Имоджен Эдвардс-Джонс

Модный Вавилон





Пролог

<p>Пролог</p>

Все нижеизложенное — истинная, правда. Имена действующих лиц изменены, чтобы защитить тех, кто достоин порицания. Все анекдоты и истории, аферы и мошенничества, сделки и соперничество, высшие и низшие — все это безумие предстанет перед вами в том виде, как было мне рассказано людьми, пожелавшими остаться неизвестными. Это обширная и пестрая галерея лиц, работающих в индустрии высокой моды. Главная героиня — дизайнер — вымышленный персонаж, но все происшествия с участием тех знаменитостей, о которых идет речь, тем не менее случились на самом деле, пусть и в разное время. Перед вами — шесть месяцев из жизни героини. Истории, поведанные мне анонимами, вписаны в этот отрезок времени. Все остальное — истинная, правда. Одни покупают одежду, другие создают ее, а третьи ухитряются дышать полной грудью в этой разреженной атмосфере. Это — полгода из жизни модной индустрии, о которой вы до сих пор не имели представления.


1

<p>1</p>

Утро. Мой взгляд упирается в задранный нос Александра. Вблизи видно, что его ноздри словно покрыты инеем — как стенки бокала из-под молочного коктейля. Ну и здорово он нанюхался! Впрочем, все мы вчера слетали с тормозов. Закончилась до предела измотавшая нас, изнурительная Неделя моды в Лондоне. А как еще, скажите, можно было сохранить присутствие духа, если не с помощью пары стаканчиков текилы, припрятанной в сумочке от «Хлои Паддингтон»?

И сегодня мы пожинаем плоды. Впечатление такое, что лежащий на спине, в одежде, с пустой бутылкой из-под бренди, которую он прижимает к груди, Александр напрочь утратил дар членораздельной речи, не говоря уж о том, чтобы острить и рассказывать анекдоты. Собственно, я тоже вряд ли могла бы чувствовать себя отвратнее. Вчера состоялся шестой показ мод за все время моей карьеры, и теперь, распростертая здесь и созерцающая потолок безумно дорогого номера, который мы забронировали заранее, чтобы было, где повеселиться после показа, я терзаюсь мыслью, что все могло пойти совсем не так.

Но не в показе дело. Несмотря на вздорность портних, нехватку времени и ограниченные средства, коллекция вовсе не была так уж плоха. Мне действительно удалось продемонстрировать свои дизайнерские способности. Так сказать, руку мастера. Теперь меня знают. И мне это нравится. Один элегантный шов, знаете ли, способен пополнить ваш карман не одним фунтом стерлингов! Мои жакеты были коротенькими и узкими, юбки облегали бедра и подчеркивали талию, брюки обрисовывали изящную линию ног, а для блузок был выбран самый стильный покрой рукава. На этот раз меня захватила морская тематика — полоски, матросские шапочки… Много белого. А одно платье — серебристо-светлое — вышло просто сногсшибательным! Мне действительно понравилось, как все прошло. Показ начался вовремя и в нужном порядке. К счастью, обошлось без форс-мажоров, не то что у одного из дизайнеров, вся коллекция которого во время перевозки посваливалась с плечиков, так что в результате он получил кучу мятого тряпья и никакого представления о том, что делать дальше. Бедняга сидел на лестнице, рыдал и клялся, что отныне он бросает это коварное ремесло. А моя коллекция прибыла вовремя. Как и манекенщицы. Впрочем, парочка из них все же запоздала, а еще несколько были не в самой лучшей форме после выпитого где-то шампанского. Но все, же им удалось пройти по прямой — на всякий случай на полу была прочерчена линия. Самая вздорная из моделей, которая обычно болтает не умолкая, для моего показа сделала исключение. Может быть, даже в мою честь. Что касается зрителей, то улыбки на их лицах были неподдельными, хоть и не слишком широкими. Как бы то ни было, в целом все прошло неплохо. Все приложили к этому усилия. Никто не упал на своих шпильках, как Наоми Кэмпбелл. За кулисы ввалилась целая толпа, чтобы бурно выразить свое одобрение… И после презентации мы зверски напились.

Нет, настоящая беда не в этом. А в том, что два последних моих показа имели успех благодаря прессе. Особенно осенняя коллекция. Господи, она понравилась самой Анне Винтур. Конечно же, Винтур ее не видела. Трудно сказать и что мы потрясли столицу Британии. Мы слишком незначительны и не обладаем должным финансовым могуществом, чтобы рассчитывать на высокий визит. Иногда Винтур удостаивает своим присутствием Неделю в Лондоне. По слухам, ее ждут в следующем сезоне, но с таким же успехом она может отправиться в Милан или Париж. Считается, что на лондонских премьерах и презентациях появляются в основном фигуры вроде Мадонны, и потому Винтур всегда ждут с особым трепетом — а ее все нет и нет. Именно на волне такого ожидания на моем предыдущем показе и оказался один из корреспондентов Vogue. Но как бы то, ни было, презентацию сочли яркой, значительной и своевременной — достаточно актуальной для того, чтобы уделить ей целый столбец и даже поместить в еженедельном обзоре фотографии двух моих блузок и пальто. Журнал Еllе напечатал статью. Корреспондент из Marie Claire попросил интервью. Из Harper's тоже пришли. Evening standard посвятил мне полный разворот, вдобавок высказав предположение, что я, возможно, Ролан Мюре номер два. Во время вечеринки появился борзописец из Telegraph. Даже создатели сайта style.com не нашли в себе достаточно сил, чтобы закатать меня в асфальт. Они оказались довольно любезны. Да что там — все были очень милы! А в индустрии высокой моды это — тревожный сигнал.

На вчерашнее шоу возлагалось много надежд, и я не уверена, что смогла их оправдать. Британская ассоциация моды великодушно предоставила для моей презентации именно то время, которое мне было нужно, — половина седьмого, четверг. Впервые! Каждый год они любезно осведомлялись, какое время меня бы устроило, каждый год я выпрашивала себе вечер четверга — и неизменно получала утро вторника. Никакой модельер не захочет устраивать показ в начале рабочей недели, ибо потенциальные покупатели-американцы не станут ради этого пересекать Атлантический океан. Никто не придет смотреть утреннюю презентацию. Кто будет пить шампанское перед завтраком? Но в этом году мне удалось выговорить себе самое удобное время и самый лучший день; мой показ стоял в плане непосредственно за показом Бетги Джексон, так что народу пришло уйма. Партер был полон — включая задние ряды. Появился и кое- кто из знаменитостей — например Аплтон, та девушка из «Икс-фактора». Поговаривали даже о намерении Виктории Бэкхем присутствовать на показе, но тут Александр заартачился. В отношении ее он вообще настроен скептически.

— У нее жуткий загар, силиконовые сиськи и наращенные волосы, — заявлял мой партнер, когда слышал хотя бы упоминание о том, что от нее могут прийти и попросить у меня билет в первом ряду. — И она просто не следит за модой, это совершенно очевидно.

— Кавалли тратит на нее все свое время, — возражала я.

— Ой, брось, — возмущался он. — Этот старый осел? Да он разбирается в моде ничуть не лучше отставного мусорщика!

И Александр, нашпигованный всякими сенсационными историями, которые я, честно говоря, считаю чистой выдумкой, принялся рассказывать одну такую. Пару лет назад, когда Том Форд все еще сотрудничал с Gucci, он будто бы позвонил своему представителю в Лондон и потребовал сделать так, чтобы «эта баба» не притрагивалась к одежде от-кутюр. Представитель, кажется, сказал, что это невозможно, поскольку Виктория — активный покупатель. Тогда Форд якобы помолчал, а потом гаркнул: «Значит, надо ее остановить!»

— Следовательно, поскольку эта красотка не устроила Тома Форда, — заключил мой коллега, — пусть и к нашей коллекции не приближается даже на пушечный выстрел.

…Александр начинает кашлять. Видимо, просыпается. Да что у него там в горле? Вся кровать трясется! Наконец, издав почти звериный рык, он садится. Выпущенная из рук бутылка скатывается с кровати на покрытый толстым ковром пол.

— О черт, — говорит он, разлепляя веки. Трет, бледные щеки и ерошит напомаженные спутавшиеся волосы. — Как же мне хреново! — Александр снова разражается кашлем. — Не найдется сигаретки?

— М-м-м, — отвечаю я, оглядывая комнату.

Я сплю с Александром в среднем дважды в год — начиная с тех пор, как мы вместе провели канун нового тысячелетия — и могу смело утверждать, что поутру это не самая приятная личность.

— Господи, — говорит он и трет нос, в свою очередь обозревая номер. — Что тут было? Все вверх дном…

Александр прав. Везде пустые и полупустые бутылки, в недопитых стаканах плавают окурки. На столе — растерзанная коробочка из-под порошка. Возле двери валяется платье. Тапочки. Кем-то забытая золотисто-белая дамская сумочка.

— О Господи, — стонет Александр, сползая с постели и держась за голову. В своем темном костюме с белой рубашкой, похожий на сороку, он брезгливо ступает в черных шелковых носках по замусоренному полу. — Взгляни-ка! Недурная штучка… — Он подцепляет с пола сумочку и нюхает кожу. — Стащила у кого-то?

— Похоже, на Tanner Krolle, — отзываюсь я, садясь в постели.

— Пожалуй… — Он бросает сумочку обратно на пол. — Но ничего особенного…

Он присаживается на одну из двух мягких серых кушеток и начинает обшаривать пустые пачки на столе, пока не находит, наконец, сигарету. Закуривает, затягивается и снова разражается оглушительным кашлем.

— Ну вот… — облегченно вздыхает Александр, откашлявшись. — Смотри! — Он явно приободрился. — Смотри-ка, что у нас есть. Карточка покупателя Selfridges! — Мой коллега улыбается и поднимает карточку так, чтобы я видела. — Мое имя написано на ней кокаином! — Он бросает карточку в коробку из-под порошка и высыпает оставшийся кокаин на стол; пошарив по карманам пиджака в поисках денег, находит замусоленную пятерку, которую ему дали в такси в качестве сдачи. Скатывает банкноту в трубочку и, уже вставив одним концом в ноздрю, вдруг вспоминает о хороших манерах.

— Хочешь?

— Нет, спасибо.

— Тогда ладно. — Александр улыбается и втягивает в себя весь порошок. До крошки. — Отлично! — провозглашает он, хрустит пальцами и вытирает ладони о брюки. — Как ты себя чувствуешь?

— Не то чтобы на все сто процентов… — хриплю я.

На самом деле это преувеличение. Я чувствую себя полностью разбитой, больной и потерявшей веру. Это самое неприятное в работе дизайнера. Ты трудишься как вол. Делаешь все, что можешь. Не спишь неделями. Питаешься исключительно дешевыми конфетами и кока-колой. И никакой репортер не примет это во внимание. В один прекрасный день тебя вознесут или уничтожат. Прикроют твой бизнес. Сделают так, что никто ничего у тебя не купит. Затопчут в грязь. Отправят в небытие — единым росчерком пера!

Сердце колотится, во рту пересохло, я едва дышу. У меня было два хороших показа и один великолепный сезон. Вне всякого сомнения, конкуренты уже готовы нанести по мне мощный удар. Ведь что нужно знать о Лондоне? В фаворе вы до тех пор, пока молоды, свежи и бедны. Здесь обожают открывать таланты и давать шанс. Пищат от радости, когда появляется кто-нибудь вроде Изабеллы Блоу и скупает всю вашу коллекцию. Или когда Кейт Мосс выходит на прогулку в вашей одежде. Но если вы уже добились успеха, если в Harvey Nichols за вами постоянно забронировано несколько полок, а в сумочке лежат несколько контрактов с закупщиками, то репортеры теряют к вам всякий интерес. Они ждут следующее шоу — авось там обнаружится какой-нибудь очередной изыск в области мужской одежды или женского белья, который можно будет поместить на первой полосе. Если вы хоть раз победоносно ходили по городу и скупали журналы, в которых шла речь о присуждении премии «Дебютант года» в области моды (как это делала я в прошлом году), то потом для вас закроются все пути. Кроме дороги вниз.

— Хочешь, чтобы я сбегал и узнал последние новости? — спрашивает Александр. — Или пойдем вместе?

— Мне нужен свежий воздух. Мы можем зайти в какое- нибудь интернет-кафе? — предлагаю я. — Давай сначала узнаем, что пишут на style.com. В конце концов, они задают тон.

— Идет. Натягивай юбку! — Он смотрит на свои дешевенькие часики, которые купил где-то на пляже в Сардинии. — Уже одиннадцатый час.

Через пятнадцать минут, выложив четыреста тридцать восемь фунтов за номер, мы идем по Сохо в поисках кафе. Начало сентября, погода необыкновенно солнечная, небо совсем чистое. Александр скрывает следы похмелья за огромными очками в стиле ретро. В черном костюме от Dior и ботинках от Gucci он смотрится странновато. Большинство народу на улице одето еще как в разгар весенне-летнего сезона: дурацкие многослойные юбки, металлические пояса, разноцветные топы; можно сказать, Александр опережает время. Хотя полагаю, что и я неплохо звучу. На мне узкая серая юбка и облегающая блузка — из тех, что так выигрышно смотрелись на февральской презентации.

Миновав Вардор-стрит, мы находим маленькое кафе, в котором можно разжиться кофе и булочками. Здесь полно иностранных студентов, проверяющих электронную почту.

— Мы недалеко от офиса, почему бы не зайти туда? — спрашивает Александр, оглядываясь и слегка поджимая губы. Он не любит мешаться с простыми смертными.

— Я бы предпочла залезть в Интернет сейчас, — говорю я. — Потому что, когда мы вернемся в офис, начнутся звонки.

— Ладно. — Он кивает. — Иди, садись, я принесу кофе. Как обычно?

— Спасибо. — Я улыбаюсь. Я, наверное, единственная в индустрии моды, кто предпочитает кофе с цельным молоком.

Александр пробирается к прилавку, а я выхожу в сеть. На то, чтобы на экране появилась страница style.com, требуется несколько секунд. Смесь водки с колой, стресс и хронический недосып в течение стольких дней — этого достаточно, чтобы человеку захотелось разбить компьютер. Я, наконец, захожу на сайт, набираю свое имя, и на экране появляется фотография моей склочной манекенщицы, Она идет прямо на меня, в белой юбке и блузке без рукавов, с огромным воротником. Я набираю побольше воздуха и начинаю читать отчет. «То, что мы увидели минувшим вечером, можно обозначить лишь одним словом: скука. Дизайнер, на которого все возлагали столько надежд и который, по нашему мнению, благодаря своему нетривиальному взгляду и несомненным способностям мог бы достичь высокого уровня, выдохся. Конечно, стоило поаплодировать тем стараниям, которые были вложены в эту коллекцию, но результат не поразил воображение. Мы надеялись, что будем в очередной раз удивлены нестандартными решениями, которые прежде всегда проявлялись в работах этого мастера, но платья оказались неоригинальными, а брюкам явно не хватало смелости…» И так далее. Идеи у меня банальные, стиль тяжеловесный, обувь неуклюжая и безобразная. Заканчивалась рецензия так: «Давайте надеяться, что это всего лишь временные трудности». Я гляжу на экран, не веря своим глазам… Черт! Черт!

— Не переживай, милая, — говорит Александр, со свистом втянув воздух сквозь зубы. Он стоит у меня за спиной и читает с экрана, потом садится и ставит на столик две кружки кофе. — Кстати, мы могли бы сходить в какой-нибудь магазин спортивной обуви.

— В какой это? — удивленно спрашиваю я.

— Например, к Вивьен.

— Вествуд?

— Ну да. — Александр закатывает глаза. — Обувь у нее идет нарасхват, как горячие пирожки. — Он улыбается. — Но в основном самые большие мужские размеры. Они производят настоящий фурор в спортивных клубах.

— Да, при таком раскладе и при том, что написала эта чертова сволочь, я сегодня не вылезу из кроссовок.

— А им не откажешь в проницательности! — Александр кивает на экран.

— Ты так думаешь?

— Уверен. — Еще одна улыбка. — Послушай, не стоит так беспокоиться. — Александр отхлебывает кофе. — Кто их читает?

— Все.

Я усаживаюсь поудобнее, вздыхаю и начинаю пить кофе. Мой мир рушится. Дело, на которое было затрачено почти шесть лет, летит ко всем чертям. Как и многие британские дизайнеры, я возникла с шумом, а ухожу с мыслью о кровной мести.

— Хочешь шоколада?

— Спасибо.

Александр хорошо меня знает. Это мой друг, вдохновитель и партнер. Деловой, естественно, не постельный. Мы познакомились восемь лет назад в пабе в Сохо. У него в кармане лежал вызывающий сомнение диплом выпускника колледжа по специальности «графический дизайн», а у меня уже имелся некоторый опыт работы. В тот момент, когда он подошел, я была занята тем, что обдумывала обложку для журнала Face и механически рисовала на обороте почтовой открытки женские костюмчики. Александр сказал, что у его приятеля есть свободная студия на Бервик-стрит. Мы выпили пива, выкурили четыре пачки «Мальборо» и обнаружили, что оба любим конструировать одежду. Потом поболтали о неуклюжих юбках работы Хусейна Чалаяна, посплетничали о Вивьен Вествуд и поделились впечатлениями от воскресного похода в Музей Виктории и Альберта[1]. Так было положено начало. И с тех пор мы вместе.

В том, что я ненавижу делать, Александр просто незаменим. Он прекрасно управляется с расчетами и легко общается с деловыми людьми. Умеет подмаслить тех, кого надо, заключает сделки направо и налево и, очевидно, получает удовольствие от бесед с этими ледяными бабами, которые управляют миром высокой моды. Только один раз он всерьез потерпел поражение, когда пару лет назад попытался перетрясти партер. У нас оказалась уйма свободного времени, и мы решили проявить просто невероятный демократизм. Мы долго готовили подиум — сделали так, что он огибал зал, — и расставили вдоль него стулья, но никому эта идея не понравилась — просто никому! Редакторы журналов ссорились с директорами модельных фирм, в свою очередь, орали на своих ассистентов, а они переругивались со стажерами. Никто не знал, куда кому сесть, где самое почетное место и откуда будет лучше видно. Никогда не следует забывать о людском тщеславии. Служащие Vivienne Westwood однажды уже сделали подобную ошибку, раздав в Париже билетов больше, чем было мест. Презентация закончилась скандалом.

— Держи, — говорит Александр, возвращаясь с кружкой кофе, припорошенного шоколадной стружкой.

— Спасибо! — Я беру ложечку, зачерпываю шоколад и отправляю в рот. — Полагаю, следующий пункт — Сюзи Менкес?

Сюзи Менкес, воплощение справедливости, пишет корреспонденции для International Herald Tribune с тех пор, как появилось само понятие «мода». Любительница сенсаций и «изюминок» с неизменным коком на голове, она — одна из лучших журналисток. Хорошая рецензия от Сюзи Менкес, учитывая ее беспристрастность, педантизм и настоящую любовь к миру моды, может вытянуть даже провальную коллекцию.

— Не раньше чем завтра, — вздыхает Александр. — Или даже послезавтра.

— После всех, — говорю я, зачерпывая еще одну ложечку шоколада.

Александр кивает.

— Нам пришел конец.

— Может быть, и нет, — возражает он, потирая руки. — Всегда остается Telegraph. Там тебя любят.

— Да, но нам нужны The Times, Standard и… о Господи… Sunday Times.

Мы с Александром смотрим друг на друга и начинаем смеяться. Это горький смех. Даже немного истеричный. Он быстро обрывается.

— Они ни за что этого не сделают, — ухмыляется Александр. — Им никогда не нравились твои работы. Никогда.

— Ты прав.

— Они тебе хамили, даже когда всем остальным коллекция была по душе.

— Ты прав.

— А теперь ты надеешься, что на этот раз они сжалятся?

— Ты прав!

Голос у меня такой пронзительный и дрожащий, что иностранные студенты начинают глазеть на нас, как на ненормальных. Полагаю, так оно и есть.

— Давай вернемся в офис, — предлагает Александр. — Пока мы окончательно не свихнулись.

Мы идем в офис рядом с книжным магазином на Бервик-стрит. Здесь все как после кражи со взломом. Топчется персонал, все три этажа завалены мусором. На первом этаже, где у нас что-то вроде вестибюля (стол, фиолетовая кушетка) и огромная примерочная, везде раскиданы бумага, ткани и разные швейные отходы. Пуговицы, обрезки, булавки, иголки… На темно-розовом ковре туфли без пары и всякая бижутерия. На втором этаже, где находится кабинет Александра и где стоит мой стол, — немного чище. Но и там тоже кругом валяются куски ткани и всевозможные швейные принадлежности. На последнем этаже, где работают раскройщицы и портнихи, как будто взорвалась бомба, начиненная пайетками. В моей коллекции очень мало платьев, украшенных блестками, — всего два — но весь этаж просто усыпан этой ерундой. И повсюду обрезки серебристого шелка — остатки ткани, из которой шились куртки. Я внезапно решила их смастерить, когда увидела нечто похожее на презентации Марка Джакобса неделю назад.

Одна из привилегий, которую предоставляет жизнь в Нью-Йорке, — это возможность наблюдать за тем, что делают другие. Никогда не вредно взглянуть на работу Марка Джакобса, Анны Суи, Майкла Корса, Келвина Клайна и Ральфа Лорена и хотя бы мельком — на великолепного Оскара (или, как его называют манекенщицы, «Оскар Дай Денег»), просто для того чтобы убедиться, что ты на правильном пути. Для небольшой фирмочки очень важно иметь в ассортименте несколько образцов одежды, напоминающих те, что в текущем сезоне считаются «гвоздем» — например, одну юбку в русском стиле, блузку в духе начала прошлого века, но тем не менее очень современную, приталенный жакет, серебристое пальто. Ведь если все вокруг считают актуальным красный цвет, а ты вдруг предложишь бирюзовый, то можешь быть уверена, что в конце сезона не получишь и строчки в подборке новостей. Все эти разделы, посвященные «новым коллекциям для лета» (осени, зимы) и украшающие собой первые полосы глянцевых журналов, для таких, как мы, просто хлеб насущный.

И вот, три дня назад, увидев во время презентации у Марка нечто серебристое и очаровательное, я послала Триш, семнадцатилетнюю студентку колледжа, в универмаг на Бервик-стрит с наказом купить как можно больше серебристо-серой ткани. Я задумала сшить несколько курток! Александр сказал, что Триш может не возвращаться, если не найдет ткань или забудет чек.

Мне всегда немного жалко эту Триш, но Александр говорит, что напрасно. Мы оплачиваем ей проезд и выдаем на расходы десять долларов в день. Я не представляю, на что она живет. Хотя подозреваю, что, как и мы, она питается дешевыми конфетами и атмосферой моды. Как бы то ни было, Триш худенькая и неплохо выглядит. Ей всегда удается раздобыть самые стильные очки от Chanel или пояс от Balenciaga — в отличие от своих друзей, которые вынуждены довольствоваться всяким старьем, раздобьггым в чужих примерочных. В остальном гардероб Триш — результат ее собственных ухищрений плюс футболка из Top Shop или что-нибудь в этом духе.

Так или иначе, она, в конце концов, вернулась — подозреваю, выкурив не меньше полпачки сигарет и выпив пару кружек кофе в забегаловке за углом. Тут-то и начался настоящий ад! Мои швейки, в основном португалки и полячки, подняли крик и вой; раскройщицы-японки свирепо вздыхали, однако после целой ночи непрерывной ругани, потребив огромное количество сигарет и пива, они представили мне три довольно приличные шелковые куртки — с огромными капюшонами и бледно-розовой отделкой. Но этим вещицам так и не суждено было войти в коллекцию. Мой стилист Мими сказала, что они ей не нравятся. Вот так.

И теперь, стоя посреди этого хаоса и ощущая в носу пощипывание от запаха застоявшегося сигаретного дыма из мастерской, я созерцаю одну из опальных моделей, висящую на спинке стула в моем кабинете. Смотрится она довольно мило. Мягкая, легкая, довольно элегантная! Может быть, все же следовало включить их в коллекцию? Или придется выкинуть их на распродажу в конце месяца?

— Э-эй! — раздается с нижней площадки.

— Привет, Триш, — откликается Александр.

— Привет, Алекс… то есть Александр!

— А ты быстро схватываешь!

— Я раздобыла газеты, — докладывает Триш.

— Ты так рано пришла! — подаю я голос, спускаясь вниз.

— А я здесь ночевала…

— Серьезно?

— Абсолютно. — Она кивком указывает на фиолетовую кушетку. — Опоздала на последний автобус. Подруга предложила переночевать у нее в Саутуорке, но я подумала, что не стоит тратить столько сил, и завалилась прямо здесь. Это веселенькое меховое пальто с прошлого сезона такое теплое!

— Ты спишь в старомодной одежде? — изображает возмущение Александр.

— Увы, — хихикает она. — У меня было два варианта: или отморозить себе задницу, или согрешить таким вот образом. Я подумала, что никто не узнает.

Облаченная в сшитые ею темно-серые брюки с высокой талией и черную футболку, с огромными очками от Chanel на макушке, Триш на самом деле не шутит. Она скорее отморозит себе задницу, чем наденет вещь прошлого сезона. Я улыбаюсь. Девочка далеко пойдет!

— Ты уже просмотрела отчеты?

— Пока еще ничего нет. Зато я кое-что нашла в Standard.

— И?..

— Не так уж плохо. — Триш поводит плечами. — Они отмечают кое-какие плюсы.

— Кое-какие? — прищуривается Александр.

— Прочесть? — спрашивает Триш.

— Читай, — приказываю я. Пока она разворачивает газету, ладони у меня успевают покрыться потом.

— На третьей странице? — уточняет Александр.

— Да.

— Неплохо!

— Итак?

Мы с Александром делаем синхронный кивок.

— Ну, самое скучное я пропущу… Вот! «Итак, за вычетом некоторых унылых костюмов этот дизайнер представил нашему вниманию неплохую коллекцию, которая, несомненно, понравится следящим за модой деловым женщинам».

— Неплохую? — переспрашивает Александр.

— Угу, — подтверждает Триш. Лицо у нее растерянное.

— Ну, зачем, скажите на милость, нам «неплохая» коллекция? Господи, Боже мой! — Александр вне себя плюхается на кушетку. — Неплохая… И это все, что они смогли придумать? Неплохая, мать вашу? В следующий раз они напишут, что наши юбки «довольно миленькие», а брюки, черт их дери, «хорошенькие». Неплохая… — Мой партнер приходит в ярость. — Кому она нужна, эта самая «неплохая»?

— Верно. — Триш морщит нос. — «Неплохая» — это так же ужасно, как и «практичная».

— Ну, нет… — протестует Александр.

— Как нет? Ведь все просто на стену лезут, когда их вещи называют «практичными».

— Можно взглянуть? — Я протягиваю руку за газетой.

— Смотри…

Открываю третью страницу, и газета чуть не выпадает из моих рук.

— О Боже! — Я показываю статью Александру. — Ты это видел?


— «Тед Николе требует вернуть ему титул короля моды», — читает он. — Дьявол! Вот чего нам действительно недоставало.

Триш пытается внести ясность.

— Статья о вас — чуть ниже.

— Спасибо, я заметила.

— Это называется «восставшие из мертвых», — стонет Александр. — Но, ради всего святого, как такое могло случиться?


2

<p>2</p>

В течение двух следующих дней появились и другие отзывы. В основном отрицательные и абсолютно невоодушевляющие. В большинстве из них говорилось одно и то же — что я не оправдала надежд, провалилась и вообще не представляю никакого интереса. Что и говорить, я была потрясена тем, как легко может пойти псу под хвост результат полугодового труда. Но Сюзи Менкес меня не подвела. Господь ее благослови! Она написала о том, что я преодолела некий рубеж и стала оригинальнее. Ей понравились мои блузки и узкие юбки. Но — уже слишком поздно. Остальные рецензии оказались все в том же заупокойном духе. А в Telegraph не поскупились на подробные описания — они всегда так делают, когда им что-нибудь не нравится. Мы ждали выхода Sunday Times. Впрочем, это было уже не важно. Катастрофа свершилась. Моя коллекция не гвоздь сезона…

Зато Александр неотразим. Курит без перерыва и то и дело заходит ко мне в кабинет. Он так возбудился от кофеина и настолько пропитался ядом, что, наверное, Теду Никол су сейчас здорово икается.

— Этот тупой гомик обанкротился, и теперь его все любят. — Александр, меряя шагами кабинет, перемежал слова кашлем и пощипывал себя за верхнюю губу. — Чертов гей. Если бы у него все шло хорошо и он устроил бы показ, ему не расточали бы столько комплиментов. Сначала ему везло, потом он провалился, а теперь снова на коне. История обычная. Если однажды мир моды сможет тебя удивить, это будет чудо!

Тед Николе учился со мной в колледже Сен-Мартин. Мы вместе поступили, и одно время он был моим парнем. Мы собирались создать совместную коллекцию после выпуска, но потом Тед меня бросил, решив, что он голубой, и сошелся с компанией из Хокстона. Теперь он поклонник Кэти Гранд, так что мы почти не видимся. Кэти — не нашего поля ягода, и она никогда не впустит человека вроде меня в свой круг. Если начистоту, она никогда со мной даже не заговаривала — и не заговорит. Ни одно из моих творений не появлялось на страницах ее журнала Pop, который поистине отражает дух времени. Держу пари: она скорее умрет, чем наденет что-нибудь из моих вещей.

Во всяком случае, сейчас у нее нет недостатка в подданных. Ли Маккуин, Ролан Мюре, Жиль Дикон, Луэлла Бартли, театральный художник Джонни By, диджей Ричард Бэтти и новый директор модельного дома Mulberry Стюарт Веверс — это все ее приятели. Я знаю, что Тед проводит уйму времени за выпивкой в «Джордже и драконе» на Хокни-роуд, а прошлым летом частенько околачивался в «Голф сэйл» — их излюбленном ночном клубе на Хокстон-сквер. Диджеем там была Сэм Тэйлор Вуд, в компании с одним типом по имени Грегори Уилкинс, и, стоя за пультом, они выпивали невероятное количество смеси под названием ВЛС (водка, лайм, содовая). Несколько раз там появлялась

Кейт Мосс и даже как-то пригрозила диджею, но обошлось без последствий.

Некоторые из этих ничтожеств окончательно свихнулись на кокаине. И потому, надо сказать, я не удивилась, встретив однажды Теда жарким летним утром в соломенной шляпе и шлепанцах, судя по виду — после бурной ночи. Явно. Прямиком из какого-то притона на Олд-стрит — чьей-нибудь квартирки в пентхаусе, где за выпивку нужно платить. Судя по всему, ему нездоровилось, он осунулся. Следом за ним влачился какой-то тип, весь в пирсинге.

— Дорогая! — смог с трудом произнести Тед. — Как, ч-черт побери, у тебя дела?

— Нормально, — помнится, ответила я и едва удержалась, чтобы не послать его ко всем чертям.

— Вине, — провозгласил он, обращаясь к спутнику, — это единственная женщина, с которой я спал!

Я улыбнулась. Они оглядели меня с головы до ног и разразились хохотом.

Так что можете себе представить мои чувства, когда он вернулся в мир моды и дела у него пошли в гору. К несчастью для Теда, «Голф сэйл» закрылся. Он привлекал к себе слишком много второсортных посетителей и однажды погиб навеки; Я понятия не имею, где Тед околачивался все это время. Думаю, он все еще пытается втереться в компанию Саманты Мортон, которая избрала своей штаб-квартирой клуб «Инженер» на Примроуз-Хилл. Тед — тот еще лизоблюд и пойдет на что угодно, лишь бы в его костюмах щеголяли знаменитости. Он, конечно, недотягивает до уровня Жюльена Макдоналда и Келли Брук, но не так уж далеко ему до них осталось.

У нас с Александром просто нет времени, чтобы докапываться до истинных причин возвращения Теда Николса из небытия, и ему, несомненно, было бы неприятно об этом узнать. У нас на руках — огромный список сделок, которые надо заключить, прежде чем собрать вещи и перевезти коллекцию в Париж.

Мы не можем себе позволить торгового агента, так что вынуждены работать с покупателями напрямую. Обычно после окончания Недели моды мы с Александром снимаем номер в отеле в центре города и последующие несколько дней принимаем там заказчиков. Потчуем их выпивкой, кормим мясным салатом и ублажаем пиццей. Даже нанимаем недорогую манекенщицу, которая дефилирует перед гостями в наших костюмах, а сами тем временем скрещиваем пальцы на удачу. Это крайне утомительно. Я сижу и так широко улыбаюсь, что к концу дня мне обычно требуются очень мощные средства расслабления, чтобы вернуть своему лицу обычное выражение. Александр почти все время прикусывает себе язык, пытаясь казаться любезным. Мы бы могли передоверить это занятие торговому агенту и включить в штат еще нескольких дизайнеров, но, честно говоря, после того, как каждый из них урвет себе от пяти до десяти процентов прибыли, моя годовая прибыль просто улетучится.

Большие фирмы — или по крайней мере те, которые куплены крупными концернами, такими, как «папочка» LVMH (Louis Vuitton Moet Hennessy), — поступают по-другому. Они торгуют из собственных шоурумов и складов. На протяжении пяти дней после окончания лондонской, парижской, нью-йоркской или миланской Недели моды закупщики из Harvey Nichols, Harrods, Bergdorf Goodman и Neiman Marcus будут рыться на складах, чтобы найти, выбрать и приобрести одежду. Все вещи Gucci Group находятся в собственных шоурумах. Так что Stella McCartney, Alexander McQueen, Yves Saint Laurent, Bottega Veneta, Balenciaga, Sergio Rossi и, конечно Gucci — все имеют собственный персонал и место продаж. То же самое относится к LVMH, так что Chloe, Pucci, Louis Vuitton, Celine, Marc Jacobs, Fendi, Givenchy и Donna Karan также имеют собственные склады и менеджеров по продажам. Для того чтобы получить доход более миллиарда евро за первую половину 2005 года, LVMH пришлось сильно постараться. Даже более мелкие компании вроде Club 21, которая владеет марками Luella Bartley и Mulberry, тоже торгуют из собственных шоурумов во всех модных столицах мира.

Когда на кону столько денег, организация постоянного шоурума — это дело высокопрофессиональное, для которого требуется от пятнадцати до двадцати человек персонала. Покупатели, не стесненные временем, бродят в сопровождении менеджера по залу с блокнотами в руках. Каждому из них дается фломастер или пластиковая карточка определенного цвета, чтобы было видно, какую именно вещь они хотят купить. В торговый отчет вносится время их прибытия, и на экран выводится последний заказ. Бюджет обычно определяется заранее. Если, например, в прошлом сезоне закупщик потратил пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, его спрашивают, собирается ли он в этот раз потратить столько же или хочет расширить бюджет на десять — пятнадцать процентов. И вот, пока мы с Александром раскланиваемся направо и налево, поем дифирамбы, добывая себе хлеб насущный, и стоим на задних лапках за какие-то жалкие гроши, большие парни занимаются делом. Их доходы и расходы так велики, что им достаточно лишь обронить «да» или «нет». Они всегда готовы выложить деньги. Иногда покупатели хотят посмотреть одежду на манекенщице; на этот случай всегда есть целый штат худосочных улыбчивых девочек, которые сидят где-нибудь в уголке в одних трусиках и ждут, пока представитель Harvey Nichols соизволит взглянуть на такую-то и такую-то юбку от Marc Jacobs, перед тем как принять окончательное решение.

В этом году, чтобы приблизить наш брэнд к покупателям, мы решили не снимать для этого номер в гостинице, а приглашать их к нам в студию. Идея принадлежала Александру. Он сказал, что это — хороший способ заманивания клиентов. Так они почувствуют себя частью нашей компании, и, возможно, в результате им захочется потратить чуть больше денег. Учитывая, что большинство богатых клиентов и представителей крупных фирм сейчас на пути в Милан (или уже в Милане), Александр предложил также не тратить деньги на профессиональную манекенщицу, а использовать в этой роли Мими. Как это ни странно для человека, который явно не склонен жертвовать собой для других, та согласилась. Возможно, как большинство стилистов, она всегда мечтала быть манекенщицей, а быть может, ей просто ничего больше не оставалось. В любом случае Мими приехала на полчаса позже, чем обещала, — но на полчаса раньше, чем было нужно на самом деле. Единственный способ заставить ее появиться вовремя — это обмануть.

Мими — хорошенькая, цветущая, рослая (метр восемьдесят), невероятно худая и с огромной копной рыжих волос. Она прослушала вводный курс и проучилась год в Ньюкасле на факультете текстильной промышленности, но это слишком далеко от Лондона, чтобы можно было продолжать занятия. У нее великолепные связи, лето она проводит на юге Франции и знается буквально со всем штатом журнала Vogue. Со мной Мими работает не просто так. Она сотрудничаете огромным количеством журналов и рекламных компаний и могла бы получать кучу денег, если бы не ее лень, халатность и пристрастие к травке. Она подрабатывает в качестве стилиста у малоизвестных актрис, которые только начинают продвигаться, тратит уйму времени, наряжая знаменитостей, и с легкостью может поведать вам о том, кто из них пренебрегает правилами гигиены, у кого толстая задница, а кто делал пластическую операцию.

— Привет, привет, привет, — говорит Мими, влетая в кабинет в своих черных джинсах, похожих на водосточные трубы, и в огромных солнечных очках, в которых она слегка напоминает стрекозу. У нее в руках огромный кожаный портфель, мобильник, кофе, зонтик, три полиэтиленовых пакета и огромная коробка с логотипом Gucci.

— Как дела, дорогуша? — бросает она мне и кричит Александру: — Иди сюда, черт возьми, и посмотри вот на это!

Мими кидает все на пол и вытаскивает из коробки ярко- зеленую дамскую сумочку.

— Честное слово, — бормочет она, нюхая и гладя кожу. У нее прямо-таки слюнки текут! — Последний писк! — Мими источает восторг. — Поверить не могу…

Она взвизгивает и поднимает сумочку повыше, чтобы все мы могли ощутить флюиды прекрасного.

— Ну, разве не стоит за такую штучку переспать со своей бабушкой?!

— Даже с дедушкой, — рокочет Александр и протягивает руку, чтобы пощупать предмет ее вожделений. — Великолепно. Что скажешь? — Это он мне.

— Просто фантастика, — отвечаю я.

— Правда? — Мими очень довольна собой.

Мы топчемся вокруг нее, но внезапно что-то проскальзывает у нас под ногами.

— Господи! — вопит Александр и отскакивает к стене. Особой храбростью он не отличается. — Что за дьявольщина?

— Что ты такое говоришь! — Мими с обидой лезет под диван. — Это Крошка Ми.

— Крошка — кто? — переспрашивает Александр.


— Крошка Ми, — повторяет та, вытаскивая на свет Божий малюсенькую черную собачку. — Тойпудель.

— Пудель?

— Да, пудель! Сейчас у всех такие.

— Кажется, собаки были в моде в прошлом году, — напоминаю я.

— Нет, в прошлом году — дети.

— А мне казалось, что сейчас все помешались на вязании, — облегченно вздыхает Александр.

— Да, — кивает Мими. — Вязание. И собаки. У Сьенны их целых две. Ромео и Джульетта.

— Мы, пожалуй, обойдемся одной, — ухмыляется Александр.

— Придется. — Мими подносит собачонку к лицу и позволяет ей лизнуть себя в губы. — Поцелуй мамочку! Утю-тю, моя крошка.

— О Боже, прекрати, — требует Александр. — Меня сейчас вырвет. Эта тварь только что вылизывала себе задницу.

— Неправда, — протестует Мими.

— Нуда, конечно. Скажи еще, что она вообще не гадит!

— А мне, кажется, что она прелестна, — говорю я, почесывая Крошке Ми загривок, и бросаю взгляд в сторону Александра. Мими, в конце концов, сделала для нас доброе дело. — Пусть только не наделает нам луж на ковре.

— Она прекрасно воспитана, — объявляет Мими. — Иди сюда, детка! — Она щелкает пальцами, и собака запрыгивает в огромный кожаный портфель. — Вот видите!

Александр препровождает обеих в соседнюю комнату. Здесь в распоряжении Мими пара баночек колы, пепельница и несколько экземпляров Grazia и Vogue — чтобы не скучала до вечера. Триш тем временем идет наверх, чтобы прибраться. Я привожу в порядок нижний этаж, чищу фиолетовую кушетку, раскладываю как следует журналы на столике и проверяю, достаточно ли у нас шампанского, фруктов и минералки.

Точно так же, как и в вопросе, кого сажать в первый ряд на показе, в искусстве продаж есть свои тайны и своя иерархия. Чем солиднее ваша фирма, чем больше времени продолжается встреча, чем более располагает она к общению — тем выше вероятность того, что вы предложите клиентам шампанское. Флосси из Эссекса, владелице магазина для провинциальных дамочек, которая не делает заказ свыше двух тысяч фунтов, обычно предлагают печенье и стакан минералки; ей предоставляют демонстрационный зал в половине шестого, а уже в шесть она должна его освободить. Саффрон из Netaporter, с другой сторона, вольна занимать помещение, сколько ей заблагорассудится. Она получает все, что захочет, с духовым оркестром и большой помпой. Netaporter — один из наших крупнейших клиентов. Три года назад они сделали нам заказов на пять тысяч фунтов, а в этом — уже на двадцать пять. Они процветают и стремятся ничего не упустить. Вынуждена признать, что когда мы пересекли рубеж в двадцать тысяч, то отправились с Александром ужинать в «Плющ» и напились до полного безобразия.

Если вашего имени нет в списках Netaporter — считайте, что вас вообще нет в мире моды; и поэтому мы, убедившись в их состоятельности, получили окончательное подтверждение тому, что встали на верный путь. Они невероятно требовательные клиенты. Всегда умеют выбрать именно ту вещь — платье или сумочку, — которая станет гвоздем сезона. У них опытные сотрудники, которые знают свое дело и неизменно готовы, так сказать, снять пенку. После двухдневной распродажи уже можно начинать решать вопрос, что именно станет хитом в этом году. Платье от Roland Mouret, сумочка от Luella Bartley, кожаные сапоги выше колена от Stella McCartney — Netaporter всегда выберет нужное и закажет еще. Потом в один прекрасный день упоминания об этих вещах появятся в Сети. Особенно приятно то, что ты можешь зайти на сайт и посмотреть, как расходится твой товар. Это выглядит точь-в-точь как музыкальный хит-парад в Sunday Times. Ты вводишь пароль и смотришь, как у тебя идут дела сравнительно с твоими конкурентами. Александр все время только этим и занимался. Кажется, он выходил в Сеть по десять — пятнадцать раз на дню — просто чтобы убедиться, что наши вещи распродаются.

Netaporter — не единственный наш улов. Harvey Nichols и Harrods тоже приобрели внушительные вороха моей одежды. В этом году мы надеемся открыть собственный отдел в Harrods. Этот магазин прежде не пользовался особым доверием в мире моды — он всегда считался чересчур «арабским» и слегка косным, — но недавно все переменилось. Владельцы Harrods охотно переняли практику «магазина в магазине», которую ввел в обиход Bergdorf Goodman. Свой бутик есть у Dolce & Gabbana, так же, как у Prada и Gucci, — как бы миниатюрная копия их фирменных салонов. Там везде их логотипы, и, несомненно, это куда более эффективный способ, чем просто несколько полок вдоль стены. Мы же всегда стараемся получить этакий уютный уголок: две стены, украшенные желто-черной символикой (то же самое — на пакетах), деревянные полки и вешалки, на которых представлены все наши товары. Но основная мысль заключается в том, чтобы сделать наш, несомненно, индустриальный, но в то же время экологически чистый брэнд хорошо знакомым. В таком случае все посетители будут чувствовать себя так, словно они уже облачились в нашу одежду. Если у вас есть свой уголок, бутик в простенке или «магазин в магазине», вам хочется, чтобы его стиль соблюдался повсюду. И поэтому в каждом салоне, бутике или хотя бы отделе Stella McCartney, будь это Нью-Йорк или Арабские Эмираты, — кремовые стены и розовые аксессуары, а у Marni — замысловатые вешалки, ультрасовременная обстановка и металлические контейнеры для одежды. Вот что следует знать, если пытаешься максимально контролировать свой имидж.

Территория, находящаяся под стопроцентным контролем, — конечно, собственный магазин. Мы с Александром просто мечтаем о таком. Это могло бы решить кучу проблем, но очень редко случается так, чтобы подвернулось подходящее помещение на Слоун-стрит или в окрестностях Бонд-стрит. И если подворачивается, цена ему — под тысячу двести фунтов в месяц за квадратный метр, это в лучшем случае. А когда ты видишь, как закрывается магазин Jil Sander, и слышишь, что даже в субботу вечером бутики McCartney и McQueen пустуют, начинаешь спрашивать себя: а стоит ли игра свеч?

Главное в моде — это «mark-up» (наценка на товар), и преимущество собственного магазина в том, что поток твоих финансов непрерывно увеличивается. Цена на дизайнерские модели в магазинах взвинчивается почти втрое, так что юбка, которую мы продаем в магазин за сто фунтов, начинает стоить там двести девяносто. Продавцы одежды, таким образом, обогащаются больше, чем ее создатели! Себестоимость юбки — тридцать фунтов, так что если я продам ее в собственном магазине за двести девяносто, то получу двести шестьдесят фунтов чистого дохода (за вычетом издержек). Продав ее где-то на стороне, я получу всего лишь семьдесят фунтов. С помощью этих нехитрых подсчетов можно понять, почему дизайнеры так часто разоряются и почему они готовы на все, чтобы открыть собственный магазин. В Соединенных Штатах ситуация не лучше. Хозяева задирают тут цену в три с половиной раза и, таким образом, кладут в свой карман еще больше. Причем объясняют это тем, что коли уж они берут на себя весь риск, то и выгоду должны получать они же. Но какой же в том риск — купить одежду у известного дизайнера и выбросить ее на рынок? Еще того хлеще — если владельцы магазина вознамерились открыть новую звезду! Почуяв что-то новенькое, они зачастую пытаются откровенно запугать новичка и предлагают скупить его модели на условии «не сумеем продать — вернем». Мой совет начинающим дизайнерам: если к вам обратятся с таким предложением, укажите на дверь! Иначе вас ждет полный крах без перспективы подняться.

Не сказать, чтобы владельцы магазинов проявляли особую щедрость и когда ваш брэнд уже достаточно известен или вот-вот станет успешным (как это было с нами — до нынешней недели). Их заказы куда менее скудны, чем можно себе вообразить. Berdorf Goodman, к примеру, тратит на нас в среднем сорок тысяч фунтов в год, и он — завидный клиент! Но это еще не все. Чтобы ощутить удовлетворение, Bergdorf должен реализовать примерно шестьдесят пять процентов товара. Поэтому, скажем, они закупают одежды на девяносто тысяч фунтов, которую продают за двести восемьдесят тысяч; эта разница им нужна, чтобы окупить затраты и доказать собственную состоятельность. И мы не получим от них крупный заказ в следующий раз, если коллекция не разойдется. Но и это не все! Около трети изделий страдает при перевозке. Большие магазины с филиалами по всем Соединенным Штатам имеют центральный склад, где товар хранится до начала продаж. Персонал же старается сделать так, чтобы одежда занимала как можно меньше места, и перед их усилиями поистине надо снять шляпу: не раз по прибытии коллекции я насчитывала до тридцати платьев в коробке, рассчитанной на двадцать четыре! И мне ничего не оставалось, кроме как улыбнуться, прикусить язык и работать дальше.

Александр по уши в работе. Появляются две девушки из Netaporter — судя по всему, очень довольные собой. Каждая получает по стакану коктейля и круассану — Триш купила их в кондитерской «Валери». Круассаны разложены на золотистых тарелочках, которых я прежде не видела. Александр вручает девушкам буклет и пару свежих каталогов. В буклете, скромной книжице, все модели представлены в черно-белых тонах; там же указаны размеры, цветовая гамма и цена. Каталоги куда более привлекательны: там можно полюбоваться на фотографии манекенщиц, представляющих все сорок образцов, включенных в презентацию; все это переплетено и красиво заламинировано. Как и всегда в мире моды, при вручении каталогов и буклетов тоже соблюдается иерархия. Каталоги стоят довольно дорого и потому достаются лишь самым важным клиентам. Публике попроще полагается буклет и лист заказов.

Я пытаюсь держаться в стороне и не вмешиваться. Торговля всегда казалась мне неимоверно трудным делом, и, по-моему, я просто отпугиваю клиентов. Нелегко отказаться от покупки платья или блузки, когда рядом стоит дизайнер. К тому же мне никак не удается сохранять спокойствие, когда я слышу, как Александр, по своему обыкновению, врет.

— А эта модель у нас не залежится, — льет он мед. — Кайра Найтли приобрела ее для своей следующей премьеры.

Он широко улыбается:

— А насчет вот этой нам звонили от Кэмерон.

Не думаю, что кто-нибудь действительно верит в эту чушь, но в любом случае торговать у Александра получается намного лучше, чем у меня. Помню дни, когда мне приходилось самолично развозить свою сшитую вручную коллекцию по магазинам в кузове маленького грузовичка. И теперь, попивая кофе в своем кабинете, я время от времени думаю: «Слава Богу, что это время миновало!»

Наступает время обеденного перерыва. Александр продолжает расточать улыбки. Два часа в компании представителей Netaporter, но все еще бодр.

— Кажется, им понравилось, — сообщает он, когда мы уже сидим на полу в примерочной и принимаемся засуши. — Я предполагаю, о чем они сейчас думают. Переваривают удовольствие.

— Нет, к черту! — говорит Мими, вытягиваясь на ковре. — Теперь я знаю, почему не стала моделью…

Она потягивается, как кошка, и закуривает.

— Меня уговаривали, но я просто не могла себя заставить.

— Моей подруге Лидии, кажется, это нравится, — шамкаю я с набитым ртом.

— Да, она супермодель. — Мими выпускает дым через ноздри.

— Более чем, — уточняю я. — Одна из лучших.

— Да бросьте вы, — заявляет Александр. — Громких имен сейчас не так уж много.

— Скажи об этом им! — говорит Мими. — Вот на прошлой неделе я наряжала одну девицу, и мы с ней немного поболтали. Господи, Боже мой, да ей чуть ли не двенадцать лет, она приехала из какой-то там Сибири или другой чертовой дыры. Но лишь потому, что эта девка — лицо Gucci или Prada и Стивен Майзель пару раз навел на нее объектив, она думает, будто может разыгрывать из себя королеву!

— Ах, эта, — отзывается Александр. — Мой приятель приглашал ее на пару показов в Нью-Йорке. Выяснилось, что она вообще не умеет ходить. Все, кто ее нанимал, позволяли ей показаться в каком-нибудь одном костюме, а потом говорили, что она, мол, участвовала в их презентации. Полное дерьмо! Не может пройти по подиуму. Представляете, просто не в состоянии поставить одну ногу перед другой. Грустно…

— Да, — соглашается Мими. Она продолжает курить и угощает Крошку Ми лососем с палочки. — Печально.

— Ты уверена, что твоей собаке это нравится? — спрашиваю я, наблюдая за тем, как Крошка Ми отплевывается на наш розовый ковер, который стоит сто тридцать пять фунтов за квадратный метр.

— Собаки любят рыбу.

— По-моему, это кошки, — говорит Александр.

— Да?

Мы продолжаем есть суши. Я поглощаю свою порцию, как будто это поможет мне избавиться от похмелья. Мими скармливает все собаке. Александр вяло ковыряется в тарелке. Видимо, снова увлекся какой-нибудь диковинной диетой; в его послужном списке — диета Аткинса, капустный салат, гранатовый сок и раздельное питание. Каждую неделю появляется что-нибудь новое, на что у него аллергия, что он не может есть или же, наоборот, то, что может защитить его от всех видов рака. За выходные Александр поглощает неимоверное количество химикалий, но это не мешает ему придирчиво относиться к еде в остальное время. Его пища должна быть экологически чистой, здоровой и из очень хорошего ресторана. Она не должна отягощать желудок. Короче говоря, даже если бы суши были приготовлены еще лучше, чем сейчас, он все равно не стал бы их есть.

— Кого мы ждем вечером? — спрашиваю я, активно жуя.

— Ну, — говорит Александр, пошевеливая палочками рисовые отдельные зернышки, — список несколько раз менялся, с тех пор как ты последний раз в него заглядывала. По паре часов — для ребят из Matches и девушки из Ко Samui. А потом появится та стервоза, которая заправляет магазином Pandora's Box на Элдерли-Эдж.

— Там, где бывает Колин Руни? — уточняю я.

— Ага, — кивает Мими и делает такое лицо, как будто только что совершила что-то неприличное. — Чума ходячая.

— Она просто не вылезает из «Яшика», — бурчит Александр, уперев глаза в список. — Но в любом случае Доре очень нравятся твои работы.

— Только те, что она уже видела на знаменитостях, — возражаю я и беру с тарелки еще один калифорнийский ролл. — Покажите ей Скарлетт Йоханссон в моей серой юбке, и она, быть может, увеличит сумму заказа.

— Например, до двух тысяч фунтов, — присвистывает Александр.

— Лучше не напоминай, — прошу я. — В таком случае нам несколько месяцев придется питаться исключительно окурками.

— Да, на все эти дела уходят реки слез и пота, а толку — ни хрена, — ворчит Александр. — Она придет только вечером, так что я не смогу от нее избавиться.

Уже почти восемь, когда я, наконец, спускаюсь вниз — после целого дня, проведенного за чтением страниц style.com и изучением графика своих продаж на сайте Netaporter. С лестничной площадки до меня доносится громкий голос Доры и запах ее ментоловых сигарет. Александр отвечает крайне лаконично. Я вхожу в комнату и вижу, что он сидит там мертвенно-бледный рядом с Дорой, окруженной пивными кружками и окурками, а Мими неуклюже прохаживается вдоль стены в платье стоимостью две тысячи фунтов.

— В любом случае я говорю Джейми Реднэппу: «Твоя жена потрясающе выглядит в этом костюме от Julien Macdonald, тебе следовало бы заказать парочку таких, по тысяче восемьсот за каждый». И угадай, что было дальше?

— Что? — неохотно спрашивает Александр.

— Он их заказывает!

— Потрясающе. Однако послушай, боюсь, что мы сидим тут уже почти два часа и пора прощаться.

— Извини, — отвечает Дора, начиная собираться. — Кстати, можете забрать. Сэкономите на марках. — Она протягивает Александру листок заказа. Мне даже с такого расстояния видно, что она покупает совсем немного и в кредит.

Александр улыбается и смотрит в листок. Слегка хмурится и отклоняется назад, как будто пытаясь осмыслить то, что она сделала. Щеки у него начинают медленно краснеть.

— И это ты называешь заказом?! — внезапно ревет он. — Это не заказ! Давай катись отсюда! Надо же, заказ!

Дора в ужасе. Она судорожно протестует, что-то бормочет в свое оправдание, но Александр буквально толчками выставляет ее за дверь. И возвращается, отряхивая свой роскошный костюм.

— Не беспокойся, — говорит Мими, закуривая, — ты отмщен! Я видела, как Крошку Ми вытошнило прямо в ее сумочку.


3

<p>3</p>

Мы с Александром в Париже, на «Евростар». Путешествуем вторым классом, как и вся наша смиренная братия. Только журналисты и супермодели разъезжают первым. Все остальные, кто не владеет собственными компаниями и вынужден экономить, должны переступать через собственную гордость и сидеть в обществе плебеев. Часть коллекции, завернутая в полиэтилен и бумагу, лежит в верхнем отсеке, у нас над головами, остальное переправлено в отель Bristol, где мы забронировали номер на пять дней и рассчитываем что-то продать. Хочется охватить тех владельцев модельных домов, которые на лондонской Неделе высокой моды не удосужились заглянуть к нам. Всех, кто хоть что-нибудь из себя представляет. По крайней мере в Париже.

Париж кишит элитой. Здесь лучшие дизайнеры, крупнейшие рекламодатели и клиенты с самыми толстыми кошельками. Лондон не располагает к тому, чтобы сорить деньгами. Некоторые из богачей просто заставляют себя отдавать дань верности, в память о старых временах, и скупают кое-что по мелочи, чтобы не разочаровать служащих. Но большинство из них ждет, пока не настанет время ехать в Париж, чтобы набрать там побольше заманчивых вещей.

В Нью-Йорке свои «большие парни» — Marc Jacobs и Michael Kors. Там свои знаменитые брэнды — Ralf Lauren и Calvin Klein. То же самое — Prada, Versace и Dolce & Gabbana в Милане. Но родина моды — Париж. Отсюда вышли Chanel, Dior, Ungaro, MacQueen, Galliano, Valentino, Balenciaga, Lacroix, Louis Vuitton… Тысячи желающих выстроятся в очередь, чтобы попасть на показ Marc Jacobs в Нью-Йорке, но вдвое больше будут локтями прокладывать себе дорогу, чтобы побывать на презентации Dior. Британский совет моды изо всех сил старается залучить таких дизайнеров к себе на эти три дня — в промежутке между Миланом и Парижем. И каждый раз он просит их заглянуть еще когда-нибудь. Но, в конце концов, все жаждут Парижа.

Если вы дизайнер, то ваша голубая мечта — презентация во Франции. Здесь вас примут всерьез. Здесь для вашей коллекции выделят целый дворец. Здесь пишется история. Здесь вы — художник. Но конкуренция настолько жестока, что если у вас нет мощной финансовой поддержки, как у Маккуина, и вы не можете потратить миллион долларов на организацию своего первого показа, то вам, чтобы привлечь к себе хоть какое-нибудь внимание, остается лишь проявить крайний авангардизм, уподобившись Хусейну Чалаяну. В противном случае вы просто пойдете ко дну. Неудивительно, что большинство британских модельеров, когда они перерастают масштабы Лондона, в итоге отправляются в Нью-Йорк. Даже таким знаменитостям, как Луэлла, Мэтью Уильямсон и Алиса Темперли, нелегко по-настоящему прозвучать в Париже.

Прижатые друг к другу, с коробкой туфель под ногами, мы с Александром обсуждаем, какие именно показы и вечеринки стоит посетить. Ему до смерти хочется посмотреть на Dior. Я страдаю по Chanel. Мы оба готовы продать отца родного за место в третьем ряду на презентации Galliano. А Александр согласен не только продать, но и убить его, если такой ценой он сможет побывать у Viktor & Rolf — новых фаворитов сезона. Мне, с другой стороны, не терпится увидеть коллекции McQueen и Chalayan. Хотелось бы также бросить взгляд на Balenciaga — просто для того, чтобы узнать, что в следующем сезоне будут носить поклонницы стиля «инженю».

— Мы должны пойти на прием, который устроит Вивьен после показа, — говорит Александр. — У нее в запасниках всегда есть несколько костюмов, которые могут нас порадовать. Да, и нужно будет побывать у Гальяно, — настаивает он, пытаясь сесть поудобнее и толкая меня коленом. — Там всегда выступают стриптизерши и шоу-балет, все сделано исключительно для развлечения посетителей. И каждый получает выпивку. — Александр улыбается. — Вдобавок мне просто нравится на него смотреть.

Он томно замирает.

— Джонни такой подтянутый и смуглый, как будто у него спортзал совмещен с солярием.

— Если ты предпочитаешь смуглых, — говорю я с улыбкой, — то навести Валентино.

— Брось, — отвечает он. — Только не этого старого хрыча. По-моему, он жуткий зануда.

Я прислоняюсь к спинке сиденья и предлагаю:

— Давай подумаем обо всем этом, когда приедем, хорошо? Нужно будет посмотреть, какие приглашения смогла раздобыть Лидия.

— Ладно, — сердито отвечает Александр, нетерпеливо ерзая в кресле, и вдруг внезапно шипит, наклоняется вперед и закрывает лицо газетой. — Посмотри, это не одна из тех сволочей из Top Shop?

Я выглядываю, вижу впереди себя ярко-рыжую шевелюру, узкие джинсы и жму плечами.

— Господи, сколько же в этом поезде наших собратьев! — громко шепчет Александр. — Ужас!

Неделя моды в Париже совпадает по времени с одной из самых больших в мире выставок-продаж — Premiere Vision. В выставочном центре за городом встречаются великие и малые производители женской одежды со всего мира и предлагают свои товары. Индийский шелк, шведская шерсть, шотландский твид, кружева, плащовка, тысячи оттенков лайкры — все это можно найти под одной крышей; здесь в поисках тканей толкутся лучшие дизайнеры и представители крупнейших торговых домов.

Когда мы пересекаем французскую границу, у меня звонит мобильник. Это Лидия.

— Привет, милая, — говорит она. — Как делишки?

— Ничего, — отвечаю я. — Едем с Александром. Жду не дождусь, когда увижу тебя.

Выясняется, что на этот вечер у Лидии кое-какие планы, но она освободится после десяти. Она предлагает встретиться в отеле Costes, чтобы выпить и подумать, как провести остаток вечера. У нее есть приглашения, адреса, номера телефонов, список имен. Звучит многообещающе. Именно то, что нам нужно, перед тем как отправиться завтра на Premiere Vision.

— Все, что мы сейчас хотим, — говорит Александр, потирая руки, — это немного порошка.

— Лидия не принимает наркотиков, — отвечаю я.

— Знаю, — отзывается он, закатывая глаза. — Но я — не она.

— Уверена, что ты найдешь в окрестностях Costes какой-нибудь гнусный притон, где сможешь удовлетворить свои потребности.

Мне очень хочется увидеть Лидию. Нам есть что вспомнить. Лидия принадлежит к вымирающему ныне сословию моделей в классическом смысле этого слова. Честно говоря, ее трудно назвать утонченной. Она жила и училась в малоаристократическом районе Лондона; у нее прямые, как солома, светлые волосы до лопаток, младенчески голубые глаза, губы, как вишни, и голос, который слышен даже в огромной толпе на распродаже. Беседуя с репортерами, она старается говорить тише, но угостите ее парой бокалов шампанского и со всей отчетливостью увидите, что перед вами — уроженка Северного Лондона. В пятнадцать лет Лидия начала работать манекенщицей в магазинчике у своей двоюродной сестры и до девятнадцати, в общем-то, делала это задаром. До того времени ее девять раз подряд отвергали, когда она приходила на фотопробы в журнал Cool. Она так долго жила в номере, снятом специально для моделей, что, в конце концов, задолжала агентству тридцать тысяч фунтов. Помню, как однажды я спросила: что, ее обеспечили жильем бесплатно? Лидия засмеялась: «Бесплатно? Ничто не дается задаром, дорогуша. Это все, так сказать, — расходы с отсроченным платежом». Может быть, она такая милая именно потому, что путь наверх занял у нее много времени. Она ничего не получала на блюдечке, как большинство нынешних скороспелых малолеток.

Мы дружим с того самого дня, когда я встретила ее в окрестностях колледжа Сен-Мартин и убедила принять участие в моей дипломной презентации. Она согласилась предоставить в мое распоряжение свою роскошную фигуру; я нарядила ее — и продолжаю это делать до сих пор. Она, как и все знаменитости, очень любит Marc Jacobs и Lanvin, но мои костюмы носит теперь даже чаще, чем прежде. Лидия — это что-то вроде музы. Я всегда вспоминаю о ней, когда продумываю новый дизайн, и она неизменно приходит взглянуть на мою коллекцию — приезжает специально ради этого, где бы она ни находилась. Лидия обещала, что именно я буду шить для нее свадебное платье, когда однажды наступит этот счастливый момент. К слову сказать, он весьма далек, особенно если учесть, что Лидия работает в индустрии моды, где тон задают худосочные девицы и мужчины нетрадиционной ориентации. А нормальные парни не обращают внимания на девушек, которые вроде бы призваны их развлекать. Насколько мне известно, Лидия безнадежно одинока. Хотя, быть может, я ошибаюсь — и сегодня вечером это выясню.

