Isaac Azimov

Немезида


Предисловие автора

<p>Предисловие автора</p>

Марку Херсту, моему незаменимому редактору, который, как мне кажется, работает над моими рукописями больше, чем я.

Эта книга тематически не связана с романами серий «Основание», «Роботы» или «Империя». Она представляет собой совершенно самостоятельное произведение. Мне кажется, во избежание недоразумений я должен заранее предупредить об этом читателя. Не исключено, когда-нибудь я напишу еще один роман, связывающий «Немезиду» с другими моими книгами. Впрочем, не менее вероятно, что такой роман не появится никогда. В конце концов, сколько можно заставлять себя рассуждать о том, как сложно будущее бытие человека?

Хотелось бы сделать еще одно замечание. Уже давно я принял твердое решение во всех своих книгах неотступно следовать одному правилу: писать только простым, понятным языком. Я отказался от всяких попыток образно излагать свои мысли, прибегая к символике или к какому-либо модному стилю, который (преуспей я в этом) принес бы мне Пулитцеровскую премию. Я пишу просто и понятно, чтобы между мной и моими читателями установилось полное взаимопонимание. Конечно, литературные критики могут оценить это правило по-иному. К сожалению, в моих романах события часто развиваются не вполне по воле автора. Вот и в «Немезиде» я с огорчением обнаружил две параллельные сюжетные линии, относящиеся к различным периодам времени; постепенно эти две линии сближаются. Я уверен, что в связи с этим у читателей не возникнет особых проблем, но все же – ведь мы друзья – я счел своим долгом подготовить их заранее.


Пролог

<p>Пролог</p>

Он сидел в кабине один, задумавшись.

За окном были звезды, и среди них одна, особенная, со своей небольшой планетной системой. Мысленно он представлял ее очень отчетливо, намного ясней, чем можно было увидеть через менее затемненное стекло.

Небольшая звезда, розовато-красная, цвета крови и разрушения, и название подходящее.

Немезида!

Немезида – богиня возмездия.

Он снова вспомнил историю, услышанную однажды в молодости, – легенду, миф или сказку о Всемирном потопе, который смыл грешное, выродившееся человечество, оставив только одну семью. С нее началась новая история.

На этот раз потопа не будет. Будет просто Немезида. Человечество снова вырождается, и приближающаяся Немезида – заслуженное наказание. На этот раз потопа не будет. Потоп – это слишком просто.

Даже если кто-то спасется – что он станет делать дальше? Почему он не чувствовал жалости? В любом случае жизнь не могла продолжаться так, как текла до сих пор. Человечество медленно задыхалось под тяжестью собственных злодеяний. Если вместо медленного мучительного умирания его ждет быстрая смерть, стоит ли сожалеть об этом?

Вокруг Немезиды обращается планета, вокруг планеты – ее спутник, вокруг спутника – Ротор.

От Всемирного потопа немногим удалось спастись в ковчеге. Он имел самое смутное представление о том, как выглядел этот ковчег, но в любом случае Ротор был тем же спасительным ковчегом. На нем спасется только часть человечества, которая построит новый, гораздо лучший мир. Старому миру осталась только Немезида!

Его мысли снова перенеслись к этой звезде. Красный карлик, совершающий свой бесконечный путь. Никакой опасности ни этой звезде, ни окружающим ее мирам. Но не Земле!

Немезида на пути к тебе, Земля!

Она несет возмездие небес!


Марлена

Глава 1

Глава 2

Глава 3

<p>Марлена</p>
<p>Глава 1</p>

Последний раз Марлена видела Солнечную систему, когда ей было чуть больше года. Конечно, она ее не помнила. Она много читала о ней, но у нее никогда не возникало ощущения, что она является частью того мира или тот мир – частью ее.

Все свои пятнадцать лет Марлена помнила только Ротор, который и казался ей большим миром. В конце концов, здесь от края до края целых восемь километров. С десяти лет она изредка, хотя бы раз в месяц, – если это удавалось, – гуляла по Ротору. Иногда она выбирала дорожки с небольшой силой тяжести, где можно было немного полетать. Это всегда доставляло ей удовольствие. Но ходи или летай, а Ротор несся и несся в пространстве со всеми его зданиями, парками, фермами, а самое главное – со всеми его жителями.

Такая прогулка занимала целый день, но ее мать ничего не имела против. Она говорила, что Ротор совершенно безопасен. «Не то, что Земля, – добавляла она, никогда не объясняя, почему же Земля небезопасна. «Да так, ничего», – говорила она. Меньше всего Марлене нравились люди. Говорят, по последней переписи на Роторе уже шестьдесят тысяч. Очень много. Слишком много. И на каждом фальшивая маска… Марлена ненавидела эти маски, ведь она знала, что под ними скрываются совершенно другие лица. И ведь ничего нельзя сказать. Раньше, совсем ребенком, она иногда пыталась, но мать в таких случаях всегда одергивала ее и вообще запрещала говорить об этом.

Когда Марлена подросла, она стала чувствовать фальшь и обман еще яснее, но теперь это доставляло ей меньше волнений. Она научилась принимать людей такими, какие они есть, но старалась как можно больше бывать одной, наедине со своими мыслями.

Последнее время Марлена все чаще думала об Эритро – планете, вокруг которой Ротор обращался почти всю ее жизнь. Она не знала, почему ее так притягивает эта планета, но при любой возможности убегала на смотровую площадку. Отсюда она жадно разглядывала Эритро, ей очень хотелось оказаться там.

Мать часто раздраженно спрашивала, почему ее так тянет на эту голую, бесплодную планету, но Марлене нечего было ответить. Она сама не знала. «Просто хочется», – говорила она. Вот и сейчас Марлена на смотровой площадке в одиночестве разглядывала Эритро. Роториане очень редко приходили сюда. Марлена догадывалась, что они уже видели все это и почему-то не разделяли ее интереса.

Вот он Эритро – одна часть освещена, другая в тени. Марлена смутно помнила, что кто-то держал ее на руках, когда она впервые увидела эту планету. По мере приближения Ротора она каждый раз казалась все больше и больше. Было ли это на самом деле? Ей тогда уже почти исполнилось четыре года, так что вполне могло и быть.

Потом на смену этим воспоминаниям – реальным или только воображаемым – пришли другие мысли. Постепенно Марлена стала осознавать, насколько велика эта планета. Диаметр больше двенадцати тысяч километров. Это не какие-то там восемь километров Ротора. Она не могла представить себе такие масштабы. На экране Эритро не выглядел таким большим; трудно вообразить, что, стоя на его поверхности, можно видеть на сотни и даже тысячи километров вокруг. Марлена знала твердо – она хочет оказаться там. Очень хочет.

Оринеля Эритро не интересовал, и это огорчало Марлену. Он говорил, что у него и без Эритро есть о чем думать. Например, как подготовиться и поступить в колледж. Ему семнадцать с половиной, а Марлене только минуло пятнадцать. Не такая уж большая разница, подумала она упрямо, ведь девочки развиваются быстрее.

По крайней мере, должны развиваться быстрее. Она оглядела себя и, как обычно, с тревогой и разочарованием подумала, что почему-то все еще выглядит ребенком – маленькая и толстенькая. Марлена еще раз посмотрела на Эритро – какой он большой, красивый, неярко-красный на освещенной части. Он достаточно велик, чтобы быть планетой, но Марлена знала, что на самом деле Эритро всего лишь спутник планеты. Эритро двигался по орбите вокруг Мегаса; еще больший Мегас и был настоящей планетой, хотя все называли так Эритро. И Мегас, и Эритро, и Ротор обращались вокруг звезды – Немезиды.

– Марлена!

Даже не оглядываясь, Марлена сразу узнала Оринеля. Последнее время в его присутствии она чувствовала себя все более скованно, и истинная причина такой скованности еще сильнее смущала ее. Ей нравилось, как он произносит ее имя. Он выговаривал его совершенно правильно, разделяя на три слога – Мар-ле-на – и чуть-чуть грассируя на звуке «р». Стоило только услышать – и ей становилось теплей.

Марлена обернулась и буркнула, стараясь не покраснеть:

– Привет, Оринель!

– Опять уставилась на Эритро, да? – улыбнулся он. Марлена не ответила. Ну конечно, что еще она могла здесь делать? Все знали о ее особенном отношении к Эритро.

– Как ты здесь оказался? (Скажи, что ты искал меня, подумала она.) – Меня послала твоя мать, – ответил Оринель. (Ах, так…) – Зачем?

– Она сказала, что у тебя плохое настроение и что в таком настроении ты всегда приходишь сюда, а здесь еще больше раскисаешь, поэтому тебя надо вытащить отсюда. Так почему у тебя плохое настроение?

– Вовсе не плохое. А если и плохое, значит, на то есть причины.

– Какие причины? Ты уже не ребенок и должна уметь выражать свои мысли словами.

Марлена подняла брови:

– Спасибо, я прекрасно могу выражать свои мысли. Причина в том, что мне хочется путешествовать.

Оринель засмеялся.

– Ты уже напутешествовалась. Ты пролетела больше двух световых лет. За всю историю Солнечной системы никто не преодолевал и малой доли светового года. Кроме нас. Так что у тебя нет оснований быть недовольной. Ведь ты – Марлена Инсигна Фишер, галактическая путешественница.

Марлена с трудом удержалась от смешка. Инсигна – девичья фамилия ее матери. Когда Оринель называл полное имя Марлены, он всегда брал под козырек и придавал лицу торжественное выражение. Впрочем, такого он не делал уже давно. Она догадывалась, что это оттого, что он старался выглядеть взрослее.

– Я совсем не помню этого путешествия, – сказала Марлена. – Ты ведь знаешь. А если чего-то не помнишь, то его вроде бы и не было. Вот сейчас мы в двух световых годах от Солнечной системы и никогда туда не вернемся.

– Откуда ты знаешь?

– Брось, Оринель. Ты слышал, чтобы хоть кто-нибудь говорил о возвращении?

– Если и не вернемся, что из того? Земля давно перенаселена, да и вся Солнечная система становится такой же перенаселенной и истощенной. Здесь лучше – мы хозяева всего, что только можно увидеть.

– Нет, не хозяева. Мы видим Эритро, но не хотим спускаться на него, чтобы стать настоящими хозяевами.

– Почему не хотим? Ты же знаешь, на Эритро у нас великолепная исследовательская станция.

– Не для нас. Только для нескольких ученых. А я говорю о нас. Нам никогда не разрешат жить на Эритро.

– Всему свое время, – бодро заметил Оринель.

– Конечно. Когда я стану старухой. Или умру.

– Не устраивай трагедию. Ладно, пойдем отсюда. Вернись к людям и осчастливь свою мамочку. Я не могу здесь оставаться. У меня много дел. Долоретта…

У Марлены зазвенело в ушах, и она уже не слышала, что потом говорил Оринель. Достаточно было одного имени – Долоретта! Она ненавидела эту пустую дылду Долоретту. Но что толку? Оринель постоянно вертелся возле нее. Марлене довольно было взглянуть на Оринеля, чтобы понять, как он относится к Долоретте. А тут его послали за ней и он считает, что попусту тратит время. Она знала, о чем он думает сейчас и как торопится вернуться к этой… этой Долоретте. (И почему ей всегда так все отчетливо ясно, что порой даже противно! ) Вдруг Марлене захотелось причинить Оринелю боль, найти такие слова, которые серьезно задели бы его. Но только сказать правду. Ей не хотелось лгать ему.

– Мы никогда не вернемся в Солнечную систему. И я знаю почему, – произнесла она.

– Да? И почему же?

Марлена замялась и ничего не ответила. Тогда Оринель добавил:

– Тайна?

Марлена чувствовала, что попала впросак. Не следовало начинать этот разговор. Она пробормотала:

– Я не хочу об этом говорить. Я не должна этого знать.

Но на самом деле слова так и вертелись у нее на языке. В этот момент ей хотелось, чтобы всем было больно.

– Но мне-то ты расскажешь? Ведь мы же друзья, правда?

– Мы друзья? – с сомнением переспросила Марлена. – Ну ладно, тебе я скажу. Мы никогда не вернемся, потому что Земля скоро погибнет. Реакция Оринеля была совсем не той, какой она ожидала. Он громко расхохотался. Марлена негодующе смотрела на него, а он долго не мог успокоиться.

– Марлена, – выдавил он наконец. – Кто тебе это сказал? Должно быть, ты насмотрелась фильмов ужасов.

– Нет!

– Откуда же ты это взяла?

– Я знаю. Я вижу. Из того, что люди говорят и не договаривают, что они делают, сами того не замечая. И еще из того, что рассказывает мне компьютер, когда я правильно ставлю вопросы.

– Ну и что же он тебе рассказывает?

– Не скажу.

– А может быть, ты все это придумала?

– Ничего я не придумала. Земля будет уничтожена не сейчас, может быть, только через тысячи лет, но обязательно погибнет, – лицо Марлены приняло напряженно-торжественное выражение. – И ничто не может этого предотвратить.

Марлена повернулась и вышла, рассерженная тем, что Оринель не поверил ей. Нет, не этим. На самом деле все еще хуже. Он подумал, что она сошла с ума. Вот и получилось хуже некуда. Она слишком разболталась и ничего не выиграла.

Оринель смотрел ей вслед. С его по-мальчишески привлекательного лица сошла улыбка, и появилось выражение некоторой неловкости, а между бровей прорезалась складка.

<p>Глава 2</p>

За время полета и долгие годы, прошедшие уже здесь, у Немезиды, Юджиния Инсигна достигла среднего возраста. Все эти годы она напоминала себе: «Это навсегда. И для нас, и для наших детей, на все обозримое будущее». Эта мысль неизменно угнетала ее. Но почему? С того самого момента, как Ротор вырвался из Солнечной системы, она знала, что это неизбежно. Все на Роторе знали это – и все они добровольно пошли на вечный разрыв с Землей. Те, кто не мог смириться с этим, покинули Ротор до его отлета. И среди них был… Юджиния не довела мысль до конца. Об этом она думала часто и всегда старалась скорее переключиться на другое. И вот они здесь, на Роторе. Но можно ли считать Ротор родным домом? Он был родным для Марлены – ничего другого она не знала. А для нее самой? Ее родиной были Земля, Луна, Солнце, Марс и все, что было связано с человечеством на протяжении всей его истории. Там и только там возникла и развилась жизнь. Даже сейчас невозможно отделаться от мысли, что ее родина вовсе не Ротор.

Оно и понятно, ведь свои первые двадцать восемь лет она провела в Солнечной системе, больше того, после двадцати одного даже целых три года училась в аспирантуре на Земле.

Странно, почему она так часто думала о Земле? Она никогда не любила Землю. Ей не нравились несчетные толпы, неорганизованность, вечная анархия в важном и жесткий правительственный контроль в мелочах. Не нравились и постоянные изменения погоды, природные катаклизмы, разрушительные океаны. Она возвратилась на Ротор с радостью – и с молодым мужем, которому хотела бы подарить этот столь милый ее сердцу вращающийся мирок. Она очень хотела, чтобы строго упорядоченный комфорт Ротора пришелся ему по душе так же, как и ей. Но он замечал лишь ничтожные масштабы Ротора. – Отсюда сбежишь через полгода, – говорил он.

Впрочем, и его интерес к Юджинии продлился немногим дольше. Что поделаешь…

Со временем все образуется само собой. Но не для нее. Только для детей. Юджиния Инсигна так и не нашла своего места, так и не смогла сделать окончательный выбор. Но, как бы то ни было, она родилась на Роторе и, конечно, сможет прожить без Земли. Марлена родилась на Роторе, уже готовившемся покинуть Солнечную систему, и сможет прожить без нее; у девочки останется лишь смутное чувство, что ее жизнь началась там. А у ее детей не будет даже этого, и Земля нисколько не будет волновать их. Для них и Земля, и Солнечная система станут историей, почти мифом, а Эритро – новым, быстро развивающимся миром. Во всяком случае Юджиния очень надеялась на это. У Марлены уже обнаружилась эта странная тяга к Эритро; впрочем, она появилась лишь несколько месяцев назад и может так же внезапно исчезнуть. Но в общем жалеть о чем-то было бы верхом неблагодарности. Никому я в голову не могло прийти, что на орбите вокруг Немезиды может существовать обитаемый мир – уж слишком это было маловероятно. Однако условия для жизни тут оказались просто идеальными. Существование таких условий вблизи Солнечной системы трудно было даже предположить. Не успела Юджиния включить компьютер, как раздался сигнал автоматического секретаря. Из миниатюрного кнопочного громкоговорителя, приколотого на ее левом плече, послышался приятный голос:

– Вас хочет видеть Оринель Пампас. Прием его не запланирован.

Юджиния недовольно поморщилась, потом вспомнила, что она посылала его за Марленой.

– Пусть войдет, – сказала она и бросила быстрый взгляд в зеркало.

Кажется, все в порядке. Она всегда считала, что выглядит моложе своих сорока двух лет, и надеялась, что и другие того же мнения. Конечно, глупо беспокоиться о том, как выгладишь, когда должен прийти семнадцатилетний мальчишка, но она видела, какими глазами смотрит на него бедняжка Марлена, и знала, что означает этот взгляд. Юджиния была почти уверена, что для самовлюбленного Оринеля Марлена – всего лишь забавная толстушка. И все-таки уж если Марлене не избежать неудачи, то пусть она знает, что мать ее здесь совершенно ни при чем. Поэтому по отношению к Оринелю Юджиния была само очарование. Впрочем, в любом случае она обвинит меня, подумала Юджиния и вздохнула. Вошел Оринель; его улыбка пока еще не могла скрыть застенчивости подростка.

– Ну, Оринель, ты нашел Марлену? – спросила она.

– Да, мадам. Она была как раз там, где вы сказали. Я передал ей, что вы против того, чтобы она там сидела.

– А как она себя чувствует?

– Знаете, доктор Инсигна, – то ли это депрессия, то ли что-то другое, но она вбила себе в голову довольно странную мысль. Только ей наверняка не понравится, если я расскажу вам об этом.

– Видишь ли, я тоже не хотела бы шпионить за ней, но у нее действительно часто появляются странные идеи, и это беспокоит меня. Прошу тебя – расскажи.

– Хорошо, – кивнул Оринель. – Только не говорите ей, что узнали об этом от меня. Но это действительно бред. Она сказала, что Земля будет уничтожена.

Он ожидал, что Юджиния рассмеется. Но она не засмеялась, наоборот, рассердилась:

– Что? Откуда она это взяла?

– Не могу сказать, доктор Инсигна. Вы же знаете, она очень умный ребенок, но эти ее фантастические идеи… А может быть, она просто посмеялась надо мной…

– Очень может быть, – перебила Юджиния. – У нее странное чувство юмора. Послушай, я не хотела бы, чтобы ты рассказывал об этом еще кому бы то ни было. Я не хочу, чтобы поползли глупые слухи. Ты понял?

– Конечно, мадам.

– Я говорю серьезно. Никому ни слова. Оринель с готовностью кивнул.

– Но все равно спасибо, что ты рассказал мне. Это очень важно. Я побеседую с Марленой и попробую узнать, что же ее беспокоит. О нашем разговоре я не скажу ни слова.

– Спасибо. Разрешите только один вопрос.

– Что за вопрос?

– В самом деле Земля будет уничтожена?

Юджиния растерянно посмотрела на него, потом заставила себя рассмеяться:

– Конечно, нет! Ты можешь идти.

Юджиния проводила Оринеля взглядом, она пожалела, что не нашла убедительных доводов в подтверждение своих слов.

<p>Глава 3</p>

Джэйнус Питт даже внешне производил приятное впечатление, что в немалой степени помогло ему стать комиссаром Ротора. Для создававшихся поселений сначала отбирали людей не выше среднего роста, полагая, что таким образом в ограниченном объеме поселения удастся разместить больше жителей и сократить расход ресурсов. В конце концов, эта предосторожность оказалась излишней и о ней забыли, но отбор жителей первых поселений сказался на генах их потомков, и средний рост роториан был на несколько сантиметров ниже, чем жителей более поздних поселений.

Питт же, напротив, был высок и, несмотря на свои пятьдесят шесть лет, сохранил хорошую форму. У него были седые со стальным отливом волосы, удлиненное лицо, темно-синие глаза. Питт поднял голову и улыбнулся вошедшей Юджинии Инсигне, хотя при этом почувствовал обычную неловкость. С Юджинией всегда было непросто, иногда он даже уставал от нее. Она постоянно приходила с такими проблемами, разрешить которые было выше человеческих сил.

– Спасибо, Джэйнус, что вы сразу же нашли время принять меня, – сказала Юджиния.

Питт выключил свой компьютер и откинулся в кресле, всем своим видом стараясь показать, что в присутствии Юджинии он отдыхает.

– Ну что вы, – ответил он. – Какие между нами могут быть церемонии? Мы слишком давно знаем друг друга.

– И многое пережили вместе, – в тон ему заметила Юджиния.

– Да-да, – подтвердил Питт. – Как ваша дочь?

– В сущности как раз о ней-то я и хотела с вами поговорить. Нас никто не может подслушать? Вы включили защитный экран?

– Зачем же? – Питт удивленно поднял брови. – Что нам скрывать и от кого?

Вопрос Юджинии заставил Питта вспомнить о необычном положении Ротора. Он был практически изолирован от всех других миров Вселенной, населенных разумными существами. До Солнечной системы было более двух световых лет, а других подобных миров, насколько известно, не существовало в радиусе нескольких сотен или даже миллиардов световых лет.

Роториане могли иногда испытывать чувство одиночества или неуверенности, но зато им можно было не бояться никакого вмешательства извне. Или почти не бояться.

– Вы же знаете, когда следует пользоваться экраном. Ведь вы сами всегда настаивали на максимальной секретности, – сказала Юджиния. Питт включил экран.

– Пожалуйста, Юджиния, не начинайте все сначала. Все уже давно решено. Все было решено еще четырнадцать лет назад, когда мы покинули Солнечную систему. Я знаю, что вы все-таки снова и снова думаете об этом.

– Думаю? А разве я могу не думать? Ведь это – моя звезда, – она показала рукой в сторону Немезиды. – Никто не может снять с меня ответственности.

Питт стиснул зубы. Опять все сначала, все одно и то же, подумал он. Вслух же сказал:

– Экран включен. Так что же вас беспокоит?

– Марлена. Моя дочь. Она каким-то образом узнала.

– Что узнала?

– О Немезиде и Солнечной системе.

– Откуда она могла узнать? Разве только от вас?

Юджиния беспомощно развела руками.

– Конечно, нет. Я не обмолвилась ни словом, но для нее это и не обязательно. Я не знаю, как это у нее получается, но она все видит и все слышит. И на основании этого делает свои выводы. Марлена всегда отличалась такой способностью, а за последний год она очень развилась.

– Ну хорошо. Значит, она просто догадывается и иногда удачно.

Скажите ей, что на этот раз она ошибается, и проследите, чтобы не болтала об этом.

– Но она уже успела рассказать одному юноше, от которого я все и узнала. Это Оринель Пампас. Он часто бывает в нашей семье.

– Ах да. Я знаю его немного. Скажите ему, чтобы он не слушал сказки, которые сочиняет девчонка.

– Она не девчонка. Ей уже пятнадцать.

– Для него она маленькая девочка, уверяю вас. Я же сказал, что знаю этого молодого человека. У меня такое впечатление, что ему очень хочется поскорее повзрослеть. Помню, в его возрасте я считал ниже своего достоинства обращать внимание на пятнадцатилетних девчонок, особенно если они…

– Понимаю, – с горечью продолжила Юджиния. – Особенно если они некрасивы, низкорослы и толстоваты. А разве не важно, что она чрезвычайно умна?

– Для вас и для меня? Конечно, важно. А для Оринеля – конечно, нет. Если будет необходимо, я побеседую с ним, А вы поговорите с Марленой. Объясните ей, что все это просто смешно, все неправда, и пусть она ни с кем не делится своими вредными фантазиями.

– А если это правда?

– Не имеет значения. Послушайте, Юджиния, мы с вами скрывали этот факт не один год; ради блага роториан нам следует скрывать его и дальше. Если поползут слухи, они неминуемо окажутся преувеличенными, появятся всякого рода нелепые вопросы, выплески эмоций, бесполезные сантименты. Все это только отвлечет нас от того, чем мы занимались все это время с того самого дня, как покинули Солнечную систему. А этой работы нам хватит еще надолго, на несколько поколений.

Юджиния была потрясена, она не верила своим ушам:

– Вы и в самом деле не испытываете никаких чувств к Солнечной системе, к Земле, где зародилось человечество?

– Конечно, испытываю! Однако все это только эмоции, а я не могу позволить эмоциям управлять собой. Мы ушли из Солнечной системы, полагая, что человечеству пора осваивать новые жизненные пространства. За нами, я уверен, последуют другие, может быть, они уже идут по нашему пути. Человечество само по себе галактический феномен, поэтому мы не можем замыкаться в пределах одной планетной системы. Теперь наши первоочередные задачи здесь.

Они смотрели друг другу в глаза. Потом Юджиния сказала безнадежно:

– Вы опять убедили меня. Уже столько лет вам неизменно удается настоять на своем.

– Да, но в следующем году мне снова придется убеждать вас, а через год то же самое. Юджиния, вы никак не успокоитесь. Я устал от вас. Довольно было бы и одного раза. – Питт отвернулся к своему компьютеру.


Глава 1

<p>Глава 1</p>

Последний раз Марлена видела Солнечную систему, когда ей было чуть больше года. Конечно, она ее не помнила. Она много читала о ней, но у нее никогда не возникало ощущения, что она является частью того мира или тот мир – частью ее.

Все свои пятнадцать лет Марлена помнила только Ротор, который и казался ей большим миром. В конце концов, здесь от края до края целых восемь километров. С десяти лет она изредка, хотя бы раз в месяц, – если это удавалось, – гуляла по Ротору. Иногда она выбирала дорожки с небольшой силой тяжести, где можно было немного полетать. Это всегда доставляло ей удовольствие. Но ходи или летай, а Ротор несся и несся в пространстве со всеми его зданиями, парками, фермами, а самое главное – со всеми его жителями.

Такая прогулка занимала целый день, но ее мать ничего не имела против. Она говорила, что Ротор совершенно безопасен. «Не то, что Земля, – добавляла она, никогда не объясняя, почему же Земля небезопасна. «Да так, ничего», – говорила она. Меньше всего Марлене нравились люди. Говорят, по последней переписи на Роторе уже шестьдесят тысяч. Очень много. Слишком много. И на каждом фальшивая маска… Марлена ненавидела эти маски, ведь она знала, что под ними скрываются совершенно другие лица. И ведь ничего нельзя сказать. Раньше, совсем ребенком, она иногда пыталась, но мать в таких случаях всегда одергивала ее и вообще запрещала говорить об этом.

Когда Марлена подросла, она стала чувствовать фальшь и обман еще яснее, но теперь это доставляло ей меньше волнений. Она научилась принимать людей такими, какие они есть, но старалась как можно больше бывать одной, наедине со своими мыслями.

Последнее время Марлена все чаще думала об Эритро – планете, вокруг которой Ротор обращался почти всю ее жизнь. Она не знала, почему ее так притягивает эта планета, но при любой возможности убегала на смотровую площадку. Отсюда она жадно разглядывала Эритро, ей очень хотелось оказаться там.

Мать часто раздраженно спрашивала, почему ее так тянет на эту голую, бесплодную планету, но Марлене нечего было ответить. Она сама не знала. «Просто хочется», – говорила она. Вот и сейчас Марлена на смотровой площадке в одиночестве разглядывала Эритро. Роториане очень редко приходили сюда. Марлена догадывалась, что они уже видели все это и почему-то не разделяли ее интереса.

Вот он Эритро – одна часть освещена, другая в тени. Марлена смутно помнила, что кто-то держал ее на руках, когда она впервые увидела эту планету. По мере приближения Ротора она каждый раз казалась все больше и больше. Было ли это на самом деле? Ей тогда уже почти исполнилось четыре года, так что вполне могло и быть.

Потом на смену этим воспоминаниям – реальным или только воображаемым – пришли другие мысли. Постепенно Марлена стала осознавать, насколько велика эта планета. Диаметр больше двенадцати тысяч километров. Это не какие-то там восемь километров Ротора. Она не могла представить себе такие масштабы. На экране Эритро не выглядел таким большим; трудно вообразить, что, стоя на его поверхности, можно видеть на сотни и даже тысячи километров вокруг. Марлена знала твердо – она хочет оказаться там. Очень хочет.

Оринеля Эритро не интересовал, и это огорчало Марлену. Он говорил, что у него и без Эритро есть о чем думать. Например, как подготовиться и поступить в колледж. Ему семнадцать с половиной, а Марлене только минуло пятнадцать. Не такая уж большая разница, подумала она упрямо, ведь девочки развиваются быстрее.

По крайней мере, должны развиваться быстрее. Она оглядела себя и, как обычно, с тревогой и разочарованием подумала, что почему-то все еще выглядит ребенком – маленькая и толстенькая. Марлена еще раз посмотрела на Эритро – какой он большой, красивый, неярко-красный на освещенной части. Он достаточно велик, чтобы быть планетой, но Марлена знала, что на самом деле Эритро всего лишь спутник планеты. Эритро двигался по орбите вокруг Мегаса; еще больший Мегас и был настоящей планетой, хотя все называли так Эритро. И Мегас, и Эритро, и Ротор обращались вокруг звезды – Немезиды.

– Марлена!

Даже не оглядываясь, Марлена сразу узнала Оринеля. Последнее время в его присутствии она чувствовала себя все более скованно, и истинная причина такой скованности еще сильнее смущала ее. Ей нравилось, как он произносит ее имя. Он выговаривал его совершенно правильно, разделяя на три слога – Мар-ле-на – и чуть-чуть грассируя на звуке «р». Стоило только услышать – и ей становилось теплей.

Марлена обернулась и буркнула, стараясь не покраснеть:

– Привет, Оринель!

– Опять уставилась на Эритро, да? – улыбнулся он. Марлена не ответила. Ну конечно, что еще она могла здесь делать? Все знали о ее особенном отношении к Эритро.

– Как ты здесь оказался? (Скажи, что ты искал меня, подумала она.) – Меня послала твоя мать, – ответил Оринель. (Ах, так…) – Зачем?

– Она сказала, что у тебя плохое настроение и что в таком настроении ты всегда приходишь сюда, а здесь еще больше раскисаешь, поэтому тебя надо вытащить отсюда. Так почему у тебя плохое настроение?

– Вовсе не плохое. А если и плохое, значит, на то есть причины.

– Какие причины? Ты уже не ребенок и должна уметь выражать свои мысли словами.

Марлена подняла брови:

– Спасибо, я прекрасно могу выражать свои мысли. Причина в том, что мне хочется путешествовать.

Оринель засмеялся.

– Ты уже напутешествовалась. Ты пролетела больше двух световых лет. За всю историю Солнечной системы никто не преодолевал и малой доли светового года. Кроме нас. Так что у тебя нет оснований быть недовольной. Ведь ты – Марлена Инсигна Фишер, галактическая путешественница.

Марлена с трудом удержалась от смешка. Инсигна – девичья фамилия ее матери. Когда Оринель называл полное имя Марлены, он всегда брал под козырек и придавал лицу торжественное выражение. Впрочем, такого он не делал уже давно. Она догадывалась, что это оттого, что он старался выглядеть взрослее.

– Я совсем не помню этого путешествия, – сказала Марлена. – Ты ведь знаешь. А если чего-то не помнишь, то его вроде бы и не было. Вот сейчас мы в двух световых годах от Солнечной системы и никогда туда не вернемся.

– Откуда ты знаешь?

– Брось, Оринель. Ты слышал, чтобы хоть кто-нибудь говорил о возвращении?

– Если и не вернемся, что из того? Земля давно перенаселена, да и вся Солнечная система становится такой же перенаселенной и истощенной. Здесь лучше – мы хозяева всего, что только можно увидеть.

– Нет, не хозяева. Мы видим Эритро, но не хотим спускаться на него, чтобы стать настоящими хозяевами.

– Почему не хотим? Ты же знаешь, на Эритро у нас великолепная исследовательская станция.

– Не для нас. Только для нескольких ученых. А я говорю о нас. Нам никогда не разрешат жить на Эритро.

– Всему свое время, – бодро заметил Оринель.

– Конечно. Когда я стану старухой. Или умру.

– Не устраивай трагедию. Ладно, пойдем отсюда. Вернись к людям и осчастливь свою мамочку. Я не могу здесь оставаться. У меня много дел. Долоретта…

У Марлены зазвенело в ушах, и она уже не слышала, что потом говорил Оринель. Достаточно было одного имени – Долоретта! Она ненавидела эту пустую дылду Долоретту. Но что толку? Оринель постоянно вертелся возле нее. Марлене довольно было взглянуть на Оринеля, чтобы понять, как он относится к Долоретте. А тут его послали за ней и он считает, что попусту тратит время. Она знала, о чем он думает сейчас и как торопится вернуться к этой… этой Долоретте. (И почему ей всегда так все отчетливо ясно, что порой даже противно! ) Вдруг Марлене захотелось причинить Оринелю боль, найти такие слова, которые серьезно задели бы его. Но только сказать правду. Ей не хотелось лгать ему.

– Мы никогда не вернемся в Солнечную систему. И я знаю почему, – произнесла она.

– Да? И почему же?

Марлена замялась и ничего не ответила. Тогда Оринель добавил:

– Тайна?

Марлена чувствовала, что попала впросак. Не следовало начинать этот разговор. Она пробормотала:

– Я не хочу об этом говорить. Я не должна этого знать.

Но на самом деле слова так и вертелись у нее на языке. В этот момент ей хотелось, чтобы всем было больно.

– Но мне-то ты расскажешь? Ведь мы же друзья, правда?

– Мы друзья? – с сомнением переспросила Марлена. – Ну ладно, тебе я скажу. Мы никогда не вернемся, потому что Земля скоро погибнет. Реакция Оринеля была совсем не той, какой она ожидала. Он громко расхохотался. Марлена негодующе смотрела на него, а он долго не мог успокоиться.

– Марлена, – выдавил он наконец. – Кто тебе это сказал? Должно быть, ты насмотрелась фильмов ужасов.

– Нет!

– Откуда же ты это взяла?

– Я знаю. Я вижу. Из того, что люди говорят и не договаривают, что они делают, сами того не замечая. И еще из того, что рассказывает мне компьютер, когда я правильно ставлю вопросы.

– Ну и что же он тебе рассказывает?

– Не скажу.

– А может быть, ты все это придумала?

– Ничего я не придумала. Земля будет уничтожена не сейчас, может быть, только через тысячи лет, но обязательно погибнет, – лицо Марлены приняло напряженно-торжественное выражение. – И ничто не может этого предотвратить.

Марлена повернулась и вышла, рассерженная тем, что Оринель не поверил ей. Нет, не этим. На самом деле все еще хуже. Он подумал, что она сошла с ума. Вот и получилось хуже некуда. Она слишком разболталась и ничего не выиграла.

Оринель смотрел ей вслед. С его по-мальчишески привлекательного лица сошла улыбка, и появилось выражение некоторой неловкости, а между бровей прорезалась складка.


Глава 2

<p>Глава 2</p>

За время полета и долгие годы, прошедшие уже здесь, у Немезиды, Юджиния Инсигна достигла среднего возраста. Все эти годы она напоминала себе: «Это навсегда. И для нас, и для наших детей, на все обозримое будущее». Эта мысль неизменно угнетала ее. Но почему? С того самого момента, как Ротор вырвался из Солнечной системы, она знала, что это неизбежно. Все на Роторе знали это – и все они добровольно пошли на вечный разрыв с Землей. Те, кто не мог смириться с этим, покинули Ротор до его отлета. И среди них был… Юджиния не довела мысль до конца. Об этом она думала часто и всегда старалась скорее переключиться на другое. И вот они здесь, на Роторе. Но можно ли считать Ротор родным домом? Он был родным для Марлены – ничего другого она не знала. А для нее самой? Ее родиной были Земля, Луна, Солнце, Марс и все, что было связано с человечеством на протяжении всей его истории. Там и только там возникла и развилась жизнь. Даже сейчас невозможно отделаться от мысли, что ее родина вовсе не Ротор.

Оно и понятно, ведь свои первые двадцать восемь лет она провела в Солнечной системе, больше того, после двадцати одного даже целых три года училась в аспирантуре на Земле.

Странно, почему она так часто думала о Земле? Она никогда не любила Землю. Ей не нравились несчетные толпы, неорганизованность, вечная анархия в важном и жесткий правительственный контроль в мелочах. Не нравились и постоянные изменения погоды, природные катаклизмы, разрушительные океаны. Она возвратилась на Ротор с радостью – и с молодым мужем, которому хотела бы подарить этот столь милый ее сердцу вращающийся мирок. Она очень хотела, чтобы строго упорядоченный комфорт Ротора пришелся ему по душе так же, как и ей. Но он замечал лишь ничтожные масштабы Ротора. – Отсюда сбежишь через полгода, – говорил он.

Впрочем, и его интерес к Юджинии продлился немногим дольше. Что поделаешь…

Со временем все образуется само собой. Но не для нее. Только для детей. Юджиния Инсигна так и не нашла своего места, так и не смогла сделать окончательный выбор. Но, как бы то ни было, она родилась на Роторе и, конечно, сможет прожить без Земли. Марлена родилась на Роторе, уже готовившемся покинуть Солнечную систему, и сможет прожить без нее; у девочки останется лишь смутное чувство, что ее жизнь началась там. А у ее детей не будет даже этого, и Земля нисколько не будет волновать их. Для них и Земля, и Солнечная система станут историей, почти мифом, а Эритро – новым, быстро развивающимся миром. Во всяком случае Юджиния очень надеялась на это. У Марлены уже обнаружилась эта странная тяга к Эритро; впрочем, она появилась лишь несколько месяцев назад и может так же внезапно исчезнуть. Но в общем жалеть о чем-то было бы верхом неблагодарности. Никому я в голову не могло прийти, что на орбите вокруг Немезиды может существовать обитаемый мир – уж слишком это было маловероятно. Однако условия для жизни тут оказались просто идеальными. Существование таких условий вблизи Солнечной системы трудно было даже предположить. Не успела Юджиния включить компьютер, как раздался сигнал автоматического секретаря. Из миниатюрного кнопочного громкоговорителя, приколотого на ее левом плече, послышался приятный голос:

– Вас хочет видеть Оринель Пампас. Прием его не запланирован.

Юджиния недовольно поморщилась, потом вспомнила, что она посылала его за Марленой.

– Пусть войдет, – сказала она и бросила быстрый взгляд в зеркало.

Кажется, все в порядке. Она всегда считала, что выглядит моложе своих сорока двух лет, и надеялась, что и другие того же мнения. Конечно, глупо беспокоиться о том, как выгладишь, когда должен прийти семнадцатилетний мальчишка, но она видела, какими глазами смотрит на него бедняжка Марлена, и знала, что означает этот взгляд. Юджиния была почти уверена, что для самовлюбленного Оринеля Марлена – всего лишь забавная толстушка. И все-таки уж если Марлене не избежать неудачи, то пусть она знает, что мать ее здесь совершенно ни при чем. Поэтому по отношению к Оринелю Юджиния была само очарование. Впрочем, в любом случае она обвинит меня, подумала Юджиния и вздохнула. Вошел Оринель; его улыбка пока еще не могла скрыть застенчивости подростка.

– Ну, Оринель, ты нашел Марлену? – спросила она.

– Да, мадам. Она была как раз там, где вы сказали. Я передал ей, что вы против того, чтобы она там сидела.

– А как она себя чувствует?

– Знаете, доктор Инсигна, – то ли это депрессия, то ли что-то другое, но она вбила себе в голову довольно странную мысль. Только ей наверняка не понравится, если я расскажу вам об этом.

– Видишь ли, я тоже не хотела бы шпионить за ней, но у нее действительно часто появляются странные идеи, и это беспокоит меня. Прошу тебя – расскажи.

– Хорошо, – кивнул Оринель. – Только не говорите ей, что узнали об этом от меня. Но это действительно бред. Она сказала, что Земля будет уничтожена.

Он ожидал, что Юджиния рассмеется. Но она не засмеялась, наоборот, рассердилась:

– Что? Откуда она это взяла?

– Не могу сказать, доктор Инсигна. Вы же знаете, она очень умный ребенок, но эти ее фантастические идеи… А может быть, она просто посмеялась надо мной…

– Очень может быть, – перебила Юджиния. – У нее странное чувство юмора. Послушай, я не хотела бы, чтобы ты рассказывал об этом еще кому бы то ни было. Я не хочу, чтобы поползли глупые слухи. Ты понял?

– Конечно, мадам.

– Я говорю серьезно. Никому ни слова. Оринель с готовностью кивнул.

– Но все равно спасибо, что ты рассказал мне. Это очень важно. Я побеседую с Марленой и попробую узнать, что же ее беспокоит. О нашем разговоре я не скажу ни слова.

– Спасибо. Разрешите только один вопрос.

– Что за вопрос?

– В самом деле Земля будет уничтожена?

Юджиния растерянно посмотрела на него, потом заставила себя рассмеяться:

– Конечно, нет! Ты можешь идти.

Юджиния проводила Оринеля взглядом, она пожалела, что не нашла убедительных доводов в подтверждение своих слов.


Глава 3

<p>Глава 3</p>

Джэйнус Питт даже внешне производил приятное впечатление, что в немалой степени помогло ему стать комиссаром Ротора. Для создававшихся поселений сначала отбирали людей не выше среднего роста, полагая, что таким образом в ограниченном объеме поселения удастся разместить больше жителей и сократить расход ресурсов. В конце концов, эта предосторожность оказалась излишней и о ней забыли, но отбор жителей первых поселений сказался на генах их потомков, и средний рост роториан был на несколько сантиметров ниже, чем жителей более поздних поселений.

Питт же, напротив, был высок и, несмотря на свои пятьдесят шесть лет, сохранил хорошую форму. У него были седые со стальным отливом волосы, удлиненное лицо, темно-синие глаза. Питт поднял голову и улыбнулся вошедшей Юджинии Инсигне, хотя при этом почувствовал обычную неловкость. С Юджинией всегда было непросто, иногда он даже уставал от нее. Она постоянно приходила с такими проблемами, разрешить которые было выше человеческих сил.

– Спасибо, Джэйнус, что вы сразу же нашли время принять меня, – сказала Юджиния.

Питт выключил свой компьютер и откинулся в кресле, всем своим видом стараясь показать, что в присутствии Юджинии он отдыхает.

– Ну что вы, – ответил он. – Какие между нами могут быть церемонии? Мы слишком давно знаем друг друга.

– И многое пережили вместе, – в тон ему заметила Юджиния.

– Да-да, – подтвердил Питт. – Как ваша дочь?

– В сущности как раз о ней-то я и хотела с вами поговорить. Нас никто не может подслушать? Вы включили защитный экран?

– Зачем же? – Питт удивленно поднял брови. – Что нам скрывать и от кого?

Вопрос Юджинии заставил Питта вспомнить о необычном положении Ротора. Он был практически изолирован от всех других миров Вселенной, населенных разумными существами. До Солнечной системы было более двух световых лет, а других подобных миров, насколько известно, не существовало в радиусе нескольких сотен или даже миллиардов световых лет.

Роториане могли иногда испытывать чувство одиночества или неуверенности, но зато им можно было не бояться никакого вмешательства извне. Или почти не бояться.

– Вы же знаете, когда следует пользоваться экраном. Ведь вы сами всегда настаивали на максимальной секретности, – сказала Юджиния. Питт включил экран.

– Пожалуйста, Юджиния, не начинайте все сначала. Все уже давно решено. Все было решено еще четырнадцать лет назад, когда мы покинули Солнечную систему. Я знаю, что вы все-таки снова и снова думаете об этом.

– Думаю? А разве я могу не думать? Ведь это – моя звезда, – она показала рукой в сторону Немезиды. – Никто не может снять с меня ответственности.

Питт стиснул зубы. Опять все сначала, все одно и то же, подумал он. Вслух же сказал:

– Экран включен. Так что же вас беспокоит?

– Марлена. Моя дочь. Она каким-то образом узнала.

– Что узнала?

– О Немезиде и Солнечной системе.

– Откуда она могла узнать? Разве только от вас?

Юджиния беспомощно развела руками.

– Конечно, нет. Я не обмолвилась ни словом, но для нее это и не обязательно. Я не знаю, как это у нее получается, но она все видит и все слышит. И на основании этого делает свои выводы. Марлена всегда отличалась такой способностью, а за последний год она очень развилась.

– Ну хорошо. Значит, она просто догадывается и иногда удачно.

Скажите ей, что на этот раз она ошибается, и проследите, чтобы не болтала об этом.

– Но она уже успела рассказать одному юноше, от которого я все и узнала. Это Оринель Пампас. Он часто бывает в нашей семье.

– Ах да. Я знаю его немного. Скажите ему, чтобы он не слушал сказки, которые сочиняет девчонка.

– Она не девчонка. Ей уже пятнадцать.

– Для него она маленькая девочка, уверяю вас. Я же сказал, что знаю этого молодого человека. У меня такое впечатление, что ему очень хочется поскорее повзрослеть. Помню, в его возрасте я считал ниже своего достоинства обращать внимание на пятнадцатилетних девчонок, особенно если они…

– Понимаю, – с горечью продолжила Юджиния. – Особенно если они некрасивы, низкорослы и толстоваты. А разве не важно, что она чрезвычайно умна?

– Для вас и для меня? Конечно, важно. А для Оринеля – конечно, нет. Если будет необходимо, я побеседую с ним, А вы поговорите с Марленой. Объясните ей, что все это просто смешно, все неправда, и пусть она ни с кем не делится своими вредными фантазиями.

– А если это правда?

– Не имеет значения. Послушайте, Юджиния, мы с вами скрывали этот факт не один год; ради блага роториан нам следует скрывать его и дальше. Если поползут слухи, они неминуемо окажутся преувеличенными, появятся всякого рода нелепые вопросы, выплески эмоций, бесполезные сантименты. Все это только отвлечет нас от того, чем мы занимались все это время с того самого дня, как покинули Солнечную систему. А этой работы нам хватит еще надолго, на несколько поколений.

Юджиния была потрясена, она не верила своим ушам:

– Вы и в самом деле не испытываете никаких чувств к Солнечной системе, к Земле, где зародилось человечество?

– Конечно, испытываю! Однако все это только эмоции, а я не могу позволить эмоциям управлять собой. Мы ушли из Солнечной системы, полагая, что человечеству пора осваивать новые жизненные пространства. За нами, я уверен, последуют другие, может быть, они уже идут по нашему пути. Человечество само по себе галактический феномен, поэтому мы не можем замыкаться в пределах одной планетной системы. Теперь наши первоочередные задачи здесь.

Они смотрели друг другу в глаза. Потом Юджиния сказала безнадежно:

– Вы опять убедили меня. Уже столько лет вам неизменно удается настоять на своем.

– Да, но в следующем году мне снова придется убеждать вас, а через год то же самое. Юджиния, вы никак не успокоитесь. Я устал от вас. Довольно было бы и одного раза. – Питт отвернулся к своему компьютеру.


Немезида

Глава 4

Глава 5

<p>Немезида</p>
<p>Глава 4</p>

Впервые Питт настоял на своем шестнадцать лет назад, в памятном 2220-м, когда они впервые увидели реальную возможность создать в Галактике новую человеческую цивилизацию.

Тогда Джэйнус Питт еще не успел поседеть и не был комиссаром Ротора, хотя все предсказывали ему блестящее будущее. Впрочем, уже в то время он возглавлял Департамент исследований и торговли, в частности, он отвечал за разработку Дальнего Зонда, и в значительной мере именно благодаря его усилиям зонд в конце концов был создан. Дальний Зонд был первой попыткой переноса материального объекта через пространство с помощью двигателя с гиперсодействием. Насколько было известно, гиперсодействие пока удалось открыть только на Роторе. Питт был самым активным сторонником соблюдения строжайшей секретности. На одном из заседаний Совета он сказал:

– Солнечная система перенаселена. Можно найти пространство для еще нескольких космических поселений. Но даже освоение пояса астероидов лишь на время приостановит наступление катастрофы; очень скоро и пояс астероидов будет перенаселен. Кроме того, каждое поселение – это замкнутая экологическая система, все более и более отдаляющаяся от всех других поселений. Даже наши торговые отношения сужаются из-за опасности занесения штаммов патогенных организмов или паразитов. Господа советники, единственным решением может быть наш уход из Солнечной системы – без фанфар, без предупреждения. Я предлагаю покинуть Солнечную систему и найти место в Галактике, где мы смогли бы построить новый мир со своим общественным укладом, своим образом жизни, такой мир, в котором будут жить люди нового типа. Это можно сделать только с помощью эффекта гиперсодействия. Мы владеем этим эффектом. В будущем он станет известен и другим поселениям, тогда они тоже смогут выйти за пределы Солнечной системы. В результате Солнечная система уподобится космическому одуванчику, семена которого разлетятся по всему космосу.

Но если мы улетим за пределы Солнечной системы первыми, быть может, мы найдем новый мир раньше, чем за нами последуют другие. Тогда мы сможем прочно стать на ноги, а если наши последователи все же обнаружат нас, мы будем уже достаточно сильны, чтобы убедить их в необходимости искать для себя новые миры. Галактика велика, и в ней должно быть много мест, пригодных для существования цивилизаций. Конечно, было высказано немало возражений, подчас довольно резких. Одни были движимы страхом перец расставанием с обжитой Солнечной системой. Другие скорее руководствовались эмоциями – привязанностью к планете, которая дала им жизнь. Третьи считали, что долг роториан – сообщить всем об открытии гиперсодействия, чтобы им могло воспользоваться все человечество.

Питт практически не рассчитывал на победу. Он победил только потому, что Юджиния Инсигна нашла самый убедительный аргумент. Питту невероятно повезло, он оказался первым, кому Юджиния рассказала о своем открытии.

Тогда Юджинии было всего лишь двадцать шесть лет. Она была уже замужем, но еще не ждала ребенка. Возбужденная, раскрасневшаяся от волнения, она принесла ворох таблиц и схем, полученных на компьютере. Питт вспомнил, как вторжение Юджинии заставило его нахмуриться. Он был секретарем департамента, а она – почти никем. Впрочем, как это часто бывает в жизни, с этого момента роли переменились – Юджиния Инсигна стала знаменитостью.

Разумеется, тогда он не мог знать этого и был раздражен ее настойчивостью. Он даже немного испугался натиска этой молодой возбужденной женщины. Не иначе, она заставит его вникать во все детали этих таблиц, которые держит в руках. Энтузиазм молодых ученых его быстро утомлял.

Ей следовало бы изложить суть дела в короткой записке и передать ее одному из его помощников. Он так и сказал Юджинии:

– Я вижу, доктор Инсигна, вы принесли документы и хотели бы, чтобы я их просмотрел. Я с удовольствием сделаю это попозже. Передайте, пожалуйста, их одному из моих сотрудников.

И Питт указал на дверь, очень надеясь на то, что она повернется и уйдет. (Позднее в свободную минуту он изредка пытался представить себе, как бы развернулись события, уйди она на самом деле. Страшно подумать! ) Но Юджиния сказала:

– Нет-нет, господин секретарь. Мне нужны только вы и никто другой, – ее голос немного дрожал, как от чрезмерного волнения. – У меня… Это самое большое открытие за… за… – Юджиния запнулась. – Это величайшее открытие.

Питт с сомнением покосился на листки, которые сжимала молодая женщина. Они немного дрожали в ее руках. Никакого ответного возбуждения Питт, конечно, не ощутил. Эти специалисты всегда считают всякое самое крохотное достижение в своей сверхузкой области чем-то таким, что должно пошатнуть основы системы. Питт сдался:

– Ну хорошо, вы можете рассказать о вашем открытии в нескольких словах?

– Простите, сэр, мы экранированы?

– А почему мы должны быть экранированы?

– Я хочу, чтобы никто не знал об этом до тех пор, пока я не буду… не буду уверена… Я должна проверить и перепроверить все данные, чтобы не оставалось никаких сомнений. Но я и так совершенно уверена. Я говорю не очень связно, да?

– Не очень, – холодно подтвердил Питт и протянул руку к пульту. – Экран включен. Рассказывайте.

– Все данные здесь. Я вам покажу.

– Нет. Сначала расскажите. И кратко.

Юджиния глубоко вздохнула:

– Господин секретарь, я открыла ближайшую к Солнцу звезду, – сказала она. Ее дыхание участилось, она смотрела широко раскрытыми глазами.

– Ближайшая к нам звезда – Проксима Центавра, – заметил Питт. – И этот факт известен уже четыреста лет.

– Проксима Центавра – ближайшая к нам известная звезда, но это не значит, что еще ближе нет других звезд. Я открыла такую звезду. У Солнца есть далекий сосед. Вы можете в это поверить?

Питт слушал ее внимательно. Все это довольно банально, думал он. Если ты достаточно молод, полон энтузиазма и еще неопытен, то обязательно будешь из-за каждой мелочи поднимать слишком много шума.

– Вы уверены? – спросил он.

– Да. Действительно уверена. Разрешите мне показать вам данные. Это самое потрясающее открытие в астрономии после…

– Если это вообще открытие. И оставьте в покое ваши бумаги. Я посмотрю их позже. Объясните словами. Если какая-то звезда расположена ближе к Солнцу, чем Проксима Центавра, почему ее не открыли раньше? Почему ее оставили специально для вас, доктор Инсигна?

Питт знал, что и его тон, и слова излишне саркастичны, но Юджиния, по-видимому, даже не замечала этого. Она была слишком возбуждена.

– На то есть причина. Звезду скрывает облако, плотное пылевое облако, которое случайно оказалось как раз между Звездой и нами. Если бы пылевое облако не поглощало излучение, это была бы звезда восьмой величины и ее, конечно, обязательно заметили бы. Но пыль поглощает свет, и вам кажется, что звезда имеет всего лишь девятнадцатую величину – как и миллионы других слабых звезд. На нее трудно обратить внимание. Никто не наблюдал за нею. Она видна только с Южного полушария Земли, так что в то время, когда еще не было поселений, большинство телескопов даже нельзя было направить в ее сторону.

– Если это так, то как же вы заметили ее?

– Благодаря Дальнему Зонду. Видите ли, взаимное положение этой Ближней звезды и Солнца, конечно, со временем меняется. Я думаю, они обе обращаются вокруг общего центра тяжести, только их движение очень медленное, с периодом в миллионы лет. Столетия назад их положение могло быть таким, что Ближняя звезда видна была бы нам во всем своем блеске по одну сторону пылевого облака. Но для этого все равно понадобился бы телескоп, а его изобрели всего лишь шестьсот лет назад. Там же, откуда можно увидеть Ближнюю звезду, телескопы появились много позже. Через несколько столетий она снова будет отчетливо видна – теперь уже по другую сторону пылевого облака. Но нам нет надобности ждать столетия. Всю работу уже сделал Дальний Зонд.

Питт почувствовал, как ему понемногу начинает передаваться возбуждение Юджинии. Он уточнил:

– Вы хотите сказать, что Дальний Зонд сфотографировал участок неба, где находится эта Ближняя звезда, и что Зонд был достаточно далеко от Солнечной системы, чтобы заглянуть за пылевое облако и увидеть ее во всем великолепии?

– Вот именно. Мы увидели звезду восьмой величины там, где ее никак не могло быть. Судя по спектру, эта звезда – красный карлик. На больших расстояниях красные карлики не видны, значит, эта звезда должна быть очень недалеко от нас.

– Допустим, но почему вы решили, что она ближе к Солнцу, чем Проксима Центавра?

– Понимаете, я наблюдала за тем же участком неба из обсерватории Ротора и не нашла там звезды восьмой величины. Но совсем рядом была звезда девятнадцатой величины, которая отсутствовала на фотографиях, сделанных Дальним Зондом. Я предположила, что звезда девятнадцатой величины – это та же звезда восьмой величины, только затененная. А то, что они оказались не точно на одном и том же месте, – результат параллакса.

– Да, это я понимаю. Если смотреть с разных точек, то кажется, что небесное тело изменяет свое положение относительно удаленного фона.

– Правильно, но обычно звезды так далеки, что даже если бы Дальний Зонд пролетел чуть ли не световой год, то положение удаленных звезд практически не изменилось бы. Параллакс может быть заметен только в случае близких к наблюдателю звезд. А параллакс этой Ближней звезды оказался огромным; конечно, относительно огромным. Я проверяла снимки, сделанные Дальним Зондом на разных удалениях от Ротора. Там оказались три фотографии, снятые в открытом космосе с большими интервалами. По мере того как Зонд приближался к краю облака, Ближняя звезда становилась все ярче. Судя по параллаксу, она находится на расстоянии всего лишь двух с небольшим световых лет. Это вдвое меньше расстояния до Проксимы Центавра.

Питт задумчиво смотрел на Юджинию. Он долго молчал, и она почувствовала нарастающее беспокойство и неуверенность.

– Мистер Питт, – сказала она. – Теперь вы посмотрите данные?

– Нет, – ответил он. – Мне достаточно того, что вы рассказали.

Теперь я должен задать вам несколько вопросов. Мне кажется, – если я вас правильно понял, – вероятность того, что кто-то вдруг заинтересуется звездой девятнадцатой величины и попытается измерить ее параллакс и удаленность, ничтожно мала.

– Практически равна нулю.

– Есть ли какой-нибудь другой способ обнаружить, что слабая звезда очень близка?

– Она должна обладать большим собственным движением – большим для звезды, конечно. Я имею в виду, что если постоянно наблюдать за ней, то в силу собственного движения она будет перемещаться по небу по более или менее прямой траектории.

– Заметят ли ее в этом случае?

– Возможно, но не все звезды имеют большое собственное движение, даже если они не слишком удалены от нас. Они движутся в трехмерном пространстве, а мы видим только двумерную проекцию их траектории. Я могу пояснить…

– Нет, я еще раз поверю вам на слово. Как велико собственное движение этой звезды?

– Для ответа понадобится время. У меня есть несколько старых фотографий этого участка неба, и я могла бы обнаружить заметное собственное движение. Но тут надо поработать.

– А может ли астрономов заинтересовать собственное движение этой звезды, если они случайно заметят ее?

– Не думаю.

– Тогда, вероятно, мы – единственные, кто знает об этой Ближней звезде, ведь только мы смогли послать Дальний Зонд. Это уже ваша область, доктор Инсигна. Вы согласны, что никто, кроме нас, не сделал этого?

– Господин секретарь. Дальний Зонд – не вполне секретный проект. Мы пользовались экспериментальными данными, полученными на других поселениях, и эту часть проекта обсуждали со многими, даже с Землей, которая сейчас не очень интересуется астрономией.

– Да, астрономию они оставили поселениям, что вполне разумно. Но не могло ли какое-либо другое поселение секретно изготовить и запустить Дальний Зонд?

– В этом я очень сомневаюсь, сэр. Для этого необходимо владеть эффектом гиперсодействия, а все работы по гиперсодействию мы хранили в строжайшей тайне. Научись они использовать гиперсодействие, мы бы узнали об этом. Для этого необходимы эксперименты в космосе, а их скрыть невозможно.

– Согласно Договору об открытом обмене научной информацией, все данные, полученные с помощью Дальнего Зонда, должны быть опубликованы. Не следует ли из этого, что вы уже информировали…

Юджиния негодующе прервала Питта:

– Конечно, нет. Прежде чем публиковать что бы то ни было, мне нужно еще многое выяснить. А сейчас в моем распоряжении всего лишь некоторые предварительные результаты, о которых я вам сообщила строго конфиденциально.

– Но вы не единственный астроном, работающий с Дальним Зондом.

Надо полагать, вы показывали свои результаты коллегам. Юджиния покраснела и отвела взгляд, потом сказала, как бы оправдываясь:

– Нет, я не показывала их никому. Я запоминала все данные. Я хотела сама все довести до конца. Я поняла, насколько это важно. Я… И я хочу быть уверена, что буду соответствующим образом вознаграждена. Есть только одна ближайшая к Солнцу звезда, и я хочу, чтобы в анналах науки осталось мое имя как ее первооткрывателя.

– Но может найтись другая звезда, еще ближе, – впервые за все время их беседы Питт позволил себе улыбнуться.

– Она была бы давно известна. Даже моя звезда была давным-давно открыта, если бы не это необычное крошечное пылевое облако. Чтобы еще ближе к нам была другая звезда – это совершенно исключено.

– Доктор Инсигна, тогда все сводится к следующему. О существовании Ближней звезды знаем только мы – вы и я. Я прав? Больше никто не может знать?

– Да, сэр. Пока только вы и я.

– Не только пока. Ваше открытие должно храниться в секрете до тех пор, пока я не сочту нужным сообщить о нем ограниченному числу лиц.

– Но Договор… Я имею в виду Договор об открытом обмене научной информацией…

– О Договоре придется забыть. Из любого правила есть исключения.

Ваше открытие непосредственно затрагивает безопасность поселения. А в таком случае мы не должны делиться своим открытием. Ведь сохранили же мы в секрете гиперсодействие?

– Но существование Ближней звезды никак не связано с безопасностью поселения.

– Напротив, доктор Инсигна, связано, причем самым непосредственным образом. Возможно, вы этого пока не понимаете, но вы сделали открытие, которое может изменить судьбу человечества.

<p>Глава 5</p>

Она стояла неподвижно, пристально глядя на него.

– Садитесь. Мы – заговорщики, вы и я, и должны быть друзьями.

Отныне, когда мы одни, вы для меня – Юджиния, а я для вас – Джэйнус.

– Не думаю, что это правильно, – заколебалась Юджиния.

– Так должно быть, Юджиния. Нельзя быть заговорщиками, сохраняя официальные отношения.

– Но я не хочу устраивать никакого заговора, вот в чем дело. И я не понимаю, почему мы должны держать в тайне все, что знаем о Ближней звезде.

– Мне кажется, прежде всего вы боитесь потерять научный приоритет.

Юджиния колебалась лишь мгновение.

– Конечно, Джэйнус. Я хочу получить то, что по праву принадлежит мне.

– Забудьте пока о существовании Ближней звезды, – сказал Питт. – Вы знаете, конечно, что я уже давно стараюсь убедить всех, что Ротор должен покинуть Солнечную систему. А что вы думаете? Вы хотели бы улететь из Солнечной системы?

– Не знаю, – пожала плечами Юджиния. – Разумеется, соблазнительно понаблюдать за некоторыми космическими объектами вблизи, но ведь это рискованно.

– Вам что, страшно расстаться с домом?

– Да.

– Но вы и не расстанетесь с домом. Наш дом – это Ротор. – Питт повел рукой. – И он будет путешествовать вместе с вами.

– Да, это так, господин сек… Джэйнус, но Ротор – еще не весь дом. Здесь у нас есть соседи – другие поселения, планета Земля, вся Солнечная система.

– Вся Солнечная система перенаселена. В конце концов, кто-то из нас будет вынужден покинуть ее независимо от того, хотим мы этого или нет. Когда-то на Земле люди с трудом преодолевали горные цепи и океаны. А два столетия назад они уже были вынуждены создавать и осваивать поселения. То, что я предлагаю, – это всего лишь очередной этап очень давнего процесса.

– Я понимаю, но ведь есть люди, которые никогда никуда не ездят.

Миллиарды людей все еще остаются на Земли. Некоторые даже из поколения в поколение живут в одном крохотном регионе Земли.

– И вы хотите быть одним из таких домоседов?

– Мне кажется, домоседом хочет быть мой муж Крайл. Он совершенно открыто высказывается против вашего проекта, Джэйнус.

– Ну и что? У нас на Роторе свобода слова и мнений. Он имеет полное право не соглашаться со мной, если ему так нравится. Теперь я хотел бы вас спросить еще кое о чем. Предположим, люди – на Роторе ли или на другом поселении – решили улететь из Солнечной системы. Как вы считаете, куда они могут направиться?

– Конечно, к Проксиме Центавра. Известно, что Проксима Центавра – ближайшая к нам звезда. Даже с гиперсодействием нельзя перемещаться быстрее скорости света, значит, такое путешествие займет около четырех лет. Полет к любой другой звезде будет более продолжительным, а даже четыре года – достаточно долго для любого путешествия.

– Предположим, вы можете развивать гораздо большую скорость и способны добраться до более удаленных звезд. Куда бы вы направились в этом случае?

Юджиния на минуту задумалась, потом ответила:

– Я думаю, все-таки к той же Проксиме Центавра. Там мы останемся соседями старого мира. По ночам там можно будет видеть почти такие же созвездия. Это придаст нам чувство уверенности и спокойствия. Да и на тот случай, если мы захотим вернуться, будем недалеко от дома. К тому же Проксима Центавра А – самая большая из трех звезд системы Проксима Центавра – почти двойник Солнца. Звезда Проксима Центавра В меньше, но не намного. Если даже не принимать во внимание красный карлик, Проксиму Центавра С, у нас все равно будут две звезды вместо одной и, возможно, две планетные системы.

– Предположим далее, что какое-то поселение прилетело к Проксиме Центавра, нашло, что условия там вполне приемлемы, и осталось, чтобы создать новую человеческую цивилизацию. Если в Солнечной системе все это стало известно, то куда направятся другие поселения, также решившие покинуть Солнечную систему?

– К Проксиме Центавра, разумеется, – без колебаний ответила Юджиния.

– Следовательно, человечество будет идти по наиболее очевидному пути, и, если одно поселение добьется успеха, другие вскоре последуют за ним. Так будет продолжаться до тех пор, пока новый мир не станет таким же перенаселенным, как и старый, пока там не окажется бесчисленное множество людей, множество культур, а потом и множество поселений со своими экологически замкнутыми системами.

– Тогда настанет время двигаться к другим звездам.

– Но, Юджиния, каждый раз успех одного поселения в любом уголке Вселенной будет притягивать другие поселения. Они неизбежно будут скапливаться вокруг благоприятной для человека звезды или планеты.

– Наверно, так.

– А если мы направимся к звезде, до которой от нас всего лишь два с небольшим световых года, вдвое меньше, чем до Проксимы Центавра, и если, кроме нас, об этом никто не будет знать, кто последует за нами?

– Никто, пока другие не обнаружат Ближнюю звезду.

– Но они могут обнаружить ее не скоро. За это время все они переселятся к Проксиме Центавра или к одной из других всем известных ближайших звезд. Они никогда не обратят внимание на красный карлик рядом со своим старым домом, а если и заметят его, то сочтут непригодным для жизни человека. Конечно, если они не будут знать, что возле этого красного карлика уже надежно обосновались другие люди.

Юджиния недоумевающе смотрела на Питта:

– Ну и что из этого следует? Предположим, мы улетим к Ближней звезде и никто об этом не узнает. Какие тут для нас преимущества?

– Наше преимущество будет в том, что никто не помешает нам строить свой мир. Если там есть пригодная для жизни планета…

– Там нет такой планеты. У красного карлика не может быть пригодных для жизни планет.

– Тогда мы сможем воспользоваться любым имеющимся там строительным материалом и создать из него сколько угодно новых поселений.

– Вы хотите сказать, что там нам будет более просторно.

– Да. Намного просторнее, чем если бы за нами потянулись другие. – В результате мы добьемся лишь того, что у нас будет немного больше времени. Даже если мы окажемся одни, в конце концов мы займем все пригодное пространство у Ближней звезды. На это потребуется, скажем, пятьсот лет, а не двести. Так ли это важно?

– Юджиния, вы представить себе не можете, насколько это важно.

Если мы допустим, чтобы сюда могло втиснуться – стоит ему только захотеть – любое поселение, у нашей звезды снова сконцентрируются тысячи различных культур, а с ними – вся вражда и ненависть, столь типичные для мрачной истории Земли. Дайте нам время побыть одним, и мы построим систему экологически совместимых поселений с одинаковой культурой. Эта система будет много совершеннее, никаких хаоса и анархии.

– Но такая система поселений будет и менее интересной, менее разнообразной, менее живой.

– Ничего подобного. Наши поселения будут разнообразными. Каждое со своими особенностями, но все их объединит по меньшей мере общая основа, на которой и будут развиваться эти индивидуальные особенности поселений. Они явятся намного более совершенной группой поселений. И даже если я ошибаюсь, вы не можете не понимать, что я предлагаю эксперимент, на который стоит решиться. Почему не сделать попытки, прибегнув к разумному, плановому развитию общества, и не посмотреть, что из этого выйдет? Почему не обосноваться у этой звезды, бесполезного красного карлика, на который никто никогда не обращал никакого внимания, и не попробовать создать возле нее новое общество, возможно намного более совершенное? Давайте посмотрим, что мы сможем сделать, если наша энергия не будет расходоваться впустую на преодоление никчемных различий между культурами и если биология человека не будет постоянно страдать от вторжения враждебных организмов из чужих экологических систем.

Юджиния почувствовала, что ее начинает захватывать идея Питта. Даже если из этого ничего не выйдет, человечество чему-то научится – хотя бы тому, что этот путь никуда не ведет. А если выйдет? Но, подумав, она отрицательно покачала головой:

– Это всего лишь неосуществимая мечта. Как бы мы ни старались сохранить в тайне наше открытие. Ближнюю звезду обнаружат и другие.

– Но, Юджиния, какова доля случая в вашем открытии? Постарайтесь рассуждать здраво. Вы совершенно случайно заметили звезду. И вы так же случайно сравнили ее с той, что видели на другой фотографии. Разве вы не могли бы вообще не обратить внимания на эти снимки? А если бы на вашем месте оказался кто-то другой, непременно ли он заинтересовался бы этой звездой?

Юджиния не ответила, но выражение ее лица вполне удовлетворило Питта. Его голос стал мягче, он действовал на Юджинию почти гипнотически:

– А если вторичное открытие Ближней звезды запоздает хотя бы на сто лет, если нам на строительство нашего нового общества будет отпущено всего лишь столетие, мы вырастем и станем настолько могущественными, что сможем защитить себя и заставить других искать иные миры. Нам не придется скрываться более ста лет. Юджиния опять промолчала.

– Я убедил вас? – спросил Питт. Юджиния вздрогнула:

– Не совсем.

– Тогда подумайте о моем предложении. У меня есть только одна просьба. Пока вы будете думать, не говорите никому ни слова о Ближней звезде и передайте мне на хранение все материалы, имеющие к ней хоть какое-то отношение. Я не уничтожу их. Обещаю. Они понадобятся нам, если мы решим отправиться к Ближней звезде. Хотя бы на это вы согласны, Юджиния?

– Да, – тихо ответила она, потом вдруг повысила голос:

– Впрочем, есть еще одно обстоятельство. Назвать новую звезду должна я. Если я дам ей имя, это будет моя звезда.

– И как же вы хотите назвать ее? – улыбнулся Питт. – Юджиния?

Инсигна?

– Нет. Я не настолько глупа. Я хочу назвать ее Немезидой.

– Немезидой? Не-ме-зи-дой?

– Да.

– Но почему?

– В конце двадцатого века обсуждалась возможность существования соседней с Солнцем звезды. Тогда эти дискуссии кончились ничем. Никакой соседней звезды не нашли, но в научных статьях ее называли Немезидой. Я хотела бы воздать должное смелым древним мыслителям.

– Немезида… Кажется, так звали древнегреческую богиню? Какую-то богиню зла?

– Богиню возмездия, справедливого возмездия, наказания. Ее имя давно стало нарицательным. Я проверила, компьютер оценил это слово как устаревшее, – А почему древние назвали ее Немезидой?

– Там была какая-то связь с кометным облаком. Кажется, Немезида, обращаясь вокруг Солнца, каждые двадцать шесть миллионов лет проходила через это облако и вызывала космические возмущения, которые уничтожали большинство живых существ на Земле.

– Это действительно так? – удивился Питт.

– Нет. Гипотеза не подтвердилась, но все равно я хочу, чтобы моя звезда была названа Немезидой. И я хочу, чтобы все знали, что так назвала ее я.

