах: пишущая машинка на ящике.

Большая беда стряслась над миром. Я понял это в августе 1939 года, когда беспечный Париж вдруг загудел, как развороченный улей. Каждому народу, каждому честному человеку суждено в этой беде потерять уют, добро, покой. Мы многое потеряли, мы сохранили надежду.

Надевая солдатскую шинель, человек оставляет теплую, сложную жизнь. Все, что его волновало вчера, становится призрачным. Неужели он вчера гадал, какой покрышкой обить кресло, или горевал о разбитой чашке? Россия теперь в солдатской шинели. Она трясется на грузовиках, шагает по дорогам, громыхает на телегах, спит в блиндажах и теплушках. Здесь не о чем жалеть! Погиб Днепрогэс, взорваны прекрасные заводы, мосты, плотины. Вражеские бомбы зажгли древний Новгород. Они терзают изумительные дворцы Ленинграда. Они ранят нежное тело красавицы Москвы. Миллионы людей остались без крова. Ради права дышать мы отказались от самого дорогого, каждый из нас и все мы, народ.

Москва теперь превратилась в военный лагерь. Она может защищаться, как крепость. Она получила высокое право рисковать собой. Я видел защитников Москвы. Они хорошо дерутся. Земля становится вязкой, когда позади тебя Москва, нельзя отступить хотя бы на шаг. Враг торопится. Он шлет новые дивизии. Он говорит каждый день: «Завтра Москва будет немецкой». Но Москва хочет быть русской.

Что ищет Гитлер, врезаясь в тайники нашей страны? Может быть, он надеется на капитуляцию? У нас есть злые старики, у нас нет петэнов, и воры у нас есть, но нет у нас лавалей.

Россия, прошедшая по дорогам, вдвойне страшнее России оседлой. Горе нашего народа обратится на врага.

Я ничего не хочу приукрашивать. Русский никогда не отличался методичностью немцев. Но вот в эти грозные часы люди, порой бесшабашные, порой рыхлые, сжимаются, твердеют. Наши железнодорожники показали себя героями: под бомбами они вывозили из городов заводы и склады. За Волгой, на Урале уже работают эвакуированные цехи. Ночью устанавливают машины. Рабочие зачастую спят в морозных теплушках и, отогревшись у костра, начинают работу. В авиашколах учатся юноши, но через несколько месяцев они заменят погибших героев. В глубоком тылу формируется новая мощная армия. Народ понял, что эта война — надолго, что впереди годы испытаний. Народ помрачнел, но не поддался. Он готов к кочевью, к пещерной жизни, к самым страшным лишениям. Война сейчас меняет свою природу, она становится длинной, как жизнь, она становится эпопеей народа. Теперь все поняли, что дело идет о судьбе России — быть России или не быть. «Долго будем воевать», — говорят красноармейцы, уходя на запад. И в этих горьких словах — большое мужество, надежда.

Нельзя оккупировать Россию, этого не было и не будет. Россия всегда засасывала врагов. Русский обычно беззлобен, гостеприимен. Но он умеет быть злым. Он умеет мстить, и в месть он вносит смекалку, даже хозяйственность. Мы знаем, что немцев теперь убивают под Москвой, но немцы знают, что их убивают и за Киевом. Слов нет, Гудериан умеет маневрировать, но и ему не усмирить крестьян от Новгорода до Таганрога. Германская армия продвигается вперед, но позади она оставляет десятки, сотни фронтов.

Россия — особая страна. Трудно ее понять на Вильгельмштрассе. Россия может от всего отказаться. Люди у нас привыкли к суровой жизни. Может быть, за границей стройка Магнитки и выглядела, как картинка, на самом деле она была тяжелой войной. Неудачи нас не обескураживают. Издавна русские учились на неудачах. Издавна русские закалялись в бедствиях. Вероятно, мы сможем исправить наши недостатки. Но и со всеми нашими недостатками мы выстоим, отобьемся. Тому порукой история России. Тому порукой и защита Москвы.

Может быть, врагу удастся еще глубже врезаться в нашу страну. Мы готовы и к этому. Мы не сдадимся. Мы перестали жить по минутной стрелке, от утренней сводки до вечерней, мы перевели дыхание на другой счет. Мы смело глядим вперед: там горе и там победа. Мы выстоим — это шум русских лесов, это вой русских метелей, это голос русской земли.

28 октября 1941 г.


1 ноября 1941 года

<p>1 ноября 1941 года</p>

Я привык к беженцам. Уже не первый год Европа кочует. На вокзалах северной России сидят люди. Они из теплой Украины. Где-то далеко их хаты, вишенники. Они спасли подушку и чайник. У них пустые, как бы невидящие глаза. Они похожи на беженцев из Малаги или из Альмерии. Из Москвы уехал старый профессор. Он растерянно моргает близорукими глазами. Зачем-то он привез электрический утюг жены — утюг бросился ему в глаза. А его работы погибли. Я видал таких же профессоров на берегу Луары…

Теперь я увидел новых беженцев: закочевали станки, заводы. Я видел их в пути. Они ночевали на узловых станциях. Вчера я побывал на новоселье. В нескольких десятках километров от города в пустоши работает большой завод. Там изготовляют авиапулеметы и приборы для сбрасывания бомб. Этот завод не построен здесь, он сюда приехал, это завод-беженец.

Еще недавно здесь была мастерская телег, старых русских телег, связанных со степью, с грязью, с медлительной жизнью захолустья. В кузнице под открытым небом горели печи петровских времен. Построили крыши, залили землю асфальтом, и сложные машины верещат не замолкая.

Завод приехал из Киева. Две недели спустя он был готов. Он выпускает теперь вдвое больше пулеметов, нежели в Киеве. Там инженеры гордились зданием. Здесь тесно, трудно повернуться. Кругом непролазная грязь, бездорожье. Но теперь нужны не красивые здания, теперь нужно одно — оружие. И люди дают оружие.

Десять лет тому назад я видел, как люди строили Кузнецк. Это было суровой эпопеей. Среди тайги росли громадные корпуса. Люди в землянках говорили о садах будущего города.

Тогда люди умирали за мечту. Теперь они умирают за дыхание, за родной дом, за самое простое и за самое нужное.

Рабочие работают по двенадцать часов: две смены. Они приехали из Киева с семьями. Они живут в тесноте. Трудно с продовольствием, но поразительна сила духа. Люди говорят: «Ничего, справляемся. Лишь бы выиграть войну». У всех людей большое горе: не то, что не привезли сахара или табака, не то, что тесно в крохотной комнатке. Нет, их горе другое: родной город узнал вражеское иго. И они лихорадочно спрашивают: «Не слыхали вы, что они наделали в Киеве?»

У одного старого токаря немцы расстреляли в Киеве сына. Он не плакал, получив страшную весть, пошел сразу на работу. Я говорил с ним. Он нежно гладил ствол пулемета, как руку друга. Он повторял цифры производства. Для него работа теперь единственный душевный выход, единственное оправдание того, что он жив, когда его шестнадцатилетний Васюк расстрелян.

Авиаприборы легки и точны. Они похожи на ювелирные безделки. Их делают среди пустыря, среди грязи, их делают люди, потерявшие кров и близких.

Я был на другом пустыре. Там ставят станки из Москвы. Через неделю еще один бродячий завод начнет работать.

Я не раз говорил о силе русского сопротивления. Русский может жить так трудно, что вспоминаешь древних подвижников. Сон России двадцатого века был сном об американской машинной цивилизации. Заводы становились храмами. Но вот настали дни испытаний, и оказалось, что русские могут работать на усовершенствованных станках, как их деды работали в поле с деревянным плугом. Чем глубже заходит враг в нашу страну, тем жестче становится сопротивление.