А до наступления вечера надо еще кое-что сделать. Это связано с продажей наших вещей. Мы с Александром устроили демонстрационный зал в номере маленького, но очень дорогого отеля, и у нас есть еще примерно полчаса свободного времени. Взглянуть на нашу коллекцию придет шейх Маджед аль-Сабах, и потому нужно заказать шампанское, апельсиновый сок и какие-нибудь деликатесы, чтобы его порадовать. Примерно тридцать пять процентов наших покупателей — англичане, двадцать два процента — американцы, двадцать четыре — прочие европейцы, а остальное приходится на долю Востока и Австралии. Практически все, что идет от нас на Восток, скупает шейх Маджед, а стало быть, он — наш самый главный иностранный клиент (наряду с Катей X. из России, которая на настоящий момент — крупнейший в мире закупщик). Шейх Маджед, племянник кувейтского эмира, владеет Villa Moda. Это огромная фирма с филиалами в Дубае и Катаре. А совсем недавно он открыл неподалеку от Кувейта торговый центр площадью в тридцать тысяч квадратных метров и собирается сделать то же самое в Сингапуре. Это весьма решительный человек с огромным кошельком; в прошлом году мы впервые заключили с ним сделку. Обычно он приходит в компании с Изабеллой Блоу, а иногда — с некоей женщиной в шляпке от Philip Тгеасу. Думаю, что сегодняшний день не будет исключением.

Александр развивает скорость, которая сделала бы честь олимпийскому спринтеру. Не проходит и трех минут после прибытия гостей, как он уже усаживает их и предлагает выпивку. В качестве манекенщицы мы наняли какую-то шестнадцатилетнюю русскую дебютантку, и она просто из кожи вон лезет. Я улыбаюсь и комментирую, несмотря на то что кораллово-красные губы Изабеллы Блоу меня просто парализуют. Почти все ее лицо закрыто полями шляпы, и рот — единственное, что на нем видно. Он как будто существует независимо от всего остального. Это здорово сбивает с толку. Но шейх Маджед, кажется, ни на что не обращает внимания. Он, по своему обыкновению, всему рад. Говорит, что коллекция «великолепна», все «великолепно», и уходит, обещая сделать «большой-большой заказ». Александр так рад, что допивает шампанское, к которому гости так и не притронулись.

Остаток дня уходит на общение с азиатскими представителями Lane Crawford и гонконгским филиалом Harvey Nichols. Хотя наша одежда у них пока что еще лежит на складе, но в будущем эти люди могут стать нашими основными клиентами, если мы сумеем показать товар лицом. Восток, Россия и Китай — сегодня это самые выигрышные рынки. Все просто в восторге от того, что происходит в Индии, но она ни в какое сравнение не идет с Китаем. Китайцы строят огромные магазины, которые вынуждены пустовать из- за того, что такие фирмы, как Prada или Louis Vuitton, не торопятся занимать в них места. Торговать же с Россией очень выгодно, хотя и непривычно. Почти весь русский рынок представляет одна компания — Mercury, у которой два совладельца — Леонид Фридлянд и Леонид Струнин, и их годовой оборот составляет примерно триста миллионов долларов. Владельцы захудалого пассажа в Третьяковском проезде, они ухитрились превратить его в самый роскошный магазин Москвы — вместилище самых известных и дорогих брэндов. Armani, Prada и Gucci давно там поселились. И хотя русский рынок оценивается в сумму около семисот двадцати миллионов долларов, бизнес в России совершенно непредсказуем, поскольку магазины пустуют в течение всей недели — а потом у входа остановится машина, из которой вылезет жена какого-нибудь олигарха и выбросит на ветер полмиллиона долларов в течение получаса. Неудивительно, что Александр озабочен тем, где бы купить икры для Кати X., если завтра она все-таки приедет.

— Думаю, у нас был хороший день, — говорит он, пока мы едем в такси к отелю Costes. — Все были очень позитивно настроены.

— Никто и никогда в мире высокой моды не показывает своего истинного отношения, — зеваю я. — Едва ли кто- нибудь придет, сядет, выпьет шампанского и скажет, что вся наша коллекция — полное дерьмо.

— Нет, я думаю, им действительно понравилось, — настаивает Александр.

— Возможно.

— Увидишь, — говорит он. — Может быть, трудно назвать ее коллекцией на все времена, но покупателям она по вкусу.

Вестибюль отеля Costes забит битком. В течение всей Недели высокой моды здесь общее место встречи — и это заметно. Повсюду кучками стоят манекенщицы. У каждой из них в одной руке выпивка, в другой — сигарета. Гвалт просто невообразимый, самое настоящее смешение языков, которое ничуть не уступает такому же в вестибюле штаб- квартиры ООН.

Мы с Александром останавливаемся у входа, безнадежно озираемся в поисках Лидии и чувствуем себя круглыми идиотами. Очень неприятно выглядеть так в этой буйной толпе. Я жалею, что не надела темные очки. Замечаю парочку девиц определенного типа, которые пронзительно перекрикиваются через стол. Меньше всего мне хочется, чтобы они меня заметили.

— Видишь Лидию? — спрашиваю я.

— Нет. Черт. А ты?

— Нет, — бормочу я сквозь зубы. — Нигде нет свободного местечка?

— Нигде. И ты не видишь?

— Нет.

— Хреново.

— Точно.

— И сколько мы здесь еще проторчим?

— Секунд тридцать?

— Господи, вы оба что — оглохли?! — выпаливает кто- то у нас над самым ухом. — Я ору им и машу, словно какая- нибудь затюканная шлюха, честное слово. Давайте, давайте сюда.

Мы с Александром оборачиваемся, и нашим взорам предстает Лидия — прямо напротив нас, в одной руке бокал, в другой — сигарета. Как же она красива — просто сияет красотой! Она как будто не принадлежит к числу смертных! Она — модель; люди такого сорта всех остальных считают «непосвященными», и можно понять почему. Все, кто ее окружает, — выше, стройнее, утонченнее, чем остальная часть человечества. Даже ее маленькая круглая шапочка, лихо сдвинутая набок, выглядит сногсшибательно. На любой другой голове она будет смотреться нелепо. На макушке Лидии это манифест стиля.

— Шампанского? — спрашивает она. Мы киваем, и Лидия кричит пробегающему мимо официанту: — Эй, гарсон!

Ее произношение не имеет абсолютно ничего общего с французским.

— Садитесь.

Сама же продолжает стоять и яростно чешет у себя между ног.

— Твою мать!.. — вырывается у нее. — Прошу прощения, но от того белья, что я показывала вчера, у меня началось что-то вроде чесотки. Мне следовало бы подумать о том, как это рискованно. Вся ластовица там была в крови от чьих-то месячных. Я обычно беру с собой прокладки, а то здесь можно подхватить что угодно. Белье кочует со съемки на съемку по нескольку раз вдень. Раз по пять, если вещь хорошая. Harper's Bazaar, Vogue… Моя подружка Наташа в прошлом году где-то набралась вшей. Манекенщицы вообще чертовски неопрятны. Когда я поймаю ту, от которой я подцепила эту чесотку, то разобью ей всю рожу. Месяца через полтора выйдут журналы, и тогда я увижу, что это за чертова сука. В любом случае, как у вас дела, ребята?

— Отлично, — говорю я. — Показ… мм… прошел нормально.

Мы с Александром рассказываем ей обо всех перипетиях с коллекцией и рецензиями. Лидия то и дело произносит «вот сволочи», «потрясающе» и снова твердит, как ей все это нравится, и обещает работать со мной в следующем сезоне, если я пожелаю. Я уже готова к тому, чтобы шепотом спросить у нее совета, поскольку она порхает из студии в студию и наверняка знает, у кого какие «изюминки». Но в этот момент кто-то хлопает меня по плечу.

— Эй, ребята, — слышу я знакомый голос. Оборачиваюсь и чуть не налетаю на выставленные вперед указательные пальцы Макса Дэвиса. — Привет, ребята, — повторяет он, тыча пальцем сначала в Александра, потом в Лидию. — Как дела?

Макс Дэвис — фотограф, который более известен своим пристрастием к кокаину и тем, что повсюду ходит в кожаных штанах. Даже удивительно, что при всем при том он действительно неплохой специалист. По словам Лидии, Макс обычно столько болтает о себе и своих донжуанских победах, что манекенщицы вообще забывают о том, чем они заняты.

— Все нормально, — говорит Александр. — А у тебя?

— Эх, старик, — вздыхает Макс. Выговор у него американский, хотя мы прекрасно знаем, что он англичанин. –

Есть кое-какие проблемы с этим делом. — Он засовывает руку себе в штаны. — Весь день бегаю как сумасшедший, ажяйца натер. — Макс щупает мошонку. — Вернулся сюда, чтобы передохнуть.

— Ты здесь остановился? — спрашивает Александр.

— Разумеется, старик, здесь же все останавливаются.

— Ну, нет, — говорит Лидия. — Анна Винтур всегда живет в «Ритце».

— Ладно, — не возражает Макс. — Мне, пожалуй, пора.

Я улыбаюсь:

— Пока!

— Увидимся, — говорит он и подмигивает мне так, как будто я действительно его интересую. Разумеется, это лесть.

— Увидимся, — отзывается Александр.

И Макс переходит к следующему столику. Там он протягивает руки, которыми недавно щупал себе яйца, двум пижонам, и они их целуют.

— Что, у всех сегодня проблемы в области гениталий? — спрашивает Александр.

— У меня что-то с печенью, — отвечает Лидия и осушает свой стакан. — На самом деле, наверное, мне не стоило бы пить. Месяц назад я была на приеме у врача, он сказал, что печенка у меня, как у пятидесятилетнего алкоголика.

— Это тебя не портит, — говорит Александр, отставляя стакан.

— Ерунда, — отвечает Лидия. — Все дело в «Акутане».

— В чем? — спрашиваю я.

— Ну, та штука, которую мне пришлось применять из- за проблем с кожей.

— У тебя проблемы с кожей? — переспрашивает Александр и придвигается, чтобы взглянуть поближе.

— Больше нет, — отвечает Лидия. — Но помните, что со мной было в прошлом году? Я так переживала, что решилась попробовать этот чертов прозак.

— Правда? — спрашиваю я.

— Да. Это убийственно. Каждые четыре недели, пока ты принимаешь эту штуку, тебя заставляют подписывать контракт, в котором ты подтверждаешь, что ни в коем случае не забеременеешь, а если залетишь, то непременно сделаешь аборт, потому что у тебя вроде как может родиться неполноценный ребенок. Этот препарат как-то воздействует на гормоны. И на него-то сажают молоденьких девочек, у которых организм еще не сформировался! Им нужно лишь время, чтобы повзрослеть, но у них показ за показом! Поэтому девочки накачиваются всякой дрянью, которая мгновенно высушивает слизистую — глаза, рот, нос. И все влагалище в трещинах.

— Господи, — говорит Александр. — Я гей. И мне вовсе не интересно слушать про твое влагалище и все остальное.

— Заткнись, — требую я.

— Вот так, — продолжает Лидия. — Короче, все мы получили в Нью-Йорке этот препарат, он стоит шестьсот долларов за упаковку, и никто не следит за тем, как ты его принимаешь. Я год сидела на этой гадости, прежде чем узнала, что это можно делать только в течение шести недель кряду.

— Черт!

— Теперь из-за этого у меня страшные проблемы с печенью и почками. Я прошла курс лечения в попытке восстановиться. Пила по три литра воды в день, чтобы устранить обезвоживание. Просто кошмар.

— Даже слушать страшно, — говорю я.

— Еще бы! Все думают, что кокаин — это плохо. Знали бы все, что мы вынуждены принимать, когда у нас проблемы с кожей! Это что-то ужасное.

— Спору нет, — отзывается Александр.

— Но сейчас мы пропустим пару стаканчиков. Я ведь не на работе! Подождите, загляну в бар.

По пути в бар Лидия здоровается с полудюжиной присутствующих. Мы с Александром усаживаемся поудобнее. Перед нами разворачивается пусть и ужасное, но тем не менее величественное действо. Вот консультантки из Vogue — сидят в баре и хвастаются друг перед другом сумочками. Вот знакомый стилист, и я не могу удержаться, чтобы не хихикнуть исподтишка над его прической. А вот всем известный белобрысый парень из Германии, его зовут Марко, завсегдатай модных тусовок. Он пробирается сквозь толпу, прижимая к уху мобильник. Силы небесные, да такое количество моделей в одно время и в одном месте не снилось даже журналу Glamour!

— Боже! — отдувается Лидия, вернувшись из бара и ставя на стол три стакана. — Вы только взгляните на мою ногу.

Она чуть ли не в лицо мне сует свою огромную черную туфлю. Лидия очень красива, но у нее на редкость непривлекательные и неухоженные ноги. Так бывает со многими манекенщицами. Имея право на бесплатные услуги маникюрш, педикюрш и визажистов, всякий раз, когда предстоит презентация, они совершенно перестают заботиться о своих конечностях, так что в промежутках между работой просто зарастают грязью. Полагаю, они рассуждают так: если за тебя всегда все делают, то какой смысл предпринимать что-то самим?

— Видишь? — стонет Лидия. — Мне продырявили туфлю!

Присмотревшись, мы с Александром замечаем небольшое красное пятно на подъеме ее ступни.

— Чернокожий трансвестит в баре! — воскликнула Лидия. — Не иначе подумал, что я собираюсь посягнуть на его территорию. Господи, ну почему ко мне все время привязываются трансвеститы? Наверное, видят во мне переодетого мужика, раз во мне метр восемьдесят пять росту. В общем, он…

— Она, — поправляет Александр. — Трансвеститы всегда девочки.

— Ну ладно, она. Вместо того чтобы просто попросить меня отойти, она заорала, чтобы я «уносила отсюда свою задницу», обозвала проституткой и изо всех сил двинула по ноге…

— Ого! — говорю я. — Это больно.

— Да уж. Она хотя бы знает, сколько стоят мои туфли?!

— По меньшей мере пять штук, — отзывается Александр с долей сарказма.

— На самом деле, — Лидия живо оборачивается к нему, — чуть побольше…

— Неужели — шесть? — присвистывает он.

— На прошлой неделе в Милане я заработала сто шесть тысяч, — благосклонно улыбается Лидия. Александр замолкает. — У одной только Прады — шестнадцать. Но работа была не из простых.

— Это ходить-то? — иронизирует Александр без тени сочувствия.

— Если ты считаешь, что легко разгуливать туда-сюда в крошечных трусиках и на огромных шпильках среди полусотни других манекенщиц, в то время как на тебя пялится целая куча гомосексуалистов и обсуждает то, как ты выглядишь, — ради Бога, попробуй.

— Полусотни? — переспрашиваю я.

— Нуда. Такой уж размах.

— Мужчинам еще тяжелее, — говорит Александр. — Я знаю одного дизайнера, который заставляет всех своих манекенщиков раздеваться буквально догола и мерить одни и

те же трусы. Можете себе представить, во что они превращаются к концу дня, после того, как их натянут на тридцать — сорок задниц?

— Парни об этом не задумываются, — отвечает Лидия. — Все дизайнеры, которые шьют для мужчин, просто мечтают о наивном новичке откуда-нибудь из Иллинойса, которого можно будет запихнуть в брюки двадцать восьмого размера, несмотря даже на то что у парня тридцать второй. А если, выйдя из раздевалки, он скажет. «Эти штуки, кажется, мне маловаты», то дизайнер ему ответит. «Брось, они что, тесны тебе спереди? Ну-ка повернись, дай я посмотрю».

Александр смеется.

— Да-да, — говорит он. — Ужасно. Но и вас, девушки, тоже оставляют нагишом. Помнишь эту прелестную историю про Кейт Мосс и ее первую презентацию в Париже у Вивьен Вествуд?

Я киваю.

— Когда они поочередно раздевались?

— Точно. Все голые, и только у одной Кейт лохматый лобок. У остальных — тонюсенькие полоски.

— Зато на следующем показе, — добавляю я, — у нее уже была депиляция, как у всех.

— В тот же день, — уточняет Александр. — Прелесть что такое!

На его лице улыбка.

— По-моему, ей тогда было шестнадцать.

Мы сидим и потягиваем шампанское. Лидия сплетничает о том, у кого презентация прошла хорошо, а кто безнадежно провалился. Она намекает, что кое-кто скверно себя ведет, и говорит, что две русские девушки, ее товарки, успели забеременеть.

— Ну, вы понимаете, — говорит она, указывая себе на живот. — Такое всегда случается в конце сезона. Четыре


недели, в течение которых ты много пьешь, разъезжаешь не видишься с близкими… Большинству девчонок вообще некуда приткнуться на ночь. Плюс тот факт, что им всем по семнадцать лет. Отсюда все неприятности. Шанталь нашла себе занятие по душе.

Шанталь — антрепренер Лидии. Она учитывает доходы, улаживает все проблемы, связанные с переездами, здоровьем и жильем, и взимает за труды двадцать процентов. Оказывается, аборты тоже входят в сферу ее компетенции.

— О! — говорит Лидия. — Вы слышали, что во время презентации Ли Маккуина Сюзи Менкес упала в обморок прямо на Анну Винтур?

— Что? — изумляется Александр. — Это все равно что королева-мать упала бы в обморок на королеву-дочь.

— Именно. Там так орала музыка и было так жарко, что она просто не выдержала. Анна вывела ее наружу и уехала вместе с ней.

— О Боже, — говорю я. — А кто же писал рецензию? Они хотя бы остановили показ?

— Нет, — отвечает Лидия. — Не смогли. За кулисами творился сущий ад.

— Правда?

— Да. Все бегали как сумасшедшие. Но что было делать? Шоу пошло своим чередом.

— Конечно, пошло, — отзывается Александр. — Как всегда.

— Смотрите-ка, — говорит Лидия. — Вон Диди.

— Диди? — переспрашиваю я.

— Ну, ты помнишь, манекенщица, с которой мы вместе снимали комнату, когда я только-только приехала в Лондон.

— Та, что трахалась на своей кровати с каким-то официантом и мешала тебе заснуть?

— Она самая. Дебора из Эссекса, ныне известная как Диди. Привет! — Она машет рукой. Диди отвечает.

— Дьявол. У нее очень вульгарная внешность. — Лидия улыбается. — Неудивительно, что у нее рухнул последний контракт. Просто позор. Такого бы никогда не случилось, будь она чуточку приятнее.

Александр хихикает.

— Думаю, нам надо двигаться отсюда, — говорю я.

— Да, — соглашается Лидия. — Тем более что в плане у нас несколько вечеринок. Куда пойдем сначала? К Вествуд или Стелле Маккартни?

Мы с Александром переглядываемся и одновременно произносим:

— К Вествуд.

— Правильно, — отвечает Лидия. — В конце концов, кому хочется пить безалкогольное шампанское и смотреть на то, как манекенщицы стегают друг друга хлыстом из кожзаменителя?


4

<p>4</p>

Я жду Александра за кофе и круассанами в «Двух обезьянах». Мы решили поехать на Premiere Vision на специальном поезде, известном под названием «Экспресс "Барахолка"». И потому, прежде чем мы начнем локтями прокладывать себе дорогу в вагон, стоит зарядиться кофеином и перекусить. Самое агрессивное существо в мире — это пассажир «Барахолки». Хуже может быть только человек, страдающий одновременно от похмелья, запора и цейтнота.

Александр, конечно, опаздывает. На вечеринке у Вествуд он снял какого-то парня и бросил меня на полпути в отель, чтобы где-то с ним уединиться. Я легла поздно — наверное, не раньше трех. Не самое примерное поведение для дизайнера, который по идее приехал заниматься делами. Но Лидии трудно отказать, особенно когда она уверяет, что на вечеринке в Les Baines Douches будет Пафф Дэдди и толпа знаменитостей, с которыми мне бы не вредно познакомиться в расчете на дальнейшее сотрудничество. В результате я стояла в углу, прижатая к стенке, отчаявшись что-нибудь расслышать, и разглядывала какого-то коротышку, который, возможно, был Пафф Дэдци, или П. Дидди, но я в этом не уверена. Лидия представила меня некоей американской певице, которая слегка смахивала на Гвен Стефани. Она приехала в Париж на Неделю моды. Я сделала вид, что все это мне безумно интересно, поздоровалась с несколькими знакомыми манекенщицами, выпила шампанского, ухитрившись не заплатить, и узнала, что, по слухам, Шерон Стоун завтра вечером собирается посетить вечеринку у Louis Vuitton в Le Petit Palais. Этот прием как бы символизирует окончание Недели моды — собственно, и окончание сезона. Самое грандиозное событие этих дней, на которое ухлопали кучу денег. Там соберется прорва народу; будут кормить икрой и поить шампанским. Вот где можно будет оттянуться! Собирается прийти и сама Винтур, хоть и ненадолго, поскольку спать она укладывается в десять. Ну, если женщина начинает свой день в пять утра в тренажерном зале, а в семь принимает визажиста, то вполне можно понять, почему она предпочитает ложиться рано.

Наконец я вижу, как Александр, чудовищно взъерошенный, бредет по улице в мою сторону, и думаю, что ему — по примеру Анны Винтур — стоило бы вчера лечь пораньше. Сварливые геи сами по себе не сахар, но сварливый гей с похмелья — это один сплошной кошмар.

— Ты не поверишь! — скрипит Александр, плюхаясь со мной рядом. — Я познакомился с единственным во всем

Западном полушарии гомиком, у которого в ванной нет шампуня. Только посмотри на этот ужас. — Он лохматит себе волосы, которые сейчас похожи на цыплячий пух. — Только-только в твоем сознании сложится некий стереотип, как все летит вверх тормашками. Кто поверит, что у гея дома может не быть шампуня?! И это при том, что он, черт его дери, парикмахер!

— Зачем ему возить свое барахло туда, где его и так много? — спрашиваю я. — А может быть, он не любит держать дома всякие рабочие принадлежности.

— Плевать на то, что он не любит, — брюзжит Александр. — Больше мы с ним не увидимся.

Он допивает мой кофе и откусывает сразу половину моего круассана.

— Мне нужен порошок.

Через час Александр, причесанный, надушенный и уже куда более дружелюбный, сидит рядом со мной в вагоне «Барахолки». Мы прячемся за спинами многочисленных представителей прессы, стараемся не попадаться никому на глаза и навостряем уши в ожидании сплетен. Две девицы, которые сидят впереди, не разочаровывают нас.

— Слышала, что было вчера? — спрашивает одна.

Александр наклоняется вперед, чтобы увидеть ее лицо, но безуспешно.

— Что? — интересуется вторая.

— Вчера вечером выстроилась целая очередь из тех, кто хотел попасть на презентацию Dior, — начала повествование девушка. — Народу тьма-тьмущая. Корреспонденты Vogue из Англии, Италии и Японии, куча закупщиков, а потом откуда-то появились парни из американского Vogue и просто нагло проскочили у нас на хвосте. Один взял и скомандовал: «Пошли», и охрана их пропустила! И в результате они всех обскакали.


— Кем это они себя возомнили? — спрашивает вторая.

— Уж не знаю. Англичане, например, так и остались стоять.

— Правда?

— Да.

— Ужас.

— Конечно.

— А Элизабет Салтмэн?

— Я ее не видела.

— Она шикарная, правда?

— Да-а.

— Вот что значат наследственные деньги, ты подумай!

— И не говори…

Они обе с минуту молчат и жуют свои булочки с сыром.

— Я слышала, твой бывший — ну тот, фотограф, — тоже здесь.

— Неужели? — с набитым ртом спрашивает другая.

— Он потребовал, чтобы ему предоставили черный или синий BMW.

— Ну…

— Он сказал, что согласится только на BMW.

— Ну?

— Машина всю неделю простояла в гараже отеля Ritz! Он к ней даже не прикоснулся!

— Эти американцы, скажу я тебе…

— Нам, кажется, выходить.

Мы с Александром выбираемся вслед за всеми. Каждый годя езжу на Premiere Vision и потом раскаиваюсь. Каждый год мне, кажется, что наступило, наконец, то время, когда можно послать вместо себя кого-нибудь из подчиненных. Но когда я представляю, как Триш бродит по этой колоссальной ярмарке с нашей кредитной карточкой, то заставляю себя встать и отправиться на вокзал. Единственный человек, которому на самом деле нечего тут делать, — Александр. Но он сопровождает меня из вежливости. И потом, мне нужна моральная поддержка. Ну и вдобавок он знает, что, если отпустить меня одну, потом я его просто убью.

Мы уже достаточно долго проработали вместе, чтобы он понял, для чего существует наш брэнд и к чему мы стремимся. Я не принадлежу к числу тех дизайнеров, которые потакают вкусам инфантильных, изнеженных, наивных девиц и украшают свои изделия оборочками и финтифлюшками. Наш девиз — лаконичность и сдержанность, мы ориентируемся на зрелых, умудренных опытом покупательниц. Иными словами, мы ближе к Roland Mouret, чем к Chloe. Для меня важнее общий силуэт, чем отделка и детали, и потому нам нужно закупить побольше хороших простых тканей. Александр в этом разбирается. Хорошее джерси он разглядит за двадцать шагов, и поэтому очень полезно иметь его при себе, поскольку сама я нерешительна и невнимательна.

Мы выстаиваем очередь, предъявляем наши пропуска и карточки, заполняем бланки, на каждом шагу вытаскиваем свои удостоверения. Даже в мире текстиля есть своя иерархия. К примеру, если вы — владелец дешевого универмага, то некоторые поставщики джерси просто не позволят вам приблизиться к их отделам. Вам придется общаться с охраной, улыбаться тому верзиле, который стоит у прилавка, расписываться, показывать удостоверение, объяснять, кто вы такой, и только после этого вам, наконец, позволят пощупать ткань. Гонконгские производители нейлона просто умоляют, чтобы агенты Top Shop удостоили своим присутствием их отдел, в то время как кое-кто даже на порог их не пустит. Точно с таким же пренебрежением относятся к Primark, Mark One и Morgan. Я — независимый дизайнер, и меня примут, в общем-то, везде, но чем больше фирма и чем значительнее сумма их прибылей, тем меньше им нужды в моем крошечном заказе.

Если бы я не была так подавлена, то оставался бы по крайней мере стимул. Но о чем мне меньше всего хочется думать, после того как я буквально похоронила свою весенне-летнюю коллекцию, — так это о следующем показе. Сейчас начало октября, и я планирую его на будущую осень. Впереди у меня целый год. Но что в будущем году захотят носить женщины? Как узнать, какой цвети какая ткань мне понадобятся?

На Premiere Vision можно получить нечто вроде подсказки. В центре огромного зала размером с пять футбольных полей находится крытое помещение, где с тобой поделятся кое-какими выкладками насчет грядущего сезона. Черный цвет всегда будет в моде, а весной и летом кто-нибудь из дизайнеров непременно предложит что-то желтое или зеленое. Периодически заявляет о себе бирюзовый. Но для осенних или осенне-зимних коллекций всегда предпочтительны коричневые, темно-зеленые и темно-синие тона. Ну и, разумеется, золотистые и серебристые краски для вечерних туалетов. И что-нибудь красное — в преддверии Рождества. Но лично я всегда думала, что с фиолетовым не промахнешься. В любом случае, что бы они там ни говорили, у тебя своя голова на плечах. Кто захочет те же цвета, что в Mark One?

— Итак, какие планы на осень? — спрашивает Александр. Голос у него томный и страдальческий.

— Э… — Я задумываюсь. — Что-нибудь роскошное-красивое… и хм… сексуальное…

— А-а, — отзывается Александр, делая вид, что впечатлен. — Стало быть, никакого пессимизма?

— Никакого, — улыбаюсь я. — Ничего такого нам не нужно.

— Точно, — говорит он. — Все мы помним, как обломился Миллер. Нет, это не твое. Богемный стиль уже всем приелся.

— Твоя, правда. — Я киваю.

— Может быть, купить черного и лилового бархата? — спрашивает он.

— Хорошая мысль. И шелка. И немного шотландки. Мы уже долго из нее ничего не шили. Думаю, нам стоит слегка отойти от сурового минимализма и добавить немного цвета. И потом, ты ведь знаешь, как я люблю клетчатые ткани.

— Да, — говорит он. — Может быть, кофе?

Мы присаживаемся за какой-то дурацкий столик и заказываем себе кофе, который, кстати, не так уж плох. Когда кофе выпит, Александр вдруг замечает даму из Gucci, которая направляется туда же, куда и мы. Мы, как будто играя в «зеркало», следуем за ней по выставочному залу и присматриваемся к тем тканям, которые она выбирает. Мы проходим мимо стенда Siulas, литовской фирмы, изготовляющей х/б, и мимо Вег Lame (французский трикотаж), направляясь в следующий зал. Там мы останавливаемся, разглядывая итальянский шелк (один из самых дорогих на мировом рынке), переходим к Hokkoh Со. Этот японский текстиль стилизован под ручную работу — по крайней мере так сказано в их рекламной листовке. Потом мы перемещаемся к стенду Jackytex, чтобы полюбоваться их миленьким трикотажем. По правде говоря, нам нечего там делать. Но, после того как мы в шестой раз останавливаемся все вместе у прилавка с роскошными лиловыми шелками из Индии, наша дама начинает оглядываться на нас с явным раздражением. Александр полагает, что преследовать ее — очень весело, особенно если к тому же нам от этого есть польза.

Я, со своей стороны, считаю, что с точки зрения бизнеса мы поступаем весьма мудро.

Наконец мы вынуждены ее покинуть. Она садится, заказывает себе кофе с молоком, и мне приходится очень постараться, чтобы уговорить Александра двинуться дальше. Нам нужно закончить это дело, прежде чем можно будет вернуться в Париж и пообщаться еще с несколькими клиентами. Мне хочется посмотреть, как будет выглядеть шотландское сукно в сочетании с тонкой розовой подкладкой — я уже задумала несколько узеньких жакетов такого фасона. У меня есть некоторые претензии к шотландке — она довольно груба и консервативна. Ассоциируется с лондонскими клубами и сигарным дымом. Но если мы добавим капельку розового, то это, во-первых, ее модернизирует, а во-вторых, внесет немного иронии. По крайней мере я на это надеюсь. Мы проводим около часа, беседуя с шотландцами, и они сообщают нам, что продают только оптом — начиная с двухсот метров. Ненавижу такие фокусы. Это одна из причин, по которой маленькие модные дома наподобие моего не держатся на плаву. Чертовы рвачи! Мне нужно всего лишь шестьдесят метров. Иногда продавцы снисходят к моим мольбам и сокращают свою норму до ста; но поскольку я собираюсь сшить всего лишь двадцать жакетов, то что мне делать с оставшимися сорока метрами?! В конце концов, я каким-то чудом их уламываю, и они сбавляют минимум до ста пятидесяти. Александр говорит, что я спятила. Возможно. У меня все еще трещит голова после вчерашнего, и, вероятно, поэтому я так быстро сдаюсь. А что мне еще остается? Тем более что нам пора возвращаться. Яркий свет и красные стены раздражают до невозможности. В любом случае, теперь темная клетчатая ткань, освеженная вкраплениями розового, станет не просто отличительной чертой моей новой коллекции — она будет задавать тон, пусть даже я еще не успела придумать, как именно. Надеюсь, что не совершаю непоправимой ошибки.

Мы возвращаемся на поезде; я вся в холодном поту.

— Тебе не кажется, что я все испортила? — спрашиваю я у Александра.

— Вполне возможно, зимой мы пойдем по миру, — отвечает он с улыбкой.

— Черт! — Я начинаю чесать тыльную сторону ладони — всегда так делаю, когда сильно нервничаю. — Ох, черт!

— Все хорошо, — говорит Александр, решительно похлопывая меня по бедру. — Кажется, в этом сезоне возрождается мода на шотландские мотивы… и это хороший знак, потому что уже давно такого не было. Со времен… Когда вышел фильм «Храброе сердце»? Кажется, около двадцати лет тому назад. Когда это было?

— Понятия не имею, — отвечаю я.

— Не менее чем двадцать лет тому назад, — настаивает он. — Или около того. Если так, то все в порядке. Правило «двадцати лет» работает. — Мой партнер, кажется, очень доволен собой.

Я сажусь поглубже, скрещиваю пальцы на удачу и от души надеюсь, что «Храброе сердце» — это действительно фильм середины восьмидесятых. Мода возникает циклами: то, что было сдано в архив, вновь становится актуальным какое-то время спустя, и наоборот. Процесс смены веяний занимает около двадцати лет. Таким образом, если ты действительно задумываешься над тем, что бы сделать гвоздем своей новой коллекции, просто открой Vogue двадцатилетней давности и не промахнешься. В наши дни все носят узкое, облегающее, с подчеркнутой талией. Вспомните фильмы Роберта Палмера и возвращение пиджаков с накладными плечиками. О Господи, в каком же году Мел Гибсон покрасил задницу в синий цвет?

В Париж мы возвращаемся без опоздания — и узнаем, что первая по времени встреча отменяется. Это хозяйка какого-то сиднейского бутика; в прошлый раз она купила у нас всего лишь два пиджака и несколько юбок, так что я не очень переживаю. Она звонит и сообщает, что у нее грипп. Мы знаем, что у нее обыкновенное похмелье или же она «слишком устала», для того чтобы до нас добираться. В мире моды все всегда утомлены. На усталость можно списать многое — неприличное поведение, истерики, хамство. Еще одна такая же отмазка — искусственное оплодотворение. Всего лишь четыре недели назад я разговаривала по телефону с девушкой из журнала ЕНе, которая просила у меня розовую юбку с прошлого показа. Когда она узнала, что их не осталось и что мы уже собираемся представлять следующую коллекцию, поскольку время не стоит на месте, то ударилась в слезы и принялась рассказывать мне, как в очередной раз пыталась забеременеть. Я не могла от нее отвязаться. Она плакалась сорок пять минут. Неужели она искренне думала, что мне интересны ее интимные проблемы только потому, что я — женщина (одна из немногих в мире высокой моды)?

— Стало быть, Кайли, или как там ее, слишком устала для того, чтобы приехать? — спрашиваю я, плюхаясь на постель и закуривая.

— Да, — отвечает Александр. — И даже не подумала перенести встречу на другое время.

— Пошла она, — цежу я.

— Согласен.

Александр встает и достает себе из мини-бара колу. Я курю и думаю о том, что настоящая причина, по которой Кайли не приехала, связана с моей коллекцией, а вовсе не с ее гормональными проблемами или перепоем. Тем временем разболтанной походкой появляется наша манекенщица, которую нанял Александр, и садится на стул рядом со мной (как выяснилось, ее зовут Ирина, и она приехала из Санкт-Петербурга). На ней нет ничего, кроме розовых стрингов и серебристых «лодочек». Она просит у меня зажигалку.

— Как ты? — спрашиваю я. — Есть хочешь?

Она выглядит чересчур тощей даже для модели.

— Нет, спасибо. — Ирина улыбается, приглаживает руками жидкие каштановые волосы. — Предпочитаю сигареты.

— Да?

— Еда — это ненужная трата денег, — добавляет она.

— Точно. — Я улыбаюсь. Мы обе сидим и курим. — Тебе нравится в Париже?

— Здесь здорово, — отвечает она и глубоко затягивается. — Гораздо лучше, чем в Милане. Милан — просто огромный публичный дом.

— О!

— Там есть один клуб, где сутенеры цепляют молоденьких девочек из России и заставляют их заниматься проституцией. — Ирина встряхивает волосами. — Ужасно. Совсем молоденьких. Четырнадцать-пятнадцать лет. Из Польши и России. Они думают, что мы — легкая добыча. Но, между прочим, американцы еще хуже. Они не задумываясь продадут свою дочь куда-нибудь за океан, если дома им не хватает денег на покупку трейлера. Я встретила одну девчонку, которая постоянно общалась по телефону с матерью. Они названивали друг другу. Ругались. Мать купила новый трейлер и не могла за него заплатить. Дочь не в состоянии быстро заработать столько денег. И потому она проводит ночи в клубах. Все довольны. — Она снова затягивается. — Нет, в Париже намного лучше.

— Вот и славно. — Я улыбаюсь. — Ты рада?

Манекенщица кивает.

— В Милане чувствуешь себя так, как будто тебя купили на час. Все орут по-итальянски. Хамят в лицо. А я закончила факультет иностранных языков в петербургском университете. Я не дура и все прекрасно понимаю. Не важно, сколько денег тебе платят. Ты теряешь свое достоинство. И ничего не получаешь взамен. Я это быстро поняла. И я не люблю выставлять себя напоказ, как другие.

— Конечно.

— Повсюду мафия. Она контролирует все модельные агентства. После показов ты не получаешь своих денег по девять-десять месяцев. Твои хозяева прикидываются, что им нечем заплатить. Говорят, что у них ничего нет, что они заплатят тебе на две тысячи больше в следующий раз, когда пригласят, но больше никогда не приглашают. Чтобы получить свой чек, надо дать взятку. Мой агент не хочет с этим мириться.

— И правильно, — подает голос Александр. Он прислушивается к нашему разговору. Эта тема его всегда увлекала.

— Ей подкладывали взрывчатку в почтовый ящик, посылали письма с угрозами, она все время с кем-то борется, но ее не запугаешь. Я во всем этом выросла. Знаю, что это такое.

— Не сомневаюсь, — отзываюсь я.

— Точно, — снова вступает Александр.

— Вот почему я ее люблю.

— Конечно.

— И поэтому мне не нравится Милан.

— Можно понять.

— Там есть один модный дом, где наиболее уважаемых гостей угощают кокаином.

— Я об этом слышал, — говорит мой партнер. — Так сказать, бонус. Это…

— Это ужасно, — подхватывает Ирина.

— Невероятный ужас, — быстро поправляется Александр. — Разве можно в такое поверить?

— Не думаю, что у них хватает денег на такое, — возражаю я.

— Это называется «быть членом клуба», — дает пояснение Александр. — Если ты из этой шайки — то, пожалуйста, развлекайся в свое удовольствие.

— Уверена, что все их наиболее уважаемые гости тайком состоят в обществах анонимных наркоманов и алкоголиков, — говорю я.

— Не думаю.

— Правда? — спрашивает Ирина.

— Полагаю, что да.

В дверь номера стучат — наша следующая встреча назначена на неприлично раннее время. Ирина гасит сигарету и идет в ванную переодеваться, а я распахиваю окно, чтобы проветрить комнату. Меньше всего мне хочется, чтобы коллекция провоняла табаком. Хотя, вынуждена признать, в мире моды курят почти все. Но в этой индустрии главное — внешность. Можно быть худой, как смерть, вечно пьяной или под кайфом, с загубленными почками, с печенью, как у пятидесятилетнего алкоголика, но если при всем при том, выходя на подиум, ты умудряешься выглядеть красиво, — то какая разница?

Остаток дня и начало вечера мыс Александром просто из кожи вон лезем. Мы улыбаемся клиентке из Гамбурга, которая обещает слегка расширить наш уголок в своем магазине. Мы ублажаем Катю X. из России неприлично дорогим шампанским, а она лишь пригубливает его. Мы невероятно любезны с парочкой итальянцев, которые говорят нам, что наше платье «в английском стиле» произвело в Риме настоящий фурор. Даже представители Printemps приходят вовремя; они очень милы и кажутся заинтересованными, когда Ирина дефилирует перед ними в одиннадцати различных костюмах. Александр говорит, что мы можем быть вполне довольны собой: дела у нас идут лучше, чем в прошлом сезоне. Он полагает, что нам следует заказать в номер большой высококалорийный коктейль, прежде чем ехать в Ritz и напиваться там с Лидией. Мы должны выглядеть крутыми, даже если это не так.

Когда мы находим Лидию в баре, она кажется еще более высокой, худой и шикарной. Моя подруга при параде, волосы у нее собраны в какой-то замысловатый высокий пучок.

— Потрясающе выглядишь, — говорю я, целуя ее в мочку уха. Хочу' подсесть, но потом понимаю, что это будет ошибкой. Нельзя садиться рядом с топ-моделью. Сравнение всегда окажется не в твою пользу. И потому я выталкиваю вперед Александра.

— Я сегодня была на примерке у мистера Валентино, — говорит Лидия и потягивает клубничный мартини.

— Правда? — спрашивает Александр и вскарабкивается на высокий табурет рядом с ней. — Потому и полный парад?

— Разумеется. Мистер Валентино не работает с моделями, если на них нет полного макияжа, прически и украшений. — Она улыбается. — Бедняга. Кажется, он не имеет представления о том, насколько неопрятна может быть женщина. Валентино любит, чтобы ему показывали нас непосредственно на подиуме, так что он может созерцать свои творения в самом выгодном свете.

— Надо отдать ему должное, он действительно делает неплохую одежду, — говорит Александр. — Кто вы такие, чтобы разрушать эту иллюзию?!

— Полагаю, ты прав, — отвечает Лидия. — В любом случае за показ он платит от девяти до двенадцати штук, и я две недели сидела на жесткой диете, чтобы пройти кастинг, так что мне плевать на любые его причуды.

Мы киваем в знак согласия, заказываем себе выпивку и в то же время делаем вид, что не замечаем знаменитостей вокруг. Мимо нас проходит Ева Герцигова. В вестибюле мелькает Анна Винтур. В углу со своей компанией сидит Жан-Поль Готье. В другом конце бара — блистательная Наоми. Она, должно быть, открывает или завершает чей- нибудь показ. Модели делятся не только на «супер» и «не супер»; есть еще «модели, определяющие стиль», которые летают по всему миру и работают на Chanel и Valentino. Такая манекенщица отработает на паре презентаций, а потом закатывается на какую-нибудь Неделю моды и отпускает тормоза. Некоторые просто с ума сходят, напиваются и спят с кем попало; другие участвуют в показах, не расслабляются и неплохо пополняют свои счета. Такие торчат допоздна не в баре, а в примерочной. Ложатся спать в два ночи и встают в шесть утра. Они зарабатывают кучу денег и делают неплохую карьеру, но очень немногие знают их по имени.

— Не видела Кейт на этой неделе? — спрашивает Александр.

— Нет, — говорит Лидия. — Вы же знаете: она ненавидит ходить по подиуму. Кейт слишком сексуальна, для того чтобы участвовать в показах. Вся прямо пышет сексуальностью, иногда это портит жизнь. Помните, я рассказывала вам, что было в прошлом году у Марка Джакобса?

— Кажется, да, — говорю я.

— Конечно, помнишь, — отвечает она. — Они мне отказали, потому что я, видите ли, слишком верчу задницей и размахиваю руками. Им нужны были клоны, а я слишком выбиваюсь из общей массы. У всех одинаковые прически и одинаковый макияж. Мы изображали роботов. Джакобс такой душка. Просто ужас, если я больше не смогу участвовать в его показах. — Она поводит плечами. — Но меня теперь слишком хорошо знают. К слову сказать, он никого не зовет по имени. Это, понимаете ли, отвлекает от костюмов. И в любом случае не очень-то много платит. Вы в курсе, что некоторые дизайнеры расплачиваются шмотками? А кому нужна одежда прошлого сезона?

— Крохоборы, — говорит Александр и посасывает соломинку. Он заказал себе банановый коктейль.

— У нас, конечно, манекенщице трудно разбогатеть, — отзываюсь я, намекая на те двести фунтов, которые мы платим своим моделям за работу.

— Да, но ведь у вас — не всемирно известный брэнд, правда? — намекает Лидия.

— И я это слишком хорошо знаю.

— Ой, я не имела в виду… — Она закрывает рот ладонью.

— Пустяки.

— Мне нравятся твои платья, — улыбаясь, говорит Лидия.

— Прошу прощения, — шепчет Александр, — но я только что видел, как в бар вошли те две шалавы, которые смешали с грязью твою предыдущую презентацию.

Мы отставляем свои бокалы и смотрим на двух особ, которые направляются к стойке. Их тела втиснуты в немилосердно узкие жакеты и облегающие юбки, обеим явно неудобно. Я улыбаюсь. Всегда испытываешь глубокое удовлетворение, когда видишь женщин, которые слишком толсты для того, чтобы носить модную одежду, но при этом изо всех сил стараются выглядеть стильно. Конечно, я бы не стала так злорадствовать, если бы не тот факт, что две эти сволочи сильно подпортили мне репутацию.

— Добрый вечер, — говорю я, улыбаясь и приподнимая бокал в знак приветствия.

— О, дорогая! — Обе слегка напрягаются, как бы пытаясь припомнить, что именно они обо мне написали. Та, что рангом пониже, вроде бы начинает краснеть, но вторая — редактор — скалится, как гиена, и думает, что это ей легко сойдет с рук.

— Приятно вас видеть.

Я улыбаюсь. Они отвечают тем же.

— Мы тоже рады, — почти поет редакторша.

— Здорово. Развлекаетесь?

— Да. Потрясающе. Здесь действительно очень весело.

— Потрясающе, — как попугай, повторяет ассистентка.

— Есть какие-нибудь предпочтения?

— О! — Это редакторша.

— О! — вторит ей ассистентка.

— Все супер?

— Да.

— Хорошо.

— Смотрите! — восклицает редакторша. — Это Гленда Бэйли! Мне нужно с ней поздороваться.

— Гленда! — ахает ассистентка.

— Вы не против?

— Нет. — Я улыбаюсь.

— Приятно было встретиться, — завершает диалог ассистентка.

— Мы обязательно должны пообедать вместе, — изрекает редакторша и поворачивается на шпильках, собираясь уходить. — И как можно скорее.

— Буду рада. — Я поднимаю бокал мартини. — Жду с нетерпением.

— Не понимаю, почему ты не отшила их? — возмущается Лидия, поворачиваясь к ним спиной. — Я этих двоих просто не перевариваю, а их журнал — дерьмо.

— Не хочу, чтобы они думали, будто я встревожилась, — говорю я. — К тому же теперь у них дела тоже идут куда хуже, чем прежде.

Мы видим, как в другом конце бара эта парочка втерлась в очередь. Они ходят по кругу, как слоны в цирке (или как заходящие на посадку самолеты), и очень хотят заговорить с главным редактором Harper's Bazaar. Они подкрадываются, улыбаются, переминаются с ноги на ногу, пытаясь привлечь ее внимание, в то время как Гленда беседует с Виктором. Или с Рольфом? Не знаю, кто из них кто.

— Что неприятнее: наблюдать за тем, как трахаются два дикобраза, или за этой сценой? — спрашивает Александр, допивая свой банановый коктейль. — Помнится, на прошлогодней Неделе моды в Париже я подошел к этим бабам. Думал, что мы друзья. Так вот, я поздоровался, а они обернулись и сказали: «Мы сейчас заняты, не могли бы вы подождать десять минут?»

— Я всегда получаю огромное удовольствие, когда смотрю на этих сук, — говорит Лидия, закуривая. — Весь год они занимаются тем, что сволочат друг дружку, пытаясь вырваться вперед. Разговаривают лишь о том, кто кого терпеть не может и кто кому подложил свинью. Они такое творят!.. Всегда думала, что собрать их на Неделе моды — все равно что посадить всех школьных хулиганов в один автобус. Когда я иду по подиуму, меня особенно забавляет то, что они ненавидят друг друга и тем не менее вынуждены сидеть рядом. Их всегда волнует, кто получил лучшее место, кто тут самый главный, кто красивее выглядит, у кого больше денег. Можно животик надорвать от смеха.

— Гленда снизошла до них, — сообщает Александр. — Должно быть, она сверхудачно пошутила. Взгляните, как они хохочут.

— Пойдем? — спрашивает Лидия.

— Да.

— У нас впереди три вечеринки, ужин в «Башне» с Мисси Райдер, а в половине одиннадцатого я работаю на показе Lanvin.

— Дьявол, — вздыхает Александр, с шумом высасывая остатки коктейля. — Нелегкое же это занятие — мода.


5

<p>5</p>

Мы возвращаемся в Англию совершенно измученные. Тяжело сочетать распродажи с вечеринками. Но должна сказать, что ни за что на свете не пропустила бы вечер у Louis Vuitton. Это — закрытие Недели моды в Париже, завершение сезона. Все как с цепи сорвались. В Petit Palais творится что-то невероятное, шампанское течет рекой, супермодели позируют… В туалетах огромные толпы тех, кому не терпится принять дозу. Дожидаясь в очереди (причем на, вполне законных основаниях), я вдруг услышала душераздирающий вопль. Какой-то незадачливый стилист так торопился, что случайно смахнул весь запас кокаина, выложенный на сиденье унитаза, своей же челкой. Ругань и проклятия, которые он изрыгал в ярости, слушать было очень забавно.

Но это была на самом деле великолепная вечеринка. Ева Герцигова, Дита фон Тиз — здесь были все, кто хоть что- нибудь собой представляет. Я усердно накачивалась дорогим шампанским, Лидия болтала с каким-то прилизанным итальянцем, который выдавал себя за принца крови, а Александр стянул три пакета с подарками и забыл их в такси.

Понятно, что на следующий день все встречи у нас шли вкривь и вкось. Ирина вообще не появилась, Александр позвонил на мобильник, сказался больным и, чтобы это доказать, изобразил, будто его рвет, так что с двумя последними клиентами, немцами, я вынуждена была общаться в одиночку.

— …Это было великолепно, — говорит мой партнер, присаживаясь на краешек стола и выпуская дым в сторону Дамиано, одного из своих дружков, который забрел к нам в офис в надежде получить кофе и сигарету.

У Александра есть несколько приятелей, которые всегда появляются без предупреждения. Он называет их «крутыми ребятами». На самом деле крутого в них очень мало, так что Лидия, Мими и я зовем их «барахлом». Самый могущественный из них — Ник. Он сотрудник какого-то мужского журнала, консультант по моде, веселый, красивый, неизменно полон сплетен и одет по последнему фасону. Патрик — самый добрый. Бывший возлюбленный Александра, теперь он работает в фирменном магазине Versace и выглядит всегда безукоризненно. Патрик частенько говорит об Элтоне Джоне, не раз встречался с Донателлой и любит устраивать «конфискации» в магазинах, иными словами — нечист на руку. Из них троих наименее занятой — Дамиано, диджей с девичьим голосом и мальчишеским телом, и потому он частенько лежит на кушетке внизу, торчит за столом у Александра или таскает из холодильника (прямо напротив моей двери) минералку.

— Да, — фыркает Дамиано. — Слышал я, это была классная ночка. Между прочим, мне прислали приглашение.

— Неужели? — спрашивает Александр. — А я даже не знал, что ты в Париже.

— В общем, меня там не было, — отвечает Дамиано, откидываясь на спинку моего кресла и забрасывая ноги на подлокотник. — Просто не смог выкроить ни дня. Приглашение, конечно, раздобыть нелегко, но, сам понимаешь, у меня полно работы.

— Оно и видно, — говорю я. Этот бездельник раздражает меня все больше. Он зевает и потягивается с таким видом, словно приготовился провести здесь весь вечер. — У нас, например, тоже сейчас полно работы.

— Совсем как у меня, — отзывается Дамиано, стряхивая пушинку со своих джинсов.

— Чем ты занимаешься? — интересуется Александр.

— Меня вроде как послали на разведку в Top Shop. — Он поднимает глаза. — Это наша неделя. Сначала очередь Select, потом будем мы, а затем — Models. И все не прочь устроить себе отгул.

— Что? — переспрашивает Александр. — Вы околачиваетесь в Top Shop? Где? На Оксфорд-стрит?

— Ну да, — отвечает Дамиано таким тоном, как будто беседует со слабоумным. — Это же их главный магазин. Туда приходят все девушки, которые хотят выглядеть стильно. Туда, да еще в Covent Garden по субботам. Я провожу уйму времени, прогуливаясь в толпе женщин и спрашивая, который час. В основном для того, чтобы проверить, какая у них кожа.

— И за это вы получаете порошок? — спрашиваю я.

— Что? — Он глядит на меня. — Разумеется, получаем. Но без него как-то проще.

— Держу пари.

— У нас есть одна новенькая из России, — продолжает он. — И из нее вполне может получиться следующая Кейт.

— Еще одна, — говорит Александр.

— Да.

— Я всегда думал, что Кейт уникальна. И у нее, кажется, дела налаживаются.

— Это самый быстрый случай реабилитации за все время существования кокаина, — отзывается Дамиано. — Вы когда-нибудь слышали, чтобы человек за столь короткий срок избавился от этой пагубной привычки? Это же чудо.

— За три недели.

— Три недели!

— Где?

— В Meadows.

— Лучшая наркологическая клиника.

— Всех наших девушек мы отправляем туда, — говорит Дамиано. — Для разрядки.

Он пальцами изображает в воздухе кавычки.

— Может быть, у нее вообще не было с этим проблем? — предполагаю я.

Александр и Дамиано оба смотрят на меня и смеются.

— Ой, ради Бога, — говорит Дамиано. — Помнишь тот номер Vogue, для которого она снялась с короной на голове и скипетром в руках? — Мы киваем. — По слухам, в тот момент она находилась под таким кайфом, что ее были вынуждены поддерживать со всех сторон. Потом картинку просто обработали на компьютере и убрали с нее группу поддержки.

— Чушь, — возражаю я. Несомненно, это одна из самых безумных «уток».

— Так говорят, — отзывается Дамиано с невинным видом. — Я всего лишь передаю то, что слышал.

На моем столе звонит телефон. Это Триш. Она наверху.

— Привет! — Слышу, как она жует жвачку. — У нас заказ. А Александра нет на месте.

— У нас заказ, — повторяю я, передавая трубку Александру. — Послушай, Дамиано, если ты не возражаешь, я бы хотела поработать.

— Разумеется, детка, — говорит тот. — Не обращай на меня внимания.

Он поудобнее устраивается в кресле и задирает ноги на стенку.

— А вы оба не могли бы перебраться в другую комнату? — спрашиваю я.

В общем, я собираюсь всего лишь сесть и попытаться придумать что-нибудь для следующей коллекции. Вдобавок я чертовски устала, нездорова, и поэтому все, что мне хочется сделать, так это узнать, как расходятся мои товары в Netaporter, и съесть огромный сандвич, который припрятан в ящике стола. Но уединиться у нас невозможно.

Александр и Дамиано убираются в соседнюю комнату, и, как только я намереваюсь вонзить зубы в сандвич, появляется Триш с экземпляром журнала Grazia. На ней пара самых узких джинсов, которые мне только доводилось видеть, и французский топ в сине-белую полоску. Вдобавок Триш подстриглась совсем как Сьенна.

— Привет, — говорит моя помощница. — Видели это?

Она вытаскивает изо рта жвачку, растягивает ее и скатывает в шарик.

— Что именно? — спрашиваю я, откладывая сандвич.

— Вот это. — Триш бросает журнал мне на стол.

Я вижу огромное фото Теда Николса в домашней обстановке. Он выглядит очень довольным и беззаботным; я с удовлетворением замечаю, что на талии у него наросло жирку. Заголовок гласит: «Тед Николе возвращается». Затем следуют три страницы белиберды. Тед возлежит на диване. Тед сшит в баре и скалится, как последняя шалава. Тед плавает в ванне, в черном костюме, ослепительно белой сорочке и при галстуке, пытаясь подражать Джеймсу Бонду. Приводится цитата из интервью: «Я создаю одежду


для настоящих женщин, с красивыми телами и решительным взглядом на жизнь».

— Как будто ты что-нибудь знаешь о женщинах, — бормочу я, отшвыривая журнал.

— В журнале Hit тоже есть фото, — говорит Триш. — Он на какой-то премьере рядом с Келли Осборн в его платье.

Триш проводит целые дни за чтением журналов, в то время как должна отвечать на звонки, писать письма и рассылать одежду. И потому мимо нее ничего не проходит.

— А еще он дал интервью для Expert.

Сердце у меня падает. Кажется, мне остается лишь пойти и перерезать себе вены. Тед Николе заслуживает разве что хорошего пинка, но уж никак не трех страниц в журнале Grazia!

— Отличные новости, — говорит Александр, танцующей походкой возвращаясь в кабинет с кока-колой в руках. — Selfridges удвоил свой заказ сравнительно с прошлым сезоном. Звонили из Matches и интересовались насчет белых блузок, а из Ко Samui просят девять серебристых платьев. Очень немногие, к слову, до сих пор спрашивали об этих платьях. Это может быть настоящий гвоздь сезона.

Итак, клиенты спланировали свой бюджет, заглянули в каталоги и стали делать заказы. Мы с Александром начинаем видеть плоды своего тяжкого полугодового труда. Пока все идет нормально. Хотя, поскольку у нас маленькая фирма, масштабы не так значительны, как можно было бы подумать. Двадцать жакетов туда, пятнадцать блузок сюда. Даже самые крупные закупщики не берут больше тридцати вещей за раз — и это включая всю линейку размеров.

К слову о размерах. Самой большой у нас — четырнадцатый. Нормальный четырнадцатый, не маломерок. Восьмой соответствует двенадцатому у Chanel. Мне часто приходилось выслушивать жалобы от полных покупательниц, почему наша одежда заканчивается на четырнадцатом номере и почему мы не принимаем в расчет более крупных женщин. Однако тому есть бесчисленное множество причин.

Во-первых, это невыгодно. Сшить платье шестнадцатого размера вдвое дороже, чем восьмого, и в то же время я не смогу возложить эту разницу ни на магазин, ни на покупателя. Если бы платье шестнадцатого размера стоило примерно столько же, сколько два платья восьмого, то можно было бы попытаться. Но, к сожалению, все платья стоят одинаково. А поскольку в настоящее время мои доходы крайне нестабильны, то я просто не могу себе позволить обслуживать полных дам.

Во-вторых, на одежду больших размеров нет спроса. Это какой-то порочный круг: мы не шьем такие платья, поэтому полные женщины чувствуют себя слишком толстыми, для того чтобы одеваться стильно, и не проявляют никакого желания приобретать дизайнерские новинки. Я прекрасно знаю, что в конце сезона у меня останется много нераспроданных четырнадцатых размеров — куда больше, чем остальных. Взгляните на наши остатки после сезонной распродажи и увидите, что все это — четырнадцатые номера. Как правило, остается еще несколько «десяток», попорченных при хранении, но то, что большие размеры залеживаются, — это норма. В основном мы сосредотачиваемся на пошиве размеров от восьмого до десятого, потому что их носит основная масса наших клиенток. На самом деле планка постепенно снижается. Совсем недавно «маленьким» размером стал считаться уже не восьмой, а шестой. В США этот уровень упал до четвертого. Когда в моду вошли облегающие джинсы, это стало особенно очевидным; одна моя знакомая, которая работает в магазине Matches, сказала, что они продали больше всего джинсов четвертого и шестого размеров. Кажется, что, в то время как средний слой страдает от ожирения, богатые и знаменитые становятся все тоньше и тоньше.

Есть еще и третья причина, почему мы не шьем на шестнадцатый номер — причина, возможно, менее дипломатическая и связанная скорее с предубеждением. Мода работает на человеческие мечты, фантазии и иллюзии. А кто мечтает о том, чтобы носить шестнадцатый размер? Если, конечно, у вас не двадцатый — тогда шестнадцатый действительно должен казаться вам недостижимым идеалом. Но, в общем и целом ни одна из женщин, сидя у парикмахера или листая Vogue, не станет мечтать о том, чтобы поправиться. Дизайнерская одежда лучше всего смотрится на худосочных. Незадолго до лондонской Недели моды один мой знакомый дизайнер после хорошей выпивки признался, что, если бы его костюмы ходили по подиуму сами по себе, он был бы просто счастлив. «Все линии ложатся именно так, как нужно, когда внутри одежды нет ни задниц, ни грудей, — бормотал он. — Если бы по подиуму могло ходить что-нибудь абсолютно плоское, вроде листа бумаги… Честное слово, меньше всего дизайнеру хочется, чтобы кто-нибудь надевал его вещи».

Я, кажется, понимаю, что он имеет в виду. Платья, юбки и блузки выглядят просто замечательно, когда ты их рисуешь, раскрашиваешь и вешаешь на стенку. С точки зрения дизайна они безукоризненны. Но как только дело доходит до ткани со всеми ее дефектами, и раскройщица говорит, что платье не будет сидеть как надо, — короче говоря, когда вдело вступает человеческий фактор, — то все сразу портится, и приходится идти на компромисс. Дорогу искусству и настоящей эстетике преграждает женщина — реальная женщина. И потому чем она эфемернее и ближе по очертаниям к листу бумаги, на котором нарисовано платье, тем лучше для дизайнера.

Просто счастье, если при всем при этом кто-нибудь вообще захочет у тебя что-либо покупать. Но люди все-таки покупают, и Selfridges, например, удвоил заказ. Честно говоря, я слегка удивлена. Может быть, моя коллекция оказалась ниже всякой критики, но зато приобрела успех у рядовых покупателей? Единственная проблема, с которой мы сталкиваемся теперь, получая заказы, — как все успеть?

На настоящий момент все мои платья сшиты здесь, в Англии. Конечно, строго говоря, это не совсем правда — что подтвердит любой, кто смыслит в бизнесе. Вещи могут быть изготовлены где угодно, но, если последний стежок был положен в пределах Соединенного Королевства, ты смело можешь писать на ярлычке: «Сделано в Англии». С тех пор как в северных странах сильно сократилась сфера обрабатывающей промышленности, почти ничто не шьется на месте. Даже Marks & Spencer в большинстве своем перебрались на Восток. Десять лет назад слова «сделано в Англии» что-то да значили — это был своего рода символ качества; в наши дни это всего-навсего говорит о том, что кто-то в Англии, перед тем как выбросить платье на рынок, пришил на него еще одну пуговицу. И если вы присмотритесь повнимательнее, то увидите, что само оно сшито не здесь. Стежки слабые, шов кривоватый, изделие не отпарено и неправильно сложено. Но делать нечего, поскольку раздобыть одежду, сшитую действительно в Англии, очень нелегко…

У меня контракт с маленькой швейной мастерской в Венгрии, неподалеку от Будапешта; там шьется большинство моих жакетов и блузок. Контроль качества — это только часть проблемы. Вместо обычных десяти процентов изделий мне приходится проверять пятнадцать. Это значит, что, когда партия из ста жакетов прибывает в наш офис, я наугад вытаскиваю из коробок пятнадцать штук и лично проверяю все швы. И если они прямые, гладкие и без явных дефектов, мне остается просто принять на веру, что с остальными жакетами дело обстоит так же. У меня нет времени, чтобы проверить все сто.

Что касается других моих вещей, то они производятся в Португалии. В остальном я полагаюсь на своих портних, большинство из которых — португалки и полячки; они подрабатывают у меня, помимо своей основной работы в Шордиче, все — очень приятные женщины (некоторые работают здесь легально, а некоторые нет), они просто из сил выбиваются за восемь с половиной долларов в час. Это — опора моей фирмы. Я не знаю их всех по именам, но когда появляюсь в мастерской, чтобы провести контроль качества, то могу быть уверена, что они меня порадуют. Некоторые берут работу на дом и сидят перед телевизором, обметывая жакеты и юбки. Но даже в самом лучшем случае они, конечно, не профессионалы. И это большая проблема. Если бы у нас была фирма побольше и мы получали бы крупные заказы не только от Selfridges — можно было бы над этим подумать.

Я сижу и слушаю, как Александр, жуя мой сандвич, говорит о заказах. Если бы кто-нибудь захотел приобрести нашу фирму, это была бы замечательная сделка — все пошло бы по-другому.