– Это я твердо обещаю, Юджиния. Немезида – ваше открытие и как таковое будет зарегистрировано в наших архивах. В конце концов, когда все человечество узнает о системе Немезиды, станут известны и имя первооткрывателя, и вся история открытия. Ваша звезда, ваша Немезида, будет второй после Солнца звездой, которая сияет над человеческой цивилизацией, и первой звездой над цивилизацией вне Солнечной системы. Питт смотрел вслед уходящей Юджинии. Он чувствовал себя уверенно. Можно не сомневаться, Юджиния примет его предложения. Все решило то, что он согласился с ее названием звезды. Конечно же, она полетит к своей звезде. Конечно, она ощутит всю привлекательность задачи построить новую логичную и упорядоченную цивилизацию под своей звездой. Может быть, эта цивилизация станет началом расселения человека по всей Галактике.

Питт целиком ушел в мечты о грядущем золотом веке, как вдруг ощутил непривычное чувство тревоги.

Почему Немезида? Почему ей взбрело в голову выбрать именно это имя, имя богини возмездия? Он уже почти готов был поверить в дурное предзнаменование.


Глава 4

<p>Глава 4</p>

Впервые Питт настоял на своем шестнадцать лет назад, в памятном 2220-м, когда они впервые увидели реальную возможность создать в Галактике новую человеческую цивилизацию.

Тогда Джэйнус Питт еще не успел поседеть и не был комиссаром Ротора, хотя все предсказывали ему блестящее будущее. Впрочем, уже в то время он возглавлял Департамент исследований и торговли, в частности, он отвечал за разработку Дальнего Зонда, и в значительной мере именно благодаря его усилиям зонд в конце концов был создан. Дальний Зонд был первой попыткой переноса материального объекта через пространство с помощью двигателя с гиперсодействием. Насколько было известно, гиперсодействие пока удалось открыть только на Роторе. Питт был самым активным сторонником соблюдения строжайшей секретности. На одном из заседаний Совета он сказал:

– Солнечная система перенаселена. Можно найти пространство для еще нескольких космических поселений. Но даже освоение пояса астероидов лишь на время приостановит наступление катастрофы; очень скоро и пояс астероидов будет перенаселен. Кроме того, каждое поселение – это замкнутая экологическая система, все более и более отдаляющаяся от всех других поселений. Даже наши торговые отношения сужаются из-за опасности занесения штаммов патогенных организмов или паразитов. Господа советники, единственным решением может быть наш уход из Солнечной системы – без фанфар, без предупреждения. Я предлагаю покинуть Солнечную систему и найти место в Галактике, где мы смогли бы построить новый мир со своим общественным укладом, своим образом жизни, такой мир, в котором будут жить люди нового типа. Это можно сделать только с помощью эффекта гиперсодействия. Мы владеем этим эффектом. В будущем он станет известен и другим поселениям, тогда они тоже смогут выйти за пределы Солнечной системы. В результате Солнечная система уподобится космическому одуванчику, семена которого разлетятся по всему космосу.

Но если мы улетим за пределы Солнечной системы первыми, быть может, мы найдем новый мир раньше, чем за нами последуют другие. Тогда мы сможем прочно стать на ноги, а если наши последователи все же обнаружат нас, мы будем уже достаточно сильны, чтобы убедить их в необходимости искать для себя новые миры. Галактика велика, и в ней должно быть много мест, пригодных для существования цивилизаций. Конечно, было высказано немало возражений, подчас довольно резких. Одни были движимы страхом перец расставанием с обжитой Солнечной системой. Другие скорее руководствовались эмоциями – привязанностью к планете, которая дала им жизнь. Третьи считали, что долг роториан – сообщить всем об открытии гиперсодействия, чтобы им могло воспользоваться все человечество.

Питт практически не рассчитывал на победу. Он победил только потому, что Юджиния Инсигна нашла самый убедительный аргумент. Питту невероятно повезло, он оказался первым, кому Юджиния рассказала о своем открытии.

Тогда Юджинии было всего лишь двадцать шесть лет. Она была уже замужем, но еще не ждала ребенка. Возбужденная, раскрасневшаяся от волнения, она принесла ворох таблиц и схем, полученных на компьютере. Питт вспомнил, как вторжение Юджинии заставило его нахмуриться. Он был секретарем департамента, а она – почти никем. Впрочем, как это часто бывает в жизни, с этого момента роли переменились – Юджиния Инсигна стала знаменитостью.

Разумеется, тогда он не мог знать этого и был раздражен ее настойчивостью. Он даже немного испугался натиска этой молодой возбужденной женщины. Не иначе, она заставит его вникать во все детали этих таблиц, которые держит в руках. Энтузиазм молодых ученых его быстро утомлял.

Ей следовало бы изложить суть дела в короткой записке и передать ее одному из его помощников. Он так и сказал Юджинии:

– Я вижу, доктор Инсигна, вы принесли документы и хотели бы, чтобы я их просмотрел. Я с удовольствием сделаю это попозже. Передайте, пожалуйста, их одному из моих сотрудников.

И Питт указал на дверь, очень надеясь на то, что она повернется и уйдет. (Позднее в свободную минуту он изредка пытался представить себе, как бы развернулись события, уйди она на самом деле. Страшно подумать! ) Но Юджиния сказала:

– Нет-нет, господин секретарь. Мне нужны только вы и никто другой, – ее голос немного дрожал, как от чрезмерного волнения. – У меня… Это самое большое открытие за… за… – Юджиния запнулась. – Это величайшее открытие.

Питт с сомнением покосился на листки, которые сжимала молодая женщина. Они немного дрожали в ее руках. Никакого ответного возбуждения Питт, конечно, не ощутил. Эти специалисты всегда считают всякое самое крохотное достижение в своей сверхузкой области чем-то таким, что должно пошатнуть основы системы. Питт сдался:

– Ну хорошо, вы можете рассказать о вашем открытии в нескольких словах?

– Простите, сэр, мы экранированы?

– А почему мы должны быть экранированы?

– Я хочу, чтобы никто не знал об этом до тех пор, пока я не буду… не буду уверена… Я должна проверить и перепроверить все данные, чтобы не оставалось никаких сомнений. Но я и так совершенно уверена. Я говорю не очень связно, да?

– Не очень, – холодно подтвердил Питт и протянул руку к пульту. – Экран включен. Рассказывайте.

– Все данные здесь. Я вам покажу.

– Нет. Сначала расскажите. И кратко.

Юджиния глубоко вздохнула:

– Господин секретарь, я открыла ближайшую к Солнцу звезду, – сказала она. Ее дыхание участилось, она смотрела широко раскрытыми глазами.

– Ближайшая к нам звезда – Проксима Центавра, – заметил Питт. – И этот факт известен уже четыреста лет.

– Проксима Центавра – ближайшая к нам известная звезда, но это не значит, что еще ближе нет других звезд. Я открыла такую звезду. У Солнца есть далекий сосед. Вы можете в это поверить?

Питт слушал ее внимательно. Все это довольно банально, думал он. Если ты достаточно молод, полон энтузиазма и еще неопытен, то обязательно будешь из-за каждой мелочи поднимать слишком много шума.

– Вы уверены? – спросил он.

– Да. Действительно уверена. Разрешите мне показать вам данные. Это самое потрясающее открытие в астрономии после…

– Если это вообще открытие. И оставьте в покое ваши бумаги. Я посмотрю их позже. Объясните словами. Если какая-то звезда расположена ближе к Солнцу, чем Проксима Центавра, почему ее не открыли раньше? Почему ее оставили специально для вас, доктор Инсигна?

Питт знал, что и его тон, и слова излишне саркастичны, но Юджиния, по-видимому, даже не замечала этого. Она была слишком возбуждена.

– На то есть причина. Звезду скрывает облако, плотное пылевое облако, которое случайно оказалось как раз между Звездой и нами. Если бы пылевое облако не поглощало излучение, это была бы звезда восьмой величины и ее, конечно, обязательно заметили бы. Но пыль поглощает свет, и вам кажется, что звезда имеет всего лишь девятнадцатую величину – как и миллионы других слабых звезд. На нее трудно обратить внимание. Никто не наблюдал за нею. Она видна только с Южного полушария Земли, так что в то время, когда еще не было поселений, большинство телескопов даже нельзя было направить в ее сторону.

– Если это так, то как же вы заметили ее?

– Благодаря Дальнему Зонду. Видите ли, взаимное положение этой Ближней звезды и Солнца, конечно, со временем меняется. Я думаю, они обе обращаются вокруг общего центра тяжести, только их движение очень медленное, с периодом в миллионы лет. Столетия назад их положение могло быть таким, что Ближняя звезда видна была бы нам во всем своем блеске по одну сторону пылевого облака. Но для этого все равно понадобился бы телескоп, а его изобрели всего лишь шестьсот лет назад. Там же, откуда можно увидеть Ближнюю звезду, телескопы появились много позже. Через несколько столетий она снова будет отчетливо видна – теперь уже по другую сторону пылевого облака. Но нам нет надобности ждать столетия. Всю работу уже сделал Дальний Зонд.

Питт почувствовал, как ему понемногу начинает передаваться возбуждение Юджинии. Он уточнил:

– Вы хотите сказать, что Дальний Зонд сфотографировал участок неба, где находится эта Ближняя звезда, и что Зонд был достаточно далеко от Солнечной системы, чтобы заглянуть за пылевое облако и увидеть ее во всем великолепии?

– Вот именно. Мы увидели звезду восьмой величины там, где ее никак не могло быть. Судя по спектру, эта звезда – красный карлик. На больших расстояниях красные карлики не видны, значит, эта звезда должна быть очень недалеко от нас.

– Допустим, но почему вы решили, что она ближе к Солнцу, чем Проксима Центавра?

– Понимаете, я наблюдала за тем же участком неба из обсерватории Ротора и не нашла там звезды восьмой величины. Но совсем рядом была звезда девятнадцатой величины, которая отсутствовала на фотографиях, сделанных Дальним Зондом. Я предположила, что звезда девятнадцатой величины – это та же звезда восьмой величины, только затененная. А то, что они оказались не точно на одном и том же месте, – результат параллакса.

– Да, это я понимаю. Если смотреть с разных точек, то кажется, что небесное тело изменяет свое положение относительно удаленного фона.

– Правильно, но обычно звезды так далеки, что даже если бы Дальний Зонд пролетел чуть ли не световой год, то положение удаленных звезд практически не изменилось бы. Параллакс может быть заметен только в случае близких к наблюдателю звезд. А параллакс этой Ближней звезды оказался огромным; конечно, относительно огромным. Я проверяла снимки, сделанные Дальним Зондом на разных удалениях от Ротора. Там оказались три фотографии, снятые в открытом космосе с большими интервалами. По мере того как Зонд приближался к краю облака, Ближняя звезда становилась все ярче. Судя по параллаксу, она находится на расстоянии всего лишь двух с небольшим световых лет. Это вдвое меньше расстояния до Проксимы Центавра.

Питт задумчиво смотрел на Юджинию. Он долго молчал, и она почувствовала нарастающее беспокойство и неуверенность.

– Мистер Питт, – сказала она. – Теперь вы посмотрите данные?

– Нет, – ответил он. – Мне достаточно того, что вы рассказали.

Теперь я должен задать вам несколько вопросов. Мне кажется, – если я вас правильно понял, – вероятность того, что кто-то вдруг заинтересуется звездой девятнадцатой величины и попытается измерить ее параллакс и удаленность, ничтожно мала.

– Практически равна нулю.

– Есть ли какой-нибудь другой способ обнаружить, что слабая звезда очень близка?

– Она должна обладать большим собственным движением – большим для звезды, конечно. Я имею в виду, что если постоянно наблюдать за ней, то в силу собственного движения она будет перемещаться по небу по более или менее прямой траектории.

– Заметят ли ее в этом случае?

– Возможно, но не все звезды имеют большое собственное движение, даже если они не слишком удалены от нас. Они движутся в трехмерном пространстве, а мы видим только двумерную проекцию их траектории. Я могу пояснить…

– Нет, я еще раз поверю вам на слово. Как велико собственное движение этой звезды?

– Для ответа понадобится время. У меня есть несколько старых фотографий этого участка неба, и я могла бы обнаружить заметное собственное движение. Но тут надо поработать.

– А может ли астрономов заинтересовать собственное движение этой звезды, если они случайно заметят ее?

– Не думаю.

– Тогда, вероятно, мы – единственные, кто знает об этой Ближней звезде, ведь только мы смогли послать Дальний Зонд. Это уже ваша область, доктор Инсигна. Вы согласны, что никто, кроме нас, не сделал этого?

– Господин секретарь. Дальний Зонд – не вполне секретный проект. Мы пользовались экспериментальными данными, полученными на других поселениях, и эту часть проекта обсуждали со многими, даже с Землей, которая сейчас не очень интересуется астрономией.

– Да, астрономию они оставили поселениям, что вполне разумно. Но не могло ли какое-либо другое поселение секретно изготовить и запустить Дальний Зонд?

– В этом я очень сомневаюсь, сэр. Для этого необходимо владеть эффектом гиперсодействия, а все работы по гиперсодействию мы хранили в строжайшей тайне. Научись они использовать гиперсодействие, мы бы узнали об этом. Для этого необходимы эксперименты в космосе, а их скрыть невозможно.

– Согласно Договору об открытом обмене научной информацией, все данные, полученные с помощью Дальнего Зонда, должны быть опубликованы. Не следует ли из этого, что вы уже информировали…

Юджиния негодующе прервала Питта:

– Конечно, нет. Прежде чем публиковать что бы то ни было, мне нужно еще многое выяснить. А сейчас в моем распоряжении всего лишь некоторые предварительные результаты, о которых я вам сообщила строго конфиденциально.

– Но вы не единственный астроном, работающий с Дальним Зондом.

Надо полагать, вы показывали свои результаты коллегам. Юджиния покраснела и отвела взгляд, потом сказала, как бы оправдываясь:

– Нет, я не показывала их никому. Я запоминала все данные. Я хотела сама все довести до конца. Я поняла, насколько это важно. Я… И я хочу быть уверена, что буду соответствующим образом вознаграждена. Есть только одна ближайшая к Солнцу звезда, и я хочу, чтобы в анналах науки осталось мое имя как ее первооткрывателя.

– Но может найтись другая звезда, еще ближе, – впервые за все время их беседы Питт позволил себе улыбнуться.

– Она была бы давно известна. Даже моя звезда была давным-давно открыта, если бы не это необычное крошечное пылевое облако. Чтобы еще ближе к нам была другая звезда – это совершенно исключено.

– Доктор Инсигна, тогда все сводится к следующему. О существовании Ближней звезды знаем только мы – вы и я. Я прав? Больше никто не может знать?

– Да, сэр. Пока только вы и я.

– Не только пока. Ваше открытие должно храниться в секрете до тех пор, пока я не сочту нужным сообщить о нем ограниченному числу лиц.

– Но Договор… Я имею в виду Договор об открытом обмене научной информацией…

– О Договоре придется забыть. Из любого правила есть исключения.

Ваше открытие непосредственно затрагивает безопасность поселения. А в таком случае мы не должны делиться своим открытием. Ведь сохранили же мы в секрете гиперсодействие?

– Но существование Ближней звезды никак не связано с безопасностью поселения.

– Напротив, доктор Инсигна, связано, причем самым непосредственным образом. Возможно, вы этого пока не понимаете, но вы сделали открытие, которое может изменить судьбу человечества.


Глава 5

<p>Глава 5</p>

Она стояла неподвижно, пристально глядя на него.

– Садитесь. Мы – заговорщики, вы и я, и должны быть друзьями.

Отныне, когда мы одни, вы для меня – Юджиния, а я для вас – Джэйнус.

– Не думаю, что это правильно, – заколебалась Юджиния.

– Так должно быть, Юджиния. Нельзя быть заговорщиками, сохраняя официальные отношения.

– Но я не хочу устраивать никакого заговора, вот в чем дело. И я не понимаю, почему мы должны держать в тайне все, что знаем о Ближней звезде.

– Мне кажется, прежде всего вы боитесь потерять научный приоритет.

Юджиния колебалась лишь мгновение.

– Конечно, Джэйнус. Я хочу получить то, что по праву принадлежит мне.

– Забудьте пока о существовании Ближней звезды, – сказал Питт. – Вы знаете, конечно, что я уже давно стараюсь убедить всех, что Ротор должен покинуть Солнечную систему. А что вы думаете? Вы хотели бы улететь из Солнечной системы?

– Не знаю, – пожала плечами Юджиния. – Разумеется, соблазнительно понаблюдать за некоторыми космическими объектами вблизи, но ведь это рискованно.

– Вам что, страшно расстаться с домом?

– Да.

– Но вы и не расстанетесь с домом. Наш дом – это Ротор. – Питт повел рукой. – И он будет путешествовать вместе с вами.

– Да, это так, господин сек… Джэйнус, но Ротор – еще не весь дом. Здесь у нас есть соседи – другие поселения, планета Земля, вся Солнечная система.

– Вся Солнечная система перенаселена. В конце концов, кто-то из нас будет вынужден покинуть ее независимо от того, хотим мы этого или нет. Когда-то на Земле люди с трудом преодолевали горные цепи и океаны. А два столетия назад они уже были вынуждены создавать и осваивать поселения. То, что я предлагаю, – это всего лишь очередной этап очень давнего процесса.

– Я понимаю, но ведь есть люди, которые никогда никуда не ездят.

Миллиарды людей все еще остаются на Земли. Некоторые даже из поколения в поколение живут в одном крохотном регионе Земли.

– И вы хотите быть одним из таких домоседов?

– Мне кажется, домоседом хочет быть мой муж Крайл. Он совершенно открыто высказывается против вашего проекта, Джэйнус.

– Ну и что? У нас на Роторе свобода слова и мнений. Он имеет полное право не соглашаться со мной, если ему так нравится. Теперь я хотел бы вас спросить еще кое о чем. Предположим, люди – на Роторе ли или на другом поселении – решили улететь из Солнечной системы. Как вы считаете, куда они могут направиться?

– Конечно, к Проксиме Центавра. Известно, что Проксима Центавра – ближайшая к нам звезда. Даже с гиперсодействием нельзя перемещаться быстрее скорости света, значит, такое путешествие займет около четырех лет. Полет к любой другой звезде будет более продолжительным, а даже четыре года – достаточно долго для любого путешествия.

– Предположим, вы можете развивать гораздо большую скорость и способны добраться до более удаленных звезд. Куда бы вы направились в этом случае?

Юджиния на минуту задумалась, потом ответила:

– Я думаю, все-таки к той же Проксиме Центавра. Там мы останемся соседями старого мира. По ночам там можно будет видеть почти такие же созвездия. Это придаст нам чувство уверенности и спокойствия. Да и на тот случай, если мы захотим вернуться, будем недалеко от дома. К тому же Проксима Центавра А – самая большая из трех звезд системы Проксима Центавра – почти двойник Солнца. Звезда Проксима Центавра В меньше, но не намного. Если даже не принимать во внимание красный карлик, Проксиму Центавра С, у нас все равно будут две звезды вместо одной и, возможно, две планетные системы.

– Предположим далее, что какое-то поселение прилетело к Проксиме Центавра, нашло, что условия там вполне приемлемы, и осталось, чтобы создать новую человеческую цивилизацию. Если в Солнечной системе все это стало известно, то куда направятся другие поселения, также решившие покинуть Солнечную систему?

– К Проксиме Центавра, разумеется, – без колебаний ответила Юджиния.

– Следовательно, человечество будет идти по наиболее очевидному пути, и, если одно поселение добьется успеха, другие вскоре последуют за ним. Так будет продолжаться до тех пор, пока новый мир не станет таким же перенаселенным, как и старый, пока там не окажется бесчисленное множество людей, множество культур, а потом и множество поселений со своими экологически замкнутыми системами.

– Тогда настанет время двигаться к другим звездам.

– Но, Юджиния, каждый раз успех одного поселения в любом уголке Вселенной будет притягивать другие поселения. Они неизбежно будут скапливаться вокруг благоприятной для человека звезды или планеты.

– Наверно, так.

– А если мы направимся к звезде, до которой от нас всего лишь два с небольшим световых года, вдвое меньше, чем до Проксимы Центавра, и если, кроме нас, об этом никто не будет знать, кто последует за нами?

– Никто, пока другие не обнаружат Ближнюю звезду.

– Но они могут обнаружить ее не скоро. За это время все они переселятся к Проксиме Центавра или к одной из других всем известных ближайших звезд. Они никогда не обратят внимание на красный карлик рядом со своим старым домом, а если и заметят его, то сочтут непригодным для жизни человека. Конечно, если они не будут знать, что возле этого красного карлика уже надежно обосновались другие люди.

Юджиния недоумевающе смотрела на Питта:

– Ну и что из этого следует? Предположим, мы улетим к Ближней звезде и никто об этом не узнает. Какие тут для нас преимущества?

– Наше преимущество будет в том, что никто не помешает нам строить свой мир. Если там есть пригодная для жизни планета…

– Там нет такой планеты. У красного карлика не может быть пригодных для жизни планет.

– Тогда мы сможем воспользоваться любым имеющимся там строительным материалом и создать из него сколько угодно новых поселений.

– Вы хотите сказать, что там нам будет более просторно.

– Да. Намного просторнее, чем если бы за нами потянулись другие. – В результате мы добьемся лишь того, что у нас будет немного больше времени. Даже если мы окажемся одни, в конце концов мы займем все пригодное пространство у Ближней звезды. На это потребуется, скажем, пятьсот лет, а не двести. Так ли это важно?

– Юджиния, вы представить себе не можете, насколько это важно.

Если мы допустим, чтобы сюда могло втиснуться – стоит ему только захотеть – любое поселение, у нашей звезды снова сконцентрируются тысячи различных культур, а с ними – вся вражда и ненависть, столь типичные для мрачной истории Земли. Дайте нам время побыть одним, и мы построим систему экологически совместимых поселений с одинаковой культурой. Эта система будет много совершеннее, никаких хаоса и анархии.

– Но такая система поселений будет и менее интересной, менее разнообразной, менее живой.

– Ничего подобного. Наши поселения будут разнообразными. Каждое со своими особенностями, но все их объединит по меньшей мере общая основа, на которой и будут развиваться эти индивидуальные особенности поселений. Они явятся намного более совершенной группой поселений. И даже если я ошибаюсь, вы не можете не понимать, что я предлагаю эксперимент, на который стоит решиться. Почему не сделать попытки, прибегнув к разумному, плановому развитию общества, и не посмотреть, что из этого выйдет? Почему не обосноваться у этой звезды, бесполезного красного карлика, на который никто никогда не обращал никакого внимания, и не попробовать создать возле нее новое общество, возможно намного более совершенное? Давайте посмотрим, что мы сможем сделать, если наша энергия не будет расходоваться впустую на преодоление никчемных различий между культурами и если биология человека не будет постоянно страдать от вторжения враждебных организмов из чужих экологических систем.

Юджиния почувствовала, что ее начинает захватывать идея Питта. Даже если из этого ничего не выйдет, человечество чему-то научится – хотя бы тому, что этот путь никуда не ведет. А если выйдет? Но, подумав, она отрицательно покачала головой:

– Это всего лишь неосуществимая мечта. Как бы мы ни старались сохранить в тайне наше открытие. Ближнюю звезду обнаружат и другие.

– Но, Юджиния, какова доля случая в вашем открытии? Постарайтесь рассуждать здраво. Вы совершенно случайно заметили звезду. И вы так же случайно сравнили ее с той, что видели на другой фотографии. Разве вы не могли бы вообще не обратить внимания на эти снимки? А если бы на вашем месте оказался кто-то другой, непременно ли он заинтересовался бы этой звездой?

Юджиния не ответила, но выражение ее лица вполне удовлетворило Питта. Его голос стал мягче, он действовал на Юджинию почти гипнотически:

– А если вторичное открытие Ближней звезды запоздает хотя бы на сто лет, если нам на строительство нашего нового общества будет отпущено всего лишь столетие, мы вырастем и станем настолько могущественными, что сможем защитить себя и заставить других искать иные миры. Нам не придется скрываться более ста лет. Юджиния опять промолчала.

– Я убедил вас? – спросил Питт. Юджиния вздрогнула:

– Не совсем.

– Тогда подумайте о моем предложении. У меня есть только одна просьба. Пока вы будете думать, не говорите никому ни слова о Ближней звезде и передайте мне на хранение все материалы, имеющие к ней хоть какое-то отношение. Я не уничтожу их. Обещаю. Они понадобятся нам, если мы решим отправиться к Ближней звезде. Хотя бы на это вы согласны, Юджиния?

– Да, – тихо ответила она, потом вдруг повысила голос:

– Впрочем, есть еще одно обстоятельство. Назвать новую звезду должна я. Если я дам ей имя, это будет моя звезда.

– И как же вы хотите назвать ее? – улыбнулся Питт. – Юджиния?

Инсигна?

– Нет. Я не настолько глупа. Я хочу назвать ее Немезидой.

– Немезидой? Не-ме-зи-дой?

– Да.

– Но почему?

– В конце двадцатого века обсуждалась возможность существования соседней с Солнцем звезды. Тогда эти дискуссии кончились ничем. Никакой соседней звезды не нашли, но в научных статьях ее называли Немезидой. Я хотела бы воздать должное смелым древним мыслителям.

– Немезида… Кажется, так звали древнегреческую богиню? Какую-то богиню зла?

– Богиню возмездия, справедливого возмездия, наказания. Ее имя давно стало нарицательным. Я проверила, компьютер оценил это слово как устаревшее, – А почему древние назвали ее Немезидой?

– Там была какая-то связь с кометным облаком. Кажется, Немезида, обращаясь вокруг Солнца, каждые двадцать шесть миллионов лет проходила через это облако и вызывала космические возмущения, которые уничтожали большинство живых существ на Земле.

– Это действительно так? – удивился Питт.

– Нет. Гипотеза не подтвердилась, но все равно я хочу, чтобы моя звезда была названа Немезидой. И я хочу, чтобы все знали, что так назвала ее я.

– Это я твердо обещаю, Юджиния. Немезида – ваше открытие и как таковое будет зарегистрировано в наших архивах. В конце концов, когда все человечество узнает о системе Немезиды, станут известны и имя первооткрывателя, и вся история открытия. Ваша звезда, ваша Немезида, будет второй после Солнца звездой, которая сияет над человеческой цивилизацией, и первой звездой над цивилизацией вне Солнечной системы. Питт смотрел вслед уходящей Юджинии. Он чувствовал себя уверенно. Можно не сомневаться, Юджиния примет его предложения. Все решило то, что он согласился с ее названием звезды. Конечно же, она полетит к своей звезде. Конечно, она ощутит всю привлекательность задачи построить новую логичную и упорядоченную цивилизацию под своей звездой. Может быть, эта цивилизация станет началом расселения человека по всей Галактике.

Питт целиком ушел в мечты о грядущем золотом веке, как вдруг ощутил непривычное чувство тревоги.

Почему Немезида? Почему ей взбрело в голову выбрать именно это имя, имя богини возмездия? Он уже почти готов был поверить в дурное предзнаменование.


Мать

Глава 6

<p>Мать</p>
<p>Глава 6</p>

Наступил час обеда. У Юджинии было плохое настроение; в такие минуты она всегда побаивалась собственной дочери. В последнее время этот страх стал более ощутимым. Юджиния не понимала, в чем дело. Может быть, в том, что Марлена все больше молчала, замыкалась в себе; казалось, она не может выразить словами то, о чем думает. А иногда к этому страху примешивалось тревожное чувство вины – в обращении с дочерью ей не всегда хватало материнского терпения, и она слишком хорошо видела ее физические недостатки. Да, Марлена была совершенно лишена как типичной женской красоты матери, так и неординарной диковатой привлекательности отца. Девочка была малорослой и неуклюжей. Именно неуклюжей. И, конечно, несчастной. Юджиния почти всегда про себя называла Марлену бедняжкой и с трудом удерживалась, чтобы не сказать этого вслух. Маленькая. Нескладная. Толстушка, но и не толстуха. Ни намека на изящество. Вот такая она, Марлена. Темно-каштановые довольно длинные и совершенно прямые волосы, маленький подбородок, нос картошкой, всегда чуть опущенные уголки губ; вся она казалась пассивной и ушедшей в себя.

На ее лице выделялись только большие, блестящие, темные глаза, тонко очерченные брови и ресницы – настолько длинные, что казались искусственными. Но как бы восхитительны ни были в иные моменты ее глаза, они не могли заменить всего остального. Когда дочери было только пять лет, Юджиния уже знала, что она никогда не станет красавицей. С каждым годом это становилось все очевиднее.

И Оринель еще пару лет назад хоть как-то замечал Марлену. Наверно, его привлекали так рано проявившиеся в ней ум и блестящие способности. Девочка всегда была рада ему, но в его присутствии робела. Похоже, она смутно догадывалась, что этот мальчик обладает какой-то таинственной притягательной для нее силой. Но тогда она не знала, что это за сила. Юджинии казалось, что последнее время Марлена наконец поняла, почему ее так тянет к Оринелю. Конечно, в этом ей помогли книги, которых она проглатывала невероятно много, и фильмы, предназначавшиеся скорее для взрослых. Однако Оринель тоже повзрослел и потерял всякий интерес к Марлене, которая все еще оставалась ребенком.

Сегодня за обедом Юджиния спросила:

– Как ты провела день, дорогая?

– Никак. Оринель искал меня. Наверно, он сказал тебе. Прости, что я заставила тебя волноваться.

Юджиния вздохнула:

– Марлена, иногда я не могу удержаться от мысли, что ты чем-то подавлена. Конечно, это меня беспокоит. Полагаю, ты понимаешь, что я хочу сказать. Ты слишком много времени проводишь одна.

– Мне нравится быть одной.

– Глядя на тебя, этого не скажешь. Непохоже, чтобы одиночество приносило тебе радость. К тебе многие очень хорошо относятся, и было бы лучше, если бы ты позволила им дружить с тобой. Вот твой друг Оринель…

– Был другом. А сейчас он занят другими делами. Сегодня это было особенно заметно. Представь, он только и думает об этой Долоретте.

– Понимаешь, Оринеля нельзя винить в этом, – возразила Юджиния. – Долоретта его ровесница.

– Да, ровесница, – согласилась Марлена. – Но голова у нее совершенно пустая.

– В его возрасте больше внимания обращают на внешность.

– Это заметно. Он и сам поглупел. Чем больше он крутится возле этой Долоретты, тем больше глупеет. Я точно знаю.

– Но он еще взрослеет, Марлена. Когда он станет чуть старше, он сможет понять, что в жизни действительно важно, а что – нет. И ты тоже взрослеешь…

Марлена насмешливо взглянула на мать.

– Мама, перестань. Ты сама не веришь тому, что говоришь. Ни капли не веришь.

Юджиния покраснела. Она вдруг поняла, что Марлена не догадывается, а знает ее мысли. Но как она узнала? Юджиния говорила настолько искренне, насколько могла; она даже пыталась убедить себя, что говорит правду. Но девочка все узнала без всяких усилий. И это уже не в первый раз. Юджиния начинала понимать, что Марлена каким-то непостижимым образом оценивает интонации, непроизвольные движения, малейшие колебания и всегда знает то, что хотели бы от нее скрыть. Должно быть, именно эта необычная способность Марлены беспокоила Юджинию больше всего. Оно и понятно – кому хочется, чтобы кто-то читал его мысли. Например, из чего Марлена могла заключить, что Земля обречена на уничтожение? Вроде бы Юджиния ничего такого не говорила. Надо бы к этому вернуться и все подробно обсудить.

Юджиния вдруг почувствовала усталость. Ей никогда не удастся обмануть Марлену, лучше и не пытаться.

– Хорошо, дорогая, давай ближе к делу. Чего ты хочешь?

– Вот теперь я вижу, что тебя это действительно интересует. Я скажу. Я не хочу жить на Роторе.

– Не хочешь жить на Роторе? – До Юджинии не сразу дошел смысл ее слов. – А где же ты хотела бы жить?

– Мама, Ротор – еще не вся Вселенная.

– Конечно, не вся. Но ближе двух световых лет других пригодных для жизни миров просто нет.

– Это не совсем так, мама. Есть Эритро, и до него меньше двух тысяч километров.

– Ну, Эритро не в счет. Там жить нельзя.

– Но ведь люди живут.

– Да, но только под куполом станции. Несколько ученых и инженеров живут там, потому что они выполняют важную научную работу. Станция намного меньше Ротора. Если тебе мало места здесь, то как ты будешь себя чувствовать на станции?

– А вокруг станции? Ведь Эритро – это большой мир. Когда-нибудь люди выйдут из станции и расселятся по всей планете.

– Не исключено. Но можно ли сказать с уверенностью?

– А я уверена, что так и будет.

– Даже если ты права, на это уйдут сотни лет.

– Но кто-то должен начать. Почему я не могу быть одной из первых?

– Ну это же просто смешно. Здесь у тебя вполне комфортный дом. Когда тебе впервые пришла такая мысль?

Марлена крепко сжала губы, подумала, потом ответила:

– Точно не знаю. Наверно, несколько месяцев назад, но мне становится все хуже. Я просто не могу оставаться на Роторе. Юджиния посмотрела на дочь, пожала плечами и подумала, что, конечно же, всему виной Оринель. Марлена понимает, что потеряла Оринеля. Убита горем. Ей кажется, что, улетев на Эритро, она тем самым накажет его. Отправится в добровольную ссылку на бесплодную планету, и тогда он почувствует свою вину.

Конечно, так оно и есть. Юджиния вспомнила себя в пятнадцать лет.

Ранимый возраст, даже булавочный укол может показаться тяжелой раной. Правда, такие раны быстро заживают, но ни один подросток не может и не хочет в это поверить. Пятнадцать лет! Вот когда взрослеешь… Впрочем, что думать об этом.

– Так чем же привлекает тебя Эритро, Марлена?

– Не могу объяснить. Это большой мир. Разве не естественно хотеть жить в большом мире, – она заколебалась, не зная, стоит ли ей уточнять, насколько большим должен быть этот мир, потом решилась:

– Большом, как Земля.

– Как Земля? Ты никогда не была на Земле и ничего не знаешь о ней! – горячо возразила Юджиния.

– О Земле я знаю очень много, мама. В библиотеках полно фильмов о Земле.

(Действительно, полно. Еще раньше Питт подумывал о том, чтобы изъять такие фильмы из библиотек или даже вообще уничтожить. Он придерживался той точки зрения, что разрыв с Солнечной системой должен быть полным. Не следует поддерживать романтические воспоминания, считал он. Она резко возражала Питту, а теперь вдруг подумала, что стоит согласиться с его доводами.) – Нельзя судить по этим фильмам, – сказала Юджиния. – В них все идеализируется. Большей частью они о прошлом, когда дела на Земле шли намного лучше, но и тогда на Земле не было так хорошо.

– В любом случае…

– Нет, не в любом случае! Ты знаешь, что такое Земля? Это совершенно непригодная для жизни огромная трущоба. Именно поэтому люди покидали Землю и создавали поселения. Люди бежали из гигантской земной трущобы на небольшие цивилизованные поселения. И никто из поселенцев не захотел снова возвратиться на Землю.

– Но на Земле еще живут миллиарды людей.

– Вот они-то и превращают Землю в непригодную для жизни огромную трущобу и при первой возможности покидают ее навсегда. Поэтому и построено столько поселений, и все они уже переполнены. Поэтому, дорогая, и мы улетели из Солнечной системы.

– Мой отец был землянином. Он не улетел, хотя и мог бы, – тихо заметила девочка.

– Да, не улетел. Он остался, – Юджиния старалась говорить спокойно.

– Почему он остался, мама?

– Перестань, Марлена. Мы уже не раз говорили об этом. Многие остались в Солнечной системе. Не захотели расставаться с родными местами. Почти в каждой семье на Роторе есть кто-то, кто предпочел остаться на Земле. Ты сама знаешь. Ты хочешь на Землю? Да?

– Нет, мама, совсем не хочу.

– Но если бы и захотела, тебе не добраться туда. До Земли больше двух световых лет. Ты, конечно, понимаешь это.

– Конечно, понимаю. Вот я и говорю, что у нас здесь есть своя Земля – Эритро. Вот туда я хочу полететь, очень хочу.

Юджиния не могла сдержаться и ужаснулась собственным словам:

– Значит, ты хочешь сбежать от меня, как и твой отец? Марлена вздрогнула.

– Он действительно сам ушел от тебя, мама? Может быть, все было бы по-другому, если бы ты вела себя иначе, – проговорила она. А потом добавила – спокойно, словно речь шла о том, что она уже поняла:

– Это ты его выгнала, да, мама?


Глава 6

<p>Глава 6</p>

Наступил час обеда. У Юджинии было плохое настроение; в такие минуты она всегда побаивалась собственной дочери. В последнее время этот страх стал более ощутимым. Юджиния не понимала, в чем дело. Может быть, в том, что Марлена все больше молчала, замыкалась в себе; казалось, она не может выразить словами то, о чем думает. А иногда к этому страху примешивалось тревожное чувство вины – в обращении с дочерью ей не всегда хватало материнского терпения, и она слишком хорошо видела ее физические недостатки. Да, Марлена была совершенно лишена как типичной женской красоты матери, так и неординарной диковатой привлекательности отца. Девочка была малорослой и неуклюжей. Именно неуклюжей. И, конечно, несчастной. Юджиния почти всегда про себя называла Марлену бедняжкой и с трудом удерживалась, чтобы не сказать этого вслух. Маленькая. Нескладная. Толстушка, но и не толстуха. Ни намека на изящество. Вот такая она, Марлена. Темно-каштановые довольно длинные и совершенно прямые волосы, маленький подбородок, нос картошкой, всегда чуть опущенные уголки губ; вся она казалась пассивной и ушедшей в себя.

На ее лице выделялись только большие, блестящие, темные глаза, тонко очерченные брови и ресницы – настолько длинные, что казались искусственными. Но как бы восхитительны ни были в иные моменты ее глаза, они не могли заменить всего остального. Когда дочери было только пять лет, Юджиния уже знала, что она никогда не станет красавицей. С каждым годом это становилось все очевиднее.

И Оринель еще пару лет назад хоть как-то замечал Марлену. Наверно, его привлекали так рано проявившиеся в ней ум и блестящие способности. Девочка всегда была рада ему, но в его присутствии робела. Похоже, она смутно догадывалась, что этот мальчик обладает какой-то таинственной притягательной для нее силой. Но тогда она не знала, что это за сила. Юджинии казалось, что последнее время Марлена наконец поняла, почему ее так тянет к Оринелю. Конечно, в этом ей помогли книги, которых она проглатывала невероятно много, и фильмы, предназначавшиеся скорее для взрослых. Однако Оринель тоже повзрослел и потерял всякий интерес к Марлене, которая все еще оставалась ребенком.

Сегодня за обедом Юджиния спросила:

– Как ты провела день, дорогая?

– Никак. Оринель искал меня. Наверно, он сказал тебе. Прости, что я заставила тебя волноваться.

Юджиния вздохнула:

– Марлена, иногда я не могу удержаться от мысли, что ты чем-то подавлена. Конечно, это меня беспокоит. Полагаю, ты понимаешь, что я хочу сказать. Ты слишком много времени проводишь одна.

– Мне нравится быть одной.

– Глядя на тебя, этого не скажешь. Непохоже, чтобы одиночество приносило тебе радость. К тебе многие очень хорошо относятся, и было бы лучше, если бы ты позволила им дружить с тобой. Вот твой друг Оринель…

– Был другом. А сейчас он занят другими делами. Сегодня это было особенно заметно. Представь, он только и думает об этой Долоретте.

– Понимаешь, Оринеля нельзя винить в этом, – возразила Юджиния. – Долоретта его ровесница.

– Да, ровесница, – согласилась Марлена. – Но голова у нее совершенно пустая.

– В его возрасте больше внимания обращают на внешность.

– Это заметно. Он и сам поглупел. Чем больше он крутится возле этой Долоретты, тем больше глупеет. Я точно знаю.

– Но он еще взрослеет, Марлена. Когда он станет чуть старше, он сможет понять, что в жизни действительно важно, а что – нет. И ты тоже взрослеешь…

Марлена насмешливо взглянула на мать.

– Мама, перестань. Ты сама не веришь тому, что говоришь. Ни капли не веришь.

Юджиния покраснела. Она вдруг поняла, что Марлена не догадывается, а знает ее мысли. Но как она узнала? Юджиния говорила настолько искренне, насколько могла; она даже пыталась убедить себя, что говорит правду. Но девочка все узнала без всяких усилий. И это уже не в первый раз. Юджиния начинала понимать, что Марлена каким-то непостижимым образом оценивает интонации, непроизвольные движения, малейшие колебания и всегда знает то, что хотели бы от нее скрыть. Должно быть, именно эта необычная способность Марлены беспокоила Юджинию больше всего. Оно и понятно – кому хочется, чтобы кто-то читал его мысли. Например, из чего Марлена могла заключить, что Земля обречена на уничтожение? Вроде бы Юджиния ничего такого не говорила. Надо бы к этому вернуться и все подробно обсудить.

Юджиния вдруг почувствовала усталость. Ей никогда не удастся обмануть Марлену, лучше и не пытаться.

– Хорошо, дорогая, давай ближе к делу. Чего ты хочешь?

– Вот теперь я вижу, что тебя это действительно интересует. Я скажу. Я не хочу жить на Роторе.

– Не хочешь жить на Роторе? – До Юджинии не сразу дошел смысл ее слов. – А где же ты хотела бы жить?

– Мама, Ротор – еще не вся Вселенная.

– Конечно, не вся. Но ближе двух световых лет других пригодных для жизни миров просто нет.

– Это не совсем так, мама. Есть Эритро, и до него меньше двух тысяч километров.

– Ну, Эритро не в счет. Там жить нельзя.

– Но ведь люди живут.

– Да, но только под куполом станции. Несколько ученых и инженеров живут там, потому что они выполняют важную научную работу. Станция намного меньше Ротора. Если тебе мало места здесь, то как ты будешь себя чувствовать на станции?

– А вокруг станции? Ведь Эритро – это большой мир. Когда-нибудь люди выйдут из станции и расселятся по всей планете.

– Не исключено. Но можно ли сказать с уверенностью?

– А я уверена, что так и будет.

– Даже если ты права, на это уйдут сотни лет.

– Но кто-то должен начать. Почему я не могу быть одной из первых?

– Ну это же просто смешно. Здесь у тебя вполне комфортный дом. Когда тебе впервые пришла такая мысль?

Марлена крепко сжала губы, подумала, потом ответила:

– Точно не знаю. Наверно, несколько месяцев назад, но мне становится все хуже. Я просто не могу оставаться на Роторе. Юджиния посмотрела на дочь, пожала плечами и подумала, что, конечно же, всему виной Оринель. Марлена понимает, что потеряла Оринеля. Убита горем. Ей кажется, что, улетев на Эритро, она тем самым накажет его. Отправится в добровольную ссылку на бесплодную планету, и тогда он почувствует свою вину.

Конечно, так оно и есть. Юджиния вспомнила себя в пятнадцать лет.

Ранимый возраст, даже булавочный укол может показаться тяжелой раной. Правда, такие раны быстро заживают, но ни один подросток не может и не хочет в это поверить. Пятнадцать лет! Вот когда взрослеешь… Впрочем, что думать об этом.

– Так чем же привлекает тебя Эритро, Марлена?

– Не могу объяснить. Это большой мир. Разве не естественно хотеть жить в большом мире, – она заколебалась, не зная, стоит ли ей уточнять, насколько большим должен быть этот мир, потом решилась:

– Большом, как Земля.

– Как Земля? Ты никогда не была на Земле и ничего не знаешь о ней! – горячо возразила Юджиния.

– О Земле я знаю очень много, мама. В библиотеках полно фильмов о Земле.

(Действительно, полно. Еще раньше Питт подумывал о том, чтобы изъять такие фильмы из библиотек или даже вообще уничтожить. Он придерживался той точки зрения, что разрыв с Солнечной системой должен быть полным. Не следует поддерживать романтические воспоминания, считал он. Она резко возражала Питту, а теперь вдруг подумала, что стоит согласиться с его доводами.) – Нельзя судить по этим фильмам, – сказала Юджиния. – В них все идеализируется. Большей частью они о прошлом, когда дела на Земле шли намного лучше, но и тогда на Земле не было так хорошо.

– В любом случае…

– Нет, не в любом случае! Ты знаешь, что такое Земля? Это совершенно непригодная для жизни огромная трущоба. Именно поэтому люди покидали Землю и создавали поселения. Люди бежали из гигантской земной трущобы на небольшие цивилизованные поселения. И никто из поселенцев не захотел снова возвратиться на Землю.

– Но на Земле еще живут миллиарды людей.

– Вот они-то и превращают Землю в непригодную для жизни огромную трущобу и при первой возможности покидают ее навсегда. Поэтому и построено столько поселений, и все они уже переполнены. Поэтому, дорогая, и мы улетели из Солнечной системы.

– Мой отец был землянином. Он не улетел, хотя и мог бы, – тихо заметила девочка.

– Да, не улетел. Он остался, – Юджиния старалась говорить спокойно.

– Почему он остался, мама?

– Перестань, Марлена. Мы уже не раз говорили об этом. Многие остались в Солнечной системе. Не захотели расставаться с родными местами. Почти в каждой семье на Роторе есть кто-то, кто предпочел остаться на Земле. Ты сама знаешь. Ты хочешь на Землю? Да?

– Нет, мама, совсем не хочу.

– Но если бы и захотела, тебе не добраться туда. До Земли больше двух световых лет. Ты, конечно, понимаешь это.

– Конечно, понимаю. Вот я и говорю, что у нас здесь есть своя Земля – Эритро. Вот туда я хочу полететь, очень хочу.

Юджиния не могла сдержаться и ужаснулась собственным словам:

– Значит, ты хочешь сбежать от меня, как и твой отец? Марлена вздрогнула.

– Он действительно сам ушел от тебя, мама? Может быть, все было бы по-другому, если бы ты вела себя иначе, – проговорила она. А потом добавила – спокойно, словно речь шла о том, что она уже поняла:

– Это ты его выгнала, да, мама?


Отец

Глава 7

Глава 8

Глава 9

<p>Отец</p>
<p>Глава 7</p>

Конечно, это странно или даже глупо, но и сейчас, четырнадцать лет спустя, Юджиния не могла вспоминать о муже без боли. Крайл был высоким мужчиной, по меньшей мере на десять сантиметров выше среднего роторианина. Уже одно это давало ему (как и Питту) определенные преимущества, окружало ореолом силы. Хотя позднее Юджиния решила – впрочем, не признаваясь в этом самой себе, – что ей не следует особенно полагаться на силу Крайла, все-таки в ее памяти он так и остался прежде всего сильным мужчиной. К тому же у Крайла было выразительное лицо: крупный нос, широкие скулы, немного выступающий тяжелый подбородок. В целом внешне он производил впечатление целеустремленного и независимого человека. Все в нем говорило о мужественности, что сразу же покорило Юджинию. В то время Юджиния была еще аспиранткой. Она специализировалась на Земле в астрономии и по возвращении на Ротор рассчитывала принять участие в работах над Дальним Зондом. Мечтала о новых открытиях, которые можно будет сделать с его помощью. Впрочем, ей тогда и в голову не могло прийти, что она сама станет автором наиболее удивительного открытия.

Именно тогда она встретила Крайла и вдруг со смятением обнаружила, что безумно влюблена в землянина. Оказалось, и Дальний Зонд ее уже не интересует, она готова была остаться на Земле, только бы быть вместе с любимым.

Она до сих пор хорошо помнит, как Крайл, удивленно посмотрев на нее, сказал:

– Остаться со мной на Земле? Лучше я переселюсь к тебе на Ротор.

Юджиния и представить себе не могла, что он захочет оставить свою Землю ради нее.

Она не знала, каким образом Крайлу удалось, получить разрешение прилететь на Ротор. Для нее это так и осталось тайной. Правила иммиграции были очень строгими. Такие правила вводились на каждом поселении, как только численность поселенцев достигала определенного предела. На то были две причины: во-первых, таким образом жителям поселения гарантировались более или менее комфортабельные условия, во-вторых, прекращение иммиграции было отчаянной попыткой сохранить экологический баланс поселения. Все, кто прилетал с Земли или даже с других поселений по какому-либо важному делу, были обязаны пройти утомительную процедуру обеззараживания, а свобода их передвижения по поселению и контактов с местными жителями ограничивалась. В конце концов от таких посетителей всегда старались поскорее избавиться. И тем не менее Крайл прилетел на Ротор. Позднее он не раз сетовал на долгие недели изоляции, которая была обязательной частью процедуры обеззараживания. Юджиния втайне была рада, что это его не остановило. Уж если он пошел на это, значит, она ему очень, нужна. А иногда Крайл был невнимателен, замыкался в себе. Тогда она недоумевала: что же в таком случае заставило его покинуть Землю? Может быть, она тут вовсе ни при чем, и на самом деле ему просто нужно было скрыться от землян? А вдруг он совершил преступление? Или у него есть смертельно опасный враг? Или он сбежал от женщины, которая ему надоела? Спросить она не осмеливалась, а сам Крайл никогда ничего не объяснял.

Даже после того как Крайлу разрешили свободно передвигаться по Ротору, оставалось неясным, долго ли ему можно будет здесь находиться. Иммиграционное бюро Ротора могло выдать ему специальное разрешение на получение постоянного гражданства, однако на это было мало надежд. Юджинию привлекало в Крайле Фишере именно то, что делало его чужаком для всех других жителей поселения. В глазах Юджинии даже сам факт рождения на Земле возвышал Крайла над роторианами, вызывал к нему особый интерес. Хотя в любом случае, получит он гражданство или нет, роториане будут относиться к нему свысока. Но даже тут Юджиния находила для себя особую радость: она решила, что будет бороться за него против всего этого враждебного ему мира и непременно победит. Юджиния попыталась найти для Крайла работу, которая позволила бы ему зарабатывать на жизнь и занять определенное общественное положение. Именно тогда она однажды заметила, что, женись он на роторианке в третьем поколении, у Иммиграционного бюро появилось бы многим больше оснований дать ему постоянное гражданство. Сначала Крайл, казалось, удивился, словно ему самому такая мысль никогда не могла прийти в голову, потом с видимым удовольствием согласился. Юджиния даже расстроилась. Ее самолюбию больше польстило бы, если бы Крайл женился на ней по любви, а не ради гражданства. Но что ж поделаешь…

В конце концов после принятого на Роторе длительного обручения Крайл и Юджиния стали мужем и женой.

Жизнь продолжалась без особых изменений. Крайла нельзя было назвать страстным любовником, но он им не был и до свадьбы. Внешне его любовь к ней проявлялась лишь изредка, но ей и этого хватало, чтобы чувствовать себя счастливой или почти счастливой. Он никогда не был ни груб, ни жесток. К тому же ради нее отказался от своей Земли, изменил свой образ жизни. Это, безусловно, говорило в ее пользу; так считали все, и Юджиния тоже.

После официального бракосочетания Крайлу дали постоянное гражданство, но он все же не был вполне удовлетворен. Юджиния видела это и не могла винить во всем его одного. Если ты не родился на Роторе, то формально ты такой же его гражданин, как и все другие роториане, но на самом деле перед тобой оказывались закрытыми многие из наиболее интересных сфер жизни. Юджиния не знала, какое образование получил Крайл на Земле, а сам он об этом никогда не говорил. Его речь нельзя было назвать речью необразованного человека, и в самообразовании нет ничего позорного, но Юджиния знала, что на Земле – в отличие от поселений – высшее образование не считается чем-то само собой разумеющимся.

Такие мысли немного беспокоили Юджинию. Конечно, ей ничего не стоит осадить своих друзей и коллег при попытке подшутить над ее мужем-землянином. Другое дело, если окажется, что ее муж – необразованный землянин…

К счастью, никому и никогда такая мысль не пришла в голову. Он терпеливо выслушивал рассказы Юджинии о работе над Дальним Зондом. Конечно, она никогда не пыталась проверить его знания обсуждением технических деталей. Иногда он задавал вопросы или вставлял какие-то замечания. В таких случаях ей всегда удавалось убедить себя, что эти замечания и вопросы свидетельствуют о его недюжинном уме. Юджиния нашла для Крайла вполне приличную и даже ответственную работу на одной из ферм; но, увы, эта работа не гарантировала высокого положения в обществе. Крайл не жаловался и не переживал, но никогда не говорил о ней, а по его виду нельзя было сказать, что работа ему в радость. Более того, казалось, он вообще всегда и всем недоволен. Поначалу Юджиния пыталась полушутливо спрашивать: «Что нового сегодня на работе? » Ответом неизменно было короткое: «Ничего особенного» – и раздраженный мимолетный взгляд. Со временем она научилась не задавать таких вопросов. Потом Юджиния решила по возможности избегать и разговоров о мелких административных делах. Такие разговоры тоже можно было расценить как стремление лишний раз показать, что ее работа намного важней работы Крайла.

Впрочем, иногда она вынуждена была признать, что по крайней мере некоторые из ее опасений и предосторожностей оказались напрасными, значит, неуверенность продемонстрировала скорее она, а не он. В самом деле, Крайл не проявлял и признаков нетерпения, когда она заставляла себя рассказывать о своей работе. Иногда он даже интересовался гиперсодействием и задавал кое-какие вопросы, но в этой области Юджиния сама почти ничего не знала.

Крайл интересовался роторианской политикой и, как и все земляне, возмущался мелочностью ее целей. Юджиния старалась не слишком демонстрировать свое несогласие.

Со временем тем для разговоров становилось все меньше, и в доме воцарилось молчание, лишь изредка прерываемое коротким, равнодушным обсуждением только что просмотренного фильма, предстоявшего визита или других ничего не значащих событий.

Такую жизнь никак нельзя было назвать счастливой. Медовый месяц быстро сменили серые будни, но ведь могло быть и гораздо хуже. Сложившиеся между ними отношения имели и свои преимущества. Работа над совершенно секретным проектом предполагала, что ее участники не должны рассказывать о ней никому ни слова, но многим ли удавалось удержаться от соблазна шепнуть что-то по секрету жене или мужу? Сначала у Юджинии не было повода для подобной откровенности, так как ее собственная работа почти не касалась секретной стороны проекта. Все резко изменилось после открытия Ближней звезды и неожиданного засекречивания всех материалов, имевших к ней хотя бы косвенное отношение. Юджиния понимала, что теперь ее имя будет упоминаться во всех учебниках астрономии до тех пор, пока существует человечество. Расскажи она мужу о Ближней звезде, это было бы вполне естественно. Она могла сообщить о ней Крайлу даже раньше, чем Питту. Можно было, например, немного похвастать и поиграть: «Догадайся, что у меня сегодня произошло! Догадайся! Никогда не догадаешься…» Но Юджиния не сказала ни слова. Ей казалось, что Крайлу это совершенно не интересно. С другими, даже с фермерами или жестянщиками, он мог сколько угодно говорить об их работе, но только не с ней. Поэтому в разговорах с мужем Юджиния ни разу не упомянула Ближнюю звезду, как будто ее вообще не существовало. Так было вплоть до того ужасного дня, когда закончилась их недолгая совместная жизнь.

<p>Глава 8</p>

Спустя некоторое время Юджиния стала горячей и искренней сторонницей проекта Питта. Сначала же сама мысль о том, что открытие Ближней звезды должно храниться в строгом секрете, приводила ее в негодование, а перспектива переселения из Солнечной системы к какой-то там звезде, о которой им было известно лишь ее положение в Галактике, казалась авантюрой. Кроме того, она считала неэтичным, аморальным и даже позорным решение о создании новой цивилизации втайне от всего человечества.

Конечно, когда речь зашла о безопасности Ротора, Юджиния вынуждена была согласиться, но она твердо рассчитывала как-нибудь сразиться с Питтом один на один и высказать ему все свои возражения. Мысленно она не раз оттачивала свои аргументы, так что они казались ей совершенно неопровержимыми. Однако потом почему-то так и не нашла удобного момента, чтобы высказать их вслух. Инициатива всегда была на стороне Питта. Как-то Питт сказал ей:

– Не забывайте, Юджиния, вы открыли Ближнюю звезду более или менее случайно. Следовательно, кто-то из ваших коллег может открыть ее повторно.

– Это маловероятно… – начала было возражать она.

– Нет, Юджиния, нам нельзя полагаться на вероятность, как бы мала она ни была. Мы должны быть абсолютно уверены. От вас требуется, чтобы никому из ваших коллег не могло прийти в голову изучать этот участок неба или просматривать материалы, по которым можно было бы определить положение Немезиды.

– Но как я могу это сделать?

– Очень просто. Я разговаривал с комиссаром Ротора, с сегодняшнего дня все руководство проектом «Дальний Зонд» возлагается на вас.

– Но для этого нужно перешагнуть сразу через несколько ступеней.

– Да. Для вас это будет означать большую ответственность, но одновременно и большую оплату, более высокое социальное положение. Что из этого вас не устраивает?

– Меня устраивает все. – Юджиния почувствовала, как сильно забилось ее сердце.

– Я уверен, вы справитесь с обязанностями главного астронома. Ваша основная задача – обеспечить высокий уровень работ и получение важных результатов. Однако ни одна работа никоим образом не должна касаться Немезиды.

– Но, Джэйнус, вы же не сможете вечно сохранять в тайне открытие Немезиды!

– Я и не собираюсь этого делать. Как только мы покинем Солнечную систему, все роториане узнают, куда мы направляемся. Чем меньше людей будут знать о Немезиде до того дня, тем лучше, да и те немногие должны узнать как можно позднее.

Не без стыда Юджиния была вынуждена признать, что повышение по службе охладило ее пыл и стремление возражать Питту.

В другой раз Питт спросил:

– А что у вас с мужем?

– Что с мужем? – переспросила она, инстинктивно заняв оборонительную позицию.

– Насколько я знаю, он землянин.

– Он родился на Земле, но подучил гражданство Ротора, – Юджиния плотно сжала губы.

– Понимаю. Надеюсь, вы ничего не рассказывали ему о Немезиде.

– Абсолютно ничего.

– Не говорил ли ваш муж, почему он решил расстаться с Землей и, несмотря на все препятствия, стать гражданином Ротора?

– Нет, не говорил. Впрочем, я и не спрашивала.

– Но вы сами когда-нибудь задумывались над этим? Юджиния заколебалась, потом решила сказать правду:

– Да, иногда.

– Может быть, я объясню вам позднее, почему он так поступил.

И Питт изо дня в день стал рассказывать Юджинии о Земле. Он никогда не навязывал свою точку зрения, не старался сразу же переубедить ее, но постепенно Юджиния все больше соглашалась с ним. После этих бесед она стала по-новому смотреть на судьбу цивилизации в Солнечной системе. Если вся твоя жизнь проходит на Роторе, то очень легко забыть о существовании чего-то и помимо него. Из рассказов Питта и фильмов, которые он рекомендовал ей посмотреть, Юджиния узнала об ужасающей скученности, в которой живут миллиарды землян, о голоде и ожесточенности, о наркотиках и психических заболеваниях. Теперь Земля казалась ей бездной страданий, местом, откуда нужно немедленно бежать. Она уже не удивлялась, что Крайл Фишер покинул Землю. Скорее ее поражало, что так мало землян последовало его примеру.

Немногим лучше были и поселения. Юджиния узнала, что каждое из них – это совершенно замкнутая система, поэтому переселение человека с одного поселения на другое практически невозможно. Каждое поселение страшилось занесения чуждой микрофлоры и микрофауны. Торговля шла очень вяло и большей частью осуществлялась посредством автоматических кораблей, доставлявших лишь тщательно стерилизованные грузы. Отношения между поселениями были достаточно натянутыми. Поселения презирали друг друга. Такое же положение было и на околомарсовых орбитах. Только в поясе астероидов пока еще хватало места, но и там росло недоверие ко всем околопланетным поселениям. Юджиния сама видела, что она начинает соглашаться с Питтом. Понемногу, шаг за шагом, она становилась горячей сторонницей идеи ухода от невыносимой нищеты Солнечной системы и строительства новой системы миров, в которой страдания человека будут уничтожены в самом зародыше. Новая система миров откроет новые возможности. Потом Юджиния обнаружила, что вскоре должна стать матерью, и ее энтузиазм начал улетучиваться. Одно дело – отправиться в рискованное межзвездное путешествие вдвоем с Крайлом, совсем другое – с ребенком… Питт, напротив, был невозмутим и поздравил Юджинию:

– Ребенок родится в Солнечной системе, и у вас еще будет время, чтобы привыкнуть к новой ситуации. Мы будем готовы к полету не раньше, чем через полтора года. К тому времени вы поймете, насколько это удачно, что вам не придется ждать долгие годы. Ваш ребенок не будет знать нищеты деградировавшего и безнадежно разобщенного старого мира. Вокруг он будет видеть только новый мир, в котором царит полное взаимопонимание. Счастливый ребенок. Можно сказать, что ему повезло. К сожалению, мой сын и дочь уже выросли.

И снова Питт убедил Юджинию. Когда родилась Марлена, она и в самом деле стала страшиться отсрочки полета: боялась, что перенаселенная Солнечная система оставит неизгладимое впечатление в памяти ребенка. К этому времени Юджиния была уже полностью на стороне Питта. К ее радости, Крайл, казалось, был очарован Марленой. Она и предположить не могла, что он будет таким заботливым отцом. Он постоянно возился с девочкой и охотно взял на себя часть забот, связанных с ее воспитанием. В конце концов у него даже заметно улучшилось настроение.

Подошел первый день рождения Марлены, когда по Солнечной системе поползли слухи, будто Ротор намеревается улететь навсегда. Они вызвали едва ли не панику во всей системе. Питт, который был теперь первым претендентом на пост комиссара Ротора, злорадствовал.

– Что они могут сделать? – говорил он. – Остановить нас невозможно, а все их громкие обвинения в вероломстве, как и глупейший патриотизм, только замедлят работы по гиперсодействию. Нам это будет только на руку.

– Джэйнус, я удивляюсь, как эти сведения могли просочиться, – сказала Юджиния.

– Об этом позаботился я, – улыбнулся Питт. – Сейчас у меня уже нет возражений против того, чтобы все знали о проекте нашего скорого ухода, но наша цель, конечно, должна оставаться в тайне. Дело в том, что дальше скрывать нашу подготовку к межзвездному перелету уже не удастся. Вы же знаете, что мы должны провести всеобщий референдум. А уж если о готовящемся полете будут знать роториане, то об этом узнает и вся Солнечная система.

– Какой референдум?

– Ну как же. Подумайте сами. Не можем же мы отправиться в это путешествие с теми, кто не хочет или боится расстаться со своим любимым Солнцем. Нам нужны только добровольцы, даже энтузиасты. Питт оказался совершенно прав. Почти сразу же после этого разговора началась компания за одобрение идеи межзвездного путешествия. Распространившиеся ранее слухи немного смягчили первую реакцию как на Роторе, так и на Земле и других поселениях. Что касается Ротора, то здесь одни горячо поддерживали план Питта, другие высказывались более сдержанно, открыто опасаясь путешествия в незнаемое.

Узнав о предстоящем перемещении, Крайл Фишер нахмурил брови и сказал:

– Это безумие.

– Это неизбежно, – осторожно возразила Юджиния.

– Почему? Нет никаких оснований вдруг отправиться блуждать среди звезд. Куда мы полетим? Там нет ничего, только пустота.

– Там миллиарды звезд.

– А сколько планет? Вне Солнечной системы нам известно всего несколько планет и среди них ни одной, пригодной для жизни. Единственное известное нам жилище для человека – это Солнечная система.

– Человек всегда стремился к дальним путешествиям, – Юджиния повторила слова Питта.

– Это романтическая чепуха. Неужели кто-то всерьез рассчитывает, что роториане проголосуют за разрыв со всем человечеством и уход в межзвездное пространство?

– Мне кажется, общественное мнение на Роторе склоняется в пользу полета.

– Это только пропаганда Совета. Ты думаешь, люди согласятся навсегда покинуть Землю и Солнце? Никогда. А если все же так случится, мы переселимся на Землю.

У Юджинии сжалось сердце. Она попыталась возразить:

– О нет. Тебе нравятся все эти самумы, метели, мистрали или как вы их там называете? Тебе нравятся глыбы льда, проливные дожди и пронизывающий до костей, завывающий ветер?

Крайл поднял брови:

– На Земле не все так уж плохо. Да, иногда бывают ураганы, но их можно предвидеть. В сущности это даже интересно – если ураган не очень сильный. Это же прекрасно – сегодня немного холодно, завтра немного жарко, изредка идет дождь или снег. Погода разнообразит жизнь, придает человеку бодрость. К тому же там такая великолепная кухня…

– Кухня? О какой кухне ты говоришь? Большинство землян голодают.

Мы постоянно отправляем на Землю транспорты с продовольствием.

– Да, иногда кое-кто голодает. Но далеко не все и не всегда.

– Но ты же не хочешь, чтобы Марлена жила в таких условиях?

– Там живут миллиарды детей.

– Но моего ребенка среди них не будет, – отрезала Юджиния.

Теперь она все надежды возлагала на дочь. Марлене исполнилось десять месяцев, у нее прорезались два зуба вверху и два – внизу, она неуверенно переступала ножками, держась за стенки детского манежа, и смотрела на мир удивительно умными и любопытными глазами. Крайлу же все больше нравилась его некрасивая дочурка. Если он не возился с Марленой, то неотрывно смотрел на нее, особенно нежно на ее необычайно красивые глаза. Казалось, эти глаза компенсируют ему все недостатки дочери.

Юджиния почему-то не была уверена, что Крайл останется с нею, если ему придется выбирать между любимой женщиной и Землей. Другое дело – Марлена. Он никогда не вернется на Землю, если для него это будет связано с потерей дочери.

Не вернется ли?

<p>Глава 9</p>

На следующий день после референдума побелевший от гнева Крайл выкрикнул:

– Результаты голосования фальсифицированы!

– Тише! Ты разбудишь ребенка.

Крайл скривился, но сразу сбавил тон. Юджиния немного смягчилась и тихо заметила:

– Совершенно очевидно, что большинство роториан за межзвездное путешествие.

– Ты тоже голосовала «за»?

Юджиния заколебалась, стоит ли ей говорить правду, потом решила, что бессмысленно успокаивать Крайла ложью. К тому же раньше она не раз достаточно недвусмысленно выражала свое мнение, поэтому сейчас только подтвердила:

– Да.

– Уверен, так приказал тебе Питт. Это замечание захватило ее врасплох.

– Нет! Я сама могу отвечать за свои поступки!

– Но ты и он… – начал было Крайл.

– Что ты хочешь сказать? – возмутилась Юджиния. Теперь уже рассердилась она: неужели Крайл собирается обвинить ее в неверности?

– Этот… этот политикан. Он рвется к власти, к посту комиссара, это все знают. А вслед за ним и тебе будет обеспечено высокое место. Твоя преданность будет вознаграждена, так ведь?

– Как вознаграждена? Мне не нужно никакой должности. Я астроном, а не политик.

– Ну как же, ты ведь уже получила повышение. Тебя выдвинули через головы других ученых, которые были намного старше и опытнее.

– Мне хотелось бы верить, что это было сделано только благодаря моей упорной работе, – ответила Юджиния и подумала: как же мне защищаться теперь, если я не имею права сказать ему правду?

– Понятно, тебе хотелось бы верить в это. Но тебя выдвинул Питт.

Юджиния вздохнула:

– К чему ты клонишь?

– Послушай, – тихо сказал Крайл, он ни разу не повысил голос после того, как она напомнила ему о спящей дочери. – Я не могу поверить, что все население Ротора готово отправиться в крайне рискованное путешествие с гиперсодействием. Как ты можешь знать, что произойдет при этом? Разве ты можешь быть уверена, что гиперсодействие вообще сработает? Оно может убить нас всех.

– Дальний Зонд дал хорошие результаты.

– Но были ли на Дальнем Зонде живые существа? Если нет, то ты не можешь знать, как живой организм будет реагировать на гиперсодействие. Что ты знаешь о нем?

– Почти ничего.

– Почему? Ты работаешь в обсерватории, а не на ферме, как я.

А он немного завистлив, подумала Юджиния. Вслух же она сказала:

– Когда ты говоришь «обсерватория», тебе кажется, наверно, что все мы сидим в одной большой комнате. Я же рассказывала тебе. Я – астроном и ничего не понимаю в гиперсодействии.

– Ты хочешь сказать, что Питт никогда ничего тебе не рассказывал?

– О гиперсодействии? Он о нем сам ничего не знает.

– Получается, что вообще никто ничего не знает?

– Ничего подобного я не говорила. У нас есть специалисты по гиперсодействию. Прекрати, Крайл. Кто должен знать, тот и знает. Другие не знают.

– Значит, для всех, кроме нескольких специалистов, эти данные недоступны?

– Именно так.

– Тогда ты не можешь быть уверена, что гиперсодействие безопасно для человека. Это известно только специалистам по гиперпространству. И ты думаешь, что они точно знают?

– Я полагаю, что они проводили необходимые эксперименты.

– Ты полагаешь…

– У меня есть на то основания. Они уверяют, что гиперсодействие абсолютно безопасно.

– И они никогда не ошибаются?

– Они будут вместе с нами. Кроме того, я уверена, что они проводили эксперименты.

Крайл прищурился и посмотрел на жену:

– Теперь ты уже уверена. Дальний Зонд – это твое детище. Были ли на борту Зонда живые существа?

– Я не принимала участия в экспериментах. Я имела дело только с полученными Зондом астрономическими данными.

– Ты не ответила на мой вопрос о живых существах.

Терпение Юджинии истощилось:

– Послушай, мне не нравится этот бесконечный допрос. И ребенок вот-вот проснется. У меня тоже есть два вопроса. Что ты думаешь делать? Ты полетишь с нами?

– Я не обязан. По условиям референдума тот, кто не хочет лететь, может остаться.

– Я знаю, что ты не обязан. Я спрашиваю: ты полетишь с нами? Ведь не хочешь же ты разрушить семью? – При этом Юджиния попыталась улыбнуться, но улыбка получилась не очень уверенной.

– Я тоже не хочу покидать Солнечную систему, – медленно и даже немного торжественно сказал Крайл.

– Ты хочешь бросить меня? И Марлену?

– При чем здесь Марлена? Если ты готова рисковать собственной жизнью в этом диком эксперименте, это твое дело. Но рисковать жизнью ребенка?

– Если полечу я, то Марлена полетит вместе со мной, – твердо сказала Юджиния. – Запомни это, Крайл. Куда ты повезешь ее? На какое-нибудь недостроенное поселение в поясе астероидов?

– Конечно, нет. Я – землянин и при желании могу возвратиться на Землю.

– На умирающую планету? Великолепно!

– Уверяю тебя. Земле еще отпущен не один год жизни.

– Тогда почему ты переселился на Ротор?

– Я думал, что здесь смогу чему-нибудь научиться. Я не знал, что все обернется путешествием в никуда.

– Да вовсе не в никуда! – взорвалась Юджиния. – Если бы ты знал, куда мы направляемся, ты не стал бы так категорично возражать.

– Почему? Куда же вы собираетесь направиться?

– К звездам.

– В небытие?

Они готовы были продолжать спор, но проснулась Марлена, открыла глазенки и что-то тихо пробормотала. Крайл бросил взгляд на ребенка и сразу смягчил тон:

– Юджиния, мы не должны расставаться. Я очень не хочу терять Марлену. И тебя тоже. Оставайтесь со мной.

– На Земле?

– Да. А почему бы и нет? У меня там друзья. Моих жену и ребенка примут без всяких осложнений. Землян не очень волнует сохранение экологического равновесия. В нашем распоряжении будет огромная планета, а не этот болтающийся в пространстве крохотный затхлый пузырь.