Мы будем делать пулеметы, самолеты, танки — на бивуаках, в пустыне, в лесах. Мы поразим мир нашим упорством. Но пусть помнят наши друзья за проливом и дальше, за океаном: мы потеряли много наших промышленных центров, мы потеряли приднепровские города с их мощными заводами, руду Кривого Рога, Харьков, уголь Донбасса. Заводы Ленинграда и Москвы ушли на восток. Рабочий из Киева, тот, сына которого убили немцы, делает пулеметы. О нем можно написать чудесную поэму. Но сейчас нам не до поэм. Пусть помнят о судьбе этого токаря рабочие Англии и Америки. Сейчас стыдно уговаривать и поздно доказывать.


Испытание

<p>Испытание</p>

Ветер гасит слабый огонь. Ветер разжигает большой костер. Испытание не задавит русского сопротивления. Испытание его разожжет. Мы не отворачиваемся от карты: мы видим Украину, захваченную врагом, немцев под Москвой, немцев под Ростовом. За этими словами скрыта страшная беда: сотни разоренных городов, миллионы порабощенных людей. Немцы обсуждают, под каким именем включить Украину в Германию. Вшивый Антонеску гарцует по улицам Одессы. Как это вытерпеть? А бомбы впиваются в нашу гордость, в нашу любовь — Москву…

И вот сжимаются сердца. Глаза блестят от гнева. Растет сопротивление. По-прежнему геройски держится Ленинград. Защитники Москвы изумляют мир своей доблестью. В тылу готовится мощная армия. Киевские, харьковские, днепропетровские заводы работают среди полей Заволжья и Урала. Машины стали беженками. Наспех расставили станки. В тесноте работают рабочие: делают самолеты, автоматическое оружие, моторы. Враг в Донбассе. Но у нас Кузнецк, Караганда. Враг захватил Кривой Рог. Но у нас Магнитка, у нас мощные заводы Урала. У нас еще много земли, много нив, много станков.

Наши враги вынуждены признать отвагу бойцов и командиров Красной Армии. Почему же мы отступали? Почему отдали немцам цветущие области, дорогие нам города? На том или ином участке фронта у врага оказывалось численное превосходство. У нас народу вдвое больше, чем у немцев, но у немцев больше моторов — они могут легче маневрировать.

Пятнадцать лет тому назад мы начали строить заводы. Наша промышленность — молодая. Пятнадцать лет тому назад в Германии уже была сильная военная промышленность. Гитлер построил сотни новых военных заводов. Гитлер захватил Европу. Теперь на немцев работают заводы Франции, Чехии, Бельгии. У немцев оказалось больше моторизованных частей, и они врезались в сердце нашей страны.

Однако каждый день наши летчики и артиллеристы уничтожают сотни немецких моторов и танков. Однако каждый день по трем океанам плывут к нам из Америки, из Великобритании сотни новых моторов. Гитлер это знает. Он торопится. Мы должны помнить: каждая отбитая атака, каждый выигранный день приближает нас к тому часу, когда мы будем сильнее немцев. Выстоять — вот наш долг.

Наши юноши привыкли к чересчур легкой жизни. Широко раскрывались перед ними двери школ. У нас не человек искал работу, работа искала человека. И многие у нас привыкли к тому, что за них кто-то думает. Теперь не то время. Теперь каждый должен взять на свои плечи всю тяжесть ответственности. Во вражеском окружении, в разведке, в строю каждый обязан думать, решать, действовать. Не говори, что кто-то за тебя думает. Не рассчитывай, что тебя спасет другой. Тебе дана высокая честь — защитить родину. Ты не ребенок — ты муж. На тебя с доверием смотрит страна, не уклоняйся от ответственности. Не уклоняйся от инициативы. У тебя есть оружие — винтовка, у тебя есть другое оружие — голова. Немцы — это автоматы. Ты — человек. Не забывай об этом ни на минуту.

Русский любит свободу. Никогда не заставят русских маршировать, как гусей. Но свобода — это не беспорядок. Трудно было приучить москвичей переходить улицу по гвоздям. На войне ничего нет страшнее беспорядка. Противотанковые рвы — хорошее дело. Но есть рвы поглубже: это железная дисциплина. Она не пропустит врага вперед.

Враг напал на нас исподтишка. Страшной была та короткая июньская ночь, и дорого она нам обошлась. Мы должны истребить беспечность. Быть всегда начеку. Нет спокойного участка. Враг может ударить внезапно. Нет мирного тыла. Враг может совершить налет, сбросить десант, прорваться вглубь. Проверь любой путь. Проверь любое слово. У врага хорошая разведка. У него опытные шпионы. Стой и молчи. Молчание — это оружие. Иногда это стоит выигранного сражения.

Голодные, жадные немцы рвутся дальше. Их соблазняют магазины и квартиры Москвы. Они хотят зимовать в домах с центральным отоплением. Они хотят есть котлеты. Их нужно остановить. Их нужно хорошенько проморозить. Их нужно продержать в русских лесах на немецкой колбасе из гороха. Этот режим для них полезен — к весне они поумнеют.

Английские летчики каждый день крошат немецкие города. Народы Европы готовятся к восстанию. Русские, украинцы, белорусы в захваченных врагом областях не складывают оружия. Друзья, мы должны выстоять! Мы должны отбиться. Когда малодушный скажет: «Лишь бы жить», ответь ему: у нас нет выбора. Если немцы победят, они нас обратят в рабство, а потом убьют. Убьют голодом, каторжной работой, унижением. Чтобы выжить, нам нужно победить. Если честный патриот хочет спасти родину, он должен победить. Если малодушный хочет спасти свою шкуру, он тоже должен победить. Другого выхода нет.

Россию много раз терзали чужеземные захватчики. Никто никогда Россию не завоевывал. Не быть Гитлеру, этому тирольскому шпику, хозяином России! Мертвые встанут. Леса возмутятся. Реки проглотят врага. Мужайтесь, друзья! Идет месяц испытаний, ноябрь. Идет за ним вслед грозная зима. Утром мы скажем: еще одна ночь выиграна. Вечером мы скажем: еще один день отбит у врага. Мы должны спасти Россию, и мы ее спасем.

4 ноября 1941 г.


Нет тыла

<p>Нет тыла</p>

Города Поволжья увидели людей, лишившихся своего крова, людей, добравшихся до Волги из захваченных врагом областей. Стало тесно в городах Поволжья. Скажем еще раз: в тесноте, да не в обиде.

Конечно, каждому приятно жить у себя. Конечно, каждому обидно стоять в очереди. Конечно, каждого злит, когда он не находит на базаре молока. Но легче жить в тылу, нежели в блиндаже. Немецкие фугаски хуже очередей. Можно прожить без молока. Нельзя прожить под немцами.

В этой войне нет тыла. Война повсюду. Наши летчики бомбят Берлин, а Берлин далеко в тылу. В Италии все население получает в день по двести граммов хлеба, а Италия далеко от фронта. Каждый должен теперь терпеть лишения. Пришлось поделиться комнатой? Не беда. Пусть подумают ворчливые люди о гарнизоне Ханко, который, окруженный со всех сторон, пятый месяц отбивает атаки врага.

Плохо ли, хорошо ли мы жили, но мы жили у себя дома. Немцы несут гибель всем. В Париже до немцев было вдоволь продовольствия. В Париже не знали, что такое очередь. А когда пришли немцы, родились очереди, да какие — в один километр длиной — за пятью картофелинами. Немцы сидят в ресторанах и жрут бифштексы. А парижане получают по пятидесяти граммов хлеба.

Конечно, обидно, если отбирают у человека комнату. Но хуже, когда у него отбирают страну. Тогда и податься некуда. Поляков немцы гонят в Германию: там они работают, как рабы. А кормят их похлебкой на картофельной кожуре.