Одно из главных достоинств той ситуации, когда владельцем твоего брэнда становится Gucci, Louis Vuitton или Club 21, — это то, что они сами организуют производство. Концерн Gucci обладает собственными швейными фабриками вблизи Милана и Флоренции, а также в Венгрии, где они шьют одежду от McQueen, McCartney, Balenciaga, YSL. To же самое и у LVM Н. Есть также определенное число производителей, которые берут под свое крыло знаменитые брэнды вроде Paul Smith, Westwood, Gaultier, Alberta Ferretti и Hussein Chalayan. Суть сделки проста: дизайнер получает от десяти до пятнадцати процентов дохода с продаж, в то время как владелец фабрики принимает на себя весь риск, шьет одежду и осуществляет контроль качества. Дизайнер просто подает идеи; остальное делают другие. Они продают его одежду в самых шикарных магазинах города. Это на удивление простая система; дизайнер может ни о чем не думать и полностью погрузиться в творческий процесс, в то время как все проблемы за него решают доверенные лица. Качество гарантировано, так же, как и количество, и потому клиенты могут быть уверены, что они получат партию высококачественного товара вовремя.

В любом случае это хороший расклад. Конечно, система не без изъянов. Во-первых, мне всегда казалось, что десять — пятнадцать процентов прибыли — это не такое, уж большое вознаграждение за творческий импульс и зато, что ваше имя написано на вывеске. Во-вторых, дизайнер испытывает сильнейшее давление, поскольку хозяин диктует свои условия в организации продаж, и потому если вы не достигнете поставленных им целей, то ничего не получите. И, в-третьих, доставка товара не всегда происходит вовремя. Как это и бывает в мире моды, вперед пропускают крупных игроков. Чем значительнее ваш заказ, тем больше у вас шансов оказаться в начале очереди. А если учесть, что всем дизайнерам нужно выпустить свою партию в одно и то же время, то для менее крупных компаний это серьезная задача. Стоит вам опоздать — и магазины отменят заказы. Если вы не смогли представить всю весенне-летнюю коллекцию к январю, она вообще никому не будет нужна. Есть некая невыразимая в цифрах критическая масса, которую надо набрать, прежде чем у вас появится шанс занять место где- то в первых рядах. В противном случае вы можете пойти по тяжелому пути Клеменса Рибейры, которому в прошлом году пришлось объявить ликвидацию, поскольку владельцы лицензии не сумели организовать доставку товара вовремя. Они топтались в самом конце очереди и не смогли выполнить все заказы. В августе они уже были банкротами. Когда что-нибудь идет не так — итог всегда ужасен. С тех пор они все-таки сделали один маленький совместный показ, который прошел очень прилично, но производством больше не занимаются. Этого достаточно, чтобы по спине поползли мурашки.

Еще одна крупная проблема — потери. То, что вываливается из кузова при перевозке или выносится за ворота фабрики и в результате оказывается на «левом» прилавке. Это вовсе не значит, что рынок получит меньшую партию товара — например, две тысячи дамских сумочек вместо двух тысяч двухсот. Потери «набираются» из остатков, которые не были использованы при производстве сумочек, платьев, юбок и так далее. Заказывая материал для пошива платья или юбки, вы всегда прибавляете десять процентов на случай ошибки. Если ваши мастера аккуратны и эти десять процентов остаются неиспользованными, то они пропадают — а ведь это десять процентов неучтенного вами товара. Он исчезает на заднем дворе мастерской и выплывает где-нибудь в Милане или Флоренции. Чем больше оборот, тем крупнее потери. Борсетки от Gucci, купленные во Флоренции, выглядят точь-в-точь как настоящие — потому что они и есть настоящие. Сумки от Dior — это сумки от Dior. Все это нас очень беспокоит, поэтому мы заказываем в Венгрии ровно столько ткани, сколько нам нужно. И потому потери у нас минимальные. У нас маленькая фирма, мы не можем позволить себе такое безобразие.

Подделки — это совсем другая история. Сделанные из плохой ткани, с неправильными швами и часто по несуществующим выкройкам подделки — это специализация Востока. Доходы от их продаж идут на организованную преступность и терроризм, это настоящая беда для индустрии высокой моды. Тем не менее выход есть. Совсем недавно дома Chanel, Prada, Burberry, Louis Vuitton и Gucci оттягали по суду около двухсот тысяч фунтов у компании Beijing Silk, которая продавала поддельные товары, используя их имена. Были найдены сотни коробок с фальшивыми этикетками. Причем товар был настолько некондиционный, что обнаружить подделку не составляло труда. С потерями же, наоборот, трудно справиться даже крупным фирмам.

Александр продолжает болтать. Он перечисляет сделанные нам заказы. Насчет серебристо-белых платьев мой партнер прав — они способны произвести фурор. Сортируя заказы, всегда прикидываешь, какая из твоих вещей может стать гвоздем сезона, а что вообще никуда не годится. Например, оранжевые жакеты в отличие от зеленых берут только оптом. Оранжевый цвет отчего-то настолько привлекает внимание покупателя, что на зеленый просто не смотрят. А эта модель отняла у меня несколько суток размышлений и много часов работы, но в результате так и не пошла в производство. А белые платья нравятся всем. Маленькие бутики вроде Ко Samui всегда покупают у дизайнеров те вещи, которые считают перспективными и рентабельными, — плюс парочку менее броских моделей, просто для того, чтобы подчеркнуть свою оригинальность. Selfridges и Harvey Nichols обычно покупают много, но разборчиво. Даже стерва из магазина Pandora's Box, по поводу которой был такой шум пару недель назад, и та подтвердила свой мизерный заказ и пришла за несколькими белыми платьями.

— Ясно же, в этом сезоне в моде серебристо-белый, и все это понимают, — говорит Александр, откладывая список.

— Если приглядишься повнимательнее, — отвечаю я, — то увидишь, что это платье, похоже, на то, которое носила Мэрилин Монро в фильме «В джазе только девушки».

— Черт, я же чувствую, что где-то его уже видел!

— В каждой девушке оно пробуждает потенциальную развратницу, — говорю я. — А в нашем коллективном сознании это платье запечатлено как символ чего-то привлекательного и сексуального.

— И кто осмелится сказать, что тебе недостает мозгов?! — восклицает Александр.

— Кто-то так говорит? — интересуется Дамиано. Он явно удивлен.

— Ты еще здесь?

— Да, я удрал с работы на целый день. Хочу, чтобы это выглядело убедительно. И потом, я жду Александра, мы вместе идем на вечеринку.

— Какую вечеринку?

— Которую устраивает журнал Pop, — отвечает Дамиано.

— Ты собираешься брататься с нашими врагами? А как же корпоративная честь? — ехидничаю я.

— Меня пригласила Мими, — оправдывается Александр.

— Мими, — вздыхаю я. — Можно было догадаться.

— Она работала у Louis Vuitton, — объясняет он, — и потому водится с Кэйти Гранд.

— Карьера Кэйти всегда меня удивляла, — с зевком говорит Дамиано. — Как может женщина, которая начинала с Дункана и Пи-Джи, прийти к такому финалу, как работа на Miu Miu?

— Кто такие Пи-Джи и Дункан? — сердито спрашиваю я.

У Александра и Дамиано глаза лезут на лоб от удивления.

— Ты что, ничего не знаешь? — спрашивает Дамиано.

— Разумеется, нет.

— В любом случае ты, наверное, не будешь возражать, — говорит Александр. — Я ведь могу склонить ее на нашу сторону и сделать так, что в ее журнале появятся наши модели.

— Скорее ад замерзнет. — Я улыбаюсь и добавляю, пожав плечами: — Если честно, то какая мне разница?

— В любви и в моде все средства хороши, — бодро говорит Александр, направляясь к двери. — Да, кстати. Мне звонили OTNeiman. Они возвращают тот товар, который у них не пошел.

— Нам что, придется отдать за него деньги? — спрашиваю я.

— Боюсь, что да, — отвечает Александр. — Это было их условие.

— Черт.

— Не так уж много. Не о чем беспокоиться.

— Больше никого не было?

— Были, но ничего ужасного.

Александр уходит к себе, а я сажусь и разглядываю самодовольную физиономию Теда Николса, который скалится с обложки журнала Grazia. Ненавижу, когда мне возвращают товар. В вещах, которые не удалось продать, есть что- то удручающее. Столько усилий, столько любви и заботы — и они оказываются никому не нужны. Хотя, вынуждена признать, это не совсем так. Некоторые из них обретут дом. Если после всех сезонных, местных, семейных и тому подобных распродаж эти вещи не разойдутся, то они окажутся в ТК Махх или в нью-йоркском Century XXI. У нас договор с обоими магазинами, согласно которому хозяева забирают от пятидесяти до шестидесяти процентов непроданной одежды, от которой нам нет никакой прибыли. К тому моменту эти вещи уже два года как выйдут из моды. Сначала они шесть месяцев лежат на складе, а потом мы всячески пытаемся их реализовать, пока наконец они не попадут на полку в ТК Махх. Его представители приезжают к нам только дважды в год. Три месяца уходит на то, чтобы оформить заказ, и еще три — чтобы его забрать, поэтому костюмы, которые я сделала около двух лет назад, сейчас легко можно найти в каждом недорогом магазине.

Остальное идет под нож и уничтожается. По-моему, это преступление. Прекрасные вещи стоимостью в тысячи фунтов каждый год погибают от рук собственных создателей, потому что продать их в каком-нибудь второсортном магазине — значит запятнать честь фирмы. Мода — это красота, эстетика, идеал, но и — брэнд. Брэнд — это все. Если его опозорить — ты пропал. Зачем платить тысячу фунтов за платье, себестоимость которого всего лишь сто? Зачем покупать сумочку от Chanel, если есть точно такая же (не менее очаровательная), но от Accessorize? И вот, вместо того чтобы помочь тем, кому повезло чуть меньше, мы стоим на страже собственных интересов и гробим свой товар.

— Значит, вы уходите? — спрашиваю я, когда Александр и Дамиано заглядывают ко мне.

— Да, — говорит Александр. Вид у него виноватый.

— Передавайте приветы, — говорю я голосом, исполненным сарказма.

— Обязательно. — Он улыбается и застегивает пальто.

— А если увидите Теда Николса, хорошенько врежьте ему по яйцам.


6

<p>6</p>

Последние два дня я только и делала, что смотрела в окно. Я жду вдохновения, чтобы заняться новой коллекцией, а оно все не приходит. Это просто кошмар. В отличие от композиторов, художников и писателей, которые могут сидеть несколько месяцев подряд, бездельничать, пьянствовать и рассматривать собственный пупок в ожидании того момента, когда их посетит муза, дизайнер должен представить как минимум две коллекции в год, иначе он просто сойдет со сцены. Нельзя приехать на лондонскую Неделю моды, развести руками и сказать: «Мне очень жаль, но в этом году весенне-летней коллекции у меня нет». Мода — странная штука. Она провозглашает себя искусством, но на самом деле — это бизнес и только бизнес. Отвергаешь правила — считай, что проиграл. А правила гласят, что дважды в год манекенщицы в твоих нарядах должны пройтись по сцене, и всем плевать, что у тебя проблемы с вдохновением и ты чувствуешь себя как выжатый лимон.

В нашем офисе есть «стена настроения». Что-то вроде студенческого коллажа — там наклеены фотографии, наброски, кусочки ткани, и все это должно показывать, что, по нашему мнению, актуально в моде на настоящий момент. Во всем этом есть что-то похожее на прихоть богатой женщины, которая требует от специалиста по интерьеру, чтобы гостиная выражала ее настроение. Наша «стена» выдержана в цветовой гамме моей текущей коллекции, и в этом есть что-то вдохновляющее, когда я сижу в кабинете, курю и литрами поглощаю кофе.

Возвращаясь к тому, о чем шла речь, — у меня нет ни одной идеи и полное ощущение, что все до крайности хреново. Есть пара вырезок из старого Vogue начала шестидесятых, где изображены очень серьезные женщины в пышных юбках и шерстяных двойках. Я люблю такие юбки и широкие пояса. Кажется, этот стиль возвращается. Слишком долго у нас господствовали голые животы и полуобнаженные груди. Элегантно подчеркнутая талия и красивый пояс — это, по-моему, девиз будущего сезона. Мне также кажется, что в моде будут открытые ноги. Теперь все без ума от Mouret. Лаконизм. Длина до колена. Изящный подъем. Красивая туфелька. Все очень сдержанно, минимум финтифлюшек и украшений. Просто позор, что об этом никто не говорит. Я замечаю кадр с Одри Хепберн из фильма «Завтрак у Тиффани». У меня есть образчик шотландки (из тех ста пятидесяти метров, раздобытых на Premiere Vision). Есть немного тесьмы, купленной на Кинге-роуд, и изображения нескольких сумочек и фасонов обуви, которые я со смешанными чувствами вырезала из Cosmopolitan 1986 года, найденного у мамы. Этот факт вполне подходит под «правило двадцати лет»; я глазам своим не поверила, когда обнаружила у нее этот журнал. Сначала я подумала, что это просто счастливое совпадение. Но потом вспомнила: на самом деле все, что можно раздобыть в Эксетере, — это давние-давние выпуски Cosmo.

Я выросла в тех краях и едва ли могу назвать их колыбелью моды. Мне всегда казалось странным, что влиятельнейшие лица нашей индустрии, как правило, родом из самых непрестижных, провинциальных районов. Кэйти Гранд — из Бирмингема, Луэлла Бартли — из Стратфорда-на-Эйвоне. Господи, сам Ролан Мюре — из Лурда. Может быть, дело в том, что во взрослой жизни нами движет страсть наконец достичь признания и успеха, которых нам так недоставало в детстве?

— Есть что-нибудь? — спрашивает Александр, просовывая голову в кабинет. Он с головы до ног в черном, если не считать ярко-оранжевый брючный ремень.

— Нет, — отвечаю я, наваливаясь локтями на стол и что- то набрасывая в блокноте.

У меня есть целая коллекция рисунков, на которых изображены обнаженные красотки — это силуэты, с помощью которых я конструирую одежду. Страницы моего блокнота покрыты набросками женских фигур. От сезона к сезону силуэты меняются. Этой осенью они стали совсем худенькими, поднялись на шпильки, приобрели гордую осанку и обзавелись прическами в духе Эммы Пил. Она действительно меня вдохновляет. К сожалению, сегодня понадобится что-то большее, нежели созерцание графики, чтобы я смогла взяться за дело.

— Мими здесь? — спрашивает Александр.

— Да.

— У нее должны быть новые образцы, — говорит он и ободряюще улыбается.

— Я очень на это надеюсь, — отвечаю я со вздохом.

— Есть какие-нибудь идеи?

— Талии… лодыжки… плечи…

— Как всегда. — Александр снова улыбается. — И никаких задниц?

— Задниц? — Я смотрю на него как на полного кретина. — Задницы — это Дженнифер Лопес и прошлый век.

— Ладно, — говорит он. — К счастью, в нашей фирме я занимаюсь делом, а ты творчеством.

— Вопрос в том, что задумала Миуччия? — бормочу я.

— Если бы мы это узнали, то были бы точно такими же миллионерами, как она.

Я сажусь за стол и ищу в сети последнюю коллекцию Миуччии Прады. Прокручиваю слайд-шоу и увеличиваю каждую фотографию. Есть что-то грустное в просмотре чужих показов и попытках понять, что эти люди уже сделали и чем заняты сейчас. Но всегда существует несколько дизайнеров, за которыми надо следить, если ты не дура.

Миуччия Прада, наверное, одна из самых продвинутых кутюрье. Она всем модельерам модельер, и к ней относятся как к настоящей провидице. Стоит понаблюдать и за Balenciaga, и за Phoebe Philo. Хотя с тех пор, как богемный стиль вышел из моды, она слегка утратила свою значимость. Очень полезно присматриваться к Алайе и, разумеется, Марку Джакобсу, а в плане фасонов — к Маккуину и Чалаяну. Также всегда нужно следить за теми, кто, по ощущениям, может оказаться на гребне волны. Если повезет, именно таким образом можно будет хотя бы подержаться за их фалды.

Но, к сожалению, все, в конце концов, упирается в наличие ресурсов. У меня нет команды закройщиц, как у Валентино, и целой роты швей, как у Карла Лагерфельда. Карл может вносить изменения и шить новые вещи буквально накануне премьеры. Он способен переделывать свои модели по шесть-семь раз, сдвигая какой-нибудь шов на миллиметр, пока не испытает истинного удовлетворения. Коллекция Миуччии всегда прибывает в последнюю минуту. Prada в состоянии позволить себе многое. Она может задуматься над какой-нибудь грандиозной темой — вроде войны в Ираке, — и, пока другие наряжают манекенщиц в защитные цвета, она выводит на подиум невинных девочек, одетых в белое и похожих на заблудшие души. Миуччия на голову впереди прочих. Она всегда ухватывает то, что все остальные лишь отдаленно чувствуют.


Приходит Мими и застает меня в тот момент, когда я перерисовываю фасон блузки от Prada. Я так погружена в свое занятие, что не слышу ее шагов на лестнице и понимаю, что она здесь, только когда начинает тявкать Крошка Ми. В своем потрясающем черном жакете в обтяжку, юбке до пола и тяжелых байкерских ботинках Мими смотрится просто фантастически. Она возбуждена и устала.

— К чертовой матери, — говорит наш стилист и с шумом сгружает у моего стола шесть огромных пакетов. — Последние два дня — это какой-то ужас. У меня жуткое похмелье.

— Однако здравствуй, — говорю я, откидываясь на спинку стула. — Где была вчера вечером?

— О Боже, — стонет она и хватается за голову; видимо, при одном этом воспоминании у нее разыгрывается мигрень. Или это от стыда? — Я пошла на премьеру — на новый фильм Скарлетт Йоханссон. Провела целое утро, наряжая ее для репортеров и фотографов, — все сделала в лучшем виде, и она, в общем, неплохо начала, но уже в два часа дня совсем расклеилась.

— Она разве не заработала миллион фунтов на последней фотосессии Louis Vuitton?

— Скорее миллион лир. Она не так уж и хороша со своими телесами, — объявляет Мими, вываливая содержимое пакетов на пол.

— Правда?

— Честное слово. Нет уж, дайте мне Сьенну. Она по крайней мере забавная. Во всяком случае, вчера вечером было не так уж и весело. Вечеринка после показа — полный отстой. Скарлетт весь вечер меня просто игнорировала. Как будто не я провела рядом с ней весь этот дурацкий день. Зато там были Симона и Ясмин Ле Бон — хоть что-то хорошее. Ясмин великолепна. И никакой водки, одно шампанское, вот почему сегодня мне так хреново. Потом мы отчалили оттуда целой компанией и пошли в «Кафе де Пари».

— Оно еще открыто?

— Разумеется, — говорит она и хмурится. — Там одна из нас начала танцевать на стеклянной стойке, провалилась и расколотила десятка четыре бокалов. Мне пришлось отвезти ее в больницу, а потом мы просидели в кафе до шести утра. Я напилась в стельку. — Она широко и ненатурально зевает, чтобы подтвердить свою правоту. — А сегодня мне пришлось встать ни свет, ни заря, чтобы успеть к открытию магазина. Черт…

— Я и не знала, что ты пошла за покупками.

— Моя приятельница Эмми занимается сумочками. Она сказала, что они продают Jimmy Choo.

— Хорошо. С ней все в порядке?

— С кем?

— С той, что танцевала на стойке.

— Да. — Мими кивает и вытаскивает из пакета еще несколько платьев. — Она постоянно выкидывает что-нибудь этакое. Отвали, Крошка! — Она тянется через кучу шмоток, чтобы отпихнуть собачонку, которая пытается устроить себе ложе на шелковой блузке. — Убирайся, это же подлинный Louis Vuitton!

Как будто собачонка способна такое оценить.

— Ладно. — Мими поднимает на меня глаза. — Давай разберем все это барахло. Может быть, начать вот с этого платья от Dior?

Отношения дизайнера со стилистом — это странная, непередаваемая и малопонятная вещь. Есть среди них те, кто оказывает настоящую, неоценимую помощь в создании коллекции, — а есть те, кто всего лишь мельком бросает взгляд на манекенщиц перед выходом на подиум. Одни стилисты находятся рядом с дизайнером на протяжении всего пути, обсуждают с ним покрой и силуэты, объясняют, что именно сделано не так, советуют, насколько следует укоротить подол или расширить брючины, чтобы костюм предстал в самом выгодном свете. Другие же — что-то вроде вдохновителей. Их собственный стиль — именно то, что дает толчок модельеру. Стилисту достаточно только показаться на вечеринке в каком-нибудь сногсшибательном наряде, чтобы дизайнер пришел в восторг. Он может даже не обмолвиться об этом, но некий подсознательный импульс наверняка определит, что именно появится на подиуме в следующем сезоне. Есть суперстилисты наподобие Кэйти Гранд у Giles Deacon. Друг, муза, главный советчик, она оказывает невероятное воздействие на его творчество. Она сотрудничает со столькими журналами и рекламными агентствами, что пользуется всеобщей поддержкой и может смело дергать за ниточки. Кэйти — весьма важный и полезный человек, которого стоит привлечь на свою сторону.

Мими не отличается ни тем, ни другим, но и у нее есть свои плюсы — например, зоркий глаз и безукоризненный вкус. Ее мать — одна из тех блистательных пожилых дам, которые удачно выходили замуж и позировали перед объективом Бэйли. Украшение всего общества, Кармен теперь ведет куда более затворнический образ жизни, нежели тот, к которому она привыкла, но ее по-прежнему можно увидеть в саду особняка под Виллефранком, где она курит марихуану и щеголяет в турецкой тунике от Gucci. Мими как- то попросила у нее помощи, когда предстояла фотосессия бикини для Vogue. Кармен приезжала два дня подряд, выпивала за утро все прохладительные напитки, которые имелись в наличии, а затем до самого вечера стонала: «Детка, мамочке нужна сигарета», стоило только попросить ее сделать хоть что-нибудь стоящее. Она здорово всех подвела.

— Итак, что ты думаешь? — спрашивает Мими, помахивая великолепным платьем от Dior — без рукавов, квадратный вырез, узкий лиф, длина до колена. Стильное и классическое одновременно. Изумительное.

— В духе пятидесятых, — улыбается она. — По-моему, здорово.

— Потрясающе, — говорю я, вставая. Сердце у меня начинает биться чаще. Может быть, это все кофе, но я надеюсь, что прилив вдохновения. — Где ты его взяла?

— Извлекла из недр сестрицыного гардероба.

— Правда?

— Да. На прошлой неделе мы вместе разгребали всякий хлам. Она искала тот старый пиджак от Ozbek, расшитый золотом, и мы нашли вот это. Оно упало с вешалки и валялось на полу в самом низу. Помню, она надевала его на какую-то вечеринку в середине восьмидесятых, когда ей было всего пятнадцать, и Tatler признал ее самой сексуальной девчонкой в Лондоне.

— Шелковая тафта. — Я щупаю материал и перебираю нижние юбки.

— Вижу. Нравится?

— Безумно!

— Повесить на плечики?

— Разумеется!

— Как мило! — На пороге появляется Александр. — Можно выставить его на презентацию как есть.

— Пожалуй, — отвечаю я.

— Хорошая мысль, — подхватывает он. — Только не забудь снять ярлычок.

Мими начинает смеяться.

Дизайнеры всегда воруют друг у друга. Мы постоянно приобретаем вышедшие из моды вещи на Портобелло-роуд, отпарываем чужие ярлычки, приклеиваем собственные и отправляем модель на подиум. Иногда печать мастера так очевидна, что никакой ярлычок тебя не убедит. Здесь платье от Dior, там жакет от Balenciaga, порой попадается что- нибудь до боли знакомое в духе Azeddine Alaia — и никто как будто ничего не замечает. В прошлом сезоне у меня самой была старая юбка от Pierre Cardin. Мими нашла ее на Портобелло-роуд, мы спороли ярлычок и отправили юбку на подиум. В другой раз я скопировала дизайн, использовав другую фактуру. И самое дерзкое мое предприятие — в позапрошлом сезоне в Челси мне попался черно-белый купальник, который я воткнула в презентацию. В одном только Harvey Nichols мы продали двадцать пять таких. Загляните в мастерскую к любому дизайнеру — и вы обнаружите столько подобных «приобретений», что станет даже неловко. Как-то я шла с подругой, и она показала мне в витрине магазина свое собственное платье, которое было продано неделю назад за тридцать пять долларов. Совершенно без изменений, разве что подвергнутое химчистке и натянутое на манекен, теперь оно стоило тысячу триста пятьдесят.

Наряду с Портобелло есть еще парочка мест, куда все мы отправляемся Черпать вдохновение. Самое значительное из них — это Relik. Запрятанный в недрах западной части Лондона, у подножия Трелликской башни, прямо на повороте с Холборн-роуд, Relik — это настоящий кладезь старой одежды. Им владеют Фиона Стюарт, Клэр Стэнфилд и Стивен Филипс, все бывшие продавцы с Портобелло; они готовы перетрясти груды барахла и найти специально для вас какое-нибудь потрясающее платье, относящееся к эпохе от 20-х до 80-х годов прошлого века. Yamamoto, Malcolm McLaren, Westwood — все, что созрело и готово к жатве.

В последний раз, наведавшись туда, несколько недель тому назад, я испытала настоящий конфуз. Я вошла в магазин и столкнулась с дизайнером, который приехал из Италии. Он узнал меня, едва я шагнула через порог, но ничего не сказал. Я в молчании некоторое время следовала за ним по магазину, чувствуя все возрастающую натянутость. Оба мы заметили парочку платьев от Alaia, но никто из нас не решился открывать карты. Тут появился еще один дизайнер — англичанин. Было видно, что и он слегка смущен, потому что в иной обстановке это — вполне дружелюбный парень. Мы несколько раз встречались, и нам доводилось мило беседовать. Как-то у нас работала одна и та же закройщица. Но сейчас он потупился, поднял воротник и направился к костюмам от Westwood, которые висели в самом дальнем углу. Ситуация напрягала его точно так же, как и меня. Итальянский дизайнер не выдержал и ушел, повстречавшись на пороге с еще одним новоприбывшим. Какой-то чертов французский фарс! Не успел один уехать, как появился следующий.

Relik — это первый порт захода для большинства артистически настроенных дизайнеров, но нашу братию можно найти и в магазине Virginia, что в Холланд-парке, и в Steinberg and Tolkien в Челси, и в Appleby, и на Ноттинг-Хилл, и в Айлингтоне. С аксессуарами чуть сложнее. Солнечные очки можно раздобыть лишь в одном месте — в Archiv, что в Восточном Лондоне; там постоянно толкутся люди из Vuitton и Gucci (и тот и другой, по слухам, покупают не меньше пятидесяти пар за раз). Те, кто ищет старомодную вещицу для фильма, телепередачи или рекламного ролика, рано или поздно приходят сюда. Здесь собраны все очки, задействованные у Стивена Спилберга в фильме «Мюнхен», и почти на каждом снимке в Pop можно обнаружить что-нибудь из Archiv. Это удивительное место. Я провожу здесь уйму времени, рассматривая то гигантские стекла, похожие на крылья бабочки, то оправу, которую носил Элтон Джон, когда стригся наголо и писал свой «Крокодилий рок», и иногда жалею, что не занимаюсь производством аксессуаров. Посещение «Архива» — одно из любимых моих занятий после завтрака.

— Что еще у тебя есть?

Я склоняюсь к Мими и закуриваю. Она сделала свое дело. Начинаю чувствовать некоторое удовлетворение.

— Нечто чертовски восхитительное, — говорит та. — Тебе непременно понравится.

Ухмыляясь, она вытаскивает длинное черное платье и ждет реакции.

— Оззи Кларк!

— Ух, — говорит Александр.

— Нет слов! — отвечаю я.

— Да. Из «Релика».

Мы киваем. Конечно.

— Знаю, оно не совсем в твоем стиле, но, по-моему, милое, так что если тебе не понадобится, то я могу взять его себе.

Это черное платье длиной в пол, с узким лифом, пышными рукавами и низким вырезом. Выглядит в духе «Вечеринки у Эбигейл», но в то же время очень изысканное. Вырез глубиной до пупка снимает излишнюю приторность и делает платье невероятно сексуальным.

— Думаешь, пойдет? — спрашиваю я.

Она затягивается и думает.

— А если укоротить до колена?

— Полагаю, нарушится гармония. — Я забираю платье и вешаю его на плечики. — Можно попробовать более светлые тона и чуть облегчить низ.

— Хорошая мысль, — отвечает она.

— Смотри, — говорю я, чувствуя, как от возбуждения у меня потеют ладони. — Как насчет этого?

Я беру свой блокнот и начинаю рисовать. Верхнюю половину платья сохраняю полностью, даже подхожу к вешалке, чтобы скопировать линии, швы и крой. Зато низ меняется. Юбка будет более узкой и менее прозрачной. В наши дни нелегко ходить в платье до земли. Никому больше не нравятся гигантские конусообразные юбки, которые были в такой моде в семидесятых, — теперь это кажется жеманством. Но добавьте пару штрихов в духе Roland Mouret, заузьте низ, сделайте так, чтобы юбка струилась на бедрах и не слишком подчеркивала ягодицы, — и вы получите вещь, которая способна стать хитом сезона.

— Неплохо, неплохо, — говорит Александр, заглядывая мне через плечо. — Представляю себе Кэмерон Диас в этом платье.

— У меня есть и обувь, — сообщает Мими, доставая пару черных замшевых туфель с серебристой отделкой. — Это Terry Havilland.

— Шикарно и очень мило. — Я улыбаюсь. — Но мы не занимаемся выпуском обуви.

То, что мы не производим аксессуары, — моя вечная головная боль. Сумки и пояса — это настоящее золотое дно, сущий остров сокровищ. Доходы взлетают до небес. Луи Вюиттон заработал шесть с половиной миллиардов фунтов стерлингов в прошлом году, и только десять процентов от этой суммы было получено за счет одежды. Все остальное — аксессуары. Если тебе удается создать правильную сумочку — Ту Самую Сумочку, которая станет хитом, — твои акции здорово поднимаются. У шестидесяти женщин из ста есть по меньшей мере десять сумочек, а у трех из ста — более двадцати пяти. И наценки просто потрясающие. Если себестоимость одной сумочки — восемьдесят фунтов, то розничная цена на нее может колебаться от восьмисот до трех тысяч. Как правило, они обходятся изготовителям не дороже чем в тридцать фунтов и продаются примерно по сто пятьдесят фунтов оптом и по четыреста — пятьсот в розницу. А главное — это товар для всех. Женщины, у которых шестнадцатый, восемнадцатый — да хоть двадцать четвертый! — размер одежды, могут купить сумочку без всяких дополнительных издержек со стороны дизайнера.

Если ваша сумочка настолько хороша, что желающие ее приобрести выстраиваются в очередь, вы можете безмятежно улыбаться и ехать в банк. Покупатели будут готовы на все. Помню, как в Matches проводились вечерние распродажи от Chloe Paddington, где только постоянные клиенты могли приобрести сумочку из-под прилавка, как дозу лучшего кокаина. Вещицы расходились, не успев даже попасть в магазин. Пару лет назад Луэлла Бартли точно так же распродала свои сумочки. Fendi недавно прекратил запись страждущих, объявив, что новые фасоны В Bag (по тысяче долларов за штуку) появятся не раньше чем в будущем году. То, что сейчас считается общеобязательным в каждом гардеробе, — это изящные сумочки от YSL, которые вполне доступны в магазинах. Но, к сожалению, здесь нам не удалось добиться успеха. Я создала пару сумочек, которые мы включили в презентацию, но никто, кажется, не собирался убивать соседа, чтобы их раздобыть. Они пылились в шкафу вместе с другими образцами, а примерно два года спустя оказались на полках в ТК Махх.

Изготовление сумочек — особый талант, которою у меня нет. Я долго разговаривала с Александром по поводу того, чтобы залучить в нашу фирму какого-нибудь специалиста по аксессуарам, но их всегда трудно найти, и они — самые высокооплачиваемые специалисты на рынке высокой моды. Возможно, один из самых талантливых — Стюарт Веверс. Раньше он работал у Louis Vuitton и помог компании сколотить сказочное богатство, потом занялся сумочками у Луэллы, а недавно его сделали главой фирмы Mulberry, которая занимается аксессуарами. Хотелось бы мне, чтоб Александр ухитрился переманить его к нам, если ему захочется сменить место. Но заплатить мы сможем немного. Полагаю, я была бы в состоянии выделить ему долю в общих доходах компании. Мы отдадим довольно крупную сумму, но зато привлечем в нашу фирму человека, который способен компенсировать эти затраты, работая на нас. Мне всегда казалось, что специалист по аксессуарам — все равно что ударник в рок-группе. Он забирает все деньги и в то же время остается в тени. Рок-группа не может существовать без ударника, но никто из публики не знает, что это за тип. Иногда такая позиция кажется довольно завидной.

Если сумочки — это святое, то с туфлями проблем всегда чуть больше. В один прекрасный день вы заключаете аппетитный контракте каким-нибудь производителем обуви, который будет на вас работать. На изготовление колодок, или лекал, пойдет свыше семи тысяч фунтов, а потом вы будете выпускать обувь всех цветов и размеров, от 36-го до 41 — го. Также у вас должно быть хорошо налажено распространение, иначе вы рискуете остаться с тремя парами туфель на полке, а это всегда очень грустно. Три сумочки — это эксклюзив, но с туфлями такое не проходит. На рынке обуви жесткая конкуренция. Здесь Blahnik и Choo полностью обеспечили себе господство. Когда я окончила колледж, то подумывала о том, чтобы пойти по их стопам, но, честно говоря, пока что для большинства своих презентаций мне приходится варьировать одни и те же несколько пар туфель со стразами.

Глядя на обувь, которую принесла Мими, я в очередной раз безнадежно мечтаю о том, чтобы кто-нибудь вроде Бернара Арно вошел с нами в долю. Это бы в корне изменило мою жизнь. Оптимальное решение всех проблем.

— Знаю, ты не проектируешь обувь, — говорит Мими, по-прежнему держа в руках «лодочки». — Но я подумала, что их тоже можно будет использовать.

— Хорошая идея, — отвечаю я. — Мне они нравятся. Думаю, что в этом сезоне действительно в моду войдет черное с серебром. И чуть более геометричный силуэт.

— Согласна, Н отзывается Мими.

— Согласна? — переспрашивает Александр и оборачивается ко мне. — Не могла бы ты в таком случае объяснить поподробнее? Просто я хочу убедиться, что мы имеем в виду одно и то же.

Я выбираюсь из-за стола и подхожу к «стене настроения», на которой уже прикреплено несколько вырезок. Вдохновленная платьем от Dior и потрясающими линиями Ossie Clark, я объясняю Александру, что моя основная идея в следующем сезоне — талии, лодыжки и сексуальный антураж. Кажется, он со мной согласен. Хотя я по-прежнему не намерена отказываться от тех изящных, тонких линий, которые всегда составляли нашу отличительную черту, мне кажется, что в этом сезоне следует быть чуть либеральнее. Жакеты по-прежнему останутся узкими и строгими, но мы не станем обходиться только черным и белым и добавим в них цвета. Меня увлекает собственная идея. Поскольку в нашем распоряжении теперь шотландка, темой коллекции станет северная ночь, исполненная затаенной страсти.

— Да, — говорит Мими. — Что-то вроде кануна Рождества в старом шотландском замке, где вся компания играет в «сардинки»[2], потому что, не считая секса, заняться больше нечем…

— Точно, — отзывается Александр.

— И когда приходится расстегивать невообразимое количество пуговиц, — заканчивает формулировать идею Мими, которой, очевидно, этот сценарий хорошо знаком.

— Люблю пуговицы, — говорю я. — Пуговицы, обшитые клетчатой тканью, на рукавах и по всей длине.

— Мне нравится, — объявляет Мими. — Нет ничего сексуальнее, чем обтянутые тканью пуговки.

Звучит странно — но я приблизительно понимаю, что она имеет в виду. У нас получился очень продуктивный день. Я ощущаю что-то вроде прилива вдохновения. Чувствую, что теперь могу сделать рывок. Осень всегда предоставляет массу возможностей для работы над хорошей коллекцией. Ткани, отделка — а теперь еще на повестке дня обтянутые пуговицы. Я испытываю приятное возбуждение.

— Простите, что прерываю, — влетает в комнату Триш. Ее прическа несколько утратила первоначальный блеск. — Только что звонили из журнала Ellе!

— Шутишь? — спрашиваю я.

— Они действительно хотят сделать снимок той белой блузки из коллекции? — Голос Триш выжидающе поднимается.

— Какой белой блузки?

— Вы ведь знаете. Вот такая. — Она указывает на фото в каталоге, где изображена моя помпезная манекенщица в белой блузке и шортах. — Но внизу я не нашла ни одной.

— Ого! — говорю я.

— Ого! — повторяет Александр.

Мими начинает смеяться.

— Они хотят ее завтра к девяти утра, — настаивает Триш.

— Черт возьми! — только и могу я ответить. — Это та самая блузка, которую мы стянули у Marks & Spencer?


7

<p>7</p>

Полячка Дорота, моя главная портниха, просидела всю ночь, чтобы сшить эту блузку. Я в отчаянии позвонила ей, она приехала около семи вечера, закончила примерно в четыре утра и улеглась вздремнуть прямо на швейном столе, потому что было слишком поздно возвращаться домой, в Уэст-Хэмпстед. Я пришла в восемь и обнаружила ее лежащей на ворохе сатина. Она даже не сняла наперсток. Дорота, насколько можно было судить, выкурила две пачки сигарет, выпила три банки пива, столько же колы и истребила огромный запас жевательной резинки. Но она все сделала. Белая блузка, уже отпаренная и отутюженная, висела на плечиках в моем кабинете, и от нее слегка пахло табаком и какими-то пряными духами. Готовая блузка.

Для Дороты это было не самое трудное задание — она уже привыкла шить одежду за короткий срок, — но, возможно, самое бессмысленное. У меня было желание просто взять одну из блузок из Marks & Spencer, спороть чужой ярлычок и пришить наш. Но качество их ткани меня не удовлетворило. Если вы рассчитываете получить триста пятьдесят фунтов за блузку, она должна выглядеть чуть шикарнее, чем то, что можно приобрести в Marble Arch за двадцать пять. Даже если внешне никакой разницы нет.

Триш упаковала блузку вместе с остальными вещами, которые хотели видеть в Еllе. Она завернула все в бумагу и полиэтилен, сложила в огромный баул, взгромоздила на велосипед — и я от души надеюсь, что никто не был тому свидетелем.

Два дня спустя я провела целое утро в библиотеке колледжа Сен-Мартин. Охотничьи подвиги Мими заставили меня задуматься над тем, чтобы включить Ossie Clark в нашу коллекцию. Мне всегда нравились его модели. Я была без ума от его последнего показа; много лет подряд на холодильнике у меня дома красовалась открытка с изображением Дэвида Хокни, его жены и кошки по кличке Перси. Но оказывается, я совершенно не имела понятия о пиджаках, которые он представил во Франции в начале семидесятых. Оззи всегда был знаменит в основном тем, что первым надел на женщин брюки и в свое время произвел настоящий фурор. Удивительно, что и теперь в некоторые дорогие отели женщин пускают только в юбках.

Как бы то ни было, в библиотеке я нашла снимки пресловутых пиджаков. Они были просто великолепны. Красивые складки, пуговицы на манжетах — все это очень вдохновляло. То, что мне нужно. Я сидела среди взмокших голодных студентов, рылась в фотографиях и битых два часа потратила на перерисовку. Меня несколько раз прерывали начинающие дизайнеры, которые хотели обсудить свои коллекции и попросить совета, но, в общем и целом утро я провела плодотворно.

Должна признать, что, несмотря на все достоинства здешней библиотеки, иногда мне очень неприятно бывать в Сен-Мартине. Каждый раз я вспоминаю, как здесь мне было плохо. Никто из преподавателей меня не любил. Я была недостаточно продвинутой, недостаточно богатой, и — чего греха таить — мои работы казались им чересчур тусклыми. У меня не было таких связей, как у Stella McCartney. На моей дипломной презентации не работали супермодели. Для меня в отличие от Ли Маккуина не нашлось второй Иззи Блоу, которая могла бы провозгласить меня гениальной. И теперь их всех просто бесит, что я зарабатываю два миллиона в год. Пресса умалчивает о том, что мой конечный доход — очень небольшой процент от этой суммы. Но в любом случае некоторые придурки, которые в свое время и знать меня не хотели, теперь явно чувствуют себя неловко при встрече.

Вы удивитесь, сколько непримиримых врагов и соперников выходит из Сен-Мартина, сколько здесь зарождается склок и распрей — одни из них более громкие, другие менее. Я жалею лишь о том, что потратила столько времени на роман с человеком, который сменил ориентацию, чтобы достичь успеха. Есть поговорка, что если перед поступлением в Сен-Мартин парень не гей, то после окончания колледжа он непременно им станет. Тед Николе — живое тому подтверждение. Может быть, он всегда был к тому предрасположен, но ничто на это не указывало, пока мы с ним встречались. У него в ванной никогда не водилось геля для волос. А теперь он причесан и выхолен, как и вся эта братия. Я бы ничего не имела против, если бы Тед сначала поставил в известность меня. Он, мол, прозрел, получил некий знак, вспомнил, как в детстве у него что-то такое было… Ну, хотя бы мог сказать, что любит меня и что ему жаль. Вместо этого Тед просто бросил меня и стал ходить в обнимку с Джеффом, звездой колледжа, который устроился на работу к Живанши, создал собственный брэнд и через полтора года благополучно разорился. Они расхаживали вдвоем и на виду у всех целовались. Разумеется, после этого все взгляды немедленно обращались на меня; однокашники были уверены, что я, должно быть, никуда не гожусь в постели. Из-за меня парень стал геем. После этого никто не хотел со мной встречаться.

Но, невзирая на мои смешанные чувства по отношению к Сен-Мартину, я возвращаюсь к себе, ощущая прилив сил. Триш сидит внизу, читая журнал и поглощая шоколадное печенье. Как она может позволить себе такую роскошь при своем заработке — не знаю.

— Все в порядке? — интересуется она, когда я вхожу.

Очевидно, мало уважения внушаю я своим подчиненным. Когда в штаб-квартиру Chanel входит Карл Лагерфельд, его встречает целая толпа людей, которых секретарша заблаговременно обзвонила и предупредила, что «прибывает месье Карл». Все, что получаю я, — это неразборчивое бормотание из-за журнала.

— Есть сообщения? — спрашиваю я, пытаясь привлечь к себе внимание.

— Да. — Триш убирает ноги со стола. Интересно, где она раздобыла эти туфли?

Моя помощница просматривает, что написано у нее на множестве розовых листочков, приклеенных к разным поверхностям.

— Звонил Дамиано. Не уверена: вам или Алексу.

— Александру, — поправляю я.

— Что? — переспрашивает она.

— Александру, — повторяю я. — На Алекса он не откликается.

— Ах да, конечно, — говорит Триш. — Кстати, Лидия сообщила, что она в Лондоне — на тот случай, если вы захотите с ней увидеться.

— Хорошо.

— А наверху ждет Кэти Харви с той девушкой, которая нравится Робби Вильямсу.

— О, черт. Точно! — Внезапно я вспоминаю, что они уже более получаса меня дожидаются. — Можешь отвечать на все звонки?

— Конечно.

— И принеси кофе наверх.

— Ладно. Только дело в том, что у меня ни гроша.

— А в сейфе?

— Когда я в последний раз туда заглядывала, там было пусто.

— Обойдемся без кофе. — Я поднимаюсь наверх. Нет, нужно подыскать себе другую помощницу.

В кабинете Кэти Харви рассматривает мои наброски, которые развешаны напротив «стены настроения». Умная, влиятельная, громогласная, с явным эссекским акцентом, Кэти только что разменяла шестой десяток и уже вряд ли способна пленять воображение. У нее морщинки и седые волосы, но она не переживает по этому поводу и не думает скрывать ни того ни другого. Кэти — специалист по пиару, работает со знаменитостями и знает всех, кто хоть что-нибудь собой представляет. Своим делом она занимается уже почти четверть века. Мы знакомы пять лет и за этот короткий срок успели сделать многое. Мы танцевали в парижском клубе «Реджин», искупались без лифчиков в санкт-петербургском фонтане, а в Каннах свалились за борт яхты. У Кэти определенное пристрастие к текиле и явная склонность к богатым старичкам. С ней очень приятно общаться, хотя временами, вынуждена признать, я ее побаиваюсь.

— Вот и ты! — восклицает она, стряхивая на ковер пепел. — Мне нравится эта вещь. Выглядит очень сексуально. Замечательная штучка. — Она указывает на то самое платье от Оззи Кларка, которое болтается на стене. — Оно бы идеально подошло Ванессе.

Я оборачиваюсь и вижу сидящую в углу красивую темноволосую девушку. У нее изящные точеные черты, тонкие аристократические брови и короткая мальчишеская стрижка. Очень милое и невероятно знакомое лицо.

— Ванесса Тейт, — объявляет Кэти. — Самая востребованная из наших молодых звезд.

— Привет, — говорю я.

— Привет. — Она поднимается. На ней облегающая темная юбка длиной чуть ниже колен и черный свитер с V-образным вырезом. Этакая хорошенькая, привлекательная инженю, в стиле Бриджит Бардо.

— Через десять дней выходит новый фильм с ее участием, и мы подумали, что ты захочешь сшить ей платье для этого случая, — говорит Кэти, не выпуская изо рта сигарету. — Мировая премьера в Лондоне. Это будет нечто колоссальное. Уж поверь мне. — Она улыбается. — Я тоже к этому приложила руку.

— Какой фильм?

— «Война и мир», — говорит она, явно удивленная тем, что я задаю такой вопрос. — К счастью, мира там больше, чем войны. Ванесса играет Наташу.

Я улыбаюсь:

— Полагаю, это главная роль?

— Да, — говорит Ванесса. — Моя первая большая роль.

— Ты ведь играла в «Убийстве в середине лета», — напоминает Кэти.

— Там роль была не главная, — отвечает та.

— Во всяком случае, она прославится, — говорит Кэти. — Дело пахнет «Оскаром».

— Вот это настоящий пиар, — со смехом отзываюсь я. Ванесса, кажется, задета. — Хотя я уверена, что фильм хороший.

Кэти слабо улыбается:

— Уж поверь мне. Мы переплюнем «Английского пациента».

— Звучит просто невероятно, — говорю я.

— Во всяком случае, мне нравится. — Кэти тычет своим коротким толстым пальцем в сторону платья.

— Выглядит просто неотразимо, — говорит Ванесса. У нее, к слову, такое сложение, что можно умереть от зависти. Длинные ноги, плоский живот, маленькая грудь — это именно та фигура, которую представляет себе любой дизайнер. Хотя я все еще не уверена, что хочу отдать это платье какой-то безвестной героине.

На самом деле в мире есть только десять женщин, которые действительно способны создать модельеру рекламу: Николь Квдман, Гвинет Пэлтроу, Мадонна, Кейт Мосс, Кэмерон Диас, Сара Джессика Паркер, Сьенна Миллер, Ума Турман, Скарлетт Йоханссон и, наконец, Пэрис Хилтон. Если учесть количество журнальных публикаций, ей посвященных, то сотрудничество с Хилтон может оказаться небесполезным. Существуют женщины наподобие Кайли Миноуг, Хлои Севинье и Гвен Стефани, которые сами всячески поддерживают ультрамодные течения, и есть инженю вроде Кирстен Данст и Риз Уизерспун, которые способны попасть на обложку журнала и тем самым помочь тебе продвинуться. Близняшки Ольсен, Николь Ричи и Линдси Лохан также недавно перешли в разряд клиенток элитного рынка. Многие мечтают однажды заняться выпуском одежды, но этого, скорее всего не случится. Такие женщины, как Рэйчел Уайз и Кайра Найтли, могут повсюду появляться в нарядах от Roland Mouret, но они скорее следуют уже существующему стилю, нежели создают новый.

Первым брэндом, осознавшим могущество знаменитостей, был Versace. В восьмидесятых они устроили первый показ, в котором принимали участие все пять тогдашних супермоделей одновременно — Кристи, Наоми, Клаудия, Линда и Синди. Также они первыми начали дарить звездам свои наряды. Теперь это делают все, кроме Прады. Тот, кто хочет фотографироваться в одежде от Прады, должен заплатить. Миуччия не поклоняется призраку славы. Кстати, один дизайнер так хотел увидеть свое платье на Мадонне, что во время ее последнего турне по Соединенным Штатам присылал, по слухам, целые вороха одежды в каждый отель, где она останавливалась. Упаковывать и перевозить эти тряпки было сущим адом. А что оставалось делать, если бедолага хотел поспеть везде? В результате Мадонна каждый раз забывала платья в номере, и все доставалось девушкам из обслуги. Думаю, дизайнер мечтал вовсе не об этом.

Итак, тот ли человек Ванесса Тейт, чтобы продвинуть мой брэнд? Конечно, она довольно миленькая. Но достаточно ли хорош фильм? Будет ли он пользоваться успехом? Ванесса в последнее время несколько раз попадалась мне на глаза, она посещала элитные вечеринки и каждый раз была безукоризненно одета. Но как бы то ни было, ее трудно назвать лицом года и основоположницей нового стиля, иначе бы она, скорее всего, пошла к другому, более известному дизайнеру. Тогда Кэти действительно могла бы оказать мне услугу.

Ванесса подходит к стене и начинает перебирать образцы тканей и кожи.

— Послушай, — говорит Кэти шепотом, склоняясь к моему уху. — Я знаю, девочка еще мало известна, но фильм- то хорош. Она потрясающе играет. И некоторые знаменитые брэнды уже включили ее в «рассылку».

«Рассылка» — самое расточительное занятие для крупных фирм. Их пиар-агенты получают определенный бюджетный план, соответственно которому они могут дарить продукцию компании. Суммы, отпускаемые на «рассылку», бывают колоссальные, а результаты — несопоставимо ничтожные, если не сказать хуже. У каждого агента по связям с общественностью есть список примерно из ста знаменитостей, которым он раздает, например, аксессуары, в надежде, что однажды объектив фотоаппарата запечатлеет звезду с сумочкой в руках. И, если хотя бы одна актриса из ста действительно сфотографируется с сумочкой, это уже считается большой удачей. Не самый эффективный способ

рекламы, но если вы зарабатываете шесть с половиной миллиардов в год, то, наверное, можете себе это позволить.

Фамилии в списке различаются в зависимости от брэнда. Джосс Стоун получает подарки от фирм, выпускающих товары для подростков, в то время как, скажем, Кэт Дилэй обрабатывают такие солидные компании, как Celine и Fendi. Известные стилисты, наподобие Бэй Гарнетг, принимают подношения от Chanel. Мадонне вообще не дарят сумочек, потому что она их редко носит. А Сьенна Миллер получает подарки практически от всех. Ей дарят что-то около двадцати шести сумочек в месяц, стоимостью от двух до тридцати тысяч фунтов за штуку. Каждую неделю возле ее дома останавливается машина, нагруженная платьями, сумочками, пальто, шляпами, косметикой, и, как ни странно, ароматическими свечками. Гвинет Пэлтроу просто не знает, что делать со всем тем барахлом, которое ей присылают. Обычно она устраивает вечеринки, где показывает своим друзьям груды подарков и просит их взять себе все, что понравится. Если уж Гвинет и Сьенна завалены дарами, то представьте, сколько модных вещей получает такая дива, как Кейт Мосс. Ее агент, Сара Дукас, должно быть, неусыпно караулит сокровищницу, полную самых стильных изысков. Но просто немыслимо, чтобы Кейт — или Сара — смогла износить все эти шмотки. Должна сказать, ничто не выводит «рассылателя» из себя вернее, чем поездка в гости к матери или сестре с сумочкой из крокодиловой кожи за десять тысяч фунтов. Тот, кто составлял список знаменитостей, в этом случае чувствует себя глубоко уязвленным. Но это ведь делается не для того, чтобы обидеть дарителя.

Наряду с «рассылкой» существует такая вещь, как «поддержка». Помимо актрис, супермоделей и стилистов, есть еще и неизменные посетительницы модных ресторанов, богатые бездельницы, — такие, как Тара Пэлмер Томкинсон, Лаура Бэйли, Ясмин Миллс, Донна Эйр. Им дарят сумочки стоимостью в пятьсот — восемьсот фунтов в надежде, что они будут держать их в поле зрения, оказавшись перед объективом фотоаппарата на выходе из «Сан-Лоренцо».

Подарок всегда выбирают, учитывая пристрастия папарацци. Нет никакого смысла дарить обувь, потому что фотографии обычно делают поясными. По той же причине ожерелья куда функциональнее браслетов — поэтому каждая девушка из присутствующих на церемонии вручения «Оскара» хочет, чтобы на шее у нее было что-нибудь эффектное и дорогое. Шляпы и серьги неизменно идут на ура. Что-нибудь практичное вроде изящного черного свитера или белой блузки обычно не дарят. Подарок должен привлекать взгляды — например, какой-нибудь безумный кардиган с помпонами. Или желтый макинтош.

Если вы вспомните, что Сьенну Миллер около восьмисот раз фотографировали с сумочкой от Balenciaga в руках и что в Сети висят упоминания о полумиллионе фасонов модной одежды, связанных с ее именем, — вы поймете, в чем тут соль. Большим фирмам всегда приходится создавать несколько «убыточных лидеров»[3]. Странно, но «подпись» звезды экрана всегда ценится выше, чем «подпись» модели. Если на обложку журнала попадет Кэмерон Диас — это примерно в тридцать раз лучше, чем если бы это была Наоми. Публика рассуждает так: модель просят надеть то или иное платье, в то время как актриса сама его выбирает.

По-моему, превосходная идея. Пусть даже пока сами мы себе такого позволить не в состоянии. Нужно сказать, что слишком большая щедрость столь же губительна для брэнда, как и излишняя скупость. Если даже второразрядная актриса может получить сумочку от Chanel — фирма теряет лицо. Одарите Джейд Гуди или Макози — участниц «Большого брата» — сумочками от Chloe Paddington, и эти вещи лишатся своей привлекательности. Вы внезапно обнаружите, что Кейт и Гвинет начинают оставлять свои сумочки дома. А что еще хуже, однажды вы заметите, что они дарят их горничным.

К счастью, Ванесса Тейт ничуть не похожа на Джейд Гуди, и я отчасти начинаю доверять интуиции Кэти. Та не стала бы отнимать у меня время, если бы не полагала, что из этого может получиться нечто обоюдовыгодное. Она хочет раскрутить молодую знаменитость, иначе ее пиар-способности окажутся под сомнением. А я мечтаю, чтобы на премьере фильма кто- нибудь прошелся по красной дорожке в платье, которое мне кажется настоящим гвоздем сезона.

Я снимаю со стены набросок, кладу его на стол и спрашиваю:

— Какой цвет ты бы предпочла?

— Даже не знаю, — отвечает Ванесса.

— У тебя темные волосы, так что подойдет практически любой, — говорю я. — С блондинками труднее. В красном они всегда становятся похожи на принцессу Диану.

— Точно, — говорит Кэти, смеется и стряхивает пепел в мою кружку. — А какая там спина?

— Что? — спрашиваю я, глядя на рисунок.

— Как оно выглядит сзади?

— Э…

— На самом деле, — замечает Кэти, подходя к стенду с рисунками, — у этих фасонов вообще нет спины.

— Разве? — спрашиваю я, понимая, что она права, и тут же начинаю выкручиваться, пытаясь сохранять спокойствие: — Ну да, конечно. Мы всегда так делаем. Когда работаешь быстро, то просто неохота тратить на это время.

Если бы я была Пиноккио, то нос у меня уже дорос бы до двери. По правде говоря, я забыла сделать вид сзади. Ужасно скучно рисовать платья со спины, обычно дизайнер занимается этим в последнюю очередь. Но напрочь забыть — это чуть больше, чем простое упущение. Помнится, я каталась со смеху, когда кто-то рассказал мне историю о том, как Рифат Озбек представлял свою новую коллекцию Ли Бауэру. Ли поинтересовался, почему все костюмы без задней части, и Рифат сообразил, что просто забыл об этом. Теперь я — в точно такой же ситуации! Я была так поглощена воротом и рукавами, что даже не подумала о том, как все будет выглядеть сзади. Кто об этом задумывается, когда фасад и сам по себе великолепен?

Иногда — каюсь, и со мной такое пару раз случалось — дизайнеры настолько увлекаются замысловатой отделкой переда, что, в конце концов, получается платье в принципе без спины. И тогда ты благодаришь Бога за то, что у тебя есть раскройщицы. Это именно те люди, которые могут открыть тебе глаза на то, что подобное платье невозможно ни сшить, ни надеть. Никакие завязки не помогут. Вся спина полностью открыта. Платье не будет держаться, оно свалится прежде, чем женщина успеет выйти из машины и ступить на красную дорожку. За годы, проведенные в колледже, казалось бы, в тебя должны вдолбить следующую вещь: нельзя рисовать одежду по- детски, только спереди, лишь потому, что получается красиво. Надо помнить о том, что кто-то это наденет, что внутри должно уютно расположиться тело. Но подобные мысли не удерживают нас от очередных попыток сделать невероятное. Раскройщики выбиваются из сил, пытаясь придумать хоть что-нибудь: пришивают там застежку, здесь завязку. И все же иногда ты создаешь вещь, которую просто невозможно спасти, так что, к сожалению, приходится отправлять ее в мусорную корзинку.

— Итак, как же здесь выглядит спина? — настаивает Ванесса.

— Ну… — говорю я и лихорадочно соображаю. — Если спереди большой вырез, то спина в таком случае обычно закрыта.

— Согласна, — отвечает она. — Потому что платье довольно откровенное.

— И хорошо, что откровенное, — говорит Кэти. — Тебе посвятят не один столбец.

— Только что там будет написано?! — спрашиваю я. — Можно выставить всю задницу напоказ, как Кэйли Брук в платье от Julien Macdonald, но поможет ли это голливудской карьере Ванессы?

— А что, если сделать такой же вырез на спине? — твердит Кэти.

— Если ты хочешь платье от Macdonald, то следовало бы обратиться к Макдоналду, — говорю я и чувствую некоторое раздражение. Она мне указывает! — Я таких вещей просто не делаю.

— Ты права, — говорит та. — В самом деле, кто захочет походить на отчаянную девицу из «Большого брата»?

— Или на Викторию Бэкхем, — добавляет Ванесса.

— О Боже, точно, — отзывается Кэти, морща нос.

— Итак, вырез спереди и воплощенная скромность сзади, — говорю я.

Ванесса кивает.

— Звучит заманчиво.

— И я бы предложила темно-фиолетовый цвет. Это платье из будущей осенней коллекции, и, если ты наденешь его этой осенью, цвет сыграет на руку нам обеим.

— Обожаю фиолетовый, — говорит она.

— Можно добавить яркости, — продолжаю я. — Но мы обсудим это позже.

— Замечательно, — говорит Ванесса.

— Да, — соглашается Кэти. — Надеюсь, никто, кроме Ванессы, не собирается появиться в таком платье?

— Никто, — отвечаю я.

— Составим договор? — спрашивает она.

— Не говори глупостей. — Я улыбаюсь. — Премьера через десять дней. Как бы я умудрилась сплавить его еще кому-нибудь за столь короткий срок?

— Я просто проверяю, — говорит она. — Это моя работа.

— Разумеется.

— Хочешь пойти на премьеру? Конечно, хочешь. Сможешь сфотографироваться рядом со своим творением.

— Хм.

Не уверена, что действительно этого хочу. Должна признаться, что при виде ковровой дорожки сердце у меня отнюдь не начинает трепетать от радости. Ненавижу ковровые дорожки. Мне от них становится плохо. Не люблю, когда громко называют мое имя — или когда вообще о нем умалчивают (такое тоже может быть). Самый популярный дизайнер на сегодня — это, наверное, Стелла, затем Маккуин, потом Мэтью Уильямсон, а все остальные вряд ли извлекают из этого какую-нибудь выгоду. Кое-где появляется Вивьен Вествуд. Патрик Кокс выжимает все возможное из своих творений, выходя в обнимку с Лиз Херли. Но мне по большей части нравится оставаться за кулисами.

— Полагаю, что пошлю туда Александра, — говорю я. — Он любит такие развлечения.

— Ну, так подумай над этим, — отвечает Кэти. У нее звонит телефон. Она начинает разговаривать и мимоходом шепчет: — Извини. Это из журнала Sun… Как бы то ни было, без комментариев! Что? С кем? Ты уверена? Но он ведь женат…

Она затыкает одно ухо и начинает мерить шагами мой кабинет. Ванесса улыбается и делает движение к двери.

— Когда ты сможешь прийти на примерку? — спрашиваю я, заглядывая в свой ежедневник, где значится сто одна встреча с поставщиками тканей. Я уже почти сожалею, что согласилась шить ей платье. Все еще беспокоюсь, что впустую потрачу силы и отдам какой-то неизвестной актрисе вещь, которая способна стать хитом сезона. Это значит, что впредь я не смогу предложить это платье никому из номинантов на «Оскар» или на «Золотой глобус». Оно уже будет использовано. Никто не захочет быть вторым. Но с другой стороны, я что-то не вижу на Бервик-стрит очереди из потенциальных номинанток — и, судя по тем отзывам, которых удостоилась моя коллекция, вряд ли увижу.

— Я приду завтра, — говорит Ванесса.

— Завтра?

Завтрашний день весь загружен встречами с торговыми агентами. Чтобы раздобыть ткань для создания новой коллекции, нам с Александром придется увидеться примерно с двумя сотнями поставщиков. Кое-какие образцы мы отобрали еще на Premiere Vision, в том числе ту темную шотландку, но работы все еще остается чертовски много. Нам нужны джерси для юбок и хлопок для блузок. И я очень хочу найти ярко-розовый шелк на подкладку пиджаков, как было задумано. Если ведущими в моей коллекции станут мотивы шотландской вечеринки, то мне понадобится по- настоящему роскошная ткань немного в духе начала XX века. Встречи с поставщиками мы назначили впритык, чтобы поскорее с этим разделаться. Но так и труднее сосредоточиться: спустя какое-то время ткани сливаются перед глазами в одну нескончаемую ленту. Приходится быть в чудовищном напряжении, иначе утратишь бдительность. Помогает кофе. Мы просматриваем пробник за пробником. Я перебираю ткани, все время держа в голове желаемый образ. Иногда картинка меняется — если попадается особенно шикарная фактура, но в основном я подгоняю ткань под образ, а не наоборот. В некоторых случаях мы просим, чтобы этот материал не продавали никому, кроме нас. Для маленькой фирмы вроде нашей очень важно, чтобы та ткань, которую мы закупаем для блузок, не всплыла, например, у Marks & Spencer. Почти всегда, учитывая объем заказа, поставщики соглашаются.

— Завтра я свободна только в восемь утра, — предупреждаю я.

— Хорошо, — говорит Ванесса.

— Захвати с собой стринги и туфли на шпильках.

— Прошу прощения? — переспрашивает она с легким изумлением, выходя на площадку и натягивая узенький жакет. — Стринги и шпильки?

И смотрит в сторону Александра.

— Не нужно меня стесняться! — кричит тот из-за стола. — Я стопроцентный гей.


8

<p>8</p>

Последние десять дней я провела, можно сказать, не выпуская из рук Ванессу Тейт. Я беспрестанно тыкалась носом в ее подмышки и головой — в живот, ощупывала ей грудь и ощущала на себе ее дыхание, так что наша связь мало чем отличалась от любовной. Создание платья для клиентки — невероятно сближающий процесс, и, учитывая мой напряженный график, почти все примерки проходили ранним утром, кто-либо из нас не всегда успевал толком привести себя в порядок и окончательно прогнать дремоту. К концу недели я могла утверждать, что по-настоящему узнала эту девушку. И в отличие от большинства знаменитостей, которых мне доводилось одевать, она оказалась очень милой. Платье же получилось просто потрясающим.