– В таком случае Земля – это огромный и невероятно вонючий пузырь. Нет, нет, никогда.

– Тогда разреши мне взять Марлену. Если ты считаешь, что для тебя, астронома, возможность изучать Вселенную оправдывает риск межзвездного путешествия, – это твое дело. Но ребенок должен оставаться в безопасности, здесь, в Солнечной системе.

– В безопасности в Солнечной системе? На Земле? Не будь смешным. И ради этого ты затеял весь этот спор? Чтобы отнять у меня моего ребенка?

– Нашего ребенка.

– Моего ребенка. Хорошо, оставайся. Я даже буду рада, если ты останешься, но не прикасайся к моему ребенку. Ты сказал, что я знаю Питта. Да, я его знаю. Значит, я могу сделать так, чтобы тебя выслали в пояс астероидов независимо от того, хочешь ты этого или нет. А оттуда ты сам доберешься до своей заживо разлагающейся Земли. Теперь же уходи из моего дома. Поищи место, где ты мог бы переночевать, пока тебя не вышлют с Ротора. Когда устроишься, дай мне знать, и я перешлю туда твои личные вещи. И не надейся, что тебе удастся вернуться. Этот дом будет охраняться.

Горечь переполняла Юджинию, и она говорила то, что думала в этот момент. Она могла бы просить, умолять, упрашивать Крайла, спорить с ним. Но ничего этого она не сделала. Она не захотела простить Крайла и прогнала его.

Все так и случилось. Крайл Фишер ушел, а позже Юджиния отослала его вещи. Крайл отказался лететь на Роторе, его выслали. Скорее всего он снова оказался на Земле.

Он ушел от нее и от Марлены навсегда.

Она прогнала его, и он теперь никогда не возвратится.


Глава 7

<p>Глава 7</p>

Конечно, это странно или даже глупо, но и сейчас, четырнадцать лет спустя, Юджиния не могла вспоминать о муже без боли. Крайл был высоким мужчиной, по меньшей мере на десять сантиметров выше среднего роторианина. Уже одно это давало ему (как и Питту) определенные преимущества, окружало ореолом силы. Хотя позднее Юджиния решила – впрочем, не признаваясь в этом самой себе, – что ей не следует особенно полагаться на силу Крайла, все-таки в ее памяти он так и остался прежде всего сильным мужчиной. К тому же у Крайла было выразительное лицо: крупный нос, широкие скулы, немного выступающий тяжелый подбородок. В целом внешне он производил впечатление целеустремленного и независимого человека. Все в нем говорило о мужественности, что сразу же покорило Юджинию. В то время Юджиния была еще аспиранткой. Она специализировалась на Земле в астрономии и по возвращении на Ротор рассчитывала принять участие в работах над Дальним Зондом. Мечтала о новых открытиях, которые можно будет сделать с его помощью. Впрочем, ей тогда и в голову не могло прийти, что она сама станет автором наиболее удивительного открытия.

Именно тогда она встретила Крайла и вдруг со смятением обнаружила, что безумно влюблена в землянина. Оказалось, и Дальний Зонд ее уже не интересует, она готова была остаться на Земле, только бы быть вместе с любимым.

Она до сих пор хорошо помнит, как Крайл, удивленно посмотрев на нее, сказал:

– Остаться со мной на Земле? Лучше я переселюсь к тебе на Ротор.

Юджиния и представить себе не могла, что он захочет оставить свою Землю ради нее.

Она не знала, каким образом Крайлу удалось, получить разрешение прилететь на Ротор. Для нее это так и осталось тайной. Правила иммиграции были очень строгими. Такие правила вводились на каждом поселении, как только численность поселенцев достигала определенного предела. На то были две причины: во-первых, таким образом жителям поселения гарантировались более или менее комфортабельные условия, во-вторых, прекращение иммиграции было отчаянной попыткой сохранить экологический баланс поселения. Все, кто прилетал с Земли или даже с других поселений по какому-либо важному делу, были обязаны пройти утомительную процедуру обеззараживания, а свобода их передвижения по поселению и контактов с местными жителями ограничивалась. В конце концов от таких посетителей всегда старались поскорее избавиться. И тем не менее Крайл прилетел на Ротор. Позднее он не раз сетовал на долгие недели изоляции, которая была обязательной частью процедуры обеззараживания. Юджиния втайне была рада, что это его не остановило. Уж если он пошел на это, значит, она ему очень, нужна. А иногда Крайл был невнимателен, замыкался в себе. Тогда она недоумевала: что же в таком случае заставило его покинуть Землю? Может быть, она тут вовсе ни при чем, и на самом деле ему просто нужно было скрыться от землян? А вдруг он совершил преступление? Или у него есть смертельно опасный враг? Или он сбежал от женщины, которая ему надоела? Спросить она не осмеливалась, а сам Крайл никогда ничего не объяснял.

Даже после того как Крайлу разрешили свободно передвигаться по Ротору, оставалось неясным, долго ли ему можно будет здесь находиться. Иммиграционное бюро Ротора могло выдать ему специальное разрешение на получение постоянного гражданства, однако на это было мало надежд. Юджинию привлекало в Крайле Фишере именно то, что делало его чужаком для всех других жителей поселения. В глазах Юджинии даже сам факт рождения на Земле возвышал Крайла над роторианами, вызывал к нему особый интерес. Хотя в любом случае, получит он гражданство или нет, роториане будут относиться к нему свысока. Но даже тут Юджиния находила для себя особую радость: она решила, что будет бороться за него против всего этого враждебного ему мира и непременно победит. Юджиния попыталась найти для Крайла работу, которая позволила бы ему зарабатывать на жизнь и занять определенное общественное положение. Именно тогда она однажды заметила, что, женись он на роторианке в третьем поколении, у Иммиграционного бюро появилось бы многим больше оснований дать ему постоянное гражданство. Сначала Крайл, казалось, удивился, словно ему самому такая мысль никогда не могла прийти в голову, потом с видимым удовольствием согласился. Юджиния даже расстроилась. Ее самолюбию больше польстило бы, если бы Крайл женился на ней по любви, а не ради гражданства. Но что ж поделаешь…

В конце концов после принятого на Роторе длительного обручения Крайл и Юджиния стали мужем и женой.

Жизнь продолжалась без особых изменений. Крайла нельзя было назвать страстным любовником, но он им не был и до свадьбы. Внешне его любовь к ней проявлялась лишь изредка, но ей и этого хватало, чтобы чувствовать себя счастливой или почти счастливой. Он никогда не был ни груб, ни жесток. К тому же ради нее отказался от своей Земли, изменил свой образ жизни. Это, безусловно, говорило в ее пользу; так считали все, и Юджиния тоже.

После официального бракосочетания Крайлу дали постоянное гражданство, но он все же не был вполне удовлетворен. Юджиния видела это и не могла винить во всем его одного. Если ты не родился на Роторе, то формально ты такой же его гражданин, как и все другие роториане, но на самом деле перед тобой оказывались закрытыми многие из наиболее интересных сфер жизни. Юджиния не знала, какое образование получил Крайл на Земле, а сам он об этом никогда не говорил. Его речь нельзя было назвать речью необразованного человека, и в самообразовании нет ничего позорного, но Юджиния знала, что на Земле – в отличие от поселений – высшее образование не считается чем-то само собой разумеющимся.

Такие мысли немного беспокоили Юджинию. Конечно, ей ничего не стоит осадить своих друзей и коллег при попытке подшутить над ее мужем-землянином. Другое дело, если окажется, что ее муж – необразованный землянин…

К счастью, никому и никогда такая мысль не пришла в голову. Он терпеливо выслушивал рассказы Юджинии о работе над Дальним Зондом. Конечно, она никогда не пыталась проверить его знания обсуждением технических деталей. Иногда он задавал вопросы или вставлял какие-то замечания. В таких случаях ей всегда удавалось убедить себя, что эти замечания и вопросы свидетельствуют о его недюжинном уме. Юджиния нашла для Крайла вполне приличную и даже ответственную работу на одной из ферм; но, увы, эта работа не гарантировала высокого положения в обществе. Крайл не жаловался и не переживал, но никогда не говорил о ней, а по его виду нельзя было сказать, что работа ему в радость. Более того, казалось, он вообще всегда и всем недоволен. Поначалу Юджиния пыталась полушутливо спрашивать: «Что нового сегодня на работе? » Ответом неизменно было короткое: «Ничего особенного» – и раздраженный мимолетный взгляд. Со временем она научилась не задавать таких вопросов. Потом Юджиния решила по возможности избегать и разговоров о мелких административных делах. Такие разговоры тоже можно было расценить как стремление лишний раз показать, что ее работа намного важней работы Крайла.

Впрочем, иногда она вынуждена была признать, что по крайней мере некоторые из ее опасений и предосторожностей оказались напрасными, значит, неуверенность продемонстрировала скорее она, а не он. В самом деле, Крайл не проявлял и признаков нетерпения, когда она заставляла себя рассказывать о своей работе. Иногда он даже интересовался гиперсодействием и задавал кое-какие вопросы, но в этой области Юджиния сама почти ничего не знала.

Крайл интересовался роторианской политикой и, как и все земляне, возмущался мелочностью ее целей. Юджиния старалась не слишком демонстрировать свое несогласие.

Со временем тем для разговоров становилось все меньше, и в доме воцарилось молчание, лишь изредка прерываемое коротким, равнодушным обсуждением только что просмотренного фильма, предстоявшего визита или других ничего не значащих событий.

Такую жизнь никак нельзя было назвать счастливой. Медовый месяц быстро сменили серые будни, но ведь могло быть и гораздо хуже. Сложившиеся между ними отношения имели и свои преимущества. Работа над совершенно секретным проектом предполагала, что ее участники не должны рассказывать о ней никому ни слова, но многим ли удавалось удержаться от соблазна шепнуть что-то по секрету жене или мужу? Сначала у Юджинии не было повода для подобной откровенности, так как ее собственная работа почти не касалась секретной стороны проекта. Все резко изменилось после открытия Ближней звезды и неожиданного засекречивания всех материалов, имевших к ней хотя бы косвенное отношение. Юджиния понимала, что теперь ее имя будет упоминаться во всех учебниках астрономии до тех пор, пока существует человечество. Расскажи она мужу о Ближней звезде, это было бы вполне естественно. Она могла сообщить о ней Крайлу даже раньше, чем Питту. Можно было, например, немного похвастать и поиграть: «Догадайся, что у меня сегодня произошло! Догадайся! Никогда не догадаешься…» Но Юджиния не сказала ни слова. Ей казалось, что Крайлу это совершенно не интересно. С другими, даже с фермерами или жестянщиками, он мог сколько угодно говорить об их работе, но только не с ней. Поэтому в разговорах с мужем Юджиния ни разу не упомянула Ближнюю звезду, как будто ее вообще не существовало. Так было вплоть до того ужасного дня, когда закончилась их недолгая совместная жизнь.


Глава 8

<p>Глава 8</p>

Спустя некоторое время Юджиния стала горячей и искренней сторонницей проекта Питта. Сначала же сама мысль о том, что открытие Ближней звезды должно храниться в строгом секрете, приводила ее в негодование, а перспектива переселения из Солнечной системы к какой-то там звезде, о которой им было известно лишь ее положение в Галактике, казалась авантюрой. Кроме того, она считала неэтичным, аморальным и даже позорным решение о создании новой цивилизации втайне от всего человечества.

Конечно, когда речь зашла о безопасности Ротора, Юджиния вынуждена была согласиться, но она твердо рассчитывала как-нибудь сразиться с Питтом один на один и высказать ему все свои возражения. Мысленно она не раз оттачивала свои аргументы, так что они казались ей совершенно неопровержимыми. Однако потом почему-то так и не нашла удобного момента, чтобы высказать их вслух. Инициатива всегда была на стороне Питта. Как-то Питт сказал ей:

– Не забывайте, Юджиния, вы открыли Ближнюю звезду более или менее случайно. Следовательно, кто-то из ваших коллег может открыть ее повторно.

– Это маловероятно… – начала было возражать она.

– Нет, Юджиния, нам нельзя полагаться на вероятность, как бы мала она ни была. Мы должны быть абсолютно уверены. От вас требуется, чтобы никому из ваших коллег не могло прийти в голову изучать этот участок неба или просматривать материалы, по которым можно было бы определить положение Немезиды.

– Но как я могу это сделать?

– Очень просто. Я разговаривал с комиссаром Ротора, с сегодняшнего дня все руководство проектом «Дальний Зонд» возлагается на вас.

– Но для этого нужно перешагнуть сразу через несколько ступеней.

– Да. Для вас это будет означать большую ответственность, но одновременно и большую оплату, более высокое социальное положение. Что из этого вас не устраивает?

– Меня устраивает все. – Юджиния почувствовала, как сильно забилось ее сердце.

– Я уверен, вы справитесь с обязанностями главного астронома. Ваша основная задача – обеспечить высокий уровень работ и получение важных результатов. Однако ни одна работа никоим образом не должна касаться Немезиды.

– Но, Джэйнус, вы же не сможете вечно сохранять в тайне открытие Немезиды!

– Я и не собираюсь этого делать. Как только мы покинем Солнечную систему, все роториане узнают, куда мы направляемся. Чем меньше людей будут знать о Немезиде до того дня, тем лучше, да и те немногие должны узнать как можно позднее.

Не без стыда Юджиния была вынуждена признать, что повышение по службе охладило ее пыл и стремление возражать Питту.

В другой раз Питт спросил:

– А что у вас с мужем?

– Что с мужем? – переспросила она, инстинктивно заняв оборонительную позицию.

– Насколько я знаю, он землянин.

– Он родился на Земле, но подучил гражданство Ротора, – Юджиния плотно сжала губы.

– Понимаю. Надеюсь, вы ничего не рассказывали ему о Немезиде.

– Абсолютно ничего.

– Не говорил ли ваш муж, почему он решил расстаться с Землей и, несмотря на все препятствия, стать гражданином Ротора?

– Нет, не говорил. Впрочем, я и не спрашивала.

– Но вы сами когда-нибудь задумывались над этим? Юджиния заколебалась, потом решила сказать правду:

– Да, иногда.

– Может быть, я объясню вам позднее, почему он так поступил.

И Питт изо дня в день стал рассказывать Юджинии о Земле. Он никогда не навязывал свою точку зрения, не старался сразу же переубедить ее, но постепенно Юджиния все больше соглашалась с ним. После этих бесед она стала по-новому смотреть на судьбу цивилизации в Солнечной системе. Если вся твоя жизнь проходит на Роторе, то очень легко забыть о существовании чего-то и помимо него. Из рассказов Питта и фильмов, которые он рекомендовал ей посмотреть, Юджиния узнала об ужасающей скученности, в которой живут миллиарды землян, о голоде и ожесточенности, о наркотиках и психических заболеваниях. Теперь Земля казалась ей бездной страданий, местом, откуда нужно немедленно бежать. Она уже не удивлялась, что Крайл Фишер покинул Землю. Скорее ее поражало, что так мало землян последовало его примеру.

Немногим лучше были и поселения. Юджиния узнала, что каждое из них – это совершенно замкнутая система, поэтому переселение человека с одного поселения на другое практически невозможно. Каждое поселение страшилось занесения чуждой микрофлоры и микрофауны. Торговля шла очень вяло и большей частью осуществлялась посредством автоматических кораблей, доставлявших лишь тщательно стерилизованные грузы. Отношения между поселениями были достаточно натянутыми. Поселения презирали друг друга. Такое же положение было и на околомарсовых орбитах. Только в поясе астероидов пока еще хватало места, но и там росло недоверие ко всем околопланетным поселениям. Юджиния сама видела, что она начинает соглашаться с Питтом. Понемногу, шаг за шагом, она становилась горячей сторонницей идеи ухода от невыносимой нищеты Солнечной системы и строительства новой системы миров, в которой страдания человека будут уничтожены в самом зародыше. Новая система миров откроет новые возможности. Потом Юджиния обнаружила, что вскоре должна стать матерью, и ее энтузиазм начал улетучиваться. Одно дело – отправиться в рискованное межзвездное путешествие вдвоем с Крайлом, совсем другое – с ребенком… Питт, напротив, был невозмутим и поздравил Юджинию:

– Ребенок родится в Солнечной системе, и у вас еще будет время, чтобы привыкнуть к новой ситуации. Мы будем готовы к полету не раньше, чем через полтора года. К тому времени вы поймете, насколько это удачно, что вам не придется ждать долгие годы. Ваш ребенок не будет знать нищеты деградировавшего и безнадежно разобщенного старого мира. Вокруг он будет видеть только новый мир, в котором царит полное взаимопонимание. Счастливый ребенок. Можно сказать, что ему повезло. К сожалению, мой сын и дочь уже выросли.

И снова Питт убедил Юджинию. Когда родилась Марлена, она и в самом деле стала страшиться отсрочки полета: боялась, что перенаселенная Солнечная система оставит неизгладимое впечатление в памяти ребенка. К этому времени Юджиния была уже полностью на стороне Питта. К ее радости, Крайл, казалось, был очарован Марленой. Она и предположить не могла, что он будет таким заботливым отцом. Он постоянно возился с девочкой и охотно взял на себя часть забот, связанных с ее воспитанием. В конце концов у него даже заметно улучшилось настроение.

Подошел первый день рождения Марлены, когда по Солнечной системе поползли слухи, будто Ротор намеревается улететь навсегда. Они вызвали едва ли не панику во всей системе. Питт, который был теперь первым претендентом на пост комиссара Ротора, злорадствовал.

– Что они могут сделать? – говорил он. – Остановить нас невозможно, а все их громкие обвинения в вероломстве, как и глупейший патриотизм, только замедлят работы по гиперсодействию. Нам это будет только на руку.

– Джэйнус, я удивляюсь, как эти сведения могли просочиться, – сказала Юджиния.

– Об этом позаботился я, – улыбнулся Питт. – Сейчас у меня уже нет возражений против того, чтобы все знали о проекте нашего скорого ухода, но наша цель, конечно, должна оставаться в тайне. Дело в том, что дальше скрывать нашу подготовку к межзвездному перелету уже не удастся. Вы же знаете, что мы должны провести всеобщий референдум. А уж если о готовящемся полете будут знать роториане, то об этом узнает и вся Солнечная система.

– Какой референдум?

– Ну как же. Подумайте сами. Не можем же мы отправиться в это путешествие с теми, кто не хочет или боится расстаться со своим любимым Солнцем. Нам нужны только добровольцы, даже энтузиасты. Питт оказался совершенно прав. Почти сразу же после этого разговора началась компания за одобрение идеи межзвездного путешествия. Распространившиеся ранее слухи немного смягчили первую реакцию как на Роторе, так и на Земле и других поселениях. Что касается Ротора, то здесь одни горячо поддерживали план Питта, другие высказывались более сдержанно, открыто опасаясь путешествия в незнаемое.

Узнав о предстоящем перемещении, Крайл Фишер нахмурил брови и сказал:

– Это безумие.

– Это неизбежно, – осторожно возразила Юджиния.

– Почему? Нет никаких оснований вдруг отправиться блуждать среди звезд. Куда мы полетим? Там нет ничего, только пустота.

– Там миллиарды звезд.

– А сколько планет? Вне Солнечной системы нам известно всего несколько планет и среди них ни одной, пригодной для жизни. Единственное известное нам жилище для человека – это Солнечная система.

– Человек всегда стремился к дальним путешествиям, – Юджиния повторила слова Питта.

– Это романтическая чепуха. Неужели кто-то всерьез рассчитывает, что роториане проголосуют за разрыв со всем человечеством и уход в межзвездное пространство?

– Мне кажется, общественное мнение на Роторе склоняется в пользу полета.

– Это только пропаганда Совета. Ты думаешь, люди согласятся навсегда покинуть Землю и Солнце? Никогда. А если все же так случится, мы переселимся на Землю.

У Юджинии сжалось сердце. Она попыталась возразить:

– О нет. Тебе нравятся все эти самумы, метели, мистрали или как вы их там называете? Тебе нравятся глыбы льда, проливные дожди и пронизывающий до костей, завывающий ветер?

Крайл поднял брови:

– На Земле не все так уж плохо. Да, иногда бывают ураганы, но их можно предвидеть. В сущности это даже интересно – если ураган не очень сильный. Это же прекрасно – сегодня немного холодно, завтра немного жарко, изредка идет дождь или снег. Погода разнообразит жизнь, придает человеку бодрость. К тому же там такая великолепная кухня…

– Кухня? О какой кухне ты говоришь? Большинство землян голодают.

Мы постоянно отправляем на Землю транспорты с продовольствием.

– Да, иногда кое-кто голодает. Но далеко не все и не всегда.

– Но ты же не хочешь, чтобы Марлена жила в таких условиях?

– Там живут миллиарды детей.

– Но моего ребенка среди них не будет, – отрезала Юджиния.

Теперь она все надежды возлагала на дочь. Марлене исполнилось десять месяцев, у нее прорезались два зуба вверху и два – внизу, она неуверенно переступала ножками, держась за стенки детского манежа, и смотрела на мир удивительно умными и любопытными глазами. Крайлу же все больше нравилась его некрасивая дочурка. Если он не возился с Марленой, то неотрывно смотрел на нее, особенно нежно на ее необычайно красивые глаза. Казалось, эти глаза компенсируют ему все недостатки дочери.

Юджиния почему-то не была уверена, что Крайл останется с нею, если ему придется выбирать между любимой женщиной и Землей. Другое дело – Марлена. Он никогда не вернется на Землю, если для него это будет связано с потерей дочери.

Не вернется ли?


Глава 9

<p>Глава 9</p>

На следующий день после референдума побелевший от гнева Крайл выкрикнул:

– Результаты голосования фальсифицированы!

– Тише! Ты разбудишь ребенка.

Крайл скривился, но сразу сбавил тон. Юджиния немного смягчилась и тихо заметила:

– Совершенно очевидно, что большинство роториан за межзвездное путешествие.

– Ты тоже голосовала «за»?

Юджиния заколебалась, стоит ли ей говорить правду, потом решила, что бессмысленно успокаивать Крайла ложью. К тому же раньше она не раз достаточно недвусмысленно выражала свое мнение, поэтому сейчас только подтвердила:

– Да.

– Уверен, так приказал тебе Питт. Это замечание захватило ее врасплох.

– Нет! Я сама могу отвечать за свои поступки!

– Но ты и он… – начал было Крайл.

– Что ты хочешь сказать? – возмутилась Юджиния. Теперь уже рассердилась она: неужели Крайл собирается обвинить ее в неверности?

– Этот… этот политикан. Он рвется к власти, к посту комиссара, это все знают. А вслед за ним и тебе будет обеспечено высокое место. Твоя преданность будет вознаграждена, так ведь?

– Как вознаграждена? Мне не нужно никакой должности. Я астроном, а не политик.

– Ну как же, ты ведь уже получила повышение. Тебя выдвинули через головы других ученых, которые были намного старше и опытнее.

– Мне хотелось бы верить, что это было сделано только благодаря моей упорной работе, – ответила Юджиния и подумала: как же мне защищаться теперь, если я не имею права сказать ему правду?

– Понятно, тебе хотелось бы верить в это. Но тебя выдвинул Питт.

Юджиния вздохнула:

– К чему ты клонишь?

– Послушай, – тихо сказал Крайл, он ни разу не повысил голос после того, как она напомнила ему о спящей дочери. – Я не могу поверить, что все население Ротора готово отправиться в крайне рискованное путешествие с гиперсодействием. Как ты можешь знать, что произойдет при этом? Разве ты можешь быть уверена, что гиперсодействие вообще сработает? Оно может убить нас всех.

– Дальний Зонд дал хорошие результаты.

– Но были ли на Дальнем Зонде живые существа? Если нет, то ты не можешь знать, как живой организм будет реагировать на гиперсодействие. Что ты знаешь о нем?

– Почти ничего.

– Почему? Ты работаешь в обсерватории, а не на ферме, как я.

А он немного завистлив, подумала Юджиния. Вслух же она сказала:

– Когда ты говоришь «обсерватория», тебе кажется, наверно, что все мы сидим в одной большой комнате. Я же рассказывала тебе. Я – астроном и ничего не понимаю в гиперсодействии.

– Ты хочешь сказать, что Питт никогда ничего тебе не рассказывал?

– О гиперсодействии? Он о нем сам ничего не знает.

– Получается, что вообще никто ничего не знает?

– Ничего подобного я не говорила. У нас есть специалисты по гиперсодействию. Прекрати, Крайл. Кто должен знать, тот и знает. Другие не знают.

– Значит, для всех, кроме нескольких специалистов, эти данные недоступны?

– Именно так.

– Тогда ты не можешь быть уверена, что гиперсодействие безопасно для человека. Это известно только специалистам по гиперпространству. И ты думаешь, что они точно знают?

– Я полагаю, что они проводили необходимые эксперименты.

– Ты полагаешь…

– У меня есть на то основания. Они уверяют, что гиперсодействие абсолютно безопасно.

– И они никогда не ошибаются?

– Они будут вместе с нами. Кроме того, я уверена, что они проводили эксперименты.

Крайл прищурился и посмотрел на жену:

– Теперь ты уже уверена. Дальний Зонд – это твое детище. Были ли на борту Зонда живые существа?

– Я не принимала участия в экспериментах. Я имела дело только с полученными Зондом астрономическими данными.

– Ты не ответила на мой вопрос о живых существах.

Терпение Юджинии истощилось:

– Послушай, мне не нравится этот бесконечный допрос. И ребенок вот-вот проснется. У меня тоже есть два вопроса. Что ты думаешь делать? Ты полетишь с нами?

– Я не обязан. По условиям референдума тот, кто не хочет лететь, может остаться.

– Я знаю, что ты не обязан. Я спрашиваю: ты полетишь с нами? Ведь не хочешь же ты разрушить семью? – При этом Юджиния попыталась улыбнуться, но улыбка получилась не очень уверенной.

– Я тоже не хочу покидать Солнечную систему, – медленно и даже немного торжественно сказал Крайл.

– Ты хочешь бросить меня? И Марлену?

– При чем здесь Марлена? Если ты готова рисковать собственной жизнью в этом диком эксперименте, это твое дело. Но рисковать жизнью ребенка?

– Если полечу я, то Марлена полетит вместе со мной, – твердо сказала Юджиния. – Запомни это, Крайл. Куда ты повезешь ее? На какое-нибудь недостроенное поселение в поясе астероидов?

– Конечно, нет. Я – землянин и при желании могу возвратиться на Землю.

– На умирающую планету? Великолепно!

– Уверяю тебя. Земле еще отпущен не один год жизни.

– Тогда почему ты переселился на Ротор?

– Я думал, что здесь смогу чему-нибудь научиться. Я не знал, что все обернется путешествием в никуда.

– Да вовсе не в никуда! – взорвалась Юджиния. – Если бы ты знал, куда мы направляемся, ты не стал бы так категорично возражать.

– Почему? Куда же вы собираетесь направиться?

– К звездам.

– В небытие?

Они готовы были продолжать спор, но проснулась Марлена, открыла глазенки и что-то тихо пробормотала. Крайл бросил взгляд на ребенка и сразу смягчил тон:

– Юджиния, мы не должны расставаться. Я очень не хочу терять Марлену. И тебя тоже. Оставайтесь со мной.

– На Земле?

– Да. А почему бы и нет? У меня там друзья. Моих жену и ребенка примут без всяких осложнений. Землян не очень волнует сохранение экологического равновесия. В нашем распоряжении будет огромная планета, а не этот болтающийся в пространстве крохотный затхлый пузырь.

– В таком случае Земля – это огромный и невероятно вонючий пузырь. Нет, нет, никогда.

– Тогда разреши мне взять Марлену. Если ты считаешь, что для тебя, астронома, возможность изучать Вселенную оправдывает риск межзвездного путешествия, – это твое дело. Но ребенок должен оставаться в безопасности, здесь, в Солнечной системе.

– В безопасности в Солнечной системе? На Земле? Не будь смешным. И ради этого ты затеял весь этот спор? Чтобы отнять у меня моего ребенка?

– Нашего ребенка.

– Моего ребенка. Хорошо, оставайся. Я даже буду рада, если ты останешься, но не прикасайся к моему ребенку. Ты сказал, что я знаю Питта. Да, я его знаю. Значит, я могу сделать так, чтобы тебя выслали в пояс астероидов независимо от того, хочешь ты этого или нет. А оттуда ты сам доберешься до своей заживо разлагающейся Земли. Теперь же уходи из моего дома. Поищи место, где ты мог бы переночевать, пока тебя не вышлют с Ротора. Когда устроишься, дай мне знать, и я перешлю туда твои личные вещи. И не надейся, что тебе удастся вернуться. Этот дом будет охраняться.

Горечь переполняла Юджинию, и она говорила то, что думала в этот момент. Она могла бы просить, умолять, упрашивать Крайла, спорить с ним. Но ничего этого она не сделала. Она не захотела простить Крайла и прогнала его.

Все так и случилось. Крайл Фишер ушел, а позже Юджиния отослала его вещи. Крайл отказался лететь на Роторе, его выслали. Скорее всего он снова оказался на Земле.

Он ушел от нее и от Марлены навсегда.

Она прогнала его, и он теперь никогда не возвратится.


Дар

Глава 10

<p>Дар</p>
<p>Глава 10</p>

Юджиния не узнавала себя. Никогда и никому не рассказывала она эту историю, хотя внутренне переживала ее почти каждый день все четырнадцать лет. Она и предположить не могла, что вдруг разболтает все кому бы то ни было. Казалось само собой разумеющимся, что она так и унесет историю разрыва с Крайлом с собой с могилу. Конечно, в этой истории не было ничего постыдного, просто все это касалось только ее и никого больше. И вдруг она все подробно рассказала, ничего не утаивая, своей дочери, еще подростку, которую она до самого последнего момента считала ребенком, больше того – ребенком с неисправимыми странностями. А этот ребенок очень серьезно смотрел на нее темными, немигающими глазами взрослого человека. После долгого молчания Марлена спросила:

– Значит, ты сама его выгнала, да, мама?

– Да, в каком-то смысле выгнала. Но я была вне себя. Он хотел отнять у меня мою дочь и увезти на Землю. Юджиния сделала паузу, потом неуверенно добавила:

– Ты понимаешь?

– Ты так сильно меня любила? – спросила Марлена.

– Как ты можешь спрашивать? Конечно, любила! – возмущенно воскликнула мать.

Под спокойным взглядом дочери Юджиния с трудом удержалась от запретной мысли: действительно ли она любила Марлену? Вслух же холодно подтвердила:

– Конечно, любила. Разве я могла тебя не любить? Марлена с сомнением покачала головой и на мгновение помрачнела:

– Мне кажется, я не была очаровательным ребенком. Наверно, отец любил меня. Может быть, вы не были счастливы, потому что он любил меня больше, чем ты? Может быть, ты оставила меня при себе только потому, что ему я была нужнее, чем тебе?

– Какие ужасные слова ты говоришь. Ничего подобного не было, – попыталась возразить Юджиния.

Но она вовсе не была уверена, что Марлена поверила ей. Обсуждать такие проблемы с дочерью становилось все трудней и трудней. У Марлены развилась какая-то ужасная способность залезать в душу. Юджиния и раньше не раз замечала эту способность; прежде она объясняла ее случайными догадками несчастного ребенка. Теперь такое происходило все чаще и чаще; казалось, Марлена владеет своим оружием вполне сознательно.

– Марлена, почему ты думаешь, что я прогнала твоего отца? – спросила Юджиния. – Я знаю, что раньше тебе этого никогда не говорила и, кажется, не давала никакого повода так думать, ты согласна?

– Мама, я сама не знаю, как это у меня получается. В разговорах со мной или с кем-нибудь другим ты иногда упоминаешь отца, и всегда в твоем голосе чувствуется какое-то сожаление, как будто ты хотела бы что-то исправить, если бы это было возможно.

– Неужели чувствуется? Я никогда не замечала.

– И понемногу такие впечатления становятся все ясней, все отчетливей. Это видно по тому, как ты говоришь, как ты смотришь…

Юджиния внимательно следила за дочерью, потом неожиданно прервала ее:

– О чем я сейчас думаю?

– Марлена чуть-чуть подпрыгнула в кресле и коротко хихикнула. Она никогда не была хохотуньей и обычно ограничивалась таким коротким смешком.

– Все намного проще, – сказала она. – Думаешь, я умею читать мысли? Ты ошибаешься, я не знаю, о чем думают другие. Я только слышу слова, вижу выражение лиц и непроизвольные движения и жесты. Люди думают, что они могут скрыть все, но это невозможно. Я так долго наблюдала за ними.

– Почему? Я хочу сказать, почему тебе понадобилось наблюдать за людьми?

– Потому что все лгали мне, еще когда я была ребенком. Они говорили мне, что я очень хорошенькая. Или тебе – а я все слышала. У любого из них на лице было написано: «На самом деле я так совсем не думаю». А они об этом даже не догадывались. Сначала я не могла поверить, что они не догадываются. Потом решила: если я сделаю вид, что верю им, всем будет спокойней.

Марлена помолчала, потом вдруг спросила:

– Почему ты не сказала отцу, куда мы полетим?

– Я не могла. Это была не моя личная тайна.

– Если бы ты сказала, может быть, он остался бы с нами.

– Нет, не остался бы, – Юджиния отрицательно покачала головой. – Тогда он уже твердо решил вернуться на Землю.

– Но, мама, если бы ты ему сказала, комиссар Питт не разрешил бы отцу вернуться на Землю. Тогда он знал бы слишком много.

– Питт тогда еще не был комиссаром… – невыразительно начала Юджиния, потом вдруг вспылила:

– На таких условиях он был мне не нужен! А тебе?

– Не знаю. Я не могу сказать, каким бы он был, если бы остался.

– Зато я могу!

Юджиния чувствовала, что снова вскипает. Она еще раз вспомнила их последний спор, как в озлоблении выкрикнула Крайлу, чтобы он уходил, что ему придется уйти, даже если он этого не хочет. Нет, это не было ошибкой. Ей не нужен пленник, насильственно оставленный на Роторе. Ее любовь не простиралась так далеко. Если уж на то пошло, то и ненависть к нему была не настолько велика.

Чтобы не выдать свои мысли, Юджиния резко изменила тему:

– Сегодня вечером ты расстроила Оринеля. Почему ты сказала ему, что Земля будет уничтожена? Ко мне он пришел очень обеспокоенный.

– Тебе надо было сказать ему, что я – еще ребенок. Мало ли что сочиняют дети! Тебе он бы сразу поверил.

Юджиния не ответила. Может быть, и в самом деле нужно молчать, если хочешь скрыть правду. Она спросила:

– Ты действительно думаешь, что Земля будет уничтожена?

– Да. Иногда ты рассказываешь что-нибудь о Земле и называешь ее «бедная». Ты почти всегда говоришь «бедная Земля». Юджиния почувствовала, что краснеет. Неужели она употребляла эти слова, говоря о Земле? Вслух она попыталась возразить:

– А почему бы и нет? Земля стара, перенаселена, на ней царят ненависть, нищета и голод. Мне жалко этот мир. Бедная Земля.

– Нет, мама. Сейчас ты сказала не так. Когда ты говоришь… – Марлена подвигала пальцами, как бы безуспешно пытаясь что-то схватить.

– Так что же, Марлена?

– Я очень хорошо представляю себе, но не знаю, как это объяснить.

– Попытайся. Я должна знать.

– Ты говоришь так, что я не могу не видеть – ты чувствуешь себя виноватой, как будто в чем-то серьезно ошиблась.

– Почему? Что же, по-твоему, я сделала?

– Не знаю. Но я слышала, как ты сказала так однажды в обсерватории. Ты смотрела на Немезиду, и мне показалось, что здесь каким-то образом замешана наша звезда. Тогда я спросила у компьютера, и компьютер рассказал мне, что значит слово Немезида. Это что-то такое, что безжалостно уничтожает, что несет возмездие.

– Но звезду назвали Немезидой совсем по другой причине! – почти выкрикнула Юджиния.

– Ее назвала так ты, – спокойно и бесстрастно заметила Марлена.

Конечно, как только Ротор покинул Солнечную систему, все узнали, что Немезиду открыла и назвала так Юджиния Инсигна, и ей по праву досталась вся слава.

– Да, я назвала ее, и уж я-то точно знаю, что для этого у меня были совсем другие основания.

– Тогда почему ты чувствуешь себя виноватой?

Снова воцарилось молчание. Действительно, лучше не говорить ничего, если хочешь скрыть правду.

– Марлена, мы говорим на разных языках. Давай прекратим этот бесцельный разговор. Впрочем, еще одно: запомни, что ты не должна никому рассказывать ни о твоем отце, ни этой чепухи об уничтожении Земли.

– Конечно, не буду, если ты так хочешь. Только уничтожение Земли – не чепуха.

– А я говорю – чепуха! Будем считать, что ты все выдумала.

Марлена согласно кивнула:

– Я немного посмотрю фильмы, а потом пойду спать, – с показным равнодушием сказала она.

Юджиния смотрела вслед уходящей дочери. Я чувствую свою вину, думала она. Это написано у меня на лице, и все это видят. Нет, не все. Только Марлена. Только у нее есть этот дар – видеть и понимать. Марлена должна иметь что-то, что могло бы компенсировать все ее недостатки. Обычных способностей здесь мало, это плохая компенсация. Вот Марлена и получила свой дар: от нее нельзя ничего утаить, она все узнает по выражению лица, по интонациям, по незаметным для обычного человека движениям.

Когда у нее появились эти удивительные способности? Когда она сама узнала о них? Развиваются ли они с возрастом? Обычно она старалась никому не демонстрировать свой дар. Почему же сейчас она не скрывала его, а использовала для победы над своей матерью? Может быть, это из-за Оринеля, из-за того, что он недвусмысленно оттолкнул ее, а она все это видела и понимала? И нанесла ответный удар – но первому попавшемуся ей человеку?

Чувствую вину, думала Юджиния. Как же мне ее не чувствовать? Это моя ошибка. Я должна была знать с самого начала, с того дня, когда я впервые увидела звезду, – но я ничего не хотела знать.


Глава 10

<p>Глава 10</p>

Юджиния не узнавала себя. Никогда и никому не рассказывала она эту историю, хотя внутренне переживала ее почти каждый день все четырнадцать лет. Она и предположить не могла, что вдруг разболтает все кому бы то ни было. Казалось само собой разумеющимся, что она так и унесет историю разрыва с Крайлом с собой с могилу. Конечно, в этой истории не было ничего постыдного, просто все это касалось только ее и никого больше. И вдруг она все подробно рассказала, ничего не утаивая, своей дочери, еще подростку, которую она до самого последнего момента считала ребенком, больше того – ребенком с неисправимыми странностями. А этот ребенок очень серьезно смотрел на нее темными, немигающими глазами взрослого человека. После долгого молчания Марлена спросила:

– Значит, ты сама его выгнала, да, мама?

– Да, в каком-то смысле выгнала. Но я была вне себя. Он хотел отнять у меня мою дочь и увезти на Землю. Юджиния сделала паузу, потом неуверенно добавила:

– Ты понимаешь?

– Ты так сильно меня любила? – спросила Марлена.

– Как ты можешь спрашивать? Конечно, любила! – возмущенно воскликнула мать.

Под спокойным взглядом дочери Юджиния с трудом удержалась от запретной мысли: действительно ли она любила Марлену? Вслух же холодно подтвердила:

– Конечно, любила. Разве я могла тебя не любить? Марлена с сомнением покачала головой и на мгновение помрачнела:

– Мне кажется, я не была очаровательным ребенком. Наверно, отец любил меня. Может быть, вы не были счастливы, потому что он любил меня больше, чем ты? Может быть, ты оставила меня при себе только потому, что ему я была нужнее, чем тебе?

– Какие ужасные слова ты говоришь. Ничего подобного не было, – попыталась возразить Юджиния.

Но она вовсе не была уверена, что Марлена поверила ей. Обсуждать такие проблемы с дочерью становилось все трудней и трудней. У Марлены развилась какая-то ужасная способность залезать в душу. Юджиния и раньше не раз замечала эту способность; прежде она объясняла ее случайными догадками несчастного ребенка. Теперь такое происходило все чаще и чаще; казалось, Марлена владеет своим оружием вполне сознательно.

– Марлена, почему ты думаешь, что я прогнала твоего отца? – спросила Юджиния. – Я знаю, что раньше тебе этого никогда не говорила и, кажется, не давала никакого повода так думать, ты согласна?

– Мама, я сама не знаю, как это у меня получается. В разговорах со мной или с кем-нибудь другим ты иногда упоминаешь отца, и всегда в твоем голосе чувствуется какое-то сожаление, как будто ты хотела бы что-то исправить, если бы это было возможно.

– Неужели чувствуется? Я никогда не замечала.

– И понемногу такие впечатления становятся все ясней, все отчетливей. Это видно по тому, как ты говоришь, как ты смотришь…

Юджиния внимательно следила за дочерью, потом неожиданно прервала ее:

– О чем я сейчас думаю?

– Марлена чуть-чуть подпрыгнула в кресле и коротко хихикнула. Она никогда не была хохотуньей и обычно ограничивалась таким коротким смешком.

– Все намного проще, – сказала она. – Думаешь, я умею читать мысли? Ты ошибаешься, я не знаю, о чем думают другие. Я только слышу слова, вижу выражение лиц и непроизвольные движения и жесты. Люди думают, что они могут скрыть все, но это невозможно. Я так долго наблюдала за ними.

– Почему? Я хочу сказать, почему тебе понадобилось наблюдать за людьми?

– Потому что все лгали мне, еще когда я была ребенком. Они говорили мне, что я очень хорошенькая. Или тебе – а я все слышала. У любого из них на лице было написано: «На самом деле я так совсем не думаю». А они об этом даже не догадывались. Сначала я не могла поверить, что они не догадываются. Потом решила: если я сделаю вид, что верю им, всем будет спокойней.

Марлена помолчала, потом вдруг спросила:

– Почему ты не сказала отцу, куда мы полетим?

– Я не могла. Это была не моя личная тайна.

– Если бы ты сказала, может быть, он остался бы с нами.

– Нет, не остался бы, – Юджиния отрицательно покачала головой. – Тогда он уже твердо решил вернуться на Землю.

– Но, мама, если бы ты ему сказала, комиссар Питт не разрешил бы отцу вернуться на Землю. Тогда он знал бы слишком много.

– Питт тогда еще не был комиссаром… – невыразительно начала Юджиния, потом вдруг вспылила:

– На таких условиях он был мне не нужен! А тебе?

– Не знаю. Я не могу сказать, каким бы он был, если бы остался.

– Зато я могу!

Юджиния чувствовала, что снова вскипает. Она еще раз вспомнила их последний спор, как в озлоблении выкрикнула Крайлу, чтобы он уходил, что ему придется уйти, даже если он этого не хочет. Нет, это не было ошибкой. Ей не нужен пленник, насильственно оставленный на Роторе. Ее любовь не простиралась так далеко. Если уж на то пошло, то и ненависть к нему была не настолько велика.

Чтобы не выдать свои мысли, Юджиния резко изменила тему:

– Сегодня вечером ты расстроила Оринеля. Почему ты сказала ему, что Земля будет уничтожена? Ко мне он пришел очень обеспокоенный.

– Тебе надо было сказать ему, что я – еще ребенок. Мало ли что сочиняют дети! Тебе он бы сразу поверил.

Юджиния не ответила. Может быть, и в самом деле нужно молчать, если хочешь скрыть правду. Она спросила:

– Ты действительно думаешь, что Земля будет уничтожена?

– Да. Иногда ты рассказываешь что-нибудь о Земле и называешь ее «бедная». Ты почти всегда говоришь «бедная Земля». Юджиния почувствовала, что краснеет. Неужели она употребляла эти слова, говоря о Земле? Вслух она попыталась возразить:

– А почему бы и нет? Земля стара, перенаселена, на ней царят ненависть, нищета и голод. Мне жалко этот мир. Бедная Земля.

– Нет, мама. Сейчас ты сказала не так. Когда ты говоришь… – Марлена подвигала пальцами, как бы безуспешно пытаясь что-то схватить.

– Так что же, Марлена?

– Я очень хорошо представляю себе, но не знаю, как это объяснить.

– Попытайся. Я должна знать.

– Ты говоришь так, что я не могу не видеть – ты чувствуешь себя виноватой, как будто в чем-то серьезно ошиблась.

– Почему? Что же, по-твоему, я сделала?

– Не знаю. Но я слышала, как ты сказала так однажды в обсерватории. Ты смотрела на Немезиду, и мне показалось, что здесь каким-то образом замешана наша звезда. Тогда я спросила у компьютера, и компьютер рассказал мне, что значит слово Немезида. Это что-то такое, что безжалостно уничтожает, что несет возмездие.

– Но звезду назвали Немезидой совсем по другой причине! – почти выкрикнула Юджиния.

– Ее назвала так ты, – спокойно и бесстрастно заметила Марлена.

Конечно, как только Ротор покинул Солнечную систему, все узнали, что Немезиду открыла и назвала так Юджиния Инсигна, и ей по праву досталась вся слава.

– Да, я назвала ее, и уж я-то точно знаю, что для этого у меня были совсем другие основания.

– Тогда почему ты чувствуешь себя виноватой?

Снова воцарилось молчание. Действительно, лучше не говорить ничего, если хочешь скрыть правду.

– Марлена, мы говорим на разных языках. Давай прекратим этот бесцельный разговор. Впрочем, еще одно: запомни, что ты не должна никому рассказывать ни о твоем отце, ни этой чепухи об уничтожении Земли.

– Конечно, не буду, если ты так хочешь. Только уничтожение Земли – не чепуха.

– А я говорю – чепуха! Будем считать, что ты все выдумала.

Марлена согласно кивнула:

– Я немного посмотрю фильмы, а потом пойду спать, – с показным равнодушием сказала она.

Юджиния смотрела вслед уходящей дочери. Я чувствую свою вину, думала она. Это написано у меня на лице, и все это видят. Нет, не все. Только Марлена. Только у нее есть этот дар – видеть и понимать. Марлена должна иметь что-то, что могло бы компенсировать все ее недостатки. Обычных способностей здесь мало, это плохая компенсация. Вот Марлена и получила свой дар: от нее нельзя ничего утаить, она все узнает по выражению лица, по интонациям, по незаметным для обычного человека движениям.

Когда у нее появились эти удивительные способности? Когда она сама узнала о них? Развиваются ли они с возрастом? Обычно она старалась никому не демонстрировать свой дар. Почему же сейчас она не скрывала его, а использовала для победы над своей матерью? Может быть, это из-за Оринеля, из-за того, что он недвусмысленно оттолкнул ее, а она все это видела и понимала? И нанесла ответный удар – но первому попавшемуся ей человеку?

Чувствую вину, думала Юджиния. Как же мне ее не чувствовать? Это моя ошибка. Я должна была знать с самого начала, с того дня, когда я впервые увидела звезду, – но я ничего не хотела знать.


Приближение

Глава 11

Глава 12

<p>Приближение</p>
<p>Глава 11</p>

Когда Юджиния впервые узнала об этом? Может быть, когда назвала звезду Немезидой? Может быть, она настояла на этом имени, зная, что оно означает, и подсознательно догадывалась о грозящей катастрофе? Сначала для нее не существовало ничего, кроме самого факта открытия звезды. Возможность обессмертить свое имя вытеснила все другие мысли. Это ее собственная звезда, звезда Инсигны. Соблазн назвать звезду своим именем был очень велик. Как красиво бы это звучало! От этой мысли трудно было отказаться даже после того, как она, внутренне посмеявшись над собой, уступила чувству разумной скромности. Если бы тогда она поддалась соблазну, сейчас ее жизнь стала бы невыносимой!

Настоящим ударом оказалось требование Питта о засекречивании ее открытия. Потом началась спешная подготовка к отлету. (Как будут называть их отлет в учебниках истории? Исходом с большой буквы? ) За Исходом последовали два года межзвездного путешествия. В полете Ротор несколько раз входил в гиперпространство и выходил из него. Использование гиперсодействия требовало бесконечных расчетов, для них постоянно были нужны астрономические данные. За всем этим следила сама Юджиния. Чего стоила только оценка плотности и состава межзвездного вещества…

Все эти четыре года у нее не нашлось времени как следует подумать о Немезиде, хотя много раз она могла бы обратить внимание на очевидные факты.

Действительно ли была такая возможность, и она просто не обращала внимание на то, чего не хотела замечать? Может быть, она находила спасение в секретности и ежедневной возбужденной суете совершенно сознательно?

Потом позади остался и последний этап перехода через гиперпространство, и в течение месяца Ротор, осыпаемый градом атомов водорода, замедлял свою скорость. Энергия столкновений была настолько велика, что атомы водорода мгновенно превращались в частицы космических лучей. Ни один обычный космический корабль не выдержал бы такой бомбардировки, но поверхность Ротора была надежно защищена толстым слоем почвы, который специально уплотнили перед межзвездным путешествием. Этот слой и поглощал все частицы. Позднее один из специалистов убеждал Юджинию, что наступит время, когда можно будет входить в гиперпространство и выходить из него с обычными скоростями. «Если известна теория гиперпространства, то не требуется никаких принципиально новых теоретических разработок. Это чисто техническая проблема, – говорил он.

Почему бы и нет? Впрочем, другие специалисты считали эти рассуждения пустой болтовней.

Когда, наконец, пугающая перспектива стала для Юджинии очевидной, она поспешила к Питту. Последний год он уделял Юджинии немного времени, и это было понятно. Постепенно утихало радостное возбуждение первых месяцев межзвездного путешествия, и становилось ясно, что через некоторое время Ротор окажется вблизи чужой звезды. Очевидно, роторианам предстояла длительная борьба за выживание по соседству со странным красным карликом. При этом у них не было никакой гарантии, что там найдется подходящая планета, которая могла бы служить если не жизненным пространством, то хотя бы источником сырья. Среди роториан росло беспокойство.

Всего лишь четыре года назад Юджиния принесла Питту известие об открытии Немезиды. За эти годы Джэйнус Питт заметно изменился. Его лицо еще не избороздили морщины, а волосы еще не успели поседеть, но в глазах появилось выражение постоянной глубокой усталости, как будто из его жизни ушли все радости и остались лишь бесконечные заботы. Питт только что был избран комиссаром Ротора. Кто знает, возможно, этот пост и приносил ему больше всего хлопот. Юджиния не испытала на собственном опыте, что значит большая власть и связанная с этим ответственность, но что-то подсказывало ей, что власть может быть причиной множества неудобств. Когда Юджиния вошла, Питт рассеянно улыбнулся ей. Раньше, когда о Немезиде было известно только им двоим, они встречались гораздо чаще. Тогда они могли открыто говорить лишь друг с другом. Позднее в эту тайну были посвящены еще несколько человек, а после Исхода существование Немезиды перестало быть секретом для кого бы то ни было, и их беседы почти прекратились.

– Джэйнус, – начала Юджиния, – меня тревожит Немезида. Я считаю, что обязана сообщить вам об этом.

– Что-нибудь новое? Уж не хотите ли вы сказать, что, по вашим новым данным, звезда вовсе не там, где мы думали? Нет, Немезида на месте, в шестнадцати миллиардах километров от нас. Ее уже видно.

– Да, я знаю. Но когда я впервые обнаружила ее на расстоянии более двух световых лет, я сочла само собой разумеющимся, что Немезида и Солнце образуют одну звездную систему и обращаются вокруг центра тяжести этой системы. Почти в любом случае так и должно было быть. Это казалось мне даже символичным.

– Хорошо. Пусть будет символичным.

– Но так не получается. Оказывается, Немезида слишком удалена от Солнца, чтобы могла возникнуть общая звездная система. Гравитационное притяжение между Немезидой и Солнцем чрезвычайно слабое, настолько слабое, что под влиянием соседних звезд орбита Немезиды была бы неустойчивой.

– Но Немезида все же на месте.

– Да. Более того, она примерно одинаково удалена от нас и от Проксимы Центавра.

– А причем здесь Проксима Центавра?

– Дело в том, что расстояние от Немезиды до Проксимы Центавра не намного больше, чем до Солнца. С той же вероятностью Немезида может быть связана в одну звездную систему с Проксимой Центавра. Или, что наиболее вероятно, к какой бы системе ни принадлежала Немезида, соседство другой звезды постепенно разрушает эту систему или уже разрушило ее.

Питт внимательно посмотрел на Юджинию и слегка постучал пальцами по подлокотнику кресла:

– Допустим, Немезида связана с Солнцем. Как долго в этом случае будет совершаться оборот Немезиды вокруг Солнца?

– Не знаю. Мне нужно рассчитать ее орбиту. Конечно, я должна была сделать это до Исхода, но тогда так была занята другими делами; впрочем, и теперь тоже… это, конечно, не извиняет меня.

– Подумайте. Попробуйте предугадать.

– Если орбита круговая, то Немезида за пятьдесят с небольшим миллионов лет сделает полный оборот вокруг Солнца, точнее – вокруг центра тяжести системы. С другой стороны, если орбита Немезиды эллиптическая, то сейчас она должна находиться в наиболее удаленной от Солнца точке, потому что в противном случае никакой звездной системы не могло бы быть. Тогда, возможно, период обращения Немезиды будет около двадцати пяти миллионов лет.

– Значит, когда в предыдущий раз Немезида была в этом положении – приблизительно на равных расстояниях от Проксимы Центавра и Солнца, тогда Проксима Центавра должна была находиться в другом месте? За двадцать пять – пятьдесят миллионов лет Проксима Центавра сдвинулась бы, ведь так? На сколько?

– На заметную долю светового года.

– Не может ли это означать, что сейчас Немезида впервые находится одновременно под влиянием двух звезд? А до этого она беспрепятственно двигалась по своей орбите?

– Этого не может быть, Джэйнус. Даже если сбросить со счетов Проксиму Центавра, ведь есть и другие звезды. Может быть, одна звезда приблизилась только сейчас, но в прошлом на каких-то участках орбиты достаточно близко должны были оказаться другие звезды. Просто у Немезиды нет устойчивой орбиты.

– Но если Немезида не обращается вокруг Солнца, то что же она делает здесь, по соседству с нами?

– Вот именно, – сказала Юджиния.

– Что вы имеете в виду?

– Если бы Немезида обращалась вокруг Солнца, то в зависимости от массы Немезиды ее скорость относительно нашего светила была бы от восьмидесяти до ста метров в секунду. Для звезды это очень небольшая скорость, поэтому наблюдателю казалось бы, что она остается на месте. В таком случае Немезида могла бы очень долго скрываться за пылевым облаком, особенно если это облако движется по отношению к Солнцу в том же направлении. Ничего удивительного, что ее до сих пор не замечали – почти неподвижная звезда, к тому же скрытая пылевым облаком. Не… – Юджиния замолчала.

Питт не стал проявлять наигранный интерес, поэтому сказал вздохнув:

– Ну так что же? Мы доберемся когда-нибудь до сути?

– Так вот, если Немезида не обращается вокруг Солнца, то она движется независимо. Тогда ее скорость относительно Солнца должна быть равна примерно ста километрам в секунду, то есть в тысячу раз больше, чем при движении по орбите. Немезида совершенно случайно оказалась по соседству с Солнцем, но она приблизится к нему, пройдет мимо и никогда не вернется. И все это время она будет скрыта пылевым облаком.

– Почему должно быть именно так?

– Есть только один способ двигаться с большой скоростью, оставаясь в то же время неподвижной для наблюдателя.

– Только не говорите, что Немезида колеблется взад-вперед.

– Джэйнус, пожалуйста, не надо шутить. Здесь нет ничего веселого. Может быть, Немезида как раз и движется по направлению к Солнцу. Именно в этом случае она не смещалась бы ни вправо, ни влево, ее кажущееся положение не изменялось бы. И вместе с тем она неслась бы прямо к нам, к Солнечной системе.

Удивленный Питт смотрел на Юджинию.

– Есть ли у вас какие-либо доказательства этого?

– Пока нет. Сначала у меня не было оснований тут же браться за спектры Немезиды. Сделать спектральный анализ имело бы смысл после того, как я обнаружила параллакс, но тогда я так и не собралась… Если помните, тогда вы поставили меня во главе работ по Дальнему Зонду и сказали, чтобы я отвлекала внимание всех от того участка неба, где находится Немезида. Поэтому тогда я никак не могла вплотную заняться изучением спектров Немезиды. А после Исхода… в общем, у меня так и не дошли руки. Но сейчас я этим займусь, обещаю вам.

– Позвольте задать вам один вопрос. Предположим, Немезида движется не к нам, а от нас. В этом случае эффект кажущейся неподвижности был бы таким же? А если это так, то Немезида может с, одинаковой вероятностью как приближаться к Солнцу, так и удаляться от него, правильно?

– На этот вопрос ответ даст анализ спектров. Красный сдвиг линий будет свидетельствовать об удалении, голубой – о приближении.

– Но теперь слишком поздно. Спектры покажут, что Немезида приближается к нам, потому что мы приближаемся к ней.

– Я могла бы сейчас взяться за спектры Солнца, а не Немезиды. Если Немезида движется к Солнцу, это значит, что Солнце сближается с Немезидой и это сближение можно обнаружить, если учесть наше собственное движение. Кроме того, мы замедляемся и примерно через месяц скорость Ротора будет так ничтожна, что его собственное движение заметно не повлияет на спектроскопические данные. Питт молчал почти минуту, вперив взгляд в стол, содержавшийся в почти идеальном порядке, и постукивая пальцами по терминалу компьютера. Казалось, он полностью ушел в свои мысли. Наконец он сказал, не поднимая глаз:

– Нет. Никаких спектральных анализов не надо. Я не хочу, чтобы вы забивали себе голову этой ерундой. Проблемы просто не существует, так что забудьте об этом.

И он сделал знак рукой, давая понять, что разговор окончен.

<p>Глава 12</p>

Юджиния была вне себя от гнева; ее дыхание участилось, немного охрипшим, но тихим голосом она сказала:

– Джэйнус, как вы смеете? Как вы смеете?

– Вы о чем? – Питт недоуменно пожал плечами.

– Как вы смеете отмахиваться от меня, как от какого-нибудь последнего оператора? Не открой я Немезиду, мы не были бы здесь, а вы не стали бы комиссаром Ротора. Немезида моя! Я имею полное право на нее!

– Немезида не ваша. Она принадлежит всем гражданам Ротора. Так что, пожалуйста, оставьте меня, позвольте заняться своими делами.

Юджиния повысила голос:

– Джэйнус, я повторяю вам, что Немезида движется к нашей Солнечной системе!

– А я повторяю вам, что вероятность этого только пятьдесят на пятьдесят. И даже если бы Немезида летела к Солнечной системе, – между прочим, уже не к нашей, а к их Солнечной системе, – не рассказывайте мне, что она непременно столкнется с Солнцем. Я все равно вам не поверю. За пять миллиардов лет существования Солнца ни одна звезда не только не сталкивалась с ним, но даже к нему не приближалась. Больше того, и в куда более плотных регионах Галактики вероятность столкновения звезд ничтожно мала. Возможно, я не астроном, но уж это я знаю.

– Джэйнус, вероятность, как бы мала она ни была, означает возможность. В принципе Немезида и Солнце могут столкнуться, хотя я признаю, что это чрезвычайно маловероятно. Но беда в том, что сближение Немезиды и Солнца даже без их столкновения может оказаться фатальным для Земли.

– Насколько они должны сблизиться для этого?

– Не знаю. Чтобы ответить на ваш вопрос, нужно выполнить массу расчетов.

– Ну хорошо. Если я вас правильно понял, вы предлагаете заняться всеми этими наблюдениями и расчетами. Пусть мы обнаружим, что Немезида действительно угрожает Солнечной системе. Что дальше? Мы предупредим Солнечную систему?

– Конечно. Разве у нас есть другой вариант?

– А как же мы сможем передать им сообщение? У нас пока нет средств связи через гиперпространство. Даже если бы они были, у землян нет системы приема гиперсигналов. Если мы пошлем какой-нибудь сигнал – видимый свет, микроволновое излучение или пучок модулированных нейтрино, – до Земли он дойдет только через два с лишним года, то лишь в том случае, если луч будет достаточно мощным или достаточно когерентным. И даже тогда мы не сможем узнать, приняли ли они наш сигнал. Предположим, что они его приняли и даже удосужились ответить. Ответ придет еще через два года. И каков же будет результат этого предупреждения? Мы будем вынуждены сообщить им, где находится Немезида, и они увидят, что сигнал пришел к ним именно с ее стороны. Весь смысл нашего тайного Исхода, наши планы создания вокруг Немезиды однородной цивилизации, свободной от любого вмешательства извне, – все будет сведено на нет.

– Джэйнус, даже мысли нельзя допустить, что можно не предупредить землян, чего бы это нам ни стоило!

– А что вас, собственно, так беспокоит? Даже если Немезида движется к Солнцу, когда она достигает Солнечной системы?

– Она может оказаться вблизи от Солнца примерно через пять тысяч лет.

Питт откинулся в кресле и посмотрел на Юджинию с деланным удивлением.

– Пять тысяч лет. Всего лишь пять тысяч лет? Послушайте, Юджиния, двести пятьдесят лет назад человек впервые ступил на поверхность Луны. Прошло двести пятьдесят лет, и мы здесь – у ближайшей звезды. Если события и дальше будут развиваться такими темпами, где мы окажемся еще через двести пятьдесят лет? У любой звезды, у какой только пожелаем. А через пять тысяч лет – пятьдесят столетий! – мы расселимся по всей Галактике, мы преградим дорогу всем другим формам разумной жизни. Мы долетим до других галактик. Через пять тысяч лет техника достигнет такого уровня, что в случае реальной опасности для Солнечной системы все население Земли и всех поселений сможет переселиться сколь угодно далеко в космос, к другим звездам.

Юджиния отрицательно покачала головой:

– Джэйнус, не думайте, что предполагаемое развитие техники дает вам право махнуть рукой на опустошение Солнечной системы. Для перемещения миллиардов людей без паники и гигантских жертв необходима длительная подготовка. Если через пять тысяч лет землянам будет угрожать смертельная опасность, они должны знать об этом сейчас. Пять тысяч лет – не такой большой срок; планировать переселение человечества нужно загодя.

– У вас доброе сердце, Юджиния, – сказал Питт. – Я предлагаю компромисс. Дадим сто лет на наше устройство, на рост нашей колонии, на создание большой группы поселений, которые вместе будут достаточно сильны и стабильны. После этого мы сможем изучить движение Немезиды и при необходимости предупредить жителей Солнечной системы. У них еще останется почти пять тысяч лет для подготовки. Очевидно, что небольшая отсрочка на столетие не может оказаться фатальной. Юджиния вздохнула.

– Вы так представляете себе будущее? Человечество, разбросанное среди бесконечного множества звезд? И каждая группа из кожи вон лезет, чтобы утвердить свое единоличное господство над этой или той звездой? Ненависть, подозрительность и конфликты, тысячелетиями царившие на Земле, вы хотите в течение последующих тысячелетий повторить в масштабе всей Галактики?

– Юджиния, я ничего себе не представляю. Пусть человечество думает, что ему заблагорассудится. Оно может рассеяться среди звезд, может создать Галактическую империю или еще что-нибудь. Я не хочу и не могу диктовать человечеству, что ему нужно делать. Что же касается меня, то я должен беспокоиться вот об этом единственном поселении и о текущем столетии, за которое мы должны прочно обосноваться возле Немезиды. К тому времени ни меня, ни вас уже не будет, и наши потомки станут решать – предупреждать им Солнечную систему или не предупреждать. Конечно, если вообще в этом будет необходимость. Юджиния, я стараюсь рассуждать логично, без эмоций. Вы тоже разумный человек. Подумайте об этом.

Юджиния и в самом деле думала. Она невесело смотрела на Питта, а он с преувеличенным терпением ждал. Наконец Юджиния сказала:

– Хорошо. Я вас поняла. В ближайшее время я приступаю к изучению относительного движения Немезиды и Солнца. Только после этого, возможно, мне удастся забыть наш разговор.

– Нет. – Питт предостерегающе поднял руку. – Вспомните, что я сказал раньше. Сейчас такие исследования вообще исключены. Если вы обнаружите, что Солнечной системе ничто не угрожает, то ни мы, ни земляне ничего не потеряют. Тогда в течение столетия мы будем создавать и укреплять цивилизацию Ротора, то есть делать то, чем я и предлагал заниматься в любом случае. Если же, по вашим данным, окажется, что Солнечной системе может угрожать опасность, то вас замучают дурные предчувствия, угрызения совести, ощущение собственной вины и чувство страха. Это известие в конце концов может дойти до всех роториан, что ослабит их решимость строить новый мир – ведь многие из них могут оказаться такими же сентиментальными, как и вы. Тогда мы потеряем многое. Вы меня поняли?

Юджиния молчала, и Питт закончил:

– Хорошо. Я вижу, что поняли. Он опять жестом показал, что Юджиния может идти.

На этот раз она и в самом деле ушла. Она становится невыносимой, подумал он ей вслед.


Глава 11

<p>Глава 11</p>

Когда Юджиния впервые узнала об этом? Может быть, когда назвала звезду Немезидой? Может быть, она настояла на этом имени, зная, что оно означает, и подсознательно догадывалась о грозящей катастрофе? Сначала для нее не существовало ничего, кроме самого факта открытия звезды. Возможность обессмертить свое имя вытеснила все другие мысли. Это ее собственная звезда, звезда Инсигны. Соблазн назвать звезду своим именем был очень велик. Как красиво бы это звучало! От этой мысли трудно было отказаться даже после того, как она, внутренне посмеявшись над собой, уступила чувству разумной скромности. Если бы тогда она поддалась соблазну, сейчас ее жизнь стала бы невыносимой!

Настоящим ударом оказалось требование Питта о засекречивании ее открытия. Потом началась спешная подготовка к отлету. (Как будут называть их отлет в учебниках истории? Исходом с большой буквы? ) За Исходом последовали два года межзвездного путешествия. В полете Ротор несколько раз входил в гиперпространство и выходил из него. Использование гиперсодействия требовало бесконечных расчетов, для них постоянно были нужны астрономические данные. За всем этим следила сама Юджиния. Чего стоила только оценка плотности и состава межзвездного вещества…

Все эти четыре года у нее не нашлось времени как следует подумать о Немезиде, хотя много раз она могла бы обратить внимание на очевидные факты.

Действительно ли была такая возможность, и она просто не обращала внимание на то, чего не хотела замечать? Может быть, она находила спасение в секретности и ежедневной возбужденной суете совершенно сознательно?

Потом позади остался и последний этап перехода через гиперпространство, и в течение месяца Ротор, осыпаемый градом атомов водорода, замедлял свою скорость. Энергия столкновений была настолько велика, что атомы водорода мгновенно превращались в частицы космических лучей. Ни один обычный космический корабль не выдержал бы такой бомбардировки, но поверхность Ротора была надежно защищена толстым слоем почвы, который специально уплотнили перед межзвездным путешествием. Этот слой и поглощал все частицы. Позднее один из специалистов убеждал Юджинию, что наступит время, когда можно будет входить в гиперпространство и выходить из него с обычными скоростями. «Если известна теория гиперпространства, то не требуется никаких принципиально новых теоретических разработок. Это чисто техническая проблема, – говорил он.

Почему бы и нет? Впрочем, другие специалисты считали эти рассуждения пустой болтовней.

Когда, наконец, пугающая перспектива стала для Юджинии очевидной, она поспешила к Питту. Последний год он уделял Юджинии немного времени, и это было понятно. Постепенно утихало радостное возбуждение первых месяцев межзвездного путешествия, и становилось ясно, что через некоторое время Ротор окажется вблизи чужой звезды. Очевидно, роторианам предстояла длительная борьба за выживание по соседству со странным красным карликом. При этом у них не было никакой гарантии, что там найдется подходящая планета, которая могла бы служить если не жизненным пространством, то хотя бы источником сырья. Среди роториан росло беспокойство.

Всего лишь четыре года назад Юджиния принесла Питту известие об открытии Немезиды. За эти годы Джэйнус Питт заметно изменился. Его лицо еще не избороздили морщины, а волосы еще не успели поседеть, но в глазах появилось выражение постоянной глубокой усталости, как будто из его жизни ушли все радости и остались лишь бесконечные заботы. Питт только что был избран комиссаром Ротора. Кто знает, возможно, этот пост и приносил ему больше всего хлопот. Юджиния не испытала на собственном опыте, что значит большая власть и связанная с этим ответственность, но что-то подсказывало ей, что власть может быть причиной множества неудобств. Когда Юджиния вошла, Питт рассеянно улыбнулся ей. Раньше, когда о Немезиде было известно только им двоим, они встречались гораздо чаще. Тогда они могли открыто говорить лишь друг с другом. Позднее в эту тайну были посвящены еще несколько человек, а после Исхода существование Немезиды перестало быть секретом для кого бы то ни было, и их беседы почти прекратились.

– Джэйнус, – начала Юджиния, – меня тревожит Немезида. Я считаю, что обязана сообщить вам об этом.

– Что-нибудь новое? Уж не хотите ли вы сказать, что, по вашим новым данным, звезда вовсе не там, где мы думали? Нет, Немезида на месте, в шестнадцати миллиардах километров от нас. Ее уже видно.

– Да, я знаю. Но когда я впервые обнаружила ее на расстоянии более двух световых лет, я сочла само собой разумеющимся, что Немезида и Солнце образуют одну звездную систему и обращаются вокруг центра тяжести этой системы. Почти в любом случае так и должно было быть. Это казалось мне даже символичным.

– Хорошо. Пусть будет символичным.

– Но так не получается. Оказывается, Немезида слишком удалена от Солнца, чтобы могла возникнуть общая звездная система. Гравитационное притяжение между Немезидой и Солнцем чрезвычайно слабое, настолько слабое, что под влиянием соседних звезд орбита Немезиды была бы неустойчивой.

– Но Немезида все же на месте.

– Да. Более того, она примерно одинаково удалена от нас и от Проксимы Центавра.

– А причем здесь Проксима Центавра?

– Дело в том, что расстояние от Немезиды до Проксимы Центавра не намного больше, чем до Солнца. С той же вероятностью Немезида может быть связана в одну звездную систему с Проксимой Центавра. Или, что наиболее вероятно, к какой бы системе ни принадлежала Немезида, соседство другой звезды постепенно разрушает эту систему или уже разрушило ее.

Питт внимательно посмотрел на Юджинию и слегка постучал пальцами по подлокотнику кресла:

– Допустим, Немезида связана с Солнцем. Как долго в этом случае будет совершаться оборот Немезиды вокруг Солнца?

– Не знаю. Мне нужно рассчитать ее орбиту. Конечно, я должна была сделать это до Исхода, но тогда так была занята другими делами; впрочем, и теперь тоже… это, конечно, не извиняет меня.

– Подумайте. Попробуйте предугадать.

– Если орбита круговая, то Немезида за пятьдесят с небольшим миллионов лет сделает полный оборот вокруг Солнца, точнее – вокруг центра тяжести системы. С другой стороны, если орбита Немезиды эллиптическая, то сейчас она должна находиться в наиболее удаленной от Солнца точке, потому что в противном случае никакой звездной системы не могло бы быть. Тогда, возможно, период обращения Немезиды будет около двадцати пяти миллионов лет.

– Значит, когда в предыдущий раз Немезида была в этом положении – приблизительно на равных расстояниях от Проксимы Центавра и Солнца, тогда Проксима Центавра должна была находиться в другом месте? За двадцать пять – пятьдесят миллионов лет Проксима Центавра сдвинулась бы, ведь так? На сколько?

– На заметную долю светового года.

– Не может ли это означать, что сейчас Немезида впервые находится одновременно под влиянием двух звезд? А до этого она беспрепятственно двигалась по своей орбите?