Сколько стоит молоко на базаре? Одни говорят — слишком дорого. Другие говорят — слишком дешево. Но в городах Украины, захваченных немцами, таких разговоров не услышишь. Там немцы попросту забирают все молоко. Они расплачиваются квитанциями: маленькая бумажка, можно из нее свернуть козью ножку, только не свернешь — даже махорку немцы забрали.

Если города Поволжья хотят отстоять себя, они должны работать день и ночь. Приехали заводы из Киева, из Харькова, из Ленинграда, из Москвы. Рабочие наспех устанавливают станки. Делают моторы, самолеты, оружие. Женщины, учитесь работать. Идите на заводы. Защитники Москвы защищают не только Москву. Они защищают Горький, Казань, Куйбышев, Саратов. Помогите устроиться пришлым рабочим. Помогите колхозникам собрать картошку. Наладьте распределение. В городах много свободных магазинов. Очереди не от недостатка. Очереди от беспорядка. Пусть каждый проявит инициативу. Пусть никто не сваливает на другого ответственность. Теперь каждый человек — в строю. Не ворчать нужно — работать, организовывать, действовать.

Эта война — не гражданская война. Это отечественная война. Это война за Россию. Нет ни одного русского против нас. Нет ни одного русского, который стоял бы за немцев. Немцы говорят, что они воюют против советского строя. Ложь! Им все равно, какой у нас строй. Они пришли не для того, чтобы спорить с нами. Они пришли, чтобы ограбить нас. Все русские должны подняться против них. Мы знали в жизни много трудного. Но мы не знали одного: никто никогда не ругал русских за то, что они русские. А теперь на улицах Смоленска, Новгорода, Орла стоят немецкие держиморды и орут: «Поворачивайтесь живей, русские свиньи!» Города Поволжья не хотят узнать позор. Города Поволжья должны глядеть правде в глаза. Враг силен. Но сильнее врага наше мужество, наша воля, наше единство. За Россию мы терпим, за Россию деремся, и Россию мы отстоим.

4 ноября 1941 г.


Чехословакам

<p>Чехословакам</p>

Друзья-чехословаки, этот день был днем вашей гордости. Веселились чехи на Вацлавском наместье и в тысячах деревень. Веселились словаки под вехами Братиславы, на площадях святого Мартина и Жилины. Этот день остался днем вашей гордости. Но он стал теперь и днем вашего горя. Задыхаясь в бомбоубежищах, засыпанных мусором, люди узнают, какое счастье воздух. Под Гитлером вы узнали, какое счастье свобода. Вы — гордые люди, и вам без нее не жить.

В этот день я хочу обнять моих друзей. Я не назову их имен: нас слушают палачи. Да и все чехословаки теперь мои друзья. Я хочу в этот тяжелый день сказать вам простые слова надежды: мы встретимся в свободной Праге, в кафе, в «Народном дивадле», на чудных улицах Малой Страны. Мы встретимся в Братиславе, на набережной Дуная, «под вехами». Мы поедем вместе в Тиссовец и в Детву. Мы споем песни про Яношека. Мы увидим над Градчанами трехцветный флаг.

Праздник независимости вы справляете над свежими могилами мучеников. А в застенках пытают героев. Плачут статуи Пражского моста. Трауром покрылась площадь гуситского Табора. Сняли пестрые уборы девушки Моравии. Проклинают Иуду Тисо леса Оравы. Но святая кровь не высыхает. Она жжет. Она становится реками. Она будит спящих. Она разъедает железо. Не напрасно погибли герои Чехии. Их смерть — трубный глас. Их могилы — первые камни независимой Чехословакии.

Русские люди преклоняются перед вашим мужеством. Над братскими могилами раздается салют: это орудия защитников Москвы салютуют героям Праги. За каждого расстрелянного чеха — тысячи немцев под Москвой. Мы многое потеряли за эти месяцы: покой, уют, добро. Горят наши города. Умирают наши люди. Но мы отстояли честь. Мы отстоим и свободу — нашу и вашу.

4 ноября 1941 г.


Любовь и ненависть

<p>Любовь и ненависть</p>

В этот день весь мир смотрит на Москву. О Москве говорят в Нарвике и в Мельбурне. Провода мира повторяют одно слово «Москва». Москва теперь не только город. Москва стала надеждой мира.

И Москва осталась городом, русским городом. С каждым ее переулком связаны наши воспоминания. В ее запутанном плане, в чередовании старых особняков и новых многоэтажных корпусов — вся наша жизнь, вся наша история. Днем Москва живет обычной трудовой жизнью. Только стон стекла под ногой и суровость человеческих глаз напоминают о драме этой осени. Ночью Москва темна. Ее звезды не освещают путь врагу. Эта черная, побратавшаяся с ночью Москва остается маяком для измученного человечества.

Мы знаем героизм других народов. Мы обнажаем головы перед чужими могилами. Защитники Москвы с волнением думают о стойкости Лондона. Два года город туманов и парков, город-порт и город милого диккенсовского уюта живет под бомбами, под бомбами он работает, под бомбами думает. Слава Англии! — чистосердечно восклицает русский народ. Слава высоко поднятой голове! Не пролив остановил немцев — воля английского народа, его гордость. Мы приветствуем английских летчиков. Они впервые сказали на добром языке фугасок: «Как аукнется, так и откликнется». Они били и бьют логово проклятого зверя.

Мы приветствуем тебя, пионер свободы, неукротимый народ Франции. Ты пал на поле боя, преданный и обманутый. Мы помним героев Арраса, защитников Тура, твою отвагу и твою беду. Немцы думали, что ты умер, что народ Вальми и народ Вердена станет народом изменника Дарлана, вора Лаваля. Ты ранен, но ты жив. Мы приветствуем армию генерала де Голля, армию изгнания, армию мести. Мы приветствуем французских патриотов, которые не сложили оружия. Слава заложникам Нанта! Их пытали страхом. Их агонию растянули на недели. Перед смертью они пели песню свободы — «Марсельезу». Эту песню услышали и защитники Москвы.

Мы приветствуем чехов. Они первые узнали всю меру горя. Они не сдались. Орудия защитников Москвы салютуют мученикам Праги.

Мы приветствуем народ воинов — сербов. Не впервые их страна сожжена и залита кровью. В горы ушел народ. На немецкие приказы он отвечает свинцом. Немцы вынуждены издавать в Белграде военные сводки — война в Югославии закончена на бумаге, но на югославской земле война только начинается. Под Москвой мы платим и за Белград, за его развалины, за его ночи.

Мы приветствуем храбрых греков. Мы были с ними душой на горных перевалах Албании. Мы восторгались тогда их стойкостью. Теперь мы вознаграждаем их за мужество: мы истребляем их палачей.

Мы приветствуем неустрашимых норвежцев, рыбаков, которые стали солдатами, партизан Ларсена, молчаливых и стойких людей Севера. Мы приветствуем спокойных голландцев. Они отказались от мира ради чести. Мы помним и развалины Роттердама. Мы приветствуем народ труда — бельгийцев, их каждодневное, упорное сопротивление. Брюссель снова узнает радость восемнадцатого года: он увидит бельгийскую армию в своих стенах.

Мы приветствуем нашу сестру Польшу. Слава польским партизанам! Мы слышим их выстрелы. На нашей земле строится теперь польская армия. И поляки, защищавшие Варшаву, получив винтовки, благоговейно целуют оружие. Они с нами пойдут на врага. С нами отвоюют свою землю.

Мы приветствуем арсенал свободы — Америку. Руку и сердце дает она смятенной Европе. Слава труженикам Америки, ее инженерам и рабочим, — это тыл Европы, это наш тыл.