Вчера вечером, когда я приехала к Ванессе, чтобы внести последние штрихи, увидев его, я с трудом сдержала слезы. Перебирая варианты цвета и ткани, мы все-таки остановились на фиолетовом шелке. Работать с ним было дьявольски трудно. Дорота чуть не бросила все на середине, потому что, как она выразилась, «эта ткань, черт ее дери, живет собственной жизнью»! Вывертывается из-под иглы и не поддается строчке. Но все же Дорота с задачей справилась — и у нас осталось еще три дня в запасе. И тогда я вызвала мастерицу-вышивальщицу бисером, чтобы отделать корсаж. Это медленная, кропотливая работа и вдобавок недешевая. Но я знакома с Анной Марией, пожилой владелицей итальянского кафе, со времен моего переезда в Лондон — а с тех пор минуло уже пятнадцать лет, — и по сей день она меня неплохо выручает. Ее муж умер лет двадцать тому назад, так что когда Анна Мария не хозяйничает в кафе, то подрабатывает рукоделием. Итальянке нравится это занятие; она говорит, что ей всегда есть чем занять себя длинными вечерами. В результате я получила истинный шедевр. Где надо — ткань лежала, где надо — струилась. Платье вышло одновременно шикарным и сдержанным, сексуальным и элегантным. Было совершенно очевидно, что это плод немалых дизайнерских усилий: оно облегает тело, как перчатка, и изумительно переливается. Я едва подавила восторг и была близка к тому, чтобы пойти на премьеру: мне очень хотелось увидеть реакцию публики. Но… пошел все же Александр.

Половина десятого утра. Я сижу за столом в офисе и дожидаюсь его возвращения. Телефон у него выключен — мой партнер, должно быть, неплохо развлекся этой ночью. На столе у меня пачка газет, и буквально в каждой из них на первой полосе — Ванесса. Mirror, Mail, Express, Times — повсюду фотографии. Снимок в Telegraph занимает почти полстраницы. Ванесса сияет. Она держится с достоинством настоящей звезды. Ее изящно подстриженные темные волосы и белая кожа контрастируют с роскошным фиолетовым шелком. Смотрится она потрясающе. Платье смотрится потрясающе. Я в невероятном блаженстве. Никогда еще мои творения не помещали на первой полосе. Ванесса ухитрилась затмить Джорджа Клуни — а это, если учесть, как любит его пресса, что- нибудь да значит.

Внизу хлопает входная дверь. Я слышу шарканье кожаных подошв на лестнице. Александр.

— Ты там?! — кричит он.

— Да!

— О Господи! — Несколько секунд тишины. — Твое платье произвело настоящий фурор! Ты просто себе. — Снова короткое молчание. — Не представляешь. Весь вечер публика только на него и глазела. Глазела на Ванессу! Невероятно, черт подери! Фантастика. Она смотрелась сногсшибательно!..

Наконец Александр появляется в дверях. Лицо у него бледное и потное. Глаза красные. Он тяжело дышит, и от него несет перегаром. На подбородке вскочил громадный прыщ. Сомнений нет, мой друг и в самом деле бурно провел эту ночь.

— Как дела? — спрашиваю я.

— Хреново, — отвечает тот. — Во рту как будто кошки нагадили. Но плевать. — Он ухмыляется: — Ты видела газеты?

— Да. — Я улыбаюсь.

— Просто супер, — говорит Александр, плюхаясь в кресло. — Публику как будто током шарахнуло.

— Это хорошо?

— Разумеется! Кэти за этот вечер всем прожужжала уши. Она страшно довольна собой. Напилась в стельку и без умолку мне твердила: «Твоя подруга — гений».

— Так она рада?

— Просто писает кипятком!

— Неужели?

— Ты ведь знаешь.

— Всегда приятно услышать такое еще раз, — говорю я.

— Это был настоящий шок, твое имя у всех на слуху.

— Мне наконец-то поверили… Уму непостижимо.

— Да, это здорово, — отвечает Александр.

— Повеселился?

— В общем, да. Сподобился поболтать с Джорджем Клуни.

— Правда?

— Держу пари, ты жалеешь, что не пошла. — Он улыбается.

— Жалею. И как он?

— Ты же знаешь, все голливудские звезды на поверку оказываются не такими яркими, как кажутся, и вообще они как будто немного трахнутые!

— Точно.

— Так вот, Джордж — единственное исключение. Он именно такой, каким ты его себе представляешь. Красивый и веселый. — Александр кашляет и громко отхаркивается. Самая его отвратительная привычка. — У меня на этот счет есть теория. Когда человек становится знаменитостью, то перестает развиваться. Майкл Джексон стал знаменитым в пять лет и потому сейчас по-прежнему находится на уровне пятилетнего ребенка — играет в детские игры, веселится с ребятишками, строит аттракционы у себя на заднем дворе и любит сладости. Робби Вильямсу было шестнадцать, потому он по-прежнему занят исключительно тем, что таскает в постель девчонок, и вообще ведет себя как подросток. Джорджу, наоборот, было под сорок, когда он прославился. Результат: замечательная, всесторонне развитая личность.

— Интересные наблюдения…

— С этой точки зрения Ванессе всегда будет двадцать четыре, — заключает Александр. — Вчера вечером она стала знаменитой, и все благодаря тебе!

— Это не совсем так.

— Сегодня вечером ты сможешь это проверить.

— О Господи. — Сердце у меня падает. Я закрываю лицо ладонями. — У меня совершенно вылетело из головы.

— Что ты наденешь?

— Не знаю… что-нибудь из своего.

— Естественно. — Он улыбается.

— На что мы номинировались? — спрашиваю я, вытаскивая ручку и подрисовывая рожки и усы силуэту в моем блокноте.

— Э… точно не помню, — морщит лоб Александр. — Кажется, «Дизайнер года»?

— Нет, такое я бы не забыла.

— «Лучшее премьерное платье»?

— Тоже нет.

— Давай я пойду и посмотрю, — предлагает Александр, выбираясь из кресла. — Вообще-то мне не очень хочется тащиться на эту церемонию. А тебе?

— Даже подумать страшно! — Я не лукавлю.

Присуждение премий британским дизайнерам — это, наверное, самое малообещающее мероприятие в календаре модельера. Там много шампанского, вина и резиновых цыплят, но мало гламура. Когда награды вручает Совет американских дизайнеров моды (июнь, Нью-Йорк) — это празднество по своему размаху может поспорить с «Оскаром»: там собираются кинозвезды (Сара Джессика Паркер, Николь Кидман, Лорен Бэколл) и весь цвет американской модной индустрии — Том Форд, Миуччия Прада, Ральф Лорен, Диана фон Фюрстенберг, Майкл Коре, Анна Винтур. К нам же обычно выбираются какой-нибудь один знаменитый дизайнер и жалкая горстка потенциальных клиентов. Довольно убогое мероприятие. Спонсирует его какая-нибудь фирма по производству шампанского, а продюсирует, например, Harrods, и проводится оно, как правило, в Музее Виктории и Альберта. И мероприятие это такого разряда, что туда ты идешь только в том случае, если номинирован. А точнее, если хотя бы немного надеешься на победу. Предполагается, что там будет множество гостей — сплошь сливки общества, — но билет туда стоит сто восемьдесят пять фунтов; к сожалению, только Top Shop может позволить себе приобрести тридцать штук за раз.

В этом году церемонию будет вести какая-то актриса, о которой я никогда не слышала; Сюзи Менкес получит что- то вроде премии за многолетние достижения. Ролану наверняка дадут приз в номинации «Премьера года», потом мы посмотрим пару каких-нибудь сереньких показов и будем потягивать вино, сплетничая по поводу соседей за столиком.

— Ты номинирована на «Премьеру года», — докладывает Александр, возвращаясь. В руке у него приглашение.

— Ты не перепутал?

— Нет…

— Очень странно. В прошлом году я сшила три платья для премьер, и ни одно из них ничего особенного собой не представляло.

— Возможно, тебя вписали, потому что им не хватало людей, — высказывает предположение Александр.

— Спасибо. Ты всегда готов поддержать меня. А что, за нами закреплен столик?

— Нет. У нас три приглашения.

— Стало быть, ты, я и?..

— Ну…

— Лидия?

— Она будет вручать награды. Я полагаю, ее место где- нибудь рядом с Маккуином.

— Жаль, — говорю я.

— Но ведь есть еще Дамиано…

— Боже, неужели придется терпеть его?

— По крайней мере он всегда под рукой.

— Вот это точно.

— Ник уже приглашен, он едет со своей компанией по работе.

— Что ж… звони Дамиано, — вздыхаю я. Если честно, трудно придумать вариант хуже.

Александр уходит, чтобы сообщить приятелю хорошие новости, а я сижу и наслаждаюсь, разглядывая фотографии в газетах. Может быть, вставить в рамочку этот снимок из Telegraph? У меня внизу уже есть несколько, но далеко не таких крупных. В основном фото из Vogue и Еllе, где я соседствую с кем-нибудь еще. На этот раз вся слава принадлежит исключительно мне, и под фотографией стоит мое имя. Надо позвонить маме! Для нее это будет особенная радость.

Я уже собираюсь взять трубку, но в кабинет влетает Триш. В руках у нее странного вида букет.

— Вот! Только что прислали! — сообщает она, размахивая цветами, как отвергнутая невеста. — По-моему, прелесть! Что скажешь?

Да уж. Черные восковые розы, возможно, самые экстравагантные растения из всех, что мне довелось видеть. Взяли обыкновенный красивый розовый букет и окунули его в черный воск, так что цветы стали жесткими и практически лишились запаха. Это новое слово по сравнению с позолоченными лилиями.

— Бог мой… — Это все, что я могу сказать.

— Они великолепны, — восторгается Триш и тычется носом в черные лепестки. Что она может там унюхать? — Здесь записка. От Кэти!

— Ну, разумеется. — Я улыбаюсь. Только она может придумать этакую жуть. — Я лучше позвоню ей.

— Кстати! — переключается Триш. — У нас куча звонков. Заказы на платье. Оно же обошло все газеты.

— Нам звонят?

— Ну да. Около двадцати звонков за утро.

— Но платья еще никто не видел на подиуме!

— Что с того? — Она пожимает плечами. — К тому моменту оно уже безнадежно устареет…

— Что за лихорадка? Вынь да положь, подождать невмоготу!

— А как же? — фыркает Триш. — Прежде чем вы успеете выпустить платье на подиум, им вдохновится Top Shop и создаст коллекцию.

— Типун тебе на язык!

— Так что же мне делать со звонками?

— Запиши номера телефонов и фамилии.

— Ладно, — смиряется она и добавляет, уже с лестницы: — И кстати, все хотят фиолетовое!

— Естественно. — Внезапно я чувствую себя вконец разбитой.

Мое настроение ничуть не улучшается и когда я иду по влажной ковровой дорожке перед началом церемонии. На мне черное шелковое платье длиной до колена; я нашла его на одном из кронштейнов с образцами. У меня, конечно, не десятый размер, но, к счастью, это фасон «колокол», платье можно стянуть под грудью, так что оно более или менее подходит всем. Волосы у меня собраны на затылке в «конский хвост». Не собираюсь тратить время на более изысканную прическу ради такого малозначительного мероприятия. Сопровождающая меня парочка геев крутится рядом со мной и позирует перед объективами. Александр изгибается во все стороны (пусть пресса получит то, что хочет), Дамиано жмется к нему и время от времени языком щекочет ему ухо. Неужели они думают, будто кому-то интересны? Да их не поместят ни в одном захудалом обзоре.

Вокруг стоит невообразимый шум. Пронзительно перекликаются манекенщицы; по своему обыкновению, в нос, переговариваются сплетники нетрадиционной ориентации. Перекрывая голоса, гремит музыка, в воздухе висит приторный запах алкоголя и духов. Александр и Дамиано устремляются прямиком к стойке с шампанским.

— Ну, приступим? — предлагает Дамиано тоном завзятого выпивохи. Более взыскательный Александр осматривает зал в поисках водки, поскольку знает, что «шипучка» действует на него крайне скверно. Не найдя ничего похожего на «Морской бриз», он, в конце концов, берет шампанское.

— Смотри, — произносит он одними губами, поднося бокал ко рту. — Маккуин!

— Где? — крутит головой Дамиано.

— Не оглядывайся! Почти рядом с тобой.

— Черт. — Дамиано бросает осторожный взгляд. — Что с ним такое? Он вдвое похудел!

— Липосакция, — шепчет Александр. — Я думал, все уже в курсе.

— Липосаюция? — восклицает Димиано. — Черт, я бы ни за что на свете!

Мои гомики усердно пялятся на отощавшего Маккуина, который как раз идет мимо них, — буквально съедают его глазами. Лица у обоих при этом глуповатые.

— Неплохо, — в унисон комментируют они увиденное.

— Во сколько, думаешь, ему это обошлось?

— В пару штук.

— Оно того стоит.

— Еще бы.

— Он намного лучше выглядит!

Оба согласно кивают. Я стою с бокалом в руках и дежурно раскланиваюсь с собратьями по ремеслу.

— Великолепное платье — то, что в газетах, — мимоходом говорит кто-то, хлопнув меня по плечу.

— Спасибо, — машинально реагирую я.

Мимо нас проплывает госпожа Алекс Шульман — редактор английского Vogue. Дамиано делает шаг вперед и пытается поздороваться, но у Алекс такой отрешенный вид, что он предпочитает ретироваться и молча пьет шампанское. Александр замечает стилиста Шарлотту Тильбюри и объявляет, что попытается уговорить ее поработать с нами. Она номинирована на «Лучшего стилиста» и действительно вполне достойна своей славы, так что не знаю, есть ли у Александра шанс. Мимо проходит Уилл Янг, и Дамиано с трудом удерживается, чтобы не заорать в восторге.

— Он до меня дотронулся! — брызжа слюной, громко шепчет он мне в самое ухо. — Черт возьми, он до меня дотронулся!

Чтобы отметить это событие, Дамиано опрокидывает еще один бокал шампанского.

— Привет, разгильдяи, — провозглашает знакомый голос. Кто-то хлопает меня по заднице, а потом смачно целует в щеку. — Как поживаете?

Я оборачиваюсь. Лидия. Платье из золотистой парчи от Burberry Prorsum. Выглядит она в нем сногсшибательно. Длинные светлые волосы небрежно и очень сексуально взлохмачены. Шпильки высотой с Эйфелеву башню. Ни дать ни взять — богиня амазонок.

— Отпадно выглядишь, — делюсь я с ней полученным впечатлением.

— Хрена с два, — цедит она сквозь зубы. — Платье пришлось натягивать в такси. Я же прямо со съемок, а там один урод сделал мне на голове черт-те что, идиотский кулек. Едва расчесала. Он мне так залил волосы лаком, что впору клеить обои! Ну, а вы-то чего здесь ждете?

— Номинации «Премьера года», — сообщаю я.

— Ого! — Она глядит через мое плечо. — И думаете, вам удастся выиграть?

— Не думаю.

— Эй, а вон Лиза! — Лидия машет рукой, и ее браслеты от Chanel бренчат у меня над самым ухом. — Люблю Лизу! С ней ну просто смех один. Хочешь историю про нее? Один дизайнер, мой знакомый, подарил ей платье, она участвовала в его показе. А через полгода эта милашка его ему возвращает — оно ей, видите ли, не нравится! И это после того, как она несколько раз поблистала в нем на публике! Ну, не штучка?

— Есть здесь какая-нибудь шишка покрупнее? — интересуется Дамиано.

— Держи карман! Я и сама-то здесь только потому, что мне заплатили.

— А-а… — Он разочарован.

— А на прошлой неделе услышала забавную байку, — продолжает Лидия болтовню. — Какая-то модель пожила в этом отеле, а потом отчалила, не заплатив.

— Как так? — недоумеваю я.

— А вот так. Из отеля позвонили ее агенту и сообщили, что девочка забыла расплатиться. Агент пообещал все выяснить. Потом перезвонил в отель и сказал, что, по словам его подопечной, она здесь вовсе не жила! Управляющий рассмеялся и сказал, что лично ее вписал и проводил в номер. Девица неплохо провела время — ну, вы понимаете. Агент снова позвонил ей, потом еще раз связался с управляющим и доложил, что они готовы заплатить. Половину. Неплохо, а? — Лидия хохочет. — Богатые всегда хотят все получать за так. Честное слово, связался черт с младенцем!

— Как твои-то дела? — спрашиваю я.

— Нормально. Сегодня вручаю награды. «Лучший бутик» и все такое.

— Ты сидишь рядом с Маккуином? — желает знать Дамиано.

— Да, скорее всего.

— Видела, как он похудел?

— Что, опять сделал липосакцию?

— Похоже на то.

— Забавно. — Лидия ухмыляется. — Он делает ее каждые два месяца. И всякий раз у него откачивают целую цистерну жира. Почему у всех мужчин-дизайнеров проблемы с весом? Вы видели Лагерфельда? Он так похудел, что кожа просто мешком висит. Подозреваю, что он носит рубашки с высокими воротничками, чтобы скрыть шею. Я была просто в шоке, когда приехала к нему в Париже на примерку. Глядите! — Она хватает меня за руку. — Это же Либерти Росс. Какая шикарная!..

Либерти Росс действительно шикарна. На ней голубое атласное платье на тонких лямках, достающее до пола. Она из числа тех безыскусно элегантных и аристократичных моделей, на взращивании которых, судя по всему, специализируется Британия. В самом деле, Соединенное Королевство — родина целой плеяды очаровательных женщин. Не они выбрали модельный бизнес — модельный бизнес выбрал их. Это Стелла Тенант, Айрис Палмер, Софи Даль, Жакетта Уиллер, Либерти и восходящая звезда — Рози Хантингтон-Уитли. Россия и Восточная Европа поставляют агентствам десятки худеньких, миловидных и безымянных статисток, но настоящие знаменитости, похоже, рождаются у нас. И в отличие от американок и австралиек они себя особенно не утруждают. В то время как Элла и Синди выпускают домашние видеопособия по фитнесу, Кейт и Наоми развлекаются в ночных клубах. В то время как Клаудия потягивает вино, на две трети разбавленное водой, Софи ложится спать на рассвете. Лидия однажды говорила мне, что, по слухам, Кейт ест на ужин артишоки и периодически садится на диету, чтобы влезть в узкий комбинезон, — по ее словам, для Кейт это что-то вроде подзарядки. Англичанкам же отнюдь не приходится работать над собой. Вот почему на них обычно нет свидетельств тщательного ухода.

Сопровождаемая Саффроном Олдриджем, Либерти проходит мимо нас, останавливается, чтобы поприветствовать неизменно рыжую Карен Эльсон в бледно-желтом платье. В углу я вижу Сюзи Менкес, с завитым коком на лбу, одетую в золотистый жакет от Burberry Prorsum. Улыбаюсь и пробую попасться ей на глаза, но Сюзи поглощена беседой с Маккуином. Подходит Александр и бормочет что-то о «дорогой Тилли», которая не явилась на церемонию. И добавляет, что ужин уже подан, так что мы можем проследовать к столу.

Я сижу между Александром и каким-то седовласым толстяком. Подиум от меня заслоняет здоровенная цветочная ваза. Эрин О'Коннор, в красном закрытом платье, идет к нашему столику в поисках места. Я улыбкой приглашаю ее присоединиться к нам и надеюсь, что она воспользуется моим приглашением. Нам доводилось работать вместе, и я неизменно находила ее просто очаровательной. Девушка, которая может сама отутюжить себе платье, если у вас не хватает сотрудников. А у нас всегда не хватает сотрудников. Но она меня не замечает. Мне же не хочется ее окликать, махать и вообще как-то обозначать свое присутствие.

— Вы номинированы? — спрашивает толстяк.

— Да, на «Премьеру года». — Я улыбаюсь и отпиваю вина из огромного, как поилка, бокала.

— Вам дали время на подготовку? Сказали, какие манекенщицы будут представлять вашу коллекцию?

— Нет.

— Ну, тогда у вас нет шансов, — убежденно говорит он.

Я и так в этом уверена. Но после его слов мне становится совсем тошно. Конечно, выиграет Ролан! Я просто не в состоянии затмить Мюре. На всех премьерах в течение года знаменитости шествовали по красной ковровой дорожке в его платьях. Господи, даже Кэрол Уордерман! Что и говорить, я им не конкурентка. Но когда вот так заявляют о предстоящем провале — это не может не обескураживать.

— Да, мне тоже так кажется, — с трудом выдавливаю я из себя.

— Я много лет работаю на этой церемонии, — пыхтит толстяк, разламывая хлебную корочку. — Если у вас не было предварительных прогонов, вам ни за что не выиграть.

— Да, — согласно киваю я.

— Помнится, то же самое я говорил Вивьен Вествуд несколько лет назад, так что она даже не стала дожидаться окончания ужина. И была мне благодарна.

— А чем именно вы занимаетесь? — Я делаю попытку несколько сменить тему.

— Ну, в моем ведении манекенщицы и все такое.

— А-а… И есть хорошенькие?

— Не сказал бы, — отвечает он. — Помню, как я принес костюм Линде Евангелисте. Подаю ей корсет, а она мне: «Линде нравится». Подаю туфли, а она опять: «Линде нравится». Такая у нее манера — говорить о себе в третьем лице. Потом я подал ей шорты, а она заявляет: «Линде это не нравится. Линда не наденет шорты. Никто не должен знать, что у Линды целлюлит».

— Забавно.

— Да. — Он, по всему видно, рад возможности поболтать и продолжает: — А одному моему приятелю манекенщица дала по морде. Он принес ей туфли от Westwood и спросил, не хочет ли она сначала попрактиковаться, ходить- то в них нелегко! Она ему и говорит: «Отвали, парень, я профи». В общем, едва девица собралась выходить, тут же и осознала свою оплошность. Не могла сделать ни шагу! Сара Стокбридж в этот момент прошла по подиуму точно в таких же туфлях — как проплыла по воздуху. Мой приятель говорит: «Ты должна сделать то же самое». Она выходит, делает пару шагов и возвращается. Тогда он спрашивает: «Ты по-прежнему считаешь себя профи?» Вот она и послала его куда подальше и врезала по физиономии!

К столику подходит Ролан Мюре и начинает с кем-то переговариваться — через мою голову.

Александр тычет меня в бок и шепчет:

— Тебе не вредно бы поздороваться!

— Он мог бы сделать это первым, — шиплю я в ответ.

— Но он круче!

— Тем более…

— Если честно, — говорит Александр, — все вы, дизайнеры, жутко заносчивые. И это грустно.

Я делаю вид, что не вижу Ролана, он игнорирует меня, и все мы занимаем свои места в ожидании начала церемонии. Ясное дело, он выигрывает. Но, если учесть, что он в доле со своими партнерами, Шерри Майерс и ее богатеньким мужем Андрэ, — вопрос в том, кому достанется выигрыш: лично ему или фирме? Шарлотта Тильбюри получает приз как лучший стилист, Карен Эльсон — как модель года, и Кристофер Бэйли получает большой подзатыльник.

— Славный парень, — говорит мой сосед. — Много работает. Помню случай, когда он сотрудничал с Томом Фордом. Кристофер летел из Лондона в Лос-Анджелес с образцами тканей для новой коллекции Gucci и сдал все в багажный отсек. Образцы затерялись. Он позвонил Тому Форду. Том спросил, был ли это единственный комплект. Кристофер сказал, что нет, еще одна подборка лежит у него в офисе, в Лондоне. Том велел ему лететь обратно и привезти ее. Кристофер говорил мне, что он хорошо запомнил этот урок и никогда больше не отдавал образцы в багаж.

— На ошибках учатся, — говорю я.

— Думаю, Том слишком педантичен. У него особое чутье на мелочи. Но он не дизайнер, — продолжает толстяк. — Он вообще учился на архитектора.

— Знаю, — отвечаю я.

— Мой приятель пошел на передачу Колина Макдауэлла — ну, знаете, куда приглашают дизайнеров — и сказал Тому Форду: «Вы — единственный модельер, чьих эскизов мы никогда не видели. Все знают, как выглядят наброски Гальяно и как изумительна графика Лагерфельда. Но о ваших рисунках никто и понятия не имеет». И знаете, что он ответил?

— Нет.

— Том сказал: «Это тайна».

На подиум выходят еще несколько моделей; объявляют следующую номинацию. Кажется, «Лучший бутик» — за разговором я прослушала.

— Не самые популярные личности, — говорит Александр, когда начинают называть имена.

— Правда?

— Да. — Он улыбается. — Судя по аплодисментам. Звучит так, как будто в зале сидят сплошь однорукие.

— Черт. — Я начинаю нервничать. — Меня приветствовали так же?

— Ну… Я, например, тебя шумно поддерживал.

Вручена последняя награда, и мы подумываем, не пора ли уходить. От столика к столику бродят компании. Ли Маккуин со свитой — Сэмом Гэйнсбери, Гвидо, Аннабель Нельсон. Все они такие важные, что меня даже не замечают. Маккуин редко когда один. У каждого дизайнера есть свое окружение. У Стеллы — Мадонна и Гвинет, и она охраняет их, как ротвейлер, чтобы не дать остальным ни единого шанса. У Луэллы — Жиль Дикон, Стюарт Веверс и Даррен Дэн. Патрик Кокс всегда появляется в компании с Элтоном, Лиз Херли и Тимом Джефферсом; Филипп Трейси — с Иззи Блоу и какой-нибудь русской красавицей; Мэтью Вильяме — со Сьенной Миллер, Джейд Джаггер, Бэй Гарнетт и подобными им красотками. Подозреваю, что даже у меня есть свита — Александр, Дамиано и Мими. Мы, дизайнеры, вообще не склонны появляться на людях в одиночестве.

— Как дела? — спрашивает кто-то сзади и кладет руку мне на плечо.

Я оборачиваюсь, и сердце у меня обрывается. Тед Николе. Он улыбается и говорит:

— А мне сегодня не повезло с наградой.

Тед проводит по зубам языком, оттопыривая щеки. Он явно под кайфом.

— К слову сказать, я оценил то, что сегодня увидел в газетах.

— Спасибо, — с притворной улыбкой отвечаю я; у меня начинают дрожать руки. Какого дьявола? Этот тип — просто дурак.

— Хорошо выглядишь, — говорит он. — Мне нравится твоя прическа.

— Я рада. С кем ты здесь?

— Ты же знаешь, с ребятами из Хокстона. — Он неопределенно тычет себе за спину.

— Круто, — говорю я и думаю: «Вот черт. Зачем я это сказала?» — Как идут дела?

— Здорово, — отвечает он. — Нашел тут одного… Он, кажется, собирается купить нашу фирму.


9

<p>9</p>

Вынуждена признать, что почти не помню, о чем мы с Тедом беседовали. Единственная причина, почему он со мной заговорил, — это желание позлорадствовать. Кто-то, видите ли, подумывает о том, чтобы заключить контракт с этим бездарным идиотом!

Каждый дизайнер мечтает о том, что кто-нибудь вроде Vuitton или Gucci приобретет его фирму. Вы получаете помощь, рекламу, деньги на устройство презентаций, ваши товары входят в комплексный блок вместе с продукцией других дизайнеров, так что, если одна из ваших коллекций окажется менее удачной, в магазинах просто не смогут отказать, поскольку если они хотят вещи от Balanciaga, то им придется купить и ваши. Подумайте о лицензии. Об аксессуарах. О сумочках. О деньгах. О поддержке. Ни черта вы не получите, если все, что у вас есть, — это табличка с именем над дверью. А так — вам дадут магазин!

В общем, я здорово напилась и закончила вечер в клубе под названием «Цветы зла», где чуть ли не до утра танцевала под песни Нейла Даймонда и общалась с каким-то болтливым геем. Он поведал мне историю о том, как несколько лет назад Хусейн Чалаян разругался с прессой, получив очередную премию: разозлился он оттого, что в журналах только и говорили о Марии Грахфогель — она пригласила в свое шоу «перчинку» Викторию. Помнится, я только кивала в ответ. Потом парень рассказал мне еще одну байку — о какой-то супермодели: бойфренд отснял ее на камеру, как она занимается сексом с другой девушкой при помощи фаллоимитатора, и теперь они не разговаривают. По его словам, фильм получился просто потрясающий. Я спросила, видел ли он его. «Да», — сказал он. Мне показалось — врет. Тогда я, в свою очередь, поведала ему историю (вполне правдивую) о другой супермодели — любительнице групповух. У нее был весьма энергичный дружок; чтобы он не скучал, она приглашала в гости своих товарок, и у нее дома они все вместе устраивали просто сумасшедший секс. У моего трансвестита глаза на лоб полезли.

— Нет! — сказал он.

— Да!

— Быть не может!

— Может, — сказала я, и тут меня вырвало прямо под ноги.

Теперь, разумеется, Александр этого вовек не забудет. Всякий раз, когда я за что-нибудь его ругаю или прошу сделать то, что ему не хочется, он не упускает случая мягко напомнить мне, как меня стошнило на собственные туфли. А что еще хуже, поскольку это были туфли от Alaia и я не смогла их выкинуть, мне пришлось идти в них домой, и всю дорогу от меня за версту несло спиртным и полупереваренной едой.

Приближается Рождество, Александр откладывает заказы, касающиеся одежды для будущего сезона, изучает те, которые ориентированы на нынешний, и одновременно пытается выбрать подходящее место для проведения корпоративной рождественской вечеринки. Звучит слегка напыщенно, но это очень важно — собраться всем вместе. Мы платим своим сотрудникам немного, и эта вечеринка — своеобразный способ отблагодарить их. Многие дизайнеры вообще не считают нужным это делать. Среди них есть такие, кто не приглашает ни одного из малых сих на свои рождественские тусовки.

— Они говорят, что у фирмы недостаточно фондов, — сказала однажды Триш, жуя свою неизменную жвачку. — На самом деле им хватило бы денег, чтобы кормить свой персонал финиками и поить глинтвейном до наступления следующего тысячелетия. Работники трудятся как негры, но черта с два им что-нибудь обломится! Могу поспорить, в подарок они получат прошлогоднее барахло и какие-нибудь вонючие духи. А компания еще удивляется, почему столько товара уплывает из ателье! Если бы они лучше обращались со своим штатом, не было бы такого воровства.

Памятуя об этом, я деликатно подтолкнула Александра, и в итоге было решено, что просто вина и закусок недостаточно. Поэтому мы забронировали целый стол в клубе «Эпоха». Я попросила Александра пригласить нескольких лучших портних и закройщиц и разбавить эту компанию парой живчиков вроде Мими и Лидии — все будет повеселее!

Мими выказывает минимум интереса, когда я напоминаю ей о предстоящем ужине. Она вытаскивает из сумочки Крошку Ми и принимается проверять электронную почту, бормоча что-то о том, что до Рождества ей надо сделать еще тысячу дел и, если она не поднапряжется, то закончит свою карьеру в наркологической клинике — вместе с половиной коллег по модному бизнесу. Куда больше радости она проявила по поводу недавней поездки на выставку «Мода XX века» — куда-то в Дартмур, на загородную виллу, которой владеет супружеская чета — Марк и Клео Баттерфильд.

— Если честно, — говорит Мими, протягивая собачонке кусочек шоколада, — это был мой первый визит туда, и никогда прежде я не видела таких потрясающих вещей. Именно туда звонят Стейнберг и Толкиен, когда им нужен какой-нибудь эксклюзив для особо важных клиентов вроде Dolce & Gabbana. Больше ты нигде такого не найдешь.

Марк Баттерфильд специализируется на одежде 40–70-х годов, и говорят, что у него лучшая в мире подборка вещей от Ossie Clark — это и есть главная причина, по которой Мими туда поехала. Мне бы следовало ехать самой, но у нее верный глаз, и я ей всегда доверяю. В любом случае коллекция Марка — действительно фантастика. К нему всегда обращаются режиссеры и продюсеры; именно он поставлял одежду для съемок фильма «Мюнхен». Случается, Марк отдает костюмы напрокат в магазины наподобие Тор Shop, там шьют дубликат, оригинал же отсылают обратно. К нему приезжают дизайнеры со всего света — среди них есть и очень неприятные личности. Один модельер, к примеру, что-то купил у него, «вдохновился», а потом уничтожил первоисточник, чтобы никто не мог докопаться до истины.

— Представляешь, как это грустно? — спрашивает Мими, садясь и закуривая. Крошка Ми запрыгивает к ней на колени. — Стоило собирать эти реликвии по всему миру, чтобы их сожгли! Половина коллекции может занять достойное место в музее. Кстати, он кое-что ссужает и музеям. — Она затягивается. — Между прочим, я привезла тебе кучу вещей в духе сороковых.

— Сороковых?

— Нуда! — Она вытаскивает изящное черное платье для коктейлей — со множеством пуговиц, отложным воротничком и короткими рукавами. — Все покупали платья в духе сороковых. Буквально в очередь становились. У Марка почти ничего не осталось.

— Правда?

— Клянусь. Смотри. — Она поднимает платье повыше. — Неужели ты не видишь, как оно актуально?

Я смотрю на платье, оцениваю крой и думаю, что Мими права. Изящные линии смотрятся очень современно. Наброски в стиле семидесятых, развешанные по всему кабинету, вдруг начинаются казаться мне совсем старомодными. Они так тяжеловесно смотрятся, в то время как платье в руках у Мими — невероятно элегантное. Может быть, она действительно права. Может быть, эпоха сороковых — девиз нынешнего сезона. Полная затаенной страсти коллекция в духе шотландской вечеринки, над которой я по-прежнему раздумываю, пожалуй, только выиграет, если будет выполнена в стиле сороковых. И потом, я в этом хорошо разбираюсь. Главное — покрой и силуэт, и это единственное, что меня по-настоящему радует. Интересно, не слишком ли далеко я зашла, чтобы что-то менять? Мы с Александром уже заказали весь необходимый материал. Несколько недель провели над образцами хлопка, сравнивая качество и цены. Я улыбаюсь. На память приходит один дизайнер, который сшил все свои блузки из «детского» хлопка, хотел немного сэкономить. «Детский» хлопок значительно хуже по качеству, раз в пять по сравнению с нормальным, к тому же недолговечен. Носится месяца три или четыре. Но, во всяком случае, расходы они сократили, неплохо заработали, и никто даже не догадался. Мы с Александром, конечно, на подобное не пойдем, хоть и всегда стараемся экономить на таких вещах, как, например, кашемир, если можно заменить его чем-нибудь менее шикарным, — не то что пару лет назад, когда я, наивная, хотела всех поразить.

Однако вернемся к сороковым.

— Что, и все это делают? — спрашиваю я.

— Так я слышала, — отвечает Мими. — Представляешь, как будет смотреться та же модель — но из красного джерси? Этакое легкое противоречие. Выразительно, но спокойно. Строго, но не чопорно. Ты должна это почувствовать.

— Я чувствую, — говорю я и, в общем, не лгу. Кажется, она ухватила самую суть! Сердце у меня начинает биться. Вопрос в том, смогу ли я переделать всю коллекцию целиком?

Мими встает со стула (Крошка Ми с визгом шлепается на пол) и начинает рассматривать подборку моих эскизов.

— Мне нравятся пиджаки Оззи, — говорит она. — Складки и пуговицы — как раз в духе сороковых.

— Ты так думаешь? — Я вылезаю из-за стола и присоединяюсь к ней.

— Нуда. Собираешься шить из шотландки?

— В общем, да. Вот образец. — Я вытаскиваю кусочек ткани и протягиваю ей.

— Просто прелесть! — Мими довольна. — Традиционно и современно.

— Еще я купила розового шелка, — говорю я. — Хочу сшить розовое платье для Ванессы Тейт. Мне кажется, розовый будет актуален во всем. Вспомни шикарные брючные костюмы, которые в прошлом сезоне сделала Baienciaga.

— Они всем пришлись по душе, — отзывается Мими. — Сьенна буквально только что сфотографировалась в одном таком для обложки британского Vogue.

— Правда?

— Говорят, отлично смотрится.

— Еще я подумала насчет кружев, — продолжаю я. — Мне нравятся эти блузки от Balanciaga — с кружевными манжетами и воротничками в стиле начала века.

— Кой черт, кружева! — Мими закатывает глаза. — Мои знакомые, у которых свой отдел в магазине на Портобелло-роуд, не успевают их закупать. На прошлой неделе им пришлось ехать за ними в Кемптон и на какую-то ярмарку старинного барахла в Челтенхэм. За последние несколько недель у них побывали закупщики от Louis Vuitton, Marc Jacobs, Lacroix, Galliano, Alice Temperley и Paul Smith. Они хотели кружево.

— Что, все? — Я задумываюсь: если мы не ошибаемся в своих догадках относительно грядущего сезона и другие чувствуют то же самое, то не окажусь ли я в числе опоздавших, поскольку остальные уже везде побывали и все скупили. — В одном и том же месте?

— Мои друзья знают, что надо людям. — Мими улыбается. — Поэтому-то дела у них идут хорошо и от покупателей отбоя нет. Они посмеиваются: очень интересно следить, кто, из великих до сих пор предпринимает самостоятельные изыскания.

— И в самом деле?

Это что — шпилька в мой адрес? Я ведь действительно почти не выхожу из офиса.

— Гальяно и Готье вечно там крутятся. Мой приятель говорит — некоторых дизайнеров он уже сто лет не видел,

— А что именно купил Гальяно? — интересуюсь я. Хоть этот человек однажды и нарядил своих манекенщиц в отороченные мехом брюки, но он по-прежнему — король подиума, и потому неплохо бы мне поживиться за его счет.

— Пару воротничков, — докладывает Мими. И все- то она знает. — И пару меховых шапочек в духе шестидесятых.

— Меховых шапочек?

— Да. Возможно, их отложили именно для него. Ты же знаешь, как он любит такие штуки.

— Пожалуй.

Мы с Мими садимся на пол и начинаем разбирать принесенные ею вещи. Два прелестных коротеньких жакета, на которые я уже давно положила глаз, платье от Givenchy (поверить не могу, что никто его у меня не перехватил), пара-тройка юбок — их я сразу же отправляю наверх, к До- роте, чтобы та сшила точно такие же. По пути назад сталкиваюсь на лестнице с Триш.

— Предвкушаешь вечеринку? — спрашиваю я.

— Да, вся в нетерпении, — смеется она. — Я слышала, будет Лидия?

— Обещала.

— Мне говорили, она бесподобна! — Триш почти в экстазе.

— Тогда, может быть, сядешь рядом с ней?

— А можно?

— Почему бы и нет? — Я улыбаюсь. Всегда готова доставить радость, если это может вдохновить моих сотрудников.

— Спасибо!

— Ты что-то хотела?

— Да. Тут хотят заказать оранжевый жакет, он на выходных появился в журнале You.

— Какой оранжевый жакет?

— Он был у нас в двух цветовых вариантах. Есть еще зеленый. Из весенне-летней коллекции.

— Ах, этот… Он не пошел в производство.

— Как это?

— Никто их не заказывал.

— Неужели?

— Представь себе. У нас нет ни одного.

Черт возьми, всегда так! Какая-нибудь сонная тетеря вроде Триш посылает образец в журнал — но, поскольку модель до сих пор никто не заказывал, неудивительно, что на самом деле ее нет. Наш оранжевый жакет, помимо редакции журнала You, может лежать где-нибудь на складе или же ехать в ТК Махх. Все, что я знаю, — это то, что никто и нигде не сумеет его найти. Большинство журналов не задумываются о том, можно или нельзя купить вещь, о которой они пишут. Американский Vogue, насколько мне известно, всегда следит, чтобы у фирмы была на складе готовая продукция. Но есть несколько изданий, которые просто приходят в восторг, если ту или иную одежду нигде нельзя приобрести. Им плевать, что жакет был сшит двадцать лет назад. Плевать, что он вообще не был сшит. Все в порядке, пока им есть чем заполнить страницы, пока их стилист доволен, пока остальные думают, что этот снимок на самом деле отражает новую модную тенденцию. Они не думают о том, что будет, когда журнал дойдет до покупателя. И потому в большинстве случаев, когда звонит какой- нибудь редактор и просит образцы одежды, мы стараемся отправить ему то, что действительно пошло в производство.

Случилось так, что Триш отправила оранжевый жакет именно в журнал You. Его читатели всегда проявляют наибольшую активность. Тебе могут посвятить целую страницу в Tatier, столбец в Vogue — и ни одного звонка. Но если что-нибудь напечатает You — всю следующую неделю телефон будет трезвонить как сумасшедший.

— Что ты туда отправила? — спрашиваю я, чувствуя невероятное раздражение.

— Отличную подборку, — отвечает Триш. — То, что было в кабинете у Александра. Самые лучшие фасоны из прошлой коллекции. Оранжевый жакет был в числе двадцати вещей, которые они отобрали.

— Просто стыд, что никто до сих пор им не интересовался и мы не поставили его на поток, — говорю я.

— Согласна, — не слишком любезно отзывается Триш.

— А ты не могла отдать им что-нибудь другое?

— Нет. Я предлагала. Но они хотели именно его.

— Это правда?

— Я подумала, что лучше дать им хоть что-то, чем вообще ничего.

— Здравая мысль. — Я с неохотой признаю, что она права.

— В любом случае хочу спросить: что отвечать тем, кто звонит?

— Говори, что у нас настоящий бум с этими жакетами. Скажи, что они должны записаться и ждать своей очереди.

— Ладно. Но ведь никакой очереди на самом деле нет?

— Нет, — вздыхаю я.

— Значит, мне придется врать?

— Да.

— Так же, как в случае с платьем Ванессы Тейт?

— Нет, потому что мы будем шить такие платья. Они пойдут в производство после показа новой осенней коллекции.

— А оранжевых жакетов не будет?

— Нет, Триш. К сожалению, всегда есть тысячи людей, которые встают в очередь за теми или иными моделями и никогда их не получают, потому что вещи, которых они так терпеливо дожидаются, на самом деле даже не были пущены на поток. Ведь так?

— Да.

— Понятно?

— Понятно. Бедолаги.

— Вот именно! Бедолаги.

Я возвращаюсь в офис, несколько подавленная разговором. Если берешь на работу студентов, экономии не жди. Будь у меня нормальный агент по связям с общественностью, он смог бы убедить визитеров из журнала You, что вон то белое платье куда лучше оранжевого жакета — и тогда мы бы сумели продать еще несколько платьев. Но если ты платишь гроши…

— Ты слышала? — спрашиваю я у Мими.

— Угу.

— Потрясающе! — Я плюхаюсь прямо на пол.

— Не садись туда! — выкрикивает Мими.

— Поздно… А что такое?

— Кажется, Крошка Ми сделала там лужу.

Конечно, Мими наверняка знала, что ее чертова Крошка изгадила мой ковер. И конечно, я села прямо туда. К счастью, у меня есть во что переодеться. Вскоре пришел Александр — с парой бутылок вина. Мы слегка заправились. И вчетвером, включая Крошку, отправились на Шафтсбери-авеню, в «Эпоху».

Лидия уже сидит во главе стола. Она следует традициям Кейт Мосс: если ты приедешь загодя, то и уехать сможешь пораньше вне зависимости от того, как прошла предыдущая ночь. По обе стороны от нее сидят мои закройщицы. Чуть дальше, на банкетке, две швеи.

— Привет! — Лидия поднимается и вдет нам навстречу. — Как мило с твоей стороны — все же посетить собственную вечеринку.

— Мы опоздали всего на десять минут, — возражаю я. — Не повод для упреков.

— Я и не упрекаю. — Она улыбается. — Я уже пропустила пару стаканчиков, пока ждала тебя, так что чувствую себя на все сто.

— Ну и отлично, — говорю я. — Давайте садиться. Триш!

— Да? — отзывается та. На ней черный, расшитый блестками топ, узкие темные джинсы и туфли на высоченном каблуке; по ее словам, она купила их в Oasis — хотя они как две капли воды похожи на Jimmy Choo. Вынуждена признать, выглядит она шикарно.

— Твое место рядом с Лидией.

— Превосходно.

Она здоровается и сообщает:

— Мы уже виделись…

Лидия вежливо выслушивает перечень моментов, когда они с Триш пересекались. Эта ситуация ей знакома, и здесь моя подруга ведет себя безупречно. В нужных местах кивает и улыбается, собеседник при этом начинает чувствовать себя как дома. Ее тактичность в разговоре с малозначительными людьми — как мне кажется, одна из причин, почему ее охотно берут на работу. За все годы, что мы с ней работаем в модном бизнесе, я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь грубо о ней отозвался. А грубостей в мире высокой моды хватает.

Хотя, кстати, сама Лидия частенько резка в своих суждениях.

— Ты не поверишь, — объявляет она, откусывая бутерброд. — Меня пригласили прокатиться на яхте мистера Икс.

— Быть того не может, — живо реагирует Александр, тут же отрываясь от какой-то низкопробной сплетни. — Черт возьми!

— Да, — подтверждает Лидия. — Самое шикарное приглашение, которое только может получить человек из модного бизнеса.

— Если не считать приглашения на яхту к мистеру Игреку, — вставляет Мими.

— А кто лучше? — интересуюсь я.

— Ну…

— Мистер Игрек, — отвечает Мими.

— Ты действительно так думаешь? — спрашивает Лидия.

— Так все говорят.

— И когда ты уезжаешь? — Это Александр.

— В июне, — оборачивается к нему Лидия. — Приглашение пришло через агентство сегодня.

— Когда поедешь, выясни, правда ли, что он весь день не выходит на палубу? — зачем-то хочет знать Александр.

— Что это за история? — спрашиваю я.

— Говорят, он весь день сидит в каюте, где работает кондиционер, чтобы грим не поплыл. Выходит только на закате.

— Будь осторожнее, если не хочешь, чтобы с тобой случилось то же самое, что с одной моей подругой, — говорит Мими.

— А что? — спрашивает Лидия.

— Раз тебя пригласили на яхту, ты будешь обязана оказать мистеру Иксу услугу. Моя подруга получила билет в первый ряд, когда он представлял коллекцию мужской одежды. Как будто она разбирается в мужской одежде! Но, после того как она развлекалась у него на яхте, от нее потребовали этой любезности, и ей просто ничего не оставалось делать.

— Ладно, — говорит Лидия. — Я-то не возражаю против того, чтобы посмотреть на мужские шмотки, если такова цена пребывания на яхте. Мне кажется, это неплохая сделка.

— У них что, у всех яхты? — уточняет Триш.

— В основном — да, — говорит Мими. — Правда, многие держат их исключительно для гостей и репортеров, чтобы поддерживать иллюзию шикарной жизни.

— Я слышал, это настоящие плавучие бордели для геев, — замечает Александр. — Плавают по Средиземному морю и снимают мальчиков. Бросят якорь где-нибудь в Микенах, найдут в клубе хорошеньких парней, привезут их на борт, развлекутся, а утром выгонят.

— Что, так и есть? — спрашивает Лидия.

— Какая разница, — говорит он. — Я бы именно так и поступал, если бы у меня была роскошная плавучая хреновина в сто футов длиной.

— Будем заказывать закуски? — предлагаю я, когда к нам уже в пятый раз подходит официант.

Спустя три четверти часа мы уже поглощаем индейку. Не знаю, что заставило меня заказать традиционный рождественский ужин, но, кажется, закройщицы на своем конце стола и швеи во главе с Доротой вполне удовлетворены. Александр не притрагивается к своей порции; очевидно, успел сбегать в туалет и принять там дозу для подъема настроения. Лидия уплетает еду с истинным наслаждением, как всякий, кто не боится набрать вес. Мими, напротив, с суеверным ужасом ковыряется в тарелке. А Триш слишком захвачена праздничной атмосферой, чтобы есть.

— Во всяком случае, я такое слышал, — говорит Александр. Из левой ноздри у него течет, но он, по-моему, даже не чувствует этого. — Карл точно носит вещи только от Dior, потому что обожает Хеди и думает, что все его костюмы непревзойденные. А ест он лишь то, что приготовлено специально для него, и еда непременно должна быть завернута в фольгу. Черт знает, что такое. А если он приглашает своих сотрудников куда-нибудь поесть, то это значит, что сначала им придется идти к нему на виллу и дожидаться, пока Карл там отобедает, и уж потом они все вместе поедут в город. И все с этим мирятся!

— Везде так, — отзываюсь я. — Не думаю, что это настолько уж оригинально.

Подают пудинг. Едят только трое. Спиртное начинает действовать. Александр становится все более несносным, а вместе с ним, судя по всему, и Мими.

— Слышала я одну отвратную историю, — внезапно объявляет она, — о дизайнере, который остановился со своими друзьями в частном доме в Ибице. Они сняли его на две недели летом. И угадайте, что у них было с собой?

— Что же? — улыбается Александр. Кажется, сейчас он получит анекдотец по своему вкусу.

— Море слабительного!

— Чего?

— Да-да. — Мими морщит нос. — Когда они уехали, хозяевам пришлось разбирать ванну и чистить мебельные чехлы. Везде было полно дерьма. Очевидно, сначала постояльцы заказывали омлеты из белков, но потом переключились на сандвичи с ветчиной и цельное молоко — неудивительно, судя по тому, сколько они потребляли наркоты. И целая толпа педерастов слоняется по всему дому. — Она улыбается. — Кто бы только подумал? Кстати, мне, всегда, казалось, что у этого парня чертовски занудные коллекции.

— Это не тот самый дизайнер, который после ужина фотографировал приглашенных знаменитостей обнаженными? — спрашивает Александр.

— Нет, — говорит Мими. — Или по крайней мере вряд ли.

Мы смеемся. К нашему столу приближается моя знакомая дизайнерша. У нее репутация пьяницы и кокаинистки, и, судя по неуверенной походке, она и под кайфом, и под градусом. Но ведь сейчас Рождество.

— Привет! — восклицает она, в поисках опоры хватаясь за стол. — Счастливого Рождества!

Однажды мы, к сожалению, обратились к ней, когда нам срочно понадобилась швея, так что теперь вынуждены поддержать светскую беседу.

— Привет. — Я натянуто улыбаюсь. — Веселишься?

— Только что уехала с собственной вечеринки. Кто-то сказал мне, что вы тут развлекаетесь всей компанией. Так я подумала, что, пожалуй, присоединюсь.

— Здорово, — говорю я, мысленно посылая ее ко всем чертям.

— Порошочка нет? — спрашивает она.

— Извини, нет.

— Жаль… — Она плюхается на стул рядом с Александром.

Он сейчас в таком состоянии, что может разговаривать даже с мебелью, и поэтому я решаю оставить все как есть и перехожу на другой конец стола, чтобы поболтать с Доротой и ее товарками. Через пятнадцать минут возвращаюсь и вижу, что вдрызг пьяная девица вскарабкивается на колени к моему партнеру и шепчет ему на ухо что-то вроде «я хочу, чтоб ты меня трахнул». Некоторое время они так сидят, она ведет себя совсем уж непристойно, Александр же становится все мрачнее. Наконец она слезает с его коленей и сообщает, что ей надо в туалет.

— А вы, кажется, поладили, — говорю я, когда она скрывается за углом.

— Убери ее от меня, — шипит Александр. — От нее несет блевотиной.

К счастью, пьяная дама, судя по всему, находит другую жертву, более сговорчивую, потому что к нам она не возвращается.

Мы по-прежнему пьем и курим, разбиваем три бокала. Дорота и закройщицы первыми собираются уходить; они немного перебрали шампанского и теперь зигзагами петляют между стульями. Мими и Лидия вместе сидят в углу, обсуждая мужчин-манекенщиков и нижнее белье. Крошка Ми спит на банкетке. Вижу, как Александр припирает Триш к стенке. Она выглядит немного испуганной.

— Наркотики — отличительная черта модной индустрии! Именно здесь настоящий разгул для фантазии. — Он явно сел на своего конька. — Честное слово, говорить о моде всерьез невозможно, ибо тут просто не о чем говорить! Нельзя сказать: «В этом сезоне я сделал замечательную юбку!» Все дело в том, что я одеваю какую-то стерву, потому что она — знаменитость и может поддержать мой брэнд. Если она появится на публике в моем платье, значит, я получу некое признание, и потому мне приходится всячески ее ублажать. Я должен быть любезен с журналистами и лизать им задницу. Я должен быть любезен с клиентом, чтобы моя фирма не погибла. Все это так опустошает душу. — Александр останавливается, чтобы набрать воздуху. — Друзей у тебя в этом мире нет. Индустрия моды не признает товарищества. Никто не пытается завязать настоящие отношения. Люди — паразиты. Они болтают о всякой ерунде. Вот почему большинство из нас всегда под кайфом — это просто бегство от действительности. Иначе нельзя противостоять реальности. Приходится как-то себя поддерживать, иначе в один прекрасный день мы просто сядем и скажем: «Мы не зарабатываем денег. Тогда какого черта, чем мы занимаемся?»

— Александр, — говорю я.

— Что? — Он бросает на меня взгляд. Глаза у него остекленевшие, лицо осунулось, скулы торчат.

— Хочешь, я отвезу тебя домой?

— Да, пожалуйста…


10

<p>10</p>

Я возвращаюсь, проведя пять дней с родителями в Эксетере, и узнаю потрясающие новости: Ванесса Тейт номинирована на «Золотой глобус» за роль Наташи в фильме «Война и мир». И она хочет, чтобы я сшила ей платье. Кэти звонит мне в студию накануне Нового года. Даже по телефону до меня как будто доносится запах виски и сигарет — у нее явно была нелегкая ночь. О номинации она узнала еще до Рождества, но Ванесса улетела на Мальдивы, и поэтому они отпраздновали это событие только сейчас. Кэти сожалеет, что у меня так мало времени, но, быть может, я и вправду заинтересуюсь? Секунду я размышляю. Чертовски большая ответственность. Могу ли я себе такое позволить? Примерно через месяц мне представлять новую коллекцию, а она еще и вполовину не готова. Но появление на публике и возможное признание — это так соблазнительно! А представьте себе, если Ванесса выиграет?

Александр сначала не может поверить. Когда я звоню, мой коллега лежит в постели и смотрит телевизор. У него похмелье. Он развлекался с каким-то барменом, которого подцепил прямо на улице, когда возвращался домой из клуба. Но предполагается, что сегодня он приедет в офис. В отличие от остальных, кто бездельничает с Рождества до Нового года, дизайнеры должны работать. Это горячая пора, на носу у нас — презентация осенних коллекций.

— Неудивительно. — Александр зевает. — Ты и в самом деле сделала ее знаменитой.

— Едва ли.

— Не смеши меня! Твое платье появилось на обложке любого, даже самого захудалого глянцевого журнала. Лиловый шифон нигде нельзя было достать. Тебе даже звонил кто-то из Mirror и спрашивал, можно ли примерить платье прямо у нас в офисе — только для того, чтобы почувствовать, каково это. Просто ужас, что у нас нет ни одного на продажу. В списке Триш на сегодняшний день по меньшей мере семьдесят желающих!

— Да уж. — Я нервно смеюсь. — Чем скорее мы запустим платье в производство, тем лучше.

— А ты не можешь предложить Ванессе что-нибудь из готового?

— На этот сезон?

— Да.

— Не знаю.

— Ну, так посмотри, что можно сделать.

Я сижу за столом и гляжу в пространство, пытаясь придумать хоть что-нибудь в духе «сексуальной и преуспевающей инженю». В поисках вдохновения я уже побывала наверху, в мастерской, чтобы посмотреть, какой там есть материал, и теперь держу в руке кусок черного шелка. Вламывается Александр.

— Эй, эй! — кричит он, еще взбегая по лестнице, и ухмыляется: — У меня потрясающая идея! Только молчи, сначала послушай!

— Хорошо, слушаю. — Я поднимаю взгляд и с улыбкой смотрю на него. Для человека, который пьянствовал до двух часов ночи, он прямо-таки пышет энергией.

— Ты должна устроить показ в Нью-Йорке. Вот! — Он делает шаг назад.

— Что «вот»?

— Вот моя потрясающая идея! — Он улыбается.

— Это не идея. Это предложение.

— Хорошо, таково мое предложение.

— Что тебя натолкнуло на эту мысль?

— Ты уже переросла Лондон! Если снова устроить презентацию здесь, то тебя еще раз втопчут в грязь. Sunday

Times напишет, что ты зануда. Style.com сообщит, что ты недоучка. Times подпустит еще что-нибудь ядовитое, и в результате мы погибнем. Брэнд будет непоправимо запятнан, и нас спустят в сортир, как и других британских дизайнеров. Надо ковать железо, пока горячо. На церемонии вручения «Золотого глобуса» на одной из номинанток будет твое платье. Оно прославится на все Соединенные Штаты. Появится в каждом журнале, в каждой газете! Это поможет тебе зацепиться в США. Нам нужны клиенты! Нужны надежные каналы поставок и хорошее обеспечение. Я Он делает паузу, как бы пытаясь прийти к окончательному решению. — Я не говорил тебе, думал, ты испугаешься, но в октябре мы почти что получили заказ от Joseph на семьдесят пять тысяч!

— Не говорил… Это было бы здорово!

— Еще бы! Я был бы вынужден его принять, и это зарубило бы нам все каналы поставок, и мы бы вылетели в трубу. Мы просто не можем брать такие крупные заказы, и это ужасно.

— Да. Печально.

— Я бы предпочел укорениться в США и на Востоке, расширить список клиентов и заключить договор с несколькими хорошими производителями тканей.

— Нам нужен менеджер, — говорю я.

— Да, нам нужен менеджер, — повторяет Александр. — Я не в силах все делать сам.

— Понимаю.

— Менеджеры могут ездить по всему миру. Могут улаживать все вопросы на Дальнем Востоке и присматривать за производством в Венгрии. Я просто не в состоянии быть везде. А тем временем мы найдем хороших производителей, сделаем так, чтобы каналы поставок работали как полагается, — и тогда можно будет покорить Нью-Йорк.

— С чего ты вдруг об этом задумался?

— Лежал я сегодня утром в постели с парнем. Упомянул твое имя. Он сказал, что имеет о тебе самое отдаленное представление. Мне показалось, что это несправедливо. — Александр улыбается. — Я напомнил ему о том платье, которое ты сделала для Ванессы Тейт, и он признался, что его сестра просто без ума от него. Но она не знает, где можно купить твои вещи.

— Ты сказал, что в Harrods?

— Конечно. — Еще одна улыбка. — Так как насчет Нью- Йорка?

— Даже не знаю, — говорю я. — Страшновато что-то…

— Не волнуйся, я этим займусь. В первую неделю февраля у тебя будет показ в павильоне. Шестого или седьмого.

— Тебе не кажется, что уже слишком поздно?

— Уверен, что куда-нибудь они смогут нас воткнуть. Если у тебя нет предпочтений насчет времени.

— Как будто я могу позволить себе быть разборчивой. И во сколько нам это обойдется?

— Примерно вдвое дороже, чем в Лондоне, и вдвое дешевле, чем в Париже, — говорит он. — Думаю, около сорока тысяч долларов за час. За освещение, подготовку подиума, техническое обеспечение, музыку и обслуживающий персонал. Неплохо.

— Не так уж дешево.

— Мы можем себе это позволить.

— Только не говори Триш, а то она потребует у нас денег.

— Занимайся делом, — советует Александр, выходя.

Идея участия в нью-йоркской (или, как ее теперь называют, «Олимпийской») Неделе моды внезапно вдохновляет меня. Когда я думаю о том, что можно уехать из Лондона, то испытываю настоящее облегчение. Помню, как ужасна была лондонская Неделя моды в сентябре. У меня осталось жуткое стойкое воспоминание о том, как на вечеринке у Джонатана Сандерса кто-то искал знакомого дизайнера — а потом мы услышали, как его буквально наизнанку выворачивает за занавеской. Для меня это был, можно сказать, олицетворенный итог всей недели. А теперь мне нужно сосредоточиться. Что-нибудь нарисовать. Пора заняться, наконец, своим детищем и заработать деньги. Ванесса Тейт будет моим пропуском в мир славы.

Поверить не могу, что она попросила меня сшить платье. Редко бывает, чтобы известная актриса обратилась к дизайнеру с такой просьбой. Обычно делается по-другому. Как только появляется потенциальный номинант, его буквально засыпают предложениями. Дизайнеры сами предлагают свои услуги. Полагаю, это все потому, что Ванесса покуда новичок в игре и под рукой у нее нет подходящего стилиста, который помогал бы ей принимать решения.

Не то чтобы стилисты были милыми, бескорыстными людьми, которые думают только о выгоде клиента. Большинство дизайнеров терпеть не могут голливудских стилистов, зарабатывающих на подобном посредничестве. Они способны отхватить до двадцати тысяч за раз, а уж взяткам и подаркам, которые они получают за то, что отдают предпочтение Chanel перед Givenchy или Dior перед Galliano, просто нет числа. Я знаю историю о двух стилистах, которым один из модельных домов подарил по BMW — только за то, что они уговорили свою подопечную надеть на церемонию вручения «Оскара» именно это платье. Актриса получает хорошенький подарок, стилист получает деньги. Они знают, как заиметь то, что хочется. Стилист никогда не платит за одежду. Если ему нужна сумочка, он просто звонит и сообщает. Пиар-агенты сбиваются с ног, чтобы угодить. Одна женщина раздобыла для актрисы какое-то невероятное бриллиантовое колье и была очень неслабо вознаграждена за прекрасную идею. Если клиент получает премию, стилист обеспечен на всю жизнь. Одна из них, например, потребовала, чтобы в качестве вознаграждения ей оплатили операцию по удалению жира. Другая — чтобы подарили ожерелье за двадцать тысяч долларов. А бесплатная реклама и распространение по всему миру фотографий победительницы — это, насколько вы понимаете, бесценно, поэтому нетрудно догадаться, как далеко может простереться благодарность модельера.

Но если вы дизайнер, это обойдется вам в целое состояние. Мне доводилось слышать, как некто сделал четыре платья для актрисы, выдвинутой на «Оскар», общей стоимостью в сто двадцать тысяч долларов. А в результате она вышла на красную дорожку в одежде, сшитой другим. Подобного каприза обычно бывает достаточно, чтобы разорить брэнд, поэтому далеко не каждый может позволить себе шить платья на «Оскар». Ты работаешь над вещью, которую женщина наденет только один раз. Она пройдется в ней по красной дорожке, потом спрячет ее, и ты ее больше не увидишь. Ты не сможешь сохранить ее у себя, и, когда три года спустя она всплывет на какой-нибудь благотворительной акции в пользу больных СПИДом, тебе останется только сидеть и восхищаться сказочной щедростью дарительницы. Кошмар.

Иногда дизайнер намеренно придерживает платье и дает обязательство не выпускать его в производство. Так бывает, когда актриса видит понравившуюся ей вещь на подиуме во время презентации. Она звонит своему стилисту, изымает платье из коллекции и хранит его до самой премьеры. Она желает быть единственной, кто его наденет. Ей не хочется, чтобы его прибрала к рукам Николь. Это ее платье, и только ее. А потом начинается безумие. Вдруг она передумает в последний день? Вдруг ее просто завалят платьями? И вообще, так ли хорош фильм? Сумеет ли она прославиться? Или время потрачено на неудачницу? Картина оказывается премьерой года. Актриса не надевает ваше платье, но, согласно договору, одно из ваших лучших творений никогда не появится в продаже. Никогда не увидит свет. Это очень опасная и тяжелая шра.

Удивительно, но есть актрисы, которые уже «заняты». Они верны своим дизайнерам, и между теми и другими складываются определенные отношения. Рене Зеллвегер всегда будет носить платья только от Carolina Herrera, а Кейт Уинслет — от Ben de Lisi. Лиз Херли никогда не изменит Versace. Но в большинстве случаев звезды так же корыстны, как и их стилисты, и потому меняют дизайнеров как перчатки. Иногда актрисе вообще нет нужды видеться со стилистом. Например, Лорен Скотт — подружка Мика Джаггера — месяцами не встречается с Николь Кидман. В этом просто нет необходимости. В ее студии стоит манекен, сделанный точь-в-точь по меркам Николь, и она может изощряться над ним, не выходя за дверь.