– Этого не может быть, Джэйнус. Даже если сбросить со счетов Проксиму Центавра, ведь есть и другие звезды. Может быть, одна звезда приблизилась только сейчас, но в прошлом на каких-то участках орбиты достаточно близко должны были оказаться другие звезды. Просто у Немезиды нет устойчивой орбиты.

– Но если Немезида не обращается вокруг Солнца, то что же она делает здесь, по соседству с нами?

– Вот именно, – сказала Юджиния.

– Что вы имеете в виду?

– Если бы Немезида обращалась вокруг Солнца, то в зависимости от массы Немезиды ее скорость относительно нашего светила была бы от восьмидесяти до ста метров в секунду. Для звезды это очень небольшая скорость, поэтому наблюдателю казалось бы, что она остается на месте. В таком случае Немезида могла бы очень долго скрываться за пылевым облаком, особенно если это облако движется по отношению к Солнцу в том же направлении. Ничего удивительного, что ее до сих пор не замечали – почти неподвижная звезда, к тому же скрытая пылевым облаком. Не… – Юджиния замолчала.

Питт не стал проявлять наигранный интерес, поэтому сказал вздохнув:

– Ну так что же? Мы доберемся когда-нибудь до сути?

– Так вот, если Немезида не обращается вокруг Солнца, то она движется независимо. Тогда ее скорость относительно Солнца должна быть равна примерно ста километрам в секунду, то есть в тысячу раз больше, чем при движении по орбите. Немезида совершенно случайно оказалась по соседству с Солнцем, но она приблизится к нему, пройдет мимо и никогда не вернется. И все это время она будет скрыта пылевым облаком.

– Почему должно быть именно так?

– Есть только один способ двигаться с большой скоростью, оставаясь в то же время неподвижной для наблюдателя.

– Только не говорите, что Немезида колеблется взад-вперед.

– Джэйнус, пожалуйста, не надо шутить. Здесь нет ничего веселого. Может быть, Немезида как раз и движется по направлению к Солнцу. Именно в этом случае она не смещалась бы ни вправо, ни влево, ее кажущееся положение не изменялось бы. И вместе с тем она неслась бы прямо к нам, к Солнечной системе.

Удивленный Питт смотрел на Юджинию.

– Есть ли у вас какие-либо доказательства этого?

– Пока нет. Сначала у меня не было оснований тут же браться за спектры Немезиды. Сделать спектральный анализ имело бы смысл после того, как я обнаружила параллакс, но тогда я так и не собралась… Если помните, тогда вы поставили меня во главе работ по Дальнему Зонду и сказали, чтобы я отвлекала внимание всех от того участка неба, где находится Немезида. Поэтому тогда я никак не могла вплотную заняться изучением спектров Немезиды. А после Исхода… в общем, у меня так и не дошли руки. Но сейчас я этим займусь, обещаю вам.

– Позвольте задать вам один вопрос. Предположим, Немезида движется не к нам, а от нас. В этом случае эффект кажущейся неподвижности был бы таким же? А если это так, то Немезида может с, одинаковой вероятностью как приближаться к Солнцу, так и удаляться от него, правильно?

– На этот вопрос ответ даст анализ спектров. Красный сдвиг линий будет свидетельствовать об удалении, голубой – о приближении.

– Но теперь слишком поздно. Спектры покажут, что Немезида приближается к нам, потому что мы приближаемся к ней.

– Я могла бы сейчас взяться за спектры Солнца, а не Немезиды. Если Немезида движется к Солнцу, это значит, что Солнце сближается с Немезидой и это сближение можно обнаружить, если учесть наше собственное движение. Кроме того, мы замедляемся и примерно через месяц скорость Ротора будет так ничтожна, что его собственное движение заметно не повлияет на спектроскопические данные. Питт молчал почти минуту, вперив взгляд в стол, содержавшийся в почти идеальном порядке, и постукивая пальцами по терминалу компьютера. Казалось, он полностью ушел в свои мысли. Наконец он сказал, не поднимая глаз:

– Нет. Никаких спектральных анализов не надо. Я не хочу, чтобы вы забивали себе голову этой ерундой. Проблемы просто не существует, так что забудьте об этом.

И он сделал знак рукой, давая понять, что разговор окончен.


Глава 12

<p>Глава 12</p>

Юджиния была вне себя от гнева; ее дыхание участилось, немного охрипшим, но тихим голосом она сказала:

– Джэйнус, как вы смеете? Как вы смеете?

– Вы о чем? – Питт недоуменно пожал плечами.

– Как вы смеете отмахиваться от меня, как от какого-нибудь последнего оператора? Не открой я Немезиду, мы не были бы здесь, а вы не стали бы комиссаром Ротора. Немезида моя! Я имею полное право на нее!

– Немезида не ваша. Она принадлежит всем гражданам Ротора. Так что, пожалуйста, оставьте меня, позвольте заняться своими делами.

Юджиния повысила голос:

– Джэйнус, я повторяю вам, что Немезида движется к нашей Солнечной системе!

– А я повторяю вам, что вероятность этого только пятьдесят на пятьдесят. И даже если бы Немезида летела к Солнечной системе, – между прочим, уже не к нашей, а к их Солнечной системе, – не рассказывайте мне, что она непременно столкнется с Солнцем. Я все равно вам не поверю. За пять миллиардов лет существования Солнца ни одна звезда не только не сталкивалась с ним, но даже к нему не приближалась. Больше того, и в куда более плотных регионах Галактики вероятность столкновения звезд ничтожно мала. Возможно, я не астроном, но уж это я знаю.

– Джэйнус, вероятность, как бы мала она ни была, означает возможность. В принципе Немезида и Солнце могут столкнуться, хотя я признаю, что это чрезвычайно маловероятно. Но беда в том, что сближение Немезиды и Солнца даже без их столкновения может оказаться фатальным для Земли.

– Насколько они должны сблизиться для этого?

– Не знаю. Чтобы ответить на ваш вопрос, нужно выполнить массу расчетов.

– Ну хорошо. Если я вас правильно понял, вы предлагаете заняться всеми этими наблюдениями и расчетами. Пусть мы обнаружим, что Немезида действительно угрожает Солнечной системе. Что дальше? Мы предупредим Солнечную систему?

– Конечно. Разве у нас есть другой вариант?

– А как же мы сможем передать им сообщение? У нас пока нет средств связи через гиперпространство. Даже если бы они были, у землян нет системы приема гиперсигналов. Если мы пошлем какой-нибудь сигнал – видимый свет, микроволновое излучение или пучок модулированных нейтрино, – до Земли он дойдет только через два с лишним года, то лишь в том случае, если луч будет достаточно мощным или достаточно когерентным. И даже тогда мы не сможем узнать, приняли ли они наш сигнал. Предположим, что они его приняли и даже удосужились ответить. Ответ придет еще через два года. И каков же будет результат этого предупреждения? Мы будем вынуждены сообщить им, где находится Немезида, и они увидят, что сигнал пришел к ним именно с ее стороны. Весь смысл нашего тайного Исхода, наши планы создания вокруг Немезиды однородной цивилизации, свободной от любого вмешательства извне, – все будет сведено на нет.

– Джэйнус, даже мысли нельзя допустить, что можно не предупредить землян, чего бы это нам ни стоило!

– А что вас, собственно, так беспокоит? Даже если Немезида движется к Солнцу, когда она достигает Солнечной системы?

– Она может оказаться вблизи от Солнца примерно через пять тысяч лет.

Питт откинулся в кресле и посмотрел на Юджинию с деланным удивлением.

– Пять тысяч лет. Всего лишь пять тысяч лет? Послушайте, Юджиния, двести пятьдесят лет назад человек впервые ступил на поверхность Луны. Прошло двести пятьдесят лет, и мы здесь – у ближайшей звезды. Если события и дальше будут развиваться такими темпами, где мы окажемся еще через двести пятьдесят лет? У любой звезды, у какой только пожелаем. А через пять тысяч лет – пятьдесят столетий! – мы расселимся по всей Галактике, мы преградим дорогу всем другим формам разумной жизни. Мы долетим до других галактик. Через пять тысяч лет техника достигнет такого уровня, что в случае реальной опасности для Солнечной системы все население Земли и всех поселений сможет переселиться сколь угодно далеко в космос, к другим звездам.

Юджиния отрицательно покачала головой:

– Джэйнус, не думайте, что предполагаемое развитие техники дает вам право махнуть рукой на опустошение Солнечной системы. Для перемещения миллиардов людей без паники и гигантских жертв необходима длительная подготовка. Если через пять тысяч лет землянам будет угрожать смертельная опасность, они должны знать об этом сейчас. Пять тысяч лет – не такой большой срок; планировать переселение человечества нужно загодя.

– У вас доброе сердце, Юджиния, – сказал Питт. – Я предлагаю компромисс. Дадим сто лет на наше устройство, на рост нашей колонии, на создание большой группы поселений, которые вместе будут достаточно сильны и стабильны. После этого мы сможем изучить движение Немезиды и при необходимости предупредить жителей Солнечной системы. У них еще останется почти пять тысяч лет для подготовки. Очевидно, что небольшая отсрочка на столетие не может оказаться фатальной. Юджиния вздохнула.

– Вы так представляете себе будущее? Человечество, разбросанное среди бесконечного множества звезд? И каждая группа из кожи вон лезет, чтобы утвердить свое единоличное господство над этой или той звездой? Ненависть, подозрительность и конфликты, тысячелетиями царившие на Земле, вы хотите в течение последующих тысячелетий повторить в масштабе всей Галактики?

– Юджиния, я ничего себе не представляю. Пусть человечество думает, что ему заблагорассудится. Оно может рассеяться среди звезд, может создать Галактическую империю или еще что-нибудь. Я не хочу и не могу диктовать человечеству, что ему нужно делать. Что же касается меня, то я должен беспокоиться вот об этом единственном поселении и о текущем столетии, за которое мы должны прочно обосноваться возле Немезиды. К тому времени ни меня, ни вас уже не будет, и наши потомки станут решать – предупреждать им Солнечную систему или не предупреждать. Конечно, если вообще в этом будет необходимость. Юджиния, я стараюсь рассуждать логично, без эмоций. Вы тоже разумный человек. Подумайте об этом.

Юджиния и в самом деле думала. Она невесело смотрела на Питта, а он с преувеличенным терпением ждал. Наконец Юджиния сказала:

– Хорошо. Я вас поняла. В ближайшее время я приступаю к изучению относительного движения Немезиды и Солнца. Только после этого, возможно, мне удастся забыть наш разговор.

– Нет. – Питт предостерегающе поднял руку. – Вспомните, что я сказал раньше. Сейчас такие исследования вообще исключены. Если вы обнаружите, что Солнечной системе ничто не угрожает, то ни мы, ни земляне ничего не потеряют. Тогда в течение столетия мы будем создавать и укреплять цивилизацию Ротора, то есть делать то, чем я и предлагал заниматься в любом случае. Если же, по вашим данным, окажется, что Солнечной системе может угрожать опасность, то вас замучают дурные предчувствия, угрызения совести, ощущение собственной вины и чувство страха. Это известие в конце концов может дойти до всех роториан, что ослабит их решимость строить новый мир – ведь многие из них могут оказаться такими же сентиментальными, как и вы. Тогда мы потеряем многое. Вы меня поняли?

Юджиния молчала, и Питт закончил:

– Хорошо. Я вижу, что поняли. Он опять жестом показал, что Юджиния может идти.

На этот раз она и в самом деле ушла. Она становится невыносимой, подумал он ей вслед.


Уничтожение?

Глава 13

Глава 14

<p>Уничтожение?</p>
<p>Глава 13</p>

Марлена старалась придать лицу глуповатое выражение, чтобы не выдать охватившее ее радостное удивление. Наконец-то мама все рассказала ей об отце и комиссаре Питте. Значит, ее уже считают взрослой. Она произнесла:

– Мама, что бы ни говорил комиссар Питт, я бы все равно проверила движение Немезиды, обязательно проверила. Но я вижу, что ты этого не сделала. Вот ты и мучаешься.

– Никак не могу привыкнуть к тому, что моя вина написана у меня на лице, – отозвалась Юджиния.

– Никто не может скрыть свои чувства, – возразила Марлена. – Если посмотреть внимательно, всегда все становится понятным.

(Марлена лишь очень медленно и с большим трудом привыкала к мысли, что другим это не дано. Ей казалось, что они просто не умеют смотреть, не видят, да и не хотят видеть; они не следят за выражением лиц, за позами, за привычными непроизвольными движениями. Они не слышат ничего, кроме слов.)

– Марлена, нехорошо лезть людям в душу.

Казалось, Юджиния думала в эту минуту о том же, о чем и Марлена. Она обняла дочь за плечи, стараясь смягчить смысл своих слов:

– Людям становится не по себе, когда ты пристально смотришь на них своими большими темными глазами. – Надо уважать частную жизнь других.

– Хорошо, мама, – согласилась Марлена, без труда отметив про себя, что ее мать старается защитить прежде всего самое себя. Действительно, Юджиния чувствовала себя неуверенно, будучи вынужденной каждую минуту догадываться, насколько она выдала себя в очередной раз. Потом Марлена спросила:

– Как же так получилось, мама: ты чувствовала свою вину и все-таки ничего не сделала для Солнечной системы?

– На то было много причин, Молли.

(Я не Молли! – выкрикнула про себя девочка. Я – Марлена! Мар-ле-на! Три слога, ударение на втором. Я уже выросла! Неужели мама не видит, что мне неприятно, когда она называет меня этим уменьшительным именем? Ведь каждый раз при этом у меня немного перекашивается лицо, загораются глаза и поджимаются губы. Почему люди не замечают такие простые вещи? Почему они не умеют смотреть? ) Вслух же она спокойно спросила:

– Какие причины?

– Во-первых, Джэйнус Питт привел очень убедительные доводы. Какой бы странной и неприемлемой ни казалась первоначально его позиция, ему всегда удается показать, что у него на то весьма веские основания.

– Это верно, мама. Питт – очень опасный человек.

Казалось, Юджиния сразу отвлеклась от своих мыслей. Она бросила удивленный взгляд на Марлену:

– Почему ты так говоришь?

– Обосновать можно любую точку зрения. Если кто-то способен быстро и убедительно обосновать свою позицию, то он может склонить кого угодно к чему угодно, а это опасно.

– Да, надо признать, что у Джэйнуса Питта есть такие способности. Меня удивило, что ты это понимаешь.

(Это потому, что мне только пятнадцать лет и ты все еще по привычке считаешь меня ребенком, подумала Марлена.)

– Можно научиться понимать многое, наблюдая за людьми, – ответила она.

– Да, конечно. Но только не забывай, что я сказала тебе. Следи за собой.

(Ни за что.)

– Значит, мистер Питт убедил тебя.

– Он убедил меня только в том, что никакого вреда не будет, если мы немного подождем.

– И даже из любопытства ты не стала изучать Немезиду и ее траекторию? Этого не может быть.

– Да, я попыталась. Но это не так просто, как ты думаешь.

Обсерватория всегда занята, и каждому приходится ждать своей очереди, чтобы воспользоваться приборами. Даже руководитель не может работать на приборах, когда ему заблагорассудится. К тому же в обсерватории все знают, кто и тем занимается. Всем нам известно, для чего применяются те или иные приборы и почему. Очень маловероятно, чтобы мне тайком удалось получить детальные спектры Немезиды и Солнца и с помощью обсерваторского компьютера выполнить все необходимые расчеты. Кроме того, я подозреваю, что по указанию Питта несколько сотрудников обсерватории следят за мной. Если бы я нарушила обещание, он бы сразу узнал.

– Но он же не может ничего тебе сделать, правда?

– Конечно, он не прикажет расстрелять меня за измену, если ты это имеешь в виду. Не думаю, чтобы это было пределом его мечтаний. Но он может освободить меня от работы в обсерватории и послать, например, на ферму. Этого мне бы не хотелось. Кроме того, наш спор о траектории Немезиды состоялся вскоре после того, как я сообщила Питту, что мы открыли спутник Немезиды – планету или звезду, связанную с нею в одну систему. Мы до сих пор не знаем точно, что это такое. Немезиду и ее спутника разделяют всего лишь четыре миллиона километров. Спутник вообще не излучает видимого света.

– Ты говоришь о Мегасе, мама?

– Да, о Мегасе. Это слово взято из одного древнего языка и означает «большой». Для планеты Мегас, и правда, очень большой, намного больше Юпитера – самой крупной планеты Солнечной системы. Но для звезды Мегас очень мал. Некоторые считают, что Мегас – это коричневый карлик. – Юджиния на минуту замолчала и внимательно посмотрела на дочь, как бы усомнившись вдруг в ее способности понимать такие сложные проблемы. – Молли, ты знаешь, что такое коричневый карлик?

– Мама, меня зовут Марлена.

– Да, конечно. – Юджиния слегка покраснела. – Извини меня. Ты знаешь, я постоянно забываю и ничего не могу с этим поделать. Когда-то у меня была прелестная маленькая девочка, которую звали Молли.

– Я знаю. Когда мне в следующий раз будет шесть лет, можешь снова называть меня Молли, сколько тебе захочется.

Юджиния рассмеялась:

– Так ты знаешь, что такое коричневый карлик?

– Да, мама, знаю. Коричневый карлик – это небольшое звездоподобное небесное тело, масса которого слишком мала, чтобы могли развиться температура и давление, необходимые для синтеза гелия из водорода, но достаточно велика, чтобы поддерживались вторичные реакции, позволяющие нагреть это тело до умеренных температур.

– Правильно. Совсем неплохо. Так вот, Мегас занимает промежуточное положение. Это или очень горячая планета, или очень холодный коричневый карлик. Мегас не излучает видимого света, но испускает сильное инфракрасное излучение. Он не похож ни на один объект, который мы когда-либо изучали. К тому же Мегас – первая планета вне Солнечной системы, которую мы можем детально исследовать. Поэтому вся лаборатория занялась только Мега-сом. Даже если бы я хотела поработать над движением Немезиды, у меня не нашлось бы на то времени. Признаться, тогда я даже забыла о Немезиде. Мегас меня интересовал так же, как и всех других, понимаешь?

– Ага, – сказала Марлена.

– Оказалось, что Мегас – это единственное массивное космическое тело, обращающееся вокруг Немезиды. Но и его одного вполне достаточно: его масса в пять раз больше…

– Мама, это всем известно. По массе Мегас в пять раз больше Юпитера и в тридцать раз меньше Немезиды. Компьютер объяснил мне это давным-давно.

– Конечно, дорогая. И точно так же, как Юпитер, Мегас оказался совершенно непригодным для жизни. Сначала это нас разочаровало, хотя мы никогда не надеялись всерьез найти на орбите вокруг красного карлика подходящую для жизни планету. Если бы планета была настолько близка к Немезиде, что на ней вода существовала бы в основном в жидком состоянии, то благодаря приливным силам планета всегда была бы обращена к Немезиде одной стороной.

– И это на самом деле так, мама? Я имею в виду, действительно ли Мегас всегда обращен к Немезиде одной стороной?

– Да, именно так. А отсюда следует, что у него одна сторона теплая, а другая – холодная, причем теплую сторону правильнее было бы назвать горячей. Если бы не циркуляция довольно плотной атмосферы, которая хоть немного сглаживает перепад температур, то теплая сторона Мегаса нагрелась бы до белого каления. По этой же причине и еще благодаря собственному внутреннему теплу даже холодная сторона Мегаса не так уж холодна. Как астрономический объект Мегас во многих отношениях уникален. А потом мы обнаружили, что и у Мегаса есть спутник или, если считать Мегас крохотной звездой, – планета. Этот спутник мы назвали Эритро.

– И вокруг Эритро обращается Ротор. Это я тоже знаю. Мама, но ведь вся эта суета с Мегасом и Эритро была одиннадцать лет назад. Неужели за это время тебе так и не удалось хоть краешком глаза посмотреть на спектры Немезиды и Солнца? Неужели ты не сделала хотя бы приблизительные расчеты?

– Как тебе сказать…

– Я знаю, что сделала, – поспешно вставила Марлена.

– По выражению лица?

– По всему.

– Марлена, иногда с тобой очень неудобно иметь дело. Да, я сняла спектры и сделала расчеты.

– Ну и что?

– Немезида движется к Солнечной системе.

Последовала пауза, потом Марлена спросила:

– Они столкнутся?

– Нет, не столкнутся – если мои расчеты верны. Впрочем, я даже совершенно уверена, что Немезида не столкнется ни с Солнцем, ни с Землей, ни с каким бы то ни было другим массивным телом Солнечной системы. Но, видишь ли, этого и не требуется. Даже если Немезида пройдет мимо Солнечной системы, она все равно может уничтожить всю жизнь на Земле.

<p>Глава 14</p>

Марлена без труда видела, что Юджинии отнюдь не доставляет удовольствия рассказывать о грозящем уничтожении Земли и, если ее постоянно не подталкивать вопросами, она тут же замолчит. Об этом говорило все: как она после каждого вопроса дочери немного отодвигалась от нее, будто стремилась убежать, как она слегка облизывала губы, словно стараясь стереть с них следы своих слов. Но Марлена не хотела, чтобы мать замолчала. Ей нужно было знать больше. Она осторожно спросила:

– Если Немезида пройдет мимо, как же она может разрушить Землю?

– Попробую объяснить. Земля движется по околосолнечной орбите – точно так же, как Ротор по орбите вокруг Эритро. Если бы вся Солнечная система состояла только из Солнца и Земли, то Земля двигалась бы по этой орбите почти вечно. Я сказала «почти», потому что при движении Земля излучает гравитационные волны, которые уменьшают ее момент движения. Поэтому Земля медленно приближается к Солнцу – впрочем, настолько медленно, что этим сближением почти во всех случаях можно пренебречь.

Но вокруг Солнца обращается не только Земля, но и Луна, Марс, Венера, Юпитер и другие космические тела системы. Все они притягивают Землю. Сила этого притяжения ничтожна по сравнению с притяжением Солнца, так что орбита Земли остается более или менее постоянной. Как ни слабо это притяжение, направление и сила которого по мере движения планет изменяются очень сложным образом, все же оно немного изменяет орбиту Земли. Земля то чуть приближается к Солнцу, то чуть отдаляется от него, наклон ее оси и эксцентричность орбиты тоже немного изменяются, и так далее.

Можно показать – и это было показано, – что все эти небольшие изменения периодически повторяются. То есть отдельные изменения не усиливают, а, наоборот, уравновешивают друг друга, В конечном счете все это приводит к тому, что на нарушение околосолнечной орбиты Земли влияют по меньшей мере десять различных факторов. То же относится и к орбитам других планет Солнечной системы. При таких нарушениях орбиты вся жизнь на Земле не уничтожается. В худшем случае они приводят к оледенению или, наоборот, к таянию ледяного покрова и, таким образом, к понижению или повышению уровня Мирового океана. Подобные нарушения орбиты все живое переносило на протяжении трех миллиардов лет. Теперь предположим, что мимо Солнечной системы промелькнет Немезида, не приближаясь к ней меньше, чем на одну десятую светового года, то есть приблизительно на триллион километров. Я не точно выразилась, сказав «промелькнет». На самом деле соседство Немезиды с Солнечной системой продлится несколько лет. Немезида сообщит системе гравитационный импульс, и в результате орбиты планет будут нарушены более серьезно. Потому, когда Немезида улетит, они опять станут подвергаться лишь небольшим нарушениям.

– Глядя на тебя, можно подумать, что на самом деле все будет намного хуже, чем ты рассказываешь, – заметила Марлена. – Что страшного в том, что Немезида даст Солнечной системе небольшой дополнительный импульс, ведь потом все станет по-прежнему?

– Видишь ли, неизвестно, насколько точно восстановится прежняя орбита Земли. В этом вся проблема. Предположим, равновесное положение Земли немного изменится, например, она окажется чуть ближе к Солнцу или чуть дальше от него, или ее орбита станет чуть более вытянутой, или слегка увеличится наклон ее оси. Мы не знаем, как это повлияет на климат Земли. Даже небольшое изменение может привести к тому, что Земля станет совершенно непригодной для жизни.

– Ты не можешь рассчитать это заранее?

– Нет. Для таких расчетов Ротор – далеко не лучшее место. Его орбита тоже постоянно нарушается, и нарушается очень сильно. На базе моих данных расчет точной траектории Немезиды будет очень трудоемким и потребует невероятно много машинного времени. И даже если вся эта работа будет выполнена, в ее результатах нельзя быть уверенным до тех пор, пока Немезида не подойдет к Солнечной системе намного ближе. К тому времени меня уже давно не будет в живых.

– Значит, ты не можешь сказать, насколько близко к Солнечной системе пройдет Немезида.

– Рассчитать это практически невозможно. Для этого нужно учесть гравитационное поле каждой звезды в радиусе десяти световых лет. А в конце концов малейший неучтенный фактор, отстоящий на два световых года, может привести к таким отклонениям, что результаты окажутся совершенно неверными. Например, расчеты могут показать высокую вероятность прямого столкновения Немезиды с Солнцем, а на самом деле Немезида пройдет вдали от Солнечной системы. Или наоборот.

– Комиссар Питт сказал, что, если люди в Солнечной системе захотят, к тому времени, когда к ним приблизится Немезида, все они могут улететь. Это правда?

– Может быть. Но возможно ли предугадать, что случится через пять тысяч лет? Какие события произойдут за этот срок и на что они повлияют? Можно только надеяться, что всем удастся спастись.

– Даже если их не предупредят, они сами обнаружат приближение Немезиды, – заметила Марлена, чувствуя неловкость из-за того, что ей приходится объяснять матери вещи, понятные любому астроному. – Обязательно обнаружат. Немезида будет все ближе и ближе, и через какое-то время станет ясно, что она приближается к Земле. Тогда они смогут точнее рассчитать ее путь.

– Но к тому времени у них останется намного меньше времени для того, чтобы подготовиться к эвакуации, если она окажется необходимой.

Марлена опустила глаза.

– Мама, не сердись на меня. Мне кажется, ты все равно будешь чувствовать себя несчастной, даже если спасутся все жители Солнечной системы. Тебя беспокоит что-то другое. Пожалуйста, не скрывай от меня.

– Ну хорошо, – согласилась Юджиния. – Мне страшно даже подумать о том, что Земля будет покинута человеком. Даже если все будет в полном порядке, даже если у землян будет достаточно времени для подготовки и эвакуация обойдется без жертв и несчастных случаев, мне не нравится сама мысль о том, что на Земле не останется ни одного человека. Я не хочу, чтобы Земля опустела.

– Но если это неизбежно?

– Тогда пусть будет, что будет. От судьбы не уйдешь, но все равно я не хочу, чтобы на Земле не осталось ни одного человека.

– Тебе жалко Землю? Потому что ты там училась, да?

– На Земле я специализировалась в астрономии. Я не люблю Землю, но дело не в этом. Земля – это прародина человека. Ты понимаешь, о чем я говорю? Я не задумывалась над этим, когда была на Земле, но ведь именно там в течение многих геологических эпох развивалась жизнь. Для меня это не просто слова, здесь заложен глубокий смысл. Я хочу, чтобы жизнь на Земле существовала хотя бы ради прошлого. Мне кажется, я выразилась не совсем понятно…

– Отец был землянином, – заметила Марлена.

– Да, землянином, – Юджиния чуть сжала губы.

– И он вернулся на Землю.

– Да, если верить документам. Наверно, вернулся.

– Тогда я тоже наполовину жительница Земли. Правда?

– Марлена, все мы – земляне, – возразила Юджиния. – Мои прапрабабушка и прапрадедушка всю жизнь прожили на Земле. Моя прабабушка родилась на Земле. Мы все без исключения – потомки землян. И не только люди. На любом поселении любое живое существо – от вируса до дерева – тоже имеет земное происхождение.

– Но только люди знают об этом. И одни помнят лучше, чем другие. Ты иногда вспоминаешь об отце? – Марлена бросила мимолетный взгляд на мать и поморщилась.

– Понятно. Это меня не касается. Примерно так ты хочешь мне ответить.

– Да, примерно так. Но неважно, что я хочу. В конце концов, ты – его дочь и имеешь право знать. Да, изредка я думаю о нем. – Юджиния чуть заметно пожала плечами, потом спросила:

– Марлена, а ты думаешь о нем?

– Мне не о чем думать. Я его не помню. Я никогда не видела даже его голограмм.

– Да, тогда не имело смысла… – Юджиния запнулась.

– Когда я была маленькой, я часто задумывалась, почему одни отцы остались со своими детьми, а другие нет. Я думала, что те, кто остался, любят своих детей, а мой отец не любил меня.

Юджиния внимательно смотрела на дочь.

– Раньше ты мне об этом не говорила.

– Я думала так про себя, и только когда была маленькой. Потом я подросла и поняла, что на самом деле все сложнее.

– Никогда не надо было так думать. Это неправда. Если бы я знала, хотя бы догадывалась, я бы убедила тебя в обратном…

– Мама, ты не любишь вспоминать то время. Я же понимаю.

– Все равно, если бы я знала, о чем ты думаешь, если бы я умела читать мысли, как ты, я бы переубедила тебя. Отец очень любил тебя. Если бы я позволила, он бы взял тебя с собой. Это моя вина, что ты осталась без отца.

– Он виноват тоже. Он мог бы остаться с нами.

– Да, мог бы. Но теперь, спустя много лет, мне кажется, я лучше понимаю его. Ведь я не расставалась с домом – мой дом летел вместе со мной. Даже на расстоянии двух световых лет от Земли я была дома, на Роторе, где я родилась. Другое дело – твой отец. Он родился на Земле; мне кажется, он просто не мог себе представить, что Землю можно покинуть навсегда. Я часто думаю об этом. Должно быть, миллиарды людей точно так же не хотят покидать Землю.

На минуту воцарилось молчание, потом Марлена сказала:

– Интересно, что отец делает сейчас там, на Земле?

– На этот вопрос невозможно ответить. Двадцать триллионов километров – очень большое расстояние, а четырнадцать лет – немалый срок.

– Ты думаешь, он еще жив?

– Даже этого мы не можем знать, – ответила Юджиния. – На Земле жизнь человека может быть очень короткой.

Потом, как бы вдруг вспомнив, что она не одна, Юджиния поправилась:

– Нет, я уверена, что он жив. Когда твой отец ушел, он был совершенно здоров, да и сейчас ему еще нет и пятидесяти. Ты скучаешь без отца, девочка? – мягко спросила она.

Марлена отрицательно покачала головой.

– Как можно скучать по тому, чего у тебя никогда не было? (Но у тебя, мама, он был, подумала она. И тебе его очень не хватает.)


Глава 13

<p>Глава 13</p>

Марлена старалась придать лицу глуповатое выражение, чтобы не выдать охватившее ее радостное удивление. Наконец-то мама все рассказала ей об отце и комиссаре Питте. Значит, ее уже считают взрослой. Она произнесла:

– Мама, что бы ни говорил комиссар Питт, я бы все равно проверила движение Немезиды, обязательно проверила. Но я вижу, что ты этого не сделала. Вот ты и мучаешься.

– Никак не могу привыкнуть к тому, что моя вина написана у меня на лице, – отозвалась Юджиния.

– Никто не может скрыть свои чувства, – возразила Марлена. – Если посмотреть внимательно, всегда все становится понятным.

(Марлена лишь очень медленно и с большим трудом привыкала к мысли, что другим это не дано. Ей казалось, что они просто не умеют смотреть, не видят, да и не хотят видеть; они не следят за выражением лиц, за позами, за привычными непроизвольными движениями. Они не слышат ничего, кроме слов.)

– Марлена, нехорошо лезть людям в душу.

Казалось, Юджиния думала в эту минуту о том же, о чем и Марлена. Она обняла дочь за плечи, стараясь смягчить смысл своих слов:

– Людям становится не по себе, когда ты пристально смотришь на них своими большими темными глазами. – Надо уважать частную жизнь других.

– Хорошо, мама, – согласилась Марлена, без труда отметив про себя, что ее мать старается защитить прежде всего самое себя. Действительно, Юджиния чувствовала себя неуверенно, будучи вынужденной каждую минуту догадываться, насколько она выдала себя в очередной раз. Потом Марлена спросила:

– Как же так получилось, мама: ты чувствовала свою вину и все-таки ничего не сделала для Солнечной системы?

– На то было много причин, Молли.

(Я не Молли! – выкрикнула про себя девочка. Я – Марлена! Мар-ле-на! Три слога, ударение на втором. Я уже выросла! Неужели мама не видит, что мне неприятно, когда она называет меня этим уменьшительным именем? Ведь каждый раз при этом у меня немного перекашивается лицо, загораются глаза и поджимаются губы. Почему люди не замечают такие простые вещи? Почему они не умеют смотреть? ) Вслух же она спокойно спросила:

– Какие причины?

– Во-первых, Джэйнус Питт привел очень убедительные доводы. Какой бы странной и неприемлемой ни казалась первоначально его позиция, ему всегда удается показать, что у него на то весьма веские основания.

– Это верно, мама. Питт – очень опасный человек.

Казалось, Юджиния сразу отвлеклась от своих мыслей. Она бросила удивленный взгляд на Марлену:

– Почему ты так говоришь?

– Обосновать можно любую точку зрения. Если кто-то способен быстро и убедительно обосновать свою позицию, то он может склонить кого угодно к чему угодно, а это опасно.

– Да, надо признать, что у Джэйнуса Питта есть такие способности. Меня удивило, что ты это понимаешь.

(Это потому, что мне только пятнадцать лет и ты все еще по привычке считаешь меня ребенком, подумала Марлена.)

– Можно научиться понимать многое, наблюдая за людьми, – ответила она.

– Да, конечно. Но только не забывай, что я сказала тебе. Следи за собой.

(Ни за что.)

– Значит, мистер Питт убедил тебя.

– Он убедил меня только в том, что никакого вреда не будет, если мы немного подождем.

– И даже из любопытства ты не стала изучать Немезиду и ее траекторию? Этого не может быть.

– Да, я попыталась. Но это не так просто, как ты думаешь.

Обсерватория всегда занята, и каждому приходится ждать своей очереди, чтобы воспользоваться приборами. Даже руководитель не может работать на приборах, когда ему заблагорассудится. К тому же в обсерватории все знают, кто и тем занимается. Всем нам известно, для чего применяются те или иные приборы и почему. Очень маловероятно, чтобы мне тайком удалось получить детальные спектры Немезиды и Солнца и с помощью обсерваторского компьютера выполнить все необходимые расчеты. Кроме того, я подозреваю, что по указанию Питта несколько сотрудников обсерватории следят за мной. Если бы я нарушила обещание, он бы сразу узнал.

– Но он же не может ничего тебе сделать, правда?

– Конечно, он не прикажет расстрелять меня за измену, если ты это имеешь в виду. Не думаю, чтобы это было пределом его мечтаний. Но он может освободить меня от работы в обсерватории и послать, например, на ферму. Этого мне бы не хотелось. Кроме того, наш спор о траектории Немезиды состоялся вскоре после того, как я сообщила Питту, что мы открыли спутник Немезиды – планету или звезду, связанную с нею в одну систему. Мы до сих пор не знаем точно, что это такое. Немезиду и ее спутника разделяют всего лишь четыре миллиона километров. Спутник вообще не излучает видимого света.

– Ты говоришь о Мегасе, мама?

– Да, о Мегасе. Это слово взято из одного древнего языка и означает «большой». Для планеты Мегас, и правда, очень большой, намного больше Юпитера – самой крупной планеты Солнечной системы. Но для звезды Мегас очень мал. Некоторые считают, что Мегас – это коричневый карлик. – Юджиния на минуту замолчала и внимательно посмотрела на дочь, как бы усомнившись вдруг в ее способности понимать такие сложные проблемы. – Молли, ты знаешь, что такое коричневый карлик?

– Мама, меня зовут Марлена.

– Да, конечно. – Юджиния слегка покраснела. – Извини меня. Ты знаешь, я постоянно забываю и ничего не могу с этим поделать. Когда-то у меня была прелестная маленькая девочка, которую звали Молли.

– Я знаю. Когда мне в следующий раз будет шесть лет, можешь снова называть меня Молли, сколько тебе захочется.

Юджиния рассмеялась:

– Так ты знаешь, что такое коричневый карлик?

– Да, мама, знаю. Коричневый карлик – это небольшое звездоподобное небесное тело, масса которого слишком мала, чтобы могли развиться температура и давление, необходимые для синтеза гелия из водорода, но достаточно велика, чтобы поддерживались вторичные реакции, позволяющие нагреть это тело до умеренных температур.

– Правильно. Совсем неплохо. Так вот, Мегас занимает промежуточное положение. Это или очень горячая планета, или очень холодный коричневый карлик. Мегас не излучает видимого света, но испускает сильное инфракрасное излучение. Он не похож ни на один объект, который мы когда-либо изучали. К тому же Мегас – первая планета вне Солнечной системы, которую мы можем детально исследовать. Поэтому вся лаборатория занялась только Мега-сом. Даже если бы я хотела поработать над движением Немезиды, у меня не нашлось бы на то времени. Признаться, тогда я даже забыла о Немезиде. Мегас меня интересовал так же, как и всех других, понимаешь?

– Ага, – сказала Марлена.

– Оказалось, что Мегас – это единственное массивное космическое тело, обращающееся вокруг Немезиды. Но и его одного вполне достаточно: его масса в пять раз больше…

– Мама, это всем известно. По массе Мегас в пять раз больше Юпитера и в тридцать раз меньше Немезиды. Компьютер объяснил мне это давным-давно.

– Конечно, дорогая. И точно так же, как Юпитер, Мегас оказался совершенно непригодным для жизни. Сначала это нас разочаровало, хотя мы никогда не надеялись всерьез найти на орбите вокруг красного карлика подходящую для жизни планету. Если бы планета была настолько близка к Немезиде, что на ней вода существовала бы в основном в жидком состоянии, то благодаря приливным силам планета всегда была бы обращена к Немезиде одной стороной.

– И это на самом деле так, мама? Я имею в виду, действительно ли Мегас всегда обращен к Немезиде одной стороной?

– Да, именно так. А отсюда следует, что у него одна сторона теплая, а другая – холодная, причем теплую сторону правильнее было бы назвать горячей. Если бы не циркуляция довольно плотной атмосферы, которая хоть немного сглаживает перепад температур, то теплая сторона Мегаса нагрелась бы до белого каления. По этой же причине и еще благодаря собственному внутреннему теплу даже холодная сторона Мегаса не так уж холодна. Как астрономический объект Мегас во многих отношениях уникален. А потом мы обнаружили, что и у Мегаса есть спутник или, если считать Мегас крохотной звездой, – планета. Этот спутник мы назвали Эритро.

– И вокруг Эритро обращается Ротор. Это я тоже знаю. Мама, но ведь вся эта суета с Мегасом и Эритро была одиннадцать лет назад. Неужели за это время тебе так и не удалось хоть краешком глаза посмотреть на спектры Немезиды и Солнца? Неужели ты не сделала хотя бы приблизительные расчеты?

– Как тебе сказать…

– Я знаю, что сделала, – поспешно вставила Марлена.

– По выражению лица?

– По всему.

– Марлена, иногда с тобой очень неудобно иметь дело. Да, я сняла спектры и сделала расчеты.

– Ну и что?

– Немезида движется к Солнечной системе.

Последовала пауза, потом Марлена спросила:

– Они столкнутся?

– Нет, не столкнутся – если мои расчеты верны. Впрочем, я даже совершенно уверена, что Немезида не столкнется ни с Солнцем, ни с Землей, ни с каким бы то ни было другим массивным телом Солнечной системы. Но, видишь ли, этого и не требуется. Даже если Немезида пройдет мимо Солнечной системы, она все равно может уничтожить всю жизнь на Земле.


Глава 14

<p>Глава 14</p>

Марлена без труда видела, что Юджинии отнюдь не доставляет удовольствия рассказывать о грозящем уничтожении Земли и, если ее постоянно не подталкивать вопросами, она тут же замолчит. Об этом говорило все: как она после каждого вопроса дочери немного отодвигалась от нее, будто стремилась убежать, как она слегка облизывала губы, словно стараясь стереть с них следы своих слов. Но Марлена не хотела, чтобы мать замолчала. Ей нужно было знать больше. Она осторожно спросила:

– Если Немезида пройдет мимо, как же она может разрушить Землю?

– Попробую объяснить. Земля движется по околосолнечной орбите – точно так же, как Ротор по орбите вокруг Эритро. Если бы вся Солнечная система состояла только из Солнца и Земли, то Земля двигалась бы по этой орбите почти вечно. Я сказала «почти», потому что при движении Земля излучает гравитационные волны, которые уменьшают ее момент движения. Поэтому Земля медленно приближается к Солнцу – впрочем, настолько медленно, что этим сближением почти во всех случаях можно пренебречь.

Но вокруг Солнца обращается не только Земля, но и Луна, Марс, Венера, Юпитер и другие космические тела системы. Все они притягивают Землю. Сила этого притяжения ничтожна по сравнению с притяжением Солнца, так что орбита Земли остается более или менее постоянной. Как ни слабо это притяжение, направление и сила которого по мере движения планет изменяются очень сложным образом, все же оно немного изменяет орбиту Земли. Земля то чуть приближается к Солнцу, то чуть отдаляется от него, наклон ее оси и эксцентричность орбиты тоже немного изменяются, и так далее.

Можно показать – и это было показано, – что все эти небольшие изменения периодически повторяются. То есть отдельные изменения не усиливают, а, наоборот, уравновешивают друг друга, В конечном счете все это приводит к тому, что на нарушение околосолнечной орбиты Земли влияют по меньшей мере десять различных факторов. То же относится и к орбитам других планет Солнечной системы. При таких нарушениях орбиты вся жизнь на Земле не уничтожается. В худшем случае они приводят к оледенению или, наоборот, к таянию ледяного покрова и, таким образом, к понижению или повышению уровня Мирового океана. Подобные нарушения орбиты все живое переносило на протяжении трех миллиардов лет. Теперь предположим, что мимо Солнечной системы промелькнет Немезида, не приближаясь к ней меньше, чем на одну десятую светового года, то есть приблизительно на триллион километров. Я не точно выразилась, сказав «промелькнет». На самом деле соседство Немезиды с Солнечной системой продлится несколько лет. Немезида сообщит системе гравитационный импульс, и в результате орбиты планет будут нарушены более серьезно. Потому, когда Немезида улетит, они опять станут подвергаться лишь небольшим нарушениям.

– Глядя на тебя, можно подумать, что на самом деле все будет намного хуже, чем ты рассказываешь, – заметила Марлена. – Что страшного в том, что Немезида даст Солнечной системе небольшой дополнительный импульс, ведь потом все станет по-прежнему?

– Видишь ли, неизвестно, насколько точно восстановится прежняя орбита Земли. В этом вся проблема. Предположим, равновесное положение Земли немного изменится, например, она окажется чуть ближе к Солнцу или чуть дальше от него, или ее орбита станет чуть более вытянутой, или слегка увеличится наклон ее оси. Мы не знаем, как это повлияет на климат Земли. Даже небольшое изменение может привести к тому, что Земля станет совершенно непригодной для жизни.

– Ты не можешь рассчитать это заранее?

– Нет. Для таких расчетов Ротор – далеко не лучшее место. Его орбита тоже постоянно нарушается, и нарушается очень сильно. На базе моих данных расчет точной траектории Немезиды будет очень трудоемким и потребует невероятно много машинного времени. И даже если вся эта работа будет выполнена, в ее результатах нельзя быть уверенным до тех пор, пока Немезида не подойдет к Солнечной системе намного ближе. К тому времени меня уже давно не будет в живых.

– Значит, ты не можешь сказать, насколько близко к Солнечной системе пройдет Немезида.

– Рассчитать это практически невозможно. Для этого нужно учесть гравитационное поле каждой звезды в радиусе десяти световых лет. А в конце концов малейший неучтенный фактор, отстоящий на два световых года, может привести к таким отклонениям, что результаты окажутся совершенно неверными. Например, расчеты могут показать высокую вероятность прямого столкновения Немезиды с Солнцем, а на самом деле Немезида пройдет вдали от Солнечной системы. Или наоборот.

– Комиссар Питт сказал, что, если люди в Солнечной системе захотят, к тому времени, когда к ним приблизится Немезида, все они могут улететь. Это правда?

– Может быть. Но возможно ли предугадать, что случится через пять тысяч лет? Какие события произойдут за этот срок и на что они повлияют? Можно только надеяться, что всем удастся спастись.

– Даже если их не предупредят, они сами обнаружат приближение Немезиды, – заметила Марлена, чувствуя неловкость из-за того, что ей приходится объяснять матери вещи, понятные любому астроному. – Обязательно обнаружат. Немезида будет все ближе и ближе, и через какое-то время станет ясно, что она приближается к Земле. Тогда они смогут точнее рассчитать ее путь.

– Но к тому времени у них останется намного меньше времени для того, чтобы подготовиться к эвакуации, если она окажется необходимой.

Марлена опустила глаза.

– Мама, не сердись на меня. Мне кажется, ты все равно будешь чувствовать себя несчастной, даже если спасутся все жители Солнечной системы. Тебя беспокоит что-то другое. Пожалуйста, не скрывай от меня.

– Ну хорошо, – согласилась Юджиния. – Мне страшно даже подумать о том, что Земля будет покинута человеком. Даже если все будет в полном порядке, даже если у землян будет достаточно времени для подготовки и эвакуация обойдется без жертв и несчастных случаев, мне не нравится сама мысль о том, что на Земле не останется ни одного человека. Я не хочу, чтобы Земля опустела.

– Но если это неизбежно?

– Тогда пусть будет, что будет. От судьбы не уйдешь, но все равно я не хочу, чтобы на Земле не осталось ни одного человека.

– Тебе жалко Землю? Потому что ты там училась, да?

– На Земле я специализировалась в астрономии. Я не люблю Землю, но дело не в этом. Земля – это прародина человека. Ты понимаешь, о чем я говорю? Я не задумывалась над этим, когда была на Земле, но ведь именно там в течение многих геологических эпох развивалась жизнь. Для меня это не просто слова, здесь заложен глубокий смысл. Я хочу, чтобы жизнь на Земле существовала хотя бы ради прошлого. Мне кажется, я выразилась не совсем понятно…

– Отец был землянином, – заметила Марлена.

– Да, землянином, – Юджиния чуть сжала губы.

– И он вернулся на Землю.

– Да, если верить документам. Наверно, вернулся.

– Тогда я тоже наполовину жительница Земли. Правда?

– Марлена, все мы – земляне, – возразила Юджиния. – Мои прапрабабушка и прапрадедушка всю жизнь прожили на Земле. Моя прабабушка родилась на Земле. Мы все без исключения – потомки землян. И не только люди. На любом поселении любое живое существо – от вируса до дерева – тоже имеет земное происхождение.

– Но только люди знают об этом. И одни помнят лучше, чем другие. Ты иногда вспоминаешь об отце? – Марлена бросила мимолетный взгляд на мать и поморщилась.

– Понятно. Это меня не касается. Примерно так ты хочешь мне ответить.

– Да, примерно так. Но неважно, что я хочу. В конце концов, ты – его дочь и имеешь право знать. Да, изредка я думаю о нем. – Юджиния чуть заметно пожала плечами, потом спросила:

– Марлена, а ты думаешь о нем?

– Мне не о чем думать. Я его не помню. Я никогда не видела даже его голограмм.

– Да, тогда не имело смысла… – Юджиния запнулась.

– Когда я была маленькой, я часто задумывалась, почему одни отцы остались со своими детьми, а другие нет. Я думала, что те, кто остался, любят своих детей, а мой отец не любил меня.

Юджиния внимательно смотрела на дочь.

– Раньше ты мне об этом не говорила.

– Я думала так про себя, и только когда была маленькой. Потом я подросла и поняла, что на самом деле все сложнее.

– Никогда не надо было так думать. Это неправда. Если бы я знала, хотя бы догадывалась, я бы убедила тебя в обратном…

– Мама, ты не любишь вспоминать то время. Я же понимаю.

– Все равно, если бы я знала, о чем ты думаешь, если бы я умела читать мысли, как ты, я бы переубедила тебя. Отец очень любил тебя. Если бы я позволила, он бы взял тебя с собой. Это моя вина, что ты осталась без отца.

– Он виноват тоже. Он мог бы остаться с нами.

– Да, мог бы. Но теперь, спустя много лет, мне кажется, я лучше понимаю его. Ведь я не расставалась с домом – мой дом летел вместе со мной. Даже на расстоянии двух световых лет от Земли я была дома, на Роторе, где я родилась. Другое дело – твой отец. Он родился на Земле; мне кажется, он просто не мог себе представить, что Землю можно покинуть навсегда. Я часто думаю об этом. Должно быть, миллиарды людей точно так же не хотят покидать Землю.

На минуту воцарилось молчание, потом Марлена сказала:

– Интересно, что отец делает сейчас там, на Земле?

– На этот вопрос невозможно ответить. Двадцать триллионов километров – очень большое расстояние, а четырнадцать лет – немалый срок.

– Ты думаешь, он еще жив?

– Даже этого мы не можем знать, – ответила Юджиния. – На Земле жизнь человека может быть очень короткой.

Потом, как бы вдруг вспомнив, что она не одна, Юджиния поправилась:

– Нет, я уверена, что он жив. Когда твой отец ушел, он был совершенно здоров, да и сейчас ему еще нет и пятидесяти. Ты скучаешь без отца, девочка? – мягко спросила она.

Марлена отрицательно покачала головой.

– Как можно скучать по тому, чего у тебя никогда не было? (Но у тебя, мама, он был, подумала она. И тебе его очень не хватает.)


Агент

Глава 15

<p>Агент</p>
<p>Глава 15</p>

Как ни странно, Крайлу Фишеру пришлось снова привыкать к Земле. Раньше ему и в голову не могло прийти, что неполные четыре года, проведенные на Роторе, оставят такой глубокий след. Правда, прежде он никогда не покидал Землю на столь долгое время, но всегда был уверен, что для землянина Земля не может стать чужой за такой срок. Снова рядом были бесконечные просторы, далекая линия горизонта, резко очерчивающая небо (а не пропадающая внезапно в тумане, как на Роторе). Здесь были толпы людей, постоянная сила тяжести, дыхание дикой и своенравной атмосферы, жара и холод – все проявления неконтролируемой природы.

Не обязательно испытывать все снова на себе, достаточно просто вспомнить. Даже находясь в своей квартире, Крайл знал, что все это есть за стенами дома, и земная природа овладевала всем его существом, вытесняя все другие мысли. А может быть, дело было еще и в том, что его комната была слишком мала и тесна, а пассивность его положения слишком очевидна. Иногда ему казалось, что он насильно втиснут в эту комнату рукой перенаселенного, пришедшего в упадок мира. Странно, ведь все эти годы на Роторе ему так не хватало Земли, а теперь, когда он снова здесь, он тоскует по Ротору. Неужели он обречен всю жизнь стремиться туда, где его нет?

Зажглась сигнальная лампочка, и Крайл услышал звуковой сигнал. Лампочка мерцала; на Земле постоянно сталкиваешься с чем-нибудь мерцающим или мигающим, тогда как на Роторе все устойчиво, постоянно и даже пугает своей стабильностью.

– Войдите, – негромко произнес Крайл. Тихого голоса оказалось достаточно, чтобы сработал деблокирующий вход механизм. Вошел Гаранд Уайлер (Крайл знал, что это должен быть он) и бросил на хозяина взгляд, полный веселого изумления:

– Ты так и не сдвинулся с места после того, как я ушел?

– Почему же? Я поел. Какое-то время был в ванной.

– Это уже лучше. Значит, ты жив, хотя, глядя на тебя, этого не скажешь. Не можешь забыть Ротор?

У Гаранда была гладкая коричневая кожа, темные глаза, ослепительно белые зубы и жесткие курчавые волосы. Он широко улыбался.

– Изредка вспоминаю.

– Я все хотел спросить тебя. На Роторе все белоснежки без гномов, не так ли?

– Да, – подтвердил Крайл. – Я не видел там ни одного темнокожего.

– Ну, в таком случае скатертью им дорога! Ты знаешь, что они уже улетели?

Крайл едва не вскочил на ноги, но в последний момент удержался, кивнул и сказал безразличным тоном:

– Да, они говорили, что скоро улетят.

– Они не шутили. Ротор в самом деле улетел. Пока это было возможно, мы следили за ними по излучению. Потом с помощью своего гиперсодействия они набрали скорость и исчезли в долю секунды. До этого мы видели и слышали их, а потом все сразу оборвалось.

– Вам удалось их снова обнаружить, когда они вернулись в пространство?

– Даже несколько раз, но в каждом случае сигналы были все слабее.

После включения всех двигателей они летели со скоростью света, а через три прыжка в гиперпространство и из него они оказались уже слишком далеко.

– Что ж, это их дело. Они сделали свой выбор – как и я.

– Жаль, что тебя там нет. Тебе стоило бы остаться на Роторе.

Интересно понаблюдать за этим изнутри. Ты же знаешь, у нас некоторые до последнего момента уверяли, что гиперсодействия не существует, что все это – чистое мошенничество, придуманное с какой-то целью.

– У роториан же был Дальний Зонд. Если бы они не овладели гиперсодействием, они бы не смогли послать его так далеко.

– Говорили, что Дальний Зонд – тоже фальшивка.

– Дальний Зонд был на самом деле.

– Да, теперь это все знают. Все. Когда Ротор исчез из поля зрения всех приборов, это можно было объяснить только гиперсодействием. За Ротором наблюдали все поселения. Ошибка исключена. Все приборы зарегистрировали его исчезновение в один и тот же миг. Жаль, невозможно сказать, куда он направился.

– Я думаю, к Проксиме Центавра. Куда же еще?

– В Бюро все же считают, что, может быть, и не к ней и что ты можешь знать это.

– Меня опрашивали в течение всего полета к Луне и от Луны. Я не скрыл ничего.

– Конечно. Это нам известно. Все, что ты знаешь, ты нам рассказал.

Но меня послали к тебе, чтобы я поговорил с тобой как с другом. Может быть, ты помнишь что-то такое, чему сам не придаешь значения. Вдруг вспомнишь что-то, о чем раньше не задумывался. Ты был там четыре года, женился, завел ребенка. Ты не мог не заметить хоть что-нибудь.

– Как я мог заметить? Если бы у них возникло хоть малейшее подозрение, что я что-то вынюхиваю, меня вышвырнули бы немедленно. Я был подозрителен уже потому, что я землянин. Если бы я не женился – а брак они сочли доказательством того, что я хочу стать роторианином, – меня бы там минуты не держали. И все равно меня близко не подпускали ни к чему важному или секретному. – Крайл отвел взгляд. – Надо признать, что их система сработала. Моя жена была всего лишь астрономом. Ты же знаешь, у меня не было выбора. Не мог же я дать объявление по головидению, что ищу молодую женщину – специалиста по гиперпространству. А встреть я такую, из кожи бы вон полез, чтобы поймать ее на крючок, даже если бы она была страшней гиены. Но за все четыре года мне ни одна такая не встретилась. Вся наука на Роторе засекречена так, что мне кажется, ведущих ученых они полностью изолируют. Честное слово, я думаю, в лабораториях все они носят маски и называют друг друга только шифрованными именами. Я знал, что дело кончится тем, что меня выгонят из Бюро.

Крайл повернулся к Гаранду и закончил свой монолог почти с отчаянием:

– Все получилось так плохо, что я чувствую себя полным дураком.

Меня подавляет сознание поражения.

В загроможденной вещами тесной комнате их разделял только стол. Придерживаясь за него рукой, чтобы не упасть, и раскачиваясь на стуле, Уайлер сказал:

– Крайл, Бюро не может позволить себе сантименты, но нас нельзя назвать и совсем бесчувственными. Мы сожалеем, что приходится обращаться с тобой подобным образом. Однако мы вынуждены на это пойти. Моя миссия меня тоже не радует, но это моя обязанность. Мы озабочены тем, что ты не выполнил задание и не принес никаких сведений. Если бы Ротор остался на околоземной орбите, мы могли бы подумать, что тебе просто нечего сообщить. Но они улетели. Они овладели гиперсодействием, и ты не мог ничего не знать об этом.

– Понятно.

– Но отсюда вовсе не следует, что мы хотим отказаться от твоих услуг. Мы надеемся, что ты еще будешь нам полезен. Поэтому я должен убедиться в том, что ты потерпел неудачу не по своей вине.

– Что ты имеешь в виду?

– Я должен быть уверен сам и сообщить об этом коллегам, что твоя неудача не является следствием твоей личной слабости. Ведь как бы то ни было, ты женился на роторианке. Она красива? Ты любил ее?

– На самом деле ты хочешь спросить, не защищаю ли я роториан и не скрываю ли секретные сведения из любви к роторианке? – огрызнулся Крайл.

Это замечание отнюдь не задело Гаранда.

– Так как же? Ты защищаешь Ротор?

– Как ты можешь так говорить? Если бы я решил стать роторианином, я бы улетел вместе с ними. Сегодня я уже затерялся бы где-то в межзвездном пространстве, и вы никогда не нашли бы меня. Но я этого не сделал. Я вернулся на Землю, хотя заранее знал, что моя неудача скорее всего разрушит всю мою карьеру.

– Мы высоко ценим твою преданность.

– Она гораздо больше, чем ты думаешь.

– Мы понимаем, ты, по-видимому, любил свою жену и был вынужден расстаться с нею из чувства долга. Это говорит в твою пользу, если бы мы могли быть уверены…

– Здесь дело не столько в жене, сколько в дочери.

Гаранд внимательно смотрел на Крайла:

– Крайл, нам известно, что у тебя есть дочь, которой только что исполнился год. В такой ситуации тебе, наверно, не следовало бы ссылаться на нее как на самый веский довод.

– Ты прав. Но дело в том, что я не во всем могу быть хорошо смазанным роботом. Иногда что-то случается и против моей воли. После того как я целый год провел рядом с ребенком…

– Понимаю. Но ведь ей был только год. Какие у вас могли установиться отношения…

Крайл поморщился.

– Ты говоришь, что понимаешь, а на самом деле не понимаешь ровным счетом ничего.

– Тогда объясни. Я постараюсь понять.

– Видишь ли, все дело в моей сестре. Младшей сестре.

– Сестра упоминается в твоем досье, – кивнул Уайлер. – Ее зовут, если я не ошибаюсь, Роза.

– Розанна. Она погибла восемь лет назад во время мятежа в Сан-Франциско. Ей было только семнадцать.

– Весьма сочувствую.

– Она не была сторонницей ни тех, ни других. Она была одним из тех нейтральных зрителей, которые погибают гораздо чаще, чем вожаки банд или блюстители порядка. Нам с трудом удалось найти ее тело: слава Богу, у меня было что-то, что можно было предать кремации. Уайлер сочувственно промолчал, а Крайл продолжил, хотя весь его вид говорил, что ему не хочется ворошить прошлое:

– Ей было только семнадцать. Наши родители умерли, когда ей было четыре года, а мне четырнадцать. Я учился в школе, а после занятий работал. Я старался – часто даже в ущерб себе – сделать так, чтобы она была всегда сыта, одета и не испытывала никаких неудобств. Я сам обучился программированию, хотя не могу сказать, что эта работа обеспечивала хотя бы сносное существование. Ей было только семнадцать, и за всю свою жизнь она не обидела ни одной живой души. Она даже не знала, из-за чего начались стрельба, шум, крики… Она просто попалась в ловушку.

– Теперь я понимаю, почему ты вызвался работать на Роторе, – заметил Уайлер.

– Да, конечно. Два года я ходил как во сне. Я пошел в Бюро – мне нужно было чем-то занять себя, к тому же я думал, что эта работа связана с опасностью. Какое-то время я даже искал смерти – особенно если по пути удалось бы сделать еще что-то полезное. Когда обсуждалась посылка агента на Ротор, я вызвался сам. Я хотел забыть Землю.

– И теперь ты вернулся. Ты жалеешь об этом?

– Да, отчасти. Но на Роторе я задыхался. При всех недостатках Земли у нее есть одно неоценимое преимущество – необъятные просторы. Гаранд, если бы ты видел Розанну. Она не была красавицей, но ее глаза… – Между бровями Крайла пролегла морщинка, словно он старался получше рассмотреть прошлое. – Красивые и в то же время пугающие. Знаешь, я никогда не мог спокойно встретить ее взгляд. Розанна заглядывала прямо в душу… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Боюсь, что нет, – признался Уайлер.

– Она всегда знала, когда человек лжет или скрывает правду. Я мог даже молчать, а она все равно догадывалась, что меня беспокоит.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что она была телепатом?

– Что? Нет-нет. Она говорила, что ей достаточно видеть выражение лица и слышать интонации говорящего. Она уверяла, что никто не может скрыть свои мысли. Даже улыбка не скрывает горечи. Она пыталась объяснить, каким образом ей это удается, но я никак не мог ее понять. Это была какая-то особенная способность. Я благоговел перед ней. А потом родилась Марлена.

– И что?

– У нее были такие же глаза.

– У ребенка были глаза твоей сестры?

– Не сразу, но я видел, как постепенно они становятся точно такими. Уже когда ей исполнилось шесть месяцев, я вздрагивал от ее взгляда.

– И твоя жена тоже вздрагивала?

– Этого я не замечал, но ведь у нее не было сестры Розанны.

Марлена вообще никогда не плакала; она была очень спокойным ребенком. И маленькая Розанна была такой же. К тому же сразу было видно, что Марлена тоже не станет красавицей. У меня было такое ощущение, будто ко мне вернулась Розанна. Теперь ты можешь представить, как тяжело мне было?

– Тяжело вернуться на Землю?

– Да, и расстаться с ними. Словно я вторично терял Розанну. Теперь я ее уже никогда не увижу. Никогда!

– И все-таки ты вернулся.

– Это было моим долгом! Верность долгу, преданность! Но уж если ты хочешь знать всю правду, я почти готов был остаться на Роторе. Сердце мое разрывалось на части. Я до безумия не хотел оставлять Розанну, прости – Марлену. Видишь, я даже путаю имена. Юджиния, моя жена, сказала мне: «Если бы ты знал, куда мы направимся, ты не стал бы так категорично возражать». В тот момент я не хотел улетать навсегда из Солнечной системы. Я просил ее остаться со мной на Земле. Она отказалась. Потом я умолял ее хотя бы оставить мне Роз… Марлену. Она не согласилась. Наконец, когда я уже готов был сдаться и лететь вместе с ними, она вышла из себя и прогнала меня. И я ушел. Уайлер задумчиво смотрел на Крайла.

– Она сказала: «Если бы ты знал, куда мы направимся, ты не стал бы так категорично возражать». Я правильно запомнил?

– Да, именно так. Я спросил: «Почему? Куда направляется Ротор? » А она ответила: «К звездам».

– Крайл, здесь не вяжутся концы с концами. Тогда ты уже знал, что они собираются лететь к звездам. И все же она тебе сказала: «Если бы ты знал, куда мы направимся…» Здесь есть какое-то неизвестное тебе звено. Что это за звено, о котором ты не знал?

– Что ты несешь? Как можно знать то, чего не знаешь?

Уайлер пропустил его замечание мимо ушей.

– Ты рассказывал об этом во время опроса в Бюро?

Крайл немного подумал.

– Кажется, нет. Мне это и в голову не приходило до той самой минуты, когда я начал тебе объяснять, почему я чуть было не остался на Роторе. – Он закрыл глаза, потом задумчиво подтвердил:

– Нет, я рассказал тебе первому. Больше того, сейчас впервые я позволил себе думать об этом.

– Хорошо. Теперь подумай, куда мог направиться Ротор. Не слышал ли ты чего-нибудь от роториан? Каких-нибудь разговоров? Может быть, слухов? Догадок?

– Все считали, что это будет Проксима Центавра. Что же еще? Это ближайшая к Солнцу звезда.

– Твоя жена была астрономом. Что она говорила об этом?

– Ничего. Она вообще никогда не говорила на эту тему.

– Ротор послал Дальний Зонд.

– Я знаю.

– И в работе над Дальним Зондом участвовала твоя жена – как астроном.

– Это так, но она и об этом никогда не рассказывала, а я старался не задавать лишних вопросов. Прояви я нездоровый интерес, моя миссия была бы провалена, а меня, наверно, взяли бы под стражу или даже казнили – они и это могут, насколько я знаю.

– Но как астроном она должна была знать конечную цель. В сущности она сама это подтвердила: «Если бы ты знал…» Понимаешь? То есть она знала, а если бы и ты знал…

Казалось, это открытие не очень заинтересовало Крайла.

– Она мне ничего не рассказывала, поэтому и мне нечего сказать.

– Ты уверен? Не было ли каких-нибудь случайно брошенных фраз, замечаний, на которые ты в то время не обратил внимания? Не забывай, что ты не астроном; она могла сказать что-то тебе не совсем понятное. Неужели ты не помнишь ничего, что тогда заставило тебя удивиться, задуматься?

– Я не могу помнить каждое ее слово.

– Постарайся вспомнить! Может быть, Дальний Зонд обнаружил планетную систему возле одной или двух больших звезд Проксимы Центавра?

– Ничего не могу сказать.

– Или планеты возле другой звезды? Крайл пожал плечами.

– Подумай! – настойчиво внушал Уайлер. – Нет ли у тебя оснований предположить, что она имела в виду примерно следующее: «Ты думаешь, что мы полетим к Проксиме Центавра, но вокруг нее есть планеты, и мы направимся к одной из них» или «Ты думаешь, что мы полетим к Проксиме Центавра, а на самом деле мы направимся к другой звезде, у которой, как мы знаем, есть пригодная для жизни планета». Что-нибудь в этом роде?

– Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть твое предположение.

Гаранд Уайлер на мгновение поджал толстые губы, потом подвел итог:

– Вот что я тебе скажу, старик. Во-первых, ты сейчас пойдешь на повторный опрос. Во-вторых, надо полагать, нам удастся убедить руководство поселения Церера, чтобы они позволили нам воспользоваться своим астероидным телескопом. С его помощью мы тщательно изучим каждую звезду в радиусе ста световых лет. И, в-третьих, придется подстегнуть наших специалистов по гиперпространству, чтобы они научились прыгать повыше и подальше. Могу биться об заклад, что именно так и будет.


Глава 15

<p>Глава 15</p>

Как ни странно, Крайлу Фишеру пришлось снова привыкать к Земле. Раньше ему и в голову не могло прийти, что неполные четыре года, проведенные на Роторе, оставят такой глубокий след. Правда, прежде он никогда не покидал Землю на столь долгое время, но всегда был уверен, что для землянина Земля не может стать чужой за такой срок. Снова рядом были бесконечные просторы, далекая линия горизонта, резко очерчивающая небо (а не пропадающая внезапно в тумане, как на Роторе). Здесь были толпы людей, постоянная сила тяжести, дыхание дикой и своенравной атмосферы, жара и холод – все проявления неконтролируемой природы.

Не обязательно испытывать все снова на себе, достаточно просто вспомнить. Даже находясь в своей квартире, Крайл знал, что все это есть за стенами дома, и земная природа овладевала всем его существом, вытесняя все другие мысли. А может быть, дело было еще и в том, что его комната была слишком мала и тесна, а пассивность его положения слишком очевидна. Иногда ему казалось, что он насильно втиснут в эту комнату рукой перенаселенного, пришедшего в упадок мира. Странно, ведь все эти годы на Роторе ему так не хватало Земли, а теперь, когда он снова здесь, он тоскует по Ротору. Неужели он обречен всю жизнь стремиться туда, где его нет?

Зажглась сигнальная лампочка, и Крайл услышал звуковой сигнал. Лампочка мерцала; на Земле постоянно сталкиваешься с чем-нибудь мерцающим или мигающим, тогда как на Роторе все устойчиво, постоянно и даже пугает своей стабильностью.

– Войдите, – негромко произнес Крайл. Тихого голоса оказалось достаточно, чтобы сработал деблокирующий вход механизм. Вошел Гаранд Уайлер (Крайл знал, что это должен быть он) и бросил на хозяина взгляд, полный веселого изумления:

– Ты так и не сдвинулся с места после того, как я ушел?

– Почему же? Я поел. Какое-то время был в ванной.

– Это уже лучше. Значит, ты жив, хотя, глядя на тебя, этого не скажешь. Не можешь забыть Ротор?

У Гаранда была гладкая коричневая кожа, темные глаза, ослепительно белые зубы и жесткие курчавые волосы. Он широко улыбался.

– Изредка вспоминаю.

– Я все хотел спросить тебя. На Роторе все белоснежки без гномов, не так ли?

– Да, – подтвердил Крайл. – Я не видел там ни одного темнокожего.

– Ну, в таком случае скатертью им дорога! Ты знаешь, что они уже улетели?

Крайл едва не вскочил на ноги, но в последний момент удержался, кивнул и сказал безразличным тоном:

– Да, они говорили, что скоро улетят.

– Они не шутили. Ротор в самом деле улетел. Пока это было возможно, мы следили за ними по излучению. Потом с помощью своего гиперсодействия они набрали скорость и исчезли в долю секунды. До этого мы видели и слышали их, а потом все сразу оборвалось.

– Вам удалось их снова обнаружить, когда они вернулись в пространство?

– Даже несколько раз, но в каждом случае сигналы были все слабее.

После включения всех двигателей они летели со скоростью света, а через три прыжка в гиперпространство и из него они оказались уже слишком далеко.

– Что ж, это их дело. Они сделали свой выбор – как и я.

– Жаль, что тебя там нет. Тебе стоило бы остаться на Роторе.

Интересно понаблюдать за этим изнутри. Ты же знаешь, у нас некоторые до последнего момента уверяли, что гиперсодействия не существует, что все это – чистое мошенничество, придуманное с какой-то целью.

– У роториан же был Дальний Зонд. Если бы они не овладели гиперсодействием, они бы не смогли послать его так далеко.

– Говорили, что Дальний Зонд – тоже фальшивка.

– Дальний Зонд был на самом деле.

– Да, теперь это все знают. Все. Когда Ротор исчез из поля зрения всех приборов, это можно было объяснить только гиперсодействием. За Ротором наблюдали все поселения. Ошибка исключена. Все приборы зарегистрировали его исчезновение в один и тот же миг. Жаль, невозможно сказать, куда он направился.

– Я думаю, к Проксиме Центавра. Куда же еще?

– В Бюро все же считают, что, может быть, и не к ней и что ты можешь знать это.

– Меня опрашивали в течение всего полета к Луне и от Луны. Я не скрыл ничего.

– Конечно. Это нам известно. Все, что ты знаешь, ты нам рассказал.

Но меня послали к тебе, чтобы я поговорил с тобой как с другом. Может быть, ты помнишь что-то такое, чему сам не придаешь значения. Вдруг вспомнишь что-то, о чем раньше не задумывался. Ты был там четыре года, женился, завел ребенка. Ты не мог не заметить хоть что-нибудь.

– Как я мог заметить? Если бы у них возникло хоть малейшее подозрение, что я что-то вынюхиваю, меня вышвырнули бы немедленно. Я был подозрителен уже потому, что я землянин. Если бы я не женился – а брак они сочли доказательством того, что я хочу стать роторианином, – меня бы там минуты не держали. И все равно меня близко не подпускали ни к чему важному или секретному. – Крайл отвел взгляд. – Надо признать, что их система сработала. Моя жена была всего лишь астрономом. Ты же знаешь, у меня не было выбора. Не мог же я дать объявление по головидению, что ищу молодую женщину – специалиста по гиперпространству. А встреть я такую, из кожи бы вон полез, чтобы поймать ее на крючок, даже если бы она была страшней гиены. Но за все четыре года мне ни одна такая не встретилась. Вся наука на Роторе засекречена так, что мне кажется, ведущих ученых они полностью изолируют. Честное слово, я думаю, в лабораториях все они носят маски и называют друг друга только шифрованными именами. Я знал, что дело кончится тем, что меня выгонят из Бюро.

Крайл повернулся к Гаранду и закончил свой монолог почти с отчаянием:

– Все получилось так плохо, что я чувствую себя полным дураком.