Мы приняли на себя страшный удар. Мы не уклонились от него. Мы не хотим жить на коленях. Наш всенародный праздник в этом году омрачен развалинами и могилами. Свободу мы защищаем на своей земле, и мы оплачиваем ее своей кровью. Великим народам суждены великие испытания. Мы хотели мирно трудиться, строить дома, распахивать целину. Нам выпала другая судьба. Мы должны взрывать наши заводы. Мы должны рыть противотанковые рвы. Мы должны защищать Москву — здесь, под Москвой. И вот слово «Москва» обходит мир. Утром люди, просыпаясь на другом полушарии, с тревогой спрашивают: «Как Москва?..» Они могут спать. Их сон охраняют орудия Москвы.

У русского народа большое сердце. Он умеет любить. Он умеет и ненавидеть. В этот торжественный и грозный день мы даем клятву любви и ненависти. Мы истребим гитлеровцев. Мы отплатим немцам за все обиды, за все горе. Они идут к нам с надеждой поживиться. Они считают города и десятины, копи и склады. Они не сочтут своих могил. Их самки требуют от самцов: «Пришли мне русскую шубенку». Мы заставим этих самок проплакать свои глаза. Жители Берлина ответят за улицы Москвы. Крестьяне Украины будут допрашивать прусских баронов. И русские вдовы будут судить мерзкого Гитлера. Он получит за все, он и его лакеи. Румыны проклянут тот час, когда вшивый Антонеску ворвался в Одессу. Венгры ответят за Днепропетровск. Сто лет итальянцы не будут спокойно глядеть на восток.

Час расплаты придет. И теперь, в самые трудные часы русской истории, в день омраченного праздника, мы еще раз присягаем на верность свободе, на верность родине, на верность России. Смерть врагам! — говорит Москва. Слава союзникам, слава друзьям, слава свободным народам! За себя сражается Москва, за себя, за Россию, и за вас, далекие братья, за человечество, за весь мир.

7 ноября 1941 г.


Им холодно

<p>Им холодно</p>

Берлинский корреспондент «Националь цейтунг» пишет: «Немецкие солдаты, наступающие на Москву, понимают, что они сражаются за крышу, способную укрыть их в непогоду, за теплую зимнюю квартиру».

Итак, мы осведомлены, какие чувства воодушевляют германских «героев» Волоколамска и Наро-Фоминска. Это квартиранты, которые выступили в поход за теплыми комнатами. Они стали скромнее. Летом они шли за поместьями. Каждый из них рассчитывал на сто га русской земли. Ефрейторы присматривались к поместьям с удобствами. Погода стояла хорошая. И эсэсовцы загорали на солнце, мечтали о беседках, верандах и гамаках. Теперь они думают не о земле, но о крыше, о крохотных комнатках на Арбате или на Ордынке, о крохотных комнатках и о большущих печах. Ефрейторы оказались зябкими…

Богатые немцы зимой ездили на «зимний спорт» в горы. Там они ходили на лыжах и катались на салазках. Теперь Гитлер послал свой народ на зиму к нам. Предстоят и лыжи и салазки. Беда одна: этим спортсменам холодно, им негде отогреться. Позади у них развалины городов. Они стоят в поле. А разбойники привыкли грабить с комфортом. Они требуют центральное отопление. Вокруг них уже подымаются первые русские метели. Они рвутся к Москве, чтобы не замерзнуть.

Москва для Гитлера — это политический триумф. Москва для немецкого рядового — это теплая нора.

Не быть им в Москве! Не отогреется зверье в наших домах. Пускай зимуют среди сугробов. Одна квартира для них: промерзшая земля. Им холодно? Мы их согреем шрапнелью. Не для того мы строили новые квартиры, огромные корпусы, больницы, школы, метро, чтобы загадила нашу Москву мерзкая немчура.

Товарищи бойцы, не жалейте свинца для непрошеных квартирантов! Поддайте им жару в ноябре, а в январе они немного остынут. В январе они узнают, что такое крещенские морозы. Посмотрим, что скажут дюссельдорфские коммивояжеры и гейдельбергские студентики, когда настанет настоящая русская зима. Москва у них под носом. Но до чего далеко до Москвы! Между ними и Москвой — Красная Армия. Их поход за квартирами мы превратим в поход за могилами! Не дадим им дров — русские сосны пойдут на немецкие кресты.

С востока идут на подмогу свежие дивизии. С востока идет на подмогу старый русский маршал — дед-мороз.

11 ноября 1941 г.


12 ноября 1941 года

<p>12 ноября 1941 года</p>

На одной станции в Центральной России я видел беженцев из Западной Украины. Среди них был старик еврей с большой белой бородой и голубыми глазами. Он молча сидел среди узлов и женщин, похожий на библейского пророка. Вдруг он встал, его глаза потемнели, длинные ногти впились в ладонь. Одна из женщин тихо сказала: «Он вспомнил»… Старик вспомнил, как в Виннице немецкий офицер убил четырехмесячного младенца, ударив его головой о чугунную плиту.

Их много, еврейских беженцев. Им есть что вспомнить. Некоторые вырвались из городов, захваченных немцами. Они рассказывают страшные истории. Одного хасидского цадика немцы закопали живьем. Это было возле Коростеня. Из земли торчала голова, и ветер трепал бороду. Цадик пел перед смертью, прославлял жизнь, и последними его словами было: «Зеленая трава долговечней Навуходоносора…»

Возле Одессы пьяный румынский полковник устроил военные ученья: солдаты должны были стрелять в убегавших еврейских детей.

В Прилуках немцы связали шестерых еврейских девушек, изнасиловали их и оставили голыми с надписью: «Уборная для немецких солдат».

Убегают старики, женщины, дети. Мужчины сражаются. Вместе с русскими и с украинцами. Отстаивают свою Родину. Среди Героев Советского Союза — еврей генерал Крейзер. Он отличился в боях под Смоленском. Он вывел армию из окружения под Брянском. Среди награжденных сотни еврейских имен.

Вчера возле Волоколамска погиб еврей Рабинович. Я его знал. Это был близорукий болезненный юноша. Он изучал старый провансальский язык, переводил средневековых поэтов. На войну пошел добровольцем — в ополчение. Его мать говорила: «Он слабый, простудится…» Раненный в плечо, Рабинович со связкой гранат дополз до немецкого танка, взорвал танк и погиб вместе с ним.


Обер-могильщик

<p>Обер-могильщик</p>

Некоторые говорят: «Гитлеру все удается». Слов нет, тирольский маляр сделал большую карьеру: он обманул и поработил немецкий народ, он завоевал десять государств. Однако пора сказать, что не все Гитлеру удается.

Гитлер хотел блефовать, шантажировать, воевать не воюя, отбирать страны угрозами. Он дорвался до войны. Он хотел въехать в Лондон и в Москву, как он въехал в Прагу. Вместо этого он получил войну, и какую! Нет теперь в Европе страны, где не росли бы деревянные кресты над убитыми немцами. Уже восемьсот дней воюет Германия, и конца не видно ее войне.

Гитлер хотел воевать так, чтобы вся тяжесть войны падала на его противников. В начале войны Геринг горделиво сказал: «Ни одна вражеская бомба не упадет на немецкую землю. Я за это отвечаю». Вряд ли жители Кельна и Мюнстера, Гамбурга и Бремена утешатся, вспомнив речь Геринга. Десятки немецких городов разгромлены. Наши летчики и английские не забыли столицу Германии — Берлин. Гитлер хотел кататься по освещенным улицам, среди триумфальных арок и восторженной толпы. Он торопливо несется мимо развалин и трупов.

Гитлер хотел завоевать Англию. Он изучал план Лондона. Он выбрал площадь для большого парада. Он согнал миллионы солдат к портам Ла-Манша. Его солдаты в мечтах уже заказывали себе английские костюмы и курили английские трубки. Они до сих пор ходят в немецких костюмах из деревянной трухи и курят немецкий табак из капусты.