Главное в этом бизнесе — имидж. Полагаю, все хотят себя обезопасить. Главное, не сделать такого, как Лара Флинн Бойл, которая появилась на церемонии вручения «Оскара» в балетной пачке. Это было такое же гибельное решение, как белое платье лебедя для Бьорк или мужской кремовый пиджак и маленькая шляпка для Селин Дион. Стилисту достаточно промахнуться только раз — и больше он, скорее всего не получит работы, актрисе будет проблематично найти себе платье в следующем году, а ее фотографии разойдутся по всему миру и станут всеобщим посмешищем.

Мне нельзя ошибаться. У меня один шанс, и я ощущаю всю меру своей ответственности. Снова звонит Кэти и говорит, что вечерком они с Ванессой ко мне заглянут. Я не в силах им отказать. Не могу признаться, что у меня нет никаких идей. И потому я запираю дверь, выключаю радио и кладу голову на руки. Ничто не сравнится с тем страхом, который ты испытываешь, когда думаешь о том, что выдохлась.

Они приезжают в три. Я могу показать им шесть набросков. Пять из них — оригинальный дизайн, один — та самая модель, серебристо-белое платье в стиле Мэрилин Монро, которое я выпускала на подиум в сентябре. Теперь уже я не сделаю такой ошибки, как в прошлый раз, когда Ванесса вышла на красную дорожку в платье, которого у нас не было в наличии. Этот случай заставил меня задуматься над тем, сколько будет желающих приобрести платье, которое мы уже сшили и показали. Мне кажется, что для Ванессы его можно сделать не белым, а черным, но блестки оставить серебряными. Оно свое возьмет. Думаю, что получится действительно великолепно, особенно если учесть, что у девочки хорошая фигура. И если все пройдет как надо, в магазинах уже будет белый вариант. Это беспроигрышный сценарий. По крайней мере надо ее убедить. Может быть, все получится, если я пообещаю ей, что черное платье будет эксклюзивом?

Кэти входит в кабинет, не отнимая от уха мобильника и одновременно пытаясь что-то записывать на клочке бумаги. С ее нижней губы свисает сигарета. Ванесса идет следом. Девушка изменилась с тех пор, как я видела ее в последний раз, — слегка загорела, волосы чуть отросли. И вообще она выглядит роскошно. Не знаю, в чем тут дело — в коротком строгом платье от Matrin Margiela или в босоножках от Prada, — но Ванесса кажется очень преуспевающей. Дело не просто в дороговизне того, что на тебе надето. Помню, как я сидела в ресторане рядом с Джудом Jloy, вскоре после триумфа «Талантливого мистера Рипли». Он только что вернулся из круиза и казался сделанным из золота — белокурый и загорелый. Просто удивительно, как сладок успех и как легко можно с помощью удачного платья превратить хорошенькую, привлекательную молодую актрису в звезду.

— Счастливого Рождества, — говорит Ванесса, входя. — Хорошо провели праздники?

— Кажется, это я должна у тебя спросить, — отвечаю я, целуя ее в щеку. — Ты бесподобно выглядишь.

— Спасибо. — Ванесса приподнимает плечи, мило улыбается и всячески разыгрывает скромницу.

«Совершенно ясно, что у меня один-единственный шанс», — думаю я. Пройдет два месяца, и она знать меня не захочет. Ей будет звонить Валентино и предлагать для «Оскара» один из своих шедевров. Девочка на верной дороге.

— Приятно видеть, что ты пририсовала своим платьям заднюю часть, — говорит Кэти, закрывая телефон и бросая окурок в мою кружку с недопитым кофе. — А я уже начала беспокоиться, что манекенщицы в твоих шоу ходят по подиуму с голым задом.

— Ничего подобного. — Я смеюсь. — Я успела полностью закончить несколько моделей. Коллекция будет готова через полтора месяца.

— Неплохо смотрится, — констатирует Кэти, прохаживаясь вдоль стены. — Еще более в духе сороковых, чем раньше.

— Да. — Я улыбаюсь. — Нам всем кажется, что это будет актуально.

— Хм. — Кэти подходит к вешалке, на которой собраны мои раритеты. — А что ты думаешь о винтаже? — спрашивает она Ванессу.

— Как? Просто взять и надеть что-нибудь из старого сундука?

Сердце у меня начинает биться быстрее. Чувствую, как мой шанс ускользает из рук. Если Ванесса предпочтет винтажное платье, прощай пресса, прощай слава и Нью-Йорк.

— Почему бы и нет? — настаивает Кэти. — Это бы намного упростило нам жизнь. Мы можем взять что-нибудь из этого?

— Не знаю, — говорит Ванесса и обращается ко мне: — А вы что думаете?

— Ну, я не уверена… — отвечаю я, пытаясь сохранить спокойствие и не выдавать своего отчаяния. Нет ничего хуже направленного на тебя фанатизма. Сразу возникает желание бежать куда глаза глядят.

— Единственная проблема в том… — говорит Александр, внезапно появляясь на пороге и прислушиваясь к нашему разговору. — В том, что…

Мой коллега делает паузу. Мне кажется, сейчас он скажет что-нибудь этакое. Что-нибудь придумает на ходу. На его губах играет улыбка.

— Дело в том, что трудно заставить эти вещи сидеть как следует. Уходят целые часы на примерку и подгонку, и все равно платье выглядит так, как будто ты вытащила его из бабушкиного гардероба. Для того чтобы не получилось провала, это должно быть воистину замечательное платье, скажем, из коллекции Dior. В противном случае ты будешь выглядеть так, как будто съездила на Портобелло-роуд и купила там что-то по дешевке. — Александр с таким презрением выговаривает последнее слово, как будто это что- то особенно гадкое.

— По дешевке, — повторяет Кэти, прокручивая все это в голове. — Да, ты прав. Я согласна. Такое сработало лишь один раз, когда Джулия Роберте появилась на церемонии в том черно-белом платье. От Valentino, кажется.

— Да, — подтверждаю я.

— Вы должны быть осторожны, — говорит Александр. — Надо помнить, что «винтаж» обычно означает «устаревшее» или «подержанное». Если на красную дорожку выйдет кто- то, от кого несет нафталином, — это станет притчей во языцех. Иногда даже платье не сказать чтобы старое. Находишь вещь, которую уже кто-то надевал, скажем, три года тому назад, продвигаешь ее и называешь винтажем, а потом вдруг понимаешь, что это не винтаж, а старье. Просто подержанное тряпье.

— Такое уже бывало? — спрашивает Ванесса.

— Не уверен, — отвечает он. — Но это, разумеется, всего лишь вопрос времени.

— Итак, мы решительно говорим винтажу «нет», — подвожу я итог таким бодрым тоном, словно от их решения не зависит все мое будущее.

— Мне не хочется выходить на красную дорожку в платье, которое кто-то носил, — говорит Ванесса. — Это уж слишком.

— Особенно в том случае, если другая женщина выглядела в этом платье лучше. — Александр, как всегда, выражает то, о чем мы все подумали. Его слова склоняют чашу весов.

— Получится просто ужасно, — говорит Ванесса, подходя к «стене настроения» и рассматривая вырезки из Cosmopolitan 80-х годов. — Давайте посмотрим, что у вас есть.

Следующие две недели, наверное, самые загруженные в моей жизни. Ванесса каждый день приходит в студию — сначала для того чтобы обсудить платье, потом на примерки, и еще на примерки, и снова на примерки… С помощью ненавязчивых убеждений удалось подвести Ванессу к мысли о том, как красиво будет черное платье с блестками (вариант белого в стиле Монро). Ванесса — худенькая, с тонкими руками, хрупкой талией и маленькой грудью — как раз в том возрасте, чтобы носить столь знаковое платье. И при этом она — одна из немногих знакомых мне женщин, которые действительно от этого выиграют. Я делюсь с ней своими соображениями и показываю снимки, сделанные, во время прошлого показа. Ванесса легко со мной соглашается. Мы обсуждаем цвет, снова спорим по поводу красного. Я говорю, что это возможно. Она, с другой стороны, не хочет быть единственной ярко одетой на церемонии. На настоящий момент приемлемыми для подобных мероприятий считаются белый и телесный. Немногие актрисы рискнут появиться в красном, желтом или зеленом. И поскольку, как утверждает Ванесса, она не выиграет конкурс, то незачем ей так сильно выделяться из толпы. Поэтому она, заодно со мной, решает пойти по безопасному пути и отдает предпочтение черному. Я говорю, что пусть даже дизайн не нов и платье уже поступило в продажу, но этот, черный, вариант будет создан исключительно для нее. Такая мысль ей, видимо, нравится.

Днем я занимаюсь осенней коллекцией. Наконец прибыло сто пятьдесят метров шотландки, и Дорота в мастерской ворчит и вздыхает, как рабыня. Эта уникальная женщина умудряется сочетать энергию с меланхолией, заправляет целой артелью портних, которые работают не покладая рук. Португалки, полячки и одна закройщица-японка — все они успешно общаются между собой и сплетничают, используя странную смесь из языка жестов, отдельных звуков и ухмылок. Они поддерживают себя чаем, сигаретами и сладостями, лежащими в огромной миске посреди стола; их рабочий день долог, а терпение воистину безгранично. Хоть я не горю желанием проводить с ними много времени, мне порой интересно послушать их бесконечные дискуссии о всяких суевериях.

Для профессии, в которой преобладают женщины, все происходящее вокруг неизбежно начинает наполняться неким тайным смыслом. Если швея роняет ножницы — значит, кто-нибудь умрет. Булавки рассыпались по столу — к ссоре. Уколоть указательный палец на правой руке — в тебя кто-то влюблен, средний — тебе подарят цветы, указательный на левой руке — ревность. Портниха, которая вошьет свой волос в свадебное платье, выйдет замуж или влюбится. И так далее.

Я возложила на Дороту всю ответственность за платье для Ванессы, и к концу первой недели она его скроила. На первый взгляд ничего особенного — на вешалке оно смахивает на привидение. Ванесса явно сомневается. На примерке стоит кукла куклой, пока я подкалываю ткань. Вдобавок я дважды тыкаю ее булавкой. Она вздыхает и недовольно покачивается на каблуках. Я бормочу что-то о том, как хорошо все будет. Что кройка всегда смотрится неряшливо. Что все в порядке. Но видимо, это ее не убеждает.

Должно быть, на обратном пути она звонит Кэти, потому что через двадцать минут после примерки та перезванивает мне.

— Все в норме? — сипло спрашивает она.

— Да, — говорю я.

— Я разговариваю по громкой связи, здесь со мной Крис. Это агент Ванессы, — предупреждает Кэти. — Мы едем на церемонию вручения премии лучшему ресторану, хотим встретиться с Гордоном Рэмси.

— Здорово.

— Как там платье?

— Все хорошо. Она будет выглядеть в нем потрясающе.

— Конечно, — без особой уверенности отвечает Кэти. — Но если оно не будет вовремя готово, обязательно скажи мне. У меня уйма сообщений. Звонили от Валентино, он будет просто счастлив сделать платье для Ванессы. Так что, ты понимаешь…

— Это, правда? — до меня доносится голос Криса.

На секунду повисает тишина.

— Было бы здорово, — говорю я. — Эй, вы еще на связи?

— И потому, если ты не успеешь, — продолжает Кэти, — я всегда могу…

— Ты хочешь, чтобы этим занялся Валентино? — спрашиваю я.

— Нет.

— Уверена?

Слышу шепот Криса:

— Он профи!

— Я знаю, — отвечает Кэти, не понижая голоса. — Но мы хотим что-нибудь необычное и свежее, потому что сама Ванесса необычная и свежая. Ведь твое платье именно такое?! — кричит она мне.

— Да, — отзываюсь я.

— Отлично. И оно будет готово вовремя?

— Не волнуйся.

— Я тебе верю!

— Верь мне.

— Славно. — В трубке раздается треск. Я слышу, как она говорит: «Больше я ничего не могу сделать» — и вдруг понимаю, что Кэти думает, будто выключила телефон.

— Кажется, мы слегка влипли. Мы могли бы договориться с Валентино, но это значит, что нам пришлось бы лететь в Милан, а на это у нас нет времени. Ванесса попала в паршивое положение. Если эта… не справится, я устрою ей веселенькую жизнь. Я ее уничтожу! Как пить дать.

— Как? — спрашивает Крис.

— Это несложно.

Я отключаюсь. Не хочу ничего знать! Мало приятного слушать, как обсуждают твой грядущий провал. Я закуриваю, допиваю свой остывший кофе и возвращаюсь к работе.

Спустя десять минут в кабинет входит Александр. Мой партнер ухмыляется и, видимо, невероятно собой доволен. Он останавливается посреди комнаты и сообщает, что ему удалось выбить для нас местечко в предстоящем нью-йоркском шоу. Не знаю, как он это сделал за такой короткий срок и кому из организаторов нью-йоркской Недели моды лизал задницу. Очевидно, в самый последний момент кто- то вылетел из списка. Какой-то бедолага-дизайнер пошел ко дну. Иначе как еще можно объяснить тот факт, что нас поставили на десять часов утра в среду?

— Это неплохо, — говорит он. — Американцы столько не пьют. У них не принято появляться на показе со спиртным.

— Потрясающие новости, — отвечаю я. — Ты просто гений.

— Знаю. Мы будем в «Брайант-парке».

— Еще столько нужно сделать, — говорю я и чувствую, как от страха к горлу подступает комок.

— Ты в порядке?

— Если честно, у меня трясутся поджилки. Коллекция вообще не готова! Я корплю над этим проклятым платьем. А нужно еще подготовиться к показу. Найти парикмахера и стилиста. В Нью-Йорке у нас нет никаких связей! Надо пригласить потенциальных покупателей. Правильную прессу. Обеспечить первый ряд. Позвать Анну Винтур.

При одном упоминании этого имени мы вдруг оба замираем и смотрим друг на друга. Я глупо ухмыляюсь.

— Как ты думаешь, она придет?

— А что ей остается делать?

— С чего ты взял?

— Обычно она приходит ко всем дебютантам, которые приезжают в Нью-Йорк. Просто на тот случай, если новичок окажется талантлив. Анна побывала на первом показе Луэллы, Мэтью, Колана. Благодаря ней возникла Алиса Темперли.

— Серьезно?

— Более чем. Вот о чем тебе еще надо подумать.

Мы снова глядим друг на друга.

— Что уже сделано? — спрашиваю я.

— Ничего, — отвечает Александр с улыбкой.

— Черт…


11

<p>11</p>

Она выиграла! Просто не верится — ни мне, ни Ванессе. Александр был в таком восторге, что закатил двухдневную пьянку, чтобы отпраздновать победу. Кэти позвонила мне среди ночи, чтобы рассказать подробности. Я решила не ложиться и посмотреть церемонию, но не смогла найти нужный канал и вдобавок так намучилась, переделывая «семидесятые» в «сороковые», что просто не нашла в себе силы бодрствовать.

На следующий день Ванесса и ее платье были повсюду. Она красовалась на первой странице любой газеты, с Золотым глобусом в руках, мило улыбалась и выглядела смущенной и безмятежной одновременно. Журналы мод немедленно обратили внимание на платье. Ванесса была «элегантна». Оно подчеркивало ее «юные формы». Оно было «оригинальным и свежим». Выгодно освещало все ее достоинства. «Отличное платье для молоденькой актрисы». Я просто не верила своим глазам. «Платье победительницы» фигурировало во всех подборках новостей. Ванессу поставили в один ряд с Гвинет Пэлтроу в платье от Balenciaga, Скарлетт Йоханссон и Кайрой Найтли в платьях от Valentino… Интересным, оказалось, также посмотреть на платья-аутсайдеры. Дрю Бэрримор выглядела несколько тяжеловесно в закрытом платье от Gucci — не самый удачный выбор для девушки с большой грудью. Риз Уизерспун, как и предсказал Александр, появилась в кукольном платьице от Chanel в духе пятидесятых, которое, как выяснилось, три года назад на ту же самую церемонию надевала Кирстен Данст. Таким образом, оно оказалось не таким уж винтажем. Мнения разошлись лишь по поводу, кто из них двоих смотрелся в нем лучше.

Триш едва справляется. Никогда еще наша работа не завершалась таким потрясающим результатом. Она почувствовала, что мы пошли в гору: телефон трезвонит не умолкая, и все, кто хоть что-нибудь собой представляет в нашем бизнесе, просит платье. В течение четырех дней, последовавших за победой Ванессы, белый вариант платья появился в телепередачах Richard and Judy, Morning, LK Today. Стилист Лоррейн Келли подсказала телезрителям, каким образом они могут освежить свой гардероб в домашних условиях, и те принялись прочесывать город в поисках чего- то похожего.

Все происходящее кажется мне просто невероятным. Теперь я отдаленно представляю, как чувствовал себя Ролан Мюре после создания своего «галактического» платья. Платье, которое и само по себе было потрясающим, теперь стало Платьем с большой буквы. Я сожалею лишь о том, что нельзя выпускать черный вариант наряду с белым, но сейчас уже ничего нельзя с этим поделать. Александр, наоборот, сильно разочарован. Он зовет Триш в мой кабинет.

— Итак, — говорит он, сидя на краю стола и глядя на нее. Потом оборачивается ко мне. — Я полагаю, что нам следует поговорить о контроле.

— Хорошо, но так ли это необходимо сейчас? — спрашиваю я. — У меня уйма дел.

— Именно сейчас, — сурово отвечает Александр. — Вчера я едва успел перехватить платье, отправляющееся к Кейт Торнтон из «Икс-фактора».

— Кто это допустил? — спрашиваю я и мгновенно сосредотачиваюсь.

— Э… я… — мямлит Триш.

— Ты?

— Мне нравится ее передача. — Она слабо улыбается.

— Да, но это платье не для Кейт Торнтон!

— А в чем дело? — недоумевает Триш.

— Не всякая реклама хороша. Платье можно запросто загубить, если отдать его не тому человеку, — объясняет Александр.

Он, конечно, прав. В наши дни в мире моды все происходит с невероятной скоростью. Раньше уходило примерно полгода на то, чтобы знаковое платье перестало быть достоянием исключительно элитного рынка и стало доступным для знаменитостей второго ряда, но сейчас это — дело нескольких дней. Подтверждение тому — сапоги выше колена от Stella McCartney. В понедельник их надела Мадонна, а в пятницу — Виктория Бэкхем. Таким образом, сапоги отправились в небытие в течение недели. Фирмы наподобие Balenciaga постоянно выпускают новые варианты одной и той же сумочки, и причина отчасти в том, что предыдущие были скомпрометированы «неправильными» людьми. Можете себе представить, как Ролан кусал себе локти, когда увидел свое платье на Кэрол Уордерман из «Обратного отсчета». За три месяца оно спустилось от Скарлетт Йоханссон, через Кэмерон Диас и Рэйчел Уайз, к Кэрол. В результате Скарлетт теперь обходит платье Galaxy за милю. В конце концов, такова, наверное, цена успеха.

Еще одна причина гибели хита — это то, что все крупные магазины страны начинают выпускать копии. Причем сразу же, как, только манекенщица в этом платье покажется на подиуме. Здесь они безжалостны; а поскольку, например, Top Shop устраивает презентацию десять раз в год (а не как мы — две), то у них больше шансов. Я уже сбилась со счета, сколько раз мои топы и юбки всплывали у Karen Millen, Miss Selfridges или H & M, прежде чем я успевала запустить их в производство и отослать в Harrods. И с этим ничего не поделаешь. Некоторые дизайнеры пытались подавать в суд — или по крайней мере собирались. Но бесполезно. И потом, не то чтобы вещь была доступна каждому. Женщина, которая тратит двадцать долларов на ту или иную тряпку в магазине на Оксфорд-стрит, получает не то же самое, что женщина, которая выбрасывает восемьсот на Слоун-стрит. Ткань и отделка хуже, нет ощущения роскоши. Можно сказать, своего рода лести. В прошлом году все главные магазины были набиты товарами «под Хлою», и, должна сказать, самой Хлое это нимало не повредило. Хотя, с другой стороны, летом я сделала треугольный топ, который принялись копировать так активно, что впору было спятить. Я шла по улице и чуть ли не на каждой грудастой девчонке видела нечто похожее — под жакетом или кардиганом, в сочетании с джинсами. Вдобавок первыми, кто попался мне на глаза на МузТВ, были какие-то безголосые девицы в моих топиках. После этого я чуть было не бросила модный бизнес навсегда.

— Итак, — объявляет Александр, потирая ладони, как будто он собирается читать лекцию. — Давайте примем такое правило: «Никаких компрометирующих знакомств».

— Компрометирующих знакомств, — бормочет Триш, делая пометку в маленьком блокноте.

— Кто входит в эту категорию? — спрашиваю я.

— Все, кто ведет реалити-шоу, участвует в проектах наподобие «Острова любви» или спит с футболистом, — говорит Александр.

— Значит, никакой Колин Руни, или как там ее?

— Разумеется. Скажем ей «нет», — отвечает Александр. — Она способна зарубить что угодно. Знаете, один мой приятель как-то был ее стилистом и говорил, будто парочка пиар-агентов отказалась ссужать ей одежду под тем предлогом, что им вернут весь товар.

— Правда? — изумляется Триш. — Хотя неудивительно. Она — типичная «жена футболиста». Носит весьма пикантные платья — и это с ее ужасным желтым загаром и накладными ногтями. Кто ей сказал, что это красиво?

— Понятия не имею, черт возьми! К слову о желтом цвете, — переключается Александр, — вы же знаете Кении Лоу, стилиста «красотки Бэкхем»?

— У нее есть стилист? — спрашиваю я.

— Есть. — Александр вздергивает нос. — И, судя по всему, ему не удалось договориться с Маккуином.

— Я не удивлена. Маккуин очень разборчив в том, что касается его платьев.

Ли Маккуин — один из самых больших приверед, если речь идет об одалживании. Фотографий с его показов нет ни в одном журнале, где, как ему кажется, недолюбливают геев. Он не отдаст свои вещи никому, кто не подходит под его завышенные критерии. Хотя Мими много раз говорила мне, как стилисты умудряются обходить эти преграды. Какое-то время назад она работала с Шарлоттой Черч и, столкнувшись с небольшими трудностями при выборе одежды, позвонила в Selfridges. Лучший способ миновать посредников — это обратиться прямо в магазин. Harrods, Harvey Nichols и Selfridges просто счастливы тебе помочь, и в то же время дизайнеры никак не могут этому воспрепятствовать. Мими подобрала для Шарлотты два жакета (что любопытно, Черч носит меньший размер, чем, кажется на первый взгляд), та появилась на страницах Grazia или Glamour (что бы там ни было), и жакеты были распроданы в течение недели. Большинство дизайнеров всю жизнь мечтают одевать Николь или Уму — но стоит поработать на какую-нибудь пышную и симпатичную девушку вроде Шарлотты, как товары начинают просто сметать с прилавков.

Могущество кинозвезд становится очень полезным, когда ты пытаешься сбыть какую-нибудь сомнительную вещь. Точно так же как «неправильная» звезда может поставить крест на хорошем платье, так и «правильная» знаменитость, появившись на публике в заведомом барахле, заставит покупателей ринуться в магазины. В результате пиар-агенты всегда предлагают стилистам взятки, чтобы те помогли им спихнуть какой-нибудь неходовой товар. Предположим, в магазине висит шестьдесят юбок, которые никто не берет. Стилист надевает эту юбку на нужного человека, освежает ее красивым поясом, и все довольны. Магазин получает деньги, а стилист — прочие блага жизни: право первым порыться в новом товаре, приглашение на распродажу, стильную зимнюю куртку. К сожалению, все, что с этого имеет знаменитость, — фотография в журнале.

— Значит, договорились, — продолжает Александр. — В разряд сомнительных знакомых входят те, кто участвовал в «Большом брате» или «Икс-факторе».

— Даже победители? — уточняет Триш.

— Особенно они, — подчеркивает Александр. — А также те, кто зарабатывает деньги, выставляя напоказ сиськи; те, кто появляется на страницах мужских журналов и расставляет ноги на всеобщее обозрение; те, кто раньше вел детские телепередачи, а теперь расхаживает по подиуму в бикини, — вроде Джоди Марш, Джордан и Ферн Котгон…

— Разве она вела не утренний канал? — спрашиваю я.

— Нет, это Ферн Бритгон.

— Так их две? — говорю я. — А в чем разница?

— В весовой категории, — парирует мой партнер.

— Что отвечать, если кто-нибудь из них позвонит? — спрашивает Триш.

— Ну… — Александр тянется через стол и берет карандаш.

— Можно просто сказать «нет», — намекаю я.

— Вот этого делать нельзя, — говорит Александр. — Однажды они могут нам понадобиться. Если исправятся.

— Разве такое бывает? Когда-нибудь было?

— А Кайли? — напоминает он. — С помощью Майкла Хатченса она из девчонки в кудряшках превратилась в настоящую принцессу.

— Ты прав, — соглашаюсь я.

— И еще одна актриса из «Соседей». Натали Имбрулья. За два года превратилась из подружки Майка в звезду.

— Да.

— В «Соседях» снимался даже Рассел Кроу — или, точнее, Расс Ле Рок. Так его звали, когда он зажигал на школьных дискотеках у себя в Новой Зеландии.

— Ты слишком много знаешь, — вздыхаю я. — Иногда мне даже страшно: что на самом деле творится у тебя в мозгax? Не забывай, что ты предположительно занимаешься бизнесом.

— У геев и тринадцатилетних девчонок вкусы совпадают, — улыбается Александр. — Иначе откуда бы мне знать все тексты к песням группы S Club?

— А ты знаешь?

Он кивает.

— Кошмар.

— Итак, что же мы будем им говорить? — настаивает Триш, нацеливаясь записывать.

— Что все вещи отправлены в Японию… — отвечает Александр.

Она записывает: «В Японию».

— …и что пока там и останутся, — заканчивает он.

— Ясненько. — Триш захлопывает блокнот. — А если позвонят еще раз?

— Вещи все еще в Японии. Постоянно в Японии. Насовсем в Японии. Один мой знакомый дизайнер всегда пользуется этой формулой, и она его не подводит. Большинство из тех, кто звонит, просто не способны понять, что их отшивают, но даже если и поймут, то не смогут обвинить нас в грубости. Это на тот случай, если они когда- нибудь будут нам полезны.

— Можно еще сказать: «Интересующие вас модели, к сожалению, сейчас недоступны». Так все говорят, — добавляю я.

— По-моему, слабовато. Япония мне нравится больше, — отвергает Александр мое предложение.

— Ладно, Япония так Япония.

— Япония, — сосредоточенно повторяет Триш. Я наблюдаю за тем, как она сидит, слегка высунув кончик языка, и в очередной раз думаю о том, что мне до зарезу нужен другой ассистент.

Следующие несколько дней творится сущий хаос. Триш сообщает по меньшей мере двадцати персонам нон грата, что белое платье в стиле Монро отправлено в Японию, а мы тем временем пристраиваем наряд нескольким подходящим красавицам. Джоди Кидд сочетает его с миленьким жакетом, отправляясь на ужин в «Чиприани». Кэт Дили носит это платье с аксессуарами, появившимися в журнале Elle. Джосс Стоун появляется на первой странице журнала Heat. А из Tatler спрашивают, нет ли у нас лилового или розового варианта для Джейд Джаггер.

Александр звонит в Венгрию, чтобы они поторопились. Через два дня мы, наконец получаем товар и отправляем его в магазины. Белые платья расходятся за сорок восемь часов. Трижды за утро Александру звонит дама из Pandora's Box и просит еще. Он злорадно заставляет ее каждый раз дожидаться по пятнадцать минут. Это — наказание за тот убогий заказ. Netaporter получает партию товара утром в среду и распродает к вечеру четверга. Нам звонят из Harrods и Harvey Nichols и спрашивают, нет ли черного варианта. Selfridges тоже требует еще. Matches требует еще. Все требуют еще.

Через две недели после того, как вы разослали товар по магазинам, можно с уверенностью определить, пойдет ваша коллекция или нет. Сорок процентов хорошей коллекции (не учитывая То Самое Платье) распродается в первый месяц. Богатый клиент всегда хорошо осведомлен о том, что происходит, и потому с нетерпением ждет ее прибытия. Он следит за ее успехом через Интернет и журналы и в точности знает, когда именно она поступит в продажу. Пока большинство из нас всю первую половину января пребывают в полусонном состоянии и подумывают о походе в спортзал, чтобы сбросить накопленные на праздниках килограммы, элитный покупатель обдумывает свой весенне-летний гардероб. Есть определенное число женщин, которые очень счастливы, когда им удается приобрести шубку в июле — августе, и которые планируют покупку купальников и пляжных платьиц, когда на улице минус три.

Некоторые из них — вроде главы Jimmy Choo Тамары Меллон и по дизайнера сумок Ани Хиндмарш — известны как «ведущие покупатели». Они знают, что именно является гвоздем коллекции, и переходят от дизайнера к дизайнеру, снимая сливки. Они приобретают лучшее трикотажное платье от Missoni, великолепные стильные брюки от Balanciaga, чудесный жакет от McQueen. Таким образом, у них оказывается подборка высококлассных фасонов, каждый из которых — настоящий хит сезона. Другие — вроде Джемаймы Хан — хранят верность определенным модельерам и скупают все лучшее, что представлено в их коллекциях. Русские, наоборот, сметают все. Они просто приходят и забирают большую часть коллекции, чтобы надеть один раз. Я уже сбилась со счету, сколько раз какая-нибудь Ирина, Люба или Валентина, придя на закрытый просмотр, выкладывала пять тысяч фунтов за понравившуюся вещь.

Не так уж много клиентов, которым я даю право на закрытый просмотр. Но есть примерно пять покупательниц из России, которым всегда дозволяется взглянуть на коллекцию, прежде чем она появится на подиуме, — или же сразу после показа. Они оставляют заказ и получают то, что хотят, еще до того, как товар отправится в магазины. Это большая морока, потому что то и дело приходится неестественно улыбаться и натянуто хохотать над их неуклюжими шутками, но обычно оно того стоит. Поскольку у меня нет своего магазина, это максимум того, что я могу получить от продажи, — ведь в магазине возьмут комиссионные. По иронии судьбы, женщины, у которых денег больше, чем они могут потратить, частенько приобретают вещи со скидкой.

Я продаю свои платья в розницу примерно за восемьдесят процентов магазинной цены. Конечно, несправедливо, что люди, которые вовсе не нуждаются в скидках, получают их, в то время как другие вынуждены себя ограничивать. Но в жизни вообще мало справедливости. Богатые и знаменитые многое получают даром. Мадонне каждый месяц присылают целую коробку спортивной одежды от Adidas; к слову сказать, она — чуть ли не единственная перворазрядная знаменитость, которая действительно все это носит. Но дармовщинку эта певица действительно любит. Всем известно, как она экономит на телефонных разговорах, так что этим трудно кого-либо удивить.

Мы обслуживаем очень малое число покупательниц, которые так прекрасно осведомлены о том, что происходит в мире моды, что коллекции достаточно провисеть на вешалках месяц, чтобы утратить всю свою притягательность. Большинство дизайнеров стараются не отставать от времени. Пытаясь привлечь интерес этих непостоянных женщин, они появляются в середине сезона с какой-нибудь «предвесенней» или «предзимней» коллекцией, чтобы график продаж не снизился. Если покупатели приходят к тебе на протяжении всего года, а не только в январе (когда на рынке возникают весенне-летние коллекции) и в июле (когда появляются зимние), то твои финансовые дела могут здорово поправиться.

Мы с Александром часто обсуждаем плюсы работы на опережение — то есть создания «предвесенних» и «предзимних» коллекций, — но тогда неизбежно столкновение с множеством новых проблем, не говоря уже о полном творческом истощении, которое наступит, если придется делать на две коллекции в год больше. Некоторым дизайнерам, тем, у кого есть собственный брэнд, вроде Карла Лагерфельда, Гальяно и Уильямсона, приходится выпускать по восемь коллекций в год. Я знаю, что мне это не по силам. Неудивительно, что индустрия моды выглядит так, как будто запас идей совершенно истощился. Отдельные фасоны кажутся до крайности унылыми и неоригинальными. Если ты изо всех сил стараешься не отстать от покупателя, чьи аппетиты поистине непомерны, то рано или поздно задаешься вопросом: когда всему этому наступит конец?

Иногда говорят, что показы мод вскоре станут ненужными. Предосенние и предвесенние коллекции обычно демонстрируются в магазинах, а не на подиуме, хотя в прошлом году кое-кто из американцев нарушил эту традицию и устроил полноценный показ. Но обычно так никто не делает, и целесообразность проведения презентаций сразу же оказывается под вопросом. Во-первых, твои костюмы тут же копируют и они оказываются в магазинах прежде, чем ты успеешь договориться со своими портными в Венгрии. Во-вторых, Интернет, style.com и еженедельные модные журналы выносят на основании показа свой приговор и помещают фотографии до того, как это сделают Vogue или Harper's, так что коллекция успевает устареть, не дойдя еще до прилавков. Ежемесячные журналы просто не могут соперничать с еженедельными и уж тем более с Интернетом. Какой смысл обсуждать презентацию, которую все уже видели и о которой шла речь три месяца назад? Конечно, в ежемесячном журнале обзор будет сделан лучше и профессиональнее, но, если честно, кого это волнует? И, в-третьих, зачем утруждаться и выставлять платье на подиум, когда на самом деле все, что нужно, — это нарядить в него какую-нибудь знаменитость, которая пройдет в нем по красной дорожке? Придумай что-нибудь пикантное, сделай так, чтобы твое творение сфотографировали, и получи за это деньги. Не надо больше думать над образом, выяснять, что думают остальные, ездить за границу и предлагать новые идеи. Все просто. Может быть, Николь это наденет? Может быть, Пэрис Хилтон появится в моем платье на открытии магазина? Кого волнует, что думает style.com? Никто не станет дожидаться, пока Vogue скажет свое слово. Закончится тем, что мы будем делать по платью в неделю, тут же наряжать в него какую-нибудь знаменитость и отправлять товар на прилавок. Как это печально.

Я усаживаюсь за стол, пытаясь придумать какой-нибудь новый фасон юбки и одновременно размышляя о грядущем конце модного бизнеса. Входит Триш.

— Доброе утро, — говорит она. — Там внизу одна актриса. Она хочет одолжить у нас какое-нибудь платье для церемонии открытия нового театра.

— Театра? — переспрашиваю я.

— Нуда. — Триш морщит носик и пережевывает жвачку. — Кто в наше время ходит в театр? Разве что гомики да совсем уж обыкновенные люди.

— И моя мама, — добавляю я.

— В общем, это ее первый большой выход или что-то в этом роде.

— Ага.

— Ее прислала Кэти.

Кэти в последнее время стала частенько это практиковать. С тех пор как Ванесса выиграла и белое платье пошло в производство, она думает, что я ей обязана, и продолжает посылать ко мне клиентов вне зависимости от того, насколько они знамениты. Театральные актрисы, боюсь, попадают в категорию «второразрядных». Они могут как угодно блистать на сцене и покорять сердца зрителей по всему миру, но их фото не помещают на обложку журнала или в раздел «Стиль года». Их платье может получить только плохой отзыв — или вообще никакого. За неделю это уже третья актриса от Кэти! Нет, я ничего не имею против того, чтобы одевать женщин, если забыть о том, что очень часто у них неидеальная фигура. Некоторые из клиенток Кэти, честно говоря, чересчур толсты для стильной одежды. Вот тогда и начинаются мои мытарства. Если у женщины более или менее подходящий размер и она может натянуть на себя платье, то все в порядке, если же нет — это бьет меня по карману. Кэти думает, что можно просто взять вещь со склада и одолжить ее кому-то на вечерок, но я не могу так поступить. Если платье будет ношеным, его невозможно будет продать. Никто не захочет покупать что-то бывшее в употреблении. Даже если мне обещают, что платье вернется в первозданном виде, оно все равно потом пахнет духами и сигаретами, и ничего нельзя с этим поделать.

— Какой у нее размер? — спрашиваю я.

— Не знаю, — говорит Триш. — Возможно, десятый.

— А точнее?

— Ну… — задумывается она. — На ней пальто…

Актриса поднимается ко мне. Она просто очаровательна. Ей за тридцать, она блистала в какой-то пьесе Тома Стоппарда. Совершенно ясно, что передо мной — женщина в полном расцвете. К несчастью, никто никогда о ней не слышал — и у нее явно не десятый размер, как предположила Триш. Кэти поставила меня в очень неловкое положение. После короткой беседы мы идем наверх, в заднюю комнату, где актриса роется в платьях. Они ей определенно не подойдут, и нам обеим это понятно. Она говорит, что очень любит наряжаться и что ей безумно понравилось платье Ванессы Тейт. Я стою, улыбаюсь и жду, пока она попросит предложить ей что- нибудь со склада. Она от смущения ни о чем не просит, и я из сочувствия предлагаю ей взять черное платье свободного покроя, которое было на мне во время лондонской церемонии вручения наград.

— Оно, конечно, не самое новое, — говорю я, наказав Триш поискать его где-то среди старых образцов в кабинете Александра. — Прошлого сезона.

— Ничего страшного, — отвечает актриса, и от смущения у нее розовеют щеки.

Мне действительно становится жаль ее. Нет ничего печальнее, чем стоять перед кучей одежды, которая заведомо тебе мала. Кошмар для любой женщины, когда она, вспотевшая, красная, вся на нервах, пытается втиснуться в какое-нибудь узкое платье.

Попыхтев минут пять в примерочной, несчастная выходит оттуда в черном платье с перехлестом, которое, в общем, сидит на ней неплохо.

— Ты там? — спрашивает снизу Александр.

— Да.

— Не поверишь, сколько статей посвящено тебе! Платье Ванессы — во всех журналах! Заголовок — «Вы должны это иметь». Привет, — говорит он, входя. — Боже мой, кого я вижу! Сама Мишель Адаме.

Актриса улыбается ему.

— Обожаю вашу игру! — Александр поворачивается ко мне. — Между прочим, Мишель дважды получала премию Оливье. И театральную премию Evening Standard. Вы заняты в новой пьесе Тома Стоппарда?

— Да.

— Это самое потрясающее театральное событие на сегодня, — говорит он.

— Неужели? — спрашиваю я.

— Именно так. И вы решили одеться у нас?

— Да, вот…

— Здорово! Правильный выбор! — Александр подмигивает мне. — Ведь открытие сегодня? Завтра вы появитесь во всех газетах. Там будет целая плеяда звезд! Вы, Джуд Лоу и кто-нибудь из сериала «Друзья».

— Верно, — отвечает она.

— Это замечательно! — витийствует Александр. — Тем более что наша коллекция только что вернулась из Японии.


12

<p>12</p>

Александр невероятно собой доволен. Он не только предвидел то, что открытие театра с участием Мишель Адаме и половины актеров из «Друзей» получит хорошее освещение в газетах; как ему кажется, в том, что нам посвящено огромное количество передовиц, есть и его лепта.

— Честно говоря, — без конца повторяет он, — такое трудно было бы получить даже за деньги!

Это, конечно, не совсем, правда. Один из самых больших секретов в мире глянцевых журналов — то, что размещение рекламы фактически гарантирует рекламодателю редакционную статью. Одна из многих задач редактора — удостовериться, что всем рекламодателям уделено достаточно места в передовице. Если нет, они будут не только звонить и возмущаться, но и грозить, что отменят рекламную акцию. А ее стоимость — полмиллиона фунтов. Моя подруга — редактор женского журнала. Как-то она жаловалась мне, что некий крупный дизайнер был недоволен тем, что его модели давно не появлялись на страницах журнала. Звонил несколько раз. А ей не пришло в голову в достаточной мере оценить всю значимость его претензий… пока она не пообщалась со своим непосредственным начальством.

Некоторые дизайнеры берут на службу целые компании, я не единственная задача — подсчитывать количество строк и размещенных в журналах фотографий. Соответственно возрастает давление на редакторов. Таким образом, если редактор журнала мод собирается делать съемку, он изымает с вешалок все нежелательные образцы и меняет белую блузку от Viktor & Rolf на Versace или Armani. Брюки, присланные от Vivienne Westwood, поменяют на брюки от рекламодателя. Это будет вещь, на которую никто не обратит особого внимания; в конце концов, черные брюки есть всего лишь черные брюки, особенно на фотографии. Некоторые журналы упоминают даже духи, которые были на модели во время фотосессии, чтобы только порадовать тех, кто им платит. И потому, когда в следующий раз вы увидите в журнале платья от Dries Van Noten и духи от Chanel, истинная причина их появления будет вам понятна. Американский Vogue всегда помещает рекламодателей на обложку, и многие журналы поступают точно так же. Независимые дизайнеры изо всех сил стараются выстоять в битве, где финансовое могущество оказывается важнее, чем талант.

Поэтому легко можно понять, как это неприятно — читать Evening Standard и узнавать, что Тед, черт его дери, Николе собирается войти в состав модного дома Gucci. Одной мысли о том, что его никудышные платья появятся на обложке Vogue и из них будут выпирать телеса реабилитированной Кейт Мосс, уже достаточно, чтобы задуматься: а стоит ли вообще продолжать работу?

— Ты это видел? — спрашиваю я у Александра, когда он входит в кабинет.

— Да, — говорит он и, видимо, не особенно впечатлен. — Всего ему наилучшего.

— Всего наилучшего? Я думала, мы можем пожелать ему разве что неизлечимого лишая.

— Ну да, а также врожденного сифилиса его первенцу. — Александр пожимает плечами. — Зато у Теда в перспективе нет никакого потенциального контракта с парфюмерами.

— Что? — Я отодвигаю газету.

— Да, — ухмыляется он.

— Получилось?

— Может получиться. Реклама пошла нам на пользу.

Последние полгода Александр общался с фирмами, выпускающими духи, но никто не ожидал, что ему повезет хоть с кем-нибудь. Он списывался с американскими компаниями, сообщая им о наших успехах и предлагая услуги, и, очевидно, ему пришел ответ. Просто здорово, потому что это могло бы стать началом всему и сделать нас мировым брэндом. Оборот парфюмерного рынка — миллиарды долларов в год.

Несмотря на то что в этом бизнесе заправляют пять или шесть компаний, включая Estee Lauder, L'Oreal и Juniper, Александр сосредоточил свои усилия на Coty. Их ежегодный доход составляет примерно два миллиарда долларов, и семьдесят два процента от данной суммы приносят духи и туалетные принадлежности. Под эгидой Coty свою продукцию выпускают Марк Джакобс, Жиль Сандер, Келвин Клайн, Вера Вонг, Дженнифер Лопез и Сара Джессика Паркер.

С точки зрения мирового рынка парфюмерия — самое ценное из того, что приобретает модный дом. Если рассчитать по процентам все предметы роскоши, то десять процентов — это готовое платье, двадцать пять — аксессуары и целых двадцать восемь — парфюмерия и косметика. Распорядитесь ими правильно — и получите шанс разбогатеть; ошибетесь — потеряете все. Это область высокого риска, потому что каждый год терпят поражение семь из восьми новых брэндов. Создание духов — настоящая алхимия, и формулы не знает никто. В парфюмерной индустрии почти всю работу делает имя в отличие от индустрии моды.

Отсюда и проистекает целая плеяда освященных знаменитостями марок, таких, как Fantasy от Бритни, Lovely от Сары Джессики Паркер, Shania от Шании Твейн и Cumming от Алана Камминга; они неизменно украшают полки магазинов.

Кроме имени, очень важно то, кто владелец лицензии. Чем богаче ваш партнер, тем больше денег тратит он на рекламу и тем привилегированнее ваше положение с точки зрения владельца магазина. Пройдитесь по первому этажу в Selfridges, Harrods или Harvey Nichols и увидите, что там безраздельно царствуют Ralph Lauren и Chanel, с которыми ничего не может случиться. Их продукция расставлена так, чтобы покупатель сразу ее заметил. А если ваш партнер еще более всемогущ — вроде Coty, — то вы целиком получите лучшие полки. Поскольку же товар обычно поставляется «комплектами», то хозяева магазинов, чтобы заполучить всемирно известную марку, вынуждены заодно приобретать продукцию малоизвестных или сомнительных брэндов; это — часть сделки. Финансовые воротилы, таким образом, поддерживают аутсайдеров и не позволяют магазинам пустовать.

— Что они сказали? — спрашиваю я. — Нам перезвонили от Coty? Кажется, скоро мы будем купаться в деньгах?

Александр сообщает, что нам позвонили из куда более скромной и менее известной компании под названием West и, возможно, захотят с нами встретиться. Он говорит, что, скорее всего нам предложат гонорар от восьми до десяти процентов за использование нашего имени и что это очень мало, особенно если учесть, что на кону — наши головы.

— Ну, на самом деле это не совсем так, — говорит он, усаживаясь в кресло и намереваясь все объяснить. — Они берут на себя весь риск, производят духи, упаковывают товар, продающего магазинам, рекламируют, и все такое. Все, что от тебя требуется, — это прийти, оценить несколько новых ароматов, выбрать, что именно тебе нравится, и, так сказать, присутствовать при запуске.

— В твоем изложении это уже, похоже, на сделку, — говорю я.

Нам предстоит первая серьезная вылазка в парфюмерную индустрию. В прошлом году мы робко пытались договориться с какой-нибудь фирмой, изготовляющей туалетные принадлежности. Ну, те, что ты обычно покупаешь, когда у тебя окончательно иссякнут идеи по поводу того, что подарить подруге на день рождения. Но нас нигде не приняли. Говорили, что слишком маленькая компания. Что брэнд недостаточно раскручен. Думаю, тогда они были правы. Но прошел целый год, и многое изменилось. Спасибо платью Ванессы Тейт.

В компании West нам ничего не обещают; они подумывают о том, чтобы чуть шире внедриться на британский рынок, и теперь выбирают себе партнера среди огромного количества молодых брэндов, надеясь заключить контракт и в будущем достичь процветания.

Я понимаю, что мы хватаемся за соломинку, что теоретически мы к такому не готовы, что у нас еще нет ни имени, ни славы, чтобы заключать подобную сделку. Но это серьезные люди с большими деньгами, и поэтому если они готовы с нами встретиться и если у нас есть хоть малейший шанс, то я, видимо, брошу все и побегу в аэропорт.

Через два дня я сижу в салоне «мерседеса» с затемненными стеклами и еду на парфюмерную фабрику, находящуюся где-то в предместьях Парижа. Изящная и миниатюрная Вероника болтает, расположившись на переднем сиденье, вполоборота ко мне. У нее прямые блестящие каштановые волосы, подстриженные на уровне ушей, идеально выщипанные брови и ярко-алые губы.

— Нам очень повезло, — говорит она. — Сегодня ты увидишь Ксавье. Потрясающий нюхач! У него в роду все только этим и занимались. Его отец, кстати, создал Poison.

— Правда? — спрашиваю я. — В старшей школе я пользовалась исключительно этими духами. Брызгала ими на подушки своих парней. Мне казалось, это очень утонченно.

— Понятно, почему ты до сих пор одна, — язвит Александр. — Эти духи пахнут собачьим шампунем.

— Просто потрясающе, — продолжает Вероника, игнорируя собачий шампунь или прикидываясь непонимающей. — Ксавье — величина! Все равно как если бы его отец был одним из «битлов».

— Здорово, — бормочет Александр, глядя в окно на готовые вот-вот распуститься розовые кусты. — Не иначе как нас везут на встречу со Стеллой Маккартни.

Что он все брюзжит? Наверное, не выспался. Ему нужно спать не менее восьми часов, чтобы иметь человеческий облик. А поскольку мы сегодня вскочили ни свет, ни заря, Александр теперь весь день будет в паршивом настроении. Перспектива хронического недосыпа — одна из причин, по которой он не хочет иметь детей.

— Стелла Маккартни? — переспрашивает Вероника. — Да, у нее тоже есть своя марка.

— Я в курсе, — бубнит Александр.

— Она хорошо расходится.

— Знаю.

— У нас здесь много англичан, — продолжает она. — Одна моя знакомая работала с Вивьен Вествуд в один из ее приездов.

— Неужели? — спрашивает Александр. В его голосе звучит почти неприкрытая 1рубость.

— Правда, она милая? — вмешиваюсь я, пытаясь удержать разговор в нужном русле.

— Да! — вдохновляется Вероника. — Она хотела, чтобы аромат этих духов напоминал запах свежевымытой женской щелки.

— Щелки? — оживляется Александр. Он явно заинтересовался.

— Кажется, да, — говорит она. — Я правильно сказала? — Вероника глазами указывает себе на низ живота. — Я не очень хорошо говорю по-английски…

— Английский у тебя что надо, — скалится Александр.

— Конечно, это было нелегко, — продолжает она. — Большинство экспертов — гомосексуалисты, которые в жизни не нюхали женской щелки…

— Могу себе представить… Так ее желание исполнилось?

— Не знаю. Не нюхала. А ты?

— Доводилось, — отвечает Александр. — Но сам я гей и потому, боюсь, не мне судить.

— Ой! — Вероника отворачивается и смотрит на дорогу. — Какая жалость!

Дальше мы едем в молчании. За окном мелькают окруженные клумбами низенькие белые постройки, похожие на лаборатории. Должно быть, в июне и июле здесь красиво. И запах потрясающий.

— Уже скоро, — говорит Вероника. — Минуты через три.

Машина останавливается у невысокого белого здания, где нас встречают четверо мужчин в лабораторных халатах. Они представляются. Филипп, его ассистент Жан-Франсуа, Ален, который занимается всей коммерческой стороной дела, и Ксавье. Высокий, красивый, с темными волосами и весьма выразительным носом, выглядит он просто безупречно. Ухоженные ногти, начищенные ботинки и свежевыбритый подбородок. Александр пытается привлечь его внимание, но Ксавье смотрит сквозь него. Филипп, цветущий коротышка, явно любитель плотно пообедать, быстро ведет нас внутрь здания — в полупустую, чисто прибранную комнату, где стоит огромный круглый стол и жесткие стулья из сосны. Все рассаживаются вокруг стола, мы с Александром по недомыслию располагаемся напротив окна, и тут облака расступаются и через стекло льются потоки света.

— Итак, — говорит Филипп, потирая руки, — какие у вас предложения?

Я сижу, жмурясь от света. Александр вытаскивает порт- фолио. Там фотографии, вырезки из журналов, пачка рецензий, каталог, несколько статей, заламинированные обложки с изображением Ванессы Тейт и снимки с премьеры Мишель Адаме. Все это мы выкладываем на стол. Мужчины вместе с Вероникой склоняются над материалами: перебирают снимки, листают каталог, потом начинают негромко переговариваться по-французски. Судя по всему, должного впечатления мы не произвели. Все выглядит слишком по-любительски. Я знала, что номер не пройдет. День потерян. Почва настолько ушла из-под ног, что даже забавно. Мы с Александром тупо смотрим друг на друга.

— Очень интересно, — с акцентом говорит Филипп. — И на каких женщин рассчитаны ваши коллекции?

— Ну… — отвечаю я. — Мне кажется, это очевидно.

— Нет, — говорит он.

— Ну… На женщин, которые… э… женственные.

Он кивает.

— Сильные.

Еще кивок.

— Которые знают, к чему стремятся.

— И не боятся заявить о себе, — встревает Александр. — Женщины, которые правят. Властные. Например, у которых собственная фирма…

— Понятно, — говорит Филипп и щелкает пальцами. Жан Франсуа встает и нажимает на кнопочку. Жалюзи автоматически закрывают окно, и над головами у нас повисает проектор, появившийся из середины стола.

— Вот то, что нас интересует.

На стене появляются рисунки, за ними — цветная секторная диаграмма. Филипп начинает объяснять. Они подумывают о продвижении на молодежный рынок; их нынешняя клиентура — цветущие девушки от шестнадцати до двадцати четырех, из тех, что не прочь провести летние каникулы с друзьями где-нибудь в Греции или Испании. Мы с Александром сидим молча. Все мои иллюзии по поводу того, чтобы возглавить серьезный брэнд, медленно тают. Они понятия не имеют, кто мы. Но, в конце концов, разве они обязаны это знать? У нас маленькая, никому не известная компания — явно не то, что им нужно. Александр начинает что-то писать в блокноте. В парфюмерной индустрии нелегко победить, говорит Филипп. Их доходы снизились на семнадцать — двадцать процентов сравнительно с прошлым годом, и потому они не собираются рисковать. Им хотелось выпустить какие-нибудь духи для зрелых жен- шин, но исследования показывают, что в моду вошли цветочные ароматы. Тяжелые запахи устарели. Конечно, может случиться так, что какой-нибудь тяжелый аромат вдруг станет необычайно популярным, но, скорее всего молодым покупательницам придется по душе что-нибудь легкое и воздушное.

— Что интересно, — продолжает Филипп, — в разных странах вкусы различны. Во Франции предпочитают тяжелые ароматы, а вы, англичане, любите цветочные. И потому, даже если кто-нибудь вроде Calvin Klein успешно распространяет свою продукцию по всему миру, у нас он не входит и в тридцатку лидеров. Поэтому для брэнда вроде вашего мы предполагаем исключительно цветы, цветы и цветы.

В ушах у нас все еще звучат эти слова, когда нас влекут в соседнюю комнату, где мы должны опробовать некоторые ароматы. Там владычествует Ксавье. Вдоль одной из стен тянется длинный стол, сплошь уставленный пузырьками и бутылочками с эссенцией. Они расставлены по степени насыщенности жидкости; там вся гамма оттенков, начиная с прозрачного и заканчивая золотым и темно-фиолетовым. Некоторые образцы явно уникальны. Они, судя по всему, стоят бешеных денег, в то время как другие здесь просто для того, чтобы пополнить количество. Ксавье прохаживается взад-вперед, от стенда с образцами до маленького столика в противоположном углу. Там лежат пачки белых бумажных конусов, на конце каждого — небольшое углубление.

— Итак, — говорит Ксавье. — Розы плюс фиалки.

Он пересекает комнату и возвращается с бумажными конусами и флакончиком эссенции.

— Брызгаем. Ждем пять секунд. Потом нюхаем.

Мы с Александром вдыхаем и начинаем кашлять. Нет никакого сомнения в том, что это запах фиалок. Он врывается в бронхи и раздражает заднюю стенку горла, так что меня начинает тошнить. Я вспоминаю те жуткие лиловые леденцы, которые валялись в комоде моей бабушки вперемешку с нижним бельем и не соблазняли меня даже в детстве.

— О Боже, — говорю я. — Какой неприятный запах…

— Да? — осведомляется Филипп. — Но в вашей стране эти духи очень хорошо раскупают!

— Кто? — интересуется Александр.

— Молодые женщины.

— Неужели молодые женщины настолько просты? — спрашивает он.

— Исследования показывают, что так оно и есть, — настаивает Филипп. — Давайте попробуем что-нибудь восточное, если хотите, тот аромат немного мягче. В Англии такие сочетания тоже идут нарасхват.

Ксавье снова исчезает и приносит нам нечто благоухающее и воистину фантастическое. Это амбра. Мы с Александром внезапно ощущаем приятное возбуждение. Ситуация кажется просто невероятной и отчасти даже веселой. Ясно, что никакой сделки не будет, поэтому можно просто наслаждаться жизнью. Мы просим, чтобы нам дали понюхать что-нибудь еще. Церемония, которая явно доставляет Ксавье удовольствие. Он брызгает, нюхает и называет ароматы «возвышенными», «тонкими» или «сексуальными». Нам нравится амбра, жасмин и лотос; но все это — слишком изысканно и роскошно для нашего покупателя. Ксавье говорит, что такие ароматы слегка похожи на церковные благовония, в них много фимиама.

— Можете нам поверить, — добавляет Филипп. — Ксавье происходит из семьи потомственных парфюмеров. Его отец создал Poison.

— Неужели? — говорит Александр, делая вид, что слышит об этом впервые. — Да ведь это все равно что быть сыном «битла»!

Ксавье, очевидно, равнодушен к «Битлз».

— Не совсем, — отзывается он.

— Послушайте, — говорит Филипп. — Позвольте нам не принимать решение прямо сейчас. Мы вам позвоним. –

Он улыбается. — Изготовление духов — долгий процесс. Если мы решим продолжать в том же духе, то назначим ешь одну встречу. Потом начнем работать над чем-нибудь вместе, и на апробацию плюс производство уйдет три месяца. Однажды совершенство будет достигнуто.

— Хорошо, — говорю я, нюхая свой жасминовый пробник. — Стало быть, сотрудничество возможно?

— Ну, в общем… Было так приятно с вами встретиться, — отвечает Филипп с улыбкой.

— Несомненно, — подхватывает Жан-Франсуа. — Просто замечательно, что мы пришли к согласию. Летний букет — вот что нам всем было нужно.

— Отлично, — говорит Ксавье.

Мы с Александром стоим как дураки и улыбаемся. У нас маленькая фирма, которая вдруг сделала внезапный рывок, но вряд ли долго удержится. Мы чересчур незначительны, все случилось слишком быстро, и они это знают. Некоторые маленькие компании успешно выпускают парфюмерию, которая неплохо расходится, но эти брэнды в любом случае куда известнее, чем наш. Anna Sui и Carolina Herrera обе зарабатывают хорошие деньги. Я уверена, что Viktor & Rolf могут обеспечить успех духам Flowerbomb, созданным в сотрудничестве с L'Oreal под девизом: «Вот противоядие от реальности, в борьбе с которой у нас есть лишь одно оружие — грезы». Наша очередь еще придет.

Мы едем обратно в отель, и Александр слегка не в духе. Наша попытка проникнуть в индустрию косметики потерпела крах, и вдобавок Ксавье не дал ему свой телефон. В конце встречи Александр попытался обменяться с ним визитными карточками, но Ксавье не просто от этого уклонился, а и вообще демонстративно посмотрел в другую сторону. Александр был слегка сбит с толку. Обычно он всегда достигает успеха, если задается такой целью.

— Во всяком случае, — говорит Вероника, — мне показалось, что встреча прошла неплохо.

Эта женщина все понимает с точностью до наоборот. Неужели она действительно не заметила, что нас отшили?

— Следующим шагом будет создание упаковки и флакона, — продолжает она. Может быть, Вероника невнимательно слушала? — Мы разработаем дизайн того и другого, вместе с вами, разумеется, и что-нибудь придумаем.

— Да, — говорю я, несколько удивленная.

— Главное — не делать то, что точно не пойдет. Помню, один дизайнер настаивал, что флакон для его духов должен быть в форме пирамиды. Это была очень плохая идея. На Ближнем Востоке никто не хотел их покупать. К несчастью для дизайнера, Восток — один из самых больших рынков сбыта парфюмерии.

— Да, — отзываюсь я. — Не слишком удачная мысль.

— Раскрутка обойдется нам примерно в восемьдесят тысяч фунтов стерлингов, — продолжает Вероника.

— Восемьдесят штук? — переспрашиваю я. До меня вдруг доходит. — Это же очень много!

— Конечно. Но когда все организуется, то будет куда дешевле. — Она улыбается. — Вы же знаете, себестоимость духов в среднем тридцать пять пенсов за штуку.

— Я слышала, что Chanel № 5 стоят пятьдесят, и это включая упаковку. В розницу они продаются за семьдесят пять фунтов, — говорю я.

— Господи, Боже мой, — присоединяется Александр. — Неудивительно, что они могли позволить себе пригласить Николь для участия в этой ужасной рекламной кампании.

— Точно, — отзывается Вероника. — Она обошлась в десять миллионов фунтов. Кто это затеял?

— Бэз Лурман, — отвечает Александр.

— Николь заключила контракт на три года.

— «Я обожаю танцы!» — говорит Александр, копируя жалобный голос актрисы.

— «Мы обязательно встретимся!» — гримасничает Вероника.

— И этот косоглазый парень!

— Ей самой сделали такую подтяжку, что она не могла наморщить нос.

— Кстати, о Карле Лагерфельде, — говорит Александр. — Он по-прежнему крут?

— Он сильно похудел.

— Ты думаешь?

— Уверена.

— А Донателла?

— А что с ней такое?

— Мне кажется, она носит длиннющие платья лишь потому, что ей приходится скрывать лодыжки.

— У нее лодыжки, как у слонихи.

— Представляешь, она смотрит себе на ноги и говорит: «Господи, я забыла снять тапочки!»

Оба начинают хохотать. Александр запросто толкает Веронику в плечо. Верный знак, что она ему нравится.

— О Боже, — продолжает та. — Ты слышал историю об одном дизайнере, который создал духи, пахнущие свежим хлебом?

— Быть такого не может! — восклицает Александр. — Вроде того запаха, который нагнетают по трубам в торговый зал, чтобы посетители проголодались?

— Да!

— Ты бы хотела быть одной из тех женщин, которые никогда не обедают и при этом весь день вынуждены вдыхать аромат свежего хлеба?! Этого достаточно, чтобы человек спятил. Или откусил себе палец.

— Разумеется, — отвечает та. — Потому духи и не пошли.

— Ну и, слава Богу, — говорю я. — А что новенького на рынке сейчас?

— Ах да. — Вероника принимает деловой вид. — Значит, так…

На сегодняшний день рассеивающиеся ароматы, так называемые «флэнкеры», — это верные деньги. Возвращение к классике. Таким образом, возникло сразу несколько новых марок — вроде Marc Jacobs Light, YSL Summer или Fahrenheit Blue.

— Том Форд переделывает свою Youth Dew для Estee Lauder, — говорит Вероника.

— Надо же… — тянет Александр. — А я думал, что он занялся кино.

— Судя по всему, нет. У меня здесь кое-что есть.

Она роется в куче бумаг на переднем сиденье и извлекает красивую визитку, выполненную золотыми буквами.

— «Теперь всеми вашими чувствами владеет Том Форд», — читает она.

Вот и хорошо, — говорит Александр.

— А что он изменил? — спрашиваю я.

— В точности не знаю, — отзывается Вероника. — Но он переделал Youth Dew, и теперь она называется Youth Dew Amber Nude.

— Неплохо.

— Он говорит так: «Я черпаю вдохновение из этого брэнда. Моей целью было — соединить блеск, качество и саму атмосферу Esteе Lauder и работать в таком духе над созданием коллекции сегодняшнего дня. Это уход от призрачной, однодневной красоты и возвращение к неторопливым ритуалам ухода за собой, когда женщина открывает приятно тяжелую косметичку и пользуется высококачественной продукцией. Для женщины в этом есть нечто глубоко интимное — ее истинная прелесть».

— Ты понимаешь, что это значит? — спрашиваю я у Александра.

— Не очень, — говорит он. — Но держу пари, Том заработал целое состояние.

— Возможно.

Мы прощаемся с очаровательной Вероникой. Домой мы — для разнообразия — возвращаемся первым классом.

— Итак, что ты думаешь? — спрашивает Александр, когда мы уже в салоне и берем по бокалу вина.

— Это было не то, что я ожидала. Я-то надеялась, что они будут всячески с нами носиться.

— Понимаю, — говорит он. — Совершенно очевидно, что они не хотели иметь с нами дела. Что мы слишком незначительны. — Александр вздыхает. — Чертих возьми, они заставляли нас нюхать всякую тухлятину.

— Вот-вот. Запах, как в спальне у подростка.

— Или в общественном туалете после рок-концерта.

— Ага.

— Боже, какая гадость, уберите это. — Он улыбается. — Неудивительно, что люди вроде нас с тобой покупают исключительно эксклюзивную косметику. Мы же не хотим, чтобы от нас несло, как из сортира. Или как от простых смертных. Когда ты в последний раз покупала духи от какого-нибудь ведущего производителя?

— Не помню, — отвечаю я.