Меня подавляет сознание поражения.

В загроможденной вещами тесной комнате их разделял только стол. Придерживаясь за него рукой, чтобы не упасть, и раскачиваясь на стуле, Уайлер сказал:

– Крайл, Бюро не может позволить себе сантименты, но нас нельзя назвать и совсем бесчувственными. Мы сожалеем, что приходится обращаться с тобой подобным образом. Однако мы вынуждены на это пойти. Моя миссия меня тоже не радует, но это моя обязанность. Мы озабочены тем, что ты не выполнил задание и не принес никаких сведений. Если бы Ротор остался на околоземной орбите, мы могли бы подумать, что тебе просто нечего сообщить. Но они улетели. Они овладели гиперсодействием, и ты не мог ничего не знать об этом.

– Понятно.

– Но отсюда вовсе не следует, что мы хотим отказаться от твоих услуг. Мы надеемся, что ты еще будешь нам полезен. Поэтому я должен убедиться в том, что ты потерпел неудачу не по своей вине.

– Что ты имеешь в виду?

– Я должен быть уверен сам и сообщить об этом коллегам, что твоя неудача не является следствием твоей личной слабости. Ведь как бы то ни было, ты женился на роторианке. Она красива? Ты любил ее?

– На самом деле ты хочешь спросить, не защищаю ли я роториан и не скрываю ли секретные сведения из любви к роторианке? – огрызнулся Крайл.

Это замечание отнюдь не задело Гаранда.

– Так как же? Ты защищаешь Ротор?

– Как ты можешь так говорить? Если бы я решил стать роторианином, я бы улетел вместе с ними. Сегодня я уже затерялся бы где-то в межзвездном пространстве, и вы никогда не нашли бы меня. Но я этого не сделал. Я вернулся на Землю, хотя заранее знал, что моя неудача скорее всего разрушит всю мою карьеру.

– Мы высоко ценим твою преданность.

– Она гораздо больше, чем ты думаешь.

– Мы понимаем, ты, по-видимому, любил свою жену и был вынужден расстаться с нею из чувства долга. Это говорит в твою пользу, если бы мы могли быть уверены…

– Здесь дело не столько в жене, сколько в дочери.

Гаранд внимательно смотрел на Крайла:

– Крайл, нам известно, что у тебя есть дочь, которой только что исполнился год. В такой ситуации тебе, наверно, не следовало бы ссылаться на нее как на самый веский довод.

– Ты прав. Но дело в том, что я не во всем могу быть хорошо смазанным роботом. Иногда что-то случается и против моей воли. После того как я целый год провел рядом с ребенком…

– Понимаю. Но ведь ей был только год. Какие у вас могли установиться отношения…

Крайл поморщился.

– Ты говоришь, что понимаешь, а на самом деле не понимаешь ровным счетом ничего.

– Тогда объясни. Я постараюсь понять.

– Видишь ли, все дело в моей сестре. Младшей сестре.

– Сестра упоминается в твоем досье, – кивнул Уайлер. – Ее зовут, если я не ошибаюсь, Роза.

– Розанна. Она погибла восемь лет назад во время мятежа в Сан-Франциско. Ей было только семнадцать.

– Весьма сочувствую.

– Она не была сторонницей ни тех, ни других. Она была одним из тех нейтральных зрителей, которые погибают гораздо чаще, чем вожаки банд или блюстители порядка. Нам с трудом удалось найти ее тело: слава Богу, у меня было что-то, что можно было предать кремации. Уайлер сочувственно промолчал, а Крайл продолжил, хотя весь его вид говорил, что ему не хочется ворошить прошлое:

– Ей было только семнадцать. Наши родители умерли, когда ей было четыре года, а мне четырнадцать. Я учился в школе, а после занятий работал. Я старался – часто даже в ущерб себе – сделать так, чтобы она была всегда сыта, одета и не испытывала никаких неудобств. Я сам обучился программированию, хотя не могу сказать, что эта работа обеспечивала хотя бы сносное существование. Ей было только семнадцать, и за всю свою жизнь она не обидела ни одной живой души. Она даже не знала, из-за чего начались стрельба, шум, крики… Она просто попалась в ловушку.

– Теперь я понимаю, почему ты вызвался работать на Роторе, – заметил Уайлер.

– Да, конечно. Два года я ходил как во сне. Я пошел в Бюро – мне нужно было чем-то занять себя, к тому же я думал, что эта работа связана с опасностью. Какое-то время я даже искал смерти – особенно если по пути удалось бы сделать еще что-то полезное. Когда обсуждалась посылка агента на Ротор, я вызвался сам. Я хотел забыть Землю.

– И теперь ты вернулся. Ты жалеешь об этом?

– Да, отчасти. Но на Роторе я задыхался. При всех недостатках Земли у нее есть одно неоценимое преимущество – необъятные просторы. Гаранд, если бы ты видел Розанну. Она не была красавицей, но ее глаза… – Между бровями Крайла пролегла морщинка, словно он старался получше рассмотреть прошлое. – Красивые и в то же время пугающие. Знаешь, я никогда не мог спокойно встретить ее взгляд. Розанна заглядывала прямо в душу… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Боюсь, что нет, – признался Уайлер.

– Она всегда знала, когда человек лжет или скрывает правду. Я мог даже молчать, а она все равно догадывалась, что меня беспокоит.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что она была телепатом?

– Что? Нет-нет. Она говорила, что ей достаточно видеть выражение лица и слышать интонации говорящего. Она уверяла, что никто не может скрыть свои мысли. Даже улыбка не скрывает горечи. Она пыталась объяснить, каким образом ей это удается, но я никак не мог ее понять. Это была какая-то особенная способность. Я благоговел перед ней. А потом родилась Марлена.

– И что?

– У нее были такие же глаза.

– У ребенка были глаза твоей сестры?

– Не сразу, но я видел, как постепенно они становятся точно такими. Уже когда ей исполнилось шесть месяцев, я вздрагивал от ее взгляда.

– И твоя жена тоже вздрагивала?

– Этого я не замечал, но ведь у нее не было сестры Розанны.

Марлена вообще никогда не плакала; она была очень спокойным ребенком. И маленькая Розанна была такой же. К тому же сразу было видно, что Марлена тоже не станет красавицей. У меня было такое ощущение, будто ко мне вернулась Розанна. Теперь ты можешь представить, как тяжело мне было?

– Тяжело вернуться на Землю?

– Да, и расстаться с ними. Словно я вторично терял Розанну. Теперь я ее уже никогда не увижу. Никогда!

– И все-таки ты вернулся.

– Это было моим долгом! Верность долгу, преданность! Но уж если ты хочешь знать всю правду, я почти готов был остаться на Роторе. Сердце мое разрывалось на части. Я до безумия не хотел оставлять Розанну, прости – Марлену. Видишь, я даже путаю имена. Юджиния, моя жена, сказала мне: «Если бы ты знал, куда мы направимся, ты не стал бы так категорично возражать». В тот момент я не хотел улетать навсегда из Солнечной системы. Я просил ее остаться со мной на Земле. Она отказалась. Потом я умолял ее хотя бы оставить мне Роз… Марлену. Она не согласилась. Наконец, когда я уже готов был сдаться и лететь вместе с ними, она вышла из себя и прогнала меня. И я ушел. Уайлер задумчиво смотрел на Крайла.

– Она сказала: «Если бы ты знал, куда мы направимся, ты не стал бы так категорично возражать». Я правильно запомнил?

– Да, именно так. Я спросил: «Почему? Куда направляется Ротор? » А она ответила: «К звездам».

– Крайл, здесь не вяжутся концы с концами. Тогда ты уже знал, что они собираются лететь к звездам. И все же она тебе сказала: «Если бы ты знал, куда мы направимся…» Здесь есть какое-то неизвестное тебе звено. Что это за звено, о котором ты не знал?

– Что ты несешь? Как можно знать то, чего не знаешь?

Уайлер пропустил его замечание мимо ушей.

– Ты рассказывал об этом во время опроса в Бюро?

Крайл немного подумал.

– Кажется, нет. Мне это и в голову не приходило до той самой минуты, когда я начал тебе объяснять, почему я чуть было не остался на Роторе. – Он закрыл глаза, потом задумчиво подтвердил:

– Нет, я рассказал тебе первому. Больше того, сейчас впервые я позволил себе думать об этом.

– Хорошо. Теперь подумай, куда мог направиться Ротор. Не слышал ли ты чего-нибудь от роториан? Каких-нибудь разговоров? Может быть, слухов? Догадок?

– Все считали, что это будет Проксима Центавра. Что же еще? Это ближайшая к Солнцу звезда.

– Твоя жена была астрономом. Что она говорила об этом?

– Ничего. Она вообще никогда не говорила на эту тему.

– Ротор послал Дальний Зонд.

– Я знаю.

– И в работе над Дальним Зондом участвовала твоя жена – как астроном.

– Это так, но она и об этом никогда не рассказывала, а я старался не задавать лишних вопросов. Прояви я нездоровый интерес, моя миссия была бы провалена, а меня, наверно, взяли бы под стражу или даже казнили – они и это могут, насколько я знаю.

– Но как астроном она должна была знать конечную цель. В сущности она сама это подтвердила: «Если бы ты знал…» Понимаешь? То есть она знала, а если бы и ты знал…

Казалось, это открытие не очень заинтересовало Крайла.

– Она мне ничего не рассказывала, поэтому и мне нечего сказать.

– Ты уверен? Не было ли каких-нибудь случайно брошенных фраз, замечаний, на которые ты в то время не обратил внимания? Не забывай, что ты не астроном; она могла сказать что-то тебе не совсем понятное. Неужели ты не помнишь ничего, что тогда заставило тебя удивиться, задуматься?

– Я не могу помнить каждое ее слово.

– Постарайся вспомнить! Может быть, Дальний Зонд обнаружил планетную систему возле одной или двух больших звезд Проксимы Центавра?

– Ничего не могу сказать.

– Или планеты возле другой звезды? Крайл пожал плечами.

– Подумай! – настойчиво внушал Уайлер. – Нет ли у тебя оснований предположить, что она имела в виду примерно следующее: «Ты думаешь, что мы полетим к Проксиме Центавра, но вокруг нее есть планеты, и мы направимся к одной из них» или «Ты думаешь, что мы полетим к Проксиме Центавра, а на самом деле мы направимся к другой звезде, у которой, как мы знаем, есть пригодная для жизни планета». Что-нибудь в этом роде?

– Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть твое предположение.

Гаранд Уайлер на мгновение поджал толстые губы, потом подвел итог:

– Вот что я тебе скажу, старик. Во-первых, ты сейчас пойдешь на повторный опрос. Во-вторых, надо полагать, нам удастся убедить руководство поселения Церера, чтобы они позволили нам воспользоваться своим астероидным телескопом. С его помощью мы тщательно изучим каждую звезду в радиусе ста световых лет. И, в-третьих, придется подстегнуть наших специалистов по гиперпространству, чтобы они научились прыгать повыше и подальше. Могу биться об заклад, что именно так и будет.


Эритро

Глава 16

Глава 17

<p>Эритро</p>
<p>Глава 16</p>

В последние годы Джэйнусу Питту все реже я реже удавалось побыть наедине с собой. Такие минуты почти не выкраивались, а может быть, так ему только казалось. Тогда, откинувшись в кресле и отрешившись от всех забот, он мог помолчать, подумать. Не нужно было отдавать распоряжения, разбираться в новой информации, принимать решения, посещать фермы, инспектировать фабрики, изучать материалы о новых областях космоса. Можно было никого не видеть, никого не слушать, не переубеждать и не поощрять…

В такие минуты Питт мог позволить себе последнюю и не слишком утомительную роскошь – жалость к самому себе. Нельзя сказать, что он хотел бы изменить всю свою жизнь с самого начала. Он всегда хотел стать комиссаром, потому что был уверен, что никто не сможет управлять Ротором лучше Него. Он не изменил своего мнения и после того, как занял этот пост.

Почему на всем Роторе нельзя найти никого, кто был бы столь же дальновиден, как он? Ротор покинул Солнечную систему четырнадцать лет назад, и до сих пор даже после его подробнейших объяснений никто не может понять очевидное.

Рано или поздно (скорее рано) в Солнечной системе также откроют гиперсодействие, а возможно, и какой-то его более совершенный вариант. Рано или поздно миллионы и миллиарды людей на сотнях и тысячах поселений отправятся покорять Галактику. Это будет жестокое время. Конечно, Галактика огромна. Сколько раз ему напоминали об этом? А за ее пределами существуют другие звездные скопления. Но человечество не будет равномерно заселять все космическое пространство. Всегда окажется, что по той или другой причине одна звездная система лучше другой, и всегда первая звездная система будет предметом зависти и борьбы. Пусть где-то есть десять звездных систем и десять поселений, отправившихся на поиски нового жизненного пространства; и все равно интересы всех десяти поселений непременно сосредоточатся у одной и только одной из них.

Рано или поздно люди из Солнечной системы обнаружат Немезиду, и космические корабли ринутся сюда. Сможет ли Ротор выжить в таких обстоятельствах?

Сможет, но только в том случае, если у них будет достаточно времени, если они успеют создать сильную цивилизацию и в разумных пределах расширить свои владения. А если у них будет еще больше времени, они смогут распространить свою власть и на соседние звезды. Если нет – будет достаточно и одной Немезиды, но ее необходимо превратить в крепость.

Питт не думал о всегалактическом господстве или о каких-то завоеваниях. Пределом его мечтаний был остров спокойствия и безопасности в грядущие тревожные годы, когда вся Галактика из-за столкновения честолюбивых замыслов превратится в огромное поле сражений и царство хаоса.

Но только Питт понимал это. Он один нес всю тяжесть ответственности. Конечно, он может прожить еще четверть века и все это время оставаться у власти в качестве комиссара или старейшего советника, за которым всегда будет последнее слово. И все же в конце концов он умрет. Кому он может завещать свою дальновидность? Питт ощутил жалость к самому себе. Он работал столько лет, он будет работать еще долгие годы, но до сих пор его никто так и не оценил по заслугам. И дело всей его жизни так или иначе пойдет прахом, потому что самая великая идея может утонуть в океане посредственности, постоянно плещущемся у ног тех немногих, кому дано заглянуть в далекое будущее.

Прошло четырнадцать лет. Был ли за все эти годы хотя бы день, когда он мог чувствовать себя уверенно в спокойно? Каждый раз он засыпал, мучимый страхом, что среди ночи его разбудят известием о появлении другого поселения, о том, что Немезиду обнаружили не только они. Каждый день какая-то частица его сознания была занята только ожиданием фатального известия.

Четырнадцать лет – а они все еще страшно далеки от безопасности. Построено только одно поселение – Новый Ротор. Его уже обживают, но, конечно, он еще не вполне готов. Как говорили прежде, он еще пахнет краской. На разных стадиях строительства находились еще три поселения. Скоро, во всяком случае в течение ближайших десяти лет, число построенных и строящихся поселений возрастет, и тогда будет дана самая древняя из всех команд:

«Плодитесь и размножайтесь! »

В космосе всегда устанавливали жесткий контроль над рождаемостью – ведь перец глазами постоянно был пример Земли, а любое поселение по ограниченности жизненного пространства нельзя было сравнить даже с Землей. Неумолимые законы арифметики вступали в противоречие с инстинктом продолжения рода, и арифметика неизменно выигрывала. Но с ростом количества поселений наступит момент, когда людей потребуется больше, намного больше. Вот тогда и будет отдана та древнейшая из команд.

Конечно, это будет лишь на время. Сколько бы ни было поселений, они быстро заполнятся – ведь численность жителей может удваиваться каждые тридцать пять лет или даже еще быстрей. А когда темпы строительства новых поселений достигнут максимума и начнут замедляться, будет уже поздно: намного проще выпустить джинна из бутылки, чем снова загнать его туда.

Если к тому времени его, Питта, уже не будет, кто сможет решить, когда нужно отдать то или иное распоряжение и что необходимо сделать заранее?

Не надо забывать и об Эритро – планете, вокруг которой Ротор обращался так, что восход и закат огромного Мегаса и красноватой Немезиды чередовались самым причудливым образом. Эритро! С самого начала перед ними встала эта проблема.

Питт хорошо помнил те дни, когда они впервые подошли к системе Немезиды. По мере того как Ротор приближался к красному карлику, все очевиднее становились ограниченность и своеобразие планетной системы Немезиды.

Мегас обнаружили в четырех миллионах километров от Немезиды – в пятнадцать раз меньше расстояния от Солнца до Меркурия. Оказалось, что Мегас поглощает примерно такое же количество излучаемой Немезидой энергии, как и Земля лучистой энергии Солнца, с той лишь разницей, что; на долю Мегаса приходилось меньше видимых лучей и больше инфракрасных.

С первого взгляда было ясно, что Мегас необитаем и непригоден для жизни. Он оказался газовым гигантом, обращенным к Немезиде всегда одной стороной. Периоды его вращения вокруг собственной оси и обращения вокруг Немезиды были равны и составляли двадцать дней. Царящая на одной половине Мегаса вечная ночь охлаждала его лишь частично, так как собственное внутреннее тепло доходило до его поверхности. На другой половине планеты вечный день был невыносимо жарким. Атмосфера на знойном Мегасе сохранялась только благодаря тому, что сила тяжести на его поверхности была в пятнадцать раз больше, чем на Юпитере, и в сорок раз больше, чем на Земле, поскольку при меньшем радиусе Мегас по массе превосходил Юпитер.

Других планет возле Немезиды не было.

Потом, когда Ротор подошел еще ближе и Мегас стал виден намного лучше, ситуация изменилась еще раз.

И снова именно Юджиния Инсигна первой принесла Питту новость. На этот раз нельзя было сказать, что открытие сделала она сама. Просто на усиленных компьютером фотографиях было обнаружено новое небесное тело, и Юджинии показали их как главному астроному. Взволнованная Юджиния принесла фотографии в кабинет комиссара Питта. Сначала она старалась говорить спокойно, не повышая тона, хотя ее голос немного дрожал от волнения.

– У Мегаса есть спутник, – объявила она.

– Но ведь этого и следовало ожидать, – Питт слегка поднял брови. – Не так ли? В Солнечной системе у планет – газовых гигантов по доброму десятку спутников.

– Конечно, Джэйнус, но это не обычный спутник. Он большой.

Питт сохранял спокойствие.

– У Юпитера четыре больших спутника.

– Я хочу сказать, этот спутник очень большой. По диаметру и массе он примерно равен Земле.

– Понимаю. Это интересно.

– Не просто интересно, Джэйнус, а чрезвычайно. Если бы этот спутник обращался непосредственно вокруг Немезиды, то в силу приливных эффектов был бы постоянно обращен к ней только одной стороной и, следовательно, был бы непригоден для жизни. А этот спутник всегда смотрит одной стороной на Мегас, который намного холоднее Немезиды. Кроме того, орбита спутника заметно наклонена по отношению к экватору Мегаса. Мегас виден только с одного полушария спутника, в небе которого он перемещается с севера на юг и наоборот с периодом около суток. А Немезида восходит и заходит – опять-таки с периодом около суток. И на первом, и на втором полушарии спутника день и ночь длятся по двенадцать часов, только на одном из них днем часто наступает затмение Немезиды. Такое затмение может длиться до получаса; тогда недостаток лучистой энергии звезды частично компенсируется Мегасом. В этом же полушарии в ночное время темноту немного рассеивает отраженный свет Мегаса.

– Должно быть, очень интересно смотреть на небо этого спутника. Для астронома это просто находка.

– Джэйнус, это не просто астрономическая игрушка. Вполне возможно, диапазон изменения температуры на поверхности спутника таков, что там может жить человек.

– Это еще интереснее, – улыбнулся Питт. – Но освещение на спутнике будет немного непривычным, не так ли?

– Вы правы, – согласно кивнула Юджиния. – Там будет коричнево-красное солнце и темное небо – из-за отсутствия рассеиваемого коротковолнового излучения. И еще я думаю, что там будет красноватый ландшафт.

– Поскольку вы дали имя Немезиде, а кто-то из ваших коллег – Мегасу, то я позволю себе предложить имя для спутника. Давайте назовем его Эритро. Если я не ошибаюсь, по-древнегречески это означает «красный».

После открытия Эритро благоприятные новости следовали одна за другой. За орбитой системы Мегас – Эритро был обнаружен значительный пояс астероидов. Каждому было ясно, что астероиды – идеальный источник материалов для строительства новых поселений. По мере приближения к Эритро его пригодность для жизни становилась все более очевидной. На Эритро были обнаружены моря и континенты. Правда, судя по предварительным результатам изучения облачного слоя в видимом и инфракрасном диапазонах, моря на Эритро были более мелкими, чем земной океан. К тому же на Эритро было совсем немного настоящих гор. Юджиния выполнила массу расчетов и уверяла, что в целом климат Эритро вполне пригоден для человека.

Наконец стало возможным точное спектроскопическое определение состава его атмосферы. Юджиния сообщила результат Питту:

– Атмосфера на Эритро чуть плотнее земной. Она содержит шестнадцать процентов свободного кислорода и пять аргона; остальное – азот. Возможно, там имеется немного диоксида углерода, но мы его пока не обнаружили. Главное, в этой атмосфере человек может дышать.

– День ото дня новости все лучше и лучше, – отреагировал Питт. – Кто бы мог предположить такое, когда вы впервые обнаружили Немезиду?

– Лучше и лучше для биологов, а в целом для Ротора эти данные могут быть не очень благоприятными. Заметное количество кислорода в атмосфере – прямое доказательство наличия жизни.

– Жизни? – Эта мысль ошеломила Питта.

– Да, жизни, – подтвердила Юджиния. Казалось, ей даже доставляет удовольствие подчеркнуть все непредсказуемые возможности последнего открытия. – И возможно, разумной жизни. Не исключено, что и высокоразвитой цивилизации.

<p>Глава 17</p>

Ближайшие дни стали для Питта сплошным кошмаром. Теперь к постоянно мучившему его страху перед воображаемыми преследующими их неисчислимыми ордами землян, которые, возможно, уже превзошли роториан в науке и технике, добавился еще больший страх перед неизвестностью. Быть может, они вторглись во владения древней высокоразвитой цивилизации, способной уничтожить их даже без всякого злого умысла, просто под влиянием сиюминутного раздражения. Так человек, не задумываясь, может прихлопнуть назойливо жужжащего над ухом комара. Когда Ротор подошел к Немезиде еще ближе, обеспокоенный сверх всякой меры Питт спросил у Юджинии:

– Не может ли свободный атмосферный кислород образоваться без участия живых организмов?

– Нет, Джэйнус. Это следует из законов термодинамики. На планете, подобной Земле – а Эритро по, нашим данным, очень похож на Землю, – кислород не может существовать в свободном виде. Вероятность здесь не большая, чем свободного парения скалы в гравитационном поле Земли. Если кислород и появится в атмосфере другим путем, то обязательно вступит во взаимодействие с различными компонентами грунта; при этом высвободится энергия. Длительное существование кислорода в атмосфере возможно только в том случае, если на планете постоянно происходит какой-то процесс, который служит источником энергии и обеспечивает регенерацию кислорода.

– Юджиния, это я понимаю, но почему энергообменные процессы непременно должны быть связаны с жизнью?

– Потому что кроме зеленых растений в природе пока не обнаружено ничего, что могло бы выполнять эту задачу. В процессе фотосинтеза растения поглощают солнечную энергию и выделяют кислород.

– Вы говорите «в природе», а на самом деле имеете в виду Солнечную систему. Сейчас же перед нами совершенно другая система со своеобразными светилом и планетой, где царят особые условия. Законы термодинамики, конечно, должны «работать» и здесь, но не может ли тут происходить какой-то неизвестный в Солнечной системе процесс образования кислорода?

– Если вы любите держать пари, я бы вам не советовала ставить на это, – ответила Юджиния.

Питту ничего не оставалось, как ждать доказательств существования или отсутствия жизни на Эритро.

Прежде, однако, было обнаружено, что магнитные поля как Мегаса, так и Эритро чрезвычайно слабы. Это открытие не привлекло особого внимания. В сущности такой результат можно было предвидеть заранее, поскольку и планета, и ее спутник вращались очень медленно. По интенсивности магнитного поля Эритро почти не отличался от Земли, а период его вращения вокруг своей оси (как и период обращения вокруг Мегаса) был равен 23 часам и 16 минутам.

Юджиния была довольна этими данными.

– По крайней мере не надо опасаться вредных эффектов сильных магнитных полей. К тому же звездный ветер Немезиды должен быть гораздо менее интенсивным, чем у Солнца. Это удобно и еще по одной причине: мы сможем обнаружить присутствие жизни на Эритро на расстоянии. Во всяком случае, разумной жизни, достигшей высокого технического уровня.

– Каким образом? – поинтересовался Питт.

– Крайне маловероятно, чтобы высокоразвитая цивилизация смогла существовать без широкого применения радиочастотного излучения; оно должно распространяться во всех направлениях. Чтобы обнаружить такое излучение, его нужно отличить от естественного неупорядоченного радиочастотного фона самой планеты. Эту задачу решить гораздо проще, если естественный фон невысок, что обычно и бывает при слабом магнитном поле.

– Я думаю, нам это и не понадобится. Я утверждаю, что на Эритро нет разумной жизни, хотя в его атмосфере присутствует кислород, и могу доказать это чисто логическим путем, – сказал Питт.

– В самом деле? Любопытно, как вам это удастся.

– Вот, послушайте! Вы как-то говорили, что приливные эффекты замедляют вращение Немезиды, Мегаса и Эритро и что в результате Мегас отдалился от Немезиды, а Эритро – от Мегаса, правильно?

– Да.

– Значит, в прошлом Мегас был ближе к Немезиде, а Эритро – и к Мегасу, и к ней. Отсюда следует, что температура поверхности Эритро раньше была настолько высока, что жизнь там просто не могла появиться и, вероятно, только сравнительно недавно понизилась до приемлемого уровня. Если это так, то высокоразвитая цивилизация на Эритро скорее всего не успела развиться.

– Разумно, – улыбнулась Юджиния. – Должно быть, я недооценивала ваши познания в астрономии. Разумно, но не совсем точно. Красные карлики живут очень долго, и Немезида вполне могла образоваться на самых ранних стадиях создания Вселенной, скажем, пятнадцать миллиардов лет назад. Вероятно, сначала система Немезиды была более компактной, а приливные эффекты – очень сильными. Тогда процесс отдаления этих небесных тел почти завершился бы через три-четыре миллиарда лет. Сила приливного эффекта уменьшается пропорционально кубу расстояния; следовательно, за последние десять миллиардов лет или около того расстояния между небесными телами в системе Немезиды могли практически не измениться. Этого времени с избытком хватит на создание нескольких сменяющих друг друга высокоразвитых цивилизаций. Нет, Джэйнус, давайте не будем гадать. Подождем, удастся ли нам обнаружить искусственное радиочастотное излучение.

Вскоре Немезиду стало видно невооруженным глазом. На крохотный тускло-красный диск можно было смотреть без всяких опасений. Рядом с ним нетрудно было заметить красно-коричневую точку – Мегас. В телескоп было видно, что освещено меньше половины его диска, так как Ротор, светило и планета находились не на одной прямой. Телескоп позволял увидеть и тусклое розовое пятнышко – Эритро. Постепенно пятнышко Эритро становилось ярче, и однажды Юджиния сказала Питту:

– Джэйнус, у меня для вас хорошая новость. Пока что не удалось обнаружить никакого подозрительного радиочастотного излучения, которое могло бы иметь искусственное происхождение.

– Чудесно, – с облегчением сказал Питт; у него будто гора свалилась с плеч.

– Впрочем, не спешите радоваться, – заметила Юджиния. – Возможно, они пользуются радиочастотным излучением меньше, чем мы предполагаем, или эффективно экранируют его, или даже применяют вместо радиоволн что-то другое.

– Вы это серьезно? – чуть улыбнулся Питт. Юджиния неопределенно пожала плечами.

– Если вы любительница держать пари, я бы вам не советовал ставить на это, – повторил Питт ее слова.

Потом Ротор подошел еще ближе к Немезиде, и Эритро превратился в легко различимое пятнышко. Рядом висел большой диск Мегаса, а Немезида находилась по другую сторону от Ротора. Скорость последнего сравнялась со скоростью Эритро. В телескоп были видны опоясывающие Эритро разорванные спирали облаков; это лишний раз говорило о том, что по температуре и составу атмосферы планета очень похожа на Землю.

– Нет никаких признаков, что на ночной стороне Эритро существуют источники света. Это должно радовать вас, Джэйнус, – сказала Юджиния.

– Мне кажется, отсутствие света не согласуется с существованием высокоразвитой цивилизации.

– Конечно, не согласуется.

– Тогда разрешите мне сыграть роль адвоката дьявола, – сказал Питт. – Если у вас тусклое красное светило, не будет ли ваша цивилизация пользоваться таким же тусклым искусственным светом?

– Да, вы правы, если имеете в виду видимый свет. Но Немезида излучает главным образом в инфракрасном диапазоне, и мы вправе ожидать, что искусственный свет будет таким же. Мы же обнаружили только собственное инфракрасное излучение планеты, более или менее равномерно испускаемое всей ее поверхностью. Напротив, искусственный свет должен концентрироваться в районах с наибольшей плотностью населения и практически отсутствовать в остальных регионах.

– Тогда вообще забудьте об этом, – весело сказал Питт. – На Эритро нет высокоразвитой цивилизации. В некотором смысле это менее интересно, но, я надеюсь, вы не хотите, чтобы мы столкнулись с равными нам или даже превосходящими нас существами. Тогда нам пришлось бы искать другой уголок в Галактике. Пока нам такой уголок неизвестен, а если бы мы и знали о нем, у нас может не хватить запасов энергии, чтобы добраться туда. А в нашей ситуации мы спокойно можем оставаться здесь.

– Но все же в атмосфере Эритро очень много кислорода, так что жизнь на этой планете должна быть. Там нет только высокоразвитой цивилизации. Значит, мы должны спуститься на Эритро и изучить существующие там формы жизни.

– Зачем?

– Как вы можете спрашивать, Джэйнус? Только представьте себе, какие перспективы откроются перед нашими биологами, если нам удастся обнаружить здесь формы жизни, развившейся совершенно независимо от земной!

– Понятно. Вы за научную любознательность. Но ведь местные формы жизни никуда не денутся, я надеюсь. Этим можно заняться и позже. Прежде нам предстоят более важные дела.

– Что может быть важнее изучения совершенно новой формы жизни?

– Юджиния, постарайтесь рассуждать здраво. Сначала мы должны здесь обосноваться. Построить новые поселения. Создать многочисленное, хорошо организованное общество, значительно более однородное, разумное и мирное, чем когда-либо существовавшее в Солнечной системе.

– Для этого нам потребуются материалы, а самый богатый их источник – это опять-таки Эритро. Значит, нам придется сначала исследовать жизнь на нем…

– Нет, Юджиния. Посадка на Эритро и взлет с его поверхности обойдутся нам слишком дорого. Интенсивность гравитационных полей Эритро и Мегаса – не забывайте о Мегасе! – очень велика; эти поля ощущаются даже здесь, в открытом космосе. По моей просьбе наши сотрудники рассчитали их. Оказалось, что у нас будут проблемы даже при доставке материалов из пояса астероидов, хотя намного проще, чем с Эритро. Если мы сами обоснуемся в нем, доставка материалов обойдется дешевле. Именно в поясе астероидов мы и будем строить поселения.

– Так вы предлагаете совсем не исследовать Эритро?

– Пока, только пока, Юджиния. Когда мы будем достаточно сильны, когда увеличим наши энергетические ресурсы, когда наше общество обретет стабильность и будет расти, у нас появится сколько угодно времени и возможностей для изучения жизни на Эритро или, возможно, каких-то необычных химических процессов, происходящих на нем. Питт ободряюще улыбнулся Юджинии, стараясь показать, что понимает ее. Он твердо знал, что исследование Эритро должно быть отложено – и на как можно более длительный срок. Если на Эритро нет высокоразвитой цивилизации, то все эти иные формы жизни и потенциальные источники материалов могут подождать. Прежде всего нужно обезопасить себя от реальной угрозы – вторжения неисчислимых орд из Солнечной системы. Почему другие не могут понять, что нужно делать в первую очередь? Почему другие так легко сворачивают с главного пути, увлекаясь никому не нужными бесполезными мелочами?

Что же будет, когда он умрет и эти глупцы останутся беззащитными?


Глава 16

<p>Глава 16</p>

В последние годы Джэйнусу Питту все реже я реже удавалось побыть наедине с собой. Такие минуты почти не выкраивались, а может быть, так ему только казалось. Тогда, откинувшись в кресле и отрешившись от всех забот, он мог помолчать, подумать. Не нужно было отдавать распоряжения, разбираться в новой информации, принимать решения, посещать фермы, инспектировать фабрики, изучать материалы о новых областях космоса. Можно было никого не видеть, никого не слушать, не переубеждать и не поощрять…

В такие минуты Питт мог позволить себе последнюю и не слишком утомительную роскошь – жалость к самому себе. Нельзя сказать, что он хотел бы изменить всю свою жизнь с самого начала. Он всегда хотел стать комиссаром, потому что был уверен, что никто не сможет управлять Ротором лучше Него. Он не изменил своего мнения и после того, как занял этот пост.

Почему на всем Роторе нельзя найти никого, кто был бы столь же дальновиден, как он? Ротор покинул Солнечную систему четырнадцать лет назад, и до сих пор даже после его подробнейших объяснений никто не может понять очевидное.

Рано или поздно (скорее рано) в Солнечной системе также откроют гиперсодействие, а возможно, и какой-то его более совершенный вариант. Рано или поздно миллионы и миллиарды людей на сотнях и тысячах поселений отправятся покорять Галактику. Это будет жестокое время. Конечно, Галактика огромна. Сколько раз ему напоминали об этом? А за ее пределами существуют другие звездные скопления. Но человечество не будет равномерно заселять все космическое пространство. Всегда окажется, что по той или другой причине одна звездная система лучше другой, и всегда первая звездная система будет предметом зависти и борьбы. Пусть где-то есть десять звездных систем и десять поселений, отправившихся на поиски нового жизненного пространства; и все равно интересы всех десяти поселений непременно сосредоточатся у одной и только одной из них.

Рано или поздно люди из Солнечной системы обнаружат Немезиду, и космические корабли ринутся сюда. Сможет ли Ротор выжить в таких обстоятельствах?

Сможет, но только в том случае, если у них будет достаточно времени, если они успеют создать сильную цивилизацию и в разумных пределах расширить свои владения. А если у них будет еще больше времени, они смогут распространить свою власть и на соседние звезды. Если нет – будет достаточно и одной Немезиды, но ее необходимо превратить в крепость.

Питт не думал о всегалактическом господстве или о каких-то завоеваниях. Пределом его мечтаний был остров спокойствия и безопасности в грядущие тревожные годы, когда вся Галактика из-за столкновения честолюбивых замыслов превратится в огромное поле сражений и царство хаоса.

Но только Питт понимал это. Он один нес всю тяжесть ответственности. Конечно, он может прожить еще четверть века и все это время оставаться у власти в качестве комиссара или старейшего советника, за которым всегда будет последнее слово. И все же в конце концов он умрет. Кому он может завещать свою дальновидность? Питт ощутил жалость к самому себе. Он работал столько лет, он будет работать еще долгие годы, но до сих пор его никто так и не оценил по заслугам. И дело всей его жизни так или иначе пойдет прахом, потому что самая великая идея может утонуть в океане посредственности, постоянно плещущемся у ног тех немногих, кому дано заглянуть в далекое будущее.

Прошло четырнадцать лет. Был ли за все эти годы хотя бы день, когда он мог чувствовать себя уверенно в спокойно? Каждый раз он засыпал, мучимый страхом, что среди ночи его разбудят известием о появлении другого поселения, о том, что Немезиду обнаружили не только они. Каждый день какая-то частица его сознания была занята только ожиданием фатального известия.

Четырнадцать лет – а они все еще страшно далеки от безопасности. Построено только одно поселение – Новый Ротор. Его уже обживают, но, конечно, он еще не вполне готов. Как говорили прежде, он еще пахнет краской. На разных стадиях строительства находились еще три поселения. Скоро, во всяком случае в течение ближайших десяти лет, число построенных и строящихся поселений возрастет, и тогда будет дана самая древняя из всех команд:

«Плодитесь и размножайтесь! »

В космосе всегда устанавливали жесткий контроль над рождаемостью – ведь перец глазами постоянно был пример Земли, а любое поселение по ограниченности жизненного пространства нельзя было сравнить даже с Землей. Неумолимые законы арифметики вступали в противоречие с инстинктом продолжения рода, и арифметика неизменно выигрывала. Но с ростом количества поселений наступит момент, когда людей потребуется больше, намного больше. Вот тогда и будет отдана та древнейшая из команд.

Конечно, это будет лишь на время. Сколько бы ни было поселений, они быстро заполнятся – ведь численность жителей может удваиваться каждые тридцать пять лет или даже еще быстрей. А когда темпы строительства новых поселений достигнут максимума и начнут замедляться, будет уже поздно: намного проще выпустить джинна из бутылки, чем снова загнать его туда.

Если к тому времени его, Питта, уже не будет, кто сможет решить, когда нужно отдать то или иное распоряжение и что необходимо сделать заранее?

Не надо забывать и об Эритро – планете, вокруг которой Ротор обращался так, что восход и закат огромного Мегаса и красноватой Немезиды чередовались самым причудливым образом. Эритро! С самого начала перед ними встала эта проблема.

Питт хорошо помнил те дни, когда они впервые подошли к системе Немезиды. По мере того как Ротор приближался к красному карлику, все очевиднее становились ограниченность и своеобразие планетной системы Немезиды.

Мегас обнаружили в четырех миллионах километров от Немезиды – в пятнадцать раз меньше расстояния от Солнца до Меркурия. Оказалось, что Мегас поглощает примерно такое же количество излучаемой Немезидой энергии, как и Земля лучистой энергии Солнца, с той лишь разницей, что; на долю Мегаса приходилось меньше видимых лучей и больше инфракрасных.

С первого взгляда было ясно, что Мегас необитаем и непригоден для жизни. Он оказался газовым гигантом, обращенным к Немезиде всегда одной стороной. Периоды его вращения вокруг собственной оси и обращения вокруг Немезиды были равны и составляли двадцать дней. Царящая на одной половине Мегаса вечная ночь охлаждала его лишь частично, так как собственное внутреннее тепло доходило до его поверхности. На другой половине планеты вечный день был невыносимо жарким. Атмосфера на знойном Мегасе сохранялась только благодаря тому, что сила тяжести на его поверхности была в пятнадцать раз больше, чем на Юпитере, и в сорок раз больше, чем на Земле, поскольку при меньшем радиусе Мегас по массе превосходил Юпитер.

Других планет возле Немезиды не было.

Потом, когда Ротор подошел еще ближе и Мегас стал виден намного лучше, ситуация изменилась еще раз.

И снова именно Юджиния Инсигна первой принесла Питту новость. На этот раз нельзя было сказать, что открытие сделала она сама. Просто на усиленных компьютером фотографиях было обнаружено новое небесное тело, и Юджинии показали их как главному астроному. Взволнованная Юджиния принесла фотографии в кабинет комиссара Питта. Сначала она старалась говорить спокойно, не повышая тона, хотя ее голос немного дрожал от волнения.

– У Мегаса есть спутник, – объявила она.

– Но ведь этого и следовало ожидать, – Питт слегка поднял брови. – Не так ли? В Солнечной системе у планет – газовых гигантов по доброму десятку спутников.

– Конечно, Джэйнус, но это не обычный спутник. Он большой.

Питт сохранял спокойствие.

– У Юпитера четыре больших спутника.

– Я хочу сказать, этот спутник очень большой. По диаметру и массе он примерно равен Земле.

– Понимаю. Это интересно.

– Не просто интересно, Джэйнус, а чрезвычайно. Если бы этот спутник обращался непосредственно вокруг Немезиды, то в силу приливных эффектов был бы постоянно обращен к ней только одной стороной и, следовательно, был бы непригоден для жизни. А этот спутник всегда смотрит одной стороной на Мегас, который намного холоднее Немезиды. Кроме того, орбита спутника заметно наклонена по отношению к экватору Мегаса. Мегас виден только с одного полушария спутника, в небе которого он перемещается с севера на юг и наоборот с периодом около суток. А Немезида восходит и заходит – опять-таки с периодом около суток. И на первом, и на втором полушарии спутника день и ночь длятся по двенадцать часов, только на одном из них днем часто наступает затмение Немезиды. Такое затмение может длиться до получаса; тогда недостаток лучистой энергии звезды частично компенсируется Мегасом. В этом же полушарии в ночное время темноту немного рассеивает отраженный свет Мегаса.

– Должно быть, очень интересно смотреть на небо этого спутника. Для астронома это просто находка.

– Джэйнус, это не просто астрономическая игрушка. Вполне возможно, диапазон изменения температуры на поверхности спутника таков, что там может жить человек.

– Это еще интереснее, – улыбнулся Питт. – Но освещение на спутнике будет немного непривычным, не так ли?

– Вы правы, – согласно кивнула Юджиния. – Там будет коричнево-красное солнце и темное небо – из-за отсутствия рассеиваемого коротковолнового излучения. И еще я думаю, что там будет красноватый ландшафт.

– Поскольку вы дали имя Немезиде, а кто-то из ваших коллег – Мегасу, то я позволю себе предложить имя для спутника. Давайте назовем его Эритро. Если я не ошибаюсь, по-древнегречески это означает «красный».

После открытия Эритро благоприятные новости следовали одна за другой. За орбитой системы Мегас – Эритро был обнаружен значительный пояс астероидов. Каждому было ясно, что астероиды – идеальный источник материалов для строительства новых поселений. По мере приближения к Эритро его пригодность для жизни становилась все более очевидной. На Эритро были обнаружены моря и континенты. Правда, судя по предварительным результатам изучения облачного слоя в видимом и инфракрасном диапазонах, моря на Эритро были более мелкими, чем земной океан. К тому же на Эритро было совсем немного настоящих гор. Юджиния выполнила массу расчетов и уверяла, что в целом климат Эритро вполне пригоден для человека.

Наконец стало возможным точное спектроскопическое определение состава его атмосферы. Юджиния сообщила результат Питту:

– Атмосфера на Эритро чуть плотнее земной. Она содержит шестнадцать процентов свободного кислорода и пять аргона; остальное – азот. Возможно, там имеется немного диоксида углерода, но мы его пока не обнаружили. Главное, в этой атмосфере человек может дышать.

– День ото дня новости все лучше и лучше, – отреагировал Питт. – Кто бы мог предположить такое, когда вы впервые обнаружили Немезиду?

– Лучше и лучше для биологов, а в целом для Ротора эти данные могут быть не очень благоприятными. Заметное количество кислорода в атмосфере – прямое доказательство наличия жизни.

– Жизни? – Эта мысль ошеломила Питта.

– Да, жизни, – подтвердила Юджиния. Казалось, ей даже доставляет удовольствие подчеркнуть все непредсказуемые возможности последнего открытия. – И возможно, разумной жизни. Не исключено, что и высокоразвитой цивилизации.


Глава 17

<p>Глава 17</p>

Ближайшие дни стали для Питта сплошным кошмаром. Теперь к постоянно мучившему его страху перед воображаемыми преследующими их неисчислимыми ордами землян, которые, возможно, уже превзошли роториан в науке и технике, добавился еще больший страх перед неизвестностью. Быть может, они вторглись во владения древней высокоразвитой цивилизации, способной уничтожить их даже без всякого злого умысла, просто под влиянием сиюминутного раздражения. Так человек, не задумываясь, может прихлопнуть назойливо жужжащего над ухом комара. Когда Ротор подошел к Немезиде еще ближе, обеспокоенный сверх всякой меры Питт спросил у Юджинии:

– Не может ли свободный атмосферный кислород образоваться без участия живых организмов?

– Нет, Джэйнус. Это следует из законов термодинамики. На планете, подобной Земле – а Эритро по, нашим данным, очень похож на Землю, – кислород не может существовать в свободном виде. Вероятность здесь не большая, чем свободного парения скалы в гравитационном поле Земли. Если кислород и появится в атмосфере другим путем, то обязательно вступит во взаимодействие с различными компонентами грунта; при этом высвободится энергия. Длительное существование кислорода в атмосфере возможно только в том случае, если на планете постоянно происходит какой-то процесс, который служит источником энергии и обеспечивает регенерацию кислорода.

– Юджиния, это я понимаю, но почему энергообменные процессы непременно должны быть связаны с жизнью?

– Потому что кроме зеленых растений в природе пока не обнаружено ничего, что могло бы выполнять эту задачу. В процессе фотосинтеза растения поглощают солнечную энергию и выделяют кислород.

– Вы говорите «в природе», а на самом деле имеете в виду Солнечную систему. Сейчас же перед нами совершенно другая система со своеобразными светилом и планетой, где царят особые условия. Законы термодинамики, конечно, должны «работать» и здесь, но не может ли тут происходить какой-то неизвестный в Солнечной системе процесс образования кислорода?

– Если вы любите держать пари, я бы вам не советовала ставить на это, – ответила Юджиния.

Питту ничего не оставалось, как ждать доказательств существования или отсутствия жизни на Эритро.

Прежде, однако, было обнаружено, что магнитные поля как Мегаса, так и Эритро чрезвычайно слабы. Это открытие не привлекло особого внимания. В сущности такой результат можно было предвидеть заранее, поскольку и планета, и ее спутник вращались очень медленно. По интенсивности магнитного поля Эритро почти не отличался от Земли, а период его вращения вокруг своей оси (как и период обращения вокруг Мегаса) был равен 23 часам и 16 минутам.

Юджиния была довольна этими данными.

– По крайней мере не надо опасаться вредных эффектов сильных магнитных полей. К тому же звездный ветер Немезиды должен быть гораздо менее интенсивным, чем у Солнца. Это удобно и еще по одной причине: мы сможем обнаружить присутствие жизни на Эритро на расстоянии. Во всяком случае, разумной жизни, достигшей высокого технического уровня.

– Каким образом? – поинтересовался Питт.

– Крайне маловероятно, чтобы высокоразвитая цивилизация смогла существовать без широкого применения радиочастотного излучения; оно должно распространяться во всех направлениях. Чтобы обнаружить такое излучение, его нужно отличить от естественного неупорядоченного радиочастотного фона самой планеты. Эту задачу решить гораздо проще, если естественный фон невысок, что обычно и бывает при слабом магнитном поле.

– Я думаю, нам это и не понадобится. Я утверждаю, что на Эритро нет разумной жизни, хотя в его атмосфере присутствует кислород, и могу доказать это чисто логическим путем, – сказал Питт.

– В самом деле? Любопытно, как вам это удастся.

– Вот, послушайте! Вы как-то говорили, что приливные эффекты замедляют вращение Немезиды, Мегаса и Эритро и что в результате Мегас отдалился от Немезиды, а Эритро – от Мегаса, правильно?

– Да.

– Значит, в прошлом Мегас был ближе к Немезиде, а Эритро – и к Мегасу, и к ней. Отсюда следует, что температура поверхности Эритро раньше была настолько высока, что жизнь там просто не могла появиться и, вероятно, только сравнительно недавно понизилась до приемлемого уровня. Если это так, то высокоразвитая цивилизация на Эритро скорее всего не успела развиться.

– Разумно, – улыбнулась Юджиния. – Должно быть, я недооценивала ваши познания в астрономии. Разумно, но не совсем точно. Красные карлики живут очень долго, и Немезида вполне могла образоваться на самых ранних стадиях создания Вселенной, скажем, пятнадцать миллиардов лет назад. Вероятно, сначала система Немезиды была более компактной, а приливные эффекты – очень сильными. Тогда процесс отдаления этих небесных тел почти завершился бы через три-четыре миллиарда лет. Сила приливного эффекта уменьшается пропорционально кубу расстояния; следовательно, за последние десять миллиардов лет или около того расстояния между небесными телами в системе Немезиды могли практически не измениться. Этого времени с избытком хватит на создание нескольких сменяющих друг друга высокоразвитых цивилизаций. Нет, Джэйнус, давайте не будем гадать. Подождем, удастся ли нам обнаружить искусственное радиочастотное излучение.

Вскоре Немезиду стало видно невооруженным глазом. На крохотный тускло-красный диск можно было смотреть без всяких опасений. Рядом с ним нетрудно было заметить красно-коричневую точку – Мегас. В телескоп было видно, что освещено меньше половины его диска, так как Ротор, светило и планета находились не на одной прямой. Телескоп позволял увидеть и тусклое розовое пятнышко – Эритро. Постепенно пятнышко Эритро становилось ярче, и однажды Юджиния сказала Питту:

– Джэйнус, у меня для вас хорошая новость. Пока что не удалось обнаружить никакого подозрительного радиочастотного излучения, которое могло бы иметь искусственное происхождение.

– Чудесно, – с облегчением сказал Питт; у него будто гора свалилась с плеч.

– Впрочем, не спешите радоваться, – заметила Юджиния. – Возможно, они пользуются радиочастотным излучением меньше, чем мы предполагаем, или эффективно экранируют его, или даже применяют вместо радиоволн что-то другое.

– Вы это серьезно? – чуть улыбнулся Питт. Юджиния неопределенно пожала плечами.

– Если вы любительница держать пари, я бы вам не советовал ставить на это, – повторил Питт ее слова.

Потом Ротор подошел еще ближе к Немезиде, и Эритро превратился в легко различимое пятнышко. Рядом висел большой диск Мегаса, а Немезида находилась по другую сторону от Ротора. Скорость последнего сравнялась со скоростью Эритро. В телескоп были видны опоясывающие Эритро разорванные спирали облаков; это лишний раз говорило о том, что по температуре и составу атмосферы планета очень похожа на Землю.

– Нет никаких признаков, что на ночной стороне Эритро существуют источники света. Это должно радовать вас, Джэйнус, – сказала Юджиния.

– Мне кажется, отсутствие света не согласуется с существованием высокоразвитой цивилизации.

– Конечно, не согласуется.

– Тогда разрешите мне сыграть роль адвоката дьявола, – сказал Питт. – Если у вас тусклое красное светило, не будет ли ваша цивилизация пользоваться таким же тусклым искусственным светом?

– Да, вы правы, если имеете в виду видимый свет. Но Немезида излучает главным образом в инфракрасном диапазоне, и мы вправе ожидать, что искусственный свет будет таким же. Мы же обнаружили только собственное инфракрасное излучение планеты, более или менее равномерно испускаемое всей ее поверхностью. Напротив, искусственный свет должен концентрироваться в районах с наибольшей плотностью населения и практически отсутствовать в остальных регионах.

– Тогда вообще забудьте об этом, – весело сказал Питт. – На Эритро нет высокоразвитой цивилизации. В некотором смысле это менее интересно, но, я надеюсь, вы не хотите, чтобы мы столкнулись с равными нам или даже превосходящими нас существами. Тогда нам пришлось бы искать другой уголок в Галактике. Пока нам такой уголок неизвестен, а если бы мы и знали о нем, у нас может не хватить запасов энергии, чтобы добраться туда. А в нашей ситуации мы спокойно можем оставаться здесь.

– Но все же в атмосфере Эритро очень много кислорода, так что жизнь на этой планете должна быть. Там нет только высокоразвитой цивилизации. Значит, мы должны спуститься на Эритро и изучить существующие там формы жизни.

– Зачем?

– Как вы можете спрашивать, Джэйнус? Только представьте себе, какие перспективы откроются перед нашими биологами, если нам удастся обнаружить здесь формы жизни, развившейся совершенно независимо от земной!

– Понятно. Вы за научную любознательность. Но ведь местные формы жизни никуда не денутся, я надеюсь. Этим можно заняться и позже. Прежде нам предстоят более важные дела.

– Что может быть важнее изучения совершенно новой формы жизни?

– Юджиния, постарайтесь рассуждать здраво. Сначала мы должны здесь обосноваться. Построить новые поселения. Создать многочисленное, хорошо организованное общество, значительно более однородное, разумное и мирное, чем когда-либо существовавшее в Солнечной системе.

– Для этого нам потребуются материалы, а самый богатый их источник – это опять-таки Эритро. Значит, нам придется сначала исследовать жизнь на нем…

– Нет, Юджиния. Посадка на Эритро и взлет с его поверхности обойдутся нам слишком дорого. Интенсивность гравитационных полей Эритро и Мегаса – не забывайте о Мегасе! – очень велика; эти поля ощущаются даже здесь, в открытом космосе. По моей просьбе наши сотрудники рассчитали их. Оказалось, что у нас будут проблемы даже при доставке материалов из пояса астероидов, хотя намного проще, чем с Эритро. Если мы сами обоснуемся в нем, доставка материалов обойдется дешевле. Именно в поясе астероидов мы и будем строить поселения.

– Так вы предлагаете совсем не исследовать Эритро?

– Пока, только пока, Юджиния. Когда мы будем достаточно сильны, когда увеличим наши энергетические ресурсы, когда наше общество обретет стабильность и будет расти, у нас появится сколько угодно времени и возможностей для изучения жизни на Эритро или, возможно, каких-то необычных химических процессов, происходящих на нем. Питт ободряюще улыбнулся Юджинии, стараясь показать, что понимает ее. Он твердо знал, что исследование Эритро должно быть отложено – и на как можно более длительный срок. Если на Эритро нет высокоразвитой цивилизации, то все эти иные формы жизни и потенциальные источники материалов могут подождать. Прежде всего нужно обезопасить себя от реальной угрозы – вторжения неисчислимых орд из Солнечной системы. Почему другие не могут понять, что нужно делать в первую очередь? Почему другие так легко сворачивают с главного пути, увлекаясь никому не нужными бесполезными мелочами?

Что же будет, когда он умрет и эти глупцы останутся беззащитными?


Убеждение

Глава 18

<p>Убеждение</p>
<p>Глава 18</p>

Итак, теперь, через двенадцать лет после того, как было установлено, что на Эритро нет высокоразвитой цивилизации, через двенадцать лет, за которые с Земли не прибыло ни одного нежданного поселения с намерением уничтожить строящийся новый мир, Питт мог позволить себе наслаждаться редкими минутами отдыха. И даже в такие минуты его порой не покидали сомнения. Правильно ли он поступил, не настояв на своем; не лучше ли было бы для всех роториан не оставаться на орбите вокруг Эритро и не строить никаких станций на этой планете? Питт удобно расположился в мягком кресле. Снимающее стресс поле приятно убаюкивало его, и он почти заснул, когда неназойливый сигнал напомнил о реальной жизни.

Питт открыл глаза (он и не заметил, когда их закрыл) и бросил взгляд на небольшой экран на противоположной стене. Легкое прикосновение к пульту управления превратило экран в голографическое изображение.

Ну конечно, это был Семион Акорат.

А вот и его совершенно лысая голова. (Акорат тщательно сбривал еще оставшийся венчик темных волос, справедливо полагая, что чудом уцелевший пушок только подчеркнул бы его лысину, тогда как голый череп при правильной форме может выглядеть почти импозантно.) Вот и постоянно озабоченный взгляд Акората. Он всегда смотрел озабоченно, даже если для беспокойства не было ни малейшего повода. Питт испытывал к Акорату некоторую неприязнь. Нельзя сказать, что тот был недостаточно предан или неисполнителен (впрочем, если бы так и было, в любом случае этого уже не исправишь); причиной была скорее специфика обязанностей Акората. Он всегда объявлял о чьем-то вторжении в частную жизнь комиссара, нарушал ход его мыслей, сообщал о необходимости делать то, что тому вовсе не хотелось. Словом, Акорат был секретарем Питта и отвечал за прием посетителей; одним он объявлял, что они могут видеть его патрона, другим – что приема нет. Питт слегка поморщился. Он не мог вспомнить, кому назначил прием. Впрочем, обычно он и не старался запоминать, целиком полагаясь здесь на Акората.

– Кто там? – покорно спросил он. – Надеюсь, это не очень важно?

– Совсем ничего срочного или важного, – ответил Акорат. – Но, может быть, вам лучше все же принять ее.

– Она слышит наш разговор?

– Конечно, нет, комиссар, – обиделся Акорат, как будто его обвинили в нарушении долга. – Она по другую сторону защитного экрана. Речь Акората отличалась поразительной точностью. Это немного утешало Питта, так как вероятность понять его неправильно практически исключалась.

– Она? – переспросил Питт. – Должно быть, это доктор Инсигна.

Тогда поступайте в соответствии с инструкцией. Прием только в заранее назначенное время. За последние двенадцать лет я и так потратил на нее слишком много времени. Найдите благовидный предлог. Скажите, что я решаю серьезные проблемы, – нет, этому она не поверит – скажите…

– Комиссар, это не доктор Инсигна. Я бы не стал вас беспокоить, если бы это была она. Это… это ее дочь.

– Ее дочь? – Питт попытался вспомнить имя девочки. – Вы имеете в виду… Марлену Фишер?

– Да. Конечно, я сказал ей, что вы заняты, но она заявила, что мне должно быть стыдно лгать и что она точно знает, что я лгу, по выражению моего лица и по тому, что мой голос слишком напряжен, – Акорат произнес эту тираду с негодованием. – Но как бы там ни было, она не собирается уходить. Она утверждает, что вы примете ее, если узнаете, что она ждет. Комиссар, так вы примете ее? Честно говоря, ее глаза меня пугают.

– Кажется, я уже слышал о ее глазах. Хорошо, пусть войдет. Впустите ее, а я постараюсь остаться в живых даже под ее взглядом. Кстати, она должна мне кое-что объяснить.

Вошла Марлена. (Самообладания ей не занимать, отметил про себя Питт. В то же время она скромна и без всякого вызова.) Марлена села, положив руки на колени. Очевидно, она ждала, что Питт заговорит первым. Но тот не торопился, тем временем рассеянно рассматривая ее. Прежде он изредка встречал Марлену, но это было много лет назад. Тогда ее нельзя было назвать прелестным ребенком; не стала она привлекательнее и сейчас. Обращали на себя внимание широкие скулы и всякое отсутствие изящества. Но, конечно, у нее были удивительные глаза; их подчеркивали резко очерченные брови и длинные ресницы.

– Итак, мисс Фишер, мне сказали, что вы хотите видеть меня.

Разрешите спросить, с какой целью? – наконец нарушил молчание Питт. Марлена спокойно смотрела на Питта. По ее виду можно было уверенно сказать, что она чувствует себя совершенно свободно.

– Комиссар Питт, я думаю, моя мама рассказала вам, как я сообщила одному своему приятелю, что Земля будет уничтожена.

Брови над довольно невыразительными глазами Питта удивленно изогнулись:

– Да, рассказала. И я надеюсь, она предупредила вас, чтобы вы впредь не болтали подобных глупостей.

– Предупредила. Только если мы не будем говорить о чем-то, это вовсе не значит, что этого не существует. А если мы назовем что-то глупостью, то это еще не означает, что оно глупостью станет.

– Мисс Фишер, я – комиссар Ротора, и забота о таких проблемах – моя прямая обязанность. Поэтому вы должны предоставить мне право решать, так это или не так, глупость это или нет. Как вы додумались до того, что Земля будет уничтожена? Что-то в этом роде рассказала вам мать?

– Прямо она не говорила, комиссар.

– Значит, намекала. Я прав?

– Комиссар, она не могла скрыть от меня. Каждый говорит по-своему. Одни слишком тщательно выбирают слова, за других говорят их интонации, выражение лица, незаметные движения глаз и век, покашливание. Есть сотни разных способов. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Я очень хорошо вас понимаю. Я сам всегда обращаю внимание на такие мелочи.

– И вы этим очень гордитесь. Вы считаете, что здесь вы достигли совершенства, и это было одной из причин того, что вы стали комиссаром.

– Этого я не говорил, девушка, – удивился Питт.

– Говорили, комиссар, только не словами. Это и не обязательно, – Марлена не сводила с Питта глаз; на ее лице не было и намека на улыбку, но глаза смотрели весело.

– Ну хорошо. Значит, мисс Фишер, именно это вы и хотели мне сообщить?

– Нет, комиссар, не это. Я пришла сама, потому что последнее время моей маме не просто добиться у вас приема. Нет, она не говорила мне об этом. Я сама догадывалась. Вот я и подумала, может быть, вместо нее вы примете меня.

– Прекрасно, вы добились своего. Так что же вы хотите мне сообщить?

– Моя мама мучается из-за того, что Земля может быть уничтожена. Вы знаете, там остался мой отец.

Слова Марлены покоробили и даже рассердили Питта. Как можно ставить в один ряд личные дела и проблемы благосостояния Ротора и всего будущего колонии? Конечно, доктор Инсигна оказала Ротору большую помощь, прежде всего своим открытием Немезиды, но уже давно она стала просто невыносимой и постоянно только мешает. И вот теперь, когда он вообще не желает больше с ней разговаривать, она посылает свою дочь.

– Вероятно, вы считаете, что уничтожение Земли, о котором вы говорите, произойдет завтра или в крайнем случае в следующем году?

– Нет, комиссар, я знаю, что это случится почти через пять тысяч лет.

– В таком случае разрешите вам напомнить, что к тому времени уже давно не будет ни вашего отца, ни вашей матери, ни меня, ни вас. И даже после того, как никого из нас не останется в живых, до уничтожения Земли или, возможно, других планет Солнечной системы пройдет еще почти пять тысяч лет, если такая катастрофа вообще будет – а ее не будет.

– Но, комиссар, я говорю о самом факте, а когда произойдет катастрофа – это уже другой вопрос.

– Должно быть, ваша мать говорила вам также, что задолго до… того, о чем вы думаете, люди в Солнечной системе узнают об этом и примут необходимые меры. И потом, разве можно жаловаться на гибель планеты? В конце концов такая судьба ждет любую из них. Даже если не будет никаких неожиданных космических катастроф, каждая звезда должна пройти через стадию красного гиганта и при этом уничтожить все свои планеты. Планеты, как и люди, смертны; разница лишь в том, что планетам отпущено немного больше времени. Это вы понимаете, юная леди?

– Да, понимаю, – серьезно ответила Марлена. – У меня очень хорошие отношения с моим компьютером.

(В этом сомневаться не приходится, подумал Питт и сразу – но слишком поздно! – погасил саркастическую усмешку на своем лице. Конечно, Марлена уже заметила ее и оценила его позицию.) Торопясь поскорее завершить этот неприятный разговор, Питт сказал:

– Тогда можно считать, что мы закончили нашу дискуссию. Все разговоры об уничтожении Земли – это чепуха. Даже если бы все было иначе, к вам это не имеет ни малейшего отношения, и впредь вам не следует болтать об этом ни при каких обстоятельствах. В противном случае не только вам, но и вашей матери могут грозить серьезные неприятности.

– Простите, комиссар, но мы еще не закончили наш разговор.

Питт едва не вышел из себя, но все же сдержался и холодно заметил:

– Дорогая мисс Фишер, если комиссар говорит вам, что разговор закончен, то он закончен независимо от того, хотите вы этого или нет. Он приподнялся в кресле, но Марлена не сдвинулась с места.

– Дело в том, что я хочу предложить то, что вам очень понравится.

– Что именно?

– Как избавиться от моей мамы.

Ошеломленный Питт снова опустился в кресло.

– Что вы имеете в виду?

– Я скажу, если вы выслушаете меня. Мама не может так жить. Ее очень беспокоит судьба Земли и Солнечной системы и… иногда она думает о моем отце. Она считает, что Немезида – это грозящее Солнечной системе возмездие, и грозящее по ее вине, так как она назвала нашу звезду этим именем. Комиссар, она слишком эмоциональна.

– В самом деле? Вы тоже заметили это?

– И она вам досаждает, напоминая о таких вещах, которые сама принимает очень близко к сердцу, а вы о них и слышать не хотите. Поэтому вы ее не принимаете и думаете, что было бы лучше, если бы она вообще была где-нибудь подальше от вас. Так вот, комиссар, вы можете отослать ее.

– Куда? У нас только одно другое поселение. Вы предлагаете послать ее на Новый Ротор?

– Нет, комиссар. Пошлите ее на Эритро.

– На Эритро? Но почему? Только потому, что я хочу от нее избавиться?

– Конечно, комиссар. Но у меня есть на то и свои причины. Я хочу, чтобы моя мама жила на Эритро, потому что она не может работать по-настоящему в обсерватории Ротора. Там все приборы всегда заняты, и она чувствует, что за нею постоянно следят. Она всегда ощущает ваше недовольство. И, кроме того. Ротор – не лучшее место для точных измерений, он слишком быстро и слишком неравномерно вращается.

– Кажется, вы все продумали. Это объяснила вам мать? Впрочем, можете не отвечать. Прямо она вам не говорила, не так ли? Вы сами догадались?

– Да, комиссар. И еще у меня есть компьютер.

– Тот самый, с которым у вас хорошие отношения?

– Да, комиссар.

– Итак, вы полагаете, что на Эритро у нее будут лучшие условия для работы?

– Да, комиссар. Там будет более стабильный фон, и она сможет сделать какие-нибудь измерения, которые убедят ее, что Солнечная система останется невредимой. Даже если это будет не так, то проверка всех результатов будет очень долгой, и за это время вы сможете отдохнуть от нее.

– Я вижу, что вы тоже не против отдохнуть от нее, не правда ли?

– Ничего подобного, комиссар, – спокойно ответила Марлена. – Я полечу вместе с ней. Вы избавитесь не только от мамы, но и от меня, чему будете рады еще больше.

– Почему вы решили, что я хочу избавиться от вас?

Марлена неотрывно смотрела на Питта темными немигающими глазами.

– Теперь хотите, комиссар, потому что теперь вы знаете – мне совсем не трудно разобраться в ваших мыслях.

Питт и в самом деле вдруг почувствовал страстное желание поскорее избавиться от этого монстра.

– Дайте мне подумать, – сказал он и отвернулся. Питт понимал, что ведет себя по-детски, но ничего не мог с собой поделать: уж слишком неприятна была мысль, что эта ужасная девушка может читать мысли по его лицу, как по открытой книге.

Вообще говоря, она права. Он очень хотел избавиться как от матери, так и от ее дочери. Что касается матери, то ему и раньше не раз приходила мысль сослать ее на Эритро. Тогда Питт считал, что она едва ли согласится, поднимет страшный шум, и у него не хватило решимости. Теперь же ее дочь объяснила, почему она, возможно, не будет возражать.

Это, конечно, меняло дело.

– Если ваша мать действительно хочет… – медленно начал Питт.

– Комиссар, она в самом деле хочет. Правда, она мне не говорила, может быть, даже не думала об этом, но она захочет. Я знаю. Поверьте мне.

– Кажется, у меня не остается выбора. А вы хотите отправиться на Эритро?

– Очень хочу, комиссар.

– Тогда я все устрою очень быстро. Вы удовлетворены?

– Да, комиссар.

– В таком случае теперь мы можем считать нашу беседу законченной?

Марлена встала и неуклюже наклонила голову; очевидно, этот жест должен был означать респектабельный поклон.

– Благодарю вас, комиссар.

Она повернулась и вышла. Только через несколько минут Питт осмелился освободить лицо от маски, настолько неподвижной, что она причиняла ему физически ощутимую боль.

Питт никак не мог позволить, чтобы Марлена догадалась по его словам, движениям или мимике о том, что знали об Эритро только он и еще один человек.


Глава 18

<p>Глава 18</p>

Итак, теперь, через двенадцать лет после того, как было установлено, что на Эритро нет высокоразвитой цивилизации, через двенадцать лет, за которые с Земли не прибыло ни одного нежданного поселения с намерением уничтожить строящийся новый мир, Питт мог позволить себе наслаждаться редкими минутами отдыха. И даже в такие минуты его порой не покидали сомнения. Правильно ли он поступил, не настояв на своем; не лучше ли было бы для всех роториан не оставаться на орбите вокруг Эритро и не строить никаких станций на этой планете? Питт удобно расположился в мягком кресле. Снимающее стресс поле приятно убаюкивало его, и он почти заснул, когда неназойливый сигнал напомнил о реальной жизни.

Питт открыл глаза (он и не заметил, когда их закрыл) и бросил взгляд на небольшой экран на противоположной стене. Легкое прикосновение к пульту управления превратило экран в голографическое изображение.

Ну конечно, это был Семион Акорат.

А вот и его совершенно лысая голова. (Акорат тщательно сбривал еще оставшийся венчик темных волос, справедливо полагая, что чудом уцелевший пушок только подчеркнул бы его лысину, тогда как голый череп при правильной форме может выглядеть почти импозантно.) Вот и постоянно озабоченный взгляд Акората. Он всегда смотрел озабоченно, даже если для беспокойства не было ни малейшего повода. Питт испытывал к Акорату некоторую неприязнь. Нельзя сказать, что тот был недостаточно предан или неисполнителен (впрочем, если бы так и было, в любом случае этого уже не исправишь); причиной была скорее специфика обязанностей Акората. Он всегда объявлял о чьем-то вторжении в частную жизнь комиссара, нарушал ход его мыслей, сообщал о необходимости делать то, что тому вовсе не хотелось. Словом, Акорат был секретарем Питта и отвечал за прием посетителей; одним он объявлял, что они могут видеть его патрона, другим – что приема нет. Питт слегка поморщился. Он не мог вспомнить, кому назначил прием. Впрочем, обычно он и не старался запоминать, целиком полагаясь здесь на Акората.

– Кто там? – покорно спросил он. – Надеюсь, это не очень важно?

– Совсем ничего срочного или важного, – ответил Акорат. – Но, может быть, вам лучше все же принять ее.

– Она слышит наш разговор?

– Конечно, нет, комиссар, – обиделся Акорат, как будто его обвинили в нарушении долга. – Она по другую сторону защитного экрана. Речь Акората отличалась поразительной точностью. Это немного утешало Питта, так как вероятность понять его неправильно практически исключалась.

– Она? – переспросил Питт. – Должно быть, это доктор Инсигна.

Тогда поступайте в соответствии с инструкцией. Прием только в заранее назначенное время. За последние двенадцать лет я и так потратил на нее слишком много времени. Найдите благовидный предлог. Скажите, что я решаю серьезные проблемы, – нет, этому она не поверит – скажите…

– Комиссар, это не доктор Инсигна. Я бы не стал вас беспокоить, если бы это была она. Это… это ее дочь.

– Ее дочь? – Питт попытался вспомнить имя девочки. – Вы имеете в виду… Марлену Фишер?

– Да. Конечно, я сказал ей, что вы заняты, но она заявила, что мне должно быть стыдно лгать и что она точно знает, что я лгу, по выражению моего лица и по тому, что мой голос слишком напряжен, – Акорат произнес эту тираду с негодованием. – Но как бы там ни было, она не собирается уходить. Она утверждает, что вы примете ее, если узнаете, что она ждет. Комиссар, так вы примете ее? Честно говоря, ее глаза меня пугают.

– Кажется, я уже слышал о ее глазах. Хорошо, пусть войдет. Впустите ее, а я постараюсь остаться в живых даже под ее взглядом. Кстати, она должна мне кое-что объяснить.

Вошла Марлена. (Самообладания ей не занимать, отметил про себя Питт. В то же время она скромна и без всякого вызова.) Марлена села, положив руки на колени. Очевидно, она ждала, что Питт заговорит первым. Но тот не торопился, тем временем рассеянно рассматривая ее. Прежде он изредка встречал Марлену, но это было много лет назад. Тогда ее нельзя было назвать прелестным ребенком; не стала она привлекательнее и сейчас. Обращали на себя внимание широкие скулы и всякое отсутствие изящества. Но, конечно, у нее были удивительные глаза; их подчеркивали резко очерченные брови и длинные ресницы.

– Итак, мисс Фишер, мне сказали, что вы хотите видеть меня.