Гитлер хотел покорить мир. Он строил «карманные крейсеры» и подводные лодки. Он уверял, что возьмет Англию измором. Он посылал коммивояжеров в Бразилию и в Чили. Он видел себя императором двух полушарий. Но англичане едят австралийское мясо и канадскую пшеницу. А немецкий флот жмется к берегу, отсиживается в Киле. Море осталось для врагов Гитлера открытой дорогой. Море сделалось для Гитлера тюремной стеной.

Гитлер хотел договориться с завоеванными народами. Он посадил в Норвегии Квислинга, и слово «квислинг» тотчас стало ругательством. Он заигрывал с французами. Он отобрал себе пол-Франции, но зато он подарил французам прах сына Наполеона. Французы ответили на речь Гитлера выстрелами. Гитлер начал во Франции с улыбок. Теперь он должен расстреливать французских заложников. Гитлер думал, что Югославия будет его союзником. Когда югославы встали на защиту отечества, Гитлер рассвирепел и сжег Белград. Потом он попробовал обласкать хорватов. Но хорваты уходят в горы и бьют немецких захватчиков. Гитлеру не удалось укротить ни голландцев, ни бельгийцев, ни поляков, ни греков. Он хотел сделать из Европы цветущую колонию для немцев. Европа обратилась в пустыню. Он хотел, чтобы все народы работали на немцев. Он добился одного: все народы в горе и нищете проклинают Германию.

Гитлер хотел договориться с Америкой. Он брал себе только полмира. Он пробовал льстить американцам. Он слал в Соединенные Штаты искусных провокаторов и благовоспитанных шпионов. Он ласково шептал: «Америка для американцев. Европа для меня». Сладкие речи он подкреплял подводными лодками. Он одновременно льстил и угрожал. Америка ответила ему не только словами. Америка ответила ему скрежетом зубовным всех своих заводов. Из Америки идут к берегам Англии и России транспорты: самолеты и танки, танки и самолеты. Он хотел, чтобы с ним была вся Европа. Против него оказалась не только вся Европа. Против него оказалась и вся Америка.

Гитлер метался, как затравленный зверь. Он слал в Англию бомбардировщики, которые убивали английских детей. Потом он послал в Англию медоречивого Гесса. Гесс полетел налегке, без бомб, даже без зимнего пальто… Гитлер хотел договориться с Англией. Гитлер протягивал свою окровавленную руку. Внуки Питта — не наивные девушки. Рука Гитлера повисла в воздухе.

Гитлер хотел «молниеносно» завоевать Россию. Он рассчитывал быть в Москве пятнадцатого августа. Потом торжество перенесли на сентябрь. Потом Гитлер решил устроить парад седьмого ноября на Красной площади. Парад был седьмого ноября на Красной площади, но Гитлера на нем не было. Гитлер хотел пройти по России, как он прошел по Европе — без жертв. Русские поля покрылись немецкими крестами. Гитлер боялся июльского зноя — у немецких ефрейторов нежная кожа. Теперь эти ефрейторы узнали, что такое русская зима. Теперь Гитлер говорит, что он не любит молниеносных войн. Он, дескать, не торопится. Гитлер хотел нестись, как лань. Последние недели он идет, как черепаха. Надо надеяться, что вскоре он пойдет, как рак.

Гитлер хотел сломить наше сопротивление если не бомбами, то речами, хитростью, провокацией. Он пробовал науськивать один народ на другой. Он пробовал науськивать колхозников на рабочих. Он сплотил против себя весь советский народ. Он выкормил мстителей. Он заставил русских детей метать ручные гранаты. Он разбудил ружья русских стариков. Он хотел заговорить Россию. Он ее разъярил.

Гитлер хотел, как Наполеон, войти в Египет. Он остановился на пороге Египта. Он думал, что его союзники — итальянцы — побьют рекорд по легкому боксу. Они побили рекорды по легкому бегу.

Гитлер думал, что он найдет у нас хлеб и соль, пшеницу и сало, оборудованные заводы и уютные квартиры. Немцы нашли у нас пустые амбары, взорванные верфи, сожженные корпуса заводов. Вместо домов они завоевали щебень и сугробы.

Гитлер хотел накормить свой народ синтетической колбасой, химическими сосисками, лабораторными котлетами. Но немецкий народ отощал. Он мечтает о настоящей догитлеровской колбасе. Ему снятся стародавние веймарские сосиски.

Гитлер сказал, что сорок первый год будет годом победы Германии, что новый, сорок второй год немцы встретят в залитых светом городах под звуки победных литавр. Сорок первый год принес немцам миллионы и миллионы могил. Сорок второй они встретят в темных городах среди развалин. Они будут уныло жевать синтетическую колбасу. Миллионы вдов скажут: «Гитлер убил моего мужа». Миллионы сирот спросят: «Гитлер, где наш отец?» Не литавры зазвучат — сирены. Германия узнает всю меру горя!

Гитлер хотел быть Наполеоном. Но кто он? Директор страшного бюро похоронных процессий, пьяный факельщик, обер-могилыцик Германии. Кому роет могилу тирольский шпик? Еще миллиону немцев — под Москвой и под Ростовом, под Ленинградом и под Севастополем. Кому роет могилу этот бездарный маляр? Германии.

18 ноября 1941 г.


Фронт народов

<p>Фронт народов</p>

В начале этого месяца английские бомбардировщики бомбили военные сооружения на севере Франции. Было перебито немало немцев. При бомбардировке погибли также семь французов, местных жителей. Один из английских бомбардировщиков потерпел аварию. Летчики разбились. Немцы похоронили их тайком, но население узнало об этом, и семь вдов, семь француженок, мужья которых погибли при бомбардировке, принесли цветы на могилу английских летчиков. Это — не сентиментальная история, это сводка о боевых действиях французского народа. Враги моих палачей — мои друзья, — говорит французский народ.

Больше всего боится Гитлер единства своих противников. Он пытается натравить народы Европы друг на друга. Он пытается натравить Европу на Америку. Но нет крепче цемента, нежели кровь. Кровь связала народы Европы, — кровь мучеников и кровь героев. Греческие рыбаки радостно кричат, увидев в небе английские бомбардировщики, и норвежские рыбаки поздравляют друг друга, узнав, что русская лодка потопила немецкий транспорт в Барде или в Киркенесе.

Немецкие листовки пытаются породить в наших сердцах сомнение. Враги хотят восстановить нас против наших друзей. Не нужно думать, что гитлеровцы только рычат. Нет, они умеют и петь. Гесс в Англии не ругался. Гесс в Англии ворковал. Он говорил: «У меня один враг — Россия». Друзья Гесса теперь пишут сентиментальные листовки и кидают их нам: «У нас один враг — Англия». Англичане выслушали Гесса, но они не послушались Гесса. Когда Гитлер напал на Советский Союз, англичане ответили: «Взаимная выручка». Англичане помнят развалины Ковентри и детские могилы. Англичане знают, что под Москвой Гитлер рвется и к Лондону, что под Ростовом он сражается и за Моссул. Англичане не ворона, да и Гитлер не лиса — сыра ему не видать.

«Ваши союзники вам ничем не помогают», — было сказано в немецкой листовке. Немецкий бомбардировщик скидывал листовки и фугаски на предместья Москвы. Бомбардировщик был сбит советским летчиком, и этот советский летчик летал на американском истребителе. На немецкую ложь ответила честная пулеметная очередь.