— Когда тебе было лет семнадцать или около того, готов поспорить. Духи — это штука, рассчитанная на массового потребителя. А мы — пора это признать — в этом совсем не разбираемся.

— Ты прав, — соглашаюсь я.

— Просто стыд и срам! Ведь сделка могла получиться что надо. Мы бы заключили с ними контракт на три года, и им бы пришлось поддерживать доходы на нужном уровне и следить за продажами, чтобы не упустить лицензию.

— Конечно.

— В такой ситуации мы бы ничего не теряли. Мы бы просто не могли что-нибудь потерять. Нам оставалось бы только заколачивать деньги, а если бы они не справились, то мы бы поискали другой способ, например, сменили название. Черт подери, мы бы даже могли попросить Тома Форда, чтобы он написал для нас текст рекламного ролика.

— Да.

— Может быть, в следующем году?

— Или через два года?

— Или через три?

Мы поднимаем бокалы.


13

<p>13</p>

Из поездки мы возвращаемся в еще более решительном состоянии духа. Выпив три бутылки вина, мы решаем, что еще наступит то время, когда я буду отмахиваться от предложений, как от назойливых мух. И что однажды, если мы вдобавок обретем авторитет в мире упаковки и рекламы, наступит время, когда мы будем счастливы продать кому- нибудь наше имя. В конце концов, как нам стало ясно, никто из нас не в состоянии отличить Chanel № 5 от Stella или Marc Jacobs Light. Во всяком случае, кого это волнует; пусть даже наши духи будут пахнуть старыми кроссовками — лишь бы продавались.

Триш несколько потрясена, когда мы делимся с ней своими идеями. Со всей эмоциональностью уроженки Хокстона она спрашивает:

— Что? Вы готовы поместить свое имя на упаковку товара, который вам не нравится?

— Если дойдет до этого, то да, — говорю я.

— Я бы никогда такого не сделала! У меня слишком строгие моральные принципы.

— Некоторые не могут позволить себе думать о морали, — возражает Александр.

— Некоторые просто никогда не обращали на нее внимания, — говорю я, глядя на него.

— Не представляю себе, как такое возможно. — Триш качает головой. — Я хочу сказать, это просто незаконно.

— Да. — Я улыбаюсь. — Когда у тебя будет своя фирма, Триш, тогда ты сможешь первой бросить в меня камень.

— Я никогда не стану заниматься бизнесом! Не хочу торговать.

— Мне нравятся эти брюки, — говорю я, глядя на ее ноги. — Где ты их достала?

— Через приятеля, — отвечает Триш. — Он работает у одного дизайнера.

— Правда? И сколько они стоят?

— Я заплатила семьдесят пять фунтов.

— Они того стоят.

Наверху Дорота и ее подруги усердно трудятся. Нам показываться через три недели, и мы начинаем нервничать. Вечером вместе с Мими придет Лидия, так что мы можем подумать о примерке и подгонке платьев. А до тех пор все заняты делом.

В мастерской пахнет куревом, кофе и залежалым печеньем. Радио работает на полную громкость, никто не разговаривает. Чем ближе показ, тем меньше болтовни во время работы. Дорота сидит, согнувшись над темно-синей шелковой блузкой с оборками на груди. Эта блузка, которую я создала под впечатлением от прошлогодней весенне-летней коллекции Balenciaga, выполнена в лаконичном стиле начала прошлого века — то, что мне и нужно. На вешалке висят три жакета из шотландки с ярко-розовой шелковой подкладкой, которая оттеняет клетку. Мне они очень нравятся. Они смотрятся куда лучше, чем я себе представляла. Всегда бывает интересно убедиться в ограниченности собственного воображения.

— Потрясающе выглядит, — говорю я Дороте.

— Да, неплохо, — отвечает та. — Но знаете, это просто казнь египетская — сделать так, чтобы все клеточки совпадали. — Дорота вздыхает. — Я дважды переделывала этот жакет, прежде чем он стал выглядеть прилично.

Швеи что-то дружно бормочут в знак согласия. Эта коллекция доставила им больше всего хлопот. На самом деле каждая коллекция всегда кажется самой трудной. Бывала у нас и стадия повальной паники, когда мне приходилось буквально в последний момент перед показом нанимать портних-полячек, которые работали по восемнадцать часов в сутки за восемнадцать фунтов в час. Хотя в этом году все должно пойти немного по-другому. Ведь мы собираемся в Нью-Йорк!

Интересно, позволят ли нам арендовать ателье или же все неизбежные изменения придется вносить прямо в номере отеля? Помню одну замечательную историю о том, как Азеддин Алайя разрешил Вивьен Вествуд воспользоваться его помещением, когда она впервые приехала в Париж. С его стороны это было очень любезно; нет ничего хуже, чем необходимость делать последние стежки буквально на бегу. Похоже, было, что он действительно за ней ухаживал. Его шеф-повар приготовил баснословный обед, сплошь из марокканских блюд, и за столом к дизайнерам присоединилась Кайли, которая пришла на примерку. А когда показ прошел, оба собрали своих сотрудников для обмена идеями и опытом. Вивьен и Алайя без устали рассказывали о том, как они продумывают дизайн, как шьют и вообще как работают. Все это было так благородно. Вивьен даже попросила Азеддина выйти вместе с ней на подиум в конце показа. Алайя, разумеется, отказался. Он терпеть не может выходить на сцену — возможно, из-за своего крошечного роста (всего лишь метр пятьдесят). Но взамен он одолжил Вивьен свою великолепную собаку. Вествуд прошла с ней по подиуму, и, таким образом, весь Париж понял, что Алайя одобрил ее коллекцию. Не думаю, что Майкл Коре или Марк Джакобс окажут мне такую же честь в Нью-Йорке.

Я уже начинаю жалеть об этой идее. Приходится одновременно заниматься коллекцией и организационными делами. Нельзя ехать в Нью-Йорк, когда коллекция готова лишь наполовину, и надеяться на то, что все будет улажено в последнюю минуту. Вдобавок я только сейчас поняла, что не смогу понаблюдать за Марком Джакобсом и Роланом, чтобы убедиться, в правильном ли направлении мы двигаемся. Когда я, наконец, осознаю, какое количество работы предстоит провернуть за пару недель, мне просто становится плохо. Чтобы закончить в срок, придется с вдеть ночами. Нужно обшить пуговицы, скроить платья, изменить фасон блузок и сделать подкладку по меньшей мере к трем пиджакам. Когда я об этом думаю, у меня учащается сердцебиение.

Я оставляю Дороту и Тони, японку-закройщицу, которые пытаются придать юбке из шотландки более строгие очертания, и, спускаясь по лестнице, слышу смех, доносящийся из кабинета Александра.

— Привет, — говорит он при моем появлении.

В одной руке у него сигарета, в другой чашка кофе, ноги на столе. Напротив него, в кожаных креслах, купленных в магазине Couilles de Chien («Собачьи яйца») на Голлборн-роуд, сидят его приятели-геи — Ник и Патрик.

— Доброе утро, — подмигивает Ник.

На нем рубашка в цветочек и асимметричный пиджак от Dries Van Noten, голова обрита, лицо блестит — выглядит он настолько несуразно, что мне становится смешно. По секрету рассказывают, что пару месяцев назад магазин, в котором он работает, получил счет от Prada, поскольку половина товара разошлась неизвестно куда. Непохоже, чтобы Ник усвоил этот урок.

— Привет, — говорит Патрик. — Ты что, похудела?

Каждый раз, когда мы встречаемся, он задает мне этот вопрос и получает один и тот же ответ:

— Нет.

Может быть, перед его мысленным взором я предстаю полнее, чем на самом деле? Или кто-нибудь ему сказал, что, таким образом, можно польстить женщине? Да уж, собеседница будет просто в восторге.

— Слышала последнюю сплетню? — спрашивает Александр.

— Какую?

— Анна Винтур едет на лондонскую Неделю моды, — с усмешкой сообщает Ник, ерзая на краешке сиденья.

— Черт, — говорю я. — Как раз когда мы собираемся в Нью-Йорк.

— Вы собираетесь устраивать показ в Нью-Йорке? — переспрашивает тот, и его голос от удивления взмывает на октаву.

— Быть не может! — Патрик теребит свои рыжие патлы, потом принимается крутить одно из пятнадцати серебряных колечек, которые он носит в правом ухе. — Ведь вы не собираетесь этого делать?

— Напротив, — отвечаю я.

— Надо было предупредить представителей СМИ, — говорит Ник.

— Ты и есть представитель СМИ.

— Да. — Он округляет глаза. — Но нужно что-то сделать!

— Что? — спрашиваю я.

— Устроить ужин, — предлагает он. — Со всеми поговорить, обеспечить себе поддержку. Если ты хочешь просто свалить отсюда и полагаешь, что после этого все будут с тобой очень любезны, то лучше подумай еще разок. Уехать в Нью-Йорк — это все равно что назвать лондонскую Неделю моды полным отстоем.

— Но это действительно отстой, — говорю я.

— Я знаю. — Ник снова таращит глаза. — Все с тобой согласны, но самый пламенный патриот — англичанин за границей. Нужно сделать так, чтобы журналисты почувствовали себя твоими союзниками. Как будто ты берешь их с собой. Заставь их проникнуться духом этой авантюры.

— Отличная идея, — говорит Александр.

— В наши дни все задают ужины для прессы. Это так актуально! Мы как будто делаемся одной дружной семьей.

— Ужас, — с дрожью отзывается Патрик. — Я со своей- то не общаюсь. И вовсе не хочу становиться частью еще какого-то клана.

— А где у тебя показ? — спрашивает Ник.

— Во временном павильоне, — говорю я.

— Черт подери, это здорово. А вечеринка после презентации будет?

— Нет, — отвечаю я.

— Да, — говорит Александр. Я оборачиваюсь и смотрю на него. Он уточняет: —? Если нам ее проспонсируют.

— Уверен, что сумею в этом помочь, — откликается Ник, скрещивая ноги. — Производители шампанского всегда тратят уйму денег на вашу братию. Слышали о том, какой грандиозный вечер устроил Moёt для Мэтью Уильямсона?

— Да-да, — отвечает Патрик. — Как будто у него действительно за плечами невесть какой опыт. Мэтью в этом бизнесе всего-то лет восемь. Интересно, кто следующий? Хренов Тед Николе?

— К слову о Теде Николсе, — начинает Ник.

— Не надо, — говорит Александр. — Здесь его имя под запретом.

— Конечно, конечно, — соглашается Ник, указывая смуглым пальцем в мою сторону и делая неестественно скорбную мину. — Так вы знаете, что его брэнд купил дом Gucci?

— Не может быть, — восклицает Александр.

— О черт, нет! — вторит Патрик.

Я слишком зла, чтобы вступать в разговор.

— Когда? — спрашивает Александр.

— Вчера вечером. Один мой приятель сегодня встретил его в «Джордже и драконе», вся компания была вдрызг. Они там сидели чуть ли не с утра.

— Господи… — Я опускаюсь на край стола. — Господи, ты не мог выбрать человека отвратнее. Почему Gucci захотел с ним работать? У них и так уже до черта дизайнеров- англичан.

— Да, — отвечает Ник. — Поговаривают, что он продержится там пару сезонов, а потом его вышибут.

— Вроде того, что было с Жюльеном Макдоналдом у Живанши? — спрашивает Патрик.

— Не совсем так, — говорит Александр. — Живанши не покупал его фирму. И потом, говорят, что Жюльен ушел сам.

— Тед Николе перебирается в Милан? — интересуюсь я.

— Будет ездить взад-вперед, наверное, — говорит Ник. — Тед был настолько под кайфом, что едва ворочал языком. Честно говоря, мой приятель не вникал в подробности. И ему, в общем-то, не особенно хотелось, чтобы его видели в компании с этим парнем.

— Правильно, — отзываюсь я, кладу голову на руки и глубоко вздыхаю. — Интересно, есть ли что-то ненормальное в том, что в середине дня мне хочется выпить?

— Кто-то сказал «выпить»? — доносится с лестницы звучный голос Лидии, который нельзя спутать ни с чьим другим. — Но лучше это, чем кокаин. Привет, парни, — говорит она, входя в кабинет, и обращается ко мне: — Ты просто не поверишь! Вчера у меня была фотосессия в Нью- Йорке — между прочим, для очень хорошей косметической компании, за тридцать тысяч долларов — так в одиннадцать часов утра туда привезли эту штуку. Черт возьми, в одиннадцать утра, ты представляешь? Это сделали по приказу ассистента фотографа. Какова наглость! Конечно, всегда можно рассчитывать на то, что у парикмахера в сумке найдется доза. А посреди расчесок и заколок, чуть ли не у всех на глазах, лежит целый пакет марихуаны. Но кокаин? В одиннадцать утра? Мне кажется, такое было только в восьмидесятых.

— Восьмидесятые снова в моде, — говорит Ник.

— Да? — вздыхает Лидия. — Неужели нам снова придется пережить героиновый бум?

— Ну, в наше время очень немногие по-прежнему на нем сидят.

— Правда? Я чертовски отстала от жизни. Работаю в модной индустрии и ровным счетом ничего не знаю.

— Высококачественный героин тебя как будто консервирует. Кожа становится гладкая, точно восковая, — продолжает Ник. — Так что если ты очень богата, если ты — лицо компании, то тебе будут доставлять его прямо на дом, очищенный и без всякого мусора. Один мой приятель, который недавно делал показ, сцепился с манекенщицей: она отказалась выходить на подиум под ручку с парнем, вроде как жених и невеста. Она, видите ли, звезда, и никто не должен ее заслонять. Пообщавшись с дизайнером, все решили, что ей можно выйти и одной. В общем, приближается конец презентации, и тут она, в свадебном платье, идет за кулисы и начинает орать на продюсера, спрашивая, куда делся этот долбаный манекенщик. Выяснилось, что в промежутке между репетицией и показом она успела принять дозу и забыла, что в план внесены изменения.

— Так никто не возражает, если я выпью? — спрашиваю я. — Мне очень нужно. Едва ли я без помощи водки смогу искренне порадоваться за Теда Николса и его сделку с Gucci.

— Ты хочешь водки? — уточняет Александр.

— Именно.

— Погоди! — Он роется в ящике стола и вытаскивает бутылку с этикеткой Smirnoff. Она пуста примерно на треть. — Вот, держи.

— Глазам своим не верю! — Я беру теплую бутылку.

— Ну да. — Александр глядит на меня как на дурочку. — Запас на случай похмелья.

Он оглядывается. Все кивают в знак согласия, как будто, так и надо.

— Пара стаканчиков, три аспирина, и можно отправляться на любую встречу.

Я снимаю крышечку и делаю два больших глотка. Алкоголь, приятно обжигая, скользит по пищеводу. На глаза наворачиваются слезы, я начинаю кашлять. Чувствую, как тепло медленно распространяется внутри и желудок, наконец, вспыхивает огнем.

— Теперь лучше? — спрашивает Александр.

— Гораздо, — говорю я, прочищая горло. — Ладно, ребята, я вас оставлю. У меня полно работы.

— В общем-то, не зацикливайся на этом, — советует Патрик. — Возмездие его настигнет. Тед Николе может какое-то время побьггь на коне, но долго такое не продлится. Он непременно скатится.

— Ты так думаешь?

— Уверен, — отвечает он.

— Мы обсуждаем сделку Теда Николса с Gucci? — спрашивает Лидия, выходя следом за мной из кабинета.

— Уже нет, — говорю я.

— Я слышала, что он долго не протянет. Все это предсказывают.

— Откуда они знают?

— Отличительная черта рекламного бизнеса. В мире моды нет секретов.

— Как прошла съемка?

— О! — отвечает Лидия, прохаживаясь вдоль вешалки с одеждой, которую нам предстоит сейчас мерить. — Еды там было до черта! Я просто глазам своим не поверила. И завтрак, и ленч, и чай, а потом еще принесли пиццу. И никто ничего не ел. В одиннадцать появился кокаин, в час открыли вино. Я думала только об одном: «Вот бы все деньги, которые были пущены на жратву и порошок, перешли на мой банковский счет!»

— Точно.

— Самое замечательное началось, когда после съемки мы пошли пить коктейли. Обычно я никогда не делаю такой глупости, потому что напьешься в хлам и непременно попадаешься на глаза фотографу. Это закон жизни! Но в этот раз случилось что-то невероятное! У всех от кайфа будто челюсти свело — сидели кружком, пили шампанское и

молчали. Я выпила свой коктейль, вернулась в гостиницу и

заказала в номер все, чего душа пожелала.

— А я думала, у тебя квартира в Нью-Йорке, — говорю я.

— Раньше была, — отвечает Лидия. — Но я ее продала.

Подумываю о том, чтобы обзавестись жильем в Париже.

— Правда?

— Только не спрашивай меня почему, мне просто захотелось сменить обстановку. Один из плюсов холостой жизни. Вот этот потрясающе выглядит. — Она указывает на узенький клетчатый жакет с розовой подкладкой. — Мне нравится.

— Да?

— Совершенно в духе сороковых.

— Отлично.

— Это одно из твоих лучших творений, — говорит она. — Можно мне такой?

— Конечно, — отвечаю я. — Может быть, начнем примерку? Не думаю, что стоит ждать Мими.

— Разумеется.

Прежде, чем я успеваю снять жакет и юбку с вешалки, Лидия стаскивает с себя узкие черные брюки и свитер. Она стоит посреди комнаты голая, если не считать крошечных белых трусиков и крайне непривлекательных розовых носков.

— Прошу прощения, — говорит она, проследив направление моего взгляда. — У меня закончились приличные носки. Вот что случается, когда долго не бываешь дома. По возвращении тебя ждет груда грязного белья и пустой холодильник. — Она одергивает юбку на бедрах и застегивает молнию. — Кстати, угадай, что мне подарили на прошлой неделе? Дурацкий пылесос!

— Ты серьезно?

— Совершенно. — Лидия застегивает жакет. — Понятия не имею, что мне с ним делать. Фотографироваться, что ли, с ним?! Одной моей знакомой подарили мотоцикл. Та отослала его назад. Не хотела, чтобы ее засняли в момент прохождения теста на алкоголь.

— Могла бы отдать мотоцикл своему парню.

— Не будь дурой, она модель, у нее нет парня.

Хлопает входная дверь, и я слышу, как по лестнице поднимается Мими. Она визгливо и отрывисто говорит по телефону, и в тон ей тявкает собачка. От них обоих столько шума!

— Я же сказала тебе, где эти брюки! Я поймала такси и велела отвезти их к тебе… да, такси… скоро ты их получишь… конечно, они классные. Это Addison Lee… да… отлично… пока.

Мими прячет телефон и тяжело вздыхает.

— Честно говоря, можно подумать, что мы тут изобретаем велосипед. Я уже сбилась со счету, сколько раз мне звонили от Джосс Стоун и интересовались теми брюками с высокой талией. А теперь я обнаруживаю, что они вовсе не для нее, а для одной из нее подтанцовщиц. Господи, Боже мой. — Она бросает четыре своих пакета посреди комнаты. — Только вообрази, мне придется ее обломать… — Мими умолкает и оглядывает Лидию с ног до головы. — Я чувствую, что эта вещь пойдет.

— Да? — спрашиваю я.

— Да, — говорит она. — Совсем в стиле мисс Марпл!

— Мне тоже так кажется, — отвечает Лидия, поглаживая ткань.

— Что, если чуть укоротить юбку? — предлагает Мими.

— Ты так думаешь?

— Мм… А какие у тебя задумки на этот сезон?

Я набираю воздуху.

— Тема шотландской вечеринки в стиле сороковых.

— Да-да. — Мими кивает, снимая с плечиков коротенький изящный жакет. — Я помню.

— Красиво и сексуально, но в то же время сдержанно. Пуговицы, узкие юбки, короткие жакеты.

— Так сказать, обузданная страсть? — уточняет она.

— Именно так.

— Это будет восхитительно. — Мими улыбается.

— Спасибо. — Я улыбаюсь в ответ.

Следующие три часа мы с Лидией и Мими проводим над коллекцией. Кое-что уже готово, кое-что лишь раскроено. Каждый раз Мими надевает юбку или блузку на Лидию, а я отхожу назад и смотрю, как это выглядит. В подобных случаях они обе просто незаменимы. Я вряд ли могу оценить коллекцию объективно, и вообще я слишком эмоциональна, так что свежий взгляд мне действительно необходим. Мими полагает, что все мои юбки слишком длинны. Что смотрятся они чопорно, но отнюдь не сексуально. Если юбка доходит до середины икры, она открывает всего лишь голень в самом ее широком месте и лодыжку; стоит чуть укоротить подол, и будет куда выигрышнее. Она абсолютно права. В первом случае женщина выглядит как военнослужащая, во втором — как этакая шаловливая киска.

Пока я ползаю на четвереньках с полным ртом булавок, Мими качается на стуле и изучает швы, длину рукава и покрой. А Лидия просто стоит и рассматривает себя в большом зеркале, то и дело натыкаясь на мои булавки и получая тычки справа и слева.

— Как выдумаете, может, мне начать фотографироваться топлес? — спрашивает она, разглядывая свой бюст и соединяя груди. — Знаю, что здесь это не приветствуется, а в Париже их вообще приходится утягивать. Но я могла бы заработать целое состояние, снимаясь в белье Victoria's Secret. Американцы любят сиськи.

— И сколько бы ты могла получить в Secret? — спрашиваю я, лежа на полу и оглядывая юбку.

— Не знаю, — пожимает плечами Лидия. — Но явно больше, чем в Vogue.

Она смеется.

— Есть много мест, где платят больше, чем в Vogue, — говорит Мими, глядя на Лидию одним глазом.

— Я знаю. Это очень грустно. Бывают дни, когда ты получаешь всего двести пятьдесят фунтов наличными и тебя вдобавок просят сделать фотопробу для обложки.

— Правда? — спрашиваю я.

— Мне всегда казалось, что это просто несправедливо, когда платят за день, а не сдельно и просят сняться для обложки, чтобы в тебе зашевелилась надежда.

— Ведь ты уже появлялась на обложке журнала, — говорю я.

— Да, один раз.

— Тоже неплохо, — говорит Мими.

— Но совсем не то, что у Кейт! Она мелькает на обложках Vogue чаще, чем кто бы то ни было.

— Ты получаешь на съемках сверхурочные? — спрашиваю я.

— Только если это рекламная съемка. После шести вечера тебе платят полторы ставки. Вот почему начиная с трех часов модели обычно тянут время — чтобы заработать побольше. Если ты заколачиваешь сорок штук в день, получается солидная прибавка. Около половины восьмого все обычно заканчивается, так что манекенщицы успевают приехать домой прямо к началу любимого сериала. Это же яснее ясного.

— Ты получаешь сорок тысяч в день? — Мими явно заинтересовалась. Для хорошенькой женщины она необычайно практична. — И это максимум того, сколько ты можешь заработать, если учесть, что лучшие куски достались всяким актрисам?

— Нет, — отвечает Лидия. — За каталог можно получить четверть миллиона. Мы только делаем вид, будто любим сниматься для Vogue, Pop и всего остального. Но что нам действительно нравится — так это каталоги. Для Freeman, Saks Fifth Avenue, ну и так далее.

— И для Harrods? — спрашиваю я.

— Нет, Harrods и Harvey Nichols обычно разыгрывают из себя бедных родственников. Очень глупо, — говорит Лидия. — Что может быть лучше хорошего каталога или рекламной акции? Как правило, чем хуже фирма — тем роскошнее каталог. Престижные брэнды скупятся оплачивать рекламу. И потому нет смысла связываться с чересчур крутыми компаниями. Чем занюханнее какой-нибудь ювелирный салон — тем больше там платят.

— Это с твоими-то руками, как у водителя грузовика? — спрашивает Мими.

— Они не настолько уж плохи, — отвечает Лидия.

— И не настолько уж хороши.

— Ну и ладно. Если нужно показать руки и плечи, они находят специальных манекенщиц. Я просто стою в красивом платье и держу руки за спиной, а позади меня ставят девицу, у которой пальцы унизаны бриллиантами.

— Бедняжка, — говорю я. — Как это печально!

— Вряд ли, — отзывается Лидия. — Она зарабатывает кучу денег, при этом ее лицо не мелькает в журналах и ей не приходится тратить прорву времени на чертов макияж. Намного хуже, если у тебя скверные ноги.

— Могу себе представить, — говорит Мими. — Я знала одну девушку, у которой были ноги, как пеньки. Наверное, очень трудно быть чьими-то ногами во время съемки.

— Они проводят целые часы в такой позе, — отвечает Лидия.

— Я знаю одного парня, совсем рядом, который подошел бы для этой работы, — намекаю я, взглядом указывая на кабинет Александра.

— Он бы много не заработал, — смеется Мими. — Это единственная в мире работа, с которой женщины справляются лучше, чем мужчины.

— А порнушка? — спрашиваю я.

— Да, если не считать порнушки, — соглашается она.

— Мне действительно жаль девушек, — говорит Лидия, принимая перед зеркалом соблазнительную позу, чтобы хоть как-то себя развлечь. — Стала бы я раньше так себя утруждать, если бы имела хотя бы треть того, что зарабатываю сейчас? Наверное, нет. И потом, модель — профессия ненадолго. Просто диву даешься, как быстро этим гомикам-дизайнерам надоедают смазливые личики. Большинство моделей-мужчин — нормальной ориентации, так что они просто не понимают, чего от них хотят!

— Но их место всегда готовы занять русские или поляки, — говорит Мими, целуя собачонку.

— Большая часть манекенщиков — это или тощие юнцы из Северной Англии, или смуглые красавчики с юга. Откуда бы они там ни приехали — их непременно ждет разочарование.

— И голодовка, — добавляю я.

— Лучше пожалейте девушек, которым приходится голодать, — говорит Лидия. — Я хочу сказать — не занимайся делом, которое тебе так нелегко дается. Манекенщицу видно с первого взгляда. Руки синие или красные, потому что девчонки изголодались до полного нарушения кровотока. По всему телу начинает расти пушок, как у грызуна, потому что организм пытается сохранить тепло. Куча синяков, поскольку витаминов не хватает. У бедняжек анорексия. Потом все это замазывается макияжем, и девочки выходят на подиум. Иногда меня просто тошнит. Но когда тебе семнадцать и в кармане у тебя впервые в жизни триста фунтов, то какая разница, что у тебя навсегда прекратились месячные и ты не ела несколько дней? Меня это страшно бесит. В Америке по крайней мере предпочитают, чтобы у моделей было немного мяса на костях. Там можно сохранить здоровье. В Париже меньше думают о деньгах и потому готовы перешивать для тебя платье, поскольку для них это скорее искусство, чем бизнес. Но в Милане требуют, чтобы модель была тощей, как зубочистка. Помню, как к одной моей знакомой подошел дизайнер и сказал, что она стала выглядеть гораздо лучше с тех пор, как похудела. А девушка лежала в больнице с дизентерией. Узнав об этом, он высказался так: «Какая разница, если, в конце концов, она сбросила вес? Вот что главное». Я ему чуть пинка не дала.

— Мало кто в наши дни зарабатывает по-крупному, — вздыхает Мими.

— В общем, да, — соглашается Лидия. — Супермодели исчезли, и теперь всюду царят актрисы. Манекенщицы больше не получают выгодных контрактов. Единственная возможность заработать кругленькую сумму — это когда их просят кому-то помочь. Или когда они заключают контракт с какой-нибудь фирмой, производящей часы, например с Omega, как Синди Кроуфорд. Тогда ты понимаешь, что их заработок в среднем равен ВВП небольшой страны.

— Черт возьми, — вдруг говорю я, по-прежнему с полным ртом булавок. — Что за вонь?

— Мои новые духи, — отвечает Мими.

— Нет. — Я оглядываюсь. — Это все твоя дурацкая собака!

Мы заглядываем под стол. Так и есть. Под столом лужа и недвусмысленная кучка. А рядом, дрожа, сидит Крошка Ми. Кажется, она недавно страдала запором?


14

<p>14</p>

До представления коллекции осталось две недели, и теперь мне по-настоящему плохо. О чем я думала, собираясь в Нью-Йорк? По ночам меня преследуют кошмары. Мне снится, будто я иду по подиуму в полном одиночестве, совершенно голая, и слышу, что какой-то мужчина мне аплодирует. Понимаю, что это нормальный для моего состояния сон, но от этого он не становится менее жутким.

Убрав собачьи экскременты, мы с Лидией и Мими работали до полуночи, пытаясь понять, что можно оставить, а что нуждается в коренной переработке. Странно, но мы пришли к единому мнению, что фиолетовое платье Ванессы Тейт надо освежить. Возможно, мы часто видели его на страницах Grazia и других журналов и оно нам уже примелькалось. А может быть, оно утратило весь свой шик за пределами красной дорожки: когда Лидия его надела, Мими так протяжно и звучно зевнула, что для нас это прозвучало своего рода сигналом.

— Мне оно просто не кажется актуальным, — добавила она и продолжила: — Оно не впишется в коллекцию. В нем нет ничего шотландского или затаенно страстного. Оно выдохлось. И вдобавок в Top Shop сейчас появился какой-то жуткий клон Оззи Кларка. Не стоит мешаться с толпой.

И тогда мы сели и отпороли юбку. Верх платья превратился в блузку. Ее можно носить с облегающими джинсами или теми широкими клетчатыми брюками, над которыми я работала. Здесь еще было над чем подумать, но идея обозначилась. Я решила включить эту блузку в коллекцию. Без юбки она стала смотреться как раз в духе сороковых. Также мне захотелось пустить обшитые тканью пуговицы по всему переду, чтобы блузка вязалась с остальными вещами. И теперь Дорота и половина портних-полячек кроят шотландку и розовый шелк, а я сижу у себя и трясусь от страха.

— Все в порядке? — спрашивает Александр, по пути заглядывая в мой кабинет.

— Нет. У меня диарея, бессонница и прыщ на физиономии.

— Если бы на твоем месте был я, ты бы сказала мне: «Завяжи с наркотой».

— Не будь таким занудой. Ты же знаешь, что творится со мной перед показом.

— Да! — Он облизывает чайную ложечку. — Просто кошмар.

— Что это ты там лопаешь? — Не найдя в нем никакого участия, я чувствую легкое раздражение.

— Ах, это… Детское питание.

— Детское питание? — Я замечаю в другой его руке маленькую баночку.

— Хеди Слиман, самый шикарный производитель мужской одежды во всем мире, постоянно его ест.

— Зачем?

— Это препятствует ожирению.

— Что? Пюре?

— А что? Его не надо переваривать.

— Не понимаю, зачем все это? Причем здесь детское питание?

— Я доверяю Хеди.

— Что, перестал влезать в свои джинсы?

— И это я слышу от тебя? — Мой партнер смотрит на меня и улыбается.

— Что у тебя с лицом? — интересуюсь я. — Ты как-то по-другому выглядишь.

— Как? — говорит Александр, подходя ко мне поближе.

— Странно…

— Бодрее? Живее? У меня изменился взгляд? — Он крутит головой так и эдак, чтобы я могла рассмотреть его получше.

— Ты что, сделал себе подтяжку?

— Я тебя обожаю! — вопит он. — Нет, всего-навсего втер «Анусол» под глаза.

— Крем от геморроя? Вместо задницы на лицо?

— Он творит чудеса! Это мне Лидия посоветовала.

— Она над тобой издевается.

— Ничего подобного. — Александр возмущен. — Крем от геморроя заставляет сокращаться капилляры вокруг заднего прохода — значит, то же самое будет происходить и с капиллярами под глазами. Манекенщицы постоянно им пользуются, особенно утром, после большой пьянки. Этот крем действительно работает. Как ты думаешь, почему топ- модели всегда так хорошо выглядят?

— Просто потому что они такие. А вовсе не благодаря крему для задницы!

— Ну, как бы то ни было, а разницу ты заметила!

— Едва ли это полезно.

— Ну и что?

— Ты ешь только экологически чистую пищу, зато во всем остальном относишься к своему здоровью просто наплевательски.

— Господи, какая ты зануда. — Александр уходит.

Но две минуты спустя возвращается.

— Да, кстати. — Он протягивает мне листок бумаги. — Я подумал, что представители Mark One, может быть, захотят нас навестить.

— Чудесно. — Я вздыхаю. — Тед Николе будет работать с Gucci, а нам остается договариваться с Mark One.

— Не забывай, — поучает Александр, — все, кто хоть что-нибудь представляет собой в мире моды, работают, в том числе и на массового потребителя.

Мне больно это признать, но он снова прав. Betty Jackson, John Rocha, Gharani Strok, Pearce Fionda, Jasper Conran, Matthew Williamson, Ben Delisi и Julien Macdonald — все они представлены в магазине Debenhams. Товары от Луэллы можно найти в New Look. Фактически крупные магазины — это единственное, что поддерживает британскую индустрию высокой моды на плаву. Нет в Англии дизайнера, который не опирался бы на подобную финансовую помощь, за исключением разве что Маккуина — но у того за спиной стоит «Gucci», поэтому Маккуин может себе такое позволить. Но что касается всех остальных, то сотрудничество с магазином дает истинную свободу. Вы получаете куда более стабильный доход, чем имели бы после двух показов и двух распродаж в год. Пройдитесь как-нибудь в субботу вечером по магазинам дизайнерской одежды в западной части Лондона и посмотрите, сколько там народу. Бутики известных кутюрье обычно пустуют. Не так уж много на свете людей, которые могут выложить полторы тысячи фунтов за какой-нибудь замысловатый жакет.

Мы с Александром уже пытались договориться с Mark One о встрече, и благодаря шуму, который поднялся вокруг нас в связи с платьем Ванессы Тейт, они, наконец, решились перезвонить. Его представители предлагают нам обычные пять процентов от продаж — то, что получают все. Но

Александр беспокоится о рекламе и пиаре. Наша проблема в том, что у нас малоизвестный брэнд, только лишь начинает развиваться и мы не можем позволить этой отрасли всецело нас поглотить. Массовые линии Jasper, John Rocha и Julien Macdonald очень здорово раскручены, но они давно на сцене, и для них это не так уж и страшно. Можно очертя голову заключить подобную сделку, тогда нас начнут продвигать повсюду и мы быстро заработаем много денег, но в дальнейшем нашему брэнду будет нанесен непоправимый ущерб. Я знаю парочку дизайнеров, которые заключили договор с Debenhams и теперь фактически не занимаются своими первыми линиями. Но в Debenhams они зарабатывают столько, что все остальное их, видимо, не волнует.

— Стало быть, — говорю я, — они хотят с нами увидеться?

— Да. Они просят, чтобы ты написала нечто вроде плана — в какую сторону развивается твой брэнд и что, по-твоему, будет актуально в ближайшее время.

— О Боже, да кто же знает, что будет актуально в ближайшее время? Кто вообще может это знать? Одни говорят, что в моде начинают господствовать массовые вкусы, другие утверждают, что одежда становится все более и более эксклюзивной. Всем нравятся вещи, сделанные на заказ. Burberry возместил в прошлом году свои убытки, и теперь у них миллион двести тысяч навара. Доходы Dior возросли на тридцать процентов. То же самое у Chloe и Cavalli.

— Cavalli? — переспрашивает Александр. — Да кто, черт возьми, покупает это барахло?

— Виктория Бэкхем. И все ее друзья.

— Да, ты знаешь, как вогнать человека в депрессию.

— Что они хотят?

— Ну, скажи им что-нибудь о том, что в наше время больше никто не хочет выглядеть богемно, и предположи, куда, по-твоему, все катится.

— Кажется, это у меня начинается депрессия…

— Не забывай о пяти процентах, — отвечает Александр. — И о том, что при удачном раскладе тебе не придется даже водить карандашом по бумаге.

Самое лучшее в подобных сделках то, что твои партнеры не позволяют делать копии с дизайнерской одежды. Поэтому никто не может взять платье за семьсот фунтов и сшить точно такое же, но из другого материала, за семьдесят, как это обычно бывает. И опять-таки, отныне дизайнеру фактически даже не нужно рисовать. Просто говоришь, что, по твоему мнению, будет актуальным, и дизайнеры, работающие в магазине, приносят свои наброски или предлагают идеи, а ты одобряешь. Кажется, у меня есть прекрасный шанс понять, каково это — быть Томом Фордом.

— И когда они хотят с нами встретиться? — спрашиваю я.

— В конце дня. — Александр улыбается и уходит к себе.

— Это невозможно, — говорю я ему вслед.

— Просто представь, что за тобой по пятам бегает мерзкая собачонка вроде чихуахуа. Ее нужно кормить, купать и периодически убирать за ней дерьмо.

— Господи помилуй! — Все, что я могу ответить.

Честное слово, мне не нужна эта встреча прямо сейчас.

Я и так ничего не успеваю. Все дизайнеры обычно запаздывают со своими коллекциями, но я страшно отстала. И мысли о Нью-Йорке меня не вдохновляют. По ту сторону Атлантики у меня не будет привычной поддержки друзей, родных и целого штата работниц, которые делают последние стежки и вносят кардинальные изменения в ночь накануне показа. Судя по всему, мне придется ехать в Нью-Йорк лишь с более или менее готовой коллекцией. Конечно, я найду там людей, которые помогут мне с примерками, но уже не получится в последний момент сшить серебристую куртку или переделать весь фасон, как это было в прошлом сезоне. И рассчитывать на помощь Marks & Spencer тоже не придется.

— Всего несколько строк! — кричит из-за стенки Александр. — О том, каким ты видишь будущее моды.

— Ты не можешь сам за это взяться? У меня столько работы!

— А что, по-твоему, я делаю?

— Понятия не имею.

— У меня целый список тех, с кем надо созвониться, и сделок, которые нужно заключить. Вдобавок я занимаюсь всем, что связано с отъездом в Нью-Йорк.

— Очень мило с твоей стороны.

— Но если ты хочешь, чтобы я написал о мире моды, а заодно и о том, как управлять фирмой с доходом в несколько миллионов фунтов…

— Пожалуйста!

— Ну… — Судя по всему, Александр готов сдаться.

— Очень тебя прошу! Я угощу тебе мартини по твоему выбору в «Лайт бар».

— Согласен.

Я знаю, что «Лайт бар» в отеле на Сен-Мартин-лейн — мой главный козырь. Александр обожает мартини и бары в отелях. У него явная склонность к непомерно дорогой выпивке, и, когда он однажды торжественно сообщил мне, что собирается воздержаться от посещения подобных мест во время Великого поста, это была огромная жертва с его стороны. Такая огромная, что Александр продержался неделю. А потом забрел в бар отеля «Сохо» — под тем предлогом, что это заведение недавно открылось и его нужно опробовать. Закончилось все тем, что он проспорил мне и Триш по двадцать фунтов.

Александр снова возвращается ко мне в кабинет и плюхается в кресло. С собой у него блокнот и ручка.

— Итак, если уж об этом зашла речь, то я скажу, что индустрия моды развивается очень быстро. Чтобы создать коллекцию — точнее, коллекцию массовой одежды, — дизайнер должен быть в достаточной степени продвинутым. Ему надо привлечь внимание читателей Grazia, которые развлекаются тем, что жуют и переваривают модные брэнды. Мы нацелены на обслуживание знаменитостей, и непосредственный результат таков: то, что носят звезды, быстрее расходится среди покупателей. Помнишь график в прессе лет десять тому назад? Там речь шла о том, что вещи, считавшиеся высокой модой, становятся массовым стилем в течение полугода. Теперь достаточно и трех месяцев, чтобы платье дошло от подиума до Marks & Spencer.

— Прежде чем мы успеваем доставить его в магазины, — говорю я.

— Почти всегда, — соглашается Александр. — И ты думаешь, это нормально?

— Да. — Я вздыхаю. — По крайней мере я уже не так злюсь.

— Ну а мне, кажется, злость — это то, что придает жизни интерес. — Александр ухмыляется, встает и уходит к себе.

Я как раз собираюсь подумать над фасоном юбки, когда звонит телефон.

— Эй, — говорит Триш. — Tatler на линии. Хотите, чтобы я вас соединила?

— Tatler?

— Да.

— Соединяй.

— Это Флафф Си-Джей из Tatler, — говорит кто-то таким напыщенным тоном, что трудно разобрать слова. — Привет.

— Здравствуйте, Флафф.

— Слушайте, мы крайне заинтересованы в том, чтобы вы появились в нашем журнале. Было бы просто чудесно, если бы вы смогли сняться для нас.

— Что? — Я ощущаю сильную неуверенность.

— Выпуск будет посвящен самым классным дизайнерам нашего времени, а поскольку вы один из них, то скажите, пожалуйста, найдется у вас свободное время на следующей неделе? У вас и вашей музы, разумеется.

— Простите?

— Я говорю, выпуск будет посвящен лучшим дизайнерам. Он приурочен к началу лондонской Недели моды. Фото поместят прямо на обложке.

— Мне жаль, но я не участвую в Неделе моды.

— А! — Моя собеседница явно смущена и сбита с толку. — Вот черт. Не кладите трубку.

Я слышу, как она, гремя браслетами, прикрывает мембрану ладонью и сообщает эту новость кому-то вышестоящему. Доносится бормотание, разобрать которое невозможно, потом она снова обращается ко мне:

— В любом случае вы могли бы это сделать?

— Ну… — Я чувствую прилив отчаяния и понимаю, что кто-то должен меня спасти.

— С вашей музой… как там ее.

— Э…

— С Лидией Шарп.

— Ну…

— Если мы договоримся с лидией, вы ведь тоже согласитесь, правда?

— Когда, вы сказали, это будет?

— На следующей неделе.

— Ну…

— Отлично, — говорит она. — Я очень рада. Мы пришлем за вами машину и обо всем договоримся с вашим агентом, с…

— У нас этим занимается Триш.

— Великолепно. Я поговорю с Триш.

— Хорошо.

— Супер! — Она вешает трубку.

Я зову:

— Александр!

— Что? — откликается тот.

— Я только что согласилась сняться для Tatler.

— И какого хрена ты это сделала?

— Понятия не имею.

— Впрочем, ладно, — говорит он. — Может быть, продадим несколько платьев.

Александр слишком занят, чтобы размышлять о таком событии, как фотосессия для Tatler, мне тоже некогда. В нормальных условиях мы бы оба усердно думали пару дней о том, правильный ли это поступок и что подумают остальные. Но сейчас мы пытаемся хоть что-нибудь заработать, сделать шаг вперед и перестать, наконец, гадать о том, что скажет Кэти Гранд и не будет ли Тед Николе смеяться у нас за спиной. Нам уже давным-давно стало ясно, что журнал Pop не пустит нас на свои страницы. Что нас никогда не пригласят на модную вечеринку где-нибудь в Ист-Энде. Но лишь в последнее время я начала куда меньше об этом беспокоиться. Если состоится сделка с Mark One и в Нью-Йорке все пройдет нормально, то мне больше никогда не придется думать о Хокстоне и Теде.

Звонит телефон.

— Это я, — говорит Триш. — Вас хочет видеть Эмма Прайс.

— Великолепно. Пусть поднимается.

Эмма Прайс — одна из самых оригинальных людей в мире моды. Близкая подруга Мими, она в буквальном смысле держит руку на пульсе времени, находится в курсе последних новостей и потому неизменно опережает остальных на голову. В общем, это ее работа — быть крутой. Занимается Эмма чем-нибудь более рациональным — например, рекламным бизнесом, — и она стала бы сущим оракулом, но в модной индустрии эта женщина — всего лишь стилист и специалист по аксессуарам. Как правило, она приходит ко мне в студию раз в два месяца и рассказывает о своем последнем увлечении. Это могут быть искусственные цветы, браслеты с брелоками, массивные гребни для волос, брошки из искусственных бриллиантов или русские куклы. Эмма наряду с Кэти Хиллер — производителем аксессуаров из компании Марка Джакобса — относится к числу тех людей, кто действительно может задавать тон. В прошлом сезоне Кэти придумала брелоки в виде роботов. Золотистые и серебристые, они болтались на каждой женской сумочке. Все эти штучки выходят из моды чуть ли не сразу же после того, как их купят.

— Привет, — говорит Эмма с порога. На ней широкие клетчатые брюки и облегающий черный свитер. Темные волосы собраны на затылке. Красивое, ухоженное лицо, алая губная помада.

— Как дела?

— У меня просто сил нет, — говорит она, садясь и ставя свою ярко-желтую сумочку на пол. Та сплошь увешана крошечными побрякушками и брелоками. — Только что приехала из Китая, провела там десять дней.

— Да?

— Я пыталась разведать, нет ли там какого-нибудь барахла с олимпийской символикой, которое можно было бы приколоть, к примеру, на спортивные трусы.

— Неплохо.

— Какая-нибудь переделка в стиле «Hello, Kitty», — говорит она. — Помните, как это всем понравилось в прошлом году?

— Нашла что-нибудь?

— Кое-что. Может наделать шуму в будущем сезоне.

— Звучит неплохо, — говорю я.

— Не сомневаюсь, — отвечает она. — Давайте-ка теперь посмотрим вашу коллекцию.

Эмма в молчании проходит вдоль ряда вешалок. В отличие от Мими, которая очень театрально выражает свои эмоции каждый раз, когда разглядывает одежду, Эмма вовсе не спешит меня обрадовать. Я веду ее наверх и показываю выкройки и всякие полуготовые образцы. Она берет розовый шелковый топ и пропускает ткань между пальцами.

— Мило.

— Ты так думаешь? — спрашиваю я. Один ее сдержанный комментарий для меня дороже, чем все возгласы и восторженные стоны Мими.

— Да. Мне нравятся вырез и буфы. Целомудренно и в то же время страстно. — Она улыбается. — Эта штука должна пойти.

— Надеюсь, — отвечаю я.

Мы снова спускаемся в кабинет. Эмма садится, вытаскивает целый пакет безделушек и аксессуаров и показывает заколки, значки и бусы, которые, честно говоря, мне не нужны. Потом появляется пакет, полный блестящих маленьких черепов и скрещенных костей. Они висят на серебристых колечках с зажимом для ключа; стопроцентный

китч — но выглядит действительно очень стильно, так что сердце у меня начинает биться быстрее.

— Миленькие, — говорю я.

— Правда? — Она ухмыляется. — Можно вешать на сумочку или прикалывать на лацкан.

— Где ты это раздобыла?

— Наштамповала моя знакомая, у нее студия под Глочестером.

— Под Глочестером?

— Нуда. Я знаю, это не то чтобы оазис высокой моды, но она делает там всякие клевые побрякушки.

Эмма открывает следующий пакет, с брошками и бусами, сделанными из зеркального стекла, с вкраплениями фальшивых бриллиантов и цветной пластмассы.

— Немного напоминают украшения от Эндрю Логана, тебе так не кажется? — спрашивает она.

— Это тот парень, который обычно проводит альтернативный конкурс «Мисс Мира»?

— Он самый.

— Сколько-то лет назад я, помнится, была у него на вечеринке, — говорю я. — У него в гостиной стоял громадный Пегас, сделанный из мозаичного стекла. Я залезла на него, и брюки у меня разошлись по всей заднице, так что пришлось немедленно уходить.

Эмма смеется.

— Ты, наверное, слегка перебрала?

— Разумеется.

— Ну и, слава Богу.

Она садится и объясняет мне всю выгоду брелоков. Ее подруга делает эти самые черепа, которые обходятся ей примерно по два фунта за штуку. Я могу продавать их оптом по двадцать пять фунтов, и тогда розница достигнет примерно семидесяти пяти. Эмма будет получать по десять процентов с каждого проданного брелока. Она встает и пристегивает один из них к отвороту моего клетчатого жакета. Смотрится просто здорово.

— В этом есть что-то панковское, — говорит она. — Появляется некая изюминка. Их и на сумочке можно носить.

— К сожалению, сумочками я не занимаюсь, — отвечаю я. — Хотя твоя мне действительно очень нравится.

— Эта, что ли? Один мой приятель, Питер, привез из Милана. У него в квартире на Примроуз-Хилл еще с полсотни точно таких же. Он собирается их продать. Можешь взять парочку и выставить на подиум, если хочешь.

— Разрешаешь?

— Почему бы нет? — Эмма улыбается. — Неплохие вещицы. Легкие и элегантные. И не похожи на те, что обычно выносят на подиум манекенщицы.

— Да, эти хороши. А какие есть цвета?

— Черный, желтый и белый.

— Замечательно.

— Почему бы тебе не взять шесть разных? — спрашивает она. — Можешь понавешать на них брелоков и посмотреть, что из этого выйдет.

— Просто супер, — говорю я.

Александр в некоторых сомнениях. Несколько минут спустя после ухода Эммы он появляется в моем кабинете и берет со стола брелок в форме черепа.

— Это что такое?

— Для коллекции.

— Ужасно.

— Неправда.

— Правда. — Он фыркает. — Просто кошмар.

— Тебе в принципе не нравятся такие штуки.

— Да, и у меня есть на то веские причины. Потому что это дерьмо.

— Они шикарно выглядят. Я непременно выпущу их на подиум.

— Черта с два ты это сделаешь.

— Сделаю непременно.

— Ни за что.

— Эмма никогда не ошибается.

— Эмма — олицетворение низкопробности, — провозглашает Александр. — Она занимается всяким барахлом, которое портит дизайнерам репутацию, — вроде белых носочков, каких-то паршивых браслетиков на предплечье и обручей для волос.

— Ты просто не понимаешь.

— Это почему же?

— Потому что ты — не женщина.

— И верно, — скалится он. — Я гомик, а значит, у меня тонкий вкус.

— Эй! — В кабинет влетает Триш. — Я подумала, что вы захотите увидеть это. — Она раскрывает перед нами журнал Grazia. — Ким Кэтгролл — в точно таком же платье, как у Ванессы Тейт, — на своей театральной премьере!

— Отлично. Выглядит просто фантастически.

— Ух, ты! — Триш берет брелок и подносит его к свету. — Супер. Мне нравится. Откуда?

— Видишь? — торжествую я.

— Это ничего не значит, — отзывается Александр, листая страницы и разглядывая фотографии Ким Кэттролл. — О, взгляни: «Дженнифер Энистон потеряла весь свой блеск, надев платье от Balenciaga». По-моему, за это Grazia стоит полюбить.

— Почему бы тебе не пойти и не заняться делом? Я безумно загружена.

— Вижу, — говорит он.

Остаток дня я провожу наверху, в мастерской, подшивая брюки и сужая жакеты. После общения с Лидией и Мими коллекция в целом стала изящнее и определеннее.

Между тем настроение у портних становится все более подавленным. Каждый раз, входя в мастерскую, я слышу общий протяжный вздох. Мое появление означает, что им придется что-нибудь переделывать. А любая переделка — это, разумеется, дополнительная работа.

— Я подумываю о том, чтобы добавить эти брелоки в коллекцию, — говорю я Дороте, которая шьет из остатков шотландки мини-юбку. Идея принадлежит Мими; я не совсем уверена, что это правильное решение. — Как ты считаешь?

Дорота поднимает голову. Лицо у нее красное и мокрое. Она выглядит так, как будто у нее жар.

— Что? — переспрашивает она. Нижняя губа у Дороты чуть отвисает, так что мне видны ее золотые коронки.

— Как ты считаешь?

— Это принесла та девушка?

— Эмма? Да.

— И зачем?

К счастью, я уже привыкла, что Дорота обычно не горит энтузиазмом. Она вообще не видит смысла в большинстве вещей, особенно на поздней стадии работы над коллекцией.

— Я подумала, что можно прикрепить их к жакетам и сумочкам.

— А зачем? — спрашивает она.

— Потому что они забавные.

— Мне так не кажется.

Я вдруг лишаюсь значительной доли уверенности.


— А остальные как думают?

По комнате проносится равнодушное бормотание; примерно десять женщин отрываются от работы и дружно оттопыривают верхнюю губу (нередко украшенную усиками).

— Никому не нравится, — констатирует Дорота. — Эти штуки очень вульгарны.

— Спасибо за помощь, — говорю я.

Уходя, я чувствую себя легкомысленной и глуповатой. Решаю поговорить с Мими, прежде чем окончательно похоронить эту идею. Как правило, я не склонна прислушиваться к мнению своих портних и ставить его превыше собственного чутья, но после того, как и Александр высказался отрицательно, мне очень трудно сохранять оптимизм.

— Я закончил! — орет он из-за стены. — Легенда готова. Прочесть?

Прежде чем я успеваю сказать, что прочту сама и позже, он вбегает ко мне с распечаткой в руке.

— «Уважаемый Mark One, — начинает он, — я с большим нетерпением ожидаю встречи с вами, а тем временем, ля-ля-ля… Поскольку речь идет о том, каким образом наш еще сравнительно молодой брэнд может работать в сфере сбыта, вот несколько предварительных тезисов: мы создаем элегантную, красивую, строгую одежду и хотели бы, чтобы данные черты были отражены в массовой линии. Мы понимаем, что это может быть нелегко, но, памятуя об издержках и всевозможных ограничениях, мы тем не менее полагаем, что это выразит дух нашей фирмы. В то время как остальные компании по-прежнему делают упор на сексуальную привлекательность, мы — за простые силуэты и четкие линии. Наш потенциальный клиент — женщина чуть старше двадцати пяти, у которой двенадцатый размер и которая хочет выглядеть так же, как Хлоя Севинье и Тесс Дэйли»…

— Тесс Дэйли? А что у нее общего с миром моды?

— Я просто не смог вспомнить больше ни одной подходящей актрисы. — Он улыбается. — И потом, мне нравятся ее фильмы.

— Продолжай.

— «Тесс Дэйли… По мере своих сил мы надеемся отражать передовые тенденции, поскольку сейчас мода развивается гораздо быстрее, чем это было раньше…»

— Что-что?

— Я сам в точности не понял, — говорит он. — Но звучит неплохо.

— Ладно.

— «Независимо от того, что представят в будущем сезоне другие дизайнеры, мы будем придерживаться простоты. Платья без вычурности, пусть даже ярких расцветок, — голубые и розовые вместо привычных черных и белых. Мы создаем практичные, но тем не менее — классические фасоны, отличающиеся от богемного стиля, который прежде был всеобщим фаворитом — что можно проследить на примере последнего показа Roland Mouret или нынешней весенне-летней коллекции Balanciaga с ее облегающими формами. Мы очень заинтересованы в развитии наших отношений и с нетерпением ждем от вас ответа. Надеемся, что… ля-ля-ля… С уважением, и так далее». — Александр смотрит на меня. — Ну как?

— Честно говоря, я почти ничего не поняла.

— Но ведь звучит?

— Да, но…

— И я ведь как будто знаю, о чем говорю?

— Да. — Я пытаюсь его поддержать.

— Тогда все в порядке. Я отправлю письмо.

— Отлично.

— Стало быть, мартини в «Лайтбар»? — намекает Александр.

— Мартини в «Лайт бар», — соглашаюсь я. — «Ведь ты этого достоин».


15

<p>15</p>

Через два дня я сижу у себя за столом, своим лучшим почерком составляю план и пытаюсь подсчитать, достаточно ли у нас побрякушек, которые мы можем раздарить.

— Александр! Мы даем им брелоки с черепами, мыло — и что еще?

— Одну шифоновую блузку, — отвечает он.

— Но это же из прошлого сезона! И все это поймут.

— Можно быть или щедрой, но несовременной, или же стильной, но скупой, — возвещает Александр. — Лучше слегка переборщить в плане щедрости, пусть думают, что у нас есть все.

— А что мы будем дарить мужчинам?

— Патрик спер где-то несколько галстуков от Versace, которые тем не менее мало похожи на Versace, так что, полагаю, можно подарить их, споров ярлычки.

— Нельзя дарить то, что было украдено.

— Изъято, — поправляет Александр.

— Все равно.

— А что ты предлагаешь?

Я сажусь и какое-то время смотрю прямо перед собой. Показ меньше чем через две недели. У меня просто нет времени, чтобы думать о том, что получат от нас в подарок репортеры мужского пола. Все равно они где-нибудь это потеряют. Забудут. Почти весь вчерашний день я промучилась от похмелья, после того как мы в два часа ночи пили клубничный мартини в «Лайт бар». Перед отъездом в Нью- Йорк мне предстоит еще ужин с представителями прессы и фотосессия для Tatler, и вдобавок каждый раз, когда я думаю, что уже близка к цели, появляются Мими, Александр или Дорота, у которых что-нибудь пошло не так. Оборки, которыми мы решили украсить шелковые блузки, оказались просто ужасными. Их нужно отпороть и переделать — сшить из другой, менее яркой ткани, за которой Триш надо бежать в магазин. Честное слово, мне некогда думать о каких-то там сомнительных галстуках!

— Ладно, — говорю я. — Если они на самом деле не слишком Versace.

— Не волнуйся, — отвечает Александр. — Даже я, при моем-то наметанном глазе, не смог бы отличить.

Пора идти. Вечеринка скоро начнется, и мы гордимся тем, что ужин проходит в шикарном ресторане на Ноттинг-Хилл. Мими знакома с его хозяином — Уиллом Рикером, а Александр еще со времен своей жизни в западной части Лондона знает Рассела — одного из метрдотелей. Совместными усилиями они ухитрились обеспечить нам ужин почти задаром. Мы оплачиваем себестоимость еды и выпивки, а они, в свою очередь, получают возможность накрыть стол для двадцати самых влиятельных людей в мире британской моды. Чтобы не мешать остальным посетителям в главном зале, нам отвели отдельное помещение внизу. Триш и Мими провели там полдня, все украсили и подготовили. Должна признать, к моменту моего прибытия зал выглядит просто потрясающе. Мои помощницы вдохновились платьем Ванессы Тейт и оформили комнату в серебристо-черных тонах. Черные с серебром подставки под тарелки (и возле каждого стула — серебристый пакет с подарками), серебристые бокалы, черные льняные салфетки, черная скатерть, расшитая серебряными звездами. Сотни серебристых воздушных шаров плавают под потолком.

— Вы обе поработали на славу, — говорю я, стоя на пороге и глядя на все это великолепие. — По-моему, просто здорово.

— Фантастика, — в тон мне отвечает Триш, подпирая стенку и взлохмачивая свои вихры. — Я бы сказала: фантастика.

— Согласна, — отзывается Мими. — Не видела ничего подобного с того самого дня, когда был праздник в честь двадцатилетия Фредди Виндзора. У нас получится отличная прощальная вечеринка перед отъездом в Нью-Йорк.

— Это не совсем прощальная вечеринка, — говорю я. — Мы не прощаемся с ними, а скорее просим их остаться нашими друзьями в Нью-Йорке.

— Если выразиться точнее, мы просим их не закатывать нас в асфальт, — поправляет Александр.

— Думаешь, они могут? Тогда мы станем просто посмешищем.

— Полагаю, они способны отсрочить экзекуцию на один сезон, а потом начать беспощадную расправу, — отвечает он.

— Давайте напоим их до чертиков, — предлагает Мими. — Если они один раз налижутся у тебя на глазах, то потом, скорее всего не станут делать гадости.

— К слову о выпивке, — говорю я. — Никто не хочет хлебнуть, прежде чем приедут гости?

— Мне надо подумать, как всех рассадить, — отзывается Александр.

— Мне надо ехать домой и переодеваться, — говорит Мими.

— Мне тоже, — говорит Триш.

— Я уже подумала о том, как их разместить, — отвечаю я. — Это труднее, чем заполнить первый ряд на показе.

— Надо внести в твой план кое-какие коррективы, — говорит Александр. — Я знаю все последние сплетни в отличие от тебя. Во всяком случае, Ник уже спешит на помощь.

— Тогда ладно. Но я не могу просто слоняться здесь и ждать. Я начинаю нервничать.

— Прогуляйся, — советует Александр.

У меня нет охоты пререкаться с ним по поводу рассаживания гостей (над этим я вчера думала до часу ночи, подхлестывая себя нурофеном и имбирным чаем), а также объяснять, что женщины не ходят гулять на десятисантиметровых шпильках. Есть туфли для прогулок, есть туфли для коктейлей, рассчитанные на долгое стояние, и есть, наконец, туфли для званого ужина. В них ты вылезаешь из такси, входишь в ресторан, дефилируешь в туалет, возвращаешься обратно за стол — и не более того. Итак, на мне парадные туфли и узкое черное платье, и я не очень-то готова разгуливать в таком виде по лондонским улицам.

Тем не менее я выхожу на тротуар, и порыв холодного ветра заставляет меня взбодриться. Я так волнуюсь по поводу этого ужина, что стук сердца отдается у меня в ушах, а ладони то и дело покрываются потом. Зажигаю сигарету и затягиваюсь. От этого меня еще больше мутит. Ноя упрямо курю. Зачем мне понадобилось приглашать всех этих людей на ужин? Что я пытаюсь доказать? Что могу играть по-крупному? Что достаточно крута для презентации в Нью-Йорке? Потребуется нечто большее, чем несколько стаканчиков виски и вкусные бутерброды, дабы убедить этих ребят, что я действительно стою доверия.

После десяти минут ходьбы я оказываюсь в «Макдоналдсе» близ Ноттинг-Хилл-Гейт. Не помню, как я туда попала, — но теперь сижу, прижавшись лицом к огромному зеркальному окну, поигрываю двумя соломинками для коктейля, будто в ожидании заказа, и плачу. Это все стресс, нервы, волнение и растущая неуверенность в собственных силах. Достаточно ли хороши мои идеи для Нью-Йорка? Неужели меня растопчут? Неужели моя карьера близится к закату? Почему никто не хочет купить мою фирму, чем я хуже Теда Николса?

Мне звонит Александр и интересуется, где я. Уже приехали двое: девушка из Sunday Times, она заведует страничкой моды, и еще какой-то тип из Wonderland.

— Давай, черт возьми, двигайся! — кричит мой партнер и тут же понижает голос — здоровается с одной из наших постоянных клиенток из Matches: — Привет, Клэр.

Я пытаюсь собраться с духом. Пять минут провожу в туалете. Рассматриваю в зеркале свое опухшее, мокрое лицо. Яркий свет только подчеркивает все его недостатки. «Господи, — думаю я, вытирая размазанную тушь, — даже Кейт в подобной ситуации выглядела бы не лучше». Я возвращаюсь и с полминуты издалека рассматриваю прибывающих гостей. Вижу, как в ресторан входит девушка из Standard, и с ней еще одна — из журнала You. Подъезжает черное такси, и я замечаю изящные лодыжки ассистентки из Vogue. Глубоко вздыхаю, приглаживаю волосы и перехожу дорогу.

В нашем зале стоит приглушенный гомон. Я улыбаюсь закупщику из Harrods, здороваюсь с девушкой из Matches, встречаюсь глазами с ассистенткой из Vogue и с ребятами из мужских журналов. Беру бокал шампанского и удаляюсь под защиту Мими и Ника.

— В общем, Гвинет появилась на съемках беременная, и мы делали вид, будто ничего не замечаем. Она пыталась натянуть на себя эти платья, и все говорили ей, что она потрясающе выглядит. А потом, когда она ушла, фотограф повернулся к нам и сказал: «Черт возьми, я знаю, что она беременна и все такое, но она же вдобавок и растолстела!» Я просто ушам своим не поверила. — Глаза у Мими круглые от ужаса. Она делает глоток шампанского. — Я хочу сказать: а что женщине остается делать? Да, у нее будет ребенок. Оставьте ее в покое.

— Привет, — говорю я. — Веселитесь?

— Веселимся, — улыбается Ник. — Наверное, Гвинет просто не следовало приходить на съемки. В прошлом году я работал на Ибице, и у одной модели была лактация. Просто отвратительно. Хотя из-за этого сиськи у нее казались такими большими!

— Нельзя получить сразу все. — Мими закуривает. — К слову, я тоже надеюсь вскоре завести ребенка.

— Да? — Я делаю попытку включиться в разговор.

— Но у тебя же нет парня, — напоминает Ник.

— И в чем проблема? — отвечает Мими. — Разве ты о таком не слышал?