Разрешите спросить, с какой целью? – наконец нарушил молчание Питт. Марлена спокойно смотрела на Питта. По ее виду можно было уверенно сказать, что она чувствует себя совершенно свободно.

– Комиссар Питт, я думаю, моя мама рассказала вам, как я сообщила одному своему приятелю, что Земля будет уничтожена.

Брови над довольно невыразительными глазами Питта удивленно изогнулись:

– Да, рассказала. И я надеюсь, она предупредила вас, чтобы вы впредь не болтали подобных глупостей.

– Предупредила. Только если мы не будем говорить о чем-то, это вовсе не значит, что этого не существует. А если мы назовем что-то глупостью, то это еще не означает, что оно глупостью станет.

– Мисс Фишер, я – комиссар Ротора, и забота о таких проблемах – моя прямая обязанность. Поэтому вы должны предоставить мне право решать, так это или не так, глупость это или нет. Как вы додумались до того, что Земля будет уничтожена? Что-то в этом роде рассказала вам мать?

– Прямо она не говорила, комиссар.

– Значит, намекала. Я прав?

– Комиссар, она не могла скрыть от меня. Каждый говорит по-своему. Одни слишком тщательно выбирают слова, за других говорят их интонации, выражение лица, незаметные движения глаз и век, покашливание. Есть сотни разных способов. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Я очень хорошо вас понимаю. Я сам всегда обращаю внимание на такие мелочи.

– И вы этим очень гордитесь. Вы считаете, что здесь вы достигли совершенства, и это было одной из причин того, что вы стали комиссаром.

– Этого я не говорил, девушка, – удивился Питт.

– Говорили, комиссар, только не словами. Это и не обязательно, – Марлена не сводила с Питта глаз; на ее лице не было и намека на улыбку, но глаза смотрели весело.

– Ну хорошо. Значит, мисс Фишер, именно это вы и хотели мне сообщить?

– Нет, комиссар, не это. Я пришла сама, потому что последнее время моей маме не просто добиться у вас приема. Нет, она не говорила мне об этом. Я сама догадывалась. Вот я и подумала, может быть, вместо нее вы примете меня.

– Прекрасно, вы добились своего. Так что же вы хотите мне сообщить?

– Моя мама мучается из-за того, что Земля может быть уничтожена. Вы знаете, там остался мой отец.

Слова Марлены покоробили и даже рассердили Питта. Как можно ставить в один ряд личные дела и проблемы благосостояния Ротора и всего будущего колонии? Конечно, доктор Инсигна оказала Ротору большую помощь, прежде всего своим открытием Немезиды, но уже давно она стала просто невыносимой и постоянно только мешает. И вот теперь, когда он вообще не желает больше с ней разговаривать, она посылает свою дочь.

– Вероятно, вы считаете, что уничтожение Земли, о котором вы говорите, произойдет завтра или в крайнем случае в следующем году?

– Нет, комиссар, я знаю, что это случится почти через пять тысяч лет.

– В таком случае разрешите вам напомнить, что к тому времени уже давно не будет ни вашего отца, ни вашей матери, ни меня, ни вас. И даже после того, как никого из нас не останется в живых, до уничтожения Земли или, возможно, других планет Солнечной системы пройдет еще почти пять тысяч лет, если такая катастрофа вообще будет – а ее не будет.

– Но, комиссар, я говорю о самом факте, а когда произойдет катастрофа – это уже другой вопрос.

– Должно быть, ваша мать говорила вам также, что задолго до… того, о чем вы думаете, люди в Солнечной системе узнают об этом и примут необходимые меры. И потом, разве можно жаловаться на гибель планеты? В конце концов такая судьба ждет любую из них. Даже если не будет никаких неожиданных космических катастроф, каждая звезда должна пройти через стадию красного гиганта и при этом уничтожить все свои планеты. Планеты, как и люди, смертны; разница лишь в том, что планетам отпущено немного больше времени. Это вы понимаете, юная леди?

– Да, понимаю, – серьезно ответила Марлена. – У меня очень хорошие отношения с моим компьютером.

(В этом сомневаться не приходится, подумал Питт и сразу – но слишком поздно! – погасил саркастическую усмешку на своем лице. Конечно, Марлена уже заметила ее и оценила его позицию.) Торопясь поскорее завершить этот неприятный разговор, Питт сказал:

– Тогда можно считать, что мы закончили нашу дискуссию. Все разговоры об уничтожении Земли – это чепуха. Даже если бы все было иначе, к вам это не имеет ни малейшего отношения, и впредь вам не следует болтать об этом ни при каких обстоятельствах. В противном случае не только вам, но и вашей матери могут грозить серьезные неприятности.

– Простите, комиссар, но мы еще не закончили наш разговор.

Питт едва не вышел из себя, но все же сдержался и холодно заметил:

– Дорогая мисс Фишер, если комиссар говорит вам, что разговор закончен, то он закончен независимо от того, хотите вы этого или нет. Он приподнялся в кресле, но Марлена не сдвинулась с места.

– Дело в том, что я хочу предложить то, что вам очень понравится.

– Что именно?

– Как избавиться от моей мамы.

Ошеломленный Питт снова опустился в кресло.

– Что вы имеете в виду?

– Я скажу, если вы выслушаете меня. Мама не может так жить. Ее очень беспокоит судьба Земли и Солнечной системы и… иногда она думает о моем отце. Она считает, что Немезида – это грозящее Солнечной системе возмездие, и грозящее по ее вине, так как она назвала нашу звезду этим именем. Комиссар, она слишком эмоциональна.

– В самом деле? Вы тоже заметили это?

– И она вам досаждает, напоминая о таких вещах, которые сама принимает очень близко к сердцу, а вы о них и слышать не хотите. Поэтому вы ее не принимаете и думаете, что было бы лучше, если бы она вообще была где-нибудь подальше от вас. Так вот, комиссар, вы можете отослать ее.

– Куда? У нас только одно другое поселение. Вы предлагаете послать ее на Новый Ротор?

– Нет, комиссар. Пошлите ее на Эритро.

– На Эритро? Но почему? Только потому, что я хочу от нее избавиться?

– Конечно, комиссар. Но у меня есть на то и свои причины. Я хочу, чтобы моя мама жила на Эритро, потому что она не может работать по-настоящему в обсерватории Ротора. Там все приборы всегда заняты, и она чувствует, что за нею постоянно следят. Она всегда ощущает ваше недовольство. И, кроме того. Ротор – не лучшее место для точных измерений, он слишком быстро и слишком неравномерно вращается.

– Кажется, вы все продумали. Это объяснила вам мать? Впрочем, можете не отвечать. Прямо она вам не говорила, не так ли? Вы сами догадались?

– Да, комиссар. И еще у меня есть компьютер.

– Тот самый, с которым у вас хорошие отношения?

– Да, комиссар.

– Итак, вы полагаете, что на Эритро у нее будут лучшие условия для работы?

– Да, комиссар. Там будет более стабильный фон, и она сможет сделать какие-нибудь измерения, которые убедят ее, что Солнечная система останется невредимой. Даже если это будет не так, то проверка всех результатов будет очень долгой, и за это время вы сможете отдохнуть от нее.

– Я вижу, что вы тоже не против отдохнуть от нее, не правда ли?

– Ничего подобного, комиссар, – спокойно ответила Марлена. – Я полечу вместе с ней. Вы избавитесь не только от мамы, но и от меня, чему будете рады еще больше.

– Почему вы решили, что я хочу избавиться от вас?

Марлена неотрывно смотрела на Питта темными немигающими глазами.

– Теперь хотите, комиссар, потому что теперь вы знаете – мне совсем не трудно разобраться в ваших мыслях.

Питт и в самом деле вдруг почувствовал страстное желание поскорее избавиться от этого монстра.

– Дайте мне подумать, – сказал он и отвернулся. Питт понимал, что ведет себя по-детски, но ничего не мог с собой поделать: уж слишком неприятна была мысль, что эта ужасная девушка может читать мысли по его лицу, как по открытой книге.

Вообще говоря, она права. Он очень хотел избавиться как от матери, так и от ее дочери. Что касается матери, то ему и раньше не раз приходила мысль сослать ее на Эритро. Тогда Питт считал, что она едва ли согласится, поднимет страшный шум, и у него не хватило решимости. Теперь же ее дочь объяснила, почему она, возможно, не будет возражать.

Это, конечно, меняло дело.

– Если ваша мать действительно хочет… – медленно начал Питт.

– Комиссар, она в самом деле хочет. Правда, она мне не говорила, может быть, даже не думала об этом, но она захочет. Я знаю. Поверьте мне.

– Кажется, у меня не остается выбора. А вы хотите отправиться на Эритро?

– Очень хочу, комиссар.

– Тогда я все устрою очень быстро. Вы удовлетворены?

– Да, комиссар.

– В таком случае теперь мы можем считать нашу беседу законченной?

Марлена встала и неуклюже наклонила голову; очевидно, этот жест должен был означать респектабельный поклон.

– Благодарю вас, комиссар.

Она повернулась и вышла. Только через несколько минут Питт осмелился освободить лицо от маски, настолько неподвижной, что она причиняла ему физически ощутимую боль.

Питт никак не мог позволить, чтобы Марлена догадалась по его словам, движениям или мимике о том, что знали об Эритро только он и еще один человек.


Орбита

Глава 19

<p>Орбита</p>
<p>Глава 19</p>

Отведенное для отдыха время кончилось, но Питт решил отменить все намеченные на вторую половину дня приемы, отложить все дела и еще раз как следует все обдумать.

В первую очередь стоило подумать о Марлене. Много неудобств, особенно за последние десять лет, причиняла ее мать, Юджиния Инсигна Фишер. Уж слишком она была эмоциональна, руководствовалась только чувствами, совершенно забывая о всех доводах рассудка. И все же она была обычным человеком; ею можно было управлять, ее можно было убедить. Хотя временами она бывала весьма надоедлива, ей все же можно было позволить остаться на Роторе.

Другое дело – Марлена. Теперь Питт нисколько не сомневался, что она – настоящее чудовище. Ему просто повезло, что она так глупо выдала себя лишь для того, чтобы помочь своей матери в столь мелком деле. Конечно, она еще неопытна и у нее не хватило ума утаить свои способности до тех пор, пока с их помощью ей не удалось бы достичь ошеломляющих результатов. Но с возрастом Марлена станет еще опаснее, поэтому надо остановить ее именно сейчас. И остановит ее только другое чудовище – Эритро. Питт по праву мог воздать себе должное. Он изначально понял, что Эритро – это чудовище. Освещенная кровавым светом своей звезды, планета даже внешне казалась зловещей и угрожающей. Когда Ротор достиг пояса астероидов, находящегося в ста миллионах километров от орбиты Мегаса и Эритро, Питт уверенно сказал: «Здесь». Он не ожидал никаких серьезных возражений. Рациональный подход не допускал другого решения. До пояса астероидов почти не доходило световое и тепловое излучение Немезиды. Отсутствие естественного источника света и тепла ничем не угрожало Ротору, обладавшему собственным термоядерным реактором. Напротив, скорее это было преимуществом: красный свет Немезиды здесь практически не был заметен, он не подавлял человека, не действовал на него угнетающе. К тому же в поясе астероидов гравитационное влияние Немезиды и Мегаса было незначительным, и поэтому маневры Ротора потребовали бы меньших затрат энергии. Да и астероиды гораздо легче перерабатывать на полезные материалы; на них достаточно и летучих веществ, так как свет Немезиды сюда почти не доходит.

Идеальное положение для Ротора!

И тем не менее подавляющее большинство роториан проголосовали за то, чтобы поселение перешло на орбиту вокруг Эритро. Питт устал объяснять, что здесь они будут постоянно подвергаться психологически вредному воздействию красного света, будут связаны по рукам и ногам гравитационным объятием Мегаса и Эритро, что им, возможно, все равно придется отправляться в пояс астероидов за материалами. Питт горячо обсуждал эту проблему со своим предшественником на посту комиссара Тамбором Броссеном. Сильно постаревший Броссен не скрывал, что новая роль старейшего советника нравится ему намного больше, чем прежняя должность комиссара. (Все знали его слова о том, что в отличие от Питта ему никогда не доставляло удовольствия принимать решения.) Броссен не разделял озабоченности Питта проблемой, где расположить поселение, и только мягко посмеялся над ним:

– Джэйнус, нет никакой надобности в том, чтобы все роториане во всем соглашались с вами. Пусть изредка они поступают, как им заблагорассудится; тем легче они согласятся с вами позднее. Если они хотят, чтобы Ротор вертелся вокруг Эритро, пусть так и будет.

– Но, Тамбор, это же бессмысленно, вы это понимаете?

– Конечно, понимаю. Однако я знаю и то, что раньше Ротор постоянно находился на орбите вокруг планеты. Роториане к этому привыкли и не хотят другого.

– Раньше Ротор был на околоземной орбите. Эритро – это не Земля, он ничем не напоминает Землю.

– Это планета, к тому же планета примерно такого же диаметра, что и Земля. На Эритро есть континенты и моря. Там есть атмосфера, содержащая кислород. Можно пролететь тысячи световых лет и не найти другой планеты, более похожей на Землю. Повторяю: пусть люди выберут для Ротора такую орбиту, какая им нравится. Питт последовал совету Броссена, хотя внутренне никак не мог согласиться с таким решением. Теперь на орбите вокруг Эритро находились и Новый Ротор, и два других строящихся поселения. Готовы были и проекты поселений в поясе астероидов, но роториане явно не торопились воплотить эти проекты в жизнь.

Комиссар был уверен, что за все годы после открытия Немезиды выбор орбиты вокруг Эритро был самой большой ошибкой. Этого нельзя было допускать. И все же – мог ли он тогда настоять на своем? Мог ли приложить для этого еще больше усилий? Возможно, это привело бы лишь к его отставке и выборам нового комиссара.

Серьезная проблема – ностальгия. Людям свойственно оглядываться назад, и Питту не всегда удавалось заставить их повернуть головы и посмотреть вперед. Вот хотя бы тот же Броссен… Он умер семь лет назад у Питта на руках. Случилось так, что только Питту удалось понять смысл последних слов умирающего старика. Броссен знаком поманил Питта, и тот наклонился к умирающему. Слабой высохшей рукой Броссен притянул Питта еще ближе и прошептал: «Как ярко светило на Земле Солнце», – и умер.

Роториане не могли забыть, каким ярким было Солнце и как зеленела трава на Земле, поэтому они отчаянно возражали против разумных доводов Питта и требовали, чтобы Ротор остался на орбите возле планеты, которая была совсем не зеленой, и вокруг светила, которое совсем не было ярким.

В результате они потеряли добрых десять лет. Если бы они с самого начала обосновались в поясе астероидов, то уже ушли бы далеко вперед. В этом Питт был убежден.

Одного этого было достаточно, чтобы он навсегда почувствовал отвращение к Ротору. Но этого мало, на Эритро было нечто худшее, гораздо худшее…


Глава 19

<p>Глава 19</p>

Отведенное для отдыха время кончилось, но Питт решил отменить все намеченные на вторую половину дня приемы, отложить все дела и еще раз как следует все обдумать.

В первую очередь стоило подумать о Марлене. Много неудобств, особенно за последние десять лет, причиняла ее мать, Юджиния Инсигна Фишер. Уж слишком она была эмоциональна, руководствовалась только чувствами, совершенно забывая о всех доводах рассудка. И все же она была обычным человеком; ею можно было управлять, ее можно было убедить. Хотя временами она бывала весьма надоедлива, ей все же можно было позволить остаться на Роторе.

Другое дело – Марлена. Теперь Питт нисколько не сомневался, что она – настоящее чудовище. Ему просто повезло, что она так глупо выдала себя лишь для того, чтобы помочь своей матери в столь мелком деле. Конечно, она еще неопытна и у нее не хватило ума утаить свои способности до тех пор, пока с их помощью ей не удалось бы достичь ошеломляющих результатов. Но с возрастом Марлена станет еще опаснее, поэтому надо остановить ее именно сейчас. И остановит ее только другое чудовище – Эритро. Питт по праву мог воздать себе должное. Он изначально понял, что Эритро – это чудовище. Освещенная кровавым светом своей звезды, планета даже внешне казалась зловещей и угрожающей. Когда Ротор достиг пояса астероидов, находящегося в ста миллионах километров от орбиты Мегаса и Эритро, Питт уверенно сказал: «Здесь». Он не ожидал никаких серьезных возражений. Рациональный подход не допускал другого решения. До пояса астероидов почти не доходило световое и тепловое излучение Немезиды. Отсутствие естественного источника света и тепла ничем не угрожало Ротору, обладавшему собственным термоядерным реактором. Напротив, скорее это было преимуществом: красный свет Немезиды здесь практически не был заметен, он не подавлял человека, не действовал на него угнетающе. К тому же в поясе астероидов гравитационное влияние Немезиды и Мегаса было незначительным, и поэтому маневры Ротора потребовали бы меньших затрат энергии. Да и астероиды гораздо легче перерабатывать на полезные материалы; на них достаточно и летучих веществ, так как свет Немезиды сюда почти не доходит.

Идеальное положение для Ротора!

И тем не менее подавляющее большинство роториан проголосовали за то, чтобы поселение перешло на орбиту вокруг Эритро. Питт устал объяснять, что здесь они будут постоянно подвергаться психологически вредному воздействию красного света, будут связаны по рукам и ногам гравитационным объятием Мегаса и Эритро, что им, возможно, все равно придется отправляться в пояс астероидов за материалами. Питт горячо обсуждал эту проблему со своим предшественником на посту комиссара Тамбором Броссеном. Сильно постаревший Броссен не скрывал, что новая роль старейшего советника нравится ему намного больше, чем прежняя должность комиссара. (Все знали его слова о том, что в отличие от Питта ему никогда не доставляло удовольствия принимать решения.) Броссен не разделял озабоченности Питта проблемой, где расположить поселение, и только мягко посмеялся над ним:

– Джэйнус, нет никакой надобности в том, чтобы все роториане во всем соглашались с вами. Пусть изредка они поступают, как им заблагорассудится; тем легче они согласятся с вами позднее. Если они хотят, чтобы Ротор вертелся вокруг Эритро, пусть так и будет.

– Но, Тамбор, это же бессмысленно, вы это понимаете?

– Конечно, понимаю. Однако я знаю и то, что раньше Ротор постоянно находился на орбите вокруг планеты. Роториане к этому привыкли и не хотят другого.

– Раньше Ротор был на околоземной орбите. Эритро – это не Земля, он ничем не напоминает Землю.

– Это планета, к тому же планета примерно такого же диаметра, что и Земля. На Эритро есть континенты и моря. Там есть атмосфера, содержащая кислород. Можно пролететь тысячи световых лет и не найти другой планеты, более похожей на Землю. Повторяю: пусть люди выберут для Ротора такую орбиту, какая им нравится. Питт последовал совету Броссена, хотя внутренне никак не мог согласиться с таким решением. Теперь на орбите вокруг Эритро находились и Новый Ротор, и два других строящихся поселения. Готовы были и проекты поселений в поясе астероидов, но роториане явно не торопились воплотить эти проекты в жизнь.

Комиссар был уверен, что за все годы после открытия Немезиды выбор орбиты вокруг Эритро был самой большой ошибкой. Этого нельзя было допускать. И все же – мог ли он тогда настоять на своем? Мог ли приложить для этого еще больше усилий? Возможно, это привело бы лишь к его отставке и выборам нового комиссара.

Серьезная проблема – ностальгия. Людям свойственно оглядываться назад, и Питту не всегда удавалось заставить их повернуть головы и посмотреть вперед. Вот хотя бы тот же Броссен… Он умер семь лет назад у Питта на руках. Случилось так, что только Питту удалось понять смысл последних слов умирающего старика. Броссен знаком поманил Питта, и тот наклонился к умирающему. Слабой высохшей рукой Броссен притянул Питта еще ближе и прошептал: «Как ярко светило на Земле Солнце», – и умер.

Роториане не могли забыть, каким ярким было Солнце и как зеленела трава на Земле, поэтому они отчаянно возражали против разумных доводов Питта и требовали, чтобы Ротор остался на орбите возле планеты, которая была совсем не зеленой, и вокруг светила, которое совсем не было ярким.

В результате они потеряли добрых десять лет. Если бы они с самого начала обосновались в поясе астероидов, то уже ушли бы далеко вперед. В этом Питт был убежден.

Одного этого было достаточно, чтобы он навсегда почувствовал отвращение к Ротору. Но этого мало, на Эритро было нечто худшее, гораздо худшее…


Ненависть

Глава 20

Глава 21

<p>Ненависть</p>
<p>Глава 20</p>

Случилось так, что Крайл Фишер, который дал землянам основание полагать, что цель полета Ротора не так уж очевидна, позже натолкнул их и на другую любопытную мысль.

Со времени возвращения на Землю прошло два года, и Крайл стал понемногу забывать поселение. Юджинию он почти не вспоминал, но память о Марлене была источником постоянной боли. Мысленно Крайл уже не разделял Марлену и Розанну. Запомнившаяся ему годовалая дочь и семнадцатилетняя сестра слились в его сознании в одно лицо. Крайл не мог пожаловаться на жизнь. Ему назначили довольно щедрую пенсию и даже нашли подходящую работу – необременительную должность, где от него требовалось принимать решения в тех случаях, когда заранее было известно, что эти решения ни на что не повлияют. Крайл считал, что Бюро простило его, в частности, и за то, что он вспомнил брошенные в запальчивости слова Юджинии:

«Если бы ты знал, куда мы направляемся…»

Вместе с тем Крайла не покидало ощущение, что за ним постоянно наблюдают, и это было оскорбительным.

Время от времени появлялся неизменно дружелюбный и настойчиво любознательный Гаранд Уайлер, всегда умудрявшийся так или иначе склонить Крайла к очередному разговору о Роторе. Вот и сейчас он явился и снова, как Крайл и ожидал, завел речь о Роторе.

– Прошло почти два года. Что вы еще от меня хотите? – раздраженно спросил Крайл.

– К сожалению, Крайл, я сам этого не знаю, – признался Гаранд. – Все, чем мы располагаем, – это единственная фраза твоей жены. Очевидно, этого слишком мало. За те четыре года, которые вы прожили вместе, она должна была сказать еще хоть что-то интересное для нас. Вспомни ваши разговоры, обмен вроде бы ничего не значащими фразами. Не было ли там чего?

– Гаранд, ты уже пятый раз спрашиваешь меня об этом. Меня допрашивали, гипнотизировали, проверяли на анализаторе мыслей. Меня выжали как лимон, и во мне ничего не осталось. Выберите себе другую жертву и оставьте меня в покое. Или дайте мне возможность вернуться на работу. У нас добрая сотня поселений, и на каждом есть друзья, доверяющие друг другу, и враги, шпионящие друг за другом. Может быть, кто-то из них знает – или сам не догадывается, что знает.

– Старик, честно говоря, мы уже давно работаем в этом направлении. И очень много внимания уделяем Дальнему Зонду. Можно с большим основанием предположить, что роториане обнаружили что-то, не известное всем нам. Мы никогда не посылали аппарат, подобный Дальнему Зонду. И ни одно другое поселение не посылало. Это смогли сделать только на Роторе. Значит, то, что обнаружили роториане, должно находиться среди данных, переданных Дальним Зондом.

– Хорошо. Тогда изучите эти данные. Их должно хватить на несколько лет работы. Что до меня, то оставьте меня в покое. Все оставьте.

– Да, конечно, данных достаточно, чтобы загрузить нас работой на долгие годы, – спокойно продолжал Гаранд. – Роториане выполняли Договор об открытом обмене научной информацией и предоставили ее нам. В частности, у нас есть снятые Дальним Зондом фотографии звездного неба во всех диапазонах длин волн. Фотокамерам Дальнего Зонда были доступны почти все участки неба. Мы детально изучили их и не нашли ничего интересного.

– Ничего?

– Пока ничего. Как ты правильно заметил, мы будем изучать их еще годы. Конечно, мы обнаружили несколько интересных аномалий, которые привели в восторг астрономов. Они довольны и заняты своим делом, но мы не нашли ни малейшей зацепки, ни одного намека на то, куда направился Ротор. Во всяком случае пока не нашли. Полагаю, во всех этих данных вообще нет ничего такого, что могло бы натолкнуть нас, например, на мысль о существовании планет, обращающихся вокруг одной из больших звезд системы Проксима Центавра или близкой, похожей на Солнце звезды, о которой мы ничего не знаем. Что касается меня, то я и не ждал от этих данных многого. Разве мог Дальний Зонд увидеть что-то такое, что мы не в состоянии заметить из Солнечной системы? Ведь Зонд улетел всего лишь на пару световых месяцев, так что принципиальных различий быть не должно. И все же мы чувствуем, что роториане увидели что-то не известное нам. Поэтому мы и пришли снова к тебе.

– Почему ко мне?

– Потому что твоя бывшая супруга возглавляла проект «Дальний Зонд».

– Фактически не возглавляла. Она стала главным астрономом уже после того, как все данные были получены.

– Да, руководителем она стала после, но и до этого была не последним человеком на Роторе. Она никогда не упоминала, что же они нашли в данных, переданных Дальним Зондом?

– Никогда ни слова. Подожди, ты сказал, что камерам Дальнего Зонда были доступны почти все участки неба?

– Да.

– «Почти все участки» – это какая доля?

– Точно сказать не могу, но думаю – по меньшей мере девяносто процентов. – Или больше?

– Может быть, и больше.

– Мне кажется…

– Что тебе кажется?

– Одним из руководителей Ротора был некто Питт.

– Это нам известно.

– Мне кажется, я знаю, как поступил бы в такой ситуации Питт. Он передавал бы вам данные Дальнего Зонда понемногу, почти не нарушая Договор об открытом обмене научной информацией. Почти! И к тому времени, когда Ротор отправился в путь, их оставалось бы совсем чуть – десять процентов или даже меньше – и передать их вам он как бы не успел. И эти десять процентов или меньше должны быть самыми важными.

– Ты хочешь сказать, что именно там скрывается ответ на вопрос о цели путешествия Ротора?

– Возможно.

– Но у нас нет этих данных.

– Напротив, они у вас есть.

– Как ты можешь это знать?

– Только что ты говорил, что не надеешься найти на фотографиях, сделанных Дальним Зондом, что-либо такое, чего нельзя увидеть из Солнечной системы. Тогда почему вы тратите время на изучение того, что передал вам Питт? Очертите ту часть звездного неба, карты которой Питт вам не дал, и исследуйте эту область по своим картам. Посмотрите, нет ли там чего-то такого, что могло бы выглядеть на фотографиях Дальнего Зонда иначе и почему. Вот чем бы я занялся на вашем месте. – Крайл повысил голос до крика:

– А теперь возвращайся в Бюро и скажи, чтобы они повнимательнее взглянули на ту часть неба, фотографий которой у них нет!

– Все шиворот-навыворот, – задумчиво заметил Гаранд.

– Это у вас все шиворот-навыворот, а на самом деле все просто и понятно. Единственное, что тебе нужно, – это найти кого-нибудь в Бюро, у кого голова служит не только для того, чтобы носить шляпу. Тогда вы сможете чего-то добиться.

– Посмотрим, – сказал Гаранд. Он протянул руку Крайлу, но тот, нахмурившись, отвернулся.

Гаранд Уайлер снова появился у Крайла Фишера только через несколько месяцев. На этот раз у Крайла было мирное настроение. В тот день у него был выходной и он даже читал книгу. Крайл не относился к числу тех, кто считал книгу пережитком двадцатого века, а головидение – непременным атрибутом цивилизации. По его мнению, было что-то особенное в том, что ты держишь книгу в руках, переворачиваешь страницы, задумываешься о том, что только что прочел, а иногда замечтаешься о чем-то совсем другом и придешь в себя только через сотню страниц или даже к концу книги. Словом, Крайл считал, что книга ближе к цивилизации, чем головидение. Вторжение Гаранда вывело Крайла из приятно-дремотного состояния, и это рассердило его.

– Что вам еще нужно? – спросил он неприветливо. Все с той же вежливой улыбкой Гаранд сказал:

– Мы нашли, нашли именно там, где ты предлагал искать.

– Что нашли?

Крайл давно забыл об их последнем разговоре. Теперь, поняв, о чем идет речь, он торопливо добавил:

– Не рассказывай мне ничего, что я не должен знать. Теперь я не имею к Бюро никакого отношения.

– Слишком поздно, Крайл. Тебя разыскивают. Тебя хочет видеть сам Танаяма.

– Когда?

– Чем скорее, тем лучше.

– В таком случае расскажи хотя бы в двух словах суть дела. Я не хочу показаться ему круглым дураком.

– Именно это я и собираюсь сделать. Мы изучили весь участок звездного неба, который отсутствует на фотографиях Дальнего Зонда, присланных нам Питтом. Очевидно, как ты и советовал, наши исследователи искали то, что могли бы зарегистрировать фотокамеры Дальнего Зонда и что не бросалось бы в глаза на фотографиях, снятых из Солнечной системы. В такой ситуации первое, что приходит в голову, – параллакс ближайших звезд. Вот так ваши астрономы и обнаружили нечто удивительное, такое, чего они никак не могли предугадать.

– И что же это оказалось?

– Они обнаружили очень слабую звезду с параллаксом больше одной секунды дуги.

– Я не астроном. Это что-то необычное?

– Это означает, что звезда вдвое ближе к нам, чем Проксима Центавра.

– Ты сказал, что звезда очень слабая.

– Мне объяснили, что она находится за небольшим пылевым облаком.

Послушай, ты не астроном, конечно, но твоя жена была астрономом. Может быть, она и открыла эту звезду? Она никогда ничего не говорила о ней?

Фишер отрицательно покачал головой:

– Ни слова. Но…

– Что «но»?

– Последние несколько месяцев она явно была чем-то взволнована, слишком возбуждена.

– Почему, ты не поинтересовался чем?

– Я считал, что причина в предстоявшем межзвездном путешествии.

Она была в восторге от этих планов. А меня эта перспектива приводила в бешенство.

– Из-за дочери?

Крайл молча кивнул.

– Ее возбуждение могло быть связано и с открытием новой звезды. В таком случае все сходится. Да, конечно, они отправились к этой новой звезде. И если ее открыла твоя жена, то они полетели к ее звезде. Это объясняет ее состояние. Я логично рассуждаю?

– Возможно. Во всяком случае я не могу утверждать обратное.

– Тогда все в порядке. Именно по этому поводу тебя и хочет видеть Танаяма. Он очень зол. Не на тебя, конечно, но зол.

<p>Глава 21</p>

Такие дела не терпят отлагательств. В тот же день Крайл Фишер оказался в здании Земного бюро расследований, сотрудники обычно называли это учреждение короче – Бюро.

Каттиморо Танаяма, возглавлявший Бюро более тридцати лет, заметно постарел. На снятых много лет назад голограммах (впрочем, их было совсем немного) он выглядел другим – стройным, подтянутым и энергичным, с гладкими черными волосами.

Теперь он поседел, слегка ссутулился (высоким он никогда не был) и казался нездоровым. Должно быть, подумал Крайл, ему уже давно пора подумать о пенсии; правда, трудно себе представить, чтобы этот старик не мечтал умереть в своем рабочем кабинете. Впрочем, отметил Крайл, взгляд Танаямы, как всегда, был внимательным и острым. Крайл понимал Танаяму не без труда. На Земле английский язык уже давно стал средством общения людей независимо от их национальности, но Танаяма говорил на диалекте, заметно отличавшемся от диалекта Северной Америки, к которому привык Крайл.

– Итак, Фишер, на Роторе вы полностью провалились.

Крайл вообще не собирался возражать, а уж тем более Танаяме.

– Да, директор, – сказал он невыразительно.

– И все же вы еще можете располагать полезной для нас информацией.

Крайл бесшумно вздохнул.

– Меня уже опрашивали много раз, – сказал он.

– Мне об этом говорили. Однако вас спрашивали не обо всем. У меня есть вопрос, на который я – именно я – хотел бы получить ответ.

– Слушаю, директор.

– Не замечали ли вы в годы вашего пребывания на Роторе чего-то такого, из чего можно было бы заключить, что роторианские руководители ненавидят Землю?

Крайл удивленно поднял брови:

– Ненавидят? Для меня было очевидно, что роториане, как, по-моему, и жители всех других поселений, смотрят на Землю сверху вниз и считают землян отсталыми, жестокими и вероломными. Но ненавидеть? Честно говоря, я думаю, что они считают ниже своего достоинства ненавидеть нас.

– Я говорю о руководителях, а не о всех жителях.

– Я тоже говорю о руководителях. Никакой ненависти я не замечал.

– Другими причинами объяснить это невозможно.

– Извините, директор, могу ли я спросить – что объяснить?

Танаяма бросил на Крайла внимательный взгляд (в нем чувствовалась настолько сильная личность, что собеседники крайне редко обращали внимание на его рост).

– Вы знаете, что к нам движется новая звезда? Непосредственно к нам?

Пораженный Крайл быстро обернулся к Уайлеру, но тот спокойно сидел в полутени, вдали от падавшего из окна солнечного света, и, судя по его виду, не обращал особого внимания на происходящее.

– Итак, Фишер, садитесь, если это поможет вам думать. Я тоже присяду, – и Танаяма присел на край стола, свесив коротенькие ноги. – Вы знали о движении звезды?

– Нет, директор. Я вообще не знал о существовании звезды, пока агент Уайлер не сообщил мне.

– Не знали? Но роторианам это, конечно, было известно.

– Возможно, но мне никто не говорил об этом.

– Ваша жена была взволнована и возбуждена в последние месяцы перед отлетом Ротора. Так вы сказали агенту Уайлеру. Что послужило причиной?

– Агент Уайлер предположил, что, возможно, именно она открыла звезду.

– И, возможно, она знала о траектории ее движения и радовалась, представив себе, что будет с нами.

– Не вижу, чему бы она могла в таком случае радоваться, директор. Должен сказать вам, что мне по сути дела неизвестно, знала ли она о траектории звезды или даже о ее существовании. Я думаю, никто на Роторе не знал об этой звезде.

Слегка потирая, как бы почесывая подбородок, Танаяма задумчиво посмотрел на Крайла:

– Я полагаю, все роториане – европеоиды, не так ли? У Крайла округлились глаза. Он не слышал ни одного упоминания о человеческих расах уже давным-давно, с тех пор, как стал работать в правительственном учреждении. Крайл вспомнил, как вскоре после его возвращения на Землю Уайлер однажды заметил, что на Роторе живут только «белоснежки». Тогда он не обратил на это внимания и счел, что Уайлер легкомысленно оговорился.

– Не знаю, директор, – сказал Крайл, не скрывая своего возмущения.

– Я не изучал их генеалогию и понятия не имею, кто были их предки.

– Перестаньте, Фишер. Для этого совсем ненужно изучать генеалогию, достаточно просто посмотреть вокруг. За все четыре года, что вы провели на Роторе, вам встретилось хоть раз лицо негроида, монголоида или индуса? Вам попался хоть один темнокожий? Или кто-нибудь с эпикантической складкой?

– Послушайте, директор, вы рассуждаете, как человек из двадцатого века, – взорвался Крайл. (Если бы он знал более подходящие к месту хлесткие слова, он бы их сказал не задумываясь.) – Я никогда не позволяю себе даже думать на эту тему, и никто на Земле не должен этого позволять. Меня крайне удивляют ваши слова, не думаю, что они укрепят вашу репутацию, если станут общеизвестными.

– Не доверяйте сказкам, агент Фишер, – Танаяма предостерегающе поводил из стороны в сторону кривым пальцем. – Я говорю то, что есть. Я знаю, что на Земле мы не придаем значения расовым различиям, по крайней мере внешне.

– Только внешне? – негодующе уточнил Фишер.

– Да, только внешне, – холодно подтвердил Танаяма. – Разбредаясь по поселениям, люди одновременно разделяются и по расовому признаку. Если бы они не придавали значения расовым различиям, разве это было бы не иначе? На любом поселении живут представители только одной расы, а если там и появляется малочисленная группа другой, то она чувствует себя там крайне неуютно или для нее создают такие условия, что она волей-неволей почувствует себя неуютно. В результате они эмигрируют на другие поселения, где их раса преобладает. Вы не согласны?

На это Крайлу нечего было сказать. Он принимал это как нечто само собой разумеющееся и не задавал себе лишних вопросов. Он попытался возразить:

– Такова природа человека. Подобное стремится к подобному. Так подбираются… соседи.

– Да, конечно, человеческая природа. Подобное стремится к подобному, потому что подобное ненавидит и презирает все, отличное от него.

– Есть и поселения мо… монголоидов, – Крайл запнулся на последнем слове, поняв, что он, возможно, смертельно оскорбил директора, а это было небезопасно.

Но Танаяма и бровью не повел.

– Это мне хорошо известно. Дело в другом: на планете совсем недавно доминировали европеоиды, и они до сих пор не могут этого забыть.

– Быть может, и другие расы не могут этого забыть, а у них больше причин для ненависти.

– Но Солнечную систему покинул только Ротор.

– Потому что только на Роторе открыли гиперсодействие.

– И они направились к ближайшей звезде, известной только им, той самой, которая движется к нашей Солнечной системе и может пройти настолько близко от нее, что от всех нас не останется и следа.

– Нам неизвестно, знали ли они это и даже подозревали ли они о существовании этой звезды.

– Конечно, знали, – почти огрызнулся Танаяма. – И улетели, не предупредив нас.

– Директор, при всем моем уважении к вам я должен заметить, что вы рассуждаете нелогично. Если они обосновались возле звезды, которая сблизится с Солнечной системой и разрушит ее, то ведь и планетная система той звезды тоже будет уничтожена. – Они легко смогут уйти, даже если построят еще несколько поселений. Нам же понадобится эвакуировать восемь миллиардов человек – это задача потруднее.

– Сколько у нас осталось времени?

– Говорят, несколько тысяч лет, – пожал плечами Танаяма.

– Не так уж мало. Может быть, они считают, что предупреждать нас нет необходимости. Когда звезда приблизится, мы заметим ее и без всякого предупреждения.

– Тогда у нас останется меньше времени на эвакуацию. Звезду они открыли случайно. Мы не обнаружили бы ее еще много лет, если бы вы не вспомнили оброненную вашей женой фразу и если бы не ваше предложение – очень хорошее предложение – повнимательнее посмотреть на участок неба, отсутствующий на снимках. Роториане явно хотели, чтобы мы обнаружили их звезду возможно позднее.

– Но почему, директор? Просто из ненависти, без всяких причин?

– Не без причин. Они хотят, чтобы была уничтожена Солнечная система, в которой большинство людей не принадлежат к европеоидной расе, и чтобы человечество возродилось на базе расово однородной колонии, населенной только европеоидами. Ну как? Как вам нравится такое объяснение?

– Это невозможно. Этого я не могу себе даже представить, – растерянно сказал Крайл.

– Почему же они не захотели предупредить нас?

– Возможно, они сами не знали о движении звезды.

– Это невероятно. Такого я не могу себе даже представить, – Танаяма насмешливо повторил слова Крайла. – Нет и не может быть никакой другой причины, кроме желания уничтожить нас. Но мы сами скоро освоим переход через гиперпространство, мы полетим к этой новой звезде и найдем их. Тогда мы будем на равных.


Глава 20

<p>Глава 20</p>

Случилось так, что Крайл Фишер, который дал землянам основание полагать, что цель полета Ротора не так уж очевидна, позже натолкнул их и на другую любопытную мысль.

Со времени возвращения на Землю прошло два года, и Крайл стал понемногу забывать поселение. Юджинию он почти не вспоминал, но память о Марлене была источником постоянной боли. Мысленно Крайл уже не разделял Марлену и Розанну. Запомнившаяся ему годовалая дочь и семнадцатилетняя сестра слились в его сознании в одно лицо. Крайл не мог пожаловаться на жизнь. Ему назначили довольно щедрую пенсию и даже нашли подходящую работу – необременительную должность, где от него требовалось принимать решения в тех случаях, когда заранее было известно, что эти решения ни на что не повлияют. Крайл считал, что Бюро простило его, в частности, и за то, что он вспомнил брошенные в запальчивости слова Юджинии:

«Если бы ты знал, куда мы направляемся…»

Вместе с тем Крайла не покидало ощущение, что за ним постоянно наблюдают, и это было оскорбительным.

Время от времени появлялся неизменно дружелюбный и настойчиво любознательный Гаранд Уайлер, всегда умудрявшийся так или иначе склонить Крайла к очередному разговору о Роторе. Вот и сейчас он явился и снова, как Крайл и ожидал, завел речь о Роторе.

– Прошло почти два года. Что вы еще от меня хотите? – раздраженно спросил Крайл.

– К сожалению, Крайл, я сам этого не знаю, – признался Гаранд. – Все, чем мы располагаем, – это единственная фраза твоей жены. Очевидно, этого слишком мало. За те четыре года, которые вы прожили вместе, она должна была сказать еще хоть что-то интересное для нас. Вспомни ваши разговоры, обмен вроде бы ничего не значащими фразами. Не было ли там чего?

– Гаранд, ты уже пятый раз спрашиваешь меня об этом. Меня допрашивали, гипнотизировали, проверяли на анализаторе мыслей. Меня выжали как лимон, и во мне ничего не осталось. Выберите себе другую жертву и оставьте меня в покое. Или дайте мне возможность вернуться на работу. У нас добрая сотня поселений, и на каждом есть друзья, доверяющие друг другу, и враги, шпионящие друг за другом. Может быть, кто-то из них знает – или сам не догадывается, что знает.

– Старик, честно говоря, мы уже давно работаем в этом направлении. И очень много внимания уделяем Дальнему Зонду. Можно с большим основанием предположить, что роториане обнаружили что-то, не известное всем нам. Мы никогда не посылали аппарат, подобный Дальнему Зонду. И ни одно другое поселение не посылало. Это смогли сделать только на Роторе. Значит, то, что обнаружили роториане, должно находиться среди данных, переданных Дальним Зондом.

– Хорошо. Тогда изучите эти данные. Их должно хватить на несколько лет работы. Что до меня, то оставьте меня в покое. Все оставьте.

– Да, конечно, данных достаточно, чтобы загрузить нас работой на долгие годы, – спокойно продолжал Гаранд. – Роториане выполняли Договор об открытом обмене научной информацией и предоставили ее нам. В частности, у нас есть снятые Дальним Зондом фотографии звездного неба во всех диапазонах длин волн. Фотокамерам Дальнего Зонда были доступны почти все участки неба. Мы детально изучили их и не нашли ничего интересного.

– Ничего?

– Пока ничего. Как ты правильно заметил, мы будем изучать их еще годы. Конечно, мы обнаружили несколько интересных аномалий, которые привели в восторг астрономов. Они довольны и заняты своим делом, но мы не нашли ни малейшей зацепки, ни одного намека на то, куда направился Ротор. Во всяком случае пока не нашли. Полагаю, во всех этих данных вообще нет ничего такого, что могло бы натолкнуть нас, например, на мысль о существовании планет, обращающихся вокруг одной из больших звезд системы Проксима Центавра или близкой, похожей на Солнце звезды, о которой мы ничего не знаем. Что касается меня, то я и не ждал от этих данных многого. Разве мог Дальний Зонд увидеть что-то такое, что мы не в состоянии заметить из Солнечной системы? Ведь Зонд улетел всего лишь на пару световых месяцев, так что принципиальных различий быть не должно. И все же мы чувствуем, что роториане увидели что-то не известное нам. Поэтому мы и пришли снова к тебе.

– Почему ко мне?

– Потому что твоя бывшая супруга возглавляла проект «Дальний Зонд».

– Фактически не возглавляла. Она стала главным астрономом уже после того, как все данные были получены.

– Да, руководителем она стала после, но и до этого была не последним человеком на Роторе. Она никогда не упоминала, что же они нашли в данных, переданных Дальним Зондом?

– Никогда ни слова. Подожди, ты сказал, что камерам Дальнего Зонда были доступны почти все участки неба?

– Да.

– «Почти все участки» – это какая доля?

– Точно сказать не могу, но думаю – по меньшей мере девяносто процентов. – Или больше?

– Может быть, и больше.

– Мне кажется…

– Что тебе кажется?

– Одним из руководителей Ротора был некто Питт.

– Это нам известно.

– Мне кажется, я знаю, как поступил бы в такой ситуации Питт. Он передавал бы вам данные Дальнего Зонда понемногу, почти не нарушая Договор об открытом обмене научной информацией. Почти! И к тому времени, когда Ротор отправился в путь, их оставалось бы совсем чуть – десять процентов или даже меньше – и передать их вам он как бы не успел. И эти десять процентов или меньше должны быть самыми важными.

– Ты хочешь сказать, что именно там скрывается ответ на вопрос о цели путешествия Ротора?

– Возможно.

– Но у нас нет этих данных.

– Напротив, они у вас есть.

– Как ты можешь это знать?

– Только что ты говорил, что не надеешься найти на фотографиях, сделанных Дальним Зондом, что-либо такое, чего нельзя увидеть из Солнечной системы. Тогда почему вы тратите время на изучение того, что передал вам Питт? Очертите ту часть звездного неба, карты которой Питт вам не дал, и исследуйте эту область по своим картам. Посмотрите, нет ли там чего-то такого, что могло бы выглядеть на фотографиях Дальнего Зонда иначе и почему. Вот чем бы я занялся на вашем месте. – Крайл повысил голос до крика:

– А теперь возвращайся в Бюро и скажи, чтобы они повнимательнее взглянули на ту часть неба, фотографий которой у них нет!

– Все шиворот-навыворот, – задумчиво заметил Гаранд.

– Это у вас все шиворот-навыворот, а на самом деле все просто и понятно. Единственное, что тебе нужно, – это найти кого-нибудь в Бюро, у кого голова служит не только для того, чтобы носить шляпу. Тогда вы сможете чего-то добиться.

– Посмотрим, – сказал Гаранд. Он протянул руку Крайлу, но тот, нахмурившись, отвернулся.

Гаранд Уайлер снова появился у Крайла Фишера только через несколько месяцев. На этот раз у Крайла было мирное настроение. В тот день у него был выходной и он даже читал книгу. Крайл не относился к числу тех, кто считал книгу пережитком двадцатого века, а головидение – непременным атрибутом цивилизации. По его мнению, было что-то особенное в том, что ты держишь книгу в руках, переворачиваешь страницы, задумываешься о том, что только что прочел, а иногда замечтаешься о чем-то совсем другом и придешь в себя только через сотню страниц или даже к концу книги. Словом, Крайл считал, что книга ближе к цивилизации, чем головидение. Вторжение Гаранда вывело Крайла из приятно-дремотного состояния, и это рассердило его.

– Что вам еще нужно? – спросил он неприветливо. Все с той же вежливой улыбкой Гаранд сказал:

– Мы нашли, нашли именно там, где ты предлагал искать.

– Что нашли?

Крайл давно забыл об их последнем разговоре. Теперь, поняв, о чем идет речь, он торопливо добавил:

– Не рассказывай мне ничего, что я не должен знать. Теперь я не имею к Бюро никакого отношения.

– Слишком поздно, Крайл. Тебя разыскивают. Тебя хочет видеть сам Танаяма.

– Когда?

– Чем скорее, тем лучше.

– В таком случае расскажи хотя бы в двух словах суть дела. Я не хочу показаться ему круглым дураком.

– Именно это я и собираюсь сделать. Мы изучили весь участок звездного неба, который отсутствует на фотографиях Дальнего Зонда, присланных нам Питтом. Очевидно, как ты и советовал, наши исследователи искали то, что могли бы зарегистрировать фотокамеры Дальнего Зонда и что не бросалось бы в глаза на фотографиях, снятых из Солнечной системы. В такой ситуации первое, что приходит в голову, – параллакс ближайших звезд. Вот так ваши астрономы и обнаружили нечто удивительное, такое, чего они никак не могли предугадать.

– И что же это оказалось?

– Они обнаружили очень слабую звезду с параллаксом больше одной секунды дуги.

– Я не астроном. Это что-то необычное?

– Это означает, что звезда вдвое ближе к нам, чем Проксима Центавра.

– Ты сказал, что звезда очень слабая.

– Мне объяснили, что она находится за небольшим пылевым облаком.

Послушай, ты не астроном, конечно, но твоя жена была астрономом. Может быть, она и открыла эту звезду? Она никогда ничего не говорила о ней?

Фишер отрицательно покачал головой:

– Ни слова. Но…

– Что «но»?

– Последние несколько месяцев она явно была чем-то взволнована, слишком возбуждена.

– Почему, ты не поинтересовался чем?

– Я считал, что причина в предстоявшем межзвездном путешествии.

Она была в восторге от этих планов. А меня эта перспектива приводила в бешенство.

– Из-за дочери?

Крайл молча кивнул.

– Ее возбуждение могло быть связано и с открытием новой звезды. В таком случае все сходится. Да, конечно, они отправились к этой новой звезде. И если ее открыла твоя жена, то они полетели к ее звезде. Это объясняет ее состояние. Я логично рассуждаю?

– Возможно. Во всяком случае я не могу утверждать обратное.

– Тогда все в порядке. Именно по этому поводу тебя и хочет видеть Танаяма. Он очень зол. Не на тебя, конечно, но зол.


Глава 21

<p>Глава 21</p>

Такие дела не терпят отлагательств. В тот же день Крайл Фишер оказался в здании Земного бюро расследований, сотрудники обычно называли это учреждение короче – Бюро.

Каттиморо Танаяма, возглавлявший Бюро более тридцати лет, заметно постарел. На снятых много лет назад голограммах (впрочем, их было совсем немного) он выглядел другим – стройным, подтянутым и энергичным, с гладкими черными волосами.

Теперь он поседел, слегка ссутулился (высоким он никогда не был) и казался нездоровым. Должно быть, подумал Крайл, ему уже давно пора подумать о пенсии; правда, трудно себе представить, чтобы этот старик не мечтал умереть в своем рабочем кабинете. Впрочем, отметил Крайл, взгляд Танаямы, как всегда, был внимательным и острым. Крайл понимал Танаяму не без труда. На Земле английский язык уже давно стал средством общения людей независимо от их национальности, но Танаяма говорил на диалекте, заметно отличавшемся от диалекта Северной Америки, к которому привык Крайл.

– Итак, Фишер, на Роторе вы полностью провалились.

Крайл вообще не собирался возражать, а уж тем более Танаяме.

– Да, директор, – сказал он невыразительно.

– И все же вы еще можете располагать полезной для нас информацией.

Крайл бесшумно вздохнул.

– Меня уже опрашивали много раз, – сказал он.

– Мне об этом говорили. Однако вас спрашивали не обо всем. У меня есть вопрос, на который я – именно я – хотел бы получить ответ.

– Слушаю, директор.

– Не замечали ли вы в годы вашего пребывания на Роторе чего-то такого, из чего можно было бы заключить, что роторианские руководители ненавидят Землю?

Крайл удивленно поднял брови:

– Ненавидят? Для меня было очевидно, что роториане, как, по-моему, и жители всех других поселений, смотрят на Землю сверху вниз и считают землян отсталыми, жестокими и вероломными. Но ненавидеть? Честно говоря, я думаю, что они считают ниже своего достоинства ненавидеть нас.

– Я говорю о руководителях, а не о всех жителях.

– Я тоже говорю о руководителях. Никакой ненависти я не замечал.

– Другими причинами объяснить это невозможно.

– Извините, директор, могу ли я спросить – что объяснить?

Танаяма бросил на Крайла внимательный взгляд (в нем чувствовалась настолько сильная личность, что собеседники крайне редко обращали внимание на его рост).

– Вы знаете, что к нам движется новая звезда? Непосредственно к нам?

Пораженный Крайл быстро обернулся к Уайлеру, но тот спокойно сидел в полутени, вдали от падавшего из окна солнечного света, и, судя по его виду, не обращал особого внимания на происходящее.

– Итак, Фишер, садитесь, если это поможет вам думать. Я тоже присяду, – и Танаяма присел на край стола, свесив коротенькие ноги. – Вы знали о движении звезды?

– Нет, директор. Я вообще не знал о существовании звезды, пока агент Уайлер не сообщил мне.

– Не знали? Но роторианам это, конечно, было известно.

– Возможно, но мне никто не говорил об этом.

– Ваша жена была взволнована и возбуждена в последние месяцы перед отлетом Ротора. Так вы сказали агенту Уайлеру. Что послужило причиной?

– Агент Уайлер предположил, что, возможно, именно она открыла звезду.

– И, возможно, она знала о траектории ее движения и радовалась, представив себе, что будет с нами.

– Не вижу, чему бы она могла в таком случае радоваться, директор. Должен сказать вам, что мне по сути дела неизвестно, знала ли она о траектории звезды или даже о ее существовании. Я думаю, никто на Роторе не знал об этой звезде.

Слегка потирая, как бы почесывая подбородок, Танаяма задумчиво посмотрел на Крайла:

– Я полагаю, все роториане – европеоиды, не так ли? У Крайла округлились глаза. Он не слышал ни одного упоминания о человеческих расах уже давным-давно, с тех пор, как стал работать в правительственном учреждении. Крайл вспомнил, как вскоре после его возвращения на Землю Уайлер однажды заметил, что на Роторе живут только «белоснежки». Тогда он не обратил на это внимания и счел, что Уайлер легкомысленно оговорился.

– Не знаю, директор, – сказал Крайл, не скрывая своего возмущения.

– Я не изучал их генеалогию и понятия не имею, кто были их предки.

– Перестаньте, Фишер. Для этого совсем ненужно изучать генеалогию, достаточно просто посмотреть вокруг. За все четыре года, что вы провели на Роторе, вам встретилось хоть раз лицо негроида, монголоида или индуса? Вам попался хоть один темнокожий? Или кто-нибудь с эпикантической складкой?

– Послушайте, директор, вы рассуждаете, как человек из двадцатого века, – взорвался Крайл. (Если бы он знал более подходящие к месту хлесткие слова, он бы их сказал не задумываясь.) – Я никогда не позволяю себе даже думать на эту тему, и никто на Земле не должен этого позволять. Меня крайне удивляют ваши слова, не думаю, что они укрепят вашу репутацию, если станут общеизвестными.

– Не доверяйте сказкам, агент Фишер, – Танаяма предостерегающе поводил из стороны в сторону кривым пальцем. – Я говорю то, что есть. Я знаю, что на Земле мы не придаем значения расовым различиям, по крайней мере внешне.

– Только внешне? – негодующе уточнил Фишер.

– Да, только внешне, – холодно подтвердил Танаяма. – Разбредаясь по поселениям, люди одновременно разделяются и по расовому признаку. Если бы они не придавали значения расовым различиям, разве это было бы не иначе? На любом поселении живут представители только одной расы, а если там и появляется малочисленная группа другой, то она чувствует себя там крайне неуютно или для нее создают такие условия, что она волей-неволей почувствует себя неуютно. В результате они эмигрируют на другие поселения, где их раса преобладает. Вы не согласны?

На это Крайлу нечего было сказать. Он принимал это как нечто само собой разумеющееся и не задавал себе лишних вопросов. Он попытался возразить:

– Такова природа человека. Подобное стремится к подобному. Так подбираются… соседи.

– Да, конечно, человеческая природа. Подобное стремится к подобному, потому что подобное ненавидит и презирает все, отличное от него.

– Есть и поселения мо… монголоидов, – Крайл запнулся на последнем слове, поняв, что он, возможно, смертельно оскорбил директора, а это было небезопасно.

Но Танаяма и бровью не повел.

– Это мне хорошо известно. Дело в другом: на планете совсем недавно доминировали европеоиды, и они до сих пор не могут этого забыть.

– Быть может, и другие расы не могут этого забыть, а у них больше причин для ненависти.

– Но Солнечную систему покинул только Ротор.

– Потому что только на Роторе открыли гиперсодействие.

– И они направились к ближайшей звезде, известной только им, той самой, которая движется к нашей Солнечной системе и может пройти настолько близко от нее, что от всех нас не останется и следа.

– Нам неизвестно, знали ли они это и даже подозревали ли они о существовании этой звезды.

– Конечно, знали, – почти огрызнулся Танаяма. – И улетели, не предупредив нас.

– Директор, при всем моем уважении к вам я должен заметить, что вы рассуждаете нелогично. Если они обосновались возле звезды, которая сблизится с Солнечной системой и разрушит ее, то ведь и планетная система той звезды тоже будет уничтожена. – Они легко смогут уйти, даже если построят еще несколько поселений. Нам же понадобится эвакуировать восемь миллиардов человек – это задача потруднее.

– Сколько у нас осталось времени?

– Говорят, несколько тысяч лет, – пожал плечами Танаяма.

– Не так уж мало. Может быть, они считают, что предупреждать нас нет необходимости. Когда звезда приблизится, мы заметим ее и без всякого предупреждения.

– Тогда у нас останется меньше времени на эвакуацию. Звезду они открыли случайно. Мы не обнаружили бы ее еще много лет, если бы вы не вспомнили оброненную вашей женой фразу и если бы не ваше предложение – очень хорошее предложение – повнимательнее посмотреть на участок неба, отсутствующий на снимках. Роториане явно хотели, чтобы мы обнаружили их звезду возможно позднее.

– Но почему, директор? Просто из ненависти, без всяких причин?

– Не без причин. Они хотят, чтобы была уничтожена Солнечная система, в которой большинство людей не принадлежат к европеоидной расе, и чтобы человечество возродилось на базе расово однородной колонии, населенной только европеоидами. Ну как? Как вам нравится такое объяснение?

– Это невозможно. Этого я не могу себе даже представить, – растерянно сказал Крайл.

– Почему же они не захотели предупредить нас?

– Возможно, они сами не знали о движении звезды.

– Это невероятно. Такого я не могу себе даже представить, – Танаяма насмешливо повторил слова Крайла. – Нет и не может быть никакой другой причины, кроме желания уничтожить нас. Но мы сами скоро освоим переход через гиперпространство, мы полетим к этой новой звезде и найдем их. Тогда мы будем на равных.


Станция

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

<p>Станция</p>
<p>Глава 22</p>

Услышав о разговоре Марлены с Питтом, Юджиния Инсигна сначала не поверила собственным ушам. Одно из двух, решила Юджиния: или она что-то не расслышала, или Марлена не в своем уме.

– Что ты сказала, Марлена? Как это так – я полечу на Эритро?

– Я попросила комиссара Питта, и он сказал, что все устроит.

– Но почему? – никак не могла взять в толк Юджиния.

– Потому что ты говорила, что хотела бы получить точные астрономические данные и что сделать это на Роторе невозможно, – с плохо скрытым раздражением объяснила Марлена. – На Эритро для этого гораздо лучшие условия. Но мне кажется, что ты хотела спросить о чем-то другом.

– Ты права. Я хотела спросить, почему комиссар Питт сказал, что он все устроит? Я уже неоднократно просила его, и он всегда отказывал. Он не хотел посылать на Эритро никого, кроме нескольких специалистов. – Понимаешь, я попросила его по-другому. – Марлена немного помедлила. – Я сказала, что я все знаю: он хочет отделаться от тебя, а сейчас ему предоставляется очень Удобный случай.

Юджиния так резко вдохнула воздух, что даже поперхнулась и раскашлялась, глаза у нее заслезились. Немного успокоившись, она упрекнула дочь:

– Как ты могла так сказать?

– Мама, это же правда. Я бы никогда не сказала ничего подобного, если бы не знала, что это правда. Я же слышала, как ты говоришь с ним и о нем. Все настолько ясно, что и ты, конечно, все это знаешь. Ты его раздражаешь, и он хочет, чтобы ты вообще перестала его беспокоить по любому поводу. И это тебе тоже хорошо известно.

Юджиния сжала губы, потом сказала:

– Знаешь, дорогая, теперь мне придется раскрывать перед тобой все мои секреты. Мне совсем не нравится, что ты выпытываешь подобное.

– Я знаю, мама, – Марлена опустила глаза. – Прости меня.

– Но все же кое-чего я не понимаю. Не было никакой надобности говорить Питту, что я его раздражаю, он и так это знает. Почему же он не разрешил мне полететь на Эритро, когда я сама просила его?

– Потому что он ненавидит все, что имеет отношение к Эритро.

Одного желания избавиться от тебя мало, чтобы преодолеть его отвращение к этой планете. Но на этот раз я говорила не только о тебе. Я полечу вместе с тобой.

Юджиния наклонилась и положила руки на разделяющий их стол.

– Нет, Молли… Марлена. Эритро – не лучшее место для тебя. И потом – я же улечу не навсегда. Я получу все свои данные и вернусь, а ты останешься на Роторе и будешь меня ждать.

– Боюсь, мама, так не получится. Я знаю, что Питт согласился отправить тебя на Эритро, потому что только так он может избавиться и от меня. Вот поэтому он не разрешал лететь тебе одной и легко согласился, когда я сказала, что мы полетим вдвоем. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – пожала плечами Юджиния. – В самом деле ничего не понимаю. При чем здесь ты?

– Во время нашего разговора с Питтом я дала ему понять, что знаю его мысли, – я имела в виду, что он не против отправить куда-нибудь подальше и тебя, и меня. Так вот, когда я ему это сказала, его лицо превратилось в застывшую маску, он явно хотел, чтобы оно вообще ничего не выражало. Он знал, что я могу читать и по выражению лица, и по всяким другим штукам, и, мне кажется, не хотел, чтобы я догадалась о том, что он думает. Но ведь застывшая маска тоже говорит, и немало. И потом нельзя заморозить все, что выражает мысли. Например, ты моргаешь и, я думаю, сама не замечаешь этого.

– Значит, ты уже знала, что он хочет избавиться и от тебя.

– Хуже. Он испугался, он боится меня.

– Почему он должен тебя бояться?

– Наверно, он ненавидит меня за то, что хочет скрыть что-то, а я все понимаю, – Марлена тяжело вздохнула. – Не он один, многие меня не терпят за это.

– Это я могу понять, – согласно кивнула Юджиния. – Под твоим взглядом человек чувствует себя совершенно обезоруженным, я имею в виду – интеллектуально обезоруженным. Он тщательно скрывает свои мысли, а ты непрошено вторгаешься в них.

Юджиния внимательно посмотрела на дочь.

– Иногда и я себя так же чувствую. Я теперь изредка оглядываюсь назад и думаю, что ты беспокоила меня, еще когда была совсем ребенком. Тогда я обычно успокаивала себя тем, что ты необычно, не по годам умна…

– Мне кажется, я и в самом деле умная, – быстро вставила Марлена.

– Да, конечно, но в тебе было и что-то другое, хотя тогда я и не могла понять, что же это такое. Скажи, тебе неприятно говорить на эту тему?

– С тобой – нет, – ответила Марлена, но в ее голосе почувствовалась настороженность.

– Тогда объясни, почему ты не пришла ко мне я не рассказала все еще тогда, когда в первый раз заметила, что можешь делать то, чего не могут другие дети, а не исключено, что и взрослые?

– Честно говоря, один раз я попробовала, но у тебя не хватило терпения меня выслушать. Я хочу сказать, ты, конечно, не говорила ничего такого, но было видно, что ты очень занята и не можешь отвлекаться на всякие детские глупости.

У Юджинии округлились глаза:

– Я сказала, что это детские глупости?

– Словами ты не сказала, но мне достаточно было того, как ты посмотрела на меня и как держала при этом руки.

– Тебе нужно было быть настойчивее.

– Я была всего лишь ребенком. А у тебя хватало и своих забот – и комиссар Питт, и отец.

– Ладно, забудем об этом. У тебя есть еще что сказать о наших сегодняшних делах?

– Только одно, – ответила Марлена. – Когда комиссар Питт говорил, что отпустит нас, он сказал это так, что я поневоле подумала: он чего-то недоговаривает, о чем-то умалчивает.

– О чем же, Марлена?

– В том-то и дело, мама, что я не знаю. Я же не умею читать мысли. Я замечаю только всякие внешние штуки, а по ним можно только иногда догадываться. И все-таки…

– Что все-таки?

– У меня такое ощущение, что он не сказал о чем-то очень плохом, может быть, даже страшном.

<p>Глава 23</p>

Конечно, подготовка к отлету заняла у Юджинии много времени. Во-первых, на Роторе оставалось много дел, которые никак нельзя было решить в один день. Во-вторых, необходимо было все уладить в отделе астрономии, проинструктировать коллег, назначить своего первого помощника временно исполняющим обязанности главного астронома. Наконец, несколько раз пришлось встретиться с Питтом, который теперь был поразительно невнимателен.

Когда до отлета оставался один день, Юджиния пришла к Питту с последним докладом.

– Завтра я улетаю на Эритро, – сказала она.

– Простите? – Питт оторвал взгляд от документов, которые Юджиния передала ему накануне; она могла поклясться, что Питт не читал, а только держал их перед собой для вида. (Уж не перенимала ли она некоторые из приемов Марлены, не зная толком, как с этим обходиться? Только этого ей и не хватало. Не стоит обольщаться, способности Марлены ей не даны.) – Завтра я улетаю на Эритро, – терпеливо повторила Юджиния.

– Уже завтра? Ну что ж, я не прощаюсь с вами. Рано или поздно вы вернетесь. Больше внимания уделяйте себе. Считайте эту экспедицию отпуском.

– Я собираюсь поработать над движением Немезиды в пространстве.

– Да? Ну что же… – Питт развел руками, как бы отстраняясь от чего-то второстепенного. – Это ваше дело. Смена обстановки – тоже своего рода отпуск, даже если вы продолжаете работать.

– Я хотела бы поблагодарить вас, Джэйнус, за то, что вы разрешили нам отправиться на Эритро.

– Об этом просила ваша дочь. Вы знали, что она просила?

– Да, она сообщила мне о вашем разговоре в тот же день. Я сказала, что она не имела права беспокоить вас по пустякам. Вы были слишком терпимы к ней.

– Она очень необычная девушка, – усмехнулся Питт. – Мне только приятно сделать что-нибудь для нее. В любом случае вы улетаете не навечно. Заканчивайте ваши расчеты и возвращайтесь. Уже второй раз он упоминает о возвращении, подумала Юджиния. Что бы сказала Марлена, если бы она была здесь? Как она говорила – что-то страшное? Но что? Вслух она спокойно сказала:

– Мы вернемся.

– Я надеюсь, вы вернетесь с известием, что Немезида никому не принесет никакого вреда и через пять тысяч лет.

– Расчеты покажут, – сухо сказала Юджиния и ушла.

<p>Глава 24</p>

Странно, думала Юджиния. Сейчас я нахожусь в двух световых годах от того места в Галактике, где родилась, а за всю свою жизнь я только два раза летала на космических кораблях, и то по кратчайшему маршруту – от Ротора до Земли и потом обратно.

И сейчас Юджиния совсем не стремилась к космическим путешествиям. Настоящей движущей силой этого путешествия была Марлена. Именно она по собственной инициативе пошла к Питту и убедила его несколько необычным способом – в сущности напугав. В восторге от предстоящего путешествия была одна Марлена с ее странной тягой к Эритро. Юджиния совсем не понимала причин этой тяги и считала ее следствием уникального умственного и эмоционального склада дочери. И все же, как ни трусила Юджиния при мысли о расставании с безопасным, маленьким, уютным Ротором и о встрече с огромным, пустым, страшным и злобным Эритро, удаленным от Ротора на целых шестьсот пятьдесят тысяч километров (почти вдвое больше, чем расстояние от Ротора до Земли), именно восторженное возбуждение Марлены поддерживало и ободряло ее. Корабль, на котором им предстояло лететь, нельзя было назвать ни прекрасным, ни изящным. Это был один из немногих имевшихся на Роторе грузовых ракетных кораблей, которые использовались в сугубо утилитарных целях. Такие корабли легко преодолевали мощное гравитационное поле Эритро и прорывались сквозь плотную атмосферу планеты, которая славилась сильнейшими ветрами и непредсказуемым поведением.

Юджиния не рассчитывала на приятное путешествие. Большую часть пути они будут в состоянии невесомости, а целых двое суток в невесомости – это, конечно, утомительно.

Мысли Юджинии нарушила Марлена:

– Мама, пойдем, нас уже ждут. Весь багаж проверен, и вообще все готово.

Юджиния встала и пошла к воздушному шлюзу. И снова она с тревогой подумала: почему же Джэйнус Питт так охотно отпустил их?

<p>Глава 25</p>

Зивер Генарр правил целым миром, по размерам не уступавшим Земле. Собственно говоря, его власть непосредственно распространялась всего лишь на укрывшиеся под куполом неполных три квадратных километра станции. Хотя площадь станции понемногу увеличивалась, на оставшихся почти пятистах миллионах квадратных километров поверхности планеты – как на суше, так и на море – не было ни одного человека. Не было там и ни одного другого живого существа, кроме микроорганизмов. Если считать, что любым миром управляют многоклеточные, то правителями Ротора нужно было признать несколько сотен человек, которые жили и работали под куполом станции, а Зивер Генарр управлял этими людьми. Генарр не отличался высоким ростом, но внешне производил впечатление сильного и мужественного человека. В частности, благодаря этому в молодости он выглядел старше своих лет, но теперь, когда он подошел к пятидесятилетнему рубежу, это несоответствие само собой сошло на нет. Его волосы уже чуть тронула седина; внешность Генарра портили длинный нос и мешки под глазами. Зато у Генарра был замечательный голос – мелодичный и звучный баритон. (В свое время он подумывал об артистической карьере, но внешность позволила ему играть лишь эпизодические характерные роли; тогда ему и пригодились способности администратора.) Отчасти благодаря этим способностям он уже в течение десяти лет возглавлял станцию на Эритро. На его глазах и во многом благодаря ему она превратилась из неуклюжей трехкомнатной постройки в большую исследовательскую и добывающую станцию.

Конечно, жизнь на станции имела свои недостатки, и немногие оставались здесь надолго. Контингент станции постоянно обновлялся, потому что почти все считали работу здесь своего рода ссылкой и при первой возможности старались вернуться на Ротор. И почти все обитатели станции находили розоватый свет Немезиды мрачным или даже угрожающим, хотя освещение под куполом станции было не менее ярким и привычным, чем на Роторе.

Но были здесь и свои преимущества. Генарра тут почти не касалась вся суета роторианской политики, которая, как ему казалось, год от года становилась все более мелочной и бессмысленной. Пожалуй, еще важнее было то, что здесь он был очень далеко от Джэйнуса Питта, с планами которого обычно открыто – и безуспешно – не соглашался. Питт с самого начала был категорически против строительства любых поселений на Эритро и даже против того, чтобы Ротор находился на орбите вокруг него. Тогда в результате голосования Питт потерпел сокрушительное поражение, но позже он не упускал ни одной возможности замедлить расширение станции и сократить ее финансирование. Если бы Генарру не удалось наладить производство воды для Ротора, которое обходилось намного дешевле доставки ее с астероидов, то Питт мог бы вообще закрыть станцию.

Впрочем, стремление Питта по возможности игнорировать существование станции имело и свою положительную сторону: он редко вмешивался в ее внутренние дела, что как нельзя более устраивало Генарра.

Поэтому Генарр был буквально поражен, когда Питт удосужился лично уведомить его о прибытии двух новичков, а не передал эти сведения обычным путем. Больше того, Питт в своем начальственном стиле, не располагающем ни к дискуссиям, ни даже к замечаниям, подробно рассказал о прибывающих, причем весь их разговор был защищен от подслушивания.

Еще большим сюрпризом для Генарра явилось известие о том, что одним из прибывающих на Эритро новичков была Юджиния Инсигна. Когда-то, задолго до Ухода Ротора, они были друзьями и несколько лет учились в одном колледже (иногда Генарр с грустью вспоминал эти счастливые годы). Потом Юджиния отправилась на Землю, чтобы продолжить учебу в аспирантуре, а вернулась на Ротор уже с землянином. После того как Юджиния вышла замуж за Крайла Фишера, Генарр видел ее только один-два раза и то лишь издали. Незадолго до Ухода Юджиния и Крайл разошлись, но к тому времени и Генарр, и Юджиния были полностью поглощены своей работой и никто из них не проявил инициативы, чтобы восстановить старую связь.