Мы не станем рассказывать немцам, сколько военного снаряжения нам доставили и доставят союзники. Наше дело убивать немцев — все равно как: на наших истребителях или на американских, в наших танках или в английских. Мы не станем докладывать Гитлеру, где и когда откроется второй фронт. Наше дело убивать немцев на нашем фронте. Англичане займутся вторым фронтом. А за этим пойдут и другие фронты — освободительная война охватит всю Европу, вся Европа станет фронтом.

Не было союза более прочного, нежели союз народов против Гитлера. За кого мы сражаемся? За себя. Почему англичане бомбят Рур? Потому что Лондон хочет жить. Почему Америка шлет транспорты с самолетами? Потому что американцы не хотят обречь своих детей на рабство. Каждый за себя, и все за всех.

Мы теперь на самом ответственном участке. Основной удар направлен на нас. Год тому назад Гитлер хотел взять Лондон. Не взял. Теперь он хочет взять Москву. Не возьмет. Мы отстаиваем наш дом, и мы отстаиваем весь мир. На нашей земле гибнут убийцы Лондона и Ковентри, палачи Праги и Нанта. «Союзники вам не помогут», — нашептывают гитлеровские провокаторы. Мы усмехаемся в ответ — помогут, не нам — себе. Гитлер не взял нас танками, не возьмет и серенадами.

20 ноября 1941 г.


Мы им припомним!

<p>Мы им припомним!</p>

По-разному складывается судьба народов. Итальянцы, поляки, сербы, греки хорошо знают, что такое национальный гнет. Русский народ много пережил на своем веку. Он знал опричнину и крепостное право. Он знал голод, войны, мор. Но никогда он не знал национального унижения. Никогда русских не попрекали за то, что они русские. Презренный Гитлер решил посягнуть на русскую честь, на русскую гордость.

Передо мной грязная бумажка — приказ германского коменданта города Красноармейска.

«24 октября 1941 г.

Приказ.

Гражданское население города Красноармейска, встречая германского военнослужащего, должно приветствовать его путем снятия головного убора.

Все лица, не подчиняющиеся этому распоряжению, будут наказаны согласно германским военным законам».

По улице идет немецкий солдат: он только что ограбил чей-то дом. Из его карманов торчат серебряные ложечки и дамская кофта. От него разит шнапсом. Этот мерзавец убил раненого русского. Он весело насвистывает: «Ах, майн Пупхен». И вот перед ним ломать шапку? Перед его начальником обер-лейтенантом, двуногим зверем, который пытает арестованных? Перед окаянной немчурой?

Они наводят револьверы: «Снимай шапку, не то застрелю!» Потом они умиленно пишут в своих газетах: «Русские приветствуют немцев, обнажая головы». Им мало убить — они хотят еще унизить.

Они не знают русской души. Мы все им припомним. Мы им припомним не только разрушенные города, мы им припомним и нашу смертельную обиду. Шапками они не отделаются — придется им расплачиваться головой.

25 ноября 1941 г.


Ночь маршала Петэна

<p>Ночь маршала Петэна</p>

Престарелый маршал Петэн работал до поздней ночи. Ему нужно было убрать генерала Вейгана. Англичане очищают от немцев Ливию. Немцы готовятся захватить Тунис и Алжир. Вейган был помехой, и немцы предложили маршалу Петэну убрать Вейгана. Маршал послушно подписал указ. Затем он стал сочинять послание французским «добровольцам», которых Гитлер посылает на Восточный фронт. Маршал написал:

«Сражаясь против Советской России, вы защищаете честь Франции».

Он задумался и отложил перо. Он не знал, что писать. Он мог бы продолжить: «Наши деды пели песню: «Нет участи выше, чем умереть за родину». Пойте теперь: «Нет участи лучше, чем умереть за Гитлера». Гитлер захватил нашу страну. Будьте благодарны Гитлеру — он не побрезгал французским хлебом. Гитлер убил на дорогах Франции сто тысяч беженцев. Будьте благодарны Гитлеру — он не обошел своим вниманием «негроподобных» французов. Ступайте на восток! Умрите за Гитлера! Немцы разрушили Орлеан и Амьен, Руан и Камбре. Отблагодарите их, разрушьте русские города. Помогите немцам захватить русское добро. Гитлер занял две трети Франции. Он сделал меня, старого маршала, своим почетным лакеем. Разве это не честь для Франции? Когда вы поможете Гитлеру взять Москву, Гитлер выпьет бутылку французского шампанского. Он пожалует мне железный крест. Он пожалует вам деревянные кресты. Идите в поход, храбрые французы! Эйнцвай!..»

Престарелый маршал уснул. Его комната заполнилась шорохом, гулом. Маршал спрашивает: «Кто это?» Он видит множество теней в солдатских шинелях. Он удовлетворенно говорит: «Здравствуйте, друзья! Вы ведь французские солдаты немецкой армии?» Тени отвечают: «Нет, маршал. Мы солдаты французской армии. Мы ваши солдаты, маршал. Мы солдаты Вердена». — «И вы тоже спешите на восток?» — «Да, мы спешим на восток. Мы скажем защитникам Москвы: Париж, великий Париж с вами. Мы, герои Вердена, склоним наши нетленные знамена перед героями Москвы. Мы спешим и на юг — там наши союзники бьют немцев в Ливийской пустыне. Там сражается горсть французских героев».

Престарелый маршал нахмурился: «Ага! Значит, вы перекинулись к де Голлю?» — «Нет, маршал, мы не перекинулись. Перекинулись вы — не к де Голлю, а к фон Абетцу, к врагам Франции, к немцам. Когда-то вы защищали от врага каждую пядь земли. Теперь вы раскрыли перед врагом ворота Франции. Вы были солдатом. Вы стали привратником. Земля Вердена проклинает вас, маршал. Мы спешим на восток. Мы не хотим, чтобы генерал фон Бок прорвался к Москве». — «Почему? Какое вам дело до русских? Что вам Москва?» — «Маршал, мы думаем о Париже. По Парижу ходит немецкий генерал фон Штюльпнагель. Он издевается над французами. Когда генерал Бок побежит на запад, генерал Штюльпнагель понесется на восток. Мы хотим освободить Францию. Мы хотим отомстить за кровь нантских заложников. Мы хотим жить свободными или умереть…»

Маршал трет глаза: «Умереть? Разве вы не умерли? Мертвые не смеют разговаривать… Я попрошу гестапо поставить посты на кладбищах Вердена. Я, маршал Филипп Петэн, запрещаю мертвецам вести антинемецкую пропаганду. Я приказываю…»

Не мертвые говорят с маршалом Петэном — живые. Говорит французский народ. Он кует в подполье оружие. Он готовит свой фронт. Он прислушивается — орудия Москвы — надежда мира. И французский народ повторяет два слова: «Москва держится». У Гитлера нет французских «добровольцев»: сотню босяков и сутенеров не выдать за французский народ. Но прислушайтесь, друзья, — через горы, через снежные поля, через окаянную Германию доходят до Москвы слова бессмертной «Марсельезы»:

Вперед, сыны отечества, День славы наступил!..

28 ноября 1941 г.


После Ростова

<p>После Ростова</p>

26 ноября берлинская радиостанция спесиво заявила: «Когда немцы занимают какой-нибудь город, они никогда его не отдают». Три дня спустя хвастунов выгнали из Ростова. Бежали знаменитые танкисты Клейста, бежали «горные стрелки» Клюбера, бежали «викинги» — бежали, как будто они не викинги, но самые обыкновенные итальянцы.

Германское командование опубликовало изумительную сводку. Вот ее текст:

«Войска, оккупировавшие Ростов, в соответствии с полученными приказами, эвакуировали кварталы города, чтобы предпринять, ставшие необходимыми, беспощадные репрессивные меры по отношению к населению, которое вопреки правилам войны приняло участие в боях, направленных в спину германских войск».