Я решаю оставить Мими и Ника, занятых разговором о матерях-одиночках, и обойти всех гостей. Девушка из Standard, судя по всему, неплохо проводит время, беседуя с ассистенткой из Vogue. Боюсь, у меня не хватит смелости вмешаться.

— Кажется, все идет как надо, — шепчет мне на ухо Александр. — Я слегка поменял план рассадки.

— Неужели? — спрашиваю я, улыбаясь девушке из Matches.

— Знаешь ли, это вопрос политики — кому сидеть рядом с тобой.

— И?..

— Если Standard сядет справа от тебя, a Vogue слева, то журнал You останется за флагом или же придется потеснить Sunday Times с Wonderland. И потому забирай себе Мими и Ника, потому что они твои друзья и никто по этому поводу не обидится.

— Хорошо. — Я действительно чувствую облегчение. Меньше всего мне сейчас хочется общения. Я слишком устала и слишком напряжена для светской беседы и потому едва ли смогу составить приятную компанию двум самым разговорчивым женщинам во всей британской индустрии высокой моды. Всю болтовню предоставим Александру. Он это умеет.

— А с кем будешь сидеть ты?

— С Vogue и Dazed, — сообщает он, понижая голос.

— Да, девушка из Vogue забавна, — ободряюще говорю я.

— Мы хорошо проведем время. — Он ухмыляется. — Встань, пожалуйста, в дверях и приветствуй гостей. Сюда идут твои персональные клиенты.

— Я готова.

— Ты их узнаешь. — Он подмигивает. — На них надето по десять штук твоих вещей.

Я с приклеенной улыбкой становлюсь у двери, как стюардесса. Закуриваю и быстро принимаюсь за второй бокал шампанского. Это хороший способ притвориться занятой и в то же время слушать, о чем болтают вокруг.

— Ты читала то, что написали в Telegraph о Марке Джакобсе? — спрашивает кто-то позади меня.

— Да-да, — отвечает второй голос. — Я и не знала, что он так серьезно подсел на наркотики.

— Еще как! — говорит первый. — Он принимал кокаин и напивался с таким видом, как будто это ему уже давно не в диковинку — конечно, ничего подобного на самом деле не было.

— Просто невероятно.

— Да. Когда он работал у Louis Vuitton, то привык проводить ночь на какой-нибудь гулянке, а потом возвращаться в офис и заваливаться спать на кушетке.


— Неужели?

— Да. Когда однажды месье Арно вернулся в неурочное время, остальные просто накрыли Джакобса пальто и сделали вид, что его нет на месте.

— Какая прелесть.

— Я и сама думала, что это все очень мило. Но Джакобсу только бы тусоваться. Как-то я встретила его на вечеринке (а со мной была одна известная голливудская актриса, которая заодно с ним нюхала порошок), и он представился ей с такой изысканной вежливостью, как будто они никогда прежде не встречались. Должна признаться, она немного смутилась.

— Просто поверить не могу, что он столько зарабатывает. В прошлом году компания Marc Jacobs International получила около четырехсот миллионов фунтов от продаж.

— Он целых шесть лет ничего такого не принимал. Если не считать кофе и сигарет.

— Ну, это не в счет.

Время — девять часов, и шампанское уже начинает выдыхаться. Две мои русские клиентки или запаздывают, или вовсе не собираются приезжать. Александр решает, что пора садиться за стол. Не то чтобы кто-то действительно хочет есть. Это — модный ужин, где еда должна выглядеть просто сногсшибательно, стоить уйму денег и подаваться крошечными порциями. Вот почему, как мне кажется, в мире моды так популярна икра. А когда блюдо, наконец, подают, существует только один способ с ним расправиться. Нужно поднять как можно больше шуму по поводу того, какое оно замечательное. Ты сообщаешь всем вокруг, что не ела со вчерашнего дня и чертовски проголодалась, поскольку была слишком занята и вообще ведешь насыщенную и беспокойную жизнь. Затем берешь один кусочек, говоришь: «Как вкусно!», разминаешь все остальное вилкой и закуриваешь. Потом, чтобы доказать всем, что у тебя нет анорексии и ты правильно питаешься, нужно заговорить о диковинных блюдах, которые тебе доводилось пробовать, а затем перевести беседу на сумочки, туфли или Брэда Питта.

Я сижу, слушаю, как остальные обсуждают кальмаров под чилийским соусом и креветочные шарики, и жалею, что здесь нет Лидии. Она способна подцепить на вилку трех креветок за раз.

— Ты что-то говорил о Хайди Клам? — спрашивает Мими, которая уже не ест, а курит.

— Да, — говорит Ник.

— А тебе не кажется, что она — самая переоцененная модель в мире?

— Э…

— Честное слово, ей платят в десять раз больше, чем другим манекенщицам. А они, по-моему, гораздо красивее. Интересно, как ей это удалось? Она, должно быть, сама сидит и ломает голову: как это я стала такой знаменитой? Да, я немка — давайте я буду демонстрировать украшенные бриллиантами сандалии Birkenstocks. Да, у меня классные сиськи, давайте покажем меня в бюстгальтере. Господи, какая же она невыносимая! Почему англичанки ничем подобным не занимаются? Кейт могла бы сколотить целое состояние, если бы выпустила, например, «трусы от Кейт» или что-нибудь такое. Она могла бы создать «Мир Кейт». Но — увы.

— Наверное, не так уж много желающих за ней угнаться, — смеется Ник. — Я хочу сказать, такие штуки не для Америки.

— Ну, не скажи… Мне кажется, она могла бы продать даже снег эскимосу.

— Это не ты мне рассказывала, как Кейт сбросила вес? — спрашивает Ник.

— Нет, — говорит Мими. — Я просто не верю в эту историю. О Кейт Мосс ходит невероятное количество сплетен. Она не делала кесарево сечение и не перетягивала себе живот. Она не из тех женщин, которые готовы вызвать у себя преждевременные роды, лишь бы только не набрать вес. Да, малыш будет заморышем, зато ты шикарно выглядишь. Можешь себе такое представить? Я бы никогда на это не пошла.

— Но ведь огромное количество моделей прибегают к помощи хирурга, — говорю я. — Они всегда пытаются там убавить, здесь перетянуть.

— Дело в том, что люди пытаются сохранить имидж, — отзывается Ник. — И никто не удивляется, если ради этого они поступают дурно. Пару лет назад творились вещи еще и похуже. Помню одну свою приятельницу-модель. Она работала с японцами и могла получить пятьдесят тысяч. Ее должен был фотографировать Бэйли. У нее был лучший стилист. Перед началом съемки она отправилась в туалет и через двадцать минут все еще не вернулась. В конце концов, кто-то отправился следом и выломал дверь. Оказывается, она выбралась через окно и уехала на такси домой.

— Согласна, — говорит Мими, держа в одной руке сигарету, в другой — вилку для креветок. — А помнишь тот потрясающий случай? Модель застрелила итальянского принца в номере отеля! Не за то, что она застукала его в постели со своей лучшей подругой, а за то, что они вынюхали весь ее кокаин!

— Я бы не сказала, что в наши дни многое изменилось к лучшему, — добавляю я. Помните вечеринку в отеле, когда одна из девушек встала на карачки посреди комнаты и заорала: «Кто хочет трахнуть меня первым?!»

— Да, но она действительно известная скандалистка, — говорит Мими. — Ее никто никогда не воспринимает всерьез.

— Твоя, правда.

— Привет, — поворачивается Мими к женщине справа. — Как дела?

— Очень устала, — отвечает та.

— Удалось искусственное оплодотворение? — интересуется Мими.

— Ну… почти.

Ник заговаривает с девушкой из Matches, сидящей слева от него, а я смотрю на гостей и размышляю, как это оплодотворение может «почти» удаться? Александр на противоположном конце стола ловит мой взгляд и беззвучно спрашивает: «Все в порядке?» Я точно так же отвечаю: «Да».

Мы уже собираемся начать с ним обычный разговор, как в зал входит Ирина Антонова. Все вещи на ней — из моей нынешней коллекции. Наслаждаясь произведенным эффектом, она останавливается у стола в ожидании приветствий, а я мысленно прикидываю, сколько всего на ней надето. Узкая серая юбка, которой я завершила свой прошлый показ, в сочетании со свободной белой блузкой, первоначально обнаруженной мною в Marks & Spencer и переделанной (высококачественный хлопок, перламутровые пуговицы). Сверху — облегающий жакет грифельного цвета с бледно-розовой подкладкой (один из тех, что так хорошо расходились в Harrods). Если все сложить, то ее наряд стоит около тысячи шестисот фунтов стерлингов. Плюс внушительное количество украшений от Chanel и сумочка из крокодиловой кожи тысяч за десять. Господи, почему я не занимаюсь аксессуарами?!

— Ирина! — Я встаю. Эта женщина для меня очень важна и стоит некоторой помпы. — Как приятно вас видеть! Пожалуйста, садитесь вот сюда.

Она просит прощения за то, что опоздала: была на заседании организации Красного Креста по поводу какого-то благотворительного бала. Обожает благотворительность. Ну, что ж, у нее без счета и денег, и свободного времени. Иногда мне кажется, что я — одна из ее рухнувших надежд.

— Эти русские очень быстро привыкают к богатству, — шепчет Мими, когда я возвращаюсь на свое место. — Помню свадьбу Натальи Водяновой и Джастина Портмана. До их встречи у нее не было ни гроша, но тем не менее свадебное платье для нее делал Том Форд. Помнишь? А всем ее подружкам на головы повязали шарфы — кажется, это какой-то патриотический штрих в стиле русского кантри.

— Я знаю эту пару, — говорит Ник. — Он всегда выходит к ней и целует ее за кулисами или прямо на подиуме, чтобы все видели. Такое поведение всегда казалось мне немного странным.

— У русских всегда странные отношения, — говорит Мими. — Знаю одну модель, за которой муж (он же — менеджер), примерно на сорок лет ее старше, ходит по пятам с видеокамерой. Он снимает на пленку, как она одевается, раздевается и ходит по подиуму. Мне кажется, он чего-то побаивается.

— Есть молоденькие девушки, которые, приехав на Запад, думают, что уже достигли успеха, потому что нашли себе какого-нибудь богатого старика. «Модели» — читай «шлюхи». В Париже, под крылышком у мафиози, их множество. Пока продолжается Неделя моды, они ходят по подиуму, а потом их сдают в аренду каким-нибудь богатым бизнесменам, у которых яхты на Ривьере.

— Выжить может только по-настоящему умная модель, — отвечаю я. — Лидия говорит, что всегда можно с первого взгляда отличить тех, кто не продержится дольше одного сезона. Тех, кого бизнес сожрет и кто закончит свою карьеру в сомнительных ночных клубах с сомнительными мужчинами. Это те, кто нуждается в моде больше, чем мода нуждается в них. Выживают сообразительные. Лидия рассказывала прелестную закулисную историю о Стелле Тенант, когда она работала у Dior. Какой-то мерзкий тип орал на манекенщиц: «Давайте, девочки, выстроились в линию!» Обращался с ними как со скотиной. Стелла вдруг развернулась и говорит: «Почему бы тебе самому не встать и не попробовать?» Вы знаете, какой у нее пронзительный взгляд? Парень так и заткнулся.

Александр на своем конце стола начинает стучать ножом по бокалу, требуя тишины. Разговоры смолкают, он встает. Александр, с его уверенностью в себе, которую дает частное образование, — прирожденный оратор. Он хорошо улавливает общее настроение и здорово рассказывает анекдоты. Мой коллега начинаете того, что благодарит всех собравшихся, повторив, что здесь сидят сливки британской (а возможно, и мировой) индустрии высокой моды. Все скромно улыбаются. Александр благодарит их за поддержку, без которой мы оба уже стояли бы за прилавком на Портобелло-роуд. Он объявляет, что все мы — одна семья и ему бы хотелось поделиться с ними как с лучшими друзьями нашими последними достижениями. Он рассказывает о разговоре с Марком Ваном и о том, что мы неуклонно движемся, развиваемся и разворачиваемся. Гости немедленно изображают волнение и радость.

— Мы также, — продолжает мой партнер, — делаем первые, пробные, шаги на нью-йоркском поприще. И оба слегка нервничаем.

Александр улыбается. Все дружно вздыхают.

— Зайдите к нам на Бервик-стрит и посмотрите, сколько там выкуривается сигарет! Но в любом случае мы надеемся, что вы станете нашими незримыми спутниками. В качестве наших друзей, наставников и союзников вы будете рядом с нами по ту сторону Атлантики. И потому если сегодня у нас и есть герои дня, то это вы. Мы благодарим вас за поддержку, за то, что вы пришли сюда, и надеемся, что вы не покинете нас во время этого безумного путешествия. За вас! — Он поднимает бокал. — И за тех, кто с вами!

Раздаются сдержанный смех и аплодисменты.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — шепчет Мими.

— Да. — Я улыбаюсь. — Ему бы следовало работать в пиар-бизнесе.

Все встают и чокаются.

— Твое здоровье, — говорю я Нику. — Это была хорошая идея.

— Знаю, — отвечает он. — Я гений.

Все садятся, и на стол подают шоколадный мусс.

Угощать шоколадом людей из мира высокой моды — это все равно что ставить водку перед алкоголиком, пытающимся завязать. Некоторые тут же накидываются на сладкое, другие дожидаются кофе, прежде чем исподтишка запустить ложку в шоколад. Кто-то пытается его не замечать, но не способен сосредоточиться ни на чем ином, пока не проглотит три полные ложки подряд. А кто-то съест совсем чуть-чуть и закуривает, чтобы удержаться от дальнейшего. Мими принадлежит к последнему типу. Она уже выкурила не одну сигарету, прежде чем ее разочарованная соседка, которой почти удалось забеременеть, успевает хотя бы решить, что ей делать со своей порцией.

— Нет-нет, я клянусь, у них интрижка, — говорит Ник. — Он вовсе не гей. Он бисексуал.

— Кто? — спрашивает Мими, изо всех сил стараясь ничего не упустить.

— Один мой приятель. Он сшил нечто похожее на свадебное платье Коко.

— Почему дизайнеры больше не шьют свадебные платья? — вздыхает она, поворачиваясь ко мне.

— Не знаю, — говорю я. — Наверное, это немного устарело. Иногда, правда, можно увидеть такое платье, сшитое с долей иронии, в коллекциях от-кутюр.

— Последнее свадебное платье, которое я видела на подиуме, было несколько проблематичным, — сообщает Мими. — Рядом с моделью шли еще две девушки, которые должны были поддерживать подол, потому что подиум был чересчур узкий. Они задрали юбку слишком высоко, а на манекенщице не было нижнего белья, так что ее лобок оказался выставлен на всеобщее обозрение.

— Хотел бы я это видеть, — признается Ник. Он начинает говорить неразборчиво, опирается на локоть и скользит по столу. — В наши дни на подиуме редко на такое наткнешься.

— Привык к Вивьен Вествуд? — спрашивает женщина, которая пытается забеременеть. — Она всегда носила прозрачное платье — и никакого белья.

— Вот это были дни, — бормочет Ник.

Гости начинают расходиться. Ассистентка из Vogue ушла. Девушка из Standard еще здесь — болтает с гостьей из Sunday Times. Закупщик из Harrods — с Александром. Парни из мужских журналов отчалили, благополучно забыв подаренные им галстуки от Versace. Большинство пакетов с подарками так и остались висеть на спинках стульев или валяются на полу. Я прохаживаюсь вдоль стола и выясняю, понравился ли гостям вечер и придут ли они на мою презентацию в Нью-Йорке. Все настроены доброжелательно, мы им явно угодили. Кажется, приглашенные хорошо провели время. Двое-трое малость перебрали, кое у кого раскраснелись щеки, но в целом атмосфера жизнерадостная и располагающая к дружескому общению.

— Это просто маленькая шалава, у которой мордочка как у бурундука, — слышу я краем уха. — Мне все равно, что она сдает экзамены на степень А и надеется попасть в Кембридж — эта дрянь отказалась надевать меха на лондонской Неделе моды, а потом жаловалась, что ей не дают открыть шоу. В конце концов, ей пришлось трижды переодеваться, чтобы получить возможность выйти первой. Когда только она уймется? А ведь ей всего двенадцать.

Я возвращаюсь на свое место и вижу, что Мими и Ник просто помирают со смеху.

— К сожалению, нет, — говорит Ник.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Он никогда не был в душе у Тьерри.

— Где-где?

— У Тьерри Мюглера в спортзале стоит душевая кабина, так что те, кто занимается на тренажерах, могут одновременно наблюдать за теми, кто моется.

— Я бы тоже не отказалась, — говорю я и снова встаю — проводить закупщика из Harrods.

Мы обсуждаем продажи, говорим о том, как хорошо расходится новая коллекция, особенно с тех пор как Ванесса Тейт получила «Золотой глобус». Он жалуется, что у них мало серебристых платьев, и я обещаю, что следующая подборка будет и больше, и лучше, поскольку мы собираемся подыскать себе менеджера.

Я прощаюсь с ним, улыбаюсь другим гостям и снова иду к столу, где Мими сидит, обняв за плечи женщину, пытающуюся забеременеть. Та, кажется, плачет.

— Что случилось? — спрашиваю я у Ника.

— Хрен его знает, — пожимает он плечами. — Минуту назад они болтали о Лили Коул и Лили Дональдсон, а потом она начала реветь. Это все из-за шампанского. Она выпила по меньшей мере бутылку.

Я наблюдаю за тем, как Мими со словами сочувствия выводит женщину из зала, по-прежнему держа ее за плечи. Сажает ее в такси и через пять минут возвращается.

— Слава Богу, — говорит она, опускаясь на стул и закуривая. — По крайней мере одна положительная рецензия нам обеспечена.

— Почему? — спрашиваю я.

— Она перепила и выставила себя полной дурой у тебя на вечеринке. Ей будет неудобно поливать тебя грязью в Нью-Йорке.

— Мими права, — говорит Ник. — Невероятно удачный вечер. Кто-нибудь знает, из какого она журнала?


16

<p>16</p>

Половина девятого утра. Из динамиков рвется голос Мадонны. На улице холодно, темно и сыро. Лидия сидит на стуле в крошечных белых трусиках, задрав ноги, — какая-то девушка, назвавшаяся Дэз, натирает их кремом. Я сижу в углу, курю седьмую за утро сигарету и жду, когда займутся моим макияжем.

Все мы торчим здесь с восьми, и за это время я успела съесть три круассана и полбулки с шоколадной начинкой. Макс Дэвис шесть раз назвал меня деткой, пять раз — крошкой, дважды ткнул указательным пальцем и один раз потерся промежностью о спину Лидии.

Я всегда ненавидела сниматься и теперь, сидя с набитым выпечкой и кофе желудком, понимаю почему. Это вечное ожидание! Сейчас я вынуждена дожидаться своего стилиста — и дождусь какой-нибудь двадцатилетней девицы. Она будет предлагать мне нечто совершенно неприемлемое, в чем я буду чувствовать себя толстой, глупой, похожей на цирковую лошадь. Потом мне придется ждать, пока Макс установит освещение. Ждать, пока ассистент зарядит камеру. Затем нас сфотографируют на «Полароид». Кто-нибудь потрет снимок о свою задницу, чтобы согреть его и ускорить процесс проявки. Потом фото вставят в беленькое паспарту. Все соберутся вокруг. И внезапно Лидия поймет, что ей нужно переодеться, переобуться или сменить прическу, потому что «это никуда не годится». Возможно, я последую ее примеру.

Мне скучно, тоскливо — и, если честно, у меня легкое похмелье. Благодаря неимоверным усилиям Александра, Мими и Триш вчерашний вечер прошел успешно. Папка входящих на моем мобильнике переполнена сообщениями, в которых речь идет о том, как все вчера было здорово. Александр позвонил мне из офиса — судя по всему, нас завалили благодарственными букетами и ароматизированными свечами. Он намекнул, что часть послал Нику, и я вынуждена была это одобрить. Его идея была просто потрясающей, и вчерашний ужин действительно может оказаться одним из тех событий, которые будут иметь для нас в Америке очень важные последствия. Если лучшие представители британской прессы на твоей стороне, то уже не важно, пошлет ли тебя style.com ко всем чертям и придет ли на твою презентацию Анна Винтур. Кажется, обилие Moet сделало свое дело.

— С тобой все в порядке? — спрашивает Лидия, подставляя левую ногу рукам Дэз и хихикает. — Я как Наоми! Она всегда стоит на этом самом месте, голая, без единого волоска на теле, и ее, прежде чем выпустить на подиум, натирают кремом.

— Вот почему кожа у нее всегда блестит, как шкура пантеры, — подает голос Макс из другого угла и скребет в воздухе пальцами, изображая когти. — У-у-у, какая она сексуальная крошка!

Черт возьми, он невыносим! Это уже моя третья съемка с его участием, и он неизменно раздражает меня до крайней степени. Не знаю, в чем тут дело — может быть, в его полуамериканской привычке растягивать слова. В мире моды кое у кого это принято, чтоб подчеркнуть, что они, видите ли, настоящие космополиты и сами не знают, в какой точке земного шара проведут следующий день. А может быть, меня коробит оттого, что он щеголяет своим знакомством со знаменитостями и без конца рассказывает, кто с кем развлекался. Скорее всего, он так выпендривается, поскольку мы знаем, из какого захолустья он родом. И всегда что-то из себя строит, сейчас, разумеется, тоже.

В третий раз за утро льется мотив «Королевы диско»; все танцуют и напевают, пока при появлении стилиста и редактора журнала не раздается команда: «Внимание!»

— Так фот, мы пообщались с Флафф. — У костлявого, с лицом подростка стилиста серьезный дефект речи — он говорит «ф» вместо «в». — И решили, что фы будете сногсшибательно фыглядеть ф том знаменитом серебристо-белом платье.

— Хорошо, — говорю я, откладывая журнал и бросая окурок в чашку остывшего кофе. У меня начинается мигрень. — Но дело в том… э… что у меня не та фигура, чтобы я могла его надеть.

— Но ведь вы стали известной благодаря этому платью, — говорит Флафф, которой вообще следовало бы помолчать — с лошадиными ляжками и задом размером с рояль.

— А Лидия не может его надеть? — спрашиваю я, ощущая, что чувство юмора уступает место ярости.

— Лидия снимается в белье, — говорит стилист.

— Боюсь, что я не смогу появиться в этом платье.

— Но, право же, оно отлично бы на вас смотрелось, — возражает Флафф.

— Нет, — говорю я. — Я слишком немолода и со своей комплекцией не втиснусь в платье, которое мне к тому же не идет. Если вы думаете, что сможете меня переубедить, то ошибаетесь, и мне лучше уйти.

— Детки, детки! — Это Макс. Он идет к нам, на ходу приглаживая рукой свои длинные волосы. — О чем спор?

— Я не стану надевать серебристо-белое платье, — повторяю я. — Для него нужно красивое тело, а я в нем буду похожа на старую толстую шлюху. Мне больше подойдет что-нибудь строгое. И с надежно простроченными швами.

— Отлично, — отвечает он. — Надевай что хочешь, крошка. Это твой день. Все ради тебя. Я хочу, чтобы ты наслаждалась жизнью. Чтобы чувствовала себя счастливой и уверенной.

Я улыбаюсь. Совершенно неожиданно его жизненная философия кажется мне не такой уж скверной, а кожаные брюки — вполне уместным атрибутом.

— Это платье может взять Лидия, а ты надевай что вздумается.

Он улыбается, раскланивается, щелкает каблуками и в третий раз за сегодня тычет в меня указательным пальцем. Потом идет к Лидии, чтобы рассказать об изменениях, внесенных в план, и целует ей руку.

— Ты хочешь сказать, что меня зря натирали кремом?! — орет Лидия через всю комнату.

— Прости, — говорю я.

— Ничего страшного, — отзывается она. — Обожаю твое белое платье. Иди сюда, давай поболтаем, пока мне подрисовывают глаза.

Я иду к ней и сажусь рядом. Дэз трудится над ее лицом. Лидия, с приоткрытым ртом и сомкнутыми веками, выглядит потрясающе. У нее небольшой, идеальной формы нос, великолепные высокие брови, пухлые губы. Светлые волосы гладко собраны на затылке. Белое платье, несомненно, ее… Не то что я, свинья в пижаме.

— Так как у тебя дела? — спрашиваю я. — С тех пор как мы не виделись…

— Не так уж долго, — отвечает она.

Все успешные манекенщицы отличаются самоуверенностью. Они вечно разъезжают, в основном за свой счет, и у них редко есть собственное гнездышко. Они обычно легко заводят друзей, но не утруждают себя тем, чтобы поддерживать дружбу. Вот почему всех окружающих они называют «милочка» — просто не запоминают имен.

— Ты нашла себе квартиру в Париже?

— Не уверена, что мне этого хочется. — Глаза у Лидии все еще прикрыты. — Я только что участвовала в двух показах — просто ужас!

— Да?

— Сплошное разочарование. Хоть и высокий класс. Во-первых, я не смогла влезть ни в одно из платьев от Armani, даже, несмотря на то что заблаговременно села на диету. — Она касается своего плоского живота. — Его шестые размеры — это действительно шестые размеры. Я не сумела их надеть. Во-вторых, там были хорошо известные мне личности. Например, тот старый козел, я тебе уже как-то рассказывала.

— Кто?

— Морщинистый старикан, он приезжает в Париж каждый год. Похож на Фредди Крюгера. Ходит в кожаных штанах, коричневом шарфе и ковбойской шляпе. И все время безуспешно заигрывает с моделями. Когда я увидела, как он сидит в отеле Costes, пьет и пытается зазвать к себе какую-то девчонку, меня вдруг страшно потянуло домой.

— Я всегда думала, что ты безоговорочно любишь презентации эксклюзивной одежды.

— В платье за шестьдесят тысяч фунтов я, что удивительно, почувствовала себя не в своей тарелке. Все вдруг показалось мне жутко бессмысленным. В этом платье было просто невозможно ходить. Представь, мне пришлось надорвать его сзади, чтобы пройти по подиуму.

— Быть такого не может!

— Честное слово. Я в нем едва стояла! — Лидия улыбается. — А потом увидела всех этих богачек из стран Персидского залива. Они покупают платья, везут их домой, а показаться на людях им в них нельзя.

— Вы о чем? — спрашивает Дэз.

— Об одной странной закономерности, — отвечает Лидия с неподвижно каменным лицом. Она привыкла так говорить, не напрягая мускулов. — Все эти дамочки, сидящие на показах в первом ряду, приобретают вещи, которые они не станут носить. А иногда они даже не бывают на показе, просто посылают кого-нибудь вместо себя. В любом случае, они покупают платья, которые никогда не наденут на публике, потому что их религия это запрещает, привозят в свои роскошные дворцы и помещают за прозрачные витрины, чтобы на них смотрели, как на произведения искусства. Я полагаю, некоторые платья и есть произведения искусства. Потом к ним в гости приходят подруги, пьют чай… Им интересно, как выглядит платье от Dior за шестьдесят тысяч фунтов.

— И эти женщины их не носят? — Дэз отходит немного назад, чтобы взглянуть на лицо Лидии.

— Нет. Чаще всего они покупают стендовый образец, в который вообще никто не влезет. Особенно — я. — Она смеется. — В том случае, если это платье от Armani, черт его побери.

— Как странно, — говорит Дэз.

— Знаете, мне очень нравилось, когда меня одевали Клеопатрой, или Жанной д'Арк, или с ног до головы раскрашивали в синий цвет, как это было у Пат Мак-Грет.

— Мне нравится Пат, — откликается Дэз. — Она — лучший стилист в мире. Ее работа — просто фантастика! Лицо совершенно меняется.

— Да, — отвечает Лидия. — В этом все и дело. Кейт не участвует в показах одежды от-кутюр, потому что она сама по себе — слишком яркая индивидуальность. А они хотят девушек-хамелеонов. Должна сказать, что мне самой слегка надоело выходить на подиум неузнаваемой. Я хочу заключить такой контракт, как Синди.

— Обожаю Синди, — тут же подхватывает Дэз. — Для меня она — образец супермодели. Вы обратили внимание на то, что ее знаменитая родинка то появляется на снимках, то исчезает в зависимости от того, что хотят заказчики? Если организаторам шоу нужна Синди как она есть, то вы видите родинку, а если им требуется всего-навсего красивое, всем знакомое лицо, то они обрабатывают фото на компьютере.

— Никогда не замечала, — говорю я.

— Правда? — изумляется Лидия. — Ты меня удивляешь! Я надеюсь, что наши фотографии тоже обработают на компьютере. — Она открывает глаза и наклоняется к зеркалу, окруженному маленькими яркими лампочками. — Кожа выглядит ужасно. Я такая усталая.

— Не смотри туда, — советует Дэз. — Ненавижу это зеркало. Честно говоря, ненавижу эту студию. В этом освещении все выглядят плохо. Там, где я обычно работаю — в Айлингтоне, — кормят жареными цыплятами, иногда — с потрясающим зеленым карри. А здесь нам дают всего-навсего дурацкого вареного лосося. Ненавижу лососину. То есть не то чтобы ненавижу. Она мне надоела. Я сказала своему агенту: «Больше не пойду работать в студию, где кормят рыбой». Но она же никогда меня не слушает. «Дэз, работа есть работа», — и все тут. А я пекусь и о правильном питании!

— Конечно, — отвечает Лидия, не слушая.

Просто уму непостижимо, как Дэз — худенькая и очень привлекательная полуангличанка-полуиндуска, с короткими черными волосами и смуглой кожей — вообще может питаться чем-нибудь, кроме супа. На кончике языка у нее металлическая заклепка, на губах — два колечка, еще одна сережка — в правом верхнем углу рта, как некая ультрасовременная мушка.

В другом конце студии Макс сражается с огромным рулоном белой бумаги, которая послужит фоном во время съемки. Он прижимает ее к полу огромными черными штангами, но, кажется, обеспокоен тем, что на полу видны темные залысины, и теперь спорит с Флафф и стилистом.

— Скоро вы там? — кричит он нам.

— Скоро! — отвечает Дэз. — Осталась прическа. Где Деннис?

— Я тут, — откликается симпатичный чернокожий парень. Он лежит на диване возле подноса с булочками и читает Vogue. На нем штаны, как у скейтбордиста, очки в темной оправе, волосы заплетены в короткие косички — Деннис выглядит очень стильно.

— Когда вам будет угодно, — говорит он. — Бигуди греются. Я готов.

— Через две минуты.

— Ради Бога.

Проходит пятнадцать минут, и я, наконец, сижу в кресле и рассматриваю в зеркале свою незатейливую, измученную, распаренную физиономию. Лидия сидит рядом, задрав ноги на подставку трюмо, и, перекрикивая шум, требует фен. Деннис приглаживает ей волосы огромной щеткой. От его одежды ощутимо пахнет марихуаной.

— Так ты видел новую экспозицию Марио Тестино?! — кричит Лидия.

— Ходил туда с приятелем, — говорит Деннис. — Мне понравилось.

— Да-да, — оживляется Лидия. — Мне кажется, ее можно было бы назвать «всеохватной». Там столько знаменитостей! Я пошла, чтобы взглянуть, нет ли там меня. Но я, очевидно, недостаточно крута для Марио. Он не то чтобы такой уж замечательный фотограф. Просто он такой славный, что все хотят ему попозировать. Когда он в последний раз меня снимал, все время повторял: «Девочки, вы не на прогулке!» И сам смеялся. Главное в нем — обаяние. Девушки на его снимках все как одна просто красавицы. Он, кстати, дружит с Кейт. Когда я в последний раз их видела, она привезла ему свежие цветы из собственного сада!

— Это в ее духе, — кивает Деннис.

— Знаю. А ты слышал историю о том, как какие-то девицы встретили ее на Оксфорд-стрит и начали приставать: каково это — быть олицетворением стиля?

— Не слышал.

— Кейт была такой любезной, раздала им автографы, спросила, любят ли они моду. Они сказали «да», и тогда она повела их в бутик и каждой купила по обновке.

— Восхитительно, — говорит Деннис. — Странно, что такие истории никогда не рассказывают о Наоми.

— Да, — соглашается Лидия.

— Готово. — Он треплет рукой ее длинные светлые волосы, чтобы они разметались по плечам. — Вот так.

Лидия смотрится в зеркало, поворачиваясь то правым, то левым боком.

— Потрясающе. Спасибо, ребята.

Она действительно выглядит фантастически. Вся сияет и блестит, как будто только что вышла из душа. Макияж светлый, волосы отливают золотом. Я смотрю на свое собственное лицо, одутловатое после вчерашней попойки и измученное после нескольких месяцев непрерывной работы. Как будто у меня повторяется период полового созревания. Единственная женщина на планете, у которой морщинки сочетаются с подростковыми прыщами.

— Сейчас попробуем замаскировать дефекты, — говорит Дэз, выжимая чудовищное количество тонального крема на тыльную сторону ладони. — И надо убрать мешочки под глазами.

Макс уходит, чтобы доплатить за парковку, а Лидия направляется к вешалкам, на ходу стягивая с себя футболку и шорты. Я наблюдаю в зеркало за тем, как она снимает белье и начинает перебирать платья — полностью обнаженная, если не считать туфель.

— По-моему, здесь не предполагается трусов, как ты думаешь? — кричит она мне и, видимо, совершенно не заботится о том, что ее тщательно выстриженный золотистый лобок выставлен на всеобщее обозрение.

— Кажется, да, — отвечаю я.

— Ладно. — Она снова пересекает комнату, садится и объявляет: — Я проголодалась.

Берет круассан и смахивает с живота крошки.

Я оглядываюсь. Кажется, кроме меня, никто на нее не смотрит. Помню, как одна знакомая рассказывала мне о фотосессии, на которой Надя Ауэрман, обладательница самых длинных в мире ног, в течение часа бродила голышом, в одних туфлях. Моя приятельница сказала, что была единственным человеком, который обращал на нее внимание, потому что все мужчины там были геями и флиртовали только друг с другом. Сейчас я склонна ей верить.

К несчастью для Макса, у которого, как мне кажется, традиционная ориентация, Лидия уже успевает надеть платье к тому моменту, как он возвращается со стоянки.

— Ух, ты, детка… — вздыхает он. — Выглядишь потрясающе!

— Надеюсь, ты отредактируешь фото, — говорит она, стоя с поднятыми руками, в то время как стилист застегивает на ней платье.

— Крошка, не волнуйся, — подмигивает Макс. — Я тебя отредактирую, подмажу и отретуширую так, что ты будешь сиять и переливаться.

— Однажды меня снимали Мерти Маркус. На их фото кожа у меня была такая гладкая, словно у меня вообще нет пор.

— Их снимки — на восемьдесят процентов компьютерная графика, — отвечает Макс. — Они увеличивают глаза, раздувают губы и делают кожу белее снега.

— Мне они не очень нравятся, — говорит Лидия. — Они наряжают моделей, а потом поднимают их на смех. Если верить девушке, с которой мы там работали, они пририсовали мне на снимке жутко напыщенное выражение лица. Боюсь, я не сочла бы это смешным.

Дэз сообщает, что сделала все возможное, дабы придать мне соответствующий вид, и Деннис, вооружившись бигуди и лаком для волос, приступает к работе. Минут двадцать уходит на завивку и укладку, и в результате я превращаюсь в нетрезвую Ширли Темпл. Голова у меня вся в тугих кудряшках. Похоже, на то, как если бы я вышла из дешевого салона. Но я молчу. Какой смысл спорить? Хочется, чтобы все это поскорее закончилось.

Я отправляюсь к стойке с платьями и понимаю, что все это — стендовые образцы. Сердце у меня останавливается. Какой-то кошмар. Несколько минут я мечусь туда-сюда и наконец, обнаруживаю себя рядом с неотразимой Лидией. Она в белом платье, перехваченном в талии; на мне — наспех подколотая юбка (молния сзади не застегивается) и до умопомрачения тесный жакет моего собственного изготовления.

Макс и осветители начинают суетиться. Мы в четвертый раз прослушиваем альбом Мадонны. Все собираются вокруг, чтобы понаблюдать за тем, как гадко проходит съемка. Ассистент Макса в очередной раз трет моментальный снимок о ляжку, и мы тянемся посмотреть.

— Да-да, детка, — говорит Макс, кивком указывая на изнемогающую Флафф. — Неплохая идея. Как вы думаете, дамы? Не могла бы ты, — он указывает на меня, — немного отойти назад, а ты, Лидия, встать поближе? Мне кажется, что это замечательное платье должно быть на виду. В конце концов, это фото посвящено дизайнерским музам.

Мы делаем еще несколько снимков, на которых меня оттесняют еще дальше на задний план. Лидия тем временем меняет позу за позой, крутит тазом, отчего кажется совсем худенькой, упирается рукой в бедро, чтобы подчеркнуть талию и осанку. Она знает все трюки. Все-таки десять лет в модельном бизнесе. Я стою позади, скрестив руки, и оттого кажусь еще ниже ростом и коренастее, но ведь никто на самом деле не будет на меня смотреть. Кому нужна я, когда на переднем плане — длинноногая блондинка?

— Итак, начинаем, — бодро провозглашает Макс, будто приступает к хирургической операции на сердце.

Ассистент протягивает ему коробку с пленкой. Он со щелчком заряжает камеру. Все замолкают. Все, кроме Денниса и Дэз, которые сидят на диване в углу и жуют морковные палочки, принесенные специально на тот случай, если мы проголодаемся. Деннис, судя по всему, скатывает себе косячок, Дэз судорожно сжимает пуховку. «Неудивительно, что индустрия моды держится на сплетнях и слухах», — думаю я, пытаясь не моргать при каждой вспышке. Эти двое на диване успешно закончили свою работу. Они сделали модели макияж, уложили волосы, но остаток дня вынуждены провести с пуховкой и расческой наготове, в ожидании, не понадобится ли их помощь. Им скучно. Никуда не отойти. Что еще остается делать, как не сплетничать?

— Детка, детка, на меня. Побольше страсти, вот так, — говорит Макс Лидии, вихляя бедрами; сумка с пленкой свешивается у него между ног. — Детка, детка. — Он идет к ней и снова трется о ее обтянутые шелком ягодицы. — Я хочу, чтобы ты расслабилась вот здесь, — и трогает ее за задницу.

— Пудра! — восклицает Дэз, с сигаретой в руке срываясь с дивана.

— Ты готова поработать? — спрашивает Макс, смеясь.

— Что, до ленча? Макс, честное слово, это несправедливо.

— Нет, малышка, даже у меня есть принципы. Ленч — не раньше четырех.

— Я всего лишь хотела сказать, — говорит Дэз, замазывая несуществующее пятнышко на лбу у Лидии, — что все готово.

— Подожди, а волосы? — вступает Деннис. Он приближается, вытаскивая огромную расческу из заднего кармана, и я вижу, что глаза у него слегка покраснели.

— Вот так. — Он проводит рукой по волосам Лидии и делает два неуловимых взмаха расческой над ее лбом.

Кажется, все уже забыли, что я тоже здесь.

Мы позируем минут двадцать, прежде чем Макс решает сделать перерыв на ленч. Приносят лососину, салат и жареную картошку, пару бутылок белого вина. Флафф открывает их и разливает по бокалам. Я замечаю, что Лидия делает глоток, ставит бокал и больше к нему не прикасается, в то время как шепелявый стилист приканчивает свою порцию в три приема и немедленно розовеет. Макс все еще хлопочет над Лидией, гладит ей ноги и говорит, что она — самая красивая модель из всех, кого ему доводилось снимать. Я знаю: своеобразный кодекс фотографа требует, чтобы он переспал с моделью или по крайней мере попытался это сделать; возможно, следует ему сказать, что Лидия совершенно им не интересуется. А может быть, наоборот? У манекенщиц всегда есть неотесанные дружки, которые их обирают и колотят. Может быть, он как раз в ее стиле.

Она поднимается и идет в туалет, я следую за ней.

— Все в порядке? — спрашиваю я, моя руки.

— Вполне.

— Он немного навязчив. Лапает тебя за ноги и все такое.

— Ой, ради Бога! — Лидия хмыкает. — Другие еще хуже. Однажды я была на съемках, и у меня начались месячные, я сняла трусики, положила их в сумочку и пошла в туалет. Тем временем фотограф вытащил мои трусы, надел их себе на голову, сделал «Полароидом» снимок и засунул его мне в сумочку. Я увидела его, лишь когда приехала домой. Так что, думаю, я могу смириться с тем, что меня щупают.

— Да уж.

— Но большинство фотографов такие милые, — говорит она. — Возьми Аведона. Его голова битком набита историями про Мэрилин Монро и Одри Хепберн. Тестино тоже неплох. Но есть и совершенно мерзкие личности. Обычно стараешься с ними не работать. Я просто откажусь, если меня снова должен будет снимать этот любитель нюхать трусики.

— Даже если тебе предложат делать каталог?

— Ну… не знаю. — Она улыбается. — Во всяком случае, не волнуйся. Я уже большая девочка и могу о себе позаботиться.

Остаток дня мы с Лидией проводим, принимая разнообразные позы перед объективом и стараясь не смеяться над прилипчивыми ухаживаниями Макса. Он продолжает тереться о ее бедра и, очевидно, таким образом, поддерживает себя в неизменно возбужденном состоянии. Появляется вино, начинается болтовня, и, несмотря на наши протесты, музыка орет во всю мощь.

Четыре часа. Макс держит слово. В бумажном пакете прибывает ассортимент порошков, и фотограф со своим ассистентом скрываются в туалете. Не знаю, почему он не нюхает в нашем присутствии, ведь мы знаем об этой его привычке. Наверное, потому что никто не хочет к нему присоединиться, так что Макс чувствует себя неловко. Он возвращается из уборной сопливый и жутко разговорчивый. Включает музыку еще громче и начинает танцевать, как на собственной вечеринке. Лидия явно скучает. Дэз и Деннис слишком заняты сплетнями, чтобы отвлекаться, а Флафф со стилистом натужно смеются, пытаясь держать марку и делая вид, что все это их нимало не смущает.

Через час приносят сандвичи. Макс говорит, что сменил пленку и для разнообразия собирается сделать несколько черно-белых снимков. Я подхожу к дивану, чтобы взять себе сандвич с тунцом и сладкой кукурузой. У сплетников — самый накал страстей.

— Ты знаешь, он прекрасно говорит по-английски, но просто этого не делает, так что все его сотрудники бегают вокруг него, как сумасшедшие, — говорит Дэз.

— А я слышал, она частенько устраивает вечеринки с кокаином. Порошок — прямо на столах, в бокалах, — не отстает Деннис.

— Эй, — вмешиваюсь я. — Как вы думаете, сколько мы еще тут проторчим?

— Как знать… — пожимает плечами Дэз.

— Не намного дольше, чем я думал, — улыбается Деннис. — Кажется, Макс не в состоянии держаться перед камерой прямо.

— Ты заказала такси? — спрашивает Дэз.

— Нет.

— Как-то я был на съемках, так там одну модель сбил Крэг из «Большого брата», — говорит Деннис.

— Правда?

— Так она сказала.

— Тот, который выиграл?

— Судя по всему.

— Я всегда предпочитала Ника.

— Ну… — говорит Деннис. — На том шоу были люди и попроще. Лидия, тебя нужно причесать! — Он вскакивает и несется к ней, чтобы в десятый раз за день пригладить ей волосы.

Я выпиваю бокал вина. Мне все уже надоело. Целый день я улыбалась, стояла в скрюченной позе и ничего не ела. Я дизайнер, а не фотомодель, и всему есть какой-то предел. Уже собираюсь удрать, когда Макс вдруг объявляет, что съемка закончена. Очевидно, в ознаменование этого музыку включают еще громче, вокруг начинают курить и разливать по стаканам вино, в то время как ассистент Макса наводит порядок. Деннис и Дэз упаковали свои сумки еще до начала ленча и теперь наслаждаются бездельем. Флафф со стилистом подкатывают к Лидии.

Нам предлагают сообща отправиться в бар за углом. К счастью, в тот момент, когда Макс все-таки вынуждает остальных присоединиться к нему, у меня звонит мобильник. Это Александр.

— Угадай, что случилось?

— Что?

— В жизни не догадаешься!

— Что?!

— Ванесса Тейт номинирована на «Оскар»! Только что звонила Кэти. Они хотят, чтобы ты делала платье.


17

<p>17</p>

До показа два дня. Мы работаем в экстремальных условиях. К тому же продолжаем страдать от перемены часового пояса — просыпаемся в четыре утра и после обеда уже начинаем клевать носом.

Я много раз была в Нью-Йорке и каждый раз забывала о том, насколько здесь многолюдно и суматошно. На улицах полно людей, все куда-то несутся, на дорогах пробки, машины движутся, повсюду какое-то возбуждение. Последние пару дней погода стоит просто замечательная, очень холодная, почти морозная, на небе — ни облачка. Воздух обжигает легкие.

Мыс Александром живем в Soho House. Потрясающее здание в отличном районе! Когда Сара Джессика Паркер и остальные звезды «Секса в большом городе» снялись в бассейне на крыше здешнего клуба, отбою от гостей не стало. Половина богатых нью-йоркцев и все англичане, жаждущие развлечений, ошиваются в ресторане и игорном зале; что удивительно, в нем разрешено курить. Сейчас, во время одной из самых невероятных недель в году, нам пришлось пустить в ход все свои связи, чтобы получить номер в одном из самых крутых отелей. Точнее, это Александр воспользовался какими-то своими связями — и в результате в нашем распоряжении чуть ли не самые большие апартаменты в Soho House. Стоят они недешево (тысячу долларов за ночь), но, руководствуясь логикой человека, который занимает в одном месте, чтобы заплатить в другом, Александр решил, что мы можем еще и сэкономить, если будем спать в одной кровати, а остальную площадь в триста квадратных метров использовать для примерок, деловых встреч и всего прочего. В частности, для размещения коллекции.

Доставить сюда одежду тоже было нелегко. Нам пришлось заполнять таможенную декларацию и заявлять, что наши платья не представляют какой-либо ценности сами по себе. Мы были вынуждены перечислить все, что везли с собой, включая аксессуары. Пережили два досмотра — в Англии и в Америке. А потом, когда с таможенными процедурами было, наконец покончено, нам с Александром пришлось задуматься над тем, как доставить огромные баулы в отель. К счастью, удалось разыскать некую службу грузоперевозок; парни под завязку набили машину нашими вещами, а мы ехали сзади, вплотную к ним, чтобы они не смылись.

Первые сутки никто из нас не покидал отеля. Я была поглощена тем, что наедалась до отвала, безостановочно поглощала чипсы и любовалась видами на Гудзон, не утруждая себя прогулками. Мы лишь побывали в близлежащем магазине Джерри, чтобы посмотреть, как распродаются наши вещи, но, когда я увидела девственно-нетронутые ряды своих белых блузок, мне сразу же захотелось уйти. Я вернулась в бар, села в кожаное кресло, один за другим выпила два стакана «Кровавой Мэри» и устроилась в уголке с газетой.

В то время как весь модный Лондон вращался вокруг нас. Спрятавшись за разворотом Telegraph, я видела, как вошел Джефферсон Хек в обществе некоей худой девицы и какого-то парня с татуировками на предплечьях. Они очень напоминали хокстонскую компанию. В другом конце бара я заметила одну из сестер Сайке, она сидела за столиком с кем-то столь же худым и лохматым, как она сама. В ближайшем углу звезды Нью-Йорка усердно поддерживали свое реноме: автор «Секса в большом городе» Кэндес Бушнелл обедала с Джей Мак-Инерни и Салманом Рушди. Я скромно допила свой коктейль, опустошила миску арахиса и незаметно смылась.

Горничные только что закончили уборку в нашем номере, и мы пытаемся как-то украсить комнату до прибытия Эйдена. Эйден — один из лучших кастинг-агентов в Нью- Йорке. Англичанин по происхождению, он согласился организовать нам показ только из уважения к Александру, которого знает уже много лет. Может быть, между ними что- то и было, но теперь они просто друзья. Последние несколько недель Александр активно переписывался с ним по электронной почте. Письма стайками летели из-за океана и обратно. Сколько нам нужно манекенщиц? Когда у нас показ? Какую сумму сможем заплатить?

К сожалению, мы не относимся к категории тех, кто в состоянии позволить себе престижное шоу, так что, естественно, перед нашими дверями едва ли выстроится длинная очередь девиц, отпихивающих друг друга локтями, чтобы прорваться к нам на подиум. Но Эйден собирается пригласить нескольких фавориток сезона и использует для этого самый обыкновенный шантаж. Он делает одновременно несколько шоу, не только в Нью-Йорке, и потому, чтобы удержаться в его команде, как это обычно бывает, модели вынуждены участвовать и в таких второразрядных показах, как наш. Мода — вещь международная; Эйден работает в Милане и Париже. Поэтому, чтобы попасть на презентацию Gucci или McQueen, манекенщицы должны отработать в нашем жалком показе, где им заплатят всего по пятьсот долларов. В Лондоне плата такая низкая, что кастинг- агенты с огромным трудом находят девушек. Если супермодель даже шагу не сделает меньше чем за тысячу долларов в день, то можете себе представить, как нелегко заставить кого-либо ходить по подиуму за какие-то жалкие сто фунтов. Чтобы помочь дизайнерам, модельные агентства в Лондоне работают по восходящей. За первый показ они просят сто фунтов, за второй — сто сорок, потом двести восемьдесят и наконец — триста двадцать, и все это, разумеется, включая двадцать процентов вознаграждения для агента. К сожалению, в Нью-Йорке все иначе. Если честно, не будь у нас поддержки Эйдена, не уверена, что мы бы вообще смогли устроить здесь презентацию. И за все его хлопоты мы платим ему семь тысяч долларов.

Эйден стучит в дверь, Александр идет открывать. Он бодр и возбужден — то и другое обычно ему не свойственно. Эйден — темноволосый красивый мужчина в джинсах, черной трикотажной рубашке и кожаном пальто до пола. Он стоит на пороге, постукивая тяжелыми ботинками по паркету, и зычно провозглашает, что на улице страшный холод, снимает стильные очки и заносит в комнату объемистый черный портфель.

— Как дела? — спрашивает Эйден, хлопая Александра по спине и целуя меня в мочку уха. — Рад видеть вас в Нью- Йорке. Отличный номер! — Он проходит по комнате, щупает кровать с балдахином, рассматривает переносную ванну в форме яйца. — Здорово. Никогда прежде здесь не останавливался. Летом тут невозможно отыскать свободное место в бассейне, чтобы пристроить туда матрас.

Эйден, как и многие парни из мира моды, меняет акцент в зависимости оттого, с кем говорит. С нами кастинг- агент беседует, как англичанин, но, как только перед ним окажется человек, рожденный по эту сторону Атлантики, он превратится в ньюйоркца.

Александр заказывает кофе и выпечку, а Эйден рассказывает о том, как проходит Неделя высокой моды.

— Здесь Пэрис Хилтон и Николь Ричи, — говорит он. — И думаю, что Скарлетг Йоханссон будет открывать показ Imitation of Christ.

— Отлично, — отвечает Александр. — Мне нравятся их вещи. А она что, теперь их муза вместо Хлои Севинье?

— Не знаю. — Эйден расстегивает портфель. — По-моему, они обе ничего себе.

— Итак, кто будет работать у нас? — спрашиваю я, потирая руки и пытаясь притвориться заинтересованной.

Всегда ненавидела эту часть работы. Модели все надоедливые, несговорчивые и упрямые. И очень дорого запрашивают. Как бы я ни любила Лидию, но мне всегда казалось, что получать столько денег всего-навсего за худобу и умение пройти по прямой — это несколько несправедливо. И потом, вы удивитесь, — огромное количество моделей вообще не умеют ходить. В прошлом сезоне у меня была девушка, которую я планировала выпустить в трех различных платьях, но когда увидела ее походку, то решила, что в лучшем случае она выйдет на подиум только раз. Она так поднимала колени и раскачивалась, что походила на ревматичную лошадь.

— Начнем, — говорит Эйден, вытаскивая первый снимок. — Нежность снова в моде. И потому наш новый девиз — нежность.

— Что? А я думал, наш девиз — красота, — прерывает его Александр. — По крайней мере что-то в этом роде сказал Дамиано.

— Боюсь, ты не прав, — улыбается Эйден. — Хит сезона — мягкость. Простая, безыскусная, неброская…

— По-моему, это печально, — говорю я.

Он пожимает плечами.

— Номер первый. Юлия, Киев.

С тех пор как супермодели сошли со сцены и исчезли такие красавицы, как Хелена Кристенсен и Эмбер Валетта, осталось только два пути, чтобы проложить себе дорогу в модельном бизнесе. Первый способ — работать с Анной Винтур и сниматься для обложек Vogue. Если Анна помещает вас на обложку, вам жутко повезло. Это — шанс занять место среди ведущих знаменитостей. Второй способ — сотрудничество с могущественными марками вроде Louis Vuitton, Prada или Gucci. Они живут за счет вновь открываемых талантов. Им не нужны известные имена, им подавайте какую-нибудь свеженькую шестнадцатилетнюю сибирячку. Дальше — все просто. Если Prada наняла на работу худенькую девочку откуда-нибудь из Ялты, то можно с уверенностью сказать, что в дальнейшем ее пригласят к себе все ведущие дизайнеры, даже если еще ни одна душа не видела показа у Prada и девочка никому не известна. Все включат ее в свои шоу просто для того, чтобы показать, какие они продвинутые и современные.

Работа Эйдена — знать, что это за девочки, кто из них участвует в новой акции Prada и кто отличается особой красотой, пусть даже еще и не подозревает об этом. Иногда я думаю, что большинство моделей просто ускользают от взглядов журналистов, которые наблюдают за показом. Мы демонстрируем всем и каждому, какие мы крутые, выпуская на подиум неизвестных манекенщиц, и они кажутся репортерам просто безликой толпой, так что, когда Юлия, в конце концов, пробьется наверх, все уже забудут, что эта девушка открывала наш показ в Нью-Йорке.

— Должна сказать, что не вижу в ней ничего замечательного, — говорю я.

— Она очень нежная, — с энтузиазмом сообщает Эйден.

— Ну и что? — спрашивает мой партнер.

— У нее контракт с парфюмерной фирмой.

— В таком случае мы ее берем.

— Хорошо. — Эйден берет другое фото из кучи на столе. — Наташа. Семнадцать лет, Владивосток.

— Господи, это же какая-то лосиха! — дергается Александр.

— Она всех распугает, — добавляю я.

— Она участвует в рекламной акции, — настаивает Эйден.

— О Боже, нет.

— Только через мой труп, — упирается Александр.

— Она работает у Зака Позена и Марка Джакобса.

— Тогда ничего не поделаешь, — смиряюсь я.

— Ты уверена? — спрашивает Александр.

— Это же Марк!

— Ладно, — сдается он. — Она хотя бы, черт подери, умеет ходить?

— Ставит одну ногу точно перед другой, — с улыбкой заверяет нас Эйден.

Это продолжается еще полтора часа. Эйден показывает нам очередную незамысловатую девчушку из восточноевропейского захолустья, убеждает нас в ее потенциальной ценности, мы вздыхаем и включаем ее в список. Слава Богу, что со мной Александр: одна я, наверное, уже давным-давно потеряла бы терпение. Некоторые дизайнеры обожают моделей, им нравится весь этот внешний блеск. Они любят сплетни и бурное веселье. А я просто хочу найти, наконец, манекенщиц и выработать что-то вроде программы.

Очень важно, кто именно открывает и завершает твой показ. Честолюбивые актеры бьются за то, чтобы их имена возглавляли список на афише; манекенщицы всегда озабочены тем, в каком именно порядке они выйдут на подиум. Это показатель статуса, оригинальности и авангардизма. Если твой показ открывает какая-нибудь третьеразрядная модель, то ты, скорее всего третьеразрядный дизайнер. Мир моды это учтет.

Когда редактор журнала присутствует на презентации, он подмечает все. Любая мелочь обернется или в твою пользу, или против тебя. Где проходит показ и во сколько. Какую атмосферу ты создала. Что даришь гостям. Кто твой стилист. Какая у тебя прическа. Каково музыкальное сопровождение. Редактор все видит и обобщает. Ты получаешь дополнительные бонусы, если на показе есть знаменитости. Если у тебя хорошие манекенщицы. Теоретически твоя презентация может быть признана провальной еще до того, как первая модель появится на подиуме.

К счастью для меня, у Александра особый нюх на такого рода вещи. Он договорился с очень хорошим продюсером по имени Марк, который занимается этим делом уже семь лет и работаете Америке, Милане и Англии. Александр поболтал с ним и ухитрился выторговать крупную скидку. Без шоу-продюсера никуда не денешься, и они обходятся недешево. Они так организуют расстановку сил на подиуме, чтобы все было подано в самом лучшем виде. Но в Нью- Йорке, помимо обычной, фиксированной платы, которая колеблется от десяти до пятнадцати тысяч, продюсеры требуют также десять процентов от общей суммы, в которую обошлась организация зрелища. И потому, если аренда помещения, включая свет, технику и музыку, стоила вам около семидесяти тысяч долларов, то придется заплатить продюсеру еще семь штук. Но, поскольку это наш первый показ в Нью-Йорке и Марк надеется, что мы еще прибегнем к его помощи, он согласился работать с нами за пятнадцать тысяч круглым счетом.

Кроме того, Александр умудрился договориться со стилистом и парикмахером. И то и другое нам проспонсировала фирма MAC; снова упирая на то, что это наша первая презентация, мой коллега выбил в качестве стилиста Беверли Блонд, а в качестве парикмахера — Джеймса Кара. Беверли, конечно, не первый сорт, но и, слава Богу, потому что профессионалы первой величины требуют от двадцати до тридцати тысяч. Большую часть этой суммы получает сам стилист, остальное делят ассистенты (по сто — сто пятьдесят долларов каждому). К счастью, MAC заплатила Беверли и ее команде пятнадцать тысяч, так что теперь может поставить на программке показа свой логотип. Сделка с Джеймсом прошла точно так же. Если учесть, что крутые парни зарабатывают по двадцать пять тысяч долларов за раз, нам просто несказанно повезло, поскольку и Джеймса благодаря MAC мы заполучили всего за пятнадцать.

— Итак, — спрашивает Эйден, — вы довольны девочками?

— Мы просто счастливы, — отвечает Александр.

— На это уйдет около десяти тысяч, — добавляю я.

Эйден интересуется:

— Шоу открывает Лидия?

— Надеюсь, что так.

— Если нет, нужно договориться, кто будет это делать. Если Наташа, то Юлия откажется завершать, и так далее.

— Я вообще не понимаю, почему все так из-за этого волнуются, — говорю я. — Помните, Наоми узнала, что кто- то другой будет завершать презентацию у Валентино?

— Все так… Но…

— Мы еще не продумали порядок, — говорит Александр. — Займемся этим завтра, когда начнется примерка.

— Хорошо, — отвечает Эйден. — Если будут проблемы — свяжитесь со мной, я договорюсь с агентствами.

У него звонит мобильник, он встает и начинает ходить по номеру. Мы с Александром глядим сначала друг на друга, потом на фотографии манекенщиц, которые будут участвовать в нашем показе.

— Я бы предпочел, чтобы красота снова вошла в моду, — бормочет Александр, перебирая пачку снимков и анкет.

— Да, это было бы куда приятнее.

Он вздыхает.

— Ни одна из этих девок мне не нравится.

— Мне тоже, — говорю я. — Но Гуччи считает, что они исключительны…

— Слушай, я же сказал: никаких проблем не будет! — Эйден ходит туда-сюда вдоль вешалок, перебирает костюмы, вытягивая наружу то юбку, то жакет, и бегло их осматривает. — Да!.. Хорошо… ладно… Пока, — и оборачивается к нам. — Прошу прощения! Маленькие неувязки с сегодняшним показом Марка Джакобса.

— Ничего страшного, — успокаиваю его я.

— Хорошая коллекция.

— Спасибо, — улыбаюсь я.

— Кажется, Маккуин тоже увлекся шотландской темой, так что у вас будет хорошая компания, — сообщает он, застегивая портфель. — Ладно, ребята, увидимся. Вам никто не предлагал билетов на показ Luca Luca?

— Что-что?

— Luca Luca.

— Нет.

— Это, конечно, не звезды первой величины, но сходить туда стоит, — говорит он. — Там всегда полно знаменитостей. В прошлом сезоне я сидел напротив Пэрис Хилтон и наблюдал за тем, как она в течение всего шоу подкрашивала губы, глядя в пряжку собственной сумочки вместо зеркальца. Очень смешно.

— Увидимся. — Александр провожает его до дверей. — Спасибо тебе за помощь.

— Всегда рад, старина, — отвечает тот и уходит.

— Вот черт, — говорю я.

— Что такое?

— Ты слышал, что он сказал?

— Он много чего сказал.

— Что Маккуин шьет из шотландки.

— Откуда ему знать? Маккуин целый месяц ничего не показывал.

— Может быть, Эйден разговаривал с моделями. Откуда, черт подери, мне-то знать?! Но у нашей коллекции та же самая идея!

— И что?

— И все! — Сердце у меня колотится, во рту внезапно пересыхает. — Черт, черт, черт! У нас та же самая идея!

— Это не важно.

— Нет, важно. Я буду выглядеть неоригинально. Как будто подражаю Маккуину.

— На самом деле, — с улыбкой замечает Александр, — ты будешь представлять коллекцию первой.

— Но… да, ты прав. Но… его коллекция будет лучше!

— Нет, — говорит Александр. — Она просто будет другая.

— Лучше.

— Другая.

— Зачем мне вообще об этом сказали?

— Я тебя понимаю. Но ничего не исправишь.

— Теперь эта мысль будет меня терзать, пока мы не увидим его чертову коллекцию, а потом я буду в отчаянии сравнивать ее со своей.

— Успокойся.

— Не могу.

— Можешь.

— Нет. Посмотри, у меня уже руки трясутся.

— Взгляни на все с другой стороны: ты окажешься рядом с Маккуином в журнальных обзорах.

— Ты прав, — улыбаюсь я и хлопаю Александра по плечу. Какой он молодец! Всегда придумает какое-нибудь утешение.

— Представь себе заголовок: «Шотландия снова актуальна!», а внизу ты — и Маккуин. Вы размышляете над новым оригинальным направлением в моде, сидя за чашкой кофе где-нибудь в закусочной на Ганновер-сквер.

— Ты прав, — повторяю я, успокаиваясь.

— Я всегда прав. — Мой партнер улыбается. — Только вообрази себе эту картинку в американском Vogue.

В дверь стучат.

— Это, наверное, Беверли, — говорит он. — Улыбочку! И давай проверим, хорошее ли у нас чутье!

Со стилистами много возни. Поскольку я сама не слишком увлекаюсь макияжем, а Александр — гей, нам обоим трудно восхищаться оттенками губной помады. Каждый специалист по мэйкапу, которого мы приглашали, всегда выносил свое безапелляционное суждение о том, что именно нынче в моде. Не то чтобы действительно было трудно в этом разобраться. Просто каждый новый сезон — это или глаза, или губы. Если в прошлом сезоне подчеркивали глаза, то в этом будут подчеркивать губы, и наоборот. Хотя вынуждена признать, что мы оба просто стали в тупик пару лет назад, когда в моду вошли брови — ну, почти что глаза.

Александр однажды довольно жестоко заметил, что носы в моде не будут никогда. Мне стало так смешно, что пришлось сделать вид, будто я поперхнулась, и выйти из комнаты. Так или иначе, в прошлом сезоне были глаза, и потому — держу пари — теперь будут губы.

Входит Беверли со своей бездонной сумкой, полной косметики, и я пытаюсь сделать просветленное лицо и притвориться, будто мне безумно интересно все, что она будет говорить. Следом за ней идет молодая девушка, должно быть, лет пятнадцати.