Быть может, такие мысли иногда и приходили в голову Генарру, но тогда Юджиния была целиком поглощена уже не только работой, но и воспитанием маленькой дочери, и у Генарра не хватило решимости вторгаться непрошеным гостем в их семью. Вскоре Генарра отправили на Эритро, и восстановление дружеских отношений стало невозможным. Время от времени Генарр проводил отпуск на Роторе, но здесь он уже не чувствовал себя своим человеком, а с немногими оставшимися там друзьями поддерживал лишь прохладные отношения.

Юджиния прилетала вместе с дочерью. Генарр не помнил, а может, никогда и не знал ее имени. Конечно, он ни разу не видел ее. Ей сейчас, должно быть, около пятнадцати; Генарр не без волнения подумал, что она, наверно, похожа на свою мать в молодости. Генарр посмотрел в окно кабинета. Он настолько привык к станции, что уже не способен был оценить ее критически. Станция была домом (да и то временным) только для рабочих и ученых – мужчин и женщин; детей здесь никогда не было. Рабочие подписывали контракт на несколько недель или месяцев; иногда они возвращались, продлив его, но чаще оставались на Роторе. Кроме Генарра на Эритро постоянно жили только четыре человека, по тем или иным причинам предпочитавшие станцию. Никто из обитателей станции не гордился своим жилищем. В силу необходимости там поддерживались чистота и порядок, но все помещения, в том числе и жилые, имели казенный вид. Здесь царили геометрически правильные формы. Везде ощущалось отсутствие свойственного постоянным жилищам некоторого беспорядка, по которому можно судить о характере и наклонностях владельца.

Впрочем, к Генарру это не относилось. Порядок в его комнате и на его столе вполне соответствовал прямолинейности и бескомпромиссности хозяина. Возможно, в этом крылась еще одна причина, по которой Генарр считал своим настоящим домом Эритро: ограниченность геометрических форм станции хорошо сочеталась с внутренним миром Генарра. А как к этому отнесется Юджиния Инсигна? (Генарр был втайне доволен, что она снова взяла девичью фамилию.) Если она осталась такой же, какой была в годы их дружбы, она должна испытывать особое удовольствие от беспорядка, от разных безделушек – и это несмотря на то, что была хорошим астрономом.

А может быть, она изменилась? Вообще меняются ли люди с возрастом?

Возможно, на нее повлиял уход Крайла Фишера… Генарр слегка потер виски, которые особенно заметно поседели, и решил, что все эти гадания – бесполезная трата времени. Скоро он увидит Юджинию: он заранее распорядился, чтобы ее привели к нему сразу же после посадки корабля.

А может быть, следовало самому встретить Юджинию? Такая мысль приходила ему в голову уже не первый раз. Нет, он не может позволить, чтобы все видели его волнение. Да и его положение на Эритро обязывало набраться терпения.

Потом Генарр подумал, что дело здесь вовсе не в его должности. Просто он не хотел ставить Юджинию в неловкое положение. Кроме того, ему не хотелось, чтобы она увидела в нем того же неуклюжего и бестолкового поклонника, который когда-то покорно отступил перед высоким красавцем-землянином. После этого Юджиния ни разу всерьез не взглянула на Генарра.

Он быстро пробежал глазами письмо Джэйнуса Питта. Как и все его послания, оно было официальным, сжатым и конкретным; чувствовалось, что его автор привык властвовать и не допускает даже мысли о возможности возражений.

Только теперь Генарр заметил, что в послании Питт больше внимания уделяет дочери, чем матери. Бросалось в глаза замечание Питта о том, что дочь проявила глубокий интерес к Эритро и что ей не следует препятствовать, если она захочет изучать его поверхность. Что-то здесь было не так. Но что?

<p>Глава 26</p>

Наконец Юджиния вошла в кабинет Генарра. Подумать только: двадцать лет назад, когда в ее жизни еще не появился Крайл, они гуляли в зоне ферм С и забирались на уровни с низкой силой тяжести; Юджиния весело смеялась, когда Генарр попробовал сделать замедленное сальто, но не рассчитал и шлепнулся на живот. (Тогда он мог получить серьезную травму; ведь при малой силе тяжести утрачивается только ощущение собственного веса, а масса и момент инерции не уменьшаются. К счастью, все обошлось благополучно, и ему не пришлось пережить еще и такое унижение.) Конечно, за эти годы Юджиния тоже постарела. Она изменила прическу; ее новый стиль – короткие и прямые волосы – казался почему-то слишком деловым. Впрочем, она оставалась почти такой же стройной, такой же обаятельной темной шатенкой.

Улыбаясь, Юджиния подошла к Генарру, протянула обе руки. Он взял их и почувствовал, что у него предательски заколотилось сердце.

– Зивер, я обманула тебя, мне так стыдно, – сказала она.

– Обманула меня? О чем ты говоришь? (Действительно, что она имеет в виду? – подумал Генарр. Уж, конечно, не ее брак с Крайлом.) – Я должна была вспоминать тебя каждый день. Я должна была посылать тебе письма, сообщать новости, настоять на том, чтобы мне разрешили прилететь к тебе.

– А на самом деле даже ни разу не вспомнила!

– Нет, я не настолько испорчена. Изредка я вспоминала. В сущности я никогда тебя не забывала. Просто мои мысли почему-то никак не могли превратиться в поступки.

Генарр кивнул – что же поделаешь!

– Я знаю, ты была очень занята. А я переселился на Эритро – с глаз долой, значит, и из сердца вон.

– Нет, не значит. Зивер, ты почти не изменился.

– Потому что и в двадцать лет я выглядел старым и сморщенным. В сущности, Юджиния, мы никогда не меняемся, просто со временем становимся чуть старше и чуть морщинистее. Но это пустяки.

– Перестань, Генарр. Ты хочешь показаться несправедливым по отношению к себе, чтобы добросердечные женщины пожалели тебя. В этом смысле ты ничуть не изменился.

– Юджиния, а где твоя дочь? Мне сообщили, что она прилетает вместе с тобой.

– Она прилетела. О ней можешь не беспокоиться. Не имею ни малейшего понятия, почему это так, но в ее представлении Эритро – это истинный рай. Она сразу отправилась на нашу квартиру, чтобы навести там порядок и распаковать вещи. Вот такая она у меня – серьезная, ответственная, практичная, исполненная сознания долга молодая женщина. Она обладает такими качествами, которые кто-то однажды назвал неприятными добродетелями.

– С неприятными добродетелями я хорошо знаком, – рассмеялся Генарр. – Если бы ты знала, насколько усердно в свое время я пытался воспитать в себе хотя бы один соблазнительный порок. И ничего не получилось.

– Я представляю. Но, по мере того как мы стареем, нам хочется все больше неприятных добродетелей и все меньше очаровательных пороков. Зивер, а почему ты постоянно живешь на Эритро? Я понимаю, что кому-то нужно руководить станцией, но, наверно, ты не единственный, кто мог бы справиться с этой работой.

– Признаться, мне доставляет удовольствие считать себя незаменимым, – ответил Генарр. – Впрочем, мне по-своему нравится здесь. К тому же иногда часть отпуска я провожу на Роторе.

– И ты ни разу не зашел ко мне?

– Если у меня отпуск, то это еще не значит, что и ты свободна. Я подозреваю, что ты занята намного больше меня, а после открытия Немезиды у тебя вообще не было ни одной свободной минуты. Но я разочарован. Я хотел встретиться с твоей дочерью.

– Скоро встретишься. Ее зовут Марлена. Для меня она по-прежнему Молли, но она не разрешает так себя называть. С тех пор как ей пошел пятнадцатый год, она стала просто нетерпимой и хочет, чтобы ее называли только Марленой. Но ты увидишься с ней, не беспокойся. Признаться, я сама не хотела, чтобы она присутствовала при нашей первой встрече. Разве могли бы мы при ней свободно предаться воспоминаниям?

– Юджиния; а ты действительно хочешь вспоминать?

– Да, кое-что.

Генарр помедлил, потом сказал:

– Мне жаль, что Крайл не остался на Роторе.

Улыбка застыла на ее лице.

– Зивер, я сказала «кое-что», – она повернулась и подошла к окну.

– Между прочим, надо признать, что вы здесь неплохо поработали. Даже то немногое, что мне удалось увидеть, впечатляет. Яркое освещение. Настоящие улицы. Большие дома. И все-таки станцию трудно сравнить с Ротором. Сколько человек живут и работают здесь?

– По-разному. Иногда у нас больше работы, иногда – меньше. Одно время на станции было почти девятьсот человек. Сейчас пятьсот шестнадцать. Мы знаем каждого. Это не так просто. Ежедневно кто-то улетает, кто-то прилетает.

– Кроме тебя.

– И еще нескольких.

– Но, Зивер, почему все делается только на станции? Ведь в атмосфере Эритро можно дышать.

Генарр выпятил нижнюю губу и в первый раз отвел взгляд.

– Можно, но нежелательно. На Эритро непривычный для человека свет.

Когда выходишь из станции, окунаешься в розоватое или даже оранжевое – если Немезида стоит высоко – облако. Этот свет довольно яркий. Можно даже читать. И все-таки он кажется противоестественным. Да и сама Немезида тоже выглядит как-то ненатурально, уж слишком она велика. Почти на всех она действует угнетающе; человеку Немезида представляется символом угрозы, а из-за красноватого света – еще и предзнаменованием чего-то зловещего. Немезида и в самом деле в какой-то мере опасна. Ее свет не ослепляет, поэтому человека тянет подольше посмотреть на нее, понаблюдать за пятнами на ее поверхности. А между тем инфракрасное излучение легко повреждает сетчатку. Поэтому – и еще по ряду причин – человек, выходящий на поверхность Эритро, обязательно одевает специальный шлем.

– Значит, станция предназначена прежде всего для того, чтобы поддерживать привычные условия для человека внутри и изолировать его от атмосферы планеты?

– Мы не пользуемся даже здешним атмосферным воздухом. И воздух, и воду мы берем из глубин планеты и регенерируем. Конечно, мы следим и за тем, чтобы ничто с поверхности планеты не попадало на станцию, в том числе прокариоты – знаешь, такие крохотные сине-зеленые клетки. Юджиния задумчиво кивнула. Так вот в чем ответ на вопрос о кислороде в атмосфере Эритро. На планете есть живые организмы, даже очень много, только все они – микроскопически малые существа, аналогичные простейшим одноклеточным организмам Солнечной системы.

– Это действительно прокариоты? – спросила она. – Я знаю, так их называют, но прокариоты – земные бактерии. А эти тоже бактерии?

– Эритрианские микроорганизмы ближе всего к земным цианобактериям, тем самым, которые обладают способностью к фотосинтезу. Впрочем, ты задала правильный вопрос. Нет, это не наши цианобактерии. У них тоже есть нуклеопротеин, но по структуре он принципиально отличается от нуклеиновых кислот в земных формах жизни. У них есть и своеобразный хлорофилл, в котором нет магния и который работает в инфракрасном свете; поэтому клетки не зеленые, а скорее бесцветные. В них есть и разные ферменты, и микроэлементы в непостоянных соотношениях. И все же по морфологии и строению они не слишком отличаются от земных клеток, и их с полным основанием можно назвать прокариотами. Кажется, биологи настаивают на названии «эритриоты», но нас, дилетантов, вполне устраивает и старый термин.

– И они достаточно эффективны, чтобы их жизнедеятельностью можно было объяснить присутствие всего кислорода в атмосфере Эритро?

– Они очень эффективны. К тому же здесь, по-видимому, нет другого источника кислорода. Между прочим, Юджиния, ты же астроном, ты должна знать – что говорят последние данные о возрасте Немезиды? Юджиния пожала плечами.

– Красные карлики почти бессмертны. Возможно, Немезида не моложе нашей Вселенной и она способна просуществовать еще сто миллиардов лет без видимых изменений. Самую надежную оценку можно получить, определив содержание минорных элементов в самой звезде. Если предположить, что Немезида – звезда первого поколения и что вначале она состояла только из ядер водорода и гелия, то ее возраст должен быть побольше десяти миллиардов лет; тогда Немезида вдвое старше Солнца и Солнечной системы.

– Значит, и Эритро существует уже десять миллиардов лет.

– Совершенно верно. Звездные системы образуются раз и навсегда, а не по частям. А почему тебя это интересует?

– Мне непонятно, почему за десять миллиардов лет жизнь на Эритро так и остановилась на стадии прокариотов. – Зивер, здесь нет ничего непонятного. На Земле после возникновения жизни первые два-три миллиарда лет тоже существовали только прокариоты. На Эритро плотность энергии, излучаемой светилом, намного меньше, чем на Земле, а для образования более сложных организмов нужна энергия. Эта проблема очень детально обсуждалась на Роторе.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал Генарр. – Только ваши дискуссии, очевидно, так и не дошли до обитателей станции. Я думаю, все мы слишком заняты нашими частными делами и проблемами – хотя все, что относится к прокариотам, тоже наша проблема.

– Если уж ты заговорил об этом, то и мы на Роторе в свою очередь почти ничего не знаем о станции.

– Да, мы оказались в какой-то степени в изоляции. Но, Юджиния, не забывай, что в работе станции нет ничего сенсационного. Станция – это всего лишь производственное предприятие, и меня нисколько не удивляет, что ее почти не упоминают в роторианских новостях. Все внимание роториан привлечено к строящимся поселениям. Ты не собираешься переселиться на одно из них?

– Ни за что. Я роторианка и не собираюсь оставлять Ротор. Извини за откровенность, но и здесь меня бы не было, если бы не необходимость. Мне нужно сделать ряд астрономических наблюдений на вашей обсерватории, база которой намного стабильнее роторианской.

– Об этом мне сообщил Питт. Мне приказано оказывать тебе всяческое содействие.

– Хорошо. Я уверена, ты не откажешь мне в помощи. Между прочим, ты сказал, что вы стараетесь избежать проникновения прокариотов на станцию. Насколько успешно? Вода здесь безопасна, ее можно пить?

– Очевидно, безопасна – ведь мы ее пьем. На станции нет прокариотов. Вся поступающая на станцию вода – и не только вода – обеззараживается сине-фиолетовым светом, в считанные секунды убивающим прокариотов. Коротковолновые фотоны такого света несут слишком много энергии и быстро разрушают важнейшие структурные элементы этих крохотных клеток. Впрочем, даже если какое-то количество прокариотов и попадет на станцию, вреда от них не будет – насколько мы можем судить, они не ядовиты и вообще безвредны. Мы проверили на животных.

– Это уже лучше.

– У этой медали есть и оборотная сторона. Наши микроорганизмы не способны на поверхности Эритро конкурировать с местными прокариотами. Во всяком случае, когда мы попробовали высеять наши бактерии в почву планеты, ничего не получилось – они не росли и не делились.

– А многоклеточные растения?

– Мы пытались выращивать и их, но результаты оказались весьма плачевными. Должно быть, все дело в особенном свете Немезиды. Внутри станции на почве и воде планеты мы выращиваем великолепные растения. Конечно, обо всем мы сообщали на Ротор, но я сомневаюсь, чтобы эти данные широко публиковались. Как я уже говорил, роториан наша станция не интересует. Точнее, мы не представляем интереса для грозного Питта, а на Роторе его слово решает все, не так ли?

Генарр говорил с улыбкой, но улыбка получилась немного натянутой.

Интересно, что бы сказала по этому поводу Марлена? – подумала Юджиния.

– Питта нельзя назвать грозным, – возразила она. – Иногда он слишком настойчив и напорист, но это ведь не одно и то же. Знаешь, Зивер, когда мы были молодыми, я всегда думала, что комиссаром будешь ты. Ты был невероятно способным.

– Только был?

– Я уверена, что и сейчас ты такой же. Но тогда у тебя были оригинальные мысли, своя политическая концепция. Я слушала тебя с восторгом. Во многом ты был бы лучшим комиссаром, чем Питт. Ты бы прислушивался к мнению других и не настаивал на том, чтобы все беспрекословно подчинялись тебе.

– Именно поэтому я был бы плохим комиссаром. Видишь ли, у меня нет никакой конкретной цели в жизни. Просто у меня часто возникает желание делать то, что мне кажется правильным в данный момент; я только надеюсь, что в конце концов из этого получится что-то мало-мальски стоящее. Напротив, Питт всегда знает, чего он хочет, и добивается этого всеми способами.

– Зивер, ты неверно его оцениваешь. У него твердые убеждения, согласна, но он очень рассудителен и благоразумен.

– Конечно. В рассудительности ему не откажешь. Какую бы цель Питт ни преследовал, он всегда найдет абсолютно благовидные, безукоризненно логичные, весьма гуманные доводы. Он может придумать их в любой момент, и при этом будет казаться очень искренним даже самому себе. Я уверен, ему всегда удается убедить человека в необходимости сделать то, что сначала тому делать вовсе не хотелось. При этом он действует не приказами или угрозами, а терпеливо и настойчиво обращает в свою веру, используя очень разумные аргументы.

– Ну что ж… – неуверенно попыталась возразить Юджиния.

– Я вижу, ты и в самом деле немало натерпелась от его рассудительности. Значит, ты понимаешь сама, насколько хорош Питт как комиссар. Не как человек, а как комиссар.

– Я бы не назвала его плохим человеком, – сказала Юджиния, слегка покачав головой.

– Ну хорошо, не будем спорить. Я хотел бы встретиться с твоей дочерью. – Генарр встал. – Может быть, ты разрешишь нанести вам визит сегодня вечером?

– Это было бы чудесно.

Генарр проводил ее взглядом; улыбка постепенно сошла с его лица. Юджиния хотела вспомнить их молодость, а он не нашел ничего лучшего, как сразу же напомнить ей о муже – и она замолчала. Генарр вздохнул про себя: видно, он еще не утратил уникальную способность собственными руками разрушать свое счастье.

<p>Глава 27</p>

Юджиния сочла необходимым предупредить Марлену:

– Его зовут Зивер Генарр, – сказала она. – Если ты захочешь обратиться к нему, называй его командором – он руководит всей станцией.

– Конечно, мама. Если это его звание, то я так и буду обращаться к нему.

– И я хочу, чтобы ты не ставила его в затруднительное положение.

– Я не буду.

– Это так просто, Марлена, ты же знаешь. Слушай только то, что он будет говорить, и не делай никаких поправок на язык жестов. Пожалуйста, я прошу тебя! В колледже и какое-то время после мы были друзьями. Мы и сейчас друзья, хотя не виделись все десять лет, которые он провел на станции.

– Мне кажется, вы были не только друзьями.

– Слушай, что я тебе говорю, – настаивала Юджиния. – Я не хочу, чтобы ты наблюдала за ним я говорила, что он на самом деле имеет в виду, или думает, или чувствует. К твоему сведению, мы всегда были только друзьями и уж во всяком случае не любовниками. Мы нравились друг другу – как друзья. Но, после того как появился твой отец… – Юджиния покачала головой и сделала неопределенный жест рукой. – И будь поосторожнее в выражениях, если речь зайдет о комиссаре Питте. У меня такое ощущение, что командор Генарр не доверяет комиссару Питту…

Марлена улыбнулась матери, что бывало чрезвычайно редко.

– Уж не изучала ли ты подсознательное поведение командора Зивера? По-моему, у тебя не просто ощущение.

Юджиния укоризненно покачала головой.

– Вот видишь? Ты не можешь остановиться ни на минуту. Хорошо, не просто ощущение. Он прямо сказал, что не доверяет комиссару. И ты знаешь, – добавила Юджиния, обращаясь больше к себе, чем к дочери, – может быть, у него есть основания так говорить.

Юджиния повернулась к Марлене и продолжала уже другим тоном:

– Итак, разреши мне повторить еще раз. Ты можешь сколько угодно наблюдать за командором и узнавать все, что тебе захочется. Но не говори ему об этом ни слова. Потом все расскажешь мне! Ты поняла?

– Мама, ты думаешь, здесь, на Эритро, есть что-то опасное?

– Я не знаю.

– А я знаю, – спокойным тоном констатировала Марлена. – Я знала, что на Эритро нас подстерегает какая-то опасность уже тогда, когда комиссар Питт разрешил нам полететь сюда. Только я не знаю, что это за опасность.

<p>Глава 28</p>

Впервые увидев Марлену, Зивер Генарр был просто шокирован. Это впечатление только усиливалось мрачным видом девушки, который недвусмысленно свидетельствовал, что она понимает и чувства Генарра, и их причину.

В Марлене не было совершенно ничего от Юджинии – ни красоты, ни изящества, ни обаяния. Только насквозь пронизывающий взгляд огромных блестящих глаз. Впрочем, и глаза были не от Юджинии. Пожалуй, только этим она и превосходила свою мать.

Затем первое впечатление Генарра стало понемногу меняться. За чаем и десертом Марлена вела себя просто идеально. Настоящая леди, к тому же, как оказалось, очень смышленая. Как там сказала Юджиния? Все неприятные добродетели? Оказывается, это не так уж и плохо. Генарру показалось, что Марлена, как это свойственно всем некрасивым, как было свойственно и ему, страстно хочет быть любимой. И он ощутил прилив симпатии к Марлене.

Немного погодя Генарр вдруг сказал:

– Юджиния, если ты не возражаешь, я бы хотел поговорить с Марленой один на один.

– У вас уже появились секреты? – попробовала пошутить Юджиния.

– Видишь ли, именно Марлена разговаривала с комиссаром Питтом и именно она убедила его разрешить вам прилететь на станцию. Мое положение как командора станции в очень большой мере зависит от того, что говорит и что делает комиссар Питт. Поэтому мне было бы интересно послушать, что может рассказать Марлена об этой беседе. Я думаю, она будет чувствовать себя свободнее, если мы останемся вдвоем. Генарр взглядом проводил Юджинию и повернулся к Марлене. Та пересела в большое глубокое кресло в углу комнаты и почти утонула в нем. Положив руки на колени, девушка серьезно смотрела на командора своими прекрасными темными глазами.

– Кажется, твоя мама не хотела оставлять нас вдвоем и даже немного разнервничалась. Ты тоже нервничаешь? – полушутливо спросил Генарр.

– Вовсе нет, – отозвалась Марлена. – А если мама и беспокоилась, то за вас, а не за меня.

– За меня? Почему?

– Ей кажется, что я способна сказать что-нибудь такое, что может оскорбить вас.

– И ты скажешь?

– Я постараюсь не делать этого, командор.

– А я уверен, что это у тебя очень хорошо получится. Ты знаешь, почему я хотел поговорить с тобой один на один?

– Вы сказали маме, что хотите побольше узнать о моем разговоре с комиссаром Питтом. Это так, но вы еще хотите и посмотреть на меня поближе.

У Генарра чуть сдвинулись брови.

– Конечно, я хотел бы узнать тебя получше…

– Нет, не то, – быстро вставила Марлена.

– Тогда что же?

– Простите, командор, – сказала Марлена и отвернулась.

– Простить за что?

Лицо Марлены исказила гримаса отчаяния, но она не проронила ни слова.

– Что-то не так, Марлена? – мягко спросил Генарр. – Ты должна объяснить мне. Для меня очень важно, чтобы мы были откровенны друг с другом. Мама сказала, чтобы ты следила за своими словами, пожалуйста, забудь об этом. Если она говорила, что я слишком обидчив и меня легко задеть, забудь и об этом тоже. Словом, я приказываю говорить со мной совершенно свободно и не бояться меня обидеть, а ты должна выполнять мой приказ, потому что я – командор станции на Эритро.

Марлена вдруг рассмеялась.

– Вы действительно хотите все узнать обо мне?

– Конечно.

– Потому что вы не можете сообразить, как это я получилась такой, совсем не похожей на маму?

У Генарра округлились глаза:

– Ничего подобного я не говорил.

– В этом нет надобности. Вы – старый мамин друг. Она сама мне об этом сказала. Вы любили ее и так и не смогли забыть. Вы думали, что я похожа на маму в молодости, поэтому, когда увидели меня, вздрогнули и немножко отпрянули назад.

– Вздрогнул? Это было заметно?

– Почти нет – ведь из вежливости вы постарались не выдать себя. Но это было. Я легко заметила. А потом вы перевели взгляд на маму и снова на меня. Ну и еще, конечно, тон ваших первых слов. Все было совершенно ясно. Вы увидели, что я совсем не похожа на маму, и были разочарованы.

Генарр в изумлении откинулся в кресле:

– Просто потрясающе!

– Вы в самом деле так думаете, командор. – Довольная улыбка осветила лицо Марлены. – Правда, вы так думаете. Вы ни капельки не обиделись и не испытываете никаких неудобств. Наоборот, вы рады. Вы – первый человек, самый первый! Даже маме это не нравится.

– При чем тут нравится или не нравится. Это совершенно неважно, когда речь идет об исключительном явлении, о чем-то необычном. И давно ты научилась читать язык жестов, Марлена?

– Я всегда умела, но с годами у меня получается все лучше и лучше.

Мне кажется, это может всякий, если только он будет внимательно смотреть и размышлять.

– Нет, Марлена, это не так. Это может далеко не каждый, поверь мне. А еще ты сказала, что я люблю твою мать.

– В этом нет ни малейшего сомнения. Когда вы рядом с ней, вас выдает каждый взгляд, каждое слово, каждое движение.

– Как ты думаешь, Юджиния тоже заметила?

– Она догадывается, но не хочет этого.

– И никогда не хотела, – Генарр отвел взгляд.

– Все дело в моем отце.

– Я знаю.

Марлена помедлила, потом решилась:

– Но, я думаю, она не права. Если бы она могла видеть вас так, как вижу я…

– К сожалению, это невозможно. Впрочем, я очень рад, что ты понимаешь меня. Ты прекрасна, Марлена.

Марлена покраснела, немного помолчала, а потом произнесла:

– Вы говорите правду?

– Конечно.

– Но…

– Я же не могу обмануть тебя, правильно? Поэтому я и не стану пробовать. Если судить только по твоему лицу или по твоей фигуре, тебя нельзя назвать красавицей. И все же ты прекрасна, и это самое главное. Можешь проверить – я не обманываю тебя.

– Не обманываете, – Марлена так счастливо улыбнулась, что лицо ее сразу похорошело. Генарр тоже улыбнулся и сменил тему:

– Может быть, теперь мы поговорим о комиссаре Питте? Это еще более важно сейчас, когда я знаю, что ты обладаешь необычайной проницательностью. У тебя нет возражений?

Марлена слегка потерла руки, которые она по-прежнему держала на коленях, скромно улыбнулась и ответила:

– Нет, дядя Зивер. Вы не против, если я буду так вас называть?

– Нисколько. Наоборот – я польщен. Ну, а теперь расскажи мне о комиссаре Питте. Он послал мне инструкции, согласно которым я должен оказывать твоей матери всяческое содействие и предоставить в ее распоряжение все наши астрономические приборы. Как ты думаешь, почему он так распорядился?

– Мама хочет определить точные параметры движения Немезиды относительно звезд. Ротор – слишком нестабильная база для таких измерений. На Эритро это можно определить гораздо точнее.

– Этот проект она предложила недавно?

– Нет, дядя Зивер. Она мне говорила, что уже давно пыталась получить необходимые данные.

– Тогда почему твоя мать не прилетела сюда намного раньше?

– Она просила об этом комиссара Питта, но он отказывал.

– Почему он согласился сейчас?

– Потому что хочет от нее избавиться.

– В этом я не сомневаюсь – особенно если она постоянно надоедала ему со своими астрономическими проблемами. Но, должно быть, она надоела ему уже давно. Почему же он послал ее только сейчас?

– Он хотел заодно избавиться и от меня, – тихо ответила Марлена.


Глава 22

<p>Глава 22</p>

Услышав о разговоре Марлены с Питтом, Юджиния Инсигна сначала не поверила собственным ушам. Одно из двух, решила Юджиния: или она что-то не расслышала, или Марлена не в своем уме.

– Что ты сказала, Марлена? Как это так – я полечу на Эритро?

– Я попросила комиссара Питта, и он сказал, что все устроит.

– Но почему? – никак не могла взять в толк Юджиния.

– Потому что ты говорила, что хотела бы получить точные астрономические данные и что сделать это на Роторе невозможно, – с плохо скрытым раздражением объяснила Марлена. – На Эритро для этого гораздо лучшие условия. Но мне кажется, что ты хотела спросить о чем-то другом.

– Ты права. Я хотела спросить, почему комиссар Питт сказал, что он все устроит? Я уже неоднократно просила его, и он всегда отказывал. Он не хотел посылать на Эритро никого, кроме нескольких специалистов. – Понимаешь, я попросила его по-другому. – Марлена немного помедлила. – Я сказала, что я все знаю: он хочет отделаться от тебя, а сейчас ему предоставляется очень Удобный случай.

Юджиния так резко вдохнула воздух, что даже поперхнулась и раскашлялась, глаза у нее заслезились. Немного успокоившись, она упрекнула дочь:

– Как ты могла так сказать?

– Мама, это же правда. Я бы никогда не сказала ничего подобного, если бы не знала, что это правда. Я же слышала, как ты говоришь с ним и о нем. Все настолько ясно, что и ты, конечно, все это знаешь. Ты его раздражаешь, и он хочет, чтобы ты вообще перестала его беспокоить по любому поводу. И это тебе тоже хорошо известно.

Юджиния сжала губы, потом сказала:

– Знаешь, дорогая, теперь мне придется раскрывать перед тобой все мои секреты. Мне совсем не нравится, что ты выпытываешь подобное.

– Я знаю, мама, – Марлена опустила глаза. – Прости меня.

– Но все же кое-чего я не понимаю. Не было никакой надобности говорить Питту, что я его раздражаю, он и так это знает. Почему же он не разрешил мне полететь на Эритро, когда я сама просила его?

– Потому что он ненавидит все, что имеет отношение к Эритро.

Одного желания избавиться от тебя мало, чтобы преодолеть его отвращение к этой планете. Но на этот раз я говорила не только о тебе. Я полечу вместе с тобой.

Юджиния наклонилась и положила руки на разделяющий их стол.

– Нет, Молли… Марлена. Эритро – не лучшее место для тебя. И потом – я же улечу не навсегда. Я получу все свои данные и вернусь, а ты останешься на Роторе и будешь меня ждать.

– Боюсь, мама, так не получится. Я знаю, что Питт согласился отправить тебя на Эритро, потому что только так он может избавиться и от меня. Вот поэтому он не разрешал лететь тебе одной и легко согласился, когда я сказала, что мы полетим вдвоем. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – пожала плечами Юджиния. – В самом деле ничего не понимаю. При чем здесь ты?

– Во время нашего разговора с Питтом я дала ему понять, что знаю его мысли, – я имела в виду, что он не против отправить куда-нибудь подальше и тебя, и меня. Так вот, когда я ему это сказала, его лицо превратилось в застывшую маску, он явно хотел, чтобы оно вообще ничего не выражало. Он знал, что я могу читать и по выражению лица, и по всяким другим штукам, и, мне кажется, не хотел, чтобы я догадалась о том, что он думает. Но ведь застывшая маска тоже говорит, и немало. И потом нельзя заморозить все, что выражает мысли. Например, ты моргаешь и, я думаю, сама не замечаешь этого.

– Значит, ты уже знала, что он хочет избавиться и от тебя.

– Хуже. Он испугался, он боится меня.

– Почему он должен тебя бояться?

– Наверно, он ненавидит меня за то, что хочет скрыть что-то, а я все понимаю, – Марлена тяжело вздохнула. – Не он один, многие меня не терпят за это.

– Это я могу понять, – согласно кивнула Юджиния. – Под твоим взглядом человек чувствует себя совершенно обезоруженным, я имею в виду – интеллектуально обезоруженным. Он тщательно скрывает свои мысли, а ты непрошено вторгаешься в них.

Юджиния внимательно посмотрела на дочь.

– Иногда и я себя так же чувствую. Я теперь изредка оглядываюсь назад и думаю, что ты беспокоила меня, еще когда была совсем ребенком. Тогда я обычно успокаивала себя тем, что ты необычно, не по годам умна…

– Мне кажется, я и в самом деле умная, – быстро вставила Марлена.

– Да, конечно, но в тебе было и что-то другое, хотя тогда я и не могла понять, что же это такое. Скажи, тебе неприятно говорить на эту тему?

– С тобой – нет, – ответила Марлена, но в ее голосе почувствовалась настороженность.

– Тогда объясни, почему ты не пришла ко мне я не рассказала все еще тогда, когда в первый раз заметила, что можешь делать то, чего не могут другие дети, а не исключено, что и взрослые?

– Честно говоря, один раз я попробовала, но у тебя не хватило терпения меня выслушать. Я хочу сказать, ты, конечно, не говорила ничего такого, но было видно, что ты очень занята и не можешь отвлекаться на всякие детские глупости.

У Юджинии округлились глаза:

– Я сказала, что это детские глупости?

– Словами ты не сказала, но мне достаточно было того, как ты посмотрела на меня и как держала при этом руки.

– Тебе нужно было быть настойчивее.

– Я была всего лишь ребенком. А у тебя хватало и своих забот – и комиссар Питт, и отец.

– Ладно, забудем об этом. У тебя есть еще что сказать о наших сегодняшних делах?

– Только одно, – ответила Марлена. – Когда комиссар Питт говорил, что отпустит нас, он сказал это так, что я поневоле подумала: он чего-то недоговаривает, о чем-то умалчивает.

– О чем же, Марлена?

– В том-то и дело, мама, что я не знаю. Я же не умею читать мысли. Я замечаю только всякие внешние штуки, а по ним можно только иногда догадываться. И все-таки…

– Что все-таки?

– У меня такое ощущение, что он не сказал о чем-то очень плохом, может быть, даже страшном.


Глава 23

<p>Глава 23</p>

Конечно, подготовка к отлету заняла у Юджинии много времени. Во-первых, на Роторе оставалось много дел, которые никак нельзя было решить в один день. Во-вторых, необходимо было все уладить в отделе астрономии, проинструктировать коллег, назначить своего первого помощника временно исполняющим обязанности главного астронома. Наконец, несколько раз пришлось встретиться с Питтом, который теперь был поразительно невнимателен.

Когда до отлета оставался один день, Юджиния пришла к Питту с последним докладом.

– Завтра я улетаю на Эритро, – сказала она.

– Простите? – Питт оторвал взгляд от документов, которые Юджиния передала ему накануне; она могла поклясться, что Питт не читал, а только держал их перед собой для вида. (Уж не перенимала ли она некоторые из приемов Марлены, не зная толком, как с этим обходиться? Только этого ей и не хватало. Не стоит обольщаться, способности Марлены ей не даны.) – Завтра я улетаю на Эритро, – терпеливо повторила Юджиния.

– Уже завтра? Ну что ж, я не прощаюсь с вами. Рано или поздно вы вернетесь. Больше внимания уделяйте себе. Считайте эту экспедицию отпуском.

– Я собираюсь поработать над движением Немезиды в пространстве.

– Да? Ну что же… – Питт развел руками, как бы отстраняясь от чего-то второстепенного. – Это ваше дело. Смена обстановки – тоже своего рода отпуск, даже если вы продолжаете работать.

– Я хотела бы поблагодарить вас, Джэйнус, за то, что вы разрешили нам отправиться на Эритро.

– Об этом просила ваша дочь. Вы знали, что она просила?

– Да, она сообщила мне о вашем разговоре в тот же день. Я сказала, что она не имела права беспокоить вас по пустякам. Вы были слишком терпимы к ней.

– Она очень необычная девушка, – усмехнулся Питт. – Мне только приятно сделать что-нибудь для нее. В любом случае вы улетаете не навечно. Заканчивайте ваши расчеты и возвращайтесь. Уже второй раз он упоминает о возвращении, подумала Юджиния. Что бы сказала Марлена, если бы она была здесь? Как она говорила – что-то страшное? Но что? Вслух она спокойно сказала:

– Мы вернемся.

– Я надеюсь, вы вернетесь с известием, что Немезида никому не принесет никакого вреда и через пять тысяч лет.

– Расчеты покажут, – сухо сказала Юджиния и ушла.


Глава 24

<p>Глава 24</p>

Странно, думала Юджиния. Сейчас я нахожусь в двух световых годах от того места в Галактике, где родилась, а за всю свою жизнь я только два раза летала на космических кораблях, и то по кратчайшему маршруту – от Ротора до Земли и потом обратно.

И сейчас Юджиния совсем не стремилась к космическим путешествиям. Настоящей движущей силой этого путешествия была Марлена. Именно она по собственной инициативе пошла к Питту и убедила его несколько необычным способом – в сущности напугав. В восторге от предстоящего путешествия была одна Марлена с ее странной тягой к Эритро. Юджиния совсем не понимала причин этой тяги и считала ее следствием уникального умственного и эмоционального склада дочери. И все же, как ни трусила Юджиния при мысли о расставании с безопасным, маленьким, уютным Ротором и о встрече с огромным, пустым, страшным и злобным Эритро, удаленным от Ротора на целых шестьсот пятьдесят тысяч километров (почти вдвое больше, чем расстояние от Ротора до Земли), именно восторженное возбуждение Марлены поддерживало и ободряло ее. Корабль, на котором им предстояло лететь, нельзя было назвать ни прекрасным, ни изящным. Это был один из немногих имевшихся на Роторе грузовых ракетных кораблей, которые использовались в сугубо утилитарных целях. Такие корабли легко преодолевали мощное гравитационное поле Эритро и прорывались сквозь плотную атмосферу планеты, которая славилась сильнейшими ветрами и непредсказуемым поведением.

Юджиния не рассчитывала на приятное путешествие. Большую часть пути они будут в состоянии невесомости, а целых двое суток в невесомости – это, конечно, утомительно.

Мысли Юджинии нарушила Марлена:

– Мама, пойдем, нас уже ждут. Весь багаж проверен, и вообще все готово.

Юджиния встала и пошла к воздушному шлюзу. И снова она с тревогой подумала: почему же Джэйнус Питт так охотно отпустил их?


Глава 25

<p>Глава 25</p>

Зивер Генарр правил целым миром, по размерам не уступавшим Земле. Собственно говоря, его власть непосредственно распространялась всего лишь на укрывшиеся под куполом неполных три квадратных километра станции. Хотя площадь станции понемногу увеличивалась, на оставшихся почти пятистах миллионах квадратных километров поверхности планеты – как на суше, так и на море – не было ни одного человека. Не было там и ни одного другого живого существа, кроме микроорганизмов. Если считать, что любым миром управляют многоклеточные, то правителями Ротора нужно было признать несколько сотен человек, которые жили и работали под куполом станции, а Зивер Генарр управлял этими людьми. Генарр не отличался высоким ростом, но внешне производил впечатление сильного и мужественного человека. В частности, благодаря этому в молодости он выглядел старше своих лет, но теперь, когда он подошел к пятидесятилетнему рубежу, это несоответствие само собой сошло на нет. Его волосы уже чуть тронула седина; внешность Генарра портили длинный нос и мешки под глазами. Зато у Генарра был замечательный голос – мелодичный и звучный баритон. (В свое время он подумывал об артистической карьере, но внешность позволила ему играть лишь эпизодические характерные роли; тогда ему и пригодились способности администратора.) Отчасти благодаря этим способностям он уже в течение десяти лет возглавлял станцию на Эритро. На его глазах и во многом благодаря ему она превратилась из неуклюжей трехкомнатной постройки в большую исследовательскую и добывающую станцию.

Конечно, жизнь на станции имела свои недостатки, и немногие оставались здесь надолго. Контингент станции постоянно обновлялся, потому что почти все считали работу здесь своего рода ссылкой и при первой возможности старались вернуться на Ротор. И почти все обитатели станции находили розоватый свет Немезиды мрачным или даже угрожающим, хотя освещение под куполом станции было не менее ярким и привычным, чем на Роторе.

Но были здесь и свои преимущества. Генарра тут почти не касалась вся суета роторианской политики, которая, как ему казалось, год от года становилась все более мелочной и бессмысленной. Пожалуй, еще важнее было то, что здесь он был очень далеко от Джэйнуса Питта, с планами которого обычно открыто – и безуспешно – не соглашался. Питт с самого начала был категорически против строительства любых поселений на Эритро и даже против того, чтобы Ротор находился на орбите вокруг него. Тогда в результате голосования Питт потерпел сокрушительное поражение, но позже он не упускал ни одной возможности замедлить расширение станции и сократить ее финансирование. Если бы Генарру не удалось наладить производство воды для Ротора, которое обходилось намного дешевле доставки ее с астероидов, то Питт мог бы вообще закрыть станцию.

Впрочем, стремление Питта по возможности игнорировать существование станции имело и свою положительную сторону: он редко вмешивался в ее внутренние дела, что как нельзя более устраивало Генарра.

Поэтому Генарр был буквально поражен, когда Питт удосужился лично уведомить его о прибытии двух новичков, а не передал эти сведения обычным путем. Больше того, Питт в своем начальственном стиле, не располагающем ни к дискуссиям, ни даже к замечаниям, подробно рассказал о прибывающих, причем весь их разговор был защищен от подслушивания.

Еще большим сюрпризом для Генарра явилось известие о том, что одним из прибывающих на Эритро новичков была Юджиния Инсигна. Когда-то, задолго до Ухода Ротора, они были друзьями и несколько лет учились в одном колледже (иногда Генарр с грустью вспоминал эти счастливые годы). Потом Юджиния отправилась на Землю, чтобы продолжить учебу в аспирантуре, а вернулась на Ротор уже с землянином. После того как Юджиния вышла замуж за Крайла Фишера, Генарр видел ее только один-два раза и то лишь издали. Незадолго до Ухода Юджиния и Крайл разошлись, но к тому времени и Генарр, и Юджиния были полностью поглощены своей работой и никто из них не проявил инициативы, чтобы восстановить старую связь.

Быть может, такие мысли иногда и приходили в голову Генарру, но тогда Юджиния была целиком поглощена уже не только работой, но и воспитанием маленькой дочери, и у Генарра не хватило решимости вторгаться непрошеным гостем в их семью. Вскоре Генарра отправили на Эритро, и восстановление дружеских отношений стало невозможным. Время от времени Генарр проводил отпуск на Роторе, но здесь он уже не чувствовал себя своим человеком, а с немногими оставшимися там друзьями поддерживал лишь прохладные отношения.

Юджиния прилетала вместе с дочерью. Генарр не помнил, а может, никогда и не знал ее имени. Конечно, он ни разу не видел ее. Ей сейчас, должно быть, около пятнадцати; Генарр не без волнения подумал, что она, наверно, похожа на свою мать в молодости. Генарр посмотрел в окно кабинета. Он настолько привык к станции, что уже не способен был оценить ее критически. Станция была домом (да и то временным) только для рабочих и ученых – мужчин и женщин; детей здесь никогда не было. Рабочие подписывали контракт на несколько недель или месяцев; иногда они возвращались, продлив его, но чаще оставались на Роторе. Кроме Генарра на Эритро постоянно жили только четыре человека, по тем или иным причинам предпочитавшие станцию. Никто из обитателей станции не гордился своим жилищем. В силу необходимости там поддерживались чистота и порядок, но все помещения, в том числе и жилые, имели казенный вид. Здесь царили геометрически правильные формы. Везде ощущалось отсутствие свойственного постоянным жилищам некоторого беспорядка, по которому можно судить о характере и наклонностях владельца.

Впрочем, к Генарру это не относилось. Порядок в его комнате и на его столе вполне соответствовал прямолинейности и бескомпромиссности хозяина. Возможно, в этом крылась еще одна причина, по которой Генарр считал своим настоящим домом Эритро: ограниченность геометрических форм станции хорошо сочеталась с внутренним миром Генарра. А как к этому отнесется Юджиния Инсигна? (Генарр был втайне доволен, что она снова взяла девичью фамилию.) Если она осталась такой же, какой была в годы их дружбы, она должна испытывать особое удовольствие от беспорядка, от разных безделушек – и это несмотря на то, что была хорошим астрономом.

А может быть, она изменилась? Вообще меняются ли люди с возрастом?

Возможно, на нее повлиял уход Крайла Фишера… Генарр слегка потер виски, которые особенно заметно поседели, и решил, что все эти гадания – бесполезная трата времени. Скоро он увидит Юджинию: он заранее распорядился, чтобы ее привели к нему сразу же после посадки корабля.

А может быть, следовало самому встретить Юджинию? Такая мысль приходила ему в голову уже не первый раз. Нет, он не может позволить, чтобы все видели его волнение. Да и его положение на Эритро обязывало набраться терпения.

Потом Генарр подумал, что дело здесь вовсе не в его должности. Просто он не хотел ставить Юджинию в неловкое положение. Кроме того, ему не хотелось, чтобы она увидела в нем того же неуклюжего и бестолкового поклонника, который когда-то покорно отступил перед высоким красавцем-землянином. После этого Юджиния ни разу всерьез не взглянула на Генарра.

Он быстро пробежал глазами письмо Джэйнуса Питта. Как и все его послания, оно было официальным, сжатым и конкретным; чувствовалось, что его автор привык властвовать и не допускает даже мысли о возможности возражений.

Только теперь Генарр заметил, что в послании Питт больше внимания уделяет дочери, чем матери. Бросалось в глаза замечание Питта о том, что дочь проявила глубокий интерес к Эритро и что ей не следует препятствовать, если она захочет изучать его поверхность. Что-то здесь было не так. Но что?


Глава 26

<p>Глава 26</p>

Наконец Юджиния вошла в кабинет Генарра. Подумать только: двадцать лет назад, когда в ее жизни еще не появился Крайл, они гуляли в зоне ферм С и забирались на уровни с низкой силой тяжести; Юджиния весело смеялась, когда Генарр попробовал сделать замедленное сальто, но не рассчитал и шлепнулся на живот. (Тогда он мог получить серьезную травму; ведь при малой силе тяжести утрачивается только ощущение собственного веса, а масса и момент инерции не уменьшаются. К счастью, все обошлось благополучно, и ему не пришлось пережить еще и такое унижение.) Конечно, за эти годы Юджиния тоже постарела. Она изменила прическу; ее новый стиль – короткие и прямые волосы – казался почему-то слишком деловым. Впрочем, она оставалась почти такой же стройной, такой же обаятельной темной шатенкой.

Улыбаясь, Юджиния подошла к Генарру, протянула обе руки. Он взял их и почувствовал, что у него предательски заколотилось сердце.

– Зивер, я обманула тебя, мне так стыдно, – сказала она.

– Обманула меня? О чем ты говоришь? (Действительно, что она имеет в виду? – подумал Генарр. Уж, конечно, не ее брак с Крайлом.) – Я должна была вспоминать тебя каждый день. Я должна была посылать тебе письма, сообщать новости, настоять на том, чтобы мне разрешили прилететь к тебе.

– А на самом деле даже ни разу не вспомнила!

– Нет, я не настолько испорчена. Изредка я вспоминала. В сущности я никогда тебя не забывала. Просто мои мысли почему-то никак не могли превратиться в поступки.

Генарр кивнул – что же поделаешь!

– Я знаю, ты была очень занята. А я переселился на Эритро – с глаз долой, значит, и из сердца вон.

– Нет, не значит. Зивер, ты почти не изменился.

– Потому что и в двадцать лет я выглядел старым и сморщенным. В сущности, Юджиния, мы никогда не меняемся, просто со временем становимся чуть старше и чуть морщинистее. Но это пустяки.

– Перестань, Генарр. Ты хочешь показаться несправедливым по отношению к себе, чтобы добросердечные женщины пожалели тебя. В этом смысле ты ничуть не изменился.

– Юджиния, а где твоя дочь? Мне сообщили, что она прилетает вместе с тобой.

– Она прилетела. О ней можешь не беспокоиться. Не имею ни малейшего понятия, почему это так, но в ее представлении Эритро – это истинный рай. Она сразу отправилась на нашу квартиру, чтобы навести там порядок и распаковать вещи. Вот такая она у меня – серьезная, ответственная, практичная, исполненная сознания долга молодая женщина. Она обладает такими качествами, которые кто-то однажды назвал неприятными добродетелями.

– С неприятными добродетелями я хорошо знаком, – рассмеялся Генарр. – Если бы ты знала, насколько усердно в свое время я пытался воспитать в себе хотя бы один соблазнительный порок. И ничего не получилось.

– Я представляю. Но, по мере того как мы стареем, нам хочется все больше неприятных добродетелей и все меньше очаровательных пороков. Зивер, а почему ты постоянно живешь на Эритро? Я понимаю, что кому-то нужно руководить станцией, но, наверно, ты не единственный, кто мог бы справиться с этой работой.

– Признаться, мне доставляет удовольствие считать себя незаменимым, – ответил Генарр. – Впрочем, мне по-своему нравится здесь. К тому же иногда часть отпуска я провожу на Роторе.

– И ты ни разу не зашел ко мне?

– Если у меня отпуск, то это еще не значит, что и ты свободна. Я подозреваю, что ты занята намного больше меня, а после открытия Немезиды у тебя вообще не было ни одной свободной минуты. Но я разочарован. Я хотел встретиться с твоей дочерью.

– Скоро встретишься. Ее зовут Марлена. Для меня она по-прежнему Молли, но она не разрешает так себя называть. С тех пор как ей пошел пятнадцатый год, она стала просто нетерпимой и хочет, чтобы ее называли только Марленой. Но ты увидишься с ней, не беспокойся. Признаться, я сама не хотела, чтобы она присутствовала при нашей первой встрече. Разве могли бы мы при ней свободно предаться воспоминаниям?

– Юджиния; а ты действительно хочешь вспоминать?

– Да, кое-что.

Генарр помедлил, потом сказал:

– Мне жаль, что Крайл не остался на Роторе.

Улыбка застыла на ее лице.

– Зивер, я сказала «кое-что», – она повернулась и подошла к окну.

– Между прочим, надо признать, что вы здесь неплохо поработали. Даже то немногое, что мне удалось увидеть, впечатляет. Яркое освещение. Настоящие улицы. Большие дома. И все-таки станцию трудно сравнить с Ротором. Сколько человек живут и работают здесь?

– По-разному. Иногда у нас больше работы, иногда – меньше. Одно время на станции было почти девятьсот человек. Сейчас пятьсот шестнадцать. Мы знаем каждого. Это не так просто. Ежедневно кто-то улетает, кто-то прилетает.

– Кроме тебя.

– И еще нескольких.

– Но, Зивер, почему все делается только на станции? Ведь в атмосфере Эритро можно дышать.

Генарр выпятил нижнюю губу и в первый раз отвел взгляд.

– Можно, но нежелательно. На Эритро непривычный для человека свет.

Когда выходишь из станции, окунаешься в розоватое или даже оранжевое – если Немезида стоит высоко – облако. Этот свет довольно яркий. Можно даже читать. И все-таки он кажется противоестественным. Да и сама Немезида тоже выглядит как-то ненатурально, уж слишком она велика. Почти на всех она действует угнетающе; человеку Немезида представляется символом угрозы, а из-за красноватого света – еще и предзнаменованием чего-то зловещего. Немезида и в самом деле в какой-то мере опасна. Ее свет не ослепляет, поэтому человека тянет подольше посмотреть на нее, понаблюдать за пятнами на ее поверхности. А между тем инфракрасное излучение легко повреждает сетчатку. Поэтому – и еще по ряду причин – человек, выходящий на поверхность Эритро, обязательно одевает специальный шлем.

– Значит, станция предназначена прежде всего для того, чтобы поддерживать привычные условия для человека внутри и изолировать его от атмосферы планеты?

– Мы не пользуемся даже здешним атмосферным воздухом. И воздух, и воду мы берем из глубин планеты и регенерируем. Конечно, мы следим и за тем, чтобы ничто с поверхности планеты не попадало на станцию, в том числе прокариоты – знаешь, такие крохотные сине-зеленые клетки. Юджиния задумчиво кивнула. Так вот в чем ответ на вопрос о кислороде в атмосфере Эритро. На планете есть живые организмы, даже очень много, только все они – микроскопически малые существа, аналогичные простейшим одноклеточным организмам Солнечной системы.

– Это действительно прокариоты? – спросила она. – Я знаю, так их называют, но прокариоты – земные бактерии. А эти тоже бактерии?

– Эритрианские микроорганизмы ближе всего к земным цианобактериям, тем самым, которые обладают способностью к фотосинтезу. Впрочем, ты задала правильный вопрос. Нет, это не наши цианобактерии. У них тоже есть нуклеопротеин, но по структуре он принципиально отличается от нуклеиновых кислот в земных формах жизни. У них есть и своеобразный хлорофилл, в котором нет магния и который работает в инфракрасном свете; поэтому клетки не зеленые, а скорее бесцветные. В них есть и разные ферменты, и микроэлементы в непостоянных соотношениях. И все же по морфологии и строению они не слишком отличаются от земных клеток, и их с полным основанием можно назвать прокариотами. Кажется, биологи настаивают на названии «эритриоты», но нас, дилетантов, вполне устраивает и старый термин.

– И они достаточно эффективны, чтобы их жизнедеятельностью можно было объяснить присутствие всего кислорода в атмосфере Эритро?

– Они очень эффективны. К тому же здесь, по-видимому, нет другого источника кислорода. Между прочим, Юджиния, ты же астроном, ты должна знать – что говорят последние данные о возрасте Немезиды? Юджиния пожала плечами.

– Красные карлики почти бессмертны. Возможно, Немезида не моложе нашей Вселенной и она способна просуществовать еще сто миллиардов лет без видимых изменений. Самую надежную оценку можно получить, определив содержание минорных элементов в самой звезде. Если предположить, что Немезида – звезда первого поколения и что вначале она состояла только из ядер водорода и гелия, то ее возраст должен быть побольше десяти миллиардов лет; тогда Немезида вдвое старше Солнца и Солнечной системы.

– Значит, и Эритро существует уже десять миллиардов лет.

– Совершенно верно. Звездные системы образуются раз и навсегда, а не по частям. А почему тебя это интересует?

– Мне непонятно, почему за десять миллиардов лет жизнь на Эритро так и остановилась на стадии прокариотов. – Зивер, здесь нет ничего непонятного. На Земле после возникновения жизни первые два-три миллиарда лет тоже существовали только прокариоты. На Эритро плотность энергии, излучаемой светилом, намного меньше, чем на Земле, а для образования более сложных организмов нужна энергия. Эта проблема очень детально обсуждалась на Роторе.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал Генарр. – Только ваши дискуссии, очевидно, так и не дошли до обитателей станции. Я думаю, все мы слишком заняты нашими частными делами и проблемами – хотя все, что относится к прокариотам, тоже наша проблема.

– Если уж ты заговорил об этом, то и мы на Роторе в свою очередь почти ничего не знаем о станции.

– Да, мы оказались в какой-то степени в изоляции. Но, Юджиния, не забывай, что в работе станции нет ничего сенсационного. Станция – это всего лишь производственное предприятие, и меня нисколько не удивляет, что ее почти не упоминают в роторианских новостях. Все внимание роториан привлечено к строящимся поселениям. Ты не собираешься переселиться на одно из них?

– Ни за что. Я роторианка и не собираюсь оставлять Ротор. Извини за откровенность, но и здесь меня бы не было, если бы не необходимость. Мне нужно сделать ряд астрономических наблюдений на вашей обсерватории, база которой намного стабильнее роторианской.

– Об этом мне сообщил Питт. Мне приказано оказывать тебе всяческое содействие.

– Хорошо. Я уверена, ты не откажешь мне в помощи. Между прочим, ты сказал, что вы стараетесь избежать проникновения прокариотов на станцию. Насколько успешно? Вода здесь безопасна, ее можно пить?

– Очевидно, безопасна – ведь мы ее пьем. На станции нет прокариотов. Вся поступающая на станцию вода – и не только вода – обеззараживается сине-фиолетовым светом, в считанные секунды убивающим прокариотов. Коротковолновые фотоны такого света несут слишком много энергии и быстро разрушают важнейшие структурные элементы этих крохотных клеток. Впрочем, даже если какое-то количество прокариотов и попадет на станцию, вреда от них не будет – насколько мы можем судить, они не ядовиты и вообще безвредны. Мы проверили на животных.

– Это уже лучше.

– У этой медали есть и оборотная сторона. Наши микроорганизмы не способны на поверхности Эритро конкурировать с местными прокариотами. Во всяком случае, когда мы попробовали высеять наши бактерии в почву планеты, ничего не получилось – они не росли и не делились.

– А многоклеточные растения?

– Мы пытались выращивать и их, но результаты оказались весьма плачевными. Должно быть, все дело в особенном свете Немезиды. Внутри станции на почве и воде планеты мы выращиваем великолепные растения. Конечно, обо всем мы сообщали на Ротор, но я сомневаюсь, чтобы эти данные широко публиковались. Как я уже говорил, роториан наша станция не интересует. Точнее, мы не представляем интереса для грозного Питта, а на Роторе его слово решает все, не так ли?

Генарр говорил с улыбкой, но улыбка получилась немного натянутой.

Интересно, что бы сказала по этому поводу Марлена? – подумала Юджиния.

– Питта нельзя назвать грозным, – возразила она. – Иногда он слишком настойчив и напорист, но это ведь не одно и то же. Знаешь, Зивер, когда мы были молодыми, я всегда думала, что комиссаром будешь ты. Ты был невероятно способным.

– Только был?

– Я уверена, что и сейчас ты такой же. Но тогда у тебя были оригинальные мысли, своя политическая концепция. Я слушала тебя с восторгом. Во многом ты был бы лучшим комиссаром, чем Питт. Ты бы прислушивался к мнению других и не настаивал на том, чтобы все беспрекословно подчинялись тебе.

– Именно поэтому я был бы плохим комиссаром. Видишь ли, у меня нет никакой конкретной цели в жизни. Просто у меня часто возникает желание делать то, что мне кажется правильным в данный момент; я только надеюсь, что в конце концов из этого получится что-то мало-мальски стоящее. Напротив, Питт всегда знает, чего он хочет, и добивается этого всеми способами.

– Зивер, ты неверно его оцениваешь. У него твердые убеждения, согласна, но он очень рассудителен и благоразумен.

– Конечно. В рассудительности ему не откажешь. Какую бы цель Питт ни преследовал, он всегда найдет абсолютно благовидные, безукоризненно логичные, весьма гуманные доводы. Он может придумать их в любой момент, и при этом будет казаться очень искренним даже самому себе. Я уверен, ему всегда удается убедить человека в необходимости сделать то, что сначала тому делать вовсе не хотелось. При этом он действует не приказами или угрозами, а терпеливо и настойчиво обращает в свою веру, используя очень разумные аргументы.

– Ну что ж… – неуверенно попыталась возразить Юджиния.

– Я вижу, ты и в самом деле немало натерпелась от его рассудительности. Значит, ты понимаешь сама, насколько хорош Питт как комиссар. Не как человек, а как комиссар.

– Я бы не назвала его плохим человеком, – сказала Юджиния, слегка покачав головой.

– Ну хорошо, не будем спорить. Я хотел бы встретиться с твоей дочерью. – Генарр встал. – Может быть, ты разрешишь нанести вам визит сегодня вечером?

– Это было бы чудесно.

Генарр проводил ее взглядом; улыбка постепенно сошла с его лица. Юджиния хотела вспомнить их молодость, а он не нашел ничего лучшего, как сразу же напомнить ей о муже – и она замолчала. Генарр вздохнул про себя: видно, он еще не утратил уникальную способность собственными руками разрушать свое счастье.


Глава 27

<p>Глава 27</p>

Юджиния сочла необходимым предупредить Марлену:

– Его зовут Зивер Генарр, – сказала она. – Если ты захочешь обратиться к нему, называй его командором – он руководит всей станцией.

– Конечно, мама. Если это его звание, то я так и буду обращаться к нему.

– И я хочу, чтобы ты не ставила его в затруднительное положение.

– Я не буду.

– Это так просто, Марлена, ты же знаешь. Слушай только то, что он будет говорить, и не делай никаких поправок на язык жестов. Пожалуйста, я прошу тебя! В колледже и какое-то время после мы были друзьями. Мы и сейчас друзья, хотя не виделись все десять лет, которые он провел на станции.

– Мне кажется, вы были не только друзьями.

– Слушай, что я тебе говорю, – настаивала Юджиния. – Я не хочу, чтобы ты наблюдала за ним я говорила, что он на самом деле имеет в виду, или думает, или чувствует. К твоему сведению, мы всегда были только друзьями и уж во всяком случае не любовниками. Мы нравились друг другу – как друзья. Но, после того как появился твой отец… – Юджиния покачала головой и сделала неопределенный жест рукой. – И будь поосторожнее в выражениях, если речь зайдет о комиссаре Питте. У меня такое ощущение, что командор Генарр не доверяет комиссару Питту…

Марлена улыбнулась матери, что бывало чрезвычайно редко.

– Уж не изучала ли ты подсознательное поведение командора Зивера? По-моему, у тебя не просто ощущение.

Юджиния укоризненно покачала головой.

– Вот видишь? Ты не можешь остановиться ни на минуту. Хорошо, не просто ощущение. Он прямо сказал, что не доверяет комиссару. И ты знаешь, – добавила Юджиния, обращаясь больше к себе, чем к дочери, – может быть, у него есть основания так говорить.

Юджиния повернулась к Марлене и продолжала уже другим тоном:

– Итак, разреши мне повторить еще раз. Ты можешь сколько угодно наблюдать за командором и узнавать все, что тебе захочется. Но не говори ему об этом ни слова. Потом все расскажешь мне! Ты поняла?

– Мама, ты думаешь, здесь, на Эритро, есть что-то опасное?

– Я не знаю.

– А я знаю, – спокойным тоном констатировала Марлена. – Я знала, что на Эритро нас подстерегает какая-то опасность уже тогда, когда комиссар Питт разрешил нам полететь сюда. Только я не знаю, что это за опасность.


Глава 28

<p>Глава 28</p>

Впервые увидев Марлену, Зивер Генарр был просто шокирован. Это впечатление только усиливалось мрачным видом девушки, который недвусмысленно свидетельствовал, что она понимает и чувства Генарра, и их причину.

В Марлене не было совершенно ничего от Юджинии – ни красоты, ни изящества, ни обаяния. Только насквозь пронизывающий взгляд огромных блестящих глаз. Впрочем, и глаза были не от Юджинии. Пожалуй, только этим она и превосходила свою мать.

Затем первое впечатление Генарра стало понемногу меняться. За чаем и десертом Марлена вела себя просто идеально. Настоящая леди, к тому же, как оказалось, очень смышленая. Как там сказала Юджиния? Все неприятные добродетели? Оказывается, это не так уж и плохо. Генарру показалось, что Марлена, как это свойственно всем некрасивым, как было свойственно и ему, страстно хочет быть любимой. И он ощутил прилив симпатии к Марлене.

Немного погодя Генарр вдруг сказал:

– Юджиния, если ты не возражаешь, я бы хотел поговорить с Марленой один на один.

– У вас уже появились секреты? – попробовала пошутить Юджиния.

– Видишь ли, именно Марлена разговаривала с комиссаром Питтом и именно она убедила его разрешить вам прилететь на станцию. Мое положение как командора станции в очень большой мере зависит от того, что говорит и что делает комиссар Питт. Поэтому мне было бы интересно послушать, что может рассказать Марлена об этой беседе. Я думаю, она будет чувствовать себя свободнее, если мы останемся вдвоем. Генарр взглядом проводил Юджинию и повернулся к Марлене. Та пересела в большое глубокое кресло в углу комнаты и почти утонула в нем. Положив руки на колени, девушка серьезно смотрела на командора своими прекрасными темными глазами.

– Кажется, твоя мама не хотела оставлять нас вдвоем и даже немного разнервничалась. Ты тоже нервничаешь? – полушутливо спросил Генарр.

– Вовсе нет, – отозвалась Марлена. – А если мама и беспокоилась, то за вас, а не за меня.

– За меня? Почему?

– Ей кажется, что я способна сказать что-нибудь такое, что может оскорбить вас.

– И ты скажешь?

– Я постараюсь не делать этого, командор.

– А я уверен, что это у тебя очень хорошо получится. Ты знаешь, почему я хотел поговорить с тобой один на один?

– Вы сказали маме, что хотите побольше узнать о моем разговоре с комиссаром Питтом. Это так, но вы еще хотите и посмотреть на меня поближе.

У Генарра чуть сдвинулись брови.

– Конечно, я хотел бы узнать тебя получше…

– Нет, не то, – быстро вставила Марлена.

– Тогда что же?

– Простите, командор, – сказала Марлена и отвернулась.

– Простить за что?

Лицо Марлены исказила гримаса отчаяния, но она не проронила ни слова.

– Что-то не так, Марлена? – мягко спросил Генарр. – Ты должна объяснить мне. Для меня очень важно, чтобы мы были откровенны друг с другом. Мама сказала, чтобы ты следила за своими словами, пожалуйста, забудь об этом. Если она говорила, что я слишком обидчив и меня легко задеть, забудь и об этом тоже. Словом, я приказываю говорить со мной совершенно свободно и не бояться меня обидеть, а ты должна выполнять мой приказ, потому что я – командор станции на Эритро.

Марлена вдруг рассмеялась.

– Вы действительно хотите все узнать обо мне?

– Конечно.

– Потому что вы не можете сообразить, как это я получилась такой, совсем не похожей на маму?

У Генарра округлились глаза:

– Ничего подобного я не говорил.

– В этом нет надобности. Вы – старый мамин друг. Она сама мне об этом сказала. Вы любили ее и так и не смогли забыть. Вы думали, что я похожа на маму в молодости, поэтому, когда увидели меня, вздрогнули и немножко отпрянули назад.

– Вздрогнул? Это было заметно?

– Почти нет – ведь из вежливости вы постарались не выдать себя. Но это было. Я легко заметила. А потом вы перевели взгляд на маму и снова на меня. Ну и еще, конечно, тон ваших первых слов. Все было совершенно ясно. Вы увидели, что я совсем не похожа на маму, и были разочарованы.

Генарр в изумлении откинулся в кресле:

– Просто потрясающе!

– Вы в самом деле так думаете, командор. – Довольная улыбка осветила лицо Марлены. – Правда, вы так думаете. Вы ни капельки не обиделись и не испытываете никаких неудобств. Наоборот, вы рады. Вы – первый человек, самый первый! Даже маме это не нравится.

– При чем тут нравится или не нравится. Это совершенно неважно, когда речь идет об исключительном явлении, о чем-то необычном. И давно ты научилась читать язык жестов, Марлена?

– Я всегда умела, но с годами у меня получается все лучше и лучше.

Мне кажется, это может всякий, если только он будет внимательно смотреть и размышлять.

– Нет, Марлена, это не так. Это может далеко не каждый, поверь мне. А еще ты сказала, что я люблю твою мать.

– В этом нет ни малейшего сомнения. Когда вы рядом с ней, вас выдает каждый взгляд, каждое слово, каждое движение.

– Как ты думаешь, Юджиния тоже заметила?

– Она догадывается, но не хочет этого.

– И никогда не хотела, – Генарр отвел взгляд.

– Все дело в моем отце.

– Я знаю.

Марлена помедлила, потом решилась:

– Но, я думаю, она не права. Если бы она могла видеть вас так, как вижу я…

– К сожалению, это невозможно. Впрочем, я очень рад, что ты понимаешь меня. Ты прекрасна, Марлена.

Марлена покраснела, немного помолчала, а потом произнесла:

– Вы говорите правду?

– Конечно.

– Но…

– Я же не могу обмануть тебя, правильно? Поэтому я и не стану пробовать. Если судить только по твоему лицу или по твоей фигуре, тебя нельзя назвать красавицей. И все же ты прекрасна, и это самое главное. Можешь проверить – я не обманываю тебя.

– Не обманываете, – Марлена так счастливо улыбнулась, что лицо ее сразу похорошело. Генарр тоже улыбнулся и сменил тему:

– Может быть, теперь мы поговорим о комиссаре Питте? Это еще более важно сейчас, когда я знаю, что ты обладаешь необычайной проницательностью. У тебя нет возражений?

Марлена слегка потерла руки, которые она по-прежнему держала на коленях, скромно улыбнулась и ответила:

– Нет, дядя Зивер. Вы не против, если я буду так вас называть?

– Нисколько. Наоборот – я польщен. Ну, а теперь расскажи мне о комиссаре Питте. Он послал мне инструкции, согласно которым я должен оказывать твоей матери всяческое содействие и предоставить в ее распоряжение все наши астрономические приборы. Как ты думаешь, почему он так распорядился?

– Мама хочет определить точные параметры движения Немезиды относительно звезд. Ротор – слишком нестабильная база для таких измерений. На Эритро это можно определить гораздо точнее.

– Этот проект она предложила недавно?

– Нет, дядя Зивер. Она мне говорила, что уже давно пыталась получить необходимые данные.

– Тогда почему твоя мать не прилетела сюда намного раньше?

– Она просила об этом комиссара Питта, но он отказывал.

– Почему он согласился сейчас?

– Потому что хочет от нее избавиться.

– В этом я не сомневаюсь – особенно если она постоянно надоедала ему со своими астрономическими проблемами. Но, должно быть, она надоела ему уже давно. Почему же он послал ее только сейчас?

– Он хотел заодно избавиться и от меня, – тихо ответила Марлена.


Охота за информацией

Глава 29

Глава 30

<p>Охота за информацией</p>
<p>Глава 29</p>

Минуло пять лет после Ухода Ротора. Крайлу Фишеру с трудом верилось в это; ему казалось, что времени пролетело намного больше, невообразимо много. Ротор был даже не в прошлом, а совсем в другой жизни, в реальность которой Крайл верил все меньше и меньше. Да и было ли это в действительности? Неужели он когда-то жил на Роторе? И у него была семья?

Относительно хорошо Крайл помнил только свою дочь, но даже и в воспоминаниях о ней стал путаться, и порой ему казалось, что он видел ее уже подростком.

Конечно, немалую роль в этом играл и его образ жизни. За три года, прошедшие после открытия Немезиды землянами, Крайл побывал уже на семи поселениях.

Обитателя любого поселения имели только один цвет кожи и говорили практически на одном языке, там царили единые обычаи, единая культура. (Вот где проявлялись преимущества Земли: она могла послать на всякое поселение агента, который ни внешне, ни по языку не отличался от его жителей.) Конечно, полностью слиться с местными жителями никогда не удавалось. Даже если агент внешне и не отличался от поселенцев, его выдавали специфический акцент, неумение спокойно реагировать на изменение гравитации и плавать в зонах с низкой силой тяжести. Раньше или позже он выдавал себя, и тогда поселенцы начинали сторониться его, хотя наверняка знали, что, прежде чем попасть на поселение, он прошел карантин и специальную медицинскую обработку. Само собой разумеется, на каждом поселении Крайл оставался лишь на несколько дней, в крайнем случае – на несколько недель. Теперь его задания не предусматривали длительного пребывания, а тем более получения местного гражданства и создания семьи, как это было на Роторе. Тогда причиной всему было открытие там гиперсодействия. Теперь же Землю интересовали более мелкие вопросы; во всяком случае Крайла посылали именно для выяснения частных проблем. Последний раз он вернулся три месяца назад. О новом задании ему пока не сообщали, а сам он не торопил события. Его утомили частые перелеты, безуспешные попытки казаться своим, необходимость притворяться беззаботным туристом.

К Крайлу заглянул его старый приятель и коллега Гаранд Уайлер, только что вернувшийся со «своего» поселения. У Уайлера были усталые глаза. Он поднял красивую темнокожую руку и на минуту поднес к носу рукав куртки.

Крайл слегка улыбнулся. Это движение было ему хорошо знакомо, он и сам не раз так делал. Для каждого поселения был характерен свой специфический запах, зависевший от того, какие растения там выращивали, какие пряности употребляли, какие ароматы предпочитали и даже какие механизмы и смазочные масла были там в ходу. На поселении к этому запаху быстро привыкаешь и не замечаешь его, но после возвращения на Землю от него почти невозможно отделаться. Этот запах преследует тебя даже после того, как ты тщательно помоешься сам и почистишь всю одежду так, что никто другой ничего не почувствует.