Суровое у нас время — нам не до смеха. Но здесь давайте посмеемся! Битые немцы все еще хорохорятся. Они уверяют, что они ушли из Ростова назло нам. Они ушли, потому что им нужно расправиться с населением. Мы знаем, что немцы умеют расправляться с мирными жителями на месте. Чтобы вешать жителей Белграда, они не уходят в Загреб. Чтобы терзать парижан, они не перекочевывают в Лилль. Если они ушли из Ростова, это потому, что их из Ростова выгнали. Это понятно даже немецким дуракам, которых девять лет отучали думать. Это понятно даже немецким детям.

Они бегут к Таганрогу и в злобе ругаются: «Мы расправимся с жителями Ростова». Но пять тысяч палачей уже негодны для расправы: их закопали в землю. Они кричат: «Мы разгромим город из орудий!» Но наши бойцы считают орудия, захваченные у немцев.

Они повторяют: «Мы ушли из Ростова, чтобы наказать Ростов». Браво, эсэсы! Вам придется «наказать» и всю Россию — уйти прочь. Но не пять тысяч трупов мы зароем в нашу землю, а пять миллионов.

Освобождение Ростова — радостная весть. Это — первая ласточка. Это — первый освобожденный город. Ростов говорит защитникам Москвы: «Держитесь! Немцы умеют не только наступать. Они умеют и убегать».

Мы знаем: опасность по-прежнему велика. Враг на пороге Москвы и Ленинграда. Но сегодня с новой верой мы говорим: «Стой! Ни шагу назад!» Русские показали, что они умеют бить немцев. Трудно только начало.

2 декабря 1941 г.


Ответ Риббентропу

<p>Ответ Риббентропу</p>

В Берлине было задумано большое торжество: собрали «союзников» Германии. Предполагалось, что Гитлер сообщит им о взятии Москвы. Программу праздника пришлось в последнюю минуту переменить. Москву немцы не взяли, и Гитлер решил, что не стоит зря показываться перед своими лакеями. «Союзникам» преподнесли бывшего коммивояжера, сбывавшего скверное шампанское, — Иоахима фон Риббентропа.

Фон Риббентроп — первый наглец Германии. Когда он был послом в Англии, англичане пробовали убить его иронией. Ему говорили: «Вы — настоящий джентльмен». Фон Риббентроп не смущался, он развязно отвечал «Jawohl, конечно», наступая при этом собеседнику на ногу. Фон Риббентроп умеет быть любезным, когда нужно сбыть поддельное вино или выдать мобилизацию за сельское празднество. Он умеет и дерзить, это ловкий мужчина.

Перед лакеями фон Риббентроп был великолепен. Он сначала расхвалил свою челядь. Вшивые румыны у него стали легендарными героями, маршал Маннергейм — пасхальным агнцем. Потом фон Риббентроп начал ругаться. Он обличал всех — президента Рузвельта, Черчилля, англичан, особенно он поносил русских. Его слова о русском народе настолько живописны, что их стоит выписать: «Русский человек туп, жесток и кровожаден. Он не понимает радости жизни. Ему неизвестны понятия прогресса, красоты и семьи».

Ай да Риббентроп! Какой он прыткий в берлинской лакейской! Как он отважно нападает на русских — у себя дома, подальше от наших красноармейцев! Как ловко жонглирует словами этот разбитной коммивояжер!

Мы не знаем прогресса? Кто это говорит? Министр государства, которое гордится тем, что в середине двадцатого века оно возродило десятый век. Прогресс гитлеровцев? Да, это знатный прогресс! В 1941 году они воскресили обычаи своих предков, диких германцев. Они ввели палача с топором, дуэли на молотах — один прогрессист разбивает голову другому, аутодафе для несчастных книг, еврейские погромы и «расовую теорию». Эти ревнители прогресса выбросили из своей страны самого крупного ученого нашего времени — Эйнштейна. Они сожгли сотни тысяч книг. После Дарвина они вернулись к генеалогическим деревьям. Они оскопляют чехов — так дикари на заре человечества оскопляли врагов. Они ввели экономику кочевников, которые вытаптывали страны. Они превратили Европу в пустыню. Они поклоняются языческому богу Вотану, они приносят ему и его первосвященнику, тирольскому шпику Гитлеру, кровавые жертвоприношения. Вновь над Европой — черная смерть и ужас тысячного года, когда люди суеверно ждали светопреставления.

Красота? О какой красоте смеют говорить эти люди? Они сожгли музей Франции — Руан. Они сожгли Новгород. Они выкинули из немецких музеев самые прекрасные картины. Их красота — это лягушечьи лапки Геббельса, это пирамиды из черепов, это распоротые животы полек и сербок. Кто посягнул на красоту мира, на древнюю Грецию? Друзья фон Риббентропа, банда механизированных мешочников. Нет города уродливей, чем столица гитлеровской Германии с ее пузатыми бюргерами, с ее обер-лейтенантами, морды которых изрублены на дуэлях, с ее толстозадыми валькириями и пауком-свастикой на фасадах.

Семья? Погодите, кто говорит о семье? Геббельс, публично избитый за блуд? Доктор Лей, который насилует девочек? Или, может быть, господа ефрейторы, которые устраивают в наших городах публичные дома и оскверняют наших женщин?

Фон Риббентроп назвал наш народ «тупым и жестоким». Было бы обидно, если бы этот проходимец хвалил наш народ. Народ, который до всего дошел своим умом, народ Ломоносова, народ самоучек назван «тупым». Как здесь не посмеяться? Наш народ дал миру величайших ученых. Чьи книги читали немцы до того дня, когда Гитлер приказал своему народу стать народом дураков? Может быть, немцы в 1932 году читали романы Геббельса или «философские» опусы мошенника Розенберга? Нет, они читали Толстого и Достоевского, Чехова и Горького. Русские — «тупой народ»? Мы многое придумали. Мы придумаем, как получше перебить этих прогрессивных погромщиков, тупых и зазнавшихся фашистов. Есть у нас изобретатели. Может быть, весной какая-нибудь «тупая» бомба свалится на острую голову фон Риббентропа — надумаем и это.

Фон Риббентроп говорит, что мы — «жестокий и кровожадный народ». Это говорит гитлеровец, то есть представитель племени, уничтожившего десятки миллионов людей. Что думают о гуманности фон Риббентропа польские вдовы и сербские сироты? Русские были мирным, может быть, чересчур мирным народом. Лев Толстой жил не в Берлине. Братство народов люди провозгласили не в Потсдаме. Когда Германия голодала, мы слали немецким рабочим хлеб. Фон Риббентроп об этом не помнит: он тогда спекулировал на французском шампанском. Теперь мы решили перебить всех немцев, которые ворвались в нашу страну. Мы их не хотим мучить или пытать. Мы попросту хотим их уничтожить. Это гуманная миссия, она выпала на долю нашего народа. Мы продолжаем дело Пастера, который открыл сыворотку против бешенства. Мы продолжаем дело всех ученых, нашедших способы уничтожения смертоносных микробов. Во имя прогресса, красоты, семьи, русский народ, — огонь по немецким оккупантам!

3 декабря 1941 г.


Черная душа

<p>Черная душа</p>

Почему Вальтер Дарре считается в Германии «специалистом по крестьянству»? Потому что Вальтер Дарре презирает крестьян. Он заявил: «Проблема сельского хозяйства — это проблема химических удобрений и племенного скота. А рабочие руки всегда найдутся».

Почему доктор Лей — «специалист по рабочим»? Потому что доктор Лей считает рабочих «простачками» — так он изволил выразиться. Доктор Лей закабалил рабочих Германии.

Почему гитлеровцы называют Альфреда Розенберга «специалистом по России»? Потому что Альфред Розенберг ненавидит Россию.