— Привет, — говорит Беверли, протискиваясь в дверь.

Полная англичанка с огромной грудью и волосатыми руками, она больше похожа на уютную диванную подушку, чем на всемирно известного стилиста. Она знакомит нас с Натальей, которая, по ее словам, продемонстрирует нам несколько возможных вариантов макияжа, говорит, какой у нас замечательный номер, рассказывает о других показах, на которых ей доводилось работать, и одновременно с этим вытаскивает из своей сумки целый арсенал косметических средств. Потом подходит к вешалкам с одеждой и щупает атласную блузку.

— Замечательный цвет, — заявляет Беверли. — Так вдохновляет! Чистый и сильный. Очень актуально. И очень стильно. Женственно, но не по-девчачьи. Женщина в такой блузке как бы говорит: «У меня все под контролем». Кажется, это станет девизом сезона 2006–2007.

— Хорошо. — Я улыбаюсь. — Основная идея коллекции — роскошь и легкий оттенок декаданса, но очень сдержанно. В духе шотландской вечеринки сороковых годов. Затаенная страсть и много пуговиц.

— Розовый цвет — это здорово, — повторяет она. — Думаю, нам стоит использовать такой оттенок для губ и вообще сделать его ведущим для всего показа.

— Да? — оживляется Александр.

— Именно, — кивает Беверли. — В этом сезоне мы подчеркиваем губы.

— Неужели? — Он притворяется потрясенным.

— Да-да. Губы, большие губы. Рот — вот что главное!

— Верно, — поддакиваю я.

— Минимум макияжа на глазах, — продолжает она. — Зато оформляем щеки.

— Так же, как и губы?

— Да. Используем для них оттенки розового и персикового. Я имею в виду, естественные тона. Итак. — Она садится и берет Наталью за подбородок. — Мне кажется, неброский макияж на глаза — и этого достаточно. Как будто его почти нет.

— Хорошо, — говорит Александр.

— Светлый тон, немного блеска — эффект росы. Розовые щеки и выразительные, сочные губы.

— Интересно.

Бев открывает свои пузырьки и флакончики, вытаскивает пуховки. MAC выпустила новую ярко-розовую помаду и просила ее прорекламировать. Для нас это большая удача. Я притворяюсь крайне удивленной. Александр вторит мне: как же нам повезло! Бев мажет непритязательное личико Натальи тональным кремом, подводит глаза темно-серым, наносит на ресницы бесцветную тушь, которая, как выясняется, тоже новый продукт от MAC, затем румянит Натальины щеки и накладывает на губы толстый слой блестящей помады.

— Этот макияж не займет много времени, но эффект — потрясающий. — Пальцы Бев, пока она это говорит, так и мелькают. — Ваш показ с утра?

Александр кивает.

— Стало быть, ваши манекенщицы придут невыспавшиеся — или вообще не спавшие, кое-кто накануне напьется или нанюхается. Наш макияж будет очень кстати. Главное — не переборщить. Не то чтобы я не доверяла своим людям… — Бев смеется. — Кто у вас занимается прической?

— Джеймс. Он должен прийти после тебя, — говорит Александр.

— Джеймс Кар?

— Да.

— Замечательно. Я часто работала с ним в паре. Он ведь учился вместе с Гарреном?

Гаррен — один из лучших парикмахеров в мире, сумевший раскрыть индивидуальность многих супермоделей. Он работал с Брук Шилдс на шоу у Келвина Клайна; сделал Карен Элсон короткую рыжую стрижку, которая стала ее фирменным знаком; уговорил Эрин О'Коннор расстаться со своими длинными каштановыми волосами, покраситься в черный цвет и перестать выщипывать брови. В течение последних тридцати лет Гаррен неизменно оставался в числе лидеров, и его почти невозможно залучить к себе, если вы, конечно, не Версаче.

— Нет, к сожалению, — говорит Александр. — Он не учился с Гарреном. Но, по-моему, Кар — один из команды Фанни.

— Да, помню, — отвечает Бев. — Блондин с зачесанной вперед челкой.

— Точно.

— Мне нравился Фанни, — заявляет Бев. — Очень стильный. А какие у вас задумки насчет причесок?

— Пока никаких, — отвечаю я. — Наверное, мы дождемся Джеймса.

— Ладно… смотрите. — Она поворачивает голову Натальи вправо, влево, чтобы мы могли полюбоваться на ее работу.

Не знаю, что и сказать. Девушка выглядит так, будто она бежала марафонскую дистанцию. Щеки ярко-розовые, лицо блестит, словно от пота. Но губы, бесспорно, впечатляют.

— По-моему, потрясающе, — говорит Александр.

— Да? — спрашиваю я.

— Очень вдохновляет.

— Благодаря вашей коллекции, — признается Бев.

— Может быть, сделать общий тон и щеки чуть светлее? — осмеливаюсь высказаться я.

— Ты так думаешь?

— Ну…

— Мне кажется, неплохо, — мнется Александр.

— Неплохо? — Бев явно задета.

— У американцев это слово значит нечто большее, поспешно выкручивается мой партнер. — «Неплохо» означает… великолепно.

— Так вы довольны?

— Мы в восторге. — Александр кивает, делая мне знак.

— Сногсшибательно, — роняю я.

— Я рада, что вам понравилось. — Она улыбается.

Еще семь минут дежурных любезностей — и Бев со своей необъятной сумкой и раскрашенной моделью, наконец, убирается прочь.

— Прости, — говорит Александр, крутя головой. — Я просто не мог ничего поделать! Нам нужна ее репутация. Я очень мало знаю о макияже и еще меньше в нем разбираюсь. Так что пусть всем этим займется она.

— Хорошо, — отзываюсь я. — Я просто пыталась изобразить, что мне интересно.

В дверь снова стучат.

— Господи, дай мне сил! — стонет Александр и идет открывать.

Входит Джеймс Кар — весь в черном — и тоже тащит за собой баул. На нем очки от Gucci, на макушке огромная кепка. Когда он ее снимает, обнаруживается, что он совершенно лысый. У него протяжный калифорнийский акцент, и он дымит как паровоз. Он успел выкурить три сигареты, прежде чем разложил свои принадлежности. Он сообщает, что хит сезона — завивка и невероятно актуальны проборы. Что сегодня девиз всех стилистов — безыскусность. Должно казаться, что девушка только что проснулась и еще не успела привести себя в порядок. На такую «никакую» прическу уйдет не меньше двадцати минут, говорит Джеймс. Александр намекает, что нам нужно что-нибудь совсем простенькое. Презентация стоит в программе дня первой, так что модели прибудут за полчаса до начала, не раньше. В таком случае, полагает Джеймс, нам нужен не стиль, а чтобы все было «прелестно, прелестно, прелестно». Его предложение — высокий «конский хвост», одинаковой длины у всех моделей. У него есть несколько накладок для тех, у кого короткая стрижка. Мы с Александром переглядываемся и киваем: это и в самом деле просто, красиво и сдержанно. Джеймс благополучно покидает нас, мы облегченно вздыхаем и достаем из мини-бара бутылку водки Grey Goose.

— Тебе не кажется, что у всех наших моделей лица типичных уроженок Кройдона? — спрашивает Александр, касаясь губами высокого бокала.

— Кажется.

— На подиум выйдет целая вереница двойников Вики Поллард! — Он начинает смеяться. — Надеюсь, американцы не смотрят сериалы об английской глубинке.

Проходит три часа, но мы с Александром даже и подумать не в состоянии, чтобы тащиться на показ Luca Luca или на вечеринку к Марку Джакобсу. Мы опустошили почти целую бутылку водки и употребили шесть граммов кокаина. Александр провез его зашитым в складку коллекционных брюк. Слава Богу, он утаил от меня, что собирается протащить через границу наркотики. Теперь же, учитывая жуткий сбой биоритмов, от которого мы оба страдаем, я искренне рада его контрабанде.

Двух понюшек вполне достаточно, чтобы мы не заснули до десяти часов, но потом силы тают. Мы решаем, что ляжем спать пораньше. Впереди у нас примерки, возня с постановкой и общение с легионом двойников Вики Поллард.

— Знаешь что? — произносит Александр, облачившись в невероятно чопорную пижаму в полосочку и отправляясь чистить зубы.

— Что? — спрашиваю уже из постели и делаю гигантский глоток Grey Goose.

— Я подумал о том, какое блистательное шоу можно устроить с помощью обыкновенной воздушной тяги. Шмотки появляются на подиуме вовремя, через нужные промежутки времени. Никаких падений, никаких скандалов. И гораздо дешевле.

— Да, — соглашаюсь я. — Намного дешевле, черт побери!


18

<p>18</p>

До показа один день, и мы с Александром и Мими с восьми утра на ногах. Александр и я в напряжении, но готовы к бою. У Мими похмелье, и она слегка несдержанна. До трех часов ночи она веселилась в компании Ролана Мюре, Джефферсона Хека, Кэйти Гранд и Луэллы Бартли. На вечеринке у Марка Джакобса предположительно должна была появиться Кейт Мосс, но, поскольку знаменитая модель обязалась соблюдать общественное спокойствие, ее так и не дождались.

Вечеринка, судя по всему, удалась, но ей было далеко до той искрометной тусовки десятого сентября (накануне катастрофы одиннадцатого), когда после презентации подиумы и подмостки убрали и все бродили за кулисами среди белых воздушных шаров и моря шампанского и смотрели, как над заливом распускаются фейерверки. Один мой приятель любит повторять, что это была классическая модная вечеринка. И что если бы там была Сара Джессика Паркер, то она бы встала с бокалом в руке и своим знаменитым хриплым голосом сказала что-нибудь вроде: «Нью-Йорк! Люблю этот город». Мне тоже кажется — ничто не может сравниться с вечеринкой десятого сентября. Мими была полна решимости и вчера покутить как следует, и в результате у нее сейчас настоящая ломка. Ей не помогли даже сандвичи с беконом. Вынуждена признать, что я немного зла на нее: завтра самый важный для меня день — в году и в моей жизни, — а мой стилист, видите ли, не в форме.

Все утро занято примеркой. Потом я встречаюсь с продюсером, продумываю, как рассадить гостей, и готовлю предварительный просмотр для Анны Винтур. От нее звонили Александру и сказали, что она может заглянуть к нам между тремя и четырьмя часами пополудни. Мы попытались выяснить, что нужно сделать для того, чтобы визит прошел как можно более гладко, и узнали, что она любит теплый (но не горячий) кофе и терпеть не может ни с кем общаться по пути в демонстрационный зал. Ее нужно будет встретить в вестибюле. Пусть кто-нибудь ждет ее у лифта (чтобы лифт наверняка был пуст) и препровождает до места. Мы, разумеется, согласны на все. Визит Анны Винтур перед презентацией — это своего рода благословение.

Приглашения на предварительный просмотр получили также Гленда Бэйли из Harper's Bazaar и редакторы Еllе и W. Естественно, они придут, поворкуют над коллекцией, сфотографируют на «Полароид» манекенщиц и спросят, есть ли у нас большие размеры. Потом сделают по глотку шампанского, минут пятнадцать поболтают о пустяках и упорхнут, со всеми расцеловавшись и наговорив уйму комплиментов. Если шоу пройдет успешно, сам факт их присутствия на предварительном просмотре будет означать, что они, такие продвинутые и блистательные, на твоей стороне — и, стало быть, первые в очереди заказчиков. Если коллекция провалится, редакторы, конечно, стушуются на задний план, как и все прочие.

Моя рука шарит под юбкой у Юлии. Я пытаюсь одернуть розовую блузку с низким вырезом и пышными буфами. Юлии только семнадцать лет, но она очень спокойно относится к моим вторжениям в ее интимную зону. Это ее второй сезон.

— Что ты думаешь? — спрашиваю я у Мими, которая сидит на кровати и притворяется сосредоточенной.

— Думаю, блузка отвисится и все будет в порядке и без грузиков. Сейчас в них нет никакого смысла.

— Швея приедет чуть позже, — говорю я. — Мы ей платим четыреста долларов в день и вправе извлечь из нее всю возможную пользу, какую она может принести.

— Нет, я думаю, все в порядке, грузики подшивать не надо. Как ты считаешь? — обращается Мими к Александру.

— Что?

Мой партнер сидит в углу за компьютером и пытается окончательно согласовать список гостей с James, Johnson & West — пиар-фирмой, которая разослала приглашения и будет встречать и приветствовать гостей у входа. Мы наняли их, чтобы они рассаживали приглашенных по местам и каждому вручали пакет с подарками. Не Moiy избавиться от мысли, что мы им переплачиваем. JJW получают семь с половиной тысяч за свои услуги, и все, что они нам предоставили, — это несколько симпатичных девушек в черных платьях, которые должны следить за тем, чтобы не пролезли посторонние, и отвечать на звонки и электронные сообщения. Также они должны были помочь нам с упаковкой сувениров, но MAC оказалась столь любезна, что сделала все сама. Приглашенные разойдутся по домам, получив в подарок блестящую розовую помаду, такого же цвета лак для ногтей и пуховку. Мы хотели добавить что-нибудь еще, но потом я вспомнила показ, на котором недавно побывала; все, что мне там досталось, — это оранжевое бикини, которое оказалось мне мало на три размера.

— Тебе нравится? — спрашивает Мими.

— По-моему, хорошо, — говорит Александр, отрывая взгляд от клавиатуры.

— Тебе действительно нравится? — повторяет она.

— Да.

— А тебе?

— Да, — отвечаю я и поднимаюсь с колен, чтобы оглядеть Юлию со всех сторон.

— Подожди. — Мими слезает с кровати. — Давай добавим аксессуаров. — Она берет со стола желтую сумочку. На ней болтается пять или шесть брелоков-черепов. — Держи, Юлия. Можешь слегка помахивать ею на ходу?

Та кивает и послушно покачивает сумочкой.

— Отлично, просто супер, — одобряет Мими. — Теперь пройдись!

Юлия снова кивает и идет к двери. При этом она так сильно размахивает сумкой, будто собирается швырнуть ее через окно в реку.

— Нет, нет, нет! — Мими с воплями догоняет ее. — Мягче. Расслабься.

Она, очевидно, думает, что если говорить с иностранцами по-английски громко, то они лучше поймут, чего от них хотят.

— Мягче? — переспрашивает Юлия.

— Да-да. Мягче.

Юлия снова идет через всю комнату, поворачивается и возвращается. У нее неплохая походка — правда, чуть скованная и какая-то вымученная, но доводилось мне видеть и хуже. Зато рука у нее как будто не гнется» и в сумочку она вцепилась так, словно боится, что кто-то ее украдет.

— Господи. — Мими съеживается в кресле. — Кошмар. Не только не нужна ей эта сумка, но и нам — эта девица.

— Кажется, ты права, — бормочу я, надеясь, что манекенщица нас не слышит. — Спасибо, Юлия.

Юлия, уже без сумочки, хмуро смотрит в объектив. Трудно поверить, что эта девушка — лицо рекламной кампании стоимостью в полмиллиона долларов. Но я уже убедилась, что большинство моделей на самом деле не способны совершать более одного действия за раз.

Пока Юлия переодевается в обычную одежду манекенщицы — узкие джинсы, босоножки и бесформенный свитер, — мы с Мими сравниваем ее сегодняшнее фото с другими, которые лежат на столе. За утро мы поработали как минимум с десятью моделями, пытаясь сообразить, в каком порядке их следует выпускать на подиум. Дело довольно непростое, если учесть, что некоторым предстоит выйти не единожды. И потом, нам надо понять, каковы будут перерывы между выходами. А это очень нелегко.

В Лондоне я могу более или менее положиться на костюмерш, они без особых проблем раздевают и одевают девушек. В течение последних шести сезонов я пользовалась услугами одних и тех же. Трогательные пожилые дамы из Ист-Энда, в большинстве своем перевалившие за шестьдесят. В течение Недели моды они активно сотрудничают с дизайнерами и занимаются этим на протяжении многих лет. Старушки получают по семьдесят долларов за шоу и часто отрабатывают по четыре-пять показов вдень. Все это — профессиональные портнихи, так что они знают свое дело, подсказывают, что надеть сначала, присматривают за девушками и вообще играют роль матерей или бабушек. Манекенщицы им доверяют, и, когда нужно торопиться, костюмерши просто незаменимы. Здесь, в Нью-Йорке, все не так. Здешние костюмеры — зачастую просто студенты колледжей, которые хотят заработать несколько долларов и окунуться в атмосферу моды. Не знаю, насколько они надежны и расторопны. Лучше перестраховаться, когда счет пойдет на минуты.

Мы с Мими обсуждаем порядок выхода. Очень важно, что мы четко сформулировали свою идею — шотландская вечеринка в духе сороковых (роскошь и страсть) плюс легкие розовые штрихи и брелоки в виде черепов и костей. Очевидно, начинать и завершать показ стоит лучшими фасонами. Все остальное будет работать на два ключевых костюма. Но мы никак не можем прийти к соглашению: какой именно костюм будет открывать шоу. Финальный выход — это всегда платье- бомба, то, что должно запечатлеться в памяти у журналистов, которые сидят, нацелив ручки, и готовятся смешать тебя с грязью. На этот случай у меня есть нечто черное, строгое и облегающее. Единственная проблема — чем открыть показ. Мими полагает, что это должна быть Юлия в розовой шелковой блузке и узкой черной юбке.

— В ней она выглядит так, что каждому захочется хлопнуть ее по заднице, — аргументирует она.

— А это хорошо? — спрашиваю я.

— Разумеется.

— Дело в том, что начинать и заканчивать шоу будет Лидия.

— Пусть себе заканчивает, — говорит Мими. — У Юлии крупный контракт, и она потрясающе выглядит в розовом,

— Ноя уже сказала Лидии, что открывать будет она!

— Брось, — отвечает Мими. — Пусть открывает Джулия.

— Юлия.

— Какая разница, как там ее зовут.

— Но я сказала Лидии…

— Анна Винтур знает, кто такая Лидия?

— Должна бы.

— Лидия — это прошлый сезон. Да, черт побери, это прошлый год.

— Она прелесть, — говорит Александр.

— Моя мама тоже прелесть, но я не рискнула бы начать шоу с нее, — острит Мими.

— Ничего подобного, — возражаю я.

— Что?

— Твоя мама вовсе не такая уж прелесть.

— Естественно… — Мими вздыхает. — Но Лидия уже устарела! Пусть выйдет в финале, она твоя вдохновительница, твой друг. Это здорово. Но пожалуйста, не выпускай ее первой. Тебя сочтут бездарью прежде, чем первая модель успеет дойти до конца подиума.

Мы с Александром молчим. Возразить нечего. Мими права, но я не могу этого признать. Жду, пока Александр скажет свое слово. Но мой партнер медлит. Наконец он снова начинает стучать по клавиатуре.

— Договорились, — отвечаю я.

— Правильное решение, — отзывается Александр.

— Ты не можешь все время таскать кого-то с собой! — убеждает меня Мими. — Если хочешь завоевать Нью-Йорк, иди вперед и вверх. Тебе нужно удержаться на гребне волны. Лидия это поймет.

— Да, ты права.

— Она поймет.

— Стало быть, открывать будет Юлия, — говорю я. — Девушка, которая не умеет носить сумочку.

— Отдай сумочку Лидии, — с улыбкой говорит Мими.

— Замолкни.

Мы не успеваем по-настоящему поссориться — в дверях появляется еще одна русская худышка.

— Наташа, — с улыбкой приветствую я светловолосую девушку. — Давай попробуем вот это.

Остаток утра мы с Мими проводим, подгоняя платья на манекенщицах и заставляя их мерить все тридцать пять образцов нашей коллекции. Мы продумали порядок и теперь занимаемся тем, что фотографируем моделей «Полароидом» и прикрепляем снимки на вешалки с костюмами, чтобы юбки и блузки не перепутались и каждый знал, что надеть. На столе — груда одежды, которая нуждается в подгонке. К счастью, вот-вот должна прибыть швея.

Я пью шестую чашку кофе, когда Александр находит на style.com последнюю коллекцию Марка Джакобса. Мы втроем, включая Мими, просматриваем ее вещь за вещью. Он сочетает стиль гранж и мотивы сороковых. Это невероятно! Несомненно — гвоздь сезона. Мы рассматриваем каждый слайд. Очень нелепо — оказаться здесь, В Нью-Йорке, знать, что завтра у нас презентация, и быть не в состоянии выпустить на подиум нечто конкурентоспособное. В обычной ситуации Триш уже мчалась бы в магазин за тканью, из которой мы тут же что-нибудь состряпали бы. Даже сейчас я ощущаю этот соблазн.

— Может быть, добавить перчатки? — спрашивает Александр, просматривая снимки по второму кругу. — Или меховую отделку?

— Обожаю мех, — говорит Мими.

— Мы добьемся лишь того, что на нас обрушится Общество защиты животных, — отвечаю я. — И потом, половина магазинов, с которыми у нас контракт, не торгует мехами.

— Большие сумки? — предлагает мой партнер, все еще глядя на экран. — С ними мы могли бы попасть в подборку новостей высокой моды.

— У Джакобса мало цвета, — говорит Мими.

— Вижу, — отвечаю я. — Выключи. Из-за вас я начинаю нервничать.

— К слову о нервах, — замечает Александр. — Может быть, лучше подумаем, как рассадить гостей? James Johnson & West прислали список согласившихся приехать, так что, поскольку выпала свободная минутка, надо как-то все это организовать.

Над этим списком Александр работал последние десять дней. На огромном листе ватмана он нарисовал замысловатый план и каждый сектор зала обозначил определенным цветом. Желтый — европейская пресса, розовый — американская, оранжевый — закупщики, зеленый — знаменитости. Мы надеемся, что нас посетит Кайра Найтли, она сейчас как раз в Нью-Йорке. Обещала прийти Ванесса Тейт. Мими позвала парочку своих друзей. Софи Даль сказала, что, может быть, приедет. Я послала приглашение Кэндес Бушнелл: мне нравятся ее книги, и вообще она — олицетворение Нью-Йорка. Но я стараюсь не привязываться к знаменитостям. Прессе не нравится, когда в переднем ряду сплошь актрисы. Журналисты предпочитают считать звездами себя. Они, как известно, освистывают знаменитостей, которые являются с запозданием, хотя, конечно, звезда звезде рознь. Николь Кидман может заставить себя ждать. Если ожидается прибытие Кейт Мосс, газетчики готовы заночевать в палатках. Но если вы — звезда рангом ниже, то лучше бы вам знать свое место и приезжать вовремя.

Первый ряд — это чистая политика. Естественно, чем важнее персона, тем ближе к подиуму ее сажают. Редакторы и продюсеры всегда сидят в первом ряду, далее следуют ассистенты и закупщики, а позади них располагаются приятели ассистентов, студенты, всякие прихлебатели и владельцы бутиков, у которых сумма заказов колеблется между пятью и десятью тысячами фунтов.

— Значит, Vogue будет здесь, Harper's рядом, а знаменитости сядут все вместе, чтобы их можно было удачно сфотографировать.

— Хорошо. — Я киваю. — А они не перессорятся?

— Какая разница? — Александр не скрывает раздражения. — Я планирую презентацию, а не вечеринку.

— Как насчет пакетов с подарками?

— Только первому ряду.

— А что, если Анна не придет? — вырывается у меня вопрос. Ее место, самое выигрышное, на схеме обозначено розовым цветом.

— Во-первых, она придет, — отвечает Александр. — А если нет, я посажу Vogue Italia сюда, Harper's туда, а на это место мы отправим кого-нибудь из Neiman Marcus.

— Отлично. Теперь я знаю, кто где сидит. Можно будет наблюдать за реакцией.

Некоторые дизайнеры так беспокоятся по поводу прессы, что непрерывно снимают гостей на видео во время шоу, чтобы прочесть по их лицам свой приговор — как мне кажется, это одна из причин того, что Анна Винтур всегда носит темные очки. Я знаю одного дизайнера, который потом просматривает свои пленки и отслеживает тех, кто зевает во время его показа, чтобы впредь таковых больше не приглашать.

Равновесие между СМИ и дизайнерами очень шаткое. Нарушь его — и обнаружишь, что твой первый ряд внезапно опустел. Когда из уст телеведущей Лори Тернер прозвучало, что манекенщицы Версаче похожи на проституток, ее на целый сезон подвергли остракизму. Потом она снова появилась. Но лишь затем, чтобы исчезнуть навсегда — из-за Кристиана Лакруа. Иногда, впрочем, пресса наносит ответный удар. Когда Бернар Арно объявил Сюзи Менкес персоной нон грата на всех презентациях Louis Vuitton в Париже за то, что она назвала коллекцию Гальяно «слишком воинственной» (дело было после 11 сентября), — журналисты дружно взбунтовались. В знак протеста они отказались посещать презентации Vuitton, и в конце недели (а скандал разгорелся во вторник) Арно пришлось уступить. Самый влиятельный человек из всех, кто производит предметы роскоши, пошел унижаться перед Сюзи. С писаками лучше не шутить. Но впрочем, если бы Сюзи не была Сюзи, то запрет остался бы в силе до тех пор, пока она не научилась бы играть по правилам. К сожалению, у меня нет того могущества, которое есть у Менкес. Я не могу позвонить в журнал и попросить объяснений, почему их корреспонденты не пришли или не написали нужную мне рецензию. Я не могу потребовать у редактора компенсации. У меня нет широкой кампании. И потому мне приходится быть очень любезной с журналистами в надежде, что они отплатят тем же.

После ленча приходит Роза, швея, с собственной машинкой. Коренастенькая, средних лет, круглая как бочонок, она садится в уголке, ставит перед собой огромный пакет с конфетами и принимается за работу.

Через десять минут появляется продюсер Марк. Высокий, стройный, весь в черном, с козлиной бородкой и в темных очках. Он нервничает. Когда Марк сидит за столом, левая коленка у него постоянно дергается. На этой неделе он делает десять презентаций и, очевидно, уже валится с ног.

— Должен сказать, я удивлен, что ваш показ проходит в павильоне, — растягивая слова, говорит он, сворачивая себе сигарету из лакричной бумаги. — Молодой брэнд вроде вашего не сможет полностью реализоваться в таких условиях. Подобный вариант — для влиятельных лиц. Таких, как Майкл Коре, Оскар де ла Рента, Каролина Эррера.

— Это было единственное, что нам удалось получить, — говорит Александр. — В следующий раз подадимся в другое место — туда, где мы будем в состоянии самоутвердиться.

— Да, но это тоже — головная боль, — предупреждает Марк.

— Знаю, — отвечаю я. — Очень утомительно. Искать помещение, устанавливать свет…

— Мне всегда казалось, что залог успеха — простота. Каждый раз, когда ты просишь манекенщиц сделать что- нибудь выходящее за рамки примитивного, они неизменно все портят.

— Вовсе не все модели — дуры, — возражаю я. — Моя лучшая подруга — модель.

— Неужели? — спрашивает он, доставая зажигалку.

— Лидия Шарп.

— А! Я ее знаю. В свое время была популярна.

— Она будет завершать наше шоу.

— А кто будет открывать?

— Юлия Мелехова, — говорит Александр.

— Она молодец. Может все. Говорят, что это — вторая Джемма Уорд.

— Да-да, — отзывается Мими, и в ее голосе явно звучит торжество.

— Итак, какие идеи насчет презентации? — спрашивает Марк.

Александр дает ему диск с музыкой, который Дамиано записал для нас в Англии. Мы так наслушались его за последние дни, что я, честно говоря, рада с ним расстаться. Мой коллега объясняет, что выход должен выглядеть очень просто. Нам не нужна потрясающая хореография. Мы всего лишь хотим, чтобы девушки дошли до конца подиума, сделали разворот и вернулись.

— Мне нравится, — говорит Марк. — Так держать. На прошлой презентации манекенщицы бродили по всему зданию. Им было предписано следовать за разноцветными стрелками, нарисованными на стенах. Просто беда! Ни одна не смогла сделать то, что надо. Господи, если модель глупа, то она глупа как бревно! Беседовал вчера с одной, из штата Юта. Спрашиваю: «Ты из Солт-Лейк-Сити?» — «Да» — «Как ты относишься к полигамии?» — «Что-что?» Я интересуюсь: «Ты мормонка?» «Нет, я нормальная», — говорит она. Тут я слался.

В номер приносят шампанское, которое мы заказали ради предварительного просмотра, и разные закуски — вдруг кто-нибудь придет голодным. Александр думает, что я спятила — заказываю еду, к которой не притронется ни одна из приглашенных нами женщин. Но я просто не хочу показаться скупой.

Александр обсуждает с Марком детали. Они говорят об освещении и о том, что технический персонал нужно будет собрать за три часа до начала показа. Потом жмут друг другу руки, и Марк уходит, оставив после себя запах сигарет и лакрицы. Мими в ужасе начинает брызгать духами во все углы. У нас всего десять минут до того, как должна приехать Анна, а в помещении вонь, как в ночном клубе.

В дверь стучат. Это явно не Анна — ее встретят в вестибюле. Я открываю. Гленда Бэйли! Ее ждали позже. Но я не могу выставить ее и попросить немного подождать, поэтому вынуждена впустить. На лице Александра — ужас. Предварительный просмотр должен проводиться без посторонних. Мы не можем посадить вместе двух самых влиятельных редакторов!

Гленда извиняется за ранний приезд. Говорит, что, испугавшись пробок, выехала заранее, но каким-то образом шофер умудрился миновать все заторы. Она во всем черном, длинные рыжие волосы распущены, на макушке — солнечные очки. Гленда ставит рядом с собой сумочку (стоимостью три тысячи долларов), берет бокал шампанского и идет смотреть коллекцию. Я так быстро говорю и так много смеюсь, что она, наверное, думает, будто я под кайфом, — хотелось бы мне, чтобы это было правдой. Единственный способ ускорить ход времени в течение ближайшего получаса. Она задает мне массу вопросов по поводу идеи коллекции. Я говорю, что вдохновилась историей своего рода.

— А я и не знала, что вы шотландка, — говорит она с ощутимым североанглийским акцентом.

— Да, — лгу я напропалую. — Со стороны матери.

Александр болтает о всяких пустяках. Спрашивает о том,

как прошла вечеринка у Марка Джакобса. Гленда говорит, что было здорово. Нашу коллекцию она нашла потрясающей. Особенно ей нравятся шелковые блузки и клетчатые брюки. Она отставляет недопитый бокал, целует меня в мочку уха и удаляется.

— Ушла… — выдыхаю я.

— Вижу, — отвечает Александр. Он тоже не в силах тронуться с места.

— И пробыла-то всего пятнадцать минут! — замечает Мими.

— Правда?

— Да. Вы так трещали, что не давали ей и слова вставить.

— Это плохо? — пугаюсь я.

— Нет, — успокаивает Мими. — Вы поступили правильно. Хотя… насчет Шотландии…

— Ну и что. Я всегда начинаю врать, когда нервничаю!

У Александра звонит мобильник. Мы таращимся на него.

— Анна! — сообщает он.

— Ну, так ответь!

— Да? — говорит он в трубку. И шепчет нам: — Она уже внизу!

Пока Александр спускается, чтобы встретить и сопроводить высокую гостью к нам, мы с Мими готовимся произнести приветствие. Чувствую себя так, как будто мы встречаем саму королеву. Хотя в сфере моды так оно и есть. Как-то мне сказали, что чем значительнее человек, тем меньше у него свита. Интересно, сколько народу придет с Анной Винтур?

— О дьявол! — вдруг вырывается у меня.

— Шш! — шипит Мими. — Что такое?

— Кофе! Теплый кофе!

— Черт!

— Черт!

— Я сбегаю? — предлагает Мими.

— Давай! Одна нога здесь, другая там!

Мими сломя голову несется вниз по лестнице, пока лифт поднимает Анну. Я в одиночестве стою посреди кабинета, когда она входит (а с ней еще пятеро). Мне с трудом удается удержаться от книксена. Я пожимаю ее холодную ладонь и, столбенея, чувствую, как у меня прыгает сердце. В черном костюме, с аккуратной короткой стрижкой, ростом Анна гораздо ниже, чем я ее себе представляла. Может быть, она казалась мне высокой из-за профессиональной недосягаемости. Однако для своего статуса Винтур просто крошечная.

Отказавшись от шампанского и нашего незатейливого угощения, она прямиком идет к вешалкам. Я так волнуюсь, что уже не в состоянии плести легенды, как до того — Гленде. Просто теряю дар речи. Стою и как идиотка улыбаюсь. На все вопросы отвечает Александр. Анна очень любезна. Она интересуется, что же вдохновило меня на эту идею, смотрит на фото и говорит, что ей нравится сочетание шотландки с розовым шелком. Я издаю громкий, вымученный смешок. Анна и Александр оборачиваются и смотрят на меня. И в этот момент врывается Мими.

— Анна! — Щеки у нее горят румянцем, кончик носа покраснел: на улице холодно. — Ваш кофе!

— Как мило, — произносит та, не двигаясь с места.

— Боюсь, он слишком горячий. — Мими ставит чашку на стол.

— Благодарю вас, — отзывается Анна.

Затем пожимает мне руку выше локтя, желает удачи и направляется к выходу. Александр хочет проводить ее, но она улыбается и машет рукой. Не стоит.

Едва за ней успевает закрыться дверь, мой коллега принимается откупоривать бутылку.

— Не думаю, что все прошло удачно, — бормочу я.

— Могло быть хуже, — утешает он.

— Как, например?

— Дай мне минутку, и я придумаю. — Александр делает внушительный глоток.

К половине одиннадцатого вечера мы узнаем, что редакторы из Еllе и W не придут, и я отсылаю швею домой. Все измучены. Более четырнадцати часов мы провели на ногах. Меньше чем через двенадцать часов начнется презентация, а примерку не прошли еще две модели — Лидия и Валентина. С Лидией проблем не будет — платья шились на нее; с Валентиной мы познакомились два дня назад. Сейчас она появляется первой. Это высокая блондинка, немка, одна из немногих манекенщиц, которых я знаю по имени. Она только что отработала в павильоне у Туле и заехала к нам по пути на вечеринку. Валентина уже слегка навеселе и потому, войдя в номер, первым делом устремляется в туалет. Оттуда выходит она крайне оживленной и разговорчивой и быстро натягивает на себя клетчатые брюки с высокой талией. Чуть раньше нам пришлось немного расширить их для нее. Теперь они на ней висят. Блузка тоже не сидит как следует.

— Ч-черт! — Она смотрит себе на ноги и хихикает. — Прошу прощения. Я принимала слабительное, чтобы сбросить пару килограммов, и оно действительно помогло.

— Да уж! — Я чуть не скрежещу зубами. — Поздравляю.

Мими начинает подкалывать блузку и брюки булавками.

Валентина стоит и вытирает нос тыльной стороной ладони.

— А выпить у вас не найдется? — интересуется она.

— Волка тебя устроит? — отзывается Александр. Себе он тоже налил немного.

— Стакан можете не искать. — Валентина берет у него бутылку.

Наблюдая за тем, как она пьет из горлышка, я вспоминаю историю о Наоми Кэмпбелл. Ее мне рассказал один приятель. Наоми заявилась на примерку навеселе и с порога потребовала спиртного. У дизайнера не нашлось ничего, кроме бренди. Так за время примерки Наоми умудрилась высосать чуть ли не всю бутылку. И это чудо, но на следующий день она была трезва как стеклышко.

Валентина уезжает, прихватив с собой водку. Мы садимся вручную ушивать вещи на целый размер — вооружившись иголками, нитками, пачкой сигарет и шампанским. Мими взбешена — еще бы, переделка в последний момент! Она чертыхается и всячески обзывает Валентину. «Заноза» и «эгоистка» не самые сильные из ее ругательств.

— Ты уверена, что ее нельзя послать куда подальше? — спрашивает она, уткнувшись носом в работу. — Эта немка не так уж и хороша.

— Кого вы собираетесь посылать? — беспечно осведомляется Лидия, появляясь на пороге. Она еще не знает, о чем я должна сообщить ей.

— Привет, — говорю я, чувствуя укол совести.

— Привет! — кричат вслед за мной Александр и Мими.

— Что такое? — Лидия делает шаг назад. — Чего это вы все так на меня смотрите?

— Ну… — мямлю я.

— Что?!

— Я должна тебе кое-что сказать.

Новость о своем понижении Лидия воспринимает спокойно. Говорит, что все понимает. Чем достойнее она держится, тем более скверно я себя чувствую. Она примеряет черное платье, в котором ей предстоит завершать презентацию. Выглядит она великолепно. Платье узкое, с низким вырезом и длинными рукавами со множеством пуговиц. Оно ниспадает до полу и сидит на ней идеально. Я начинаю думать, что совершила ошибку, решив начать показ с Юлии, но вносить изменения уже поздно. Потом Лидия объявляет, что намерена вернуться в отель и лечь спать пораньше. В обычной ситуации она сидела бы здесь, болтала и пила вместе с нами шампанское до трех часов утра. Все ясно. Она обижена. Когда она уходит, я начинаю терзаться мыслью, что нашей дружбе пришел конец. Состояние мое донельзя паршивое.

— По-моему, все гладко, — подводит итог Мими, перекусывая нитку.

Мы с Александром молчим.


19

<p>19</p>

Половина шестого утра. Я спала всего два часа и так нервничаю, что меня дважды вырвало. Наступает самый важный день в моей жизни. Сегодня я или погибну, или выживу. Окажусь на гребне гигантской волны или в полной заднице. Все, что мне остается, — это курить, пить кофе и успокаивать дыхание, иначе я упаду в обморок.

Волнуюсь не только я. У Александра началась диарея, и он уже несколько раз бегал в туалет, причем в течение последующих пятнадцати минут туда невозможно было войти. Кто сказал, что мир высокой моды — это сплошной блеск?

Должна сказать, что в шесть часов утра, из окна такси, покрытые черным ковром ступеньки, ведущие в «Брайант парк», кажутся такими притягательными! Обычно там полно студентов, поклонниц, папарацци, охранников и девушек из пиар-компаний; есть что-то символическое в том, что сегодня нас встречают только одинокий японский журналист, фотографирующий мою отекшую физиономию, и невероятной толщины полицейский, проверяющий мой пропуск, когда мы с Александром выбираемся из машины. Всю неделю из черных такси на эти ступеньки выходили знаменитости. Я чувствую некую высшую справедливость, наблюдая, как в боковую дверь заносят мою коллекцию. На чаше весов лежит моя карьера. Сердце бешено бьется.

Незамедлительно подходит какая-то женщина, одетая в черное, и ведет нас через широкий, разбитый на сектора вестибюль, где полно баров и небольших кафе, в заднюю его часть — тут демонстрационные павильоны. За сценой царит зловещая тишина. Из-за черного пола, белого потолка и черно-белых стен кажется, что в помещении холоднее, чем на самом деле. Настоящий мороз. Хотя я знаю, что это ненадолго. Через час, когда заработают сразу пятнадцать фенов и невозможно будет протолкнуться из-за скопления народа — манекенщиц, стилистов, поклонников и друзей, — здесь будет жарче, чем в стрип-клубе в Сохо (и количество голых тел здесь будет примерно таким же). Но сейчас тут пусто и уныло. Моя коллекция бесприютно висит на вешалках вдоль стены. Стоят ряды стульев, зеркала и лампы. На стене — целое гнездо розеток для подключения приборов. Длинные столы, вешалки, несколько огромных черных ведер. В одно из них позже поставят шампанское, в другое будут бросать бумажные стаканчики. Похоже, на затишье перед бурей.

Через полчаса я слышу, как где-то снаружи начинают шуметь рабочие. Выхожу из-за сцены и поднимаюсь на подиум. Белый помост покрыт пластиком. Вокруг него — три ряда черных стульев и еще сотни мест за ними. Как в римском амфитеатре. Только львов недостает.

Кто-то включает свет. Лампы такие яркие, что я ничего не вижу. Двое здоровенных парней в джинсах и черных футболках тащат большой кусок белого картона, на котором огромными буквами написано мое имя.

— Вы знаете, что делать? — слышу я из темноты голос Марка. — Никаких проколов не будет?

— Никаких, шеф! — орет один из парней, что потолще.

Я оборачиваюсь и вижу, как они пытаются повесить плакат точно по центру. Один мой друг рассказывал, что некая журналистка из Vogue чуть не испортила вот такую же вывеску Givenchy буквально за пару часов до начала шоу. Она забралась на стремянку, чтобы сделать фото, и каблуком проткнула букву «Е». Началось черт знает что, все с ног сбились, пытаясь найти другую, на замену. Не могу избавиться от мысли, что на этот случай у кого-нибудь должна лежать в кармане запасная.

— Левее, левее, левее… Правее…

Марк командует, стоя посреди зала. Я чувствую, как он нервничает. Будет лучше, наверное, пока его не трогать.

Я возвращаюсь за кулисы; без четверти семь начинает прибывать обслуживающий персонал. Кто-то включает кофеварку. В Англии никогда не получишь горячий кофе на месте: всем некогда возиться с кофеваркой и стоит она недешево. На один из длинных столов сваливают булочки, фрукты, конфеты, шоколад и сандвичи, чтобы можно было перекусить. Целая батарея банок с кока-колой, в том числе диетической. Бутылки с минеральной водой. Какой-то парнишка-испанец мешками носит лед и наполняет одно из ведер, в то время как кто-то другой открывает бутылки с шампанским. Есть ощущение размаха. Атмосфера щедрости. Надеюсь, что все это включено в стоимость аренды.

В семь приезжает Мими, в полной панике. На ней темные очки. Рыжие волосы выглядят так, как будто она всю ночь проспала в мусорном контейнере.

— Прошу прощения, — говорит она. — Будильник никогда не срабатывает вовремя.

— Ничего, — отвечаю я. — Мы, в общем, еще не начинали.

— Что я должна делать?

— Займись одеждой. Расставь все по порядку. Развесь на вешалки и покажи, кому что надевать.

— Да, да, да. — Мими кивает, как китайский болванчик. — А заодно разберись с обувью, сумочками, ожерельями, браслетами…

— Да, с аксессуарами…

— И все такое. — Она снова кивает.

— Итак, — говорит Александр, обдавая меня запахом кофе, курева и уборной. — Я собираюсь разложить на стульях таблички с именами.

— Ты уверен, что нужно заняться этим сейчас? — спрашиваю я.

— Абсолютно уверен.

— Почему?

— Потому что я больше не могу просто так стоять, курить и грызть ногти! — кричит он и уходит из-за кулис. Под мышкой у него таблички с именами аристократии в мире моды.

Через полчаса приезжают Джеймс Кар и Беверли Блонд, с каждым из них — по пятнадцать человек персонала. Команда Бев обряжена в черные футболки с надписью: MAC Professional на спине. Ассистенты Джеймса одеты разнообразнее. Некоторые, надо сказать, сильно выделяются. Особенно группа из четырех парней, украшенных обилием пирсинга и скованных друг с другом наручниками; они, по- моему, явно играют на публику. Но когда я наблюдаю за тем, как другие прибывшие сражаются за самое удобное место в крошечном помещении за сценой, то думаю, что эти четверо, наверное, и в самом деле хорошие друзья.

До начала презентации еще два с половиной часа. Съезжаются модели. Мими здоровается с каждой, как со старинной подругой, — в условиях нашего бизнеса так оно, в общем, и есть, хотя мы с ними познакомились лишь вчера. На девушках джинсы, необъятные свитера и маленькие шляпки, все они выглядят довольно неряшливо. Некоторые, судя по всему, только что вылезли из постели какого-нибудь второразрядного бас-гитариста. Некоторые как будто еще не проснулись. Кое-кто, очевидно, вообще не ложился. Одна — очень бледная — девушка, с заметным русским акцентом, просто стоит в углу и дрожит. Ломка или простуда? Сказать трудно.

Это Нью-Йорк, курить в помещении нельзя, так что отлучки на свежий воздух очень часты. Я уже в шестой или в седьмой раз иду в специально отведенное для этого место, когда сталкиваюсь с Бев. Та стоит у обогревателя в компании двух манекенщиц-немок и еще какой-то девицы — судя по всему, из ее свиты.

— Эй, — окликает она меня.

Я улыбаюсь.

— Как дела?

— Нормально.

— Вот и славно. Это все, что я хотела услышать.

— Не выдержу, если что-нибудь пойдет не так.

— Все будет в порядке! Коллекция потрясающая, девушки отличные, макияж классный. Все пройдет великолепно.

— Спасибо. — Я хочу ей верить.

— Ты не знакома со Стейси? Мой инструктор по технике безопасности.

— Нет, — удивляюсь я. — Инструктор по технике безопасности?

— Да, я никуда без нее не езжу. В наши дни у всех есть свой инструктор.

— Привет, Стейси.

— Рада встрече, — с фальшивой улыбкой отвечает та и трясет мою руку. — Мне очень нравится эта атмосфера, ну… за кулисами. Очень позитивно.

— Супер, — соглашаюсь я.

— Разве она не прелесть? — Бев похлопывает Стейси по плечу, и я, видя этот жест, вдруг задумываюсь, не лесбиянка ли она.

Сейчас в мире моды лесбиянок не так уж много. Какое- то время назад чуть ли не все девушки спали друг с другом. В этом было нечто демонстративное. Увлечение сегодняшнего дня — дети и собаки.

К слову о собаках — сегодня за кулисами мы уже видели двух шавок. Мими болтает с Венецией, на коленях у той копошится что-то маленькое и лохматое. Мими позволяет собачонке выхватывать кусочки круассана прямо у себя изо рта. По крайней мере хоть кто-то ест.

Восемь часов. Повсюду длинноногие красотки. Одни полностью одеты, другие в трусиках и футболках, третьи просто в трусиках. Почти все девушки уже приехали, и помещение начинает походить на какую-нибудь выставку красоты. Фены работают на полную мощность, повсюду тошнотворно пахнет лаком для волос. Бев работает с какой-то симпатичной девицей, держа ее за подбородок. Джеймс причесывает Юлию. По крайней мере эта здесь. А где Лидия? Я оглядываюсь и нигде ее не вижу. Ужасно. Обычно она приезжает одной из первых, чтобы вволю наесться, пораньше сделать макияж и побродить вокруг, пока я общаюсь с прессой.

— Привет, — говорит какая-то худосочная блондинка с безжизненными прямыми волосами. — Я Келли из JJW.

— Откуда? — переспрашиваю я. Нервы у меня на пределе, ладони мокрые, сердце колотится. Со стороны можно подумать, что я не в себе.

— James, Johnson & West.

— Ах да.

— У вас хотят взять интервью.

— Отлично.

Келли отходит назад, и за ее спиной обнаруживаются три камеры.

— Это Fashion File, Video Fashion и CNN.

— Супер, — говорю я, щурясь в ярком свете.

— Также пришли репортеры из Reuters и Associated Press пресс, за кулисами фотографируют несколько ребят из Vogue и W, и есть одна девушка, которая пишет статью для Еllе. Вы заняты?

— Что? — спрашиваю я и саркастически замечаю: — Нет. Абсолютно нечего делать.

— Замечательно, — говорит она. — Тогда дайте несколько интервью.

И, прежде чем я успеваю сказать ей, что пошутила, Келли ставит меня перед объективами, и я начинаю рассказывать о своей коллекции, пристрастиях и шотландских корнях. Повторяю я одно и то же в третий раз, замечаю Александра. Он отчаянно мне жестикулирует из-за спины девушки с CNN.

— Так вы родом из Шотландии? — спрашивает она.

— Ну… вроде того. — Я улыбаюсь.

— Вот почему в вашей коллекции не могли не появиться шотландские мотивы, — констатирует она.

— Конечно, — лгу я.

Александр снова машет.

— Прошу прощения, но мне нужно идти.

— Последний вопрос!

— Да, пожалуйста…

— Я слышала, вы готовите платье для Ванессы Тейт на «Оскар». Пару слов о том, что вы собираетесь сделать?

— Ну… — мнусь я. — Что-нибудь сексуальное… блистательное… Наверное, длинное.

— Отлично. Вы свободны. Теперь я скажу свои слова перед камерой.

— Ты нужна в первом ряду, — выпаливает Александр.

— Что? Где? — Сердце у меня обрывается.

— Черт знает что! Какой-то кошмар. — Он буквально заламывает себе руки, пока я иду за ним в первый ряд.

— Что такое? Свет? Музыка? Анна не придет?

— Нет-нет, с этим все в порядке… Какой-то бесконечный кошмар. — Он смотрит на меня очень серьезно. — У нас закончились пакеты с подарками.

— Что?

— У нас закончились подарки! Что делать?

— Я думала, действительно случилось что-то страшное.

— Случилось! — твердит Александр.

— Я думаю, с этим должны разбираться девушки от JJW, — говорю я. — Ты мне нужен за сценой.

— Я еще не разложил таблички!

— Чем ты занимался все это время?

— Думал, что делать с подарками.

— Ладно, пошли!

Мы с Александром перехватываем пару девиц, вместе с ними раскладываем на стульях таблички с именами и улаживаем проблему с подарками, решив вручать их только представителям прессы и закупщикам из Штатов. Закупщики-англичане сидят по ту сторону подиума, так что они, возможно, ничего не заметят. Только первые два ряда расписаны по именам; остальные гости просто внесены в список, но на их сиденьях нет табличек. То и дело, по мере того как техники один за другим проверяют динамики, начинает играть музыка.

— У нас две Анны Винтур! — орет Александр с другого конца зала.

— Анна Винтур только одна! — замечаю я со смехом.

— Да?! Неужели? — говорит Александр. — Где вторая Анна Винтур?

— Кажется, я положила табличку куда-то туда, — отвечает девушка.

— Куда?

— Где-то во втором ряду.

— Во втором? Да сколько тебе лет? Откуда ты взялась? Ты что, черт возьми, не знаешь, кто такая Анна Винтур? — Александр багровеет. — Кто тебя прислал?

Бедняжка напугана и начинает обыскивать весь второй ряд.

— Прошу прощения… Нашла!

Она убирает табличку с именем Анны Винтур со второго ряда, и Александр расслабляется.

— Вот так, — говорит он. — И чтобы больше таких ошибок не было.

Все напряжены. Александр то и дело одергивает наших помощниц. Марк орет на техников. Я хочу курить. Оставляю своего коллегу разбираться с подарками и иду за сцену. Там висит тошнотворный запах косметики, лака для волос и женского пота. Помещение так переполнено, что пройти почти невозможно. Повсюду фотографы, которые снимают манекенщиц, и телеоператоры, которые снимают фотографов. Пару бутылок шампанского уже успели распить. На столиках перед зеркалами стоят стаканчики. Девушки хихикают, ревут фены, фотографы командуют, и во время интервью почти невозможно расслышать собственные ответы, не говоря уж о вопросах.

До начала остался час, студентки-костюмерши уже здесь и заняты последними приготовлениями. Мими в третий раз перебирает аксессуары. Некоторые модели начинают одеваться. Другие болтают по мобильнику. Третьим делают макияж. Я хожу по комнате и пытаюсь определить, все ли в сборе. Каждый знает, что делать. Марк слоняется в толпе, выкликает по именам манекенщиц и отмечает их в своем списке. Лилии все еще нет. Может быть, она так обиделась, что вообще не приедет? В таком случае ее расчет верен.

— Двух моделей не хватает, — сообщает Марк. — Но Лидия едет.

— Едет?

— Да. — Он смотрит в список.

— Слава Богу! — У меня чуть не разрывается сердце. Она меня не возненавидела!

— Лидия стоит в пробке, — снова докладывает Марк, — Проблемы с Валентиной.

— Что такое?

— Я позвонил ей на мобильник, но она говорит, что не может выйти.

— Не может выйти?

— Да. Она живет в гостинице неподалеку. Ты знаешь…

— Я все сделал, — объявляет Александр, прерывая наш разговор. — Что-нибудь еще?

— Съезди в отель за Валентиной.

— Что случилось?

— Она не может выйти.

— Как? — спрашивает Александр.

— Не знаю! Она не объяснила. Сказала, что не может выбраться и в связи с этим ей очень неудобно.

— Ладно, — говорит он. — Где она живет?

Едва Александр отправляется спасать Валентину, как приезжает Лидия. Она замечает меня, окидывает спокойным взглядом и пересекает комнату, направляясь к Джеймсу. Я иду туда, где работают парикмахеры, двигаюсь вдоль столов, за которыми девушкам собирают волосы в «конский хвост», и заговариваю с каждой. Некоторые даже не способны поддержать беседу по-английски. Я уже собираюсь обратиться к Лидии, но она достает мобильник, перебрасывает свои ноги через подлокотник и начинает болтать, пока Джеймс делает на ее затылке узел.

— Чтоб ты провалилась, чертова сука! — вдруг орет одна из моделей. Вскакивает со стула и швыряет шиньон через всю комнату. — Ты обожгла мне ухо!

— Неправда, — отвечает парикмахер.

— Ты еще отпираться будешь?!

— Погодите, погодите, — появляется рядом с ними Марк. — Что такое?

— Эта стервоза, — объясняет один из ребят-стилистов, скованных наручниками, в то время как остальные трое стоят рядом и слушают, — кажется, пьяна и со всеми ругается.

— Ты вправду обожгла ей ухо? — допытывается Марк.

— Нет, — отвечает парикмахер.

— Уходи, — отсылает Марк манекенщицу.

— Что? — переспрашивает та, и от удивления у нее отвисает челюсть.

— Уходи, — повторяет Марк. — Ты хамишь всем начиная с момента приезда, и я этого не потерплю. Мы работаем здесь как черти, а ты только мешаешь.

— Я не позволю так с собой обращаться! Я здесь самая высокооплачиваемая модель.

— Мне плевать, кто ты такая. Вали отсюда. — Он тычет пальцем себе за плечо, туда, где подиум. — Сколько раз тебя должны были выпустить?

— Пошел ты!.. — огрызается модель, собирая вещи.

— Значит, один раз. Стало быть, у нас есть вакансия. Кто хочет выйти в этом платье? — Марк водит пальцем по списку. — Марина? Анна? Лидия? Лидия, ты — единственный вариант. — Он смотрит на нее и улыбается. — Хорошо?

Я гляжу на Лидию. Та — на меня. Не стану ее осуждать, если сейчас она пошлет Марка к чертовой матери. Но она улыбается и говорит:

— Конечно! Рада помочь…

И у меня в груди как будто стягивается тугой узел — от осознания своей вины.

Сорок пять минут до начала, а Валентины все еще нет. За сценой яблоку упасть негде. Ко мне подходят совершенно незнакомые люди, целуют в щеку и желают удачи. Я решаю непрерывно улыбаться на протяжении следующего часа — по-моему, это единственный способ выжить. Повсюду обнаженные девушки, которые натягивают блузки и юбки. Костюмеры гладят и встряхивают вещи. Туда-сюда ходят техники, наносят последние штрихи и таскают еду. Две модели справа от меня ноют, что у них недостаточно шикарные платья. Это заставляет меня вспомнить о Кейт, Наоми и Наде, переругавшихся из-за серебристого платья на презентации у Вивьен Вествуд. Кейт твердила, что ее обделили. Наоми утверждала, что в качестве первой модели Вивьен она имеет все права. А Надя сказала, что настоящая суперзвезда здесь только одна. Она. В конце концов, Вивьен решила, что платье достанется Линде, на том все и закончилось. Но Линда так и не надела его — из-за того, что ей недавно сделали операцию. Я устала и изнервничалась настолько, что мне очень хочется подойти к моим не сдержанным на язык моделям и вытащить их отсюда за уши. Но нам по-прежнему не хватает манекенщиц, а я не собираюсь выпускать на подиум Мими.

Полчаса до начала. За сценой появляются Александр и Валентина. Она растрепана и помята — как будто спала в одежде. Ее сразу сажают делать макияж.

— Что, ради всего святого, случилось? — спрашиваю я, когда Александр подходит ближе ко мне.

— Ты не поверишь, — качает он головой. — Нашел ее прикованной наручниками к батарее. С двумя вибраторами.

— С двумя?!

— Да. К счастью, у обоих уже сели батарейки.

— Господи… Как мне теперь на нее смотреть?..

Александр ухмыляется.

— Девочка решительно предпочитает экстремальный секс.

Я гляжу на Валентину. Один стилист занимается ее лицом, двое других сидят на корточках у ее ног. Я подхожу и спрашиваю:

— Все нормально?

— Конечно, — говорит один из парней, держа в руке пуховку с пудрой телесного цвета. — Мы замазываем синяки. Не видел ничего подобного с тех пор, как работал с Даниэлой. Она трахалась с каким-то дальнобойщиком на автостоянке близ Милана. И вся спина у нее была в рубцах от хлыста, а на запястьях — ссадины от наручников.

— Ого, — говорю я. — И сколько вам нужно времени?

— Десять минут.

Валентина смотрит сквозь меня куда-то в пространство и не произносит ни слова.

— Мы открыли двери, — говорит мне девушка в черном брючном костюме. — Двадцать минут до начала.

Народу за сценой все больше. Больше телевизионных камер, направленных друг на друга. Еще больше фотографов.

— Первые, готовьтесь! — кричит Мими через всю комнату.

Девушки начинают прихорашиваться. Одергивают юбки, разглаживают блузки, Мими ходит среди них, раздавая браслеты и сумочки. Джеймс держит в руках огромную емкость с лаком для волос, я таких отродясь не видела. Он разбрызгивает его, судя по всему, прямо в воздух, точь-в-точь как дезинфектор. Я брожу от модели к модели и проверяю, все ли на них сидит как надо. Мимо проходит Юлия — в ярко-розовой блузке и черной юбке. Я останавливаю ее и запускаю руку ей под подол, чтобы одернуть блузку. Она преспокойно жует конфету.

Появляются все новые и новые фигуры, связанные с миром высокой моды. Журналист из Telegraph разговаривает с Мими. Корреспондентка Times чему-то смеется вместе с Александром, девица из Еllе рассматривает платья.

Становится так жарко, что я вся мокрая. На верхней губе у меня бисеринки пота. Девушки отдуваются и оттягивают блузки с подмышек. На парадном крыльце ревет музыка, шум нарастает.

Вдруг вспыхивают лампы, и толпа раздается в стороны. Ко мне идет Ванесса Тейт. Рядом с ней — Кэти. С сигаретой во рту.

— Привет. — Ванесса целует меня в щеку. Мировые средства массовой информации запечатлевают этот момент. — Удачи!

— Спасибо, — отвечаю я. — Мне очень приятно, что на тебе сегодня вещи из моей коллекции.

Я осматриваю ее с головы до ног. Она надела то, что прислал ей Александр, и выглядит очень по-русски.

— Мне они нравятся, — говорит Ванесса тоном, в котором недвусмысленно читается, что она не выбросила ничего из подаренного.

— Превосходно. — Я улыбаюсь. Представляю, с каким волнением она будет ожидать завтрашних газет. — Надеюсь, тебе понравится шоу.

— Я тоже надеюсь, — говорит она. — Я сижу рядом с Софией Даль.

— Пять минут до начала! — кричит Марк. — Как готовность?

Я оглядываюсь по сторонам. Валентина, судя по всему, в порядке. Лидия стоит полностью одетая и кажется утомленной. Юлия, хоть и мрачная, выглядит вполне пристойно, а худенькую девушку, которая всю ночь где-то развлекалась, по-прежнему бьет озноб.

— Итак, все в ряд, — говорит Марк, доставая свой пюпитр и водя пальцем по списку. — Юлия, Наташа, Валентина, Лидия, Джемма, Лили, Агнесс… — Он отмечает каждое имя.

Наконец комната пустеет; гости начинают рассаживаться. Я иду в самый дальний угол сцены и слегка раздвигаю занавес. О Господи! Полным-полно народу. Вдоль подиума снуют фотографы, запечатлевая знаменитостей. Вижу всех репортеров — из Vogue, Sunday Times и так далее… Рассматривая толпу, вдруг замечаю огромные очки в черной оправе. Анна Винтур! Она здесь! Чувствую невероятный прилив адреналина. Я это сделала! Да! Черт подери, я это сделала! Анна здесь! Номинантка на премию «Оскар» сидит у меня в первом ряду! С ума сойти… Второй такой удачи не будет.

Толпа рассаживается. С подиума убирают пластиковое покрытие. Уже скоро. Мы запаздываем с началом всего на пятнадцать минут. Поворачиваюсь, чтобы оглядеть девушек. Они выстроились в линию. Готовы. Зажигается задняя подсветка. Дьявол! У них у всех видны трусы!

— Черт, черт, — мечусь я. — Надо снять белье!

Играет музыка. Я стою на выходе. Юлия делает шаг вперед. Я запускаю руку ей под юбку и стягиваю с нее стринги. Она вышагивает из трусов и идет по подиуму, прямо на ораву фотографов, сгрудившихся в конце помоста. За ней — Наташа, Валентина, Лидия, Джемма, Лили… С каждой из них я стаскиваю трусики. Никто не возражает. Напоследок Джеймс брызжет их лаком для волос, и девушки выходят из-за кулис.

Сидя рядом с кучкой белья, я наблюдаю, как они идут по подиуму. Возвращаются, сходят со сцены и начинают трястись от ужаса. Костюмерши хватают их, раздевают и тут же наряжают в другие платья. Второй круг. Одежда остается лежать на полу.

Вдруг со стороны сцены раздается взрыв хохота. Я вскакиваю и иду смотреть в щелочку.

— Дебора сломала каблук, — сообщает Марк.

Я выглядываю и вижу, как Дебора, глядя прямо перед собой, невозмутимо шествует по подиуму и ее правая нога касается пола только кончиками пальцев. Она позволяет себе высказаться, лишь сойдя со сцены.

— Господи, — стонет она, — вы это видели?

Костюмерша не отвечает. На разговоры нет времени.

Она молча натягивает на ее ступни новую пару золотистых туфель. Дебора влезает в узкое шелковое платье, застегивает молнию и снова выходит на подиум, запоздав на целых двадцать пять секунд.

Внезапно все заканчивается. В черном узком до полу платье выходит Лидия, затем Александр выталкивает меня, жмурящуюся от яркого света, из-за кулис. Лидия несет букет цветов. Я выхожу на середину подиума и кланяюсь. Публика рукоплещет. Манекенщицы, выстроившись в ряд позади меня, аплодируют в такт музыке. Затем они образуют круг, Лидия целует меня в щеку, и я вслед за ними спускаюсь со сцены.

Пять месяцев тяжелого труда свелись к восьми с половиной минутам. Повсюду хлопают пробки шампанского; времени — двадцать минут одиннадцатого, модели опохмеляются. Прямо передо мной возникает камера с логотипом CNN; меня спрашивают, что я могу сказать по поводу презентации. За сцену течет людской поток; все хотят похлопать меня по спине и сказать, что «это было великолепно». Я оглядываюсь в поисках пары огромных солнечных очков. Но нет… Видимо, у Анны Винтур есть более важные дела. Стилисты наводят порядок и пакуют сумки. Парикмахеры уже собрались. Мои одежды, обернутые в полиэтилен, повисли на плечиках, как тряпье, некоторые — все еще с пришпиленными к ним фотографиями. Мими усердно пьет. Александр подносит к губам бумажный стаканчик. Я в очередной раз рассказываю о себе перед камерой, когда появляется Лидия. Она делает мне знак рукой. Ответить ей я не могу: интервью в самом разгаре…

— Вот и все, — говорит Александр, подходя, чтобы поцеловать меня перед объективом. — Это победа.

— Ты уверен?

— Да, — отвечает он. — Я уже заказал номер.

— Правильно.

— Значит, завтра мы будем заниматься продажами.

— Великолепно, — говорит репортер из CNN.

Камера все еще нацелена на меня. Перед глазами вспыхивает яркий свет. Сердце чуть не выскакивает из груди. Во рту пересохло. Я так устала, что хочу только одного — поскорее лечь. Но вместо этого я улыбаюсь.

— Итак, каковы ваши идеи по поводу следующей коллекции?