– Рад тебя видеть. Как твое очередное поселение? – приветствовал приятеля Крайл.

– Как обычно – хуже некуда. Старина Танаяма прав. На любом поселении больше всего боятся разнообразия и даже ненавидят его. Поселенцы не допускают различий ни во внешнем виде, ни во вкусах, ни в образе жизни. Там подобрались только люди, похожие друг на друга как две капли воды. И они ненавидят всех, кто от них отличается.

– Ты прав. И это очень плохо, – согласился Крайл.

– Слишком мягко сказано – очень плохо. «Ах, я разбил чашку – это очень плохо». «Ой, у меня вышел из строя контакт – очень плохо». Мы же сейчас говорим о судьбе человечества, о тысячелетних поисках путей сосуществования людей всех рас и всех культур. Конечно, мы не достигли совершенства, но сейчас у нас рай по сравнению с тем, что было даже сто лет назад. И вот, когда мы готовы лететь в межзвездное пространство, мы все это забываем, перечеркиваем и возвращаемся в средневековье. А ты говоришь – очень плохо. Это не плохо, это – глубочайшая трагедия.

– Согласен с тобой, – сказал Крайл. – Но ведь ты не можешь предложить что-то конкретное, чтобы улучшить положение. А если так, то что толку от твоих обличительных речей, какими бы яркими и пространными они ни были? Ты вернулся с Акрумы?

– Да, – ответил Уайлер.

– Они знают о Ближней звезде?

– Без сомнения. Насколько мне известно, нет такого поселения, до которого не дошло бы это известие.

– Они обеспокоены?

– Нисколько. Почему они должны беспокоиться? У них тысячи лет на подготовку. Задолго до того, как Ближняя звезда заметно приблизится и окажется, что она действительно опасна – а это еще, как ты знаешь, не доказано, – они смогут улететь куда угодно. Все поселения смогут улететь. Все поселения в восхищении от Ротора и только ждут удобного случая, чтобы смыться самим, – с горечью сказал Уайлер. – Все они смоются, а мы останемся здесь. Невозможно построить столько поселений, чтобы на них смогли улететь все восемь миллиардов землян.

– Ты повторяешь слова Танаямы. Что мы выиграем, если будем гоняться за поселениями, накажем или даже уничтожим их? Все равно мы останемся на Земле и никуда отсюда не денемся. И если все поселения будут послушными детьми и не покинут своего родителя до самой встречи с Ближней звездой, то разве нам от этого будет лучше?

– Крайл, ты рассуждаешь слишком спокойно. Танаяма более эмоционален, и я на его стороне. Он готов всю Галактику разорвать на части, если только это поможет нам овладеть гиперсодействием. А гиперсодействие ему нужно для того, чтобы найти Ротор и согнать с насиженного места. Но даже если в этом он не прав, то гиперсодействие все равно необходимо нам, чтобы иметь возможность эвакуировать с Земли как можно больше людей – если к этому нас вынудит Ближняя звезда. Так что Танаяма все делает правильно, даже если мы не согласны с его мотивами.

– Хорошо, предположим, мы научились обращаться с гиперсодействием. Пусть потом окажется, что времени и сил у нас хватит на эвакуацию, например, только одного миллиарда человек. Как ты будешь выбирать этот миллиард? И не думаешь ли ты, что руководители Земли будут спасать только себя и себе подобных?

– Об этом рано думать, – проворчал Уайлер.

– Конечно, рано, – согласился Крайл. – К счастью, нас уже давным-давно не будет на этом свете, когда появятся первые намеки на начало работ.

– Раз уж ты сам заговорил об этом, должен тебе сказать, что первые намеки, возможно, уже есть, – Уайлер резко снизил тон. – У меня есть основания полагать, что мы уже научились работать с гиперсодействием или по крайней мере вот-вот научимся.

На лице Крайла отразилось глубокое недоверие:

– И что же это за основания? Сны? Мечты? Интуиция?

– Нет. Я знаю одну женщину, сестра которой знакома с кем-то из ближайшего окружения Танаямы. Этого тебе достаточно?

– Конечно, нет. Тебе придется выложить все, что ты знаешь.

– Этого я сделать не могу. Послушай, мы же друзья. Ты ведь знаешь, я немало сделал для того, чтобы ты смог занять прежнее положение в Бюро.

– Знаю и очень благодарен тебе, – кивнул Крайл. – И я старался не подвести тебя.

– Да, конечно. И я ценю твою работу. Но дело не в этом. Я хотел сообщить тебе некоторые сведения, считающиеся секретными. Я думаю, для тебя это будет полезно и очень важно. Ты готов выслушать и обещать, что дальше тебя эта информация не пойдет?

– Безусловно.

– Ты знаешь, конечно, чем мы занимаемся?

– Да, – коротко ответил Крайл. Вопрос был чисто риторическим и иного ответа не предусматривал.

Вот уже пять лет агенты Бюро (а последние три года среди них и Крайл Фишер) охотились за научно-технической информацией поселений и рылись в необъятных кучах информационного мусора. Как только просочились первые сведения об успехах в изучении гиперсодействия на Роторе и, уж конечно, после того, как эти сведения были убедительно подтверждены его Уходом из Солнечной системы, на всех поселениях и на Земле начались интенсивные работы в этой области. Очевидно, в результате этих работ на многих, если не на всех, поселениях были получены те или иные разрозненные данные и среди них, возможно, именно такие, которые позволили в свое время роторианам овладеть гиперсодействием. В соответствии с Договором об открытом обмене научной информацией все эти данные нужно было передавать на Землю; если бы удалось их собрать, изучить и суммировать, то, вероятно, все поселения и земляне получили бы возможность на практике использовать гиперсодействие. Однако на самом деле никто и не ожидал такого идеального сотрудничества, так как на каждом поселении рассчитывали попутно по ходу работ сделать полезные побочные открытия. Кроме того, на каждом поселении не оставляли надежд, что в чем-то ею опередят других и таким образом получат определенные преимущества. Поэтому все мало-мальски ценные данные – если таковые вообще были – хранились в секрете, а в результате ни одно поселение не добилось решающих успехов. Земляне с помощью широко разветвленной сети агентов охотились за информацией на всех без исключения поселениях.

– Проанализировав всю полученную информацию, мы, кажется, получили вполне законченную картину. Скоро мы сможем путешествовать с помощью гиперсодействия и, я думаю, направимся к Ближней звезде. Ты не хотел бы принять участие в этом путешествии?

– А что мне там делать? Если это путешествие вообще состоится, в чем я очень сомневаюсь.

– Непременно состоится, я уверен. Я не могу назвать тебе источник информации, но поверь мне на слово – он вполне надежный. Больше того, я уверен, что ты захочешь полететь к этой звезде. Ты сможешь увидеть жену. Если не ее, то свою дочь.

Крайл беспокойно заерзал в кресле. Ему казалось, что половину жизни он потратил на то, чтобы научиться не думать о своей дочери. Марлене сейчас шесть лет, она уже должна рассуждать совсем здраво – как Розанна. И, как Розанна, видеть человека насквозь.

– Гаранд, ты несешь чепуху. Даже если такой полет состоится, мне никогда не разрешат в нем участвовать. Туда пошлют разных специалистов. И потом: старик разрешит лететь кому угодно, только не мне. Да, он согласился взять меня снова в Бюро и даже дать мне множество заданий, но ты же знаешь, как он относится к провалам. А у меня на Роторе был самый настоящий провал.

– Согласен, но только ты смотришь на все не с той стороны. По сути дела ты тоже специалист. Если старик охотится за Ротором, как он может не включить в команду единственного землянина, который прожил там четыре года? Кто может лучше понять роториан и знать, как с ними обращаться? Попробуй поговорить с ним. Приведи все мои доводы, но помни – ты ничего не знаешь о наших успехах с гиперсодействием. Поговори просто как о возможности. И ни в коем случае не втягивай меня в эту историю, вообще не упоминай моего имени. Предполагается, что я тоже ничего не знаю.

Крайл задумался. Возможно ли такое? Он не осмеливался надеяться.

<p>Глава 30</p>

На следующий день, когда Крайл Фишер все еще колебался, стоит ли рискнуть и попроситься на прием к Танаяме, проблема решилась сама собой: его вызвал старик.

Директор редко вызывает простого агента. На то у него есть несметное число заместителей. Но уж если агента вызывает он сам, ничего хорошего ждать не приходится. Мысленно Крайл уже смирился с назначением на должность инспектора предприятий по производству удобрений.

Танаяма сидел за столом. За три года, прошедшие после открытия землянами Ближней звезды, Крайл видел его лишь мельком и считанное число раз. Внешне Танаяма совсем не изменился. Он уже давно так усох и сморщился, что, казалось, дальнейшие физические изменения просто невозможны. Впрочем, острота и проницательность его взгляда не притупились; прежней оставалась и жесткая складка тонких выцветших губ. Фишеру показалось, что на директоре даже костюм тот же, что и три года назад.

Хотя голос у Танаямы был по-прежнему резким, его тон поразил Крайла. Оказывается, старик вызвал его лишь для того, чтобы похвалить. Это было сродни чуду космического масштаба. Танаяма взглянул на Крайла и на довольно приятном, хотя и своеобразном, диалекте земного английского сказал:

– Фишер, вы хорошо поработали. Я хочу, чтобы вы услышали это непосредственно от меня.

Крайлу с трудом удалось не выказать удивления. Между тем директор продолжал:

– Мы не будем устраивать по этому поводу публичные празднества, лазерный парад или голографическую процессию. Это было бы нецелесообразно. Но я считаю необходимым объявить вам благодарность.

– Этого вполне достаточно, директор. Весьма признателен.

Танаяма не сводил с Фишера острого взгляда узких глаз. Фишер все так же стоял перед столом директора – Танаяма так и не предложил ему сесть. Немного помолчав, старик спросил:

– И это все, что вы хотите сказать? У вас нет никаких вопросов?

– Я полагаю, директор, вы скажете все, что мне полагается знать.

– Вы – агент, способный человек. Что вы нашли полезного или интересного для себя?

– Ничего, директор. Я не ищу ничего, кроме того, что мне поручено найти.

Танаяма еле заметно кивнул:

– Достойный ответ, но мне нужен другой. Какие выводы вы сделали сами для себя?

– Очевидно, вы довольны моей работой, потому что я принес информацию, которая оказалась полезной для вас.

– В каком смысле полезной?

– Мне кажется, сейчас самое главное – это овладеть техникой гиперсодействия.

Танаяма беззвучно подвигал губами, что должно было означать «да», и продолжил:

– Ну а дальше? Предположим, мы научились использовать гиперсодействие. Каким должен быть наш следующий шаг?

– Полет к Ближней звезде и обнаружение Ротора.

– Только и всего? Это все, что нам предстоит сделать? Дальше вперед вы не осмеливаетесь заглядывать?

Крайл решил, что лучшего момента для просьбы не будет и если уж вообще рисковать, то рисковать нужно сейчас.

– Для меня лучшей наградой было бы место на том корабле, который первым вырвется с помощью гиперсодействия из Солнечной системы. Крайл еще не успел закончить фразу, как понял, что проиграл – или во всяком случае не выиграл. Лицо Танаямы потемнело. Резким повелительным тоном он сказал:

– Садитесь!

Крайл услышал тихий шорох; сзади к нему подкатилось кресло, примитивный компьютеризованный двигатель которого принял команду Танаямы. Фишер сел, не осмелившись обернуться, чтобы удостовериться, что кресло точно выполнило приказ. Такая проверка могла бы оскорбить Танаяму, чего в сложившейся ситуации делать, очевидно, не стоило.

– Почему вы хотите быть в составе первой экспедиции? – спросил директор.

Крайл постарался ответить как можно спокойнее:

– Директор, на Роторе осталась моя жена.

– Вы оставили ее пять лет назад. Вы полагаете, она будет рада вас видеть?

– Директор, у нас есть дочь.

– Когда вы покинули Ротор, ей был только год. Вы думаете, она знает, что у нее есть отец? А если и знает, вы уверены, что ее это волнует?

Крайл ничего не ответил. Он и сам не раз задумывался вал этими вопросами.

Танаяма немного выждал, потом объявил:

– Но дело даже не в этом. Полета к Ближней звезде не будет, значит, не будет и космического корабля, место на котором вы себе зарезервировали.

Крайлу еще раз пришлось сделать усилие, чтобы скрыть удивление. Он попытался исправить положение:

– Прошу прощения, директор. Вы не сказали, что мы располагаем гиперсодействием. Вы сказали: «Предположим, мы научились использовать гиперсодействие…» Я должен был внимательно следить за вашими словами.

– Само собой разумеется, вы должны были слушать меня более внимательно. Следить за моими словами с вниманием надо всегда и в любом случае. И тем не менее мы уже научились работать с гиперсодействием. Мы можем перемещаться в пространстве точно так же, как и Ротор, или во всяком случае сможем это делать после того, как построим космический корабль, убедимся в адекватности его конструкции и надежности всех блоков и деталей. На это потребуется год, может быть, два. Ну а что дальше? Вы серьезно предлагаете отправиться к Ближней звезде?

– Конечно. Я уверен, что мы можем рассматривать такой полет как один из вариантов.

– Один из бесполезных вариантов. Сами пораскиньте мозгами. До Ближней звезды больше двух световых лет. Даже лучшим образом используя гиперсодействие, мы доберемся туда не меньше чем через два с лишним года. Наши теоретики говорят, что, хотя гиперсодействие позволит кораблю короткое время двигаться быстрее света – чем быстрее, тем короче этот промежуток времени, – в конечном счете наш корабль никогда не сможет долететь до любого заданного пункта в пространстве быстрее луча света, если свет и корабль отправились бы одновременно из одной точки.

– Но, директор, если так…

– Если так, то вы вместе со всеми членами команды будете вынуждены провести в тесном космическом корабле больше двух лет. Вы считаете, это вам по силам? Вы отлично знаете, что малые корабли никогда не отправлялись в длительные путешествия. Значит, нам нужно что-то вроде Ротора – поселение, способное обеспечить человеку сносные условия. Сколько времени потребуется на создание поселения?

– Не могу сказать, директор.

– Вероятно, около десяти лет, если все пройдет гладко, если не будет никаких неожиданных препятствий и происшествий. Не забывайте, что за последние почти сто лет мы не построили ни одного поселения. Все они создавались другими поселениями. С другой стороны, если мы все же возьмемся за строительство поселения, мы привлечем внимание всех уже существующих поселений, а это крайне нежелательно. Наконец, если мы все же сможем построить такое поселение, обеспечим его двигателями с гиперсодействием и пошлем в двухлетнее путешествие к Ближней звезде, что ждет нас там? Если у Ротора есть военные корабли – а они у него, очевидно, будут, – то роторианам не составит никакого труда уничтожить наше почти беззащитное поселение, потому что у них к тому времени будет намного больше военных кораблей, чем сможет нести с собой все наше поселение. Учтите, они находятся там уже три года, а до нашего предполагаемого визита пройдет еще не меньше двенадцати лет. Роториане не оставят и следа от нашего поселения.

– Директор, в таком случае…

– Довольно гаданий, агент Фишер. В таком случае мы должны овладеть настоящим переносом через гиперпространство, таким, чтобы мы могли преодолевать любое расстояние за сколь угодно малое время.

– Извините, директор, но возможно ли это? Хотя бы теоретически?

– Ответ на этот вопрос должны дать не вы и не я. Следовательно, нам нужны ученые, которых мы могли бы нацелить на решение этой проблемы, а у нас их нет. Целое столетие, если не больше. Земля страдала от утечки мозгов на поселения. Теперь перед нами стоит обратная задача. Мы должны, так сказать, прочесать все поселения и убедить лучших физиков и инженеров перебраться к нам. Мы в состоянии предложить и обеспечить им великолепные условия, но делать это надо чрезвычайно осторожно. Вы понимаете, мы не можем действовать слишком открыто, иначе поселения опередят нас. Далее… – Танаяма замолчал; казалось, он внимательно изучает Фишера.

Под его взглядом Крайл почувствовал себя неловко и поторопил:

– Да, директор?

– Я имею в виду конкретного физика – Т. А. Вендель. Мне сказали, что лучшего специалиста по гиперпространству нет во всей Солнечной системе.

– Гиперсодействие открыли роториане, – не удержался от возражения Крайл.

Танаяма не обратил внимания на его замечание и продолжал:

– Часто открытия совершаются по воле случая. Тогда ограниченный счастливчик спешит использовать свое открытие, а настоящий ученый неторопливо берется за основательную переработку теоретических основ. Известно много таких фактов. Кроме того, роториане располагают сейчас только тем, что в итоге оказалось простейшим вариантом гиперсодействия, то есть возможностью переносить материальные объекты со скоростью света. Я же хочу, чтобы наши космические корабли перемещались со сверхсветовой скоростью, намного быстрее скорости света. Для этого мне и нужен этот ученый.

– И вы хотите, чтобы я доставил его на Землю?

– Ее. Этот ученый – женщина. Тесса Анита Вендель с поселения Аделия.

– Ах так?

– Вот почему мы хотим поручить это дело вам. Похоже, женщины не могут устоять перед вами. – По-видимому, последнее было шуткой, хотя выражение лица Танаямы ничуть не изменилось.

– Прошу прощения за возражение, директор, но я так не считаю и никогда не считал, – ледяным тоном сказал Крайл.

– Это не важно, отчеты говорят сами за себя. Вендель – женщина средних лет, ей сорок с небольшим, дважды была замужем. Думаю, вам нетрудно будет ее убедить.

– Честно говоря, сэр, это задание представляется мне безнравственным, поэтому, возможно, для его выполнения лучше подошел бы другой агент.

– Тем не менее я хочу, чтобы этим занялись именно вы. Возможно, вы боитесь, что вам не помогут ни умение флиртовать, ни ваша неотразимая внешность. Я облегчу вам решение этой задачи. Агент Фишер, вы провалились на Роторе, но отчасти компенсировали свой провал дальнейшей работой. Теперь вы имеете возможность целиком реабилитировать себя. Если же вы не привезете с собой эту женщину, это станет для вас несравнимо большим провалом и лишит всяких шансов поправить свое положение. И все же я хочу, чтобы вами двигало не чувство страха, а только желание получить награду. Я предлагаю вам такое вознаграждение: вы привозите Вендель на Землю, с ее помощью мы строим сверхсветовой космический корабль и направляем его к Ближней звезде. Если к тому времени вы не передумаете, то сможете занять место на его борту.

– Я сделаю все, что от меня зависит, – сказал Фишер. – Я бы сделал все возможное даже в том случае, если бы не ждал никакого вознаграждения.

– Хороший ответ и, без сомнения, тщательно отрепетированный, – подвел итог Танаяма, и на его лице появился весьма отдаленный намек на улыбку.

Фишер вышел. Он хорошо понимал, что на этот раз ему предстоит самая важная в жизни охота.


Глава 29

<p>Глава 29</p>

Минуло пять лет после Ухода Ротора. Крайлу Фишеру с трудом верилось в это; ему казалось, что времени пролетело намного больше, невообразимо много. Ротор был даже не в прошлом, а совсем в другой жизни, в реальность которой Крайл верил все меньше и меньше. Да и было ли это в действительности? Неужели он когда-то жил на Роторе? И у него была семья?

Относительно хорошо Крайл помнил только свою дочь, но даже и в воспоминаниях о ней стал путаться, и порой ему казалось, что он видел ее уже подростком.

Конечно, немалую роль в этом играл и его образ жизни. За три года, прошедшие после открытия Немезиды землянами, Крайл побывал уже на семи поселениях.

Обитателя любого поселения имели только один цвет кожи и говорили практически на одном языке, там царили единые обычаи, единая культура. (Вот где проявлялись преимущества Земли: она могла послать на всякое поселение агента, который ни внешне, ни по языку не отличался от его жителей.) Конечно, полностью слиться с местными жителями никогда не удавалось. Даже если агент внешне и не отличался от поселенцев, его выдавали специфический акцент, неумение спокойно реагировать на изменение гравитации и плавать в зонах с низкой силой тяжести. Раньше или позже он выдавал себя, и тогда поселенцы начинали сторониться его, хотя наверняка знали, что, прежде чем попасть на поселение, он прошел карантин и специальную медицинскую обработку. Само собой разумеется, на каждом поселении Крайл оставался лишь на несколько дней, в крайнем случае – на несколько недель. Теперь его задания не предусматривали длительного пребывания, а тем более получения местного гражданства и создания семьи, как это было на Роторе. Тогда причиной всему было открытие там гиперсодействия. Теперь же Землю интересовали более мелкие вопросы; во всяком случае Крайла посылали именно для выяснения частных проблем. Последний раз он вернулся три месяца назад. О новом задании ему пока не сообщали, а сам он не торопил события. Его утомили частые перелеты, безуспешные попытки казаться своим, необходимость притворяться беззаботным туристом.

К Крайлу заглянул его старый приятель и коллега Гаранд Уайлер, только что вернувшийся со «своего» поселения. У Уайлера были усталые глаза. Он поднял красивую темнокожую руку и на минуту поднес к носу рукав куртки.

Крайл слегка улыбнулся. Это движение было ему хорошо знакомо, он и сам не раз так делал. Для каждого поселения был характерен свой специфический запах, зависевший от того, какие растения там выращивали, какие пряности употребляли, какие ароматы предпочитали и даже какие механизмы и смазочные масла были там в ходу. На поселении к этому запаху быстро привыкаешь и не замечаешь его, но после возвращения на Землю от него почти невозможно отделаться. Этот запах преследует тебя даже после того, как ты тщательно помоешься сам и почистишь всю одежду так, что никто другой ничего не почувствует.

– Рад тебя видеть. Как твое очередное поселение? – приветствовал приятеля Крайл.

– Как обычно – хуже некуда. Старина Танаяма прав. На любом поселении больше всего боятся разнообразия и даже ненавидят его. Поселенцы не допускают различий ни во внешнем виде, ни во вкусах, ни в образе жизни. Там подобрались только люди, похожие друг на друга как две капли воды. И они ненавидят всех, кто от них отличается.

– Ты прав. И это очень плохо, – согласился Крайл.

– Слишком мягко сказано – очень плохо. «Ах, я разбил чашку – это очень плохо». «Ой, у меня вышел из строя контакт – очень плохо». Мы же сейчас говорим о судьбе человечества, о тысячелетних поисках путей сосуществования людей всех рас и всех культур. Конечно, мы не достигли совершенства, но сейчас у нас рай по сравнению с тем, что было даже сто лет назад. И вот, когда мы готовы лететь в межзвездное пространство, мы все это забываем, перечеркиваем и возвращаемся в средневековье. А ты говоришь – очень плохо. Это не плохо, это – глубочайшая трагедия.

– Согласен с тобой, – сказал Крайл. – Но ведь ты не можешь предложить что-то конкретное, чтобы улучшить положение. А если так, то что толку от твоих обличительных речей, какими бы яркими и пространными они ни были? Ты вернулся с Акрумы?

– Да, – ответил Уайлер.

– Они знают о Ближней звезде?

– Без сомнения. Насколько мне известно, нет такого поселения, до которого не дошло бы это известие.

– Они обеспокоены?

– Нисколько. Почему они должны беспокоиться? У них тысячи лет на подготовку. Задолго до того, как Ближняя звезда заметно приблизится и окажется, что она действительно опасна – а это еще, как ты знаешь, не доказано, – они смогут улететь куда угодно. Все поселения смогут улететь. Все поселения в восхищении от Ротора и только ждут удобного случая, чтобы смыться самим, – с горечью сказал Уайлер. – Все они смоются, а мы останемся здесь. Невозможно построить столько поселений, чтобы на них смогли улететь все восемь миллиардов землян.

– Ты повторяешь слова Танаямы. Что мы выиграем, если будем гоняться за поселениями, накажем или даже уничтожим их? Все равно мы останемся на Земле и никуда отсюда не денемся. И если все поселения будут послушными детьми и не покинут своего родителя до самой встречи с Ближней звездой, то разве нам от этого будет лучше?

– Крайл, ты рассуждаешь слишком спокойно. Танаяма более эмоционален, и я на его стороне. Он готов всю Галактику разорвать на части, если только это поможет нам овладеть гиперсодействием. А гиперсодействие ему нужно для того, чтобы найти Ротор и согнать с насиженного места. Но даже если в этом он не прав, то гиперсодействие все равно необходимо нам, чтобы иметь возможность эвакуировать с Земли как можно больше людей – если к этому нас вынудит Ближняя звезда. Так что Танаяма все делает правильно, даже если мы не согласны с его мотивами.

– Хорошо, предположим, мы научились обращаться с гиперсодействием. Пусть потом окажется, что времени и сил у нас хватит на эвакуацию, например, только одного миллиарда человек. Как ты будешь выбирать этот миллиард? И не думаешь ли ты, что руководители Земли будут спасать только себя и себе подобных?

– Об этом рано думать, – проворчал Уайлер.

– Конечно, рано, – согласился Крайл. – К счастью, нас уже давным-давно не будет на этом свете, когда появятся первые намеки на начало работ.

– Раз уж ты сам заговорил об этом, должен тебе сказать, что первые намеки, возможно, уже есть, – Уайлер резко снизил тон. – У меня есть основания полагать, что мы уже научились работать с гиперсодействием или по крайней мере вот-вот научимся.

На лице Крайла отразилось глубокое недоверие:

– И что же это за основания? Сны? Мечты? Интуиция?

– Нет. Я знаю одну женщину, сестра которой знакома с кем-то из ближайшего окружения Танаямы. Этого тебе достаточно?

– Конечно, нет. Тебе придется выложить все, что ты знаешь.

– Этого я сделать не могу. Послушай, мы же друзья. Ты ведь знаешь, я немало сделал для того, чтобы ты смог занять прежнее положение в Бюро.

– Знаю и очень благодарен тебе, – кивнул Крайл. – И я старался не подвести тебя.

– Да, конечно. И я ценю твою работу. Но дело не в этом. Я хотел сообщить тебе некоторые сведения, считающиеся секретными. Я думаю, для тебя это будет полезно и очень важно. Ты готов выслушать и обещать, что дальше тебя эта информация не пойдет?

– Безусловно.

– Ты знаешь, конечно, чем мы занимаемся?

– Да, – коротко ответил Крайл. Вопрос был чисто риторическим и иного ответа не предусматривал.

Вот уже пять лет агенты Бюро (а последние три года среди них и Крайл Фишер) охотились за научно-технической информацией поселений и рылись в необъятных кучах информационного мусора. Как только просочились первые сведения об успехах в изучении гиперсодействия на Роторе и, уж конечно, после того, как эти сведения были убедительно подтверждены его Уходом из Солнечной системы, на всех поселениях и на Земле начались интенсивные работы в этой области. Очевидно, в результате этих работ на многих, если не на всех, поселениях были получены те или иные разрозненные данные и среди них, возможно, именно такие, которые позволили в свое время роторианам овладеть гиперсодействием. В соответствии с Договором об открытом обмене научной информацией все эти данные нужно было передавать на Землю; если бы удалось их собрать, изучить и суммировать, то, вероятно, все поселения и земляне получили бы возможность на практике использовать гиперсодействие. Однако на самом деле никто и не ожидал такого идеального сотрудничества, так как на каждом поселении рассчитывали попутно по ходу работ сделать полезные побочные открытия. Кроме того, на каждом поселении не оставляли надежд, что в чем-то ею опередят других и таким образом получат определенные преимущества. Поэтому все мало-мальски ценные данные – если таковые вообще были – хранились в секрете, а в результате ни одно поселение не добилось решающих успехов. Земляне с помощью широко разветвленной сети агентов охотились за информацией на всех без исключения поселениях.

– Проанализировав всю полученную информацию, мы, кажется, получили вполне законченную картину. Скоро мы сможем путешествовать с помощью гиперсодействия и, я думаю, направимся к Ближней звезде. Ты не хотел бы принять участие в этом путешествии?

– А что мне там делать? Если это путешествие вообще состоится, в чем я очень сомневаюсь.

– Непременно состоится, я уверен. Я не могу назвать тебе источник информации, но поверь мне на слово – он вполне надежный. Больше того, я уверен, что ты захочешь полететь к этой звезде. Ты сможешь увидеть жену. Если не ее, то свою дочь.

Крайл беспокойно заерзал в кресле. Ему казалось, что половину жизни он потратил на то, чтобы научиться не думать о своей дочери. Марлене сейчас шесть лет, она уже должна рассуждать совсем здраво – как Розанна. И, как Розанна, видеть человека насквозь.

– Гаранд, ты несешь чепуху. Даже если такой полет состоится, мне никогда не разрешат в нем участвовать. Туда пошлют разных специалистов. И потом: старик разрешит лететь кому угодно, только не мне. Да, он согласился взять меня снова в Бюро и даже дать мне множество заданий, но ты же знаешь, как он относится к провалам. А у меня на Роторе был самый настоящий провал.

– Согласен, но только ты смотришь на все не с той стороны. По сути дела ты тоже специалист. Если старик охотится за Ротором, как он может не включить в команду единственного землянина, который прожил там четыре года? Кто может лучше понять роториан и знать, как с ними обращаться? Попробуй поговорить с ним. Приведи все мои доводы, но помни – ты ничего не знаешь о наших успехах с гиперсодействием. Поговори просто как о возможности. И ни в коем случае не втягивай меня в эту историю, вообще не упоминай моего имени. Предполагается, что я тоже ничего не знаю.

Крайл задумался. Возможно ли такое? Он не осмеливался надеяться.


Глава 30

<p>Глава 30</p>

На следующий день, когда Крайл Фишер все еще колебался, стоит ли рискнуть и попроситься на прием к Танаяме, проблема решилась сама собой: его вызвал старик.

Директор редко вызывает простого агента. На то у него есть несметное число заместителей. Но уж если агента вызывает он сам, ничего хорошего ждать не приходится. Мысленно Крайл уже смирился с назначением на должность инспектора предприятий по производству удобрений.

Танаяма сидел за столом. За три года, прошедшие после открытия землянами Ближней звезды, Крайл видел его лишь мельком и считанное число раз. Внешне Танаяма совсем не изменился. Он уже давно так усох и сморщился, что, казалось, дальнейшие физические изменения просто невозможны. Впрочем, острота и проницательность его взгляда не притупились; прежней оставалась и жесткая складка тонких выцветших губ. Фишеру показалось, что на директоре даже костюм тот же, что и три года назад.

Хотя голос у Танаямы был по-прежнему резким, его тон поразил Крайла. Оказывается, старик вызвал его лишь для того, чтобы похвалить. Это было сродни чуду космического масштаба. Танаяма взглянул на Крайла и на довольно приятном, хотя и своеобразном, диалекте земного английского сказал:

– Фишер, вы хорошо поработали. Я хочу, чтобы вы услышали это непосредственно от меня.

Крайлу с трудом удалось не выказать удивления. Между тем директор продолжал:

– Мы не будем устраивать по этому поводу публичные празднества, лазерный парад или голографическую процессию. Это было бы нецелесообразно. Но я считаю необходимым объявить вам благодарность.

– Этого вполне достаточно, директор. Весьма признателен.

Танаяма не сводил с Фишера острого взгляда узких глаз. Фишер все так же стоял перед столом директора – Танаяма так и не предложил ему сесть. Немного помолчав, старик спросил:

– И это все, что вы хотите сказать? У вас нет никаких вопросов?

– Я полагаю, директор, вы скажете все, что мне полагается знать.

– Вы – агент, способный человек. Что вы нашли полезного или интересного для себя?

– Ничего, директор. Я не ищу ничего, кроме того, что мне поручено найти.

Танаяма еле заметно кивнул:

– Достойный ответ, но мне нужен другой. Какие выводы вы сделали сами для себя?

– Очевидно, вы довольны моей работой, потому что я принес информацию, которая оказалась полезной для вас.

– В каком смысле полезной?

– Мне кажется, сейчас самое главное – это овладеть техникой гиперсодействия.

Танаяма беззвучно подвигал губами, что должно было означать «да», и продолжил:

– Ну а дальше? Предположим, мы научились использовать гиперсодействие. Каким должен быть наш следующий шаг?

– Полет к Ближней звезде и обнаружение Ротора.

– Только и всего? Это все, что нам предстоит сделать? Дальше вперед вы не осмеливаетесь заглядывать?

Крайл решил, что лучшего момента для просьбы не будет и если уж вообще рисковать, то рисковать нужно сейчас.

– Для меня лучшей наградой было бы место на том корабле, который первым вырвется с помощью гиперсодействия из Солнечной системы. Крайл еще не успел закончить фразу, как понял, что проиграл – или во всяком случае не выиграл. Лицо Танаямы потемнело. Резким повелительным тоном он сказал:

– Садитесь!

Крайл услышал тихий шорох; сзади к нему подкатилось кресло, примитивный компьютеризованный двигатель которого принял команду Танаямы. Фишер сел, не осмелившись обернуться, чтобы удостовериться, что кресло точно выполнило приказ. Такая проверка могла бы оскорбить Танаяму, чего в сложившейся ситуации делать, очевидно, не стоило.

– Почему вы хотите быть в составе первой экспедиции? – спросил директор.

Крайл постарался ответить как можно спокойнее:

– Директор, на Роторе осталась моя жена.

– Вы оставили ее пять лет назад. Вы полагаете, она будет рада вас видеть?

– Директор, у нас есть дочь.

– Когда вы покинули Ротор, ей был только год. Вы думаете, она знает, что у нее есть отец? А если и знает, вы уверены, что ее это волнует?

Крайл ничего не ответил. Он и сам не раз задумывался вал этими вопросами.

Танаяма немного выждал, потом объявил:

– Но дело даже не в этом. Полета к Ближней звезде не будет, значит, не будет и космического корабля, место на котором вы себе зарезервировали.

Крайлу еще раз пришлось сделать усилие, чтобы скрыть удивление. Он попытался исправить положение:

– Прошу прощения, директор. Вы не сказали, что мы располагаем гиперсодействием. Вы сказали: «Предположим, мы научились использовать гиперсодействие…» Я должен был внимательно следить за вашими словами.

– Само собой разумеется, вы должны были слушать меня более внимательно. Следить за моими словами с вниманием надо всегда и в любом случае. И тем не менее мы уже научились работать с гиперсодействием. Мы можем перемещаться в пространстве точно так же, как и Ротор, или во всяком случае сможем это делать после того, как построим космический корабль, убедимся в адекватности его конструкции и надежности всех блоков и деталей. На это потребуется год, может быть, два. Ну а что дальше? Вы серьезно предлагаете отправиться к Ближней звезде?

– Конечно. Я уверен, что мы можем рассматривать такой полет как один из вариантов.

– Один из бесполезных вариантов. Сами пораскиньте мозгами. До Ближней звезды больше двух световых лет. Даже лучшим образом используя гиперсодействие, мы доберемся туда не меньше чем через два с лишним года. Наши теоретики говорят, что, хотя гиперсодействие позволит кораблю короткое время двигаться быстрее света – чем быстрее, тем короче этот промежуток времени, – в конечном счете наш корабль никогда не сможет долететь до любого заданного пункта в пространстве быстрее луча света, если свет и корабль отправились бы одновременно из одной точки.

– Но, директор, если так…

– Если так, то вы вместе со всеми членами команды будете вынуждены провести в тесном космическом корабле больше двух лет. Вы считаете, это вам по силам? Вы отлично знаете, что малые корабли никогда не отправлялись в длительные путешествия. Значит, нам нужно что-то вроде Ротора – поселение, способное обеспечить человеку сносные условия. Сколько времени потребуется на создание поселения?

– Не могу сказать, директор.

– Вероятно, около десяти лет, если все пройдет гладко, если не будет никаких неожиданных препятствий и происшествий. Не забывайте, что за последние почти сто лет мы не построили ни одного поселения. Все они создавались другими поселениями. С другой стороны, если мы все же возьмемся за строительство поселения, мы привлечем внимание всех уже существующих поселений, а это крайне нежелательно. Наконец, если мы все же сможем построить такое поселение, обеспечим его двигателями с гиперсодействием и пошлем в двухлетнее путешествие к Ближней звезде, что ждет нас там? Если у Ротора есть военные корабли – а они у него, очевидно, будут, – то роторианам не составит никакого труда уничтожить наше почти беззащитное поселение, потому что у них к тому времени будет намного больше военных кораблей, чем сможет нести с собой все наше поселение. Учтите, они находятся там уже три года, а до нашего предполагаемого визита пройдет еще не меньше двенадцати лет. Роториане не оставят и следа от нашего поселения.

– Директор, в таком случае…

– Довольно гаданий, агент Фишер. В таком случае мы должны овладеть настоящим переносом через гиперпространство, таким, чтобы мы могли преодолевать любое расстояние за сколь угодно малое время.

– Извините, директор, но возможно ли это? Хотя бы теоретически?

– Ответ на этот вопрос должны дать не вы и не я. Следовательно, нам нужны ученые, которых мы могли бы нацелить на решение этой проблемы, а у нас их нет. Целое столетие, если не больше. Земля страдала от утечки мозгов на поселения. Теперь перед нами стоит обратная задача. Мы должны, так сказать, прочесать все поселения и убедить лучших физиков и инженеров перебраться к нам. Мы в состоянии предложить и обеспечить им великолепные условия, но делать это надо чрезвычайно осторожно. Вы понимаете, мы не можем действовать слишком открыто, иначе поселения опередят нас. Далее… – Танаяма замолчал; казалось, он внимательно изучает Фишера.

Под его взглядом Крайл почувствовал себя неловко и поторопил:

– Да, директор?

– Я имею в виду конкретного физика – Т. А. Вендель. Мне сказали, что лучшего специалиста по гиперпространству нет во всей Солнечной системе.

– Гиперсодействие открыли роториане, – не удержался от возражения Крайл.

Танаяма не обратил внимания на его замечание и продолжал:

– Часто открытия совершаются по воле случая. Тогда ограниченный счастливчик спешит использовать свое открытие, а настоящий ученый неторопливо берется за основательную переработку теоретических основ. Известно много таких фактов. Кроме того, роториане располагают сейчас только тем, что в итоге оказалось простейшим вариантом гиперсодействия, то есть возможностью переносить материальные объекты со скоростью света. Я же хочу, чтобы наши космические корабли перемещались со сверхсветовой скоростью, намного быстрее скорости света. Для этого мне и нужен этот ученый.

– И вы хотите, чтобы я доставил его на Землю?

– Ее. Этот ученый – женщина. Тесса Анита Вендель с поселения Аделия.

– Ах так?

– Вот почему мы хотим поручить это дело вам. Похоже, женщины не могут устоять перед вами. – По-видимому, последнее было шуткой, хотя выражение лица Танаямы ничуть не изменилось.

– Прошу прощения за возражение, директор, но я так не считаю и никогда не считал, – ледяным тоном сказал Крайл.

– Это не важно, отчеты говорят сами за себя. Вендель – женщина средних лет, ей сорок с небольшим, дважды была замужем. Думаю, вам нетрудно будет ее убедить.

– Честно говоря, сэр, это задание представляется мне безнравственным, поэтому, возможно, для его выполнения лучше подошел бы другой агент.

– Тем не менее я хочу, чтобы этим занялись именно вы. Возможно, вы боитесь, что вам не помогут ни умение флиртовать, ни ваша неотразимая внешность. Я облегчу вам решение этой задачи. Агент Фишер, вы провалились на Роторе, но отчасти компенсировали свой провал дальнейшей работой. Теперь вы имеете возможность целиком реабилитировать себя. Если же вы не привезете с собой эту женщину, это станет для вас несравнимо большим провалом и лишит всяких шансов поправить свое положение. И все же я хочу, чтобы вами двигало не чувство страха, а только желание получить награду. Я предлагаю вам такое вознаграждение: вы привозите Вендель на Землю, с ее помощью мы строим сверхсветовой космический корабль и направляем его к Ближней звезде. Если к тому времени вы не передумаете, то сможете занять место на его борту.

– Я сделаю все, что от меня зависит, – сказал Фишер. – Я бы сделал все возможное даже в том случае, если бы не ждал никакого вознаграждения.

– Хороший ответ и, без сомнения, тщательно отрепетированный, – подвел итог Танаяма, и на его лице появился весьма отдаленный намек на улыбку.

Фишер вышел. Он хорошо понимал, что на этот раз ему предстоит самая важная в жизни охота.


Чума

Глава 31

<p>Чума</p>
<p>Глава 31</p>

За десертом Юджиния с улыбкой сказала Генарру:

– Кажется, ты неплохо здесь устроился.

– Неплохо, но все мы в той или иной мере страдаем клаустрофобией, – тоже улыбнулся Генарр. – Мы живем на огромной планете и вместе с тем привязаны к станции. Люди здесь не задерживаются. Стоит мне встретить интересного человека, как через месяц, самое большее через два он улетает. Как правило, работники станции быстро мне надоедают, хотя, возможно, я им надоедаю еще больше. Вот почему ваше прибытие показывали бы по головидению, даже если бы это были не вы. Ну а раз к нам прилетела сама Юджиния Инсигна…

– Льстец, – с досадой прервала Юджиния. Генарр прокашлялся и продолжил:

– Марлена предупреждала меня – для моего же блага, конечно, – что ты не совсем привыкла…

– Что-то я не заметила повышенного внимания со стороны головидения, – быстро вставила Юджиния.

– Ну хорошо, – сдался Генарр. – Я хотел сказать, что завтра вечером мы устраиваем небольшой прием. На нем ты будешь официально представлена всем, и каждый сможет познакомиться с тобой.

– И обсудить мою внешность, мои туалеты и сравнить с тем, что обо мне болтают.

– Конечно. Но Марлена тоже получит приглашение. А это значит, что ты будешь знать о нас намного больше, чем мы о тебе. К тому же твоя информация будет более надежной.

– Значит, Марлена все-таки… – с беспокойством сказала Юджиния.

– Ты хочешь спросить, читала ли она мои мысли? Да, мадам.

– Я ее предупреждала, чтобы она этого не делала.

– Не думаю, чтобы она могла выполнить твое пожелание, даже если бы очень захотела.

– Ты прав. Иначе она не может. Но я сказала, чтобы она хотя бы не говорила тебе об этом. Я вижу, она все разболтала.

– Да. Но дело не в ней. Я приказал ей говорить – как командор станции.

– Что же… Теперь ничего не поделаешь. Мне очень жаль. Иногда это так раздражает.

– Да нет, меня это вовсе не раздражало. Юджиния, пожалуйста, постарайся понять. Мне нравится твоя дочь, очень нравится. Мне кажется, что она – несчастное существо, потому что, во-первых, слишком много знает и, во-вторых, никому не нравится. Это почти чудо, что она в конце концов оказалась, как ты выразилась, обладательницей неприятных добродетелей.

– Я хочу тебя предостеречь. Она из тебя вымотает всю душу. А ей – только пятнадцать лет.

– Иногда мне кажется, что есть какой-то всеобщий закон, который запрещает матерям помнить, какими они сами были в пятнадцать лет, – сказал Генарр. – Если дочь упоминает о молодом человеке, то, казалось бы, мать должна знать, что боль неразделенной любви так же мучительна в пятнадцать лет, как и в двадцать пять, а может быть, даже еще более нестерпима. Правда, судя по твоей внешности, твоя юность была более счастливой. Не забывай, что Марлена находится в особенно невыгодном положении. Она знает, что Некрасива и в то же время умна. Она чувствует, что ум должен более чем компенсировать отсутствие красоты, и видит, что на самом деле это не так. Поэтому она в бессилии только озлобляется, хотя и знает, что это тоже не приведет к добру.

– Ну, Зивер, ты настоящий психолог, – сказала Юджиния, стараясь свести все к шутке.

– Вовсе нет. Я хорошо понимаю только одну ситуацию – ту, в которой оказалась Марлена. Я сам был в таком же положении.

– О… – растерялась Юджиния.

– Все в порядке, Юджиния. Я не намерен жалеть себя и не хочу, чтобы ты прониклась сочувствием к несчастному человеку с исковерканной судьбой, потому что я себя таковым не считаю. Мне не пятнадцать лет, а сорок девять, и меня уже не мучают противоречивые желания. Если бы в пятнадцать или в двадцать лет я был бы – как тогда хотел – красивым и глупым, то сейчас моя красота давно бы испарилась, а глупость обязательно осталась. Так что в конечном счете я не проиграл, а выиграл; я уверен, что выиграет и Марлена, если только удастся подвести конечный счет.

– Что ты имеешь в виду?

– Марлена рассказала мне, что во время ее разговора с нашим общим другом Питтом нарочно вела себя так, чтобы спровоцировать враждебное отношение к себе и таким путем вынудить его дать разрешение на ваш полет на Эритро – ведь так он мог одним махом отделаться не только от тебя, но и от нее.

– С этим я не могу согласиться, – возразила Юджиния. – Я не могу поверить, чтобы Марлена играла Питтом, как марионеткой, потому что Питт не из тех, кем можно играть. Допускаю, что Марлена попыталась сделать что-то подобное. Значит, она уже дошла до того, что считает себя способной управлять людьми, а это может причинить ей массу неприятностей.

– Юджиния, не хочу пугать тебя, но думаю, Марлене уже сейчас угрожает реальная опасность. У меня есть основания полагать, что Питт по меньшей мере надеется, что такая опасность существует.

– Нет, Зивер, этого не может быть. Я допускаю, что Питт чрезмерно самоуверен и властолюбив, но ему не свойственна злобная мстительность. Он не способен мстить девочке-подростку только за то, что она затеяла с ним глупую игру.

С обедом давно было покончено, но довольно комфортабельная квартира Генарра все еще была погружена в полумрак. Генарр наклонился, чтобы дотянуться до кнопки защитного экрана. Юджиния немного удивилась:

– Какие-то секреты, Зивер? – спросила она с натянутой улыбкой.

– Да, Юджиния, самые настоящие секреты. Я хочу попробовать еще раз сыграть роль психолога. Ты не знаешь Питта так, как знаю его я. Я был его конкурентом и именно поэтому оказался здесь. Он тоже хотел, отделаться от меня. В моем случае оказалось достаточно простой ссылки. Боюсь, что с Марленой одной ссылкой дело не кончится.

– Перестань, Зивер, – Юджиния снова через силу улыбнулась. – О чем ты говоришь?

– Послушал меня, и ты все поймешь. Питт очень скрытен. Он витает глубочайшую неприязнь к любому, кто понимает его намерения. Он испытывает колоссальное наслаждение от власти, в частности от того, что он идет только ему одному известным путем и тянет за собой других, хотя они этого, может быть, и не хотят.

– Я могу допустить, что в этом ты врав. Он настоял на том, чтобы мое открытие Немезиды сохранялось в тайне.

– Уверен, у него много секретов, больше, чем знаем ты и я. Но вот появляется Марлена, для которой скрытые мотивации и мысли любого человека ясны как день. Это никому не нравится – и меньше всего Питту. Поэтому он и посылает ее на Эритро; и тебя тоже, так как он не может отправить ее одну.

– Хорошо. И что же из этого следует?

– Тебе не приходило в голову, что Питт был бы только рад, если бы Марлена вообще не вернулась с Эритро? Никогда?

– Зивер, ты сошел с ума. Уж не хочешь ли ты сказать, что Питт будет держать ее на Эритро вечно?

– В каком-то смысле может быть и так. Видишь ли, Юджиния, ты не знаешь всю историю станции с самого начала. По сути дела ее знают только два человека – Питт и я. Известная тебе скрытность Питта дает о себе знать и здесь. Теперь тебе пора понять, почему мы не выходим за пределы станции и не пытаемся колонизировать Эритро.

– Ты уже говорил. Особенности света…

– Юджиния, это всего лишь официальное объяснение. К свету на поверхности Эритро со временем можно привыкнуть. А теперь посмотри, что кроме специфического света ждет нас на планете: привычная сила тяжести, пригодная для дыхания атмосфера, комфортный диапазон изменения температур, аналогичная земной смена сезонов, отсутствие живых организмов, превосходящих по сложности прокариотов, к тому же и прокариоты во всех отношениях безвредны. И все-таки мы не делаем ни малейшей попытки колонизировать планету, хотя бы отчасти.

– Тогда в чем же причина?

– Когда станцию только начинали строить, люди передвигались по планете без ограничение. Они не принимали никаких мер предосторожности, дышали воздухом Эритро, пили воду из местных источников. – И что же?

– Потом несколько человек заболели. Это было психическое расстройство в неизлечимой форме – не агрессивное бешенство, а скорее своеобразная отрешенность от реальной жизни. Состояние некоторых больных со временем улучшилось, но, насколько мне известно, никто не излечился полностью. По всем данным, заболевание это не заразно, поэтому больных лечат на Роторе – опять-таки втайне от всех.

Юджиния недоверчиво смотрела на Генарра:

– Зивер, ты все это сочинил? Я никогда не слышала ничего подобного.

– Еще раз вынужден тебе напомнить, что Питт очень скрытен. По его мнению, тебе не нужно было этого знать, потому что это не твоя область. Другое дело я; мне такие сведения были необходимы, ведь именно меня послали сюда выяснить положение. Если бы мне не удалось ничего сделать, нам пришлось бы совсем оставить Эритро. Тогда все мы навсегда прониклись бы страхом и недоверием к этой-планете. – Генарр помолчал минуту, потом продолжил. – Мне не следовало посвящать тебя в эту историю. В каком-то смысле я нарушил присягу, которую давал при вступлении в должность. Но ради Марлены…

Юджиния бросила на Генарра благодарный взгляд.

– Так что ты хочешь сказать? Что Питт…

– Я хочу сказать следующее: возможно, Питт надеялся, что Марлена заболеет здесь тем, что мы называем «чумой Эритро». Болезнь не убьет ее; быть может, она даже не заболеет в обычном смысле слова, но вызывающие чуму факторы лишат девочку ее уникального дара. Боюсь, что Питт хотел именно этого.

– Но, Зивер, это ужасно. Такое даже невозможно себе представить. Подвергнуть ребенка…

– Юджиния, я не сказал, что подобное непременно произойдет. Если Питт чего-то хочет, это еще не значит, что все непременно так и будет. Как только мне поручили руководство станцией, я ввел строжайшие правила безопасности. С тех пор мы не покидаем станцию без специального защитного костюма, никогда не находимся снаружи больше, чем это необходимо. Мы улучшили системы очистки воды и воздуха на станции. После всех мер у нас были только два случая заболевания – и оба в легкой форме.

– Но что вызывает болезнь, Зивер?

– В том-то и дело, что мы не знаем, – невесело усмехнулся Генарр. – И это хуже всего. Мы не можем обеспечить более надежную защиту, потому что нам не известно, от чего следует защищаться. Самые тщательные эксперименты не смогли обнаружить ничего подозрительного ни в воздухе, ни в воде, ни в почве. Правда, и на станции почва Эритро остается у нас под ногами – не можем же мы оторваться от планеты. Воздух и воду мы тщательно очищаем. И вместе с тем многие дышали неочищенным воздухом Эритро, пили сырую воду планеты – и с, ними ничего не случилось, не было никаких нежелательных последствий.

– Значит, все дело в прокариотах.

– Нет, этого не может быть. По небрежности любой из обитателей станции вдыхал неочищенный воздух или пил воду с этими микроорганизмами, мы изучали их действие на животных – и никакого эффекта. Кроме того, если бы разносчиками чумы были прокариоты, болезнь была бы заразной, а чума Эритро, как я уже говорил, – заболевание неинфекционное. Мы экспериментировали с излучением Немезиды – все данные свидетельствуют о его безвредности. Больше того, однажды – правда, только один раз – чумой Эритро заболел человек, никогда не выходивший за стены станции. Это просто непостижимо.

– И у вас нет никаких гипотез?

– У меня нет. Я доволен уже тем, что болезнь удалось практически полностью остановить. И все же, поскольку мы ничего не знаем о природе и причинах чумы, нельзя быть уверенным, что она не начнется снова. Между прочим, было такое предположение…

– Какое предположение?

– Это рассказал мне один психолог, а я передал его слова Питту.

Так вот, этот психолог заметил, что чумой заболевают в первую очередь люди с более развитым воображением, с богатыми творческими возможностями, с высоким уровнем интеллекта. Он говорил, что независимо от природы заболевания ему легче подвергаются незаурядные люди. Очевидно, они обладают меньшей сопротивляемостью.

– И ты согласен с этим предположением?

– Не знаю. Беда в том, что никаких других ограничений чума не знает. Ей подвержены примерно в равной степени и мужчины, и женщины. Судя по нашим данным, на сопротивляемость чуме не влияют ни возраст, ни образование, ни общее физическое состояние человека. Конечно, эти выводы только предварительные: ведь число заболевших сравнительно невелико, поэтому и статистические данные не очень надежны. Питт предположил, что чума каким-то образом выделяет всех необычных людей, поэтому в последние годы сюда прибывали только туповатые середнячки – не совсем дураки, конечно, просто обычные труженики. Вроде меня. Мой интеллект на самом среднем уровне, так что я должен обладать максимальным иммунитетом. Правильно?

– Перестань, Зивер, ты совсем не…

Генарр не стал ждать возражений Юджинии и продолжил:

– С другой стороны, надо признать, что интеллект Марлены далеко, не ординарен.

– Да… – начала Юджиния. – Теперь, кажется, я понимаю, к чему ты клонишь.

– Возможно, что Питт, обнаружив необычные способности Марлены и узнав о ее желании отправиться на Эритро, сразу понял, что ему достаточно уступить ее настойчивым просьбам, чтобы получить возможность избавиться от нее – от человека, в котором он сразу распознал опасного врага.

– В таком случае, очевидно, мы должны вернуться на Ротор.

– Это так, но я уверен, что Питт найдет способ задержать вас на время. Он может, например, настаивать на особой важности твоих астрономических измерений и на необходимости завершения этих работ, а ты не сможешь сослаться на чуму как на истинную причину вашего досрочного возвращения. Если ты все же пойдешь и на это, он задержит тебя для психического обследования. Мне кажется, тебе нужно как можно скорее закончить свою работу. Что же касается Марлены, то мы будем предельно осторожны. Как бы то ни было, чума уже утихла, а предположение о высокой восприимчивости людей с необычно развитым интеллектом – это всего лишь гипотеза, и не более того. Нет никаких оснований полагать, что мы не в состоянии победить болезнь. Вот увидишь, мы защитим Марлену и обманем Питта. Юджиния смотрела на Генарра невидящими глазами; на душе у нее было очень неспокойно.


Глава 31

<p>Глава 31</p>

За десертом Юджиния с улыбкой сказала Генарру:

– Кажется, ты неплохо здесь устроился.

– Неплохо, но все мы в той или иной мере страдаем клаустрофобией, – тоже улыбнулся Генарр. – Мы живем на огромной планете и вместе с тем привязаны к станции. Люди здесь не задерживаются. Стоит мне встретить интересного человека, как через месяц, самое большее через два он улетает. Как правило, работники станции быстро мне надоедают, хотя, возможно, я им надоедаю еще больше. Вот почему ваше прибытие показывали бы по головидению, даже если бы это были не вы. Ну а раз к нам прилетела сама Юджиния Инсигна…

– Льстец, – с досадой прервала Юджиния. Генарр прокашлялся и продолжил:

– Марлена предупреждала меня – для моего же блага, конечно, – что ты не совсем привыкла…

– Что-то я не заметила повышенного внимания со стороны головидения, – быстро вставила Юджиния.

– Ну хорошо, – сдался Генарр. – Я хотел сказать, что завтра вечером мы устраиваем небольшой прием. На нем ты будешь официально представлена всем, и каждый сможет познакомиться с тобой.

– И обсудить мою внешность, мои туалеты и сравнить с тем, что обо мне болтают.

– Конечно. Но Марлена тоже получит приглашение. А это значит, что ты будешь знать о нас намного больше, чем мы о тебе. К тому же твоя информация будет более надежной.

– Значит, Марлена все-таки… – с беспокойством сказала Юджиния.

– Ты хочешь спросить, читала ли она мои мысли? Да, мадам.

– Я ее предупреждала, чтобы она этого не делала.

– Не думаю, чтобы она могла выполнить твое пожелание, даже если бы очень захотела.

– Ты прав. Иначе она не может. Но я сказала, чтобы она хотя бы не говорила тебе об этом. Я вижу, она все разболтала.

– Да. Но дело не в ней. Я приказал ей говорить – как командор станции.

– Что же… Теперь ничего не поделаешь. Мне очень жаль. Иногда это так раздражает.

– Да нет, меня это вовсе не раздражало. Юджиния, пожалуйста, постарайся понять. Мне нравится твоя дочь, очень нравится. Мне кажется, что она – несчастное существо, потому что, во-первых, слишком много знает и, во-вторых, никому не нравится. Это почти чудо, что она в конце концов оказалась, как ты выразилась, обладательницей неприятных добродетелей.

– Я хочу тебя предостеречь. Она из тебя вымотает всю душу. А ей – только пятнадцать лет.

– Иногда мне кажется, что есть какой-то всеобщий закон, который запрещает матерям помнить, какими они сами были в пятнадцать лет, – сказал Генарр. – Если дочь упоминает о молодом человеке, то, казалось бы, мать должна знать, что боль неразделенной любви так же мучительна в пятнадцать лет, как и в двадцать пять, а может быть, даже еще более нестерпима. Правда, судя по твоей внешности, твоя юность была более счастливой. Не забывай, что Марлена находится в особенно невыгодном положении. Она знает, что Некрасива и в то же время умна. Она чувствует, что ум должен более чем компенсировать отсутствие красоты, и видит, что на самом деле это не так. Поэтому она в бессилии только озлобляется, хотя и знает, что это тоже не приведет к добру.

– Ну, Зивер, ты настоящий психолог, – сказала Юджиния, стараясь свести все к шутке.

– Вовсе нет. Я хорошо понимаю только одну ситуацию – ту, в которой оказалась Марлена. Я сам был в таком же положении.

– О… – растерялась Юджиния.

– Все в порядке, Юджиния. Я не намерен жалеть себя и не хочу, чтобы ты прониклась сочувствием к несчастному человеку с исковерканной судьбой, потому что я себя таковым не считаю. Мне не пятнадцать лет, а сорок девять, и меня уже не мучают противоречивые желания. Если бы в пятнадцать или в двадцать лет я был бы – как тогда хотел – красивым и глупым, то сейчас моя красота давно бы испарилась, а глупость обязательно осталась. Так что в конечном счете я не проиграл, а выиграл; я уверен, что выиграет и Марлена, если только удастся подвести конечный счет.

– Что ты имеешь в виду?

– Марлена рассказала мне, что во время ее разговора с нашим общим другом Питтом нарочно вела себя так, чтобы спровоцировать враждебное отношение к себе и таким путем вынудить его дать разрешение на ваш полет на Эритро – ведь так он мог одним махом отделаться не только от тебя, но и от нее.

– С этим я не могу согласиться, – возразила Юджиния. – Я не могу поверить, чтобы Марлена играла Питтом, как марионеткой, потому что Питт не из тех, кем можно играть. Допускаю, что Марлена попыталась сделать что-то подобное. Значит, она уже дошла до того, что считает себя способной управлять людьми, а это может причинить ей массу неприятностей.

– Юджиния, не хочу пугать тебя, но думаю, Марлене уже сейчас угрожает реальная опасность. У меня есть основания полагать, что Питт по меньшей мере надеется, что такая опасность существует.

– Нет, Зивер, этого не может быть. Я допускаю, что Питт чрезмерно самоуверен и властолюбив, но ему не свойственна злобная мстительность. Он не способен мстить девочке-подростку только за то, что она затеяла с ним глупую игру.

С обедом давно было покончено, но довольно комфортабельная квартира Генарра все еще была погружена в полумрак. Генарр наклонился, чтобы дотянуться до кнопки защитного экрана. Юджиния немного удивилась:

– Какие-то секреты, Зивер? – спросила она с натянутой улыбкой.

– Да, Юджиния, самые настоящие секреты. Я хочу попробовать еще раз сыграть роль психолога. Ты не знаешь Питта так, как знаю его я. Я был его конкурентом и именно поэтому оказался здесь. Он тоже хотел, отделаться от меня. В моем случае оказалось достаточно простой ссылки. Боюсь, что с Марленой одной ссылкой дело не кончится.

– Перестань, Зивер, – Юджиния снова через силу улыбнулась. – О чем ты говоришь?

– Послушал меня, и ты все поймешь. Питт очень скрытен. Он витает глубочайшую неприязнь к любому, кто понимает его намерения. Он испытывает колоссальное наслаждение от власти, в частности от того, что он идет только ему одному известным путем и тянет за собой других, хотя они этого, может быть, и не хотят.

– Я могу допустить, что в этом ты врав. Он настоял на том, чтобы мое открытие Немезиды сохранялось в тайне.

– Уверен, у него много секретов, больше, чем знаем ты и я. Но вот появляется Марлена, для которой скрытые мотивации и мысли любого человека ясны как день. Это никому не нравится – и меньше всего Питту. Поэтому он и посылает ее на Эритро; и тебя тоже, так как он не может отправить ее одну.

– Хорошо. И что же из этого следует?

– Тебе не приходило в голову, что Питт был бы только рад, если бы Марлена вообще не вернулась с Эритро? Никогда?

– Зивер, ты сошел с ума. Уж не хочешь ли ты сказать, что Питт будет держать ее на Эритро вечно?

– В каком-то смысле может быть и так. Видишь ли, Юджиния, ты не знаешь всю историю станции с самого начала. По сути дела ее знают только два человека – Питт и я. Известная тебе скрытность Питта дает о себе знать и здесь. Теперь тебе пора понять, почему мы не выходим за пределы станции и не пытаемся колонизировать Эритро.

– Ты уже говорил. Особенности света…

– Юджиния, это всего лишь официальное объяснение. К свету на поверхности Эритро со временем можно привыкнуть. А теперь посмотри, что кроме специфического света ждет нас на планете: привычная сила тяжести, пригодная для дыхания атмосфера, комфортный диапазон изменения температур, аналогичная земной смена сезонов, отсутствие живых организмов, превосходящих по сложности прокариотов, к тому же и прокариоты во всех отношениях безвредны. И все-таки мы не делаем ни малейшей попытки колонизировать планету, хотя бы отчасти.

– Тогда в чем же причина?

– Когда станцию только начинали строить, люди передвигались по планете без ограничение. Они не принимали никаких мер предосторожности, дышали воздухом Эритро, пили воду из местных источников. – И что же?

– Потом несколько человек заболели. Это было психическое расстройство в неизлечимой форме – не агрессивное бешенство, а скорее своеобразная отрешенность от реальной жизни. Состояние некоторых больных со временем улучшилось, но, насколько мне известно, никто не излечился полностью. По всем данным, заболевание это не заразно, поэтому больных лечат на Роторе – опять-таки втайне от всех.

Юджиния недоверчиво смотрела на Генарра:

– Зивер, ты все это сочинил? Я никогда не слышала ничего подобного.

– Еще раз вынужден тебе напомнить, что Питт очень скрытен. По его мнению, тебе не нужно было этого знать, потому что это не твоя область. Другое дело я; мне такие сведения были необходимы, ведь именно меня послали сюда выяснить положение. Если бы мне не удалось ничего сделать, нам пришлось бы совсем оставить Эритро. Тогда все мы навсегда прониклись бы страхом и недоверием к этой-планете. – Генарр помолчал минуту, потом продолжил. – Мне не следовало посвящать тебя в эту историю. В каком-то смысле я нарушил присягу, которую давал при вступлении в должность. Но ради Марлены…

Юджиния бросила на Генарра благодарный взгляд.

– Так что ты хочешь сказать? Что Питт…

– Я хочу сказать следующее: возможно, Питт надеялся, что Марлена заболеет здесь тем, что мы называем «чумой Эритро». Болезнь не убьет ее; быть может, она даже не заболеет в обычном смысле слова, но вызывающие чуму факторы лишат девочку ее уникального дара. Боюсь, что Питт хотел именно этого.

– Но, Зивер, это ужасно. Такое даже невозможно себе представить. Подвергнуть ребенка…

– Юджиния, я не сказал, что подобное непременно произойдет. Если Питт чего-то хочет, это еще не значит, что все непременно так и будет. Как только мне поручили руководство станцией, я ввел строжайшие правила безопасности. С тех пор мы не покидаем станцию без специального защитного костюма, никогда не находимся снаружи больше, чем это необходимо. Мы улучшили системы очистки воды и воздуха на станции. После всех мер у нас были только два случая заболевания – и оба в легкой форме.

– Но что вызывает болезнь, Зивер?

– В том-то и дело, что мы не знаем, – невесело усмехнулся Генарр. – И это хуже всего. Мы не можем обеспечить более надежную защиту, потому что нам не известно, от чего следует защищаться. Самые тщательные эксперименты не смогли обнаружить ничего подозрительного ни в воздухе, ни в воде, ни в почве. Правда, и на станции почва Эритро остается у нас под ногами – не можем же мы оторваться от планеты. Воздух и воду мы тщательно очищаем. И вместе с тем многие дышали неочищенным воздухом Эритро, пили сырую воду планеты – и с, ними ничего не случилось, не было никаких нежелательных последствий.

– Значит, все дело в прокариотах.

– Нет, этого не может быть. По небрежности любой из обитателей станции вдыхал неочищенный воздух или пил воду с этими микроорганизмами, мы изучали их действие на животных – и никакого эффекта. Кроме того, если бы разносчиками чумы были прокариоты, болезнь была бы заразной, а чума Эритро, как я уже говорил, – заболевание неинфекционное. Мы экспериментировали с излучением Немезиды – все данные свидетельствуют о его безвредности. Больше того, однажды – правда, только один раз – чумой Эритро заболел человек, никогда не выходивший за стены станции. Это просто непостижимо.

– И у вас нет никаких гипотез?

– У меня нет. Я доволен уже тем, что болезнь удалось практически полностью остановить. И все же, поскольку мы ничего не знаем о природе и причинах чумы, нельзя быть уверенным, что она не начнется снова. Между прочим, было такое предположение…

– Какое предположение?

– Это рассказал мне один психолог, а я передал его слова Питту.

Так вот, этот психолог заметил, что чумой заболевают в первую очередь люди с более развитым воображением, с богатыми творческими возможностями, с высоким уровнем интеллекта. Он говорил, что независимо от природы заболевания ему легче подвергаются незаурядные люди. Очевидно, они обладают меньшей сопротивляемостью.

– И ты согласен с этим предположением?

– Не знаю. Беда в том, что никаких других ограничений чума не знает. Ей подвержены примерно в равной степени и мужчины, и женщины. Судя по нашим данным, на сопротивляемость чуме не влияют ни возраст, ни образование, ни общее физическое состояние человека. Конечно, эти выводы только предварительные: ведь число заболевших сравнительно невелико, поэтому и статистические данные не очень надежны. Питт предположил, что чума каким-то образом выделяет всех необычных людей, поэтому в последние годы сюда прибывали только туповатые середнячки – не совсем дураки, конечно, просто обычные труженики. Вроде меня. Мой интеллект на самом среднем уровне, так что я должен обладать максимальным иммунитетом. Правильно?

– Перестань, Зивер, ты совсем не…

Генарр не стал ждать возражений Юджинии и продолжил:

– С другой стороны, надо признать, что интеллект Марлены далеко, не ординарен.

– Да… – начала Юджиния. – Теперь, кажется, я понимаю, к чему ты клонишь.

– Возможно, что Питт, обнаружив необычные способности Марлены и узнав о ее желании отправиться на Эритро, сразу понял, что ему достаточно уступить ее настойчивым просьбам, чтобы получить возможность избавиться от нее – от человека, в котором он сразу распознал опасного врага.

– В таком случае, очевидно, мы должны вернуться на Ротор.

– Это так, но я уверен, что Питт найдет способ задержать вас на время. Он может, например, настаивать на особой важности твоих астрономических измерений и на необходимости завершения этих работ, а ты не сможешь сослаться на чуму как на истинную причину вашего досрочного возвращения. Если ты все же пойдешь и на это, он задержит тебя для психического обследования. Мне кажется, тебе нужно как можно скорее закончить свою работу. Что же касается Марлены, то мы будем предельно осторожны. Как бы то ни было, чума уже утихла, а предположение о высокой восприимчивости людей с необычно развитым интеллектом – это всего лишь гипотеза, и не более того. Нет никаких оснований полагать, что мы не в состоянии победить болезнь. Вот увидишь, мы защитим Марлену и обманем Питта. Юджиния смотрела на Генарра невидящими глазами; на душе у нее было очень неспокойно.


Гиперпространство

Глава 32

Глава 33

Глава 34

<p>Гиперпространство</p>
<p>Глава 32</p>

Аделия оказалась приятным поселением, во всяком случае намного более приятным, чем Ротор.

Не считая его, Крайл Фишер побывал уже на шести поселениях, и все они оказались лучше Ротора. (Крайл вспомнил названия «своих» поселений и вздохнул. Их было не шесть, а семь. Оказывается, он уже потерял им счет. Наверно, пора прекращать эти бесконечные путешествия.) Каким бы ни было по счету это поселение, оно выгодно отличалось от всех, где Крайл успел побывать. Возможно, с технической точки зрения поселение Аделия уступало Ротору. Ротор был построен намного раньше и за долгие годы своего существования стал, если так можно выразиться, комплексом традиций: все на нем было рационально, каждый человек точно знал свое место и свои функции, был доволен своим положением и успешно выполнял порученную ему работу.

На Аделии, конечно, была и Тесса – Тесса Анита Вендель. Пока Крайл не предпринимал никаких шагов, а лишь присматривался. Возможно, его несколько выбила из колеи характеристика, данная ему Танаямой: мужчина, перед которым не может устоять ни одна женщина. Скорее всего это была лишь шутка (или сарказм); тем не менее она наперекор желанию Крайла заставляла его действовать более осмотрительно, а значит, и более медленно. Потерпеть фиаско всегда досадно, но вдвойне неприятно перед тем, кто тебя считал, хотя бы и в шутку, неотразимым сердцеедом. Крайлу впервые удалось увидеть Тессу Вендель только через две недели после того, как он был допущен на поселение. На всех поселениях Крайл не переставал удивляться: здесь всегда можно было устроить встречу с любым нужным человеком. Несмотря на свой весьма богатый опыт, он никак не мог привыкнуть к ограниченности поселений и малочисленности жителей, благодаря чему в любом социуме каждый человек знал всех других и почти всех – вне своего социума. Вопреки ожиданиям первое впечатление от Тессы Вендель оказалось весьма приятным. Танаяма обрисовал ее как дважды разведенную женщину средних лет; свои слова он сопровождал характерным движением старческих губ, как будто знал, что дает Фишеру заведомо неприятное задание. Поэтому в представлении Крайла Тесса Вендель была суровой, жесткой женщиной, возможно, еще и нервной, которая должна цинично относиться ко всем мужчинам или смотреть на них, как хищник на свою жертву.

Первый раз Крайлу удалось увидеть ее только издали. Тесса Вендель оказалась высокой стройной женщиной, лишь немного ниже самого Крайла. Ее блестящие черные волосы свободно падали на плечи. Она была удивительно живой и веселой. Ее простой и милый наряд очень шел ей; казалось, на этот раз Тесса нарочно отказалась от всех привычных для нее украшений. Очевидно, она тщательно следила за собой и выглядела намного моложе своих лет.

Крайла вдруг заинтересовала причина двух разводов Тессы. Почему-то он склонялся к мысли, что ей надоели все мужчины, хотя здравый смысл подсказывал более простое объяснение – несовместимость характеров. Крайлу нужно было попасть на какой-либо прием или собрание, где бы присутствовала и Тесса Вендель. Для землянина это немного сложнее, чем для коренного жителя поселения, но, к счастью, рядом всегда находились люди, работа которых в той или иной мере оплачивалась Землей. Один из них легко согласился «запустить» Фишера – именно так на большинстве поселений называли этот ритуал.

Наконец наступил момент, когда Крайл и Тесса Вендел