«Специалисты» — у них палачи: один рубит головы рабочим, другой расстреливает крестьян, третий вешает русских.

Остзейские бароны набили руку на карательных экспедициях и на государственной измене: они либо усмиряли народные восстания, либо продавали Россию германской империи. Альфред Розенберг затмил своих предков: он и усмиритель, и предатель.

Он родился в Ревеле. С детства говорил по-русски и думал по-немецки. Учился в Риге. Пел «Боже, царя храни», но при этом нетерпеливо поглядывал на запад: его царя звали тогда Вильгельмом. Когда Россия защищалась с оружием в руках, Альфред Розенберг окопался. Во время войны он неожиданно выехал за границу. Приятель Розенберга Гиммлер считает, что Розенберг тогда занимался шпионажем. Вернувшись в Россию, Розенберг решил закончить образование. Он мирно сдавал зачеты. Рижский техникум перевели в Москву. В 1918 году молодой, но прыткий Альфред ходил по темным московским улицам и жадно ел паечный хлеб. Он мечтал, что немцы придут в Москву. Но гора не пришла к Магомету. Розенберг отправился в Германию, и в 1919 году беглый балтийский барон встретился в Мюнхене с мелким шпиком Гитлером. Адольф понял Альфреда, Альфред понял Адольфа.

Учителем в те годы был Альфред: Розенберг изложил перед восхищенным Гитлером все «теории» старых русских черносотенцев. Гитлер пробовал лопотать: «Людендорф предлагает…» Розенберг его прерывал: «Людендорф — ерунда! В России был жандармский полковник Зубатов — вот это философ! Нужно организовать союзы рабочих с помощью полиции. Объявить, что правительство стоит над классовой борьбой. Фабриканты будут счастливы. А рабочие не посмеют бунтовать. Мало усмирять, надо обманывать. Зубатов был умницей… Мы должны внушать презрение к русским. Мы должны говорить, что немцы — первый народ в мире».

С того дня Альфред Розенберг стал «специалистом по России». Он занялся одним: он поносил русский народ. Вот несколько отзывов Розенберга о русских:

«Только варяги, то есть немцы, смогли преодолеть дикий хаос русской степи… Русские не способны к творчеству. Это — подражатели. Они органически ниже любого дикого народа».

«В России можно проверить правильность расовой теории — существование России представляет смертельную опасность для северной, то есть германской, расы».

«Русский народ не способен возвыситься до понятия чести. Он способен только на бескровную любовь».

«Необходимо обуздать народ, отравленный Толстым».

Розенберг не только говорил, он и действовал. Он посылал диверсантов в Россию, печатал фальшивые червонцы, устраивал взрывы, убийства.

Гитлер сделал его негласным министром иностранных дел: Розенберг стоял во главе всей подрывной работы гитлеровцев за границей. Он содержал заговорщиков в Эльзасе, подготовлял мятежи судетов, наставлял румынских «легионеров». Одновременно он писал книжки с громкими названиями: «Борьба духовных ценностей» или «Грядущая империя». Этот погромщик из Ревеля считался первым философом оболваненной Германии.

«Поход на Восток» — вот как Розенберг определил свою программу. Он писал: «Надо загнать русских в Азию». В мечтах он уже торговал бакинской нефтью и украинской пшеницей. Он говорил: «Мы начнем с освобождения Украины» — «освободить» на их языке это значит прикарманить.

Он числился также педагогом: он воспитывал гитлеровскую молодежь. Он приучал будущих эсэсовцев к насилиям и грабежу. Он говорил: «Женщины любят только жестоких». Он выдвигал вперед самых тупых и самых бессовестных. Он пояснял: «Необходимо, чтобы один приказывал и чтобы все ему повиновались».

Началась вторая мировая война. Из Риги, из Таллина в Берлин приехали друзья, родственники и клиенты Розенберга. Он их дружески принял: «Погодите. Скоро справедливость восторжествует. Снова варяги поплывут на Восток…»

Он любит изысканно выражаться: он хочет показать гитлеровским босякам, что он, Альфред Розенберг, — человек с высшим образованием. Он не маляр, он — барон. В начале войны он возвышенно провозгласил: «Эта война прикончит всех англичан».

Когда французские капитулянты сдали немцам Париж, Альфред Розенберг впал в восторг. Этот человек обожает унижать. В частной жизни он унижает женщин и прислугу. Ему этого мало. Он жаждет унизить народы. Он приехал в Париж. Он вошел в здание французского парламента, поднялся на трибуну и горделиво сказал: «Мы выкинем идеи французских просветителей в мусорный ящик». Месяц спустя я увидел Альфреда Розенберга в Брюсселе. Он устроил парад эсэсовцев на площади Конституции: он старался даже в деталях унизить побежденных. Он мечтал поехать в завоеванный Лондон, войти в здание английского парламента и крикнуть: «Ваша хартия свободы пойдет на растопку». Но в Лондон он не попал…

Теперь барон Альфред Розенберг дожил до желанного часа: Адольф Гитлер назначил его «министром Восточных областей» — ему вручены захваченные гитлеровцами советские области. Барончику сорок восемь лет. Он еще полон прыти. Он видит себя Альфредом первым, российским кайзером.

На своем новом посту Альфред Розенберг уже принял три решения:

1. Собственность колхозов объявляется собственностью германского государства.

2. «Министерство» Розенберга будет помещаться в здании советского посольства. Розенбергу понравился старинный особняк на Унтер ден Лиден. Этот дом издавна был посольством России. Розенберг развлекается: он хочет в доме, где защищали Россию, над Россией измываться.

3. На почтовых марках «для бывшей России» будет напечатано изображение Гитлера с немецкой надписью «Остланд» — «восточная провинция».

Остзейский барончик мстит русским. За что? За то, что он ел русский хлеб? За то, что русский народ велик? Кто поймет черную душу этого проходимца… Наверно, он поедет в Ясную Поляну и будет там глумиться над могилой Льва Толстого.

Мы теперь знаем, какая судьба ждет нас, если Гитлер победит. Россия станет «восточной провинцией». Грабить, вешать, пытать будет ничтожный немчик по имени Альфред.

Нет, этого не будет! Альфред Розенберг забыл русскую историю, хотя когда-то он ее учил. Розенберг думает, что русские способны только на «бескровную любовь». Он узнает скоро, что такое кровная русская ненависть.

5 декабря 1941 г.


Русская музыка

<p>Русская музыка</p>

Нет трагедии без шута. Зимний ветер крутит пыль на улицах запущенного Берлина. Стучат костыли калек — чечетка смерти. Каждый вечер миллионы немок мечутся в тревоге: они еще ждут. Каждое утро в Германии просыпаются несколько тысяч новых вдов. С востока как бы доходит запах человечины. А мясник Гитлер шлет на бойню новые и новые дивизии. Берлину страшно. Берлин теряет голову. И вот тогда показывается на сцену первый шут Германии — колченогий Геббельс.

Второго декабря Геббельс обратился к немецкому народу с пламенным призывом. Он просит вспомнить о немецких солдатах, сражающихся далеко от родины. «Жертвуйте», — кричит Геббельс. Что же нужно немецким солдатам? Может быть, замерзая, они мечтают о валенках, о фуфайках, о теплых рукавицах? Может быть, голодные, они просят банку консервов? Нет, немцам под Москвой не хватает одного: музыки. Шут Геббельс пишет:

«Наши солдаты изнывают вдали от Германии среди безотрадных просторов. Жертвуйте патефоны и побольше граммофонных пластинок».

Надо надеяться, немки и немцы откликнутся на призыв доктора Геббельса. Зачем им патефоны? Они охотно отнесут все пластинки на указанные пункты. И среди снежных сугробов раздастся: «Ах, майн либер Аугустин…»

Романс «Почему, красавица, ты так недо